/ Language: Русский / Genre:love_contemporary, / Series: Голос сердца

Роковой Рубин

Дебора Смит

Говорят, что рубин — это нежность и сила, свет и тьма, удача и несчастье… Самый знаменитый из рубинов — Звезда Пандоры — на долгие годы разделил две семьи и разрушил жизни тех, кто им владел. Наперекор старой вражде дети из этих семей полюбили друг друга — Саманта Райдер не представляла своей жизни без Джейка Рэйнкроу. Казалось, ничто не сможет помешать их счастью, но зло лишь отступило на мгновение, чтобы обрушиться на влюбленных с новой силой…

ru en Г. Шульга Black Jack FB Tools 2005-11-17 OCR Lara 3E2BF587-F606-4B68-98B4-484A39EC57DE 1.0 Смит Д. Роковой рубин Эксмо-Пресс М. 2000 5-04-004314-7

Дебора СМИТ

РОКОВОЙ РУБИН

Пролог

Все было готово к встрече — но только не она сама. Сейчас в эту дверь войдет ее муж. Они столько лет не виделись. «Привет, милый, как ты провел эти десять лет»?

Юмор получается мрачный и нездоровый.

Саманта Рейнкроу страдала, не находила себе места. Душа ее изнемогала. Десять лет ожидания иссушили ее. Все это время Саманта жила, отчетливо сознавая: она виновата в том, что с ним произошло. И вина эта всегда будет с ней.

Саманта металась из угла в угол. Лучший номер, лучший отель города. Она в сотый раз поправила цветы в изысканных вазах. Вряд ли в последние годы он часто видел цветы. Может быть, он вспомнит ароматы юности и свободы. И любви.

За широкими окнами — панорама города. Славно, что они увидятся именно здесь. Начало лета в Северной Каролине, свежая листва деревьев отбрасывает густую тень. Начало лета. Все как всегда и каждый раз по-новому.

Она тоже хотела начать все сначала, но понимала, что это невозможно. Прошлое не отпустит их. Измены и предательства — багаж, который не забудешь на станции. Она племянница Александры Дьюк, это никуда не денется. Кровь не водица, и родню не выбирают. Саманта досадливо поморщилась. Ну хоть на минуту оставили бы ее эти мысли, так нет!

По всей гостиной она разложила подарки и теперь переходила от одного к другому, касаясь их рукой. Вот на стуле шелковый гобелен, затканный индейским орнаментом. Она хотела показать, как проводила долгие одинокие часы без него. Вдоль стены аккуратно, в ряд стоят пять больших коробок с письмами, которые она писала, но не отправляла, потому что он не стал бы их читать. Дневник. Груда альбомов с фотографиями на столике у окна. В них вся ее жизнь день за днем. Вот маленькая квартирка в Калифорнии. Вот подержанный автомобиль, который она купила несколько лет назад — он еще бегает до сих пор. Ее ткацкий станок. Ее гобелены. И еще — Коув. Дикие пейзажи Коува и большой бревенчатый дом, который построил ее муж. Саманта любовно ухаживала за домом все эти годы.

Еще альбомы. Здесь странные, по обычным меркам, фотографии. Одни только руки. Ее руки — единственное, что в ней было совершенно — держали мыло, духи или драгоценности; ее руки ласкали кружево белья. Это была ее работа, и, чтобы он ее понял, Саманта привезла с собой книгу — альбом черно-белых художественных фотографий, исполненные чувственности крупные планы: кончики ее пальцев касаются лоснящейся обнаженной мужской спины; ее пальцы застыли на мускулистом мужском обнаженном бедре.

Деньги за эту работу она получила смехотворные, но альбом создал знаменитый фотограф. Это считается произведением искусства. Она бы говорила не переставая, если он захочет слушать.

Если бы он только стал слушать. Тогда она расскажет, каково стоять под обжигающим светом студийных ламп со сведенными судорогой руками, в то время как прекрасная полуобнаженная модель мужского пола, зевая, рассказывает ей о своих последних дружках.

Если бы только он стал слушать… Зазвонил телефон. Она схватила трубку.

— Служба доставки Дрейфуса, — торжественно произнес певучий голос ее адвоката. — Привез вам мужа, мэм, одна штука, малоиспользованный.

Ах, она все понимала. Адвокат, давно ставший другом их семьи, делал все, что мог. Но, увы, шутки не помогали. Саманта едва удержалась на ногах. Неужели прямо сейчас?

— Бен, вы внизу?

— Да, в вестибюле. Собственно, это я в вестибюле. А он в туалете, переодевается.

— Переодевается?!

— Представь себе, Сэмми. Я в своей жизни много чем занимался, но чтобы помогать клиенту подобрать себе новый костюм — такого со мной еще не случалось.

— Но зачем…

— Ну, там не слишком заботятся о внешнем виде своих подопечных, сама понимаешь.

Саманта прерывисто вздохнула и покачала головой, сильно надавив под глазами, чтобы остановить слезы. Она не будет плакать. Нельзя, чтобы он увидел ее после десяти лет разлуки с распухшим лицом и хлюпающим носом. Чувство собственного достоинства — это единственное, что у нее еще осталось.

— Он что-нибудь сказал? — спросила она, убедившись, что может говорить спокойно.

— Э-э, Сэмми, а как же профессиональная тайна? Я ведь представляю не только твои, но и его интересы. Что же я, по-твоему, не профессионал? И учти, никакой жестокой правды я слышать не хочу.

— Бен, ты же сам знаешь, кто ты для нас.

— Не подлизывайся. — Помолчав, Бен неохотно добавил: — Он сказал, что если бы мог, то бежал бы прочь, не увидевшись с тобой.

Онемевшими пальцами она вцепилась в трубку. «Ты ведь ничего другого и не ожидала», — уговаривала она себя. Но что-то в ней словно бы умерло.

— Передай ему, что двери номера открыты.

— Хорошо. Ему сейчас нужно, чтобы все двери перед ним были открыты.

— Я не могу открыть все.

— Освобождение под честное слово — это еще не свобода, — сказал Бен. — Он это понимает.

— Мне кажется, он страшно боится, что его заставят жить с женой, которую он не хочет.

— Скорее всего он сейчас сам не знает, чего хочет.

— Это он знает всегда, Бен. В том-то и дело.

— Она попрощалась, повесила трубку и с угрюмой решимостью пошла открывать двойные двери номера.

Открыла и отступила. Решила было бросить последний взгляд в зеркало и уже, наполовину повернувшись, одернула себя: глупо вести себя так, словно для него имеет значение, как она выглядит.

Каждое слабое жужжание, каждый звук, доносившийся со стороны лифтов, бил по нервам. Едва дыша, она вслушивалась. Пригладила зачесанные наверх волосы, нервно потеребила выбившуюся светлую прядку, дернула ее изо всех сил, не заметив, что часть волос осталась в руке. Дюжиной больше, дюжиной меньше. И разве это больно?

Кажется, она целую вечность стоит тут, у дверей, в своем бледно-желтом платье. Саманта сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. Разжимала пальцы и крутила золотое обручальное кольцо на левой руке — с этим кольцом все эти годы она практически не расставалась, даже когда работала. Когда она снимала его с пальца, то кольцо висело на шее, на крепкой золотой цепочке.

На той самой цепочке, что и его обручальное кольцо. Оно и сейчас холодит ей грудь.

Наконец мерный звук поднимающегося лифта стих, и негромкий лязг раздвигающихся металлических дверей прозвучал как трубы судного дня. Десять лет спрессовались в это мучительное мгновение. Если бы сейчас на пороге возник вдруг какой-нибудь невесть откуда взявшийся незнакомец, дрожащие ноги перестали бы ее держать.

Проклятые ковры. Она не услышит его шагов и не успеет подготовиться. Жизнь в ней остановилась, Саманта превратилась в сплошное ожидание.

Он вошел и застыл в дверях. Высокий, широкоплечий… чужой — ее муж. Она помнила каждую черточку его облика — эти суровые десять лет оставили на нем печать зрелости, но он не так уж изменился. Вот разве взгляд… Раньше взгляд его не был таким холодным и тяжелым. Теперь он смотрел так, словно хотел вдавить ее в пол.

Слова в таких случаях бессильны, но надо же было что-то сказать.

— Добро пожаловать, — проговорила она и, чуть запнувшись, добавила: — Джейк.

Он глубоко, до дрожи, вздохнул и, не отрывая от нее глаз, закрыл двери. Два широких шага — и вот он рядом, берет ее за плечи, притягивает к себе. Их дыхание смешивается, они слышат биение сердец друг друга.

— Я научился не думать о тебе, — хриплым шепотом сказал он. — Если бы не научился, то сошел бы с ума.

— Я тебя не бросала. Я хотела быть частью твоей жизни, а ты мне не разрешал. Давай попробуем еще раз?

— Камень по-прежнему у тебя? — спросил он. Крах. Полный крах. Вот награда за десять лет ожидания.

— Да, — отрывисто сказала она, и в этом кратком слове звучали гнев и разочарование.

Он отпустил ее плечи.

— Хорошо. Это самое главное.

Сэмми отвернулась, не в силах сдерживать слезы. Она никогда этого не поймет и не смирится — после всего, что с ним произошло, ему по-прежнему нужно от нее только одно — этот символ гордости и власти, этот кровавый камень, что управлял жизнью стольких людей, — и в том числе их жизнью.

Рубин Пандоры.

Часть I

Глава 1

1961 год

Гостиная старого фамильного особняка Вандервееров на Хайвью превратилась в потрясающую великолепием свадебную часовню: белые атласные драпировки в виде арок, огромные белые вазы с цветами, белая деревянная решетка, увитая гирляндами белых орхидей, в конце прохода между рядами белых деревянных стульев. Свадьба судьи Вандервеера стала событием в жизни города: многие годы здесь не происходило ничего подобного.

Жизнь в Пандоре текла неторопливо. Чужих здесь не приваживали. Местные жители весьма ревниво относились к своим родословным и редко спускались на равнину в поисках невест. Как индейцы, так и белые они смотрели на остальную Северную Каролину свысока.

Невеста, окутанная облаком белой фаты и немыслимым количеством шитого жемчугом белого атласа плыла по проходу, прекрасная, как Дорис Дэй.

Стоявшая напротив Сара Вандервеер Рейнкроу вдруг покачнулась и судорожно вцепилась в свой букет, как будто начисто хотела уничтожить ни в чем не повинные, орхидеи. Взгляд ее буквально впился в шествовавшую мимо невесту ее брата, которая вот-вот должна была стать его женой и войти в семью Вандервееров, так гордящуюся своими традициями.

На подвенечном платье Александры Дьюк красовалось длинное ожерелье, в котором мерцал заключенный в роскошную золотую оправу великолепный рубин, «Звезда Пандоры».

Саре вдруг стало жарко, словно розовая кисея и шелк ее платья превратились в пуховое одеяло. «Мой рубин. Дар предков моего мужа. Как мог Уильям отдать его ей?! Нет, нет, нет, — даже не предупредив меня, безо всяких объяснений? Это, должно быть, какая-то ошибка». Голова у нее кружилась. Не мог же ее брат пренебречь тем, что во многих поколениях семьи рубин «Звезда Пандоры» переходит по наследству только к женщинам их рода.

Но он смог.

Вандервееры и Рейнкроу просто не знали, как понимать происходящее. Дьюки отвечали неловким каменным молчанием. Рэйчел Рейнкроу так уставилась на Александру, словно у той выросли рога и хвост.

Сара впервые видела свою свекровь в таком волнении.

Сара посмотрела на мужа.

В черном смокинге, он стоял под гирляндами орхидей рядом с ее братом — крупным, рыжеволосым, краснолицым, суровым, и на фоне Уильяма выглядел необычно, болезненно красивым. Его темные глаза были устремлены на Сару. Казалось, Хью так же ошеломлен предательством Уильяма, как и она сама.

В напряженной тишине священник откашлялся. Сара послала будущей невестке испепеляющий взгляд. Александра ответила таким же.

А через пять минут Александра Дьюк стала Александрой Вандервеер, совершив тем самым гигантский скачок вверх по социальной лестнице.

* * *

Двери зала закрылись; гости, полные смущения и любопытства, выходили в холл. Уильяму явно было не по себе, он отводил глаза, стараясь не встречаться взглядом с Сарой, но держался твердо. Его жена, прижимаясь к его плечу, изящным жестом поднесла руку к виску, изображая недоумение.

— Мне не пришло в голову, что Александра наденет это ожерелье сегодня, — резко сказал Уильям, надеясь предупредить долгие и неуместные, на его взгляд, объяснения.

— Ах, Уильям, дорогой, — Александра была само смирение. — Ты ведь говорил, что Сара поймет. Я была уверена, что вы все обсудили после обеда в честь нашей помолвки.

— Я рассчитывал, что это вполне можно оставить на потом. Поговорили бы после свадебного путешествия. Стоит ли придавать значение? — Уильям, нахмурившись, смотрел в сторону. — Произошло недоразумение. Я виноват.

— Ты позволил ей уговорить себя, — почти выкрикнула Сара, указывая на Александру. — Ты не мог оскорбить меня сильнее.

В глазах Уильяма стояли слезы.

— Я думал… — Он откашлялся и беспокойно посмотрел на Сару. — Я думал, что поскольку наши родители умерли и лишь мы двое им наследуем, то фамильные драгоценности отходят к тому, кто носит родовое имя. Ты никогда не проявляла интереса к этому рубину. Все эти годы он пролежал в моем сейфе — ты всегда была безразлична к украшениям…

— Кто говорит об украшениях?! Речь идет о традициях нашей семьи. — Сара обернулась к Хью, который угрюмо и настороженно стоял рядом с ней, сильной рукой чуть касаясь ее спины в знак безмолвной поддержки. — И о традициях семьи Хью.

— Уилл, я не знаю человека честнее тебя, — мрачно сказал Хью. — но сейчас ты не прав. И по отношению к Саре, и по отношению ко мне. Мои предки дали этот рубин твоим. У Вандервееров он всегда переходил от матери к дочери. Камень принадлежит Саре.

— Уильям, я вовсе не хочу, чтобы твоя сестра ревновала, — сдавленным голосом произнесла Александра. Ее пальцы скользнули по ожерелью, нащупывая застежку. — Я отнюдь не собираюсь красть ваши фамильные драгоценности. Просто я очень горда тем, что стала твоей женой, горда тем, что теперь я тоже Вандервеер. Когда ты показал мне этот рубин, я поняла, как много он для тебя значит. — Губы ее дрожали. — Для меня он символ очень почтенного, славного древнего рода, частью которого я хотела стать. — Она расстегнула ожерелье. — Вот. Пожалуйста. Сара, возьми его.

Но тут Уильям, со слезами на глазах слушавший ее, перехватил руку Александры.

— Нет! — сказал он, и взгляд его остановился на Саре. — Сестра, я вырастил тебя и воспитал, я делал все, что мог, я поставил крест на своей мечте посмотреть мир. И сейчас я прошу тебя только об одном — не надо колоть мне глаза традициями семьи, поскольку я поддержал лучшую из всех семейных традиций. Я исполнил свой долг. Ты — моя сестра, я люблю тебя. Но я люблю и Александру, я ввел ее в нашу семью, и отныне она с нами. Ты должна это понять.

— Ты думаешь, я не хотела, чтобы ты женился? — задохнулась от возмущения Сара. — Видит бог, нет. Но не на женщине, которая сознательно сеет вражду между тобой и теми, кто тебя уважает.

— Вражду сеешь ты, сестра. Ты испортила день моей свадьбы, и весь город это запомнит. Ты омрачила этой ссорой счастливейший день моей жизни.

Ошеломленная его предательством, Сара, прижав руку к груди и еле сдерживаясь, чтобы не зарыдать от отчаяния, обратилась к Александре:

— Зачем ты вышла замуж за моего брата? Ведь в колледже у тебя был богатый выбор.

— Я должна объяснить, за что я полюбила твоего брата? Он больше, чем просто мужчина, он джентльмен — другого такого я не знаю. Как ты можешь подозревать меня в дурных намерениях, за что?! Я люблю его.

— Ложь. Это Уильям безумно в тебя влюблен, — обреченно покачала головой Сара, — любовь слепа, ты любишь не моего брата — а его имя, его положение в обществе, его деньги. И, надевая наши фамильные драгоценности, которые тебе не принадлежат, ты просто хочешь показать всем, чего ты достигла. Конечно, теперь ты поднялась на такие вершины респектабельности, куда всем Дьюкам с их фабриками ходу нет. Пусть хапают деньги, выматывая душу из своих рабочих. Ты теперь всем покажешь, что ты больше не Дьюк. Вот зачем тебе мой брат и мой рубин.

— Боже, прекрати сейчас же! — закричал Уильям. — Это невыносимо! Сара, немедленно извинись!

Сара, казалось, была просто уничтожена.

— Я родилась и выросла в этом доме. В этой самой комнате мать рассказывала мне легенду о «Звезде Пандоры» и говорила, что настанет день, когда камень будет принадлежать мне. Так вот, пока этого не случится, ноги моей не будет в этом доме.

Угол рта Уильяма беззвучно дернулся. Уильям разрывался на части, и видеть это было мучительно. Александра коснулась его руки, и он отвел глаза от Сары.

— Я сделал то, что считал нужным. Пожалуйста, постарайся отнестись к этому с уважением.

— Не могу. — Она направилась к выходу.

— Хью, останови ее, — Уильям двинулся было за ней, но тотчас остановился, переводя взгляд с сестры на жену. Александра умоляюще смотрела на него.

— Она права, — непримиримо произнес Хью и пошел к дверям вслед за Сарой.

* * *

Мать Хью занимала почетное место посередине заполненного народом холла. Невысокая, полная, спокойная, на коленях — огромных размеров сумка. Поверх узла седеющих черных волос красовалась диковинная голубая шляпка, украшенная одним-единственным желтым нарциссом. На шее висело с полдюжины ниток бус из гранатов и розового кварца — все эти камни она нашла сама в здешних горах.

Она искоса взглянула на Сару и Хью, и ее живые черные глаза почти исчезли в складочках морщин.

— Камень остался у этой женщины? Хью утвердительно кивнул.

— Тогда она воровка. А Уильям — дурак, — во всеуслышание заявила мать Хью.

Рэйчел Рейнкроу была дочерью индианки и белого инженера, который оказался в этих краях во время Великой депрессии, в рамках осуществления проекта Рузвельта по строительству автомобильных дорог, и исчез, так и не успев дать ей свое имя. У нее был поразительный нюх на камни — она обладала необъяснимой, прямо-таки сверхъестественной способностью находить все, что блестит. Многие годы она снабжала ювелиров Пандоры местным сырьем великолепного качества. Несколько ее особо выдающихся находок оплатили обучение Хью в медицинском колледже.

В городе очень серьезно относились ко всему, что она говорила. И среди старожилов репутация Александры сразу же оказалась серьезно запятнанной.

Сара поймала жалобный взгляд младшей сестры Александры, Франни. Франни Дьюк, маленькая, светловолосая, была натурой увлекающейся и романтической, эта необычно добрая девушка резко отличалась от остальных Дьюков. Если бы Сара смогла выбирать невестку, конечно бы, ей оказалась бы Франни. Но, увы, она не обладала яркой кукольной красотой своей сестры. Как жаль, что тихий и ласковый закоренелый холостяк Уильям влюбился не в ту из сестер Дьюк, которая могла бы дать ему счастье.

— Прости, Сара, — тихо сказала Франни, как будто еще можно было что-то спасти.

Сара ничего не ответила, лишь покрепче закусила губу, чтобы не расплакаться на людях. Хью, приобняв за плечи, повел ее к выходу. Она посмотрела на него полными слез глазами.

— Я не ревнивая и не жадная. Дело ведь не в рубине — ты ведь понимаешь?

— Я люблю тебя, — ответил Хью. — Поедем домой.

* * *

Франни поднялась в верхнюю спальню, где Александра переодевалась в дорожный костюм. Ее сестра была одна. Она стояла перед огромным, во весь рост, зеркалом, стройная и совершенная, как античная статуя. На шее ее болталось ожерелье с рубином. Больше на Александре не было ничего, кроме белых шелковых трусиков и лифчика со столь заостренными чашечками, что, право, такими можно было и проткнуть, если поплотнее прижаться. Франни всегда казалось, что сестре досталась вся сила духа, отведенная им на двоих. Она трепетала перед несгибаемой волей сестры. А Александра то защищала ее, то отталкивала — и так всю жизнь.

Франни была паршивой овцой — робкая маленькая мечтательница, совершенно негодная для того, чтобы упрочить положение своей семьи, поймав в сети представительного мужа, — а именно для такой миссии готовили и ее, и Александру.

Александра беззвучно плакала; по ее лицу катились слезы, полосами смывая розовые румяна со щек. Франни уже не помнила, когда в последний раз видела сестру в слезах. Услышав, как хлопнула дверь, Александра быстро вытерла слезы, нахмурилась и повернулась на стуле.

—Чего тебе?

Франни набрала в грудь воздуха:

— Ты поступила неправильно.

Вот. Сказала. Впервые в жизни преодолела инерцию безволия и выступила против сестры. И, подобно булыжнику, перевалившему вершину горы, набирая обороты, понеслась дальше.

— Я теперь вижу тебя насквозь, — на одном дыхании продолжала Франни. распрямив спину и уперев руки в бока. — Все, что ты делаешь, вроде бы невинно, но ты всегда думаешь в первую очередь о себе. Ты… ты заставила судью Вандервеера отдать тебе этот рубин, эту фамильную драгоценность. Ты же точно знала, что он не должен быть твоим. И тебе совершенно нет дела, что ты поссорила его с Сарой.

— Ах вот как! — Александра откинулась на спинку стула. — Никому нет дела до моего счастья. Так почему я должна переживать оттого, что сделала несчастным кого-то?

Франни опустилась перед ней на корточки и неловко коснулась ее руки.

— Ты знаешь, я всегда беспокоюсь о тебе. Но мне казалось, что брак с судьей Вандервеером — это именно то, чего ты хочешь.

Александра горько рассмеялась и накрыла руку Франни своей.

— Ты живешь в своем мире — книги, мечты. Тебе легко говорить. Ты даже отдаленно не представляешь себе, что происходит, да?

— Я знаю, что ты не вышла бы за него замуж, если бы не хотела.

— Как ты не понимаешь? — Александра стиснула руку сестры. — Я хочу стать кем-то. Так меня воспитали: или девушка удачно выходит замуж, или она никто.

— Ты говоришь совсем как мама и папа. — Франни высвободила руку, задумчиво продолжая: — Но существует ведь и многое другое. Женщину нельзя мерить только лишь положением, которое занимает ее муж.

— Черт возьми, Франни, ты как дитя, ей-богу, а чем же еще нас мерить? Я хотела пойти на юридический. Ты помнишь, что мне сказали? «Это ничего тебе не даст, это пустая трата времени, забудь об этом». Конец дискуссии. Брось! Это мужчины могут выбирать. У женщины же только одна возможность — взять все, что можно, пока не растолстела и не покрылась морщинами, так что никто и не взглянет, и воспользоваться этим в полной мере. Что ж, это я и собираюсь сделать — и никому не советую мне мешать.

Франни чуть подалась назад, в изумлении глядя на сестру.

— Так, значит, ты и правда уговорила судью Вандервеера дать тебе этот рубин.

— Черт возьми, конечно! Чтобы доказать, что я могу. И уже никогда не выпушу его из рук. — Она потрясла сжатым кулаком перед носом Франни. — Сара Рейнкроу и так имеет больше, чем заслуживает. Никто не запрещал ей делать что хочется. Боже мой, она вышла замуж за того, кого любила, несмотря на то, что ее избранник — индеец!

— Так ты хотела поссорить своего мужа с его сестрой?

— Я хотела, чтобы он делал то, что я велю ему делать. Отныне будет только так. Это единственное, что может женщина, и я не намерена от этого отказываться.

— Ты не любишь его! Ты поклялась в любви к нему и солгала!

— Ему это без разницы. Он хотел меня — он меня получил.

— Нет, он тебя любит. По-настоящему любит.

— Оставь, ему сорок лет — какая любовь в таком возрасте! Черствый хлебушек. Важно, что он может меня иметь, а за это надо платить

Шок, охвативший Франни, прошел. Глаза ее пылали праведным гневом. Она встала и тихо произнесла:

— Я все знаю про этого студента, Оррина Ломакса. Я знаю, что ты даже после помолвки бегала к нему на свидания. — Сутуля плечи, она неуверенно повернулась к двери. — Почему ты не вышла замуж за него? — Это прозвучало громче самого неистового крика.

Александра молчала. Ее глаза вновь наполнились слезами.

— У Оррина полно амбиций, но нет ни денег, ни положения. Если бы я вышла за него замуж, мне пришлось бы продать даже лошадей.

Лошадей?! Александра безумно любила верховую езду, два ее арабских скакуна были самых благородных кровей. Она холила, нежила и лелеяла своих несравненных красавцев, но выходить замуж за нелюбимого, чтобы иметь возможность содержать лошадей? Франки в унылом недоумении покачала головой.

— Ты любишь Оррина и выходишь замуж за другого, чтобы сохранить своих лошадей? Это же… это же… — Франни просто не находила слов.

Александра рассердилась:

— Думаешь, твое будущее окажется другим. Полагаешь, ты сможешь делать то, что тебе нравится?

— Во всяком случае, постараюсь.

— Франни, Карл Райдер — это первый урок реальной жизни, и тебе еще предстоит великое множество подобных неприятных открытий.

