/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Хранители скрытых путей

Огненный герцог

Джоэл Розенберг


1995 ruenС.Таскаева"БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА ЭЛЕКТРОННЫХ КНИГ В ФОРМАТЕ FB2 - http://www.fb2book.com"ДжоэлРозенбергhttp://www.fb2book.com2005-01-201.0Розенберг Д. Хранители скрытых путей: Огненный ГерцогАСТМ.20015-17-009879-0

Джоэл РОЗЕНБЕРГ

ОГНЕННЫЙ ГЕРЦОГ

ПРОЛОГ

В ДОМЕ ПЛАМЕНИ

Пламя топит Лед,
Ветер гасит Пламень,
Камень губит Ветер,
Лед расколет Камень,

(повторить четыре раза, а затем прибавить)

Небо всеми правит,
Небо всеми правит,
Небо всеми правит,
Небо всеми правит.

Эту песенку в Срединном Доминионе поют дети во время игры в мяч

– Мертвое затишье! – Огненный Герцог произнес эти слова как ругательство. – Я сыт им по горло и выше!

– Надо думать, почти так же, как и Его Твердостью? – ответил Родик дель Ренальд, склонив голову. Было бы невежливо говорить, что герцог-толстяк всегда сыт по горло и выше. Профессия и положение Родика давали ему возможность выказывать некоторую неделикатность, но не более того.

Кроме того, если честно, то владетель Фалиаса легко управлялся со своей дородностью. Несмотря на то, что Родик уже много лет оказывал услуги Огненному Герцогу, сына Ренальда до сих пор удивляло, как ловко Его Пылкость маневрирует своим массивным корпусом. Поднявшись, толстяк подошел к широкому окну и уперся руками в бока. Вид у герцога был такой, как будто ему ничего не стоит ухватить проблему за горло и сокрушить ее.

«Что, вероятно, соответствует истине: уж если Его Пылкость наложит на проблему руки, то ей конец», – подумал Родик дель Ренальд. Однако сейчас был не тот случай. Еще до того, как Его Пылкость получил титул, еще в те дни, когда он был всего лишь Анегиром дель Денегиром, вторым сыном ныне покойного герцога, считалось, что он излишне прямолинеен для человека своего происхождения.

Времена меняются, но Его Пылкость изменился не так сильно, как ему бы того хотелось: с некоторыми сторонами натуры ничего нельзя поделать.

– И не только Каменным Герцогом, – произнес Огненный Герцог, – но и Ветром и Льдом тоже. А по правде говоря…

«Ну наконец-то!» – подумал Родик.

– Небом я тоже, нельзя сказать, что доволен, – докончил герцог и слегка усмехнулся, словно давая Родику понять, что речь идет об измене.

– Тогда, мой герцог, – откликнулся Родик, – вам, конечно, ничего не остается, кроме как без конца плакаться по этому поводу. И напоминать мне, что ни вы, ни любой другой Дом не осмелитесь открыто проявить враждебность из страха навлечь гнев остальных Домов.

Как будто это единственное затруднение! К востоку от Доминиона расположен Вандескард; может, там выжидают своего часа? Как предсказать поступки людей, мнящих себя истинными потомками богов-ванов?.. Также отсутствует какая бы то ни была определенность в отношении живущих на севере Древних и обитающих на юге более молодых и более энергичных сообществ.

«Мы живем, ползая по костям исполинов, – размышлял Родик. – Словно горстка пожилых людей, которые ждут только старости, чтобы отложить в сторону свои рабочие инструменты и умереть с достоинством».

Однако по сравнению с самыми младшими из Древних Доминион еще юн и свеж.

Из более чем дюжины Домов сейчас осталось всего лишь пять, чьими резиденциями служили древние укрепления Фалиас, Гориас, Финиас, Муриас и твердыня настолько древняя, что теперь ее иначе как Старой Крепостью и не величали. Один Дом был достаточно силен, чтобы завладеть Старой Крепостью и титулом Дома Небес. Другие исчезли, завоеванные и лишенные титула – подобно Дому Дерев, стертые в пыль и уничтоженные – подобно Дому Без Имени.

– Это верно и в отношении Неба, – заметил Огненный Герцог.

– Если Небо настолько беспокоит вас, призовите своего сына и наследника, чтобы он повел ваших воинов.

Как будто это возможно… Венедир дель Анегир и его мать практически постоянно жили в Старой Крепости, что устраивало всех троих. Когда умер старший брат нынешнего герцога, Его Пылкость, казалось, не особенно нуждался в жене и сыне, и потому те, в качестве его представителей, поселились в крепости Неба и лишь изредка навещали Фалиас.

Вероятно, Дому Пламени пойдет на пользу, если его следующий герцог будет так дружен с Небом, а может статься, и нет: не исключено, что подобные близкие отношения приведут к открытому мятежу других Домов.

– Твои слова, пожалуй, слишком смелы, – произнес Огненный Герцог.

– Скорее, пожалуй, слишком правдивы.

Задумавшись, не слишком ли далеко он зашел, Родик пригубил ледяное вино – Превосходное Ингарианское осеннее – из высокого узкого бокала витого стекла. Ягоды, выращенные на удивительно прохладных склонах Пламенной Ингарии, собирали уже чуть подсохшими как раз перед первыми морозами. На Превосходное Ингарианское шло исключительно сусло-самотек. После пятидесяти лет выдержки в потайных винных погребах, которые могли размещаться и рядом с покоями герцога, и в милях от них, вино становилось сладким, как мед луговых цветов.

Грузный герцог изо всех сил пытался совладать с собой, и Родик понял, что он снова оказался в победителях, снова остался жив. Искусство лавирования было не просто образом жизни Родика, оно было ключом к жизни: такой хваткий человек, как Огненный Герцог, не станет вот так сразу убивать Родика. Несмотря на то что нет ничего проще, чем убить Родика прямо сейчас.

Хотя, без сомнения, в крепости были ходы, проходы и переходы, неизвестные Герцогу Дома Пламени – в конце концов, эти укрепления строились для Древних, а те вряд ли оставили карту, – Его Пылкость едва ли выбрал бы для конфиденциальных бесед эту комнату, если бы здесь не было нескольких известных ему потайных ходов. Вполне вероятно, что за гобеленом или над потолком скрывались солдаты, ожидая только приказа своего господина. Но скорее всего тайник для слуг Его Пылкости лишь один: тайна Скрытых Путей была для владетелей домов не игрушкой, а делом жизни и смерти.

С политический точки зрения убийство Родика также не причинило бы Пламеносцу никаких неприятностей. Начать с того, что обиходное имя Родика совпадало с его полным именем: он был благородным всего лишь во втором колене. Двое его братьев давным-давно погибли на дуэлях, а сестра вышла замуж в Каприсию за безземельного рыцаря, второго сына в семье. Так что никто не объявит вендетту знати домов и тем более – самому Огненному Герцогу.

Но отец Родика давным-давно вдолбил в голову сыну, что Старые Семьи уважают дерзость, причем сами того не сознавая, и что единственный способ общаться с ним, не ползая на брюхе, – это выказывать некую толику надменности. Именно толику.

Родику не улыбалось умереть смертью своего отца. Не сейчас, во всяком случае. Еще лет пятнадцать, и юный Родик дель Родик – с подобающим обиходным именем! – получит прочное положение, возможно, его даже примут кадетом в Дом Пламени. И его сын не будет принадлежать к Дому Стали – как знать насмешливо называет тех, кого нанимает для грязной работы. Это судьба Родика дель Ренальда.

– Ваша Пылкость посылали за мной, чтобы пожаловаться на затишье в делах? – спросил Родик, снова отпивая из бокала.

– Нет, – отвечал Огненный Герцог. – Я посылал за тобой по двум причинам. У меня возникли некоторые разногласия с Камнем, и я хочу, чтобы ты занялся этим делом как мой представитель.

– Дело чести?

– Нет. Вопрос спорной территории. Крохотная часть самого мелкого из уделов. Наши записи удостоверяют наше право на него.

– Я, конечно же, польщен… – Родик склонил голову. На самом деле ничего подобного он не чувствовал: денежные дела его не интересовали. В конце концов, зачем человеку заниматься деньгами, если у него есть для этого жена? – Мне необходимо просмотреть документы, прежде чем я возьму на себя…

– Моего слова недостаточно?

– Конечно, достаточно, – ответил Родик. – Его достаточно, если вы, Ваша Пылкость, сочтете нужным лично встретиться с представителями Дома Камня. И если вы пожелаете собственноручно защищать вашу правоту, усилив мощь и гибкость вашей десницы с помощью подобающих трав и ритуалов, мне и тогда будет довольно вашего слова: я буду горд стать вашим секундантом, перевязать ваши раны, если вас ранят, и унести вас с поля боя живым или мертвым, если вы потерпите поражение.

Тут Родик воздел указательный палец.

– Однако поскольку мне стало известно, что Каменного Герцога представляет Станар дель Брунден, чей клинок нанес мне больше ударов, чем я могу припомнить, я все же предпочту ознакомиться с бумагами, прежде чем я и моя чересчур уязвимая плоть встанут на защиту вашего дела.

Нет, кажется, сейчас он зашел слишком далеко. Ноздри Огненного Герцога раздулись.

– На сей раз будь по-твоему. Но не думай, Родик, благородный во втором поколении, что ты незаменим. Тебе можно сыскать замену.

Родик заставил себя улыбнуться. Мало кто мог равняться с ним, а те, кто владел клинком не хуже Родика, были по большей части прочно связаны с Небом, и младшие дома не смогли бы воспользоваться их услугами.

– И кто заменил бы меня, Ваша Пылкость? Уж не Ториан ли дель Ториан?

Это была не более чем шутка, но лицо Огненного Герцога внезапно стало слишком спокойным, слишком неподвижным.

– Да, это было бы нелегко, верно? – произнес герцог. Вопрос прозвучал риторически. – Возможно, настанет время…

Огненный Герцог сделал паузу, потом продолжил:

– Настанет, надеюсь, время, когда я обойдусь без твоих услуг и буду сам представлять свой Дом.

Огненный Герцог определенно что-то знал. Старая знать всегда считала себя мудрее новой, но сейчас Родика это не возмутило.

«Ториан», – мысленно повторял он, пока слуга в огненной ливрее вел его из кабинета по коридорам с чрезмерно высокими потолками.

Ториан Изменник.

Мог ли он остаться в живых? И если он жив, то где обретается? Конечно, не в Доминионе.

Надо поговорить с распорядителем дуэлей.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ХАРДВУД, СЕВЕРНАЯ ДАКОТА

Глава 1

Фехтовальщики

К тому времени как они свернули с автострады номер 29 в Томпсоне, Торри уже давно выключил магнитолу – «Ван Халленом» он был сыт по горло. По полу машины шуршали липкие и жирные обертки из-под макдональдсовских гамбургеров, перекатывались пустые мятые жестянки из-под кока-колы и пакеты с овощами и фруктами, которые по требованию Мэгги купили в «Супервэлью» на выезде из Миннеаполиса.

Вегетарианство не сделало из Мэгги чистюлю, подумал Торри Торсен. А может, она переняла дурные привычки Йена. Не то чтобы Йен Сильверстейн разводил грязь, он просто не умел поддерживать порядок – никогда не оставит влажное полотенце на сушилке или на краю раковины, непременно бросит на пол или на ближайший стул.

– М-да… В Хаттоне есть заправка, и не просто заправка, а с техобслуживанием, – сказал Торри, опуская стекло старого «рэмблера» и выставляя наружу локоть. – Мы можем остановиться там и привести салон в порядок. Хотя бы мусор из машины вытряхнем.

Марианна Кристенсен прикрыла усмешку ладонью, а Йен захихикал вслух.

– Что, мамочка не любит, когда в машине грязь?

– Отдохнул бы ты, – ответил Торри, не надеясь, впрочем, что приятель оставит его в покое.

И был приятно удивлен, обнаружив, что ошибся.

– Ладно, мир, – сказал Йен. – Я не хотел тебя обижать. Но все равно, вы оба одинаковые. Да-да, ты такая же, Мэгги. Живешь себе своей жизнью, учишься, но как только поворачиваешь свою машину…

– У меня нет машины, – вставила Мэгги.

– …как только поворачиваешь свой нос к дому, ты сразу превращаешься в малышку Бака и Марты.

– Моих родителей зовут Альберт и Рэйчел.

– …в малышку Альберта и Рэйчел. Держишь спинку прямо, как следует моешь шею… – Йен поскреб горло в том месте, где его зачаточная бородка уходила под воротник. – Бьюсь об заклад, что ты даже сама заправляешь постель.

Мэгги приподняла бровь.

– А ты нет?

Нет, Йен не заправлял свою постель. Когда Мэгги оставалась у Торри, а Йен ночевал на полу у святых братьев в Сент-Рок, Торри сам заправлял его постель, чтобы комната выглядела приличнее.

Йен пожал плечами.

– Если честно – нет. Какой смысл заправлять постель, если через шестнадцать часов снова собираешься лечь спать?

– Ну?

– Так какой в этом смысл, Марианна?

– Ни малейшего, – холодно отвечала та, нахмурившись. По каким-то причинам Мэгги ненавидела свое имя и не любила никакие сокращения от него. Если Йен за что-то злился на нее, он забывал об этом. Что, в свою очередь, злило Мэгги.

Все это не особенно беспокоило Торри. Они с Мэгги только примеривались друг к другу, и Торри не нуждался во вмешательстве Йена. Не то чтобы Йен стал вмешиваться целенаправленно. Постоянная девушка слишком сильно отвлекала бы его от работы и занятий, и хотя Торри сомневался, что Йен очень серьезно относится к учебе, тот занимался с еще большей энергией и напористостью, нежели тратил на фехтовальной дорожке.

Йен наконец соизволил извиниться:

– Прости, я хотел спросить «Так какой в этом смысл, Мэгги?». Так лучше?

– Конечно. – Девушка перестала хмуриться и искренне улыбнулась. – Но смысла все равно никакого нет. Совершенно никакого, кроме желания навести порядок, чтобы вещи выглядели аккуратно. Вот почему я заправляю постель.

Насмешливо вскинув голову и тряхнув короткими угольно-черными волосами, девушка скрестила руки на груди и откинулась на подушку, которую придвинула к двери. Сейчас она стриглась коротко – возможно, это продлится до лета: Мэгги была не прочь фехтовать, завязав волосы в хвост.

Торри никак не мог решить, какая Мэгги нравится ему больше – с короткими волосами или с длинными. Он всегда предпочитал длинные, но короткая, почти мальчишеская стрижка очень шла к носу-кнопке и упрямому подбородку Мэгги.

Однако мнение Торри по этому поводу ничего не значило. Соглашаясь время от времени спать с ним, Мэгги тем не менее вряд ли бы стала спрашивать его, стричь ли ей волосы и какую одежду носить.

Что вполне устраивало Торри. Он никогда бы не подумал, что сочетание мешковатого бежевого пуловера крупной вязки и черных колготок может быть настолько сексуальным. Колготок? Нет, только не колготок. Мэгги сказала, что это леггинсы. Леггинсы или лосины, но никак не колготки. Беда с женской одеждой: всегда она называется как-то странно. Рубашка у них либо блузка, либо кофточка, однако никак не рубашка, колготки – леггинсы… Наверное, незнание – сила.

– Чего ты улыбаешься? – спросила Мэгги.

– Так, пустяки, – ответил Торри.

Возможно, дело в том, что леггинсы облегали ноги, а мешковатый пуловер скрывал остальное. А может быть, дело в том, что прошло уже три долгих недели с тех пор, как они с Мэгги отпраздновали его победу в шпажном турнире по классу А, употребив с этой целью пару бутылок ледяного шардоннэ «Колумбия Крест» – и кто бы сказал, что хорошее вино может стоить меньше семи долларов за бутылку! – кварту свежей клубники и четыре презерватива. И последнее время Торри сделался раздражительным, то и дело срываясь без всякой видимой причины.

– Послушай, Йен, – продолжал Торри, – не привыкнуть ли тебе самому заправлять постель?

– А что, за это много платят?

– Нет, но, возможно, окружающим незачем знать, что ты меняешь простыни раз в семестр или около того?

– Что делать – если не менять, корка грязи начинает царапаться. – Йен театрально почесал возле ширинки. – Хотя нижнее белье я переодеваю почти каждую неделю, честное слово. И вообще, тебе не кажется, что ты ведешь машину слишком быстро?

– Если бы мне казалось, что я гоню, – ответил Торри, – я бы сбросил газ.

Теперь прыснула Мэгги. Через пару секунд Йен тоже захихикал.

Торри расслабился. Ему нравился Йен Сильверстейн, быстрый на шутки и улыбки, а прилежание вообще делало его примером для Торри, который был склонен, забросив учебники, проводить слишком много времени в спортивном зале. Однако Торри что-то тревожило в приятеле: иногда Йен учился как-то уж слишком истово. Странно, что человек настолько напористый и темпераментный предпочел рапиру, фехтование которой отнюдь не требует приложения физической силы. Впрочем, Йен личность противоречивая.

Торри уселся поудобнее. Он специально оставил себе последний отрезок дороги. Люди считают нормальным то, к чему привыкли с детства: друзьям-горожанам неоткуда знать, как вести машину в родных местах Торри.

Холмистые окрестности Миннеаполиса давно сменились плоскими равнинами восточной Дакоты. Дорога бежала как по линейке, и хотя движение тут было всего в две полосы, Торри без проблем вел машину со скоростью восемьдесят миль в час при положенной скорости в пятьдесят пять. Просто держишь руль и жмешь на газ, пока мотор не возражает.

Не случайно «кирпичи» здесь тоже больше, чем в городе, можно разглядеть за милю. То же самое относилось и к перекресткам: зачем тормозить, если видишь, что дорога пуста на все четыре стороны?

Иногда мимо со свистом проносился встречный автомобиль, реже пролетал огромный грузовик с прицепом, и Торри приходилось крепче хвататься за руль, когда поток воздуха грозил развернуть «рэмблер», но вообще вести было нетрудно.

В метель это было бы самоубийством. Тогда даже на низкой скорости легко улететь в канаву, где тебя живо занесет снегом. Несколько раз такое случалось с мамой и однажды даже с отцом. Но то зимой, а сейчас стояла весна, по голубому небу плыли большие пушистые облака, и ничего не мешало вести машину так быстро, как только возможно, не считая…

Сзади завыла сирена, затем раздались три гудка, и в зеркало заднего вида Торри увидел, как замигал красный сигнал на крыше невесть откуда вынырнувшей полицейской машины. Да, игры кончились…

– Ну, вот мы и влипли, – сказал Йен. – Проклятие, Торри, я же тебе говорил…

– Ш-ш-ш. – Торри сбросил газ и съехал на обочину: не очень далеко, поскольку вдоль края дороги тянулась канава. – Можно попросить вас об одолжении?

– О каком? – спросила Мэгги, откидываясь назад. – Хочешь, чтобы я расстегнула блузку и говорила с придыханием?

– Нет. Ты же в свитере, его расстегнуть затруднительно, правда?

– Ну да.

– А насчет одолжения… – продолжал Торри. – У вас точно нет ничего такого, что создало бы нам… проблемы?

Йен уже открывал банку пепси.

– Всего один косяк, – сказал он, держа на ладони сигарету с марихуаной. – Я подумал…

– Не думай, а заткнись и глотай. Если вы еще не заметили, весь штат воюет с наркотиками, и я не хочу, чтобы мне досталось под горячую руку. – Торри опустил стекло. – По закону могут забрать машину, вы же знаете.

– Понятно, – произнес Йен с набитым ртом. – Бьюсь об заклад, вернуть ее влетит тебе баксов в восемьдесят.

– Давай скорее, а?

– Все-все, уже глотаю.

– Эй, Торри!

Молодой человек узнал голос, но для того, чтобы узнать полицейского, ему понадобилось несколько секунд. А потом он распахнул дверцу и выскочил из машины.

– Тебе мать не говорила, чтобы ты не превышал скорость? – Полицейский скрестил руки на мощной груди, пытаясь выглядеть суровым, но улыбка от уха до уха разрушила весь эффект.

Коп был лишь несколькими годами старше Торри, и его широкое скандинавское лицо под копной рыжеватых волос Торри знал не хуже своего собственного.

Юноша улыбнулся.

– Чертяка Джефф Бьерке! – воскликнул он, произнося норвежскую фамилию приятеля с подобающим подъемом тона в конце последнего слога. Семейство Бьерке обитало в Северной Дакоте с 1870-х годов, и только их старики знали норвежский, но, как большая часть жителей штата, они сохранили след старосветского акцента – скорее в качестве знака отличия, чем по каким-то иным причинам. – Как дела?

Улыбка Джеффа стала еще шире.

– Если бы я знал, что это ты, я бы…

– Не стал бы меня останавливать?

– Ха! Прострелил бы тебе шину, чтобы поглядеть, как ты справишься, когда машина пойдет юзом! – Джефф похлопал по своему офицерскому поясу. – Мне-то все равно, но восемьдесят семь в час – многовато для этого участка дороги. – Он подошел к «рэмблеру» и заглянул внутрь. – Ну, представишь меня своим друзьям? Или ты теперь у нас, отучившись пару лет в колледже, больше не общаешься с чернью?

Торри принужденно рассмеялся.

– Если память меня не обманывает, ты вроде бы не так давно должен был окончить Северо-Западный? Я не знал, что ты сейчас работаешь вместо старого Джона Хонистеда.

– Времена теперь тяжкие, работа есть работа, а старик Джон ушел в отставку в феврале, – произнес Джефф, протягивая сквозь окно руку Мэгги. – Джефф Бьерке, – представился он. – Раньше мне частенько случалось давать взбучку вашему приятелю – завел привычку играться с заостренными палками.

– Он и сейчас этим занимается, и весьма неплохо, – рассмеялась Мэгги. – Рада познакомиться. Я Мэгги Кристенсен.

– Йен Сильверстейн, – произнес Йен, сидевший сзади. Голос у него все еще звучал как-то сдавленно. – Приятно познакомиться.

Джефф ухмыльнулся, пожимая руку Йена.

– Хм… В следующий раз выбрасывай косяк в окно или просто ломай. Так оно проще. – Усмехнувшись, при взгляде на вытянутую физиономию Йена, Джефф выпустил его руку и, выпрямившись, крепко хлопнул Торри по плечу. – Ты домой на все весенние каникулы или собираешься на юг?

– Домой на все каникулы, – ответил Торри. – В Орландо я уже был.

– Классно. Я как-нибудь заеду… Между прочим, в «Пообедай за полушку» сегодня выпивка – доллар. – Судя по поднятой брови и поджатым губам, предложение было вполне серьезное.

– Почему бы и нет? – ответил Торри, поглядев на Йена, который пожал плечами и кивнул. Мэгги нахмурилась, что могло означать нечто среднее между недовольством и безразличием.

– Посмотрим, что скажут родители, – добавил Торри. Джефф кивнул, и его рука крепко стиснула плечо Торри.

– Ладно, приятель, мне пора. Рад был тебя встретить. Передавай родителям и Осии привет.

Он отвернулся и пошел обратно к патрульной машине; к тому времени как Торри взялся за ключ зажигания, Джефф, быстро развернувшись, уже ехал в противоположную сторону.

– Славный малый, – сказала Мэгги, пока чихал старенький стартер «рэмблера».

Кинув короткий взгляд в зеркальце, Торри съехал с обочины на дорогу, а потом кивнул:

– Да. Хотя олени со мной и не согласятся.

– Извини, не поняла?

– Джефф, его отец, мой отец и дядя Осия каждую осень охотятся на оленей, и без добычи они еще не возвращались.

Чему, вероятно, охотники были обязаны в первую очередь дяде Осии, но незачем входить в детали. И от терпения пользы не меньше, чем от охотничьих приемов Осии. Именно на охоте Торри приобрел умение выжидать.

– Ты убивал малюток Бэмби? – спросила Мэгги со странной интонацией, которую не смогла скрыть насмешка.

Горожане, что с них взять.

– Я охотился раза два.

На самом деле каждую осень с тех пор, как Торри исполнилось четырнадцать – за исключением прошлого года, когда он приехал на каникулы с гриппом.

Неуклюже съежившись на заднем сиденье, Йен тихо захихикал.

– Тебе кажется, что охота – это забавно? – спросила Мэгги, неодобрительно поджимая губы.

– Нет, – ответил Йен, не переставая фыркать. – Я про другое. Нас остановили из-за того, что Торри превысил скорость, и чем дело кончилось? Мне пришлось глотать косяк.

Торри ухмыльнулся.

– Тебе это кажется несправедливым?

– Жизнь вообще несправедлива. Чтоб меня хотя раз остановили за превышение и не взяли штраф!

Из уважения к Джеффу Торри вел машину, удерживая стрелку спидометра на семидесяти. Повернув голову, чтобы видеть Йена в зеркальце, он сказал:

– А все потому, что ты городской. Если бы ты вырос здесь, ты бы знал, что самое главное – хорошие отношения с соседями. Поймай Джефф меня за рулем пьяным или под балдой, он бы меня с землей сровнял, наплевав на всякую дружбу. Но за превышение скорости… На такой прямой и ровной дороге, как эта, с таким обзором… Даже если я не справлюсь с управлением, я всего-навсего улечу в канаву, и ничья шея, кроме моей, не пострадает. Нет, зачем ему ссориться со мной или с моими из-за таких пустяков?

Улыбнувшись этой забавной мысли, Торри едва не пропустил поворот на проселок, который можно было заметить по одинокому вязу, растущему на краю поля.

– Далее, – продолжал Торри, – в Северной Дакоте разрешается потреблять спиртное только с двадцати одного года. И если Джефф станет придерживаться формальностей, нам нельзя будет раздавить бутылочку до следующей весны.

Мэгги широко улыбнулась.

– Я правильно поняла: если мы пойдем в «Пообедай за полушку» – вот дурацкое название! – нас не пошлют оттуда, как несовершеннолетних?

Торри улыбнулся в ответ.

– Как получится. Если там будет кто-то чужой и Ол решит, что это тип из госдепартамента по спиртным напиткам, тогда нас пошлют, громко и вслух. При условии, что мы сделаем глупость и закажем пиво, а мы этого делать не станем. А если там сидит только Орфи Сельмо над своим пивом, Ол не прогонит нас, а просто подаст темное в стаканах для кока-колы, вставив туда по соломинке. Старикан Орфи изрядный зануда, и он моментально устроит всем взбучку, если заметит, но зрение у него плохое, а очков он не носит.

– Часть системы?

– Как я уже говорил, в маленьких городках хорошие отношения важнее, чем соблюдение формальностей.

«Рэмблер» трясся на ухабах, направляясь к просвету между деревьями.

– Мы могли бы проехать через город, – сказал Торри, – а потом вернуться обратно; наш дом стоит как раз на восточной окраине. Времени ушло бы столько же.

– Дай-ка подумаю, – сказал Йен. – Этот путь – он какой-то пыльный и деревенский…

– Деревенский? – Мэгги подняла бровь.

– …и при этом такой забавный, – докончил Йен.

– Ну ладно.

Дом стоял сразу за лесополосой, одной из самых широких в окрестностях, почти в сто ярдов.

Глядя на дом, Торри в тысячный, наверное, раз решил, что в нем нет ничего особенного: обыкновенный Старый Большой Дом совершенно в стиле Великих Равнин. Два этажа и чердак, вдоль которого спереди и по бокам шла крытая галерея, куда не залетали летом мухи: этой галереей мать пользовалась зимой как морозилкой. Стены белили довольно редко. Родители могли позволить себе белить дом, когда хотели, но они были не из тех, кто пускает пыль в глаза.

За домом стоял старый сарай тускло-красного цвета. Его огромная дверь была распахнута настежь, пропуская внутрь свет и воздух. Сарай красили не очень давно: Торсены заботились о своих животных.

Посреди переднего двора стоял на чурбаках чуть выше, чем обычно бывает в таких случаях, старый ржавый «студебеккер» коричневого цвета. Торри ухмыльнулся: дядюшка Осия обзавелся новой игрушкой. Для человека, который ненавидит ездить в машинах, старик на редкость хорошо их чинил.

Ничего удивительного. Дядюшка Осия был дядюшкой Осией точно так же, как отец был отцом, а мать – матерью, и если посторонние видели в них что-то странное, Торри поведение родных казалось естественным и привычным, как успокоительно плоские равнины, окружавшие дом.

Остановив машину на траве возле боковой двери и выключив мотор, Торри нарочно оставил ключи в незапертом салоне, хотя чувствовал он себя при этом странно. В последний его приезд домой мать долго веселилась, высмеивая городские привычки сына.

Мэгги подняла бровь.

– Мы войдем в дом через вход для прислуги?

– В сельской местности нет такого понятия, как «вход для прислуги». Это просто боковая дверь, и от нее ближе всего до наших комнат.

Крыльцо у бокового входа представляло собой не что иное, как небольшой цементный блок со ступеньками: если поставить на крыльцо вещи, дверь открывать неудобно.

Поднявшись наверх, Торри отворил сетчатую раму и, закрепив ее в этом положении, взялся за ручку-замок деревянной двери, но круглая ручка, неплотно сидевшая в кольце, и не подумала повернуться под его рукой.

По деревенскому обычаю передняя дверь дома никогда не запиралась – а что, если кому-то понадобится войти? – но Торсены имели причуду закрывать на замок боковые и задний входы.

Конечно, как сказал бы дядя Осия, запор запору рознь.

Торри постучал кулаком по латунной пластине, вделанной в косяк. Пластина была приварена к тугой листовой рессоре, которую дядя Осия добыл из разобранной автомашины и, сточив, ввинтил в углубление, вырезанное в дверной раме; теперь латунный квадрат подавался под кулаком Торри ровно настолько, чтобы гулкие удары рессоры о косяк разносились по всему дому. Осия не имел ничего против звонков, но считал, что дощечка элегантнее: стук мог привлечь внимание нижнего этажа, не тревожа сон обитателей верхнего.

Торри постучал еще раз. Никто не отзывался.

Тогда, на мгновение закрыв глаза, он прижал дверное полотно коленом. Затем уперся плечом в косяк, давя все сильнее, пока не почувствовал, что дверная рама чуть подалась, словно ее плохо приколотили, потом толкнул ручку, одновременно слегка докручивая ее влево. Торри уже знал, как все будет: без всякой смазки ручка гладко повернулась, рождая ощущение идеально сработанных и пригнанных друг к другу деталей.

Язык замка подался с негромким щелчком, который молодой человек скорее ощутил, нежели услышал, дверь с приветственным скрипом распахнулась, и Торри расслабился.

Первый раз приехав домой на каникулы, он взялся за дело неправильно, и Осия провел большую часть вечера за починкой скрытого механизма, а потом еще несколько дней все трое взрослых отпускали ехидные комментарии на счет Торри.

– Что, дверь не открывается? – спросил Йен, втащив чемоданы на крыльцо. Мэгги стояла, держа в руках сумки с экипировкой и оружием: из-под разошедшейся молнии торчала рукоять простенькой тренировочной сабли.

– Да нет, – ответил Торри, – просто замок заедает.

Семейный секрет есть семейный секрет, и не стоит им делиться ни с лучшим другом, ни с любимой девушкой.

Просунув голову за дверь, Торри крикнул: «Мы приехали!» – на случай, если родители не слышали стука. Совершенно незачем сваливаться им как снег на голову. Для немолодых людей они весьма часто любили уединяться, и негоже сыну застукивать родителей.

– Заходите, – сказал он друзьям.

Торри не надеялся удивить своим появлением дядю Осию: его врасплох не застанешь. Дядя наверняка слышал, как щелкнул замок и заскрипела дверь. Да и вообще, Торри бы не удивился, если бы дядя Осия узнал за милю шум «рэмблера». Если только он дома, что вряд ли. Отца тоже нет, и, вероятно…

– Торри! – раздалось сверху, и послышались торопливые шаги – сначала через холл, а затем вниз по ступенькам.

– Привет, мам, – сказал Торри, когда руки матери обвились вокруг него, а губы ткнулись ему в щеку. Он не стал мешать матери: ее поведение не смущало молодого человека.

Карин Рельке Торсен не очень-то походила на сдержанную скандинавку. На ней была обычная рабочая одежда: джинсы «Левис» – все в заплатах – и клетчатая мужская рубашка с закатанным рукавами. Ни дать ни взять, шестидесятые годы… Светлые волосы собраны в пучок, что очень гармонировало с суровым блеском очков. Но все же мама есть мама: она успела провести по скулам кисточкой с румянами.

– Привет, милый! – ответила Карин, отпуская сына и поворачиваясь к гостям. Двигалась она легко и грациозно, словно балерина, а не финансист. Смахнув тонкой кистью с носа очки для чтения и вытащив другой рукой из волос небольшой гребешок красного дерева, мать встряхнула длинными золотистыми прядями. – Я Карин Торсен, – произнесла она, протягивая руку Йену, и тот удержал ее пальцы на полмгновения дольше, чем следовало. Торри и забыл, насколько мать хорошо выглядит – для своего возраста, конечно.

Ему не очень-то понравились взгляды, которыми смерили друг друга обе женщины: мать настороженно улыбнулась, Мэгги ревниво покосилась на Торри, стоявшего рядом с матерью.

Чувствуя себя неловко, молодой человек настороженно улыбнулся и сделал маленький шажок по направлению к Мэгги.

– Мам, познакомься с Мэгги.

Мать широко улыбнулась.

– Очень рада видеть тебя здесь, Мэгги, – произнесла она голосом, в котором лишь чуть-чуть недоставало теплоты. – Мы много о тебе слышали. – Карин снова повернулась к Торри. – Я не думала, что вы появитесь так рано, а то бы закончила работу. Я ждала вас ближе к закату.

– Мы поймали попутный ветер, – ответил Торри.

Мать так до сих пор и не научилась подобающе вести себя на людях: Торри давно отказался от попыток объяснить ей, что сына не следует распекать в присутствии его друзей.

– Отец и Осия сейчас у Хансенов, чинят трактор Свена. По идее должны вернуться после ленча, но ты же знаешь, как они оба любят жареных цыплят Сэнди. Наверняка будут обгладывать косточки, пока не решат, что ты уже приехал. – Мать на мгновение нахмурилась.

Чепуха какая-то – чтоб мать беспокоилась из-за того, что отец и дядя Осия отправились на ферму Хансенов?.. Нет, конечно, людям случалось получать травмы при починке тракторов, но к отцу это не относится: по части техники он перестраховщик. Похоже, просто не очень-то доверяет машинам – как и дядя Осия.

Мать почувствовала удивление сына.

– Видишь ли, тут были кое-какие… проблемы. Вроде бы волки утащили у Хансенов теленка. Но в основном дело в тракторе.

Торри кивнул, понимая, почему мать не хочет вдаваться в подробности перед гостями, выдумав историю с починкой трактора. Волки охранялись законом, и хотя фермеры терпели их присутствие, время от времени какой-нибудь волк-одиночка нападал на стадо вместо того, чтобы охотиться на кроликов. Никакой фермер не способен мириться с потерями. Обратиться в департамент природных ресурсов, чтобы они поймали волка живьем и увезли куда-нибудь подальше? Департамент в таких случаях тянул резину до последнего. Оставалось разбираться с волками самим – неофициально, но эффективно.

Это и было истинной причиной отсутствия отца и Осии. Отец в самом деле жаловал жареных цыплят Сэнди Хансен – как и сам Торри, его рот даже увлажнился. Однако все семейство Торсенов, кроме того, прекрасно помнило, как в снежный буран Свен Хансен помог достать из канавы машину матери. Отец часто оказывал услуги соседям, но Хансены – вообще особый случай.

Торри передернуло: он недолюбливал волков. Уж больно зловещую роль они играли в самых страшных историях дядюшки Осии.

– Ничего, мам, все в порядке. Мы кинем вещи, примем душ, и я повезу Йена и Мэгги посмотреть город.

– В самом деле? – Мать бросила взгляд на часы и шагнула обратно к лестнице. – Я занимаюсь опционами, и если не закончу сейчас, завтра с утренними котировками придется начинать все сначала. Я не буду очень скверной хозяйкой, если оставлю вас на Торри? – повернувшись к Йену и Мэгги, спросила у них Карин. – Обещаю, чуть попозже мы с вами вдосталь наобщаемся – уж я-то в этой семье не прижимиста на обещания, – но у меня работа, и…

– Все хорошо, мам, честное слово.

– Ничего страшного, – сказала Мэгги.

– Никаких проблем, миссис Торсен, – улыбнулся Йен.

Мать повернулась и отправилась вверх по лестнице достаточно медленно, чтобы это не выглядело отступлением. Торри отвел глаза, чтобы не смотреть, как Йен пялится на старые джинсы в обтяжку. Было в этом взгляде нечто не совсем пристойное.

Когда мать захлопнула за собой дверь, Торри тоже начал подниматься по лестнице. Друзья следовали за ним.

Как всегда, скрипнула под ногой третья ступенька. Если встать на нее слева, а потом быстро топнуть по четвертой ступеньке, тоже слева, то четвертая ступенька повернется, открыв еще один тайничок работы дяди Осии. В тайнике лежат старый армейский кольт 38-го калибра и рулон туалетной бумаги.

