/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary, / Series: Страсть

Голубая Ива

Дебора Смит

Судьбы семей Маккензи и Коулбрук переплелись так же причудливо, как ветви голубых ив, что росли на их землях. И кажется, самой судьбой назначены друг другу Лили Маккензи и Артемас Коулбрук. С детства любила девушка наследника Коулбруков, с болью пережила его женитьбу на другой, но всегда знала, что рано или поздно им предстоит новая встреча…

ru en А. Т. Борисов Black Jack FB Tools 2005-11-17 OCR Angelbooks B5EC8CA0-5957-443F-8EC5-3CA655262A5F 1.0 Смит Д. Голубая ива АСТ М. 1997 5-15-000519-3

Дебора СМИТ

ГОЛУБАЯ ИВА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Нежно глаза на меня посмотрели,

Ее руки протянулись ко мне,

В прекрасных снах я все еще вижу

Дорогу, ведущую обратно к тебе.[1]

Хоаги Чармишель

Глава 1

Атланта, 1993 год

Деньги, власть, уважение — все то, что Артемас Коулбрук приумножил за тридцать восемь лет жизни, не сделало его счастливым, потому что его заветное желание так никогда и не исполнится.

Родословная бедного английского гончара насчитывала более ста пятидесяти лет стремлений, триумфов и позоров. Удача то покидала, то возвращалась к Коулбрукам. Она пришла с горстью чистой белой глины в горах штата Джорджия; и сегодня, спустя шесть поколений, семья Коулбруков достигла вершины в сверкающем великолепии неоготики новых центров «Коулбрук интернэшнл» в богатых предместьях Атланты.

Артемас Коулбрук, наследник прекрасной коллекции фарфора и хозяин процветающей керамической империи, обладал приятной внешностью: крупные правильные черты лица, густые черные волосы, такие же брови. Большие серые глаза так и лучились природной добротой, вместе с тем ум и твердость характера придавали облику мужчины некоторую суровость. Элегантный черный костюм только подчеркивал его атлетическое телосложение. С балкона атриума он внимательно наблюдал за происходящим.

Внутренний дворик «Коулбрук Интернэшнл» был шедевром архитектуры. Необычайной формы змеевидный мост, соединяя балконы нижнего яруса, казалось, прямо-таки плыл по воздуху. На мосту толпились мужчины в смокингах и женщины в роскошных вечерних туалетах. Артемас невидящим взглядом смотрел на многочисленных гостей, на слуг в ливреях, разносивших шампанское и закуску на серебряных подносах, на оркестр, исполнявший Моцарта, на сад в центральной части вестибюля. Он видел лишь величественную голубовато-зеленую иву, возвышавшуюся над этой суетой, и крепко сжимал балконные перила. Salix cyanus «MacKenzieii» [2]. Голубая ива. Мутант. Ботаническая загадка. Чудо. Одно из любимых деревьев Лили.

Он ждал Лили. И то ли от нетерпения, то ли от какого-то, непонятного предчувствия Артемас тревожился все сильнее и сильнее. Лили, гордо тряхнув тяжелой копной рыжих волос, появилась из-под изящно раскинутых ветвей. Она смеялась. Высокая, стройная, она эффектно выделялась на фоне низкорослой зелени в обычном черном платье, цепляясь за ветки, раздвигая листву. Волевое энергичное лицо приковывало к себе взгляды мужчин. Лили держала на руках рыжеволосого смеющегося крепыша, привлекая внимание сверкающим бриллиантовым браслетом и грациозными естественными движениями. Гости, гулявшие в саду за мраморным бордюром, невольно улыбались.

Лили всегда плевала на приличия.

Артемас мучился от отчаяния — ведь после сегодняшней церемонии открытия исчезнет повод удерживать ее рядом, поддерживать даже самую невинную связь.

Лили не принадлежала к многочисленной семье Коулбруков, прогуливающихся на мосту и в вестибюле. Теперь, когда сад, который она спроектировала, зажил своей жизнью, она больше не работала у него. Лили никогда не заискивала ни перед политическими и деловыми лидерами, ни перед президентами компаний, принадлежавших «Коулбрук интернэшнл», ни даже перед собственным мужем и его партнерами, архитекторами, которые спроектировали это здание.

Независимая Лили Маккензи-Портер. Ее сын не был его сыном. В ее жизни не было места для него. Она была женой другого мужчины.

Но она принадлежала Артемасу с того самого дня, как появилась на свет.

* * *

— Помоги! Скорей! Расстегни молнию, — переминаясь с ноги на ногу, лепетал малыш.

— Не спешите, мистер, не то искалечите себя, и нам придется называть вас Стефани, а не Стивеном.

Стоя на коленях в пенообразной лужице, с сожалением растоптав плоды своего шестилетнего труда, Лили в конце концов застегнула сыну молнию и одернула детский смокинг.

— Здесь туалетов больше, чем на стадионе в Атланте. В следующий раз скажи мне заранее, чтобы я успела вовремя отвести тебя. Договорились?

— Ладно. Я просто хотел послушать, что скажет папа.

— Папа, наверное, взойдет на мост и поблагодарит всех за то, что эта чертова штука наконец-то построена, — Здорово! Это все папа, Фрэнк, мистер Гранд и ты.

— Я сделала только сад.

— А мне сад нравится больше всего.

— Видимо, потому, что в твоих жилах течет кровь фермера. — Лили пригладила его непокорные рыжие вихры. — Пожалуйста, поаккуратнее, — прошептала она, улыбнувшись. — А то папа тебя не узнает.

Она присела на мраморный бордюр, чтобы надеть черные туфли на высоком каблуке. На лбу ее выступила испарина.

Интересно, наблюдает ли за ними Артемас. Слава Богу, это последний вечер, и теперь наконец она избавится от воспоминаний и от неизбывного чувства вины.

При встречах — а за последние несколько лет их можно было пересчитать по пальцам — он держался чрезвычайно вежливо, скорее даже сдержанно. Казалось, он забыл их прошлое, ни одного унижающего ее слова, ни одного намека на то, что, заказывая этот проект фирме Ричарда, он отдает ей старый долг чести.

Артемас ни единым словом не упрекнул ее, узнав, что она собирается выйти замуж. Она стоически переносила все эти муки и всеми силами старалась сохранить верность Ричарду.

— Куда вы запропастились? — Ричард отделился от толпы и обнял сына.

Лили поглядела на раскрасневшееся лицо мужа. Большой и коренастый, словно профессиональный регбист, он всем своим обликом опровергал характер ласкового, покладистого увальня, и ей стоило немалого труда растормошить его, дабы услышать ворчание. Но она любила мужа.

Каштановые волосы упали ему на лоб, и она нисколько не сомневалась, что сейчас он откинет их безвольным жестом. Белый воротничок рубашки с криво повязанной черной бабочкой, казалось, впился в его красную потную шею. Ричард обычно ходил в грязных стоптанных ботинках, фланелевой рубашке с калькулятором в кармане и линялых джинсах, сунув рулон чертежей под мышку. В смокинге он всегда чувствовал себя неловко.

Сегодня вечером Ричард здорово смахивал на воздушный шар, который может лопнуть в любую минуту. Лили, нежно потрепав его по щеке, едва сдерживалась, чтобы не пригладить его волосы.

— Дыши глубже, милый. Вы с Фрэнком прошли сквозь ад, чтобы придумать и реально сотворить это чудо. Наслаждайся же в полной мере, помни о награде американского института архитектуры…

— Стараюсь. — Он коснулся губами бриллиантовой серьги в ее ухе и прошептал: — Вся беда в том, что Джулия Коулбрук каждую минуту в течение последних трех лет произносит напыщенные и бессвязные речи. Сегодня вечером мы окончательно пошлем род Коулбруков ко всем чертям. Впрочем, я не удивлюсь, если Джулия захочет пройтись по мужским комнатам и отметить, что писсуары находятся на дюйм выше, чем, по ее мнению, следует.

Лили прекрасно знала Коулбруков, могучий клан из шести семей. Они были бесконечно преданы друг другу, в особенности старшему, Артемасу. Несмотря на свои известность и богатство, они вели замкнутый образ жизни, каждый из них целиком и полностью отдавался семейному бизнесу. Вместе они владели громадным капиталом, вместе дружно спасали обанкротившуюся компанию по производству фарфора, оберегая честь семьи.

Если же Артемас поручал какой-либо проект кому-то из них конкретно, то все остальные члены семьи воспринимали сие слишком ревностно. Вот и страдала Джулия Коулбрук, досаждая Ричарду до последнего момента.

Лили уступила-таки своему желанию и, пригладив волосы Ричарда, с усмешкой заметила:

— Джулия Коулбрук просто боится разбить свои шары, садясь на корточки.

Ее острота несколько развеселила Ричарда, он рассмеялся, и на нее пахнуло перегаром. Да еще это дурацкое похлопывание ниже спины! Ричард был ярым противником спиртного и всегда недовольно морщился, завидев в ее руке бокал вина перед обедом или за ужином.

— От тебя разит как от грузчика, — бросила она, беспокойно взглянув на Стивена, который, к счастью, внимательно разглядывал висячее чудо — мост у себя над головой, — Я нервничаю. — Ричард, смущаясь, взъерошил волосы.

Лили изумленно вскинула глаза — на Ричарда это не похоже. Он всегда излучал безмятежное спокойствие, руководствуясь простыми, понятными целями — любовью к ней и сыну.

— Мне пора. — Ричард обхватил ее лицо руками, беспокойно заглянул ей в глаза и поцеловал в лоб. — Подожди здесь, ладно? Я вернусь, как только церемония закончится, и сразу же поедем домой. Я люблю тебя, рыжая.

— И я тебя люблю, Ричард. Ты здесь самый лучший.

Он тяжело вздохнул:

— Только твое доверие мне всегда и помогало.

Он присел перед Стивеном и крепко обнял его. Сын ручонками обвил отца за шею и улыбнулся:

— Я люблю тебя, папа.

— И я тебя, репочка. — Ричард нежно притянул его к себе, закрыл глаза.

Лили совсем растрогалась, положила руку на плечо мужу. В глазах его стояли слезы. В конце концов она выдохнула:

— Возвращайся поскорее. Нам надо поговорить. А еще тебе просто необходим отдых.

Он кивнул, поднялся и исчез в толпе. Лили, обеспокоенная и смущенная, с тревогой смотрела ему вслед.

Дернув мать за руку, Стивен прервал ее мысли:

— Папе не хочется произносить речь, да, мам?

— Да нет, просто он волнуется, потому что закончил самую важную работу в своей жизни.

Лили совсем овладела собой, заметив Фрэнка, который, ловко лавируя между гостями, направлялся именно к ней. Партнер Ричарда, несмотря на свой старинный род, имел склонность к различного рода авантюрам. Интересно, где он пропадал весь вечер? Обычно они с Ричардом неразлучны.

— Она заявила, что начнет церемонию через пять минут. — Фрэнк беспомощно развел руками. Эта она, несомненно, Джулия Коулбрук. — Мои уговоры придерживаться расписания ни к чему не привели. Черт ее побери, она изменила программу на четверть часа! Как назло, нет Оливера. А где Ричард?

— Ричард только что отошел, а у Оливера, видимо, неприятности. Джулия отчитывала его при сестрах, называя сатанинским отродьем, а те таращились на него как на прокаженного. Он как ошпаренный выскочил оттуда, что-то бормоча себе под нос.

— Да уж. — Фрэнк озадаченно потер высокий лоб, на мизинце сверкнул бриллиантовый перстень. — Мне и в голову не приходило, что она приставит нож к горлу.

— И правда непонятно, за что она готова сожрать тебя с потрохами. Думаю, причина — в пометке «Дорогой Джулии» на чертеже, который ты отослал ей.

— Благодарствую, конечно, но это же было год назад!

— На месте Джулии я тоже не забыла бы об этом.

Фрэнк тяжело вздохнул.

— Пойду поищу Оливера. Мы присоединимся к Ричарду на мосту.

Стивен дернул Фрэнка за полу сюртука:

— Можно мне пойти с тобой? Думаю, папа обрадуется, если я возьму его за руку.

— Лучше останься с мамой.

Фрэнк оглядел толпу. Сейчас он был не менее взволнован, чем Ричард.

Стивен схватил за руку мать. Она наклонилась и заглянула в его восторженные голубые глаза.

— Пожалуйста! Я хочу быть вместе с папой, когда он будет говорить.

— Ладно, при условии, что будешь вести себя как маленький джентльмен. А если захочешь в туалет, то предупредишь папу заранее.

Лили нагнулась к малышу, зацепившись платьем за ветку, и расчесала волосы Стивена длинными красными ногтями.

— Ну, теперь ты самый красивый. Передай папе, что мы его любим.

Они крепко обнялись, и Фрэнк, взяв малыша на руки, направился к мосту. Стивен оглянулся и послал Лили поцелуй, она помахала ему в ответ.

Она так и замерла с поднятой рукой. Поднимая глаза вверх и с интересом разглядывая это необычное сооружение, она поражалась, как гармонично сочетается улей офисов с гостиничным дизайном, величественным и парящим. То, что хотелось Коулбруку. Правда, по словам мужа, не очень-то практично.

Впрочем, дизайн выше всех похвал: в нем ощущалось какое-то радостное утверждение, воплощение мечты.

Блуждающим взглядом она вдруг наткнулась на Артемаса.

Он все еще стоял на балконе и, встретившись с ней глазами, слегка кивнул. Лили быстро опустила руку, успев подумать, что это выглядит как приветствие.

* * *

Майкл зашелся кашлем, когда Артемас спустился в вестибюль и приблизился к нему.

— Ты в порядке? — Артемас похлопал его по спине и ощутил выступающий позвоночник.

Майкл устало кивнул:

— Должно быть, аллергия к каким-то растениям в саду. Соответственно приступ астмы. Не обращай внимания.

Он слегка покачал головой. Симптомы болезни усилились после смерти жены. Создавать новую семью Майкл не захотел, опасаясь новых потрясений. Недомогание он, как обычно, пытался скрыть за улыбкой.

— Держись, — ободряюще бросил Артемас.

Неподалеку Кассандра лениво стряхивала пепел с длинной узкой сигареты и завистливо следила за Элизабет, которая потянулась за еще одним маленьким пирожным.

— Где Джеймс? — Артемас подошел к сестрам.

— Болтает на балконе с каким-то пижоном из управления «Атланты Брейвес», — ответила Кассандра. — В то время как Элис умирает от скуки.

Артемас взглянул в сторону мраморных лестниц, которые спускались подобно опущенным крыльям, и, убедившись, что Джеймс с женой там, перевел взгляд на мост. В центре за маленькой кафедрой, подобно элегантному белокурому генералу, стояла Джулия, постукивая по микрофону. Ни одна деталь, даже самая несущественная, не ускользала от нее. Да и не мудрено: после семейного совета, на котором было решено, что ценовая политика и уровень жизни благоприятны для перемещения капитала из Нбю-Йорка в Атланту, Артемас возложил на нее всю ответственность за новое здание. Стремясь продемонстрировать семье свои деловые качества, она ревностно следила за ходом строительства.

Старший Коулбрук скривил губы — как вовремя и умело он отошел от этого проекта.

Не напрасно Лили обвиняла его в мальчишестве: ведь, заказав ее мужу спроектировать новые центры «Коулбрук интернэшнл», он рисковал, да еще как! Она не смогла отклонить его предложение создать внутренние сады, но ей не в чем было его упрекнуть, разве что в желании вновь расположить к себе.

Джулия что-то резко сказала Ричарду Портеру. Глядя на рослого архитектора с широким лицом, Артемас мысленно согласился с сестрой: он действительно упрям и трудолюбив вроде проклятого мула.

Фрэнк Стокмен пробирался к Ричарду сквозь толпу на мосту. Артемас ощутил какое-то непонятное волнение от того, что на руках он держал сына Лили! Кудрявые рыжие волосы — точно такие же, как у Лили, веселое милое личико.

От Артемаса не ускользнуло, что Ричард, увидев приближающегося к ним Стокмена, нахмурился и поспешно взял у него сына.

Тихий тревожный голос Элизабет прервал наблюдения Артемаса.

— Что это? — Сестра пристально всматривалась в беломраморный пол вестибюля.

— Я тоже почувствовал. — Майкл нахмурился и убрал ингалятор во внутренний карман пиджака.

— Скажите, что произошло? — потребовала Кассандра.

Элизабет с беспокойством взглянула на Артемаса:

— Какое-то сотрясение.

Оценивающим взглядом Артемас быстро окинул заполненный вестибюль. Гости, казалось, ничего не заметили; от сердца отлегло.

— Вероятно, отголосок какого-нибудь испытания на аэродроме Доббинса, — как можно спокойнее прокомментировал Артемас.

Кассандра выдохнула клуб белого дыма.

— Вряд ли. Семья Коулбруков в Соединенных Штатах достаточно почитаема, чтобы не портить ей торжества.

Поскольку больше ничто не вызывало тревоги, Артемас вновь сосредоточил внимание на мосту, где Джулия уже готова была произнести приветственную речь. Внезапно он почувствовал, как кто-то решительно и сильно сжал его руку. Не скрывая негодования, он резко повернулся, стараясь вырваться.

Каково же было его удивление, когда он увидел побелевшее лицо Лили.

Ее тревожный взгляд был устремлен мимо, губы чуть слышно шепнули:

— Посмотри на гобелен вон на той стене, слева, на втором этаже, где мост соединяется с балконом. Не надо ничего говорить. Просто посмотри.

Он поискал глазами указанное место, и вмиг все его мысли и чувства словно испарились. На стене рядом с гобеленом зияла вертикальная трещина около десяти футов длиной!

Артемас щелкнул пальцами. Майкл, Касс и Элизабет разом обернулись.

— Найдите службу безопасности, — тихо, но решительно произнес он. — Пусть срочно уведут людей с моста и закроют его, но закроют спокойно, без паники. Не дай Бог кого-нибудь испугать.

Брат с сестрами в ужасе проследили за его взглядом. У Элизабет перехватило дыхание. Кассандра машинально поставила бокал на поднос проходящего официанта. Майкл, мрачно глядя на людей, застывших у лестниц мостового пролета, чужим голосом сказал:

— Джеймс. Элис.

Брат и сестры поспешно исчезли в толпе, и Артемас услышал хриплый шепот Лили:

— Я должна увести Ричарда и Стивена.

— Я с тобой. Не подавая виду, заменю на мосту Джулию.

Все еще держась за руки, они стали пробираться к искривляющейся лестнице. Лили старалась не выпускать Стивена из поля зрения, как будто этим она могла уберечь его от самого страшного. Сын, поймав ее тревожный взгляд, поднял руку отца и успокаивающе помахал ей. Ричард с видом безумца взирал на происходящее.

— Оставайся здесь. — Артемас обернулся к Лили. — Я спущу их. Клянусь тебе.

— Я сама знаю, что делать.

Этаж снова дрогнул, на этот раз сильнее. Кровь ударила в голову Артемаса. Люди вокруг них заволновались, прокатился тревожный ропот. Лили вырвала руку и устремилась к мосту:

— Спускайтесь…

Голос потонул в грохоте падающего бетона и рвущейся стали. Мраморный пол содрогнулся. Джулия Коулбрук отшвырнула микрофон в сторону и, широко распахнув глаза, двумя руками ухватилась за перила балкона.

Лили в шоке оцепенела и не могла выдавить ни звука. Стивен, с расширенными от ужаса глазами, беспомощно прижался к Ричарду; тот, балансируя на раскачивающемся мосту, прикрыл голову сына своей рукой. Крича и толкая друг друга, люди старались быстрее покинуть мост, который стал медленно оседать. Фрэнк, стоя на коленях, ухватился руками за поручень.

— Ричард! Стивен! — Шатаясь, Лили все-таки сделала несколько шагов вверх по лестнице, но тут же была сбита несущимися с моста. Сильные руки Артемаса подхватили ее.

Он, приподняв, потащил Лили обратно. Наконец они очутились посреди вестибюля.

— Джулия, прыгай! — прокричал Артемас.

Лили же, подняв руки вверх, уговаривала:

— Ричард! Бросай мне Стивена! Бросай!

Мост прогнулся посредине подобно бумажному листу, превращая людей в жуткую груду барахтающихся тел. Какая-то женщина в сверкающем серебряном платье сорвалась с балюстрады и, пролетев двенадцать футов, упала на пол с отвратительным глухим звуком. Ричарда со Стивеном прижали к фронтальной стороне моста. Ребенок, крепко обхватив ручонками шею отца, звал мать на помощь.

— Брось его! — кричала она, стремясь встать под перила моста.

— Джулия! — снова прокричал Артемас срывающимся от волнения голосом.

Мост рухнул, увлекая за собой балконы, расположенные выше.

Артемас с силой рванул Лили назад. Большие куски мрамора рассыпались прямо перед ними. Падая на каменный пол, она инстинктивно прижалась к Артемасу, и теперь оба со страхом смотрели на оседающий скелет моста.

Как в страшном сне он видел свою сестру, заваленную кусками бетона, мрамора и железа, которая безуспешно пыталась поднять голову; он слышал леденящий душу крик Лили, в то время как Ричард и Стивен исчезли в этом аду.

* * *

Грохот отбойных молотков. Ворчание подъемных кранов. Крики. Сирены. Пыль. Кровь. Врачи «скорой помощи» разрывались на части. В углу вестибюля лежали накрытые одеялами погибшие. Среди них было тело Фрэнка Стокмена.

Чуть в стороне лежал труп Джулии.

Артемас, потерянный, грязный, с ободранными и кровоточащими руками от перетаскивания обломков, застыл над ним в молчаливой скорби. Лицо искажено гримасой ужаса и страдания, кровь запеклась в уголке ее губ. Она выглядела словно кукла, раздавленная неосторожной ногой.

Его маленькая сестра… Утрата была такой ошеломляющей, что у него не нашлось ни слов, ни слез, только смертельная ярость и гнев, не находящие выхода в этой неопределенности. Лишь со временем, когда расследуют причины катастрофы, он расстроится по-настоящему. Кассандра и Майкл под впечатлением случившегося были абсолютно подавлены. Элизабет, сидя у изголовья, всхлипывая, гладила белокурые волосы сестры.

Артемас медленно побрел прочь. Пытаясь помочь уцелевшим, он вызвал спасателей, отдал множество распоряжений и теперь искал Лили, которая все еще просматривала завал.

Лили. Джулия. Джеймс. Остаток семьи. Приглашенные. Все нуждались в его поддержке. И он, подобно встречному прохожему, должен был каждому уделить внимание. В нескольких шагах от себя на носилках под одеялом он увидел Джеймса, перетянутого ремнем. Рядом с ним съежилась Элис. Положив руку ему на лоб, она, полная горя и сострадания, всматривалась в его помутившийся взор. Он дышал через кислородную маску. Правую ногу мужчины оголили до бедра. Кровь сочилась на носилки из открытого перелома.

Некогда гордый и сильный младший брат превратился в беспомощного калеку. Просто невыносимо! Заметив Арте-маса, Джеймс отшвырнул кислородную маску в сторону и с трудом шевельнул губами:

— Почему? Как? Кто это сделал… с нами?

Артемас слегка коснулся щеки Джеймса:

— Я узнаю и уничтожу их.

— Пусть заплатят… навсегда… — Голос Джеймса оборвался. Врач приставил кислородную маску.

Артемас с трудом выпрямился, в висках стучало, он выглядел совершенно измученным и опустошенным.

— Я должен остаться, — пробормотал он. — Хотя надо бы поехать в госпиталь вместе с Элис и Джеймсом.

Не заботясь о том, слышат ли его, он, не разбирая пути, спотыкаясь, побрел дальше. Снял пиджак, перепачканный кровью и пылью, с отвращением бросил на пол. Окровавленные пальцы рассеянно вытер о рукава рубашки. Подскочил какой-то полицейский, задал вопрос об аварийных выходах. Оглядевшись по сторонам, Артемас увидел Оливера Гранда. Тот неподвижно замер на стуле у одной из стен, обхватив голову руками.

Решительно вздернув его со стула за лацканы пиджака, Артемас с силой прижал Оливера к стене:

— Почему это случилось, почему?

Гранд плакал. Безумными глазами глядя на Артемаса, он непонимающе качал головой. Между ними встал полицейский:

— Он в шоке, мистер Коулбрук.

Артемас гневно мотнул головой, полицейский отступил. Гранд безвольно сполз по стене и осел на пол. Ухватив его за подбородок, Артемас заглянул ему в глаза. В них застыл ужас; он в страхе смотрел на хозяина, как будто видел неминуемую смерть.

— Поможешь этому офицеру. У него вопросы по планировке этого здания. Помоги, иначе, клянусь Богом, будешь молить о пощаде.

До Гранда в конце концов дошло, и он согласно кивнул.

Артемас пошел прочь.

«Знает ли Гранд, почему это произошло? И кто ответит? Он один? Или, Боже, Стокмен и.. Портер, муж Лили. Этот кошмар, несомненно, связан с прошлым», — размышлял Артемас, огибая гору из обломков стали и бетона, обходя плачущих пострадавших, полицию, врачей, спасателей.

Поднимаясь по неровной насыпи, он увидел разбирающих завал; среди них была Лили. Босая, в чулках, клочьями свисавших с ее ног, в разорванном до колен платье, она, широко расставив ноги для устойчивости, яростно растаскивала поддающиеся обломки бетонных глыб. Артемас на минуту оцепенел. От ее изящного рыжего пучка не осталось и следа: длинные волосы свалялись и прилипли к шее, наполовину закрыв лицо.

Не отставая от окружающих и забыв об опасности, Лили ловко подсовывала грязные руки под бетонные плиты, помогая закрепить их стальным канатом.

Артемас, вскарабкавшись на обломки, встал рядом, стараясь облегчить ее работу.

— Здесь есть пространство, — пояснил кто-то. — Какой-то проблеск.

Плита чуть сдвинулась. Еще усилие — и перед ними разверзлась темная бездна. Опустив туда застывшее от страха лицо и стараясь как можно глубже проникнуть внутрь, Лили все время твердила:

— Они здесь, здесь.

— Дайте фонарь, — попросил Артемас. Схватив Лили за плечи, он пытался оттащить ее в сторону: — Не смотри, не надо.

Она уцепилась за край дыры.

— Они живы. Оставь меня, — глухим, срывающимся голосом проговорила она.

— Лили, отойди, пожалуйста. — Он подхватил ее и легко оттащил в сторону обмякшее тело, но она все еще тянулась к зияющей дыре.

Кто-то встал на колени и посветил вниз карманным фонариком.

Луч, поблуждав по сторонам, выхватил из темноты какие-то тела. Ричард все еще держал на руках Стивена! С первого взгляда стало ясно, что они мертвы.

Лили, неподвижно распластавшись на краю бетонной могилы, долго смотрела на пятно света. Затем из глаз ее хлынули слезы, голова беспомощно поникла.

Артемас тихонько опустился на колени и, нежно обняв, заплакал вместе с ней.

Глава 2

Округ Маккензи, штат Джорджия, 1962 год

Артемасу было всего семь лет, но он знал множество тайн, некоторые из них прямо-таки изумляли и потрясали до глубины души.

У дяди Чарли был тощий зад, что было секретом, по словам отца. Дядя Чарли очень смущался, принимая президента Кеннеди в своем доме, если Артемас вдруг начинал развлекаться с ним амрестлингом. Единственный бизнесмен в семье, дядя Чарли руководил «Коулбрук чайна компани», которая принадлежала бабушке, но та была отстранена от руководства. В этом заключался еще один секрет.

Отец женился на матери из-за денег. Мать была наполовину испанка, а в то время Испания представляла собой прогнившее королевство. Дочь богатых родителей, которые нажили капитал не совсем честным путем, она, несмотря на их протест, связалась с незаконным бизнесом. Отца очень расстроило то обстоятельство, что родители отреклись от матери и деньги ее пошли тете Лусии, которая вышла замуж за техасского нефтяного магната и переехала на ранчо, где, как говорили люди, она вырастила детей и дьявола.

Артемас очень любил родителей, но, несмотря на это, не мог выбросить из памяти их постоянные ссоры и перешептывания, которые он слышал однажды среди слуг в Порт-Харте — доме дедушки, перешедшем к ним по наследству.

Все остальное — это обман. Никто не говорил ему, что это секреты; он так сам решил. Артемас скорее умрет, чем расскажет, что творилось на бельведере в Порт-Харте, после того как банкир из Нью-Йорка уехал с папками, полными важных бумаг отца. Мальчик, игравший в розах неподалеку, был слишком напуган, чтобы открыться родителям.

Отец с матерью ссорились из-за денег, как всегда, громко кричали друг на друга. Затем отец бросился на мать, сорвал с нее юбку и повалил на мраморный пол бельведера. Мать ударила отца по щеке, а он дал ей такую пощечину, что она пронзительно вскрикнула. Расстегнув ширинку, мужчина грубо раздвинул ей ноги и навалился на нее всем телом. Не обращая внимания на протест, шумно задвигался. Затем, застегивая брюки, презрительно бросил:

— Ты, дешевка, ничем не лучше меня. Избалованная сучка.

На следующий день мать искромсала свое нижнее белье садовыми ножницами. А через некоторое время купила новое. Родители всегда находили деньги на свои прихоти — туалеты, вечера, путешествия. Отец входил в правление «Коулбрук чайна», но дядя Чарли не слишком утруждал его работой в компании, и у него была масса свободного времени.

Водовороты их семьи пугали Артемаса. Лишь в одном месте он чувствовал себя в безопасности.

Голубая Ива. В течение последних двух лет Артемас проводил праздники и лето с полной достоинства бабушкой Коулбрук.

Запущенное поместье с разрушенными надворными строениями, темными лесами, заросшими полями и огромным особняком, в котором отдавалось эхо, Голубая Ива в фантазиях семилетнего ребенка была полностью скрыта от случайных взглядов и охранялась бдительными горами Джорджии. Зи Маккензи — домоправительница, ее муж, Дрю, — садовник. Родители Дрю жили на ферме в глуши за озером и холмами, тянущимися вдоль старой дороги чероки [3]. Они были бедны, говорила бабушка, но они были Маккензи, и это обстоятельство всегда придавало им исключительность.

Бабушка также считалась личностью незаурядной. Люди шептались, что в молодости она была очень боевой и, окрутив деда, вышла за него замуж. Однажды во время депрессии дед допустил промах и выбросился из окна на Уолл-стрит. И тогда, чтобы помочь бабушке, его сестры забрали у нее моего отца и дядю Чарли.

Они уговорили бабушку остаться жить в поместье Голубая Ива, а сыновей ее воспитывали в Нью-Йорке. Артемасу очень нравилось, что бабушка теперь всегда жила в Голубой Иве, и можно было беспрепятственно навещать ее. А еще было здорово, когда бабушка говорила, что он — ее «утешительный приз».

Но она была слишком стара, чтобы проводить с маленьким мальчиком все время, и он невольно очень сблизился с семьей Маккензи. И полюбил их настолько, что, вспоминая о родителях, зачастую чувствовал себя виноватым и смущенным. Не было дня, чтобы с Маккензи не случались какие-нибудь приключения. Если, думал Артемас, бедность означает только то, что ты живешь на такой вот, как у них, ферме, то я хотел бы быть таким бедным.

Коулбруки теперь тоже были бедны, но люди, не зная этого, все еще относились к ним с почтением. Это был один из секретов, который он должен хранить, строго сказала бабушка.

Вместо денег Коулбрук имел лишь верных друзей и свое имя. Мать говорила, что этого достаточно, если знаешь, чем будешь заниматься.

Артемас решил бросить дальнейшее изучение семейных секретов, поскольку толку от них было мало.

* * *

Миссис Маккензи за бесконечными разговорами вытирала фарфор Коулбрука.

— Габриэль придет, чтобы похмелиться, а Коулбрук, вероятно, прикажет дворецкому выгнать его, и Маккензи скажет ему, чтобы он спрятал свой зад до тех пор, пока не бросит пить, — важно сообщила она Артемасу. — Тут уж старый Габриэль забудет о запое до конца своих дней.

Артемасу нравился жаргон, на котором изъяснялась миссис Маккензи.

— Маккензи и Коулбруки притягиваются друг к другу подобно зелени к заднице лягушки, — продолжала она. — За столько лет между ними накопилось столько секретов и тайн, что тебе, Арти, трудно представить. А Голубая Ива является центром их соглашений и всегда останется им.

— Каких соглашений?

— Что-то вроде круговой поруки; пока кто-нибудь не нарушит ее, каждый будет чувствовать себя в безопасности.

Миссис Маккензи тяжело вздохнула и прекратила уборку, положив одну руку на огромный живот. Лучи сентябрьского солнца, проходящие сквозь высокие окна особняка, бросали на нее странные тени. Ее рыжие волосы, заплетенные в толстые косы и уложенные на макушке, отсвечивали кровью.

Она нагнулась над Артемасом, который, сидя на ковре, обнял свои колени и как завороженный смотрел на нее. Только что она рассказывала ему о деде Маккензи, употреблявшем слишком много маисового ликера и набросившемся на проповедника. Теперь Артемас ждал истории о нападении.

Но миссис Маккензи прикрыла глаза и стала раскачиваться взад-вперед; лицо ее покраснело, на нем отразилось страдание. Вряд ли это было началом истории.

Артемас подскочил как ужаленный:

— Что случилось? Шевелится ребенок?

Она выдохнула, засмеялась и открыла глаза.

— Нет, это матушка природа что-то планирует на ближайшее будущее. — Она подмигнула Арти своими добрыми глазами, почти такого же цвета, как и синяя картинка на фарфоровой тарелке, которую она вытирала, и провела блестящей рукой по лицу. Слезы брызнули из ее глаз, подобно лимонному соку.

А Коулбруки никогда не плакали. Они знали, чего они хотят и как этого достичь, говаривал отец, и Артемас сдержал слезы.

— Я не смогу больше приезжать сюда. Бабушка закрывает Голубую Иву на следующей неделе. Она переезжает жить в Нью-Йорк.

Миссис Маккензи, которая всегда шутила и смеялась, в первый раз выглядела грустной. Она быстро нагнулась и поцеловала его в лоб. Он обнял ее за шею сильными загорелыми ручонками и крепко к ней прижался.

— Ты слишком серьезен для своего возраста, полон тревог. Давай поговорим о чем-нибудь веселом. — Она улыбнулась. — Дрю, когда был маленьким, говорил, что сделает так, чтобы Луна светила всегда, а твой дедушка купил движок и сделал здесь светлыми все вечера. Однажды, когда пришел Фред Астер… — Она замолчала, с трудом делая еще один вздох. — Боже, — выдохнула женщина и обхватила живот трясущимися руками.

Артемас застыл рядом.

— Фред Астер тоже на кого-то накинулся? — И вдруг до него дошло, что и эта история уже закончена. Он весь вспотел от страха. — Что, ребенок вылезает?

— Надеюсь, ничего страшного. Еще рановато…

Миссис Маккензи издала сдавленный крик. Шагнув назад, она с искаженным лицом принялась разглядывать темные пятна на потертом восточном ковре. Артемас в ужасе увидел мутные ручейки, струящиеся по ее чулкам и крепким зашнурованным ботинкам.

Держась за живот, она, шатаясь, подошла к высокому канапе и, расставив ноги, грузно опустилась на него. Какая-то жидкость хлынула на бархатную обивку, потекла по золоченой ножке дивана. Артемас знал, что это мебель в стиле Людовика XV и людям здесь мочиться не следует.

— Представляю, как это выглядит. — Она, стиснув зубы, пыталась улыбнуться мальчику. — Теперь пойди, скажи кому-нибудь, чтобы позвали мистера Маккензи. Я рожаю ребенка.

Последняя фраза немного успокоила Артемаса, у которого уже поджилки тряслись от страха. Ребенок! Теперь-то все ясно! В течение последних двух лет мистер и миссис Маккензи позволяли ему наблюдать за коровами, кошками и даже за рождением поросенка.

— Я позову на помощь! — прокричал он и кинулся вниз по лестнице в дальний конец галереи. Он одним прыжком миновал два лестничных пролета, с криками о помощи вихрем пронесся по комнатам. Все большие часы разом отбили полшестого. Уже?! Он нырнул в библиотеку, торопливо сбежал в подвал, с жутким эхом затопал по старому кафельному полу, пробегая через прачечную, затем заглянул в детские, пекарню и кладовые… Кругом ни души, пусто и тихо. Он подставил табурет к стене, где висело устройство для внутренней связи. Нажав кнопки, что было мочи крикнул:

— Она рожает! Наверху в большой галерее! Миссис Маккензи рожает ребенка! Мистер Маккензи, помогите!

Неожиданно его осенило — бабушка поехала кататься в коляске, запряженной пони, а слуги отправились за покупками в Атланту!!!

Сломя голову он бросился к лифту для прислуги — огромному, громыхающему монстру, что-то вроде тюремной клетки на канате. Поднявшись наверх, он ринулся обратно, в галерею.

Миссис Маккензи, запрокинув голову, взвыла нечеловеческим голосом и вцепилась в подушки. Трясясь от страха, он пересилил себя и приблизился к ней:

— Я не смог никого найти! Что мне сделать?

Тяжело дыша, она выдавила:

— Иди на улицу и поищи мистера Маккензи. За меня не беспокойся.

— Нет, я не могу оставить тебя, не могу.

Она вздрогнула и уперлась руками в диван, чуть приподнявшись.

— Дерьмо! — весело сказала она.

Артемас и слышать не хотел, чтобы оставить ее. А вдруг произойдет что-то ужасное?

Миссис Маккензи расслабилась, задержала дыхание и схватила его дрожащую протянутую руку:

— Это вовсе не похоже на то, как старая Босси рожает свою хрюшку. И ты теперь уйдешь, слышишь?

— Я помогу. Пожалуйста, я не испугаюсь. — У него зуб на зуб не попадал, но он мужественно сделал шаг вперед. — Больше никого нет. Клянусь, я не испугаюсь.

— Я сказала, уйди. Смотри у меня!

Она застонала и приподнялась, чтобы опереться на спинку дивана, взметнув в воздух целое облако пыли. Миссис Маккензи судорожно свела колени, однако Артемас вопреки своей воле заметил пропитанные розоватой жидкостью чулки, бюстгальтер и белые трусики. Живот женщины, казалось, вот-вот лопнет подобно воздушному шару.

— Ребенок просится наружу? — Он неистово хлопнул ее по колену.

Миссис Маккензи внезапно разразилась заливистым смехом.

— Я помогу! Помог же я свинье! Пожалуйста, пожалуйста, скажи, что надо делать! — не отступал парнишка.

— Пожалуй, мне и свинье следовало бы быть благоразумнее. Это зрелище не для маленького мальчика. Но ты, я вижу, не так-то прост.

Ворча и изо всех сил стараясь держаться прямо, она легонько постанывала.

— Встань в изголовье и не смотри.

В этом было мало пользы, но он приблизился к ней и отвернулся к галерее своих предков. Знатные господа из рода Коулбруков наблюдали с высоты своих портретов в позолоченных рамах. Маккензи и Коулбрук, снова находясь в одном круге, прогоняли Гавриила [4] обратно на небеса…

Звук распарываемой одежды словно подтолкнул его. Миссис Маккензи разорвала свои трусики. Он мгновенно вспыхнул, но затем взглянул с любопытством и испуганно заметил:

— Это выглядит так же, как у Босси, правда, несколько меньше.

Женщина рассмеялась на его комментарий, потом застонала от боли и инстинктивно позвала: «Дрю!» — как будто муж ее стоял рядом. Сердце Артемаса готово было выскочить из груди. Роженица боролась со своим раздувающимся животом, задыхаясь и обливаясь потом, лицо ее, искаженное гримасой боли, стало почти неузнаваемым.

— Иди сюда, Арти, — приказала она. — Смотри, чтобы ребенок не соскользнул с кушетки.

Он встрепенулся, подскочил к канапе и неловко в готовности вытянул руки. Парнишка едва не рухнул без чувств, увидев кровавое отверстие между ногами миссис Маккензи, заполненное куполом детской головки. Какая-то неведомая сила двинула его вперед, в то время как женщина уперлась черными ботинками в кушетку и судорожно откинулась назад. С первым конвульсивным толчком ее ребенок выскользнул в его дрожащие руки.

Она была теплой, мягкой и вся в липкой крови. Тонкий шнур тянулся от ее пупка к миссис Маккензи. По нему передавалась жизнь. Живой комочек в его руках походил на бьющееся сердце, его сердце, поскольку у него екало в груди при взгляде на эту кроху. Глаза ее были плотно закрыты, руки и ноги дрожали и, казалось, тянулись к нему. Забавно сморщив личико, она открыла рот и закричала.

Он уберег ее от падения на пол. Сделал нечто стоящее, от чего его стыд и все семейные секреты казались неважными. Раз уж он сумел сделать это, значит, сможет сделать все, от него зависящее, чтобы спасти всех и вся. Он любил ее и теперь никогда уже не станет прежним.

— Я держу ее! — громко выкрикнул он и неожиданно повторил это несколько раз, сглатывая слезы. — Держу! Она липкая, но выглядит прекрасно! Разве она не красива?

— Арти, подними, подними ее так, чтобы я убедилась, что все в порядке. — Миссис Маккензи сделала длинный хриплый вздох облегчения.

Дрожа от волнения, он поднял малышку. Глаза миссис Маккензи светились благодарностью.

— Посмотри на нее, о… — тихим певучим голосом проговорила она.

Арти положил девочку в протянутые руки миссис Маккензи и невольно опустился на окровавленный диван.

— Арти, ты все сделал правильно. — Женщина слабо улыбнулась. — Ты храбрый мальчик. И клянусь, ты никогда больше не увидишь такие скорые роды. Уверена, я установила рекорд.

Он внимательно смотрел на малышку. Она открыла глаза.

От возбуждения у него перехватило дыхание. Боже, ему никогда не забыть этого!

— Как ее зовут? — прошептал он.

— Не знаю. Это плохая примета — давать ребенку имя до того, как он родится.

Они замолчали. Миссис Маккензи деловито вытирала ребенка подолом белой хлопчатобумажной рубашки, с материнской нежностью прикасаясь к девочке. Сердце Артемаса на мгновение замерло. Неужели она оближет малыша, как это обычно делали животные? Но нет, она только поднесла ребенка к груди, он тихонько захныкал. Подсохшие рыжие волосы оказались светлее, чем у матери.

— А ты бы как ее назвал? — спросила вдруг миссис Маккензи.

Артемас чуть было не выкрикнул «Рыжая», затем, ойкнув, спохватился. Он отчетливо вспомнил цветы, которые помогал высаживать мистеру Маккензи сегодня утром, и цветную картинку на мешке с рассадой. До сих пор он в жизни не видел такого мягкого оранжево-красного цвета.

— Лили, — выдохнул он.

— Лили. Лили… — Ребенок снова захныкал. — Думаю, ей нравится. — Миссис Маккензи задумчиво посмотрела на него. — Лилии — сильные и хорошие цветы, очень выносливые. Лили. Да, сэр, прекрасное имя. Уверена, оно понравится и мистеру Маккензи.

Артемасу казалось, что он сейчас лопнет от счастья.

— Ты на самом деле ее так назовешь? Правда?

— Правда. Лили Маккензи. Потому, что ты особенный мальчик и ты помог ей появиться на свет. Маккензи и Ко-улбруки словно приклеены друг к другу. Вот уже на протяжении ста двадцати лет. И видимо, так будет всегда.

Артемас осторожно дотронулся до протянутых детских ручек. Крохотные пальчики обвились вокруг его пальца. Все правильно: Маккензи и Коулбруки всегда обитали здесь, в Голубой Иве, и всегда это место было местом любви. Лили Маккензи — его собственность, его душа и сердце.

* * *

Длинный черный лимузин в последний день привез его на ферму к Маккензи. Одетый в черный пиджак, льняную рубашку, галстук, серые шорты, белые носки и жесткие черные ботинки, гладко зачесав назад черные волосы, он ощущал страшную тяжесть на сердце. Но он поклялся себе не плакать, теперь он должен быть сильным.

