/ Language: Русский / Genre:sf,

Точка Возврата

Дмитрий Сергеев


Сергеев Дмитрий

Точка возврата

Дмитрий СЕРГЕЕВ

ТОЧКА ВОЗВРАТА

I

Евгений сосредоточенно накладывал мазок за мазком, проявляя на полотне изображение угрюмого длинноволосого человека, стоящего на фоне толпы, сгрудившейся под черно-красным флагом. На дальнем плане зыбко прорисовывался знакомый силуэт собора.

В большом зале, оборудованном под мастерскую художника, царила тишина. С утра Охрин, задрапировав беспорядочно расставленные по помещению мольберты, решил, наконец, изменить довлевшей над ним тематике и дописать некогда начатую, а затем надолго брошенную картину. Работа пошла, но Евгений знал, что к вечеру все может вернуться на свои места, и картина вновь останется незавершенной, а потому торопился и изо всех сил старался не отвлекаться.

Антон Светлый, местный поэт, пришел как всегда без предупреждения. Но Евгений был рад ему, тем более, что Светлый не требовал к себе особого внимания и не обижался, если Евгений в его присутствии продолжал работать. Антон лишь на несколько секунд приблизился к полотну и как бы между делом осведомился:

- Это кто ж такие?

- Анархисты у Казанского, - не отрываясь от работы, ответил Евгений. Он оставил центральную фигуру картины до ухода Антона и переключился на доработку антуража. - Я их набросал во время последней поездки в Петербург, но до сих пор не могу закончить.

- Сочувствуешь анархистам? - удивился Светлый.

- Совсем не обязательно. Мне вообще интересны люди. Посмотри, какая фактура лица, какое выражение!

- А я уж думал, ты теперь пишешь исключительно на одну тематику, и все остальное тебя просто не интересует.

- Только не начинай меня снова воспитывать. Мы с тобой это уже проходили.

Возникла продолжительная пауза.

- Знаешь, - переводя разговор на другую тему, снова заговорил Светлый. - С тех пор, как у нас все перевернулось, мне периодически снится гражданская война. И, представь себе, в этих снах я всякий раз воюю за красных. Проснусь, думаю: почему? Все равно лет через восемьдесят их идеи потерпят крах, революция и все, что с ней связано, будет осуждено, народ станет голосовать за белых. Потом снова усну тот же сон, и я снова воюю за красных. Из пулемета по белым строчу, строчу... Не знаешь, почему это?

- Революционные гены, наверное, покоя не дают, - продолжая работать кистью, ответил художник.

- Нет, серьезно.

- Не знаю, - Евгений положил крупный мазок и понял, что ошибся. Слушай, отстань от меня со своими красными, белыми. Тебе думать больше не о чем?

- Ну вот ты на моем месте за кого воевал бы?

Евгений снова неточно положил мазок, смазав деталь на полотне. Лицо его нервно передернулось, и он изо всей силы запустил кистью в дальний угол комнаты. Кисть ударилась о стену и отскочила, оставив на ней яркий багровый след.

- Ты можешь две минуты помолчать, в конце концов?! Чего ты ко мне пристал со своей гражданской войной?!

- Ладно, не злись. По-моему, твое затворничество тебе не на пользу. Нервным ты стал в последнее время, совсем издерганным. Сделал из себя мученика! - Светлый и сам вдруг разозлился. - Признайся, что ты сознательно истязаешь себя и, может, даже упиваешься этим, находишь в этом источник вдохновения, оправдания для самого себя... - Антон осекся, встретившись взглядом с Евгением.

- Ладно, - сказал тот. - Замнем, а то поссоримся. Почитай лучше что-нибудь из твоих новых стихов.

- Ты действительно хочешь послушать?

- Почему бы и нет?

Антон встал, сосредотачиваясь, прошелся по комнате, остановился у окна и, глядя во двор, стал читать:

И ночь прожить - не поле перейти,

Когда враждебна каждая песчинка

И целый мир с отвратною начинкой,

А мысль подла - она уже в пути...

Читая, Антон наблюдал, как за окном, в песочнице, играли дети, и девочка с рыжими, связанными синей лентой волосами, пыталась строить какое-то сооружение, но песок всякий раз предательски осыпался.

... И вот ты камнем падаешь с моста

Под поезд в точно выбранное время.

Зачем душе твоей такое бремя?

Закрой глаза и досчитай до ста...

Девочка за окном снова терпеливо возводила домик и уже дошла до крыши, но крыша вдруг обрушилась, увлекая за собой стены.

... И не ходи под утро в синем платье

Туда, где слышен гул и льется свет,

Ну кто поймет, что это не расплата

За те грехи, которых просто нет?

Наконец терпенье девочки лопнуло, и она сердито ударила совком по неподатливому строению, почти сравняв его с землей.

... Часы стучат. Становится виднее,

Но так тревожно, будто неспроста,

На стуле платье новое синеет...

Закрой глаза и досчитай до ста!

Художник слушал внимательно, слегка сощурив глаза.

- Ну как? - спросил Антон, сделав выжидательную паузу.

- Честно?

- Разумеется.

- Так себе. Только я не понимаю, зачем тебе понадобилось эксплуатировать эту тему и почему сейчас ты выбрал именно это стихотворение. Ты хочешь меня задеть как-то, о чем-то мне напомнить? в голосе Евгения появились задиристые нотки.

- Ну что ж, если ты сознательно идешь на откровенный разговор, я отвечу тебе, - принял вызов Светлый. - Ты сам зациклился на этой теме. Тебя никто и ничто больше не волнует. Эти твои анархисты - просто блеф. Ты всегда пишешь одно и то же. Я это знаю наверняка.

- Ну-ну, - в глазах художника появился недобрый блеск.

- Вот! - Антон сорвал драпировку с ближайшего мольберта.

На полотне показалось лицо молодой женщины с большими, широко раскрытыми глазами, в окружении зыбких разноцветных огней на фоне расплывчатых, словно набегающих рельсов и шпал.

- Вот! - крикнул Антон, переходя к следующей картине и сдергивая с нее покрывало.

На картине была та же женщина. Она, упершись ладонями в сплошную каменную стену, как-то испуганно смотрела с полотна.

- Вот! - снова крикнул Антон, проходя дальше.

- Остановись! - скомандовал Евгений предупреждающим тоном.

Светлый остановился, но не замолчал.