Что очень глупо. Отец с матерью не походили на городских, у которых все время чего-нибудь не хватает. Торри никогда не приходилось рыскать по дому в поисках запасного рулона туалетной бумаги, не говоря уже о револьвере 38-го калибра. Когда ему исполнилось пятнадцать, отец объявил, что Торри уже большой, и дядя Осия показал ему, где хранится семейное оружие, а отец научил сына удовлетворительно пользоваться каждым клинком и стволом.

По крайней мере, считалось, что Осия показал Торри все тайники с оружием. Иногда бывает трудно поверить его словам, и он никогда не говорит всего.

Мэгги кашлянула.

– Так что?

– Ой, извини, я не слушал. Что ты сказала?

– Я спросила, она зарабатывает деньги, сидя здесь? Живя безвылазно в этой глуши? – Мэгги улыбнулась. – Не хочу никого обидеть, честное слово.

– Какие обиды… Но ответ будет «да».

– А что твоя мать имела в виду, говоря, что не прижимиста на обещания?

Торри надул губы.

– Мать имела в виду дядю Осию. Он не любит давать обещания. Он всегда делает, что сказал, но обещать ничего никогда не будет. – Торри пожал плечами. – Просто он такой.

Справа, из рабочего кабинета матери доносилось постукивание клавиш. Торри повел друзей налево, мимо дверей в свою комнату и в комнату дяди Осии.

– Ты, Мэгги, будешь жить в гостевой, – закидывая сумку девушки в дверь, негромко заявил Торри. Он не хотел мешать матери, хотя, пока та работала с колонкой цифр, ее трудно было отвлечь разговором за дверью. – А ты, Йен, – в комнате для шитья, – продолжал Торри, открывая дверь в конце холла. – Окно выходит на юг.

Это помещение в семье всегда называли комнатой для шитья, хотя на самом деле это была вторая гостевая комната, чуть поменьше первой, но такая же приятная на вид. Стены выкрашены белой краской, в которую для теплоты примешали немного оранжевой, а светло-коричневый деревянный пол покрывал любимый дядей Осией современный скользкий на ощупь пластик.

Обшарпанным дубовым туалетным столиком и такой же умывальной стойкой пользовалась до замужества мать. Оба эти предмета обстановки ожидали своей очереди на ремонт, но все еще годились в дело.

Йен пощупал зеленый клетчатый плед на кровати.

– Твоей матери?

Торри покачал головой:

– Бабушки. Полагаю, тебе будет удобно – матрас ортопедический. Ванные в конце холла и напротив кабинета матери. Полотенца в шкафчике в коридоре – сам возьми, ладно ?

Комнаты были готовы к приему гостей; зимой, в те редкие дни, когда из-за надвигающегося бурана детям фермеров было опасно возвращаться из школы домой на автобусе, у Торсенов могли остаться ночевать, не причиняя особых хлопот, полдюжины гостей. Всегда было очень весело: Томпсоны, Гиссельквисты засиживались за полночь, слушая истории дяди Осии о вестри и асах, а маленький Тоби Томпсон в сотый раз просил рассказать о поединке Тора с Утгарда-Локи или о длинноногом Хёнире. [1]

– Душ – это чудесно, – потянулся Йен. – После спанья в машине принять душ и придавить ухо…

– А потом передохнуть, а потом вздремнуть?

Йен ухмыльнулся.

– Ага. Потом расслабиться, а там, глядишь, и сиеста наступит. Так что пойду приготовлюсь отдохнуть после ужина, пока не настанет время ложиться спать.

Торри тоже ухмыльнулся.

– Неплохая мысль!

Было приятно видеть, что Йен снова может дать сдачи; вероятно, ему каникулы пойдут на пользу больше, чем кому бы то ни было, уж очень он всегда напряжен.

Йен приподнял бровь.

– Э-э… А если мне станет скучно, эта ваша фехтовальная зала в подвале – туда можно пойти?

Торри постарался не нахмуриться в ответ. Что-то больно быстро отдых превратился в тренировку.

– Конечно. Спускаешься из кухни по лесенке, свет включается справа наверху от лестницы. Найдешь, в общем.

– Сначала ванная и передых: надо держаться приоритетов. – Йен уже расстегивал рубашку.

Торри улыбался, закрывая дверь, идя по холлу и спускаясь на первый этаж. Уж будьте уверены: Йен даже на каникулах не забудет о приоритетах.

Торри снова поднялся по лестнице, доставив наверх собственный рюкзак и маленький чемоданчик Мэгги. Рюкзак он оставил у дверей своей комнаты. Поставив чемоданчик на пол возле старого стола с откидной крышкой, он негромко сказал:

– Тебе здесь будет удобно. Это одна из моих любимых комнат.

Торри и в самом деле любил гостевую. В детстве, когда в комнате Торри воцарялся хаос, он часто приходил сюда поваляться с книжкой на широкой постели – покуда отец, не застав сына за этим занятием, не отсылал его убираться у себя или, точнее говоря, не запрещал сыну возвращаться в гостевую, пока его собственная комната не будет приведена в порядок. Отец запирал гостевую на ключ, не зная, что дядя Осия уже показал Торри потайную дверь за комодом: она вела из комнаты Торри в стенной шкаф комнаты для гостей. Чтобы открыть эту дверь, Торри стоило всего лишь взять со своего комода изогнутый кусок проволоки, засунуть его в еле заметную щель, которая даже при тщательном рассмотрении выглядела как небольшой зазор между панелями обшивки, затем, отодвинув комод и открыв дверь, пройти в соседнюю комнату и закончить книгу – и только потом приниматься за уборку.

– Очень мило, – сказала Мэгги, привалившись к двери и улыбаясь лишь самую малость слишком широко. – А ты и не говорил, что твоя мать – просто вылитая модель с обложки «Плейбоя». Это я про очки и пучок. Она забрала волосы в пучок, чтобы я приняла ее за ничем не примечательную женщину?

Торри принужденно улыбнулся.

– Она биржевой инвестор.

Мэгги коснулась кончиком языка уголка губ.

– У моего отца есть знакомый брокер: лысый человечек с большим пузом и плохим пищеварением.

Торри покачал головой.

– Нет, мать не брокер. Брокеры продают и покупают акции, которые принадлежат другим людям, причем стараются, чтобы пакеты ценных бумаг переходили от одного к другому как можно быстрее. А мама – инвестор: она выбирает, в какие акции вложить свои собственные деньги. Ну, свои и отца.

– И она зарабатывает деньги или вы живете на доход с фермы?

Торри наклонил голову.

– Если хочешь ознакомиться с налоговыми отчетами нашей семьи, они, я полагаю, у матери в кабинете.

Лучше уклончивый ответ, чем прямое «да». Или чем объяснение, что вся их земля, за исключением пяти акров сада, сдана в аренду Норстедам. Это все частные семейные дела, хотя и не тайна. А вот происхождение странных золотых монет – истинного источника благосостояния Торсенов, это уже тайна, над которой Торри немало думал. Но он обо всем узнает, когда настанет пора. Так говорит мать, так говорит отец, так говорит дядя Осия, и Торри верит им.

А тем временем…

Торри обнял Мэгги за талию и потянул вверх край свитера. Девушка откинула голову, и он поцеловал ее, сначала нежно, а потом страстно: ее теплый и влажный язык таял в его рту. Приподняв край свитера, рука Торри скользнула в низкий вырез майки, а затем ниже, под лифчик. Торри почувствовал, как напрягается под его ладонью высокая грудь. Пальцы Мэгги играли с пряжкой его пояса, потом она легонько оттолкнула молодого человека.

– Торри! Твоя мать в соседней комнате, и дядя с отцом вот-вот вернутся!

Рука Торри осталась лежать на груди Мэгги.

– Мать ничего не слышит, пока работает, а раз отец с Осией еще не вернулись, они появятся теперь только ближе к вечеру. Ты бы поверила мне, если бы попробовала жареных цыплят Сэнди Хансен или хотя бы посмотрела, как она выкладывает их на тарелку, так что кончай отбрыкиваться. Да и потом, если мать что и услышит, она просто не станет слушать.

Прижав девушку к двери, Торри целовал ее ушко и шею. От Мэгги пахло мылом «Айвори», лимоном и розами и лишь чуть-чуть – потом.

Торри зацепил пальцем пояс ее леггинсов.

– Я хороший мальчик, и если скажешь «нет», я остановлюсь. Только скажи.

– Похоже, мысль заняться сексом, пока твоя мать сидит в соседней комнате, заводит тебя до такой степени, что мой отец, психолог-клиницист, наверняка увидел бы в этом нечто не особенно здоровое, – сказала Мэгги, словно не расслышав слов Торри.

– Это не отказ…

Мэгги залезла в задний карман его джинсов.

– Ой, я вижу, нам не придется больше идти на охоту за презервативами.

– Когда-то я был бойскаутом…

Мэгги улыбнулась, расстегивая пряжку на поясе Торри.

– Ну, тогда разорвешь упаковку зубами.

– Договорились, – согласился Торри. Что было гораздо более вежливым ответом, чем «в постели посмотрим».

Глава 2

Ториан и Осия

Одетый в эластичный бандаж, хлопчатобумажные шорты и линялую желтую футболку с надписью «Дартмут» (выигранную на пари), чувствуя волосатыми ляжками прохладный спортивный мат, Йен Сильверстейн сложился почти вдвое, растягивая подколенные сухожилия, пока они не начали потрескивать.

Разогрев – вот верный путь к тому, чтобы занятия спортом тебе не повредили. Несмотря на репутацию фехтования – как правило, среди людей, которые сталкивались с ним, просиживая задницу у телевизора и глядя, как Бэзил Рэтбоун поддается Эрролу Флинну (Рэтбоун был фехтовальщик олимпийского класса; а Флинн даже трезвый не мог прикрыть свою нижнюю линию, хотя бы от этого зависела его жизнь), – фехтование было не опаснее шашек и гораздо менее травмоопасно, чем бейсбол или баскетбол. Бейсболист может словить мяч; баскетболист может налететь на другого игрока или повредить лодыжку. Да что там, пловец имеет шанс врезаться в стенку бассейна, и любой идиот, который выходит на футбольное поле, заслуживает всего, что ему полагается за дурость.

А если ты можешь рассчитывать только на себя самого, приходится четко определять приоритеты. Реальная опасность, угрожающая фехтовальщику, – это повреждение мышцы или сухожилия, следствие работы без разминки и разогрева. Страховки Йена Сильверстейна хватило бы только на лазарет колледжа, и он не мог позволить себе потратить неделю, оправляясь от легкой травмы, или полгода – от серьезной.

Йен не думал, что Торри лгал насчет подвальной salle d'armes [2], но он был приятно удивлен, обнаружив, что Торри даже не преувеличивал, пол в подвале был не цементный, как обычно, а деревянный, освещалось помещение встроенными в потолок лампами дневного света. Оборудовано подполье также было на славу: фехтовальная дорожка установленного образца, длиной в четырнадцать метров и шириной в два, стойки со шпагами, рапирами, саблями и какими-то странными тренировочными клинками, которых Йен никогда не видел, электронная система фиксации – меньше размером и лучше, чем в фехтовальной школе.

Здорово, когда денежки водятся…

Ничего, еще три годика, малыш, и мы тоже начнем зарабатывать. Ну, не через три, так через три с половиной. В этом году получим бакалавра, летом опять будем преподавать курс рапиры для продолжающих у д'Арно, с чудесной надбавкой в десять процентов, если Йен выиграет городской турнир, и в двадцать – если он выиграет зональный. Затем три года юриспруденции, а потом и денежки пойдут.

Что, будешь юристом, как папаша, так?

Ни хрена.

Йену предстояло выплатить не один десяток тысяч долларов студенческого займа. Это не приводило его в восторг, но у него был план, как не просто вернуть долг, а заработать еще.

Йен опустился на колени, чтобы посмотреть на фехтовальную дорожку поближе. Отличное дерево, ровно покрыто лаком, а разметка как на баскетбольной площадке: широкая зеленая поперечная полоса через центр, две полосы потоньше – линии защиты, три предупредительные красные линии – первая для саблистов и шпажистов, вторая – для рапиристов, а для кого третья, Йен не знал. Зона отступления за каждым концом дорожки была выложена более темным деревом, в чем Йен не увидел никакой практической пользы, пока не ступил туда – при каждом шаге пол скрипел, как мел по доске. У отступающего будет время замедлить ход прежде, чем он врежется спиной в стену.

Йен не тронул рапиры на стойке, он скорее бы воспользовался без разрешения чужой зубной щеткой, а вместо этого расстегнул свою сумку и достал оттуда спортивные тапки и любимую тренировочную рапиру.

Она не столь изящна, как электронный клинок, но рукоять такая же, а лезвие щелкает даже лучше, в самом деле. Опять же, если с ней что-то случится, замена будет стоить не очень дорого.

Маску, колет и рейтузы он доставать не стал, вынул только перчатку. Зачем усложнять себе жизнь, если тренируешься без противника?

Йен натянул перчатку и небрежно взялся за рукоять рапиры, затем встал в стойку: пятки вместе, правая стопа вдоль дорожки, левая стопа под прямым углом к правой, ладони развернуты наружу. Для фехтовальщика-рапириста самое главное – все делать как следует. Если научишься правильно двигаться, скорость и точность придут потом сами.

Он встал в основную позицию, затем поднял рапиру в сексту, сохраняя равновесие стоя на носках, готовый каждое мгновение сделать выпад. Потом выдвинул вперед левую ногу, крепко уперся пяткой в пол, сделал длинный шаг правой ногой, растянувшись изо всех сил, и одновременно поднял запястье, чтобы острие рапиры двигалось по прямой, проходящей через его плечо и запястье по направлению к подмышке воображаемого противника.

Идеальная прямая. Ужасно приятно соприкоснуться с чем-то идеальным.

– Очень хорошо, – раздался голос за спиной Йена.

Еще год назад Йен споткнулся бы от неожиданности, но турниры приучили его игнорировать посторонние звуки: ведь если вас отвлечет хлопанье закрываемой двери, найдется кто-то не такой дерганый и одержит над вами верх. А Йен не привык отдавать очки без боя.

Так что он опустил рапиру и неторопливо обернулся.

Нетрудно догадаться, что этот мужчина, где-то на пятом десятке, был отец Торри: такого же телосложения, неширокий в кости, едва выше среднего роста, такая же копна светло-русых, почти белокурых волос, окаймляющих лицо с квадратной челюстью – квадратной, как носки его рабочих ботинок. Сильно развитые мышцы бедер бугрились под тесными джинсами. Хлопковая футболка и белый пуловер выглядели как фирменные вещи от «Олд Стербридж Виллидж», хотя Йен видел их лишь в каталоге «Дева». Торри одевался похоже.

Однако отца и сына не примешь за братьев: годы солнца и ветра прорезали морщины на загорелом лице, некогда прямой нос был слегка искривлен – видимо, его сломали, а по правой щеке сбегал шрам, очень похожий на подкрашенный красной помадой гейдельбергский [3] шрам бывшего наци, тренера команды «Дартмут». Только шрам у немца был тонкий и белый, хорошо зашитый, безо всяких следов стежков, а шрам отца Торри выглядел так, будто в лицо ему швырнули белую сороконожку. Из-за этого его улыбка казалась угрожающей.

– Вы будете Йен Сильверстоун? – спросил отец Торри. Его голос оказался ниже и мягче, чем ожидал Йен.

– Да, сэр, – ответил молодой человек, убирая рапиру под мышку, чтобы снять перчатку. – Йен Сильверстейн, сэр. Торри сказал, что можно здесь позаниматься. – И Йен указал на фехтовальную дорожку.

– Я Ториан Торсен. – Представившись, он пожал руку Йена. – Извини, что неправильно произнес твою фамилию: есть у меня привычка переводить имена на английский. И конечно, пользуйся залом на здоровье – ты наш гость.

Рука у Торсена-старшего оказалась мускулистой и твердой от мозолей, а хватка – основательной, но он не пытался соревноваться с Йеном, кто крепче сожмет другому руку.

– Ты дерешься только рапирой? Или мне показалось, что ты выходишь из выпада как саблист?

Йен слабо улыбнулся.

– Я работал саблей пару месяцев, но рапирой у меня получается лучше, – сказал он, подымая руку словно в знак протеста. – Много лучше, чем шпагой, и намного лучше, чем в этом свободном стиле, в котором, работает Торри.

Показалось или по лицу Торсена промелькнула тень неудовольствия? Ну и ладно.

Когда так называемый папаша выгнал меня из дому, единственное, чем я мог заниматься, чтобы заработать на жизнь, была, по выражению Бенджамина Сильверстейна, «эта гребаная робингудовщина», и мне пришлось стать приличным фехтовальщиком. За исключением треклятых весенних каникул, когда зал закрывается, всегда найдется, кого учить, так что у меня нет времени на пустые развлечения.

Кому-то фехтование забава или хобби, но у Йена не было хобби. Не надо путать работу и развлечения. Йен занимался игрой в покер, скалолазанием и фехтованием по одной и той же причине – чтобы было на что пожрать, и отказался от самого любимого занятия – альпинизма, когда стало ясно: пока выучишься на инструктора или проводника, уйдет слишком много времени и собственных денег. Йен быстро приспособился к рапире, и любой идиот, который не возбуждается до потери разума при виде карт, способен зарабатывать деньги покером, имея к этому мало-мальскую склонность.

Вопрос навыка, не более того.

– Тебе не нравится свободный стиль? – спросил Торсен.

– Да не сказал бы, сэр… – Йен покачал головой. Даже если я и в самом деле так думаю, то говорить этого не стану . – Дело в другом. У меня рефлексы рапириста, от них трудно отказаться, чтобы метить как шпажисту, а не только в туловище, да еще и не отступать, пропустив удар, и выбросить из головы счет времени.

Гм, получилось несколько неловко: мысль, что шпажисты и саблисты (продвинутые фехтовальщики, как они сами себя называют, задирая нос) забывают о времени, не очень-то улыбается большинству подобных людей. Пусть даже это чистая правда.

Йен попробовал зайти с другого бока:

– Кроме того, я полагаю, что могу одержать верх над Торри всего в паре схваток из дюжины, что обескураживает.

Это, конечно, преувеличение, хотя не настолько большое, как того хотелось бы Йену. Торри фехтовал чертовски здорово. А когда он дрался в этом своем свободном стиле, где очки полагаются и за удары, и за уколы в любую часть тела, у него получалось еще лучше.

– Надо думать. – Торсен захрустел пальцами. – Рапира – это превосходно. Не хочешь ли пофехтовать со мной пару минут? Давненько я не держал в руках рапиру…

Он уже направился к шкафу из серого металла в дальнем конце комнаты, когда Йен кивнул.

Послушав, как Торри рассказывает о странностях своих родичей, и обратив внимание, о каких именно странностях Торри умалчивает, Йен бы не удивился, если бы Торсен извлек из шкафа полный комплект рыцарских доспехов, но тот достал поношенное, совершенно заурядное защитное снаряжение: старый, однако вполне приличный колет, перчатку – более тонкую, чем сейчас принято, но тоже совершенно обычную.

Торсен снял футболку, обнажив мощные дельтовидные и грудные мускулы, хотя любой качок из тех, что отираются в гимнастическом зале, стал бы работать над излишней гибкостью в отводящих мышцах и давным-давно сбрил бы светлые волосы, покрывавшие грудь и плечи Торсена.

Однако Йену раньше не встречались сорокалетние бодибилдеры. Несправедливо судить Торсена по стандартам более юного поколения, да и вообще, Торсен фермер, а не качок.

Йен полез в сумку за собственной амуницией.

Может, Торсен и в самом деле давно не брался за рапиру, но он, во всяком случае, не разучился надевать снаряжение; всего через несколько секунд на нем уже были фехтовальные тапочки и колет, однако он не потрудился сменить джинсы на полагающиеся рейтузы для фехтования. Он взял со стойки рапиру, убедился, что она подходящей длины, и ритуальным жестом проверил тупой наконечник; пару раз рубанув воздух, встал в позицию, потом поднял рапиру в салюте и опустил маску на лицо.

Йен тоже встал в позицию, отсалютовал, опустил маску и отступил назад.

– Начнем, – сказал Торсен, вставая в несколько небрежную позу, низко опустив острие.

Йен встал в стойку. Если Торсен дрался, как Торри, его трудно будет победить – и совсем не потому, что он неловок, как новичок.

Торсен немедленно шагнул вперед, переведя рапиру в сиксту. Йен попробовал ударить, парируя, но Торсен отбил его клинок в сторону и нанес бы укол, если бы Йен не отвел, отступая, острие рапиры. Потом Йен атаковал из секунды, своей любимой стойки, дважды меняя направление атаки, но Торсен не принял его тактику, отбил вверх рапиру Йена и нырнул вперед, целя в бок противнику: его клинок просвистел в воздухе с такой скоростью, как будто ничего не весил.

Чертовщина, у этого немолодого человека весьма сильное запястье!

– Хорошо, – сказал Йен. Он не видел лица Торсена за сеткой маски, но знал, что отец Торри улыбается.

Пусть его. Теперь очередь Йена.

Фехтовальщики снова приняли боевую стойку, однако на этот раз, когда они сблизились, Йен был готов к удару по своему клинку; опустив острие и вытянув руку вперед, Йен оторвался от рапиры противника и, сделав выпад, прошел сквозь оборону Торсена, как будто ее не было, достав отца Торри во внешнюю часть бедра.

– Это тоже было неплохо, – отметил Торсен, сопроводив замечание одобрительным ворчанием и остановив свой клинок в каком-то дюйме от груди Йена. – Твоя взяла.

После нескольких притворных финтов для отвлечения внимания противника Йен сделал настоящий выпад и, нырнув из высокой стойки в низкую, кольнул Торсена снаружи в запястье, выиграв еще одно очко. Следующий выпад тот парировал весьма своевременно, ударив противника в грудь и одновременно отводя его клинок с линии атаки, но когда Торсен попытался повторить этот маневр против прямой атаки Йена, молодой человек, воспользовавшись тем, что руки у него длиннее, а растяжка лучше, на мгновение опередив противника, коснулся плеча Торсена.

С Торсеном-старшим было то же самое, что и с Торсеном-младшим: он мог заставить свои мозги мыслить в терминах первого касания и отступления после удара, однако рефлексы его предавали. Его тело просто не понимало, что достаточно первым нанести укол, не заботясь о дальнейшем, что схватка оканчивается с первым же попаданием – если вражеский клинок мог нанести удар. Это постоянная проблема шпажистов, стоящих против рапиры. Фехтование рапирой моделировало смертельный поединок, где вы должны были убить или тяжело ранить врага одним-единственным ударом: вы добивались своего, нанося укол в корпус противника, в треугольник, образованный плечами и пахом.

Если биться не на жизнь, а на смерть, любое ранение в этот треугольник окажется серьезным; в прошлом оно привело бы, скорее всего, к летальному исходу.

Шпагой фехтовали во времена, когда было принято сражаться до первой крови: любая рана, даже царапина, означала конец поединка. Мишенью было все тело, и большинство шпажистов выигрывали, попадая в руку или ногу.

Торсен пытался изменить тактику, но все равно рапирой он действовал как шпагой. Наступая, он имел привычку после удачного парирования тут же наносить ответный удар, избегал прямой атаки, как и любого другого рискованного маневра, в результате которого его острие достигло бы цели раньше, чем острие противника, – он фехтовал с рапирой, а не с рапиристом.

И все же Торсен-старший сражался на редкость хорошо, надо отдать ему должное: несмотря на все свои преимущества, Йен выиграл всего лишь со счетом 5:3.

– Замечательно, – сказал Торсен, откидывая с лица маску и широко улыбаясь. – Торри говорил, что ты хороший рапирист, но он тебя явно недооценил. Ну как, хватит уже или немножко подеремся в свободном стиле?

На такое предложение трудно ответить отказом. Йен опустил маску.

– Иду на вы, сэр! – воскликнул он.

Как и при фехтовании шпагой, в свободном стиле – Йен раньше никогда не слышал, чтобы этот термин прилагался к фехтованию, – очки шли за удары и уколы в любую часть тела. Кроме того, требовалось соблюдать несколько необычных дополнительных правил: схватка не оканчивалась с первым касанием, хотя попавший в цель еще по меньшей мере пару секунд не мог заработать новое очко; три удара в руку означали безвременный конец поединка.

Мода на свободный стиль охватила весь фехтовальный клуб кампуса. Особенно им увлекались новички, которым не терпелось перейти на продвинутый уровень: это было забавно, поощряло игру клинками, а также всякие прыжки, повороты и прочие по-киношному эффектные фокусы.

Еще свободный стиль требовал совершенно противоположного тому, к чему привык всякий рапирист: после вступления – непринужденной игры кончиками клинков – Торсен сделал вид, что открылся, а потом ответил изысканным круазэ и, сбив рапиру Йена вниз и в сторону с линии атаки, одновременно кольнул противника в живот, а затем легко отпарировал нападение Йена, который научился у Торри не отступать, пропустив удар.

Еще пять секунд – и последовал укол в руку, потом в выставленное вперед колено, снова в руку, и, наконец, финальное круазэ завершило схватку.

Все произошло быстро, но не мгновенно, и теперь Йен чувствовал, что его футболка намокла, а глаза ест льющийся со лба пот. И почему он только не надел хаератник?

Господи, мистер Торсен, как же вы дрались лет двадцать назад?– подумал про себя Йен. Если сейчас вы не в форме и долго не брались за клинок, то каким же фехтовальщиком вы были в двадцать лет? Олимпийского класса, несомненно. Однако Йен был уверен, что Ториан Торсен ни разу не фехтовал в олимпийской сборной Штатов. По этой причине Йен скептически относился к высокому мнению Торри о фехтовальных навыках его отца.

Хотя это, конечно, не главная причина. Глубоко в душе Иен не мог поверить в отца, который не напивается в стельку и не избивает сына до полусмерти, когда что-то не так, или когда ломается водопровод, или когда случается похмелье. Как будто во всем виноват Йен. Как будто Йен виноват, что мать умерла от рака.

Жизнь вообще несправедлива. Это было одно из любимых изречений отца, и он приложил немало усилий, чтобы уверить сына в своей правоте.

Сняв маску и перчатку, Торсен улыбнулся и подал руку Йену.

– Что ж, приятно видеть, что я не разучился владеть клинком. Ты дашь мне еще один шанс с рапирой, как-нибудь потом?

Йен едва не поперхнулся.

– С удовольствием, сэр, – ответил он, тяжело дыша. Торсен кивнул:

– Ты очень хороший рапирист, и многообещающий.

– Вы очень добры, – сказал Йен. Торсен перестал улыбаться, и температура в комнате, казалось, упала.

– Нет, я всего-навсего точен, – заметил он, а затем встряхнул головой и поднял руку. – Но я не хотел тебя обижать, извини, если что. – Тут он опять улыбнулся. – Ты давно перекусывал?

– Давненько, сэр. А еще мне хочется влить в себя галлон холодной воды – как только я приму душ и смогу присоединиться к обществу.

Торсен рассмеялся.

– Моей жене случалось видеть за столом потных мужчин в спортивных шортах; сначала попей и поешь. Кроме того, – добавил он, – ты еще незнаком с Осией.

Остальные уже собрались за кухонным столом. Торри и Мэгги избегали смотреть друг на друга, и Йен сразу догадался, что они занимались сексом… При том, что в соседней комнате находилась Карин Торсен?

Торсен-старший и Карин – Йен не мог про себя называть ее иначе как по имени, до чего она великолепная женщина! – обменялись взглядами.

Ну-ну, упрекнул он сам себя, Заида Сол не одобрит тебя за распутные мысли о хозяйке дома.

Что не совсем соответствовало истине. Да и если бы соответствовало, Йену было на это наплевать. Его давно покойный дед всегда говорил, что все происходящее между твоими ушами касается только тебя одного, пока ты держишь язык за зубами, и то, что творится в твоем доме, тоже касается тебя одного.

Еще шаг – и отсюда легко сделать вывод, что пока никто не знает, можно напиваться в стельку и лупить сына.

– Садитесь, пожалуйста. Осия сейчас придет, – сказала Карин, наливая горячий кофе в еще две старинные фарфоровые чашки. Каждая чашка стояла в своем блюдце – специально для гостей, решил Йен.

– Кофе? – спросила Карин. – Или, – тут она кинула взгляд на часы, – чего-нибудь крепкого? У нас…

Торри покачал головой:

– Йен не пьет.

Его мать приподняла бровь; Йен вымученно улыбнулся.

– Секрет моей популярности. Йен Сильверстейн, «водила по вызову» – вот как меня прозвали.

Улыбка хозяйки озарила комнату.

– Похоже на какого-то еврейского мафиози.

Йен улыбнулся в ответ, стараясь выглядеть естественно. Однако это был один из его зароков, а к зарокам Йен относился очень серьезно.

Никогда не пей спиртного, даже в сиропе от кашля; если ты не пьешь, ты не напьешься.

Никогда не поднимай руку на тех, кого любишь, потому что тогда ты их не ударишь.

Никогда не жалуйся, потому что всем на тебя наплевать.

И никогда не опускай руки, изыскивая шанс вернуть себе свое.

Йену совершенно не улыбалась мысль стать юристом: вместо того чтобы заниматься чем-нибудь полезным, ему придется манипулировать правилами, которые кучка законодателей измыслила в коротких промежутках между взятками и пистонами с секретаршами. Вот вам и закон. Но даже плохой инструмент – все же инструмент. Через несколько лет появятся новые юридические специальности, и притом хорошо оплачиваемые, если до Йена дошли верные слухи. К примеру, «плохое обращение с детьми». До чего же это неподходящее обозначение для ужасной жизни, когда ты все время боишься, что сказал или сделал что-то не то и этот ублюдок опять на тебя накинется. И так бывает не только с детьми бедняков, Йен Сильверстейн свидетель.

Придется нелегко, но Йен своего добьется: он будет вытаскивать детей из домов таких ублюдков, как Бенджамин Сильверстейн, и заставит мерзавцев платить публичным позором, а некоторых – и зелененькими. Лет через десять – самое большое, через двадцать, – услышав «У телефона Йен Сильверстейн», ублюдки сразу обделают штаны.

И если для этого необходимо, чтобы Йен Сильверстейн потратил годы на обучение юриспруденции, а потом на выплату долгов, значит, так тому и быть.

– Пожалуйста, присядь. Торри сказал, ты пьешь черный кофе, – произнесла Карин, возвращая Йена в настоящее и ставя тарелку с печеньем перед пустым местом.

Йен опустился на стул, чувствуя себя немытым свинарем рядом с этими чистыми людьми. Ха, у Торри и Мэгги волосы еще мокрые – они что, в душе устроились?

Йен глотнул кофе. Все в порядке, черный, хотя не такой крепкий, как можно было ожидать со слов Торри.

Йен решил, что в этом есть смысл – для них если пьешь кофе целый день, чашку за чашкой, лучше варить послабее, будь ты хоть трижды флегматичный норвежец. Сам Йен предпочел бы одну чашку, но крепкого и густого кофе, однако лучше уронить перед салютом на пол маску, чем нанести обиду хозяевам дома.

Карин села за стол напротив Йена, между сыном и мужем.

– Так какие у вас планы на эту неделю? – спросила она. Торри пожал плечами.

– Я думал, мы поболтаемся просто так. Пофехтуем, покатаемся верхом; съездим в гости: я покажу Йену и Мэгги, на что похожа ферма в Северной Дакоте. Я собирался заняться огороженной площадкой для езды, но, как видно, дядя Осия меня опередил.

– И возможно, у него получилось лучше, чем вышло бы у тебя.

У Йена заныл висок: он узнал этот тон, эту замаскированную угрозу, обещание…

Но Торри не думал напрягаться, он просто нахмурился, как хмурятся люди, когда они с чем-то не согласны – а не когда они соображают, в какой момент следует ждать очередной взбучки.

Йен спрятал руки под стол, крепко их сжав.

Расслабься, малыш, посоветовал он сам себе. У них все по-другому.

– Возможно, – произнес Торри не совсем довольным голосом.

Торсен-старший вскинул руку в знак протеста.

– Извини, сын. Я имел в виду другое. – Он ухмыльнулся. – Мало кто перещеголяет Осию по части ремесла.

Торри спокойно взглянул на отца.

– Ничего, пап. И ты прав, так что я займусь чисткой стойл, а Йену оставлю доить быка. – Торри пристально посмотрел на приятеля. – Ты вроде как сказал, что не возражаешь против работы по дому.

– Нисколько. Только эта работа не по мне, – ухмыльнулся Йен. – Я не особенно разбираюсь в сельском хозяйстве, но, насколько могу судить, вряд ли у вас есть бык, а если и есть, что-то мне не хочется его доить.

Все рассмеялись и не перестали смеяться, когда позади Йена заскрипела дверь.

– Осия! – Торри уже вскочил на ноги.

Йен обернулся и едва не упал со стула.

Торри кое о чем забыл упомянуть, повествуя о дяде Осии. И не «кое о чем», а много о чем. В первую очередь бросалось в глаза, что дядюшка был за шесть футов ростом [4], а его кожа была темной, что красное дерево.

– Ториан, – произнес он, отводя протянутую руку Торри и заключая вместо этого парня в объятия, – рад видеть тебя в добром здравии!

Что-то необычное слышалось в его голосе, какая-то приглушенная пронзительная нотка, которая странным образом напомнила Йену уханье совы. И еще дядя Осия говорил несколько неотчетливо, хотя и не как пьяный: Йен не почувствовал ни страха, ни гнева, слыша этот выговор.

Он был высокий и худой: можно подумать, человека нормального роста и телосложения взяли и вытянули на лишний фут. На эту же мысль наводило и длинное лицо с высокими скулами и удлиненным заостренным подбородком.

Улыбался он нешироко, но сердечно: из-под на удивление тонких губ показались белые, как сахар, зубы. Одет Осия был в местную униформу: клетчатую рубашку и джинсы, заправленные в поношенные, но чистые рабочие ботинки – однако почему-то казалось, что на нем костюм.

Йен несколько рассердился. У Торсенов водятся деньги, и нет ничего плохого в том, что с ними живет старый слуга – как нет ничего плохого в том, что этот слуга негр. Но, черт возьми, Торри, мог бы и предупредить об этом!

Пока Йен подымался на ноги, Мэгги уже встала и пожала руку Осии.

– Я Мэгги, – сказала она.

– Осия Линкольн, – представился тот и, прихрамывая, шагнул вперед.

– Йен Сильверстейн, – произнес Йен, пожимая руку Осии. Пальцы у того оказались очень тонкие и длинные, словно у пианиста, а пожатие было легким, но не слабым. Он как-то странно держал левую руку, прижимая ее к боку.

Неотчетливая речь, рука, прижатая к боку… Сложив два и два, Йен сделал вывод: Осия некогда претерпел травму или повреждение правого полушария головного мозга, что привело к частичному параличу левой половины тела.

– Шалом, Йен, – произнес Осия с сильным, легко узнаваемым акцентом. – Наим мэод ма шломха? [5]

Йен меньше всего ожидал услышать приветствие на чистейшем иврите. Помедлив мгновение, он извлек из памяти шаблонную фразу:

– Ани лё мидабэр иврит тов. [6]

Это была чистая правда.

– Что, еще один еврей? – ухмыльнулся Торри.

– Да, еще один. – Высокий человек еле заметно улыбнулся, поворачиваясь обратно к Йену. – Рад познакомиться, – сказал он.

Слова Осии звучали искренне, несмотря на старательно четкое произношение и на то, что они были простой вежливостью.

Карин уже стояла у раковины: открыв кран, она немного подождала, а потом взяла высокий стакан и наполнила его водой. Затем поставила стакан перед Осией, который сделал глоток, затем другой, пока не выпил половину. После этого он опустил стакан обратно на стол. Было что-то странное в руке, которая сжимала стакан, но Йен не успел понять, в чем дело, как Осия уже сложил руки на коленях самым, что ни на есть, естественным жестом.

– Я почистил стойла, с лошадьми все порядке, только мне кажется, что Джесси несколько застоялась, – произнес Осия, чуть приподнимая уголки рта.

Карин сделала строгое лицо, но ее выдавали сияющие глаза.

– Думаю, тебе придется поездить на ней, Торри, и если ты хочешь, чтобы твои друзья помогали по хозяйству, то это вполне подходящая обязанность.

Торри рассмеялся.

– Попробуем как-нибудь пережить. Я еще не видел Джесси. – Он поднялся. – Как вы посмотрите на то, если мы прогуляемся в сарай, а потом в город?

– Обед в шесть.

– Мы можем встретиться с Джеффом в «Пообедай за полушку» и позже, после ужина.

Карин нахмурилась.

– Не далеко ли?

– Да нет, но мы бы съездили на машине.

– А потом попросите Ола отвезти вас домой, когда бар закроется?

– Зачем? Йен же не пьет, забыла?

Йен поднял свою чашку.

– В самом деле. Галлоны и галлоны кофе.

– Ну просто настоящий скандинав!

Йен улыбнулся и благодарно кивнул, когда Карин налила ему еще своего слабого кофе.