Франни во все глаза уставилась на нее. Даже простое упоминание о Карле Райдере болезненно отозвалось в ее сердце.

— Что ты имеешь в виду? — слабым, прерывающимся голосом спросила она.

— Ты что, вправду так глупа или притворяешься?! Мама с папой устроили так, чтобы твоего солдатика убрали подальше. Неужели ты всерьез думаешь, что они позволят тебе якшаться с сыном фабричных рабочих? Ты можешь все, что угодно, говорить о социальном равенстве и сколько угодно воротить нос от наших денег, называя нас снобами, ты можешь разливаться соловьем насчет свободы и братства, пока не посинеешь, но на самом деле ты ничего не можешь. Ты даже не представляешь, на что замахиваешься. Когда тебе исполнится столько лет, сколько мне сейчас, они так же принесут на алтарь респектабельности и твою судьбу. Я выбрала для себя наилучший вариант, и ты сделаешь то же самое.

Франни прислонилась к двери и ухватилась, чтобы не упасть, за ее холодную хрустальную ручку.

— Они избавились от Карла?

— Разумеется, избавились. И так будет с каждым, кто не подходит Дьюкам. Они угрожали, что лишат меня наследства, стоило мне лишь заговорить о браке с Оррином. И если я ничего не смогла с ними поделать, то почему, скажи на милость, ты думаешь, что это удастся тебе?

— Но… но почему ты так беспокоишься о том, что они лишат тебя наследства?

— Потому что я не хочу быть никем, дурочка. Я не желаю бороться за сколько-нибудь сносную жизнь в дешевой квартирке вместе со студентом-юристом, чтобы меня считали идиоткой!

По спине Франни пробежал ручеек холодного пота. Она открыла дверь, уже собиралась уходить, но оглянулась и несчастными глазами посмотрела на сестру.

— Я не хочу потерять Карла. И я не собираюсь становиться такой, как вся наша семья. Пропади они пропадом — успех любой ценой и это ваше вечное: «Подумай, как ты будешь выглядеть в глазах других». Просто ты выбрала легкий путь, — прошептала Франни. — Ты сама это знаешь и потому плачешь.

Александра провела рукой по заплаканным глазам — этот горестный полудетский жест на мгновенье приоткрыл ее истинную незащищенность перед жизнью. Но когда она опустила руку, взгляд ее был тверд.

— Главное — не раскрывай моих тайн, Франни. А об остальном я позабочусь сама.

Франни слабо улыбнулась, уходя в дверной проем, как в другую жизнь.

— Ты ведь моя сестра.

И, произнеся эти слова как клятву, она убежала, оставив Александру в одиночестве.

* * *

Франни задумчиво бродила по саду между цветущими азалиями. Сад растянулся вверх по склону, огни Хайвью остались далеко внизу. Там празднично сиял полный музыки дом, где Дьюки танцевали с Вандервеерами, демонстрируя друг другу безукоризненную вежливость. Александра с мужем уехали час назад в сверкающем «Эдзеле», осыпанные рисом и конфетти. В сердце Франни глубоко запечатлелся прощальный образ сестры — улыбающаяся, стройная, в ореоле светлых волос, как ангел, спустившийся на грешную землю, — и кровавая капля рубина, поблескивающая в глубоком вырезе жакета.

Теперь Франни хотелось побыть одной, чтобы поразмыслить о сказанных Александрой словах, о Карле Райдере. Они познакомились год назад на танцевальном вечере Прогрессивного клуба юных леди. Было такое элитарное увеселительное заведение в их городе. Клуб исполнял свой гражданский долг, организуя досуг молодых лейтенантов из Форт-Брэгга.

Карл не был лейтенантом; он был сержант — водитель автобуса. Клубные матроны хотя и разрешили ему присутствовать на танцах, но пребывали в сильном беспокойстве. Этот юноша не мог составить достойной партии для прогрессивных юных леди. Происхождение подкачало.

Действительно, он был всего лишь осиротевшим сыном фабричных рабочих и довольно рано остался без родителей. В восемнадцать лет, четыре года назад, он пошел в армию и любил ее искренне. До сих пор у него было одно стремление в жизни — быть солдатом. Но когда он увидел Франни у противоположной стены танцевального зала, все изменилось в одно мгновение. Она сидела за журнальным столиком и, никем не замечаемая, в отчаянии пыталась читать. Он подошел, весь затянутый и начищенный, холодный и вежливый, поклонился и сказал: «У вас печальные глаза, мисс».

Это была взаимная любовь с первого взгляда — они ухитрялись встречаться тайно, пока ее родители не застукали их и не положили конец этому бесперспективному роману. Они сказали, что Дьюкам негоже водиться с фабричными рабочими — словно Карл навеки обречен быть фабричным рабочим просто в силу своего происхождения.

Когда его перевели в Форт-Бенин, в Джорджию, она поклялась, что его не забудет. Каждую неделю она получала от него письма — их успешно скрывала от родителей сочувствующая ей домоправительница, и Франни бесконечно вчитывалась в его простые, серьезные, аккуратно выведенные слова.

Она не знала, увидит ли его когда-нибудь снова.

А узнав, что родители просто все подстроили, чтобы убрать его из ее жизни, она возненавидела их.

— Франни.

Откуда-то из темноты, из-за гряды кустов можжевельника, послышалось ее имя. Ее имя, произнесенное низким голосом Карла. Она кинулась к нему, удивленная, испуганная и счастливая. Обнявшись, они стали жадно целовать друг друга.

— Что ты здесь делаешь, Карл? — прошептала Франни. Он был в гражданском. — Ты ведь не дезертировал, правда?

— Разумеется, нет. Что же, по-твоему, я за человек? Я в отпуске, Франни. У меня отпуск на неделю. Я взял напрокат машину и мчался целый день, без единой остановки от самой Джорджии. Я должен был тебя увидеть. Меня переводят в Германию.

— О нет!

Он опустился на одно колено и взял ее руки в свои.

— У нас не слишком много времени. Я понимаю, это безумие, но… поедем со мной. Я люблю тебя. Выходи за меня замуж.

Как?! Вот так сразу?! А что, собственно, ждет ее здесь? Через год — колледж. Хорошо бы, конечно, изучать философию, но родители уже сказали свое твердое «нет», ибо всякая философия от дьявола и уж, несомненно, дело не обойдется без коммунизма. Они, похоже, вообще считали ее ни на что не годной — ни тебе особой красоты, ни хваткости Александры. Да и никакого желания рваться вперед и брать призы на этих вечных скачках. Но дело даже не в этом — главное, она безумно любила Карла Райдера.

— Я согласна… Да… — Она встала на колени рядом с ним и поцеловала его. Карл откинул голову, словно бы собираясь издать ликующий вопль, она закрыла ему рот ладошкой. — Но как же нам поступить? — спросила она задумчиво, вроде бы обращаясь к самой себе. Карл пробормотал, целуя ее ладонь:

— Сейчас я пойду и скажу все твоим родителям. Вот так! И пусть они сколько угодно орут и катят бочки на мое происхождение — слава богу, в Штатах защищены все права и все свободы. Ну, черт возьми, Франни, нам с тобой от этой страны только-то и нужно, что право пожениться.

Эта его вполне возвышенная, но несложная идея насчет конституционных прав ни в коей мере не была ответом на ее вопрос, но Франни любила его манеру смотреть на вещи, она любила его до самого донышка его честной звездно-полосатой души.

— Нет, нет, нет. Ты не понимаешь. — Она схватила его за руку, чтобы не допустить непоправимого. — Они посадят меня под замок, а тебя выгонят, а когда снова отопрут дверь, ты уже будешь говорить по-немецки, как чистокровный немец.

— Я не трус. Я не хочу увозить тебя тайно, как вор…

— Перестань, пожалуйста. — Она ласково взяла его лицо в ладони. — Я люблю тебя. Если ты действительно хочешь на мне жениться, надо бежать. Прямо сейчас. Поверь мне, другого пути нет. Мои вещи в мотеле, в городе. Мы там остановились в одной комнате с тетушкой и двоюродными сестрами, но у меня есть ключ.

Он нахмурился.

— Франни, если я поступлю таким образом, скажут, что у меня не хватило смелости сделать все как надо. Ведь твои родители и так уже думают, что я охочусь за деньгами Дьюков.

— Ты должен быть выше этого. Надо действовать быстро. А родителям я, конечно, напишу потом, когда будет безопасно. После того, как мы поженимся. Тогда они уже ничего не смогут поделать. — Она твердо посмотрела на него. — Я слишком люблю тебя, чтобы рисковать потерять снова. И если ты любишь меня столь же сильно, давай не упустим этого шанса.

Он серьезно, не перебивая, выслушал, потом вздохнул и сказал:

— Ты уверена, Франни?

— Да. А ты?

— Я-то был уверен с той самой минуты, когда впервые тебя увидел. Тебе будет хорошо со мной. Я не злой, я не пью, я трудолюбивый, и я…

— Я знаю.

— Но вряд ли мы когда-нибудь будем богаты, Франни. Зарплата сержанта…

— Я ненавижу богатство.

— Не сходи с ума.

— Я схожу с ума от тебя.

Он поднялся на ноги и помог встать ей; оба серьезно, с пониманием посмотрели друг на друга.

— Я хотел, чтобы у нас была такая же свадьба, как эта, — продолжал он. — Ты тоже достойна всего, что есть у твоей сестры.

Франни передернула плечами.

— Надеюсь, что нет, — ответила она и взяла Карла за руку. Они исчезли в темноте, и Франни ни разу не оглянулась.

* * *

Сара лежала, крепко прижавшись к Хью, но даже его объятия и мирная, уютная темнота их спальни не могли ее успокоить. Она прислушивалась к привычным звукам старого бревенчатого дома — тихое поскрипывание дубовых потолочных балок под крышей, стрекот весенних сверчков за окном, слабое, едва слышное бормотание радиоприемника Рэйчел, доносящееся из ее спальни.

— Хью погладил жену по плечу. Доктор Хью Рейнкроу. Какая замечательная у него профессия! Когда они поженились, в городке было множество сплетен. «Конечно, он гордость своей расы, но…» Сара их просто не слушала. Он любил ее так же сильно, как она его, а это редкостное счастье.

Сара теснее прижалась к мужу, к его сильному телу, ощущая ладонью, как медленно вздымается и опускается его грудь. Он гладил ее по голове, и каждое его прикосновение уносило частичку ее печали. Сара думала о том, что в истории городка Пандоры дружба между Вандервеерами и Рейнкроу заслуживает особого внимания. Рубин «Звезда Пандоры». Две семьи, две культуры, один символ верности — вот уже больше ста двадцати лет. Могло случиться так, что в Пандоре не осталось бы Рейнкроу, если бы Вандервееры не помогли им, когда индейцев перемещали в резервации.

Рубин был даром благодарных Рейнкроу. Многие поколения Вандервееров хранили этот камень, передавая его от матери к старшей дочери, а если дочери не было — то к племяннице.

Через год, когда ей исполнится двадцать один, рубин должен был перейти к ней. А теперь этого не будет.

Мысли Сары обратились к женщине, которая завладела ее братом и ее рубином. Родни у Александры Дьюк было больше, чем у собаки блох. У них водились деньги, и немалые, но в респектабельности им было отказано, и они это знали. Они любили намекнуть, что состоят в отдаленном родстве с табачной династией Дьюков, основавшей в городе университет, однако всем было хорошо известно, что это лишь желаемое, но никак не действительное. Клан Дьюков, к которому принадлежала Александра, разбогател за счет ткацких фабрик и нищенского жалованья своих рабочих. Произошло это в годы Великой депрессии. Самые страшные вспышки забастовок в истории штата случились именно на ткацких фабриках Дьюков.

Местные жители еще не забыли о том, как это было. Угрозы, избиения, прямой шантаж. Для Сары мысль о том, чтобы владеть жизнью других людей, — как и о том, что ее жизнью может кто-то владеть, — казалась чудовищной. Подобная несправедливость была просто вопиющей. Так что нынешнее нелицеприятное мнение города о Дьюках опиралось на всем известные факты.

Кроме того, Дьюки жили на равнине. В глазах горцев это означало отсутствие определенной стойкости и выносливости. Жизнь в больших городах со всякого рода удобствами казалась легкой и безопасной по сравнению с тем существованием, которое вели горные кланы. И теперь Дьюки начали путь наверх — во всех смыслах этого слова. Но Саре не хотелось, чтобы ее брат, судья Уильям Вандервеер, служил им лестницей.

Уильям был почти на двадцать лет старше ее — робкий с женщинами, склонный к научным занятиям, бесконечно чистый и честный. Их родители умерли, когда она была совсем маленькой; Уильям ее воспитал, заменил ей отца. Она с грустью подумала, что Уильям отказался от многого в своей жизни, а теперь, когда она стала взрослой и вышла замуж, утраченных лет ему уже не вернуть. Слишком поздно.

Глубокий голос Хью, полный сочувствия, отвлек ее от этих грустных размышлений.

— Стоит ли этот камень того, чтобы из-за него ссориться с братом?

Сара вздохнула:

— Как я посмотрю в глаза нашим детям, если даже не попытаюсь бороться зато, что принадлежит им?

— Сара, когда у нас появятся дети, они сами решат, что для них важно, а что нет. А тебе предстоит решить это сейчас и, насколько я понимаю…

— Лучше бы ты внимательнее слушал свою маму. Она говорит, что этот камень не простой. Он не должен уходить в чужие руки. Она понимает в таких вещах.

Хью нежно поцеловал жену.

— Знаю, знаю, — забубнил он глуховатым голосом, передразнивая манеру речи своей матери. — Но я пользуюсь настоящими лекарствами, потому что признаю их действенность. Я не могу быть одновременно по обе стороны дороги. Если я начну колдовать и воскурять табак четырем ветрам, когда ко мне в кабинет приходит больной, то я, вероятно, потеряю практику. И лишусь своей лицензии врача. Старые пути никуда не приводят, дорогая.

От усталости и подавленности у нее вырвалось:

— И поэтому ты на мне женился? Чтобы идти вперед?

Он приподнялся на локте и сверху посмотрел на нее. В его глазах резко сверкнул отблеск лунного света. Хотя он был самым нежным и любящим человеком в мире, редко сердился, быстро прощал, — сейчас он рассердился, и сильно.

— Когда после нашей свадьбы я приехал в Ковати, один из мальчиков Кихоти проколол мне шину. Проколол мне шину, хотя мой брат погиб в Корее, сражаясь в одном взводе с его дядей. Моя собственная тетушка Клара швырялась в меня бобами, стоя на пороге собственного дома.

— Ты мне этого не рассказывал, — прошептала Сара.

— Потому что я не хотел тебя расстраивать. Я и сейчас не хочу, чтобы ты ссорилась с братом из-за этого проклятого рубина. Право, лучше будет терпимее отнестись к Александре, какая бы она ни была…

— Ведьма. Она ведьма, — прошипела Сара. — Твоя мама знает, что ведьмы существуют, и я ей верю.

— Она просто жаба, насколько я понимаю.

— Ох, Хью. Я гляжу на нее и вижу, что Уильям погиб, его уже не спасти. — Она помолчала немного и, справившись с отчаянием, продолжала: — Он настолько старше меня — с тех пор, как родители умерли, он был мне скорее отцом, чем братом. — Ее голос окреп. — Я уверена, она нарочно хотела поставить его в неловкое положение, Хью. Он ослеплен ею и ничего не желает замечать. Если я позволю ей сожрать и меня тоже, я тем самым помогу ей уничтожить его окончательно. Нет. Я не буду делать вид, что это неважно.

— Я понимаю, но…

— Нет, не понимаешь. Я беременна. Потрясенный в первый момент, Хью привлек ее к себе и поцеловал. Они шептались друг с другом, и тихая радость постепенно вытесняла все неприятности этого долгого дня. Через некоторое время ему даже показалось, что она забыла невольное предательство брата. Нежные прикосновения, поцелуи, легкие улыбки — несомненно, она совсем успокоилась. Он прижал ее голову к своему плечу и счастливо вздохнул. Но она прошептала ему в ухо:

— Твоя мама предсказала мне судьбу. У нас будут близнецы. Этот рубин принадлежит и им тоже.

— Это всего лишь камень, если смотреть на вещи непредвзято. Просто дорогой камень, — сурово прервал ее Хью. Но тут же смягчил тон и прошептал: — Хочу навестить наших малюток и немножко отвлечь их маму, чтобы они могли спать спокойно.

Поглаживая ей живот, он лег сверху. Сара, улыбаясь, обняла его. Хью поцеловал ее в губы.

— Неужели ты хочешь, чтобы их первыми словами были: «Где мой рубин?» — спросил он шепотом.

— Нет. — Сара прижала лицо к его груди и про себя подумала: «Да».

Их городок в Северной Каролине носил то ли имя героини греческого мифа, то ли имя местной ведьмы, то ли был назван в честь обеих сразу. Это смотря на чей вкус.

Сегодня Сара решила, что без ведьмы не обошлось. Это казалось ей предостережением, пришедшим из глубины веков. Она чувствовала, что Александра принесет несчастье им, их детям и всему их роду.

Глава 2

Городок Пандора ютился на небольшом плато в горах Ковати. Высота 5280 футов над уровнем моря — почти миля. Нельзя сказать, что место это было прекрасно приспособлено для жизни. Поэтому высота над уровнем моря более чем вдвое превышала количество жителей — их было от силы две тысячи. Позже домов стало больше.

Первых шотландских, ирландских и голландских иммигрантов привлекли в эти древние горы на западе Северной Каролины слухи о рубинах, чуть ли не валяющихся под ногами. Слухи оказались более чем верны. Пришельцы находили драгоценные и полудрагоценные камни в скалистых берегах рек, в склонах гор, в отвесных стенах вырубленных в горной породе туннелей. Горы изрыли шахтами. За лучшие рудники велись настоящие войны местного значения. Крови пролилось немало. Но легкой добычи хватило лишь на одно поколение, а когда камней практически не осталось, самые сильные из выживших осели здесь, независимые и страстно преданные этой головокружительной красоты пустынной земле, земле свободы.

Индейцев цивилизованно изгоняли из родных мест и тысячами перемещали в резервации. Оставшиеся несколько лет были вынуждены скрываться от федеральных войск. Белые открыли магазины, построили церкви, стали обрабатывать землю по берегам рек, построили лесопилки. После правительственной амнистии те индейцы, что выжили, несмотря на голод и почти поголовное истребление, занялись тем же самым.

Наиболее преуспевшие вступили в смешанные браки и завоевывали свое место под солнцем белых, остальные просто жили, с безумной силой цепляясь за свои клочки земли на такой крутизне, что никто на них уже не претендовал.

Клара Большая Ветвь с той же силой держалась за индейские традиции. Всю свою сознательную жизнь она считала себя целительницей.

Близнецы Рейнкроу были предметом ее профессиональной заботы. Она считала своим долгом дать им надежную защиту от зла, как только они пришли в этот мир, хотя смешанного брака их родителей она не одобряла. В конце концов, она обязана лечить членов своего племени, к которому, пусть формально, принадлежали и младенцы Рейнкроу.

Клара, хмурая от необходимости разрешить тонкую этическую проблему, вслед за Рэйчел Рейнкроу поднималась по каменной лестнице маленькой городской больницы. Разумеется, она обязана это сделать — хотя бы ради Рэйчел, старшей и уважаемой троюродной сестры, которая ее об этом попросила. Опять-таки, какое племя должно назвать этих детишек своими? По древним обычаям, это должно быть племя матери. Но что же делать, если Хью Рейнкроу позволил себе жениться на белой женщине? У белых свои законы, традиция все равно нарушена. Конечно, до конца духов не обманешь, но лучше хоть какая-то защита, чем совсем никакой.

Невысокая, плотная и сильная, в сорок лет Клара была на вершине своей карьеры. Она легко несла на плече тяжелую плетеную сумку со всем необходимым Войдя вслед за Рэйчел в небольшой больничный вестибюль и не обращая внимания на любопытные взгляды медицинских сестер, она задумалась о том, как невежественны белые — ведь священные церемонии не следует проводить в таких безликих помещениях.

— Моего сына сейчас здесь нет, — прошептала Рэйчел на чероки, когда они шли по короткому коридорчику к дверям с надписью «Родильное отделение». — Он поехал домой спать. Сара сказала, что лучше прийти сейчас. Она понимает, как это важно, а он не верит.

Клара сдвинула брови.

— Она мудрая женщина, хоть и не принадлежит к нашему народу.

Услышанное несколько развеяло Кларины сомнения — ведь нельзя не принимать в расчет доброго сердца матери.

Они вошли в небольшую комнату, заставленную цветами. Что ж — это хороший знак. Правда, здесь неприятно пахло чем-то ненужным — вероятно, лекарствами этих белых. Впрочем, неважно, главное, что Клара тотчас поняла, она пришла именно туда, куда нужно. Эта работа как раз для нее. Веснушчатая рыжеволосая невестка Рэйчел лежала в постели и выглядела не лучшим образом. Эта ее слабость могла привлечь злых духов.

— Сядь, — сказала ей Клара, ставя свою сумку на стул.

Сара застонала.

— Миссис Большая Ветвь, двенадцать часов назад мне сделали кесарево сечение.

— Что ж поделаешь. Сядь. Иначе я не смогу помочь тебе.

Сара вздохнула. Клара и Рэйчел помогли ей приподняться и подсунули под спину подушки. Поправляя ее хлопковую ночную рубашку, Клара с удовлетворением мысленно отметила застежку спереди.

— Ты кормишь их сама? — спросила она. Сара засмеялась:

— Да. Аппетит у них лошадиный. Сестры говорят, что я ненормальная, но я не хочу никаких бутылочек.

— Это сестры ненормальные, — уверенно заявила Клара, и измученная Сара нашла силы улыбнуться ей.

— Видели моих деток? Они очаровательны, правда? — Сара указала на две плетеных кроватки у ее изголовья. Клара энергично кивнула и подошла к ним. Увидев, сколько одежек наверчено на детей она в негодовании затрясла головой. Ну ни малейшего понятия у людей. Духи могут подумать, что этим двоим, вообще не выжить.

Она сняла с них крошечные распашонки и чепчики, размотана пеленки и, довольная, прищурилась, сдерживая улыбку. Дело серьезное. Один мальчик, одна девочка. Это просто удача. Надо же, такие бестолковые родители, а такие везучие.

— Ну как? — спросила Рэйчел, беспокойно заглядывая ей через плечо. Она говорила только на чероки, как ей велела Клара. Лучше, если духи будут думать. что дети полностью индейцы.

— Крупные, глаза ясные, — с одобрением отметила Клара. — Везде все в порядке. — Она заглянула в глаза младенцам и погладила их по маленьким черноволосым головкам. «Кожа у них будет ужасно светлой, — подумала она, — а глазки — наверняка зелеными, как у матери».

— У них дар, — с гордостью заметила Рэйчел, возложив узловатые руки на головку каждого. — Как у меня. Я уже чувствую.

— Ты уверена? — с уважением, но и с беспокойством Клара посмотрела на нее. Дар — это вещь непростая, с ней надо обращаться с великой осторожностью.

Рэйчел кивнула:

— Они будут уметь искать и находить.

— Тогда ты должна научить их всему, чтобы дар не пропал попусту и не сгубил их. Сама знаешь, жить с ним — не мед есть.

— Научу.

Клара быстро сняла с маленького столика вазы с цветами и придвинула столик к кроваткам. Из своей сумки достала она глиняную чашку, которую сделала некогда ее прапрабабушка из Оклахомы, и насыпала туда сушеных трав и табачных листьев.

— Как их зовут? — по-английски спросила она у Сары.

Сара заулыбалась:

— Джейкоб, в честь брата Хью, и Элеонора, в честь моей бабушки.

— Сильные имена. Ты все правильно сделала.

Улыбка Сары погасла.

— Не знаю, я ведь чуть не умерла при родах. Но я так люблю их. Пожалуйста, сделайте для них все, что нужно. Наверное, у меня больше не будет детей.

— У меня было только двое, — сказала Рэйчел Рейнкроу, — Двое — это немало, если они хороши.

У Сары засветилось лицо.

— Наверное, так и есть. Хью сказал то же самое. Клара зажгла спичку и бросила в чашку. Через мгновение показался пахучий дымок. Клара стала двумя руками разгонять его по комнате, устремив сосредоточенный взгляд на чашку и бормоча священные древние слова. В должный момент она подержит над дымом каждого новорожденного, тем самым окутывая души, вновь пришедшие в этот мир, коконом доброты, защищающим от злых духов.

— Боже мой, что здесь происходит?

Клара резко подняла голову в ужасе от грубого вторжения. Трудно даже представить, какой ущерб оно может принести. В дверях стояли двое — молодая белокурая женщина, глаза которой были полны пренебрежения, и мужчина, гораздо старше ее, с рыжими волосами — их цвет указывал на то, что он имеет некоторое отношение к Саре. Женщина была на высоких каблуках, в прямой юбке и свободной блузе для будущих мам с мягким белым воротничком, под дорогой тканью которой отчетливо вырисовывался ее довольно-таки большой живот.

— Уильям, что ты здесь делаешь? — спросила Сара, с гримасой боли подавшись вперед. — Не мешай. Пусть закончится обряд.

— Это брат Сары, — мрачно шепнула Рэйчел. — и его жена. Та, что украла рубин.

Клзра в сильной тревоге отпрянула. О, какой ужасный знак!

— Я работаю, — сказала она со всем возможным спокойствием. — Пожалуйста, уйдите.

Мужчина неловко держал в руках большую, красиво завернутую коробку.