- Ты зациклился, и потому не можешь нормально жить и работать. Когда ты последний раз выставлял свои картины? И сам, наверное, уже не помнишь. Все это потому, что она погибла. А погибла она потому, что ты ей ничего не объяснил. Она так и ушла, считая тебя негодяем. Не смотри на меня так. Я говорю это не потому, что решил тебе досадить, а потому, что хочу тебе помочь. И тебе сразу станет легче.

- Не понял. Вернись на две фразы назад, - Евгений пытался надеть на лицо циничную маску.

- Я повторю: ты должен увидеть ее и все объяснить.

- Приехали, - Евгений медленно опустился в кресло.

- И я знаю, кто тебе может помочь.

- Ты, конечно.

- Не только. И даже не столько я... Короче говоря, есть такой человек. Ты можешь называть его экстрасенсом, гипнотизером, шарлатаном - кем угодно. Но сам он считает себя медиком, доктором, психотерапевтом.

- "Я поведу тебя к врачу, - сказал мне лучший друг", - нараспев продекламировал Евгений.

- Ты можешь смеяться сколько угодно, но, прошу, дослушай до конца. Я не знаю методики его манипуляций. Может быть, это гипноз, может мистика, какое-то общение с духами, но он считает, что отправляет людей в их прошлое. И это очень похоже на правду. Я бы не стал тебе рекомендовать, если бы сам не попробовал. Могу сказать лишь одно: это не сон, это - явь. И ты можешь встретиться с ней. Думаю, тебе это просто необходимо.

- А теперь послушай, что я тебе скажу, - лицо Евгения снова стало серьезным и сосредоточенным. - Сначала ты очень удивил меня, а потом немножко заинтриговал. Но если я пойду к твоему экстрасенсу, то, во-первых, из праздного любопытства, ибо единственное чудо, с которым мне приходится соприкасаться в жизни, - это чудо творческого вдохновения, и мне было бы интересно соприкоснуться с какими-то иными, пусть даже кажущимися чудесами. А, во-вторых, я готов пойти тебе навстречу, чтобы ты больше никогда не возвращался к этой теме. Слышишь, никогда...

II

Они вошли во дворик старого двухэтажного дома, расположенного почти на самой окраине их небольшого города. Такие дома должны подлежать сносу. Но во дворе его, усаженном раскидистыми тополями, было довольно уютно.

- Сюда, - сказал Светлый, пропуская Евгения в полутемный подъезд.

Пройдя вслед за художником, он постучал в ветхую ободранную дверь на первом этаже.

- К нам пациенты! - воскликнул плотный среднего роста мужчина лет сорока, открывая дверь.

- Да-да, я вас помню, - сказал встретивший их в квартире худощавый лысый человек в белом халате, прежде чем Антон успел открыть рот. - А это и есть тот самый ваш приятель? Очень хорошо!

Он подошел к длинному столу, застланному серым покрывалом, под которым невнятно прорисовывались очертания каких-то предметов, открыл замасленную старую тетрадь и спешно стал просматривать разноцветные записи.

Помещение со скрипучим деревянным полом и единственным, дававшим явно недостаточно света окном, выходящим на улицу, Евгению не понравилось. К тому же у художника появилось стойкое неприятное предчувствие.

- Это и есть врачебные апартаменты? - недовольно спросил он своего приятеля.

- Знаешь, - ответил тот, - мы договорились, я тебя привел, дальше решай сам. А я, пожалуй, пойду. Думаю, мое дальнейшее присутствие здесь совсем необязательно.

И он вышел.

- Драпов Генрих, ассистент, - протокольно представился плотный человек, подойдя к пациенту. - А это наш доктор, - Драпов сделал представляющий жест рукой, широко улыбнулся и, словно спохватившись, поспешил добавить, - Шурин...

- Ваш? - сухо осведомился Евгений, не дав ему договорить.

- Кто?

- Шурин.

- Да нет...

- А чей?

- Ничей. Фамилия у него Шурин, - с легким раздражением в голосе объяснил ассистент.

- А-а, - протянул художник, продолжая брезгливо осматривать помещение.

Он чувствовал себя довольно неловко, точнее, нелепо, и подумывал, не пора ли ему ретироваться. Но какое-то смутное чувство, вызванное не то обещанием, данным Антону, не то неиссякшим еще любопытством, не то тайной надеждой на обещанное чудо, не позволяло ему этого сделать.

- Простите, ваше имя и фамилия? - доктор с тетрадкой подошел к клиенту.

- Евгений Охрин, - угрюмо ответил тот.

- Запишите, - доктор передал тетрадку ассистенту и жестом предложил клиенту сесть на стул.

Сам он расположился в старом жестком кресле и заговорил так, словно продолжил некогда прерванный разговор:

- Так вот, избавить вас от ваших навязчивых воспоминаний и тяжелых размышлений, думаю, можно. И сделать это можно именно с помощью нашего метода, который я называю неординарной психотерапией. Вы можете верить или не верить в то, что я вам скажу по поводу моего метода, но, думаю, для вас важен результат, а не подоплека.

Доктор сделал паузу, внимательно посмотрел на клиента и продолжил:

- Принцип прост. Я возвращаю вас в прошлое, связанное с вашими навязчивыми идеями, и даю вам возможность решить вашу проблему. Вы, наверное, читали фантастические произведения или видели фильмы о путешествиях во времени с помощью каких-то машин. Так вот, все это чепуха - никакая машина сама по себе не может ничего перемещать во времени, ибо время нематериально, чего бы там на этот счет ни говорили. Путешествовать во времени можно, только используя потенциал человеческой психики, ее особую энергию. Я понятно говорю?

- Понятно. Но хотелось бы конкретнее, поменьше теории.

- Так вот: ваши воспоминания служат определенного рода энергетическими волнами определенной частоты, настроившись на которые, можно переместиться в конкретную точку, имеющую определенные координаты в пространстве и времени.

- Короче говоря, вы возвращаете меня в мое прошлое с помощью гипноза. Перейдем же к делу.

- Но если вы склонны считать это всего лишь банальным гипнозом, то у вас есть основания сомневаться в результате.

- Не беспокойтесь, доктор, - я уже так увлекся предстоящим сеансом, что буду рад и тем эмоциям, которые смогу испытать во время вашего необыкновенного сеанса. Я ведь художник, а художник всегда нуждается в свежих ярких впечатлениях. Я понятно говорю?

- Вполне. Но все же я хотел бы, чтобы вы настроились на лечебный эффект.

- Я постараюсь сделать все от меня зависящее.

- И еще надо выполнить одну меру предосторожности. Когда вы почувствуете, что вам пора возвращаться, а вы обязательно это почувствуете, отойдите от того, кто будет там находиться рядом с вами, на пять шагов.