Эта ферма располагалась в тихом уголке среди лесных холмов. Артемас частенько поднимался на них, чтобы увидеть гору Виктории в миле отсюда. Его предки владели всей землей вплоть до той горы, но бабушке пришлось пожертвовать частью из-за парка. Теперь вместо огороженного королевства поместью Голубая Ива принадлежало только тридцать квадратных миль.

Водитель открыл дверцу. Маккензи встретили Артемаса на пороге своего дома — мистер Маккензи, высокий и сильный, одна его рука оканчивалась изящным металлическим крюком; миссис Маккензи, держащая Лили; старики Маккензи, оба старые и сгорбленные, но знающие много историй о медведях, диких кошках и Коулбруках.

Артемас с достоинством миновал песчаный двор с цветочными клумбами и большими дубами, не обращая внимания на толстую рыжую собаку, лизнувшую его, и мурлыкающих кошек, трущихся о его ноги. Сердце предательски защемило.

Вдоль ручья, будто прощаясь, величественно шевелилась густая ивовая роща. Ивы были таинственным образом связаны с кругом Маккензи и Коулбруков. Даже в парке при входе в поместье росла огромная ива. Это были его деревья. Он думал, что умрет, если не сможет залезть на них снова.

— Как дела, Арти? — Сойдя с крыльца, мистер Маккензи посадил Артемаса на свою сильную руку.

У Артемаса перехватило дыхание, он никак не мог унять дрожь своей нижней губы и прямо-таки ненавидел себя за это. Дрю Маккензи, полная противоположность его отцу, без малейшего смущения крепко обнял парнишку и поцеловал в лоб.

— Ты теперь молодец, слышишь? Здорово вырос и стал тем человеком, каким хотела тебя видеть бабушка, правда?

Артемас, не в силах больше сдерживать душевное смятение и стыд, проговорил дрожащим голосом;

— Бабушка всегда желала мне добра, а я пытался и никогда не мог стать лучше. Пытался снова и снова и дошел до того, что теперь не могу дышать.

Миссис Маккензи издала какой-то нежный звук, словно кошка, подзывающая котят:

— Ты помог Лили появиться на свет, подхватил ее и уберег от падения. Ты никогда не ошибешься, если будешь так же заботиться обо всех, кто тебе дорог.

Артемас внезапно уцепился за эту простую и ясную подсказку:

— Удерживать людей от падения… Я смогу, я знаю.

Мистер Маккензи одобрительно похлопал мальчика по ноге.

— Делай всегда то, что считаешь нужным, а не только то, что попроще. Прислушивайся к своему внутреннему голосу, он никогда не обманет.

Артемас кивнул, схватившись за одну из подтяжек, поддерживающих старые коричневые брюки Маккензи.

— Я буду скучать по тебе, — выдохнул он наконец, овладев собой.

Мистер Маккензи со вздохом кивнул и поставил его на порог перед стариками. Горячие натруженные руки гладили Артемаса, словно любимого щеночка, старушка Маккензи даже произнесла молитву. Мальчик приблизился к Зи Маккензи с Лили на руках.

Припомнились все дни и ночи, которые он провел здесь с миссис Маккензи, бегая босиком, поглощая свежие персики и домашнее мороженое, работая в поле и играя с животными. Прощаясь, она встала перед ним на колени и рукой привлекла к себе. Ее большие голубые глаза были полны слез. Девочка в крошечной белой футболке, казалось, готова была соскочить с руки матери и броситься к нему.

— Не волнуйся, мы позаботимся о Голубой Иве, — прошептала миссис Маккензи.

Не в силах остановить предательские слезы, Артемас посмотрел на ребенка, кашлянул и сказал:

— Я вернусь и женюсь на Лили, и тогда вы на самом деле станете моей семьей.

Миссис Маккензи крепко обняла его и засмеялась:

— Когда подрастешь и вернешься, сам скажешь Лили об этом.

— Я вернусь.

Миссис Маккензи, не говоря ни слова, печально смотрела на упрямого, заплаканного мальчика.

— До свидания, Арти.

— Я вернусь, клянусь тебе. — Он наклонился и поцеловал рыжую головку Лили. — И подхвачу тебя, — прошептал он. — Ты моя.

Прежде чем сесть в машину, он оглянулся еще раз. Смущение, любовь, горечь расставания переполняли его. Маккензи знали, что он никогда их не забудет, но не знали, как он упрям. Лили принадлежит ему. Они заключили соглашение.

Глава 3

Мама говорила, что Терпеливый принц, который помог ей родиться и дал имя, обещал в один прекрасный день вернуться и жениться на ней, а пока он уехал, оставив на ее попечение свой дом и Лили, единственную прекрасную принцессу в округе Маккензи.

Не то чтобы Лили мечтала о мальчиках или о замужестве, но ей хотелось бы, став старше, опереться на такого же сильного и милого парня, как ее отец, для помощи в ведении фермерского хозяйства. И насколько она знала, единственный способ заполучить хорошего мальчика — выйти за него замуж.

Правда, девочки в воскресной школе считали, что никто не захочет на ней жениться, потому что у ее отца крюк вместо руки, а ее мать произошла от белой дряни, и хотя именем Маккензи назван целый округ, она все равно слишком долговяза и некрасива. А Терпеливый принц до сих пор не объявлялся.

Лили, забравшись на толстую иву, обхватив ствол руками, изумленно смотрела сквозь голубовато-зеленую листву. Надо же, какой-то незнакомец. Сасси, выбравшись из травы, на мгновение застыла, затем, стряхнув с лохматой желтой шерсти остатки моченых яблок — безобидная шалость Лили — и подобрав свой слюнявый розовый язык, незлобно залаяла.

Разве он не знает, что это главная дорога через Голубую Иву? Как он посмел войти в огромные старые ворота? Только Маккензи позволено ходить по этой дороге или играть на этом большом дереве.

Высокий серьезный мальчик уверенно направлялся к усадьбе. Зеленая униформа вроде той, что носят солдаты, выглядела такой же грязной и изношенной. Может быть, он даже сражался во Вьетнаме.

Лили словно червяк заскользила по ветвям пальцами ног, ища опору, цепляясь одеждой за ветки. В руке у нее было зажато несколько моченых яблок, сок струился между пальцами, причиняя массу неудобств.

Кто он? Коротко подстриженные черные волосы, за плечами мешок. Под глазом растекся большой синяк.

Сасси, подняв ухо, глухо зарычала. Незнакомец остановился и нахмурился.

— Хорошая собачка, — сказал он. — Я тебя помню. Большая, глупая, хорошая собачка.

Похоже, он очень воспитанный мальчик, и его манера говорить сильно отличается от здешней.

Сасси приветливо завиляла хвостом, а мальчик заспешил дальше, и Лили спряталась в надежде, что он ее не заметит. В заросшем старом парке он бросил свой мешок на землю, вздохнул и почистил стершуюся надпись на каменном указателе. «Маккензи. Коулбрук. Голубая Ива. Тысяча девятьсот…» Вытерев лоб загорелой рукой, он присел под склонившимися ветвями.

Прямо на ее протоптанном пути.

Поскольку он нарушил земельную границу Терпеливого принца и поскольку у негодной девчонки чесались руки, она, запустив в незнакомца одним из яблок, попала ему прямо в затылок.

— Черт побери!

Он, проворно встав на четвереньки, подобно Страшиле из книги «Волшебник страны Оз», задрал голову, потирая ушибленное место:

— Ах ты чертенок!

В пять с половиной лет она уже знала о нестерпимом адовом пламени. Пытаясь убежать, она вскочила на ноги, завизжала, зацепилась за ветку и полетела вниз.

Он успел подставить свои сильные руки. Она с шумом выдохнула, грудь ее сдавило, и перед глазами поплыли радужные пятна.

Лили застонала и попыталась вздохнуть. Незнакомец положил ее на мягкую землю. Коричневый яблочный сок как бурая кровь стекал по одной половине его лица.

Хафмен! А вдруг он наблюдал за Маккензи и спустился с гор, чтобы съесть плохих маленьких девочек? Он не сводил с нее больших, как у волка, серых глаз.

— Ради Бога, дыши! — попросил он.

Она прерывисто вдохнула:

— Не ешь меня!

— И не собираюсь! — Он погладил ее по лицу, от рук пахло нарциссами и бензином. Откинув длинную рыжую косу с ее подбородка, он погладил девочку по головке. Хафмен, вероятно, не сделал бы этого.

Немного успокоившись и отдышавшись, она приподнялась и села, подставив щеки Сасси. От пристального взгляда незнакомца Лили вся пылала.

— Что ты здесь делаешь? — строго поинтересовался он.

— Играю.

— Откуда на моей иве яблоки?

— Я принесла их с собой.

— Где ты живешь?

— Вон там. — Она, дрожа от страха, мотнула головой в сторону леса.

— А здесь ты как очутилась?

— Папа оставил меня, он пока закрывает окна в большом доме.

— Каком-каком?

— Вон в том. В доме принца, — показала она изящным пальчиком в направлении разбитой дороги, исчезающей в лесу.

Незнакомец удивленно изогнул брови.

— Да, Терпеливого принца. Он дал мне имя.

— Ты называешь принцем Коулбрука?

Она кивнула головой.

— А ты живешь за тем лесом? — Он большой волчьей рукой показал в соответствующем направлении.

— Да. На ферме.

Теперь он не мигая уставился на нее и, зажав в руке конец одной косы, несильно дернул.

— Лили? Твое имя Лили Маккензи?

Она ошеломленно кивнула.

Его дикие серые глаза вмиг потеплели, ужасное лицо озарилось улыбкой, и он внезапно стал самым красивым на свете мальчиком.

— Я — Терпеливый принц.

* * *

Артемас поставил перед собой цель. Он обещал миссис Маккензи вернуться, и это был его единственный шанс. Ему исполнилось тринадцать — достаточно для того, чтобы понять, что он не все в жизни может. Но внутренний голос повелевал ему выполнять свои обещания.

Это и стало веской причиной, побудившей его распрощаться со своим блестящим будущим.

Так он бросил военную школу в Коннектикуте. Сначала, пока хватало денег, он добирался на автобусе, затем на попутках. За день до этого был убит Мартин Лютер Кинг, и на южных дорогах страны было неспокойно. Двое черных парней с крепкими бицепсами, остановив грузовик, выкинули его на дорогу. До сих пор в висках стучало, а под глазом болело так, будто они все еще молотили кулаками.

Но в конце концов он добрался сюда, к Маккензи. Когда миссис Маккензи сошла с крыльца и увидела его на тракторе вместе с мистером Маккензи и Лили, она вскрикнула от неожиданности, засмеялась и кинулась к нему навстречу. Артемас спрыгнул и обнял ее как в детстве, но теперь он не плакал, да и выглядел старше своих лет. Ферма казалась заброшенной, краска на доме облупилась, изгородь напоминала ряд зубочисток. Только ивы вдоль ручья оставались такими же прекрасными, как прежде. Они и любовь, которая его здесь окружала.

— Бабушка знает, где я, — успокоил он Маккензи. — Я послал ей письмо. А родители где-то в Европе.

«На попечении друзей», — презрительно подумал он.

— Боже мой, — покачала головой миссис Маккензи, опускаясь на стул и одергивая свой передник. — Арти, о чем ты думаешь?

Он смутился:

— Я ненавижу школу.

«Я ненавижу все», — добавил он про себя.

— И я тоже, — прощебетала Лили. — Я сейчас хожу в детский сад, и я уже довольно большая, даже больше некоторых мальчиков.

Он изумленно покосился на девочку. Сидя у его ног на основании кресла-качалки, она наблюдала за ним широко раскрытыми голубыми глазами. Пухленькое веснушчатое личико, без передних зубов, казалось еще привлекательнее благодаря рыжим торчащим косам. Липкий яблочный сок оставил пятна на белой футболке под комбинезоном.

Сколько еще времени пройдет, пока она повзрослеет и, может быть, согласится выйти замуж. Она всего лишь на три года старше его младшей сестры Джулии. Сам он вовсе не собирался жениться: не хочется походить на своих родителей.

Он заботливо погладил ее по голове:

— Прости, что я напугал тебя под моим деревом.

— Это мое дерево. Я за ним ухаживаю.

— Ты, должно быть, станешь Терпеливой принцессой, раз ухаживаешь за моим деревом.

Она просияла и посмотрела на него так же, как смотрела под ивой, когда он склонился над ней. Миссис Маккензи с улыбкой покачала головой:

— Лили не хочет быть принцессой, она хочет быть фермером.

Лили покраснела до корней волос.

— И принцессой, — прошептала она, вскочила на ноги и убежала в дом.

* * *

Мистер Маккензи повез Артемаса в город к тетушке Мод, потому что на ферме не было телефона. Мальчику припомнилось, что в детстве отсутствие телефона на ферме показалось ему невероятным фактом. Значит, Маккензи до сих пор не могли позволить себе телефон.

По дороге в город он украдкой поглядывал на Маккензи, который все еще был сильным, но уже не таким улыбчивым великаном, как прежде. Он выглядел усталым и печальным, сквозь его каштановые волосы проглядывала веснушчатая загорелая макушка Он еще не был старым, но уже ссутулился. Потеряв свою левую руку в результате несчастного случая, он приобрел взамен металлический крюк, который в детстве очень нравился Артемасу. Теперь паренек увидел облезлую, помятую, безобразную загнутую штуковину, вызывающую одну лишь жалость.

Артемас позвонил в Нью-Йорк бабушке. Она прочла ему лекцию об ответственности, пообещала заказать билет на самолет и восстановить его в школе.

Бабушка мечтала, чтобы внук сделал военную карьеру; Коулбрук мог поддержать семейное имя дисциплиной и безупречной службой. Она использовала все свои связи, чтобы перевести его в Уэст-Пойнт [5] после окончания подготовительной школы.

Ему следует исполнить долг чести, а она, в свою очередь, не позволит, чтобы его исключили. В конце концов он был первым студентом, лидером и Коулбруком. Все остальное не имело никакого значения. И желания бабушки тяжким бременем легли на плечи Артемаса.

* * *

Тихий и подавленный, вечером Артемас с трудом ел гороховый суп с хлебом. Дед Маккензи умер год назад. У бабки Маккензи болело сердце, и она весь день лежала в постели, крепясь и читая Библию. Ей помогли добраться до стола. Она жевала хлеб с маслом и внимательно смотрела на него ясными маленькими глазками.

— Ты вернулся, мой мальчик, — сказала она. — Но ты уже взрослый, чтобы бежать от ответственности.

Ответственность. Артемас опустил голову. Как же старики любят это слово! Если бы они знали, сколько ответственности на нем лежит… Его родители заложили Порт-Харт и всей семьей двинулись к бедному, но все еще состоятельному дяде Чарли, а тот презрительно отказался разделить с ними особняк. Вместо этого он пожертвовал им старый десятикомнатный коттедж, который еще до рождения Артемаса считался домом менеджера по недвижимости. Испугавшись позора, родители Артемаса поспешили к друзьям, по дороге останавливаясь то у одних, то у других на неделю, а иногда и на месяц. Брата и сестер Артемаса они оставили у гувернеров.

Бабушка, которая проживала в особняке, постоянно боролась с дядей Чарли. Жена Чарли не жаловала клан Ко-улбруков и хвасталась своими дочерьми, учащимися в университетах, собиралась выдать их замуж за людей более богатых и известных.

Бабушка часто повторяла, что ни дядя Чарли, ни отец Артемаса не были настоящими мужчинами; она бы сделала из них настоящих людей, если бы смогла удержать братьев в Голубой Иве, но дядя Чарли по крайней мере хотя бы достаточно умен, чтобы сохранить «Коулбрук чайна». Поэтому она с ним.

Артемас хотел оправдать ожидания бабушки и в основном игнорировал язвительные замечания и пустяковые насмешки дяди.

Но был уже по горло сыт упреками.

Миссис Маккензи, заметив его состояние, приблизилась к мальчику.

— Я положу тебе добавки на второе. — Она погладила его горячей мозолистой рукой. — А это оставь, слышишь? Ты должен вернуться в Нью-Йорк, но не надо думать об этом до завтра.

Надо же, ее прикосновение почему-то взволновало парня. Захотелось прижаться к упругим холмикам под фланелевой безрукавкой. Он никогда не думал об этом шесть лет назад. Виновный и смущенный, он отвел взгляд. Все вокруг изменилось.

Но миссис Маккензи взъерошила ему волосы, словно он все еще был ребенком:

— Думаю, пришло время Лили послушать сказку про медведя. Наверное, ты даже не помнишь о том, что я рассказывала тебе, когда ты был маленьким, да, Арти?

— Нет, помню, — он поднял на нее благодарный взгляд, потеплевший от воспоминания, и, искоса посмотрев на сидевшую за столом Лили, добавил: — Но это слишком страшная история для маленькой девочки.

— Вовсе нет, — прощебетала она. — Я видела медведя, который ест детей, на пастбище за домом в прошлом году, но не убежала.

— Да-а. — Он многозначительно поднял брови. — Видимо, ты сказала: «Получай от проказницы моченые яблоки».

— Я не проказница!

Миссис Маккензи вскинула руки:

— Перестаньте сейчас же. Так хотите послушать историю или нет?

— Хотим! — разом ответили они.

После еды старушке Маккензи помогли добраться до кровати. Мистер Маккензи пошел запереть домашний скот на ночь, а миссис Маккензи увела Артемаса и Лили в скромную небольшую гостиную, включила маленькую керамическую лампу на туалетном столике и усадила их на диван. Лили свернулась калачиком рядом с Артемасом, слегка толкая его локтем в бок. Он показал ей нос, отчего ее рот открылся в изумлении.

— Мама, он…

— Ябеда, — воскликнул мальчик.

Она спохватилась и искоса посмотрела на него, не вымолвив больше ни слова.

Неожиданно миссис Маккензи наклонилась и грозно зарычала, требуя внимания. Лампа отбрасывала причудливые тени на стену, и скрюченные руки женщины превратились в жестокие медвежьи когти.

— Это история о том, как встретились Маккензи и Коулбруки. Она о старшем Артемасе, — миссис Маккензи кивнула Артемасу, — который был твоим прапрапрадедуш-кой, и Элспет Маккензи, — она улыбнулась Лили, — которая была твоей прапрапрабабушкой. Старший Артемас сошел с корабля, прибывшего из Англии, и бродил по этим лесам, присматривая место для жилья. Элспет из Шотландии появилась здесь несколько раньше и поселилась в хижине, сегодня здесь стоит этот дом. Когда муж умер, она осталась с двумя маленькими детьми.

Мать зарычала и зацарапала воздух.

— Старший Артемас был молодой и сильный, но он не знал этих лесов. И вот пришел медведь!

Лили вздрогнула и прижалась к Артемасу. Ее мать наклонилась над ними, цепляя их воображаемыми когтями, свирепо глядя на мальчика. Тот, впрочем, улыбался, предвкушая интересные события.

— Медведь этот поднялся над твоим прапрапрадедуш-кой, с клыков его стекала слюна — медведя, а не прадедушки, — и потом, потом занес большую черную лапу и острыми когтями продрал руку прадедушки до кости!

От возбуждения Лили затаила дыхание.

— А потом?

— Старший Артемас вытащил охотничий нож и, изловчившись, пронзил сердце медведя. — Она схватила небольшую щепку, валявшуюся у очага, и нанесла удар воображаемому медведю.

— И он съел его!

— Ах! Умница!

— Потом, шатаясь, он бродил по лесам, истекая кровью — старший Артемас, а не медведь. — Она свесила правую руку и театрально покачивалась. — В конце концов он стал передвигаться ползком. Все полз и полз, поскольку этот сильный мужчина не хотел умирать, тем более что был в Америке всего несколько месяцев.

— И Элспет Маккензи нашла его. — Артемас подался вперед от нетерпения.

— Верно. Вдова Маккензи с двумя сыновьями подобрала этого одичавшего незнакомца, всего исцарапанного и в крови, и притащила домой. Она ухаживала за ним, пока он не поправился. А он полюбил ее потому, что Элспет была умной, сильной и красивой.

— Как и ты! — сказала Лили.

— Двое еще маленьких сыновей Элспет стали родными старшему Артемасу. Они даже простили ему, что он был англичанином, горожанином и плохим фермером в отличие от Маккензи, которые были шотландцами и любили эту землю.

Она выдержала паузу, сложив руки у себя на груди:

— Элспет посоветовала Артемасу делать то, что ему предначертано Богом, как и его предшественникам из Англии. Она помогла ему найти белую глину индейцев прямо здесь в расщелине неподалеку от Голубой Ивы.

— Где теперь большое озеро, — пояснил Артемас.

— Да, сэр, прямо там. На дне нынешнего Глиняного озера старый Артемас добыл глину и начал фарфоровое дело.

— А мастерская все еще там? — поинтересовалась Лили. — Если я, зажав нос, опущусь на дно, я увижу его?

— Нет, нет, Маккензи сожгли все, что находилось в том месте, еще до войны. Но это уже другая история. Итак, на чем я остановилась?

— На глине старшего Артемаса, — напомнил мальчик.

— Ах да. Так вот, он знал, что эта глина была особенной — такой же прекрасной, как и глина китайцев, из которой обычно изготовляли самый красивый в мире фарфор. Артемас соорудил себе гончарный круг, печь и приступил к работе. А через год он отправил белый фарфор в Мартасвилл и оттуда дальше уже на корабле. Он и Элспет были очень счастливы, когда продали первую партию.

Лили согласно кивнула:

— А потом он разбогател, потому что он был Коулбрук.

— Но произошло это не так быстро, богатство пришло значительно позже. Все было прекрасно до следующей весны, пока не пришел старый Хафмен.

Лили прижалась к Артемасу, лукаво взглянула на него:

— Я знаю, что он был нестрашный.

Артемас обнял ее, девочка раскраснелась от восторга.

Мама поднялась и взмахнула своей щепкой.

— Он был наполовину индейцем-чероки, наполовину цветным, и все боялись его не столько из-за его внешности, сколько из-за того, что он был предсказателем и мог общаться с духами.

Лили затаила дыхание.

— Кто такой предсказатель?

— Это кто-то вроде колдуна. Хафмен обычно по слюне людей и крови предсказывал их судьбы. Итак, Хафмен был болен, и Элспет позволила ему остаться, кормила и ухаживала за ним. Когда же он собрался уходить, она попросила предсказать ее будущее. Разрезала острым ножом указательный палец. — Мама, притворившись, полоснула по пальцам щепкой. — Кап, кап, кап. Ее алая кровь сбегала на ладонь получеловека. Потом она плюнула.

— В его ладонь? Брр!

— Хафмен посмотрел на свою ладонь и покачал головой. Из своего большого старого мешка он достал пару небольших ивовых побегов с землей. Листья на них были голубые, не похожие на все ивы в мире. Он окропил их слюной и кровью Элспет. «Ты голубая ива». — Он в упор посмотрел на Элспет. Она в ужасе отвела глаза, потому что этим он приговорил ее к смерти.

— А как она узнала это? Как?

— Потому что ивы — это женщины. И как говорили предки, голубая ива — печальная женщина. Самым страшным и печальным для Элспет было оставить свой дом, своих сыновей… и Артемаса, своего нового мужа.

— Вот это да!

— Потом Хафмен сказал: «Эти магические деревья, не похожие ни на какие другие, будут черпать силу из твоей любви. Они и все, что произрастет от их семян, станут оберегать любимых тобою людей и их потомков».

— Здорово!

— Элспет высадила эти маленькие черенки внизу за ручьем, — мама показала в окно, заставляя Лили в изумлении вытянуть голову, словно там действительно росли деревья, — и они выросли высокие и красивые.

Лили обхватила руками колени:

— И Элспет ушла на небеса?

— Да, ушла на небеса, рожая Артемасу ребенка, и малыш ушел вместе с ней.

Лили печально посмотрела на Артемаса:

— Я думаю, Бог послал тебя, чтобы сочинить все это. Оказывается, ты сделаешь то, что я тебе велю.

— Гм, — он обхватил ее за шею и толкнул, будто она была маленьким борцом. — А мне кажется, я оказался здесь, чтобы схватить тебя. Не очень-то воображай.

На лице ее заиграла озорная улыбка. Повернувшись к матери, она увидела ее огромные глаза. Женщина с нежной улыбкой наблюдала за ними.

— Во всяком случае, когда Элспет хоронили, появился Хафмен. Непонятно, как он узнал, что она умерла. Он пришел как некий всевидящий дух гор отдать свое почтение Элспет и ее голубым ивам. Люди говорили, что он больше не появлялся.

— Но он все еще живет в горах!

— Может быть.

— А что случилось со старшим Артемасом?

— О, это ужасно. Сыновья Элспет отвернулись от него, считая, что он убил их мать. Старший Артемас оставил их ферму и жил в своей гончарной мастерской.

— Под озером!

Она кивнула:

— Да, там, где сейчас озеро. Он очень сильно тосковал по Элспет и поэтому задумал создать свою коллекцию фарфора, под стать древнекитайской, с кобальтовой подглазур-ной росписью. А для получения более насыщенного синего цвета использовал железную руду, что добывалась неподалеку от Бирмингема. Изделия получились столь уникальными, что фарфоровое семейство «Голубая Ива» Коулбрука принесло ему известность. В то время Мартасвилл переименовали в Атланту, а Артемас разбогател, построил самый большой дом во всей округе, мельницу и, конечно же, фарфоровую фабрику. Но он так и не смог купить любовь сыновей Элспет. Дела здорово осложнились, когда Артемас женился на женщине-янки из Нью-Йорка. Во всяком случае, сыновья Элспет выросли настоящими мужчинами, женились, обзавелись детьми, стали известными фермерами, открыли свое дело в городе.

— Маккензи? Как и теперь?

— Гм. Их корни здесь были куда глубже, чем у старшего Артемаса. Впрочем, Гражданская война Севера и Юга сделала Маккензи и Коулбруков врагами. Ужасное время, много крови. Сыновья Элспет однажды темной ночью перешли туманную тропу в ущелье и предали огню дом старшего Артемаса, его фарфоровую фабрику и все его владения, за исключением мельницы.

— Так вот откуда у Лили такой темперамент, — прозрачно намекнул Артемас.

Девочка снова толкнула его локтем.

— Да, в этом не было ничего хорошего, — продолжала мама. — Старший Артемас в следующее воскресенье появился на их ферме. Его люди разорили их поля, а Артемас тем временем уничтожил все деревья Элспет. Сжег их… сжег до самых корней, тем самым давая понять сыновьям, что родственные узы между ними разрушены.

— И что потом?

— Ничего. Теперь уже никак нельзя было исправить эту ужасную ссору. Старший Артемас поклялся раздавить всех Маккензи в округе. Вместе со своей женой и деньгами он уехал в Нью-Йорк, прихватив с собой запасы глины для того, чтобы купить шахту с железной рудой для получения синего кобальта. Сыновья Артемаса довольно скоро научились делать деньги. Помимо прочего, Коулбрук успешно торговал лучшим фарфором в стране. За тридцать лет они стали такими богатыми, как царь Мидас [6], и такими важными, как бентамские петухи [7].

Глаза миссис Маккензи театрально расширились.

— Но ты не знаешь главного! Ивы выросли снова. Их нельзя было уничтожить, потому что Элспет слишком сильно любила!

Лили завизжала и захлопала в ладоши от восторга:

— Они волшебные!

Артемас отстранился от Лили и, обхватив колени руками, подавленно опустил глаза. Лили беспокойно пнула его ножкой.

— Во всяком случае, ты мне нравишься, петух.

— Покорно благодарю.

— Тсс, — нахмурилась мама. — Так вот, Маккензи так и не стали настоящими богачами, но они считались лучшими фермерами на севере Джорджии и почтеннее всех тех, кто стал окружными судьями, шерифами, проповедниками… и контрабандистами, но это уже другая история.

Лили заметно заважничала.

— Расскажи, пожалуйста!

— Нет, нет, уже поздно. Я только закончу историю с медведем.

— Может, расскажешь, как Коулбруки вернулись? — Артемас медленно поднял голову, мрачно глянув исподлобья.

Мать тяжело вздохнула:

— Ладно, — и, обращаясь к Лили, загадочно сказала: — Ты знаешь указатель под большой ивой на главной дороге?

— Да, мам.

— Так вот, твои прародители дали это дерево прародителям Артемаса, когда они приехали сюда в тысяча восемьсот девяносто пятом году. Джонатан Коулбрук, самый богатый из всех Коулбруков, поскольку унаследовал большую часть семейных денег, приехал сюда из Нью-Йорка, чтобы построить Голубую Иву и восстановить дом деда — старшего Артемаса.

Миссис Маккензи откашлялась.

— Джонатан намеревался купить всю округу и построить один из самых больших домов в Америке, но внуки Элспет запротестовали: «Нами ты помыкать не будешь. Покупай что угодно, но мы не продаемся». Джонатану ничего не оставалось, кроме как купить земли, прилежащие к владениям Маккензи. Так возникла Голубая Ива, а ферма Маккензи осталась по соседству.

Лили посмотрела на Артемаса:

— И когда ты собираешься уезжать? — Наклонившись, она заглянула ему в глаза. — Ты, еще один петух?

— Перестань насмехаться надо мной.

— Я и не насмехаюсь. Мне кажется, тебе надо остаться. Я хочу, чтобы ты остался.

— Замолчи. — Он поднялся с дивана. — Пойду прогуляюсь немного.

Хлопнув дверью, он вышел на крыльцо. Лили кинулась вдогонку.

Мать притянула ее за лямки комбинезона и посадила к себе на колени.

— Тихо, Лили, — прошептала она. — Он расстроился, пусть погуляет.

— Почему расстроился?

— Потому, что его семья начала не с того, с чего следовало бы начать, и ему стыдно. Он ведь прекрасный парень.

Лили повернула голову и выглянула в окно. Артемас понуро брел по огромному пастбищу, луна освещала его стройную фигуру. Маленькое сердце Лили затрепетало от удивления и сострадания.

* * *

Позже, сидя у кровати старушки Маккензи в узкой комнатушке, пропахшей старым деревом и весенним воздухом, мальчик читал ей Библию, испытывая некоторую неловкость от того, что, кроме как спать в церкви, он может заниматься еще чем-то религиозным. Его потомки построили одну из самых больших епископальных церквей в Нью-Йорке, создали, по словам отца, большое благо для всех.

Мистер и миссис Маккензи поднялись в спальню. Лили свернулась клубочком рядом с бабушкой в ее кровати. Прикрыв колени стеганым одеялом, она наблюдала за Артемасом кроткими, любопытными глазами.

Старушка Маккензи сладко дремала. Артемас положил Библию на туалетный столик и скомандовал Лили на правах старшего:

— Сейчас же марш в кровать.

— Я еще поиграю на ложе у большого дома, — ответила она.

— Ты имеешь в виду лоджию?

— Гм. Большое крыльцо. Я хочу посмотреть, что внутри. Откроешь ставни на окнах?

— Не могу. — Он растерянно отвернулся. — Конечно, я бы смог, если бы захотел.

— Что там внутри?

— Ничего, пустота. Все было продано.

— Мама говорила, что дом похож на сказочный замок.

— Пожалуй. Мне он тоже нравится.

— У тебя есть братья или сестры?

Он нахмурился. Ее непоследовательность раздражала, она была непредсказуемой. А ему не нравились такие люди.

— Да. Пятеро.

— Я бы тоже хотела. Но врач сказал маме, что она не сможет больше родить детей. Она пробовала. — Лили зевнула. — Один родился в прошлом году, но мертвый как камень.

— Вот это да! Ну ты и сказала!

— Иногда и у животных так бывает. Я видела, как кошка съела своего котенка. — Она закрыла глаза и вздохнула.

Артемас поднялся, ощущая себя несчастным и одиноким.

— Пошла ты к черту!

Она открыла рот от изумления.

— Ты посылаешь меня в ад?!

— Ладно тебе.

Он поднял ее на руки и перенес в кроватку, накрыл простыней и стеганым одеялом.

— Я не позволю тебе попасть в ад. Я сильный и смогу позаботиться о тебе.

— Это хорошо. Оставайся здесь и живи с нами.

— Не могу. Ты бы вот могла убежать и оставить свою семью?

— Нет, потому что мне с моей семьей хорошо.

— Мы живем в разных местах, а я всем нужен. Ничего не поделаешь.

— Ну так пусть они приедут сюда.

Слезы навернулись у него на глазах.

— Много ты понимаешь. Спи, маленькая шалунья, бросающаяся яблоками.

Он щелкнул выключателем и вышел из комнаты. Девочка осталась лежать в темноте, обуреваемая печальными думами. Мать с отцом говорили, что семейные дела — дела частные, семьей надо гордиться… бороться за нее.

Пусть Артемас знает, что он не одинок.

Она выскочила из кровати и на цыпочках прошла в гостиную. Он лежал на диване, накрытый одним из бабушкиных одеял. Лили тихонечко подкралась к нему, села на пол, скрестив ноги, и тронула его за плечо.

— Ради Бога, иди спать, — пробормотал он.

Слезы потекли по ее лицу. Тихим, срывающимся голосом она прошептала:

— Не расстраивайся, Артемас. В детском саду меня дразнят дылдой, потому что я самая длинная. Это ведь гораздо хуже.

— Они просто хотят привлечь твое внимание, — успокоил он мягким, дружелюбным тоном.

Она фыркнула в изумлении:

— Как это?

— Потому что ты — Маккензи, а Маккензи — особенные.

Ну уж, это слишком просто. Она упорствовала:

— А мальчики в воскресной школе называли папу… калекой, а маму… ничейной, потому что она была бедной и никто не хотел с ней играть, когда она была маленькой. — Девочка склонила голову, слезы капали на ее ночную рубашку, невозможно было их унять. — Я запустила в мальчишек камнем.

Артемас слегка дотронулся до ее плеча:

— Слушай, никогда никому не позволяй себя обижать. Я бы очень хотел, чтобы мои родители были такими же, как твои. Она пристально посмотрела на него. Ее глаза высохли.

— Ты хочешь?

— Да, конечно. Они все еще пожалеют, пусть только попробуют нас обидеть, так?

— Да!

— А поскольку мы правы, то не имеет значения, что думают о нас другие, так?

— Нет!

Она испугалась — со стороны всегда виднее — и прижалась к нему. Он обнял ее за плечи, смутился, но потом расслабился. Она тихонько вздохнула и задремала.

* * *

Мистер Маккензи завел грузовик и сел за руль. Он не любил долгих прощаний, так же, как и Артемас.

— Здесь мой школьный адрес. — Он вытащил листок бумаги из рюкзака и протянул его миссис Маккензи. — Может быть, иногда…

— Мы обязательно будем писать тебе.

Лили, все еще в ночной рубашке, хныкая, забежала вперед и обняла его колени. Она смотрела снизу вверх и плакала:

— Хочу, чтобы ты остался, остался!

Потрясенный, он присел на корточки.

— Я не могу остаться, мне надо уехать. Когда ты повзрослеешь, ты поймешь.

— Раз ты не можешь остаться, то как же ты вернешься? — Слезы катились по ее веснушчатым круглым щекам.

— Я же обещал. Ну а теперь будь большой девочкой и веди себя хорошо.

— Я люблю тебя!

Она высвободилась и обняла его за шею. Он некоторое время сидел прямо, потом неловко обнял ее.

— До свидания, Лили, — прошептал он, зарывшись лицом в ее волосы. — Я тоже тебя люблю Помни, что я говорил тебе прошлой ночью. И если тебе понадобится помощь, напиши мне. Обещаешь?

— Не надо мне никакой помощи! Я — Маккензи!

Он нежно отстранился, она закусила губку и уставилась на него исподлобья:

— Ты вернешься. Ты обещал. Черт побери!

— Лили! — Миссис Маккензи оттащила ее в сторону и шлепнула по заду. — От кого ты научилась таким выражениям?

— От него, большого чертенка.

Миссис Маккензи раскрыла рот от изумления:

— Я поговорю с вами потом, мисс.

— Я люблю вас всех, — смущенно буркнул Артемас. Он резко отвернулся и вышел. Лили бросилась за ним, остановилась на крыльце, схватившись за перила.

— Возвращайся! — крикнула она. — Я — Терпеливая принцесса!

Он обернулся и поклонился. Миссис Маккензи, обняв ее за плечи, старалась унять дрожь своей маленькой дочурки.

— Береги себя, Арти! — крикнула миссис Маккензи, тоже не в силах сдержать слезы.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, я не нуждаюсь в твоей помощи, — невнятно всхлипывая, твердила Лили дрожащим голосом. — Возвращайся.

* * *

Месяц спустя по почте пришла аккуратная коричневая коробка. Лили взирала на нее с алчным возбуждением, когда мать положила ее на старый изрезанный кухонный стол. Отец посадил девчушку на колени. Наконец миссис Маккензи разрезала ножницами ленточку, которой была перевязана посылка.

— Это от Артемаса.

На столе появился объемный предмет, завернутый в плотную белую бумагу. Каково же было ее удивление, когда из обертки показался носик небольшого изящного чайника.

— О, Арти!

Она трясущимся пальцем провела по богатому голубому узору на кремовом фоне.

— Видишь, Лили, здесь изображена Голубая Ива. Техника росписи пришла к нам из Китая. Видишь, какие чистые голубые тона, как просматриваются мельчайшие детали на картинках? Вот ива, а вот мост и пара воробышков.

Внутри под изящной крышкой оказался вчетверо сложенный листок бумаги. Миссис Маккензи осторожно развернула письмо и, откашлявшись, прочла:

— «Эта вещь старинная, очень дорогая. Я с бабушкиного разрешения взял ее специально для вас, когда приезжал домой на уик-энд. Теперь она ваша, вы можете делать с ней все, что хотите, даже продать».

Мать обхватила голову руками, отец тяжело вздохнул:

— Он нас жалеет.

Лили метнула сердитый взгляд на чайник, не в силах справиться с унижением.

— Он думает, что мы бедные? Что мы нуждаемся в его милости?

— А ну-ка прекрати сейчас же! — строго прикрикнула на нее мать.

— Маккензи не примут подачек, — никак не могла успокоиться Лили. Она не раз слышала, с каким отвращением родители произносили это слово.

— Это не подачка, потому что мы никогда не продадим чайник, — весомо произнес отец. Мать согласно кивнула и прижала вещицу к груди.

— Это знак дружбы. Арти просто-напросто хотел сказать, как много мы для него значим.

Ночью, когда отец улегся в постель, а бабушка захрапела в своей комнате, мать взяла ручку, лист бумаги и позвала Лили в гостиную.

— Что бы ты хотела сказать Арти? — спросила она.

— Что мы не бедные.

— Неужели тебе хочется его смутить? Ты же добрая девочка.

Лили вздохнула и залилась краской.

— Напиши, что я сберегу этот чайник до его возвращения.

Закончив письмо, мать передала ручку девочке:

— Подпишись внизу.

Лили, закусив от напряжения губку, вывела свое имя неуклюжими корявыми буквами, такими же большими, как ее гордость, выплескивая эмоции на бумагу, насколько это позволяло скрипучее перо.

* * *

Артемас тосковал, лежа на койке в маленькой комнатенке с зелеными стенами, полупустой, если не считать простой и грубой обстановки. С каждым днем в нем укреплялось и росло сознание собственной бесполезности Он с трепетом вскрыл маленький конверт. Натруженные руки с мозолями от муштры и обязанностей курсанта военного училища еле слушались. Какая прелесть — эти аккуратно выписанные буквы миссис Маккензи по сравнению с окружающим!

«Здесь всегда найдется место для тебя. Если тебе станет плохо или одиноко, вспомни о нас. Не забывай, что ты сам хозяин своей судьбы, и поступай всегда так, как считаешь нужным. Мы всегда разделим твое горе и никогда не оставим тебя».

Детские каракули Лили завершали это послание.

В ответ он вкратце рассказал о школе, о каком-то очередном вечере… Миссис Маккензи долго еще отвечала ему письмами о повседневных заботах, событиях на ферме, идущих своим чередом. Внизу всегда стояла подпись Лили. В своих фантазиях Артемас дополнял ее откровения тем, чем хотелось.

Глава 4

Шульхорны вкладывали свой капитал в развитие газетной индустрии, но это было очень давно. Последний серьезный бизнесмен из рода Шульхорнов переместил деньги. Теперь Шульхорны делали разные инвестиции.

— Никогда не разделял твоих принципов, — однажды признался отцу мистер Шульхорн.

Артемас и не сомневался в этом.

Мистер Шульхорн и мать мальчика некогда учились в одном университете, пока ее не отчислили за какие-то, никому не известные провинности. Шульхорны обитали в своем родовом поместье за Филадельфией, где Артемас не очень-то любил проводить летние каникулы, но уж лучше там, чем дома с дядей Чарли, который постоянно совал нос в дела племянника и унижал его.

— Ты ничего не достигнешь в жизни, всегда будешь проигрывать, — самодовольно вещал он. — Так же, как твой отец.

На стенах нижней галереи Шульхорна висели многочисленные головы животных и чучела птиц. Отец с мистером Шульхорном были заядлыми охотниками, мать, впрочем, тоже, правда, она предпочитала охоту верхом на лошади, преследуя зайцев и лис гончими.

— Стрельба не для поединка. — Мать с наслаждением предавалась борьбе.

Через садовую террасу до Артемаса долетел громкий голос и смех миссис Шульхорн. Он ненавидел эту женщину и вспоминал или думал о ней, сгорая от стыда. Она была третьей женой мистера Шульхорна и, вероятно, стала ею в результате случайной встречи.

Однажды, подкараулив Артемаса в коридоре, она прижала его к стене.

— Какой ты милашка, — начала она. — Такой правильный и скромный, всегда так смотришь своими серыми глазами, словно осуждаешь. Мне всего двадцать три, а ты бежишь от меня, будто я какая-то несносная старуха.

Смущая его своим откровенным лукавым взором, она просунула руку ему между ног и обдала жарким дыханием, душистым от минта и ликера. Он не смел пошевельнуться, трепеща от отвращения и возбуждения одновременно, в то время как девушка продолжала свои настойчивые ласки. Дыхание мальчика участилось, приятная истома разлилась по всему телу. Что-то удерживало его поступить согласно разуму — прогнать ее. Инстинктивно он сунул руку в шорты и ощутил неудержимый теплый поток унизительной влаги.

— Не такой уж ты святой, малыш. — Она рассмеялась и оставила его.

На длинной веранде с другой стороны дома слуги накрывали на стол. Мать, отец и Шульхорны весь день играли в теннис и бридж и теперь вальяжно развалились в тяжелых тиковых креслах с сигаретами и горячительными напитками. Дети Шульхорна от двух его первых браков уехали на коневодческую ферму.

Артемас же устроил пикник своим братьям и сестрам в японском чайном домике. Там в лесу, за ухоженной лужайкой, он с интересом наблюдал, как они радостно плещутся в большом бассейне Шульхорнов, криком прогоняя послеполуденную дремоту.

Несколько месяцев назад родители уволили гувернантку и распустили всех слуг, возможно, вследствие какого-либо сомнительного долга отца или таинственной неудачной инвестиции. А может, очередная блажь заставила его здорово потратиться на кого-нибудь или что-нибудь.

Артемас устал возиться с малышней, выполняя обязанности родителей. Джеймсу исполнилось двенадцать, и он мог бы ему помочь, но из-за его непредсказуемого темперамента никогда ни в чем нельзя было быть уверенным. Кроме того, Джеймс всегда ждал команды от Артемаса, не проявляя никакой инициативы. До восьми лет Джеймс мочился в кровати, и благодаря насмешкам отца и болтовне матеря этот факт не был секретом.

Теперь дети спокойно обедали за отдельным столом, в стороне от взрослых. Артемас разрезал Джулии ростбиф, уговаривал Элизабет на время отложить куклу, счищал грязь с футболки Майкла и глаз не спускал с хитрющей Кассандры, так и норовящей залезть в тарелку Джеймса, который беззаботно жевал фруктовый салат.

Артемасу не хотелось ругать Касс, ей и так здорово доставалось от матери. Девочка оказалась самой толстой среди десятилетних детей в Америке. Ее светло-карие беспокойные глаза были маяком страдания. Мать, худющая как тростинка, по своему обыкновению унижала ее гораздо больше, чем та ела.