— Я не хотел помешать, Сара. Я просто не понял, что все это значит. Я принес, — его лицо осветилось, он протянул ей коробку, — мы принесли твоим детям подарок.

Сара зажала рот рукой, по щекам ее текли слезы.

— Я не смогу его принять.

— Пожалуйста, — с печальной настойчивостью сказал он, ставя подарок на стул около двери — Пожалуйста, прими его. Я хочу, чтобы твои дети знали, что их дядя думает о них. Оставим наши с тобой разногласия — пожалуйста, позволь мне войти в их жизнь. На Хайвью всегда будут им рады

Проглотив ком в горле, Сара отвела глаза

— Они сами все решат, Уильям. Мы с Хью не станем воспитывать их в ненависти к собственному дяде.

— Спасибо, — произнес он дрогнувшим голосом, подошел к младенцам и с нежностью склонился над ними. — Какие они красивые! Совершенно замечательные.

Из чашки на столе поднимался легкий дым, Уильям с любопытством покосился на Клару но ничего не сказал. Та разогнала душистое облачко, хмуро поглядывая на его жену, чье красивое лицо все больше темнело. По спине Клары вдруг пробежала дрожь. Дрожь! Отчего бы это?! Хорошей знахаркой она стала именно благодаря своей интуиции. Она всей кожей чувствовала опасность. Здесь и сейчас. Глаза у нее расширились, и руки стали холодными над бело-голубым дымком. Она пристально смотрела на эту такую чужую женщину.

— А как же я, Сара? — холодно спросила Александра. — Что ты скажешь своим детям обо мне?

— Я расскажу им правду, — ответила Сара.

Один из новорожденных чихнул. Уильям покосился на Сару и взял под руку свою жену.

— Пойдем, не будем мешать. — твердо сказал он. Александра оперлась на его руку и недовольно поджата губы, переводя взгляд с него на младенцев.

— Они могут простудиться. И этот дым наверняка им вреден — даже у меня глаза защипало, так представь себе, каково малышам.

— Ну, я не думаю…

— Уильям, неужели ты захочешь подвергнуть подобному же э… странному обряду и нашего ребенка? Я начинаю волноваться.

— Для этого нет никаких причин, — быстро ответил он и погладил ее по руке. — Это просто древний индейский обычай, от него не может быть никакого вреда.

— Сара совершенно измучена, а детям нечем дышать… — настойчиво гнула свою линию Александра.

— Они прекрасно себя чувствуют, — перебила ее Сара. — И я тоже.

Александра посмотрела на нее сочувственно.

— Я уверена, что ты просто хочешь почтить обычаи семьи Хью. Но, Сара, это так примитивно и, как бы это сказать, ну, совершенно не нужно.

— В этой комнате действительно есть ненужное, — громко сказала Клара. — Но это не мой дым, а ты.

Сделав обиженное лицо, золовка Сары отпрянула и многозначительно посмотрела на мужа.

— Я забочусь о твоих племяннике и племяннице. И меня же за это оскорбляют.

Уильяму явно было неловко.

— Может быть, она права, сестричка? — осторожно произнес он. — Такие обряды, с какими бы прекрасными намерениями они ни проводились, в больничной палате несколько неуместны.

Сара из последних сил села прямо; глаза ее сверкали.

— Уходите! Немедленно! Пока вы все окончательно не испортили.

— У твоей сестры от лекарств глаза стеклянные, — прошептала Александра мужу. — Сделай что-нибудь, Уильям. Она не в силах соображать.

Его губы болезненно искривились. «Вот как чувствуют себя между молотом и наковальней», — подумала Клара. Рэйчел Рейнкроу решила, что пора вмешаться.

— Судья, позвольте нам закончить, — обратилась она к Уильяму. — Мы знаем, что делаем.

— Уильям! — добавила Сара хоть и негромко, но выразительно. — Не мешай! Не позволяй своей жене сеять еще большую вражду между нами. Где она, там и зло.

Уильям как-то весь съежился, будто в ожидании удара. Клара тяжело вздохнула. Сара неправильно с ним говорит, никогда нельзя настраивать мужчину против собственной жены. Но стена непонимания уже выросла и была прочна как никогда.

— Александра права, — сказал Уильям сестре и посмотрел на жену. — Вызови нянечку.

Сара застонала.

— Нет, Александра, подожди… — Но та уже, резко повернувшись на каблуках, поспешила в коридор.

Клара гневно молчала. Рэйчел, чувствуя, что бессильна исправить ситуацию, сказала:

— Судья, ты глупец. И слепец.

— Я делаю то, что считаю нужным, — сухо сказал он. Щека его подергивалась. — Сара, ты должна мне верить.

Сара откинулась на подушки, словно бы желая быть от него подальше.

— То же самое ты сказал, когда отдал ей нашу фамильную драгоценность. — В голосе ее звучала безнадежность. Сара была слишком слаба, чтобы бороться,

— Вот. Посмотрите, что вытворяют здесь эти двое. — В дверях показалась торжествующая Александра в сопровождении нянечки.

— Миссис Вандервеер, клянусь вам, я даже не предполагала, что они собираются делать, — испуганно пролепетала нянечка, поспешно схватила с тумбочки стакан воды и плеснула в Кларину чашу.

— Клара, что же это?! — с ужасом выдохнула Рэйчел Рейнкроу.

— Духи оскорблены, — громко объявила Клара на чероки, и в глазах ее отразился тот же ужас.

— Нет, нет, нет! — Сара в истерике заколотила кулачками по кровати. — Забери свою сучку отсюда! Чтобы близко ее не было.

— Не говори таких ужасных слов, ты не в себе сейчас, — волнуясь, сказал Уильям, подбородок его дрожал. — Александра была, может быть, несколько резковата…

Его жена вздернула подбородок.

— Прошу прощения за то, что позаботилась о здоровье твоей сестры и ее детей, — в упор глядя на мужа, раздельно произнесла она.

— Дорогая, я не это имел в виду.

— Хватит, — сказала Клара. Она убедилась, что все окончательно потеряно, и, выбросив содержимое чаши в мусорную корзину, стала укладывать вещи в сумку.

Рэйчел кудахтала над младенцами, словно могла что-то изменить. Сара Рейнкроу плохо говорила со своим братом и его женой, в семье нельзя так разговаривать друг с другом, что бы ни происходило.

Клару бил озноб. Она умела ощущать то, чего не могли понять другие.

— Рэйчел Рейнкроу, уйдем отсюда, — сурово произнесла она на чероки. — Я чувствую себя так, словно меня измазали грязью. Пойдем скорее. Нужно обсудить все это наедине.

— Рэйчел, прости, — плакала Сара. — Скажи миссис Кларе, я очень хочу, чтобы она пришла еще раз.

— Нет, — покачала головой целительница, печально глядя на эту бедняжку. — Это ведь не укол пенициллина. Это можно совершить только в определенное время, а если время прошло — ну что ж, тогда приходится спасать то, что еще возможно. Я буду молиться за тебя и за твоих детей.

Клара подхватила сумку и с мрачным лицом вышла из комнаты. В вестибюле она подождала Рэйчел Рейнкроу. Утонувшие в глубоких морщинах глаза Рэйчел выражали растерянность, страх, но она не желала прятаться от неизбежного.

— Скажи мне правду, — попросила Рэйчел.

Клара уставилась в пол. Единственная по-настоящему неприятная необходимость в ее профессии — говорить людям эту самую правду. Она молчала в надежде, что Рэйчел не будет настаивать.

— Скажи, — повторила Рэйчел, схватив ее за руку. — Я должна знать.

Клара подняла голову и встретилась глазами с Рэйчел.

— Я постараюсь помочь тебе с этими детьми. Не знаю, насколько это мне удастся. А пока я должна как можно больше узнать об этой женщине.

— Ох, Клара. Я боялась, что она ведьма. Это так?

— Все гораздо хуже. — Клара не хотела произносить это слово вслух — индейцы не любят называть подобные вещи своими именами. Слово это означало того, кто разрушает все, к чему прикасается, пожирает все вокруг, питаясь чужими страданиями и никогда не бывая сытым. Еле слышно она прошептала: — Равенсмокер! Пустая душа!

Рэйчел Рейнкроу застонала и обхватила голову руками.

* * *

Джинджер Монроу Флемминг сделала еще лучшую партию, нежели Александра. Ее давняя школьная подружка вышла замуж за Флемминга — фармацевтическая династия Флеммингов из Южной Каролины. Одно из старейших состояний, деньги громадные, воплощение самого изысканного общества Чарльстона. Александра исходила завистью, когда Джинджер приехала к ней на уик-энд на своем «Роллс-Ройсе» в сопровождении служанки. У них с Уильямом была одна только ворчливая экономка, которая одновременно исполняла обязанности кухарки. Уильям был необъяснимо привязан к этому хитрому чернокожему созданию и ее столь же несговорчивому мужу, который занимался садом и ухаживал за двумя арабскими скакунами, появившимися на Хайвью вместе с Александрой.

Александра не могла убедить мужа выгнать их и позволить ей нанять прислугу по ее усмотрению. С момента рождения племянников и этой нелепой сцены в больнице Уильям на нее дулся. Пожалуй, там она действительно немного переборщила и теперь всячески налаживала отношения и не перечила ему, дохаживая последние два месяца своей беременности. Визит Джинджер только усугубил ее депрессию.

— Здесь совершенно чудесно, — сказала Джинджер, оглядывая берега Пандорского озера. Она откинулась на спинку белого деревянного кресла и подставила лицо весеннему солнцу. В траве газона убаюкивающе стрекотали кузнечики, а перед глазами простиралась водная гладь в окружении крутых гор, заросших гигантскими пихтами и рододендронами. Александра лежала рядом в шезлонге, обложенная подушками — ей страшно мешал живот, который день ото дня становился все огромнее.

— Ты живешь как в раю, — продолжала Джинджер, одной рукой откидывая со лба вьющиеся темные волосы, а другой нанося на лицо крем для загара. — Ни сырости, ни гнуса. Можно загорать, не обливаясь потом и не хлопая себя поминутно по разным частям тела, чтобы убить очередного комара. И воздух такой чистый. Знаешь, легкие меня совсем не беспокоят с тех пор, как я сюда попала. А пейзажи — ах, Алекс, эти виды просто завораживают невероятной красотой. А сам городок — очаровательнейшее местечко, он словно сошел с полотен Нормана Рокуэлла. Я тебе завидую.

Александра мудро спрятала глаза за темными солнцезащитными очками. То, что можно было прочесть в ее взгляде, не предназначалось для широкой публики.

— У нас здесь пять церквей, дорогая, — вальяжно растягивая слова, заговорила Александра, — и ни одного кинотеатра. Владелец единственного ресторана убежден, что рогалики из дрожжевого теста и подогретое филе — это изысканнейшие блюда, а в самом лучшем магазине одежды рядом с платьями — груда хлопковых фермерских брюк для работы в хлеву. Как только сворачиваешь с главного шоссе, асфальт кончается; а прошлой зимой электричество отключили на целую неделю. Олени обгладывают живую изгородь, а месяц назад почтальон всмятку разбил свой новый пикап, когда врезался в медведя. Наши газеты целых две недели писали только об этом.

Джинджер беззаботно засмеялась.

— Как ты не понимаешь? Именно этим ваш городок так привлекателен для равнинных жителей. Покоем и неиспорченностью — такие вещи теперь можно найти разве что на вершинах гор.

— Здесь так одиноко. Родственники Уильяма — сплошная деревенщина; они с презрением смотрят на каждого, кто осквернил фамильное древо браком с представителем цивилизованного общества. — Помолчав, Александра добавила: — Представляешь, для них даже индеец предпочтительней.

Джинджер заинтересовалась:

— Да что ты говоришь? И много тут индейцев?

— Много. Но в большинстве своем они скромны и держатся в тени, сами по себе. Здесь за хребтом гор у них есть такое поселение, называется Ковати. Миль пять отсюда. Однажды Уильям возил меня туда посмотреть их ритуальные танцы. Индейцы неуклюже топтались и что-то там распевали. Половина из них не то не хочет, не то не может говорить по-английски. Уильям считает, что они замечательные. Его сестра даже вышла замуж за одного такого.

— Боже мой, ты шутишь.

Александра слабо улыбнулась.

— Ты не понимаешь здешней жизни. Моя сестра здесь совсем свихнулась и среди ночи сбежала с армейским сержантом.

— Невозможно! И где сейчас Франни?

— На военной базе в Германии, вместе со своим возлюбленным. Родители ей даже не пишут. Я послала этой дурочке денег, чтобы она могла развестись и вернуться домой. Я уверена, что она вышла замуж за этого человека исключительно назло нам. Такой брак не может быть прочным. Я ей сказала, что она сможет жить со мной и с Уильямом, я даже заставила мужа написать ей — пригласить приехать сюда.

— И что она?

— Она отправила деньги обратно с письмом, где сообщает, что совершенно счастлива.

— Может быть, она действительно счастлива?

— Моя сестра, — мрачно сказала Александра, — считает, что это я несчастна.

Джинджер засмеялась снова.

— Ну, уж! У тебя есть все, чего любая девушка может только пожелать. Включая будущего младенца.

Александра молчала. Уильям трепетал перед ее беременностью — он страстно хотел иметь детей. По этой причине она решилась на этот шаг. Чтобы еще больше укрепить свои позиции.

— Я так скучаю здесь, чуть не до слез, — внезапно сказала она. — Я хочу что-нибудь делать. Что угодно готова совершить, только чтобы обозначить на карте это богом забытое место.

Джинджер выпрямилась.

— Алекс, найди мне кусок земли, который я могла бы здесь купить. Только без проблем. Джону здесь наверняка понравится. У нас уже есть летний домик в штате Мэн, но это так далеко. Мы построим здесь еще один. Я уверена, Джон с ума сойдет, увидев эти места.

Александра приподнялась, повернувшись к подруге. Ее состояние, близкое к летаргии, сменилось неподдельным волнением.

— В самом деле? И к вам будут приезжать друзья?

— Толпами. Подумай только — куча народу, причем народу с деньгами, привлеченные свежим воздухом и горными пейзажами, покупают землю, строят дома, теннисные корты — боже мой, здесь непременно будет загородный клуб. С полем для гольфа. Разумеется, частный. Но все зависит от того, удастся ли найти хороший кусок земли.

— Джил, у меня уже есть такой. Уильям владеет участком в тысячу акров великолепнейшей земли всего в нескольких милях отсюда.

Джинджер взвизгнула от радости.

— Незастроенная земля? А что он с ней делает? Александра с презрением махнула рукой.

— Прекрасная незастроенная земля. Он сдает ее в аренду горстке убогих фермеров.

— Может быть, он уговорит их перебраться куда-нибудь?

— Ха! — Александра скривила губы. — Ни за что, даже под угрозой смерти. Они едва наскребают арендную плату, да и то не всегда, и тогда тащат к нашим дверям груды овощей — вместо денег. Но Уильям терпит это, потому что они относятся к нему как к обожаемому лендлорду. Я пыталась открыть ему глаза, но куда там. Он в ответ бормочет что-то о традиции и чести, словно поддерживать этих ленивых дармоедов священная обязанность.

— Ну а почему же тогда ты думаешь, что он все-таки изменит свое решение?

Александра, счастливая неожиданно открывшимися перспективами, откинулась на спинку шезлонга.

— О, теперь я что-нибудь обязательно придумаю! — мечтательно произнесла она.

* * *

В Коуве в это лето не слишком много работали — Сара и Рэйчел не могли оторваться от малышей. Им было по четыре месяца — их улыбки были прелестны, широко открытые глазки не уставали удивляться миру. Невнятный лепет и каждый взмах крошечной ручки приводили Сару и Рэйчел в восхищение. Хью был ничуть не лучше этих сумасшедших женщин. Вечерами он мчался домой, брал близнецов на руки и так готов был проводить все свое свободное время.

Здесь, в этой уединенной долине речки Соуки, что невидимо журчала за стеной тюльпанных деревьев, под защитой остроконечных гранитных скал, Саре никогда не было одиноко. Ей нужно было вести очень внушительное хозяйство: кормить цыплят, доить корову, заниматься огородом и садом. У нее было три веселых дворняги и пять раскормленных котов — для пущего спокойствия. По дому тоже находилось немало работы. Кроме того, она писала, ясные, прозрачные акварельные пейзажи и натюрморты с цветами, реже портреты — любого, кто имел терпение позировать достаточно долго. У нее были ее дети, дружба Рэйчел и любовь Хью. Обычно всего этого вполне хватало, чтобы не вспоминать о рубине, о брате и о его жене.

И вот настал этот день. Они с Рэйчел пололи помидоры за конюшней, Джейк и Элеонора спали на одеяле в тени кустов живой изгороди. Вдруг Рэйчел подняла голову и прислушалась.

— Кто-то едет, — нахмурившись, сказала она. У Рэйчел был чрезвычайно тонкий слух, столь же редкостный, как и ее талант находить драгоценные камни. Чтобы попасть в долину, нужно было переехать реку через брод и долго спускаться по дороге, петляющей по склону горы. Еще отец Хью построил деревянный мост на тот случай, когда вода поднималась слишком высоко. Впрочем, хоть через мост, хоть бродом, но с дороги не было слышно приближения машины. Собаки пока молчали, но Рэйчел редко ошибалась.

— Большой грузовик, — добавила она, поднимаясь с грядки и отряхивая вылинявшую рабочую юбку. Длинная коса седеющих волос скользнула по спине. — Встречай, — кивнула она Саре.

Сара тоже встала, засунула толстые рабочие перчатки в задний карман комбинезона и попыталась пригладить пышные волосы, растрепавшиеся во время работы. Обычай требовал чтобы хозяйка дома выглядела прилично, а в теплое время года еще и имела наготове чай со льдом. Сара порадовалась, что у нее в холодильнике припасен целый галлон.

Через несколько минут собаки залаяли. Сара вышла во двор, затененный громадными дубами. По дороге двигался древний грузовик с высоким деревянным кузовом. Вел его юноша, почти мальчик, в кабине было полно детей, а в кузове, вцепившись в боковые стенки, стояли женщины. Обветренные, крепкие — старые и молодые, белые и негритянки; Сара тотчас узнала их. Она помнила их застенчивые лица и простые воскресные платья так, как помнят лица и одежду членов своей семьи. Это были жены фермеров — арендаторов Уильяма.

— Ну, здравствуйте, — удивленно сказала она, когда грузовик, подъехав, остановился и шум двигателя смолк. — Что это вы разъезжаете посреди рабочего дня?

Со скорбными лицами, молча, вылезали они из грузовика. Сара заметила, что у многих заплаканные глаза. Подошла Рэйчел, неся на каждой коричневой руке по ребенку.

— У них несчастье, — шепнула она Саре.

Сара вежливо ждала. Наконец одна из женщин постарше выступила вперед.

— Мы пришли к вам за помощью, мэм. Ведь вы сестра судьи. Мы не знаем, что делать.

— Чем я могу вам помочь, Люси? Что случилось?

— Власти забрали наших мужей. Разломали перегонные аппараты и увезли мужчин.

Сара просто рот раскрыла от удивления. Самогоноварение в горах давно уже превратилось из запрещенного производства в весьма респектабельное хобби. Напитки свободно продавались — если их создатели особенно гордились своим мастерством, и это отнюдь не считалось преступлением, а приравнивалось к народным промыслам, таким, как, скажем, изготовление сувениров из кожи. Власти давно уже перестали охотиться за теми, кто этим занимался, — с тех пор, как Сара была девочкой.

— Но почему? Что произошло? — спросила она.

— Мы ничего не поняли, но они сказали, что наши мужчины должны отсидеть полгода.

— Неправда, мы знаем, в чем дело. — Молодая женщина, едва ли старше Сары, плача, выступила вперед. — Мы никогда слова дурного не сказали о вашем брате, мэм. Он был так добр к нам. Но сейчас он нас предал.

— Не может быть, — поспешно сказала Сара. — Мой брат не мог этого сделать. Он никогда…

— Это его жена, — сказала третья женщина. Кровь отлила от лица Сары.

— Что она сделала?

— Она приехала к нам, словно просто хотела отдать долг вежливости, привезла подарочки — пирожные и всякие вещички. Мы все собрались у Люси, чтобы с ней познакомиться. Тоже с подарками — как обычно, когда судья приезжает нас навестить. Мы принесли ей крепкого, ну, в большой оплетенной бутыли. Мы всегда дарим судье такую. Она расспрашивала, ласково так, как это делается да где стоят перегонные аппараты. Мы ей показали — нам и в голову не пришло беспокоиться. Все вокруг знают, что ничего плохого в этом нет…

— Это было неделю назад, — тихо сказала Люси, — а прошлой ночью нагрянули власти. Мэм, нам не хочется плохо думать про вашу невестку, но что ж тут еще подумаешь.

От стыда и гнева Сара едва слышала сердитое шипение Рэйчел.

— Возвращайтесь домой, — наконец сказала Сара. — Я займусь этим. Обещаю вам.

* * *

Оставив детей на попечение Рэйчел, Сара тут же помчалась в город, выжимая из старенького джипа все, на что он был способен. Сегодня среда, а по средам суд работает до полудня, после чего Уильям доделывает необходимые бумаги у себя в кабинете. Ну что ж! Сара ворвалась в кабинет — большую, обитую деревянными панелями комнату, заставленную книжными шкафами. Уильям сидел за столом, уронив голову на руки.

— Так ты знаешь?! — с порога закричала Сара. — Ты уже знаешь, что Александра напустила полицию на твоих фермеров?

Он резко вздернул голову. Лицо у него было затравленное.

— Ничего подобного.

— Кто же еще?

— Ей совершенно незачем делать такие вещи. И потом, я ее спрашивал. Она поклялась мне, что не виновата. Ты же знаешь, как это бывает. У людей, как правило, есть враги. Какая-нибудь там ничтожная ссора приводит к таким вот последствиям. Это может быть кто угодно.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — с горечью произнесла Сара. — Я же вижу. Она нанесла такой удар этим людям. Как ты поступишь?

— Сара, я люблю ее. Она, в сущности, совсем не так плоха. Ей просто хочется казаться значительной. Ты пойми, репутация ее семьи не бог весть как хороша. Люди до сих пор вспоминают о том, как Дьюки обращались со своими фабричными рабочими. — Он ударил кулаком по столу. — Ведь прошло уже тридцать лет!

— С тех пор Дьюки мало изменились. Даже теперь жизнь их рабочих сплошной кошмар. А твоя Александра потихоньку создает собственную репутацию — и весьма дурную.

Он снова ударил кулаком по столу.

— Она — моя жена, и скоро у нас родится ребенок. Мой долг — защищать ее и этого ребенка.

— А честь? А чувство собственного достоинства? А доверие людей, которые от тебя зависят? Ладно, оставим в покое Александру. Что ты намерен сделать, чтобы помочь арендаторам? Ты ведь понимаешь, что, если мужчин полгода не будет, женщины и дети не смогут справиться с хозяйством.

— Я о них позабочусь.

— Ты же знаешь, они хотят справедливости, а не благотворительности. — Она помолчала, стараясь не расплакаться. — И я хочу того же.

— Сара, я готов отрезать себе правую руку, чтобы в семье наконец наступил мир.

— Ты знаешь, что ты мне должен, и не надо громких слов. Как ты не понимаешь! Ты — мой брат, я люблю тебя, я не хочу вечно раздувать эту ссору.

— Тогда постарайся простить и забыть. Ты же видишь, я разрываюсь между вами, сестренка.

— Судья! Простите, что помешала, но обстоятельства чрезвычайные. — В дверях кабинета стояла секретарша. — Звонили из больницы. У миссис Вандервеер начались схватки.

Уильям вскочил, сорвал со стены свою шляпу и кивнул Саре уже на бегу:

— Я должен быть там. Поверь, сестренка, я все устрою наилучшим образом.

В тот момент, когда Уильям впервые взял на руки своего новорожденного сына, Александра поняла, что отныне ее влияние на него абсолютно и несокрушимо. Со слезами на глазах Уильям ворковал над красным сморщенным младенцем, целуя его в макушку.

— У него такие же рыжие волосики, как у меня, — говорил Уильям тихим, хриплым, прерывающимся голосом. — Он такой прелестный… спасибо, дорогая, спасибо тебе.

— Я так счастлива, дорогой. — Она утомленно откинулась на больничные подушки. «Одного ребенка, пожалуй, довольно. Уильям хочет еще, но я просто найду врача где-нибудь подальше от этого города и попрошу его выписать рецепт на противозачаточные таблетки — слава богу за это новое изобретение человеческого гения, — а Уильяму и знать не надо. — Ты не будешь возражать, если я найму ему кормилицу?

— Ну, я не знаю. А зачем?

— Затем, что так принято у людей нашего общественного положения.

— Если хочешь. — Уильям покачал младенца и погладил его скрюченные пальчики. — Я хотел бы назвать его Тимоти, в честь моего… моего и Сариного отца.

— Конечно. Мне хочется верить, что это заставит твою сестру перемениться ко мне. Может быть, она поймет, что лучше жить в дружбе. Пусть наши дети растут вместе, как и положено двоюродным.

Уильям присел на стул у кровати и посмотрел на нее с нежностью.

— Теперь никто не сможет ни в чем упрекнуть тебя. Подумать только, — он прикрыл глаза, блаженство было написано на его лице. — Наследник рода Вандервееров.

— Да, я не хочу, чтобы ко мне относились с подозрением. О, Уильям, мне так неприятно, что твои арендаторы считают меня причиной того, что с ними произошло. И я никак не могу доказать, что не виновата. Мне не нужно было слушать их рассказы. Конечно, они теперь думают, что я выведывала их секреты — хотя с моей стороны это была просто неуклюжая попытка проявить вежливый интерес.