И тут до него дошло. Ладони у Осии были не розоватые и даже нисколько не светлее его темного, как черный кофе, лица. Насколько Йен мог судить, тот был черный с головы до пят.

Ничего страшного, просто странно. Вся семья странная, начиная от матери, которая играет на бирже в двух тысячах милях от Уолл-стрит, и матерого фехтовальщика, который проводит время, выслеживая волков, до высокого, худого и черного так называемого дядюшки.

Не строй из себя придурка, сказал себе Йен,ты ведь не видел нормальных семей.

Глава 3

Волки

Джефф Бьерке сидел за угловым столом и прихлебывал пиво: даже Закон может позволить себе чуток расслабиться после долгого бдения – но изредка, чтобы не дать повод к сплетням, – а у стойки бара под вывеской «Милер» – с одним «л» – снова, как всегда в последнее время, зашел разговор о волках.

Заведение «Пообедай за полушку» нисколько не изменилось с тех пор, как мальчишкой Джефф забегал сюда после школы выпить газировки: выстроившиеся вдоль стены столы за обшарпанными перегородками покрывал тот же самый пестрый линолеум, а крохотное окошко в единственной вращающейся двери в кухню было настолько грязным, что Джефф не видел, горел ли за ним свет.

Блин, даже люди – двое перед стойкой, один за ней – совершенно не изменились! Нет, конечно, Арни еще сильнее облысел, у Орфи и брюшко, и очки сделались толще, а за стойкой бара высокий костлявый Ол Хонистед двигался уже не так проворно, как раньше; но последние лет двадцать или около того Джефф, приходя сюда, каждый раз заставал одну и ту же сцену: три грации, проводящие время за спором.

– Гуннар говорит, у него десять коров зарезали, – сказал Арни Сельмо, сдвигая на затылок кепку с длинным козырьком, чтобы влить в себя очередную порцию пива, а потом тем же движением возвращая кепку на место, как будто она была в состоянии прикрыть его лысину. – По мне, это уже не волк-одиночка.

Джефф спрятал улыбку. У каждого свои секреты, раскрывать которые, когда того требовал долг, Джеффу не доставляло никакого удовольствия. Кроме работы, старый Джон Хонистед оставил своему преемнику и ответственность. Значок, машина, полицейский участок с крохотным обезьянником в цоколе ратуши – это все рабочие инструменты, а не суть дела.

Джефф скорее был блюстителем справедливости, нежели городским полицейским. Копы беспокоятся из-за соблюдения правил; у справедливости свои резоны. Живи сам и давай жить другим.

Если не все, то большинство смотрело на вещи подобным образом. А этого вполне достаточно. Лет десять назад в город забрела тощая двенадцатилетняя девочка, которая не пожелала назвать свою фамилию, только имя – Кэйти: она сбежала от отчима, обращавшегося с ней с нечеловеческой жестокостью. Ее взяли к себе Аарстеды, посчитав, что их ферма прокормит лишний рот.

Аарстеды выдавали Кэйти за дальнюю родственницу Боба, которая приехала жить на ферме, но девочка не походила на Аарстедов, и их словам не очень-то поверили, хотя мало кто усомнился вслух. Уже не в первый и не в последний раз беглецу случалось находить в здешних местах приют, и приходилось полагаться, к примеру, на Боба Аарстеда или доктора Шерва, или на Минни Хансен, или Майкла Бьерке – чтобы поступить правильно.

Самые говорливые кумушки продолжали трепать языками, но после того, как Аарстеды отвели Кэйти к доку Шерву, чтобы тот осмотрел девочку и поговорил с ней, доктор сам побеседовал с самыми разговорчивыми, чем дело и кончилось. Никто больше не приставал ни к доку Шерву, ни к Бобу Аарстеду.

Джефф не то чтобы обожал Боба, но ведь зятю не обязательно быть без ума от тестя?

Орфи Сельмо (дальняя родня Арни, но в каком именно колене, сказать трудно: в тонкой местной телефонной книге людей по фамилии Сельмо значилось почти столько же, сколько и людей по фамилии Ольсен) фыркнул и подцепил левой рукой свои помочи, словно чтобы рука перестала дрожать.

– Что десяток, так это точно, – сказал он. – Гуннару никогда бы не пришло в голову под предлогом нападения волков самому забить своих коров и продать их за наличные этому Сведу из Гранд-Форкс. Да ни за что на свете!

Арни нагнулся вперед и взял горсть арахиса.

– Ну так что? У Гуннара одни расходы и никаких доходов уже пять лет. А так никто не сдерет с него налог. – Он наклонил голову по направлению к окну и аптечном магазину Сельмо на той стороне улицы. – Положись на мое слово.

Орфи снова фыркнул.

– Ну, если ты настолько слеп, что не видишь сам, я тебе показывать не стану!

Смешанная метафора, подумал Джефф про себя. Нелегко быть парнем из колледжа в маленьком городке, где живут фермеры; так что незачем усложнять себе жизнь.

Арни тихонько хихикнул.

– Столько разговоров о волках… Я такой журнальчик видел в аптеке, вы не поверите.

– Про волков?

– Ну, может, и про волков, но мне так не кажется. – Арни покачал головой. – На обложке там была женщина в кожаной одежде, она стояла на коленях перед волком, поднявшимся на задние лапы – как будто она собиралась…

– Ну что?

– Ну, делать как раз то, за что я платил беззубой шлюхе в Уиджонгбу [7] всякий раз, когда появлялся в городе. И на что я никак не мог уговорить Эфи – она считала это грехом. – Арни вздохнул и глотнул пива. – Да, скучаю я по моей старушке…

Джефф мысленно сделал пометку поговорить с Нейлом Петерсеном. Ему было наплевать, какими журнальчиками Петерсен торгует у себя в аптеке из-под прилавка – хотя если бы один из них попал в руки преподобному Оппегаарду, тот сразу прочел бы по этому поводу проповедь. Но предполагалось, что журнальчики лежат под прилавком… Арни поднял стакан.

– За взвод Псов Седьмого полка Первой Кавалерийской!

– Ну вот, опять начались корейские истории, – фыркнул Орфи.

За стойкой бара Ол натирал стакан полотенцем с видом ребенка, который в испуге прячется под одеяло.

– Ну, Орфи, про Бастонь [8] мы тоже слыхали полмиллиона раз…

– И хочу вас заверить, что я был в третьем трижды клятом танке, за самим Крейтоном Абрахамом… – произнес Арни, подражая довольно заметному акценту Орфи. – А когда вернется молодой Дэйв, мы послушаем, как оно было при Дак То. А потом вежливо послушаем, как оно было в Корее. – Тут он дернул своим заостренным подбородком в сторону стакана Орфи. – Еще по одному?

– Почему бы и нет?

На несколько мгновений в баре наступила тишина, и Джефф взглянул на свои часы: не пора ли уходить, бросив ждать Торри с друзьями? Но, поразмыслив, Джефф решил дать им еще пятнадцать минут. Кэйти наверняка еще не пришла от Аарстедов, а Джефф терпеть не мог возвращаться в пустой дом. Пора завести ребенка-другого, если только удастся уговорить Кэйти.

И к черту с…

Тут дверь распахнулась, и в бар вошли Торри и его друзья. Эта его Мэгги весьма мила, эдакая худышка с Восточного побережья. Длинный еврей, любитель марихуаны, улыбался довольно приятно, хотя и несколько задиристо. Немножко напоминает молодого Аба Линкольна, только без бороды. Наверное, ему пошли бы усы.

– Два, э-э, безалкогольных пива и «севенап», – сказал Торри, пробираясь за стол вслед за Мэгги. Йен сел рядом с Джеффом.

– «Севенап»? – нахмурился Ол.

– И два безалкогольных.

Он понимающе подмигнул:

– Сей момент.

Орфи увлекся, рассказывая о том, как с Бастони сняли осаду, и не заметил, что Ол налил «безалкогольное» пиво из того же крана, из которого наливал обычное.

Торри давно не был дома, но не все забыл: быстро поднявшись, он подошел и забрал поднос.

Пока пили пиво, Торри наверстывал упущенное: Джефф делился с ним городскими новостями. Банк в Гранд-Форкс лишил наконец Иохансона права выкупа, и аукцион состоится в следующую субботу; док Шерв нашел себе в партнеры молодого врача и снова поговаривает о выходе на пенсию – хочет уехать во Флориду. Беседа трех граций опять свернула на волков.

– Я завел себе новый краутовский оптический прицел на старую семидесятку.

– Ага, семидесятый винчестер, до шестьдесят четвертого выпускался. Знаем, хорошее ружье.

– Точно. И запрет или не запрет, а однажды ночью я на них поохочусь, – сказал Арни. – И ничего…

– Ха! – прервал его Орфи. – Ружье – еще полдела. Охота на гадов, это…

Мэгги наклонилась к Торри.

– Что такое «охота на гадов»? – шепотом спросила она. – Как в «доставай ствол, гад»?

Мэгги рассмеялась. Какой милый, легкий и приятный смех!.. Джефф позавидовал Торри: Кэйти не умела так смеяться.

– Имеется в виду охота на вредителей, – объяснил Торри. – Обычно на луговых собачек, но еще здесь водятся сурки, которые могут причинить много вреда посевам, поэтому фермеры стараются отделаться от них. Охотничий «стингерс» 22-го калибра отлично кладет сурков, однако некоторые охотники, вроде старика Арни, развлекаются: используют дальнобойные винтовки да еще ставят на них дорогие оптические прицелы.

– По мне, звучит довольно кровожадно.

Торри пожал плечами.

– Я видел, как ты прихлопнула таракана – а он питался ненужными крошками.

Йен лизнул указательный палец, провел по воздуху перед Торри.

– Торри, очко, Мэгги, служить.

Орфи продолжал свою речь:

– …собираешься стрелять волка этими детскими хлопушками – пульками двадцать второго калибра? Ну, сурка ими можно щелкнуть, но для оленя это маловато, а на волка я пойду только с тем, от чего и олень перевернется.

– Так я возьму тридцатый калибр, – продолжал гнуть свою линию Арни.

– …и не оберешься проблем, – вмешался Ол, покачав головой. – А если ты наткнешься на охотника, которому пришла такая же мысль?

– Ты думаешь, я похож на волка?

– Та телка, которую ты завалил прошлой осенью к югу отсюда, тоже не походила на оленя, – громко произнес Джефф.

Кончики ушей у Арни вспыхнули как два фонарика.

– Да я клянусь, в этом чертовом тумане…

Джефф поднял руку, и Ол повторил его жест, утихомиривая Арни.

– Я знаю. Это был несчастный случай, с каждым может стрястись. Но такое вполне возможно, – продолжал Джефф, – и я совершенно уверен, что не хочу простреленных голов. Не говоря уж о том, что это незаконно. Так что успокойся, Арни, – и Джефф пристально посмотрел на Торри, – и потерпи немного.

Торри незаметно кивнул, прежде чем вернуться к пиву.

– Не вопрос. Волк-одиночка скорее всего не надолго задержится.

Орфи фыркнул, Джефф улыбнулся, а Торри снова кивнул ему.

Проснувшись от легкого прикосновения, Ториан дель Ториан протянул руку за…

Нет, это не опасность. Темная фигура, склонившаяся над ним во мраке спальни, всего-навсего Орфиндель. Так что незачем хвататься за лежащий на ночном столике «Торус» 9-го калибра – после стольких лет огнестрельное оружие стало второй натурой Ториана – или за острый как бритва, инкрустированный серебром клинок за изголовьем. Это всего-навсего Орфиндель.

«Всего-навсего», – подумал Ториан, мысленно усмехнувшись. Просто Орфиндель; всего лишь один из Древних, вероятно, Очень Древний, Орфиндель пришел в его спальню, чтобы разбудить – словно прислуга-деревенщина.

Рядом лежала Карин, тепло ее тела успокаивало. Жена была для Ториана светом в темноте, прогонявшим прочь ночных демонов его сновидений. Пальцами он прикоснулся к губам Карин, а затем – легко-легко – к изгибу ее бедра под простыней.

– Да? – прошептал он. – В чем дело?

– Ториан-младший с друзьями только что вернулись. – Орфиндель говорил негромко, чтобы не разбудить Карин. – У него к тебе дело.

– Очень хорошо, Осия. Спасибо, я сейчас.

Согласно давнишней договоренности, Ториан обращался с Орфинделем как с подчиненным и звал Древнего придуманным именем, однако соглашение не касалось его мыслей, и хотя потеря чести влекла за собой жажду возместить утраченное, Ториан дель Ториан все же мог придерживаться условий сделки, ничего не добавляя сверх того.

Ториан быстро оделся и, прежде чем выйти в холл, поцеловал спящую жену; та едва пошевелилась – крепкий сон был не последним из многочисленных достоинств Карин.

Торри с друзьями сидели внизу, в кабинете. Друзья были ничего себе, хотя, вероятно, неженки и горожане. Ториан подавил улыбку. За двадцать с лишним лет, прошедших с той поры, как они с Орфинделем бежали по Скрытым Путям в Соседний Мир, Ториан превратился в настоящего крестьянина. По меньшей мере, восемнадцать поколений его предков жили в Срединном Доминионе, и никто из родных ни разу в жизни не ступал на вспаханную землю, тем более – босыми ногами.

Но это было очень давно и очень далеко отсюда.

Глядя на серьезное лицо сына, Ториан догадался, в чём дело. Волки.

Он посмотрел на Орфинделя. Всего лишь волки, не более того?

Орфиндель не то чтобы умел читать мысли, но иногда это происходило само собой. Он кивнул и пожал плечами, словно внося оговорку: «Полной уверенности нет, но скорее всего это именно так».

– Я говорил сейчас с Джеффом Бьерке, – сказал Торри. – Он беспокоится из-за волков.

Ториан кивнул:

– Не только он. Свен устроил засаду и подстрелил одного. Показывал мне сегодня следы лап.

Следы вели на юг: вероятно, простое совпадение. Док Шерв так же толкует про медицинские диагнозы: «Если ты слышишь стук копыт, думай о лошади, а не о зебре». У фермеров всегда проблемы с волками. Появление Сынов Фенрира [9] могло стать результатом лишь целой цепи маловероятных событий.

– Да, но… – Торри явно не хотел заходить дальше. Что глупо, хотя и объяснимо. Ториан улыбнулся.

– Если ты доверяешь своим друзьям настолько, чтобы говорить при них «а», то говори и «б». Джефф хочет, чтобы мы с Осией отправились на охоту?

Торри кивнул:

– Да. Он не хотел говорить прямо и вслух, но…

Орфиндель улыбнулся.

– Не хочет лгать. Ведь если Джеффа спросят на суде или где-то еще, давал ли он нам разрешение на убийство зверя, который охраняется законом, он честно ответит, что не давал. – Орфиндель уже натягивал толстый пуховик. – А пока мы не пойманы, то и говорить не о чем.

Почему бы и не прямо сейчас? Луна сегодня полная, а Орфиндель потеряет след лишь в самую черную ночь – эта способность еще не покинула Древнего, – хотя у Ториана зрение было как у обыкновенного человека. То же самое относилось и к сыну, и к его друзьям.

Ториан хотел было достать из аварийного набора очки ночного видения, но передумал. Надо купить еще одну пару на каждый день, хотя раньше подобной необходимости не возникало.

Все же Ториан хоть как-то, да видел в темноте, и этого было достаточно.

Следует ли позвать гостей? Местные обычаи об этом умалчивали, однако здесь разрешалось многое из того, что воспрещало воспитание Ториана.

– Ториан, Йен, вы пойдете?

Торри кивнул:

– Да, сэр.

Длинный поразмыслил мгновение.

– Конечно. То есть я хочу сказать, что не против. Если только я вам не помешаю.

– Ты сознаешь, что мы нарушаем закон? Вряд ли нам угрожает что-то вроде ареста или задержания, но нет ничего постыдного, если ты откажешься.

Девушка нахмурилась, как будто тоже ожидала приглашения. На охоте ей не место, хотя вряд ли американская девушка двадцатого века способна это понять.

Но не дело Ториана объяснять ей. Пусть Торри попотеет.

Йен улыбнулся.

– Не замечал я, чтобы в этих краях люди особенно щепетильничали насчет мелочей. Я полагаю, охота важнее, чем мнение закона по этому вопросу.

Что ж, неудивительно, что Торри дружит с шустрыми людьми. Он славный парень, и выбор его недурен: у этого Йена, как выяснилось, хорошее запястье и неплохая голова на плечах.

– Мы пойдем соберем оружие и приготовим пикап, ждем вас на улице через десять минут, – произнес Ториан.

Он спустился вниз и взял две коробки с патронами из запертого ящика над зарядным столом. Потом открыл коробки и взглянул на длинные вытянутые патроны: 30-й винтовочный калибр.

Заряжать гильзы вручную стало его хобби; в числе многого другого он научился этому у старого Тома Рельке.

Ториан не признался бы даже Орфинделю, но он скучал по старикам не меньше, чем по родному дому. Том и Ева жили теперь далеко на юге, в деревушке отставников возле Сан-Диего – благодаря золоту Торсенов. Ториан не жалел ни о едином центе, потраченном на людей, которые приняли к себе в дом его и Орфинделя, не зная о чужаках ничего, кроме того, что те нуждаются в помощи. Видит Око Одина [10], тогда Ториан вообще не говорил на здешних языках: Орфинделев Дар Языков здесь не передавался.

Ториан оглядел серебряные наконечники. Да, почти наверняка это обычные волки, а не Сыны Фенрира. Впрочем, серебряная пуля убивает не хуже простой.

Ториан подумал, не оставить ли Карин записку, но с письмом у него всегда были проблемы, а кроме того, жена знает его достаточно хорошо, чтобы понять: он вернется. Ториан уже не первый раз уходил из дому в ночь – и не последний, надо думать.

Остальные все еще были наверху.

– Мы вернемся поздно, – сказал Торри девушке. – Не жди нас, ложись.

Наливая себе очередную чашку кофе и тихонько затягиваясь сигаретой, Мэгги Кристиансен услышала за спиной тихие шаги.

Не жди нас, да? Ну что ж, раз так, она не станет ложиться в постель.

Насколько помнила Мэгги, она всегда была такой.

Возможно, за характер ей следует благодарить отца. Согласно семейной легенде, когда ей было всего четыре года и когда ее еще звали Марианной, она, едучи в машине с тетей Мэгги, сестрой матери, жившей тогда с ними, заявила: «Я хочу быть тетей Мэгги, когда вырасту».

Тетя Мэгги рассмеялась и объяснила, что, во-первых, ей тогда придется убедить папу и маму родить второго ребенка, чтобы он вырос и завел своих детей, но даже тогда она будет «тетя Марианна», а не «тетя Мэгги».

– Мой папа говорит, – ответила тогда малышка, решительно фыркнув, – что когда я вырасту, я стану тем, кем пожелаю.

И с того дня заставляла всех звать ее Мэгги.

Десятки учителей забывали об этом, но путем неустанного повторения Мэгги удавалось вбить в них свое имя. Когда во время игры мальчишки окликали ее Марианной, она притворялась, что не слышит. Конечно, все изменилось в девятом классе, когда за одну ночь – так ей по крайней мере казалось – отпала надобность в зубных скобках, кожа стала чистой, грудь и бедра сделались по-женски округлыми, и презрительные насмешки сменились заиканием и плотоядными взглядами.

С этим у нее проблем не было.

Мэгги хотела не очень многого. Она желала только, чтобы все шло так, как ей надо, но «так, как ей надо» не подразумевало «с легкостью, без усилий». Она не возражала против работы, и ей было наплевать на цену, которую требовалось заплатить за желаемое, пусть даже это означало свидания с кретином, преподавателем английского, который никому не ставил «отлично», – потому что еще одно «хорошо» испортило бы ее средний балл; или поход по дюжине магазинов в поисках того оттенка губной помады, который подчеркивал бы цвет волос Мэгги, не заставляя их казаться крашеными; или часы, проведенные в гимнастическом зале вместе с другими новичками-фехтовальщиками, – когда стало ясно, что это единственный способ отбить Торри у его предыдущей девушки; или часы, проведенные в том же спортивном зале уже не из-за Торри и даже не потому, что у нее хорошо выходило, а потому – Мэгги сама удивлялась, – что ей понравилось фехтовать.

– Хэлло, – раздался голос у нее за спиной. – Я вижу, ты не торопишься ложиться…

Повернувшись, Мэгги совершенно не удивилась тому факту, что Карин Торсен одета в коротенький пеньюар явно от «Виктория Сикрет», сквозь который проглядывает черное кружевное боди. Нет, для женщины своего возраста она в прекрасной форме, однако это уж слишком…

– Надеюсь, не я вас разбудила, – сказала Мэгги.

Карин покачала головой, отбрасывая со лба прядь золотистых волос – они в самом деле золотистые, а не просто белокурые!

– Нет, – произнесла она, улыбнувшись, – у нас в семье шутят, что я просыпаюсь, когда захочу. – Улыбка поблекла и стала чуть печальной. – Ториану приходилось будить меня, когда я кормила грудью Торри. Я не просыпалась даже от крика младенца. – Она бросила на Мэгги короткий взгляд, затем встряхнула головой, словно прогоняя докучные мысли. – Но иногда я просыпаюсь сама по себе. Кажется, Ториан и Осия ушли, и Торри нет у себя – он тоже с ними…

«Постель Торри осталась несмятой. И может, ты проверяла, не согревает ли твой малыш мою постель…» – подумала Мэгги.

– Йен тоже ушел с ними. В баре…

– В «Пообедай за полушку»?

– Да. Джефф Берке…

– Бьерке.

– Да, он говорил, волки таскают цыплят или что-то в этом роде. И что было бы очень хорошо, если бы волки отсюда ушли.

– Из Джеффа вышел бы неплохой король, – усмехнулась Карин. – Торри вернулся домой, поднял Осию, а Осия разбудил Ториана, которому немедленно понадобилось выяснить, что тут можно сделать, хотя бы и посреди ночи, так?

Мэгги не смогла не усмехнуться в ответ.

– Что-то в этом роде. – Она приподняла кофейник. – Позвольте предложить вам выпить со мной чашечку вашего собственного кофе?

Карин на мгновение задумалась.

– Пожалуй. Но если мы собираемся ждать возвращения мужчин, я схожу наверх и надену что-нибудь более подходящее для бесед на кухне.

«Чтобы не сидеть полуголой перед другой женщиной, да?»

Карин повернулась и вышла из кухни, покачивая бедрами чуть меньше, чем обычно.

Мэгги улыбнулась.

Она довольно быстро разыскала сухие сливки – начатую банку «халф-энд-халф», из которой пахло вполне прилично: при хозяйке Мэгги не осмелилась проверять содержимое банки подобным образом. Но обнаружить сахар оказалось непростой задачей. Хрустальная сахарница со стеклышками была пуста, а к тому времени, как Мэгги нашла нужный шкафчик, открыла большой пластиковый контейнер и – попробовав на вкус, не соль ли это, – высыпала песок в сахарницу и стала искать ложки, Карин вернулась. На сей раз она облачилась в свободный черный с желтым пижамный костюм, который потянул бы на стиль «унисекс», если бы не тонкая талия, обвязанная шелковой лентой-поясом, отличающимся по оттенку от желтого цвета пижамы.

Карин приняла от Мэгги чашку и села, лениво водя по столешнице пальцем с обкусанным ногтем.

– Торри не очень много рассказывает о своей жизни, когда приезжает на каникулы.

– И о доме, когда возвращается с каникул. – Мэгги села напротив хозяйки. – Так, бросит пару слов, и все.

– Он такой, – усмехнулась Карин. – Непременная составляющая образа сурового скандинава. Интересно, а сколько времени вы двое…

В гостиной зазвенело разбитое стекло, и по полу застучали многочисленные тяжелые шаги, сопровождаемые ужасным завыванием.

Мэгги застыла на месте от изумления и страха, однако Карин Торсен вскочила на ноги. Двигаясь как танцовщица, словно она тренировалась перемещаться не просто эффективно, но и грациозно, она в два шага очутилась у раковины, затем протянула левую руку и схватила большой мясницкий нож с подставки, одновременно правой рукой сначала проведя по шкафу над раковиной, а потом хлопнув по нему. Боковина шкафа повернулась, за ней обнаружился револьвер нержавеющей стали, подвешенный на трех крюках; Карин немедленно его сняла.

Вдруг мерзкое волосатое существо влетело в дверь и ударило ее по спине.

Карин повернула револьвер и выстрелила.

Отдаленный пистолетный выстрел разбудил Арни Сельмо, которому впервые за неделю удалось крепко уснуть.

После сорока двух лет жизни с одной и той же женщиной мало одного года, шести месяцев и двух дней, чтобы привыкнуть делать все одному.

Даже поход в бакалею причинял массу проблем. При жизни Эфи Арни не трудился ходить по магазинам, однако ему нравилось каждые две недели ездить с женой в Гранд-Форкс за покупками. Заниматься этим в одиночестве никакого удовольствия не доставляло. Не с кем перешучиваться насчет идиотских новых товаров, которые не перестают выпускать, как будто кому-то и в самом деле нужны пилюли, чтобы подсинить воду в туалетном бачке. Некому вздыхать над ребрышками, а потом, уже собираясь купить цыпленка, сказать «Эх, один раз живем!» и вернуться к ребрышкам.

И магазины, и уборка – все было плохо: каждый катышек пыли напоминал об Эфи, но спать в одиночестве оказалось хуже всего. Нетрудно помочь горю парой глотков из бутылки «Четыре розы», которую Арни держал возле кровати, однако Арни Сельмо примет на сон грядущий свой обычный стаканчик и не подумает напиваться в постели Эфи.

Хуже всего были сны. Каждую ночь Арни снилось одно и то же: Эфи спокойно лежит рядом с ним, не терзаясь болью, которая превратила ее последние дни в ад на земле и которую Арни и док Шерв прекратили, оборвав жизнь Эфи. Утром полусонный Арни, открывая глаза, видел распахнутую дверь ванной и пятна солнечного света на старинном шестиугольном кафеле, и ему казалось, что сейчас из ванной выйдет Эфи в своем старом махровом банном халате… Но в следующее мгновение он понимал, что это снова был всего лишь сон и что наступил еще один день без Эфи.

Так что Арни открыл глаза в темноте почти довольный.

В ночи прогремел еще один выстрел, за ним последовал вопль.

Арни приходилось слышать странное о привычках горожан. Не то чтобы он поверил, но рассказывали, будто один грабитель зарезал женщину прямо на улице. Сотни людей слышали ее крики. Говорят, убийце понадобилось целых десять минут, чтобы прикончить жертву, – и никто даже пальцем не пошевелил. Чушь собачья, но ведь рассказывают!

Не успев продрать глаза, Арни двинулся к оружейному шкафу в гостиной; одной рукой он схватил дробовик, а другой – коробку с патронами. Ружья не палят просто так посреди ночи, и вопли тоже просто так не раздаются в темноте.

Прекрасно, когда есть повод чем-то заняться.

Арни засунул ноги в ботинки, наплевав на носки, и опустил ружье и коробку на пол, чтобы завязать шнурки – совершенно незачем падать, наступая на собственные шнурки, – затем подхватил оружие и боеприпасы и накинул на себя длинное пальто.

И нырнул в темноту, даже не закрыв за собой дверь.

Снова грохнул выстрел – похоже, стреляли где-то у Торсенов. Хотя Торсены и странное семейство, вряд ли они станут ни с того ни с сего устраивать учения глубокой ночью.

Через дорогу, у Дэйви Хансена, загорелся свет и отворилась дверь. Дэйви выскочил на улицу, в холодный ночной воздух, полуголым: на нем были только джинсы и рабочие ботинки, словно он уже собирался в постель.

Дэйви захромал к Арни: часть его правой ноги осталась в рисовом чеке во Вьетнаме. В левой руке он держал вверх дулом винтовку, и Арни не сразу осознал, почему его вдруг охватила зависть к соседу. Дэйви нес АР-15, гражданский вариант винтовки, с которой воевал Арни. Руки Арни тосковали по прикладу старого «гаранда», которого не мог заменить дробовик.

– Где? – выкрикнул Дэйви.

– У Торсенов! – ответил Арни, устремляясь вперед вихляющейся рысью, которая, может, и не позволяла опередить более молодого спутника, зато заряжать ружье можно было прямо на ходу.

Дом Торсенов стоял на самой окраине, за широкой лесополосой – та закрывала дом с трех сторон, в том числе и со стороны города. Натоптанная стежка вела мимо дома Бьорсенов, через лесок, сквозь высокую, по грудь, траву, росшую по краю обкошенной лужайки.

Трава хлестала по рукам и по глазам, но Арни продолжал ломиться вперед, туда, где раздавались крики и вопли.

И вой.

Он выбежал на лужайку и застыл на месте.

В дверях дома Карин Торсен, в порванной черно-желтой пижаме, с длинным окровавленным ножом в руке, билась с самым большим волком, какого только видел Арни, а еще трое или четверо волков, почти таких же здоровенных, теснились вокруг: выли, наскакивали, пытаясь цапнуть Карин. На крыльце валялся пистолет; Арни заметил его, только когда волчья лапа отбросила оружие на лужайку.

В разбитое высокое окно-эркер выскочили из дому еще двое волков: они волокли полуголую девушку, не обращая внимания на то, что осколки стекла режут ее босые ноги. В руках у девушки был нож, она отбивалась им – как и Карин, без особого эффекта.

Арни не мог стрелять из дробовика в направлении женщин, но слева от крыльца еще два волка ожидали своей очереди вступить в действие. Арни загнал патрон в патронник, упер приклад в плечо и выстрелил.

Отдача сильно толкнула его назад, едва не сбив с ног. Арни не сразу сообразил, что дело не в старости, а в том, что впопыхах он схватил коробку, где хранились патроны, заряженные дробью разных размеров – от мелкой дроби для охоты на птиц до жаканов на оленей. Отдача была как от крупной дроби.

Не зная, что стреляет жаканом, Арни наводил ствол не очень прицельно, но волка просто перевернуло. Снова раздался выстрел, потом еще один; в промежутках между грохотом дробовика слышалось сухое потрескивание винтовки Дэйви.

Все это не имело ни малейшего смысла. Карин атаковали три волка, но ее всего-навсего стащили с крыльца и поволокли по лужайке. И хотя женщина продолжала работать ножом, а Арни, несмотря на крики и выстрелы, слышал, как нож с сочным чмоканьем входит в плоть, и видел, как блестит черная кровь в свете луны, ни один из волков не только не упал, но даже не завизжал от боли! Арни снова взвел курок и, нацелившись на волка с краю стаи, выстрелил, на сей раз приготовившись к мощной отдаче.

Приклад сильно ударил в больное плечо; Арни моргнул, снова взводя курок.

«Стар я становлюсь, – подумал он. – Господи, верни мне молодость хотя бы на пять минут!»

Больше ему ничего не надо, а потом пусть Господь его приберет – лишь бы только к нему на пять минут возвратились юношеская сила и зоркость.

Две группы волков тащили женщин прочь, а он ничего не мог с этим поделать. По крайней мере, он должен убить хоть кого-то из волков, облегчив жизнь тем, кто придет следом. Особенно гордиться, конечно, нечем.

Но… но он выстрелил дважды, а Дэйви – с полудюжину раз, и где же мертвые волки?

Арни знал, что попал первому волку прямо в грудь, однако тот и не думал смирно лежать на земле. Он поднялся и шел теперь к Арни: лапы напряжены, широкие челюсти раскрыты, в них сверкают очень неприятного вида зубы.

Арни аккуратно взвел курок, прицелился волку в грудную клетку и нажал на спусковой крючок – настолько плавно и осторожно, что мысленным взором увидел, как улыбается старый сержант, обучавший новобранцев. Только это не могло быть правдой, поскольку сержант Гомер Абернати не улыбнулся бы и родимой матери, если даже у этого ублюдка была мать.

Приклад снова толкнул его назад, еще сильнее, чем раньше, и волк упал. Жакан пятидесятого калибра должен был переломать ему достаточно костей, чтобы тот лежал и не рыпался, однако хищник медленно поднялся на ноги и рысью направился к Арни.

Стрельба продолжалась: где-то за правым плечом снова сухо щелкнула винтовка, а двойной выстрел означал, что в игру вступили братья Ларсоны – это хорошо. Возможно, им повезет больше, чем Арни.

Волк покачивался на задних лапах почти смехотворно; потом, оттолкнувшись от земли, взлетел в воздух и бросился на Арни с широко распахнутой пастью, готовый рвать, кусать и убивать.

Не было времени снова взводить курок; кроме того, пользы от стрельбы не наблюдалось.

Ну и к черту. Арни отбросил ружье в сторону. Его рука скользнула туда, где почти полвека назад висел в ножнах штык, но пальцы нащупали лишь пустоту.

К черту снова. И вообще, пошло все к чертовой матери.

Капрал Арнольд Дж. Сельмо из взвода Псов Седьмого полка Первой Кавалерийской подтянулся и выпрямился. Капралу взвода Псов Седьмого полка Первой Кавалерийской не нужна лошадь: в Корее они сражались пешими. Капралу взвода Псов не нужна винтовка, капралу взвода Псов не нужен нож. Все, что ему надо, это руки и глотка врага, а руки у Арни, слава богу, пока не отсохли.

И Арни Сельмо бросился вперед, молясь, чтобы успеть стиснуть волку глотку. А если он не сумеет крепко сжать пальцы, Господи Иисусе, то хотя бы зубами достать.

Глава 4

Скрытые Пути

Пока «форд-бронко» прыгал по проселочной дороге по направлению к дому Торсенов, Йен цеплялся за ремень безопасности так, что побелели костяшки. Ему казалось, что он ощущает страх Торри, сидевшего на заднем сиденье рядом с ним.

Торсен вел как безумный – или, точнее, как человек, который думает, будто удар по педали акселератора или более резкий, чем необходимо, поворот руля заставит машину двигаться быстрее.

Из всех спокойным выглядел лишь Осия, который сидел на правом переднем сиденье, не выказывая никаких признаков тревоги.

Машина выехала к дому.

Торсен остановил пикап посреди бойни.

Электрический свет издал на разбросанные по поляне тела. Кровь глянцевито поблескивала на траве, кости светились белизной, без движения лежали желтоватые черви кишок.

Смерть была недостаточно милосердна к двоим: они еще стонали.

Бородач с мощными руками, одетый в толстый пуховик, стоял на коленях возле одного из раненых; открытый черный чемоданчик, лежавший рядом с ним на земле, изобличал в бородаче доктора.

Когда они распахнули заднюю дверцу пикапа, Джефф Бьерке уже ждал их снаружи. Его правая рука висела вдоль туловища словно чужая – кажется, Джефф не отдавал себе отчета, что сжимает в кулаке револьвер.

– Ол Хансен и оба Ларсоны мертвы, но док Шерв говорит, что Арни выживет, – сказал Джефф неестественно спокойным голосом. Это шокировало тем сильнее, что на его щеках и в бороде поблескивали слезы. – Дэйви Хансен пошел по волчьему следу; они удрали почти прямо на юг. Я велел ему остаться, но вы ведь знаете, ему чихать на всех. Он взял с собой бобину моей желтой ленты, которой огораживают место преступления. Сказал, что пометит ею след.

Рука Джеффа стиснула плечо Торсена.

– Я чувствовал бы себя полным идиотом, если бы сказал это кому-то, кроме вас… но мне кажется, что вы и так все знаете: волки забрали вашу жену и подругу вашего сына. И от пуль волкам не было ни малейшего вреда.

Торсен сделал шаг к доктору, который перевязывал пожилого человека, Арни Сельмо, как решил Йен.

– Нет, – сказал Бьерке. – На это нет времени. Полиция будет здесь через час. Если хотите что-то делать, делайте скорее. Док и я вас прикроем.

– Я должен поговорить с…

Бьерке схватил Торсена за плечи и рывком повернул к себе. Пистолет его смотрел в лицо отцу Торри.

– Не смей, – произнес Джефф. – И даже не рассчитывай. Со своей виной, мистер Торсен, будете разбираться как-нибудь после, покаетесь исповеднику или утопите ее в бутылке виски. Но это в другой раз. А сейчас вам следует иметь в виду, что ваши соседи погибли, пытаясь спасти ваших женщин. И ты, сукин сын, не будешь терять драгоценного времени, – докончил Джефф. Как ни странно, говорил он безо всякой истерики в голосе.

Торсен мгновение молчал.

– Вы просто не знаете всего.

– Да я, наверное, знаю больше, чем ваш сын, – или вы думаете, старик Хонистед зря передал мне значок? – Джефф Бьерке поглядел Торсену прямо в глаза. – Займитесь делом.

И он отошел прочь, отдавая приказы людям с носилками.

– Так я и поступлю. – Торсен повернулся к Осии. – Ты мне нужен.

Осия медленно покачал головой:

– Надо действовать иначе, Ториан. Есть иной путь…

– Ты знаешь, что сделают Сыны, если мы не последуем за ними, – произнес Торсен ровным тоном.

– Нет, не знаю. Я знаю только то, что их действия… это угроза, да, но не все держат свои обещания, явные или подразумеваемые.