Элизабет, в противоположность сестре, была изящной и стройной, под стать своему брату-близнецу Майклу. Теперь она села с краю, рядом с Артемасом и, когда тот строго взглянул на нее, оперлась на брата и тяжело вздохнула, как уставшая от жизни женщина. Ее собственный маленький мирок, населенный невидимыми друзьями, которые никогда не угрожали ее природной застенчивости, был закрыт для посторонних.

— Ты в порядке, пиявочка? — обеспокоился Артемас.

Она покраснела и прислонилась к его плечу. Брат неловко погладил ее по голове, недоумевая по поводу ее застенчивости. Она была любимицей отца, видимо, сыграли роль прекрасные золотистые волосы и густые ресницы. Артемас и Кассандра были брюнетами, как их испанская бабушка; Джеймс — шатен, как отец; Майкл — блондин. Волосы Джулии, желтовато-белые и прямые, по словам матери, смахивали на дешевое масло.

Отец открыто выделял Элизабет, часто качал ее на руках и поглаживал по голове. Он никогда не смеялся над ней и закрывал глаза на недостатки.

Но однажды ночью, в прошлом году, она тихо подошла к кровати Артемаса, хныча и цепляясь за него. Он не на шутку встревожился — слишком он взрослый уже для того, чтобы пускать свою младшую сестру к себе в постель, когда ей снятся кошмары.

Успокоив, он относил Элизабет обратно в ее комнату, но ситуация каждую ночь повторялась. В отчаянии Артемас рассказал обо всем гувернантке, та с пристрастием расспросила Элизабет. Но сестра твердила только то, что за ней гнались чудовища, а старший брат прогнал их прочь. Гувернантка стала запирать ее на ночь, но теперь гувернантке отказали, и, потеряв терпение, Артемас просто поворачивался спиной к сестренке, позволяя ей прижаться к нему.

Майкл наблюдал за всем происходящим с веселой беззаботностью. Бледный и худой, он постоянно страдал от аллергии и астмы, но его ангельская улыбка и живое воображение и мертвого бы подняли из могилы. Он уже каламбурил. Бабушка Коулбрук часто повторяла: «Noblesse oblige» [8], а Майкл произносил: «No less oh please» [9]. Мать изящно фыркала, мол, он не понимает, однако братишка, безусловно, был в курсе.

Джулия раскачивалась из стороны в сторону, что не замедлило сказаться на ножке стула. Этот четырехлетний ребенок не давал покоя ни няням, ни кому-либо другому, бегая где ни попадя маленькими кругами до полного изнеможения.

— Олень! — взвизгнула миссис Шульхорн, промчавшись по каменной балюстраде вдоль террасы. — Скорее! Он пасется на дальнем конце той лужайки!

— Странно, он не появлялся уже несколько месяцев, — удивленно добавил мистер Шульхорн.

— Принеси ружье! — крикнул отец дворецкому.

Все заспешили на балюстраду. Артемас держал за руки Майкла и Элизабет, приоткрыв рот от волнения. Он прекрасно изучил характер отца: тот неоднократно брал его с собой на охоту и рыбалку. Маленькому Артемасу нравились смелые взгляды отца на жизнь, на происходящее, он во всем старался ему подражать.

Теперь же, наблюдая за отцом, Артемас ужаснулся: какое мясистое и злое у него лицо! Впрочем, он был еще хоть куда — крепкий, мускулистый, с набитой охотничьей сумкой на поясе.

— Иди сюда, Арт. Сможешь убить его отсюда? — саркастически усмехнулся он.

Джулия стала биться головой о балюстраду. Элизабет захныкала, обняв куклу. Майкл беспокойно пропищал:

— Пап, мне нравится этот олень. Не трогай его.

Джеймс покраснел, сунул руки в карманы и уставился в пол. Кассандра спряталась чуть ли не под стол.

— Что, испугалась, толстая маленькая жаба? — ехидно крикнула мать.

Кассандра укрылась за спиной Артемаса.

Дворецкий принес тяжелое дальнобойное ружье.

— Возьми его, мой мальчик, — велел отец.

Артемас покачал головой.

— Зачем убивать оленя? Как трофей он ничего не стоит, не будем же мы его есть.

— Не говори глупости, хватит.

Артемас подвел Майкла и Элизабет к Джулии:

— Возьмитесь за руки и отправляйтесь в дом вместе с Касс и Джеймсом.

— Как же, — воспротивилась мать, подтаскивая детей ближе к себе и сразу всем ероша волосы. — Им будет полезно взглянуть. Я играла с окровавленными лисьими хвостами, едва ли будучи старше.

Артемас вскинул ружье и встал рядом с отцом. Олениха, молодая самка, паслась примерно ярдах в ста от них. Он прицелился в землю перед ней и выстрелил.

— Проклятие! — заорал отец, когда самка рванулась к лесу.

Он вырвал ружье из рук Артемаса и выстрелил несколько раз подряд. Раненая самка упала, но тут же снова вскочила на ноги и исчезла в лесу прежде, чем отец смог ее прикончить.

— Арти, как ты мог? — возмутилась мать. — Ты никудышный стрелок.

Артемас пожал плечами, не смея сказать правду, ибо, зная скверный характер отца, он мог схлопотать за это пощечину. Пока же отец досадливо выругался и сунул ружье дворецкому.

— Это только олень, Крейтон, — ехидно заметила миссис Шульхорн. — Кто виноват в том, что ваш малыш слабак?

— Ему будет трудно, если я не позабочусь о нем.

— О нет, — заверила она. — Он — твой сын, и нет причин бояться этого.

Артемас сжал кулаки:

— Нельзя допустить, чтобы самка истекла кровью.

— Проклятый интеллигент, — парировал отец. Сунув в рот новую сигару, он гордо прошествовал к своему креслу.

Артемас взял ружье из рук дворецкого.

— Я пойду поищу ее.

Мать вздохнула.

— Отправляйся, если хочешь выглядеть глупцом. Возьми с собой и остальных. Пусть привыкают к жизни.

— Они еще слишком малы, мам.

— Мне было только пять, когда я пошла на первую лисью охоту. Или ты возьмешь братьев и сестер, или ты никуда не пойдешь.

Старший сын щелкнул предохранителем и протянул ружье Джеймсу.

— Пошли.

Посадив Джулию на плечи, взяв за руку Майкла, который не спускал глаз с Элизабет, и Касс, переваливающуюся рядом, Артемас спустился по мраморным ступеням, миновал искусственный сад и двинулся по опушке в тени высоких деревьев.

Свернув в лес и укрывшись здесь от посторонних глаз, Артемас поставил Джулию на землю и крикнул остальным:

— Ждите здесь!

— Ни черта, — с ходу выпалила Кассандра. Он строго взглянул на нее, нервы были на пределе. Одного такого взгляда хватило, чтобы из глаз малышки брызнули слезы.

— Не убивай оленя, Арти. Не будь как родители.

— Я и не собирался. — Он присел на корточки и виновато посмотрел на сестру. — Олень ранен и, наверное, умрет. Не хочу, чтобы он страдал.

Касс всхлипнула. Джулия закрутилась волчком, Майкл и Элизабет заплакали. Джеймс стиснул зубы, схватившись за винтовку, подбородок его подрагивал.

— Добей, — выдохнул он. — Мы не такие безжалостные, как они.

Артемас взял ружье:

— Но я должен знать, что остальные останутся здесь.

— Ладно. — Джеймс повернулся к малышам и рявкнул: — Перестаньте, вы, глупые плаксы!

Артемас двинулся в глубь леса, в горле стоял ком. Он быстро отыскал кровавый след, а через сотню ярдов увидел подстреленную олениху под кустом. Он опустился на колени и осторожно погладил горячую изящную шею.

— Прости, — прошептал он, слезы градом покатились по щекам.

Он резко поднялся и непослушными руками ткнул дулом рядом с трепетным ухом.

Лоб покрылся испариной, ладони вспотели; в бессильной горечи он нажал на курок.

Он изо всех сил старался выглядеть спокойным и уверенным, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Майкл, увидев запачканную кровью ногу брата, истошно закричал:

— Ты убил молодую самку!

— Замолчи, гнусавчик! — прикрикнул Джеймс. — Его отец вынудил.

Артемас передал ружье Джеймсу и, кашлянув, стал успокаивать плачущих ребятишек:

— У меня не вышло так, как хотелось, но никто из нас так больше не поступит. Нам надо держаться вместе, заботиться друг о друге. Правильно? Успокойтесь. Пусть никто не видит, что мы плачем. Будем лучше, чем они.

Элизабет, Кассандра и Майкл засопели и согласно кивнули. Джулия теребила локон своих белокурых волос, Джеймс насупился. Артемас, глядя на малышей, поклялся быть лучше, сильнее, влиятельнее и благороднее. Пусть уйдет в небытие темное прошлое родителей, забудется их безобразие и жестокость.

* * *

Маккензи стали жить немного лучше; на стене в кухне теперь висел блестящий черный телефон, чайник Артемаса красовался за стеклом нового буфета. Год назад умерла бабушка, и теперь у Лили была своя комната с белоснежной кроватью, гардеробом, столом и книжными шкафами с книгами. Стены оклеили новыми обоями с цветами и деревьями.

Но Лили скучала по бабушке, оставаясь на ферме одна. У родителей теперь водились деньги, но они были не свободны, и Лили знала это.

Фермер — человек свободный, сам себе хозяин, говаривал отец, земля — его партнер, и только с ней он должен считаться. Но фермеру с одной рукой не возделать много, поэтому родители устроились рабочими на небольшой пищевой завод. Они возвращались домой усталые и пропахшие запахом горячих кукурузных хлопьев лишь поздно вечером. Иногда приносили полные пакеты корма для Сасси и кошек. Лили молча страдала из-за этих подачек, но чтобы не обидеть родителей, никогда и словом не обмолвилась.

В послеобеденное время Лили обычно гуляла по лесу с Сасси или оставалась после школы в городе и отправлялась в старый с бутафорской позолотой дом тетушки Мод. Ей очень нравилось уединяться в саду с множеством роз, но тетушка Мод не позволяла ей прохлаждаться: пока не сделаны уроки, зад Лили должен быть прикован к стулу. Потом тетя читала Лили энциклопедию, свежий выпуск «Ньюс-уик», или заставляла Лили читать вслух книги из своей домашней библиотеки.

Лили все больше и больше сближалась с тетушкой; полюбила и поняла ее поговорки и присказки типа: «Единственная беспомощная женщина — это невежественная женщина». Эта фраза прямо-таки запала ей в душу.

Мод Джонсон Маккензи-Батлер, по словам отца, была главной на своей улице. Она представляла половину жителей, живущих в центре города, и каждые два года посещала мэра. Отстаивая свои требования, она не раз выходила победителем. Тетя не была родственницей Лили по крови, а стала Маккензи, только выйдя замуж за старшего брата отца, Лоренса, который, к несчастью, подорвался на мине в Корее и, как говорил отец, даже не успел подарить жене детей.

Впрочем, Мод Джонсон затем сочеталась браком с мистером Уэсли Батлером и родила двух мальчиков-близнецов; теперь они учились на первом курсе университета штата Джорджия. Уэсли, по всей видимости, был много старше тети: в глаза бросалась его благородная седина. Дядя Уэсли владел продуктовыми магазинчиками, но сейчас почти отошел от дел и все время проводил на рыбалке или на охоте.

Иногда к тетушке Мод приезжали сестры из Атланты, и тогда наступало веселье, потому что младшая сестра, Маленькая Сис, которая вышла замуж за влиятельного банкира и дочери которой учились в университете, любила носить бусы и умела читать по ладони, а старшая сестра, Большая Сис, которая осталась вдовой с внуком, ровесником Лили, любила жевать табак и добровольно служила так называемой партии Республиканцев.

Так что когда они собирались все вместе, то много гадали по руке, решали, катится ли страна в тартарары. Лили нравилось это, особенно то, что было наплевано много табака.

Субботу Лили всегда проводила у тети, поскольку родители сверхурочно работали на заводе. Весна уже вступила в свои права, белые облака отбрасывали тени на кизил и гигантские азалии у фасада. Сестры отдыхали в небольшой гостиной, потягивая виски.

Лили расположилась на крыльце дома, Сасси слизывала шоколадное мороженое с ее ободранных колен. Вдалеке послышалось урчание приближающегося автомобиля. Девочка не обратила на машину никакого внимания, сунула руку в карман и бросила на тротуар целую горсть сухого корма для собаки.

— Иди подбирай, — скомандовала она. Несколько кусочков упало на проезжую часть. Сасси, довольно завиляв хвостом, выбежала на дорогу.

Лили, уронив голову на колени, задумчиво уставилась в одну точку, как вдруг прямо перед носом собаки на бешеной скорости вывернула машина и сбила ее передним бампером. Собака пронзительно завизжала и осталась лежать неподвижно.

Лили словно онемела от ужаса и, широко раскрыв глаза, подскочила к Сасси.

Опустившись на колени, девочка гладила ее мордочку и ласково причитала. За спиной ее хлопнула дверца.

— Не надо было выпускать собаку на дорогу! — закричал водитель.

Лили оглянулась. Владельцем большой красной машины с затемненными окнами оказался торговец недвижимостью одной из крупных компаний в Атланте. Она определила это по красному пиджаку и эмблеме на нагрудном кармане. Тетя Мод и отец частенько упоминали этих дельцов в разговорах, обвиняя их в жутких ценах на землю.

— Я не виноват, что сшиб эту тварь, в следующий раз будешь умнее, — зло бросил шофер.

— Это не тварь, это Сасси! — прокричала Лили. — А ты — проклятый риэлтер!

Он фыркнул и сел в машину. Лили в гневе огляделась по сторонам, подняла первый попавшийся камень и запустила прямо в блестящий корпус.

Камень оцарапал дверцу, агент тотчас выскочил наружу и заорал. На тротуаре, скрючившись от боли, скулила Сасси. Лили схватила другой камень и угодила им прямо в щеку водителя.

Из дома выбежали тетя Мод и сестры.

— Это чертово отродье чуть не выбило мне глаз! — зарычал мужчина.

Лили сидела на дороге, пытаясь трясущимися руками поднять безжизненную голову Сасси. Глаза собаки уже остекленели, уши безвольно повисли.

— Что случилось? — Тетя Мод положила руку на плечо Лили.

— Он сбил Сасси и сказал, что я сама виновата. А Сасси назвал тварью.

— Эту мерзкую дикарку следовало бы держать взаперти! — Риэлтер показал на Лили.

Большая Сис, не раздумывая ни минуты, подскочила и выплюнула табак на капот машины. Маленькая Сис схватилась за антенну и перегнула ее пополам. Тетя Мод угрожающе приблизилась к водителю:

— Убирайся отсюда, толстый краснопиджачник, тупоголовый индюк, пока я не позвонила шерифу. Он мой кузен и, уверена, не станет защищать такое дерьмо!

— Все вы тут сумасшедшие, деревенские сучки!

Маленькая Сис, скинув туфли на тяжелой платформе, принялась колотить ими, оставляя вмятины на блестящей решетке радиатора.

— Уж я испорчу тебе настроение, — сверкая глазами, приговаривала она.

Большая Сис открыла дверцу авто и плюнула на сиденье.

— Чем дольше ты простоишь, — ухмыльнулась тетя Мод, — тем больше получишь.

Злодей тотчас укатил.

Сразу же все стихло, слышны были лишь редкие всхлипывания Лили. Сестры окружили девочку, и тетя Мод, дотронувшись до носа Сасси, мягко произнесла:

— Сасси уснула, милая.

Лили тяжело вздохнула:

— Нет, она умерла. Это все тот человек… А я ничего не могла сделать.

Маленькая Сис сняла свои любимые деревянные бусы и повесила их на шею Лили:

— Ты постояла за себя, маленькая воительница. Вот тебе награда за это.

Большая Сис холодной рукой с голубыми венами потрепала Лили по щеке:

— Ты не побоялась постоять за себя.

— А это большая победа, — добавила тетя Мод.

Лили, словно прощаясь, обняла Сасси.

— Я всегда буду стоять за себя, — прошептала она.

* * *

Вечером за ней приехали родители и, узнав о происшествии, заплакали. До этого Лили видела, как они плакали, когда умер дед Маккензи, но сейчас эти взрослые люди, в которых она нуждалась и искала защиты больше, чем в ком-либо другом, казались такими же беспомощными, как и она. Значит, теперь она должна постоять и за них.

Сасси положили в кузов грузовика и привезли домой. Лили тихо спросила:

— Можно похоронить ее рядом с нашими предками? Ей всегда нравились больше люди, чем собаки.

Сердце ее на мгновение сжалось: семейное кладбище считалось местом священным, здесь были похоронены Элспет, первый человек из рода Маккензи, ее ребенок от старшего Артемаса, сыновья Элспет, их жены и многие другие Маккензи. Теперь Маккензи тут не погребали: последних, включая дедушку и бабушку, хоронили на городском церковном кладбище.

— Конечно, Сасси была особенной. — Мать искоса взглянула на отца, и тот, немного подумав, согласился.

Сасси положили на кусок фанеры и перенесли через ручей. Лили тащила лопаты. За ручьем, где кончалось пшеничное поле, дорога вела к холмам и дальше, к пику Виктории. Кладбище Маккензи располагалось в небольшом пустынном месте у основания одного из холмов.

Заскрипели ворота черной железной изгороди, Сасси перенесли в угол. Большие старые надгробия словно охраняли усопших.

Отец прижал Лили к своей широкой груди и долго говорил, где черпать силу для полезных дел, а не тех, что попроще. Девочка слушала как в тумане, лишь одна мысль вертелась у нее в голове: «Творить полезные дела, а не те, что попроще».

Лили наклонилась и поцеловала Сасси в нос. Всхлипывая, подбежала к матери, ища спокойствия в ее объятиях.

Мать прочла небольшую молитву, помогла отцу вырыть могилу. Тихие слезы лились по щекам девочки, когда она смотрела, как Сасси исчезает под растущей кучей темного грунта.

В этот вечер она совсем упала духом, думая о бабушке и Сасси, о своей странной и одинокой жизни без них.

— Посмотри-ка, что мы получили. — Миссис Маккензи остановилась в дверях.

В руках она держала маленькую коричневую посылку от Артемаса.

Лили обрадованно вскочила с кровати.

«Как же он угадал, что именно сейчас мне нужен? Это должно быть такое же волшебство, как и голубые ивы».

— «Дорогая Лили, — читала мать. — Сейчас я временно работаю на складе неподалеку от академии. Я увидел это в магазине и вспомнил нашу историю с медведем. С любовью, Артемас».

Из обертки появился маленький плюшевый мишка. Лили с благодарностью прижала его к груди.

— Какой хороший, — ласково проговорила мать, — и как раз тогда, когда ты чувствуешь себя так одиноко.

В эту же ночь, с мишкой на коленях, Лили написала Артемасу ответ: «Приезжай, я очень скучаю по тебе».

Потом передумала и начала новое письмо:

«Делай полезное, а не то, что попроще. Теперь я взрослая и учусь бороться. Ты тоже учись этому, и тогда никто не сможет нам помешать, правда? Спасибо тебе за мишку.

Лили.

P. S. Он сказал мне, что очень тебя любит».

Глава 5

Джеймс, ни о чем не подозревая, вышел из раздевалки гимнастического зала школы Эвертайд, и вдруг сокрушительный удар в спину поверг его наземь. В тот же момент его ударили в висок, он упал в лужу, смутно осознавая, что вода, просачиваясь сквозь его брюки-хаки, здорово щиплет ободранные колени.

— Да, у тебя еще кишка тонка играть в нашей школьной команде, — услышал он чей-то насмешливый голос.

Рядом кто-то добавил:

— Из-за тебя, засранец, меня вышибли из команды.

Перед глазами Джеймса все плыло, в ушах звенело, но он узнал их голоса: его однокурсники. Они, конечно, старше, но играют в баскетбол ничуть не лучше, и реакция у них не слишком. Он, пожалуй, постабильнее и на площадке смотрится лучше.

Он попытался встать, но чей-то огромный ботинок придавил его, причиняя сильную боль в груди. Сквозь полуприкрытые глаза он увидел перед собой их ноги, темная слепая ярость привела его в чувство.

«Не спеши, — стучало в висках. — Подумай».

Обидчики так и сыпали оскорблениями:

— Нечего тебе здесь учиться, Коулбрук. Да и всем остальным из твоей семьи тоже. Почему бы вам не ходить в обыкновенную школу вместе с неграми и итальянцами?

— Твоего отца вышвырнули из загородного клуба за неуплату по счетам. Мой отец говорит, что он проходимец. Ты точно такой же.

— Коулбрук, говорят, ты приударил за старшекурсницей?

— Весь в своего старика.

— А мать у тебя проститутка, это уже всем известно.

Джеймс вскочил на ноги словно от электрического разряда и ударил одного из парней головой в живот. Ему немного полегчало, когда тот вскрикнул от боли.

Второго Джеймс ударил коленом в пах. Парень скрючился и получил кулаком снизу вверх. Раздался какой-то хруст, кровь хлестала из носа, ноги обидчика подкосились…

Первый, оправившись от удара, бросился на Джеймса, но Коулбрук увернулся и, схватив негодяя за волосы, ударил кулаком в висок. Тот рухнул на тротуар ничком, взвыв от боли.

Джеймс глядел на них сверху вниз, расставив ноги, сжав кулаки и выжидая. Теперь понятно, почему бабушка послала Артемаса в военную школу, а дядя Чарли удерживает его там. Артемасу как старшему надлежит стать защитником семьи, причем он уже сильно преуспел в этом, а как человек гораздо лучше и дяди Чарли и отца. Джеймс не только любил старшего брата, но и уважал его, как средневековый рыцарь в исторических книгах, которые он просто глотал.

Артемас был семейным королем. А Джеймс готовился стать его военным министром.

* * *

— Говорят, что ты зачинщик. — Директор вызвал Джеймса в богато убранный антиквариатом кабинет. Они лгут, — спокойно ответил Коулбрук.

Директор школы, маленький, тщедушный человечек, похлопал ладонью по папке с его делом.

— Ты хороший ученик, превосходный спортсмен… но у тебя фамильная предрасположенность к безответственному поведению. Во всех драках и ссорах обязательно замешан кто-нибудь из твоих родных.

— Мы просто-напросто защищаемся.

Директор бросил папку на стол, недовольно сощурился.

— Один из этих парней лежит со сломанным носом, другой — с сотрясением мозга, а сам ты отделался всего лишь несколькими синяками.

— Потому что я сильнее.

— Или имеешь наследственную порочность. — Директор ударил кулаком по столу. — Я хочу знать причину драки. И жду признания, что зачинщик — ты.

— Я этого не сделаю.

— Я могу выгнать тебя. Тебя и всех твоих защищающихся братьев и сестер.

— Не можете. У бабушки большие связи. Нас зачислили сюда по протекции сенатора де Витта. Вы не посмеете пойти наперекор сенатору.

Лицо директора потемнело от бессильной ярости. Джеймс едва сдержал улыбку.

* * *

Джеймс стоял, где ему было приказано, посреди вестибюля. Остальные Коулбруки появились в холле в полдень, все четверо запыхались от безумной спешки. Они обступили брата: Касс — дежурная по столовой с жирными пятнами на униформе; Майкл — бледный и худой, но с гордо поднятой головой; Элизабет — порывистая и запуганная; и семилетняя Джулия, с восторгом в глазах, покусывая от волнения кончик косички.

— Возвращайтесь в класс, — строго скомандовал Джеймс.

— Это неправильно, — выпалил Майкл. — Ты ведь не виноват.

— И долго ты собираешься здесь стоять? — Губы Элизабет слегка дрожали.

Касс фыркнула:

— Глупышка, всего лишь до тех пор, пока не признается в том, чего не совершал.

— Тогда долго, — заключила Джулия, утвердительно кивнув головой.

Майкл расправил плечи и, гордо подняв голову, встал рядом с Джеймсом:

— Мы остаемся с тобой.

— А я сказал — уходите.

— Артемас наверняка бы нас поддержал, — вмешалась Элизабет. — Он всегда учил нас держаться вместе.

Тут уж крыть было нечем. Джеймс промолчал. Малыши встали рядом.

* * *

Директриса младших классов тряслась от гнева, размахивая кулаками. Ясно, что заставить молодых людей подчиниться можно было только силой.

— Я не в состоянии больше терпеть ваши выходки и немедленно вызываю ваших родителей.

Джеймс сверкнул ненавидящим взглядом, внутри у него все похолодело.

— Наши родители гостят у друзей на Гаваях. Они приедут не раньше чем через месяц.

— Так я и знала. — Директриса отвратительно ухмыльнулась. — Ладно, пусть тогда все посмотрят, как это унизительно! Оставайтесь здесь!

Она ушла, оставив их в мрачном, отдающем эхом холле, отделанном деревянными панелями, с темным мраморным полом. Майкл закашлял.

— Ненавижу! — Кассандра со злостью грызла ногти.

— Делайте вид, что вам все равно. — Джеймс окинул взглядом свою присмиревшую армию. Учащиеся и учителя, проходя мимо, изумленно оглядывались. Свою военную куртку Джеймс отдал Джулии, она обняла его за талию. Элизабет слабо оперлась на него с другой стороны. Майкл, скрестив за спиной руки, с умным видом покашливал. Касс прохаживалась туда-сюда и время от времени крутила пальцем у виска, глядя на старшеклассников, снующих мимо.

Джеймс гордился своей маленькой армией помощи и периодически расправлял затекшие плечи.

Спустя несколько часов Майклу стало плохо, бледное личико одиннадцатилетнего мальчика сморщилось, как у старика. Джеймс не на шутку взволновался.

— Пойду скажу, что драка произошла по моей вине, — бросил он.

Майкл тотчас упрямо замотал головой:

— Только попробуй, и я сверну тебе шею. Я все расскажу Артемасу, посмотрим, как он тебя похвалит!

— Заткнись, хиляк, смотреть тошно.

— Стойте, — объявила Касс, вытащила полплитки шоколада из куртки и протянула Майклу. — Вот. Съешь, поможет.

— Касс, убери шоколад, — в испуге шепнула Джулия.

В дверях вестибюля показалась невысокая девушка — зачесанные назад темные волосы, серьезный взгляд больших красивых глаз.

— Я пришла тебя проведать. — Остановившись перед Майклом, она посмотрела на Джеймса так, словно готова была умереть за него, лишь бы избавить от неприятностей.

Он мрачно сверкнул глазами. Дело в том, что Элис Виндхам училась вместе с Майклом и Элизабет и, вероятно, была их самой близкой подругой, но влюбилась в Джеймса и при встрече всегда тушевалась.

— Все в порядке, — с достоинством бросил Майкл. — Мы, Коулбруки, всегда попадаем в переделки.

Элис с печальным обожанием подняла глаза на Джеймса. От этого взгляда ему стало не по себе: не такой уж он замечательный… да и вообще не жаждал он никакого обожания, а хотел бороться и побеждать.

— Я знаю, ты не виноват, — без тени сомнения произнесла она.

— Возвращайся, а то учителя заметят твое отсутствие.

— Меня это не волнует, я пришла поговорить с тобой.

— Уходи.

На нее было жалко смотреть, и в душе он ругал себя за непростительную грубость. Родители девушки умерли, жила она с выжившей из ума старой теткой. По словам бабушки, эта старая леди уделяла больше внимания своим любимым кошкам, чем Элис. Джеймс наклонился и прошептал ей прямо в ухо:

— Не хочу, чтобы у тебя из-за нас были неприятности. Поняла?

— Элис! — появившись в холле, гневно крикнула директриса и схватила девушку за руку. — Элис, ты меня удивляешь. Что скажет тетя, если ты к ним присоединишься?

— Отпустите ее, — сквозь зубы проговорил Джеймс.

— Я останусь здесь, — не сдавалась Элис.

— Ладно, ты сама так решила. Хочешь, чтобы они тебя осрамили? Что ж, оставайся и отвечай вместе с ними.

— Да, мэм.

Директриса ушла. Кассандра тут же спросила:

— Ты что, дурочка?

— Замолчи! — прикрикнул на нее Джеймс и положил руку на маленькую поникшую голову Элис. Она подняла печальные глаза, в которых светились безграничная любовь и уважение.

— Теперь я останусь с тобой в любом случае. — Она высказалась так храбро, что ему захотелось порвать с этой проклятой школой и всеми ее элитарными глупостями ради нее, а также ради самого себя и своей семьи. Но он не мог. Он хотел стать Артемасом.

* * *

Стрелки часов еле ползли. За весь день они не съели ни крошки и не присели.

Огромные входные двери с треском распахнулись, и появился Артемас! Как и положено, с кадетской фуражкой в руке, он держался прямо и гордо: ни дать ни взять генерал в серой униформе академии. «Уж не случилось ли чего-нибудь», — подумал Джеймс и в тот же миг растаял от любви к брату.

Младшие в отчаянии бросились к Артемасу, повисли на нем с криками радости и вздохами облегчения. Выражение его лица смягчилось, он обнял всех разом, одобрительно кивнув Джеймсу:

— Ты все сделал правильно.

— Тебе позвонила бабушка?

— Да. Пойдем.

Он поднял Джулию на плечи, а Майкла — на руки.

— Вот так взять и уйти?

— Мы с бабушкой разберемся со школой, — ответил Артемас.

Элис пробормотала:

— А я уйти не могу.

Джеймс потащил ее за собой.

— Можешь. Я сам поговорю с твоей тетей.

В ответ она лишь улыбнулась.

Артемас пригнал большой старый автомобиль садовника дяди Чарли и посадил всех в салон. Глядя на его уверенные, спокойные движения, казалось, что с детьми возится взрослый человек, а отнюдь не семнадцатилетний мальчишка. Он отвез ребятишек в столовую и накормил гамбургерами.

— Что скажет дядя Чарли? — прошептала Элизабет.

— Я забочусь о семье, а не о дяде Чарли, — ответил Артемас.

Джеймс кивнул ему и улыбнулся. Артемас никогда не позволит им упасть.

* * *

Лили сунула очередное письмо Артемаса в задний карман рабочей одежды, а книгу «Паутина Шарлотты» [10] — в другой карман.

Она пробиралась вдоль каменного выступа основания старого особняка, слегка касаясь фанеры, которая закрывала окна первого этажа пальмовой комнаты Голубой Ивы. Она нашла место, где фанера прогнила и отвалилась.

Лили забралась внутрь и постояла на грязном кафельном полу, привыкая к сумраку. Приглядевшись, она увидела большой полутемный зал, огромные стеклянные двери, заколоченные снаружи листами железа.

Пальмы упали, прогнившие стволы и большие расколотые керамические горшки валялись на полу, подобно кораблям, дрейфующим в грязи. Паутины по углам комнаты было столько, что хватило бы удержать даже лошадь.

Посередине располагался фонтан: прекрасная мраморная девочка лила воду из вазы. Дожди, омывающие ее в течение десятилетий, породили черные ручьи у пьедестала, казалось, фонтан расплавился в основании.

В первый раз, когда Лили обнаружила открытое окно и побрела по нежилым комнатам особняка, ее охватил какой-то животный страх. Это была забытая сказочная земля, и кто знает, что скрывается в тени у окон и стен, где фанера загораживает голубое небо и горы? Но, к счастью, ее опасения не подтвердились. Только шорох ветра сквозь разбитое стекло нарушал таинственную тишину.

Она примостилась на основании фонтана, скрестив ноги на белых кафельных плитках с изображением голубых ив. Рукавом фланелевой рубашки расчистив место рядом, она мечтательно решила стать здесь хозяйкой и позаботиться об усадьбе ради Артемаса.

Лили извлекла из карманов книгу и письмо. Артемас приезжал сюда, когда она была еще маленькой. Теперь ей — десять.

Она жадно пробежала глазами по строчкам на школьной бумаге с золотым вензелем наверху:

«Учись и не придавай особого значения словам учительницы, для которой ты очень умная из выгоды. Ты просто такая умная для нее, вот и все. Скажи парню, который назвал тебя „здоровым рыжим прыщом“, что он дурак, когда-нибудь еще пожалеет об этом. И хорошенько запомни, что я не просто доверяю какой-то маленькой девчонке позаботиться о Голубой Иве. Я доверяю это единственной в мире девочке».

Лили радостно вздохнула и прижала письмо к груди. У нее была цель в жизни: делать все правильно. В лесу прогремел выстрел. Лили, пригнувшись, подбежала к разбитому окну и осторожно выглянула наружу. У холма на заброшенном лугу среди высокой травы и сосняка бродил Джо Эстес в охотничьей одежде с маленьким старым ружьем на белку. Лили пренебрежительно фыркнула.

Родители этого взрослого парня имели в городе свою фирму. По словам матери, это были приятные и порядочные люди. В разговоре родители Лили упомянули, что Джо как сумасшедший увлекался коллекционированием машин, в связи с чем каким-то образом проштрафился. Теперь же он полюбил охоту и часами бродил по лесу с раннего утра и до позднего вечера. Но сейчас он охотился в чужом поместье! Лили в ярости распихала книгу и письмо по карманам, выскользнула из окна, незаметно подобралась к холму, скрываясь под ветвями деревьев. Казалось, сердце ее вот-вот выпрыгнет из груди.

Достигнув кустарника на краю леса, она присела на корточки и зарычала, рассчитывая, что Джо испугается рычания медведя. Ведь вокруг такие дремучие леса, а у него какое-то никудышное беличье ружье!

Она трясла куст, издавала ужасные гортанные звуки, то понижая тон, то завывая громче, и украдкой наблюдала за Джо, чтобы посмотреть, как он побежит. Парень повернулся и внимательно присмотрелся.

Потом вскинул ружье и выстрелил.

Какая-то невидимая сила толкнула ее назад. Ничего не понимая, она упала на землю. Ее правую руку словно обожгло огнем. Джо уже приближался к ней, а она ошеломленно смотрела на руку и всюду видела кровь. Рукав ее рубашки был прострелен, на плече виднелось длинное углубление.

— Боже мой! — с досадой крикнул Джо, раздвинув кусты. — Ты сама виновата, маленькая дурочка. Не мешало бы проучить тебя, оставив здесь, но от этого будет только больше вони.

Лили сверкнула глазами и голосом, не терпящим возражений, заявила, указывая здоровой рукой:

— Это моя земля. Будь я медведем, я бы откусила тебе голову.

И… потеряла сознание.

* * *

Мать, отец, тетя Мод и ее сестры склонились над ней, словно ангелы. Лили едва разглядела их сквозь плотный туман, улыбнулась и снова закрыла глаза. Все в порядке — она в гостевой спальне тети Мод, рука перевязана и лежит на подушке.

— Врач ввел ей обезболивающее, она проспит до вечера, — услышала Лили шепот тети. — Пусть побудет здесь, пока вы разберетесь с шерифом.

— Я бы убил этого мерзавца Джо за охоту в поместье. — Голос отца был усталым и раздраженным. — Хотя, конечно, его выстрел в Лили был просто несчастным случаем. Боже мой, кто же ожидал увидеть десятилетнюю девочку, спрятавшуюся в кустах и рычащую грозным рыком?

— Она думает, что старое поместье принадлежит ей, и поэтому старается сохранить его для Артемаса Коулбру-ка. — Лили узнала расстроенный голос матери.

Маленькая Сис отозвалась высоким и пронзительным голосом:

— Это праведное дитя ни в чем не виновато, Зи.

— Но я беспокоюсь о ней. Она не похожа на других девочек: слишком серьезная, все время читает. И постоянно околачивается у старого особняка.

Большая Сис принялась успокаивать:

— Она вынослива как мустанг и вдвойне упорнее. И не мечтайте о покладистом характере или желаемых взглядах дочери… не по ее вине, а из-за этой шапки рыжих волос. Она не по годам умна и потому странная.

«Странная?»

На глаза Лили навернулись слезы. Что в этом хорошего? Однажды из соседнего дома на улице, где жила тетушка Мод, вышел старик без штанов, его называли странным. Жена потом посадила его в сумасшедший дом.

— Она надеется, что Артемас Коулбрук в один прекрасный день вернется и женится на ней.

Сердце Лили сжалось — похоже, мама не верила в это.

— Знаешь, — медленно произнес отец, — случаются иногда странные вещи.

— О, Дрю, не смей поощрять ее фантазии! С возрастом она отделается от них и поймет, что мир устроен совсем не как в сказке.

— Пусть помечтает, — прошептала Маленькая Сис. — Может, это убережет ее от толстошеих остряков, которые будут толпиться рядом. Ты хочешь, чтобы она пошла в университет, да? А ты уверена, что она не забеременеет или не выскочит замуж раньше, чем окончательно повзрослеет?

Лили слушала в полном отчаянии, и когда они на цыпочках вышли из комнаты, дала волю слезам. Она вообще не выйдет замуж: ни за Артемаса, ни за остряка, ни за кого-либо другого.

* * *

Она написала Артемасу о том, что была ранена. В ответ он прислал большую посылку, где обнаружился аккуратно сложенный лист бумаги и его серый академический пиджак с золотыми кантами вокруг плотного, стоячего воротника, с витиеватыми медными пуговицами посередине; четыре золотые звезды были приколоты к красивой горизонтальной планке на одной стороне груди, а под ними — блестящая маленькая полоска, на которой черными буквами было написано: «Артемас Коулбрук. Старший кадетский командир».

В письме было всего три строчки:

«Я носил мундир после окончания училища. Пусть теперь он будет у тебя. Ты совершила очень храбрый поступок, но пообещай мне, пожалуйста, что больше не полезешь под ружье».

В ответ она написала:

«Обещаю. Это удовольствие не из приятных».

Лили надела пиджак, чтобы покрасоваться перед родителями, и утонула в нем.

— Он, наверное, такой же большой и сильный, как отец, — испуганно пискнула она. Такой большой и такой красивый. А она дикая как мустанг, с запущенными рыжими волосами, большими руками, большими ногами, ободранными коленями и огромным шрамом от пули на плече.

В один прекрасный день Артемас вернется. Он уже знал, что она странная, и это, по-видимому, ничуть его не смутило.

Глава 6

Это случилось в один из летних дней незадолго до поступления в Уэст-Пойнт. Артемас голышом нежился под ласковыми лучами полуденного солнца. Сьюзен де Гуд — его первая девчонка — лежала рядом на мягком лесном ковре, красивая и золотая в свете падающих лучей.

— Я этого хочу, — прошептала она ему на ухо. Она прямо-таки обожгла его своим дыханием, но у нее он был первым и потому, боясь напугать или чем-то навредить ей, действовал предельно осторожно. А может быть, Бог ему помогал.

Они, по-видимому, провели несколько часов, достигнув кульминации; в благоговейном смущении они сначала просто касались друг друга, затем пламя возбуждения полностью охватило обоих. Теперь он осторожно изучал влажный тайник между ее ног, не позволяя себе полностью отдаться чувству.

Она подняла голову и застонала, откинувшись и прикрыв зеленые глаза; спутанные каштановые волосы разметались по траве.

— Ты такая гладкая внутри, — прошептал он, касаясь губ, чувствуя, что боль между ног вот-вот разорвет его. У обоих не было больше сил сдерживать свою страсть. Трепетно, не доверяя друг другу и смеясь над этим, справлялись они с презервативом.

— Теперь порядок? — Она приподняла свои узкие бедра и наконец отдалась ему. Он заслонил ее от солнца, маленькие соски стали такими же темными, как розы. Ресницы задрожали и робко опустились. — Входи. Еще немного, и я этого достигну.

Это были самые эротические слова в мире. Взволнованный, Артемас пытался произнести в ответ что-нибудь связное, но смог только выдавить:

— Я тоже.

Он осторожно двигался сверху, ощущая ее маленькое хрупкое тело. Ноги их незаметно переплелись, и он скользнул по ее бедру своим выдающимся возбудителем, но потом инстинктивно приподнял ее, и они снова продолжили это увлекательное занятие.

Внезапно он почувствовал ее силу, да так, что каждый мускул на его спине и ягодицах дрогнул. Он притянул ее ближе, Сьюзи широко раскрытыми глазами смотрела на него.

— Не больно? — отчаянно спросил он. — Тебе хорошо?

Улыбка пробежала по ее влажным губам:

— Да. Это здорово!

Они вновь слились в страстном поцелуе. Он начал двигаться быстрее. О, это счастье — скользить и тянуть ее плоть, прижимаясь к ее изящным бедрам. Рот девушки приоткрылся, она вздрогнула и начала извиваться.

— Сьюзи? — тревожно спросил он.

Он едва соображал, но попытался собрать в кулак всю свою волю.

— Не останавливайся, — возбужденно выдохнула она.

Он медленно выгнулся, внимательно посмотрел на нее, обмирая от счастья. Его ритм внезапно породил в ней волны крохотных сокращений, что не поддавалось никакому описанию, тем более не соответствовало его прежним представлениям. Оказывается, тело Сьюзи при помощи тысячи маленьких губ может прилипнуть к нему точно так же, как ее рот.

Она издала мягкий гортанный звук, который, казалось, прошил его насквозь. Забыв обо всем, он продолжал усиленно работать, пальцы девушки уже впивались ему в спину, послышался ее жалобный голос со словами благодарности. Вдруг ее напряжение спало, остановился и он. Все еще оставаясь внутри нее, Артемас целовал ее губы, шею…

— О, Артемас, Артемас, — в изнеможении выдохнула она, — потрясающе. Ты просто великолепен! Говорят, что в первый раз — ужасно. Теперь-то я знаю, что это не так. — Она нежно погладила его по щеке. — У тебя стиснуты зубы. Ты в порядке?

К своему удивлению, он обнаружил, что она права.

— Конечно. Так случается.

Ему нельзя было терять контроль. Все эти ужасные слабости, не раз говаривал дядя Чарли, ты унаследовал от родителей и, не ровен час, они проявятся.

— Я просто… не нахожу слов.

Он виновато посмотрел на нее и, боясь огорчить, улыбнулся. Она погладила его по голове.

— Ты молчун, а я глупая.

Ее палец задержался у маленькой родинки над правым глазом.

Сьюзи широко улыбнулась, как бы прощая его неловкость. Он поцеловал ее, и улыбка стала еще одним милым приглашением насладиться оставшимся временем.

Позднее, когда от деревьев уже падали длинные тени, они оделись. Сьюзи плакала. Артемас, утешая, крепко обнимал ее.

— Я буду писать тебе, — прошептала она.

— А я обязательно отвечу.

— Я умру задолго до Рождества, ей-богу, умру.

— Не говори глупости. Мы проведем с тобой еще много счастливых минут.

— Но тогда уже будет холодно. Куда мы денемся?

— Придумаем что-нибудь. Например, я скоплю денег и сниму комнату в каком-нибудь мотеле.

— Здорово! — воскликнула она с неизвестно откуда взявшимся энтузиазмом. — Я тоже отложу половину карманных денег, которые мне дают в школу. Тогда, пожалуй, можно снять «люкс» с ванной-джакузи и провести там все Рождество.

— Видишь ли, — он сделал усилие, чтобы улыбнуться, словно Рождество уже не сегодня-завтра, — нам остается только привлечь все наше воображение.

Они обнялись и замерли в прощальном поцелуе.

— Я провожу тебя, — предложил он.

— Нет, если вечером я выйду из леса с тобой, это наверняка вызовет подозрение, мать все отслеживает. Отец, конечно же, подумает самое плохое.

— Решит, что ты влюблена в этого ужасного Коул-брука?

Она притянула его за подбородок и отрицательно покачала головой:

— Ты — лучший в мире Коулбрук.

— Не забывай же об этом, когда парни из Йельского университета будут к тебе приставать.

Из глаз ее снова брызнули слезы. Она обхватила его лицо руками:

— Никто не может помешать нам встречаться. Ты такой нежный и романтичный.

Она печально улыбнулась, потом повернулась и побежала к дому.

Артемас смотрел ей вслед и слегка гордился собой: сегодня он доказал, что в интимных делах не похож на своего отца.

Сьюзен медленно шла по лесу, утирая слезы и понурив голову. Погруженная в свои думы, она не услышала цоканья копыт, пока дыхание лошади не стало ощутимым. Резко повернувшись, она увидела отца Артемаса.

Большой, сильный, но уже расплывшийся в талии, что особенно было заметно в бриджах для верховой езды, он соскочил с коня и подошел к ней, теребя уздечку. На губах играла лукавая улыбка.