— Успокойся, я знаю. — Он держал ребенка с трогательной осторожностью, какой трудно было ожидать от такого огромного бородатого мужчины.

Александра глубоко вздохнула, решив брать быка за рога.

— То, что я хочу тебе сказать, покажется тебе жестоким. Но я думаю в первую очередь о тебе. О нас. О том, что мы должны сделать, чтобы защитить наше доброе имя — доброе имя Тимоти.

Уильям неловко пошевелился, не сводя глаз с младенца.

— Я верю, что ты желаешь нам добра.

— Как это ни печально и сколь бы безобидны ни были намерения твоих фермеров, но они нарушили закон, Уильям. А ты судья. И ты должен быть примером для остальных. Нельзя допустить, чтобы твоя карьера рухнула оттого, что люди станут говорить, будто ты прикрываешь и поддерживаешь преступников. Ты же понимаешь, что, как только они вернутся домой, они снова возьмутся за свое, — Она коснулась пальцами его руки. — Ты должен очистить от них твою землю.

Он возражал. Она настаивала. Он уговаривал. Она кричала и требовала объяснить, чем он оправдает перед сыном то, что позволил своим чувствам взять верх над законом. В конце концов, она победила. ЕМУ было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать. После долгих лет самоотверженности и одиночества, когда он был для Сары и отцом, и матерью, он, наконец, позволил себе подарок — этим подарком стала Александра.

Ему было стыдно, но он ни в чем не мог ей отказать из страха, что ее потеряет. У него не было пути назад. В этот вечер, впервые за свою долгую и достойную жизнь, он крепко выпил и долго сидел в темноте своего кабинета, в доме, принадлежавшем поколениям его предков, зажав в руке тот самый рубин, с которого началось его падение. Он отдал Александре все, что у него было. Свое имя, свой дом, свою репутацию и свое чувство собственного достоинства.

Глава 3

— Atmen Sie aus, Frau Ryder. Atmen Sie aus.

«Выдохнуть?» — с отчаянием подумала Франни. Боль была так ужасна, что она забыла, как дышать.

— Ja, — со стоном ответила она, откидывая голову на мокрую от пота подушку и слепо глядя в потолок их с Карлом крошечной спальни. От нового всплеска боли ее приподнятые ноги конвульсивно дернулись. Боль была совершенно невыносимой; казалось, что ее разрывает на части.

— Nein, nein, — простонала она. — О, черт!

— Что такое «черт»? — раздраженно спросила немецкая акушерка. — Тужьтесь, фрау Райдер, — добавила она уже по-английски.

— Она умирает, — мрачно сказала Джейн Гибсон. Джейн, тоже жена сержанта и закадычная подруга Франни, стала на колени перед кроватью и взяла в свои ладони до крови сжатый кулак Франни. — Она в родах уже больше суток. Это невозможно! Ее нужно отправить в госпиталь!

— Уже поздно отправить в госпиталь, — пробормотала акушерка. — Ребенок уже показался.

И это было действительно так.

Если она сейчас и умирала, то потому, что дошла до точки — четыре выкидыша за четыре последних года; целый взвод армейских врачей сочувственно гладил ее по голове и предлагал им с Карлом не оставлять попыток. Четыре года последовательного крушения их надежд довели Франни до того, что она больше не верила врачам.

Но в этом Карл оставался непреклонен. Слава богу, что он уехал на две недели на маневры и не знал, что она решилась рожать дома. Его всегда удручал ее интерес ко всякого рода нетрадиционным учениям.

— О господи, она не дышит! — воскликнула Джейн.

Франни, как сквозь вату, услышала эти слова. Чудовищная боль, наконец, отступила. «Я, кажется, дышу, — подумала она. — Значит, она имеет в виду ребенка». Франни из последних сил села, с ужасом глядя на посиневшего младенца, лежащего на окровавленных простынях меж ее ног.

Акушерка, положив головку младенца на свою мясистую руку, склонилась над ним и потянулась ртом к крошечному личику.

— Черт возьми, что вы делаете? — взвизгнула Джейн.

Франни нашла в себе силы оттолкнуть руку Джейн, которая явно собиралась вцепиться в полуседые кудряшки акушерки.

— Она делает ребенку искусственное дыхание, — произнесла она слабым голосом и, дрожа, стала молиться: — Пожалуйста, пусть девочка будет жива и здорова! Пусть моя глупость не погубит ее!

Ребенок вздрогнул; узенькая грудка судорожно приподнялась, неправдоподобно маленькие ручки и ножки дернулись. Акушерка положила его Франни на живот и слегка шлепнула. Раздался слабый сердитый крик. Франни склонилась над дочкой, плача и гладя слипшиеся светлые волосики на ее головке.

— Как ты думаешь, она на меня в обиде? Все было так ужасно.

— Не знаю, — сердито ответила Джейн, падая на стул. — А вот Карл разозлится как черт, если узнает, как все это происходило. Ты должна была родить уже давно, причем в госпитале, с блокадой позвоночника и со щипцами, а не со мной и с этой… арийской гадалкой.

— Перестань. Все обошлось, и слава богу.

Но она отнюдь не была в этом уверена, и чуть позже, когда девочка, уже завернутая в пеленки, лежала у нее на руках, Франни заглянула ей в глаза и прочла в них явный укор.

— Не сердись на меня, Саманта, — прошептана она. — Я люблю тебя. Я, правда, тебя очень люблю.

—Саманта? — Джейн отхлебнула кока-колы и села на край кровати. Акушерка вышла из кухни, икнула и сделала большой глоток темного пива из огромной кружки.

— Так мы с Карлом решили. Если мальчик, то Сэм, если девочка, то Саманта.

— Фамильное имя?

— Нет. — Франни нахмурилась, вспомнив свою семью. Она даже не переписывалась ни с кем, кроме Александры. Да и письма к ней получались дежурными и формальными. Та в ответ присылала фотографии своего сына, которому скоро исполнится четыре года, сопровождаемые короткими вежливыми записками. Франни была убеждена, что Александра так и не простила ей того, что у нее хватило мужества сбежать из дома. — Мы назовем ее в честь Элизабет Монтгомери, — наконец ответила она Джейн.

— Что-то я не понимаю. Ты ведь собираешься назвать ее Самантой?

— Ну да. Помнишь, в «Заколдованных»?

— Ничего себе! В честь колдуньи из телесериала? Ты хочешь, чтобы твоя дочь выросла колдуньей?

— Доброй колдуньей, — уточнила Франни. — Как в «Волшебнике страны Оз».

— Вот еще напасть. Ту тоже звали Самантой?

— Нет, ту звали Гленда. Просто существует хорошая карма и плохая карма. У Саманты — хорошая.

— Карма? — Джейн, окончательно потеряв терпение, в недоумении уставилась на Франни.

— Неважно. — Франни погладила пальцем крохотную ручку младенца. — Смотри, какие прелестные ручки. Фрау Миттельдорф, посмотрите, пожалуйста, линии ее руки.

— О, боже, — Джейн вышла из комнаты.

Акушерка тяжело уселась на кровать. Одной рукой удерживая на широком колене пивную кружку, другой она разжала правую ручку младенца и стала пристально ее рассматривать.

— Хорошие руки, — наконец объявила она.

— Хорошие? В самом деле? — Франни не на шутку обрадовалась.

— Да. Удача будет. — Женщина, помедлив, нахмурилась. — Она ей понадобится.

Франни была слишком подавлена чувством вины, чтобы спросить почему.

* * *

Почти два года Франни нипочем не соглашалась признать, что с Самантой что-то не так. «Скажи: папа», — каждое утро ласково говорил Карл, наклоняясь к дочке, сидящей за столом на своем высоком стульчике, а его завтрак тем временем остывал. Серьезно глядя на него и кушая свою кашку, Саманта не говорила ничего. «Скажи: мама, — вторила ему Франни. — Смотри, Карл, почти сказала», — и Франни замирала от страха, боясь взглянуть на мужа. На следующее утро повторялось то же самое. Саманта упорно молчала, стуча ложкой по своей тарелочке, и серьезно смотрела на них.

Однажды вечером, сидя в гостиной и глядя, как Саманта играет на ковре, Карл отшвырнул газету, закрыл глаза руками и хрипло пробормотал:

— Меня это убивает. Она или не может говорить, или не хочет.

— Врачи говорят — она здорова. — Франни прижалась к нему, изо всех сил сдерживая слезы. Она теперь все время сдерживала слезы.

Саманта в розовом джемпере важно складывала обрывки шнурков в коробку из-под ботинок; потом вынимала, ровно, в ряд, раскладывала на ковре и снова складывала в коробку.

— Посмотри, как она любит порядок. Совсем как папочка.

— Вырастет барахольщицей, — проворчат Карл. Он сел на пол, и Саманта, смеясь, потянулась навстречу его протянутым рукам. — Из тебя получится чертовски хорошенькая барахольщица, — сказал он ей. — Но, пожалуй, я отведу тебя к другому врачу.

Очередной врач подверг Саманту тем же тестам, что и все предыдущие, и, так же как все предыдущие, сказал, что не в силах установить таинственную причину, по которой девочка не хочет говорить.

В день рождения дочери — ей исполнилось два года, и она еще не произнесла ни одного слова — Карл, засунув руки в карманы, мерил шагами гостиную и смотрел, как Саманта с горящими от восторга глазами внимательно разглядывает плюшевого мишку, крутя его то так, то эдак.

— Нет, она не слабоумная! — вдруг громко воскликнул он. — Боже мой, я ничего не понимаю. С ней же абсолютно все в порядке.

Два года Франни молчала, одиноко мучаясь чувством вины, но сейчас у нее вырвалось признание.

— С ней не все в порядке, — сказала она, всхлипнув.

— Что? — Карл резко остановился и посмотрел на нее, обеими руками ероша волосы.

— Я солгала тебе. — Франни трясло. — Она родилась дома не потому, что роды были преждевременные. Я просто боялась больницы. Ведь четыре раза подряд… Я вызвала одну немецкую акушерку, которая специализируется по естественному деторождению — никаких лекарств, никаких врачей. — Франни без сил опустилась на маленький раскладной диван и стиснула голову руками. — Я пробыла в родах около тридцати шести часов. Когда Сэмми появилась на свет, она не дышала, и акушерка делала ей искусственное дыхание. О, Карл! Неужели все из-за этого! Я никогда себе этого не прощу!

— Ты подвергала опасности нашего ребенка, чтобы проверить какую-то дурацкую идею «естественности»? — Голос Карла дрожал от гнева. — Я очень старался не смеяться над этими твоими завиральными идеями, но всему есть предел. — Франни жалобно смотрела на него; Саманта оставила игрушки и тоже не сводила с него огромных грустных голубых глаз. — Что же «естественного» в том, что двухлетний ребенок не может сказать ни «мама», ни «папа»?

Франни, продолжая тихо плакать, решительно выпрямилась.

— Она обязательно заговорит. Я знаю. А когда у нас будет еще ребенок, я уже не буду полагаться на случай. Никаких акушерок. Только проверенные методы современной медицины. Клянусь тебе!

— Я думаю, у нас не будет других детей, пока мы не вылечим Саманту.

— Карл! — Франни бросилась к нему, но он стряхнул с плеч ее руки и вышел из комнаты. Саманта печально пискнула, глаза ее были полны слез.

* * *

Достигнув возраста мудрости, то есть шести лет, Джейк понял, кто он такой. Он камертон. Как тот, что стоит в гостиной на мамином пианино. Именно поэтому, объяснила ему бабушка, он может слышать музыку, не слышную никому, музыку спрятанных и потерянных вещей. Элеонора тоже. Но Элли не размышляла об их уникальных способностях так сосредоточенно, как он. А его весьма беспокоило то, что он не такой, как все.

На окружной ярмарке он видел заспиртованных уродцев-животных, умерших еще до рождения, — крошечного двухголового теленка, трех сросшихся щенков с одной парой задних ног. Он спросил тогда у отца, бывают ли банки с заспиртованными уродцами-младенцами, и отец, посмотрев на него странным взглядом, ответил, что в медицинском колледже ему доводилось видеть такое. «Их убили за то, что у них есть лишние части тела?» — замирая от ужаса, спросил Джейк. И отец ответил ему, что в большинстве случаев они умирают сами — так природа заботится о том, чтобы они не страдали. «А те, которые не умирают сами? — не отставал Джейк. — Что, если бы у нас с Элли при рождении обнаружилось что-нибудь лишнее?» Отец тогда подумал с минуту и серьезно сказал, что в таком случае просто отрезал бы лишнее — ведь он хороший врач. Потом он ощупал Джейку руки, ноги, спину и живот, заглянул в рот и вынес заключение: ничего лишнего, а все нужное на месте.

Джейк хотел сразу признаться, что у них с Элли есть нечто, чего нет у других, — как у бабушки. Но решил не рисковать — боялся, что папа будет тогда на него смотреть, как на заспиртованного уродца.

Так никто, кроме бабушки, и не знал их тайны. Она водила их на прогулки далеко в горы, искать камни, и они радостно тащили ее лопатку. Она показывала им гранаты и топазы, сапфиры и аквамарины, а когда музыка, неслышная для других, звучала особенно сладко, они находили рубины.

«Большинство камней — это просто камни, — говорила бабушка, — но некоторые камни особенные». Такие она несла в город, к ювелиру, и продавала.

Еще бабушка говорила, что умение искать и находить — это священный дар, тайный дар, и если плохие люди узнают о нем, то могут захотеть его украсть или использовать в своих целях. Кроме того, горы населены множеством духов — огромные уктена, которые прячутся в глубоких омутах рек, зловредные гномы и изобретательные ведьмы тотчас набросятся на Джейка с Элеонорой, если узнают об их даре.

Бабушка объясняла им, что в человеческом мире все перевернулось с ног на голову: в город понаехали чужаки, понастроили в окрестностях большие красивые дома, которые они почему-то обносят заборами и крепко запирают ворота, вырубили лес и посеяли столько травы, что ее не съесть и миллиону коров. Они играют в странные игры — гольф и теннис — и никого не приглашают играть с ними, они скупают в городе старые дома и заполняют их никчемными безделушками. Самое удивительное, что, похоже, весь мир сделался почти так же безумен, говорила бабушка. Трудно поверить, но в Нью-Йорке, на той самой улице, где они с дедушкой смотрели «Возьми ружье, Анни», теперь показывают представления о наркотиках, скачут голые люди. Тридцать тысяч солдат убили во Вьетнаме — а зачем? Космонавты готовы высадиться на Луне — но кто знает, какое зло произойдет оттого, что потревожишь Луну?

Они разжигали костерок, и бабушка рассказывала им свои истории, раскрывала свои секреты, предостерегала, оберегала — и они завороженно слушали ее. Бабушка прожила долгую жизнь, и все ее любили, и за всю ее долгую жизнь никто так и не узнал о ее даре. И пока бабушка жива, с ними будет все в порядке.

* * *

Прошел еще год. К молчанию Саманты присоединилось мрачное молчание Карла. И тогда отчаяние заставило Франни забыть клятву никогда больше не обращаться к целителям.

Мадам Мария, итальянка, вышедшая замуж за немецкого чиновника, по средам «оказывала психологическую помощь». Она принимала после полудня прямо в своем маленьком тесном доме на одной из окраинных улочек. Окна здесь располагались так низко, что кошки легко запрыгивали на подоконник прямо с улицы и, лежа на нем, трогали лапой волосы приходивших посетителей.

Одно из шаловливых созданий заинтересовалось длинной косой Франни, и пока маленькая, похожая на воробышка мадам Мария изучала одну руку гостьи, другой Франни пыталась спасти свои волосы от лап кошки. Гостиная мадам была прелестна, как кукольный домик, и сама она походила на чуть выцветшую фарфоровую фигурку — ее круто завитую голубоватую седину не смогли растрепать даже вездесущие кошки.

— Вас что-то мучает, — сказала мадам по-английски с итальянско-немецким акцентом, чуть гортанно и в то же время мягко. — Вы пришли к мадам Марии, потому что вам нужна помощь.

— Речь о моей дочери, — ответила Франни, забыв о своих волосах, — ее рука бессильно упала на стоящий между нею и мадам столик. — Ей уже почти три года, но она не говорит. Мы показывали ее врачам — они считают, что с ней все в порядке.

— Ах, о дочери. Я так и думала. Я уловила ваш… страх. И чувство вины. Вы не думаете, что каким-то образом именно вы — причина ее молчания?

Франни подалась вперед.

— Да. Боже мой, да. Я родила ее дома. Я едва не умерла и долго не рассказывала мужу правды, надеясь, что с дочерью все обойдется. Но она так и не заговорила… — Франни, глядя в сторону, проглотила ком в горле.

Мадам вновь взяла ее руку.

— Вы интересуетесь спиритуализмом.

— Да. Понимаете, у меня было четыре выкидыша до Саманты — это моя дочь…

— Я вижу имя на букву С…

— Да, это она. До Саманты я потеряла четверых. И обычные врачи ничем не могли мне помочь. Я так боюсь. Я готова на все, но я так боюсь еще больше повредить моей девочке.

— Может быть, она вообще родилась только потому, что вы выбрали этот способ, — успокоительно произнесла гадалка.

— Я тоже так думала. — Франни помолчала, с трудом переводя дыхание. — Но мой муж так мне этого и не простил. О, мадам, я чувствую, он проклинает меня, но я должна понять, что с моей дочерью. И тогда, может быть, все наладится.

— Она — нервный ребенок?

— Нет, скорее наоборот. Она очень спокойная. Как старушка. Иногда мне кажется, что она тоже меня проклинает — за то, что я так тяжело ее рожала.

— Ребенок чувствует, что вокруг него — гнев и страх, и это на него давит. — Мадам, двумя руками обхватив руку Франни, закрыла глаза. — Вы сковали его дух, ибо вы несчастны. Как давно вы уже в Германии?

— Семь лет.

— Вы скучаете по дому! — провозгласила мадам. Франни закусила губу.

— Все эти годы я не видела никого из своих родственников. Моя сестра…

— Я вижу ее. Блондинка, да? — Приоткрыв один глаз, мадам посмотрела на Франни. — Как вы.

— Да. Мы с ней переписываемся, но у нас не слишком много общего. Она богата, мадам. Деньги и престиж для нее все. Когда я уходила из дома, мы едва не поссорились.

— А! Вам нужно съездить домой и помириться. Вы завидуете сестре, сами того не подозревая.

— Завидую Александре? Нет.

— Да, да. Я вижу здесь ее имя, имя на букву А. Она… — мадам быстро взглянула на Франни, — старше.

— Да. На четыре года.

— Вас губит гордыня. Поезжайте к сестре. Возьмите с собой дочь. Наладьте отношения. Попросите сестру оплатить врачей для Саманты.

— Нет, никогда. Мне не нужны деньги моей сестры. Много лет назад мы с мужем решили, что не примем от моей семьи никакой помощи. Я…

— Гордыня, — значительно повторила мадам, подняв тоненький пальчик. — Она не дает заговорить вашей дочери.

— Что? — Франни нахмурилась, обдумывая ее слова.

— Гордыня. Как у вас. Езжайте домой, подайте ей добрый пример. — Мадам осторожно положила руку Франни на столик и откинулась на спинку кресла. — С вас пять долларов, пожалуйста.

Франни находилась в смятении. Она еще не успела как следует подумать о том, что сказала ей мадам Мария, но этой женщине хотелось верить. В конце концов, мадам угадала имена Александры и Саманты, цвет волос Александры и то обстоятельство, что Александра старше. И никто не смог бы убедить Франни в том, что она сама рассказала все это ловкой женщине. Так хотелось, чтобы кто-нибудь твердо и определенно сказал ей, как помочь дочери, которую она родила после стольких разочарований, как вернуть уважение мужа! Протягивая деньги мадам Марии, она решительно сказала:

— Вы удивительная. Спасибо вам. Я сделаю все, что вы посоветовали.

С того дня Франни засобиралась домой навестить Александру. Дабы смирить гордыню.

* * *

Александра быстро вышла из дома. На газоне, где уже начинала пробиваться первая зеленая травка, Уильям играл с Тимоти в мяч. Она на секунду отвлеклась от своих мыслей, в который раз с горечью отметив, что Тим в свои шесть лет толст, неуклюж и совершенно неспособен к спорту. Она в его возрасте уже вовсю скакала на пони галопом. Да и теперь, слава богу, великолепно играет в теннис и в гольф. Ах, какая досада, что у нее родился этот неуклюжий увалень, который начинает плакать, как только мяч, тихо, вполсилы брошенный Уильямом, отскакивает от его неловко растопыренных пальцев.

— Ничего, — быстро сказал Уильям, наклоняясь к нему и беря сына на руки. Тим громко хныкал, а Уильям гладил его по спинке и утешал, отчего Александра едва не заскрипела зубами.

— Звонила Франни, — громко сказала Александра. — Она возвращается. Я предложила ей остановиться у нас.

Уильям обернулся и пристально посмотрел на нее. Прошло уже семь лет с тех пор, как Франни сбежала с Карлом Райдером, и не похоже было, что она собиралась когда-либо вернуться.

— Что-то случилось?

— Саманта так и не заговорила, Франни попросила меня одолжить ей денег на обследование. Я хочу устроить их в медицинский центр при университете — там лучшие специалисты, которых только можно найти. А эти армейские врачи — просто дешевые коновалы. В моей семье никогда не было недоразвитых детей, и Саманта не станет первой. — Александра, помолчав, нахмурилась. — Впрочем, кто знает, может быть, она пошла в папашу?

— Дорогая, не говори о ней так, словно ты заносишь ее в племенную книгу. Она ведь не лошадь.

— Люди мало чем отличаются от лошадей. Если заводить детей от кого попало, порода слабеет. — Александра посмотрела на сына и быстро отвела глаза. — Поставь его, Уильям. Он уже не младенец. Ему шесть лет, а ты только поощряешь его к тому, чтобы он сел нам на голову.

Уильям медленно опустил сына на землю, погладил его по светло-рыжим волосам и послал умыться перед обедом. Когда Тим отошел достаточно далеко, чтобы не слышать, Уильям, посмотрев на нее с той собачьей покорностью, за которую она так его презирала, сказал:

— Ему нужны братья и сестры, тогда он быстро повзрослеет, заботясь о них.

— Если ты хотел целый выводок, нужно было перед женитьбой заставить меня сделать соответствующие анализы. — Она закусила губу. — Лучше поговорим о Франни. Она приедет через две недели. Мы устроим обед, чтобы представить ее Джинджер и всей компании, и еще я хочу кое-что переделать в двух верхних спальнях с общей ванной. Из маленькой надо убрать двуспальную кровать и заменить ее детской кроваткой, какой-нибудь пороскошнее, с балдахином. Еще я куплю игрушечный сундучок и положу в него кукол и книжек.

Сжав кулаки, он шагнул к ней.

— Ты в который раз уходишь от разговора. Вместо того чтобы обсудить, почему у нас только один ребенок, ты строишь планы насчет дочери своей сестры.

— Господи, что здесь обсуждать? Мы ведь все уже друг другу сказали. Ты хочешь, чтобы в доме было много детей? Отлично! У нас будет дочурка Франни.

— Ты говоришь так, словно хочешь оставить ее здесь навсегда.

— Хочу. — Александра чуть отступила, уловив исходящий от него запах виски — от него теперь постоянно пахло виски. — Ее вместе с Франни. Я намерена сделать все, что в моих силах, чтобы она осталась здесь и не возвращалась к Карлу. Подозреваю, что она жалеет о том, что вышла за него замуж, но не признается в этом из гордости. И если я тактично ей помогу, она, возможно, не упустит шанса разорвать этот брак.

Уильям схватил ее за руку.

— Я не позволю тебе разрушать брак Франни и вмешиваться в воспитание ее дочери. Займись лучше собственной семьей и, если ты хочешь иметь дочь, роди ее!

— Я больше не могу иметь детей! И не смей оскорблять меня!

Он больно стиснул ее руку.

— Не можешь или не хочешь?

— Перестань сейчас же! Тим может увидеть из окна!

— Тогда пойдем туда, где он не сможет нас увидеть! — Александра испугалась его внезапной вспышки; с неожиданной силой он почти поволок ее через весь газон в укромный уголок меж кустами живой изгороди и повернул лицом к себе. — Перестань лгать! — крикнул он и так тряхнул, что голова ее откинулась назад. — Видит бог, я не говорил тебе ни слова, щадя твои чувства. Но недавно я узнал все. Я говорил с твоим врачом. Ты совершенно здорова.

— Ты шпионил за мной! — перешла в наступление Александра.

— Ты — моя жена, и я должен знать правду!

— У нас больше не может быть детей, и можешь сколько угодно мешать меня за это с грязью и сколько угодно изучать мою историю болезни! Вот тебе правда!

Он снова встряхнул ее.

— Почему же у нас не может быть детей? Скажи мне. Я обследовался и точно знаю, что с моей стороны все в порядке. — Он кричал все громче. — Я, конечно, пьяница средних лет, но меня еще хватит на то, чтобы обрюхатить собственную жену, если она даст мне хоть полшанса!

— Ну-ну! — она сорвалась на визг. — Докажи, что ты хоть на что-то годишься, кроме того, чтобы нагонять скуку на моих гостей и каждую ночь напиваться до бесчувствия!