– Нет. Если мы не пойдем за ними – я пойду сам, даже без тебя.

Осия потер переносицу кончиками пальцев.

– Тогда делай, что должен, и я поступлю так же.

Без единого слова Торсен развернулся и побежал к дому.

Йен встал перед Торри.

– Может, ты объяснишь мне, что происходит?

Торри покачал головой:

– Я… я не знаю.

При слабом свете, лившемся из-за открытой двери дома, было трудно различить выражение лица Торри. Голос старика Осии казался тоньше, чем обычно:

– Нет, знаешь, Ториан-младший. Ты слышал рассказы, лишь часть которых была выдумкой.

– Что было правдой? Войны асов и ванов? Двалин и Сильвертоп? Вестри и Туата? Туарин? [11]

– Все это достаточно хорошо соответствует истине, разве что чуть устарело. Осталось несколько асов, а ванов как таковых, наверное, больше совсем нет.

– А Туата?

– Те, что остались. – Высокий человек кивнул. – Но они вполне себе Туата.

– А Брисингамен… [12]

– Разломан, камни его сокрыты. – Осия постучал длинным пальцем себе по виску. – Даже от меня.

– Как насчет Нового Мира и Новейшего?

– Это правда, как и о Путях, что ведут туда – под углом девяносто градусов к нашему пространству. Да, – Осия махнул рукой на юг, – мы с твоим отцом прошли по одному из Путей много лет назад: он начинается в нескольких милях отсюда, в месте, которое индейцы дакота почитали как священное. Проход не существует в нашем мире, его можно открыть и держать открытым только из Нового Мира. Это, конечно, ловушка. – Осия слабо улыбнулся. – Но ведь твой отец не остановится, верно?

– Не остановится. – Торри прикрыл глаза. – Сыны хладнокровны и жестоки, а если дичь не идет на приманку, приманку можно съесть самим.

– Ториан! – окликнул сына от двери Торсен-старший. Торри поймал первый из двух брошенных ему кожаных рюкзаков, а потом запихал оба мешка в машину.

– Еще минутку. – И Торсен снова исчез в доме.

Только в этот момент Йен осознал, что вокруг талии у Торсена застегнут пояс для холодного оружия. Даже с джинсами и клетчатой рубахой на Торсене это смотрелось естественно.

Лицо Торри было бледным, когда он повернулся к Йену.

– Прости меня за все это, но… – Торри пожал плечами. – Времени для объяснений нет – отец уедет без меня, если я не потороплюсь. Я… если все обойдется и если у тебя будет возможность, которой не будет у меня, скажи Мэгги, что мне очень жаль. Если бы… – Торри замолчал.

– Ториан, не забывай, чему я тебя учил, – негромко проговорил Осия, – многое может тебе помочь. – Два его длинных пальца прикоснулись на мгновение ко лбу Торри, а потом Осия сделал шаг и обнял юношу. – Будь осторожен.

В дверях снова возник Торсен, держа под мышкой пару винтовок, а в руках – два меча в ножнах и с поясами.

– Осия, я еще раз прошу тебя отправиться со мной, – произнес он. – У меня есть меч для тебя.

Осия покачал головой, отпуская Торри.

– Я не могу. Это не просто опасно, Ториан, но еще и бесполезно.

Торсен молча повернулся и зашагал к машине.

Торри на мгновение сжал руку Йена, а потом тоже бросился к пикапу. Он успел открыть дверь и прыгнуть на переднее сиденье как раз в тот момент, когда его отец включил зажигание.

И они уехали.

Йен стоял ошеломленный. Все это было сущим бредом: и трупы на лужайке – нечто подобное он видел летом, когда подрабатывал санитаром на «скорой помощи», – и волки, которые уволокли Карин и Мэгги. Все это полная ерунда.

Осия наблюдал за ним.

– Пойдем со мной, – сказал он, и его длинные пальцы потянули Йена за рубашку.

Йен последовал за Осией сначала в дом, а потом вниз по лестнице в подвал. Их шаги отдавались слишком гулко в тишине дома.

Осия протянул руку и дернул за веревочку – наверху загорелись флуоресцентные панели, – сложил на худой груди тонкие руки и оперся о верстак.

– Младший был прав: это ловушка. Они не подходили к дому, пока я был тут, потому что здесь Сыны не властны надо мной. И поэтому меня хотят выманить туда, где смогут справиться со мной.

– Я совершенно ничего не понимаю.

Осия кивнул:

– И у тебя есть на это право, друг Йен, но нет времени. Знать тебе надо только одно: если нам повезет, мы поможем твоим друзьям – нашим друзьям – и через несколько часов благополучно возвратимся назад. Если нам повезет меньше, мы все равно поможем им, хотя путь будет длиннее и труднее.

Осия прикоснулся к сучку в деревянной обшивке стены, и открылась квадратная панель: за ней обнаружились кожаный рюкзак и сложенный кусок бурой материи, которую Йен принял за одеяло, пока Осия не достал ее из тайника. Это был плащ.

Осия положил плащ на пол и, снова нажав на обшивку, открыл другой тайник, в котором лежали два изогнутых лука и полный стрел колчан. Осия достал из него стрелу: ее острый кончик светился серебром.

– Сыны не выносят серебра. У других проблемы со сталью. – На мгновение он поджал губы. – А стрелы, правильно закаленные в подходящей крови, убивают все и вся.

Йен наклонил голову.

– А почему не серебряные пули?

Бред какой-то: задавать вопросы, как будто старик в своем уме!.. Самое разумное сейчас – уйти от спятившего старого негра и всех его друзей. Пусть власти разбираются.

Старик махнул рукой в конец мастерской, где под пластиковым чехлом стоял пресс.

– Полагаю, Ториан взял их с собой. Мы сами делали пули с серебряной оболочкой. Огнестрельное оружие пригодится, если он перехватит Сынов, прежде чем те достигнут Старого Пути. Но в Тир-На-Ног [13] ружья не будут стрелять.

– Так ты хочешь, чтобы я вместе с тобой охотился на волков? С луком?

– Нет. – Осия подошел к стене и снял со стойки меч. – Я… я предлагаю тебе держать их подальше от меня, пока я буду стрелять. Если нам повезет и мы быстро их обнаружим.

И он протянул меч рукоятью вперед. Это была сабля с круглой гардой: заостренный кончик, узкий серебристый обоюдоострый клинок – как будто оружие предназначалось и для того, чтобы колоть, и для того, чтобы рубить, – но она казалась жесткой и легкой, как рапира или шпага. На прямом лезвии не было никаких гравировок, головка эфеса – простое серебряное навершие, предназначенное защищать руку, а не украшать оружие.

Это был боевой клинок, а не спортивная сабля, приспособленная для того, чтобы набирать очки легкими и резкими касаниями. Это была не кавалерийская сабля, она предназначалась для сражений против меча, а не для того, чтобы рубить крестьян или индейцев с лошади.

Йен несколько раз взмахнул саблей. В отличие от рапиры она не гнулась при ударе. Обмотанный шнурком эфес был на редкость удобен: казалось, что он сам сжимает кисть Йена.

У Йена появилось странное ощущение: клинку самое место в его руке…

– А если нет? – спросил он. – Если я не захочу сопровождать тебя?

– Не знаю. Тогда я сам стану разыскивать их и посмотрю, что можно предпринять. – Осия покачал головой. – Но в конечном итоге всех – счастливых и невезучих, динамичных и медлительных – ждет один конец.

– И ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? Но как? Куда? С чем?

Наступила долгая пауза.

– Для объяснений у нас будет либо много времени, либо мало.

Осия опустился на колени на фехтовальную дорожку и, ударив по ней одной рукой, прижал кончики сложенных пальцев другой руки к поверхности дорожки так, будто поворачивал невидимую дверную ручку.

И вся половина фехтовальной дорожки поднялась на бок, словно небывалая длинная дверь, открывшаяся в полу.

Под ней была по большей части земля, не считая чего-то, на первый взгляд напоминающего дыру или нору.

Но норы не бывают чистейшего, не отражающего света черного цвета.

Выпрямившись, Осия взял с ближайшего стола малярную кисть, вернулся и ткнул кистью в черный круг – кончика как не бывало, его отхватило так аккуратно, что обрезанные волосы светились.

– Будь осторожен, не касайся дыры, если не собираешься пролезть в нее, – сказал Осия. Старик привязывал смотанную в клубок бечевку к крюку, вбитому снизу в дерево фехтовальной дорожки. – Это вход, выйти отсюда нельзя.

В его руках Йен увидел ранее не замеченный небольшой серебристый ножик. Осия разрезал бечевку, пропустил один конец через вбитое в потолок ушко и связал оба конца. Порывшись в коробке с пузырьками, стоявшей на верстаке, Осия вернулся, держа в руках стеклянную бутылку со стеклянной пробкой. Он очень осторожно вынул пробку и прикоснулся ею к бечевке возле ушка. Бечевка задымилась.

Осия нахмурился и снова прикоснулся пробкой к бечевке. Дым повалил гуще.

– Это поможет, – произнес Осия, затыкая бутылку и ставя ее на верстак. – У тебя будет всего несколько мгновений, прежде чем люк закроется, – пояснил он. – Рюкзак, пояс и ножны для меча лежат в шкафчике за дверью. Следуй за мной, если сочтешь нужным. Нет ничего постыдного, если ты поступишь иначе. Ты не связан обещаниями и не был рожден для всего этого в отличие от юного Ториана. – Осия широко улыбнулся и шагнул к краю. – Но решай скорее.

Эти слова повисли в воздухе.

Осия исчез в черноте дыры, и Йен остался один.

Йен знал, что сказал бы Бенджамин Сильверстейн и что, по его мнению, следовало бы Йену ответить на предложение Осии.

Отправиться спасать кого-то с серебряным клинком в руке?..

Не глупи, мальчик! Опять подражаешь этому идиоту Эрролу Флинну, а ведь пора бы и вырасти. Оканчивай школу и юридический колледж, будешь юристом, как отец. Все чудесно, я заплачу, только чтоб я больше не слышал насчет того, что ты собираешься стать адвокатом малолетних преступников. Найдешь себе занятие получше!

Нет, ответил тогда Йен. Нет. Я буду делать то, что считаю нужным. И я не хочу быть юристом, которого заботят только интересы его фирмы. Я хочу защищать детей, с которыми плохо обращаются, я хочу привлекать к суду их родителей, чтобы они за все ответили. Чтобы ублюдки за все заплатили.

К сожалению, Йен тогда не добавил: и жаль, что на тебя не нашлось такого адвоката. Клянусь Богом, если ты снова подымешь на меня руку, я проткну тебя насквозь! Бенджамин Сильверстейн не терпел возражений. И когда Бенджамин Сильверстейн двинулся вперед, чтобы силой заставить тебя подчиниться, ты не приставил к его груди кончик рапиры, с которого сточил наконечник, превратив спортивный клинок в боевой.

Рука Йена сжала рукоять серебристого меча так же, как в тот день он сжимал рукоять рапиры. Бенджамин Сильверстейн сложением напоминал медведя и был силен как бык, но все равно: он больше не подымет руку на Йена.

Пошел вон, сопляк, сказал Бенджамин Сильверстейн. Бросай свое барахло в рюкзак и катись отсюда. Тебе давно исполнилось восемнадцать. Если ты не уберешься из моего дома через пять минут, я вызову полицию.

Бенджамин Сильверстейн его не одобрил бы. Не глупи, мальчик, сказал бы он. Опять эта твоя гребаная робингудовщина.

Этого Йену было достаточно. Более чем достаточно. Он взял из шкафа рюкзак и продел руки в лямки. На полке лежал сложенный плащ – его Йен перебросил через плечо. Потом перепоясался ремнем с ножнами, не торопясь, однако, убирать в них клинок.

– Пошел ты к черту, папаша, – сказал Йен, улыбнулся и шагнул в темноту.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НОВЫЙ МИР

Глава 5

Сыны Волка

Под округляющейся луной дорога, прямая и ровная, как натянутая лента, убегала вперед насколько можно было видеть, но выскочи из лесу олень, в чьих глазах отразился бы свет фар, – и «бронко» улетел бы в канаву.

Однако отец все сильнее жал на акселератор.

– Я не говорил с тобой о стратегии, – негромко произнес он, не отрывая глаз от дороги. Его лицо, освещенное огоньками приборной доски, было устрашающе зеленого цвета.

– Ты мне много чего не говорил. Разве не ты научил меня дважды подумать, прежде чем спрашивать?

– Да, я. Мы уже близко. Достань очки ночного видения.

Торри отстегнул ремень безопасности. Два кожаных рюкзака с предметами первой необходимости лежали сзади, за сиденьями. Что в мешках, Торри представлял себе так же хорошо, как и тот тайник, откуда мешки были извлечены: два миниатюрных фонаря-дубинки вместе с запасными батарейками, которые заменялись два раза в год; два фунта вяленого мяса и такое же количество похожего на воск нетающего шоколада; аптечка, укомплектованная всем необходимым, начиная от антибиотиков широкого спектра действия и заканчивая морфином, вистарилом и демеролом; длинный охотничий нож «гербер» и швейцарский армейский нож; зажигательный набор; бухта альпинистского троса; несколько дюжин презервативов из латекса: в них можно носить воду и хранить спички, чтоб не намокли, кроме того, ими можно пользоваться и по прямому назначению; копии всех четырех паспортов, способные выдержать самую тщательную проверку; бухта шланга; таблетки и фильтры для очистки воды; дюжина золотых крюгеррандов [14] и десять тысяч долларов двадцатками; спальный мешок на синтетическом волокне, втиснутый в самый что ни на есть маленький чехол – когда Торри был ребенком, спальный мешок был на пуху, но синтетическое волокно оказалось лучше, и пуховые мешки заменили на новые; набор для добывания пищи, включающий в себя рыболовные крючки и леску, зазубренный наконечник для рыболовной остроги, черный пневматический пистолет «ругер марк I» вместе с обоймой дротиков; сухие носки, эластичные полипропиленовые свитера с высокими воротниками и штаны с поясом-шнурком, которые сидели на отце чуть в обтяжку, а на Торри с матерью – чуть излишне свободно, хотя и в разных местах; большие куски милара, которые можно использовать как скатерть или навес; цейсовский монокуляр и пара армейских приборов ночного видения.

Торри достал два металлических футляра и, поставив их на сиденье, открыл оба. В каждом футляре в гнезде из пенопласта – чтобы предохранить от ударов – лежали очки ночного видения с уже вставленными батарейками. Торри вынул одну пару очков и нажал на кнопку: загорелась зеленая лампочка. Тогда Торри включил очки и протянул отцу, который неловко нацепил их. После этого отец чем-то щелкнул на приборной доске, и внутри «бронко» стало темно, а через мгновение потухли и фары.

Торри уже достал и надел вторую пару. Как и многое другое в этих мешках, очки ночного видения стоили немало, но мать с отцом никогда не скупились на подобные вещи. В случае чрезвычайных обстоятельств, будь то ядерная война или торнадо, надлежит открыть защелку наверху косяка входной двери, затем отодвинуть в сторону деревянную панель, вытащить мешки и нести их в машину, готовясь выжить – даже не без удобства. В багажниках автомобилей находились дополнительные наборы предметов первой необходимости, но их содержимое было не столь разнообразно. Их так и хранили в машинах: они должны были выдержать проверку на канадской границе или, хотя бы в теории, полицейский обыск.

Торри включил очки, и мир окрасился в оттенки синего и черного цветов, как будто на экране старинного черно-белого телевизора.

Теперь Торри лишился периферического зрения, однако к нему вернулись некогда приобретенные навыки, и он автоматически начал поворачивать голову из стороны в сторону.

– Я заряжу ружья.

Коробки с боеприпасами лежали на полу, и Торри не мог зарядить винтовки, не расстегивая ремня.

– Давай, – глянул на него отец, когда молодой человек отстегивал ремень, но больше ничего не прибавил.

– Ты слишком многое оставляешь недосказанным, – произнес наконец Торри. – Я даже не знаю, о чем спрашивать. Все истории Осии – правда?

– Все?.. Нет, вряд ли. Но по большей части правда К примеру, про асов и про ванов. Туата? Они существуют до сих пор. – Отец усмехнулся. – Кому, как не Осии, об этом знать.

– А вестри? Они и в самом деле цверги?

– Конечно. Хотя они… не очень-то похожи на гномиков, которых рисуют в детских книжках.

– Почему ты никогда мне об этом не рассказывал?

– Были… причины. – Отец скривил губы. – Я не хотел, чтобы все это коснулось тебя. И не люблю, когда меня принимают за лжеца. Даже твоя мать не верит – не верила – половине моих рассказов, хотя у нее были основания верить.

«А возможно, мама хотела, чтобы я вырос нормальным ребенком и не шлялся в поисках Скрытых Путей, пытаясь удрать в Тир-На-Ног», – подумал Торри.

Пока это всего лишь байки дядюшки Осии, опасности нет.

Когда Сыны Волка, герои баек, появляются на заднем крыльце твоего дома, это, конечно, странно, но не то чтобы ошеломляет. Торри шокировало само отсутствие шока: вот он едет по лесной дороге, преследуя Сынов Волка, и не испытывает по этому поводу особенного удивления…

– Вроде золота? – спросил Торри.

– Да. Вроде золота, украденного у Огненного Герцога, когда мы с Орфинделем бежали из Срединного Доминиона. Мы плавили монеты и продавали маленькие слитки. – Отец усмехнулся. – Вот основа семейного капитала, который приумножила твоя мама. Более чем приумножила, – поправился он с улыбкой.

Торри взял коробку с патронами и в зловещем зеленом свете с трудом разглядел ярлычок: «винчестер Супер-Х, тридцатый калибр». Старые «гаранды». Ему попалась нужная коробка. Хорошо.

Поставив ружье на предохранитель, Торри открыл коробку и достал патрон. Тот казался непомерно большим.

Торри по большей части имел дело с винтовкой 22-го калибра; с ружьями он упражнялся в основном на стрельбище, под руководством отца или дяди Осии, хотя, учась в выпускном классе, он пристрастился к охоте на кроликов. Это увлечение кончилось только тогда, когда мать поклялась, что станет вегетарианкой, если ей придется готовить хотя бы еще одного кролика фрикасе.

Потому Торри привык к небольшим патронам 22-го калибра, а каждый здоровенный заряд 30-го калибра был длиной с его средний палец. И в каждом патроне – серебряная пуля домашней отливки.

Нет, здорово будет поиметь Сынов Волка серебряными пулями!

– Так как насчет стратегии? – Торри быстро достал обойму и вставил патроны в патронник. Прежде чем передернуть затвор, еще раз убедился, что винтовка стоит на предохранителе, а затем, повернувшись, положил оружие на подставку сзади у них над головой. Потом взялся за второе ружье.

Отец долго молчал, хотя на его щеке играли желваки.

– Возможно, у нас не получится сейчас их перехватить. Они догадаются, что у нас есть на них управа, и спрячут подальше мать и твою девушку и будут шантажировать нас, чтобы мы сдались. Стреляй во всякого, кто приблизится к женщинам, пока я буду нападать спереди.

Но скорее всего мы сможем убить всего лишь нескольких Сынов – проредим стаю и избавим вожака от хлопот.

Скорее всего у нас не выйдет спасти женщин – здесь и сейчас.

– Так что же мы делаем?!

Отец покачал головой.

– В целом – не знаю. Однако в данный момент цель ясна: мы сражаемся, а затем, если необходимо, сдаемся. Меня будут сторожить надежно, но к тебе, возможно, отнесутся более легкомысленно: надейся на счастливый случай, и когда он подвернется – беги. Если я пойму, что у тебя есть шанс, я вставлю в свою речь слово «легкий» – или «посфе» – на Древнем Языке. Как только услышишь это слово, беги. Не думай, просто беги.

– А потом? – Торри убрал наверх вторую винтовку и начал вставлять патроны в обойму.

– Положись на свои мозги, Ториан дель Ториан-младший, – ответил отец. На секунду его лицо озарилось улыбкой. – Мне слишком о многом надо тебе рассказать, а времени почти нет. Когда молишься, имей в виду, что на твои молитвы могут и ответить; помни, что хотя Туата и другие Древние умеют менять обличья, их по большей части можно поразить холодным железом; в бою пользуйся не только руками, но и головой.

– И не забывай чистить зубы перед едой.

– Да-да. – Отец улыбнулся. – Я как раз собирался посоветовать тебе не терять чувство юмора. – Улыбка исчезла. – Ты фехтуешь достаточно хорошо, чтобы одолеть большинство соперников, хотя и не всех. Что еще? Если побег удастся, держи в секрете свое имя и называй его только в случае необходимости. Тебе могут оказать услугу ради Орфинделя, только не пользуйся его именем направо и налево. В нем есть сила, но и опасность тоже. Иные могут решить, что ты знаешь лишнее.

Торри обнаружил, что копирует некогда виденный им отцовский жест: сжав правую руку в кулак, он ударил ею по раскрытой ладони левой.

Отец отрицательно покачал головой:

– Нет, Аса-Top [15] давно мертв; Осия видел некогда его кости.

Ответвлявшийся от мощеной дороги старый проселок вел по насыпи через поля к показавшемуся вдалеке мрачному лесу. За деревьями что-то светилось, но что именно, Торри понять не мог.

– В двадцати ярдах отсюда дорогу пересекает тропинка. Я убавлю скорость, а ты прыгай из машины и иди по тропинке. Очки дадут тебе фору, – продолжал отец, доставая из кармана вороненый револьвер, – но лучше не шуми.

Большим пальцем Торри откинул защелку и открыл барабан, откуда на него уставились тупые концы девяти пуль. 22-й калибр.

– Серебро, – сказал отец, подавая Торри маленькую коробочку. – А здесь запасные. Чтобы быстренько уложить врага, тебе придется целить в голову. Стреляет револьвер довольно тихо. Не то чтобы бесшумно, но тише, чем «ругеры», которые в мешках.

– Что собираешься предпринять ты?

– Я поеду дальше, потом вылезу и направлюсь в лес с запада. – Отец пожал плечами. – А может, просто нападу на них, ожидая твоего появления. Все зависит от того, насколько хорошо они следят за дорогой.

Торри закрыл барабан и спрятал револьвер в карман куртки.

– Не забудь свой меч, – напомнил отец.

Торри затянул ремень петлей на плече, затем снял верхнюю винтовку.

Отец протянул руку и щелкнул выключателем сферической лампы, одновременно сбрасывая скорость.

– Давай!

Торри, в одной руке держа ружье, откинул дверцу другой рукой и выпрыгнул из машины в неестественно светлую ночь.

Он устоял на ногах, но через мгновение упал в поле у дороги, свободной рукой оттолкнув ветки низкого кустарника, чтобы не сбить очки.

Машина с шумом поехала дальше.

Приподняв голову над кустарником, Торри застыл на месте. Он научился этому у отца и Осии, охотясь на оленей. Отец и Осия настаивали, чтобы он поджидал зверя на земле, хотя олени редко смотрят вверх, на деревья. Но и оставаясь на земле, вполне можно подкараулить зверя, если смыть всякие следы собственного запаха с тела и одежды, если ветер дует в нужном направлении и если ты в состоянии сохранять неподвижность.

Торри это умел, и теперь он сохранял неподвижность, несмотря на холодный ветер, от которого заслезились бы глаза, не будь они прикрыты очками.

Он начал считать – наблюдатель, спрятавшийся недалеко от опушки, мог и заметить, как из машины кто-то выскочил.

Торри подумал, что с ним не все в порядке. Ему бы дрожать, переживая за мать и Мэгги, или трепетать в страхе… Ничего подобного! Надо полагать, все, чему учили его отец и дядя Осия, естественным образом подготовило его к происходящему.

Проселок в лучах луны казался болезненно ярким, становясь лишь немного темнее там, где его затеняли деревья. Но темная или светлая, дорога оставалась пустой и…

Вот! Слева от раскидистого дуба на той стороне дороги что-то зашевелилось.

Укрытый за земляной насыпью, Торри опустил руку в карман и крепко сжал револьвер.

Двигаясь быстро и вместе с тем грациозно, на дорогу ступил волк и сделал неуверенный шаг по направлению к Торри, не осмеливаясь выйти из тени деревьев. Пару раз понюхав воздух, волк сначала двинулся вперед, к освещенной части дороги, а затем назад. Ему явно не нравился лунный свет. Это огромное животное, раза в полтора больше сенбернара Петерсонов, было по-своему красиво, несмотря на открытую пасть с длинными зубами.

Волк сделал шаг, а затем, нюхая воздух, рысью поспешил через дорогу по направлению к тому месту, где сидел в засаде Торри.

Молодой человек медленно вытащил из кармана револьвер, пытаясь не шуршать тканью, и большим пальцем осторожно начал взводить курок, пока тот не встал на место со щелчком.

Только тогда он услышал, как что-то летит в него сзади. Торри повернулся, и что-то ударило его в лицо, сбив очки: те пропали в темноте, а из глаз посыпались искры. Невзвидев света, он вскинул револьвер и нажал курок: раздался негромкий треск и хрип боли.

Что-то большое и дурнопахнущее сбило Торри с ног, однако юноша не выпустил пистолет и, упершись стволом прямо в своего противника, снова нажал на спусковой крючок.

Он почти не почувствовал отдачи, но враг взвыл низким голосом и упал куда-то во тьму; к Торри вернулось зрение, и он увидел, как это существо, шатаясь, сделало несколько шагов, а потом свалилось на вспаханную землю.

Торри повернулся к другому зверю как раз в тот момент, когда волк прыгнул, и снова выстрелил, не целясь. Маленький револьвер выплюнул пламя… а ведь на земле, совсем рядом, осталась лежать винтовка с полным магазином!

Секунду юноше казалось, что он промахнулся: волк приземлился на поджатые лапы, словно готовясь прыгнуть снова. Затем левый глаз волка, сверкавший при свете луны, померк – правый глаз был черной ямой, – и животное бессильно рухнуло на землю, как будто его мускулы превратились в желе.

Торри обернулся к первому нападавшему.

Это был не волк, уже не волк – тварь начала оборачиваться как раз в момент нападения, и теперь на вспаханной земле лежала на боку голая женщина. Мертвые немигающие глаза смотрели на луну, на слишком белом теле темнели пересекавший живот рубец и две дырочки в левой груди.

Ветер, переменившись, донес до Торри ее вонь: она обделалась, издыхая.

Торри посмотрел на второго из Сынов, который умер в зверином обличье, и вспомнил рассказы дяди Осия. Сыны были потомками Фенрира от волчицы, а самого Фенрира родила от хитроумного Локи [16] ведьма. Даже Древнейшие не знали, кто суть Сыны: волки, которые притворяются людьми, или люди, притворяющиеся волками. Судя по всему, рассказы Осии соответствовали истине.

Странно. Подстрелив первого оленя, Торри ощутил восторг, смешанный с виной. Чудо, что он попал оленю прямо в сердце; руки у него так дрожали, что он с трудом поставил винтовку на предохранитель и вообще едва не уронил оружие – спасибо дяде Осии, который успокаивающе положил руку ему на плечо.

Но нынешние убийства ничего для него не значили: просто два мешка с дерьмом, мясом и костями. Один валяется на дороге, второй – на пахоте. И все.

От этой мысли Торри замутило, а вспомнив, что, пока он тут прохлаждается, мать, Мэгги и отец подвергаются опасности, юноша почувствовал себя еще хуже. Он встряхнулся, потратив несколько драгоценных секунд, нашел свои очки ночного видения, которые, по счастью, не пострадали, затем затянул на талии пояс с мечом и, перезарядив пистолет, поднял винтовку.

Торри рысью поспешил по дороге, потом свернул с нее по следу, двигаясь тихо и быстро, как только мог.

Из-за поворота донеслись рычание и голоса; Торри замедлил шаг, пристально оглядываясь назад и по сторонам, чтобы не пропустить дозорного. Ничего не поделаешь – хотя в очках он видел сейчас лучше любого зверя, они ограничивали поле зрения. Дома остались купленные отцом «старлит» и тяжелый советский прибор ночного видения; даже они были бы лучше очков.

Ранящий глаза свет пробивался сквозь листву, простреливая лес чрезмерно яркими лучами. Торри пошел медленнее, останавливаясь после каждого шага и нарочно убрав палец с гашетки «гаранда».

Он скользнул в тень, опустился сначала на колено, а потом на живот и пополз по холодной земле, пока не добрался до подножия огромного дуба. Затем медленно и осторожно приподнял голову, чтобы посмотреть на прогалину.

Там стоял «бронко»: мотор выключен, но фары горят, освещая сложенный из камней небольшой кайрн посреди поляны.

И никого.

Отец явно здесь побывал; тут лежали оба мешка с предметами первой необходимости. Их открыли, а их содержимое разбросали по поляне как будто в приступе злости. Но и все: ни следа отца, матери или Мэгги.

И Сынов тоже.

Овальная дыра в земле перед кайрном была совершенно черной даже в свете фар «бронко», усиленном очками, но больше ничего странного Торри здесь не увидел.

Он поднял очки на лоб.

В свете фар провал в темноту чернел по-прежнему.

Выбор невелик: только ожидание имело смысл, остальное было совершенно бесполезно. Можно, конечно, слепо бегать вокруг с дикими воплями, но Торри предпочитал ждать. Если за ним наблюдают, то его уже скорее всего заметили, но если нет… если нет, то самое лучшее – оставаться неподвижным.

Торри застыл на месте.

Это всегда самое трудное в охоте. И самое важное. В четырнадцать лет Торри никак не давалась неподвижность, и дядя Осия поклялся, что не возьмет Торри в лес, если тот не научится сидеть в засаде.

Дядя Осия, как обычно, превратил урок в игру: когда они шли по лесу, по команде «застынь» Торри должен был застыть на месте. Если получалось, его ожидало какое-нибудь вознаграждение: новая пряжка к ремню, набор серебряных пуговиц, пришитых к любимой рубашке, или еще одна история про асов и ванов, а когда Торри стал старше – новый карбюратор в его автомобиль.

Что более важно, дядя Осия награждал парня улыбкой, которая не становилась менее ценной оттого, что Осия часто улыбался Торри.

Он надеялся, что Осия улыбнулся бы и сейчас, видя, как Торри застыл на месте, заставив себя не шевелиться и едва дыша. Веком не дернет, глазом не моргнет. Как говорил дядя Осия, делать многие важные вещи одновременно и трудно, и легко: рецепт неподвижности один – не двигаться.

Торри считал удары сердца, пока не дошел до тысячи, потом начал снова. Луна медленно подымалась, тени перемещались.

Охотясь из засады на оленей, Торри узнал еще одну вещь: в лесу никогда не бывает тихо.

Где-то далеко по окружной дороге изредка проносилась машина, но никто не сворачивал на проселок. Сверху, с соседнего дерева раздался шорох: на ночную прогулку выбралась белка.

Торри пытался не думать о том, куда делись волки. Дядя Осия говорил, что весь мир пронизан Скрытыми Путями; возможно, это не просто слова…

Лишь через полчаса он позволил себе подняться. Положив «гаранд» на сгиб локтя, Торри выпрямился. Больно… Впрочем, это в порядке вещей: когда начинаешь шевелиться после того, как столько времени пролежал неподвижно…

Торри осторожно двинулся к кайрну. Кожаные мешки разнесли в пух и прах. Сначала юноша решил, что столкнулся со следами бессмысленного вандализма, но почему-то эта мысль показалась ему неверной.

Он обошел вокруг «бронко». Обивка тоже висела клочьями, бардачок нараспашку, его содержимое рассыпано по полу автомобиля, как будто искали нечто небольшое.

Торри зажег фонарик: в салоне было мокро, по стенам расплывались влажные пятна, но, судя по всему, кто-то просто опрокинул пластиковую бутылку. Пахло жидкостью для мытья окон.

Ничего похожего на свежую кровь или на смрад смерти.

Хорошо.

Торри посветил на землю. Со стороны водителя почва была мягкой от сырости, и рабочие ботинки отца оставили на ней глубокий отпечаток. Торри опустил голову вниз – винтовка отца лежала на земле справа от «бронко» – и направился к кайрну. Следы волчьих лап в отпечатках обуви отца сказали ему, что за отцом шли Сыны; оттиски лап по сторонам отцовского следа могли появиться когда угодно.

Отец сошел с тропинки в нескольких футах от капота автомобиля, и Торри потерял отпечатки его ботинок в низкой траве, но они указывали на кайрн. Торри двинулся в ту же сторону.

Ничего. Юноша посветил вперед; темный овал походил на дыру в земле, хотя что там внутри, было не разглядеть – мощности миниатюрного фонарика-дубинки на это не хватало.

За спиной раздался негромкий шорох. Торри положил указательный палец на курок «гаранда» и сделал шаг вперед. Еще шаг, и он пройдет мимо капота «бронко». Тогда он спрячется за автомобилем, займет оборонительную позицию и…

– Легче, Торри, – раздался знакомый голос.

Торри обернулся и увидел Дэйви Хансена. Дэйви по большей части держался одиночкой, живя на свою пенсию по инвалидности и подрабатывая ремонтными работами. Вроде бы его раздражало, что Осия делает то же самое, только лучше, быстрее и просто так, а не за деньги. Торри всегда полагал, что пока у Дэйви есть работа, ему не на что жаловаться и следует держать при себе свое раздражение, но, конечно, обсуждать это мнение с Дэйви было совершенно незачем.

Дэйви кивнул в сторону дыры:

– Они все пролезли туда, и какое-то мгновение туннель мерцал, совсем недолго.

– Ты следил за ними? – спросил Торри, пожалев о своих словах ровно в тот момент, когда они были произнесены.

Дэйви улыбнулся.

– Угу, следил. Я видел, как волк обернулся в человека, приставил нож к горлу твоей матери, и тогда твой отец сдался. Потом человек-волк связал всем троим руки и спустил пленных в нору. Вот и все, а я лишь смотрел. – Дэйви пожал плечами. – Там, в доме, я стрелял в этих, мать их, волков, но они только пуще озлились. Вроде как стрельба из «винчестера» им по барабану… Нет ли у тебя серебряных пуль? – спросил он, иронически улыбнувшись.

– Целая куча, – ответил Торри. Дэйви дернулся, словно получил в челюсть, но сразу оправился и кивнул.

– Тогда понятно, – заметил он. Дэйви Хансен был слишком скандинав, чтобы выказывать удивление, если без этого можно обойтись.

– А они? – спросил Торри. – Они… ничего?

– Ничего? Как огурчики, приятель. Все трое. Женщин немножко поцарапали, и твой папаша получил в ребра – двигался не так быстро, как хотели волки, – но когда их спускали в туннель, выглядели они что надо. – Дэйви пожал плечами. – Я не видел смысла устраивать бесполезное шоу. – Он улыбнулся словно только ему понятной шутке. – Я не то что на одну, уже на две жизни навыступался.

Торри поставил «гаранд» на предохранитель и положил винтовку на капот «бронко».

– Она заряжена серебряными пулями. – Молодой человек медленно достал из кармана револьвер и положил его рядом с винтовкой, присоединив к оружию очки ночного видения. – Револьвер тоже.

– Не люблю мелочевку. – Дэйви неохотно отложил свою винтовку и взял «гаранд», машинально передергивая затвор. Из магазина выбросило патрон, который покатился по земле. Дэйви нагнулся за патроном, сунул его обратно в магазин, а затем закрыл затвор. – И потом, с этой игрушкой револьвер мне без надобности. – Он пожал плечами. – Наверняка из города приедут; мне посторожить до них?

– Ага. Только ты замерзнешь.

Торри положил меч в ножнах на капот, чтобы снять куртку. Она придется впору Дэйви, хотя сидеть будет свободно. Ну да ничего страшного.

Юноша бросил куртку Дэйви, перекинул ремень с ножнами через плечо и двинулся к задней части машины. Из багажника извлек лампу «коулмэн» и рюкзак; через мгновение лампа ярко вспыхнула, и в ее белом свете Торри, наклонившись, стал собирать с земли разбросанные вещи.

Оба пластиковых пакета с двадцатидолларовыми купюрами были вскрыты и отброшены прочь, но золотые монеты исчезли. Содержимое одной аптечки рассыпано, вторая осталась нетронутой. Оба спальника располосованы в клочья как будто бритвой, но миларовая пленка цела. Пистолеты пропали, а магазины от них обнаружились под остатками кожаного мешка.

Возможно, во всем этом была какая-то система, но Торри не мог понять, какая именно. Он удивился бы собственному спокойствию, если бы у него не дрожали руки, пока он нагружал рюкзак.

– Когда обыскивали машину, закинули пистолеты в лес, – заметил Дэйви. – Я поищу их утром.

– Последите за этим местом. – Торри взял револьвер с капота и, перезарядив его, заткнул оружие за пояс. Дэйви кивнул:

– Разберемся.

Торри протянул ему оба пакета с банкнотами.

– Если понадобится… – Увидев, как Дэйви сверкнул глазами, он поднял руку. – Там, куда я иду, мне пользы от бумажных денег не будет. Иначе бы они забрали все.

– Да не нужны мне твои вонючие бумажки, Торсен, – буркнул Дэйви Хансен. – Но так и быть, пригляжу за ними.