— Здравствуйте, мистер Коулбрук, — испуганно сказала она, пятясь назад.

— Я видел вас с сыном. Весьма возбуждающее зрелище. От ужаса у нее перехватило дыхание:

— О Боже!

— Ты ведь не хочешь, чтобы это стало известно твоим родителям?

— Идите к черту, — испугавшись его наглой ухмылки, прошептала она и рванулась было прочь. Но он поймал девушку, одной рукой схватил за шею, другой — зажал рот.

Она попыталась вырваться, но сильные руки бросили ее наземь.

* * *

Артемас собирался приехать на Рождество домой. Последнее письмо Сьюзи пришло к нему в тот самый день, когда ее бездыханное тело было найдено в ванной. Она умерла, пытаясь сделать аборт с помощью иглы, продезинфицированной в спирте.

«Он изнасиловал меня, Артемас. Я беременна. Я люблю тебя. Не знаю, что теперь делать, я никогда не избавлюсь от этого».

Родителей он нашел в городе у одного продюсера на грандиозной рождественской вечеринке. Оттолкнув дворецкого, он вбежал в холл. Веселая сверкающая толпа тотчас окружила его. Впрочем, высокая фигура отца, слонявшегося подобно взрослому ребенку с бокалом в руке, сразу же бросалась в глаза.

В одно мгновение оказавшись рядом, не обращая внимания на окружающих, Артемас обвинил отца в случившемся. Вокруг все заволновались, пронесся недоверчивый шепоток. Женщины визжали, среди них угадывался голос матери.

Ударом в лицо отец сбил Артемаса с ног, изо рта закапала кровь. Ослепленный яростью, сын нащупал основание канделябра и размахнулся что было мочи. Кровь хлынула из носа старшего Коулбрука. Артемас ударил еще раз, послышался сильный хруст сломанной челюсти, отец упал на колени. Окончательной расправы отец избежал — Артемаса оттащили.

Стало необычно тихо. Рослые мужчины держали Артемаса за руки, пытаясь обуздать его, а он гневно смотрел на ошеломленного отца с разбитым в кровь лицом.

— Я убью тебя, — твердо сказал он. — Мне следовало бы сделать это раньше.

Словно из-под земли выросла мать и, упав на колени прямо на красное обтягивающее платье, крикнула:

— Артемас, как ты мог?

— Он изнасиловал Сьюзен де Гуд. Из-за него она покончила с собой.

От шока мать издала жуткий, животный вопль. Вокруг уже собирались зеваки, чрезвычайно изумленные и возбужденные происшедшим, в глазах отца застыла ненависть. Он все отрицал. Мать сочувственно наклонилась к нему, прижала голову мужа к груди и пронзила Артемаса гневным, порицающим взглядом.

— Я никогда тебя не прощу. Так обвинить отца, да еще в кругу наших друзей!

* * *

Суд Нью-Йорка постановил назначить опеку над младшими братьями и сестрами Артемаса, пока ведется следствие по делу старшего Коулбрука. Мать сначала жаловалась, протестовала, а потом успокоилась, паразитируя среди друзей. Только социальное положение их семьи, толпа бабушкиных адвокатов и взятки, которые скрепя сердце давал дядя Чарли, расстроили судебное разбирательство.

Несмотря на настойчивые советы бабушки, Артемас отказался поехать в Техас на ранчо к тете Лусии. Он остался с обезумевшими от горя братьями и сестрами, которые во всем его поддерживали. Отца выпустили под залог, и они с матерью уехали к Шульхорнам.

Состоятельные родители Сьюзен знать не хотели никаких Коулбруков после смерти дочери, в том числе и Артемаса. Он как сомнамбула бродил по запруженным пешеходами улицам Нью-Йорка, правда, репортеры находили его повсюду. Они с жадностью накинулись на сенсационную драму между небезызвестными семействами, и, казалось, весь Нью-Йорк смаковал подробности.

Артемас снова и снова приходил к де Гудам, но каждый раз дорогу ему преграждали нанятые охранники, пока наконец он не наткнулся на отца Сьюзен. Большой, сильный, с такой же копной каштановых волос, как у Сьюзен, он плюнул на Артемаса и ударил его по лицу:

— И ты, и то животное, что тебя породило, виноваты в смерти моей дочери. Сукин сын, ты еще заплатишь за это убийство, и тебе никогда не избавиться от стыда.

Артемас мучительно подыскивал извинения.

Еле-еле тянулся январь, горе просто сводило с ума, планы рушились. Он ушел из Уэст-Пойнта, военная карьера теперь его не привлекала. Он жил местью и проводил часы со своими растерянными братьями и сестрами, уверяя их, что жизнь еще не кончилась.

Бабушка, словно королева — голубое роскошное платье, седина, забранная в пучок на затылке, — каждый день вызывала его в гостиную. Он покорно стоял у окна, притворяясь, что слушает, в то время как она расписывала его будущее.

Однажды он нашел ее сидящей в обществе двух незнакомых людей в черных деловых костюмах, державшихся весьма официально. У обоих на висках проглядывала седина, но один был высокий и крепкий, коротко стриженный, похоже, в роду у него были негры, поскольку кожа отливала темно-красным; другой, маленький, со светлой кожей, с песочными густыми волосами, зачесанными на пробор над высоким лбом, так и искрил энергией. Бабушка грациозно кивнула на них:

— Хочу представить тебе Эдварда Тамберлайна и Лизона Ламье. Джентльмены, это мой внук и наш будущий хозяин.

Услышанное так ошеломило Артемаса, что он просто-напросто растерялся. Тамберлайн поприветствовал его крепким рукопожатием; Ламье едва коснулся своей узкой и бледной ладонью. Артемас недоуменно уставился на бабушку, ожидая объяснений.

— Мистер Тамберлайн — финансовый менеджер компании, мистер Ламье — секретарь твоего дяди.

Оба — высококвалифицированные специалисты, им вполне можно доверять.

Она не сводила своих светлых маленьких глаз с изумленного внука.

— Вполне можно доверять в моем деле, — с нажимом повторила она.

Вовлечение Артемаса в заговор против дяди Чарли для бабушки было делом решенным. Внук же никогда не противился ее замыслам, поэтому удивление быстро сменилось ликованием: он получил долгожданное назначение!

Бабушка чуть заметно улыбнулась:

— Настанет день, когда ты приобретешь такие же знания о «Коулбрук чайна», как и они.

Он многозначительно посмотрел на Тамберлайна и Ламье, их проницательный, оценивающий взгляд сменился уважением.

— Ты не раскаешься, что носишь мою фамилию. Придет время, клянусь тебе.

— Слово чести, — отозвался Тамберлайн.

— Присоединяюсь, — добавил Ламье.

* * *

Артемас сидел за столом, изучая отчеты компании, переданные Тамберлайном и Ламье. Неслышно появилась бабушка. Внук поднялся ей навстречу, усадил в кресло.

— Ты довольно скоро станешь заправлять делами, но не теряй попусту время…

— Что ты имеешь в виду?

— Думаю, стать специалистом по керамике, закончив колледж, не помешало бы, а?

Они понимали друг друга с полуслова.

— А как же дядя Чарли?

Она широко улыбнулась:

— Любая выдуманная ложь станет для него лучшим утешением. Когда он узнает правду, будет уже поздно.

Бабушка взяла руки Артемаса в свои:

— Я столько лет — целые десятилетия — приближала этот момент, чтобы снова гордиться своим родом.

— Я не посрамлю тебя, бабушка.

Слезы навернулись у нее на глаза.

— Значит, моя печаль и одиночество стоили того. Но существует еще кое-что… Старое поместье, Голубая Ива, с ним так много связано…

— Оно не забыто и не потеряно. Когда-нибудь оно вновь станет таким же прекрасным, как прежде.

Артемас опустился на колени и обнял ее. Он никогда и никому не говорил о своем соглашении с Лили. Он всегда ощущал неловкость, думая об этом, ведь с самого детства и все эти годы — о Боже! — он был для девочки другом по переписке. И для него так много значили ее капризное обожание и поддержка!

— Позволь поведать тебе о Лили Маккензи, бабушка, — тихо произнес он. — Поверь, Голубая Ива находится в очень надежных руках.

* * *

Наступил холодный февраль, и в один прекрасный день отец вернулся из Филадельфии домой. Дядя Чарли пропадал в Нью-Йорке, Артемас занимался в своей комнате деловыми бумагами, а младшие Коулбруки были в школе.

Он услышал, как отец прикрикнул на управляющего, и уже хотел было выйти, как в дверях, грузно опираясь на трость, появилась бабушка:

— Ты представляешь, что произойдет, если ты спустишься?

— Так надо. Рано или поздно придется покончить с этим.

Она усмехнулась:

— Неужели ты хочешь загубить свою жизнь? Или собираешься пожертвовать ею ради братьев и сестер? Будь лучше отца, лучшим, чем твоя фривольная, глупая мать. Тебе только восемнадцать — впереди еще целая жизнь. На тебя все мои надежды! Я не могу изменить своего сына, но приложу все старания, чтобы ты вырос непохожим на них.

— Тогда, пожалуйста, не вынуждай меня малодушничать.

Бабушка чуть сгорбилась, доставая из кармана парчового платья маленький серебряный револьвер:

— Возьми, чтобы я не нашла тебя убитым или покалеченным. Вряд ли ты успокоишься, пока не решишь, стоит ли рисковать своим будущим, то есть будущим всей семьи.

Артемас сунул пистолет за пояс и, прикрыв свитером, шагнул вперед. Отец мерил шагами библиотеку. Распахнув пальто, в помятом костюме, растрепанный, побагровевший от ярости, он шагнул навстречу сыну:

— Ты, мстительный молокосос, как ты посмел давать в суде показания против меня?

Артемас ловко вытащил пистолет, щелкнул предохранителем и с каменным выражением на лице прицелился.

— Это единственный способ смыть твой позор, — хладнокровно бросил Артемас.

Он спокойно выдержал изумленный взгляд отца, в котором на миг застыли замешательство, отвращение и страх. Артемас, не повышая тона, продолжил:

— Странно, что мать полюбила тебя. Видимо, только потому, что была так же больна, как и ты. Разве ты достоин чьей-нибудь любви? Лишь она могла родить от тебя детей, не задумываясь об их будущем, да еще шестерых!

— Не стреляй, — проговорил отец дрожащим голосом. — Ты же наш сын.

— Да, к сожалению. Но можно попробовать забыть об этом.

— Чего ты добиваешься? Чтобы я признался в том, что я эгоист? Черт побери, мальчик, это же и в самом деле так, как, к примеру, правдой являются и наши заслуги. Успех нашей семьи способствовал процветанию страны. Благодаря нам она существует. Мы заслужили свой статус и власть. Неужели ты не понимаешь, что для нас закон не писан?

— Ты ничего не создал.

— Я унаследовал власть вместе с молоком матери. И ты тоже. И девчонки, подобные той, с какой мы развлекались, — для нас ничто, пустой звук. Да мы можем купить таких тысячи! Раз можно получить все, что пожелаешь, так почему бы не взять это?

Артемас задыхался от презрения и горечи, в груди полыхало пламя жгучей ненависти, и наконец, стиснув зубы, произнес:

— Ты не получишь все, что хочешь, потому что это тебе не принадлежит.

Он медленно снял курок с предохранителя.

Отец в ужасе отшатнулся:

— Черт возьми, ничего не понимаю! Ты ждешь моих извинений?

Он опустился на колени; его била дрожь. Артемас целился прямо в покрытый испариной лоб отца, и вдруг в голове пронеслось: «Ты выше этого».

Сын почувствовал свое духовное господство и превосходство и спокойно опустил руку.

— Не стоит мараться. Ты для меня уже умер.

Крейтон Коулбрук чуть было не рухнул без чувств.

— Я знал, что ты не сможешь, — заверещал он противным голосом — Кишка тонка!

Артемас улыбнулся и направился к выходу.

— Кишка тонка, — донеслось ему вслед. — И твоя мать со мной согласится.

Артемас облегченно распахнул дверь. Он был свободен.

* * *

На следующий день, в холодное утро уик-энда, когда солнце заблестело на свежем снегу, в город вернулся дядя Чарли со своей маленькой женой, похожей на мышку, и двумя насмешливыми дочерьми.

Джеймс уединился в спортивном зале, со злобой намолачивая боксерскую грушу. Элизабет забилась в угол маленькой спальни, играя в куклы, которых она называла «мои бедные детки». Им всегда угрожали воображаемые монстры, и она пугала чудищ загадочной фразой: «Вот пойду позову Артемаса».

Кассандра украдкой ела мороженое, притаившись в укромном местечке. Внизу, в комнате управляющего, в такт песенкам из мультфильмов перед телевизором прыгала Джулия. Наступало время ленча, а Майкла нигде не было.

Дети наконец собрались в столовой, и Артемас вытащил книгу Робинсона «Швейцарская семья».

— Давайте еще раз перенесем чтение, — предложил Джеймс.

— Почему?

— Да потому, что это книга о счастливой семье, проклятие! — И, смягчившись, добавил: — Потому что она хороша лишь тогда, когда все вместе, а Майкла нет.

— Я видела его на улице час назад, — робко вмешалась Элизабет. — Он предупредил, что пойдет в лес искать красивые сосульки.

Артемас отложил книгу и тотчас накинул пиджак. У болезненного двенадцатилетнего мальчика причуд хватало. Дом дяди, забитый английским антиквариатом и гротескными скульптурами викторианской эпохи, угнетал Майкла. Он предпочитал лужайку и лес вокруг дома. И хотя эта часть Лонг-Айленда быстро заполнялась торговыми центрами и новыми жилыми домами, еще оставалось достаточно места для леса, скрывающего великолепные поместья, и ощущался дух джентри [11], беззаботных владельцев, мчавшихся верхом на чистокровных скакунах по звуку охотничьего горна.

Выбежав на старую террасу, Артемас увидел Майкла, бредущего по снежной поляне, качаясь из стороны в сторону. У старшего брата екнуло сердце, как только он заметил неестественную походку парнишки, пиджак нараспашку… Он ринулся ему навстречу и остановился как вкопанный, увидев темные пятна от паха до колен на коричневых брюках Майкла. Невидящим взглядом мальчик смотрел на Артемаса и бормотал:

— Я сам пошел. И у-увидел… и я не смог помочь…

Он внезапно упал без чувств. Артемас похлопал его по щекам, ласково спросил:

— Что, Майк? Что ты увидел?

— От-тца, — еле выдохнул Майкл.

— Где?

— На д-дереве. Б-большом дереве со с-скамьей.

Артемас прижал хрупкое тельце к груди и поспешил к дому. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Что он там делал?

Майкл уставился в одну точку:

— Висел.

И потерял сознание.

Артемас передал его Джеймсу с просьбой вызвать врача, и приказал остальным не разбегаться, а сам кинулся в лес. Увидев отца, он не смог справиться с приступом рвоты.

Окровавленный, распотрошенный труп был привязан к дереву цепью.

* * *

Полицейский участок Артемас представлял как полутемную комнату с тусклой лампочкой над головой и мясистыми, жующими сигары здоровяками с кобурами под мышками. Но сейчас он вместе со своим адвокатом находился в комнате для допросов с гладкими зелеными стенами, двое докучливых следователей расхаживали перед ним взад-вперед. Измученный и эмоционально истощенный, глядя на слепящие лампы дневного света, он вспоминал лишь солнечные блики на том, что осталось от отца.

— Давай, сынок, расскажи нам, — допытывался один из юристов, склоняясь над столом и сверля Артемаса взглядом. — Ты ненавидел его. Пару месяцев назад пробовал вышибить из него мозги прямо средь бела дня. Вчера ты угрожал ему пистолетом. Об этом мы узнали от твоей матери, отец ей все изложил по телефону.

— Если бы я намеревался его убить, то я бы так и сделал еще тогда.

К Артемасу подскочил второй следователь.

— Ты не дурак, чтобы убивать его перед свидетелями. Ты выжидал. Утром ты пошел в отель, где остановился твой отец По записям в книге обслуживания комнат установлено, что он завтракал в восемь, и в одиннадцать, когда входила горничная, он еще был неодет. Думаю, ты назначил отцу встречу. Видимо, выстрелил ему в затылок, и не из револьвера твоей бабушки, а совсем из другого пистолета, который нам, вероятно, удастся отыскать.

Первый следователь присел на краешек стола и придвинулся к Артемасу:

— Он умер, когда ты тащил его по лесу между поместьями твоего дяди и де Гудов. Думаю, тебе не составило труда это сделать, судя по школьным рекордам.

Адвокат не выдержал и воскликнул:

— Но нет ни одной прямой улики, которая бы подтверждала причастность этого молодого человека к убийству.

— Зато имеется масса косвенных доказательств, и стоит только сопоставить, как возникает формальное обвинение.

Адвокат недовольно фыркнул:

— А как насчет де Гуда? Отец погибшей имеет более веские причины желать смерти мистера Коулбрука.

— Не впутывайте его в это дело. — Артемас многозначительно посмотрел на адвоката. — Я не буду голословно обвинять кого бы то ни было.

В памяти всплыло разъяренное лицо отца Сьюзен.

«Уж я постараюсь, чтобы вы с отцом заплатили за это».

— Естественно, мы зададим вопросы и де Гуду, — кивнул один из следователей. — Но позвольте вернуться к нашему сценарию.

Он облокотился на стол и подпер рукой подбородок. Прищурившись, уставился на Артемаса:

— Ты положил труп старика у дерева, забросил тяжелую пятнадцатифутовую цепь, сделал небольшое ожерелье для дорогого папочки и повесил его подобно трофейному оленю.

— Пожалуйста, от ваших домыслов меня тошнит, — вмешался адвокат. — Молодой человек прошел через ад…

Следователь продолжил:

— Потом взял нож и вспорол труп от груди до яиц, отрезал их и засунул в карман пальто.

Адвокат, тяжело дыша, схватил стакан воды. Артемас в упор смотрел на следователей, его мутило, болезненная испарина выступила на лбу, капли пота скользили по вискам.

— Хочешь подышать? — ехидно спросил один из следователей.

Артемас отрицательно покачал головой:

— Я на всю жизнь запомнил эту картину. Мой младший брат тоже, но отца я не убивал.

— После того что он натворил, кто поверит, что ты простил его?

Юрист лукаво скосил глаза, заговорил утешительным тоном:

— Наверное, он изнасиловал ее сразу после вашей близости, она забеременела — кто знает, может, это был твой ребенок? Она была еще скромницей и пыталась разрешить проблему сама; итак, она взяла вязальную иглу… — следователь выставил палец, — пошла в ванную, и… — он ткнул пальцем вверх, — случилось так, что она проколола артерию и, должно быть, долго лежала там одна, перепуганная насмерть, может, она звала тебя…

— Сейчас же прекратите, — прошипел адвокат.

Следователь мрачно покачал головой:

— Можно понять, почему тебе хотелось вывернуть старика наизнанку.

Артемас обхватил голову руками. Следователи неустанно следят за ним и выжидают, но боль, готовая вот-вот выплеснуться наружу, переросла в холодное спокойствие. Он хотел, чтобы отец умер, следовало бы убить его. Это было бы справедливо, но он выбрал будущее семьи вместо личной мести. Семейное благополучие — сохранение, восстановление, честь фамилии — отодвигало на второй план его желания. Прежде из Артемаса можно было лепить что угодно, теперь изящная форма застыла и закалилась.

Следователи приблизились вплотную:

— Ты ничего не хочешь сказать?

Артемас поднял голову и посмотрел на них спокойно и уверенно, их угрозы рассыпались в прах.

— Отец получил по заслугам. Мне приходила мысль убить его, — ровным тоном начал Артемас; адвокат тяжело вздохнул. — Но у меня были дела поважнее.

* * *

Мать возвратилась в Нью-Йорк из поместья Шульхор-нов подозрительно спокойная в сопровождении своей служанки, частной няни и шофера. Она остановилась в отеле Плаза. Артемас нашел ее в номере: она полулежала на диване, одетая в роскошный шелковый пеньюар поверх кружевной сорочки, светлые волосы картинно взъерошены, глаза припухли от слез. Шофер — молодой человек приятной наружности и хорошо сложенный — стоял сзади и массировал ей плечи.

— Оставь нас, Бернард. — Она махнула в сторону внутренней двери. Артемас с ненавистью проводил его взглядом. Симпатия и безмерная жалость к матери тотчас сменились омерзением. Он терпел, но никогда не любил ее.

Они остались вдвоем, мать скрестила на груди руки.

— Почему остальные не приехали? Мне так нужны мои дети.

— Они так решили, им не понравилось, что ты приехала сюда, а не к дяде Чарли. И если ты хочешь их видеть, придется сделать над собой некоторое усилие.

— Я не могу туда поехать. Не могу находиться так близко от места, где твой отец… о, я не могу даже думать о поездке в этот дом. Я не справлюсь с похоронами… — Ее голос оборвался.

Артемас устало взглянул на нее:

— Возьми с собой Бернарда — уверен, он не откажется. Только знай — Джеймс уже достаточно взрослый, чтобы определить, что шофер исполняет и другие обязанности, помимо водительских. И если не хочешь, чтобы Джеймс тебя презирал, скажи Бернарду, чтобы не приближался к тебе перед всей семьей.

Она подалась вперед, лицо исказилось.

— Да как ты смеешь?! Причинять Бернарду неприятности на похоронах твоего отца?!

— Меня не будет на похоронах. Я не испытываю никакого сыновнего долга перед ним. Но другие пойдут… если захотят.

— Ты восстановил против нас братьев и сестер!

— Нет, вы сами постарались.

— Убирайся!

Артемас спокойно пошел к входной двери. Вслед ему донеслось:

— Ты убил его! Я точно знаю! И если тебя обвинят в этом, я никогда уже не выйду в свет!

Он гордо выпрямил спину и, не проронив ни слова, плотно прикрыл дверь.

* * *

— Как мать? — Джеймс выскочил ему навстречу, когда Артемас вернулся к дяде Чарли. Остальные дети, бледные и осунувшиеся, окружив старшего брата, с надеждой смотрели на него.

Артемас немного помолчал, потом как можно более непринужденно сообщил:

— Она очень скучает и, если не сляжет, приедет повидаться.

Дети разошлись, а Джеймс, выждав немного, шепнул Артемасу:

— Это ложь.

Артемас окинул его красноречивым взглядом и поник головой. Джеймс неловко похлопал брата по плечу:

— Ладно, это не важно. Поверим во что-нибудь другое.

* * *

«Дорогая Лили».

Артемас задумался, за окном не было видно ничего, кроме жуткого снегопада и темноты. Пучок света от настольной лампы придавал ему определенную уверенность, заставлял надеяться. Он склонился над листом бумаги. Что написать о последних двух месяцах одиннадцатилетней восторженной девочке?

Никакой правды. Только надежды.

Он спрашивал ее о школе, о прогулках в лесу, любимой белке, которую она нашла в разрушенном гнезде, коровах, которых держали ее родители, чтобы иметь дополнительные средства. Он обращался к ее отцу с просьбой описать все сады Голубой Ивы, напоминал ей, что в один прекрасный день принц вернется, чтобы открыть дом и восстановить сады. Правда, ей придется запастись терпением, прежде чем он сможет сдержать обещание.

Неделю спустя после похорон отца Артемас получил ответ на почтовой открытке с цветами.

«Все в порядке. Я буду тебя ждать, — писала Лили. — Ты вернешься, потому что обещал».

Однажды утром бабушка как-то уж очень поспешно вызвала его. Там уже сидели Тамберлайн и Ламье. Артемас вздрогнул от жуткого предчувствия.

В глазах бабушки светилась любовь и печаль. Она тихо вздохнула:

— Отец Сьюзен застрелился прошлой ночью из пистолета, из которого убил Крейтона. Все кончилось, мой дорогой.

Он подумал о Сьюзен, о ее развалившейся семье, потом о своей. Невозможно передать мириады эмоций, которые он ощущал в тот момент. Внук молча кивнул. Слезы брызнули из глаз, он отвернулся к окну и, сунув руки в карманы, насупился.

Тамберлайн низким и полным эпического резонанса голосом многозначительно заметил:

— Король умер.

А Ламье добавил:

— Да здравствует король!

Глава 7

Мать лежала на большой кровати с пирамидками по углам и плакала, отец громыхал кастрюлями на кухне. Майское утреннее солнце уже палило вовсю, обещая жаркий и душный день.

— Успокойся, мам, — утешала Лили, садясь подле и откидывая спутанные рыжие волосы с ее лба. — Через пару месяцев все пройдет, спина станет как новенькая.

Закусив нижнюю губу, мать взяла себя в руки.

— Доктор, конечно же, прав. Я чувствую себя совершенно разбитой.

Прежде Лили никогда не видела мать такой беспомощной и расстроенной. На пищевом заводе ей сказали, что у нее не хватает сноровки, и в связи с травмой уволили с работы. Мало им того, что она таскала двадцатифунтовые мешки с собачьим кормом по восемь часов в день, нужны еще какие-то доказательства!

Все в душе Лили бушевало, но она не стала подливать масла в огонь:

— Ты не беспомощна, у тебя есть дочь: я помогу, приведу в порядок твои платья, и как только тебе полегчает, ты второй раз в жизни выйдешь в королевском свадебном наряде.

Мать фыркнула, но постаралась выпрямиться, отчего лицо ее исказилось гримасой боли.

— По крайней мере у меня еще крепкие зубы.

— Точчо! Раз ты в состоянии кусать и жевать, ты еще хоть куда.

Лили помогла матери подняться с кровати, и они прошаркали в ванную. В большом зеркале в углу отразились два сгорбленных рыжих ангела в длинных хлопчатобумажных ночных сорочках. Побледневшая мать, согнувшись в три погибели, еле ползла рядом с раскрасневшейся от тяжести Лили.

Лили подвела мать к зеркалу в ванной, та махнула на дверь:

— Спустись и посмотри, приготовил ли отец яичницу. Остальное я сделаю сама, чтобы уж совсем не расклеиться.

На лице матери застыло упрямое выражение. Лили вбежала на кухню, чмокнула отца в щеку и отняла у него чашу, в которой он крюком взбивал яйца.

— Ты заржавеешь, — пошутила она и вытерла крюк кухонным полотенцем.

Он силился улыбнуться, но как-то отрешенно опустился на стул и застыл над кружкой кофе, уставившись в одну точку. Лили встала к плите и вдруг, улучив момент, объявила:

— Я получила работу. Тетушка Мод договорилась с Фридманами. После школы я буду работать в их оранжерее.

— Тебе же только четырнадцать, — возразил отец.

— Поэтому я спрашиваю твоего разрешения. — Она посмотрела на отца в упор. — Подумай. Каждое утро ты по пути станешь отвозить меня на работу, а вечерами забирать домой. Мы с тетей Мод уже все продумали. Это же пять долларов в час, папа! Без налогов. Они будут платить из кассы, поскольку мистер Фридман не хочет заносить меня в книгу.

— Хорошо ли уходить от налогов, все порядочные люди должны платить государству.

— Пап, правительство тратит столько денег, сколько мы и не видели за всю нашу жизнь, а наша семья нуждается в каждом пенни.

— Наслушалась ты тетю Мод и ее сестричек! — Он вздохнул. — Я бы не хотел, чтобы ты так же много работала, как мы с матерью, когда были молоды. Кроме того, этим летом ты начнешь изучать живопись и музыку в общественном центре.

— Тетя Мод уплатит за меня вступительный взнос. Я пройду курсы на будущий год. — Она подалась вперед и выпалила: — Я хочу помочь, это же и мой дом тоже! — Она украдкой бросила взгляд на холл и прошептала: — Я слышала твой разговор с тетей Мод, слышала, что тебе пришлось занять, оплачивая услуги врача. У нас нет другого выхода.

Отца распирало от гордости, но он не подал виду. Лили с горячностью продолжала:

— Очень важно оставить это место за нами. Пусть мои дети вырастут именно здесь. Я ничего не добьюсь в жизни, уповая на чудеса.

Улыбка чуть заметно тронула его губы, но в глазах навеки застыла печаль.

— А когда-то ты грезила, как вернется Артемас Ко-улбрук и сделает тебя принцессой.

Она вспыхнула и гордо вскинула голову:

— Бабушкины сказки! Надеяться на то, что какой-нибудь мужчина посвятит мне жизнь! Это всего лишь социальный миф мира, в котором преобладают мужчины.

— Опять начиталась всяких бредней Маленькой Сис!

— Но это правда, папа!

Она, взгрустнув, замолчала, задумавшись об Артемасе: он все еще писал ей письма, она все еще ему отвечала. Впрочем, в памяти сохранились только смутные воспоминания о прекрасном мальчике.

— Коулбрук окончил колледж, — протянула она. — Думаю, подруг у него хватает. — Она смущенно потупилась. — Я тоже пойду в колледж. Потом буду работать и заработаю много денег. Я хотела бы выращивать растения, может, мне удастся открыть свое дело. — Она подняла глаза и встретила печальный, полный нежности взгляд. — Я отыщу способ осуществить это.

Отец, тяжело вздохнув, кивнул:

— Я согласен, моя маленькая птичка.

Она благодарно прильнула к нему.

— Большая птичка, папа, большая.

* * *

Дядя Чарли похоронил бабушку в мраморном мавзолее на частном кладбище Коулбруков. Артемас произнес прощальную речь и отрешенно зашагал прочь, скользнув взглядом по надгробиям отца и матери, едва заметных в тусклом свете подле склепа бабушки.

Мать, напившись, врезалась в дерево годом ранее. Молодой человек, сидящий с ней рядом, тоже скончался. По словам жены несчастного миссис Коулбрук убила его в порыве ревности.

Джеймс и остальные дети как-то незаметно взрослели. Артемас своим примером вселял в них уверенность, что стыд будет искуплен упорной работой и чистой совестью. Он приучал братьев и сестер к дисциплине, настойчивости в достижении поставленной цели, взаимовыручке, воспитывал мужество и честность. Старший брат с отличием окончил колледж и получил квалификацию инженера; он и представить не мог, что младшие Коулбруки останутся неучами.

Джеймс специализировался в бизнесе, его каждый семестр зачисляли в почетный деканский список. Конечно, он безумно любил бейсбол, играл в университетской команде, и Артемас знал, что парнишка мечтает стать профессионалом. Но старший брат, выслушав Джеймса, с сожалением констатировал, что он никогда не станет спортсменом высокого класса, а бейсбольный игрок не нужен в семейном бизнесе. Джеймс мучительно размышлял некоторое время, но выбрал учебу.

Касс с отличием окончила Эвертайд, сбросила лишний вес и поступила в колледж, где занялась изучением искусства. Майкл, Элизабет и Джулия тоже были круглыми отличниками и мечтали о будущем, связанном с Артемасом и «Коулбрук чайна». Каждый примерно представлял свое призвание.

Он сообщил Лили о смерти бабушки, считая неизменными две вещи в жизни — свою семью и свои воспоминания о маленькой девочке, которую он видел девять лет назад. Артемас держал свое странное хобби в секрете, получая истинное наслаждение от того, что он, уже взрослый, мрачноватый с виду мужчина, пишет письма ребенку! Он не мог представить ее взрослой, а она никогда не присылала своей фотографии.

Артемас получил от нее опрятную маленькую коробочку с чеком на двадцать пять долларов.

«Пожалуйста, пожертвуй эту малость твоей любимой бабушке. По словам родителей, она была благородной и необычайно доброй. Я расчистила местечко в старом саду, за домом, и посадила иву в память о ней».

Лили теперь писала аккуратным, уверенным почерком, вряд ли его можно было назвать детским.

Дядя Чарли никогда не скрывал своих намерений выставить Голубую Иву на продажу в тот самый день, как только она станет его собственностью.

Бабушка оставила как старое поместье в Джорджии, так и ее контрольный пакет «Коулбрук чайна» своему любимому внуку. Дядя Чарли поклялся отстоять свое в суде.

— Этого никогда не будет, — спокойно возразил Ар-темас. — Как только у меня появятся деньги, я выкуплю твою долю. — И отдал дядюшке конверт с фотографиями его жены и ее двух нагих и пьяных подруг из бридж-клуба. Бабушка считала эти документы козырем Артемаса в тяжбе с дядюшкой.

Внук торжествовал, с презрительной улыбкой глядя на своего апоплексического дядюшку.

— Я отвечаю за будущее этой семьи, не вмешивайся в наши дела, иначе я тебя уничтожу.

Он перевез братьев и сестер в Нью-Йорк в старый кирпичный дом неподалеку от бывшего офиса компании.

Артемас вместе с Тамберлайном и Ламье изучил дела компании. Банкротства можно было избежать, только учитывая каждый доллар и посвящая делу каждую минуту своей жизни.

Никакого очарования, никакой роскоши, никакой кичливости своим стилем жизни. Все разваливалось, бизнес казался респектабельным лишь благодаря известному, старомодному китайскому дизайну, который, впрочем, не пользовался спросом у молодых покупателей. Масса состоятельных молодых людей не поскупилась бы, приобретая фарфор современных форм, но дядя Чарли и думать не думал об этом.

Менеджмент был дезорганизован, неэффективен и апатичен, фабрики, рассеянные от Нью-Йорка до Каролины, полуразрушены, работа низко оплачивалась. Требовалась глобальная перестройка компании путем рабского упорного труда. Артемас твердо знал, что выполнит задуманное независимо от исхода борьбы.

Он сообщил Лили, что теперь владеет Голубой Ивой и заправляет семейным бизнесом.

«Здорово, — ответила она. — Ты достиг того, чего хотел. Но, став важным и влиятельным, не превращайся в петуха и не забывай нас. А не то пришлю тебе моченых яблок!»

Лили была в своем амплуа. Теперь, став полноправным хозяином своей судьбы, он обязательно найдет способ увидеться с ней.

* * *

Лили сажала очередную бегонию в пластиковый горшок и переживала по поводу завтрашней контрольной по алгебре, к которой она в общем-то слабовато подготовилась. Она устало оглядела рассаду на длинных деревянных столах. Руки ее гудели. После полудня и каждый уик-энд она пропадала в оранжереях Фридмана, где лето, казалось, уже в полном разгаре, несмотря на декабрьское солнце за окном.

Мать никогда уже не поправит здоровье настолько, чтобы работать на заводе. Она даже вставала с трудом и коротала время за изготовлением стеганых одеял на продажу туристам.

Одеяла семью не обеспечивали.

Лили, машинально сунув руку в горшок с рассадой, гнала мысли об аттестате, о стипендии, которая полагается только лучшим.

— Привет, красавица, — услышала она. Мимо проходил Энди Хоулком с мешком удобрения на плече. — Ты, я вижу, закончила?

— Да.

Она невольно улыбнулась этому высокому блондину, сыну местного министра. Он носил прекрасные брюки-хаки и толстый свитер, поверх которого болтался золотой крест на золотой цепочке; крест сверкал почти так же сильно, как скобы на его зубах Энди и Лили зачастую закрывали дом на ночь по просьбе Фридмана. Кроме того, Хоулком иногда подвозил девушку на своем «камаро».

Лили вымыла руки и надела кадетский сюртук Артемаса поверх свитера. Знаки отличия хранились в чайнике Коулбрука, а этот форменный пиджак она носила так часто, что локти уже протерлись.

Закинув за плечи тряпичный рюкзак с брошюрами, девушка терпеливо поджидала Энди. Он выключил свет, надел кожанку и запер дверь. Ночь выдалась ясной, сквозь прозрачный воздух свет от луны вырисовывал контуры строений.

— Замечательная ночь, — заметил Энди, выруливая на дорогу. — Я, пожалуй, заскучаю, когда отвезу тебя домой.

Внезапно смутившись, Лили пробормотала что-то невнятное и вцепилась в ремни на сиденье. Улицы города были уже безлюдны, окна магазинов темны, освещались лишь некоторые маленькие ресторанчики.

Они свернули по направлению к Голубой Иве. Успокоившись, Лили задумалась об одиноких башенных часах на перекрестке. Эти часы принадлежали Коулбрукам и в лунном сиянии очень смахивали на готический шпиль. Часы были разбиты, и теперь стрелки всегда показывали четверть третьего. Правда, отец еще помнил то время, когда они отбивали каждый час; поместье начиналось отсюда.

Проехав через реку Току по железному мосту, они попали в сумрачный лес, затем миновали остатки главных ворот поместья, закрытых на тяжеленную цепь толщиной в руку. Рядом с воротами находился каменный дом сторожа с разбитыми окнами.

Далее дорога разветвлялась. Большой почтовый ящик на шпале указывал дорогу к Маккензи, теперь лес чернел по обеим сторонам. Энди остановил машину, но не выключил радио. Лили искоса взглянула на него в темно-зеленом свете приемника.

— Эх, была бы ты старше, — с сожалением вздохнул Энди. — Ты такая хорошенькая, жаль, что тебе только пятнадцать.

Сердце Лили готово было выпрыгнуть из груди.

— Похоже, ты наелся удобрений.

Он весело засмеялся.

— А ты бегала когда-нибудь на свидания?

— Не-е-е-т. Но меня приглашали на вечеринки после футбола.

— А как насчет настоящего свидания? Ты хотела бы этого?

Сердце Лили екнуло: ее спрашивает уважаемый и симпатичный парень, такой же высокий, как она, да к тому же взрослый.

— Конечно.

— Давай проверим!

— Как это?

— Можешь меня поцеловать?

Она была не из робкого десятка и не привыкла отступать, и, потянувшись к нему, поцеловала в губы. Очень волнующе, не считая некоторой неловкости от удара о его пластину на зубах.

— Нет, не так.

Он привлек ее к себе и присосался своими губами. Вначале это здорово возбуждало, затем стало больно, поскольку он сильно надавил своими пластинами на нижнюю губу.

Она пыталась отстраниться, но тут Энди сунул ей в рот свой язык, противный, как мокрая рыба.

«Не глупи», — осадила она себя.

Кроме полной Мирны Симпсон и пары других изгоев, она была, вероятно, единственной взрослой девочкой в школе, которая никогда не целовалась. Большинство школьниц позволяли себе много больше.

Он уже обхватил ее руками за шею, рот начал неприятно гореть. Стоило ей только высвободить свои губы, как он тотчас вновь настойчиво впивался и начинал елозить слюнявым ртом. Губы ее горели, возбуждение перешло в разочарование.

Надо как можно скорее остановить эту стандартную процедуру. Сердце ее гулко стучало от страха.

— Расслабься и приобретешь сноровку, — выдохнул он, когда она уперлась в его грудь.

— Я уже преуспела, — ответила она. — Уймись.

— Ты сама все это затеяла, я только поддержал, не так ли? Но знаешь, если ты кому-нибудь об этом расскажешь, никто тебе не поверит.

Он тут же ловко расстегнул ее сюртук, потом сунул руку под свитер и дотронулся до ее груди.

Лили отпрянула, схватив его за руку. Ну и что, что она начала первая? Разве это дает ему право лапать ее? Энди не сводил с нее взгляда.

— Какие формы, — тяжело выдохнул он и, положив руку ей на бедро, стал грубо массировать через джинсы. Затем навалился всем телом и неудобно прижал к двери. Снова стал искать ее губы, причиняя боль.

Смущение перешло в ярость. Лили внезапно опустила руку ему между ног и резко дернула прямо за твердое. Он отпрянул, тяжело дыша, и занес руку, чтобы ударить.

Девушка увернулась и, сжав кулаки, ударила прямо в челюсть. Он со стоном откинулся назад, одной рукой прикрыв промежность, а другой — свои пластины. Лили приготовилась ударить еще раз, но он как-то сразу сник, поджал под себя ноги.

Лили взяла свой рюкзак, распахнула дверцу и шагнула в темноту. Дрожа от негодования, оглянулась и спокойно сказала:

— Лучше никому не рассказывай. Никто тебе не поверит.

Хлопнув дверцей, она устало двинулась к дому. Ее так и подмывало припустить во все лопатки, но гордость удерживала от быстрой ходьбы. Темнота сгущалась. Сзади послышался шум его машины. Лили опрометью бросилась в лес и спряталась за широким деревом. Обидчик трусливо развернулся, не зажигая фар, рванул по мощеной дороге.

Дорога петляла по оврагам и холмам; до фермы еще добрая миля. Она нисколько и не боялась темного леса, но, облизнувшись, здорово встревожилась. Боже, что скажут родители? Губа так распухла!

Однажды, год назад, мать увидела в дверях эксгибициониста. Позже она рассказала об этом мужу. Тот в гневе схватил револьвер и помчался разыскивать мерзавца. Мать, испугавшись, позвонила шерифу, и этого человека схватили прежде, чем отец расправился с ним.

Лили, опустив голову, глубоко задумалась. Узнав, отец вытащит револьвер из тумбочки и поедет за Энди. Убить, может, и не убьет, но наверняка станет ему угрожать, а это попахивает тюрьмой.

Лили пребывала в полном смятении от страха и смущения. Она словно изменила, нарушила клятву, стала каким-то другим человеком… Интересно, а как у других девочек? Естественно, ни одна из них никогда не признается!

Она отчаянно растирала губу, поскорее бы припухлость опала! Родители сразу же догадаются, значит, надо сказать правду. Сначала она решила подробно рассказать им о происшествии, но вдруг гордо вскинула голову: «Ни за что».

Тем временем показались изгороди пастбищ, тропинка, ведущая к ферме. Девушка устало волочила ноги, не обращая внимание на розовых герефордских свиней, которые в надежде на то, что их почешут, радостно понеслись к ней навстречу. У самого дома тревога ее сменилась удивлением.

Во дворе стояла чья-то машина, седан последней марки. Она перелезла через колючую проволоку изгороди, оставаясь в тени, прошла к амбару, сбросила рюкзак на дрова и подкралась к машине. Затем на цыпочках двинулась к дому. Желтое прямоугольное пятно света падало из гостиной, окно оказалось приоткрыто: мать любила свежий воздух.

Лили притаилась рядом и прислушалась.

— Лили почти не бывает дома, — послышался голос матери. — Работает в оранжерее Фридмана несколько часов в неделю. Говорят, у нее хороший глаз для ухода за садами. Да и карманные деньги не помешают.

Лили нахмурилась.

«Несколько часов в неделю? Карманные деньги?»

С чего бы матери так считаться с мнением посетителя, почему бы не сказать правду?

— Да, надо было позвонить и предупредить, что я приеду, — раздался в ответ низкий, звучный и необычайно красивый голос. — Но полет прервался внезапно, я не мог упустить возможность увидеться с вами.

— Ты занимаешься бизнесом в Атланте? — спросил отец.

— Нет, лечу в Лос-Анджелес, а в Атланте у меня вынужденная пересадка. Утром я встречаюсь с одним специалистом-проектировщиком.

— Прекрасно. Я так тобой горжусь. Никогда не сомневалась, что ты вырастешь замечательным человеком. — В голосе матери послышалось восхищение.

Незнакомец устало усмехнулся. Лили осторожно приблизилась к окну, умирая от любопытства.

— Знаете, чего я хочу больше всего на свете? Еще раз уснуть на вашем мягком диване под вашим теплым одеялом.

Лили нахмурилась. Кто это? Она ощущала себя полной дурой, но прекратить эту нелепую игру в прятки не давала посиневшая, распухшая губа.

— Ты такой длинный, что вряд ли угнездишься на нашем диванчике, — отозвался отец. — Но мы так рады! Как было бы здорово, если бы и Лили оказалась дома.

— Мне бы не хотелось ее терять, — выдохнул незнакомец.

— Не потеряешь. — Мать засмеялась. — Шести футов в высоту и рыжие, прямо-таки огненные волосы.

Послышался шум выдвигаемого ящика.

— Вот, — обронила мать. — Возьми. Ее фотография этого года.

«Кошмар», — подумала Лили, не в силах что-либо изменить.

На этом фото она получилась с растрепанными волосами, каким-то воинственным взглядом.

Незнакомец молчал целую вечность. Потом нежно произнес:

— Я именно такой ее себе и представлял.

На лбу Лили выступила испарина, ее лихорадило.

— Надо было привезти ей другого мишку. Она ведь уже не ребенок, — продолжал молодой человек.