Кровь бросилась ему в лицо. Он толкнул ее на кучу сосновых веток под оградой и упал рядом, путаясь в брючных пуговицах. У нее перехватило дыхание от страха — впервые в жизни она его по-настоящему испугалась.

На ней был голубой пуловер и длинная легкая юбка — она собиралась идти в клуб играть в бридж. Уильям задрал ей юбку и, быстро справившись с колготками и трусиками, овладел ею, не обращая внимания на крики ярости и заламывание рук. Но все кончилось почти так же внезапно, как и началось. Его затопила волна стыда. Он тяжело, неподвижно лежал на ней, спрятав лицо у нее на груди. Ослабев от облегчения, она смотрела вверх, на стриженые кусты, и старалась справиться с дыханием.

— Прости меня, о, прости, — прерывисто зашептал он. — Я на минуту потерял рассудок. Пожалуйста, прости.

Александра пожала плечами. В этой минуте спрессовались годы беспомощности и гнева. Но она уже справилась с собой, заставила себя вспомнить, кто она и кто он, и с присущей ей хладнокровной конструктивностью двинулась к своей цели.

— Давай забудем об этом, — сказала она. — У нас больше, не будет детей. Примирись. Я ничего не могу здесь поделать.

Он сел, тяжело опустив плечи. Александра поднялась на ноги, поправила одежду и со смешанным чувством посмотрела на его ссутулившуюся спину. Она не любила его и не ненавидела; иногда она испытывала к нему жалость; порой даже хотела сделать его счастливым. Но сама она так редко бывала счастлива или довольна собой, что не могла себе позволить дать ему счастье за свой собственный счет.

Он был слабак. И сын его был слабак. Александра не терпела, когда ее лошади или дети показывали низкие результаты. Она достойна только самого лучшего. Она видела фотографии дочери Франни, и несмотря на то, что она говорила о крови Райдеров, Саманта казалась ей самым совершенным ребенком в мире. Точная копия ее самой. Самантой она могла бы гордиться.

— Действительно, в этом доме должно быть больше детей, — с ноткой трагизма в голосе сказала она. — Пожалуйста, помоги мне уговорить Франни с Самантой остаться здесь.

Уильям поднял голову и потухшим взглядом посмотрел на нее.

— Ты простишь меня?

— Да. Да, конечно.

— Что ж, если ты заботишься о благе своей сестры и племянницы, я не против.

— Спасибо. — Она погладила его мокрые от пота редеющие волосы. Он тяжело вздохнул — то ли с облегчением, то ли, наоборот, подавленно. Это не имело значения. Это не важно. Она получила, что хотела! Впрочем, как и всегда.

Глава 4

Франни смотрела на грифельную доску над мраморным прилавком магазина, где были перечислены все сорта мороженого, что были в продаже. Шоколадно-кофейно-мятное. Чушь какая! Но надо же, Пандора, которую Франни помнила городком без особых претензий, превратилась в место, где люди приобрели вкус к шоколадно-кофейно-мятному. Нарочно не придумаешь.

Александра писала ей, что в городе появились новые люди с большими деньгами. Пандора быстро меняется, стремясь соответствовать их потребностям. Франни почувствовала священный трепет. Сестра смогла изменить целый город! Александра оказалась сильнее, чем она предполагала. Немалая доля страха и неловкости поселилась в душе Франни.

«Ты здесь для того, чтобы установить мир», — напомнила она себе. А еще точнее — если отвлечься от проблем Саманты, — она здесь для того, чтобы купить пинту ванильного мороженого. Сэмми осталась на Хайвью с Александрой, которая пленила ее целым грузовиком подарков — так что Франни решила взять реванш, купив дочери ванильное мороженое, если уж не может купить ей ничего другого.

Из открывшейся двери повеяло прохладным ветерком, и Франни обернулась.

— Сара? — обрадовалась она. — Какая удивительная встреча!

— Франни? — Сара Рейнкроу чуть нахмурилась — голова высоко поднята, в зеленых глазах тревога. За эти семь лет она пополнела, отчего весь ее облик стал мягче. Строго уложенную прическу, которую помнила Франни, сменила свободная копна длинных рыжих локонов, перехваченных голубой лентой. На ней были теннисные туфли, длинная цветастая крестьянская юбка и простая белая футболка — и в этом наряде она была очаровательна.

Франни вспомнила всегда исходившее от нее ощущение добра и страстно пожелала, чтобы они с Сарой могли остаться друзьями. Набрав в грудь побольше воздуха, она шагнула навстречу Саре, протягивая ей обе руки.

— Как я рада вас? видеть!

Мгновение Сара не двигалась. Франни почувствовала как горячая краска заливает ей лицо от корней прямых светлых волос до самой шеи. Александра в письмах ни словом не упоминала о Саре, но Франни сомневалась, что Сара простила ей то, что она завладела фамильным рубином Вандервееров. Сара помедлила словно ее что-то мучило, но все же пожала протянутые ей руки.

— Я тоже рада. Я, признаться, думала, что вы никогда больше не вернетесь. И очень жалела, что ваша семья не оставила вам выбора. — Сара чуть улыбнулась. — Когда вы сбежали из дому, здесь поднялся такой скандал.

— С тех самых пор родители со мной и не разговаривают. За все эти годы — ни слова, ни письма.

Сара сочувственно вздохнула.

— Но Александра, но всей видимости, рада принять вас у себя?

— Да, она совсем не так холодна и жестока, как вам кажется. Я приехала повидать ее.

— Ну, то, что она помнит и любит свою единственную сестру, конечно, хорошо, но это лишь одна слабая нотка в сложной партитуре ее характера. — Сара была очень сдержанна. Франни тоскливо посмотрела на нее.

— Вы всегда так хорошо ко мне относились, несмотря на то, как складывались ваши отношения с Александрой. Я рада, что все осталось по-прежнему.

— Нельзя же обвинять вас в грехах вашей сестры. — Франни испуганно взглянула на нее, и Сара тут же извинилась: — Простите. Лучше не будем говорить о ней.

— Ничего, ничего, — быстро ответила Франни. — Она моя сестра, и я люблю ее, но я знаю, какой она порой бывает.

Сара потянула ее за руку в сторону маленького изящного столика у окна, и они сели друг напротив друга в потоках яркого солнечного света.

— С того дня, как Уильям женился на ней и отдал ей наш фамильный рубин, я ни разу не была на Хайвью. Мы с братом больше не разговариваем. У меня близнецы — мальчик и девочка, им семь лет. Мы с Хью разрешаем им навещать Тима, потому что не хотим растить их в ненависти к двоюродному брату, но это единственное, на что я пошла.

— Как все это печально, — вздохнула Франни.

— Александра распродала земли вокруг города своим богатым друзьям. Они совершенно изменили город — вы, должно быть, это заметили. Большинство наших магазинов теперь в руках чужаков. В городе невозможно купить дешевой еды. Там, где был «Обед», теперь магазин сыров и вин. Нет ни ткани, ни ниток, ни обуви, ни рабочей одежды. Вокруг одни бутики, торгующие одеждой от лучших модельеров. Местные жители не могут даже подойти к озеру, потому что почти весь берег перешел во владения этих людей, которые застроили его чудовищными дачами.

— Но… но если город так разросся, — робко заметила Франни, — в нем, должно быть, появилось много рабочих мест?

— Это тоже для приезжих, — с презрением сказана Сара. — Требуются только горничные да приказчики в магазинах, ну, может быть, еще мальчики, подносящие клюшки для гольфа. А местный народ приучен к независимости. А, кроме того, никакая работа не оплачивается так, чтобы хватило на возросшие налоги. В прошлом году налог на землю вырос втрое. Семьи, которые поколениями жили здесь землей, вынуждены теперь свои участки продавать. Мы с Хью экономим каждый пенни, чтобы заплатить годовой налог за Коув.

— Надеюсь, практика Хью увеличилась?

— Это как посмотреть. — Несмотря на мрачный тон, лицо Сары прояснилось, глаза заблестели. — Мой муж считает, что врач должен лечить всех, кто нуждается в лечении, независимо от того, может ли человек платить. Если бы Хью так не считал, половина старожилов вообще не получала бы медицинской помощи. — Сара закусила губу. Лицо ее опять стало напряженным. — Большинству пришлых чужда мысль, что человек, в чьих жилах течет кровь индейцев, может хорошо лечить их лилейно-белые персоны. Эти предпочитают двух других врачей, с которыми Хью работает в больнице. Их, видите ли, больше устраивает белый цвет кожи. — Она замолчала, невидящими глазами глядя в окно; рот искривила презрительная гримаса. — Все эти так называемые просвещенные люди, что понаехали со всего Юга, могли бы быть и поумнее. Пока Александра не притащила их в наш город, я и не подозревала, что в мире столько невежества.

Франни, подперев руками подбородок, покачала головой.

— Я думаю, Александра не отдает себе отчета в том, что разрушила очарование этого места. Она гордится, что город стал таким.

Сара вдруг резко подалась вперед и заговорила быстро, чуть не задыхаясь:

— Она поссорила моего брата с его старыми друзьями. Он несчастен, он начал пить. Насколько я знаю, не пьян он только на работе, в суде. Я ничем не могу ему помочь. Года два назад я пыталась поговорить с ним. Я убеждала его, что рубин — это символ настоящих серьезных проблем, просила его взять себя в руки, снова начать управлять своей жизнью… — Сара вдруг замолчала и через секунду произнесла каким-то не своим голосом: — А он сказал: «Моя жизнь — это Александра».

Сара откинулась на спинку стула, лицо ее было бледным и измученным. Франни, едва удерживаясь от слез, коснулась ее руки.

— Мне так жаль… так жаль… Я не могу изменить свою сестру, так же как и вы не можете изменить Уильяма. Я могу только постараться прожить свою жизнь по другим законам, в соответствии с моими собственными представлениями о том, что хорошо, а что плохо, но… — Франни запнулась и явно боролась с собой. Плечи ее дрожали. — Но сейчас я даже этого не могу.

И Франни рассказала ей о Саманте и о том, что Александра нашла дорогих специалистов в медицинском центре при университете в Дареме и пообещала дать денег на лечение. Сара слушала так внимательно, с таким сочувствием, что Франни, не удержавшись, рассказала и то, что Карл обвиняет ее в том, что случилось с Самантой.

— Я не могу вернуться к мужу, если ничего не изменится, — закончила она дрожащим голосом. — Я должна вылечить Саманту, чего бы это ни стоило. И все мои принципы летят к черту, поскольку я пользуюсь щедростью сестры, хотя и не одобряю ее образ жизни.

— Послушайте меня, Франни. Не позволяйте своей гордости помешать вам сделать для Саманты все, что можно. Только никогда не думайте, что помощь Александры бескорыстна. — Сара встала и отодвинула стул. — Мне пора идти. Я обещала принести детям галлон французского ванильного. — Она отвела вдруг потухший взгляд. — Их нужно порадовать, а ничего другого я придумать не могу.

Франни тоже встала.

— У вас что-то случилось?

— Две недели назад умерла их бабушка. — Сара помолчала. — Мне кажется, в каком-то смысле она была нужна им больше, чем я и Хью. Она всегда понимала их лучше. — Сара и Франни обменялись горестными взглядами. — Вы никогда не думали, что Саманта, возможно, видит мир совсем не так, как вы?

Франни ссутулилась, уставясь в пол.

— Я думаю об этом постоянно. Постоянно.

Глава 5

Путь от Дарема — через весь штат — занимал несколько часов. Александра вела большой серый седан по боковым дорогам, чтобы еще больше растянуть поездку. Она решила, что настало время договориться с Франни.

Машина мягко катила по пологим предгорьям, мимо обширных лугов с пасущимися коровами и маленьких старинных городков. Листья только начинали разворачиваться, все вокруг стояло в нежно-зеленой дымке, и кусты кизила, росшие в солнечных местах по обочинам дороги, пышно цвели белым. Время от времени Александра поглядывала на Франни — та сидела, глядя прямо перед собой, не замечая красоты проносящихся мимо пейзажей. Голубой свитер свободно болтался поверх измятого брючного костюма. Франни была безутешна.

Саманта спала, свернувшись калачиком на широком заднем сиденье, во сне обнимая новую куклу, которую подарила ей Александра. «Неделя обследований в Дареме не прошла зря, — думала Александра. — Высокооплачиваемые специалисты по педиатрии подтвердили оптимистическое заключение армейских коновалов».

Саманта пока не разговаривает, но при этом исключительно сообразительна, внимательна, обладает выдающейся для своих трех лет моторикой и не страдает никакими физическими либо эмоциональными недугами. Один врач даже пошутил, что, вероятно, она просто изобрела свой собственный язык и ждет, когда кто-нибудь еще его выучит. Ведь различные звуки она издает, просто ее никто не понимает.

Александре понравилась эта мысль — ее племянница не стремится соответствовать ожиданиям других. Наоборот, другие должны плясать под ее дудку. Александре нравились забавная грация этого ребенка, абсолютное умение владеть своим телом, ясный ум, светящийся в голубых глазах, — короче говоря, все то, чего так недоставало Тиму: Саманта напоминала Александре ее саму.

Теперь она окончательно убедилась, что именно Саманта — тот самый ребенок, которого она достойна.

Ее руки, лежащие на руле, напряглись, сердце забилось быстрее. «Осторожно, — сказала она себе. — Не нужно, чтобы все было слишком очевидно».

— Чем тебя ободрить? — ласково обратилась она к Франни.

Ее сестра прижала пальцы к вискам.

— Эти врачи были моей последней надеждой, — безжизненным голосом произнесла она. — Не представляю, как я скажу Карлу, что они тоже ничем не могут нам помочь.

Александра откашлялась.

— У меня есть одна мысль. Может быть обудим?

— Да, да. — Франни живо повернулась к ней. — Что ты придумала?

— От тебя это потребует нелегкого решения, — значительно произнесла Александра.

— Какого?

— Если ты останешься здесь, где нам доступно все самое лучшее, что только можно купить за деньги, я смогу платить за то, чтобы Саманта занималась речевой терапией. Ты помнишь — врачи сказали, что это один из возможных путей лечения. — Александра помолчала. — Может быть, на это уйдут недели. Может быть, месяцы. Но придет время, и это сработает.

Франни вновь поникла, прислонившись к спинке сиденья. Александра украдкой взглянула на нее. Похоже, ее совсем поглотили мрачные мысли.

— И если Карл действительно думает о благе Саманты, я знаю, он согласится, — добавила Александра. — Хотя и будет скучать без вас обеих.

— Ты думаешь, он будет по мне скучать? — тихо спросила Франни.

— Милая, конечно, будет. И представь, как будет здорово, когда в один прекрасный день вы вернетесь и Саманта скажет ему: «Папа». Это оправдает любую разлуку. Как вы будете счастливы! И непременно заведете еще одного ребеночка, ты ведь так этого хочешь.

— Алекс, ты так добра ко мне. Но я должна подумать. — Ее голос дрожал. — Не видеть Карла, — тихо сказала она, — многие месяцы. Я уже теперь без него скучаю, а прошло всего две недели.

— Ты хочешь сказать, что готова вернуться ни с чем?

Александра замолчала, чтобы этот коварный вопрос подействовал сильнее.

— Нет, — простонала Франни, — это невозможно.

— Ты думаешь, что все кончено, и опускаешь руки. Это не выход, надо искать варианты. — Александра ласково погладила холодную, вялую руку сестры. — Я так полюбила Саманту и много могла бы ей дать. Разреши мне позаботиться о твоей дочурке. Я не буду пытаться изменить вашу жизнь. Но у меня никогда не будет своей собственной дочки — ты ведь знаешь. Не такая уж я бесчувственная, какой иногда кажусь.

Франни слабо пожала руку сестры.

— Я тебе верю.

Александра засияла улыбкой победительницы.

* * *

Бабушки не стало. Ее комната стояла пустая, кровать всегда была застелена, большие свободные рабочие платья праздно висели в запертой кладовке, и особенный запах жилища старушки выветривался день ото дня.

Джейк и Элли теперь часто забирались на ее кровать, надеясь поговорить с бабушкой. Она не однажды им объясняла, что в один прекрасный день уйдет — отправится к дедушке Рейнкроу и папиному старшему брату Грэму, который погиб в Корее. И пообещала, что, когда это случится, она все равно будет их слышать. Они поймут это, если будут внимательны.

Поэтому они изо всех сил всматривались и вслушивались, но пока без особого успеха.

— Кто-то едет, — сказала Элли, откидывая со лба длинные черные волосы и поворачиваясь к окошку.

— Тебе бабушка сказала? — с надеждой спросил Джейк.

— Нет, просто собаки лают.

— А… — Разочарованный, он стал слезать с бабушкиной кровати. — Пойдем посмотрим.

— Иди. — Элли снова завернулась в старое стеганое бабушкино одеяло. — Если бабушка что-нибудь скажет, я дам тебе знать.

У Джейка в глазах блеснули слезы.

— Она не будет говорить с тобой без меня. Элли закрыла один глаз.

— Ну, я ведь всегда знаю, где ты, так что, я думаю, и бабушке это видно, правда?

Элли легко могла переговорить Джейка — в том, что касается слов, она всегда первая. Разве ее переспоришь? Он вышел из комнаты, ни сказав ничего.

Уже был слышен шум машины, доносившийся с узкой дороги, что проходила через лес за речкой. Папа однажды сказал, что горы похожи на толстую тетю, лежащую на спине, Коув спрятался в одной из складок кожи, а город расположился на ее правой груди.

Джейк очень хорошо представлял себе эту толстуху — от розового соска, как спицы в велосипедном колесе, расходятся бетонные дороги. Гости свернули на затененную грязную колею, ведущую к Коуву, и сейчас съезжали по огромной груди этой сказочной великанши. Таким образом Джейк мысленно составил покуда удовлетворявшую его карту знакомого ему мира. Эшвилл, большой город, был у толстухи на голове, а поселение Ковати, где жили их индейские родственники, чуть выше пупка. Дарем, город еще больший, чем Эшвилл, располагался на левом локте ее вытянутой руки, а к кончикам пальцев подступал океан. Правая рука уходила в Теннесси, ноги были во Флориде, а на левом колене стояла Атланта, штат Джорджия.

Мама с папой однажды возили их на уик-энд в Атланту. Конечно, такой город занимает целую коленку.

Он еще не решил, что может быть на том черном пятне, откуда начинаются ноги, — посмотрев на маму и Элли в ванне, он вообще сомневался, что там можно жить.

Рассеянно размышляя об этом, он шел по прохладному коридору, ведя пальцем по бревенчатой стене. Из кухни вышла мама, отряхивая джинсы от муки, и, обогнав его, поспешила к дверям. Она выскочила во двор и громко позвала папу. Потом вгляделась в подъезжающую машину.

— Это Франни Райдер, — сказала она. — Боже мой!

Джейк, притаившись у дверей гостиной, печально смотрел, как папа поднимается из-за письменного стола, заваленного книгами и бумагами. Папа тер глаза и двигался очень медленно. Джейк дважды видел, как он плакал, — в первый раз, когда тело бабушки заворачивали в индейское одеяло, чтобы нести на станцию, и еще раз — когда на кладбище, в городе, пастор кончил говорить надгробное слово.

Джейк тогда твердо решил присматривать за папой, пока ему не станет легче.

Родители вышли на крыльцо. Джейк тоже выскользнул из дверей и прислонился к притолоке. Бабушка учила его и Элли, что нужно незаметно стать сзади и спокойно и вдумчиво оценить ситуацию.

Из большой машины вышла дама с длинными золотистыми волосами. Всмотревшись как следует, Джейк разглядел за открытым окном заднего сиденья машины еще один светловолосый затылок — маленький, с конским хвостом над плиссированным белым воротничком. Перед маленькой головкой мелькали собачьи лапы — Растусу не хватало роста, чтобы допрыгнуть до окна, но он пытался, лая, рыча и высовывая язык. Дама взошла на крыльцо.

— Прошу прощения, что приехала к вам без звонка, — сказала она. — Но боюсь, что по телефону моя просьба прозвучала бы еще более странно.

— Франни, вы единственная из Дьюков, кого я рада видеть в моем доме, — произнесла мама.

Дьюк. Джейк знал, что значит это имя. Это значит — семья, из которой происходит тетя Александра. По непонятным пока причинам Дьюки были дурные люди.

Однако мама с папой пригласили даму посидеть с ними на веранде, так что к ней, должно быть, это не относилось. Теперь Джейк не мог видеть их со своего места — но он услышал, как заскрипели под ними стулья.

— Врачи из Дарема не сказали мне о Саманте ничего такого, чего я не знала бы раньше, — рассказывала дама. — Она не говорит. У нее нормальный слух, она не слабоумная. Они называют это… «отстает в развитии». — Здесь ее голос дрогнул. — Мне не нравится этот термин. Да это и неправда. Что угодно, но только не отстает в развитии! Стоит только посмотреть на нее, когда ей в руки попадает что-то для нее интересное. Она вяжет узлы, как матрос. Она заплетает мои волосы. Однажды она распустила по ниточке шерстяной ковер. Когда я это обнаружила, она, спохватившись, разложила нитки ровными пересекающимися рядами, то есть, как умела, попыталась воспроизвести орнамент. И даже врачи говорят, что для трех лет она поразительно развита. Вот так вот — «развита — не развита», — и дама сокрушенно вздохнула.

«Она тоже не такая, как все, — вдруг подумал Джейк. — Иная, чем я и Элли, но тоже странная».

— Не торопите ее, — сказал папа. — Судя по тому, что вы рассказываете, она скоро заговорит. У меня был двоюродный брат, так он много лет хрюкал, как поросенок.

— И что с ним стало?

— Держит в Васоге закусочную с отличным барбекю.

— Продолжайте, Франни, — сказала мама.

— Александра предложила нанять частного логопеда. Но это значит, что мы должны остаться в Пандоре, и, может быть, надолго.

Потом Джейк ничего не слышал. Наконец мама заговорила, но так тихо, что ему пришлось приложить кулак к уху, чтобы расслышать.

— Забирайте дочурку и возвращайтесь к мужу, Франни. Ваша сестра захлопнет двери навсегда раньше, чем вы их найдете.

— Нет, клянусь вам, совсем нет. Неужели я должна упустить шанс вылечить свою девочку?

— Как вы не понимаете, Франни! Александра просто не хочет, чтобы ее сестра была замужем за армейским сержантом. А еще и родители Карла работали на фабриках Дьюка. Представьте на минуту — это ей как кость в горле. Готова поспорить, что Карл понял это много лет назад. Полагаю, ему не нравится, что вы вернулись к своей семье просить помощи.

— Да, — ответила дама таким печальным голосом, что у Джейка мурашки по спине побежали. — Но все наладится, если Саманта научится говорить.

— Карл согласен на то, чтобы вы остались здесь надолго?

— Он сказал, — послышался всхлип, — он сказал, что я ищу предлога, чтобы разорвать наш брак. Но это не так! Он все время обвиняет меня в том, что Саманта не говорит. Я и сама знаю, что виновата.

— Давайте вернемся к нашим баранам, — это был голос отца, глубокий и спокойный. Бабушка говорила, что отец обладает даром смотреть только на одно дерево. «Он за деревьями леса не видит», — вот как она говорила. Джейк считал это большим умением. — Между Дьюками и Рейнкроу нет особой любви, — продолжал отец. — С того дня, как Сарин брат женился на вашей сестре, она была для нас источником неприятностей. И покуда она держит Уильяма под каблуком, положение дел вряд ли изменится. Я много лет вижу, как мучается Сара, и не собираюсь доставлять ей лишних огорчений. Вы приехали, Франни, попросить нас вмешаться в ваши дела? Не думаю, что из этого получится что-то, кроме еще больших неприятностей.

Сердце Джейка упало. Папа не хочет лечить маленькую дочку этой дамы? Неужели даже не попытается?

— Я уверена, что, если вы хотите, Хью осмотрит Саманту, — быстро сказала мама. — Он не отвернется от невинного ребенка.

— Я никогда так не поступал, — подтвердил отец. Голос его звучал взволнованно. — Но я не волшебник.

Я имею в виду…

— Я понимаю ваши чувства, в самом деле понимаю, доктор Рейнкроу, — заторопилась дама. — Но я и не жду, что вы совершите чудо. Я… я приехала к вам просить о другом. Я знаю, в Ковати живет целительница. Я хотела просить вас уговорить ее посмотреть Саманту. Вы ведь ей родня.

Джейк двумя руками зажал себе рот, чтобы сдержать возглас изумления. Эта дама хочет иметь дело с миссис Большая Ветвь? Что ж, она сама засовывает голову в осиное гнездо.

— Франни, — сказал отец тихо, словно что-то мешало ему говорить, — можно с тем же успехом взобраться на гору и повыть на луну.

— Клара и Хью не выносят друг друга, — объяснила мама. — Она стремится лечить всех его пациентов в Ковати, и большинство из них не подпускают его к себе, если она не стоит у него за плечом.

— Я изучал медицину не затем, чтобы по-прежнему блуждать во мраке невежества и вековых предрассудков, — сказал отец. — Я рос, глядя, как вымирают индейцы, словно сейчас не конец двадцатого века. Мой отец в пятьдесят лет умер от кори. От кори! И именно такие целители, как Клара Большая Ветвь, тянут мой народ назад, в глубины средневековья.

— Но… — настаивала дама, — но, доктор Рейнкроу, я много читала о традиционной медицине, и я думаю… ну, хорошо ли это — пичкать людей всякой химией? Ведь существует множество вполне научных работ о травах, о… одним словом, о других методах.

Клара уговорила мою мать выбросить таблетки от давления! — воскликнул папа громко. — Я вам скажу, что на самом деле нехорошо, как вы изволили выразиться. Нехорошо позволить пациенту умереть от инфаркта!