- Существует какая-то опасность?

- Нет, не думаю. Но все же лучше перестраховаться. Договорились?

- Конечно.

Доктор встал и, повернувшись к длинному столу, сдернул с него серое покрывало. Под ним оказались разнообразные атрибуты средневекового алхимика: большая стеклянная колба, рядом - несколько поменьше, спиртовка, щипчики, пузыречки и коробочки с разноцветными жидкостями и порошками.

- Вам придется лечь, - сказал Шурин, указав на стоявшую у стены раскладушку, покрытую кожаным матрасом.

- Почему на раскладушку? - с иронией в голосе спросил Охрин. Экзотика?

- Она подходит нам по габаритам, - ответил вместо доктора ассистент. - Специального оборудования мы еще не приобрели.

Евгений неуверенно сел на край кожаного матраса. В это время входная дверь отворилась и в нее протиснулся седой человек преклонного возраста.

- Мне назначено, - нерешительно сказал он.

- Да-да, я вас помню, - кивнул ему доктор Шурин. - Ваша фамилия, кажется, Стрельцов?

- Стрельнов.

- Пройдите на кухню - там тоже есть оборудование. Посидите пока, сосредоточьтесь, настройтесь...

Стрельнов скрылся в дверном проеме.

- Старику-то зачем понадобились ваши сеансы? - спросил художник скорее из стремления как-то овладеть одолевавшим его волнением, чем из любопытства.

- Партизан, - охотно объяснил ассистент. - Разведгруппа у них там погибла. А обстоятельства были таковы, что его, Стрельнова этого, могли заподозрить в предательстве. Вот запереживал он на старости лет, затосковал. Хочет вернуться, чтобы объяснить им, ну, этой разведгруппе, доказать... Да вы ложитесь, ложитесь...

Евгений лег на спину и, скосив глаза, стал наблюдать за манипуляциями доктора и его ассистента.

- Не беспокойтесь, - сказала Драпов, извлекая из металлической коробки большой стеклянный шприц, - все стерильно.

- Это еще зачем? Вы что, будете делать мне укол?

- Без этого никак нельзя, - поспешил успокоить пациента Шурин.

- Но меня об этом не предупреждали, - еще больше забеспокоился художник.

Доктор и ассистент дружно промолчали. Теперь из беспомощного лежачего положения Евгению Охрину все виделось иначе, все казалось тревожным и подозрительным - прямо хоть вскакивай и беги. Помещение со всей его обстановкой вдруг стало казаться средневековой пыточной, доктор - жестоким и коварным инквизитором, а ассистент - закоренелым убийцей. Теперь художнику стало совершенно ясно, зачем на раскладушке лежал кожаный матрас - чтоб следов крови не оставалось, смыл - и все.

- Спокойнее, спокойнее, - мысленно приговаривал он. - Не стоит давать волю нездоровой фантазии. Эдак можно себя до истерики довести, а потом самому же будет неловко.

- Все должно быть хорошо, - сказал доктор, наезжая на раскладушку нелепым агрегатом на тонких, широко поставленных ножках. Агрегат состоял из огромного числа больших и маленьких проволочных рамок, среди которых затесался подвешенный на прочной нити или тонкой проволоке стеклянный шар величиной с небольшой мячик.

- Сначала выпейте вот это, - Драпов, приподняв одной рукой голову художника, другой поднес к его рту граненый стакан с фиолетовой, похожей на чернила жидкостью.

Евгению снова стало не по себе. "Что ж, если решился - надо идти до конца", - обреченно подумал он и, отняв у ассистента стакан, залпом выпил его содержимое. Сразу стало холодно. Тело пронзила мелкая дрожь, и все вокруг приобрело какие-то зыбкие очертания. Художник вопрошающе посмотрел на доктора.

- Все должно быть хорошо, - утвердительно кивнул головой Шурин, выглядывая из-за вращающихся рамок.

- Теперь давайте вашу вену, - Драпов поднес к руке Охрина большой шприц с бесцветной мутной жидкостью.

- Одноразовых шприцев у вас нет, что ли? - нервно спросил Евгений, приподнимаясь.

- Такого размера нет, - почему-то довольно ответил ассистент и нажатием ладони уложил пациента обратно. Затем ввел длинную иглу.

- Думайте о вашей проблеме, - низким тягучим голосом говорил доктор. - И не забудьте отойти на пять шагов.

Его рот, увеличенный висевшим напротив лица стеклянным шаром, казался огромным, а выглядывавшие из-за шара глазки - несоразмерно маленькими, как у бегемота.

- Ду-май-те о ва-шей про-бле-ме... - повторял гигантский рот.

- Если бы я мог о ней не думать, - с трудом ответил художник, чувствуя, что начинает терять дар речи.

"Накачали наркотиками, - вдруг прорезалась в его сознании четкая и ясная мысль. - Ну конечно! Как можно было сразу не догадаться!" - Он повел отяжелевшими глазами и увидел, как ассистент вороватой, танцующей походочкой подошел к столу и, укладывая шприц, как-то подленько улыбнулся. Евгений посмотрел на доктора. Стеклянный шар злорадно оскалился. Художник вытянул вперед руку с растопыренными пальцами, пытаясь приподняться и дотянуться до Шурина.

- Ах вы... наркомафия! - преодолевая сопротивление собственного языка, еще успел выдавить из себя пациент, и его рука со шлепком безжизненно упала на кожаный матрас.

III

Сначала это было похоже на сон. Он стоял у ее дома, напротив ее подъезда. Был вечер, и в ее окне с задернутой кружевной занавеской горел свет. Постепенно все вокруг приобретало более реальные очертания. В какой-то момент ему показалось, что сном было его приключение с экстрасенсом, и в действительности он просто пришел к дому, в котором она когда-то жила, чтобы утешить себя воспоминаниями. И только знакомая кружевная занавеска, которой теперь на этом окне быть не должно, свидетельствовала о том, что происходит нечто нереальное. Евгений, задыхаясь не то от волнения, не то от быстрого подъема по лестнице, позвонил в ее дверь. Дверь отворилась и... Да, это была Инна. Евгений смотрел на нее не отрываясь, боясь, что она сейчас исчезнет, и он проснется у себя дома или на раскладушке у доктора Шурина - впрочем, не важно, где, главное, что все вокруг в одно мгновение может исчезнуть, и он уже никогда не увидит ее и не скажет всего, что хотел сказать.

- Я хочу тебе объяснить... - Начал он, нарушив молчание. - Я должен тебе объяснить...

- Ты пришел только за этим? - тихо спросила она, и в глазах женщины появилось выражение разочарования.