Руки ее повисли как плети, сердце бешено колотилось и, казалось, вот-вот выскочит из груди. Она в изумлении услышала голос отца:

— У нее все еще жив твой мишка. И наверняка она хранит каждое твое письмо, Артемас.

«Артемас!»

Ноги ее подкосились, и девушка осела на землю. Ее била мелкая дрожь.

«Он вернулся повидаться со мной».

Голова Лили поникла. Не могла же она появиться в таком виде — обезображенная, пропахшая удобрениями, красная от стыда, страха и унижения.

Слезы градом катились по ее щекам, он все еще разговаривал с родителями. Она не знала точно, сколько прошло времени, что он еще спрашивал. Она прислушивалась лишь к звуку его голоса, глубокого, сочного, с нотками властными, но любезными.

Наконец послышался шум отодвигаемых стульев — он, очевидно, прощался. Лили скользнула в темноту и вжалась в стену.

Открылась входная дверь, и заскрипели половицы крыльца. Он появился в поле зрения вместе с родителями. От изумления она тихонько застонала, закусив свою распухшую губу. Артемас обнял отца, затем мать и посмотрел в небо, перевел взгляд на ручей, на ивы, потом на дом и, наконец, снова на ее родителей. Молодой человек заметно волновался; ночным бризом ему растрепало волосы, он устало пригладил их. Длинное черное пальто распахнулось, он сунул руки в карманы и опустил плечи. На лице матери застыли печаль и бесконечная доброта, она поднялась на цыпочки и крепко обняла его.

Лили плакала, уткнувшись в перегородку. Он уехал, и она, в отчаянии выбежав из-за дома, долго-долго смотрела вслед.

У ручья Лили встала на колени и прополоскала рот. От ледяной воды лицо ее онемело, но это только усилило боль стыда и утраты чего-то очень важного.

Когда она вошла, родители разом повернули головы и посмотрели на нее.

— Ты и представить себе… Что с тобой случилось? — обеспокоилась мать.

Лили, досадливо поморщившись, покачала головой:

— Кусок дерева попал в мульчировочную машину и, отлетев, ударил меня по губам.

Мать тихонько поднялась, схватившись за спину, приблизилась к Лили и приподняла ее подбородок:

— Ты плакала! Милая, так больно? Ты в порядке?

— Да. Я по пути умылась в ручье у дороги.

Отец недоуменно нахмурился:

— Ты гуляла? Почему?

— Энди очень спешил домой. Сегодня вечером у него какая-то встреча. Он высадил меня у мощеной дороги.

Лицо отца разгладилось.

Мать никак не могла успокоиться:

— Я сейчас приложу лед, но вначале удивлю. Очень жаль, что тебя не было. К нам заезжал Артемас!

Лили старалась ничем не выдать своего волнения.

— Он хотел встретиться с тобой. — Мать печально покачала головой. — Не сомневаюсь, ты бы влюбилась с первого взгляда. Лили, он — красавец, высокий — футов шесть с лишним и серьезный, как банкир, но такой же обходительный, как и прежде. Он ничего не забыл и взял твою фотографию. Он считает тебя красавицей.

Не в силах больше притворяться, Лили отстранилась и прошла к себе. Прислонившись к двери, она зарыдала, закрыв лицо руками. Сквозь слезы она увидела увешанные открытками гор и цветов стены, книги на ночном столике и аккуратно прибранную кровать. На подушках лежал новый мишка, рядом — букет алых роз в золотой обертке. Лили села на кровать и поцеловала розы и детского мишку. Чувство было такое, словно она нарушила какую-то клятву, упустила некий драгоценный шанс и теперь никогда не увидит Артемаса снова.

Глава 8

Несмотря на блеск массивной люстры, сильный запах гардений посреди стола, звон хрустальных бокалов, смачного лосося прямо перед ним и шумную болтовню десятков небезызвестных политических деятелей Нью-Йорка, Артемас с трудом боролся со сном. Всякий раз вот уже на протяжении четырех лет в период временного спокойствия, когда он сидел без калькулятора, компьютера и кипы документов, мысли его становились рассеянными, а веки — тяжелыми. Хорошо бы взбодриться на свежем воздухе — за окнами кружились новогодние снежинки.

В памяти всплыли сообщения по маркетингу, анализ менеджмента, инвестиционные планы и межофисные письма. Приятный бас сенатора де Витта вывел Коулбрука из оцепенения. Сейчас он здорово преуспел в деле продвижения по стопам президента Рональда Рейгана. Подцепив ломтик лососины тяжелой серебряной вилкой, Артемас почувствовал прикосновение изящных бледных пальцев. Прямо над ухом раздался мелодичный женский голос:

— Я заказала тебе чашечку кофе.

Соблюдая приличия и собрав всю свою волю, он стряхнул сонливость, выпрямился и благодарно посмотрел на изящную черноволосую девушку с милым личиком. Гленда де Витт, единственная дочь сенатора, казалась очень хрупкой в кружевном красном платье с огромным декольте. Скромность и образованность читались в ее больших серо-зеленых глазах. Ломтик лосося оказался сухим и безвкусным. Гленда никогда не упоминала о своей кошмарной диете или многочисленных проблемах со здоровьем, что вынуждало ее принимать нежную заботу сенатора даже теперь, когда она уже несколько лет как окончила элитный женский колледж со специализацией во французской литературе.

— Мне надо будет набраться знаний о керамике и фарфоре. — Она с нескрываемой нежностью смотрела на Ар-темаса. — Ты бы не задремал, если бы я была интересным собеседником.

— Что ты, просто мне очень хорошо с тобой.

Он галантно улыбнулся. Краска залила ее щеки. Они знали друг друга вот уже несколько лет, встречаясь на приемах у сенатора. Она со смехом парировала:

— Думаю, что ни одна из знакомых тебе женщин не приняла бы это за комплимент.

— О чем ты говоришь? У меня нет времени на женщин.

— С тобой так интересно беседовать. Я каждый раз с нетерпением жду нашей встречи. — Она бросила печальный взгляд на свой спартанский обед. — Это одно из моих немногих безрассудных удовольствий.

— Лучше расскажи о своей библиотеке.

— Но это же совсем не захватывает в отличие от того, что делаешь ты. Твоя новая компания…

— Промышленная керамика куда менее интересная вещь, нежели литература, уверяю тебя. Особенно если главная задача состояла в том, чтобы присоединить маленькую, неизвестную компанию к «Коулбрук чайна».

— Ты не прав, отец считает, что создание предприятия индустриальной керамики — самое разумное в твоем положении. Он очень прагматичен. Я — единственная бесполезная вещь, которую он любит.

— Какая же ты бесполезная! В нашем жестоком мире царит скудоумие, и мало найдется мыслящих людей, которые по-настоящему любят и ценят книги.

Гленда немного повеселела. Подозвав официанта, она шепнула Артемасу:

— Пожалуйста, поговори со мной, иначе я упаду лицом в тарелку.

Он засмеялся, взял чашку кофе, они шутливо чокнулись. Артемас уловил, что сенатор внимательно наблюдает за ними.

* * *

После обеда сенатор пригласил Артемаса в богато обставленный кабинет и плотно прикрыл дверь.

— Моя дочь от тебя без ума. — Он сунул в рот трубку и сверкнул золотым пламенем. Сквозь голубоватый дым сенатор внимательно следил за реакцией Артемаса.

Сенатор де Витт, типичный представитель государственного политика, всегда держался с достоинством. Седой суровый вдовец на протяжении многих лет сохранил безукоризненную репутацию, и немногочисленные слухи лишь добавляли шарма в обществе. Поговаривали, что он был фаворитом старушки дворянского рода.

Артемас подозревал, что много лет назад его бабушка и сенатор были больше чем друзья Его преданность ей в последние годы, эта платоническая верность!

Артемас тщательно взвесил свои слова:

— Думаю, Гленда — одна из самых честных и принципиальных девушек, которых я когда-либо встречал.

Сенатор поднял лохматые белые брови, поудобнее устраиваясь в кожаном кресле.

— Это дипломатичный ответ. Ты очень любезен с ней.

Он указал Артемасу на соседнее кресло. Коулбрук медленно и настороженно опустился.

— Я считаю ее своим другом. И вы ошибаетесь, если думаете, что моя любезность это всего-навсего жалость.

Сенатор положил трубку на стол и подался вперед, сверля Артемаса взглядом.

— Ты проделал огромную работу, спасая «Коулбрук чайна» от полного краха, но ее будущее далеко не безоблачно. Малейший удар в спину может свести на нет все твои старания.

Этот странный переход от Гленды к борьбе за сохранение «Коулбрук чайна» сбил Артемаса с толку.

— Конечно, я должен расширять производство, не ограничиваясь производством фарфора.

— Ты молод и до сих пор не женат. Соревнования за военные контракты очень жестоки, я мог бы поспособствовать твоему выживанию. Это не праздный разговор, Артемас, и если ты не осознаешь всей серьезности ситуации, то потеряешь все.

— К этому времени я смогу…

— Измучиться до смерти и понять, что усилия тщетны.

Сенатор устало взглянул на Артемаса.

— Я расстроил планы по меньшей мере десяти претендентов на руку моей дочери. Теперь я сам в весьма щекотливом положении: нашел достойного, но он ею не интересуется.

— Мне не безразлична Гленда, но я не хочу ее разочаровывать… давая обязательство, которое не могу выполнить.

Сенатор некоторое время посасывал трубку, в раздумье прищурив глаза.

— Ты не святой. Я знаю… проверял. Несколько месяцев здесь, год там — верные сведения. Насколько мне известно, все сводится к моногамии, ты прекращаешь отношения, как только женщины начинают чего-то требовать. Понятно, что ты стремишься к стабильности, и тебя не за что упрекнуть. По крайней мере ты честен.

— Я в ответе и за работу, и за своих братьев и сестер. Теперь вот еще и за новую компанию…

— «Тайплекс керамикс». — Сенатор улыбнулся, поигрывая трубкой. — Кто-нибудь менее щепетильный не преминул бы воспользоваться моим влиянием, чтобы получить военный контракт. Или выиграть его при помощи Гленды.

— Да, именно поэтому я ее избегаю.

— Моя дочь лишена многого, чего заслуживает.

Сенатор, сложив за спиной руки, подошел к камину. Его хмурое лицо в ярком пламени выглядело особенно изможденным.

— Ей было лишь девять лет, когда она потеряла мать. Диабет сделал ее замкнутой и скрытной. Доктор предупредил, что ей нельзя рожать, поскольку она слишком хрупкая.

Он в упор посмотрел на Артемаса.

— Я хочу, чтобы она имела все, что захочет, прежде… прежде чем она окончательно потеряет здоровье. И я сделаю все от меня зависящее, чтобы ты был с ней. — Он сделал паузу, внимательно наблюдая за Артемасом. — Не надо так на меня смотреть, мой мальчик. Я был другом твоей бабушки, помогал ей, как мог, и она знала, что за благосклонность придется платить. Теперь это время пришло.

— Значит, я обязан заботиться о Гленде? Развлекать ее словно глупенькую?

— Да, пока будешь ей необходим, и она никогда не узнает правды. Будешь верен ей и любезен.

— Боже мой!

— Ты сказал, что она тебе небезразлична, ты уважаешь ее. Она, конечно, не красавица и не самая здоровая девушка в мире, к тому же не привлекает тебя… физически.

— Но разве этого не достаточно? Это несправедливо по отношению к ней…

— Что же плохого в том, что я забочусь о счастье дочери? Даже за твой счет? — Он покачал головой. — В конце концов ты ничего не теряешь. Случайная связь с женщинами, когда я предлагаю тебе все виды сотрудничества?! Уважаемая, восхитительная, образованная жена. Влиятельный тесть. Самое важное — будущее бизнеса, безопасность твоих братьев и сестер. Шанс осуществить мечты бабушки, ставшие твоими еще с детства.

Он сделал паузу, бросив на него холодный взгляд.

— У тебя есть шанс обрести сильного друга вместо сильного врага.

Артемас вскочил как ошпаренный, ярость и гордость ударили в голову. Сенатор тотчас мягко добавил:

— Ты мне должен, и в действительности у тебя нет выбора. Думаешь, достигнешь чего-нибудь без самопожертвования? Ошибаешься, Артемас! Ты не продаешь свою душу, мой мальчик, просто закладываешь. И настанет день, когда у тебя будут необходимые деньги и власть, чтобы выкупить ее.

Той ночью Артемас поздно вернулся в старое здание, которое переделывалось под новый центр компании. Над набережной вигела холодная январская луна. Его апартаменты располагались наверху, над лабиринтом офисов и конференц-залов. У Джеймса были свои апартаменты неподалеку, он тоже с головой ушел в работу. Касс и остальные все еще жили в старом кирпичном доме поблизости. Касс получила степень магистра гуманитарных наук, а близнецы посещали колледж: Майкл специализировался в психологии, Элизабет — в бизнесе. Джулия училась в средней школе. Артемас никогда не расскажет им, на что согласился сегодня вечером.

Спартанские апартаменты со скрипучим деревянным полом были обставлены собранной по магазинам семейной мебелью — не только потому, что он был экономным, а потому что любил ее. Он не раздеваясь плюхнулся на кровать, которая была не чем иным, как пружинным матрацем в простой металлической раме. Год назад он стал курить, чтобы скрасить бесконечную бумажную рутину. Пепел просыпался ему на грудь, коробка сигарет с фильтром валялась рядом. Он пил бурбон.

Набравшись как следует, он бросил последнюю сигарету и уткнулся в кипу писем, лежащих на столе.

Письмо Лили лежало сверху. Он поднес его ближе к свету, развернул, вглядываясь в аккуратный почерк. Ей уже было восемнадцать, она скопила деньги на колледж, собиралась углубленно изучать ботанику.

Когда еще он возвратится в Голубую Иву… За кого она выйдет замуж — если выйдет за кого-нибудь вообще? Он знал стремление Лили к независимости, ее планы насчет любимой старой фермы, и если бы она обратилась за советом или помощью, он бы не поскупился.

Тогда бы он не чувствовал вины. Теперь он воспринимал ее письмо как вежливые слова на бумаге какой-то незнакомки, чьи детские фантазии переплетались с его, чье восхищение и поддержку он ощущал с тех самых пор, когда впервые встретился с ней.

В ярости скомкав письмо, он бросил его в мусорное ведро. Она потеряла своего Терпеливого принца, а он не знал, как ей об этом сказать.

* * *

Они надели самое лучшее. На этот раз Зи не жаловалась на спину. Был солнечный субботний день, в воздухе разливались весенние ароматы. Миссис Маккензи, сидя за рулем грузовика, улыбнулась мужу. Он такой красивый в этом коричневом костюме, с новым галстуком, который она подарила ему в честь годовщины их свадьбы, ну вылитый Гари Купер! Он дотронулся до ее колена, точь-в-точь как много лет назад. Зи притворно возмутилась и улыбнулась Дрю.

Лили иногда подсмеивалась над родителями, застав их в обнимку перед камином, но всегда открыто гордилась ими. Гордилась тем, что после двадцатилетнего брака они все еще любят друг друга так сильно и трепетно. Они решили отпраздновать свою годовщину в Атланте, и дочь забронировала в отеле номер с горячей ванной.

— Лучше прибереги свой пыл для горячей ванны. — Зи многозначительно посмотрела на Дрю. — Мы еще даже не обедали.

— Неплохо было бы пойти сначала в отель, а уж потом пообедать.

Она почему-то застенчиво опустила глаза, а он лукаво улыбнулся. Затем она вновь принялась внимательно следить за дорогой, он же включил приемник, какую-то песню в исполнении Мерле Хаггарда и довольно откинулся назад.

— Теперь, — сказал он низким задумчивым голосом, — после того как Лили поступит в колледж, я начну строить баню на заднем крыльце. Каждую ночь мы с тобой будет блаженствовать там, потягивая какое-нибудь хорошее вино.

— Мне нравится!

Вдруг какой-то старый седан в соседнем ряду попытался их подрезать. Зи нахмурилась и присмотрелась к водителю: растрепанный здоровяк отхлебывал из банки пиво. Его капот едва не касался бампера грузовика.

— Поберегись, — бросил Дрю. — Мне кажется, он пьян.

Она легко выжала сцепление и притормозила, седан вынырнул прямо перед ними. Зи, раскрыв рот, ударила по тормозам, но было поздно — седан бампером уже зацепил их.

Женщина вцепилась в руль, но грузовик тем не менее повело в сторону. Дрю крепко сжал ее плечо, но выкрикнул:

— Ну держись, ты за это ответишь!

Внезапно машину развернуло и бросило на встречную машину. От удара она выпустила руль и завизжала. Они с Дрю всегда выживали вместе, неужели конец? Не может быть!

Мир мгновенно превратился в хаос, завертелся, сжался и остался в стороне.

* * *

— С одной стороны будет изгородь из форситии. — Лили разговаривала с приятной молодой дамой, которая на-маникюренными пальцами обводила грубый набросок Лили. Девушка покосилась на яркое февральское солнце за окном магазина Фридмана и продолжила: — Перед форситией прекрасно будут смотреться небольшие кустики, а в центре — широкая клумба многолетних растений. По краям я посажу лириопе и хосты [12].

— И все это не требует особого ухода? — Женщина поправила съехавшие на нос очки в затейливой оправе. — Мы с мужем хотели бы наезжать сюда из Атланты и наслаждаться отпуском дома, не тратя времени на благоустройство.

— О, все перечисленные вам растения весьма выносливы и неприхотливы.

— Тогда все в порядке. Приступайте.

Лили захлопнула альбом с набросками, смахнула остатки земли с джинсов и сунула огрызок карандаша в карман фланелевой рубашки.

— Хорошо. Я подсчитаю расходы и позвоню вам завтра утром… нет, простите, завтра воскресенье. Значит, в понедельник. Если стоимость вас устроит, со вторника я приступаю.

Женщина согласно кивнула, застегнула белое кашемировое пальто и с любопытством посмотрела на Лили.

— Я просто в восторге! Фридман предупредил, что дизайнеру всего восемнадцать. Не скрою, меня это немного смутило. Но вы очень талантливы.

— Спасибо.

— Почему вы не учитесь в колледже?

Лили откинула длинные волосы со лба и как ни в чем не бывало ответила:

— Я коплю деньги на колледж. Может быть, в следующем году поступлю.

— Молодой женщине с такой светлой головой образование бы не помешало.

— Вовсе не обязательно иметь степень.

Лили не хотелось вдаваться в подробности по поводу финансового положения семьи, она только слегка пожала плечами.

Проводив заказчицу, девушка уселась за стол, стараясь сосредоточиться на калькуляции. Из магазина, торгующего рассадой, через открытую дверь офиса послышался голое миссис Фридман. Лили бросила взгляд на потускневшие часы с потрескавшимся кожаным ремешком. Да, письменное обоснование работы придется делать дома.

Она склонилась над каталогом рассады, делая какие-то пометки. Дизайн сада давался ей легко — она все время экспериментировала с растущими растениями и деревьями, наблюдая за их цветением и увяданием, и как ландшафтный художник изучала всевозможные книги, просиживая над различными картинками, начиная от уютных загородных нерегулярных садиков и кончая искусственными шедеврами.

Увлекшись, Лили не заметила, как миссис Фридман, приоткрыв дверь, позвала ее.

— Тебя хочет видеть твоя тетя.

Лили недоуменно взглянула на нее и быстрым шагом направилась в магазин. Тетя Мод сегодня выглядела довольно странно: плащ накинут поверх домашней одежды, любимый передник, заляпанный черникой, и латаная-перелатаная белая юбка еле держались на ее тучном теле. Пепельные волосы растрепались во все стороны, лицо осунулось и посерело. Заплаканные, покрасневшие глаза словно остекленели.

Лили на мгновение застыла.

— Что случилось?..

— Собери свои вещи, пойдем, — глухо ответила тетя Мод.

Сердце Лили оборвалось от дурного предчувствия, по спине пробежали мурашки.

Через минуту Лили уже шагала к стоянке, в одной руке пальто, в другой зажат кошелек.

— Мод?.. — еще раз спросила она, но тетушка только покачала головой. Лили в шоке остановилась, увидев рядом с красно-белой патрульной машиной шерифа. Шериф Малине, кузен тети Мод, маленький, но крепкий, будучи потомком чероки, поражал приятным взглядом темных глаз на смуглом ястребином лице. Густые черные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб. Он виновато улыбнулся Лили, и внутри у нее все перевернулось.

— Я что-то натворила? — неловко пошутила она.

Он молча открыл переднюю дверцу патрульной машины.

— Мод, сядешь сзади, ладно?

Лили нерешительно шагнула вперед, нервы ее были на пределе.

— В чем дело? — Она перевела взгляд на Мод. — Терпеть не могу никаких сюрпризов. Ты же знаешь, что мы, Маккензи, всегда все делаем в открытую и не нянчимся… — Она вдруг осеклась, ноги ее подкосились. — Что с родителями?!

Рука тети Мод легла ей на плечи.

— Несчастный случай на дороге, милая. На них наскочил пьяный водитель.

Лили попятилась назад, все поплыло перед глазами. Леденящий душу ужас сковал тело.

— Они живы? — выдавила она.

Тетушка Мод не ответила. Ее толстое лицо сморщилось, градом покатились слезы. Лили растерянно повернулась в поисках какой-нибудь опоры, посмотрела на безоблачное небо, дорогу, стоянку, окруженную оранжереями и клумбами. Из небытия донесся успокаивающий шепот родителей, но она ничего не слышала, кроме эха пустоты.

Глава 9

Девушке было плохо. Хопвел Эстес видел это по ее пустым глазам и исхудавшему лицу, по ее пальцам, теребящим нить, по ее опущенным плечам. Но она держалась в присутствии своей тети и ее сестер. Он покашлял, погладил колени, вспомнив о сыне Джо, который был лет на десять старше Лили. Жизнь парня не складывалась, поговаривали, он плохого семени. Хопвел вздохнул. От переживаний за своего ребенка, из-за всех неприятностей, которые он им доставил, у матери стало пошаливать сердце.

— Разговор, конечно, не ко времени, — робко начал Хопвел. — Лили потеряла своих близких всего лишь месяц назад, но надо думать о будущем. Лили, ты не сможешь оплачивать все счета, даже с помощью тети Мод не сможешь.

Скользнув по говорящему отсутствующим взглядом, Лили ответила:

— Я знаю. Придумаю что-нибудь.

— Дело в том, что моему Джо подошло бы тихое, спокойное место после… — Хопвел осекся, не смея договорить.

«После тюрьмы», — додумал про себя каждый.

Джо был пойман за разведение и продажу марихуаны, и это было самое позорное дело. Теперь надо дать возможность сыну очухаться или по крайней мере укрыть его от бдительного ока закона в глуши вокруг фермы Маккензи, где можно было нелегально схоронить урожай ну хоть какое-то время.

— Ваша старая ферма — очень подходящее место. — В горле Хопвела першило. — Полагаю, он займется животноводством с моей помощью.

— Я не хочу продавать ферму, — ответила Лили. — Это все равно что продать себя.

Большая Сис, изжевав табак, оперлась на трость и сплюнула в керамический горшок под ногами. На ее морщинистом лице отразилось сострадание.

— Твои родители хотели, чтобы ты училась в колледже, а не торчала в этой глуши до тех пор, пока окончательно не погрязнешь в долгах и будешь вынуждена продать имение с молотка.

— Разве тебе под силу тянуть такое? — Маленькая Сис погладила Лили по плечу. — Ты будешь выбиваться из сил и все равно все потеряешь. Нет, милая, тебе назначено не это. — Она изучающе взглянула на ладонь Лили. — Тут предсказано, что ты поступишь довольно необычно, порвешь с прошлым, но потом каким-то образом вернешься — все это займет довольно много времени, — так что определенно в один прекрасный день…

— Замолчи, — шикнула Большая Сис. — Погадай-ка лучше на крупе, по крайней мере больше толка.

Мод с трудом поднялась и, как бы подводя черту, твердо сказала:

— Лили требуется время, чтобы все обдумать, Хопвел.

Он тоже встал, в душе радуясь, что предложение сделано и на данный момент он исполнил свой отцовский долг:

— Джо останется здесь на пару месяцев.

Лили выразительно посмотрела на него:

— У меня все еще не сошел шрам от его пули.

Хопвел подавленно кивнул.

После его ухода Лили стало совсем плохо, сердце бешено колотилось, сознание туманилось.

— Завари ей чая и плесни немного бурбона, — попросила тетя Мод Маленькую Сис.

Затем опустилась на стул подле:

— Мистер Эстес неплохо зарабатывает за счет хорошего бизнеса в технике и фермерском хозяйстве. Человек он респектабельный. Его семейство обосновалось здесь более ста лет назад, поэтому не будет бесчестьем продать эту ферму ему. Даже если он хочет купить ее для Джо.

Лили встала.

— Мне надо накормить скот. Я переночую там. Я поеду. Я должна сама все оценить и подумать.

Тетя Мод нахмурилась:

— Но, милая…

— Пусть едет, — сказала Большая Сис. — Она уже взрослая.

Лили села в старенький джип. Родители подарили машину ей на день рождения в прошлом году. Джип кое-где уже поржавел, виниловые сиденья скрепляла липкая лента, но ходил он как часы. Она знала, что надо делать, и внешний вид в этом случае не имел значения.

* * *

Рейс откладывался из-за тумана, и времени подумать было предостаточно. Артемас должен был окончательно обговорить все детали договора о сотрудничестве с некой фирмой в Англии, занимающейся производством керамических скальпелей.

Бар на аэродроме Лагардия был неподходящим местом для душевных раздумий. Ослабив галстук и склонившись над бокалом с сигаретой в руке, он понимал, что смахивает на щеголеватого делового прощелыгу.

Гленда была на седьмом небе от счастья. Она расцвела, прошло уже несколько недель после их близости, правда, чтобы у нее не возникло ни малейшего сомнения на его счет, он был к ней очень внимателен. По-настоящему заботился, возможно, в каком-то смысле даже полюбил ее, скрывая, что это чувство совсем не похоже на то, на которое она рассчитывала. Он был загнан в ловушку и выбрал будущее семьи Коулбруков, надеясь со временем смириться с этим.

Но каждый раз он трусливо, не вскрывая, рвал письма Лили, поскольку знал, что никогда не освободится от ярма. Возможно, стоило поставить все точки над «i» и объясниться. Возможно, когда-нибудь его семья, богатство, положение дадут ему настоящую свободу. Впрочем, додумать юноше не удалось, его вызвали к телефону. Звонил Тамберлайн.

Элизабет пыталась покончить с собой.

* * *

Элизабет спала в палате частной больницы, и Артемасу ничего не оставалось, как дождаться утра, чтобы получить ответы на мучившие его вопросы: почему она приняла снотворное, почему пыталась покончить с жизнью в двенадцать, почему никто — даже он — не мог помочь ей.

Он был зол, ошеломлен и обеспокоен случившимся, то же самое читал в глазах своих братьев и сестер. Артемас уставился в окно и не сразу заметил, что пепел от сигареты упал ему на брюки. Он нервно смял сигарету и тихо выругался, укоряя себя в том, что когда Элизабет пичкала себя пилюлями и лежала без сознания в одной из комнат общежития колледжа, он занимался собственными проблемами.

Джеймс ходил взад-вперед по больничному коридору. Он приехал сюда раньше всех и теперь, погрузившись в раздумья, сунув руки в карманы и бросив галстук на столе, забыл обо всем. Джеймс страдал от неизвестности, он должен был знать, на ком лежит ответственность, кто подлежит наказанию или оправданию. Таким же образом он вел свои дела, холодно и рассудительно, что вполне устраивало Артемаса. Да, Джеймс был деятельным, скорее даже безжалостным агентом, преданным делу, ответственным. Кроме того, он был еще и запасной пушкой: раньше отбивался от преследований в колледже, а теперь защищал предприятие Артемаса.

Артемас снова закурил. Во рту горечь, глаза ломит от усталости. Он чувствовал себя гораздо старше своих двадцати шести лет. Колледж не был истинной причиной поступка Элизабет. Причиной был он, Артемас. Призванный быть для них и отцом и матерью, он считал, что уделяет достаточно времени семье, но он ошибался. Она все еще оставалась застенчивой, боялась мира и полностью утратила уверенность в себе. Миловидная, внутренне интеллигентная, сестра всегда притягивала, несмотря на свою робость, но никак не могла осознать своей привлекательности.

Артемас устало окинул комнату. В коридоре Касс разговаривала с молодым врачом, застенчиво склонив голову и изящной рукой поигрывая отворотами белого халата доктора. Молодой человек, смутившись, вероятно, не догадывался, что элегантная, модная высокая дама считает его глупцом и выуживает информацию о состоянии Элизабет.

Майкл по-турецки уселся на диване, как и подобает студенту-интеллектуалу, специализирующемуся в психологии, в потертых джинсах и толстом пуловере, держа за руку миловидную серьезную шатенку в очках. Он был давно влюблен в Кэти Голдберг, она также обожала его. В будущем году они собирались пожениться.

Джулия, сидя на полу, барабанила по учебнику, притворившись, что изучает его, а сама, сунув конец чернильного карандаша в рот, бросала беспокойные взгляды в коридор.

Артемас беспокойно взглянул на эту группу. У Джеймса оружием нападения была подозрительность. Касс, худая как тростинка, считала необходимым обращать внимание на каждого мужчину, который попадался ей на пути. Майкл смотрел на мир, исходя из каких-то нереальных упований на доброту. Джулия с неудержимой энергией бралась за решение любой задачи. Сам он представлял происходящее вокруг как некую субстанцию, которой можно управлять ценой невероятного самопожертвования. Все Коулбруки отыскали, возможно, не самые лучшие, но устойчивые связи с прошлым. Почему Элизабет так отличается от них, почему в ней все направлено на саморазрушение?

В холле появилась Гленда с большим бумажным стаканом в руке, ее маленькие черные брови обеспокоенно выгнулись. Мило улыбнувшись Коулбрукам, она обратилась к Артемасу.

— Попей молока, — настойчиво произнесла она.

Одетая без всяких излишеств в простое голубое платье, скрывающее ее худобу, с изящным золотым ожерельем на шее, она выглядела весьма привлекательно. Ему приятно было ее внимание, несмотря на привычную борьбу с самим собой.

— Я звонила отцу. Он свяжется с доктором Боулином. И если ты не против, Боулин утром осмотрит ее.

— Боулин, не Боулин — лишь бы ее лечили лучшие терапевты. Но вначале я сам поговорю с ней.

Гленда взяла его за руку.

— Тут ты, возможно, не обойдешься без посторонней помощи. Пожалуйста, не вини себя.

— Нет, именно я и виноват. Я был слишком занят в последнее время, часто уезжал по делам. Если бы я больше проводил с ней времени…

Приход Элис прервал этот пустой разговор. Она вихрем ворвалась в коридор и как вкопанная застыла перед Джеймсом. Он удивленно, как-то по-новому уставился на нее. Они теперь редко виделись: Элис посещала колледж в другом штате — она уехала туда после отповеди Джеймса, но по истечении нескольких лет она по-прежнему обожала ег©. Брат был по-своему прав, потому что Элис была на четыре года младше, а его случайные увлечения прямо-таки убивали ее.

Сейчас, похоже, все изменилось: он был сражен ее редкой красотой, выражением темных с поволокой глаз, — Я поехала сразу же, как только узнала о случившемся, — долетел до Артемаса ее голос. — Элизабет в порядке?

Джеймс, вынув руки из карманов, сделал шаг ей навстречу:

— Теперь все позади, она проспит до утра.

— Ты выглядишь таким утомленным и расстроенным, может быть, чем-нибудь помочь?

Он не выпускал ее рук. Она с изумлением и благодарностью предложила:

— Пойдем вниз, я хочу подышать.

Он помолчал, а потом еле слышно буркнул:

— Я рад, что вижу тебя. Одно твое присутствие вселяет в нас какую-то бодрость.

Он не спускал с нее глаз, как будто увидел впервые. Обнявшись, они удалились. Касс тут же подскочила к Артемасу:

— Ну теперь она уже не глупая маленькая девочка. Держу пари, ей не придется за ним таскаться.

Артемас мрачно посмотрел на сестру:

— Пусть он послужит хорошим примером.

— Для меня? Брось, ты никогда не увидишь, чтобы я по кому-нибудь страдала.

Ее напор тут же ослаб. В глазах мелькнула тень усталости и беспокойства.

— Я поговорю с Элизабет, дам ей урок выживания.

Артемас обнял ее за плечи, заметив на глазах слезы:

— Как она могла? Почему ничего не сказала о своих проблемах?

— Ничего, мы поможем ей.

Тамберлайн с Ламье тоже были здесь, став уже неотъемлемой частью семейства Коулбруков.

— Мне сейчас надо сосредоточиться на проблемах Элизабет, — подошел к ним Артемас. — В Англию вместо меня поедет Джеймс и кто-нибудь из вас.

Вызвался Ламье.

— Тогда ты зауправляешь в офисе. Сделай по плану все возможное.

Тамберлайн понимающе кивнул.

* * *

Тишина пробирала до костей. Дом, казалось, вымер, и малейший шорох заставлял Лили всматриваться и прислушиваться. Она не могла не думать о родителях после того, когда увидела их безжизненные тела, сначала в морге, а потом на похоронах. Она не могла не думать о том, что они лежат на церковном городском кладбище.

Ее желание вернуть их назад было так велико, что она принималась делать странные вещи. Тетя Мод и сестры успокаивали, мол, так и должно быть при эмоциональных потрясениях, в конце концов все встанет на свои места. Слушая их, ей ничего не оставалось, как всю ночь клеить новые обои в гостиной тети Мод или коротать время в одиночестве, прогуливаясь по городу.

Но теперь она пришла к разумному решению.

Письма от Артемаса перестали приходить с января. Она написала ему сразу после похорон, он не ответил. Не прислал даже открытки, а она так ждала!

Она тешила себя мыслью, что это просто случайность. Может, ее письма терялись или он уехал из города или даже из страны.

За прошедшие несколько дней она пробовала поговорить с ним по телефону, и каждый раз секретарь спрашивала ее имя, номер и обещала все передать.

Но Артемас молчал.

Трясущейся рукой она снова позвонила в Нью-Йорк. Женщина автоматически ответила:

— «Коулбрук интернэшнл». Добрый день.

Интересно, значит «Коулбрук чайна» переименована? Сердце ее бешено колотилось, но она овладела собой:

— Будьте добры, соедините меня с мистером Коулбру-ком. Я уже звонила вам на днях, но мне никто не ответил.

— Одну минуточку, пожалуйста.

Раздался низкий мужской голос:

— Офис мистера Коулбрука.

— Пожалуйста, мне необходимо поговорить с Артемасом.

— В настоящий момент он занят, — вежливо ответил мужчина. — Может быть, что-нибудь передать?

— Нет, это бесполезно. Впрочем, постойте. Передайте, что звонила Лили по важному делу, он все поймет.

— Извините, но сообщение слишком расплывчатое. Это что, личное?

— Да.

«Позвонить и рассказать ему, что родители погибли и мне нужен заем, чтобы оплатить счета, это довольно личное дело».

— Меня зовут Эдвард Тамберлайн. Я ассистент мистера Коулбрука, можете мне доверять.

— Попросите его просто перезвонить мне.

— Я передам вашу просьбу. К сожалению, это все, что я могу обещать.

Невероятно. Ей даже в голову не могло прийти, что он, вполне возможно, и не перезвонит ей.

— А сейчас он в городе? Нельзя ли сообщить ему прямо сейчас, что Лили Маккензи на телефоне?

— Я не уполномочен сообщать распорядок дня мистера Коулбрука. Мне ваше имя не знакомо, мисс Маккензи, в офис по личным делам разрешено звонить только близким.

— Я его друг. Старый, старый, из штата Джорджия.

— У персонала есть список друзей мистера Коулбрука, извините, но вас там нет. Я уточню у него, обязательно передам, что вы звонили.

Лили сжала трубку так, что костяшки пальцев побелели. «Коулбрук интернэшнл»… Как-то слишком напыщенно и непонятно, или в этом виноват Эдвард Тамберлайн. Она вдруг почувствовала себя глупой, униженной, наивной.

— Если уж мистер Коулбрук не в состоянии поговорить без посредников, значит, он очень плох, — выпалила она со злости. — Благодарю, я попытаюсь найти другой способ поговорить с ним.

Она повесила трубку; сердце разрывалось от отчаяния и разочарования. Дружеская поддержка и забота Артемаса, подобно этой ферме, было единственным, что удерживало ее от надвигающейся пустоты.

* * *

— Элизабет?

Артемас присел на край кровати. Она казалась совсем еще девочкой, маленькой и несчастной; волнистые светлые волосы растрепались, голубые глаза подернулись пеленой. Он взял ее руку в свою, она даже не отреагировала.

— Извините, что я доставила вам столько неприятностей, — прошептала она, из глаз брызнули слезы.

— Тс-с. Самое главное, что теперь все в порядке.

Губы Элизабет задрожали, и лицо покраснело, она еле сдерживалась, чтобы не разреветься. Девочка доверчиво прошептала:

— Я не знаю, действительно ли хотела умереть.

— Конечно, нет! Ты искала поддержки, и мне очень жаль, что я не тот брат, к которому хочется обратиться.

— О, Арти, ты не виноват!

— Я не хочу, чтобы это повторилось. Обещай нам, мы так любим тебя и желаем тебе только счастья. Послушай, — он взял ее за подбородок и посмотрел ей в глаза, — этот кошмар, который мы пережили сегодня… Мы не хотим тебя терять!

Она, вздрогнув, мучительно подбирала слова:

— Такое больше не повторится. Клянусь.

— Но почему ты пыталась?..

— Это мои проблемы. Об этом я не скажу.

— Элизабет, — произнес он с укором.

— Нет. — Она отстранилась, повернулась на другой бок и закрыла лицо руками. — Оставь меня. Я никогда не скажу об этом.

— Утром приедет психиатр. Ему ты расскажешь?

— Нет. Ты же знаешь, я упрямая. Так что оставь меня, я ведь поклялась!

Терпение Артемаса лопнуло.

— Я мог бы держать тебя в больнице, пока ты не расскажешь.

Элизабет в испуге села на постель, не веря своим ушам.

— Что с тобой? Раньше ты никогда не стал бы шантажировать.

Он опустил голову и, стиснув зубы, выдавил:

— Я хочу только лучшего для тебя. Проклятие, попробуй меня понять.

— Понимаю, — ответила она дрожащим голосом. — Но не надо меня пугать.

— Тогда расскажи доктору. Обещаешь?

Она недовольно скривилась:

— Ладно. Но только ему.

Он сжал кулаки, стараясь сдержаться и не дать выхода раздражению.

— Поверь мне, я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе, ни о чем не выспрашивая. И все остальные — тоже. Но наша семья выживет, даже если мне придется стать ублюдком, ты слышишь меня? Выживет и победит! Это относится и к тебе.

Эта страстная речь явно произвела на нее впечатление, но она, видимо, все еще боролась с собой. Артемас ободряюще похлопал ее по плечу. Она верила ему, потому что он всегда держал слово. Перед своими братьями и сестрами, перед сенатором, в деловых кругах, перед Глендой, перед самим собой.

* * *

Лили вылезла из такси и осмотрелась. Совсем не то, что она ожидала. Она представляла себе Нью-Йорк с почтовой открытки с изображением панорамы Манхэттена: блестящие современные небоскребы, образующие каньоны вдоль широких улиц, запруженных людьми. А она стояла на узкой улочке, застроенной блочными домами, какими-то магазинами из темно-красного кирпича и ржавого железа. Автостоянки находились за высокими безопасными ограждениями. Холодный мартовский ветер разметал по тротуару какой-то мусор.

Пульс ее участился при виде старого большого дома перед маленьким коричневым газоном с подстриженным самшитовым кустарником. Нижний этаж здорово смахивал на бункер без единого окна, и только ряд стеклянных дверей скрашивал эту мрачную картину. Огромные окна верхних этажей были прикрыты жалюзи. Лишь автомобили на маленькой стоянке сверкали от света за входными дверьми. Небольшая табличка на газоне гласила: «Коулбрук Интернэшнл».

Конечно, не так значительно, как она ожидала, но все равно впечатляет. У нее была цель, и она знала, что делать. Здесь, в таинственных лабиринтах за крепкими кирпичными стенами, где крутятся большие деньги, звонят важные люди и проводятся переговоры, она наконец найдет Артемаса.

От напряжения у нее стучало в висках. Так много сомнений и огорчений пришлось пережить! Она расстегнула толстую теплую куртку, поправила белый свитер и длинную серую юбку. Ноги в плоских черных лодочках казались чересчур большими, она словно приросла к тротуару, боясь сдвинуться с места.

Но не отступать же! Поправив багажную сумку, она двинулась к стеклянным дверям.

Внутри, в небольшом холле, украшенном филодендронами, стояли тяжелые кожаные диваны и мягкие кресла у блестящего кофейного столика. За перегородкой сидела секретарша. Рядом стоял охранник в штатском и старушка в деловом костюме. А сразу за ними выделялись двойные двери недружелюбного стального цвета, туда-то ей и надо.

Лили огляделась и приблизилась к секретарше.

— Чем могу помочь? — поинтересовалась женщина.

— Я к мистеру Коулбруку. Артемасу Коулбруку.

— Вам назначена встреча?

— Нет. Я подожду, когда он освободится. Мы с ним друзья. Меня зовут Лили Маккензи из Джорджии.

Она невольно выпрямилась, ибо секретарша испытующе взглянула на нее, скептически поморщившись:

— Вы звонили нам, не так ли?

— Да.

— В таком случае вы напрасно проделали такой длинный путь. Оставьте сообщение. Он обязательно узнает, когда придет. Сегодня его здесь нет.

— А завтра?

— Вам же ясно сказали — оставьте сообщение, — повысил голос охранник.

Лили взглянула на кресла.

— Но мне надо поговорить с Артемасом. Пожалуй, я подожду.

Колени ее дрожали, но она спокойно устроилась на диване. Бросив взгляд на изумленный персонал, она добавила:

— Не беспокойтесь. Как только мы встретимся, все будет в порядке. Не сегодня, так завтра. Я терпелива.

Охранник и секретарь обменялись взглядом.

— Позову-ка я мистера Тамберлайна, — живо прощебетала женщина.

Спустя несколько минут через двойные двери вышел высокий мужчина в черном костюме. Сразу на ум пришел Отелло. Он грациозно приблизился к ней, его царственная голова с проседью излучала любезность. Он был самым представительным и в то же время отталкивающим человеком, которого Лили когда-либо встречала. Она решительно поднялась навстречу. Он представился:

— Мисс Маккензи, я преклоняюсь перед вашим упорством и изобретательностью.

— Если это произвело на вас такое впечатление, то позвольте мне увидеть мистера Коулбрука. Полагаю, ему неизвестно, что я его ищу, иначе он бы меня не игнорировал.

— Объясните причину вашей настойчивости, и я передам ему. Возможно, он заинтересуется.

Плечи ее бессильно опустились. Проделать такой путь и из-за какой-то дурацкой гордости остаться с носом! Он жестом пригласил ее сесть, метнув строгий взгляд на персонал. Она шепотом попыталась поведать мистеру Тамберлайну стосорокалетнюю историю Маккензи и Коулбруков, упомянув обещание Артемаса помочь ей в случае необходимости.

Примерно в середине рассказа терпение Тамберлайна лопнуло. И когда она закончила, лицо его превратилось в непроницаемую маску.

— Так вы приехали просить денег, — протянул он.

— Нет, всего лишь напомнить о долге. Но даже если Артемас… если мистер Коулбрук… не сможет отдать его, я все же хочу увидеть его. — У нее перехватило дыхание, слезы навернулись ей на глаза. — Он единственный меня понимает, мне нужен совет.

— По правде говоря, ваша история весьма сомнительна. Он не видел вас с тех пор, как вы были ребенком, и надеетесь, что он решит за вас ваши проблемы?

Лили стиснула зубы.

— Да, надеюсь, так как он — мой друг и всегда был им.

— Эти письма, о которых вы упоминали… У вас есть что-нибудь с собой? Вы можете подтвердить чем-нибудь правдивость вашей истории?

— Нет.

— Тогда предлагаю вам отыскать доказательства.