Дядя Осия часто рассказывал историю о том, как один из Туата пытался поймать Хёнира в ловушку с помощью двери, которая исчезла за спиной входящего. Торри надеялся, что выберется из ловушки так же ловко, как и Хёнир, хотя уверенности у него не было. Скорее всего Сыны поджидали его в туннеле.

Но что еще ему оставалось делать? Ждать здесь? Дэйви прекрасно справится и без него. Ждать может кто угодно.

Торри подошел к дыре и посветил фонариком в черноту. Туннель уходил вниз футов на пятнадцать, а затем поворачивал на юг. По выковырянным в стене колодца выемкам можно было спуститься вниз.

Дэйви бросил юноше веревку, конец которой был завязан петлей, чтобы Торри мог ступить в нее ногой. Он проследил взглядом: другой конец веревки уже затянут за переднюю ось «бронко», а Дэйви стоит, повесив «гаранд» на плечо и держа в руках моток.

– Ну, я готов, – сказал он.

Торри затянул покрепче поясной ремень рюкзака, прижав к бедру рукоять меча. Незачем медлить. Вполне можно было бы спуститься и по выемкам, но лучше положиться на соседа.

Торри сел на край дыры и вставил правую стопу в петлю.

– Начали, – сказал Дэйви.

Юноша не торопясь, постепенно перенес вес на ногу, и так же постепенно Дэйви начал отпускать веревку.

С горящей лампой в одной руке, другой держась за веревку, Торри медленно опускался в темноту.

– Сэмпэр фидэлис [17], парень, – донеслось до Торри сверху.

Как только он вытащил стопу из петли и оказался на твердом каменном полу, веревка обмякла и упала на пол. Рефлекторно Торри протянул руку и поймал конец.

Торсены ничего не делали наполовину: веревка, которую они возили в багажнике «бронко», была альпинистским тросом: согласно сертификату она могла выдержать совершенно безумный вес. Ее прочные волокна были способны противостоять трению о скалы в течение сотен часов и задать работу даже самому острому ножу.

Тем не менее конец веревки был срезан будто одним ударом, очень аккуратно.

Торри попытался посветить лампой наверх, но не увидел ничего, кроме темноты и сплошного каменного потолка. Он решил было окликнуть Дэйви, однако передумал. Возможно, эхо в туннеле разносит звуки на большое расстояние.

Что ж, сидеть тут и ждать совершенно незачем, раз есть туннель, по которому можно идти. Если понадобится, почему бы не подняться наверх, цепляясь за выемки в стене колодца… Сейчас в этом необходимости не было.

Торри достал из ножен меч – так как-то спокойнее – и неторопливо зашагал по туннелю.

Подземный ход в поперечном разрезе напоминал яйцо тупым концом вниз; потолок, до которого юноша, протяни он руку, не достал бы нескольких футов, круто изгибался, в то время как закругление пола было менее заметно, хотя и принуждало Торри идти ровно посередине коридора. Стены каменные, грубо обтесанные, теплые, но не горячие.

Впереди туннель изгибался влево: сначала плавно, затем дуга поворота становилась круче и круче. Потом коридор распался на отрезки, расположенные под углом друг к другу. Каждое колено длиной не более десяти-двенадцати футов, и на каждом повороте – в нескольких футах над головой юноши – четкий силуэт грубо вытесанной арки.

Очень много времени – позднее Торри никак не мог понять, сколько именно часов или минут, – он не слышал ничего, кроме негромкого шипения лампы и еле различимого стука собственного сердца. Постепенно он осознал, что в лицо дует очень слабый прохладный ветерок, хотя и непонятно, как такое может быть ведь туннель за его спиной теперь кончался тупиком. Значило ли это, что колодец опять открылся?

Торри ускорил шаг, надеясь избавиться от возможной погони, снова и снова поворачивая и проходя под арками. Наконец он увидел, что следующая арка ведет в полную темноту. Юноша на мгновение остановился; ему показалось, что откуда-то издалека доносится шипение. Впрочем, возможно, этот звук издавала его собственная лампа. Он отошел назад, бережно поставил лампу на пол, потом вернулся к арке и остановился, прислушиваясь.

Да, что-то шуршало или шипело вдалеке. Журчит вода?.. Заглянув за угол, он увидел лишь, как во тьме слабо сереет дорожка, освещаемая стоящей сзади лампой. И все.

Торри вернулся за лампой, а потом прошел под арку.

На мгновение у него закружилась голова, и он едва не упал. Каменная тропка, устремляясь вперед, висела в пустоте: плоская каменная стена за спиной юноши, подымаясь, уходила вверх, куда не достигал свет лампы. Очень осторожно Торри посмотрел вниз и не увидел ничего, кроме серой поверхности камня. Стены просто кончились; робко потыкав острием меча по сторонам, Торри убедился, что в темноте, сменившей стены, ничего нет.

До него по-прежнему доносился звук текущей воды, но откуда – спереди, сверху или снизу, – он не мог бы сказать ни за что на свете; единственное, в чем он был уверен, что не сзади.

Тропа вела вперед, в темноту, и оставалось лишь идти по ней.

Стена за спиной у Торри быстро исчезла во тьме. Юноша начал считать шаги и досчитал до шестисот семидесяти восьми, прежде чем заметил, что мрак по ходу движения сменился слабым серым отсветом: снова стена.

Восемьсот три шага – и впереди возник арочный проход, совершенно такой же, как тот, что остался позади.

Торри бросил считать; еще около сотни поспешных шагов привели его под арку, в небольшую комнатку. Из темноты сверкнули глаза-бусины, и прежде чем он успел двинуться или хоть что-то сделать, из его онемевших рук вырвали меч и лампу, крепко схватили за плечи и запястья.

Торри, беспомощный, тщетно пытался сопротивляться, а из темноты вышел и остановился перед ним огромнейший волк: не менее трех футов в плечах. В другой ситуации юноша восхитился бы им, его густой черно-бело-серой гривой, но не сейчас. Тем не менее, не сводя глаз с волка, Торри смотрел, как тот откидывается назад, словно садясь на задние лапы, а затем отрывает от земли передние.

И оборачивается.

Длинная морда втянулась, часть волосяного покрова ушла в плоть, остальные волосы укоротились, а когтистая лапа превратилась в ладонь с длинными пальцами, оканчивающимися желтоватыми заостренными ногтями. Грудную клетку, беспорядочно исчерченную шрамами, покрывали черные спутанные волосы.

Тонкие губы Сына Фенрира разошлись в торжествующей улыбке, но его глаза не сходили с Торри, который чувствовал себя как мышь перед змеей.

– Приветствую тебя, Ториан, сын Ториана. – Голос Сына звучал хрипло и неприятно. – Твои друзья ожидают тебя там, дальше и выше.

Глава 6

Тир-На-Ног

Впоследствии Йен так и не смог припомнить, сколько времени они шли по туннелю: путь их озарял неизвестно откуда лившийся бестеневой свет, который выхватывал из темноты лишь окружающее пространство. Где-то в дюжине футов впереди и в стольких же позади темная скала уходила во мрак. Йен казался себе белкой в колесе: переставляя ноги, ты топчешься на месте, сколько бы ни прошел.

Он и понятия не имел, какое расстояние пройдено. Через некоторое время до него дошло, что надо было просто считать шаги, потом, помножив количество шагов на три, узнать, таким образом, сколько футов осталось позади, а поделив это число на пять тысяч, определить количество пройденных миль.

Но какой в этом смысл? Туннель, казалось, без конца тянулся в обе стороны.

Осия мерно шагал вперед с решительной улыбкой на темнокожем лице, отказываясь отвечать на вопросы Йена и вообще поддерживать беседу – стоило юноше заговорить, как Осия прикладывал к тонким губам длинный палец и качал головой.

Йен не видел смысла хранить молчание, но, вероятно, зачем-то это надо.

Раньше он и не подозревал, что в Северной Дакоте велись подземные разработки, хотя было понятно, что Осия и Торсен возвели свой дом над спуском в шахту.

Нет, чушь получается: как можно рационально объяснить то, что не поддается рациональному объяснению? Вход в шахту, где бы он ни находился, не может быть спуском, который работает только в одну сторону и который отхватит ваш палец с той же легкостью, что и кончик кисти. Зачем путешествовать старыми выработками, гоняясь за… бандой? шайкой? сворой? стаей? Именно стаей!.. Но кто же охотится за волками под землей? Кроме того, в шахтах не бывает неизвестно откуда льющегося света, который сам следует за тобой.

Йен попытался отключить мозги. Хватка на рукояти меча за поясом успокаивала лучше всяких размышлений. Не думать оказалось легко. Так же он чувствовал себя после того, как ему вырезали аппендицит, а потом отправили в палату, сунув на прощание пузырек с таблетками – демеролом и вистарилом. Торри помог ему перебраться к телевизору; там Йен и остался. Ход времени изменился; оно уже не двигалось, но стало одним единым мигом: Йен сидел в мягком кресле, он всегда был там и всегда будет – вот как это ощущалось.

Гораздо проще плыть по течению жизни, ни о чем не задумываясь, так же легко, как сидеть в мягком кресле. Или без остановки переставлять ноги, словно можешь шагать вечно – не чувствуя усталости, жажды или голода.

Внезапно Йен осознал, что туннель ведет вверх, причем уже некоторое время, однако говорило об этом лишь чувство равновесия: лодыжки не ныли, как должны бы от подъема в гору, и Йен нисколько не запыхался, хотя Осия ни на минуту не замедлил шага.

И вот туннель закончился: повернул под углом в девяносто с лишним градусов, устремляясь вертикально вверх и упираясь в камень футах в десяти над головой Йена.

В каменных стенах ствола были выбиты углубления. Йен полез за Осией, моргнув, когда сверху хлынул слепящий солнечный свет.

Потом на секунду он остался в колодце один и, поспешно подтянувшись, перевалился через край – в ярко-зеленую траву.

Вдалеке виднелась иззубренная серая макушка горы: ее покрывал снег, отсюда казавшийся чисто-белым. Откуда «отсюда»? От подножия? С середины подъема? Йен не мог понять. Луг окаймляли корабельные сосны, а небо над головой было гораздо более насыщенного голубого цвета, чем ему когда-либо приходилось видеть. К полуденному солнцу – сколько-сколько они шли? – тянулись шелковистые, по колено высотой травы, в их зелени пестрели полевые цветы, темно-алые и нежного бледно-желтого цвета. Ветер донес смутный запах перегноя, к которому примешивались благоухание цветов и резкий аромат нагретой солнцем травы.

Высоко в небе черная птица с распростертыми крылами сделала над лугом несколько кругов, прежде чем улететь в сторону вершины.

Осия уже накрывал дыру в земле каменной плитой.

– Ос хает дью веериш? – произнес он с вопросительной интонацией, хотя из-за его невнятного выговора Йен услышал еще меньше, чем мог бы. Что-то насчет самочувствия?

– Чего?

– Приношу свои извинения, юный Сильверстейн. Я спросил: «тебе нехорошо?»

В жизни не слышал эдакого языка. Однако об этом Йен говорить не стал.

– Ничего, выживу.

– Надеюсь. Если хочешь, то меч можно убрать в ножны, – продолжал Осия. – Мы… не туда свернули.

– Но мы же никуда не сворачивали!

Осия лишь улыбнулся, сверкнув иссиня-белыми зубами.

– Как тебе угодно. Однако можно сказать, что мы повернули на девяносто градусов ко всему, виденному тобой ранее. Я полагаю, все зависит от точки зрения.

Ситуация явно требовала какого-нибудь остроумного замечания.

– Почему-то, Тотошка, мне кажется, что мы уже не в Канзасе… – сказал Йен. Осия нахмурился.

– Тотошка… А-а, понял, «Волшебник из страны Оз»!.. Да. Я как раз недавно смотрел этот фильм с Торианом-младшим. – Его улыбка относилась к каким-то своим мыслям, словно Осию что-то развеселило. – Когда долго живешь на свете, трудно держать в голове все сразу. Какая же роль мне досталась? Трусливого Льва? Вряд ли я похож на Страшилу, поскольку мозги у меня все-таки есть, хотя и работают они не так, как раньше. – Он постучал пальцем по виску. – Малость повредились, знаешь ли.

– Но где мы?

Осия снова нахмурился.

– Мы не на Высоких Пустошах, где должны были оказаться, если бы свернули куда надо. – Подняв руку, он предупредил возражения, готовые сорваться с уст Йена. – Да-да, ты не заметил никаких поворотов. Если бы не пробитая брешь, даже Ториан не увидел бы вход, которым воспользовались Сыны. – Осия посмотрел на гору. – Что ж, мы на лугу, а над нами нависает пик горы Эскья, откуда следует, что мы в восточном Вандескарде. Было время, когда я назвал бы тебе место выхода с точностью до дюйма, но… – Он вздохнул, надел рюкзак, а сверху аккуратно накинул плащ. – В путь?

– Вандескард?

– Часть Тир-На-Ног – Нового Мира, или, если угодно, Страны Юности. Последний приют сидов, асов, ванов и прочих Древних Народов.

Йен тяжело сглотнул. Это уж чересчур. Он переварил странного дядюшку, буквально нашпигованного тайнами, волков, которые не убили, а похитили Карин Торсен и Мэгги; спустившись в подвал, он прошел сквозь односторонний вход в неизвестность… Но это уже слишком. Асы, ваны, Древние Народы… Гораздо легче предположить, что Осия сбрендил и что его безумие отчасти передалось Йену.

Юноша сделал шаг назад.

– Послушайте, Осия, я… я не уверен, что это хорошая идея.

– Которая? Что твои друзья в опасности или что нам следует попытаться помочь им?

– Нет, я хотел сказать, погоня за… – Он неопределенно повел рукой.

– Что сделано, то сделано. Чему суждено…

– …то сбудется. Делу время, потехе час. – Йен поднял руку. – Я выхожу из игры; я хочу домой.

Лицо Осии сделалось серьезным.

– Даже если я скажу, что лишь ты в состоянии помочь им? И если ты не сумеешь стать самим собой, погибнут не только твои друзья?

– Ну-ну, – фыркнул Йен. – Не наблюдаю у себя на груди большой красной буквы «S». – Игнорируя удивленный взгляд, он продолжал: – Я что, супермен какой-нибудь?

Осия покачал головой.

– Я… ничего такого не говорил. Когда-то… – Его голос стих, и старик печально покачал головой. – Но то было прежде. – Он выпрямился и грустно улыбнулся. – Как знаешь. Но если ты не пойдешь со мной, если ты не собираешься довести дело до конца, тогда нам надо поступить иначе…

Если ты не собираешься довести дело до конца…

Бенджамин Сильверстейн хмыкнул, взяв в руки простенькую незаконченную модель, затем поставил ее на место, весьма бережно – он всегда обращался с этими чертовыми моделями аккуратно, – и ткнул пальцем в детальки, разбросанные по столу Йена.

– Паршиво, сынок, – сказал он. – Я купил тебе ее почти год назад, а ты до сих пор не доделал. Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, я гонялся за настоящей парусиной, чтобы смастерить паруса, и должен тебе сказать, что собирать эти древние броненосцы гораздо труднее, чем складывать девчоночьи паззлы. Не можешь довести дело до конца, так получается? Если ты ничего не можешь довести до конца, на что ж ты годишься?

У Йена было что на это сказать. Например, что моделями из пластиковых деталей увлекался отец, а вовсе не Йен. Или что, попросив в подарок на день рождения модель, он просто хотел стать ближе к отцу, а не получить по шее за лень.

Однако Бенджамин Сильверстейн не терпел возражений.

– Прости, папа, – промолвил десятилетний Йен. – В следующий раз я буду стараться. Честное слово.

Бенджамин Сильверстейн фыркнул.

– Уж я об этом позабочусь!

– …если ты не пойдешь со мной, если ты не собираешься довести дело до конца, тогда нам надо поступить иначе…

– Убирайся к черту! – вырвалось у Йена. Осия опустил глаза на запястье Йена. Юноша проследил за взглядом старика и увидел, что его пальцы стиснули рукоять меча. Он хоть убей не мог вспомнить, когда его ладонь легла на эфес. Йен, выпустив гарду, уронил руку.

– Извини, пожалуйста… Просто ты так говорил, что напомнил мне кое-кого…

Осия, принимая извинения, кивнул.

– Ты тоже прости меня, Йен, – мягко произнес он. Кажется, слишком мягко, как будто утихомиривал капризного ребенка. – Я не хотел тебя обидеть. Если хочешь вернуться, мы сможем разобраться с этим на Харбардовой Переправе, когда спустимся по дальней стороне горы, – сказал Осия, окинув быстрым взглядом пустое небо.

– А что такое «Харбардова Переправа»?

– Это деревня, где через реку ходит паром Харбарда. Реку асы некогда именовали Гильфи, а обитатели Вандескарда называют ее Теннес.

Йен ткнул большим пальцем в камень, который закрывал устье колодца, откуда они вылезли.

– А почему не этим путем?

Осия улыбнулся.

– Подними его.

Йен опустился на колени, просунул пальцы под камень и поднял его. Плита оказалась тяжелее, чем можно было подумать; Йену пришлось тянуть ее изо всех сил, чтобы поставить вертикально и потом отвалить в сторону. Влажный темный испод камня смотрел в небо, а под ним…

Земля. Почва, переплетенная корнями трав, похоже, Давным-давно.

– Убедись сам, – сказал Осия, доставая из рюкзака саперную лопатку. Он вытянул телескопический черенок и, воткнув лопату в почву, вывернул пласт перегноя, за которым тянулись нити корней.

Никакого туннеля; ничего, кроме земли и корчащейся в углублении половинки дождевого червя.

У Йена давно выработался самоконтроль, поскольку отец набрасывался на него по малейшему поводу. Без самоконтроля не обойтись, если тебя выгнали из дома без всяких церемоний, не дав собраться с мыслями, – и при этом тебе не на кого положиться, потому что ты боишься заводить друзей, не зная, что станет поводом для порки.

Ладно, случалось и похуже. Вот когда отец выгнал его из дому и Йен остановился на тротуаре, у него ничего не было, кроме жалкого барахла в рюкзаке и шестнадцати долларов в кармане. Остальные деньги лежали на счете отца («…так безопаснее – ты безответственно обращаешься с деньгами»), а заначка, меньше двухсот долларов, сэкономленных и таки да, украденных из карманов Бена Сильверстейна, пока тот валялся пьяный, осталась в гараже, под поленницей. Там деньги были в полной безопасности; Бен не трудился ходить за дровами или разводить огонь, всю работу делал сын.

Да, тогда было гораздо хуже. Тогда он остался один-одинешенек.

Йен прибег к своему старому заклинанию:

– Ладно, потом будем паниковать.

Сейчас все же полегче. Тогда он был испуганным ребенком, стоящим в круге мертвенного света уличного фонаря, один, без всякого плана. Нет, если сравнивать, то нынешние расклады – сущие пустяки. Сейчас он по крайней мере не один, и хотя Йен не очень-то доверял Осии, ему все же нравился этот старикан.

– Потом будем паниковать, – повторил Йен себе самому. Это первая половина заклинания, а вторая – «Пока же надо что-нибудь придумать». – Пока же надо что-нибудь придумать… – Юноша погрузил пальцы в землю и вытащил лишь комья грязи. – Нет входа, так?

– Да. – Осия взмахнул рукой. – Похоже, где-то рядом есть еще один выход, но я его не знаю, и он скорее всего опутан – как и выходы в твой мир.

– Как это – «опутан»?

Осия вытянул губы трубочкой.

– Я бы сказал «опутан чарами», но тогда получилось бы, будто кто-то это сделал, что не соответствует истине. Выходы в Скрытые Пути… они не то чтобы прячут себя сами, просто отводят всем глаза.

– Чего?

Осия помолчал.

– В подобных случаях французы говорят jamais vu – когда неожиданно замечаешь нечто такое, что всегда было на этом месте. Тебе не случалось вдруг обратить внимание на магазин, дерево или дырку в земле, хотя ты проходил мимо них сто или тысячу раз, не замечая?

Йен кивнул. В один мартовский день он сбросил со стола книжки и тетрадки, надел тенниску, шорты и старые горные ботинки и отправился гулять, пока еще не свихнулся окончательно от учебы-работы-сна и снова учебы-работы-сна.

Это случилось в трех шагах от входа. Йен проходил под старым дубом, растущим возле Спрэг-Холла, тысячу раз, но понял, что раньше никогда не видел этого дерева. А оно стояло себе, лет ста, наверное, от роду, и его искривленные ветви покровительственно протянулись над тротуаром. Словно отец, закрывающий ребенка от града, подумалось Йену. Он тогда провел рукой по грубой коре, а потом пошел дальше.

– Ага, – сказал Йен. – Было дело. С дубом.

– И вот вспомни, что происходило до того?

– То есть?

– Подумай, что происходило, прежде чем ты обратил на него внимание. Дуб рос, где рос, но пока ты его не заметил, дерева там как будто бы не было – для тебя. – Осия пожал плечами. – Большую часть времени входы в Скрытые Пути ведут себя именно так.

– А что происходит, если кто-нибудь строит возле него дом, а потом пытается положить сверху тротуар?

Осия покачал головой:

– Не выйдет. Архитектор, который выберется на место предполагаемого строительства, вдруг решит возвести дом немножко в стороне. А если не передумает архитектор, передумает кто-нибудь другой. Спроси строителей с большим опытом: время от времени, по веской причине, которую никак не могут впоследствии припомнить, планы строительства меняются… Но довольно разговоров. Пора в дорогу.

Йен поднялся и отряхнул штаны.

– Что теперь?

– Теперь? – переспросил Осия. – Очень просто: идем. А потом снова идем. Если мы доберемся до Переправы достаточно быстро, то, может быть, даже перехватим наших друзей, а если нет, что-нибудь о них узнаем. – Осия снова взглянул на небо. – Сомневаюсь, что их пленение и место назначения останутся тайной… ото всех. Так что в путь.

Йен кивнул:

– Это я умею.

Он бросил взгляд на камень и улыбнулся.

Осия улыбнулся в ответ.

– Я рад, что у тебя появился повод для улыбки. Интересно, какой именно…

– Просто стало жаль, что нельзя взять с собой этот камень. Когда Мэгги в следующий раз спросит меня, из-под какого камня я выполз, я показал бы ей эту плиту.

Глава 7

У Огненного Герцога

Говоря по правде – хотя Джамед дель Бруно твердо намеревался держать ее в секрете, – он предпочитал приносить Огненному Герцогу плохие вести, нежели хорошие.

И дело было не в том, что он не любил Его Пылкость – хотя он и в самом деле не любил своего господина. Джамед считал титулование герцога – «Его Пылкость» – возмутительным оксюмороном: Огненный Герцог вспоминал о своих обязательствах перед низшими исключительно под давлением обстоятельств. Его Пылкость, как решил Джамед дель Бруно давным-давно, был жестокий человек, который скорее играл роль Огненного Герцога, нежели являлся им. И судя по всему, он лучше исполнял эту роль, когда бедствия напоминали Огненному Герцогу о его обязательствах.

Спускаясь по широким ступеням амфитеатра к ложе Его Пылкости, высоко вздымая серебряный поднос с только что доставленной запиской и двумя бокалами на длинных ножках, полными кроваво-красного тенемида, Джамед дель Бруно желал дурных вестей своему господину, хотя тщательно следил, чтобы его лицо, как всегда, сохраняло бесстрастное выражение. Точно так же он ничем не выразил своих чувств, когда командовать на дуэли защитником Его Твердости приехала леди Эверлея, а не лорд Сенсевер. Со стороны Его Твердости это было завуалированное оскорбление: получалось, что спор касается не чести, но всего лишь денег, а потому с ним вполне может разобраться и женщина.

Джамед миновал места среднего класса: дородный скотовод, сын пастуха, страстно спорил о чем-то с коптильщиком, в то время как их жены, разодетые в пестрые платья, ели глазами восседавшую ниже знать.

Презрев кресло, которое с трудом вмещало его тушу, толстяк герцог подошел к перилам и оглядел простиравшуюся внизу дуэльную арену. Ниспадающая до лодыжек накидка с капюшоном отчасти скрывала габариты герцога. Справа от него стояла леди Эверлея: она поднесла к полным алым губам кубок с вином бледно-соломенного цвета, выставив на всеобщее обозрение надетое на безымянный палец простое кольцо из оникса, долженствующее означать ее принадлежность к Дому Камня. Золотые волосы дамы, собранные в замысловатый ингарианский узел, были того же оттенка, что и золотое шитье на корсаже и по краю длинных рукавов, и Джамед дель Бруно подумал, не отделано ли черное шелковое платье ее собственными волосами. Подобное щегольство позволительно юной девице, решил он, но уж никак не женщине таких лет.

А кстати, сколько лет леди Эверлее? Ее кожа была гладкой и нежной, как у девушки, у внешних уголков голубых глаз или у твердо сжатого рта ни следа морщин, но что-то в ее манере держаться говорило о более зрелых годах. Конечно, весьма вероятно, что в жилах леди течет кровь Древних Народов, а у тех возраст и не определить.

– О, Ваша Пылкость, вот и вино, – произнесла леди Эверлея. Ее голос звучал на полтона ниже и более музыкально, чем ожидал услышать Джамед дель Бруно. – А также новости, по всей вероятности.

– По всей вероятности, нет, – сказал Огненный Герцог с улыбкой и взял с подноса оба бокала, вежливо предлагая выбор леди Эверлее. Она поставила свой пустой кубок на поднос Джамеда дель Бруно, решая, какой из двух полных бокалов принять, словно это был сущий пустяк, а не традиция, восходящая к Отравлению Орфи.

– Чудесное вино. Хотя Его Студеность ценит его выше, нежели Ее Милость.

– Я обратил внимание на этот факт, – ответил Его Пылкость.

Леди Эверлея лишь слегка приподняла бровь, Джамед дель Бруно сохранял невозмутимое выражение лица. Его Пылкость постоянно эпатировал своих слуг, самолично занимаясь финансами, вместо того чтобы передоверить их своей супруге (это, конечно, затруднительно, если иметь в виду, что и она, и Наследник, Венедир дель Анегир, фактически изгнаны в Дом Неба) или дамам из старших семейств Дома Пламени.

На площадку внизу вышли двое мечников. Под пристальными взорами толпы и бдительными взглядами своих помощников они разоблачились, оставшись только в обуви и коротких брюках, а затем приступили к растяжкам и разогревающим упражнениям.

Стоя на выложенном кафелем полу арены, Родик дель Ренальд и Станар дель Брунден походили на двух вандескардских восковых марионеток, отлитых по одной модели: оба длиннорукие и длинноногие, жилистые; от лба до лодыжек оба испещрены шрамами – еле заметными на лице и нижней части живота, и глубокими – на правой руке; оба усердно игнорируют друг друга, предаваясь подготовительным упражнениям.

Джамед дель Бруно терпеливо ожидал. Наконец леди Эверлея выбрала бокал; Его Пылкость, соблюдая обычай, поднял оставшийся бокал к своим темно-красным губам и отпил первым.

– Вы, кажется, не торопитесь ознакомиться с полученным известием, Ваша Пылкость, – произнесла дама.

– Это вопрос доверия. Полагаю, Джамед дель Бруно со всей осторожностью нагрел конверт в духовке на кухне, прочел письмо, а потом снова запечатал конверт. Я доверяю ему: если бы новость была срочной, он принес бы мне письмо незамедлительно, не тратя время на то, чтобы нацедить вина. – Огненный Герцог сделал маленький глоток. – Вот, обратите внимание, приятный привкус ягод и ванили чудесно оттеняет вяжущую горечь. Очень неплохо, особенно для столь молодого вина.

– Молодого, Ваша Пылкость? Никогда не слышала, чтобы кто-то стал пить тенемид менее чем сорокалетней выдержки.

Его Пылкость пожал плечами.

– Это вино урожая года 1156 Под Небом, оно в два раза старше. Но все-таки еще молодое; все дело в пропорции. – И он улыбнулся словно только ему понятной шутке.

Джамед дель Бруно удерживал бесстрастное выражение лица, письмо все еще лежало на подносе. Его Пылкость был прав, но при этом ошибался. Обычно Джамед дель Бруно вскрывал все письма, какие мог: он достаточно ловко обращался с маленькой металлической печаткой, чтобы быстро подделать любой оттиск на восковой печати. Однако сейчас у него просто не хватило времени, чтобы и вскрыть письмо, и налить вино для Его Пылкости и Ее Милости, а Джамед дель Бруно в первую очередь выполнял свои прямые обязанности.

Мечники на арене завершили приготовления и совершенно спокойно заняли места, дожидаясь, пока публика утихнет.

Его Пылкость, склонив голову, пригласил леди Эверлею сесть и сам опустился в свое просторное кресло, стоявшее тут же.

– Вы позволите пожелать вам удачи, леди? – спросил он официальным тоном.

– Конечно, Ваша Пылкость. Также и я желаю, чтобы судьба была на вашей стороне, – произнесла дама; глаза ее сверкнули. – Однако я надеюсь на ваше прощение, поскольку в данном случае я не могу пожелать, чтобы на вашей стороне была добрая судьба.

– Конечно, леди.

Один из мечников выступил вперед.

– Я Станар дель Брунден, Мастер Меча на службе Дома Камня. Я заявляю, что поле, известное как Обрез Финделлева Вересняка, является законной собственностью Дома Камня и находится в его пользовании в течение пяти поколений, и клянусь мечом и кровью подтвердить это.

Он сделал шаг назад, и его место занял второй воин.

– Я Родик дель Ренальд, Мастер Меча на службе Дома Пламени. Старые карты, недавно найденные в пыльном сундуке с бумагами, доказывают, что Обрез Финделлева Вересняка со всей определенностью находится во владениях Дома Пламени, а не Дома Камня, и я клянусь мечом и кровью подтвердить это.

Воины встали лицом друг к другу, вскинули мечи в салюте, а потом повернулись к ложе Герцога.

Его Пылкость обратился к леди Эверлее:

– Не желаете ли?..

Та кивнула:

– Конечно. – Она легко и грациозно поднялась на ноги и жестом велела поединщикам начинать.

Джамед дель Бруно терпеливо ждал, задумавшись, уж не заставили ли его тут стоять ради того, чтобы он мог взглянуть на схватку, не будучи явно удостоен этой чести: передав послание, ему пришлось бы уйти, если бы Его Пылкость не приказал слуге остаться. А может, герцогу нравится заставлять его ждать. Уж кто-кто, а Его Пылкость способен и на то, и на другое, однако Джамед дель Бруно чувствовал уверенность, что Его Пылкость никогда и ничего не делает, не обдумав хорошенько возможные последствия и осложнения.

Если это милость, герцог мог бы и не беспокоиться. Джамед дель Бруно принимал за данность, что именно меч защищает свободу Срединного Доминиона от более молодых и многочисленных народов, живших по три стороны от Доминиона, и не сомневался, что так называемый Дом Стали, в качестве основного представителя пути меча, играл здесь ключевую роль, роль, возможно, настолько же важную, что и Дом Неба, однако он просто находил фехтование скучным зрелищем.

Внизу оба мечника – Джамеду дель Бруно было трудно понять, кто есть кто, – повернулись друг к другу лицом и скрестили оружие. Прижав левую руку к бедру, они, играя кончиками мечей, кружились, будто танцуя, а не сражаясь, – во всяком случае, на взгляд необученного фехтованию Джамеда дель Бруно.

Затем один из клинков прошел сквозь защиту противника, коснулся его предплечья, и победитель отступил, отбивая или контратакуя – или что там фехтовальщики делают, чтобы держать подальше от своей груди вражеский меч.

Клинки звенели еще несколько мгновений, пока леди Эверлея снова не поднялась; тогда поединщики разошлись, отсалютовали друг другу и повернулись к ней.

– Родик дель Ренальд, – произнесла она, – пролита ваша кровь, вы же не пролили крови соперника. Признаете ли вы ошибочность ваших претензий или будете продолжать бой?

Родик дель Ренальд посмотрел на Его Пылкость. На лице фехтовальщика не было и следа страха или боли.

Огненный Герцог покачал головой.

– Благодарю тебя за службу, сын Рональда, – проговорил он, – но, как видится, в этом деле право за Домом Камня, и нет смысла снова проливать твою кровь.

– Я признаю свою ошибку, госпожа, – произнес Родик. – Это поле – законная собственность Дома Камня, а не Дома Пламени.

Поединщики отсалютовали сначала герцогу, затем зрителям, потом друг другу, и на этом все кончилось. Оба передали клинки помощникам, и пока лекарь обследовал и перевязывал рану Родика дель Ренальда, к нему подошел бывший противник, принял поздравление по случаю победы, похлопал Родика по плечу, и оба они непринужденно о чем-то побеседовали.

Его Пылкость не улыбался, жестом веля Джамеду дель Бруно приблизиться, потом открыл конверт и быстро проглядел сообщение.

– Так… – произнес он, повернулся к стоящей на столе лампе и поднес к огню краешек листка.

Бумага вспыхнула мгновенно, оставив за собой лишь волну теплого воздуха и чуть-чуть пепла. Его Пылкость отряхнул рукав туники.

– Не хотела бы я играть с вами в азартную игру, Ваша Пылкость, – произнесла леди Эверлея. – Вы встречаете поражение с той же невозмутимостью, что и успех. Очевидно, в письме были хорошие новости?

Герцог добродушно улыбнулся.

– Предположения всегда интересны. – Он повернулся к Джамеду дель Бруно: – Пошли им «Я доволен».

Джамед дель Бруно кивнул, поклонился и вышел, без усилий удерживая пустой бокал леди Эверлеи на серебряном подносе. Судя по голосу, герцог улыбался, обращаясь к посланнице Дома Камня:

– Пожалуй, все обернется иначе, когда в следующий раз наши дома столкнутся. Кажется, у меня теперь есть новый защитник.

– В самом деле? А можно поинтересоваться, кто именно?

Джамед дель Бруно не расслышал ответа герцога.

Глава 8

Пленники

Понятное дело, вожак стаи улыбался по-волчьи. Торри хотелось взять клещи и повыдергивать оборотню зубы, один за другим, но вряд ли этой мечте суждено исполниться, во всяком случае – прямо сейчас.

– Я рад приветствовать тебя здесь, Ториан дель Ториан-младший, точно так же, как я рад был приветствовать здесь твоего отца, твою мать и твою женщину, – произнес вожак, указывая на скамью у огня.

Торри не знал, как он ухитряется понимать язык оборотня, поскольку это не был ни английский, ни норвежский, который он учил в начальной школе, ни французский, которым он пытался овладеть в колледже. Вот дядюшка Осия – тот полиглот… Однако сейчас средне-берсмальский звучал для юноши совершенно естественно, словно он говорил на нем с детства.

– Кажется, тебе еще не вырвали язык, хотя это нетрудно устроить, – произнес Сын. – Оставлять приветствие без ответа считается невежливым.

– Да ну, – сказал Торри.

Сын был крупный; его лицо и тело покрывала шерсть цвета соли с перцем – такая густая, что создавалось впечатление, будто он одет (если не смотреть ниже, туда, где из темного меха торчал неожиданно розовый пенис). На шее у Сына висела золотая цепочка с янтарным амулетом. Янтарь имел форму капли, в нем белело нечто похожее на последний сустав здоровенного пальца.

Мизинец оборотня украшали два знакомых золотых кольца: обручальные кольца отца и матери.

– Пожалуйста, присядь, – сказал вожак.

– Я лучше постою.

– А я бы предпочел, чтобы ты сел. Хорошо бы нам с тобой достичь взаимопонимания, и чем раньше, тем лучше, сын Ториана. Или тебя надо избить как следует? Ты, часом, не из этих… стоиков, которые смеются под пыткой?

Торри выпрямился. «Да пошел ты к черту», – подумал он.

– Da Nivlehim vast dju, hundbretten[18], – произнес юноша вслух.

Сын рассмеялся.

– В другом месте и в другое время я бы с радостью заставил тебя заплатить за эти слова болью и кровью. Но я подрядился доставить Ториана дель Ториана к Его Пылкости без лишних травм, и потому…

– Du skal ikke selge skinnetfor bjemen er skuut , – произнес Торри. Это была старинная норвежская пословица, и хотя в Хардвуде мало кто говорил по-норвежски, несколько фраз знали все. К примеру, вот эту, которая буквально означала «Не продавай шкуру, пока не пристрелил медведя». Короче, не стоит делить шкуру неубитого медведя.

Сын на мгновение наморщил свое волосатое чело, словно разгадывая загадку.

– А… Но я уже снял шкуру с медведя. Ториан дель Ториан в моих руках. По правде говоря, они оба в моих руках. Хотя мне заказывали одного, пустить второго в расход просто так было бы постыдно. – Улыбка исчезла с его лица. – С другой стороны, твоя милашка и твоя мать – они нам не нужны. Мне откусить у них пальчик, чтобы ты стал повежливей? Или все-таки соизволишь присесть?

Ничего, настанет время, и он покажет этому Сыну, где раки зимуют, пообещал себе Торри. Но не сейчас. Он не знал, как обстоят дела, не знал, где мать, отец и Мэгги, и не чувствовал уверенности, что Сын блефует.