- Не-нет, не только...

- Тогда входи.

Он вошел не только в до боли знакомую квартиру с той неповторимой аурой, которую каждый человек создает в своем жилище своим присутствием, своей сущностью и всей своей жизнью. Он вошел в еще не столь отдаленное, но уже столь неповторимое, невозвратимое прошлое.

- Я все-таки должен объяснить, - снова начал он, опускаясь возле нее на диван и чувствуя, как неумолимо быстро уходит отведенное ему время.

- Может, мы сейчас не будем говорить о плохом, - попросила она. Может быть, как-нибудь потом?

- Хорошо, - неожиданно для себя согласился Евгений и с удивлением понял, что ему совсем не хочется говорить о том, зачем он пришел.

- Ты здесь, и это главное, - сказала она.

Они немного помолчали, выжидающе глядя друг на друга.

- Я напою тебя чаем, - вдруг спохватилась она и впервые за это время улыбнулась.

Они просто пили чай, просто смотрели в глаза друг другу и просто говорили. Ни о чем. Но к ним медленно и неотвратимо возвращались едва было не утраченные чувства.

Вдруг Евгений ощутил сильное головокружение и странное онемение в теле. "Пора" - мелькнула мысль. Он быстро встал и сделал пять шагов. Потом, на всякий случай, - еще один. Его ошибкой было то, что он пошел в сторону выхода.

- Постой! - крикнула Инна, срываясь с места. - Ты что, уходишь?

- Сейчас, подожди... - растирая ладонью висок, Евгений пытался унять одолевшую его головную боль.

Инна крепко вцепилась руками в ткань его одежды:

- Куда ты? Ну что случилось? Что?

Евгений попытался отнять ее руки, но она так крепко сжала пальцы, что это оказалось невозможным. В глазах художника завертелись большие концентрические круги. Руки Инны неожиданно сделались большими и сильными. Впрочем, это уже были не ее руки.

"Ты не отошел от нее! Ты не отошел от нее!" - неистово кричал доктор Шурин, приподнимая Евгения с раскладушки и тряся его за ворот рубашки.

Еще ничего не соображая, художник инстинктивно сопротивлялся, упираясь доктору ногами в живот и беспорядочно ударяя его по рукам.

- Перестаньте его трясти! Вы что, не видите - человеку плохо?! сказала Инна, отходя от окна. - Что вам надо от него?

Шурин отпустил художника.

- Послушайте, доктор, что за фамильярность? - возмутился Евгений, усаживаясь на кожаном матрасе и удивленно осматриваясь по сторонам.

- Это твои друзья? Куда ты меня привел? - спросила Инна, обращаясь уже к Евгению.

- Кошмар! - воскликнул ассистент, во все глаза уставившись на женщину. - Кош-ма-ар!

- Какой кошмар? Кто вы такие? - не унималась Инна, пытаясь осмыслить происходящее.

Евгений ошарашенно молчал.

- Ассистент, готовьте препараты! - скомандовал бледный, но уже овладевший собою доктор. - Вы слышали, что я сказал?

- А куда мы денем тело? - растерялся тот.

- Если тело проникло сюда - значит, есть способ отправить его обратно.

- Но мы же его не знаем!

- Перестаньте отговариваться!

- Да что здесь вообще происходит?! - вмешалась Инна.

Доктор молча покосился на нее, затем подошел к Евгению, крепко сжал ладонью его плечо и, наклонившись, решительно сказал на ухо:

- Женщину - на раскладушку! И постарайтесь подготовить ее морально.

Евгений стряхнул ладонь Шурина со своего плеча:

- Я не понял, вы что здесь, экспериментировать на людях собираетесь? - наконец выговорил он, окончательно выйдя из оцепенения.

- Мы уже час, как экспериментируем, - зло парировал Шурин. Кстати, рекомендации врача надо выполнять - тогда не будет осложнений.

- Евгений, кто эти люди? - снова обратилась к художнику Инна.

- Да так, случайные знакомые.

Евгений встал, подошел к Инне. Только теперь, глядя на нее вблизи, он вдруг осознал всю невероятность и значимость того, что произошло. Он протянул руку, тронул ее плечо, лицо, волосы.

- Не бойся, - сказал он. - Ты останешься со мной.

- Что он делает?! Вы посмотрите, что он делает! - засуетился ассистент. - Она же умерла! Поймите, она умерла!

- Тихо! - художник сделал угрожающий жест рукой.

Драпов отпрянул.

- Не слушай этих психов, - успокоил женщину Евгений. - Мы уже уходим.

Они двинулись к выходу. Доктор загородил им дорогу:

- Ты сошел с ума! Ты не понимаешь, что делаешь!

Евгений вежливо, но решительно отодвинул его в сторону.

- Ты сам псих! Маньяк! Тебя лечить надо! - выйдя из себя, закричал вслед художнику ассистент.

И тут произошло нечто, заставившее всех застыть на месте. В кухне вдруг послышался тяжелый топот и крики:

- Помоги! Помоги! Старика ранили!

- Откуда он взялся?

- Стойте! Дайте мне сказать!

- Тихо! Пусть скажет. Может, это важно.

- Я хотел сказать...

Голос оборвался.

- Умер.

- Как же его угораздило?

- А куда это мы забежали?

- Да мы, вроде, по лесу бежали.

- Спокойно! Сейчас все выясним.

Снова послышались тяжелые шаги, и из кухни, с автоматом наготове, вышел небритого вида суровый человек в потертой кожаной куртке и надвинутой на глаза кепке. За ним, тоже с оружием наготове, вышли еще трое, нет, четверо человек - молодой парень в шинели без опознавательных знаков с немецким автоматом, коренастый мужик с пышной черной бородой, одетый в некогда длинный и неровно подрезанный плащ, с ППШ, седой человек в ватнике, с винтовкой, и среднего роста интеллигент в потрепанном демисезонном пальто. Последний был вооружен маузером.

- Немцы есть? - спросил бородач, увидев в комнате людей.

- Немцев нет! - испуганно ответил Генрих.

- А где наш пациент? - озабоченно спросил доктор.

- Кто? Этот старик, что ли? - вопросом на вопрос ответил бородач. - Немцы его смертельно ранили. Откуда он взялся вообще?

- Кто это? - усмехнулась Инна, обратясь к Евгению. - Ну и квартирка!

Седой ринулся к окну:

- А там кто такие? - подозрительно спросил он, кивком указав на солдат со свертками, расположившихся на лавках возле городской бани.