— У меня нет денег, чтобы ездить туда и обратно или остаться в Нью-Йорке на пару дней, пока я дождусь пересылки писем Артемаса.

— В таком случае извините. — Он поднялся. — Поезжайте домой, сделайте копию с одного из писем мистера Коулбрука и пришлите мне по почте вместе с просьбой о деньгах. Обещаю, что передам ему.

Лили пристально посмотрела на референта:

— Ладно. Спасибо.

— Не хотите ли воспользоваться телефоном, чтобы вызвать такси?

— Да. Спасибо.

Он попрощался и ушел. Она осталась у дверей в ожидании такси. Наконец пришла машина.

— Куда едем?

— В ближайшую закусочную.

Теперь она растерянно и подавленно смотрела на город из окна такси.

* * *

— Привет, — спокойно поздоровалась она на следующее утро, когда Тамберлайн сбежал вниз после звонка секретарши. Лили подняла голову и, не моргая, выдержала его ошеломленный взгляд. Охранник и секретарь стояли рядом, растерянные и злые.

Усевшись на ковер у входной двери, Лили отложила в сторону пальто, защелкнула на руке цепь, которая обвилась вокруг ее талии, и немного отодвинулась, показывая мистеру Тамберлайну, что другой конец цепи защелкнут на металлической дверной ручке.

— Она поздоровалась с нами — и сделала это прежде, чем я поняла, что произошло, — стонала секретарша.

Спокойный и невозмутимый Тамберлайн смотрел на Лили с такой свирепостью, что казалось, вот-вот взорвется.

— Я хочу видеть Артемаса.

— Выйдите наружу и направляйте служащих и посетителей к другим дверям, — распорядился Тамберлайн. — Без всяких объяснений.

Охранник через другую дверь вышел на улицу. Поток холодного воздуха обжег разгоряченное лицо Лили, но она не сводила глаз с высокого, полного достоинства Тамбер-лайна. Он повернулся к секретарю:

— Вызовите слесаря.

Она бросилась к столу в поисках телефонного справочника. Лили забеспокоилась. Все шло не так, как она думала. Вместо того чтобы позвать Артемаса, пойдя навстречу ее огромному желанию, они почему-то старались отделаться от нее.

— Я всю ночь не смыкая глаз переходила из кафе в кафе. Ко мне приставали, предлагали деньги — вы знаете, о чем я, — а кто-то даже пробовал продать мне кокаин. Так что теперь уж я точно не отступлюсь.

— Да что вы? — Тамберлайн поставил перед ней стул, сел, закинув ногу на ногу. — Если вы сегодня же не сядете на автобус и не вернетесь в Джорджию, то вас арестуют за злоупотребление гостеприимством.

Она вспыхнула словно от пощечины.

— Только подумайте… окажетесь в полицейском участке, отпечатки пальцев, допрос, дознание… Подумайте об унижении в суде и уплате штрафа. Вам хватит, чтобы уплатить штраф?

Рушились последние надежды. Менеджер снова нахмурился:

— Не хотелось бы поступать подобным образом, но уверяю, я не стану долго думать. Нельзя же понапрасну отвлекать мистера Коулбрука!

— Я и не стану его отвлекать.

— Да? А что, если он получал ваши послания и попросил меня прекратить это? Что, если он не хочет вас видеть?

Вчера еще она не допускала такой мысли. Сегодня оказалось, что ее упорство ничего не значит, Артемас загородился своими служащими, как щитом, исключил ее из своей жизни. Она искренне ничего не понимала.

— Он не говорил почему? — наконец выдохнула она.

Тамберлайн закусил губу, с интересом разглядывая ее.

— Вы же уже писали ему о вашей проблеме, и он вам не ответил. Зачем же ему хотеть этого теперь?

— Я решила, что письма не дошли. Или он уехал из города и еще не читал.

Тамберлайн царственно покачал головой. Лили словно током ударило.

— Он обещал, — отчаянно прошептала она, — обещал, что поможет при необходимости.

Тамберлайн встревожился:

— Он утверждал это в последнем письме?

— Нет, не так много слов, но…

— Значит, никакого письменного соглашения? Никакого личного обязательства, никаких обещаний насчет денег?

Она была в шоке. Ее, видимо, принимают за вымогательницу!

— Переписка, которую вы вели, весьма необычна. Мне трудно представить мистера Коулбрука, переписывающегося с ребенком.

— Он сам был ребенком, когда начал!

Тамберлайн подался вперед, пронизывая ее оценивающим взглядом.

— Начал что? Перечислите ваши претензии!

— Я ни на что не претендую, — Она чувствовала, что ей становится плохо. — Вы думаете, я имела в виду секс? Что же он по-вашему… извращенец?

— Нет, я просто выясняю…

— При чем тут претензии? Я верю… верила ему. Всегда думала, знала… — Она замолчала, попыталась вздохнуть и не смогла. — Я ошиблась.

— Да, очевидно. Возможно, вы не осознаете, что мистер Коулбрук — взрослый мужчина, а не сентиментальный мальчик. По правде говоря, он, вероятно, скоро женится.

Лили ошарашенно вздрогнула. Так вот почему Артемас перестал ей писать!

— Поезжайте домой, — Мистер Тамберлайн смягчился. — Если мистер Коулбрук захочет встретиться с вами, не сомневайтесь, он сделает это.

Она вытащила из кармана ключ и открыла замок на цепи вокруг талии. Поднялась, хотя ноги едва держали.

Унизительно было смотреть, как он открыл дверь и позвал охранника.

— Он проводит вас до автобуса, — сурово заметил менеджер.

— Нет. Черт побери, нет!

— У вас нет другого выхода. Либо вы делаете, что я говорю, либо я вызываю полицию.

Лили тотчас гордо вскинула голову и закусила губу. Тамберлайн, поддерживая девушку под руку, любезно препроводил ее за двери. Краска стыда заливала ее лицо, но, отдернув руку, она только навредит.

— Простите, но мне кажется, вы сильно заблуждаетесь, — заметил Тамберлайн. — И если мое мнение для вас что-нибудь значит, то я восхищен вашей смелостью.

— Какое это имеет значение! Я уже все потеряла, — зло бросила она.

У тротуара за машиной охранника остановился длинный седан последней модели. Для Лили на мгновение забрезжила надежда. Из машины вышли две женщины ее возраста и молодой мужчина. Высокие, красивые, со вкусом одетые, они шли довольно уверенно.

Тамберлайн кивнул им. Они прошли мимо, с любопытством взглянув на девушку. Лили откинулась на сиденье.

Машина тронулась, менеджер облегченно подошел к Коулбрукам.

— Кто это? — спросила Касс.

— Да так, ерунда. Не говорите ничего Артемасу, ему сейчас не до этого.

— Ладно, Тамми, — откликнулась Джулия. — Как скажешь.

— Он сейчас договаривается, чтобы забрать Элизабет из больницы.

Тамберлайн оглянулся на опустевшую улицу. Кажется, он уберег Артемаса от неприятности, но девушка не выходила у него из головы. Надо проверить факты.

Глава 10

Джеймс сегодня просыпался с неохотой, потягиваясь от удовольствия, но неожиданно до него дошло, что ее рядом нет. Из кухни доносились приглушенные звуки — кто-то хлопнул крышкой духовки, в раковину побежала вода. Он поднял голову и прислушался, сейчас ему было небезразлично, осталась ли она у него.

Он поежился от холода, смятая простыня и одеяло еще хранили тепло Элис. Простыни, подушка, вся кровать пахли любовью. Обычно подобные запахи его раздражали, а не возбуждали — символичные следы чужака в его владении, — но на сей раз он наслаждался. Слабый запах духов Элис с примесью мускуса. Он перевернулся и, улыбнувшись собственной глупости, глубоко вздохнув, уткнулся в ее подушку.

Затем посмотрел на спальню как-то по-новому и, заметив белые кружевные трусики на стопке книг о военной истории, лифчик — на фолиантах о средневековье, собрался с духом.

Отбросив в сторону подушку и простыни, он вскочил и обнаженный и сонный глухо прошлепал на кухню.

Элис стояла к нему спиной, ее соблазнительные маленькие ягодицы так и манили из-под приталенной белой спортивной рубашки, темные волосы рассыпались по спине.

Прежде чем она успела понять, в чем дело, он подскочил к ней сзади и сунул руки под рубашку. Она притворно взвизгнула, повернулась и, наткнувшись на его губы, сверкнула испуганными глазами:

— Я хотела что-нибудь приготовить нам на завтрак, но твой пустой холодильник…

Он взглянул через плечо на болонскую копченую колбасу, хлеб и майонез на столе:

— К сожалению, запасы скудны, я не слишком домашний.

Он почему-то сам испугался своих слов.

— Знаю. Я, наверное, тоже такая.

Она медленно опустила глаза и с изумлением обнаружила эротический настрой Джеймса прямо у своих бедер.

Юноша отодвинул сандвичи в сторону, подсадил ее на стол и прижался к ней, начиная любовную игру. Ее глаза признательно вспыхнули, а он в очередной раз убедился, что жаждет именно ее. Элис ласкала его, поддерживая необходимое вожделение, а затем успокаивала простыми касаниями. Он был поражен ее обширным познанием в этой области.

— Не знаю, хочу ли я подобного захвата для потомства, — притворно протестовал он.

— Зато я хочу. Обещаю ничего не демонстрировать профессуре — обзавидуются. — Она лукаво подмигнула. — С другой стороны, так я смогла бы добиться недостающей степени и почувствовать себя талантливой.

Джеймс поцеловал ее в лоб. Элис любила искусство, но признавала, что ей не хватает таланта, чтобы быть больше чем халтурщицей. Она поверхностно изучила драгоценные камни и мастерила замечательные маленькие заколки в подарок друзьям и знакомым.

Она обвила руками его шею и пристально посмотрела на него.

— Видимо, после того как я окончу колледж, мне передадут небольшое наследство от моей дорогой тетушки и, вероятно, на эти средства открою галерею для настоящих художников. Мне следовало бы научиться у Кассандры деловому подходу.

— Касс получила степень магистра гуманитарных наук, чтобы в качестве дизайнера быть полезной в «Коулбрук чайна». Она, Майкл, Элизабет и Джулия — все в конечном счете займут свое место в этой компании. Касс этим и руководствуется, не стоит равняться на нее.

— Мне тоже хочется быть полезной.

Тогда, лукаво улыбнувшись, он подтянул ее ближе, скользнул своим жезлом вдоль ее живота. Элис положила голову ему на плечо и вздохнула:

— Ладно, я талантлива только в одном. Игривое настроение Джеймса прошло. Он почувствовал определенную неловкость и необычайную нежность к ней.

— Думаешь, я тебе льщу, чтобы… чтобы приятно провести дождливый выходной?

— Какая уж тут лесть! Это я охмурила тебя в ресторане, и тебе пришлось пообещать, что ты возьмешь меня с собой.

— Вот уж чего не помню — того не помню! Я вроде бы сидел за столом и все время натыкался на свою же собственную вилку, потому что очень хотел тебя соблазнить.

— По-моему, тебя интересовала женщина за соседним столиком. — Она подняла голову и грустно, с надеждой заглянула ему в глаза. — В школе я спала с одним парнем потому, что он очень напоминал тебя. Ты был значительно старше и очень заботился о моей невинности, поэтому мне ничего не оставалось, как связаться с ним. — Она зарделась от невольного признания. — Тебе противно?

Джеймс посмотрел на нее с нескрываемым обожанием:

— Только если теперь ты разочарована.

— Что ты. — Она покачала головой, но взгляд оставался печальным. — Сегодня я собиралась навсегда уехать.

Он молчал.

— Не надо было говорить тебе этого. Я же обещала не вынуждать тебя чувствовать себя акулой с маленькой рыбкой, прилепившейся к плавнику.

— Ты считаешь, что я акула?

Она вспыхнула и растерялась.

— Вообще-то я люблю акул. Я только имела в виду, что ты одинок и не хочешь меня так, как этого хочу я… О проклятие! — Она закусила губу и закрыла глаза, потом выпалила: — Я, конечно, говорю слишком много и совсем не то. Я сдерживалась в постели, чтобы не зарыдать и не заорать во всю глотку, что люблю тебя. — Она забыла о гордости, слезы так и брызнули из глаз. — Но я любила тебя всегда, и, по-моему, ты всегда это знал, поэтому не надо ничего говорить или извиняться.

Он ничего и не говорил. Просто не мог говорить. Эмоциональные исповеди, страстные и пустые мелодрамы — все это так напоминало родителей! Помимо его братьев и сестер, Элис была единственным человеком, кто понимал и принимал его таким, как он есть. Он готов был пожертвовать собой, чтобы удержать ее рядом. Потерять же ее казалось чему смерти подобным.

— Если тебе тошно в колледже, оставь его, — выдавил он. Она нисколько не удивилась внезапной смене темы разговора. — Вернись домой. Поступи в колледж здесь, в Нью-Йорке. Ты могла бы жить с Кассандрой, Элизабет и Джулией до тех пор, пока не подыщешь квартиру. Ты сейчас очень нужна Элизабет, более, чем когда-либо, а места после переезда Майкла к своей девушке там хватит.

— Нет, — слабым голосом возразила она. — Вернуться, чтобы время от времени трахаться с тобой и удивляться, как много других женщин проделывают то же самое.

Он отпрянул, удивленно облокотился на стойку и, при-щурясь, изучающе посмотрел на нее. Сердце его бешено колотилось.

— Ладно. Ты могла бы жить у меня. Если ты не согласна, — он пожал плечами, — то, право, я не знаю…

Шок, восторг, ликование — все разом светилось в ее глазах. Из-под крыльев тонких черных бровей она смотрела на него взглядом, полным обожания. Джеймс отвернулся, открыл кран, набрал в ладони холодной воды и плеснул себе в лицо. Тишина раздражала его: он только что выставил себя напоказ и оказался зажатым в угол. Он играл по своим правилам, и если она хочет остаться, то должна принять их. Он сделал все, чтобы удержать ее. Все, исключая чувства, конечно.

Она соскользнула со стола, нежно обняла его и, взяв за руку, увлекла в спальню.

* * *

От беспрестанного гула вентиляторов в ушах Артемаса все время гудело. Вот уже несколько дней он трудился на заводе в пригороде Чикаго. Даже во сне это жужжание, как дыхание безликого монстра или жужжащего роя ос, которое можно было бы принять за знак угрозы, несчастья или сомнения, преследовало его.

Они шли по цехам вместе с Джеймсом, которого, казалось, не беспокоил ни гул, ни громкое дыхание огромных шаровых мельниц, перемалывающих глину и прочие компоненты в мелкую пыль для присадок в керамике. Тепло гигантских печей опаляло братьев, пот ручьями струился по их лицам. Галстуки и пиджаки здесь не годились: к концу рабочего дня пот, смешиваясь с пылью, превращался в грязь.

Они прошли мимо смесителей и остановились у огромного стеллажа, заполненного не обожженной еще керамикой.

— Там… первая продукция! — прокричал Артемас.

Сунув руки в карманы, Джеймс с интересом рассматривал изделия. Стеллаж был заполнен пустыми керамическими конусами, изящными и совершенными, около двух футов шириной и трех высотой. Произведенные по новой технологии, они выдерживали сильное нагревание и давление. Ракеты с такими конусами становились неуловимыми для радаров.

Артемас внимательно наблюдал за реакцией брата. Ведь они помогали создавать смертоносное оружие! Ракеты, усовершенствованные с их помощью, способны унести много жизней, но они могут и помочь сохранить мир и паритет в хаотическом, сложном мире.

— Они чертовски хороши, — с гордостью произнес Джеймс. — Мы, похоже, преуспеем.

Артемас не удивился прагматизму брата. Джеймс воспринимал мир только в белых и черных тонах, дипломаты в нем были менее важны, чем генералы. Артемасу же он представлялся лабиринтом противоречий и компромиссов, с запасными путями и смертельными исходами, где гордость и принципы в любой момент могут быть отброшены.

— Я не хочу других вовлекать в это, — резко бросил старший брат.

— Почему? — удивился Джеймс.

— Потому что не хочу, чтобы наше имя ассоциировалось с военными поставками. Эти капиталовложения фактически начало конца. Лучше найдем применение керамике в электронных цепях и медицинском оборудовании, сосредоточимся на построении безопасной финансовой базы для «Коулбрук чайна» и филантропии — пусть имя Коулбрук станет известно среди гуманитариев, этому посвятят себя Майкл и Элизабет после учебы. Касс всегда больше интересовалась китайской компанией, посему будет заниматься фарфором.

— А Джулия? — поинтересовался Джеймс.

— Тайфун Джулия найдет себе место, коснувшись земли. С ее-то интересом к менеджменту!

Джеймс задумчиво замолчал.

— А я? Где пригожусь я?

— Здесь.

Братья поднялись по стальной лестнице в комплекс офисов на веркнем этаже и остановились в пустом коридоре. Артемас жестом указал на керамический завод внизу:

— Можешь считать, что этот проект твой.

— Но у меня нет нужных связей.

— Ничего, я позабочусь о политике, ты займешься производством.

Джеймс сверкнул глазами.

— Используя твое влияние, нам удастся получить крупные заказы. Я чертовски уверен в успехе. — Он с сомнением взглянул на Артемаса. — Обратись к сенатору, он наверняка может помочь.

Артемас отвернулся и подошел к окну. Джеймс осторожно спросил:

— Ты женишься на Гленде де Витт?

Артемас похолодел:

— Вероятно.

— Ты счастлив с ней?

— Да.

— А женился бы на ней, если бы у тебя был выбор?

Артемас стукнул кулаком по раме, обернувшись, кинул злой взгляд на Джеймса. Он никому не рассказывал о своем разговоре с сенатором.

— На что ты намекаешь?

— На то, что ты готов пожертвовать личной жизнью ради будущего семьи.

— Никогда не поднимай эту тему, и чтобы я ничего не слышал по этому поводу от остальных. Это мое личное дело, и сомневаться в моих чувствах весьма несправедливо по отношению к Гленде. Я никому не позволю обижать ее, тем паче усомниться в ее месте в моей жизни.

Джеймс приблизился и положил руку ему на плечо. В глазах Джеймса застыли восхищение и признательность:

— Ты не понял. Я не сомневаюсь в твоей искренности, я предлагаю тебе свою поддержку. Все, что касается будущего «Коулбрук интернэшнл», имеет очень большое значение. Я никогда не сомневался, что интересы семьи для тебя превыше всего. Ты никогда не позволишь нам споткнуться, поэтому мы никогда не позволим споткнуться тебе.

— Забудь о том, что я сказал.

Джеймс кивнул, Артемас смягчился, но смотрел все так же гордо.

* * *

— Подпиши. — Тетя Мод с материнской любовью похлопала Лили по плечу.

Руки Лили тряслись. Все вокруг стало расплываться: слишком темно, слишком тесно и душно в этом офисе! Она смотрела пустую графу контракта, где через мгновение будет стоять ее подпись. Мистер Эстес и его адвокат молча ждали. Словно стосорокалетнюю историю Маккензи можно предать забвению простым росчерком пера!

Она закрыла глаза, представила, как рвет контракт и выскакивает на улицу. А там… ее уже ждет Артемас, он утрясет недоразумение, даст ей заем, и они погорюют вместе о родителях. Она успокоится в его объятиях.

Но когда она открыла глаза, контракты все еще лежали перед ней. Артемас забыл ее… хуже, намеренно игнорировал ее. Не осталось больше никакой надежды и никакого времени в запасе.

Внутри все сжалось. Надо собраться, прекратить эту унизительную сцену.

«Я когда-нибудь верну свой дом. И расквитаюсь с Артемасом».

Она поставила подпись на толстом документе, затем подписала все копии.

— У вас в запасе еще два месяца. — Мистер Эстес чувствовал себя превосходно. — Джо не вернется сюда до мая. Тетя Мод погладила ее по голове.

— Летом ты побудешь у меня, а осенью поступишь в колледж в Атланте. Подумай как следует, Лили, у тебя после уплаты долгов за ферму кое-что еще останется.

Лили выбежала из офиса на улицу. Глоток свежего воздуха отрезвил ее, она окинула взглядом город, который основали ее предшественники: маленький кирпичный суд помогали строить сыновья Элспет, за библиотеку боролась ее прабабушка, кто-то из дальних родственников посадил кизил вокруг площади.

Она сидела на деревянной скамье у какого-то магазина и чувствовала себя опустошенной.

«Я продала историю моей семьи, и в этом виноват Артемас Коулбрук».

* * *

Артемас выскользнул из кровати и открыл жалюзи; первые майские лучи проникли в глубь темного пространства. Перед ним открылась величественная панорама арочных стальных мостов, промышленных зданий и офисов, развернувшихся в лабиринте узеньких улочек на противоположном берегу реки.

Сегодня Элизабет возвращается домой. Доктора уверяют, что она уже способна обойтись без поддержки Касс и Джулии. Летом она вернется в колледж и получит степень бакалавра. Артемас закурил. Элизабет все еще отказывалась обсуждать с кем-либо из семьи причины, приведшие к инциденту. Он вынужден был поверить заключению психиатра о ее душевном здоровье.

Теперь ему следовало с головой уйти в работу, пытаясь по возможности присмотреть за Элизабет.

Раздалось какое-то шуршание. Оказывается, Гленда шевельнулась во сне и что-то забормотала. Он накрыл ее узкие плечи черным покрывалом и успокоился. Девушка казалась бледной и маленькой в его огромной кровати посреди спартанской комнаты.

Он уже знал некоторые ее слабости: она любила, чтобы ее держали и качали, любила говорить и слушать, и у них были продолжительные беседы в постели, но ее аппетиты оказались такими же деликатными, как и здоровье. Его жизнь с ней походила на собирание хрупких фарфоровых фигурок. Было неоспоримое уважение, но никакого удивления, никакого вызова, никакого прелестного наваждения, которое бы хотелось ему видеть в женщине.

Он принял душ и оделся в черный двубортный костюм, потом вернулся к кровати и присел на край, откидывая ее прекрасные черные волосы со лба. Она улыбнулась, открыла глаза.

— Я спущусь в офис, — сказал он. — Ты не возражаешь?

Она поцеловала его ладонь.

— Я справлюсь. Я и так уже отнимаю у тебя слишком много времени. Прости, ты же начинаешь работать в полную силу. Я правда рада, что Элизабет поправилась. Я навещу ее утром на новом месте.

— Передай ей, что я зайду вечером. — Он наклонился и поцеловал ее. — Не забудь принять инсулин.

— Не забуду. Я люблю тебя, ты так заботлив. Ты обо всех заботишься. Я так хотела бы что-нибудь сделать для тебя!

— Ты — моя тихая гавань в этом хаосе.

— Гм-м… Спасибо.

Он снова поцеловал ее и спустился на первый этаж. Там-берлайн уже ждал его в пустом офисе. Они всегда встречались задолго до прихода служащих. Ламье обычно появлялся первым за час до начала работы, разбирал письма и зажигал общий свет. Артемас кивнул Тамберлайну, и они направились в кабинет шефа. Кофейник, две кружки и тарелка уже стояли на столе. Тамберлайн всегда строго придерживался этого ритуала.

— Это хорошо, что ты наконец приступаешь к делам, — многозначительно заметил Тамберлайн. Он держал у себя на коленях толстую папку со скоросшивателем, распухшим от всяких записок. Тамберлайн казался встревоженным, что в общем-то случалось редко.

— В чем дело? — спросил Артемас.

— Я должен кое-что рассказать тебе. Некоторые мартовские дела я отложил, поскольку в то время старался оградить тебя от маловажных дел. Так вот, несколько дней назад… Постой, я сейчас принесу посылку…

Артемас недоумевающе нахмурился. Тамберлайн же неожиданно бросил папки на стол, резко поднялся и вышел. Он вернулся с объемной коробкой в руках, сел, положив коробку на колени, и мрачно посмотрел на Артемаса:

— Ты писал кому-нибудь все эти годы… девушке по имени Лили Маккензи?

Артемас на мгновение замер с горячим кофейником в руке. Отодвинув чашку, он удивленно произнес:

— Да, но какое…

— Как давно ты перестал отвечать на ее письма?

Взяв себя в руки, Артемас ответил:

— Я перестал читать их несколько месяцев назад.

Он подался вперед, уставившись на коробку. Тамберлайн не сводил с него глаз.

— Значит, я прав, предполагая, что ты больше не собираешься иметь с ней никаких дел?

Артемас с ужасом воскликнул:

— Боже, только не говори, что она искала со мной встречи!

Тамберлайн не на шутку разволновался. Тихим, извиняющимся голосом он произнес:

— Если бы я знал, мне бы в голову не пришло, что ты не намерен избегать ее…

— Что ты сделал?

Он со все возрастающим беспокойством слушал о тех ужасных минутах, когда Лили несколько раз пыталась связаться с ним и даже приехала в Нью-Йорк, чтобы увидеться.

— Она нуждалась в деньгах? Ее родители умерли? — Артемас обхватил голову руками.

Зи и Дрю уже нет. Лили одна, в горе, отчаявшись, пришла к нему за помощью…

— Они погибли в автомобильной катастрофе. — Тамберлайн как-то неловко крякнул. — Я считал эту историю сомнительной выдумкой, — он положил коробку на стол Артемаса, — но когда пришла посылка, я решил вам рассказать.

Он открыл коробку и вытащил из нее старинный чайник Коулбруков. Изящная картинка в восточном стиле — изображение Голубой Ивы, которое обеспечило головокружительный успех «Коулбрук чайна», — выделялась на белом фарфоре.

— Никакой записки не было, — продолжил Тамберлайн. — Ты знаешь, что это значит?

Артемас осторожно взял семейную реликвию.

— Это значит «прощай».

— Могу я чем-нибудь помочь?..

— Закажи, пожалуйста, билет на первый рейс до Атланты.

Глава 11

Лили закинула еще охапку сена на сеновал. В щели между крепкими старыми досками проникали веселые лучики солнца. В надежде получить корм беспрестанно мычали коровы с телятами. От жары запах сена смешивался с легкими весенними испарениями, проникавшими через открытую дверь. Здесь ей было так же хорошо, как и у себя в спальне, где она играла когда-то, работала и мечтала…

На следующей неделе приезжает Джо Эстес. Теперь его отец был хозяином полей, дома, амбара, кладбища, ручья, ив, скота и этого душистого сена.

Несколько месяцев назад Дрю договорился о поставке сена. И вот сегодня утром его привезли и равнодушно свалили посреди двора. Как же так, отца с матерью уже нет в живых, а их планы все еще выполняются?

Итак, если уж ей суждено уехать, то она уедет с достоинством, доведя дело до конца. Чтобы ни Джо, ни кто-нибудь другой не упрекнул, что Маккензи забыли о чести и совести, утратив собственность.

Грязь и пот струились по ее лицу. Руки в кожаных рукавицах горели, оголенные ноги, исколотые сеном, покраснели и покрылись царапинами.

«Надо было надеть джинсы и рубашку с длинными рукавами. Отец отругает за…»

Она вдруг осеклась. Нет, никогда больше отец не станет ворчать на нее скорее по привычке, чем по необходимости. Никогда уже не услышать ей и голоса матери! Перед глазами все поплыло. Она громко выругалась с досады, потом вернулась на сеновал. Осталось еще две копны. Она бросила сверху толстую веревку, прицепив предварительно к вороту, потом подцепила железным крюком обвязку сена во дворе. Поднялась обратно, подняла охапку наверх и втолкнула ее внутрь. Эта тяжелая, изнуряющая работа была единственным средством, отвлекающим ее от горестных раздумий о будущем. Она мало спала в последние две недели, упаковывая домашний скарб и переправляя в мансарду дома тети Мод. Джо получит меблированный дом, но ему не достанется его сердце — безделушки, книги, железные кастрюли и сковородки родителей, домотканые одеяла, инструменты отца, его пистолеты, подшивка сельскохозяйственных журналов, оставшаяся еще от дедушки — когда-нибудь придет время…

Она вытащила пыльную, потрепанную картонную коробку и застыла в раздумье, уперши руки в бока.

Надо было просто выбросить этот мусор — бросить в костер в поле за ручьем. В основном она отдала одежду родителей церкви: мать с отцом никогда не выбрасывали вещи, это могло пригодиться другим.

Но все ненужное и бесполезное Лили сожгла.

Наконец она решилась — опустилась на колени и раскрыла коробку. Внутри в черном полиэтиленовом пакете лежала пара плюшевых мишек и аккуратно сложенный кадетский сюртук Артемаса. Она спрятала эти дорогие сердцу вещи после той жуткой ночи, когда он приезжал повидать ее. Ей было так больно и стыдно тогда — позволить себя лапать этому лицемерному сукину сыну, Эндрю Хоулкому! Да еще в тот самый вечер, когда приехал Артемас!

Впрочем, никому нельзя позволять обращаться с собой подобным образом. Артемас тоже ничем не лучше! К черту детскую верность! Эта унизительная сцена в Нью-Йорке два месяца назад…

И тем не менее от сердца отлегло, когда она прижала к себе эти милые вещицы. Почему-то подкосились ноги, и девушка безвольно опустилась на сено. Стало хорошо-хорошо, и она задремала.

Звук хлопнувшей дверцы автомобиля разбудил ее.

Лили встала пошатываясь и наскоро поправила волосы. Неужели Джо Эстес пришел побродить вокруг своего нового дома? Тогда она вытащит большой пистолет и оставит ему такой же шрам, как у себя, на память. Джо, неотесанный здоровяк в модных джинсах и дорогих ковбойских ботинках, какой-то неестественно бледный после тюрьмы, смотрел на эту ферму с презрением, словно не принимая всерьез затею своего отца.

Девушка высунулась наружу и замерла, в ярости сжав кулаки и открыв рот от изумления.

«Артемас!»

Он растерянно оглядывался по сторонам, запрокинув большую красивую голову с копной густых черных волос. Белоснежный пуловер облегал его широкую грудь, кремовые брюки подпоясывал коричневый ремень. Юноша широко расставил ноги в тяжелых туристских ботинках, оперся рукой о капот седана последней модели, взятого напрокат. Он прямо-таки искрил энергией с выражением тревоги и нетерпения на лице, и лишь благодаря большим темным глазам он казался более притягательным, чем был на самом деле.

Лили словно остолбенела. Его уверенность, прекрасное телосложение, физическая сила и в то же время некая грациозность завораживали: она могла бы стоять так всю жизнь.

Все ее чувства мгновенно всколыхнулись, голова была неприлично пуста, по телу разлилось непонятное тепло. Эта утрата контроля над собой ужаснула и разозлила ее. Она не могла двинуться с места. Ожидая, что он придет — всю свою жизнь она ожидала этого, — Лили поэтому ненавидела его.

Артемас оглядывал коробки на крыльце старого дома, При взгляде на открытую входную дверь его охватило волнение. Голубовато-зеленые ивы высились в нескольких ярдах за домом, образуя величественный фон, который прекрасно сохранился в его памяти. Ветер шелестел верхушками деревьев, и по берегам ручья дружно квакали лягушки.

Смутное предчувствие заставило его затаить дыхание. Где она? Надо найти ее и сделать все от него зависящее.

«Я всегда буду возвращаться сюда к Лили. Снова и снова», — печально подумал Артемас.

Он медленно повернулся, обозревая двор и поля, не в силах стряхнуть какую-то истому. Дыхание перехватило от неясного предчувствия.

Блуждающим взглядом юноша окинул старый амбар с остроконечной жестяной крышей и… ощутил острую боль.

«Лили!»

Он видел всего лишь одну фотографию испуганной и потому особенно привлекательной девочки, но нисколько не сомневался, что высокая стройная девушка на сеновале, с вызовом глядевшая на него, — Лили. Он быстро пошел, почти побежал к ней, зная, что она не сводит с него глаз.

С каждым шагом выявлялись милые мелочи: волосы, сохранившие цвет фантастической лилии, толстой косой заброшенные за плечо, полная грудь, крутые бедра. Свободные шорты в сочетании с обычной тенниской, облегающей ее фигуру, лишь придавали ей привлекательности, оттеняя женственность и непримиримую силу.

Она следила за его приближением коварным, опаляющим взглядом блестящих голубых глаз, нахмурившись и стиснув зубы. Все в ее позе внушало угрозу. Величественная осанка полностью разрушила ее образ, все то, что он ожидал и к чему себя готовил.

Артемас выдержал осуждающий взгляд.

— Тебе исполнилось всего шесть лет, когда я видел тебя в последний раз. — Голос его охрип от волнения.

Она все так же гневно смотрела на него, не произнося ни слова. Он поборол желание крикнуть, оправдаться перед ней.

— Ты рассердилась, потому что не поняла ситуации, а я не знал, как лучше объяснить. Ты была ребенком… как и я, но теперь мы не дети. Я не разочаровал тебя раньше, не разочарую и теперь. Спускайся, давай поговорим.

Она спокойно поставила ногу на крюк ворота и дернула туго натянутую веревку. Артемас затаил дыхание. Лебедка скрипнула в последний раз, она ступила на землю рядом с ним. От неожиданной близости атмосфера наэлектризовалась. С мертвенной бледностью на лице, не считая розовых пятен на щеках, она отшвырнула веревку в сторону и посмотрела на него в упор, дрожа от негодования.

Неожиданная искра чувственности, вспыхнувшая между ними, уничтожила все слова. Девушка была на грани срыва, молниеносно, с какой-то дикой свирепостью она ударила его. Тяжелая кожаная рукавица ничуть не смягчила бы удара, но он перехватил ее руку. Удар пришелся ему по голове. Ее лицо исказилось от досады, девушка снова замахнулась.

На этот раз он вынужден был действовать: обхватил ее за плечи и встряхнул с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Резким движением он привлек ее к себе, вывернул руки, а другой рукой схватил за косу. Она пыталась вырваться, хрипя от негодования и пиная по лодыжкам.

Артемас уже ощущал ее дыхание, взгляды их встретились.

— Я не знал, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Не знал, что нужен тебе. Я никогда бы так не поступил.

— Лгун! Проклятый лгун! На самом деле тебе наплевать!

Она боролась изо всех сил, стараясь его руками причинить себе ощутимый вред.

— Прекрати! — прорычал он. — Послушай.

Она перестала вырываться, но смотрела по-прежнему недоверчиво и с видимым отвращением.

Он тяжело вздохнул:

— Тамберлайн — он говорил с тобой в Нью-Йорке — имел указание отшивать любых посетителей. Вот почему он сказал, что я не хочу тебя видеть. Это не так.

Ее глаза презрительно сощурились.

— Но я писала тебе, и ты мне не ответил. Писала, что мои родители погибли. Твоя дружба мне куда дороже, чем деньги.

— Я перестал читать твои письма. Я не знал, что ты потеряла родителей и нуждаешься в деньгах. Я не имел понятия о том, что ты приезжала в Нью-Йорк два месяца назад, и узнал об этом только сегодня утром. Поверь.

Он все еще не отпускал ее, словно таким образом мог укротить; она все еще смотрела вызывающе, но вместе с тем в глазах Лили застыли боль и удивление.

— Узнал бы, если бы захотел, — настаивала она. — Почему ты больше не писал мне?

Правда о его хладнокровной сделке с сенатором де Вит-том навсегда бы похоронила его в ее душе. Пришлось объясняться, нелепо, жестоко — но объясняться.

— Я теперь не один и хотел в конце концов написать тебе о ней.

— Ты не читал моих писем, чтобы избавиться от ревности той, что живет с тобой теперь? — Она стремительно повернулась, но попытка не увенчалась успехом, она глухо застонала. — Думаешь, я буду сидеть и ждать, пока ты вернешься и женишься на мне из-за какого-то чертова обещания, которое дал мне, будучи ребенком? — От частого дыхания грудь ее конвульсивно вздымалась, губы скривились в презрительной усмешке. — У тебя дурной вкус, если ты подцепил такую, которая не слишком доверяет тебе, чтобы позволить иметь друзей. Или ты самый соблазнительный мужчина в Нью-Йорке?

— Твой лексикон походит на мусорную свалку.

— Я набралась от тебя, когда мне было шесть. Словечки приклеились навсегда.

— Ты не виделась со мной двенадцать лет и до сих пор помнишь?

— Я помню все, — огрызнулась она. — Какой ты замечательный, думала я. Твои письма приходили как раз тогда, когда мне было особенно плохо, именно ты помог мне осознать себя! Вот почему я не могу теперь принять каких-то нелепых извинений.

Он ослабил хватку, но все еще не отпускал.

— Я проклинаю себя за то, что натворил, — выдохнул он. — И не такой уж я благородный рыцарь, как тебе казалось. Я совершаю ошибки, иду на компромиссы. Но сейчас я здесь, чтобы помочь тебе.

Рот ее вновь скривился в ехидной ухмылке. Артемас потерял всякую надежду.

— Может, дело в том, что ты не понимаешь, что за жизнь у меня теперь?

— Да-а-а. — Она озлобленно протянула это слово. — Потому, что мне все еще хочется думать, что ты — Терпеливый принц — Она покраснела. — Потому, что тебе можно доверять, как это делали мои родители, — Голос ее задрожал. — После их гибели я считала, что есть еще Артемас! Боже, какой же я была дурой!

— Лили… — Он словно хотел оправдаться, разжал руки, но все еще не отнимал их Она же отчужденно отстранилась. — Я приехал сразу же, как только узнал, в чем дело, — повторил он хрипло. — Зачем бы мне помогать теперь, если я намеренно избегал тебя прежде?

Теперь глаза ее заблестели от смущения. Артемас чуть прижался щекой, вдыхая запах волос.

— Я ничего не могу изменить, — прошептал он, — но хочу сделать то, что могу.

Она тихо застонала от отчаяния:

— Если бы желания исполнялись, нищие стали бы богатыми. Я была бы миллионершей.

Обида и сомнение чувствовались в каждой клеточке ее тела.

— Расскажи мне все, — настойчиво попросил он.

Ей с трудом давалось каждое слово, в памяти были еще живы картины двухмесячной давности.

— Когда это произошло?

— В феврале.

Артемас вздрогнул. Лили прошла через ад и за это время, кажется, могла бы смириться.

— Ты приезжала в Нью-Йорк несколько недель спустя?

— Да. Я, вероятно, сошла с ума. Поэтому я решила, что имеет смысл приковать себя цепью к двери офиса.

Его сердце разрывалось от горя.

— Я всегда знал, что ты храбрый человек.

Ее смелость впечатляла: бездумная маленькая девочка превратилась в женщину с железной волей.

— Отец был раздавлен грузовиком, — продолжала она дрожащим голосом. — Говорят, что у него не было шансов. Мать, ее… ее выбросило из кабины. Она умерла по дороге в больницу. Когда я приехала в морг, они выглядели так… будто были сломаны огромными руками.

— Лили, прости меня. Я никогда их не забуду, они были так добры ко мне.

Она внимательно посмотрела на него.

— Верю, — вздохнула она, и остатки обиды растаяли.

— Что стало с водителем? — поинтересовался Коулбрук.

— Бог проклял его, он прожил только несколько дней. Я, видимо, действительно обезумела тогда, поскольку хотела убить его.

Артемас притих в скорбном молчании. Наконец он произнес:

— Я сделаю все, чтобы ты не потеряла ферму. Клянусь. Она похолодела.

— Слишком поздно. Я уже продала ее.

— Когда?

— Вскоре по приезде из Нью-Йорка. Новый хозяин приедет на следующей неделе.

— К чему было так спешить?

— Мне представили счета к оплате.

— Тогда мы выкупим Голубую Иву.

Ее глаза широко раскрылись от изумления. Артемас мучительно старался справиться с собой. Подобный шаг неминуемо сталкивал его с суровой реальностью других обязательств: семья, будущий бизнес, верность Гленде, наконец, его соглашение с ее безжалостным отцом.

Он кашлянул и отвернулся.

— Я не могу задерживаться здесь более чем на пару дней. Если ты согласна, давай приступим. Нет больше времени обсуждать мои поступки.

Видимо, бросив на чашу весов гордость и необходимость, она с минуту помолчала, затем произнесла:

— Не хочется думать о том, что ты споткнешься. Я думаю, ты пробьешься.

Грустный тон ее голоса расстроил его. Ее желание видеть в нем идеал выкристаллизовалось в какую-то неведомую силу.

Он хотел снова взять ее за руку и поведать ей ужасные подробности своей жизни, хотел заполнить пробелы за все годы с тех пор, как проказник-мальчуган посвятил себя только что родившейся девочке и поклялся, что она будет принадлежать ему. Хотел узнать все, о чем она никогда не писала, и знать, кем она стала.

Но смог лишь вымолвить:

— В любом случае я могу только помочь тебе.

— Мне не надо больше никакого сочувствия, — возразила она. — Ни к чему тратить время попусту и ждать чуда.

— Лили, проклятие…

— Я просто хочу, чтобы ты остался со мной, пока я не перееду к тете Мод.

Наступила тишина. Она почувствовала на себе его взгляд и подняла глаза. Казалось, он изучает ее, напряженно и внимательно. Печаль и беспокойство застыли на его лице.

— Зачем? — спросил он тихо.

Он ненавидел, когда просили остаться.

Вопрос болью отозвался в ее сердце. Она бросила на него безжалостный, требовательный взгляд:

— Так мне будет что вспомнить. Так я узнаю тебя, по-настоящему узнаю. Это как раз то, чего я хотела все эти годы. Я не буду больше писать тебе, никогда не попрошу у тебя помощи. Отныне я стану рассчитывать только на саму себя. Ты вернешься в Нью-Йорк к дорогим тебе людям и приступишь к своим обязанностям, а в моей душе останется небольшой кусочек твоей жизни, и никто, слышишь, никто не отнимет его.

— Ладно — Он, похоже, увидел в этом какой-то смысл.

Она получила то, что желала. Словно в борьбе обрела удовлетворение, как если бы решилась прыгнуть с обрыва, не зная, выживет или нет. Резко кивнув, Лили поборола смущение. Она мучительно думала, что делать дальше.

— Поедем проведаем тетю Мод, — объявила Лили. — Она никого не знает на этой ферме и подумает, что я приехала с незнакомцем.

Артемас уныло согласился. От мужского запаха, от всей его фигуры и от их опасной близости мурашки пробежали у нее по спине. А они вместе всего лишь десять минут.

Глава 12

Тетя Мод с сестрами играли в крокет на лужайке — Маленькая Сис, в безрукавке с круглым вырезом и узких джинсах, слонялась без дела; Большая Сис, в ситцевым платье, опиралась на молоток, как на палку; тетя Мод, согнув колени, прицеливалась для следующего удара, ее большие бедра и коренастый торс обтягивал пестрый сарафан. Бутылка виски «Джек Дэниеле» и три полных стакана украшали металлический газонный столик. Дюжина странных коричневых шариков, привязанных к столику нитями, парила в воздухе.

Лили, заглушив мотор, припарковала джип на улице. Во дворе перед домом голубели клумбы пурпурных ирисов, раскинулись ветви тенистых деревьев, зеленела трава.

Маленькая Сис, увидев Лили, подняла свой молоток в пьяном приветствии. Большая Сис выплюнула на землю табак. Тетя Мод сидела спиной.

Через пару минут женщины раскрыли рот от изумления и застыли, как глупые наседки. Лили грустно торжествовала: «Видите? Он вернулся».

Он пожал руку каждой из них. Мод поднялась на ноги, обняла его за плечи и внимательно на него посмотрела:

— Я помню, когда ты приезжал сюда звонить по телефону. У меня создалось впечатление, что ты самый серьезный парень из всех, кого я когда-либо видела.

— Я приехал, чтобы помочь Лили вернуть ферму.

Тетя Мод опустила руки, стрельнув косым взглядом на Лили. На лице ее появилось бесстрастное выражение, словно она вот-вот откроет заседание муниципалитета. Сестры застыли от удивления.

— Ты уже видела мистера Эстеса? — поинтересовалась тетя.

Лили покачала головой.

— Из этого ничего хорошего не выйдет.

— Разговор идет о деньгах, — вмешался Артемас.