Джейк напрягся. Здесь папа был не прав. Миссис Большая Ветвь не сделала бабушке ничего плохого. Бабушке лучше знать, когда доверять ее лечению, а когда нет.

— Простите, — прошептала дама. Потом откашлялась, и голос ее окреп. — Но все же… Пожалуйста. Очень вас прошу. Клара Большая Ветвь не может навредить Саманте. А помочь может. Пожалуйста! Умоляю вас.

— Я не собираюсь участвовать в этих фокусах-покусах, — сердито сказал папа. Его стул скрипнул, послышались тяжелые шаги — должно быть, отец подошел к широким деревянным перилам. Джейк спрятался за открытой дверью и вжался в стену.

— Хью, — предостерегающе обратилась к нему мама. Был у нее в ходу такой тон, «смотри не сядь на мель». Шаги стихли. — Я хочу сделать это для Франни.

— Только не в этом доме, — ответил отец. Джейк затаил дыхание. Папа с мамой никогда не ссорились по-настоящему. Джейк дотрагивался до них, когда они порой дулись друг на друга, и неизменно ощущал идущие от одного к другому волны тепла, вопреки нахмуренным взглядам. — Хорошо, но только во дворе, — в конце концов сдался отец. — Во дворе, там, где я не смогу этого видеть.

Отец вошел в дом и скрылся в гостиной. Джейк выбрался из-за двери и встал в дверном проеме, словно случайно проходил мимо. Ему хотелось поближе посмотреть на девочку, которая была причиной всеобщего беспокойства.

Мама вопросительно взглянула на него, подняв одну бровь, как будто поняла, что он подслушивал.

— Это Джейк, — сказала она. — Мастер внезапных появлений. Милый, это сестра твоей тети Александры, миссис Райдер.

Джейк церемонно исполнил: «Здравствуйте, мэм». Дама плакала, но улыбнулась ему сквозь слезы. Ободренный ее улыбкой, он спросил:

— Можно, я покажу вашей дочке нашу корову? — и сам удивился количеству слов, которое уместилось в одной фразе. Его считали скорее наблюдателем, чем говоруном. Какой странный сегодня день.

Дама посмотрела на Сару. Та кивнула.

— Джейк не спустит с нее глаз. А если что, он найдет ее.

Восприняв это как разрешение, Джейк со всех ног припустился к большой машине. Вблизи перешел на достойный шаг и осторожно обошел автомобиль, не сводя глаз с окошка.

Итак, это и есть «неговорящая» Саманта Райдер. Очень маленькая и очень спокойная — она сидела неподвижно, вцепившись обеими ручками в опущенное стекло и глядя на него большими немигающими голубыми глазами.

— Меня зовут Джейк, — представился он. И добавил: — Хочешь посмотреть корову?

Она ничего не ответила. М-да. Он обеими руками потянул дверцу машины на себя. Дверца открылась, и он как следует рассмотрел Саманту. Белый плиссированный воротничок был частью белой блузки, а еще на ней были розовые шорты и белые сандалии. По зачесанным вверх волосам скользили блики солнечного света, но даже ее конский хвост был абсолютно неподвижен.

Он никогда в жизни не видел такого золотисто-розового и неподвижного ребенка.

—Ну?

Она выпрыгнула из машины и неожиданно ловко приземлилась на чуть расставленные для устойчивости ножки, ястребиным взором глядя, как он закрывает дверцу машины. Он протянул руку, большую и загорелую по сравнению с ее ручкой. Саманта смотрела на него так, словно он был какой-то сложной загадкой, которую ей еще предстоит разгадать.

— Твой язык кошка съела? — лукаво спросил он. Сощурив глаза, девочка улыбнулась и медленно протянула ему ручку, сжатую в кулак. Джейк уже знал, что бывает, когда он до кого-либо дотрагивается, — мощный всплеск ощущений, как бы отдельных от него и в то же время его собственных, подобных колдовскому дыму, вползающему в его мысли. Он вдруг узнает о таких вещах, о которых узнавать не собирался; но по большей части дым рассеивался прежде, чем он успевал что-нибудь понять.

Но на этот раз было не так. Он чувствовал, что она принимает решение, вот она наконец решила не отнимать руки. Странно, но он тоже не хотел отпускать ее руку. СКОЛЬКО Я СЕБЯ ПОМНЮ, МЫ ВСЕГДА БЫЛИ ВМЕСТЕ, И ТАК БУДЕТ ВСЕГДА.

Пока это было ему не вполне понятно: такое странное, удивительное чувство. Потом Джейк отбросил эту мысль, развеял этот дым, и они пошли смотреть корову.

* * *

Джейк привязал Ромашку к железному кольцу в хлеву. Втайне он слегка гордился тем, как бесстрашно командует громадным животным, которое при желании способно растоптать кого угодно. Вот только слишком толста их Ромашка для столь энергичных телодвижений, да и добродушна, если уж совсем честно. Стоя на почтительном расстоянии, Саманта смотрела на них. Джейк надеялся, что произвел должное впечатление. Он поманил ее пальцем, и девочка подошла поближе к рыже-белому боку Ромашки. Джейк наклонился и взялся рукой за розовое вымя.

— Хочешь посмотреть, откуда берется молоко? Глядя на вымя, Саманта присела на корточки. Джейк умело потянул за сосок, струйка молока брызнула прямо ей в рот. Она сжала губы и вытаращила глаза. Потом вытерла подбородок и скорчила потешную рожицу. Джейк расхохотался, прислонившись головой прямо к боку Ромашки. И вдруг он увидел, что Саманта спокойно подошла к корове сзади, взяла ее за хвост и стала заплетать в косу длинную белую кисточку.

Джейк смотрел на нее в благоговейном молчании. Закончив, она удовлетворенно кивнула и взглянула на него. Он тоже кивнул ей в ответ вполне одобрительно.

— Теперь ей не хватает только ленточки, и она может идти в гости.

Он нашел на устланном соломой полу хлева обрывок веревки и галантно протянул ей.

Саманта завязала кокетливый бантик на кончике хвоста Ромашки и отступила на шаг, любуясь своей работой. Усевшись на солому, Джейк с удивлением наблюдал за ней.

— А на меня ты никаких бантиков не привяжешь, — объявил он.

Закинув головку, она посмотрела на него, как бы примериваясь. Словно собиралась украсить и его тоже, но когда-нибудь потом.

* * *

Если что-нибудь и может заставить человека заговорить, то только лишь погружение в обжигающе холодную воду речки Соуки. Обхватив руками коленки, Джейк сидел под лавровым деревом на холме и, волнуясь, наблюдал. Саманта, плотно сжав губы, едва выглядывала из-за плеча миссис Большая Ветвь. Она не казалась испуганной — скорее сердитой. В глазах ее читался явный упрек, словно Джейк должен был предупредить ее об этом.

Ее мать стояла на берегу рядом с его матерью, держа в руках одежду Саманты и ее сандалии. Миссис Большая Ветвь в закатанных выше ее толстых коричневых колен джинсах зашла поглубже в темную заводь, где почти не было течения. Закинув голову, она долго говорила с ветром. Джейк знал язык чероки достаточно, чтобы понимать отдельные фразы. Она упрашивала духов дать Саманте голос.

Вдруг она замолчала, мотнула головой так сильно, что ее длинная полуседая коса подпрыгнула над плечом, наклонилась и погрузила Саманту в воду.

Джейк сморщился. Он знал, что значит «войти в воду». Это очищает снаружи и изнутри — так говорила бабушка. Это заставляет думать и чувствовать совершенно по-новому, ты даже дышать учишься заново. Индейцы в Ковати каждое утро проделывали это, хотя рядом с их хижинами и вагончиками тек только меленький ручеек. Он и Элли с бабушкой тоже входили в воду каждый день — в воду источника в ложбине, и господи боже мой, как дышалось после того, как выскочишь зимой из этого источника!

Вынырнув, Саманта жадно глотнула воздуха и обеими руками вцепилась в косу миссис Большая Ветвь. Джейк зажал рот рукой, чтобы не рассмеяться. Она явно не собиралась больше погружаться, не прихватив с собой и миссис Большая Ветвь.

Та, казалось, была вполне довольна и, хохотнув, понесла Саманту на берег.

— Готово.

Когда знахарка передавала бедную Саманту, которая злилась больше прежнего, матери, Джейк вежливо отвернулся. Обнаженных девочек всегда интересно рассматривать, какой бы величины они ни были, к тому же ему редко представлялся такой случай, но Саманта была особенная. Он не мог забыть ту странную мысль, что пришла ему, когда он взял ее за руку; быть может, ему суждено увидеть ее наготу в другом месте и в другое время?

Когда миссис Райдер, растерев Саманту полотенцем, одела ее и стала причесывать, Джейк повернулся. Саманта, прищурившись, смотрела прямо на него, сжимая маленькие кулачки. Похоже, это был ее способ выражать отношение к этому миру.

— Она заговорит, — провозгласила миссис Большая Ветвь. — Рано или поздно она заговорит.

— Надеюсь, что рано, — сказала миссис Райдер. — Спасибо за то, что пришли.

— Вера — великая вещь, — сказала миссис Большая Ветвь. — Если верить очень сильно, все получится. — Она медленно, почти торжественно перевела взгляд на маму. — Я думаю, теперь можно и выпить.

— Бурбон со льдом, — сказала мама. — Давайте сядем на веранде.

— Хью не хочет, чтобы я заходила в дом. Я знаю. Мама покраснела. Она опустила голову и, ничего не ответив, пошла но тропинке к дому. Тогда Джейк спустился с холма к миссис Большая Ветвь. Она посмотрела на него коричневыми, как шоколад, глазами и широко улыбнулась — так, что глаза почти исчезли в морщинах между скулами и бровями.

— Ты не забываешь свою бабушку, мистер Джейк?

— Нет, мэм. Но я еще не слышал от нее ответа. Она обещала дать нам с Элли знать, что по-прежнему слышит нас.

— Она необязательно заговорит с вами обычным голосом. Ты сам поймешь, что она имела в виду.

— Но как я это пойму?

Миссис Большая Ветвь наклонилась и зашептала прямо ему в ухо:

— Когда дар, которым наградил тебя бог, ты обратишь на пользу людям, — это и будет значить, что бабушка говорит с тобой.

Она знает?! Миссис Большая Ветвь знает об их с Элли способности! Джейк положил ладонь на ее большую коричневую руку, там, где кончался закатанный рукав. Печаль. Это печаль. Ей тяжело говорить о бабушке, она скучала по ней так же сильно, как и они с Элли.

— Готов поспорить, ты не заставляла бабушку выбросить таблетки.

Миссис Большая Ветвь моргнула и перестала улыбаться — он снова смог видеть ее глаза.

— Нет, но я не остановила ее, когда она это сделала.

— Почему?

— Потому что она сказала, что у нее от них голова тяжелая и она перестает соображать. Это ее мучило. Как бы ты себя чувствовал, если бы твой дар засыпал?

Он быстро взглянул на Саманту, которая все еще причесывалась и не сводила с него глаз. Нет, она воспринимает мир не так, как он и Элли. Он еще не понял, каким даром обладает она, но когда-нибудь потом он узнает — это очень важно.

— Я бы чувствовал себя пустым.

— Вот и твоя бабушка тоже. Понимаешь?

— Да, мэм.

— Хорошо. В этом мире много зла, и раз бабушка пока занята другими вещами, вы с Элли можете приходить ко мне, когда вам будет трудно.

— Спасибо.

Миссис Большая Ветвь выпрямилась.

— А теперь пойди покажи этому цыпленку источник и расскажи, как бабушка вас туда окунала, когда вы были такие же, как она. — Миссис Большая Ветвь посмотрела на них и обратилась к миссис Райдер: — Кажется, что у вашей дочки свои счеты с этим миром с того самого дня, как она родилась.

Миссис Райдер пристально на нее посмотрела.

— Она не упадет в источник, мэм, не бойтесь. Да он и глубиной-то всего в фут, — сказал Джейк, почувствовав ее опасения.

— Хорошо, — рассеянно сказала миссис Райдер. Кто-то ударил его по руке: Саманта стояла рядом, сжав губы, словно пытаясь пожаловаться на то, что сделали с ней взрослые. Джейк обхватил ее кулачок и потянул за собой. «Сердится с рождения и сейчас воюет, — подумал он. — Потому и не говорит».

Потрясенный этим внезапным озарением — а вдруг его догадка верна? — он тащил ее за собой, спеша к источнику, — вниз по тропе, мимо гряды высоких тополей. Уцепившись за его руку, Саманта едва поспевала за ним.

Добравшись до тенистой ложбины, на дне которой в небольшой ямке журчала прозрачная вода, он сел в папоротники и дернул Саманту за руку. Она не двинулась. Джейк твердо посмотрел на нее.

— Я знаю, почему ты не говоришь. Ты однажды так решила и теперь просто упрямишься. Ты как старая бутылка с разбухшей пробкой. Надо просто вынуть пробку.

Не дождавшись никакого ответа — ни кивка, ни движения глаз, — он отпустил ее руку и наклонился над гладью воды, изучая их отражения — нахмуренный мальчик с короткими черными волосами и покрасневшая маленькая девочка с распушившимися золотистыми кудряшками вокруг лица. Она была вдвое меньше и вдвое младше его; он не нянька.

— У меня есть вещи поважнее, чем пытаться вразумить ребенка, — сказал он. — Ты наверняка даже не слыхала про налоги. Налоги — это деньги, которые люди должны платить, чтобы шериф не отнял у них их дом. — Он махнул рукой. — А наш дом стоит много налогов. Моя бабушка умела находить хорошие камни, иногда даже маленькие рубины. Вот мы и управлялись с налогами. Она умерла — она ушла, понимаешь? И теперь мы с Элли должны искать эти камни, чтобы платить налоги. Элли умеет это делать еще хуже, чем я, а я не знаю, смогу ли хоть что-нибудь без бабушкиной помощи. Она обещала, что будет говорить с нами, но я ничего не слышу.

Вся горечь последних недель всколыхнулась в нем, и глазам стало горячо. Он попытался сдержать слезы, но одна все же поползла по щеке.

— Бабушка не говорит со мной, и ты тоже. Проклятье!

Ему было стыдно, что она видит его слезы, — плакать перед девчонкой само по себе ужасно, а перед ней, такой маленькой, вдвойне, — он отвернулся и стал вытирать глаза тыльной стороной руки.

Вдруг он почувствовал, что она гладит его волосы. Он бросил на нее колючий взгляд, но она со слезами на глазах обняла его и глубоко вздохнула.

— Джейк, не плачь, — прошептала она, — я буду с тобой говорить.

Ее слова звучали так чисто, будто колокольчик, — не так, как обычно говорят дети. Несколько секунд он не верил своим ушам, но потом понял, что произошло. Он привел Саманту к бабушкиному источнику, и бабушка совершила чудо. Бабушка услышала его и, как сказала миссис Большая Ветвь, нашла способ показать ему это.

* * *

На Хайвью Франни, не закрыв даже дверцы машины, смеясь, помчалась с Самантой на руках прямо по газону.

Александра купила пони, и теперь, посадив Тима верхом, она водила лошадку по кругу. Тим, изо всех сил цепляясь за переднюю луку миниатюрного английского седла, громко плакал. Уильям, мрачнее тучи, стоял неподалеку, засунув руки в карманы.

Александра дернула уздечку, останавливая пони. Тим ухватился за гриву, чтобы не упасть, и продолжал хныкать.

— Где вы были? — спросила Александра.

— Она заговорила! — Счастливая Франни поцеловала Саманту в щеку. Саманта погладила ее по плечу. — Я повезла ее к Рейнкроу. Они пригласили эту знаменитую знахарку из Ковати, и не больше чем через десять минут после того, как она совершила над Самантой обряд исцеления, Саманта заговорила с сыном Сары. Боже мой, Алекс, если бы ты видела! Когда они вернулись от источника, она болтала с ним, словно это самое обычное дело. Я чуть не упала. А когда я взяла ее на руки, она сказала: «Джейк вытащил из меня пробку, мамочка». Мамочка. Она назвала меня мамочка!

Александра побледнела.

— Ты возила мою племянницу к людям, которые мешают меня с грязью! Им ты больше доверяешь?!

— Ах, боже мой, о чем ты говоришь? Все получилось! Ты понимаешь! — Франни была слишком захвачена радостью, чтобы обращать внимание на упреки сестры.

Уильям неуклюже поспешил к Франни и обнял ее, едва улыбнувшись Александре.

— Это фантастика, — сказал он. Лицо у него было тоскливое. — Хотел бы я, чтобы и мне было столь же просто съездить к своей сестре!

— Может быть, Уильям. Все возможно. Я поверила в чудеса.

— Нет, я… — Глаза его потухли, но он печально улыбнулся Саманте. — Что, Джейк вытащил из тебя пробку, да? Я всегда думал, что этот мальчик непрост. Скажи что-нибудь дяде Уиллу, Сэмми!

Она нахмурилась.

— Тим хотел столкнуть меня с лестницы. Улыбка Уильяма померкла. Франни быстро сказала:

— Я думаю, он нечаянно, моя маленькая. Он просто играл.

— Я хочу домой. Давай возьмем с собой Джейка?

— Мы поедем домой, моя маленькая. Мы совсем скоро поедем домой. И тогда что ты скажешь своему папе?

— Привет, сержант, я по тебе скучала. А можно Джейк будет с нами жить?

Франни рассмеялась и в полном восторге посмотрела на Александру.

— От полной немоты к таким правильным фразам — одним скачком. Она гений! Алекс, я же знаю — ты за меня рада.

— Разумеется, я рада, что Саманта заговорила. Но зачем ты все делаешь за моей спиной?

— Я хотела перепробовать все возможные средства. А ты бы сказала, что это глупость — показывать Саманту индейской знахарке. Ведь сказала бы?

— Благослови бог Сару Рейнкроу и всех ее индейцев, — произнесла Александра холодно и неприязненно. — Она, конечно, пальцем не пошевелит, хоть мы здесь огнем сгори, но охотно принимает участие в жизни моей сестры — разумеется, назло мне.

— Алекс, я сама пришла к ней, — сказала Франни. — Но какое это имеет значение? Саманта заговорила! Неужели ты совсем за меня не рада?

— Я… да. Конечно. Но я так надеялась, что вы с Сэмми погостите подольше. Мне нравится, когда здесь живет маленькая девочка. Может быть, вы все-таки останетесь? Сэмми будет заниматься с логопедом…

— С каким логопедом? Да она может продекламировать хоть доклад президента конгрессу.

Александра дрожащей рукой погладила Саманту по головке и вымученно улыбнулась.

— Хочешь погостить у тети Алекс еще немножко? Я научу тебя ездить на пони и плавать в бассейне. Я познакомлю тебя с хорошими девочками, которые говорят не по-немецки…

— Нам здесь не нужна никакая маленькая девочка, — плаксиво сказал Тим. — Мама, у тебя же есть я. Зачем тебе еще она?

— Замолчи! — крикнула Александра. — Не перебивай меня. — И тут же заворковала: — Сэмми, разве тебе здесь не нравится? Разве тебе не нравится ходить со мной в гости?

Саманта внимательно, не мигая, смотрела на нее.

— Джейк сказал, что ты ведьма.

Франни Сокрушенно вздохнула:

— Ох, детка. Алекс, не обращай внимания…

— Сара даже детей своих заставляет меня ненавидеть! — С застывшим лицом и со слезами на глазах Александра повернулась к мужу. — Слышишь, Уильям? Родная племянница боится меня, потому что Сарин сын вбил ей в голову какую-то чушь.

— Я тебя не боюсь. — Саманта говорила спокойно и уверенно. — Меня окунули в речку, и пробку вышибло. Теперь я нашла Джейка. Он не позволит, чтобы меня съела ведьма.

— О господи. — Александра, сжав голову руками, пошла к дому. Уильям неуклюже подошел к пони и снял Тима.

— Я рад за тебя, — сказал он Франни, но голос его звучал печально. — Заказать тебе билеты на самолет? Вам с Сэмми пора домой. Возвращайся к мужу и не беспокойся за Александру.

Франни прижалась щекой к макушке Саманты и тихо вздохнула.

— Ты заговорила, — прошептала она. — Это главное.

Саманта смотрела на Тима, вертевшегося около пони. Он поймал ее взгляд и яростно топнул ногой.

— Я тебя ненавижу! — громко сказал он, увернулся от Уильяма и побежал в дом.

* * *

Карл встретил их в аэропорту. Когда сел в машину, он поставил Саманту к себе на колени. По его лицу катились слезы. Она ласково погладила его по щеке.

— Не плачь, папа.

Карл тяжело вздохнул.

— Почему же ты не разговаривала с нами раньше, малышка?

— Не знаю.

— А почему с сыном миссис Рейнкроу ты заговорила?

— С Джейком, — подсказала Франни.

— Почему ты заговорила с Джейком, малышка?

— Он скучал по своей бабушке. Она не могла с ним поговорить, вот я и заговорила.

Карл удивленно посмотрел на Франни; она покачала головой.

— И не пытайся понять. Она просто помешалась на Джейке. Когда я ей объяснила, что Джейк не может полететь с нами в Германию, ее пришлось долго успокаивать. Я даже боялась, что она снова замолчит. Но перед самым отъездом мы заехали к ним попрощаться, и он обещал, что они еще увидятся. Все это очень мило, но немного странно. Словно они как-то необъяснимо связаны между собой.

Они замолчали, и Саманта, широко открыв полные жалости глаза, провела пальчиками по мокрому лицу Карла.

— Не грусти, папа.

— Я не грущу, — засмеялся он. — Я чертовски рад видеть своих девочек. — Он прижал к себе Франни, которая тоже плакала, и поцеловал ее. — Я уже боялся, что вы не вернетесь совсем. — Голос его стал хриплым. — Даже если бы Сэмми не заговорила никогда, я все равно не хотел бы, чтобы вы от меня уехали.

Франни уткнулась носом ему в щеку и улыбнулась.

— Мы снова вместе, и, наконец, все у нас в порядке. Саманта долго смотрела, как они целуются.

— Джейк обещал, — сказала она, вздохнув.

* * *

А через год они принесли домой из госпиталя новорожденную девочку, сели на диван в гостиной и познакомили с ней старшую сестру.

— Саманта, — ласково сказала Франни, опуская на колени розовый сверток, чтобы Саманта могла получше рассмотреть голубые глазки и светлые волосики, — это твоя младшая сестра. Ее зовут Шарлотта.

Названа в честь моего родного города, а не в честь ведьмы, — перебил ее Карл.

С минуту Саманта молча смотрела на Шарлотту огромными печальными голубыми глазами затем осторожно погладила ее по головке и сказала уверенно и спокойно:

— Я буду о тебе заботиться, мисс Шарлотта. Держись за меня. Я многое должна тебе сказать. — Она взглянула на родителей. — А когда ты подрастешь и заговоришь, мы поедем к Джейку

Глава 6

«На прошлой неделе нам с Элли исполнилось по десять лет», — записал Джейк в истрепанной тетрадке, которая хранилась у него под матрацем. Старики из Ковати говорили, что это важно — размечать путь, которым идешь. Если вдруг заблудишься, эти вехи тебе помогут. Вот папа — он рассказывал, что никогда не забудет, как в резервации, в школе-интернате для индейцев, учителя мыли ему рот с мылом каждый раз, когда он заговаривал на чероки. Или мама — она помнит каждое мгновение того дня, когда дядя Уильям женился на тете Александре и отдал ей мамин рубин.

«На прошлой неделе мы с Элли нашли пять аквамаринов в трещине скалы у Орлиного перевала, — продолжал он. — Два самых больших папа продал по сто долларов каждый. Он положил эти деньги в банк. Там уже кое-что накопилось. Мама говорит, это на колледж. Но я не хочу поступать в колледж. Я хочу остаться в Коуве навсегда и платить налоги».

Мать с отцом обещали, что налоги будут уплачены и без денег, вырученных от продажи камней. Шериф пока не приезжал их выселять, и Джейк не волновался. Элли действительно хотела учиться, чтобы стать врачом, как папа, так что деньги в банке не пропадут.

«Я часто думаю о Саманте, — писал он далее. — На Рождество миссис Райдер прислала фотографию: Саманте шесть лет, и с ней ее младшая сестра. Именно я, Джейкоб Ли Рейнкроу, научил говорить Саманту. Когда я вырасту, я возьму свою часть денег и поеду в Германию навестить ее. Надеюсь, она будет говорить и по-английски. А если нет, то, думаю, я смогу выучить немецкий. Вряд ли он труднее чероки, а чероки я выучил, когда был совсем маленьким».

Он закрыл тетрадь. Вот так. День рождения, деньги за камни, Коув и Саманта. Он записал все самое важное. Зарубки на память.

* * *

Моу Петтикорн был одним из папиных пациентов. Всего месяц назад он вернулся из Вьетнама — без правой ноги и со множеством розовых шрамов на шее справа. Было время, он играл защитником в сборной штата. Тогда все в один голос твердили, что он мог бы претендовать на футбольную стипендию в колледже, если бы не экзамены за последний класс средней школы. Он просидел там два года, и, когда провалился в последний раз, его забрали в армию. Так Моу попал на войну. Во Вьетнаме он водил джип и однажды подорвался на мине.

Когда он вернулся домой, родители купили ему новенький «Трансамерикен», и порой Джейк, выглядывая из окна папиного кабинета на Мейн-стрит, видел, как Моу, с бледным, словно у привидения, лицом, судорожно вцепившись обеими руками в руль, еле полз мимо. Народ шутил: Моу ездит так медленно, что его и белка обгонит.