- Это наши, - уговаривающим голосом заговорил Шурин. - Наши русские солдаты. Пришли в баню помыться. Вон те уже помылись, а эти, что поближе, - еще нет. Видите?

- Видеть-то мы видим. Вопрос: кого мы видим? Колька, погляди-ка, что-то мне эти банщики совсем не нравятся.

Парень в шинели подошел к окну и уставился в бинокль.

- Трехцветные, с орлами, - прокомментировал он. - Власовцы!

- Вы о-о-очень ошибаетесь, - неестественно растянул рот в улыбке доктор. - Да вы проверьте. Давайте сейчас вместе их позовем, - доктор вдруг заговорил голосом массовика-затейника.

Но едва он попытался открыть окно, как тут же стал оседать на пол, получив прикладом по затылку. Партизаны подхватили его под руки.

- Смотри, какой умный! - зло сказал бородач. - Сдать нас хотел. Ты за кого нас держишь, шкура?! Федотыч, что с ним делать будем?

- Что делать? - риторически переспросил небритый в кожанке и многозначительно ухмыльнулся.

Тут, окончательно оклемавшись, Шурин понял: дело - труба. Он рванулся изо всей силы, и ему почти удалось освободиться, но партизаны дружно ринулись к нему.

- Товарищи! Товарищи! Товарищи! - закричал Шурин. Он глубоко вдыхал воздух, пытаясь еще что-то сказать, но ничего другого, кроме одного этого слова, у него не получалось.

- А с этими что? - спросил седой, указав на стоящих у двери.

Евгений с Инной бросились к выходу и, прежде чем партизаны успели среагировать, выскочили в подъезд, а оттуда - во двор.

- Сдадут! - крикнул седой, передергивая затвор винтовки.

- Не успеют, - ответил небритый. - Колька, глянь, во дворе гадов нет? Силин, веревку! Быстро! Быстро!

IV

- Что это было? - спросила Инна, когда они остановились отдышаться.

- Забудь. Все это уже не важно, - ответил Евгений.

- А что важно?

- Важно, что ты вернулась.

- Разве это не ты вернулся?

- Я. И ты. Мы вместе вернулись. Так и должно быть. Ведь мы живем в конце двадцатого века. Ну зачем нам эти классические трагедии?

- Что ты хочешь этим сказать?

- Я хочу сказать, что все должно быть хорошо. Понимаешь?

- Надеюсь, что да... А я совсем не помню, как мы сюда шли, женщина прервала разговор и осмотрелась по сторонам.

Евгений промолчал.

- Ой, - спохватилась она, - наверное, надо куда-то сообщить, что там происходит.

- Сами разберутся.

- Но там могут кого-нибудь убить.

- Думаю, до этого не дойдет.

Вдали прозвучала автоматная очередь.

Когда в лаборатории доктора Шурина обнаружились партизаны, Генрих Драпов очень испугался, представив себе, какие осложнения могут возникнуть, если доктор или этот нервный пациент назовут его по имени. Он ясно осознавал, что имя, которое прельщало многих женщин, заставляя их угадывать в Драпове мужчину иностранного происхождения (что в действительности было неправдой), может теперь крупно подвести его. Поэтому, когда партизаны бросились на Шурина, а пациент с покойницей устроили побег, Генрих понял: надо воспользоваться моментом. Он незаметно присел и тихо забрался под стол в надежде, что из-за суматохи о нем могут забыть. Сначала так и произошло. Партизаны спешно покинули лабораторию, утащив с собой доктора. Но в подъезде дотошный бородач вспомнил, что они кое-кого забыли, и вернулся. Драпов тоже не заставил себя ждать: он выпрыгнул в окно как раз в тот момент, когда партизан распахнул дверь. Генрих изо всей силы побежал к бане, где располагались солдаты. Вслед ему прозвучала автоматная очередь. Ассистент упал на газон. Солдаты недоуменно огляделись. Когда же прозвучала вторая очередь и несколько пуль ударило в кирпичную кладку, солдаты со свертками забежали в баню и стали оттуда выглядывать.

- Красные! Партизаны! Красные партизаны! - закричал во все горло Генрих, не поднимаясь с газона.

Однако это не произвело ожидаемого впечатления на окружающих.

- Бандиты! Террористы! Грабят! Убивают! Караул! - ассистент перебрал все крики, которые могли бы привлечь внимание сограждан, но так и не получил никакого результата. Солдаты, правда, стали выглядывать из бани чаще и в больших количествах. Зато редкие прохожие с улицы испарились совсем.

- Никто не хотел умирать, - вслух прокомментировал Драпов и, вскочив на ноги, зигзагообразно побежал через дорогу.

Вслед ему из бани донесся дружный смех.

- Салаги! - не оглядываяь, но как можно громче крикнул напоследок ассистент и затерялся среди растянувшихся вдоль тротуара коммерческих киосков.

* * *

- Ты будешь жить у меня, - сказал Евгений, пропуская Инну в свою мастерскую.

Он ни на секунду не хотел оставлять ее одну, словно боясь, что она исчезнет тем же чудесным образом, что и появилась.

- Но мне надо забрать хотя бы часть своих вещей. И вообще, кто присмотрит за моей квартирой?

- Я присмотрю, но дай слово, что ты не пойдешь к себе хотя бы неделю. А вещи мы тебе купим. Ну что тебе стоит? Пообещай мне.

- Ну, хорошо, хорошо. Я обещаю, хотя и не понимаю, зачем это. Ты что, решил держать меня взаперти?

- Не взаперти, а в уединении. Как там у Бродского:

Мы будем жить с тобой на берегу,

Отгородившись высоченной дамбой...

- Нет, я тебя не узнаю. Так что все-таки произошло?

Вместо ответа он взял ее за руки и притянул к себе.

Проснувшись утром следующего дня, Евгений застал Инну у своих полотен.

- Извини, что я смотрю без разрешения, - несколько смутилась она. - Не дождалась, пока ты проснешься.

- И что ты скажешь на это?

- Здорово! Приятно, что здесь так много меня. Но почему все так мрачно и даже трагично? И что это за рельсы - здесь и вот здесь?

- Так, символика. Это те самые пути господни, что так неисповедимы.

Пока Евгений готовил завтрак, она смотрела телевизор.

- Что новенького слышно? - спросил Евгений.

- Какие-то партизаны взорвали мост и теперь не хотят сдаваться, сказала Инна и очень внимательно посмотрела на Евгения. - И еще говорят, что они кого-то повесили...

- Не бери в голову. Сейчас много всяких террористов и бандитов развелось, если из-за всех переживать...