Маленькая Сис фыркнула:

— С ним этот номер не пройдет. Он — Водолей. Знаешь, какой он? — Она подошла к столу, залпом выпила стакан янтарного виски и, пошатываясь, вернулась к ним. — Люди, родившиеся под знаком Водолея, очень нервные и упрямые. В основном. — Она по-турецки села на траву. — А вы кто по знаку? — обратилась она к Артемасу.

— Водолей.

— О проклятие!

Тетя Мод виновато взглянула на Лили:

— Она разводится с Маршалом.

Лили встала на колени перед Маленькой Сис и обняла ее.

Та лишь махнула рукой:

— Он спал с одной кассиршей в своем банке. Я только вчера узнала. Эта сучка ему в дочери годится. — Она запрокинула голову и, окинув испытующим взглядом Артема-са, попросила: — Покажите свою ладонь, молодой человек.

Он приблизился и протянул руку. Она принялась изучать ее с нескрываемым интересом.

— Да, да. — Она наконец хлопнула его по ладони и отстранилась. Взяла руку Лили и почему-то радостно стала раскачиваться на месте. — Да, да.

Большая Сис ткнула младшую сестру молотком:

— Отстань от них, пьяная дурочка.

— Это судьба, — воинственно ответила Маленькая Сис. — Ее не обманешь.

Лили поднялась и потянула Артемаса за руку. Он хмуро перевел взгляд с Маленькой Сис на нее. Лили покачала головой:

— Не обращай внимания.

— Ты знаешь, что это такое? — Маленькая Сис махнула рукой на шарики. — Презервативы. Так они выглядят куда привлекательнее. Мы надуваем их горячим воздухом.

Большая Сис смущенно хмыкнула, прихрамывая, подошла к столу и, достав перочинный ножик, начала протыкать непристойные декорации.

Громкие хлопки взвинтили нервы Лили. У Артемаса серьезное выражение лица сменилось великодушным изумлением. Тетя Мод загородила собой Маленькую Сис, которая, насупившись, смотрела на Большую, кажется, собираясь отомстить.

— Оставайтесь обедать. — Мод покачала головой. — Уже все готово. Мы просто были свидетелями первого акта развода Маленькой Сис.

— Мистер Эстес… — начала было Лили.

— Его сын разбил жизнь своим родным. Я не знаю всего, но подозреваю, что Хопвел и Дусия устали оберегать его от неприятностей. Говорят, он опять спелся с дурной компанией.

— Он не должен жить в доме Лили, — встрял Артемас.

Тетя Мод сочувственно посмотрела на него, но твердо возразила:

— К сожалению, это уже его собственность.

— Ты не могла бы поговорить с мистером Эстесом? Попытаться переубедить? — не отступала Лили.

— Конечно, я поговорю с ним, но уверена, он смотрит на твою усадьбу как на подарок богов. Не знаю почему, но это так. — Она обняла Лили за плечи. — Ты, милая, пойдешь в колледж этой осенью. Даже если бы тебе удалось вернуть ферму, что бы ты стала там делать?

Голова Лили поникла.

— Это все равно что спросить, зачем мы дышим. Ферма — часть меня.

Артемас, молча выслушав диалог, осторожно вмешался:

— Мне кажется, я смогу убедить его продать ферму. Лили может жить там и учиться в каком-нибудь местном колледже.

На лице тети Мод застыло каменное выражение.

— Лили не станет сидеть в тени вашего старого поместья и мечтать о том, когда вы вернетесь и останетесь там. Она провела там всю свою жизнь, и вы, поощряя ее сейчас, поступаете неправильно.

От стыда Лили захотелось сквозь землю провалиться.

— И вовсе это не из-за Артемаса.

Маленькая Сис громко фыркнула, приблизилась к парню и, похлопав по щеке, подняла указательный палец.

— Твой жизненный путь лежит в другом направлении. — Она подняла другой палец, указывая на Лили. — Параллельно с Лили, но не более. Впрочем, — она сложила пальцы вместе, — может, это когда-нибудь и произойдет, но не теперь.

Лили обхватила голову руками.

— О Боже, вы все перепутали!

— Где вы были несколько месяцев назад? — требовательно вскричала Большая Сис, тряся своей палкой.

Ни один мускул не дернулся на лице Артемаса.

— Я не знал, что нужен Лили. Я виноват и нахожусь здесь, чтобы исправить ошибку.

Тетя Мод вздохнула.

— Вы ей больше не нужны. Почти обезумев от горя, она все еще не пришла в себя. Незачем вам еще больше смущать ее и вредить ей.

— Я не шар для игры в крокет, — запротестовала Лили. — Перестаньте говорить обо мне так, будто вы можете заставить меня катиться по газону туда, куда захотите. Я сама знаю, что мне делать.

Наступила напряженная тишина. Маленькая Сис наклонилась к тете Мод и пробормотала:

— Дай ей набить свои шишки.

Тетя Мод вздохнула и махнула рукой:

— Больше вы от меня ничего не услышите.

Большая Сис остервенело сплюнула:

— Слава Богу! Ты и Сис замолчали.

— А теперь — обедать, — повторила тетя Мод приказным тоном. — Артемас, возьмите Маленькую Сис под руку, помогите этой сухопарой леди войти в дом.

Лили с ужасом смотрела на молодого человека — он был ошеломлен.

Обед превратился в ужасный маскарад обвинительных речей Маленькой Сис о бесполезности мужчин, сарказмов Большой Сис, укоряющих взглядов тети Мод и бесполезных попыток Лили запихнуть в себя пищу, когда она всего лишь хотела провалиться сквозь землю, чтобы Артемас не видел ее страданий.

Он сидел рядом, разделывая пищу на изящной тарелке белого фарфора с орнаментом в виде завитков по краям.

— Коулбрук, — объявила Большая Сис, подаваясь вперед и постукивая вилкой по тарелке. — Мод подарила этот сервиз мне в день моего сорокапятилетия. Двадцать лет назад. Сохранился превосходно. Можете гордиться.

— Я знаю, что это оформление Коулбрука. — Артемас задумчиво улыбнулся. — Сейчас мы выпускаем другие сервизы — обновленная версия старых с учетом современных веяний.

— Хорошо. Хорошо. — Большая Сис жевала кусок бледного цыпленка. — Как долго вы пробудете в городе?

— Несколько дней.

Лили глубоко вздохнула.

— Он остается со мной на ферме.

В мертвой тишине она переводила взгляд с одной сестры на другую и наконец наткнулась на насупившуюся тетю Мод.

Артемас осторожно промолвил:

— Если я когда-нибудь испорчу Лили жизнь, прокляните меня.

— Может, мы уже прокляли, — ответила Маленькая Сис, — и хотим посмотреть, что из этого выйдет.

* * *

Маленькая Сис поджидала Лили в холле. Та после обеда пошла в ванную, чтобы сполоснуться холодной водой.

— Иди сюда, — прошипела Маленькая Сис и сунула Лили небольшой пакетик. — Пользуйся, если хочешь. Если не знаешь как — читай инструкции.

Лили посмотрела на открытую упаковку презервативов. В голове все поплыло.

— Не нужны мне никакие шары, — пыталась отшутиться она, скрывая смущение.

В холл вошел Артемас, измученный вопросами Большой Сис о китайском фарфоре и укоризненными взглядами тети Мод. Лили вдруг ощутила, что презервативы жгут ей руку, и, прикрыв надпись на упаковке, украдкой вернула их обратно.

Маленькая Сис смешно сморщила губы — точь-в-точь Мик Джагер на концертах — и сунула-таки упаковку в задний карман шорт Лили.

* * *

Старая ферма казалась какой-то жалкой и пустой из-за отсутствия безделушек и чего-то неуловимо личного, что делало ее такой теплой и привлекательной. Артемас прошелся по нижнему этажу, прикасаясь к обстановке, озираясь на голые стены, пустые книжные шкафы, упакованные картонки в углах. Мягкий свет старых белых бра придавал дому ложное ощущение комфорта, которое осталось в его памяти до сих пор.

Лили двигалась в нижней спальне, устраивая ему постель. Мысль о том, что он будет спать в ее кровати, волновала его и разрушала хрупкую баррикаду между его чувствами к ней и чувственностью, которой он никогда не потворствовал. Он перешел в столовую, облокотился на камин и уставился на холодную каминную решетку.

Дверь спальни хлопнула, послышались шаги Лили по голому деревянному полу. Он весь был оголенный нерв.

— Я положила дополнительную подушку на кровать. — Она подошла к камину и присела, опершись локтями на колени. Ее гортанный, протяжный голос пробирал до самого сердца. — Боюсь, тебе будет не очень удобно — я-то только-только помещаюсь, а ты выше меня. Конечно, можно было бы положить тебя на большой кровати родителей наверху, но я уже сложила в коробки все постельные принадлежности.

— А ты где спишь?

— На сеновале. — Она пожала плечами. — Я всегда сплю там в теплые летние ночи. Мне там нравится. — Из глаз ее струилась волнующая аура, и за всей ее неприступностью скрывалась расстроенная одинокая душа. — Я не могу теперь спать в этом доме. Потому что, заснув у себя в кровати, я, проснувшись ночью, начинала прислушиваться к каждому шороху, каждому звуку, представляя, что все идет по-прежнему и вот-вот выйдет мама или папа.

Артемас сочувственно молчал. Лили опустила плечи. На самом же деле она продолжала бороться и именно ее гордость играла в этом не последнюю роль.

Он сел рядом и взял ее руки в свои. Одно только прикосновение породило в нем жгучее желание. Сдерживая самого себя, он притворился, что с большим интересом изучает ее мозолистые ладони. Он погладил их.

— Я никогда не сомневался, что смогу добиться желаемого, — произнес он. — Поэтому считал, что дело всего лишь в том, чтобы понять, чего же именно я хочу и как этого достичь. Но на самом деле все не так просто — я же не могу вернуть тебе родителей.

Она внезапно сжала его ладонь.

— Не желай невозможного, — прошептала она. — Разочаруешься.

В ее голосе слышалось такое отчаяние, что его пробрала дрожь. Он встретился с ее печальным, тревожным взглядом.

— Не так-то просто понять разницу или признать ее.

Потом они сменили тему разговора и заговорили о будущем, но магическое притяжение между ними только усиливалось. Она внимательно разглядывала его, а он боялся что-нибудь пообещать глазами. Искорки надежды, зарождающейся в ней, исчезали так же быстро, как и появлялись. Она медленно высвободила руки. Артемас с трудом отодвинулся от нее и прилег на диван у камина. Такое безразличие потребовало проявления всей его воли.

— Утром встретимся с мистером Эстесом. Надо попытаться.

Лили молча грустила. Прошлое ворвалось в ее жизнь, но совсем не так, как ей мечталось в детстве. Оно было полно противоречий — война между гордостью и нуждой, воинственность вместе со смущением. Терпеливый принц совсем не похож на романтичного героя, стремящегося перевести ее в золоченый замок; не было замка, а был лишь ветхий, полуразрушенный особняк, да и она вовсе не покорная, терпеливо ожидающая принцесса.

Лили приблизилась к буфету. Порывшись в какой-то коробке, извлекла старые фотографии. Отыскав нужную, протянула ему.

Артемас взял сморщенную черно-белую карточку, и сердце его сжалось.

— Мне всего только шесть, — сказал он, разглядывая босоногого мальчика в широких отрезанных джинсах, обнимающего шею теленка. Он перевернул карточку и увидел надпись.

— «Артемас и Фред», — прочел он и печально улыбнулся. — Это я назвал его Фредом. Да. Пожалуй, самое счастливое время в моей жизни. Я просил у Дрю разрешения взять Фреда домой, но теленок остался здесь. И я здорово ему завидовал.

— Я рада, что ты не назвал меня Фредом.

Он рассмеялся. Неловкость и печаль исчезли сами собой. Она тоже засмеялась, затем опустилась на диван, закрыв лицо руками, и затряслась от хохота как в истерике.

— Лили. — Он сильно разволновался.

Артемас привлек ее к себе. Она, поджав под себя ноги, свернулась рядом.

— Я так сильно скучаю, — прошептала она.

Артемас поцеловал ее в затылок. Сдержанность стала его самым ценным приобретением, он гордился этим и всегда прибегал к ней, даже когда близость быстро затуманивала его голову нежностью и жадностью.

— Я знаю, что ты чувствуешь. Не скрывай, не надо.

Она склонила голову ему на плечо, глубокие, мучительные рыдания вырывались из глубины души, сотрясая все ее тело Артемас гладил ее по голове, по щеке, бормоча тихие, нежные слова, но боль охватила его самого. Он устроился поудобнее и стал тихо укачивать Лили. Слезы брызнули у него из глаз и ручьями полились по щекам Он разбил ей сердце, разрушил их мечты, да так, что они, вероятно, никогда не будут вместе.

Почувствовав влагу на висках, она встрепенулась.

— О нет, не надо, — отчаянно проговорила она.

Он закрыл глаза и покачал головой, она прильнула к нему. Он уступил, и, пытаясь утолить боль, крепко прижал девушку к себе. Ощутив его безмолвные муки, она нежно погладила Артемаса по голове.

— Ты не умеешь плакать. — Голос ее дрожал, она запиналась на каждом слове. — Но не скрывай это от меня.

В ответ, стиснув зубы, он произнес:

— Ты единственный человек в моей жизни, который знает, что я способен плакать.

— Значит, они просто не чувствуют так, как ты. Ты слишком много хочешь от них.

— Именно на это я и надеюсь.

— Даже в отношении с ней? — простодушно спросила Лили.

Верность Гленде позволяла ответить лишь одно:

— Это не ее вина.

Заботы в его тоне хватало для того, чтобы удержать дистанцию. Лили слабо вздохнула и чуть отстранилась.

— Ты, должно быть, ее очень любишь.

— Она заслуживает того, чтобы быть любимой.

Этот неясный ответ не помешал Лили заключить:

— Значит, ты любишь ее.

Артемас знал, что истина не поможет. Ложь была бы куда мудрее, поскольку помогла бы отдалить Лили.

«Я не хочу причинять ей боль. А все, что я скажу, причинит ей боль».

Он взял ее за плечи, чуть отстранил и посмотрел ей прямо в глаза. Ее взгляд, пронизывающий и вызывающий, не встретил взаимности. На ее опустошенном лице появилась маска смирения.

— Она много значит для тебя.

— Да. Очень.

Артемас подписал себе смертный приговор. Она тащила его назад. Боже, она могла пожертвовать всем, потому что знала, что потеряла. Именно о такой ее смелости он всегда мечтал, и он не в силах был остановить этот напор, жажду прославиться и защититься.

Трясущимися руками она вытерла его глаза. У него перехватило дыхание: еще секунда, и он поймает ее пальцы своими губами. Она удержала его от этой оплошности, внезапно опустив руку к нему на грудь. Артемас позволил ей подняться, Лили отодвинулась на середину дивана.

Он резким движением провел по лицу. Она сделала почти то же. Казалось, они только что пережили смерч и спрятались в каких-то развалинах.

— Ты почти не писал о своих родителях, — сказала она. — Сообщил, что они умерли, но никогда не говорил, что был счастлив с ними.

— Я не скучаю по ним.

— Вообще?

Он посмотрел на нее:

— Вообще.

Ее лицо побледнело от его резкого тона.

— Почему?

Его рассказ смел большую часть ее идеалистических представлений о нем и удержал на расстоянии. Он начал с Сьюзен де Гуд, смягчая детали, но ничего не скрывая. Ужас застыл на лице Лили. Ее вопросы вносили лишь нотку сочувственного сожаления, словно она спрашивала против воли.

Закончив печальный рассказ, Артемас сел, опустошенный и беззащитный. Он ощущал грязь, будто слова могли испачкать его рот и тело.

— Вот то, откуда я пришел, — заключил он.

Резко вынул пачку сигарет из кармана брюк и щелкнул дешевой зажигалкой; пепел он стряхивал в целлофановую обертку. Лили подалась вперед, сжав его руки. Его смурной вид вызвал у нее лишь печаль и сочувствие.

— Думаешь, ты сможешь все изменить и вернуть утраченное? Думаешь, располагая деньгами и занимая определенное положение в обществе, ты сможешь перечеркнуть все, что они натворили?

— Да.

— Так ты можешь потерять цель в жизни. Потерять себя…

Он неожиданно вздрогнул.

— Как раз наоборот, — произнес он со все возрастающей тревогой. — Я знаю, кто я и что должен делать.

— Для них, — сказала она твердым голосом. — Но чего ты хочешь для себя?

Она нарушила его спокойствие, в голове все смешалось.

— Это. Я сохраню все это. — Пожалуй, он поступает опрометчиво, облекая свои полуосознанные желания в слова, но он уже не мог остановиться. — И тебя. И поместье у Голубой Ивы. Все это мое.

Это признание вырвалось с трудом, но шло из глубины души. В этот волнующий момент он открыл много нового не только для нее, но и для самого себя.

— Сентиментальные воспоминания, — быстро объяснил он. — Дружба. Убежище.

Она, с благоговением шепча его имя, приблизилась и поцеловала его в губы. Нежное горячее прикосновение вмиг сделало его беззащитным. Она могла бы взять его жизнь, и было так просто позволить ей это.

Артемас, закрыв глаза, поцеловал ее в ответ. Его единственным желанием было сделать этот поцелуй вечным и умереть вот так, слившись с ней от полноты чувств. Еще немного, и он забудет обо всем, за исключением обязательств перед ней. Нет, ни в коем случае!

Артемас, прервав поцелуй, отстранился, она, закрыв глаза, подалась вперед, пытаясь продлить миг блаженства. Он горько застонал и сжал ее руки; в распахнутых диких глазах Лили мелькнула тень стыда и сожаления.

— Я лучше пойду, — тяжело дыша, проговорила девушка.

Она быстро подошла к куче одеял и подушек, лежащих на кресле у входной двери. Артемас последовал за ней, но она без особой уверенности взглядом остановила его.

— Не бойся, я не стану желать этого снова. И не надо прикрываться той, что живет у тебя, измена не делала бы тебе чести. Я не столь глупа, чтобы надеяться, что, затащив тебя в постель, можно все изменить.

Он до боли стиснул зубы.

— Да. — Он наконец овладел собой. — Ты прекрасно справилась с ситуацией.

От такой бескомпромиссности она вдруг побледнела и чуть ли не бегом бросилась к амбару. При свете полной луны строение словно парило в серебристой дымке. Зацепив крюком постельные принадлежности, она ловко юркнула в темноту зияющей двери.

Артемас тотчас пошел в ее спальню, стащил с кровати одеяло и по-хозяйски выключил свет в доме. Затем вышел на крыльцо и, обмотавшись одеялом, уставился на оконце сеновала.

Детская клятва мальчика теперь стала клятвой взрослого мужчины. И как ни печально было сознавать, он со всей очевидностью понял, что никогда и никого до сих пор не желал так сильно.

В рощице персиков и яблонь за домом пели птицы, предвещая хорошее утро. Артемас потянулся на крыльце, любуясь очарованием последних розовых теней восхода. Многолетние розы, распустившись, прикрыли бордюр клумбы, во дворе росла индийская сирень и гортензии, рядом на решетках висели тяжелые плети мускатного винограда. Он неожиданно вспомнил, как лопались мясистые, приторные ягоды во рту маленького мальчика, как пахло виноградным вареньем из огромных кастрюль Маккензи.

Но он тут же вернулся к действительности, образ Лили преследовал его, порождая настоятельную потребность оказаться с ней рядом.

Артемас прошел к умывальнику, холодной водой плеснул себе в лицо, желая остудить свои чувства.

Разорвать соглашение с отцом Гленды означает похоронить все надежды на семейный бизнес, а значит, и будущее семьи. Да, обязательство он дал по необходимости, но поклялся самому себе, что никогда не причинит ей боль, и из чувства собственного достоинства следовало выполнить обещание.

«У тебя бы была Лили, — подталкивал мятежный внутренний голос. — Разве грех подумать и о себе?»

В нем росла раздражительность; отец обычно не мучался сомнениями. Договоренность унизила бы Лили, даже если бы она согласилась, впрочем, Артемас очень сомневался в этом. Он размышлял об их семнадцатилетней разлуке, о том, что в свои восемнадцать она не так наивна, как он когда-то. Она хладнокровно разрешила бы его дилемму. Он же, выбрав однажды благополучие семьи, никогда уже не пожертвует этим.

Артемас с досады стукнул себя кулаком по колену — реальность победила.

Юноша быстрым шагом пересек двор и по крепкой лестнице взобрался на чердак.

«Проснись, мы многое должны успеть», — думал он.

На верхней ступеньке он в нерешительности остановился. Она спала, свернувшись калачиком на золотистом ковре из сена, пестрые одеяла сбились, рыжие волосы растрепались. Одной рукой она обнимала какой-то серый пиджак, другой — словно тянулась к нему. Глядя на ее спокойное лицо, он представил, как притягательна, должно быть, ее беззаботная улыбка.

Раздражение куда-то улетучилось, сменившись страстным желанием. Он беспомощно огляделся, стараясь отвлечься, взгляд его скользнул по какой-то открытой коробке. Он потянул ее к себе, надеясь шуршанием разбудить девушку. Она, шевельнувшись, лишь крепче прижала к себе странный пиджак.

Артемас с сожалением вздохнул и заглянул внутрь коробки. Пара плюшевых мишек тотчас навеяла смутные воспоминания. Он умиленно вытащил их и на дне коробки обнаружил маленький полиэтиленовый пакет с чем-то острым внутри. Увиденное привело его в изумление.

Сквозь прозрачный пластик проглядывали его знаки отличия, полученные им в военной академии: нашивка, эмблема кадетского командира, даже золотой галун и манжет. Боже, значит, этих мишек ей подарил он! Теперь он решил внимательнее присмотреться к выцветшему серому пиджаку у нее в руках и сразу же узнал свой академический китель.

По балке над головой пробежала мышь, кусочек глины упал ей на лицо, и она тотчас вскочила, дико озираясь по сторонам.

Увидев Артемаса, она вздрогнула от неожиданности. Затем зарделась и окинула его придирчивым взглядом: сегодня он был в выцветшей футболке, старых джинсах и кроссовках.

Вдруг она с неподдельным ужасом склонилась над коробкой и начала запихивать мишек обратно.

— Старые вещи, — пробормотала она. — Я подумывала избавиться от них.

Она покосилась на прозрачный пакет с нашивками, который он все еще держал в руке.

— Вообще-то я не хотел соваться. Прости. — И тотчас поправился: — Но я не раскаиваюсь.

Его жизнь была лабиринтом скрытых нужд, маленьких желаний и мечтаний, которым он не мог предаваться. Пусть хоть этот краткий миг с ней принадлежит ему и только ему, и почти без обмана.

Их взгляды, удивленный и мрачный, встретились.

— На самом деле мне приятно, что ты сохранила все это.

— О, Артемас, — мягко произнесла она, скорее даже печально. — Я упаковала все это после той самой ночи, когда ты приезжал нас навестить.

— Почему?

О! Он знал, что означает этот упрямо вздернутый подбородок, этот взгляд… Подобное свойственно и ему самому. Она не скажет, даже если он будет настаивать. Лили сделала попытку подняться, он, помогая ей, протянул руку. Некоторое время она пыталась высвободиться из его осторожной хватки, потом снова села, признав себя побежденной. Артемас приблизился и, заглядывая в глаза, опустил руку на оголенное колено.

Она поведала ему о происшествиях той ночи. Артемас разглядывал ее покрасневшие щеки, смущенно прикрытые глаза. Она ощущала свою вину даже теперь, думая, что эта история омерзительна, что она была глупой и доверчивой — так опозориться!

В памяти молодого человека тотчас всплыли унизительные воспоминания детства. Ярость затмила видение, он пододвинулся ближе и, ни секунды не раздумывая, обнял ее за плечи.

— Просто посидим вот так. — Он забыл о сдержанности, обо всем том, чем он руководствовался прежде.

Она с готовностью кивнула, словно ждала этого, медленно прислонилась к нему, поджав ноги и закрыв глаза. Он, устремив невидящий взгляд в весеннее небо, рассказал, что случилось с ним в его четырнадцать.

Она всем сердцем восприняла терзания маленького мальчика, когда миссис Шульхорн смущала его пьяными касаниями.

— Сука, — тихо вырвалось у нее. — Попадись она мне, я бы выбила из нее черта прелюбодеяния!

Удивительно! Ее отвага внезапно пробудила в нем тяжелые воспоминания, заставила почувствовать себя жертвой. И одновременно он испытал удивление — эта девушка на самом деле рвалась защитить его, и он ничуть не сомневался, что она и впрямь выбила бы черта из миссис Шульхорн.

Еще не решив, нужна ли ему теперь защита Лили, Артемас, закинув голову, от души рассмеялся.

— Думаешь, я шучу? — спросила Лили тихим напряженным шепотом.

Все еще смущенный своей исповедью, он покачал головой.

— Ну уж нет, ты не смеешься, ты обнажаешь клыки. — Он вздохнул и затем сквозь зубы воинственно произнес: — Если бы этот парень попался мне под руку, я сломал бы ему шею.

Она радостно вспыхнула:

— Правда?

— Последнее, что я позволил бы ему сделать, это пробулькать извинения. У тебя не осталось бы больше сомнений по поводу собственной вины.

В ее глазах отразилась такая же уверенность и спокойствие, как и у него самого.

— Ты переломил бы ему шею, как рыбий хребет? — Она выжидательно выгнула бровь.

— Я превратил бы его лицо всмятку. — Ее резкость пленила его, и он лукаво спросил: — А ты била бы ее до поросячьего визга?

— У нее было бы больше вмятин, чем на старом «шевроле»!

— Я переломал бы ему все пальцы!

— Я размозжила бы ее черепушку!

По какому-то молчаливому согласию они, встав на колени, обняли друг друга за плечи и, раскачиваясь, сильно толкали и дергали друг друга.

— Дал бы пинком под зад!

— Ноги бы повыдергала!

Они словно малые дети весело пихали друг друга.

— Вспорол бы ему живот и плюнул бы в его поганое нутро!

— Била бы, пока зенки не вытекли!

— Завязал бы узлом его руки!

— Вырвала бы ее глаза!

— Я ничего больше не могу придумать!

— Я тоже! Меня уже тошнит!

Накричавшись вдоволь, словно утомленные после битвы солдаты, они обессиленно плюхнулись на сено. Ар-темас вытирал глаза, Лили держалась за живот и глубоко вздыхала.

Восстановилось хрупкое благодушие. Легкий теплый ветерок шелестел сеном. Артемас благодарно подставил ему свое лицо и взглянул на Лили.

— Спасибо тебе, — сказала она, глядя вдаль.

— И тебе спасибо.

Рубашка сползла с ее плеч, и он заметил тонкий белый шрам на смуглой коже. Артемас нежно кончиками пальцев дотронулся до шрама.

— Это еще что? — удивленно спросил он.

Она искоса посмотрела на его руку.

— Военное ранение. — Лили тотчас натянула рубашку как следует.

— Это с тех пор, как ты притворялась медведем, чтобы прогнать кого-то из леса?

— Помнишь? — печально улыбнулась она.

— Лили, я очень любил твои письма.

Напрасно он затронул эту тему, она как-то сразу сникла:

— Пока не перестал их читать.

— Я виноват. Я думал… Я уже был не тем, о ком ты грезила. Это было бы нечестно по отношению к тебе.

— Потому, что ты имел любовницу.

— Потому, что теперь моя жизнь не такая уж безгрешная.

— Не понимаю.

— Просто поверь и все… Я позабочусь о тебе. Всегда заботился и никогда не перестану этого делать.

— Верю, — сказала она, сглотнув горечь. Она поднялась и начала упаковывать забытую коробку. Губы ее были плотно сжаты, руки так и мельтешили.

Она оттащила коробку в сторону, затем сердито обратилась к нему:

— Человек, который в меня стрелял, теперь будет здесь жить.

Он не вымолвил ни слова. Она опустила плечи и отвернулась.

— Я сделаю все возможное, чтобы предотвратить это, — выдохнул Артемас.

— Ты не можешь смириться с потерей?

— Да, не сомневаюсь, что и ты тоже.

— Может, мы еще дети и в этом наша проблема?

Она поспешно прошмыгнула мимо и спустилась вниз. Артемас сквозь оконце сеновала видел, как она зашагала к дому.

«Еще дети», — отозвалось в его голове.

Глава 13

Лили стояла рядом на тенистой автостостоянке и мрачно смотрела на красивый старый дом с красно-белой вывеской под крышей: «Магазин сельскохозяйственного инвентаря Эстеса. Основан в 1946 году».

У большого побеленного крыльца стояли выставленные на продажу блестящие газонокосилки и тачки. Тенистые дорожки, ведущие к двери, выложены сверкающими мраморными плитками, на открытых участках зеленеют овощи — помидоры, перец, кабачки…

На двойных деревянных дверях магазина был пришпилен листок бумаги с надписью от руки: «Закрыто. Болен».

Лили совсем сникла. Артемас, настроившись на победу, нахмурился и дружески сжал ее руку, чтобы успокоить. Автостоянка у магазина была пуста.

— Что ж, попробуем приехать завтра, — буркнул он.

Лили заметила Маленькую Сис, выходящую из пустого магазинчика неподалеку. Бросались в глаза ее неравномерно окрашенные волосы, уложенные французской косой, нелепая брошь на кричащем красном пиджаке из вельвета, длинная ситцевая юбка, туфли на низком каблуке. Она о чем-то разговаривала со своим компаньоном. Мистер Ледбеттер, маленький, толстенький человечек, владелец зданий огромного квартала, потряс руку Маленькой Сис.

— Что-то проворачивает, — бросила Лили.

— С чего ты взяла?

— Вон как разоделась.

— Боже мой!

— Давай подойдем, может, она знает, что случилось с мистером Эстесом.

Маленькая Сис покосилась на Лили с Артемасом и рассеянно помахала на прощание мистеру Ледбеттеру, уже севшему в старый желтый «кадиллак».

— Я арендую этот магазин, — объявила она. — И переезжаю к Мод и Большой Сис.

Лили принялась объяснять:

— Большая Сис живет у тети Мод с прошлой зимы. Дядя Уэсли умер, и ей стало одиноко.

— Во всяком случае, Уэсли вечно не было дома! — резко воскликнула Маленькая Сис. — У него случился удар, и он вывалился из яхты. Его нашли мертвым неподалеку от лодки. Думаю, это в высшей степени справедливо.

Маленькая Сис, задрав голову, с интересом взглянула на Артемаса.

— Доброе утро, — вежливо сказал он.

— Надеюсь, сила не покинула вас, — выстрелила она в ответ.

Лили поспешно вмешалась:

— Что вы собираетесь продавать?

— Книги и всякое такое. Новый век. Этот город нуждается в реальной альтернативе. Теперь здесь частенько бывают туристы, они и будут покупать.

Маленькая Сис махнула рукой, не желая больше разговаривать на эту тему, — Вы приехали, чтобы встретиться с мистером Эстесом?

— Да, но его магазин закрыт. Не знаете, случайно, что произошло?

Маленькая Сис посмотрела удрученно:

— Он повез жену к врачу. У нее закололо в груди. Бедолага Эстес… Болезненная жена… Никудышный сын.

Сочувственно положив руку на плечо Лили, Маленькая Сис добавила:

— Мод уже говорила с ним утром, милая. Он даже слушать не хочет.

Эта новость разорвалась как бомба в голове Лили. Она оцепенело застыла под лучами утреннего солнца. Неожиданно Артемас обнял ее за плечи и прошептал низким бархатистым голосом:

— Мы поговорим с ним еще раз. Не смей сдаваться. Она подняла глаза и с благодарностью взглянула на него. «Она и не собиралась сдаваться», — удовлетворенно заключил он.

* * *

Особняк в Голубой Иве был погружен в зеленый океан жадных сосен и молодого хвойного леса. Висела паутина колючего винограда, истрепанный плющ поднимался по стенам. Остроконечные крыши прочного голубого шифера дерзко вздымались в темно-голубое небо. Дом, архитектура которого вобрала в себя готику и викторианский стиль, выглядел величественно, словно собор. Он навевал воспоминания о позолоченном веке [13], когда промышленные магнаты, сколотив состояние в провинции, тратили его на поместья, создавая их направо и налево и ни в чем не уступая европейским джентри.

Артемас помнил все великолепие этого дома, для него дом был гордым символом мечты. Депрессия, чрезмерные инвестиции, новации в налогообложении, а с другой стороны, безобразное распоряжение состоянием и наследством предшественников Артемаса — все это привело к тому, что Голубая Ива стала жертвой.

Окна и двери внизу забили большими листами жести, то тут, то там проступала ржавчина. Окна наверху, с выступающими карнизами и прелестными маленькими оконцами, отражали мягкий свет послеполуденного солнца. Кое-где окна были выбиты, зияющие дыры придавали освещенной стороне дома вид, чем-то напоминающий беззубую улыбку.

Огромное, свободное пространство под лоджией на основании особняка поглотила тень. Он проводил бесконечные часы на этой продуваемой ветром веранде, пуская самолетики из бальзового дерева, изготовленные с помощью миссис Маккензи.

Под лоджией находилась терраса с каменной балюстрадой. Остроконечные верхушки трех высоких фонтанов возвышались над верхушками сосен на месте аккуратного газона и цветочных клумб мистера Маккензи. Правда, эти фонтаны никогда не работали: водопровод был испорчен еще до рождения мальчика.

Стены дома из голубовато-серого камня смягчались обрывками плюща; величественное и торжественное великолепие когда-нибудь станет действительно привлекательным, будучи частью горного пейзажа, как это всегда виделось Артемасу.

Они с Лили стояли у края озера, нутром ощущая, что каждый из них — единственный, кто может понять его и оценить все это.

Молодые люди чуть взмокли от быстрой ходьбы, оба неловко избегали сближения. Лили, задрав голову, держала руки в задних карманах джинсов. Линялая футболка соблазнительно облегала ее фигуру. Она крепко стояла на ногах в крепких рабочих ботинках. Всем своим поведением она давала понять, что достаточно сильная, чтобы вынести его общество, не напоминая больше о прошлом, о несбывшихся надеждах и постигших разочарованиях, не строя планов на будущее.

Но несмотря на прилагаемые усилия с двух сторон, атмосфера постепенно накалялась.

— Для меня этот дом всегда выглядит приветливым. — Ее голос смешался с мягким плеском озера. — Все дети этого округа живут россказнями о духах, живущих в нем. Некоторые истории я сочинила сама, надеясь, что, испугавшись, они не будут сюда ходить. Видишь, я не напрасно опасалась.

Она указала на пальмовую комнату у левого угла дома. Ее парящая конструкция из зеленого стекла внизу была забита фанерой.

— Когда я была маленькой, кто-то отодрал фанеру и разбил стекло. Я воспользовалась этим и пробиралась внутрь, часто сидела у фонтана, читала книжки. После того выстрела отец заделал дыру, я долго не могла простить ему утраты своего тайного убежища.

Артемас хотел успокоить ее, пообещать, что обязательно когда-нибудь все восстановит, выкупит для нее ее землю, даже если на это потребуются годы терпеливой осады мистера Эстеса. Но сейчас она ему не поверит.

Он молча двинулся вперед по узкой тропинке вдоль северной стороны озера. Она поспешила за ним.

Теперь они оказались в сосновой чаще, простирающейся от конца террасы до озера. Слышно было лишь мягкое шуршание ног по ковру сосновых иголок. Он как зачарованный возвращался в этот утраченный мир.

Каменные ступени от старости почти вросли в землю, но тем не менее круто поднимались почти у самого входа на балюстраду. Террасные фонтаны, представлявшие теперь жалкое зрелище, неясно вырисовывались в чаще.

Перед ними неожиданно оказались каменные ступени с урнами по сторонам, ведущие к лоджии. Артемас остановился на нижней ступеньке, а Лили поднялась выше и оказалась вровень с ним. Коснувшись его рукой, она ощутила его разгоряченное тело. Казалось, девушка не заметила пугающего сближения или просто решила проигнорировать.

Глядя вверх на пещерообразную веранду и высокие каменные колонны, она мягко заметила:

— Бабушка рассказывала мне истории о здешних рождественских карнавалах. Твои прародители приглашали всю округу. Привозили хор — что-то около ста певцов, — и если было жарко, хор обычно стоял за дверьми, на этих ступенях. Впечатление было такое, словно пели горы.

Лили взбежала на несколько ступеней вверх и повернулась. Печаль, которая, казалось, навсегда поселилась в ее глазах, сменилась удовлетворением.

Артемас быстро поднялся и встал рядом. Яркая местность не была детской фантазией; от панорамы гор и глубокого неба вокруг захватывало дух.

— Я тебе завидую, — буркнул он. — Ты так долго наслаждалась этим.

— У тебя еще все впереди. И все это твое.

Ее временное очарование исчезло; она помрачнела и сникла. Артемас взял ее за руку и потащил вверх по ступеням:

— Покажи, как ты проникала в пальмовую комнату.

Она бросила на него испуганный взгляд:

— Забиралась на основание, потом шла по краю вдоль стеклянных стен.

— Покажи.

Они быстро прошли по мраморному полу лоджии, оставляя за собой грязные следы. По узким каменным лестницам спустились туда, где раньше простирались цветущие сады, а теперь находились заросли сосен, поросших глицинией. Вдали показалось неясное очертание особняка, открылось крыло дома, где находилась пальмовая комната. Парящие стеклянные окна высились над поясом истлевшей фанеры. Основание особняка, как она и говорила, действительно образовывало небольшой выступ.

— Вот здесь.

Они остановились у фанерного листа, определив по цвету, что он прибит позже.

— Думаю, мы сможем отодрать эту фанеру, — сказал Артемас.

Она сверкнула глазами.

Прежде чем он помог ей — словно она нуждалась или хотела этого, — Лили ступила в глубокую расщелину между камнями и поднялась на широкий уступ на уровне их голов, нетерпеливо потянула за край листа. Артемас взялся с другой стороны.

Они дружно рванули, и фанера, треснув, сломалась там, где были вбиты гвозди.

— Не огорчайся, старина. — Лили вполголоса обращалась к особняку как к живому человеку. — Мы поставим заплату на место на обратном пути.

Из темноты пахнуло сыростью. Сердце Артемаса неожиданно заныло, когда луч солнца упал на фонтан посредине. Сквозь разбитое окно они проникли внутрь, не наклоняясь.

— Здесь все так и осталось. — Лили с удовлетворением кивнула на остатки пальмовых кадок на полу, на фонтан с херувимом, с грязными потеками от дождей, на огромные треснувшие керамические горшки. Лили присела на корточки и смела грязь с белой плитки, декорированной голубыми ивами.

Тупая боль вздымалась в груди Артемаса.

— Помню, здесь было много растений и мебели для сада, пальмы достигали потолка, а фонтан еще работал. Бабушка разводила в нем золотых рыбок. Были также длиннохвостые дрессированные попугаи, они светились в моих руках.

— Здорово! Но мне все равно здесь нравится, даже сейчас.

Артемас встал на колени, провел пальцем по плиткам. Одна из них закачалась; он извлек ее:

— Хочешь оставить на память?

Она посмотрела нежными потемневшими глазами, такими голубыми, как цвет на плитке. Невидимая стена между ними совсем исчезла; они сблизились так, как еще ни разу не сближались.

— Нет, ее место здесь, — мягко возразила она, взяла плитку и аккуратно вставила ее обратно. — Ты помнишь историю, которую моя мать рассказывала об ивах? О том, как все происходило?

— Конечно.

— Я прочла все о «Голубой Иве» Коулбрука. Штудировала марки фарфора по книгам из библиотеки. Пишут, что семейство «Голубая Ива» хорошо известно. Знаменитые английские гончары научились этому и другим восточным мотивам в дизайне фарфора за несколько лет. Старший Артемас, должно быть, знал, что американцам это никак не удавалось.

Артемас пожал плечами:

— Во всяком случае, он был честолюбив и умен.

— И в самом деле, — ехидно заметила Лили. — Пронюхав, что американцы хотят «импортировать» «Голубую Иву», поскольку она изысканнее, он договорился с капитаном английского корабля о доставке своего фарфора со штампом «Англия» под торговой маркой на север, где его продавали по ценам более низким по сравнению с подлинниками. И так он обманывал людей многие годы.

Артемасу не понравился ее обвинительный тон.

— Народ считал, что покупает прекрасный английский фарфор по умеренной цене. Старший Артемас был англичанином. Так что все это не такой уж страшный обман.

— Я всегда верила, что старший Артемас, создавая «Голубую Иву», черпал свое вдохновение у моей прапрапрабабушки и ее ив, но, может, он просто проявил деловую изобретательность. Может, это вовсе и не было сентиментальностью.

— Нет, — возразил Артемас. — Они были женаты. Она умерла, когда появились их дети. Все это исторические факты. Он любил ее, и у него, по всей видимости, возникло желание увековечить ее память. Бабушка всегда говорила, что фарфор Коулбрука обязан своему рождению Элспет Маккензи.

— Но это просто легенда. Хочется верить, что ивы были даром таинственного духа гор в образе старика. Деревья — ботанические мутанты, и Элспет, вероятно, выменяла их у какого-нибудь пришлого коробейника.

— Я предпочитаю версию твоей матери.

— Почему? С таким характером, как у тебя, это довольно банально.

Он совсем разозлился:

— У меня свои капризы.

Артемас прошелся по широкому бордюру фонтана, потом медленно огляделся по сторонам и наткнулся на ее меланхолический взгляд.

— Здесь нужен управляющий, — произнес он тягуче. — Тот, кто удержит духов. Там, за старыми конюшнями и оранжереями, стояло несколько гостевых коттеджей. Что-нибудь от них осталось?

— Крыши провалились, окна выбиты, хотя стены еще стоят.

— Хорошо бы восстановить один из них. Лили, я подарил бы его тебе. Он стал бы твоим навсегда — я закрепил бы его за тобой. И немного земли…

— Нет, Она подбежала к фонтану, запрокинув голову, раскрасневшись от злости и чуть не плача:

— Тогда я чувствовала бы себя здесь служанкой. Мои родители были слугами у Коулбруков, но я не хочу.

— Клянусь, я не это имел в виду.

— Знаю.

Она гордо вскинула голову и села на бордюр. Артемас опустился рядом.

— Я только хотел сделать тебе подарок, — объяснил он. — В знак того, что объединяло наши семьи, в связи с тем, что ты потеряла, потому, что дорожу твоей дружбой наконец.

Она молча почистила ботинки друг о друга, стирая годовалую грязь.

— Может, ты уже сделал это, всего лишь вернувшись. Артемас кашлянул.

— Я хочу, чтобы ты здесь… Я хочу, чтобы ты жила здесь.

— Несмотря на то что я вынуждена уехать, в один прекрасный день я обязательно вернусь. И ты также.

Всегда раздельно, с кем-то другим… Она может полюбить кого-то, выйти замуж. И он ничего не сможет ни сделать, ни помешать. Слова, готовые вот-вот сорваться с языка, так и не были произнесены. Он массировал виски, представляя, что заключает ее в объятия.

«Останься здесь ради меня. Я буду приезжать, как только у меня появится хоть какой-то шанс. Никто не будет знать об этом».

За исключением Лили. Он рассказал бы ей, почему он не свободен, и она могла бы его понять, но, вероятно, презирала бы за это.

— Ты в порядке? — Она осторожно дотронулась до него. — Выглядишь так, будто отвратно себя чувствуешь. Он поднялся, сжал кулаки.

— Я верну тебе твое проклятое место. Я сделаю это даже ценой целой жизни. Ты никогда не простишь меня, если я не сделаю этого.

Лили изо всех сил ударила по кладке фонтана, гулкое эхо вторило ее свирепому рыку.

— Я тебя не виню. Раньше — да, но не теперь. Разве ты в ответе за то, что со мной случилось?

Он вытянул руки.

— Я держал тебя на руках раньше твоей матери, дал тебе имя.

— Кроме того, назвал теленка Фредом. Фред вырос, и на обед кому-то достался лакомый кусочек.

Она умела выставить все в самом нелепом свете. Артемас слабо вздохнул и покачал головой. Лили опустила глаза под ноги, затем наклонилась, подняла что-то с пола. В руках она держала крохотную зеленую ящерицу.

— Ты наверняка и ей захочешь дать имя, — саркастически заметила она. — Так что можешь обладать ею.