Торри сел.

Логово – да, определенно логово – было вырыто в склоне холма. Потолок подпирали крепежные бревна, посеревшие от времени и креозота, истертые до гладкости с течением лет. Вряд ли Сыны Волка стали бы возводить что-то в подобном роде.

– Хороший мальчик, – сказал вожак. – Меня зовут Херольф, а тебя Ториан, как твоего отца?

Имя, звание, личный номер!..

– В точности, – ответил юноша. – Так меня и зовите.

Сын кивнул.

– Очень хорошо. Хочу потолковать с тобой немного с глазу на глаз, чтобы достичь взаимопонимания. Я подумывал, не надеть ли на вас с отцом кандалы, но какой смысл так обращаться с человеком, который сбежал из Города, унося на себе надежно скованного Древнего, надо полагать, твой отец легко справится с любыми путами. Вот здесь-то мне и пригодятся твоя мать и твоя женщина. – Херольф на мгновение склонил голову набок. – Если кто-то из вас двоих будет плохо себя вести или попытается сбежать, я велю бросить одну из женщин в логово для случки вместе с сукой в течке, чтобы позабавить желающих. И уверяю тебя: забавляться с нею будут гораздо дольше, чем она в состоянии вынести. А если она выживет, я перегрызу ей горло. Понятно?

Торри кивнул:

– Понятно.

Все трое ждали Торри в комнатке в конце короткого коридора, за круглой деревянной дверью в круглой же дверной раме, закрывающейся на засов. Рама глубоко уходила в стены хода, производя странное впечатление: эдакий воздушный шлюз, сделанный из дуба.

Сын, охранявший пленников, отодвинул засов, и дверь легко повернулась на центральном стержне.

Клетушку ярко освещала, негромко шипя, их собственная лампа «коулмэн», висевшая на одном из дюжины крюков, вбитых в потолок футах в трех над головой Торри. Дальше виднелся проход в неосвещенное помещение: Торри был уверен, что оттуда легко не выберешься.

Юношу без церемоний втолкнули в комнатку, и дверь за ним захлопнулась.

– Торри! – воскликнула мать, подымаясь на ноги: до того она сидела на полу рядом с отцом. – Слава богу, с тобой все хорошо!

Мэгги, одетая всего лишь в драную и грязную длинную футболку, в которой она обычно спала и на которой некогда можно было прочесть «Был я в Пуэрто-Рико и ничего лучше этой вшивой футболки не нашел», сгорбившись, прижималась к стене; казалось, она даже не заметила Торри.

Девушка и мать, слегка побитые и исцарапанные, выглядели в целом нормально. Но отец лежал на боку на одеяле, его лицо покрывали синяки, левая рука была в лубке и на перевязи.

Он поглядел на Торри здоровым глазом и ухмыльнулся:

– Рад, что с тобой все в порядке, Торри.

Отец, похоже, повиновался Сынам отнюдь не безропотно; во всяком случае, он оказал некоторое сопротивление, подумал Торри, возненавидев собственную покорность. Однако толку-то? Все они в одной яме…

Торри подсел к Мэгги. Что ей сказать? Он пригласил девушку в гости к себе домой, чтобы приятно провести время – и чтобы не спать в одиночестве, – а также потому, что ему нечасто выпадал случай похвастаться отцом, мамой и дядей Осией.

Мэгги возненавидит его за происшедшее, и нельзя ее за это винить.

–Я…

Мэгги оскалилась.

– Заткнись! Оставь меня.

– Послушай… – Торри протянул руку, но девушка неожиданно сгребла его за рубашку и опрокинула на пол.

Крепко удерживая Торри, Мэгги наклонилась, и тепло ее дыхания коснулось уха молодого человека Торри с трудом расслышал шепот девушки.

– Лучше делать вид, будто тебе наплевать на меня, а мне – на тебя. Понимаешь? Я ненавижу тебя за то, что ты втравил меня в эту историю, ты пытаешься помириться со мной, а когда не получается, дуешься на меня.

Торри открыл рот, потом закрыл его. Прижал Мэгги к себе и прошептал ей на ухо:

– Прости меня, я…

Теплые пальцы легли на его губы. Мэгги помотала головой и снова приникла к его уху:

– Если бы я стала винить жертву, мой папа покачал бы головой и сказал бы: «Не так я тебя воспитывал».

На мгновение Мэгги обняла Торри, затем оттолкнула.

– Ублюдок, как ты смел втравить меня во все это? Как ты смел подвергать меня опасности?

Мэгги пронзительно кричала, но ее глаза успокаивали: «Ничего, все будет хорошо».

Торри зря потратил час – а может, два или даже три, – тщательно исследуя предоставленные им помещения. У стыка потолка и стены в каждой каморке была отдушина, во второй комнате как раз над здоровенным каменным ночным горшком. Сквозь отдушины поступал внутрь свежий воздух, но никто крупнее крысы в них не протиснулся бы, а протиснувшись, оказался бы перед необходимостью ломать решетку.

Судя по всему, в этих клетушках хранилось мясо – поскольку вряд ли Сыны хотели, чтобы крысы ели их пищу, необходимо было закрывать кладовую наглухо.

Торри обсудил бы свои выводы с остальными, но раз Мэгги, мать и отец полагают, что их подслушивают, значит, надо исходить из этого и не пытаться измыслить план, о котором немедленно узнают волки.

Больше всего ему хотелось взять в руки мощную самозарядную винтовку с полудюжиной магазинных коробок в придачу. Но винтовки у него не было; и вообще у него осталось не так уж много вещей. Сыны, обыскав Торри и не тронув ключи и бумажник, забрали инструменты и все, что лежало в карманах. Дядя Осия всегда носил с собой в бумажнике тщательно завернутое в вощеную бумагу бритвенное лезвие – на случай, если ему понадобится резать чем-то очень острым, но Торри не успел перенять эту привычку.

Все, что у него было, это лампа «коулмэн» и небольшая фляжка керосина к ней. Приходил на ум исключительно «коктейль Молотова», а какая от него польза против Сынов Волка?

Придется ждать. Самое разумное и правильное – закутавшись в одеяло, попробовать уснуть: отец уже дремал, мать – пыталась по крайней мере. Одна Мэгги по-прежнему сидела сгорбившись на одеяле.

Снаружи дерево стукнуло о дерево.

– Отойдите от двери! – скомандовал грубый голос на берсмале.

Дверь повернулась, за ней обнаружились два крупных мохнатых Сына и приземистый уродливый человечек, обутый в башмаки и одетый в нечто напоминающее обернутый поверх туники саронг из холстины. Лицо его казалось почти нечеловеческим под аккуратно подстриженными прямыми черными волосами и причесанной бородкой – слишком уж низкий лоб, слишком уж тяжелые надбровные дуги.

Обеими руками незнакомец держал большое плоское блюдо, заваленное слегка подвядшими яблоками и морковью. Посреди подноса стояла открытая глиняная бутылка вместимостью по меньшей мере в галлон. Человечек поставил блюдо на пол, а потом, под бдительным присмотром не спускавших с него глаз Сынов, молча вышел из комнаты.

Дверь за ним закрылась.

Мигнув, отец с трудом сел.

– Я уж и не думал, что когда-нибудь снова увижу вестри, – сказал он.

Мать тряхнула головой.

– Вестри?

– Цверга, – пояснил отец, похлопав здоровой рукой по стене. – Сыны Волка не строят, во всяком случае – не так хорошо. Хотя они и живут под землей, они не утруждают себя выкапыванием нор; я мог бы догадаться, что им служат вестри.

Мэгги склонила голову на плечо.

– Похож на неандертальца…

Торри хмуро поглядел на нее.

– Ну конечно, – сказала она саркастически, – чего меня слушать, я ведь всего лишь невежественная девчонка… – На мгновение Мэгги поджала губы. – Но представь себе этого типа без одежды, с нестрижеными волосами – на что он будет похож?

Торри собрался сказать, что все это звучит довольно глупо, но заметил, как отец кивает.

– Я сделал прямо противоположную догадку много лет тому назад, когда увидел картинку в школьном учебнике Торри. Ваши неандертальцы ужасно похожи на неухоженных вестри. – Отец потянулся и поморщился от боли. – Предлагаю разделить еду, а потом задуть лампу. Керосин рано или поздно закончится, и взять нам его будет негде. – Он отхлебнул из глиняной бутылки. – Вода, и чистая.

Торри не собирался спать, но больше в темноте делать было нечего, особенно после того, как он съел достаточно яблок и моркови, чтобы заглушить муки голода, и утолил жажду.

Ему очень хотелось обнять Мэгги – но вдруг дверь неожиданно откроется? Волки не поверят, будто парочка поссорилась…

Ну и что с того? Он не может сбежать, даже если Сыны сочтут, что Мэгги бесполезно наказывать, потому как остается мать.

Строить планы без толку. Все, чего он добьется, так это сам снесет себе крышу. Разумно последовать совету дяди Осии: «Не знаешь, что делать? Поешь, если голоден, и ложись спать, если хочешь спать».

Торри так и не заметил, как, лежа в темноте и тишине, он соскользнул в сон, в котором было еще тише и так же беспросветно.

Глава 9

Городской совет

Неофициальный совет города Хардвуд, Северная Дакота, уже заседал, там же, где и всегда – в гостиной у дока Шерва, – когда Бетси Шерв ввела в комнату Джеффа и Арни Сельмо. Джеффу приходилось все время бороться с собой, чтобы не предложить помощь Арни, передвигающемуся на костылях, – у Арни тоже есть гордость.

Бетси, извиняясь за вторжение, молча улыбнулась, кивнула и исчезла, закрыв за собой дверь.

– Добрый вечер, Джефф. – Майкл Бьерке, подняв голову от кофе, многозначительно поглядел на Арни и вздернул брови.

Джефф покачал головой и пожал плечами. В общем-то Арни полагалось сейчас лежать не в больнице в Гранд-Форкс, а на кладбище – как сыновьям Ларсонов. Но Арни выбрался и из больницы, выказав то же упорство, которое проявил, не подумав умереть в первые часы после боя. Сегодня он с улыбкой уверял, что ему стало худо от допроса полиции штата.

Арни обменялся рукопожатиями с доктором и преподобным Оппегаардом – оба поднялись, чтобы поздороваться с ним, – затем сделал еще несколько шагов и остановился перед старой, кленового дерева качалкой, стоявшей возле мягкого кресла, в котором сидела престарелая Минни Хансен: очки для чтения рискованно повисли на самом кончике ее носа, а сама она будто бы целиком ушла в рукоделие. Джефф всегда думал, что седовласой пожилой женщине, которая вышивает гарусом по канве, полагается носить платье, но Минни была в своей обычной рубашке и джинсах. В платье ее видели только в церкви.

Джефф кивнул Бобу Аарстеду, своему тестю: им не было нужды разводить светские разговоры, они успели пообщаться, ведь Джефф и Кэйти ужинали у Аарстедов меньше часа назад.

Аарстед и Майкл Бьерке могли бы отлично сойти за скандинавских Лорела и Харди. [19] Толстенький круглый Аарстед и высокий мрачный Бьерке щеголяли стрижкой под ежик и одинаковой лысиной посреди светлой, начинающей седеть шевелюры.

– Садись, Арни, – сказал Боб Аарстед. – Устраивайся поудобнее, а то ты выглядишь как оживший покойник.

– Притом не до конца оживший, – заметил Майк Бьерке.

– Я пришел по делу, а затем общайтесь себе о чем угодно, – сказал Арни Сельмо. Голос его был еле слышен. – По словам Дэйви, молодой Торри сказал ему, что этих волков берет серебряная пуля. Дэйви всяко называли, но лжецом – ни разу, а ежели кто не уважает Торсенов, вы мне только свистните. Потом… Торри показал Дэйви, где начинается подземный ход, хотя Дэйви говорит, что дыра исчезла у него прямо перед носом. Он пометил место, где был вход, и мы с ним собираемся там покараулить. – Арни достал из кармана пачку банкнот, перетянутых резинкой. – Вот, Дэйви там собрал; я как-то в милостыне не нуждаюсь, в смысле, мы с ним оба, так что я принес деньги вам.

– Превосходно, Арни. Но ведь ты не только за этим пришел? – Док Шерв покачал головой. Арни нахмурился.

– Я и не говорил, будто это все. Нас двоих недостаточно. Нужно по крайней мере еще два человека, а лучше бы и все шесть, парами караулить. Мы с Орфи будем сторожить с полуночи до восьми, поскольку я все равно плохо сплю. – На мгновение его глаза затуманились, словно глядя вдаль, но он сразу же встряхнулся. – Надо кого-то в компанию к Дэйви и еще две пары.

Все эти годы – даже Джефф не знал, как далеко в прошлое уходит традиция неофициальных сборищ, – не возникало нужды в голосовании. Минни кивнула, хозяин дома вздохнул, Дэйв Оппегаард откинулся назад и скрестил руки на груди, Бьерке и Аарстед оба цыкнули, и стало понятно, что согласие достигнуто.

Как всегда, общее мнение озвучил док Шерв:

– Итак, еще самое малое две пары, скажем, завтра к восьми. С ружьями?

Арни покачал головой:

– Без. У нас есть торсеновские «гаранды», а я собираюсь взять автоматическую винтовку Орфи – если что, нам хватит. И наверняка начнутся разговоры – а я не хочу, чтобы там шныряла ребятня, ни ночью ни днем.

Боб Аарстед фыркнул.

– Несколько дней – запросто, но что, если это будет тянуться неделями? Нам хватает проблем с патрулем на пешеходном переходе через Мэйн-стрит в те дни, когда в школе занятия. Трудно будет найти людей в лес, особенно если надо зараз двоих.

– Подумай еще раз, Боб, – вмешался Джефф. – У нас есть дыра, из которой вылезают волки-оборотни и в которой пропадают наши соседи, – и ты хочешь оставить это место без охраны?

– Ну, если дело обстоит так, то, безусловно, нет.

Джефф нахмурился.

– Мы, конечно, можем перерезать дорогу в лес, а потом вывалить туда кузов цемента, чтобы забить эту дыру на хрен, но – даже если забыть, что из этой норы могут вылезти наши соседи, – вы хотите проверять на своей шкуре, помешает ли цемент оборотням?

– С какой стати нет?

– Ты не видел, – сказал Арни, – как я в них стрелял: попал в трех оленьим жаканом, а этим ублюдкам наплевать.

– Хорошо, – кивнул док Шерв. – У тебя будут люди. Если понадобится, я сам отправлюсь сторожить.

– Посмотрим. – Арни с трудом встал. – Я пойду попью с Бетси кофе, чтобы не мешать вам.

– Волки-оборотни, демоны, магия… – Боб Аарстед покачал головой. – Если бы я слышал об этом только от вас двоих, я бы позвал психиатра, а не собирал бы совет.

– Что ж… – проговори док Шерв, не вынимая изо рта трубку. – Если у тебя еще остались сомнения, мы можем попросить Джеффа эксгумировать те трупы. – Он несколько раз пыхнул трубкой, затянулся и выдохнул клуб дыма. – Не кажется мне, что у той… женщины шерсть на ладонях выросла оттого, что она сама с собой развлекалась. – Док наклонил голову. – Я подумывал сфотографировать трупы, но…

– Я же сказал «если». – Боб Аарстед пожал плечами, словно прекращая разговор на эту тему. Боб гордился своей скандинавской флегматичностью, хотя Аарстеды жили в Хардвуде уже пятое поколение и, насколько было известно, никто из них ни разу не посещал родину своих предков.

– Как дела, Джефф? – спросил преподобный Оппегаард, то бишь просто Дэйв. Хотя ему перевалило за шестьдесят, баритон священника оставался по-прежнему раскатистым. Не только Джефф помнил этот голос с самого детства; его родной отец в приступе ностальгии говаривал, что баритон священника не изменился с тех пор, как он сам был ребенком. Трудно было думать о преподобном, как о Дэйве, хотя священник настаивал именно на таком обращении, когда сменял облачение на вывязанный с перехватами свитер. Крепкие руки и широкая грудь делали преподобного похожим на рыбака, но мысленно Джефф всегда видел его стоящим на кафедре.

– Спасибо, неплохо, Дэйв.

– Да нет, – нахмурился Оппегаард, – я имел в виду не «как у тебя дела», а как вообще все обстоит?

– А… – Прежде чем сесть, Джефф налил себе чашку горячего кофе, а потом опустился на свое место тяжелее, чем рассчитывал. Тяжелые выдались деньки. – Все по большей части устаканилось – для полиции штата, во всяком случае. Ол и Ларсоны погибли в автокатастрофе, с которой местные власти – то есть я – успели разобраться, пока они там собирались послать подмогу. Слухи, что люди погибли, охотясь на волков, – всего лишь слухи. Несчастные случаи – обычное дело, а в свидетельствах о смерти, подписанных доверенным медэкспертом, – док Шерв поднял свою чашку кофе в саркастическом тосте, – комар носа не подточит. А то, что у торсеновского сарая подстрелили пару бродячих собак, которые пытались добраться до цыплят, – так это совсем другая история. – Джефф покачал головой. – Черт…

Таких славных ребят, как Джефф и Бобби Ларсоны, в городке еще надо было поискать; Ола никто не назвал бы славным малым, однако он был хорошим соседом.

Джеффу хотелось, чтобы его голос звучал невозмутимо, но вот чего в нем не наблюдалось, так это невозмутимости. Ничего хуже бойни на лужайке возле дома Торсенов он не видел с тех пор, как несколько лет назад ему со старым Джоном Хонистедом пришлось ехать на ферму Ольсенов: Дэн Ольсен снес себе полчерепа из дробовика, который еще сжимал в руке.

Оппегаард вздохнул.

– Я никак не могу поверить. Мы всегда знали, что с Осией связано нечто необычное… Но волки, которых нельзя убить? Серебряные пули? Исчезающие туннели? И где сам Осия и этот приятель Торри? Когда их видели в последний раз, они входили в дом Торсенов. – Преподобный фыркнул. – В семинарии нас не учили, как вести себя в подобных случаях. – Он откинулся назад и стукнул костяшками пальцев по колену. – Я… не думаю, что нам следует держать случившееся в секрете. Аарстед покачал головой:

– И что вы собираетесь делать – позвать отца Свенсона из Гранд-Форкс, чтобы тот произвел экзорцизм?

– Я размышляю. – Губы Оппегаарда побелели. – Не думайте, что эта возможность не приходила мне на ум… Но я о другом. Вся эта история… может случиться так, что у нас не получится долго замалчивать правду. Мы прикроем исчезновение Торсенов – но что с двумя приятелями Торри? Они ведь тоже исчезли.

– Йен. Йен Сильверстейн и Марианна Кристенсен, – кивнул Джефф. – Неплохие ребята; мы с ними пропустили по пиву в «Пообедай за полушку». С Йеном проблем не предвидится: у него нет семьи. Похоже, пройдет немало времени, прежде чем его хватятся.

– В самом деле? – Майк Бьерке сделал удивленное лицо. – Я думал, еврейские семьи – крепкие…

– Да? – Боб Аарстед поднял бровь. – И сколько евреев ты знаешь лично?

– Ну, мой дантист в Гранд-Форкс. Ничего себе мужик.

– Я тоже об этом подумал, Майк, – сказал Джефф Бьерке, не обращая внимания на пикировку Бьерке и тестя. – Из любого правила найдутся исключения. Может, у него и есть какой-нибудь двоюродный брат или еще какая дальняя родня, но единственный близкий родственник Йена – его отец, и они уже несколько лет как не общаются. Его отец, судя по всему, редкий мерзавец, но проблем он не доставит. Вот Марианна – другое дело: она из Сент-Луиса, и родители наверняка привыкли получать весточки от дочери раз в пару недель. Самое большое через месяц ее хватятся. – Джефф пожал плечами. – Если к этому времени исчезновенцы объявятся, все в порядке. Если нет – нам надо придумать какое-то объяснение.

– Бедные ее родители… – Минни Хансен состроила гримасу. – Не думаю, что им полегчает, если ты расскажешь правду: мол, в последний раз вашу дочь видели, когда стая волков-оборотней тащила ее в туннель!

– Подождите, – док Шерв поджал тонкие губы, – я вообще не понимаю, в чем проблема. Допустим, рано или поздно начнется расследование. Ну и что? Молодые люди куда-то уехали на машине Торри через неделю после приезда; Торсены-старшие и Осия отправились на пикапе Торсенов в давно запланированное путешествие – в Мексику, как мы полагаем, – и никто от них с тех пор весточек не получал. – Док Шерв принужденно улыбнулся. – Вряд ли кто-нибудь докопается до правды. – Он глубоко затянулся, протянул руку к кофейному столику и приподнял маленький электростатический очиститель воздуха. В тишине комнаты раздавалось завывание очистителя, иногда заглушаемое пыхтением трубки доктора.

Майк Бьерке кашлянул.

– Меня больше беспокоят Ларсоны. Я тут встречался с Олавом и Рут. Им плохо, они хотят получить хоть какие-то объяснения, а что им скажешь?

– Я поговорю с ними, если надо, – откликнулась Минни: в ее голосе слышался скандинавский акцент, присущий в этих местах поколению, выросшему до появления телевизоров. – Они учились у меня в школе и прислушаются к моим словам.

– Что ты собираешься им сказать? – спросил док Шерв, утомленно проводя рукой по редеющей шевелюре. Сколько Джефф себя помнил, у дока Шерва всегда был усталый вид. Даже с напарником ему приходилось дежурить через ночь, и почти в каждое дежурство что-нибудь да случалось: то роды, то несчастный случай.

– Я собираюсь сказать им то же самое, что и вам, – твердо ответила Минни. – Потому мне и верят, ведь в отличие от некоторых, – Минни фыркнула в сторону Дэйва Оппегаарда, – я не подгоняю проповедь под прихожан. Я скажу Ларсонам все, что знаю, и добавлю, что никакой пользы от огласки не будет. Я скажу им: вы хотите, чтобы наш город превратился в балаган? Хотите, чтобы репортеры из «Нэшнл инквизитор»…

– «Нэшнл инкуайрер», – вставил док. Они поправляли друг друга на памяти уже целого поколения.

– …шныряли вокруг вашего дома? Хотите, чтобы телевизионщики расположились на дворе у Торсенов и всех напропалую интервьюировали насчет нападения оборотней? Хотите, чтобы разворошили прошлое Ториана Торсена, а потом стали спрашивать, как это он ухитрился столько долго прожить среди нас, чтобы по округе не пошли слухи? Хотите, чтобы все городские тайны были разоблачены и выставлены на всеобщее обозрение? – Ее глаза мгновение смотрели в глаза Джеффу.

Нет, Джефф не хотел, чтобы все тайное стало явным. Много лет назад они с Бобом Аарстедом съездили в Чикаго, чтобы отыскать отчима Кэйти, но этот сукин сын давно куда-то делся. Джефф не хотел, чтобы отчим узнал о местонахождении Кэйти – если он еще жив.

«Ты не можешь спасти мир, – сказал старик Джон Хонистед, передавая Джеффу значок, – но ты по крайней мере можешь поддерживать порядок в этой его части».

Тайна Кэйти – не единственная в городе. Никто в комнате не заговорил об этом, но все знали, что сделала Этель Холмстедт с негодяем, за которого вышла, и никто не хотел, чтобы эта история выплыла на свет божий: Дик Холмстедт, согласно официальной версии, погиб, свалившись с комбайна прямо на крутящиеся лезвия. Пусть так оно и остается.

Были и другие секреты.

– Мы печемся об общем благе, – сказала Минни. – И если наши люди гибнут, защищая нас, что ж, такое случалось и раньше. – Она гордо выпрямилась. – Мой муж погиб на острове Макин [20], а мой старший сын – при отступлении от Чозинского водохранилища, а сейчас мой внук летает на вертолете в Сомали. – Минни опустила глаза на вышивку и, неразборчиво что-то пробормотав, принялась распарывать только что сделанные стежки. – Мой прадед Герхардсен забрал молодую жену из ее дома в Трондхейме и поселился в Нью-Ульме в 1853 году. Он пережил резню тысяча восемьсот шестьдесят второго и переехал в эти края на следующий год. Умер он зимой шестьдесят восьмого года; согласно дневнику моей прабабки, он смертельно простудился, когда тащил домой подстреленного оленя – заботясь о благе своей семьи. Ради того же мой муж и мой сын отправились на войну, а мы с доктором, ты, я и Эдди Флагстад изменили дату рождения Джонни Томпсона, чтобы он попал в призыв.

Док Шерв наклонился, как будто хотел что-то сказать, но свирепый взгляд Минни заставил его отказаться от этого намерения.

– И разве Дэйви Хансен когда-нибудь жаловался, хотя вернулся с войны, потеряв в этом жутком Вьетнаме ногу?

Минни покачала пальцем и на мгновение снова стала учительницей, а Джефф – учеником.

– Мы печемся о благе города, – сказала она со спокойной уверенностью в голосе. – Человек должен делать то, что ему приходится, вот и все.

– Да, Минни, – сказал док, и, помедлив, Дэйв Оппегаард кивнул.

Глава 10

Гора Эскья и бергениссе

Подъем в гору оборачивался обыкновенной прогулкой. По большей части Йен и Осия просто шли вверх по склону. Над их головами возвышалась вершина пика, покрытая снегом и увенчанная облаками, и сейчас у путников не было иных забот, кроме как держаться стежки.

Как объяснил Осия, им надлежит следовать по тропе, которая вела сначала вверх по склону, огибала гору, а затем спускалась вниз. Путешественники могли, конечно, сойти к подножию горы и обогнуть ее понизу, но поскольку они изначально находились выше середины подъема, выбранный путь должен был привести их к цели быстрее.

Йен не знал, сколько миль они прошли, и сколько еще оставалось до места назначения – на эту тему Осия не очень-то распространялся, как, впрочем, и на все остальные, и Йен мог только строить предположения. Десять миль? А может, тридцать? Какой высоты эта гора и долго ли им еще подниматься?

Но путешествие оказалось довольно приятным. В одном месте тропа, врезавшаяся в склон горы, была вымощена истертыми каменными плитами, уложенными давным-давно. Вдоль дорожки тянулись высокие непроходимые заросли малины, усыпанные мелкими темно-красными, почти пурпурными ягодками. Осия на мгновение остановился, выбрал ягоду покрупнее, закинул ее в рот и улыбнулся.

Йен сделал то же самое. Ягода была не такая сладкая и сочная, как он привык, но юноша никогда раньше не пробовал настолько не по-садовому душистой малины. Осия извлек из своего рюкзака два пластиковых мешка вместимостью в кварту и подал один Йену. На то, чтобы наполнить оба пакета, ушло всего несколько минут, что совершенно не сказалось на количестве малины на кустах, еще мгновение понадобилось, чтобы надуть мешки, предохраняя тем самым ягоды от лишних повреждений, и закинуть их наверх рюкзаков.

Заросли редели по мере того, как путники подымались все выше и выше; и вот уже каменистую почву украшают лишь редкие упрямые растения. Йен решил, что тропка видела и лучшие дни. Юноша держался подальше от осыпающегося края, а время от времени ему приходилось перепрыгивать через узкие – и слава богу, что так! – трещины, пересекавшие путь: на ту сторону он старался приземляться как можно аккуратнее.

– А нельзя ли узнать, зачем понадобилось прокладывать тропинку по этой крутизне?

Осия пожал плечами.

– Это случилось давно: некогда один из Древних, известный как Фендерель, жил в пещере у самой вершины, питаясь медом и утоляя жажду растопленным снегом. Его считали мудрецом, и потому многие подымались на гору, чтобы посоветоваться с ним. – Осия снова пожал плечами. – Со временем жители деревни у подножия горы проложили дорогу, за право подняться по которой взимали пошлину. Потом то же самое сделали обитатели деревни по ту сторону горы…

Йен поглядел вверх по склону, на покрытый снегом пик.

– А он все еще там живет?

Осия покачал головой и улыбнулся.

– Нет. Уж больно много народу к нему приходило – а ведь он поселился на горе, чтобы пожить в одиночестве. Однажды Фендерель просто исчез.

– Что с ним сталось?

– Ушел. Мне известно не все на свете. – Осия улыбнулся по-дружески, но сдержанно. – Во всяком случае теперь.

Йен так старался смотреть вперед, а не под ноги – чтобы не видеть, как стронутые с места галька и камешки, срываясь с дороги, летят вниз по склону, – что путники успели обогнуть гору, прежде чем он опустил глаза. Далеко внизу широкая серебристо-серая река извивалась по лоскутному зелено-желтому одеялу из лесов и пшеничных полей. Где-то на полпути вниз висело пухлое облако, затенявшее часть долины. Воздух был прозрачнее, чем привык Йен; он различал фигуры людей, которые двигались меж зеленых грядок, вырывая сорняки, или собирая урожай, или занимаясь еще каким-нибудь сельским трудом.

– Вот и Харбардова Переправа, – сказал Осия, указывая вниз.

В петле реки виднелись несколько низких строений, одно из которых располагалось прямо у края воды. Точно такое же стояло напротив, через реку. На глазах у Йена с баржи, причалившей к дальнему берегу, съехала на дорогу повозка, влекомая упряжкой быков. Повозка тронулась дальше, туда, где большак скрывался под деревьями.

Йен кивнул:

– К ночи спустимся?

– Может, завтра к вечеру. Но скорее всего послезавтра. Дорога не такая легкая, как того хотелось бы, и долина дальше, чем кажется. – Осия взглянул в голубое небо. – День моложе не становится, да и я тоже.

К тому времени как село солнце, окрасив небо на западе в розовое с золотом, Йен уже давно убедился в правоте Осии: дорога была длинной и тяжелой. Она изгибалась как змея, которая проглотила пружину-игрушку, пока та извивалась вниз по склону. Йену пришло в голову, что у строителей дороги, надо полагать, имелись какие-то религиозные предрассудки против прямых линий.

На ночлег расположились без особых удобств возле небольшого круглого озерца; с одной стороны его питала тонкая струйка воды; такая же струйка вытекала с противоположной стороны. Никакого песка на берегу: голый камень и прозрачная вода.

Йен уже выудил из своего мешка чашку, но Осия предостерегающе воздел палец, а затем опустился на колени у ручейка и, зачерпнув ладонью воды, поднес ее к губам. Потом улыбнулся и кивнул.

Йен опустил чашку в воду. Та оказалась настолько холодной, что у него заныли зубы. Еще она слегка отдавала сосной. К тому времени, когда Йен напился, Осия уже развел небольшой костер в обугленном углублении скалы и деловито собирал хворост чуть выше по склону.

Скорый ужин состоял из пары ломтей на удивление нежной вяленой говядины, извлеченной из рюкзаков, остатков малины и холодной воды. Осия, сложив ноги по-турецки, сидел напротив Йена по ту сторону костра: трепещущие отсветы огня придавали его лицу демонический вид.

– Я посторожу, Йен. Мне не нужен долгий сон, а тебе он необходим.

Последнее было неоспоримо. Йен расстелил на камне пластиковый коврик, снял ботинки и залез в спальник: земля казалась ему очень твердой. Подложив руки под голову, он еще успел подумать, что не стоит спать…

В предрассветном сумраке Йена разбудил пронзительный крик.

Ночь он провел ужасно, то и дело просыпаясь, а затем снова погружаясь в дремоту не более чем на несколько секунд – так ему, во всяком случае, казалось. Стоило скрипнуть дереву, и юноша едва не выскакивал из спальника; еще он пробуждался, если ветер менял направление. Но даже когда Йену ничто не мешало, его сон тревожили кошмары: Торри, Мэгги и мать Торри подвешены на крюках, и с них живых сдирают кожу прямо у него на глазах. Йен просыпался в ледяном поту, рывком садился, затем вновь принуждал себя лечь, мокрый, дрожащий от холода в своем спальнике.

Через мгновение стало ясно: крик ему не приснился.

Он выскочил из-под одеяла и увидел в предутреннем свете, как Осия, пошатываясь, отступает от чего-то такого, что Йен никак не мог разглядеть в рассветных сумерках. Оно было выше обычного человеческого роста и смутно походило на человека, однако его покрывала то ли сбившаяся в сальные космы густая шерсть, то ли жирные и омерзительно длинные отростки кожистой плоти.

Тварь потрясла массивной головой, чтобы свисающие пряди не застили глаз, и снова бросилась на Осию, целя толстыми руками тому в лицо или в голову.

Нет, я не герой, подумал Йен. Единственное, что оставалось делать, – это удирать, может, похватав вещи, но лучше нет. Только идиот станет наклоняться за мечом, а потом быстрым движением отшвыривать ножны в сторону и бросаться на этот оживший кошмар, держа клинок впереди себя и испуская дикие вопли.

Собственные бессвязные крики звенели в ушах у Йена, пока он, спотыкаясь, бежал за оружием, не чувствуя, как в ступни врезаются сквозь носки выступы твердой каменной поверхности. Затем, схватив меч, он быстрым движением откинул ножны в сторону и, направив клинок вперед, бросился на тварь.

Чудовище, взревев, отшвырнуло Осию как тряпичную куклу и повернулось к Йену.

У него не было ни одного шанса. Надо удирать и надеяться, что тварь бегает медленнее, что Осия не очень серьезно пострадал и что…

Йен сделал выпад, осознав в самый последний момент, что фехтовальные рефлексы подвели его: он лишь кольнет тварь в грудную клетку, но не проткнет насквозь, а тогда чудище, остановившись и отбросив массивной лапищей клинок в сторону, накинется на незадачливого фехтовальщика.

Но нервы заставили мускулы Йена двигаться привычным образом, и когда острие меча вонзилось в грудь твари, оттуда повалил дым, как будто из огромного наполненного дымом метеорологического баллона, который взяли и проткнули.

Чудовище пронзительно завопило, вскинуло лапу, чтобы отбить меч… но Йен, не отступая, нанес новый укол. Великолепнее удара Йену не случалось наносить в реальном поединке: острие клинка ткнуло чудище в низ живота, и из места укола снова повалил дым.

Для твари, кем бы она ни была, это оказалось уж слишком: прижав массивные лапы к животу, она побежала вниз по дороге и нырнула в густой кустарник.

Треск отдалился и смолк.

Осия сел, прислонившись к рюкзаку: из-под руки, крепко прижатой к боку справа, на уровне пояса, расплывалось темное пятно. Его штаны тоже были в крови и порваны в нескольких местах.

Йен опустился на колени рядом, неловко пытаясь распутать завязки рюкзака Осии.

– Тут есть аптечка?

– Нет времени, – ответил Осия. – Это не раны, просто порезы. Они причиняют лишь боль, пустяки. Дело в яде: у этой твари ядовитая слюна, и она всегда облизывает когти перед тем, как напасть.

Похоже, Осии известно об этом чудовище больше, чем Йену.

– Что это было?

– Вероятно, самое подходящее слово – «нечисть». Или бергениссе. Да, бергениссе. Вандескардские горы когда-то ими кишели, но я был склонен думать, что и последние давно вымерли.

Комочки слюны в уголках его рта были красными.

Пальцы Осии судорожно сжались поверх раны.

– Ох, как жжет…

– Что же мне делать? – безнадежно спросил Йен.

– Харбардова Переправа – жена Харбарда целительница, да и сам он умеет немало. – Осия попытался подняться на ноги, но колени дрожали, отказываясь его держать. Перекинув руку Осии себе через плечо, Йен помог старику подняться.

– Я буду идти, пока смогу, – проговорил Осия. – Наверняка смогу пройти еще немало.

С этими словами его глаза закатились, веки опустились, и Осия безжизненно осел на твердую каменную поверхность. Только редкие удары пульса в ямке между ключицами да кровь, медленно сочившаяся из царапины на бедре, свидетельствовали о том, что старик еще жив.

Йен опустился рядом с ним на колени. Сначала надо перевязать раны.

Йену приходилось относиться ко всему просто.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Передышка на три вдоха-выдоха.

Йен на мгновение остановился, не опуская рукоятей волокуши, которую он тащил за собой. Все просто: надо стараться не думать ни о чем, кроме следующих восьми шагов и трех вдохов, которые он сделает, когда остановится.

Первый вдох. Усталость сузила его поле зрения с красивой широкой панорамы – склон горы и долина внизу – до шести или около того футов тропы вперед по направлению движения. Но даже узкое поле зрения позволяет видеть, а все, что ему надо делать, – это тянуть волокушу.

Выдохнули и снова вдохнули… Сколько он уже идет? Йен даже понятия не имел. Он знал только, что стертые о палки ладони кровоточили, а в спину, казалось, несколько раз ткнули чем-то острым. И что впереди у него шесть футов приличной дороги.

Выдох и третий вдох: не своди взгляда с дороги.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Отдых на три вдоха-выдоха.

Йен не знал, дышал ли еще Осия, лежа на одеялах, которые юноша постелил на волокушу, и оставалось только надеяться, что оба рюкзака не отвязались. Его меч – Йен просто не мог расстаться с ним, после того, что клинок сделал с бергениссе, кем бы эта тварь ни была, – висел на боку.

Третий вдох; выдохнули и потянули.