Он на минуту задумался и вдруг, словно разговаривая с самим собой, сказал:

- Интересно, если бы наши войска времен Великой Отечественной каким-то чудом смогли переместиться в наше время, кто победил бы - те наши или эти? Отцы или дети?

- Не знаю, - растерянно ответила Инна. - Я во всем этом как-то не разбираюсь.

- И слава Богу, - улыбнулся Евгений. - Все это такая чушь!

Звонок в дверь заставил художника насторожиться. Едва он открыл, как в квартиру, - по привычке, словно к себе домой, - ворвался Светлый. Евгений даже не успел загородить ему дорогу.

- Ну что, скажешь спасибо или будешь выговаривать? - живо полюбопытствовал он.

Евгений судорожно искал причину, чтобы выпроводить приятеля, но она, как назло, не находилась. Тогда он решил сначала просто вытащить его из квартиры в коридор, и не успел.

Инна вышла на знакомый голос. Она очень обрадывалась приходу Антона. Поэт застыл с вытаращенными глазами и побледнел.

- Евгений, почему ты его не пригласишь? Вы что, так и будете беседовать в прихожей? - спросила она, смеясь.

Евгений отошел от Антона и из-за спины Инны стал делать ему знаки, призывая приятеля, во-первых, молчать, а во-вторых, выйти.

- Я, это... - наконец обрел дар речи Светлый. - Мне срочно надо.

Он почти выскочил из квартиры.

- Странно, - удивилась Инна. - Никогда его таким не видела. У него какие-то неприятности?

- Сейчас выясню, - нашелся Евгений, выходя вслед за Светлым.

Антон стоял у входа в подъезд, словно точно знал, что Евгений выйдет.

- Ну что тебе сказать, - начал Охрин и вдруг разозлился из-за необходимости давать длинное и нелепое объяснение. - Короче, этот твой экстрасенс может не только отправить человека в прошлое, но и забрать кого-нибудь оттуда. Все!

Охрин испытал чувство облегчения, одним махом покончив с разъяснениями.

- Я думал, это какая-нибудь мистификация или галлюцинация, - тихо сказал Антон. - Но, если это действительно так, а это, похоже, именно так, то в какую историю я тебя втравил!

- В какую историю?! Ты даже не представляешь, как я благодарен тебе. Ты когда-нибудь слышал, чтобы я был кому-нибудь за что-нибудь благодарен? Это просто чудо! Это такой поворот!..

- Постой, но если все настолько реально, что можно не только отправлять людей в прошлое, но и кого-то забирать оттуда, то это просто ужас! Представляешь, какие могут быть последствия для всего нашего общества, для человечества вообще?

- Ах, оставь! Разберутся как-нибудь. И вообще: чему быть - того не миновать. Не будь занудой. Ты же поэт!

- Но если ты не будешь об этом думать, я не буду, он не будет, тут Антон неожиданно ткнул пальцем в сторону вышедшего из подъезда гражданина, заставив его опасливо покоситься на собеседников, - то кто будет это делать? Кто?

- Желающие найдутся, не переживай. Вон их сколько, снующих, мельтешащих, лезущих друг другу на голову! Телевизор включишь: какие лица! Какие речи!

- Не заводись. Скажи лучше, что теперь делать будешь.

- Что делать? Любить буду! Писать буду! Жить буду!

- Все это хорошо, но, помнится, мы мечтали жить не только в кругу своих мелких личных интересов.

- Искусство и любовь - вот все, ради чего стоит жить на этом свете. Все остальное - стойло и пойло.

- Она все знает? - спросил Светлый, оставив попытки в чем-то переубедить своего оппонента.

Евгений отрицательно покачал головой.

- Вот! - предупреждающим тоном сказал Антон.

- Да не переживай ты! Все образуется.

- Как-то неубедительно прозвучало.

- Не придирайся. И не обижайся. Заходи через пару дней - увидишь: все образуется.

Поэт понял, что разговор окончен. Евгений направился в подъезд.

- Стой! - крикнул Светлый. - А эти странные партизаны, которые мост...

Художник, не дослушав вопроса, утвердительно кивнул головой и удалился, оставив Антона стоять с открытым ртом.

V

- Ты проводишь меня? Я хочу пойти к маме на могилу. Надеюсь, это можно? - спросила Инна в тот же день.

- Да, конечно. Но, может быть, лучше завтра? Я думал, мы сегодня побудем вдвоем.

- Я хотела бы сегодня, - заупрямилась Инна. - Если ты не можешь, я пойду одна.

- Нет-нет, я пойду с тобой. К тому же, мы хотели купить тебе кое-что из вещей. Вот и зайдем на обратном пути. Мне кажется, тебе пойдет оранжевое платье.

- Я хочу синее.

- Может, лучше зеленое?

- Тебе что, не нравится синий цвет?

Евгений неопределенно пожал плечами.

- Как, тебе не нравятся мои синие глаза? - нарочито сердитым тоном спросила она.

- Синие глаза нравятся, а синее платье - не очень. Впрочем, если ты очень хочешь...

На кладбище было тихо и пусто. Пахло прелой листвой. Могила ее мамы неожиданно оказалась в довольно запущенном состоянии. Евгений не отходил от Инны ни на шаг. Часто ему приходилось буквально закрывать собой то, что находилось совсем близко и чего ей видеть было нельзя.

- Ты можешь пройтись, - попросила Инна. - Я минут пять посижу одна.

Евгений отошел, стараясь по-прежнему закрывать собой страшный объект.

- Сколько заброшенных могил! - сказал старик в видавшей виды рясе, похожий на старинного пустынника. И сколько зла развелось, алчности, никто ни о чем не думает наперед. А ведь сказано у пророка: "Горе тем, которые постановляют несправедливые законы и пишут жестокие решения, чтобы устранить бедных от правосудия и похитить права у малосильных из народа моего, чтобы вдов сделать добычею своею и ограбить сирот. И что вы будете делать в день посещения, когда придет гибель издалека? К кому прибегнете за помощью? И где оставите богатство ваше?"

- Вы монах, что ли? - полюбопытствовал Евгений.

- Старец я, и удивляюсь всему увиденному здесь.

- Здесь, как везде. А решают в столице, дедушка.

- Да-а. И сказано у пророка: "Как сделалась блудницею верная столица, исполненная правосудия! Правда обитала в ней, а теперь убийцы. Серебро твое было изгарью, вино твое испорчено водою, князья твои законопреступники и сообщники воров..."

- Издалека идете?

- Ох, издалека. И дал мне Господь узреть грядущее...