Никто, кроме Лили, не смог бы спровоцировать его таким образом. Артемас перевернул ящерицу хвостом вверх.

— Боб, — брякнул он.

Потом неожиданно посадил ее Лили на плечо. Ящерица юркнула в вырез тенниски.

Лили раскрыла рот, не завизжала — что уж тут, обыкновенная ящерица, которых она десятками ловила для забавы. Но эта шмыгнула между ее грудями. Девушка взяла футболку спереди и потрясла ее, ящерица, пощекотав ее правую грудь, застыла около соска. Лили дрожала в негодовании.

— Большое спасибо. Она у меня в лифчике.

Взгляд Артемаса трудно было понять — смеяться он хотел или ругаться? Лили шикнула на него и отвернулась, краска залила ее лицо. Смущение, ощущение колющего взгляда… Она немного приподняла футболку, ящерица вышла на гребень ее вискозной чашечки. Нижнее белье Лили было самым простым, в общем, ничего привлекательного для Артемаса, если он увидит его, подумала она.

Ящерица по-прежнему сидела на ее соске, будто зацепилась за сучок на дереве. Тихо выругавшись, она резко подняла чашечку и пробовала поймать хладнокровное. Та ринулась вниз по обнаженному животу, прямо к джинсам.

Ситуация уже выходила за рамки приличия.

— Держи ее, — приказала она, повернувшись к Арте-масу, обнажив свой живот. — Не снимать же мне джинсы!

Артемас накрыл ящерицу рукой у пупка. Все. Широкая, шершавая рука Артемаса плавала на неустойчивой поверхности, которая ритмично вздымалась в такт ее отрывистому дыханию.

Артемас наклонился, зарделся, даже напрягся. Не было никакой робости, поскольку он воспринял это за шутку с ее стороны:

— У меня не было времени убедиться. Ты поймана или нет?

Ей хотелось задушить юношу. Но ей нравилось ощущать его руки, жар на коже, ей так хотелось, чтобы ничего не кончалось.

— Поймал. Только не навреди ей. Мне нравятся ящерицы.

Он осторожно сжал руку.

— Держу, — прошептал Артемас.

Лили краем глаза увидела, как он выпустил ящерку.

— Прощай, Боб, — сухо сказал он. — Теперь ты можешь рассказывать эту чертовски интересную историю своим внукам.

Он выпрямился. Атмосфера накалилась до предела. У нее перехватило дыхание: желание ощущать его не проходило. Она резко рванула футболку и лифчик вверх. Обнаженную грудь обдало холодным воздухом.

— Смотри, — с хрипом вырвалось у нее из груди.

Он сверкнул глазами.

— Ты не можешь отрицать, что я взрослая женщина или не знаю, чего хочу.

Он медленно скользил по ней взглядом.

— Ты очень красива, и мне совсем не обязательно видеть тебя обнаженной, я и так всегда знал это.

Он быстро зашагал к входу, расправив плечи, выпрямив спину.

Лили закусила губу и опустила глаза. Одернув футболку, она последовала за ним.

* * *

Послеполуденное солнце отбрасывало длинные тени, когда они выехали из леса на дорогу, ведущую к Маккензи. Они проехали около двух миль мимо огромных дубов, каких-то красных деревьев и кленов, которые всегда связывали поместье и ее фамильные земли. Раньше здесь проходила охотничья дорога индейцев-чероки, дед показывал ей коллекцию наконечников, найденных у ручья.

— О чем ты думаешь? — Артемас не сводил с нее глаз.

— Об этой чертовски интересной истории, — ответила она с грустью.

В висках стучало, и говорить не хотелось. Лили остановилась посреди гравиевой дороги, стараясь ничего не упустить, сохранить в памяти мельчайшие детали: крохотные голубые фиалки в канавах, изгородь из проволоки и пастбище по другую сторону, извилистую тропу из красной глины, ивы и фруктовые сады у дома.

«Я не смогу без этого. Я умру без Артемаса», — думала она.

Подобное малодушие было не по ней. Их род всегда славился трудолюбивыми, смелыми и верными людьми. Ар-темас скоро уедет, она соберет вещи и через несколько дней покинет ферму. Надо выжить, выучиться и преуспеть во что бы то ни стало. Она верит в будущее, где он уже не станет выбирать жизнь без нее.

* * *

Они почти всю ночь разговаривали о всяких невинных вещах, которые немного примирили их, — о музыке, книгах, фильмах, пище. О том, как лучше всего наблюдать закат. О запахе воздуха после дождя. Он играл на старом добром расстроенном пианино в гостиной. Лили и знать не знала, что бабушка занималась с ним музыкой. От нее, как от зигфельдо-вой девочки [14], ему досталась энциклопедия музыки. Веселые старые песни, в основном хорошо известные, — «Чай для двоих», «Мое голубое небо», «Река старика», «Романтика».

Потом они сидели на крыльце в полной темноте, слушая крики сов, улавливая мелькание оленя, наблюдая за енотом на краю цветочной клумбы. Она поведала ему, как отличить хорошую садовую землю от плохой, как обмануть наседку, как отыскать в лесу женьшень. Он слушал ее с огромным интересом.

— Я знаю много, но все это становится бесполезным за холмами, — задумчиво проговорила она. — Об этих знаниях заботятся только старожилы да энергичные типы из Атланты, прибывающие сюда с подшивкой журнала «Матушка земля» и электрическими котелками.

— Как ты нетерпима, — прошептал Артемас, втайне забавляясь.

— Большинство из них думают, что поднимут здесь культуру. Думают, что просто надо найти компанию Дейси Маеса и Лиля Эбнерса или что-нибудь среднее между «Деливеренс» [15] и искусством Нормана Роквелла [16].

— А ты бы что хотела?

Скорее надо было бы спросить: «Как бы ты хотела, чтобы я смотрел на тебя?» — потому что Артемас усмотрел в ее размышлениях попытку сравнить его жизнь и свою собственную. В Нью-Йорке она на собственной шкуре ощутила эту разницу, пропасть такую широкую, как расстояние от Земли до Луны.

— Помнишь эту святую Сандру Ди с ее слащавыми речами в сериале «Тэмми» [17]? А вся эта чепуха о южных красавицах из телевизионных шоу? Это все не по мне. Я уже пила пиво, как-то на вечеринке курила марихуану и так поглупела, что вряд ли захочу этого вновь. Здесь я никогда не найду парня, без которого я бы не могла обойтись и без которого я… уже обошлась. До сих пор летом и по праздникам я торговала в магазине рассадой и работала в оранжереях Фридмана. У меня появилась сноровка в декоративном садоводстве, я знаю об удобрениях гораздо больше, чем кто-либо другой. Это моя жизнь. — Она слегка кивнула ему. — Думаю, это хорошая жизнь. — И тут же про себя добавила: «Но не слишком, чтобы удержать тебя здесь». — Лучше поговорим о чем-нибудь другом. — Она оперлась спиной о крыльцо и взирала на его могучую фигуру с безнадежным трепетом одиночества.

«Эта твоя женщина, давай поговорим о ней».

Чтобы все разрушить? Ну уж нет!

— Твои родители? — тихо спросил он. — Хочешь поговорить о них?

— Нет, — она скрестила руки на груди. Холод пробрал ее до костей. — Они со мной все время. Заводя об этом разговор, я чувствую, что теряю их. Конечно, все это…

— Я понимаю.

Как хорошо, что она не видела его лица.

«Я понимаю, потому что все это чувствую сам, когда пытаюсь поговорить об отношениях между нами».

Видимо, именно это многозначительное молчание и сближало их.

Он вошел в дом и сел за пианино. Она последовала за ним и легла на диване. Незадолго перед восходом Лили уснула под знакомые до боли, милые сердцу старые мелодии. Она еще ощутила, как он накрыл ее одеялом и нежно погладил по голове.

Может быть, предсказание Маленькой Сис сбудется? Это лишь дело времени.

Глава 14

Артемас проснулся от запаха свежемолотого кофе. Он открыл глаза и увидел Лили, сидящую на ступенях рядом с ним с кружкой ароматного напитка. Просто вчера, взяв подушку и одеяла, он устроился снаружи, чтобы сквозь сетку видеть гостиную и ее, уснувшую там на диване.

— Долго же ты спишь. — Она чуть-чуть покосилась на него, откинула назад яркие рыжие волосы.

В симпатичном приталенном платье в узкую голубую полоску на белом фоне, в белых туфлях на низком каблуке она выглядела весьма необычно. Лили смущенно опустила глаза.

— Я тебя шокирую? Может, так я произведу впечатление на мистера Эстеса. Тетя Мод по телефону сказала, что он вернулся в магазин, Артемас кивнул и принял протянутую кружку. В животе урчало; правда, совсем не было аппетита, но он все выпил, чтобы не обижать девушку.

Переговоры с покупателем фермы вроде бы сводились к заключению приятной оригинальной сделки. Никто бы не устоял перед соблазном существенного дохода без всяких хлопот. Деньги обычно без труда разрешали такие проблемы.

Он помог Лили привести дом в порядок, переговорил с ней о ее обучении в колледже. Он выделит ей некую сумму денег — конечно, в качестве займа, иначе она никогда не согласится принять ее. После этого возвратится в Нью-Йорк и решит каким-нибудь приемлемым образом проблему ее безопасности. Возможно, наймет управляющего в старое поместье, что было бы самым мудрым — тот под разными предлогами станет навещать ее и сообщать Артемасу, как обстоят дела.

А уж тогда как-нибудь он добьется своих целей. Ар-темас пил кофе, обжигаясь, но не обращая внимания на это в преддверии будущего, которое в общем-то невозможно предугадать.

* * *

Лили отрывисто вздохнула, пытаясь сосредоточиться. Слава Богу, что они приехали к мистеру Эстесу во время перерыва. Автостоянка перед магазином была пуста, деревянная дверь открыта. Сердце ее бешено колотилось.

— У мистера Эстеса много денег, — предупредила она. — Вряд ли он согласится на доплату. У него большой дом, земля за городом, по слухам, он сколотил состояние за несколько лет, создав аукцион по продаже фермерской техники. Он, вероятно, самый богатый человек в округе Маккензи.

— Тогда ему нечего держаться за твою ферму. — Ар-темас открыл дверцу старого джипа и загасил сигарету. — Пусть получит деньги и подыщет сыну другую.

Лили наблюдала за ним, очарованная его обаянием. Говорил и держался Артемас уверенно. Курение придавало ему солидности, опять же — суровое не по годам лицо. Джинсы и спортивный жакет не превращали его в студента колледжа, потому что он всегда ставил перед собой цель, как учили его в военной школе.

— Я добьюсь. Вот увидишь.

— Но переговоры буду вести я, — заявила Лили. — Он не захочет иметь дело с чужими.

Она уловила его лукавую усмешку.

— Ладно.

Они вошли в магазин. На потолке медленно кружились вентиляторы. Большие окна, залепленные рекламой, отбрасывали причудливые тени, в глубине стояли поддоны с кормом для домашнего скота. Продавались также различные семена, гвозди, шурупы, петли.

За прилавком с кассовым аппаратом виднелась большая дверь, ведущая в служебные помещения. Лили позвонила в колокольчик.

Послышались шаги, появился мистер Эстес с блокнотом в руке, в слаксах и спортивной рубашке из шотландки, с карандашами в нагрудном кармане. Седые волосы были взлохмачены, а лицо бледное. Он, нахмурившись, переводил взгляд с Лили на Артемаса, в красных беспокойных глазах его была пустота.

— Мистер Эстес, что с вами? — Прежде девушка никогда не видела его таким. — Простите, я слышала от тети Мод, что ваша жена снова в больнице.

— Да. Чем могу быть полезен? Тебе докучал Джо? Я просил его оставить тебя в покое до следующей недели.

— Нет, совсем нет.

Она указала на Артемаса, представила его; полоски бровей мистера Эстеса распрямились, он испытующе посмотрел на молодого человека. Мистер Эстес знал, кто такие Коул-бруки. Все старожилы знали о поместье Голубая Ива и о Коулбруках.

— Какие-нибудь проблемы с моим сыном, живущим посреди вашего леса? — резко спросил он, игнорируя предложенное рукопожатие.

Артемас не подал виду, что расстроился, но глаза его сузились. Он опустил руку:

— У меня проблема с тем, кто докучает Маккензи. Эта земля всегда принадлежала Маккензи, и следовало бы оставить все как есть.

Тотчас вмешалась Лили:

— Мистер Эстес, я пришла просить вас вернуть ферму. Я могу возместить все ваши затраты. Пожалуйста. Вы найдете другое место для Джо.

У мистера Эстеса от удивления вырвалась лишь одна фраза:

— Где вы достанете деньги?

— Я помогу, — ответил Артемас.

— Вы? Зачем? Хотите присоединить усадьбу Маккензи к своим землям? Так вот оно что! Просто хотите заделать глазок в двери Коулбрука.

— Он приехал одолжить мне деньги, — пояснила Лили.

— Мне безразлично, что он намерен сделать. Джо нравится твоя ферма, и я приобрел ее для него. Я не могу продать ее. Извините, но не могу.

— Вы — друг нашей семьи. — Лили приложила руки к груди. — Я ведь не чужая, вы знаете, как много это место значит для меня.

— Да, знаю. — Он кивнул, на лице проступили жесткие черты. — Но мне надо позаботиться о Джо и его матери, — голос Эстеса дрогнул, — она постепенно умирает. — Неожиданно он взревел: — И у меня нет времени, чтобы болтать по пустякам! Вы заключили сделку, и ее нельзя отменить! Надо прожить свою жизнь как можно лучше! Это тяжелый урок, но благодаря ему вы сможете выучиться, к тому же все хотят этого!

Артемас, побледнев, шагнул вперед:

— Я дам вам вдвое больше того, что вы заплатили. Завтра. И мои брокеры по недвижимости подыщут для вашего сына новое место.

Лили раскрыла рот от изумления. Сделка, которую он предлагал, казалась такой безрассудной и такой неосторожной в хорошем смысле этого слова, что душа ее благодарно ликовала. Ему никогда не стать главой семейного бизнеса из-за подобных скороспелых решений. Но ведь это он делал ради нее!

Она вытянула руку и остановила его, когда он сделал шаг вперед. Казалось, Артемас готов стереть мистера Эстеса в порошок.

— Люди назовут вас добрым, порядочным человеком, мистер Эстес. — Она повернулась и прикрыла собой Артемаса. — Я знаю, что именно так оно и есть. Так отзывались о вас и мои родители.

Мистер Эстес гордо вскинул голову и, дрожа от возмущения, заявил:

— Ну так и добивайтесь честным путем. А пока там поживет Джо. — Он кивнул на Артемаса. — Я не намерен отступать, даже если какой-то задиристый биржевой спекулянт предложит мне в десятки раз больше и толпу маклеров в придачу. — Хлопнув блокнотом по прилавку, он добавил: — Разговор окончен, молодые люди.

Лили умоляющим жестом остановила Эстеса, отчаяние слышалось в ее голосе:

— Ну нельзя же так. Пожалуйста! Пожалуйста.

Артемас схватил ее за плечи и оттащил в сторону, гневно сверкнув глазами.

— Я не позволю Лили унижаться перед вами, выпрашивая то, что и так ей принадлежит. Простите, если рассердил вас, приношу свои извинения, и если я могу чем-то быть вам полезен…

— Уходите. — Мистер Эстес двинулся на них, сжав кулаки. — Не надо меня упрашивать. Это ничего не изменит. — Слезы полились из глаз продавца. — Бесполезно. Я много раз пытался уберечь Джо от неприятностей, устраивая его в разные места. Теперь я приобрел хорошую землю и хороший дом для своего сына, и он очень обрадовался. Я не собираюсь лишать его радости. Дело сделано. Ступайте.

Его слезы очень удивили Лили: не было больше способа заставить его изменить свое решение.

Она повернулась и вышла из дома, из глаз ручьями текли слезы. Артемас последовал за ней. На крыльце нежно взял ее руку.

— Вопрос не решен, — сказал он.

— Ты просто чувствуешь себя виноватым. Забудь, ты сделал все возможное: вернулся, чтобы помочь мне, предложил ему так много денег, сколько он никогда не получит за мое поместье.

Она отстранилась и направилась к джипу. Уселась за руль и, закусив губу, невидящими глазами уставилась в никуда.

— Дело сделано, — сказала она, расправив плечи.

— Лили, проклятие, я…

— Мне просто не везет. Так что не читай мне нотаций и ничего не говори, иначе умрет последняя надежда.

Он взял ее за плечи и развернул к себе, почему-то покраснел, свирепо вращая глазами:

— Я не свободен. Понимаешь? Я принял решение довольно давно, чтобы вернуть своей семье честное имя. Без этого я не буду хорош ни для тебя, ни для кого-либо другого, ни даже для себя самого.

— И никому нет места в твоих планах? Тебя должны окружать только полезные люди, не стоит тратить время попусту, так?

— Да, простое времяпровождение — непозволительная роскошь.

Ужасное подозрение на миг ослепило ее:

— Значит, женщина, на которой ты женишься, должно быть, человек полезный.

— Не пытайся анализировать мою жизнь, ты о ней ничего не знаешь!

— Какое место она занимает в твоих планах? У нее есть связи, громкое имя?

— Сердцу не прикажешь.

— Ты женишься на ней, потому что чем-то обязан.

— Не выдвигай голословных обвинений.

— Секунду назад я фактически призналась, что без ума от тебя. Если бы ты действительно любил ее, то сказал бы тогда об этом. Твой извилистый путь никогда не сделает тебя свободным, ты не сможешь добиться того, чего хочешь. Не любовь, а цепь каких-то диких обещаний держит тебя.

— Похоже, ты хочешь обвинить меня в распутстве.

— Не только хочу — я так считаю. Ты — самый настоящий развратник!

Он дал ей пощечину. Так, легкий шлепок кончиками пальцев, никакой боли, но она отступила, ибо впервые в своей жизни была слишком ошеломлена, чтобы ударить в ответ. Артемас в ужасе отступил, гнев сменился выражением мучительного раскаяния.

— Я ненавижу мужчин, которые позволяют себе подобное. — Она поникла, — Но я хочу знать, отвел ли ты место и мне в твоих жизненных планах? Теперь меня ничего здесь не держит. Я вместе с тобой поеду в Нью-Йорк. Я даже готова делить тебя вместе с ней. Вот видишь, я совсем потеряла голову.

От его зловещего молчания у нее стучало в висках.

— Если бы у меня была мораль распутника, я не преминул бы воспользоваться. — Он понизил тон. — В конечном счете ты сама возненавидела бы меня.

В душе она ликовала — значит, он и вправду любит ее! Но результат был бы именно таким. Лили так расстроилась, что только и сумела вымолвить:

— Тебе лучше улететь сегодня в полдень. Чем больше времени мы проводим вместе, тем хуже для нас обоих.

— Я уеду завтра утром. Конечно, это будет нелегко, но я хочу увезти отсюда только хорошие воспоминания. Так что давай попробуем помириться?

Ответ пришел сам собой, еще до того, как она осознала, что намерена делать.

Артемас до завтра принадлежит только ей! Этот сложный, волевой, жестокий, склонный ошибаться парень, а не какая-то галантная фантазия детства, еще целый день и целую ночь — ее!

— Постараюсь, — ответила она.

Он не очень-то понял, о чем она.

* * *

Ночь была безлунной и безоблачной.

— Я и забыл, что звезды такие яркие. — Артемас долго молчал, и, когда заговорил, его голос удивил Лили.

Сидя рядом с ним на берегу ручья, Лили притворялась, что также изучает небо. Даже если бы Большая Медведица перевернулась, она все равно не заметила бы этого. Сердце девушки замирало от тайного предчувствия и страха.

Он пытался поговорить о ее будущем, о колледже, заглаживая свою вину за сцену у мистера Эстеса. Она не стыдила его впрямую, но тем не менее заставила страдать!

Они еще побродили по городу, съели по паре сандвичей с арахисовым маслом.

Он рассказал ей еще кое-что о своих родителях. Да, об этом он никогда не писал — ужасные, унизительные эпизоды. Пожалуй, теперь понятно, почему он вел себя так безжалостно на пути к цели. Чувствуя свою ответственность за будущее всей семьи, он всегда будет так поступать.

Ничего не сказал он только о женщине, да Лили и не спрашивала, втайне презирая ее. Вряд ли интуиция ее обманывала — по каким-то причинам Артемасу нужна была эта женщина, но он ее не любил.

Но абсолютная верность?.. Артемас смирился и терпел. Она любила его за это, но никогда ему не простит.

Лили подняла притворный взгляд на звезды, желая отплатить ему. Она хотела его! Нервничая от необходимости обуздывать свою страсть, девушка поднялась и отряхнула джинсы.

— Уже поздно, — сказала она. — Почему бы тебе не прикорнуть на моей кровати?

Он медленно поднялся — темный и большой силуэт на фоне звезд, — изумленный и обеспокоенный.

— Она, конечно, слишком коротка, но ты можешь положить матрац на пол.

— Ладно. — Он сделал шаг вперед. — Не уходи. — Это прозвучало скорее как приказание. — Я хочу многое тебе рассказать.

— Да, ты не просто болтун, мне очень нравится слушать твои россказни. А уж если ты как следует попрактикуешься!..

— Давай поговорим о твоем будущем, о колледже. Масса вопросов…

— Ты же уже все знаешь. Меня приняли в колледж Агнеса Скотта пару недель назад. Кузен тети Мод — профессор этого частного колледжа для женщин. Я буду изучать биологию, специализироваться в ботанике. Что еще?

— Ты веришь, что я выкуплю твою ферму?

— Конечно.

— Не отмахивайся, пожалуйста.

— Да нет, я знаю, ты попытаешься. И я тоже, но сейчас это вилами по воде…

— Вернувшись в Нью-Йорк, я не забуду о тебе, Лили. Я хочу быть частью твоей жизни — другом, каким всегда был.

— Хорошо, так и будет.

Она коснулась его щеки, он испуганно отступил.

— Иди-ка лучше спать, — бросила она и зашагала на холм к амбару. Сердце ее гулко отдавалось в груди, она словно не отдавала себе отчета в своих поступках. Она не осталась с ним на крыльце, пусть считает, что и этого вполне достаточно.

Артемас не на шутку разозлился на себя, на обстоятельства, которые невозможно изменить, на Лили, которая знала, как задеть побольнее. Она это делала лучше, чем кто-либо другой.

Он разделся и лег, натянув на себя одеяло. В комнате повсюду чувствовался ее запах: косметика, какие-то легкие духи, слабый аромат одежды, В первую же ночь он забрел в ее спальню и, воинственно открыв дверь гардероба, провел пальцами по ситцевым платьям, яркой спортивной куртке, прямой юбке. Мелькнула мысль о нижнем белье Лили, но еще не открыв ящик туалетного столика, он уже почувствовал себя наркоманом, обеспокоенным поисками очередной порции зелья.

В горле у него пересохло; обычно он курил, но сегодня вечером даже это не помогало.

Отчетливый скрип открывающейся двери вынудил его приподняться на локте. Пол в гостиной откликнулся мягким ритмичным стоном, когда чьи-то ноги коснулись его. Шаги приближались.

Предпочитая встретить непрошеного гостя стоя, он вскочил на ноги и распахнул дверь. Лили! Она застыла на месте, не успев даже вскрикнуть.

Обернув одеяло вокруг себя, он зажал его в кулаке и нащупал выключатель. Тусклого освещения низкого бра было вполне достаточно, чтобы увидеть ее мрачный и решительный взгляд, раскрасневшееся лицо, рассыпавшиеся по плечам кудрявые рыжие волосы. На ней была лишь длинная белая футболка. Она стояла босиком, что-то сжимая в руке.

— Мне не нужно ни обещаний, ни сочувствия, — начала она. Ее голос дрогнул, но глаза все еще обвиняли. — Сегодня вечером я просто хотела… — Она шагнула вперед, ее грудь заметно вздымалась в каком-то непонятном волнении.

Когда он увидел упаковку презервативов, беспокойство смешалось с острым, непреодолимым желанием. Но он не мог позволить этого и потому здорово разозлился.

— Уходи, — скомандовал он с угрозой в голосе. — Сейчас же.

Ее вытянутая рука дернулась, но не более.

— Я не стану висеть на тебе утром, не буду плакать и умолять тебя остаться. Я прошу только, чтобы ты забыл о ней сегодня вечером. Мы были просто детьми, и теперь это не имеет большого значения, но это было, и никуда от этого не денешься. — Она тряхнула головой. — Ты принадлежишь мне.

«Возмутительно, но какая логика!» Артемас пробовал урезонить ее сардоническим взглядом:

— Секс не поможет, он только усложнит дело.

— Я думала, мужчины относятся к этому проще. Когда ты голоден, ты ешь. Когда ты хочешь секс, ты трахаешься.

Он громко, с присвистом вздохнул:

— Сомневаюсь, что я решусь на приключения, — Так научи меня!

— С чего ты взяла, что я хочу этого?

Она мотнула головой, и впервые, словно от острой боли, у нее помутилось в глазах. Но девушка взяла себя в руки:

— Мне безразлично, чего хочешь ты.

У него лопнуло терпение. Он бросил одеяло, резко шагнул вперед и взял ее за руку:

— Я сказал, уходи?

Он выталкивал ее в холл, вытеснял ее, она упиралась, замахнулась свободной рукой. Артемас перехватил руку и толкнул ее к стене. Соприкосновение было почти мимолетным — они ощутили друг друга от груди до бедер.

Сопротивляясь, она выгнулась, ошпарив его своими упругими холмиками через футболку, и тотчас почувствовала твердость напротив живота. Признание вспыхнуло в ее глазах, низкий, скрипучий стон облегчения и страха вырвался из ее груди. Артемас не мог больше заставлять ее испытывать ненависть или отчаяние, он сник. Она вздохнула и поцеловала его родинку. Все. Он потерялся. Проиграл.

— Можешь сказать «нет» или остановиться, когда захочешь, — прошептал он, стиснув зубы. — Но если ты ничего не скажешь, то получишь, что хотела.

Ее прерывистое дыхание опаляло его лицо.

Он ослабил свою хватку, выхватил из ее рук упаковку презервативов. Через секунду, стоя к ней спиной, он сбросил с себя трусы, впрочем, не будучи вполне уверенным в себе, и повернулся:

— Вот то, что ты якобы хочешь. Решай.

На лице ее застыло паническое выражение, и даже сумрачный свет не помог, но она быстро овладела собой.

— Какой большой! Даже слишком. Не знаю уж, повезло мне или нет, — она сделала паузу, — но вряд ли будет хуже по сравнению с тем, что я пережила.

Это бесстрастное замечание почти сломало его, но он еще не сдался. Он в ожидании опустился на постель, она неподвижно застыла рядом. Он молился, чтобы она повернулась и ушла, но на самом деле вовсе не хотел этого и плоть его бурно протестовала.

Лили подняла футболку и стянула трусики. Полоска белого материала, скользнувшего под ноги, мелькнула флагом капитуляции, но она тут же резко вздернула подбородок и, взявшись за край футболки, сдернула ее через голову. Влюбленная и сильная, такая же беззащитная, как и он.

Теперь муки стали еще сильнее, превратившись в пульсирующую брешь в его оборонительной жестокости.

— Урок первый, — он с сарказмом выбирал слова, — мой кран не дотянется до тебя, если ты так и будешь стоять у двери. Она вздохнула полной грудью и выпалила:

— Напрасно я не прихватила с собой парочку здоровых плоскогубцев.

И тотчас шагнула к нему навстречу, опустилась на постель, уставилась куда-то вдаль. Рукой прикрывая грудь, она скромно поджала под себя ноги и все пыталась второй рукой опереться так, чтобы не было видно деликатного треугольничка.

— Нет. Ложись, — приказал он, испытующе посмотрев на нее.

Она бросила на него свирепый взгляд, но повиновалась, вытянувшись на животе.

— Ради Бога, ты знаешь, что я имею в виду!

Эти безобразные инструкции звучали хрипло и мерзко, совсем не так, как он хотел. Она перевернулась на спину, стиснула зубы и вызывающе заложила руки за голову, как бы доказывая, что нагота ее не смущает.

— И нечего командовать, — свирепо прошептала она. — Неужели не хватает мужества хотя бы дотронуться…

«Дотронуться?!» Разве мог он сопротивляться такому очаровательному подарку, который целиком принадлежал ему!

Артемас медленно опустился на нее, обхватив ее руками, погружаясь в нее губами, притягивая, чтобы она ощутила его. Лили быстро откликнулась неистовым поцелуем, захватив его нижнюю губу и укусив. Этот укус тотчас поставил все на свои места: он был не способен унизить ее и даже изменить положение.

Приподнявшись, он приоткрыл глаза, затем снова прильнул к ней губами, спокойнее, мягче, расчетливее.

Биение ее сердца гулко отдавалось в нем; плотно сжатые губы все еще обвиняли, но руки нерешительно обхватили его за шею. Он языком пытался приоткрыть ее губы и наконец почувствовал ее первую крохотную уступку.

Он терял контроль над собой, уступая и целуя уже жадно. Поток нежности подхватил его, слившись с тихим вздохом наслаждения.

Лили чувствовала, как гнев и унижение сменились изумлением: он, видимо, так извинялся, поскольку неожиданно стал нежным и внимательным. Сильный пьянящий запах мужчины ударил ей в нос; она вдруг доверилась его языку, ощущая какое-то прелестное состояние нереальности происходящего.

Он коснулся ее груди, трепетно двинулся маленькими шажками к соску, шершавым большим пальцем обвел вокруг него и задохнулся.

Его нога чудесной тяжестью покоилась на ее бедре, оба вспотели от волнения и сладких предчувствий. Он двинулся к другой груди, потом к пупку, потом еще ниже, и наконец его пальцы запутались во влажных вьющихся волосах между бедрами.

Она благодарно откликнулась, раскачиваясь под давлением его пальцев, подгоняя их, показывая жадными поцелуями, что она ждет большего и жаждет, в свою очередь, отблагодарить его. Она нежно касалась его лица, нашептывая, что никогда не сомневалась в нем, что он для нее все такой же особенный и чарующий, как и прежде.

Неожиданно сн оторвался от нее, она перестала ощущать вес его тела, давление его ноги. Открыв глаза, увидела, что он сел. На лбу проступили глубокие морщины, крепко сжатые губы выдавали его решимость.

Не глядя на нее и не говоря ни слова, он потянулся к упаковке, вскрыл ее и натянул пленочную оболочку. Лили передернуло — значит, его нежность была только тактикой?!

Он повернулся и навис сверху, длинные, сильные руки вдавили ее в матрац, он коленом раздвинул ее ноги. С лицом тирана, это огромное плечистое животное больше уже не было ее фантазией.

— Скажи: «Остановись», — приказал он, его голос понизился до шепота, выдавая эмоции, которые она не могла анализировать.

— Нет. — Она согнула ноги и подтянула их к подбородку. — Черта с два. Ты войдешь сюда. — Она поколебалась. — Пожалуйста.

— Ты же не хочешь меня таким способом. Ты теперь не хочешь меня вовсе. Признайся.

— Я хочу тебя, — возразила она. — Ты принадлежишь мне.

Он пробормотал что-то неразборчивое, судя по звукам — непристойное. Мягко опустился на нее. Казалось, клин дюйм за дюймом входит в живое дерево. Ее взгляд затуманился: она была ивой и чувствовала, как рвутся ее волокна. Клин входит глубже. Запечатленный в ее сознании образ измученной ивы возродился в ней болью, она застонала, вздрогнула.

Она была ивой.

Он снова пригнулся к ней, но слабее и мягче, затем соскользнул вовсе. Сознание ее прояснилось; она приоткрыла глаза, посмотрела в искаженное лицо Артемаса. Он поднял кулак и ударил по постели, опустившись на колени, посмотрел на нее чуть расстроенно.

Лили попробовала сделать глубокий вдох, но не смогла: все зависело от того, что он предпримет дальше. Он примостился рядом. Кровать была слишком узкой, чтобы можно было лежать, не касаясь друг друга. Лили бросила взгляд на Артемаса. Он уставился в потолок, на лице застыло выражение бесконечной муки. Он дышал часто и отрывисто. По какой-то непонятной причине она положила голову ему на плечо. Пальцы их переплелись.

Она затрепетала, когда он взял ее руку и положил себе на грудь. Сердце его бешено колотилось.

— Боже мой, Лили!

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее. Смягченный. Взволнованный. Примиренный.

— Лили, — повторил он, на этот раз очень нежно.

Они словно впервые видели друг друга, борьба с обеих сторон закончилась.

— Послушай, — вдруг начала она. — Не могли бы мы притвориться — только на эту ночь, — что на свете ничего не существует, за исключением того, что произошло сейчас?

— Было бы лучше, если бы ты ушла.

Она сжала губы, борясь с желанием уговорить его, крепко сжала его руку, отстранившись, и села на постели. Ее обнаженная спина переливалась словно свежевспаханное поле на солнце. Девушка не сомневалась, что он не сводит с нее глаз.

У Артемаса перехватило дыхание.

«Пусть уйдет. Ради нее же».

Лили скользнула на край постели, стала спускать ноги. С мягким шорохом он неожиданно схватил ее за руку.

— Нет, — хрипло выдохнул он. — Не уходи.

Слезы полились по ее щекам. Она обернулась и упала в его протянутые руки, погрузилась в горячие объятия. Он, дрожа, пробегал пальцами по ее спине. Она шептала его имя.

Время остановилось. Они опустились на постель, глядя друг другу в лицо, целуясь, изучая друг друга. Он дотрагивался до нее с такой нежностью, что все, что было до этого, разом померкло; Лили купалась в его любви.

Его плоть уже больше не была оружием; он показал ей, как снимать презерватив, и когда, изумленная очередным открытием, она наивно коснулась довольно твердого кончика, он, вздрогнув, весело рассмеялся.

Она неистово склонилась и поцеловала его. Он снова вздрогнул, но отнюдь не от дискомфорта: самая естественная вещь в мире — попробовать языком. Мускусный запах возбудил ее, и она, обхватив плоть губами, слегка укусила; он непроизвольно выгнулся и приподнялся; она затрепетала, осознав, что он подсознательно хотел именно этого.

— Слишком много, — прошептал он, ероша одной рукой ее волосы, а другой поддев подбородок. Он страстно целовал ее лицо. — Слишком уж хорошо. Сейчас все поймешь.

Он с превосходной небрежностью перевернул ее на спину и прильнул посасывающими поцелуями к ее груди, губы совершенно произвольно гуляли по ней, девушка от наслаждения раскрыла рот и изогнулась. Он постепенно переключился на ее живот, затем чуть ниже; одновременно он ласково, но настойчиво развел ее ноги. Неожиданно он приник губами к возбужденному средоточию ее женственности, и она закричала от наслаждения, но почему-то борясь и взрываясь.

Она сходила с ума от благодарности, жаждая излить ему свои чувства и притянув его голову, поймав своими губами, неистово ласкала его. Они упали вместе, слившись в единое целое.

— На этот раз больно не будет, — полувопросительно сказала она.

— Я не позволю, — обещал он с нежностью. Он вздрогнул, придя в себя. На этот раз уже она склонилась над ним, целуя его, обнимая, лаская.

Он подсунул под ее очаровательную попку обе руки и устремился вперед. Медленно изучая ее взгляд, он искал признаки боли или страха. Ни того, ни другого не было.

Они перестали обращать внимание на ритм, который теперь лишь сдерживал их. Он знал то, что должен почувствовать, она — нет. По-видимому, он понял это, и экспериментировал, чтобы удовлетворить ее любопытство, — сначала двигался медленно, затем очень быстро, и, вдруг замерев, наблюдал за ней, в то время как она, медленно изогнувшись, предавалась необычным ощущениям.

— Продолжай, — довольно прошептала она. Он поцеловал ее. — Продолжай, — повторила она, крепко вцепившись в него, запрокинув голову, полузакрыв глаза.

Артемас метался между вожделением и заботой, все еще сдерживаясь и боясь, что добавит чересчур к этой новизне. Но даже в тусклом свете он прочел экстаз на раскрасневшемся лице, заметил ошеломляющую концентрацию в ее затаенных, полузакрытых глазах. Руки, обхватившие его бедра, обессиленно упали, в то время как все ее тело напряглось, она, дрожа, прильнула к нему, сводя его с ума крепостью, видом, запахом и, наконец, глубоким гортанным стоном. Он никогда никого не хотел так сильно, никогда ни к кому он не испытывал такой благодарности, и, самое главное, он никогда не чувствовал такой бескорыстной заботы о его собственном удовольствии.

Он что-то выкрикнул — не важно что, она одарила его нежным возгласом счастья, взяв его лицо в свои руки, — потом он просто растворился в ней и забылся ощущением счастья.

* * *

Прошло много времени, прежде чем чувства уступили место словам.

— Что я говорил? — наконец спросил он.

Он щекой привалился к ее груди, поигрывая пальцами в ее пушке. Она коснулась его скул, лба, откинула влажные волосы с виска.

— Ты говорил: «Я хочу, хочу, Боже», а еще звал меня.

У Артемаса вдруг пересохло в горле, он приподнялся и заключил ее в объятия. Ее глаза так и сверлили его, наливаясь слезами. Она спряталась у него на груди.

— Я ненавижу некоторые вещи в тебе, — прошептала она прерывающимся голосом. — Я всегда их буду ненавидеть.

Он закрыл глаза.

— Я знаю.

* * *

Мир между полусном и сознанием был заполнен печалью и эротическим отчаянием. Они продолжали касаться и удерживать друг друга. Заря уже догорала. Лили вновь склонилась над ним, лаская его грудь, соски, живот, потом, откинув одеяло, двинулась вдоль бедер, дошла даже до ступни, потом тем же путем возвратилась и коснулась, немного задержавшись, его плоти.

Он открыл глаза. Ее грудь неясно вырисовывалась в слабом утреннем свете; густые волосы, рассыпавшись поверх одного плеча, скрывали ее лицо, ее мысли. Она провела кончиком пальца по крохотной капельке жидкости. Артемас приподнялся на локте и откинул ее волосы.

Лили, взглянув на него, приложила пальчик к губам и облизнула его. Он думал, что сердце его вот-вот разорвется на части от отчаяния.

— Я хотела сохранить частичку тебя.

Не было никакого смущения, никакой намеренной лжи или провокации. Она имела в виду именно то, что сказала.

Он на мгновение лишился дара речи. Провел тыльной стороной ладони по ее щеке. Слезы брызнули у него из глаз. Она неторопливо нашла один из пакетиков и вскрыла.

— Так хорошо? — спросила она, справившись самостоятельно.

Он кивнул.

Она опустилась на колени, подвела себя к его вершине, прикрыв глаза, сосредоточилась. Она злилась на себя за то, что сказала ему минуту назад. Артемас обнял ее за плечи. Но нет, он не должен двигаться. Наслаждение пришло немедленно и непроизвольно. Нежный стон. Дремота, которая последовала за этим, стала чудесным убежищем. Наконец ее дыхание замедлилось, руки ослабли. Он позаботился, чтобы она не соскользнула с постели, нащупав одеяло, укрыл ее, разглаживая края и подтыкая под нее. Собственные пальцы казались ему толстыми и неловкими от волнения, лаская ее шею, он почувствовал пульсирование тонкой жилки, и от этого прикосновения у него захватило дух.

* * *

Лили обернулась уже в дверях. Комната была окутана предрассветным серебряным туманом. Артемас спокойно спал. Прижимая к себе футболку и трусики, она боялась окончательно утратить рассудок. Ей не хотелось проводить последние несколько часов в борьбе.

Вздрогнув, она махнула рукой, словно прощаясь. Надо поторопиться, чтобы сделать задуманное, иначе он проснется.

«Прощай», — эхом отозвалось в голове.

Сгорбившись, пытаясь удержать боль внутри себя, она попятилась в холл. Склонясь над клочком бумаги, она тихонько заплакала. Внутренний голос подталкивал ее. Лили выскользнула из дома.

* * *

Он проснулся от яркого солнечного света. Она ушла?!

Артемас сел, недоуменно глядя на пустое место рядом. Прислушался, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук в доме. Тишина.

Он натянул джинсы и, надев кроссовки, быстро осмотрел комнаты наверху и внизу, потом выскочил наружу и побежал к амбару. На сеновале ее не оказалось. Он уже все понял, но не хотел этому верить.

Он с трудом выбрался из амбара и, стоя на пастбище, окидывал вялым взглядом спокойное утро. Пели птицы, жужжали цикады. Нет, отыскать ее невозможно. Он должен сказать… Что? Что он мог бы изменить свою жизнь? Или мог бы по крайней мере посещать ее в колледже и спать с ней — втайне — вот и все, что он мог?! Боже!

Он обхватил голову руками. Гнев и печаль, которыми она расшатала прошедшую ночь, вмиг вернулись, но омраченные еще большим горем, чем прежде.

Сникнув, он отправился в дом. На кухне он заметил клочок бумаги, лежащий посреди стола. Рядом, аккуратно сложенная, лежала его рубашка. Он весь похолодел от внезапного предчувствия.

«Я не вернусь, пока ты не уедешь. Ты не сможешь найти меня. Прощание станет мучением для нас обоих».

Он, шатаясь, снова вышел из дома, держа в кулаке смятую записку. Повернувшись, оглядел лес. Она была там и смотрела на него; он чувствовал это.

— Я люблю тебя, Лили! — закричал он во все горло, запрокинув голову.

Ничто не пошевелилось, никто не отозвался,

Лили прислонилась к одному из высоких лавровых деревьев в роще и мучительно вздрагивала, издавая слабые хныкающие звуки. Завеса из темно-зеленых листьев позволила ей только мельком увидеть его в последний раз, когда он вышел из дома. Он стоял у машины, печально оглядывая холмы.

Когда он сел в машину, ее ноги подкосились, и она, закрыв глаза, опустилась на землю. Рокот двигателя машины болью отозвался в ней. Когда же он скрылся из виду, она громко сказала:

— Я тоже тебя люблю.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Семья — это все. Она определяет тебя — тепло твоей души, очарование твоей улыбки, не только цвет твоих глаз, но и то, как они смотрят на мир. Ты ограничен королевством, и, добавляя свое звено к цепи, ты крепнешь или слабеешь, осуществляя то, на что благословлен или обречен. Вот где проявляются качества, которые принадлежат одному тебе, кусочек твоей самобытности, хороший или плохой, который ты передаешь своим детям, частица, которая будет всегда отличать тебя от всех тех, кто носит твое имя, в ком течет твоя кровь и с кем тебя объединяет прошлое.

Лола Шинер

Глава 15

Почти двадцать лет прошло с тех пор, как Артемас Коулбрук приезжал в дом к тете Мод вместе с Лили. Почти двадцать лет с тех пор, как оставил Лили с разбитым сердцем. Мод не упустила возможности снова обратить внимание на этого мужчину. После трагедии он был много опаснее для Лили, гораздо опаснее, чем когда бы то ни было.

Сидя в темной комнате у телевизора, Мод и ее сестры прислушивались к осторожным движениям Лили наверху.

— Что за ерунда, — прошептала Большая Сис, указывая пальцем на экран. — Если бы Лили знала, что мы смотрим, ей стало бы плохо.

— Лили уже плохо, — возразила Мод. — Она совсем обезумела от горя и страха. Сейчас, вероятнее всего, она снова разговаривает с каким-нибудь плюшевым медведем, жалуясь, как сильно она скучает без маленького Стива и Ричарда. Надо разузнать все, что говорят о ней и Коулбруке; так мы поможем ей избежать больших неприятностей.

Маленькая Сис взяла пульт дистанционного управления.

— А если она спустится сюда, можно просто переключить канал.

Мод кивнула. Они обменялись понимающими, взглядами, мудрые и заботливые, словно совы у разоренного гнезда.

Журналистка с микрофоном в руках и серьезным выражением на лице, словно вела деловой репортаж, с такой интонацией, будто сообщала какую-то сенсацию, продолжила:

— Восьмидесятые и начало девяностых годов были невероятным успехом шестерых братьев и сестер Коулбрук. Они воздвигли империю индустриальной керамики. Предопределены ли были их страдания за удачу? Или просто это еще одно испытание на верность Коулбруку?

Камера перенеслась к