Однажды в субботу Моу приковылял в отцовскую приемную, когда регистраторша вышла купить электрических лампочек, а Джейк с Элли уселись за ее стол.

— Вы на сегодня не записаны, — строго сказала ему Элли. Элли была совсем как папа, она относилась к медицине очень серьезно.

Моу посмотрел на них тяжелым напряженным взглядом, и шрамы над воротничком его рубашки стали наливаться кровью.

— Мне нужно снова выписать лекарство, — сказал он. — У меня припадки.

Джейку стало его жалко.

— Я позову отца, — сказал он.

Но Элли предостерегающе фыркнула.

— Отец удаляет мозоль миссис Симпсон. Если он отойдет, она опять грохнется в обморок, как в прошлый раз. — Она обратилась к Моу: — Вам придется подождать.

— Я не могу ждать! — Моу нервно крутил в руке ключи от машины, они выскользнули у него из рук, проехали по полированному столу и упали на пол, к ногам Джейка. Джейк поднял их и с грустью подумал, что Моу уже никогда не сможет точно и красиво пасовать. Ключи хранили тепло руки владельца, и Джейка посетило очередное безошибочное ощущение. Он протянул Моу ключи и, когда тот схватил их своей большой трясущейся рукой, очень тихо сказал:

— Здесь нет никаких мин. А вы все еще думаете, что есть.

Моу отпрянул.

— Ты совсем еще ребенок. Откуда тебе, знать о таких вещах?

Джейк и Элли обменялись настороженными взглядами, затем невинно посмотрели на Моу.

— Любому ребенку ясно, что вряд ли подорвешься на мине, когда едешь в бакалейную лавку.

Моу судорожно сглотнул.

— Странные вы детишки. Кого угодно вгоните в дрожь.

Он ушел.

Скоро все заметили, что он стал ездить на нормальной скорости.

То, что они знали о людях, давало над ними власть. Джейк стал этим втайне гордиться.

* * *

Джейк и Элеонора стояли, опираясь на низкие перила белой деревянной беседки, и смотрели, как их двоюродный брат круг за кругом проносится мимо них на высоком валлийском пони. Джеку казалось, что Тим скачет так же, как Моу Петтикорн водит машину — боясь расслабиться, словно бы в постоянном ожидании, что вот-вот что-нибудь взорвется.

На них были футболки и дешевые джинсы, а теннисные туфли они сбросили где-то посреди зеленого газона, между кирпичной конюшней и кругом для выездки. Они были потными и грязными, потому что только что спустились с чердака конюшни. Тим любил забираться туда поиграть. Они обыкновенно носились как сумасшедшие, кувыркались и валялись в сене, а Тим делал вид, что всем здесь распоряжается. В этом заключалась его игра.

Поэтому его белый пуловер, с его именем, вышитым крошечными золотыми буковками на воротничке, оставался чистеньким, коричневые брюки — отглаженными и ровненько заправленными в высокие сверкающие черные сапожки. На голове у него красовалась твердая черная шляпа, завязанная под подбородком.

Пони звали Сэр Ланселот. Тим выставлял его на соревнования по прыжкам и хвастался, что его мать платит за это кучу денег.

У них тоже был пони, дома, в Коуве, — им подарил его старый Кит Джонс, который жил в трейлере где-то в Ковати. В благодарность за то, что отец вылечил его, мистер Кит привел им этого пони, выученного всяким штукам — кланяться, считать, отбивая удары передним копытом. Но уж если на пони надевали седло, то он валился на спину и катался до тех пор, пока седло не слетало. Взнуздать его тоже было невозможно, так что они скакали на нем как бог на душу положит.

Папа сказал, что это ужасное зрелище и что на этом пони им не выиграть никакого приза, кроме наклейки от коробки с собачьим кормом. Пони назвали Грэди.

Глядя, как Сэр Ланселот ровно скачет по кругу, не делая никаких попыток сбросить с себя Тима, Джейк думал, что с Грэди все-таки куда интереснее.

— Хотите покататься? — спросил Тим и, натянув роскошные кожаные поводья, остановил Сэра Ланселота. — Уверен, вы даже и не надеялись, что я вам позволю.

Элеонора скосила глаза на Джейка.

— Это уж точно, — сказала она насмешливо.

Джейк улыбнулся сестре, когда они выходили из беседки, — он почувствовал, что у нее руки чешутся натворить что-нибудь этакое.

— Я покажу вам правильную посадку, — важно заявил Тим, слезая с Сэра Ланселота. — Поскольку вы мои родственники, я не хочу, чтобы вы сидели на лошади как дебилы-индейцы.

Джейк только пожал плечами. Элеонора же рассвирепела, как дикая кошка.

— Индейцы не дебилы! — взорвалась она. — Что, мой отец дебил?! Он врач, к твоему сведению. Если бы он был дебилом, вряд ли хоть кто-то в городе лечился бы у него.

— Он не дебил, потому что ваши дедушка и бабушка индейцы лишь наполовину, — со знанием дела объяснил Тим. — Мама мне рассказывала. А знаете, кто вы? Вы — квартероны, потому что ваша мама полностью белая.

— Что еще за глупости? — покосилась на брата Элеонора.

Джейка утомила эта дискуссия. Его совершенно не интересовало, как они называются.

— Брось, — махнул он рукой. — Квартероны, макароны. — Он взял сестру за локоть и попытался взглядом успокоить ее. Мама с папой постоянно напоминали им, что Тим и дядя Уильям — их кровные родственники и потому с ними нужно быть вежливыми. Хотя мама сама никогда не приезжала в Хайвыо, их она сюда отпускала. Хотя им не нравилась тетя Александра и ее идеи относительно индейцев, предполагалось, что не стоит обращать на это внимания.

— Лучше я покажу тебе, как надо скакать, — сказал Джейк Тиму и, не обращая внимания на его взволнованные протесты, снял с Сэра Ланселота седло, вскочил ему на спину и шлепнул по заду. Сэр Ланселот подпрыгнул и понесся по кругу галопом.

Тим умолял его остановиться, но тут Элеонора поймала руку Джейка и вскочила на пони позади него, как они делали это с Грэди.

Но Сэр Ланселот был отнюдь не Грэди. Он заметался в ужасе, дети упали на землю и начали громко хохотать. В конце концов, земля была мягкая, выездной круг был засыпан песком. Элеонора приземлилась прямо в кучку подсохшего навоза, и Джек просто-таки за живот схватился от смеха. Она швырнула твердое сухое конское яблоко ему в голову, он ответил тем же — и попал прямо в пластмассовый обруч, который немедленно полетел бог знает куда. А когда к ним с расширенными глазами подбежал Тим, они стали бросаться какашками в него. Вскоре он тоже хохотал вместе с ними.

Еще немного, и завязалась настоящая битва — повсюду мелькали засохшие конские яблоки. Сэр Ланселот, как солидный пони, предпочел скрыться за воротами. А вот Грэди ни за что не остался бы в стороне.

Джейку все это ужасно нравилось несмотря на то, что Тим угодил ему в челюсть еще достаточно свежим шариком, что было весьма неприятно. Он соскреб с лица лепешку и бросил в Тима, и она со смачным шлепком прилипла к его груди.

Тим застыл. Опустив голову, он смотрел на большое вонючее пятно; рот его искривился, а лицо стало ярко-красным. Когда он снова посмотрел на них из-под узких полей своей твердой черной шляпы, они увидели, что по щекам его катятся слезы.

— Мама, — он всхлипнул, губы его задрожали, — мама страшно на меня рассердится.

Джейк и Элеонора встревоженно переглянулись. Несмотря на свое высокомерие, двоюродный брат им нравился, и они совсем не желали ему неприятностей.

— Он ее боится, — прошептала Элеонора. — Он ее очень боится. Нам нужно что-то придумать.

Джейк кивнул, соглашаясь. — Скажем ей, что это мы во всем виноваты.

Они потащили Тима в конюшню и там попытались смыть пятно водой из поилки, но добились только того, что пятно растеклось и стало похожим на мамины акварели. Тим заревел.

Все трое в молчании побрели к большому серому каменному дому. Тим всхлипывал и шмыгал носом. Дом, окруженный красивым обширным газоном, стоял на холме, с которого был виден весь город. Сразу за домом начиналось Пандорское озеро; а в конце подъездной аллеи высились кованые железные ворота. Этот дом сколько помнили старожилы, всегда принадлежал Вапдервеерам, и мама говорила, что если бы дядя Уильям не женился на тете Александре, то двери старого особняка по-прежнему гостеприимно распахивались бы для всех.

Из дверей черного хода, увитых виноградом, вышла мисс Мэтти, чернокожая экономка тети Александры. Увидев пуловер Тима, она занервничала, сморщила нос и быстро отвела их в кухню.

— Сейчас же замолчи, — резко сказала она Тиму, который никак не мог перестать всхлипывать. — А то мама услышит и придет посмотреть, что случилось. — И мисс Мэтти через голову стащила с Тима пуловер, подбежала к металлической раковине в мраморном выступе стены и открыла кран.

Тим поспешно вытер слезы. Джеку было за него стыдно, и он старался не смотреть на розовую грудь и распухшие заплаканные глаза двоюродного брата. Элеонора подошла к нему и отстегнула его дурацкую шляпу.

— Вот, — сказала она, аккуратно кладя шляпу на рабочий столик, где лежало столовое серебро, приготовленное для чистки.

Джек дружески потрепал брата по коротким рыжим волосам.

— Ну, — сказал он. — Ну, ладно. — Именно так мужчины выражают сочувствие.

Услышав громкое цоканье каблуков по мраморному полу, все насторожились. Мисс Мэтти затаила дыхание, и руки ее заработали еще быстрее, отстирывая пуловер Тима.

В дверях кухни показалась тетя Александра. Длинные гладкие светлые волосы, красивое платье — она всегда носила платья, если только не собиралась заниматься верховой ездой. От нее пахло духами, глаза были аккуратно подведены — в уголках глаз она нарисовала тонкие черные стрелочки. Она не очень ловко застегивала сережку в ухе, потому что ей мешало еще одно украшение, зажатое в руке. Положив его на серебряное блюдо, стоявшее на краешке стола, тетя Александра взглянула на Тима и сощурила глаза, как-то особенно неприятно поджав губы.

Джейк смотрел на блюдо. Среди золота и серебра, как застывшая капелька крови, сверкал рубин. «Это не ее рубин, — подумал он мрачно. — Это мамин рубин».

— Что это вы делаете? — спросила Александра очень ровным голосом. Мама говорила, что ее специально учили так говорить в какой-то школе для социально преуспевших.

— Да ничего особенного, миссис Вандервеер, — сказала мисс Мэтти, продолжая возиться в раковине. — Посадил пятно на пуловер.

— Александра? — из переговорника на стене раздался певучий голос дяди Уильяма. — Ты здесь, дорогая? Не знаешь, где мой портфель? Я опаздываю в суд.

Тетя Александра подошла к переговорнику и резко нажала кнопку.

— Ищи сам. Я одеваюсь для ленча в клубе.

С дядей Уильямом она говорила удивительно грубо — Джейк никогда не слышал, чтобы его родители так друг с другом разговаривали. Дядя Уильям был добрый, он был как большой рыжий Санта-Клаус, — но Джейк никогда не слышал его смеха. Мама говорила, что до женитьбы он смеялся часто. От дяди Уильяма всегда особенно пахло, чем-то похожим на зубной эликсир; а когда он обнимал Джейка, тот чувствовал его одиночество и печаль.

Тетя Александра сунула руку в раковину, вытащила пуловер — и поморщилась. «Ох, как он воняет конскими какашками, — подумал Джейк. — Да и вся кухня ими провоняла».

— Так что за несчастный случай с тобой произошел? — спросила она Тима. Тот съежился и молча тряс головой.

Джейк расправил плечи.

— Я швырнул в него конской кака… конским яблоком.

— И я тоже, — сказала Элеонора. Джейк посмотрел на нее. Вот уж кто не похож на неженку и маменькину дочку.

Тетя Александра подозрительно взглянула на них.

— Вот как? А почему же вы перепачканы сами?

— Просто промахнулись, — серьезно ответил Джейк.

— Кто-то здесь лжет — или не говорит всей правды. Мисс Мэтти, позвоните моей невестке и попросите ее забрать детей. Визит закончен. — Мама и тетя Александра не разговаривали уже много лет.

Александра положила руку на плечо сына, и его плечо подпрыгнуло вверх, словно на пружине.

— Сынок, — произнесла она все тем же ровным голосом, — что я говорила, причем много раз, о том, как нужно беречь свое имущество? Ну-ка, повтори. Что?

— Бог помогает тем, кто сам себе помогает, — с надеждой ответил Тим.

— А еще? Подумай.

— Нам воздается по делам нашим, — голос Тима слабел и дрожал.

— Правильно. Ты заслужил наказание?

— Нет, — вмешался Джейк.

— Нет, мэм, — подтвердила Элеонора.

Тетя Александра посмотрела на них и взяла Тима за подбородок, словно он лошадь, которой нужно открыть рот, чтобы вставить удила. В другой руке у нее как-то незаметно оказатся злополучный полувер. Глаза Тима наполнились слезами, он икнул, и лицо его стало совсем бледным.

Джейка охватил ужас. Она засунула навозное пятно Тиму в рот. Джейк чувствовал вкус навоза, словно это ему пихали в рот Тимов пуловер. Элеонора закашлялась, зажимая рот рукой.

— Иди к себе в комнату, — сказала тетя Александра Тиму, ничуть не повышая голос. — Мэтти, пойдите с ним и помогите ему отмыться.

Тим, натыкаясь на мебель, поплелся вслед за экономкой. В руках у него был мокрый пуловер, а по щекам катились крупные слезы.

Ярость Джейка росла, как черное облако. Он не мог делать вид, что ничего не произошло. Кроме того, его как магнитом притягивал лежавший на столе рубин; он не понимал, почему так хочет прикоснуться к камню, но ничего не мог с собой поделать.

Рука его оказалась на серебряном блюде, он крепко обхватил рубин пальцами. Рука дернулась. Однажды он дотронулся до обгорелого места на шнуре маминого утюга, и его дернуло током; сейчас ощущение было сходное. Джейк едва не упал.

Вдруг он застыл, полузакрыв глаза. Перед его мысленным взором вспыхнула сцена. Все было четко и ярко, как в кино, — и тут же погасло.

— Что ты делаешь? — громко сказала тетя Александра.

Джек выпустил рубин, и в голове окончательно прояснилось. Тетя сверху вниз смотрела на него. Он с трудом дышал. «Не позволяй гордыне взять верх над лучшим в тебе, — говорила им бабушка. — Держи при себе то, что узнал. Не позволяй духам заподозрить, что ты знаешь лишнее».

— Ничего, — ответил он почти спокойно.

— Ничего?! А мне показалось, что ты собираешься взять мое ожерелье.

Джейк просто обомлел от такого предположения.

— Я не вор! — крикнул он прямо в лицо ведьме.

— Джейк даже не отщипывает виноградины от гроздьев в магазине, — дрожащим от возмущения голосом сказала Элли. — Хотя это делают все.

Тетя Александра все сверлила его тяжелым взглядом.

— Тогда почему ты взял то, что тебе не принадлежит?

— Я просто хотел посмотреть. — Джек не собирался переходить в наступление.

— Держи свои грязные руки подальше от всех вещей в этом доме, ты понял? Я терпела тебя и твою сестру, потому что Тим ваш двоюродный брат, но теперь я сыта по горло. Я могла бы вообще не пускать вас на порог этого дома после того, что ты сделал с моей племянницей!

У Джейка перехватило дыхание. — С Самантой? А что я с ней сделал?

— Ты ее напугал. Ты сказал ей, что я ведьма. Из-за тебя ее мучили кошмары.

— Это неправда. — Он знал, что спорить со взрослыми не полагается, но столь вопиющая несправедливость не могла остаться без ответа. — Вы хотели оставить ее здесь. И если бы это удалось, вы бы сейчас проделывали с ней страшные вещи — как с Тимом. — Джейк уже не владел собой; иначе он сумел бы остановиться вовремя. — Вы не сможете ее сожрать, потому что она моя, и я о ней позабочусь.

Тетя Александра смотрела на него так, словно он сошел с ума.

— Боже мой, — сквозь зубы процедила она. — Наверняка Сара внушила ему эту чушь. — Она откашлялась. — Ну что ж, позволь тебе кое-что сказать, молодой человек, и обязательно передай это своей матери. Я действительно ведьма. — Она наклонилась ниже и шипела ему прямо в лицо: — Если кто-нибудь из вас впредь будет лезть в дела моей семьи, я всех вас превращу в ящериц!

Это было уже слишком. Джейк не знал, был ли его дар колдовством, но чувствовал себя в силах потягаться с любой ведьмой. За Саманту! Картина, показанная ему рубином, не давала ему покоя. В ящериц, значит?! Ну-ну. И он выпалил:

— Вы целовались с этим адвокатом из Эшвилла. Вы были в комнате со стеной, заставленной книгами, и целовались с мистером Ломаксом, и он задрал вам платье, и вы ему это позволили.

Она ухватилась за угол стола, побледнев так, что макияж словно бы отделился от лица и превратился в нарисованную маску енота. На секунду ему показалось, что, когда она открыла рот, в нем сверкнули клыки.

— Если ты, — процедила она сквозь эти видимые только ему клыки, — если ты когда-нибудь посмеешь повторить эту наглую ложь, я… — «Вырву тебе сердце и сожру его».

Она не сказала этого, ограничившись мирным «отшлепаю так, что сидеть не сможешь», но он голову бы дал на отсечение, что на самом деле она имела в виду именно «вырву тебе сердце и сожру его».

— Не думаю, что Джейк лжет, — раздался вдруг голос дяди Уильяма.

Тетя Александра ахнула. Рука Элли дернулась, отчего серебряный подстаканник со звоном слетел со стола. Джейк оглянулся.

В дверях стоял дядя Уильям. Его лицо напомнило Джейку освежеванного кролика — белое мясо и сетка кровеносных сосудов; и на этом освежеванном лице — страшные, мертвые, пустые глаза.

— Скажи мне точно, что ты видел, Джейк, — попросил дядя Уильям. — И где ты был в это время.

Тетя Александра, вцепившись в столешницу, хватала воздух ртом.

— Уильям, он ведь еще ребенок. Он просто разозлился на меня, вот и выдумал эту гнусность.

— Говори, Джейк, не бойся. Скажи мне правду.

Джейк окаменел. В голове его бешено проносились мысли. «Что я натворил? Ведь именно этого бабушка не велела делать никогда. Я позволил гордыне взять над собой верх. Я почти выдал нашу тайну». Колени его стали ватными. Он не расскажет, как он узнал о тете Александре и мистере Ломаксе. Зачем дяде Уильяму лишняя боль? Рука Элли сжала его плечо — он почувствовал ее страх. Сестра поняла, какое он совершил безумие.

— Я соврал, — сказал он тихо. — Я все это придумал. Простите меня.

— Вот видишь? — дрожащим голосом сказала тетя Александра.

Но дядя Уильям медленно, словно ноги его с трудом находили пол, подошел к нему и положил руки ему на плечи.

— Не думаю, что мальчики твоего возраста так хорошо знают о том, какими мерзостями порой занимаются взрослые. Вряд ли ты смог бы выдумать такую историю.

Элли бросилась на помощь.

— Однажды в папиной приемной Моу Петтикорн забыл журнал с голыми женщинами, — сказала она со вздохом. — Наверное, Джейк насмотрелся, и вот результат.

— Правильно, — быстро согласился Джейк. — Конечно, все от этого. Не сердитесь.

Дядя Уильям все смотрел на него пустыми мертвыми глазами.

— Вот теперь ты точно сочиняешь. — У него дрожал подбородок. — Ты слышал, как твои мама с папой говорили о тете Александре, ну вот все это, что сейчас выпалил, да?

— Нет! — Джек энергично затряс головой. — Клянусь вам! Я все это придумал со злости.

Дядя Уильям тяжело, со стоном, вздохнул. Его пальцы на плечах у Джейка источали такую боль и безнадежность, что Джейк с трудом выдерживал. «Он знает, что я что-то видел. Он уверен, что я не врал».

— Идите-ка вы с Элли домой, — устало сказал дядя Уильям. — Идите. — Руки его упали вдоль тела и повисли как неживые.

Джейк взял Элеонору за руку и потянул к двери. Они побежали по подъездной аллее, миновали ворота и, только лишь достигнув города, перешли на шаг. Джейк виновато посмотрел на сестру.

— Я больше не буду. Никогда. Бабушка была права — никому нельзя говорить. Даже маме с папой.

Элли быстро-быстро помотала головой — так отряхиваются щенки.

— Может быть, дядя Уильям об этом забудет. Наверняка он об этом забудет. — Она потерла подбородок. — А скажи, когда ты дотронулся до рубина, это было действительно страшно?

— Хуже не бывает. — У Джека даже во рту пересохло. — Никогда не прикасайся к нему. Это не игрушка. Он полон ею. А она и вправду ведьма или еще хуже. Пустая душа.

Такие слова встречались в легендах, которые рассказывала им бабушка. В этом мире существует зло, и самое страшное его воплощение — пустые души, которые питаются человеческим горем и никогда не бывают сыты.

— Я уверена, ничего не случится, — громко сказала Элли, словно если сказать погромче, то слова непременно сбудутся.

Хотел бы Джейк поверить ей. Но он понимал, что, несмотря на все предостережения бабушки, пустая душа под именем Александра почуяла, что он распознал ее.

Теперь он вдруг очень явственно ощутил, что чувствовал Моу Петтикорн, все время боявшийся мин, хотя не видел вокруг ни одной.

* * *

К вечеру Джейк успокоился и стал думать, что все и вправду будет хорошо, как и сказала Элли. Ничего необычного не случилось; тетя Александра никого не превратила в ящерицу. Дядя Уильям не пришел жаловаться маме с папой на то, что их дети разносят сплетни о его жене.

Мама рисовала акварель с видом гор. На плите доспевали цыплята и суп с клецками. Папа, нарвав в огороде первых початков летней кукурузы, сел на крыльцо вертеть мороженицу с персиковым мороженым под трансляцию бейсбольного матча из портативного приемника.

Джейк и Элли валялись на лужайке, где паслась корова, без конца обсуждая события этого дня, до самого заката, пока на багровеющем небе над вершинами гранитных скал не показались летучие мыши и олени не вышли из леса поесть травы у живой ограды. Коув, как всегда, был исполнен мира и покоя. За ужином они старались есть с аппетитом, чтобы мама ничего не заметила и ни о чем не спросила. В десять часов пришла пора готовиться ко сну, и, столкнувшись с Джейком у дверей ванной, Элли прошептала:

— Вот видишь? Ничего не случилось.

Джейку казалось, что он никогда не заснет; ему было жарко в старой отцовской футболке; откинув простыни, он лежал с открытыми глазами и смотрел, как в окне мерцали светлячки. Светлячки постепенно превращались в узкие желтые глаза, которые подсматривали из кустов, желая открыть его тайну. Джейк провалился в сон без сновидений.

— Проснись, сын.

Джейк протер глаза, стараясь прийти в себя. Над ним склонился отец. Стояла глубокая ночь, но в коридоре горел свет, бросая отблеск на черные волосы отца, почему-то, полностью одетого — в свежую рубашку и брюки.

— Вставай и одевайся, — сказал отец. — Нужно ехать в город. Элли уже встала. Поторопись.

Джейк услышал быстрые шаги мамы за стеной, и его голова, затуманенная сном, окончательно прояснилась. Страшное предчувствие сдавило ему сердце.

— Что случилось?

— Несчастье с дядей Уильямом.

Глава 7

Джейк и Элли сидели на холодных пластмассовых стульях в приемном покое больницы. Джейк не сводил глаз с растения в углу — листья почти все опали, зато вся земля в горшке была утыкана окурками.

— Как же здесь может выздороветь дядя Уильям, если они даже за деревцем не могут ухаживать как следует, — пересохшим ртом прошептал Джейк сестре.

— Не знаю, — ответила она, беспокойно оглядываясь. — Когда я стану врачом, я буду следить и за растениями у себя в больнице.

В массивных двойных дверях показалась женщина в полосатом халате.

— Вы что здесь делаете? — спросила она. — Доктор, У Рейнкроу попросил меня найти вас. Вы ведь должны быть в машине.

Джейк встал со стула и подошел к ней. Ему не сиделось. Он не мог ждать в машине, в темноте.

— Как себя чувствует наш дядя? Что с ним?

— Он упал и ударился головой, Пойдемте со мной, мои маленькие, я куплю вам горячего шоколада.

— Мне страшно, — вдруг воскликнула Элли, — обнимите меня, пожалуйста!

Женщина печально вздохнула и обеими руками обняла Элли. Джейк с удивлением смотрел на сестру; она ответила ему заговорщическим взглядом зеленых глаз из-под необъятной груди в розовую полоску.

— Вот что я вам скажу, — женщина была исполнена сочувствия. — Подождите-ка лучше здесь, а я принесу вам печенья из буфета. Ладно?

— Ладно, — согласилась Элли и спокойно посмотрела на брата.

Женщина скрылась в узком коридорчике, и, как только они остались одни, Элли тихо сказала:

— Ему очень, действительно очень плохо; он за двумя большими дверями с надписью: «Реанимация. Посторонним вход запрещен».

Джейк молча кивнул, и они, больше не сомневаясь, кинулись в недра больницы — искать дядю.