Нет смысла считать. И нет смысла не считать. Хотя нет, считать есть смысл, напомнил он себе. Без счета шагов у Йена ушел бы весь день, чтобы выровнять дыхание. Фокус в том, чтобы завысить планку ожиданий. Ему следовало бы ждать рези в ладонях, боли в спине. Он не удивился бы, если бы начали гореть легкие – сперва слабо, а потом все сильнее и сильнее. Он мог бы замерзнуть или попасть под дождь, лицо могло обгореть на полуденном солнце и покрыться волдырями, и мучениям не было бы конца: запылают как в огне плечевые сухожилия, облупится кожа на лице, а руки будут болеть не утихая.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Остановка на три вдоха-выдоха.

Шесты, за которые он тянул волокушу, стали липкими – наверняка не только из-за древесного сока.

Так не годится, подумал он. Совсем не годится. Надо опустить шесты хоть на секунду, чтобы осмотреть кровоточащие ладони, прилечь или присесть хоть на мгновение, чтобы отдохнули усталые ноги.

Но Йен знал, что если он, пусть даже на секунду, хотя бы раз выпустит из рук шесты, то уже не сможет снова взяться за них. Проклятие, он, Йен Сильверстейн, – человек из плоти и крови, а в этот раз от плоти и крови требовалось слишком много. Как всегда.

Надо положить волокушу и посмотреть, как там Осия. В самом деле, если старик умер, можно будет хоть сколько-нибудь передохнуть.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Остановка на три вдоха-выдоха. Нет, он сделал восемь или всего семь шагов?

Шаг.

Шаг.

Один, чтобы точно было восемь, и еще один, чтобы отучиться от жульничества.

И снова:

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Остановка на три вдоха-выдоха.

Йену пришло на ум, что дорога уже некоторое время не петляет и что под ногами – гладкие булыжники, поросшие густым мхом.

– Хавад ер дерейн исти вейен? – «В чем дело?» – вот что спросил грубый голос.

Йен поднял глаза от дороги, слишком измотанный, чтобы радоваться или даже удивляться, что фраза на среднеберсмальском прозвучала для него с болезненной яркостью, словно это был староберсмальский или еще более древний язык.

А ты как полагаешь, в чем дело, задница эдакая? — подумал Йен. Но вслух ничего не сказал.

Представший перед ним дедок щеголял лишь башмаками и бриджами. Морщинистое лицо обрамляли белая борода и белые волосы, и шевелюра, и борода с серыми и черными прядями были местами в грязи. Йен сказал бы, что незнакомцу под семьдесят, но осанка у него была как у молодого, под снежно-белыми волосами мускулы торса бугрились словно у бодибилдера, только у бодибилдеров грудь не разукрашена крест-накрест старыми шрамами.

– Хавад дефейлер энгроден?

– Не я, – ответил Йен на том же самом языке. – Я всего лишь выбился из сил. Ранен мой спутник. На него набросилась жуткая тварь, он назвал ее бергениссе. – Йен не помнил, чтобы он выпускал из рук шесты, но его окровавленные ладони были свободны: он держал их перед собой, жестикулируя.

– В самом деле? – Старик уже встал на колени рядом с волокушей. – Клянусь волосатыми яйцами. Орфиндель! – С этим восклицанием он положил руку на плечо Осии и мягко потряс безжизненное тело. – Орфиндель, ты слышишь меня?

Незнакомец без всякого усилия поднял Осию на руки и встал.

– Пойдем. Я перевозчик по имени Харбард, иногда меня называют Харбард Старый. Моя жена, Фрида, целительница, а Орфинделю нужна ее помощь.

Поле зрения у Йена сузилось еще сильнее, но он прошел за Харбардом еще пять шагов, прежде чем лишился чувств.

Глава 11

Срединный Доминион

– Эй, вы, быстрее! – скомандовал Херольф, обернувшись на мгновение бросить свирепый взгляд на четверку людей – Нам идти еще четыре или пять дней до границы Доминиона, где я сдам вас Дому Пламени, и я бы предпочел, чтобы это были четыре дня, а не пять, а еще лучше – так три, вот что я вам скажу.

Торри удивляло, что пленников не заковали в кандалы, но почему-то его не тянуло заглядывать в зубы этому дареному коню. Может, они просто забыли про кандалы? Чепуха. Людям даже позволили держаться на некотором расстоянии от идущих впереди полудюжины и идущих сзади по меньшей мере дюжины Сынов.

Нет, это не следствие небрежности. Любой из Сынов догонит любого из пленников. Но это верно только для малых расстояний, и у Торри появилась идея. Дядя Осия однажды сказал, что люди – самые лучшие и самые упорные бегуны и что здоровый мужчина или здоровая женщина в состоянии обогнать любое другое живое существо на планете. Это умение присуще охотнику; может, оно сгодится и жертве?

«Ладно, – думал Торри, – предположим, что я могу вырваться, но как забрать с собой остальных? Хотя бы не всех – если у Херольфа останется один Ториан дель Ториан, что вожак ему сделает?»

Ничего скорее всего. А на свободе легче придумать способ спасения… Припомнились истории, которые дядя Осия рассказывал про вестри и в особенности про Народ Двалина, про то, насколько высок в их глазах статус гостя. Если бы добраться до их нор… Осия говорил что-нибудь, где водятся вестри? Черт, не вспомнить. Торри не очень-то много расспрашивал о географии мифических стран, где разворачивались дядюшкины истории; путешествовать по этим странам Торри тоже не планировал…

Дорога вела вперед по грядам холмов к горам, вздымающимся на горизонте, а на западе, в глубокой долине, извивалась серебристая Гильфи.

В десяти милях отсюда? Или, может, в пятнадцати? Или в пятидесяти? Трудно сказать. Ближе она, кажется, не становилась.

Но самое скверное было то, как вел себя отец. Выглядело все так, будто Сыны выбили из него все мужество. Он вздрагивал всякий раз, когда кто-то из Сынов проходил мимо, выбрасывая руку в жесте защиты, словно оборонялся – ни следа угрозы в его движении!

Сыны презирали такое поведение, и кобели, и суки. Торри тоже, хотя вслух ничего не говорил. Да и что бы он сказал? Маловато храбрости, пап? Веди себя как мужчина, а не как трус?

Но в это Торри не верил ни мгновения.

Впереди виднелся Т-образный перекресток: дорога, ответвлявшаяся от основного тракта, уводила по насыпи к деревне не более чем в миле отсюда.

– Херольф? – Торри прибавил шаг, устремляясь вперед, к вожаку. – Херольф? Можно спросить у тебя кое-что?

Массивная морда, покрытая золотисто-черным мехом, повернулась к нему. Херольф склонил голову набок.

Мохнатая сука в человеческом обличье – лицо ее поросло светло-коричневым пухом, – которая стояла, почесывая рубец, находившийся точно на месте ее левого соска, что-то рявкнула Херольфу, а потом в ответ на его явно саркастическое, по ощущению Торри, высказывание снова зарычала и развела руками.

Потом повернулась к Торри:

– Смотря что. Если «сколько еще нам идти», то я откушу тебе два пальца. – И она улыбнулась, показав зубы, которыми нетрудно было выполнить обещанное. – Так что будь добр, солги ему.

Торри покачал головой:

– Я насчет обуви. У матери и Мэгги на ногах шлепанцы. Я вижу деревню – не получится ли там добыть им подходящую обувь? У людей не такие толстые подошвы, как у Сынов, и…

Херольф прервал его, зарычав, затем что-то рявкнул суке.

– Он спрашивает, чем ты собираешься платить сапожнику? – перевела та. Торри сглотнул.

– Как насчет того золота, которое вы забрали из наших с отцом мешков?

Он никогда раньше не слышал, чтобы волк смеялся, и Торри не сомневался, что ответ будет не просто отрицательный, но и оскорбительно-отрицательный, однако сука, повернувшись к нему, прорычала:

– Будь по-твоему.

Она опустила два пальца с длинными когтями в поясную сумочку и бросила на ладонь Торри крюггерранд. Как всегда, золотая монета оказалась на вес тяжелее, чем на вид.

– Четверо – в конвой! – скомандовала она на берсмале; затем зарычала, переводя.

Отец вздрогнул, отпрянув, когда один из Сынов прошел совсем недалеко от него. Мать похлопала его по плечу, а Мэгги вообще ни на что не обратила внимания.

– Херольф позволил нам отправиться в деревню, чтобы найти сапожника и добыть для вас какую-нибудь обувь.

– Спасибо, – произнесла Мэгги одними губами.

– Спасибо большое, Торри, – сказала мать. Отец отвел глаза в сторону.

Стражами оказались два Сына в волчьем облике и две суки – в человеческом.

– Торри, будь осторожен, – проговорил отец. – Я… слегка беспокоюсь. – И он еле заметно подмигнул.

Лицо Торри сохранило спокойное, невозмутимое выражение. Слово «легкий» или его берсмальский эквивалент, посфе, служило сигналом для побега. Сейчас отец употребил не совсем то слово, однако пауза перед «слегка» и подмигивание означали, что это сделано не случайно.

Озноб волной прошел по спине Торри; он с трудом сдержал дрожь. Отец не был трусом, он всего лишь притворялся. Пусть Сыны думают, что запугали его, – тогда они утратят бдительность. Так что когда отец, положив руку на плечо сыну, привлек его к себе и обнял со словами «Будь осторожен», Торри ничуть не удивился, что свободная рука отца расстегнула ему пуговицу на животе и быстро просунула под рубашку нечто напоминающее пару небольших ножен.

Торри оттолкнул отца и выпрямился, якобы с презрительным видом, но в основном для того, чтобы не было видно, что рубашка расстегнута:

– Как-нибудь обойдусь без советов того, кто трясется перед Сынами!

Конвоиры Торри зафыркали. Одна из сук повернулась к другой и что-то негромко ей сказала.

– Ничего, мы быстро, – добавил Торри, словно обращаясь к Сынам.

Отец еле заметно кивнул: если бы Торри не следил за ним, он бы ничего не увидел.

Селение называлось Деревня у Мерова Леса. Не очень-то оригинальное название, с учетом того, что поселок стоял на росчисти у границы охотничьих владений маркграфа Мера, но с какой стати ожидать от жителей Вандескарда особенной оригинальности?

Мать, Торри и Мэгги первыми вошли в темную сырую каморку, за ними последовали двое стражей.

Здесь не было видно других дверей, если только дверной проем не скрывался за гобеленом, висевшим на задней стене. Гобелен, однако, был великолепен: высокий узкий водопад в лесу, низвергавшийся на зеленый луг, причем его подножие и вершина скрывались в облаке водяной пыли. Очень, очень мило.

Остальные стены были изрыты ячейками, где хранились обрезки кожи, куски дерева и крохотные металлические кружки, предположительно – ушки, в которые продевают шнурки. Над обшарпанным рабочим столом, стоявшим под окошком с раскрашенным стеклом, находилась полка, где лежали разнообразного вида инструменты. Некоторые из них – ножи по большей части – Торри идентифицировал без проблем, о назначении других он и понятия не имел.

– Эхр… – заворчала главная из сук. Многозначительно посмотрела на полку с инструментами, затем протянула длинную волосатую руку и сцапала нечто, напоминающее скальпель на черенке длиной в фут. – Ну давай, если хочешь. Почикай меня как следует, а потом устрой побег, поглядим, что тогда будет с тобой и с твоими.

– Нет, – ответил Торри, сглатывая.

Мать на мгновение поджала губы, затем покачала головой. Мэгги продолжала смотреть в пространство.

Раздалось позвякивание, больше похожее на стук стеклянных бусин, нежели на звон колокольчиков, и цверг – нет, вестри, напомнил Торри сам себе – прошел сквозь водопад, который состоял, как теперь было видно, из тысяч отдельных раскрашенных нитей, свисавших с дверной рамы.

– Биндур, к вашим ушлугам, – невнятно произнес цверг на берсмале; шепелявость делала его речь еще менее разборчивой. Он перевел взгляд с Торри сначала на женщин, затем – на Сынов и слегка пожал плечами, как будто говоря «Не мое это дело». – Благородные гошпода и дамы нуждаются в моих ушлугах?

Отличное начало: сука повернулась к Биндуру, а Сын в волчьем обличье опустил здоровущую морду и стал обнюхивать ножки столов, словно собирался их пометить.

Но момент пришел и ушел. Торри объяснил сапожнику, что им нужны хорошие туфли или башмаки для женщин. При этом он крутил в пальцах крюггерранд, словно демонстрируя свою платежеспособность.

Вскоре Мэгги уже сидела на скамье, скинув тапочку. Цверг, сняв со стены размеченную деревянную дощечку, встал рядом с Мэгги на колени и, поставив ее ножку на дощечку, сделал несколько пометок мелом. Потом он снял мерку с матери Торри.

Затем кивнул.

– Я могу приготовить обувь жавтра, ешли угодно. – Цверг потер руки. – Теперь нам шледует договориться о цене.

Торри снова извлек на свет божий золотую монету.

– Обувь нужна нам сейчас, а это – плата за работу. Без сдачи.

Цверг слегка склонил набок массивную голову.

– Что ж, я могу быштренько переделать две пары, которые шил, жнаете ли, на продажу, но их цену…

Торри поднял крюггерранд повыше.

– …но их цену ваше жолото покроет беш труда, юный гошподин. Пришядьте же, шадитешь, дело минутное.

Даже в таких малоприятных обстоятельствах Торри с удовольствием наблюдал за работой умельца. Всего за несколько минут цверг, притащив две пары ботинок, небольшим остроконечным ножом распорол шов, соединявший подошву с верхом; затем обрезал каждую подошву, в одном случае просто сузив ее, а во втором – сузив и укоротив.

Это заняло всего лишь несколько мгновений, но Сыны начали проявлять нетерпение.

– Нас еще ждет долгий путь сегодня, – сказала сука, – Херольф щедро распоряжается нашим временем, но и его щедрость имеет предел.

Торри встал на колени перед Мэгги и проверил шнуровку на ботинках, которые были высотой по середину икры.

– Тебе придется затягивать их потуже, – произнес он, сжав ее запястья и слегка потянув Мэгги к себе. – Теперь по моему слову, – спокойно проговорил он, незаметно вложив нож ей в руку, – ты берешь и изо всех сил тянешь, поняла?

Отец, наверное, предназначил второй нож матери, но в отличие от нее Мэгги была фехтовальщицей, и хотя шпаг отец не мог им передать, в этой ситуации ножи заменяли их в той же мере, в какой Мэгги годилась на роль фехтовальщика, дерущегося на ножах.

Странно: Торри казалось, будто именно ради этого он появился на свет и учился все эти годы.

Юноша вынул оставшийся нож из ножен и большим пальцем прижал рукоять к ладони – так, чтобы лезвие лежало вдоль руки.

– Смотри-ка. – Он махнул кистью, в которой зажал нож, а когда сука повернулась вслед за его рукой, перевернул нож и, ударив снизу, располосовал ей брюхо.

Из ее рта сначала вырвался лай, а затем завывание, перешедшее в булькающий стон.

Торри не медлил. Он уже бросился на стоявшего рядом с ней Сына в волчьем обличье и, нырнув, чтобы избежать удара когтистыми лапами, воткнул тому нож между ребер. Плоть подалась легко, слишком легко, как будто это было желе, а не крепкие мышцы под жесткой шкурой.

Двое Сынов, ждавших снаружи, ворвались внутрь. Торри едва задел того, кто был в обличье человека, но подставил ему подножку, пока тот летел мимо, а затем повернулся ко второму. Оставалось надеяться, что Мэгги справится с раненым, потому как Сын в облике волка прижался к полу, а потом прыгнул.

Самое главное, говорил отец, это правильно рассчитать время: Торри нырнул вправо – единственное свободное направление, – перекинул нож в левую руку, изо всех сил воткнул его в глотку Сыну и, повернув в ране, выдернул.

Торри обернулся. Мать прижалась к стене, волчья кровь покрывала Мэгги от груди до пят; хотя лицо девушки было бледным, она решительно выдвинула челюсть вперед.

– Быстро. Нам надо выбираться отсюда. – Торри повернулся к цвергу: – Тут есть другой выход?

– Поторопитешь, – ответил цверг, жестами подгоняя всех троих к двери в задней стене, по узкому проходу в кладовую, где была крепкая дверь, закрытая на засов. Цверг открыл засов и рывком распахнул дверь. – Идите влево по аллее, в конце аллеи направо и бегите ижо вшех шил!

Открыв дверь, Торри услышал позади себя щелчок. Они остались в кладовке втроем; цверг исчез.

Юноша ступил в аллею и застыл на месте – в другом конце аллеи их ожидала дюжина воинов с обнаженными мечами. На каждом черная форма, отороченная по краю малиново-оранжевым и украшенная на груди изображением пламени. За спинами воинов, держа поводья лошадей в сбруе тех же цветов, четверка вестри терпеливо ожидала развития событий.

– Неплохо, – произнес самый важный, кланяясь и взмахивая своим черным, с малиновой каймой, плащом. – И не зря мы попросили Сынов… не сообщать вам, что передача состоится здесь и сейчас – а то бы вы попробовали сбежать раньше и скорее всего погибли бы при этой попытке.

Солдаты разошлись по сторонам, в образовавшемся проходе обнаружился отец: руки связаны впереди, острие меча у щеки заставило его наклонить голову, но этого мало – со щеки стекала тонкая струйка крови, капая с подбородка на грязную рубаху.

– Его Пылкость желает видеть всех вас в целости и сохранности, – продолжал главный. – Я полагаю, это можно устроить?

Где-то за его спиной завыли Сыны.

– Настоятельно рекомендую вам сдаться, – сказал командир. – Но выбор за вами…

И он кивнул другому солдату, стоявшему возле отца: солдат отвел в сторону свой меч, готовый…

– Погодите. – Торри поднял руки.

– Очень хорошо. – И командир улыбнулся.

Глава 12

Харбард и Фрида

Проснувшись, Йен обнаружил, что лежит на боку, лоб его согревает влажная тряпица, а рот наполняется слюной от щекочущего ноздри аромата жарящегося мяса. На языке еще не успел растаять некий сладкий привкус, сильный, но непресыщающий.

Йен подождал возвращения боли. После того, как он довел себя до полного изнеможения, все мышцы должны были ныть; шесты волокуши, которую он стащил вниз до середины высоты горы, превратили его ладони в открытые раны, а волдыри на ногах, без сомнения, вскрылись все до единого. Это просто он очнулся от сна-передышки ровно в тот момент, когда боль унялась, а сейчас она вернется и из-за этого временного отступления покажется в два раза горше.

Но боль не приходила, и через несколько мгновений Йен открыл глаза, чувствуя себя чуть ли не одураченным.

Укрытый тонким одеялом из коричневой шерсти, он покоился на низком ложе, всего в нескольких дюймах над полом, выложенным деревянными плашками; кровать представляла собой натянутую на деревянной раме шкуру, достаточно, впрочем, эластичную, чтобы лежать было удобно. В нескольких футах перед Йеном в огромном каменном очаге неярко горел огонь. Над огнем медленно вращалось на вертеле жаркое, хотя трудно было понять, кто его крутил: один конец вертела поддерживала развилка вертикальной V-образной подпорки, а другой конец уходил в стену.

На улице то ли вечерело, то ли, наоборот, светало; в окно падали желтоватые лучи низкого солнца, и висящие на противоположной стене мечи и копья горели золотом.

Йен находился в изрядных размеров комнате, футов, наверное, двадцать на тридцать Стены сложены из груботесаных бревен, словно это и в самом деле простая деревянная избушка, хотя щели между брусьями были замазаны известкой. В одном углу стояла большая кровать-рама, над которой лежали, аккуратно убранные на полку, блестящие меха, дальняя сторона комнаты была, без сомнения, отведена под кухню: там высилась здоровенная дровяная печь из чугуна, увенчанная четырьмя тусклыми железными горелками.

Но самым поразительным Йену показалось то, сколько всего было в этой комнате. Возле кровати большой поставец для посуды, два комода – все покрыты затейливой резьбой и замысловато отделаны. Над одним из комодов висело овальное зеркало в деревянной раме. По всей комнате стояли разных размеров деревянные сундуки на ножках, причем зачастую один на другом, числом около дюжины. Большую часть стен занимали полки, загроможденные всем, чем угодно: резными деревянными поделками, кристаллами – внушительных размеров и мелкими, кубками и высокими пивными кружками из дерева, серебра и кожи, осколками стекла – по всей видимости – и раскрашенными яйцами.

Йену сразу вспомнились визиты к Заиде Солу. Старик в жизни не выкинул ни единого сувенира, так что полки в его доме ломились от колокольчиков и крохотных безделушек, вырезанных из хрусталя. Здесь вещей было еще больше.

Отдельные предметы выделялись из числа никчемных поделок. Над крепкой дверью, там, где протянулись бы поперечные балки, если бы дверь была закрыта, на трех бронзовых крюках в форме рук покоилось копье, под копьем висели роговой лук и колчан, полный длинных стрел, а сбоку – меч, очень похожий на меч Йена. При этой мысли руки юноши словно сами по себе стали шарить в поисках рукояти меча, который обнаружился на неровном полу возле кровати.

Йен спустил ноги на пол и встал – мир на мгновение закружился вокруг него. Пол холодил босые подошвы, которые, как ни странно, не болели. Йен запрыгал на одной ноге, задрав другую для осмотра.

Никаких столь памятных ему волдырей. На стопах и на ладонях ни следа рубцов: все выглядело так, как будто спуск с горы ему приснился.

В этом был бы хоть какой-то смысл, если бы сном оказалось все случившееся, но Йен не имел обыкновения просыпаться в чужой избе с мечом – не с рапирой, а окровавленным в схватке мечом – под боком.

Сколько же он проспал? Недели, месяцы? Годы?

Йен попытался понять, что делать дальше – опоясаться мечом и пройтись осмотреться? Или позвать кого-нибудь? Но к кому обращаться и на каком языке?

Крикнуть на английском или на берсмале, который я, похоже, усвоил, совершенно не учась, и на который могу теперь перейти «офривилиг», с легкостью?

Все это было очень странно.

Только Йен решил хотя бы выглянуть на улицу, как открылась дверь, пропустив в комнату женщину с огромной охапкой дров. Юноша вздрогнул: дверь сначала отворилась сама по себе, а потом захлопнулась, оставив за порогом приближающуюся ночь.

– Давайте я вам помогу, – сказал Йен по-английски, а затем, не получив немедленного ответа, повторил свою фразу на берсмале.

– Нет-нет, – спокойно откликнулась женщина на берсмале. Голос у нее оказался низкий и живой. – Тебе полагается отдыхать, я справлюсь сама.

Волосы у незнакомки были длинные и белые, притом прямые и блестящие; они ниспадали ей на плечи, аккуратно разделенные пробором, челка коротко подрезана. Обнаженные длинные ноги обуты в сандалии; из верхней одежды на ней было только синее хлопковое платье-рубаха, тонкая талия довольно туго стянута поясом с чрезвычайно красивой серебряной пряжкой. Под платьем обрисовывалась высокая грудь, которая казалась бы слишком полной, будь плечи хоть малость поуже.

Хозяйка напомнила Йену женщину-бодибилдера не из тех, с чрезмерно развитыми мускулами, которые выглядят как мужчины с бюстом, а нечто в стиле Рэйчел Маклиш: округлые, хорошо развитые мышцы, весьма при этом женственные.

Мускулы, которые двигались под платьем, наверняка в отличной форме: женщина несла по меньшей мере пятьдесят фунтов дров без всякого видимого усилия. Когда она наклонилась и свалила их в корзину у плиты, она сделала это легко, играючи, только туго натянулась синяя ткань платья, и Йен поймал себя на том, что ему хочется увидеть, как материя снова прильнет к телу.

Хозяйка выпрямилась и повернулась к Йену – каждое ее движение было исполнено грации, как в танце, – и похлопала рукой об руку, стряхивая грязь и пыль.

– Доброго тебе утра, – произнесла она на берсмале. – Как видно, ты проспал две ночи напролет, да?

– Ну, я… вроде да.

– Кажется, ты вполне исцелился. Я очень рада. – От ее улыбки у молодого человека перехватило дыхание.

Йен обнаружил, что ему трудно определить возраст хозяйки. Побелевшие волосы наводили на мысль о старости, но, конечно, есть люди, которые седеют преждевременно. Кожа была гладкой – когда она улыбалась, у глаз появлялись лишь еле заметные смеховые морщинки, однако ее лицо не напоминало мордашку восемнадцатилетней девушки, еще не расставшейся с розовым младенческим румянцем. Она держалась со спокойной уверенностью, а скупые движения были полны изящества. Хозяйка напомнила молодому человеку Сельму Догерти, пенсионерку, бывшую преподавательницу балета, которую Йен учил начаткам фехтования рапирой.

Но жилистой миссис Догерти было семьдесят, а эта женщина по крайней мере в два раза моложе.

Не считая глаз, которые, казалось, принадлежали очень старому человеку, хотя Йен не мог понять, почему они производят такое впечатление.

– Йен хей'т Йен Сильверстейн, гуд фрекен, – произнес юноша формальное приветствие на берсмале; когда он заговорил, слова пришли к нему сами. – Йег стор тилл динаб Дерес т'йецест. – Меня зовут Йен Сильверстейн, добрая госпожа, и я к вашим услугам. Странно: на берсмале эта фраза звучала естественно, а вовсе не глупо или напыщенно – как по-английски.

Женщина кивнула.

– Благодарю тебя за то, что ты посетил наше убогое жилище, – ответила она на том же языке нежным, мелодично звучащим контральто, глубоким и теплым: гобой, а не флейта. – Хотя, мнится мне, на твоем английском я тоже могу говорить не так уж плохо, Йен Сильверстоун, – произнесла женщина по-английски, переведя фамилию Йена так же, как в свое время – отец Торри. Ее голос повышался и понижался в тоне, отчего английские слова звучали… по-скандинавски, что ли?

– И в самом деле… – ответил Йен, задумавшись, почему он совершенно не испытывает желания исправить ее акцент или объяснить, как правильно произносить его собственную фамилию.

– Пожалуйста, говори по-английски, ежели тебе так привычнее. – Женщина на мгновение нахмурилась. – Быть по сему: я полагаю, что по-английски изъясняюсь вполне прилично. Тебе так удобнее?

– Мне все равно, любой язык подойдет превосходно. – Йен кивнул. – Спасибо вам за помощь. – И юноша выставил вперед ладони.

До чего же слабое слово – «помощь». Он притащил сильно израненного Осию, ободрав руки и стерев ноги, а также причинив себе еще более значительные повреждения, настолько скверные, что провалялся в коме – сколько бишь там времени?

Женщина покачала головой:

– Нет, это мы должны благодарить тебя. Ты доставил Орфинделя в безопасное место, а он давний друг нашего семейства.

– Где… кто… – Йен никак не мог придумать подходящее начало. – А где ваше семейство?

– Муж и твой спутник ушли к переправе, предоставив тебя моим заботам. – Хозяйка махнула рукой по направлению к столу со стулом. – Присаживайся, я дам тебе поесть; они скоро к нам присоединятся.

– И как это я говорю на берсмале? – спросил Йен более у себя самого, нежели у кого-то еще.

– А, дар языков, вот как это называется, – ответила женщина по-английски. – У Орфинделя он сильнее, чем у любого, о ком я слыхала. Только побудь рядом с ним, и это знание… – Тут она сделала паузу, склонив голову набок. – Переберется? Нет, перейдет к тебе. – Ее улыбка озарила комнату, когда женщина воздела палец. – Только смотри не потеряй свой акцент – он очень мил.

Она отошла к железной плите и распахнула тяжелую дверцу. Волна жара коснулась лица и голой груди Йена.

Потом взяла и вытащила из духовки пирог на глиняном противне.

С полузадушенным криком Йен кинулся, чтобы помешать ей…

Кожа на ее руках должна была немедленно лопнуть от жара, и даже если бы она ухитрилась уронить горячий пирог так, чтобы он не развалился на части, обрызгав ее голые ноги пузырящейся начинкой, ее руки уже пострадали бы непоправимо…

Незачем было вмешиваться: женщина не кричала, корчась от боли. Она вообще не испытывала боли.

Жар, исходивший из духовки, ощущался даже на расстоянии: волна горячего воздуха ударила в лицо Йену, а хозяйка засунула руки внутрь и вынула пирог. Однако вместо того, чтобы в муках корчиться на полу, она просто-напросто продолжала удерживать пирог на одной руке: воздух над противнем дрожал, будто над автострадой в жаркий летний полдень. Женщина сняла металлическую подставку-треножник с полки и, аккуратно опустив ее на стол, водрузила сверху пирог.

Йен осознал, что варежка у него до сих пор распахнута, и подобрал челюсть.

Хозяйка посмотрела на него и улыбнулась.

– Ох, прости меня, пожалуйста. Я не хотела тебя пугать. – Она жестом указала на сиденье. – Мы с Харбардом по большей части живем одни, и я отвыкла делать все так, как делаете вы, юные.

– Не так-то я и юн, – буркнул Йен, сам не зная почему. Это прозвучало как первая часть какой-то глупой выходки.

Ее глаза сверкнули.

– Это зависит, как я бы предположила, от точки зрения.

Искоса глянув на Йена, хозяйка воспользовалась крюком, чтобы снять крышку с другого противня. Из-под крышки вырвалось облако пара; сильный запах тушеного мяса вызвал у молодого человека новый приступ слюноотделения.

Откуда-то снаружи донеслись непонятные звуки: сначала низкое бум-бум-бум, а затем пару раз громкое хлоп. Потом снова что-то хлопнуло, раздался стук копыт, и зазвенели голоса.

– А, вот и паром вернулся, – сказала хозяйка, держа в руках нечто напоминающее помесь треугольной лопаточки с охотничьим кинжалом и двумя быстрыми движениями разрезая пирог на четверти. – Выйдем им навстречу? – спросила она, взглянув на Йена.

– Конечно.

Женщина приблизилась к двери, которая сама распахнулась перед нею, и вышла на улицу. Йен зашагал следом.

Первое, что бросилось ему в глаза, – это река: серый поток неумолчно бежал с дальних гор. Широкая и быстрая Гильфи походила на змею, которая извивается по суше.

Извилистая каменистая тропинка вела по крутизне вниз, к доку, где стоял паром. Переправа была устроена очень просто: через реку натянут канат, пропущенный сквозь петли на носу и корме баржи-парома. Веревочная петля, протянутая с одного берега на другой, цеплялась за вращающийся барабан лебедки, который, наматывая бесконечные круги, приводила в движение лошадь. Для перевозки более тяжелых грузов нашлась бы дополнительная рабочая сила: в загоне за лебедкой гарцевал, скучая от безделья, еще один конь.

Было в этом животном что-то странное, но внимание Йена привлек Харбард, который как раз спустил трап с парома, а затем свел по нему запряженную лошадьми телегу. Возница с помощью Харбарда забрался на свое место, затем, щелкнув вожжами, направил повозку по дороге, которая шла параллельно реке, постепенно поднимаясь по склону.

Паром опустел, Харбард и Осия заперли его в док, выпрягли лошадь из лебедки и только тогда двинулись вверх по длинной тропинке к дому, остановившись лишь на мгновение, когда Осия помахал Фриде рукой.

– Что ж, – сказала хозяйка, уводя Йена обратно в дом, – примемся за трапезу. Садись-садись, – продолжала она. – Мы здесь не охотники до церемоний.

К тому времени как перед Осией и Харбардом распахнулась дверь, Фрида, разложив густое варево в четыре глубокие миски, поставила на стол большие кружки, наполненные какой-то горячей жидкостью.

Будучи на полголовы ниже Осии, Харбард почему-то казался слишком громоздким для этого помещения, словно в любой момент, потянувшись, мог, сам того не желая, пробить дыру в потолке или в стене или сотворить что-нибудь еще в этом роде. Он снял плащ и повесил его на крюк возле двери, под копьем. Грубые пальцы на мгновение бережно прикоснулись к копью.

Осия улыбнулся, вешая свой плащ, и сел за стол рядом с Йеном.

– Рад видеть тебя в добром здравии, – поздоровался он, кивнув. – Сказать по правде, я рад, что вообще хоть что-то вижу.

Харбард нахмурился, опускаясь на стул напротив Йена. Он наклонился вперед, не говоря ни слова и не сводя с юноши пристального долгого взора.

Поразительно, но Йен с трудом вытерпел этот взгляд.

Странно, однако в отсутствие физического сходства Харбардова манера держаться напомнила Йену актера Питера Фалька, который играл детектива Коломбо. Хотя голос Харбарда в отличие от голоса Коломбо звучал решительно, он наклонял голову и косил глазами очень похоже.

Йен как раз пытался понять, что бы это значило, как Харбард выпрямился, покачав головой.

– Я ничего про него не знаю, Орфиндель, – произнес он.

– Зови меня, пожалуйста, «Осия», – сказал Осия – или он в самом деле Орфиндель? – Я уже давно известен под этим именем, и оно нравится мне больше многих других имен. У всех у нас есть свои любимые имена, не так ли, Харбард?

Ответом ему было ворчание. Харбард снова повернулся к Йену.

– Ну что ж, добро пожаловать в мой дом, гость, – произнес он несколько недовольно.

– Я благодарю вас.

Харбард взглянул на кружки, над которыми поднимался пар.

– Чай? Жена, ты вроде бы выставила к обеду свежепроцеженный сидр?

– А мне нравится чай, – сказала Фрида. – Я специально разогрела его с пряностями; травы помогут нашим гостям набраться сил и исцелиться.

– А питье получше ты не пробовала?

– Нет. – Ее губы сжались в прямую линию. – Попробуй сам, если желаешь.

– Ба… – Харбард снял с полки на стене большой глиняный кувшин, откупорил его и с трудом наклонил. – Ах… Не самый лучший сидр, но с момента его созревания прошло лишь несколько дней. – Он плеснул напиток в оловянную кружку, которую поставил перед Осией, а затем поставил еще одну кружку перед Йеном.

– Мне не надо, спасибо, – произнес молодой человек мгновенно пожалев о своих словах из-за свирепого взора Харбарда. – Я прошу прощения, – продолжал Йен, – но я не пью… опьяняющих напитков. – Ему пришлось употребить английские слова, поскольку в берсмале подходящих не обнаружилось. – Я не хотел никого обижать.

– И не обидел, – быстро вмешалась Фрида, бросив взгляд на мужа.

Харбард перевел на нее насупленный взор, затем отмахнулся, тяжело опускаясь на стул.

– Ладно, какие обиды… – Он взял обеими руками все еще дымящийся ломоть пирога, не обращая внимания на то, что горячая желтовато-коричневая начинка потекла по его пальцам, отхватил кусок, с усилием проглотил и улыбнулся. – И пусть никогда не говорят, жена, что твоя готовка несъедобна!

Фрида улыбнулась.

– Я-то надеюсь, что она не просто съедобна, муж.

– Да-да, она очень хороша, – проворчал он. – Не имел в виду ничего обидного, совсем как Йен Сильверстоун.

– Да я и не обиделась, муж.

– Просто последнее слово за собой оставляешь, не так ли, жена?

– Все может быть.

Йен первым делом принялся бы за тушеное мясо, но раз попал в чужой монастырь… Он отломил ложкой небольшой кусок пирога и подул на него, прежде чем положить в рот.

Ух ты! Пирог был настолько вкусен, что это даже причиняло боль. Корочка получилась в самый раз – хрустящая, притом не засохшая, однако начинка оказалась еще слаще: Йену не приходилось пробовать яблочного пирога сочней.

Осия улыбнулся ему.

– Фрида известна тем, что весьма искусна по части яблок.

– Изумительно! – произнес Йен с набитым ртом. Харбард смахнул с бороды крошки, затем съел ложку тушеного мяса.

– И это очень хорошо, жена, ничуть не хуже.

– Спасибо.

Харбард глянул на Осию.

– Что ему известно?

– Ему известно, что его друзья в беде.

Харбард быстро проглотил тушеное мясо и насмешливо фыркнул:

– Мертвы – ежели до Его Пылкости дойдет, что ты не схватишь наживку. Как ни крути, они покойники.

– Я так не думаю.

Йен кашлянул.

– Но почему, Осия? Или Орфиндель?.. Не будете ли вы так любезны объяснить мне, в чем дело?

– Хм… – Харбард поджал губы. – С чего же начать?

– Может, с начала? – спросил Йен. Харбард ожег его свирепым взглядом.

– Очень хорошо, – сказал Осия, лениво водя по столешнице указательным пальцем. – Только где бы нам взять это начало…

– Мы можем начать со Скрытых Путей в Городах, – вмешалась Фрида. – Или с Брисингамена.

Харбард последний раз поднес ложку ко рту, положил ее на стол, откинулся на стуле и сплел пальцы на животе.

– Так я начну.

Есть вещи простые (рассказывал Харбард), а есть сложные. Нетрудно понять, что дитя вырастет из своих одежек. И узнает: то, что утешало его и согревало, слишком мелко, слишком ограниченно.

Так же бывает, когда люди вырастают из мест, где жили.