Что-то проговаривая, старик скрылся среди деревьев.

- Позвольте, что вы сказали насчет грядущего? - Евгений устремился за ним, но монах словно сквозь землю провалился.

Тут художник спохватился и бросился обратно. Инны у могилы ее матери не было. Да, она была там, куда он не должен был ее допустить.

- Что это такое? - женщина дрожала, как от холода. - Ты знаешь, да?

- Пойдем отсюда, это просто случайное совпадение, - Евгений постарался сохранить спокойный, непринужденный вид.

- О чем ты говоришь? Ведь это же моя фотография - посмотри!

- Ну, может, это какая-то глупая шутка, - начал теряться художник.

- Какая шутка? Кто может так шутить? Кому это надо? - говорила она, жалобно всхлипывая. - Я же чувствую: что-то не так. Только не пойму, что. Ну скажи, не лги мне.

Она медленно села на лавку у своей могилы и заплакала навзрыд. Он опустился рядом, уткнулся лицом в ее колени и закрыл глаза. На него нашло какое-то оцепенение. Ему вдруг стало казаться, что это он умер и его закопали здесь, под этой плитой, а она всегда была жива и сейчас пришла к нему на могилу.

- Пойдем домой, - наконец сказал он после бесконечно долго длившейся паузы.

- Ты мне не скажешь?

- Скажу. Пойдем домой.

Инна достала из сумки платок и зеркальце, стала вытирать лицо.

- Я боюсь, - вдруг сказала она.

- Чего?

- Не знаю. Но я очень боюсь. Я хочу, чтобы мы пошли ко мне.

- Зачем?

- Не знаю. Но я тебя очень прошу.

- Хорошо, но мы же хотели зайти в магазин.

- Нет, не сейчас.

Ему все же удалось затащить Инну в магазин, затем в другой, третий. И она выбрала себе ярко-синее платье. Потом он сказал, что уже поздно, что он устал, да и она, судя по всему, - тоже, и что завтра они непременно пойдут к ней. И завтра же он расскажет ей о нелепой случайности, из-за которой ее посчитала погибшей. Потом они сидели у Евгения, и он старался всячески ее утешить, отвлечь от тяжелых мыслей. Когда он очередной раз взял женщину за плечи, она вдруг отстранилась:

- Подожди.

- Никак не можешь отойти от пережитого потрясения?

- Дело не в этом, - она отрицательно покачала головой. - Вернее, не только в этом.

- В чем же еще? - Евгения начало одолевать смутное, но ужасное предчувствие.

- Со мною что-то происходит.

- Я понимаю, тебе трудно. Ты расстроилась, не знаешь некоторых обстоятельств, тебя это тревожит, угнетает.

- Не только это.

- Ну что еще? Что?

- Что-то происходит с моим телом - оно как-то немеет, будто отмирает. Такое чувство, что я еще здесь и в то же время - уже не здесь.

Евгений посмотрел в ее неподвижные, затуманенные глаза и ощутил чувство ужаса, от которого похолодело внутри.

- Так что? - гипнотизирующим голосом спросила женщина, глядя в его лицо остекленевшими глазами. - Может быть, ты теперь скажешь мне?

Художник понял, что попался - не надо было так откровенно пугаться.

- Это усталость. Ты перенервничала, вот тебе и нездоровится. Я вызову врача, он пропишет лекарства. А пока тебе надо принять горячую ванну. Сразу станет легче. Вот увидишь. Сейчас...

Он заметался по квартире, засуетился, не зная, что делать сначала - вызвать врача или готовить ванну. Наконец он заскочил в ванную, открыл краны, стал регулировать температуру воды.

Когда Евгений вышел из ванной, в комнате было пусто. Разум, кажется, отказал ему. Ничего не соображая, он метался по квартире, заглядывая всюду, где может поместиться взрослый человек, а затем и туда, где не поместится даже ребенок. Наконец эта горячка у него прошла.

- Этого не может быть, - шагая взад-вперед по комнате и часто жестикулируя руками, заговорил он. Это мы - те, кто перемещается отсюда, возвращаемся. Потому что так задумано. А они - те, кто находится там, могут переместиться только с нашей помощью, когда мы возвращаемся. Перемещение снова туда без этих препаратов, рамочек с шариком никем не предусмотрено и потому невозможно. Тогда где же...

Он растерянно развел руками и вдруг схватился за голову. Затем бросился к выходу. Было уже темно. Моросил мелкий дождик. Комнатные тапочки не позволяли бежать в полную силу. Наконец один из них слетел с ноги. Второй Евгений сбросил сам. Улицы, улицы, улицы. Переулок. Мост. Разноцветные огни вокруг. Совсем близко тяжело громыхал вагонный состав. Ступеньки, ступеньки. На мосту - никого. И вот это место. Евгений перегнулся через перила, чтобы посмотреть вниз. Вдруг кто-то прыгнул на него сзади и опрокинул на спину. Охрину удалось подняться, но этот кто-то все еще висел на его плечах. Евгений захватил нападающего одной рукой за воротник, другой - за предплечье и в падении вперед бросил его через себя. Тот крякнул и обмяк. Стоя на четвереньках и морщась от боли в колене, Евгений пристально всматривался в непревычно перевернутое лицо перед собой. Это лицо было ему знакомо, но он никак не мог понять, чье же оно. Наконец, до боли вывернув шею, чтобы увидеть лицо нападавшего в более привычном ракурсе, художник узнал Светлого.

- Чего тебе надо? - спросил Евгений, пытаясь подняться.

Но поэт снова крепко вцепился в него.

- Пусти! - вырываясь, крикнул Охрин. - Я же только посмотреть! Пусти!

Руки Светлого разжались, и Евгений снова припал к парапету. Поэт пристроился рядом.

- Никого там нет, - переводя дыхание, сказал он.

- Ты откуда взялся?

- Иду к тебе, а ты бежишь. Я кричу, а ты не слышишь, - лаконично объяснил Светлый. - Хотел сказать, что тебя Драпов разыскивает.

VI

Утром Евгений проснулся с тяжелой головой и с предчувствием чего-то не менее ужасного, чем исчезновение Инны. Солнце давно встало. Звонок в дверь заставил художника вздрогнуть. Открыв, он увидел взъерошенного и возбужденного Драпова. Глаза ассистента подозрительно блестели.

- Все-таки я нашел вас! - воскликнул Генрих, пытаясь без приглашения протиснуться в квартиру.

- Зачем? - спросил Евгений, придавливая его дверью.

- Вы не представляете, насколько это важно.

- Для кого?

- Для вас, для нее, для меня - для всех.

- Черт с вами, входите.

Евгений отпустил дверь.

- Она здесь? - украдкой спросил Драпов, проходя и осматривая помещение.

- Вы пришли спрашивать или рассказывать?

- Хорошо, - согласился ассистент.

Он подошел к столу, налил из графина полный стакан воды и жадно выпил.

- Хорошо, - повторил он, с размаху плюхнувшись в кресло. - Все по порядку.

- Да уж, пожалуйста.

- Они его повесили, - начал ассистент и, подумав, уточнил:

- Партизаны повесили Шурина.

Он пристально посмотрел на Охрина, но лицо художника осталось непроницаемым.

- Он никогда не рассказывал мне всего, - продолжал Драпов. - До многого мне приходилось докапываться самому. Но ответов на некоторые очень важные вопросы я так и не узнал. И тогда я рискнул. После долгих попыток мне с помощью одного нашего пациента удалось переместиться. И я нашел его. Чему вы улыбаетесь?

- Я вдруг подумал, что при перемещениях я, вы и кто угодно другой могли в своем прошлом встретиться с собой.

- Нет, доктор сказал, что это невозможно.

- Почему?

- Не знаю. Он так сказал. Впрочем, я думаю, Шурин и сам до конца не понимал, что он открыл, и не знал всех нюансов этих... перемещений. Так вот, когда я нашел Шурина там... ну, в прошлом, я ему ничего не сказал о том, что с ним случилось. Но он как-то почуял неладное, догадался почему-то. И вот, когда у меня началось обратное перемещение, Шурин вдруг бросился ко мне, обнял меня крепко-крепко и не отпускал до тех пор, пока мы с ним не переместились. Но даже этого ему не надо было делать, потому что вместе с нами переместилось восемь случайных прохожих, находившихся от нас не менее чем в десяти шагах. И самое страшное: вместе с ними переместился телеграфный столб.

- Ну, столбом в наше время никого не испугаешь, - пошутил Охрин.

- Вы не понимаете! - Драпов подскочил с места. - По расчетам доктора, случайно переместиться при возврате мог лишь тот, кто находился в непосредственной близости от пациента, да и то с определенной долей вероятности, что и подтвердилось в вашем случае. Но потом выяснилось, что может переместиться целая группа людей. Затем опасное пространство еще более увеличилось, и никто не может сказать, до каких размеров может расширяться коридор перемещения! А теперь еще выяснилось, что перемещаться могут и крупные неодушевленные объекты! Вы представляете себе масштабы возможной катастрофы?!

- Все это очень занимательно, - спокойно сказал Охрин. - Но я-то тут причем?

- Ах, да. Я ведь не закончил. Мы с возвращенным Шуриным провели ряд экспериментов по сужению коридора. Но ничего не вышло. Сначала старушка-долгожительница перетащила сюда какого-то монаха - не то из пятнадцатого, не то из шестнадцатого года. Потом... Впрочем, это все детали. Когда я понял, насколько это опасно, то попытался уговорить доктора прекратить сеансы. Но его это очень разозлило. Он сказал, что большой опасности нет, что все они потом уходят.

- Куда?

- А-а, заинтересовались, наконец! Не знаю куда - он не сказал. Может, и сам точно не знает. А может, он сказал это лишь для того, чтобы меня успокоить. Поэтому я и спрашиваю: она еще здесь?

Евгений отрицательно покачал головой.

- Как это случилось?

- Я не видел. Просто исчезла.

- Когда исчезла?

- Вчера вечером.

Драпов сделал отрешенное лицо и, беззвучно шевеля губами, стал что-то подсчитывать.

- У него совсем немного времени, - заключил он, и это заключение его, кажется, обрадовало. Когда доктор понял, что я могу ему помешать, то скрылся от меня и явно продолжает эксперименты. А кроме того, если он успеет обучить кого-то этой процедуре, его смогут возвращать снова и снова, а это - почти бессмертие! Вопрос лишь в том, возвращается ли неумышленно перемещенный из прошлого обратно в прошлое или просто исчезает.

- И что вы думаете на этот счет?

- Как по-вашему, я похож на профессора?

- Честно говоря, не очень.

- То-то и оно, - огорчился ассистент.

Наступила долгая пауза.

- А меня чуть партизаны не подстрелили, - вдруг не то похвастался, не то пожаловался ассистент.

- Пустяки, - ответил художник. - Вот они мост взорвали - это событие.

Ассистент сначала обиделся, а потом разозлился:

- Да вы просто циник! Все вы, творческие деятели, циники и пошляки. Только воображаете из себя много. Видимость создаете. Глубокую духовность разыгрываете! - ассистент совсем рассвирепел. - А, впрочем, вас, похоже, в этой истории интересует только женщина.

Драпов остыл так же быстро, как и вспыхнул. Он замолчал и устало поплелся к выходу. Евгений еще какое-то время сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Затем встал и пошел на кладбище.

Он сидел у ее могилы. Вот здесь же, на этом самом месте, совсем недавно сидела она. Неужели это действительно было? А может, все это только сон, гипнотический сеанс доктора Шурина? А если она и вправду была здесь, то где она теперь? Вернулась в прошлое? Будет ли она там помнить все, что было здесь? Поступит ли иначе, чем тогда? Но если бы она поступила иначе, то сейчас все было бы не так. А ведь ничего не изменилось. Да и могло ли поменяться? И почему, собственно, она могла поступить иначе, ведь он ей так ничего и не объяснил? А, черт!

Евгений хлопнул себя ладонью по лбу, резко встал и побрел наугад среди могил.

- Стой! - послышалось сзади. - Стой, кому сказал!

Охрин решил не оглядываться - стоит ли связываться с какой-то шантрапой?

- Хальт! Их верде шиссен! - уже сердито крикнул тот же голос.

Охрин стал, как вкопанный. За спиной слышались тяжелые приближающиеся шаги трех-четырех человек. Художник медленно обернулся.

- Шпрехен зи дойч? - спросил старшина с Т-образными нашивками на погонах. В правой руке за шейку приклада он держал увесистый ППШ. С ним было еще трое солдат разного возраста.

- Отвечай! - угрожающе потребовал один из них.

Но Охрин уже не смотрел ни на старшину, ни на сопровождавших его воинов. Взгляд художника был устремлен между ними, туда, за кладбище, где на пустыре в направлении городка, над которым развевался трехцветный флаг, разворачивалась в боевой порядок колонна тридцатьчетверок. За танками, быстро размыкаясь, вытягивалось в цепь подразделение пехоты.