Давным-давно один из Старших Народов – назовем их Дети Даны, или Туата дель Данаан, или просто Туата – обнаружил, что перерос свои маленькие городки и деревни и нуждается в более вместительных городах для себя и своих слуг.

Дело не в том, что их было слишком много, это не так; Туата всегда были немногочисленны и не особенно плодовиты…

– …в отличие от некоторых, чьи имена я могу назвать, – вмешалась Фрида, решительно фыркнув.

Харбард склонил набок свою львиную голову и сделал паузу, прежде чем продолжить:

– Кто рассказывает эту историю, жена, ты или я?

– Рассказывай, но правильно.

– До тебя еще дойдет очередь, – заявил Харбард. – А пока молчи.

Фрида снова фыркнула.

И они никогда не были особенно плодовиты и не рожали много (продолжал Харбард). Сначала они правили полями и лугами, потом, довольно долго, деревнями и селами, затем повелевали замками с прилегающими посадами – а теперь возжаждали владеть городами.

– Но они не хотели, каких попало городов – Туата желали для себя чего-то особенного, своеобычного, сообразного им, да вдобавок чтобы новые обиталища подходили Туата с каждым годом все больше и больше. Туата всегда были очень разборчивы. Или привередливы.

Посему они поступили так, как поступали другие Старшие Народы в тех случаях, когда им надобилось нечто такое, что не могли создать ни они, ни их слуги. Они послали одного из своих с визитом к величайшему из… Часовщиков? Нет. Лудильщиков? Нет. Строителей? Да, назовем его Строителем. Или Обреченным Строителем, поскольку ничего великого не случалось ему построить, не заплатив за то великую цену.

Его нелегко было найти, поскольку, как и все Древние, он умел менять обличья. Однажды, обернувшись великаном, он согласился возвести стену вокруг Асгарда, попросив только Фрейю [21] в жены в качестве вознаграждения, однако асы объединились, чтобы не платить ему обещанного.

– Локи, – сказал Йен. – Я слышал эту историю давным-давно, в начальной школе, надо думать, на уроке, когда нам рассказывали про мифологию. Локи обернулся мухой и ужалил строителя в глаз, а потом он же превратился в кобылу в течке и увел прочь коня строителя.

– Да, так рассказывают. – В глазах у Осии загорелся огонек. – Локи умел оборачиваться лучше всех из асов, но также поговаривают, что он был несколько медлителен. Жеребец… догнал его прежде, чем он успел изменить облик, так что Локи забеременел. И говорят, никто из асов не видел Локи, пока тот, спустя некоторое время, не объявился в компании чудесного коня, Слейпнира. – Осия улыбнулся. – Мне рассказывали, – что с тех пор Локи больше не случалось ходить как ни в чем не бывало.

Харбард издал низкий рык.

– Ты знаешь, Орфиндель, почему рассказывание истории сродни обладанию женщиной?

Осия приподнял бровь.

– Ну же, Харбард, так почему рассказывание истории сродни обладанию женщиной?

– Потому что, – ответил тот, – ты получаешь гораздо больше удовольствия, если тебя не прерывают то и дело.

– Приношу свои извинения.

– В другом обличье, – продолжал Харбард; на мгновение его рот неодобрительно скривился, – в иное время – а все это случилось так давно, что трудно сказать, какие события произошли раньше, а какие позже, – он вместе со своим сыном построил лабиринт для чудовища, однако спастись удалось лишь самому Строителю. На сей раз, он улетел, а не бежал, хромая.

Он не всегда был хром, но однажды, когда Аса-Тор нес его, раненного, с холодного севера – это отдельная история, для другого раза, – стоял такой мороз, что один из больших пальцев промерз насквозь, поэтому когда Тор запихивал босую ногу обратно в корзину, палец, отломившись, остался в руке, и Тор закинул его на небо, где тот и по сей день горит созвездием ярких звезд. В другом обличье… Однако я уклоняюсь в сторону, и если я сделаю это еще раз, меня снова прервут.

Строитель поклялся, что никогда больше не положит камня на камень, поскольку эта работа не принесла ему ничего, кроме боли и скорби, но Туата настаивали – как могут настаивать лишь они, – и, наконец, он согласился, по крайней мере, частично. Он не станет отрекаться от своей клятвы – насколько я понимаю, он просто не в состоянии это сделать, – однако он может высечь для Туата города из пиков Срединных Гор, высоко над Равнинами Ванов.

И, на сей раз, цену он назначил умеренную: он хотел остаться один. А Туата обязывались проследить за этим: они должны охранять и защищать его, пока стоят его Города, так что он пробудет в одиночестве, сколько сам того пожелает.

Стороны ударили по рукам, и Строитель начал работать. Пообещал он гораздо больше, чем в состоянии исполнить один, пусть и Древнейший – даже если бы он умел находиться в двух местах одновременно (я слышал, что прежде ему такое удавалось), а к тому времени он уже давно утратил эту способность, – потому он спарился с троллихой и породил расу маленьких созданий, низкорослых, но с золотыми руками и умных, если надо облупить камень, чтобы сделать туннель, или комнату, или статую.

И они взялись за строительство. Много поколений его малорослых слуг сменилось, пока они вчерне придавали горам нужную форму, и еще больше – прежде чем были вытесаны в камне первые комнаты, и еще больше – прежде чем конец увенчал дело… В те дни Туата были терпеливы и умели ждать.

И вот настал день, когда работы завершились: последние плитки легли в свои каменные ниши, закончили последний дымоход для кухонной духовки, навесили последнюю дверь – аккуратно, чтобы она легко открывалась и закрывалась.

Сияющие новые города ждали своих жителей. То были обиталища причудливые и странные, имей в виду, с множеством тайников и секретных переходов, неведомых Туата. Что привело их в ярость. «Скажи мне, я хочу знать все тайны!» – кричал один. «Нет, мне! – говорил другой. – Я хочу быть единственным обладателем этого знания».

Строитель кивнул. Непременно, сказал он. После того, как вы выполните хотя бы часть условий сделки. Дайте мне побыть одному и охраняйте меня – недолго, скажем, несколько тысячелетий, – и я расскажу вам все, что вы хотите знать. Кажется, это закон вселенной, что меня всякий раз обманывают с платой за работу, но теперь у меня будет хотя бы подобие одиночества, затворничество, купленное веками труда.

Туата это не понравилось; Старшие Народы не любят, когда им перечат. Так что Туата собрались, поймали одного из сыновей Локи, убили его и сплели из его кишок нерасторжимое вервие. И связали Строителя вервием, свитым из кишок божества, и заперли в темницу в главном из своих Городов, и мучили днем и ночью, требуя ответа.

Но они ничего не добились.

– Я сомневаюсь, что они домогались лишь этого, – добавил Харбард. – Думаю, Строитель знал много больше…

Фрида махнула рукой, чтобы муж умолк.

– Что он знал и чего не знал, только он мог сказать. Теперь моя очередь вести рассказ.

– И похоже, что тебя будут прерывать реже, чем меня, жена.

– Нисколько, если ты будешь вести себя так и дальше, муж.

– Что ж, Йен, – продолжала Фрида, – по поводу дальнейшего хода событий есть разные мнения. Когда эту историю рассказывают поздним вечером у камелька, она часто принимает иной оборот, и это зависит не только от повествователя.

Иные говорят, что Строитель спасся из заточения и странствовал некоторое время по Тир-На-Ног, Новому Миру, чтобы, в конце концов, уснув Сном Богов, уйти в землю, или в деревья, или развеяться ветром. Такое случалось с иными из Старших Народов: с большей частью сидов, и не только с ними – это приключилось с Фригг, к примеру, и, вероятно, как я подозреваю, с Хеймдаллем. [22]

Со временем этот рок постиг большую часть Туата – и их Города достались людям. Если ты думаешь, что в судьбе Туата неповинно Проклятие Строителя, тогда ты больший скептик, нежели я.

Я однажды слышала, что Строителя спас сам Аса-Тор, чей молот по ходу дела уничтожил один из Городов, и в благодарность Строитель благословил Тора и его сыновей: и людей, и асов. Эта история на многое проливает свет, а именно, почему сейчас осталось всего пять городов из семи, но отложим эту повесть до лучших времен. Этот рассказ объяснил бы и груду обломков, которая возвышается – точнее, простирается – там, где некогда стоял один из Городов. Гнев Аса-Тора… был силен. Кроме того, этот рассказ внес бы ясность в историю о том, как Локи оказался в тех же самых узах некоторое время спустя. История может соответствовать истине, а может и не соответствовать; конечно, никто не слышал об этом от Тора, а он был великий хвастун, но притом более хитрый, чем о нем думали.

Иные говорят, что Строитель не просто сотворил потайные переходы в горах, но что так или иначе он подсоединился к Скрытым Путям, встроенным в структуру мироздания, и упрочил их, так что наделенные Дарами способны путешествовать по ним.

Есть и те, что говорят, будто от оков Строителя освободил обыкновенный человек, и в благодарность Строитель показал ему и его семье путь в Новейший Мир. Другие рассказывают, что он так и умер, связанный, и Туата открыли охоту на его сыновей, зная, что он должен был с кем-то поделиться своими планами.

Еще передают, что пленение Строителя привело Туата к гибели – он проклял их, находясь в темнице, и именно это проклятие изгнало Туата из Городов в глушь, сделав их меньше, чем они были прежде.

Что до меня, я полагаю, большая часть сказанного соответствует истине. Думаю, Строителю на время удавалось освободиться, потом он снова попадал в темницу, снова бежал – и снова оказывался в плену; вырвавшись на волю, он, ослабевший от старости, не имел сил совершить побег, когда его схватили люди, и он пробыл в темнице безмерно долго, пока не освободился совсем недавно и не бежал по Скрытому Пути в Новейший Мир.

Вот вам мое мнение.

Осия выпрямился.

– Думаю, ты сказала больше, чем знаешь, и одновременно и больше, и меньше того, что тебе следовало бы сказать.

Харбард фыркнул:

– Да ну? Ты хочешь, чтобы мы заговорили о Брисингамене?

Осия посмотрел куда-то вдаль.

– Надо думать, Йену следует ознакомиться и с этой историей.

– Ну так поведай ему сам. Пусть эта часть рассказа выпадет на твою долю.

– Очень хорошо.

– Имей в виду, Йен, – сказал Осия, – что в юности Фрейя была не просто самой красивой из асов, но и прекраснейшей из живущих. Собственно, она была из ванов – прежде чем те перешли, по большей части, в категорию асов. Тюр родился ваном, хотя позднее его усыновил Один – и, подобно отцу Фрейи, Ньёрду, и брату, Фрейру [23], ваны были, в общем и целом, красивее асов, хотя зачастую и не такие смышленые.

Фрида хихикнула.

– Не такие самонадеянные, по большей части.

– Тихо! – вмешался Харбард. – Иначе я уйду. Я уже слышал эту историю.

– Угрозы тебе не к лицу, муж.

– Цыц!

– В то время как Один, – продолжал Осия, сурово поглядев и на Харбарда, и на Фриду, – пожертвовал своим глазом ради знания, Тюр…

– Тюр был ас, – сказал Харбард. Нижняя челюсть у него напряглась, а голос прозвучал громче, чем того требовали размеры дома.

– В конечном итоге, – негромко, едва ли не шепотом, ответил Осия. – В конечном итоге. Один сделал его своим приемным сыном, а Один никогда не делил сыновей на приемных и кровных, в особенности когда его сын – столь свирепый убийца, каким оказался Тюр, – родился все же ваном. – Осия улыбнулся. – Я догадываюсь, почему Одину так хотелось считать его асом; «Тюр» означает «победа», а Один всегда жаждал добиться победы.

– Чего бы ему это ни стоило, – спокойно сказала Фрида. – Ты не всегда отдаешь Одину должное.

Осия кивнул:

– Да, верно.

Харбард просто нахмурился.

– Так вот, Тюр, как я сказал, – продолжал Осия, – лишился руки по причине неосторожного обращения с Волком Фенриром. Впоследствии, когда Тор смеялся над ним, Тюр уверял, что сам позволил Волку откусить свою руку. Видишь разницу? Отказаться от чего-то ценного ради чего-то еще более ценного – как Один, или просто остаться калекой?

Ладно, Тюр бы ничего такого не сказал и не говорил – пока над ним не начали смеяться.

Но я начал с Фрейи, сестры Фрейра.

В Эддах, сагах, часто упоминается о том, как того или иного персонажа охватывало вожделение к ней: то великан украдет молот Тора и требует себе Фрейю в жены в качестве выкупа, то Строитель пожелает ее в уплату за постройку Асгарда. Известно, что на нее зарились Локи и Тюр. Фрейю часто путали с Фригг, первой женой Одина, и я не сомневаюсь: это происходило из-за того, что Один сам путал их по собственной воле.

Сплетничали даже, что она встала между Тором и Сив, хотя в такое нелегко поверить. Трудно было бы поколебать обожание, которое Аса-Top питал к своей супруге.

В общем, немало нашлось бы тех, кто повесил бы Вселенную на шнурок и подарил ее Фрейе носить как ожерелье – что, в некотором смысле, и было проделано.

Почитай что-нибудь по астрономии, Йен. Спроси у астронома: где вся материя? С помощью лучших инструментов, какие в состоянии создать ваша наука, обнаружено лишь десять процентов от расчетного количества вещества, потребного для циклического обновления Вселенной, для того, чтобы со временем материя могла сжаться в монолит, из которого возникла, и начать все сначала.

Нет, если ваши ученые все разузнали, Вселенная существует лишь один цикл: Гинунгагап [24] вовсе не разделяет циклы, это не более чем окончательная тепловая смерть. Последний Всхлип вместо неторопливого мерного ритма Больших Взрывов.

Но это, конечно же, не соответствует истине; вещь, будь то цветочный горшок или Вселенная, не обретает бытие просто так. Вещь как-то да создается. После конца и в начале, когда был лишь Единый Бог и монолит, в течение невообразимо долгого и невообразимо короткого отрезка времени, Единый Бог отщипнул десятую часть материи и вдохнул в нее жизнь и движение, дабы она начала расширяться, раздвигая оболочку, а потом лениво слепил оставшееся в несколько комков, собираясь, вероятно, поиграть с ними попозже – может статься, точно так же, как с той десятой частью.

Но он так и не взялся за них, и, наверное, никто не знает почему.

Многие пытались взывать к Единому Богу, и еще больше тех, кто заявляет, будто услышал ответ, но эти ответы – просто общие места. Единый Бог, говорят они, велел им быть добродетельными или хорошими; он никогда не объясняет, насколько следует нагревать клинок, если вы хотите закалить его надлежащим образом. Он настоятельно рекомендует обуздывать плоть, но никогда не инструктирует, как делать аппендэктомию.

Люди верят, что говорят с ним. Но, полагаю, он не слушает.

Однако я увлекся. Я лишь хотел сказать, что вся прочая материя была… сжата в несколько – семь, если точно – отдельных комочков, которые так и остались лежать без дела. В конечном итоге, как большинство ценностей, они попали в руки вестри…

Нет-нет, не надо думать, будто я настроен по отношению к ним слишком критически; я люблю цвергов и всегда их любил. Но отцом их был неуч, а матерью – троллиха, и, будучи умельцами, они вдобавок обладают привычкой тащить все себе, хранить сокровища – без всякой на то причины, как древесная крыса заделывает свои мусорные кучи кристаллизовавшейся уриной. Народ Двалина в этом отношении хуже всех прочих, хотя они вовсе не исключение.

Рассказывают, что Фрейя наткнулась на трех вестри – назовем их Брисингами – и что они взяли семь камней и оправили их в ожерелье, которое мы можем именовать Бриcингамен. С камнями, конечно же, нелегко было работать, поскольку в каждый из них ушло столько материи, но эта материя… как бы это сказать… отброшена в другое измерение, точно так же, как Тир-На-Ног расположен в другом измерении по отношению к Новейшему Миру. Так что пока камни остаются камнями, содержащаяся в них материя существует несколько в другом месте, а наши цверги принадлежали к ранним поколениям вестри, и потому руки их сохранили нечто от волшебной сноровки отца, пусть сметливостью они и не блистали.

Однако с похотью у Брисингов все было в порядке.

Посмотрим на ситуацию с точки зрения Фрейи: трое сластолюбивых идиотов владеют ожерельем, которое не просто прекрасно, но и содержит достаточно материи, чтобы пересотворить Вселенную. Фрейя сделала бы ради ожерелья что угодно, а цверги потребовали всего лишь, чтобы она провела с ними в постели семь дней и семь ночей.

Так она и поступила.

Харбард почему-то свирепо уставился на Фриду, которая опустила лицо, чтобы не встречаться с мужем взглядами.

Йен покачал головой:

– Вы хотите сказать, что это ожерелье можно использовать для… для чего?

Осия рассудительно посмотрел на Йена.

– Чтобы завершить бытие Вселенной; чтобы снова сжать материю в единое целое, восстановить монолит. Сведущий в магии – несомненно, любой из Старших Народов, вероятно, даже человек – может использовать ожерелье, чтобы самому стать Единым Богом – или Единой Богиней – нового цикла. – Он улыбнулся. – Возможно, это было бы к лучшему; пусть уж Бог следующего цикла окажется поэтом, а не часовщиком, верно?

Харбард нахмурился.

– Чушь это все. Вселенная сожмется, когда настанет срок. Совершенно нет нужды торопить это время.

Фрида склонила голову набок.

– Это ты так думаешь… однако всегда водились те, кто придерживался иного мнения. – Она повернулась к Йену. – Вот почему ожерелье забрали у меня и отдали в более надежные руки.

Больше всего Йена поразило то, что он не особенно удивился:

– Фрейя?

Та улыбнулась.

– Да, Йен?

– В самом деле?

– Ах… – Ее улыбка сделалась шире. – Ты не веришь мне, юный. Что ж…

Впоследствии Йен пришел к выводу, что все произошло, пока он мигает, поскольку не было момента, когда она менялась или изменилась, но внезапно она стала другой.

Он едва не задохнулся, глядя на нее, и обнаружил у себя просто-таки болезненную эрекцию. Длинные золотые волосы, ниспадая, ласкали фарфоровые плечи, вселяя в Йена ревность. Гладкое лицо было цвета сливок, лишь розовели еле тронутые румянцем вздернутые скулы. Полные алые губы чуть приоткрылись, простое платье, дразня, скрывало высокие крепкие груди…

– Прекрати! – резко произнес Осия.

Йен, должно быть, снова мигнул: теперь ее волосы сделались черными и блестящими, как вороново крыло, по контрасту с оливковой кожей, а в миндалевидных синих глазах Йен мог бы утонуть. Между кроваво-красных губ показался соблазнительный розовый язычок…

– Прекрати сейчас же! – сказал Осия, упираясь кончиками пальцев в столешницу и подымаясь на ноги. – Я не позволю тебе обращаться с ребенком подобным образом, раз уж я у него в долгу.

Йен, надо полагать, снова мигнул, потому что теперь Фрейя стала такой, какой он увидел ее впервые: очень красивой женщиной неопределенного возраста. А не богиней.

Она покачала головой:

– Прости меня, Йен. Мне не следовало играть на твоих чувствах; я-то надеялась, что давным-давно выросла из подобных игр. – Фрейя тепло улыбнулась юноше. – В конце концов.

Йен попытался сказать что-то в ответ, но из его рта вырвалось лишь мычание.

Харбард фыркнул.

– Оставим это. Мы беседовали о Брисингамене… Досказывай.

Фрейя на мгновение поджала губы.

– Один, – начала она, – велел мне отдать ожерелье ему – что я и исполнила, а он вручил ожерелье Строителю, который разломал его и разделил камни, спрятав их все по одному.

Йен фыркнул.

– Это означает, что он может собрать камни обратно. Или что камешки соберет тот, кто заставит Строителя говорить.

– Не совсем так, – произнес Осия; голос его прозвучал пронзительней обычного. – Ничего не выйдет, если он… разрушил ту часть своего разума, где хранились эти воспоминания, решив, что даже он не должен определять, когда Вселенная встретит свой конец. Тогда, даже если бы его потом поймали… назовем их сторонниками Армагеддона – и связали бы так, что он не мог бы вырваться, он был бы не состоянии выдать им местонахождение камней, поскольку уже не знал этого. К тому времени.

– Все они совершили ошибку, – проговорил Харбард, указательным пальцем размазывая по столешнице лужицу меда. – Ожерелью следовало остаться у тебя, Фрейя. Ты хранила бы его, пока не исполнились сроки, а до этого еще далеко. Старшие Народы устали и состарились, но юным ведь тоже должно прожить свое время под солнцем, не так ли? Или раз я стар, то пусть и у всех прочих кости болят?..

Раздался тяжелый стук в дверь.

– У тебя есть то, что требуется в другом месте, – прогремел низкий голос, наполнив собой весь дом, так что задребезжали миски и ложки на столе. – Отдай их мне.

– Нет, – произнес наконец Харбард. – Ты говоришь о моих гостях, чужак, а гость уйдет от меня не раньше, чем я позволю. Я не дам тебе докучать моим гостям точно так же, как я не дам тебе причинить вред моей жене.

С этими словами Харбард поднялся из-за стола и подошел к двери. Голову он держал выше обычного, и в его осанке чувствовалась непреклонность, а в плечах – сила, которых Йен раньше не замечал. Голова Харбарда не коснулась балок, но почему-то чудилось, что он, стоя у двери, стал выше и значительнее.

В комнате, которая прежде казалась такой теплой и уютной, вдруг стало холодно. Лампы излучали неживой свет, отбрасывая резкие тени.

Создавалось впечатление, что Харбарду, повернувшемуся к двери, по душе происходящее.

– Харбард, Харбард, – пророкотал голос, – неужто ты пойдешь против нашей воли? Старый Бог, ты слишком стар для этого.

Харбард улыбнулся, и это было ужасающее зрелище.

– Немало лет минуло с тех пор, как со мной мерились силой.

По Йену прошла дрожь. Вот тебе и объяснение того, почему Харбард похож на одноглазого актера и почему у его коня слишком много ног. В книжках по мифологии говорится, что женой Одина была Фригг, а не Фрейя, но книжки, судя по всему, ошиблись не только в этом.

– Мой огонь против твоего, Харбард, – раздался грубый голос.

– Нет, – ответил Харбард, – не теперь, не сегодня. Поройся в памяти, Древний, вспомни предания: я погибну только с концом всего.

– Предания лгут, бог падали, почитаемый лишь мертвецами! – громыхнуло за дверью. – Ибо не в них ли Братец Лис – союзник Мороза, Огня и наш, чего никогда не бывало; разве в них не сказано, что Уку-Тор не погибнет, покуда не встретит в бою Змея – а ведь и самые его кости давно сгнили; разве не упомянуто в них о Хеймдалле и иных богах, что мертвы давным-давно? [25] – Последовало долгое молчание. – Предания лживы, ибо в них не говорится о нашей победе и о том, что мы пересотворим все по нашему образу и подобию… Повторяю: отдай мне Орфинделя и его любовника, и я оставлю тебя в покое.

– Я с тобой не согласен, – ответил Харбард, снимая копье. Дерево крякнуло, освободившись от тяжести оружия, но Харбард этого даже не заметил. Отдаленный рокот – словно где-то вибрировал некий мощный механизм – наполнил комнату.

– Ты не согласен? – спросил голос.

– Не согласен. Я полагаю, что Йен Сильверстоун вовсе не любовник Орфинделя, а его друг и союзник, хотя у паренька еще молоко на губах не обсохло. Еще я думаю, что ты всего лишь шумишь и грозишься – здесь-то, в месте моей силы, а не твоей, и что если ты вломишься ко мне в дом, ты отсюда уже не выйдешь.

Ответа не последовало. Харбард поднял копье правой рукой, повернув голову так, чтобы левый глаз смотрел на острие; мышцы на его плечах замерли в напряжении.

Двигаясь так быстро, что его одежда хлопнула, будто щелкнули хлыстом, Осия вскочил на ноги и очутился за спиной у Харбарда, предостерегающе положив руку тому на предплечье.

– Нет! – Осия сделал шаг к двери, его пальцы пробежали по дереву, как у слепца, который читает шрифт Брайля. – Он хочет, чтобы ты ударил копьем; он почему-то не боится Гунгнира.

– Ты узнал об этом, прикасаясь к дереву?

– Дело не только в дереве, – ответил Осия и прикрыл глаза. – Оно там одно. Я чувствую его пыл, готовность. Чем бы оно ни было, чем бы ни притворялось, это существо ранено, однако готово к поединку точно так же… – Осия фыркнул, – точно так же, как оно было готово сражаться со мной на горе, поторопившись принять облик бергениссе. – Тут Осия повернулся к Йену. – Меч… что произошло, когда ты поразил тварь мечом? – требовательно спросил он.

– Ты что, не видел ? – рявкнул Харбард.

– Я ослеп от боли, Харбард, и я благодарен тебе за чуткость и заботу. – Осия снова повернулся к Йену. – Ответь же.

Йен стиснул рукоять своего меча.

– Оттуда, куда я попал, пошел дым…

– Ага. – Харбард протянул руку. – Дай мне взаймы свой меч, Йен Сильверстоун, – спокойно произнес он, – и я верну его тебе обагренным кровью, как полагается.

Йен ничего не понял, и он скорее бы расстался с рукой, нежели с мечом, но по кивку Осии вынул клинок из ножен и подал его Харбарду, рукоятью вперед; Харбард принял меч и уже хотел отдать Йену копье, как…

Осия поспешно встал между ними и быстро оттолкнул копье в сторону, прежде чем Йен успел прикоснуться к оружию.

– Нет! Ты что, хочешь убить ребенка?

Харбард покачал головой:

– Ты должен чувствовать себя польщенным, Йен Сильверстоун. На мгновение я забыл, что ты всего лишь человек, дитя; мне почудилось, будто прошлое вернулось и рядом со мной ас.

– Пусть так и будет, муж, – откликнулась Фрейя. – Я родилась от ванов, но достаточно долго прожила с тобой и твоим народом. Рядом с тобой встанет ас.

Йен опять не понял, когда она успела измениться, но теперь Фрейя была одета не в платье: с макушки до пят ее покрывали серебристые доспехи, голову венчал боевой шлем с серебряными крылами у висков. Казалось, доспехи сделаны из безмерно крохотных чешуек, потому что переливались при каждом движении Фрейи, а зеркально-яркая поверхность отражала свет ламп, разбрызгивая искры по всей комнате.

– Я буду защищать наш дом, муж, – произнесла она, принимая копье у Осии. Ее тонкие пальцы мягко, но решительно стиснули древко, и руки не дрогнули, когда Харбард выпустил копье.

Дверь открылась и закрылась, словно сама по себе, и Харбард исчез.

Возможно, это произошло несколько мгновений спустя, возможно, часом позже – Йен не мог сказать, сколько прошло времени. Фрейя застыла в ожидании, держа перед собой копье, пока Осия прислушивался, стоя у двери.

Потом Осия выдохнул:

– Все кончено. Он возвращается.

Фрейя по-прежнему стояла неподвижно.

– Нет, Фрейя, это он; это его шаги.

Дверь отворилась, явив Харбарда. Его плащ и штаны выглядели так, будто их резали, а не рвали, и когда он ступил в дом, стало заметно, что он довольно сильно хромает. Его правую глазницу скрывала черная повязка.

– Готово, – сказал Харбард, возвращая клинок Йену. Лезвие было чистым; теперь оно словно стало еще чище, сияло еще ярче, прежде чем побывало в руках у Харбарда. У Одина.

Рукоять показалась Йену непристойно теплой.

– Что это было? – спросил Осия.

– Хлад, – ответил Харбард, – и притом старый и хитрый. Дрался хорошо. Я думал, мы их всех давным-давно перебили… Получается, нет.

Осия покачал головой:

– Ни один из Старших Народов не уничтожен до конца. Я бы знал.

– Хлад? – встрял Йен. – А что…

– Инеистый великан, – произнесла Фрейя, ласково положив руку ему на плечо. Она снова была в платье, и ее низкий голос опять звучал мягко. – Из Старших Народов. Как Пламени, огненные великаны, как Туата – и как мы.

Харбард открыл сундук и достал оттуда одежду.

– Пойду искупаюсь в Гильфи. Вода холодная, а течение быстрое, но я не оскверню свое ложе телом, к которому прикасалась эта тварь. Ее удары попадали в цель чаще, чем следовало бы. – Он гулко фыркнул. – Я не дрался по-настоящему гораздо дольше, чем могу вспомнить. – Тут он посмотрел на Фрейю, крепко сжав челюсти. – А все же приятно вспомнить, какими мы некогда были, правда?

– Некогда? – Фрейя приблизилась к нему с улыбкой на устах. – Да, некогда – но мы и сейчас таковы, если есть в том нужда. – Ее тонкие пальцы обвились вокруг пальцев мужа, и она поднесла их переплетенные руки к губам. – А для меня ты всегда будешь тем, кем ты был и кто ты есть. – Нежно, ласково она поцеловала его широкие руки и окровавленные, размером с орех, костяшки пальцев.

Харбард снова кивнул, и его лицо осветила еле заметная улыбка.

– Будут и другие, – сказал Осия. – Теперь, когда известно, что я снова ступил на землю Тир-На-Ног, они пойдут по моему следу.

– Тогда собирай вещи, – откликнулся Харбард, выпуская руку жены, – поскольку вам надо будет уйти на заре.

– Да. Я настряпаю еды в дорогу и еще приготовлю тебе подарок, Йен Сильверстейн, – сказала Фрейя, на сей раз произнося его фамилию верно, не переводя ее на английский, как делал Харбард. – Просто безделушка, но я надеюсь, она поможет тебе в беде. – Богиня облизнула губы. – Да будет путь твой прям, а шаги – быстры.

– Да, – сказал Харбард. – Да будет так.

Глава 13

По дороге в Дом Пламени

После похода в компании Сынов вояж под конвоем солдат Дома Пламени означал немедленное и разительное улучшение условий путешествия. Торри и Мэгги усадили в один запряженный лошадями экипаж, а мать и отца – в другой. Так что, за исключением привалов и остановок, когда их охраняли, они оставались одни в экипажах; за каждым рысила небольшая группа перекинувшихся волками Сынов.

Для надежности по обе стороны экипажей скакали всадники, и Торри постоянно слышал позади стук копыт, что заставило его отказаться от наклюнувшейся идеи выбраться наружу, пробив пол.

Путь вел вверх, в горы, Гильфи осталась внизу и позади. Иногда дорога становилась настолько узкой, что, глядя из открытого окна, Торри просто ее не видел, и возникало ощущение, будто экипаж висит на самом краю и довольно слабого толчка, чтобы он полетел вниз по склону, к ленте дороги, бегущей глубоко в долине.

– Доброго вам дня, Ториан дель Ториан-младший. – Сквозь окно экипажа со стороны Торри заглянула перевернутая голова, покрытая густой черной шевелюрой, с подбородком, окаймленным черной бородкой. – Могу ли я?..

Торри постарался ответить без сарказма:

– Что именно?

– …присоединиться к вам? – докончил незнакомец, и, когда Торри кивнул, он, протянув руку внутрь, ухватился пальцами за верх дверцы и, ловко кувыркнувшись, оказался в экипаже, шлепнувшись на сиденье рядом с Мэгги. На его лице появилось выражение почти неприличного самодовольства.

– Бранден дель Бранден самый младший, ординарий Дома Пламени на службе Его Пылкости, – представился он на берсмале с акцентом, который показался Торри непривычным. – А вы, конечно же, Ториан дель Ториан.

– Ториан Торсен, – сказал Торри.

– Позвольте усомниться. – Бранден махнул рукой, словно отказываясь считаться со словами Торри. – Вы не похожи на крестьянина, пусть даже ваше платье свидетельствует об обратном.

Странно, что Торри вообще заметил его акцент. Торри раньше ничего не знал о языке, называвшемся берсмаль, и не говорил на нем – пока не услышал его. Это походило на языковую одаренность дядюшки Осии, и Торри задумался: неужели, если его теперь спросить по-немецки, он ответит на том же языке? Или на языке цвергов – если кто-нибудь из вестри заговорит с ним на своем родном наречии?

Новый знакомый, выпрямившись, снял тонкие кожаные перчатки и бросил их на сиденье рядом с собой; потом протянул руку Торри, который принял ее, рефлекторно сжав запястье Брандена дель Брандена, когда тот сжал запястье Торри. Визитер был, наверное, на дюйм ниже Торри и, возможно, чуть уже его в талии и плечах – наверняка сказать трудно, принимая во внимание, что широкая рубашка Брандена дель Брандена пузырилась на груди и в рукавах. Однако запястье у него оказалось крепким и мускулистым, как у Торри, а пальцы – сильными: рука фехтовальщика.

Бранден дель Бранден еле заметно кивнул, словно утвердившись в каком-то предположении, а затем протянул руку Мэгги. Несколько неловких мгновений девушка пыталась, как Торри, пожать запястье нового знакомого, но наконец позволила ему взять в руку свои пальцы. Бранден дель Бранден спокойно поднес ее пальцы к губам.

– А вы…

– Мэгги, – ответила девушка. – Мэгги дель Альберт, как у вас тут говорят.

Бранден дель Бранден улыбнулся, и Торри сразу решил, что улыбка эта ему вовсе не нравится.

– Я бы назвал вас Мэгги Восхитительная, или Мэгги Прекрасная, или Мэгги Необычайная и был бы рад возможности представить вас подобным образом третьим лицам. – Гость сделал жест, одновременно и принимая во внимание порванную одежду и неухоженный вид Мэгги, и отказываясь считаться с этим. – Как только у вас появится возможность… освежиться. – Бранден дель Бранден выглянул в окно. – К примеру, сегодня, если вам будет угодно, хотя дорога в Дом Пламени займет еще дня два.

– Ванна – это прекрасно, но есть ли у нас шанс получить ответы на кое-какие вопросы? – угрюмо произнесла Мэгги.

Ее собеседник сначала сделал вид, что шокирован, потом лицо его приняло прежнее выражение.

– Ах да, Сыны… Что ж, Его Пылкость находит, что они в высшей степени полезны, когда идет речь о странных поручениях. Точно так же думают и в других Домах, имейте в виду, даже в Доме Неба… но вряд ли можно назвать их утонченными созданиями, не так ли? – Он сделал выразительный жест, приложив палец поочередно ко лбу, губам и груди, затем, разведя пальцы в стороны, вскинул ладонь. – Конечно же, спрашивайте меня о чем угодно, и я постараюсь дать вам ответ, если… – тут он поднял палец, – если вы окажете мне честь и разделите со мной скромную трапезу.

Торри скривил губы:

– Мы к вашим услугам.

Это ничего, что во рту у него не было ни крошки, бог знает сколько времени, а последний раз он съел пару заплесневелых яблок и вялую морковь, которой кормили их Сыны.

Губы Брандена дель Брандена дрогнули.

– Позвольте усомниться, Ториан дель Ториан-младший… Могу ли я называть вас просто Торианом, не нанося тем самым обиды?

Торри кивнул.

– Примите мою благодарность.

Бранден дель Бранден улыбнулся, вставая, затем протянул руку за окно наверх, что-то нащупал на крыше и спустил в экипаж деревянный сундучок, держа его за ручку. Когда он открыл сундук, внутри обнаружились два отделения; в одном лежали бумажные свертки в жирных пятнах и темные хлебцы размером с ладонь, в другом – стаканы, тарелки и то, что Торри назвал бы столовым серебром, если бы оно не отсвечивало золотом.

Торри попытался не хмуриться. Нет смысла воровать тупой золотой нож, даже если представилась возможность – а с учетом того, что каждый стакан, каждая вилка, ложка и нож покоятся в собственном гнездышке, вряд ли у Торри это получится. Гнезда для столовых приборов выполняли ту же роль, что и силуэты инструментов под назначенными им крючками, прибитыми дома над верстаком.

Бранден дель Бранден улыбнулся.

– Надеюсь, ваше мнение обо мне не ухудшится, если я позволю себе по-ингариански сервировать нам всем трапезу?

Торри развел руками:

– Конечно, нет.

В бумажных свертках обнаружилось нарезанное деликатесное мясо и ломтики сыра, все это резко пахло уксусом, чесноком и другими специями, которых Торри не опознал. Тем не менее, его рот увлажнился.

Бранден дель Бранден, переложив еду с лежащей у него на коленях разделочной доски на тарелки, взял ножи и ложки. Сняв терракотовые крышечки с сосудов с соусами и паштетами, хозяин разложил по тарелкам их содержимое вслед за мясом и сырами. В качестве последнего штриха середину каждой тарелки он украсил зеленой розеткой, походившей на тонко нарезанный соленый огурец. И только тогда Бранден дель Бранден водрузил все три тарелки на доску и аккуратно сервировал их вилками и ножами.

Он поднес доску Мэгги:

– Сделайте одолжение, возьмите первая.

Когда она взяла тарелку, Бранден дель Бранден предложил выбор Торри.

Девушка подхватила вилку и уже потянулась к еде, как Торри вскинул руку:

– Погоди минутку, пусть Бранден… путь наш хозяин отведает первым. Невежливо начинать есть, не дожидаясь его.

Бранден дель Бранден указал на свою – третью – тарелку, которую с легкостью удерживал на колене.