* * *

Теперь она была свободна, окончательно свободна — муж ее мертв. Александра, завернувшись в одеяло, съежилась на металлическом стуле, стараясь спрятать голые ноги под изорванный подол шелковой ночной рубашки. Она была измучена, она была на грани истерики; левое плечо болело — падая, она ударилась об острый угол туалетного столика.

Глаза болели от безжалостного верхнего света. Это помещение состояло только из света, нержавеющей стати и белизны. Вокруг толпились медсестры, шоферы «Скорой помощи», в углу шериф делал пометки в маленьком блокнотике. Кто-то положил ей на лоб холодный компресс — она этого даже не заметила.

— Звонили ваши друзья, — прошептала ей в ухо одна из медсестер, — сказали, что дали Тиму полтаблетки валиума и он уснул в гостевой комнате.

Александра деревянно кивнула.

Взгляд ее остановился на столе, где лежал Уильям, — под белой простыней вырисовывалось его длинное большое тело. Одна бледная полная рука лежала поверх простыни. Склонившись к этой руке, плакала Сара, а рядом, гладя ее по плечу, стоял Хью и разговаривал о чем-то с врачом-реаниматором — они говорили слишком тихо, Александра ничего не могла расслышать сквозь звон в ушах.

Ей вдруг захотелось закричать, что она по-своему любила Уильяма, что она целых десять лет играла по правилам, хотя они с мужем совершенно не подходили друг другу, и почему никто не пожалел ее, когда она была юной девушкой, которой амбиции родителей уготовили такое и только такое будущее.

«А впрочем, — безжалостно подумала она, — что кричать?» Могла ведь изменить свое будущее. Могла сбежать с Оррином, как Франни. Но нет. Она этого не сделала. И нечего терзать себя. Она не создана для роли благородной жертвы, и значимость женщины определяется деньгами и социальным положением ее мужа, что бы там ни вопили феминистки о новых горизонтах. Неважно, что женщины напялили брюки и стали заниматься бизнесом. Пусть себе студентки спят со всеми подряд, дабы доказать свою сексуальную независимость. На самом деле ничего не изменилось.

А в результате всего этого у нее остались деньги Уильяма, престиж, сын, из которого она должна сделать нечто достойное, и — свобода, свобода делать свой собственный выбор. В итоге она получила больше, чем Франни и ей подобные. А значит — плюнуть и растереть!

Уильяма, конечно, жаль. Ему пришлось расплатиться за это жизнью, но все же его уход решает все проблемы.

К ней подошел шериф. Он происходил из захудалого семейства горных старожилов и был необычайно сговорчив — и весьма улучшил дела своего ведомства: новая тюрьма, новая патрульная машина, новая униформа — все это было куплено на деньги новых богатых, которые смеялись над ним за его спиной.

— Простите, миссис Вандервеер, — прошептал он, — но я вынужден попросить вас еще раз вспомнить все события этой ужасной ночи. И после этого я оставлю вас в покое, мэм.

— Да, конечно, — томно вздохнула Александра. Он открыл блокнот и стал читать, останавливаясь время от времени в ожидании подтверждения.

— Судья напился пьян и поднялся в спальню из своего кабинета чуть позже полуночи.

—Да.

— Он вошел в спальню, где вы читали книгу, и вы попытались уговорить его лечь спать.

— Да.

— Он не соглашался, заявлял, что хочет куда-то поехать. Видя, что он с трудом держится на ногах, вы умоляли его не делать этого.

—Да.

— Судья пытался взять ключи от машины и, хм, будучи не в себе, толкнул вас и вы упали.

—Да.

— Он выбежал из спальни, вы побежали за ним и увидели, как на лестнице он упал, ударился головой о перила и покатился вниз.

—Да.

— Ваш сын проснулся от шума и вышел посмотреть что происходит, и вы стали его успокаивать.

—Да.

— А потом вызвали «Скорую помощь».

— Да. — Она вздрогнула. Неужели кончено? И позади весь этот ужас, а впереди… О, что ждет ее впереди!

Шериф закрыл блокнот.

— Какая страшная нелепость! Еще раз прошу прощения, мэм.

Совершенно незачем было плакать. Ее поразила вдруг пришедшая в голову мысль о том, как хорошо она выпуталась. Чувство собственной безнаказаности, отпущения всех грехов охватило ее. И такая невозможно прекрасная жизнь открывала ей свои объятия

— Ну, ну, — сказал шериф и потрепал ее по плечу. — О чем здесь долго разговаривать? Бедняга судья Вандервеер споткнулся и упал с лестницы. Вот все, что я напишу в рапорте.

— Спасибо вам, — сумела выдавить из себя Александра. — Я не хочу, чтобы злые языки трепали его доброе имя.

Шериф демонстративно вырвал исписанные страницы из блокнота, смял, поискал, куда бы выбросить, и, не найдя ничего подходящего, засунул в нагрудный карман рубашки.

— Вот и все, — сказал он.

— Дядя Уильям умер?!

Этот мальчишеский голос, звенящий от ужаса, заставил всех вздрогнуть. Хью Рейнкроу резко обернулся к дверям, и Сара подняла голову, глядя заплаканными тревожными глазами. Александра судорожно вздохнула, по спине у нее побежали мурашки.

В дверях стояли Джейк с Элли и смотрели на эту скорбную сцену. Глаза у них были сухие. Увидев племянника, Александра по-настоящему испугалась. Она остро почувствовала в его появлении угрозу себе, совершенно реальную угрозу. Это не поддавалось разумному объяснению. «Он всего лишь ребенок, — уговаривала она себя. — Просто ребенок. Просто ребенок, который наслушался Сариных грязных сплетен».

Однако каким-то образом именно он узнал ее самую сокровенную тайну. И нечего себя обманывать — Сара не могла сказать ему об этом. Ужас, безмолвный леденящий ужас ощущала Александра при виде этого отродья Рейнкроу.

— Хью, уведи их отсюда! — воскликнула Сара. — Миленькие, идите, идите домой. Я скоро приду. Обещаю вам.

— Но он ведь умер, — повторил Джейк, и это не было вопросом.

Хью печально посмотрел на детей.

— Подойдите сюда.

Александра смотрела, как он обнял их за худенькие плечи и подвел к телу Уильяма. Маска бесстрастия скрывала напряженное выражение его лица. Он как истинный врач холодно и отстранение объяснил им про множественные трещины черепа, про опухоль мягких тканей головы, окружающих мозг, и так далее, и тому подобное. Александра почувствовала, что ладони у нее мокрые: она так сильно сжала кулаки, что длинные ногти впились в живую плоть. «Проклятый доктор, — истерически думала она. — Проклятый ненормальный индеец со своими полуиндейскими ублюдками».

— Он упал, — сказала Элли, плача, и посмотрела на брата. — Это был несчастный случай, его мозг распух и задохнулся. Да?

Джейк вдруг высвободился из-под отцовской руки и направился к Александре. Его бледное лицо было окружено индейской чернотой волос, как ореолом гнева. Яростные зеленые глаза смотрели на нее так, что она вжалась в спинку своего стула. А когда он протянул к ней руки с растопыренными пальцами, двигаясь как слепой, ей потребовалось собрать всю свою волю, чтобы не закрыть лицо руками и не бежать прочь, прочь — подальше от этого дьявольского наваждения. Шериф непрошено принял участие в сцене, взмахом руки как бы направляя Джейка к безутешной тетушке.

— Верно, верно, парень, — важно сказал этот дурак. — Обними свою тетю.

У нее перехватило дыхание, и рука невольно вытянулась вперед — оттолкнуть, удержать — не подходи!

— Нет! — завизжала она, уже не заботясь о том, как воспримут такую странную реакцию.

Но она не успела. Джейк дотянулся до ее запястья и крепко сжал его. Лицо мальчика исказилось, рот приоткрылся в немом крике. Александра вырвала руку.

— Уберите их! Им здесь не место! Я этого не вынесу! — кричала она.

Ее окружили медсестры, и она уже не видела, как Хью уводил детей. Но перед тем, как дверь за ними закрылась, мелькнуло на мгновение лицо Джейка. На нем ясно читалось омерзение, будто Александра была грязной кучей тряпья, которую и ногой тронуть противно. Он ничего не мог знать, этот проклятый индеец, но он знал!

Как раз тогда, когда впервые в жизни ее будущее принадлежало ей и только ей, этот ребенок стал тенью, нависшей над ее прекрасной мечтой. Грозной и неумолимой тенью.

* * *

Он лежал в постели, до шеи укутанный одеялами, в лихорадке. Папа дал ему две таблетки аспирина и попытался как мог успокоить сына.

Но ни папа, ни мама даже не представляли, что знал и о чем думал их ребенок.

— Джейк, Джейк, не болей, — умоляла его Элли.

Дом был наполнен лучами закатного солнца и непривычными звуками. На кухне толпились десятки людей — и из их клана в Ковати, и друзья из города. Они пришли выразить маме соболезнования и помочь готовить еду на следующие дни, когда все будут приходить с визитами. Элли прокралась в комнату Джейка, чтобы ему не было скучно.

— Это не ты виноват в смерти дяди Уильяма, — сказала она, сев к нему на постель. — Это был просто несчастный случай.

— Они стали драться из-за того, что я сказал, — глухо ответил Джейк. — А теперь я уже ничего не могу поделать. Я даже никому не могу рассказать об этом, кроме тебя. — Он зябко передернул плечами. — Я ее ненавижу. Ненавижу. А Саманта? Как быть с Самантой?

— Племянница тети Алекс? При чем здесь она? — с безмерным удивлением спросила Элли.

Джейк вздохнул. Даже Элли не понимает, когда он пытается объяснить, что связывает его с маленькой девочкой, которую он видел лишь однажды.

— Я должен защитить ее от тети Александры, — он не хотел вдаваться в подробности.

— Почему? — немедленно спросила Элли, наклоняясь к нему. Он не ответил, и тогда она стала его трясти, и трясти нещадно — пока он не повернулся и не открыл глаза. — Что сделала тетя Александра, черт ее побери?

Он едва слышно прошептал:

— Дядя Уильям ее ударил, и она столкнула его с лестницы.

* * *

У мамы в голове бил свой собственный барабан, под него она и танцевала. Саманта считала, что это многое объясняет. Так в свои шесть лет она сформулировала одну из величайших тайн жизни.

И теперь она твердо знала, что не ошибается насчет матери. Одним из самых ранних ее воспоминаний было воспоминание о том, как она потеряла маму в военном магазине. Отнюдь не Сэмми ушла от мамы — наоборот, мама, забыв обо всем, вдруг последовала за одной из своих подруг — гадалок. Сэмми с крошечной Шарлоттой на руках оказалась забытой в дебрях бакалейного отдела. Лишь много позже она узнала, что с детьми так поступать не принято, что мама должна была за ними присматривать. Сэмми держалась стоически; она подвела Шарлотту к контейнеру с большими жестяными банками орехов, и они сели на краешек, печально глядя на эти блестящие банки, — ждать маму.

Пока мама, спохватившись, не вернулась, человек шесть взрослых успели спросить, не потерялись ли они. На что Саманта неизменно отвечала: «Нет, нам просто нравится сидеть около орешков».

Она не хотела быть такой, как мама, — хотя мама была доброй и ласковой. Папа никогда бы их не потерял, ни при каких обстоятельствах.

— Когда я увижу Джейка? — Сэмми спросила об этом, как только мама сказала, что они полетят к тете Александре, и еще раз, когда они собирались, и снова-в самолете, и в другом самолете, на который они пересели в Атланте, и в большой машине тети Александры, которую та прислала за ними в Эшвилл, и в очередной раз спрашивала сейчас, в тишине их спальни в громадном доме тети Александры.

Итак, они вернулись в город, где она произнесла свои первые слова, туда, где, как она живо помнила, ей впервые захотелось заговорить — из-за темноволосого мальчика, который заставил ее почувствовать, что это ему необходимо.

Вещь абсолютно понятная, хотя вообще в жизни было множество вещей, Саманте непонятных. Вот, например, она знала, что дядя Уильям умер, но что такое человеческая смерть? То же самое, что смерть шнауцера по кличке Шнапс, принадлежащего фрау Миллер? Она жила в соседней с ними квартире. Пес попал под автобус. Саманта понимала, что мертвых людей хоронят с гораздо большей помпой, чем мертвых собак, а фрау Миллер просто завернула его в газеты и сунула в мусорный бак. Совершенно очевидно, что если мама не остановилась перед тем, чтобы на неделю расстаться с папой и Шарлоттой, и они с Сэмми самолетом летели до самой Америки, чтобы увидеть, как похоронят дядю Уильяма, то его вряд ли засунут в мусорный бак. Стоило ли тогда вообще ехать сюда?

Мама в длинной юбке сидела по-турецки на белом ковре, и Сэмми решительно повторила свой вопрос.

— Лапонька, — сказала мама, — когда вы познакомились с Джейком, ты была совсем маленькая. Целых три года прошло. Я думала, ты о нем уже забыла.

— Нет, не забыла. Потому что, когда я с ним заговорила, ты сказала, что это чудо. Я думаю, в мире не так уж много людей, которые умеют делать настоящие чудеса. Джейк не такой, как все.

— Я должна объяснить тебе кое-что насчет Джейка. Видишь ли, когда тетя Александра выходила замуж за дядю Уильяма, он подарил ей очень необычный подарок.

— Должно быть, он сильно ее любил.

— Да, я тоже так думаю. — Мама вдруг стала очень грустной. — Он подарил ей рубин, который принадлежал его семье с очень-очень давних пор. Но все дело в том, что этот камень дядя должен был отдать своей сестре, маме Джейка.

— Вот это да! Он что, должен был жениться на своей сестре? Я не знала, что такое бывает.

Мама посмотрела на потолок, словно стараясь получше сформулировать то, что хотела сказать.

— Да нет, жениться на сестре нельзя. Просто рубин был наследством матери Джейка. — Мама заволновалась и заспешила, как всегда, когда Сэмми своими вопросами ставила ее в тупик. — В общем, мама Джейка не любит тетю Александру, потому что та владеет ее рубином. И теперь, когда дядя Уильям… когда дяди Уильяма не стало, им больше незачем поддерживать хорошие отношения.

— Так пусть тетя Александра отдаст ей этот рубин.

— Вряд ли это возможно. Но я не об этом, пойми, мама Джейка и вся ее семья не любят твою тетю. — Мама замолчала, пристально глядя на поникшую Сэмми. — Ты ведь знаешь, что такое честь. Папа все время говорит об этом.

Сэмми кивнула.

— Это десять заповедей и присяга. Это правила, по которым должны жить добрые люди.

— Да, дорогая. И вот что получается: поскольку твоя тетя не отдаст рубин, семья Джейка не станет с ней дружить. А поскольку ты и я — часть семьи тети Александры, они не станут дружить и с нами тоже.

Сэмми недоверчиво посмотрела на нее.

— Джейк не станет со мной дружить?

— Нет, лапонька.

— Но раньше он ведь был моим другом.

— Раньше он всего этого не знал. И ты тоже. А теперь вы оба выросли и можете это понять.

— Тогда я не хочу никакой чести! — решительно заявила девочка.

— Сэмми, мне очень жаль. Ты, конечно, можешь поздороваться с ним на похоронах дяди Уильяма, но я не знаю, ответит ли он тебе. Он уже большой мальчик. И он так горюет по дяде Уильяму, что, наверное, не захочет разговаривать…

— Он разговаривал со мной еще тогда, когда я не могла ему ответить. — Она сжала кулачки, борясь с подступающими слезами. Папа говорил, что плакать — это тоже недостойно. Она не будет плакать, но и чести, как они это называют, ей никакой не нужно. Раз из-за этого рушатся такие важные вещи. Она не хотела нарушать папины правила, но совершенно не в силах была понять, как же это все может быть. — Он разговаривал со мной, — повторила она. — И я буду говорить с ним. Неважно, хочет он этого или нет.

Сэмми подбежала к окну, из которого струился такой яркий свет, что у нее заслезились глаза — заслезились сами, и никакое правило не было нарушено.

— Из-за какого-то дурацкого камня! — сердито прошептала она. — Из-за дурацкого красного камня.

* * *

Джейк неподвижно стоял в толпе людей у входа в церковь. На уровне его глаз мир состоял только из мужских галстуков и женских бюстов. Мимо плыли облака парфюмерных запахов. Его тесно окружали чужие ощущения. Судьи и адвокаты, банкиры и прочее начальство, все они гораздо больше жалели себя, нежели дядю Уильяма, потому что погода стояла прекрасная и они куда охотнее провели бы время совсем в других местах. Джейка это обижало: зачем же тогда они пришли на похороны? В такие минуты ему иногда хотелось, чтобы дар покинул его. Он смотрел на эти галстуки и бюсты и ненавидел их; лучше бы остаться одному, подальше от их фальшивой доброты.

Элли уже вошла в церковь с мамой и папой. Ему тоже пора было идти, но он боялся, что не справится с собой и кого-нибудь ударит. Концентрация лжи и фальши становилась непереносимой. Прижимаясь к стене, он добрался до лестницы и через две ступеньки взбежал наверх. На узких хорах было пустынно и прохладно. Свесившись через перила, он смотрел вниз, на заполненную народом церковь, и вдыхал воздух, пропитанный фальшивой скорбью и эгоистическим любопытством.

Мама, папа и Элли сидели на левой передней скамье. Рядом с Элли оставлено место для него, но, если его заставят туда сесть, он задохнется, подумал он. Слишком уж близко от гроба дяди Уильяма, усыпанного белыми розами. «Ведь это я был причиной его смерти. Может быть, Саманта станет ненавидеть меня, когда узнает, что я сделал, пусть и нечаянно. Может быть, она уже решила возненавидеть всех Рейнкроу, как ее тетя Александра». Столь ужасные мысли не мешали Джейку оглядывать церковь.

Правая передняя скамья была пуста. Но вдруг открылась боковая дверь рядом с будкой органиста и вошла тетя Александра, тонкая, как свист, в черном платье. Она вела за руку Тима. Тим был в черном костюме с шикарным взрослым галстуком — яркий контраст коричневому пиджаку, мятым рыжим брюкам и сбившемуся набок галстуку Джейка. Вслед за Тимом пошла дама с длинными прямыми белокурыми волосами, в длинной черной юбке, подол которой почти доходил до черных туфель на платформе, и коротком черном жакете.

Миссис Райдер! Вцепившись в перила, Джейк изо всех сил вытянул шею. Миссис Райдер оглянулась и протянула руку кому-то, кого еще не было видно.

И наконец в церковь вошла Саманта. Его сердце едва не остановилось. Она стала в два раза выше по сравнению с тем, какой он ее помнил. Голова ее теперь доставала матери до локтя. В одежде ее в точности скопирована униформа миссис Райдер — вплоть до таких же черных туфель на платформе. Длинные золотистые волосы свободно струились по спине.

Он мало интересовался девочками как таковыми, но сейчас ему обожгло щеки; и он понял, что, без сомнения, она самая красивая девочка в мире.

Он отдал себя в дар племяннице тети Александры. Иначе быть не могло. Это ведь не вещь какая-нибудь, сегодня дал — завтра взял. Но тетя Александра убила дядю Уильяма. Его дядю. Что же делать?

Если он не расскажет Саманте все о тете Александре, то он трус. Но он не может никому говорить об этом, как он все это узнает. Бабушка запретила раз и навсегда. И он уже убедился, как она была права.

Саманта сидела рядом с матерью и теткой. Вокруг ходили люди, искали свои места, рассаживались. Священник еще не вышел, но времени оставалось немного. Если не предпринять ничего прямо сейчас, то ему, возможно, никогда не удастся поговорить с Самантой. Тетя Александра, безусловно, будет стараться держать племянницу подальше от него, а потом она вернется в Германию, и кто знает, когда они еще увидятся.

Джейк сунул руку в задний карман брюк. Там, невидимый под длинными полами пиджака, лежал кусок полого внутри речного тростника длиною в фут. Такими трубками для выдувания стрел, только длинными, торговали старые индейцы в лавках для туристов в городке Чероки, главном городе резервации. Таким оружием, заряженным острой стрелой, Кит Джонс мог убить кролика с пяти ярдов; он-то и научил обращаться с ним Джейка и Элли.

Ну что ж, теперь найти бы еще безопасный снаряд — и дело в шляпе. На дальней скамье он увидел забытый кем-то сборник церковных гимнов. Интересно, попадешь ли в ад, если вырвешь страничку из книги песен, которые поют в церкви? Пожалуй, лучше вырвать самую первую страничку, пустую. Он оторвал лишь уголок — ему казалось, что треск отрываемой бумаги слышен на всю церковь. Потом положил книгу на место и скатал бумагу в маленький тугой шарик. Зарядив свою трубку, он прицелился в затылок Саманте.

Сердце стучало, как сумасшедшее. Хоры и переднюю скамью разделяло довольно-таки большое расстояние, и если он попадет в чей-нибудь еще затылок, или если Саманта взвоет от боли, то он прямо сейчас и узнает, что такое ад.

Это был великолепный выстрел. Бумажный шарик приземлился точно и запутался в волосах Саманты, она поднесла маленькую ручку к затылку, вытащила бумажный шарик из волос, посмотрела на него и заблестевшими глазами обвела толпу народа. Ее взгляд поднялся выше, еще выше… Вот она увидела Джейка. приоткрыла рот. Он, насколько возможно, свесился с перил, размахивая своей трубкой. Ничего лучшего он не смог придумать.

Она огляделась, потянулась к матери и что-то ей сказала. Что? Может быть, она возмущена этим ужасным мальчишкой Рейнкроу. Стрелять из трубки, да еще в церкви, да еще на похоронах родного дяди! Едва дыша, Джейк ждал.

— Мне нужно в туалет, — шепнула Саманта маме. Мама сидела между нею и тетей Александрой и держала Александру за руку.

— Ты не можешь потерпеть? — прошептала в ответ мама.

— Я знаю, куда идти, я справлюсь без тебя.

— Хорошо, только быстро. И не заговаривай с незнакомыми людьми.

Сэмми серьезно посмотрела на нее. Но ведь Джейк не чужой.

— Не буду, — пообещала она.

Глава 8

Саманта пустилась по прохладным коридорам к выходу из церкви, выбежала под горячее яркое солнце. Теперь — за угол, потом вдоль газона. Проскользнула между взрослыми на ступенях главного входа, нашла лестницу и начала подниматься.

Он ждал ее на лестнице. Боже, какой он стал высокий! И волосы у него черные как ночь, с едва уловимым коричневым отливом. Вообще-то он мальчишка — а мальчишек она презирала. Но он не похож на тех мальчишек, что учились вместе с ней. Он, наверное, уже классе в пятом.

Ее вдруг охватило такое же чувство, как когда она прижимала к себе любимого плюшевого мишку, только во много раз сильнее.

Она медленно приближалась к нему. Он смотрел во все глаза, словно она была пришельцем из космоса. Он протянул руку… Вдруг возникло давнее воспоминание — воспоминание о том, как они были маленькими и она смотрела на него снизу вверх, точно так же, как и сейчас. Тогда все было хорошо; сейчас тоже будет хорошо.

Она взяла его за руку и пошла с ним вверх.

— Пойди найди брата, — шепнул Элли папа. Одной рукой он обнимал маму, которая не сводила глаз с гроба дяди Уильяма. Руки ее, сложенные на коленях, вздрагивали. — И скажи ему, чтобы он сейчас же шел сюда. Вот-вот начнется служба.

Элли кожей чувствовала, что Джейк здесь, точнее, где-то ближе ко входу в церковь. Она живо огляделась, подняла глаза и тихо ахнула — она увидела его: Джейк сидел на хорах с племянницей тети Александры. Элли отвернулась и с застывшим лицом уставилась в пространство. Она знала, что этим двоим мешать нельзя.

— Иди скорей, — повторил отец. — Приведи Джейка.

—Я…Э… Ну…

Появился священник. Зазвучала органная музыка. Мама вздрогнула, словно только что проснулась, и посмотрела вокруг покрасневшими усталыми глазами.

— А где Джейк? — спросила она.

Элли смотрела на родителей, безмолвно открывая рот. Она явно не знала, как поступить. Отец сурово посмотрел на нее.

— Элли, — сказал он, выразительно растягивая ее имя.

Она, вздохнув, молча качнула головой в направлении хоров. Родители взглянули туда.

— Боже мой! — выдохнула мама. — Они таки нашли друг друга. Видит бог, я этого не хотела. Я не хочу, чтобы он сидел рядом с племянницей Александры.

— Пусть хотя бы сегодня Уильям спит спокойно, — мрачно произнес папа.

Мама повернулась к алтарю, как показалось Элли, пристыженная и больше ничего не говорила.

* * *

Поднявшись наверх, они сели на скамью; его ноги уже доставали до пола, а ее еще нет.

— Я знаю про камень, — осторожно сказала Сэмми. — Про камень, из-за которого ты ненавидишь тетю Александру.

— Это не просто камень, это «Звезда Пандоры». Он принадлежал нашей семье еще с тех пор, когда в этих краях жили одни только индейцы. А тетя… твоя тетя не отдает его нам.

— Меня ты тоже ненавидишь? — спросила Саманта.

—Нет.

— Тогда почему же ты злишься?

— Потому что ты — Дьюк, а мне не должны нравиться Дьюки.

— Моя фамилия Райдер. Мой отец служит в армии, в военной полиции, он сержант Райдер, понял? Я не Дьюк.

— Дьюк. — Он грустно посмотрел на нее. — Потому что твоя мама Дьюк.

— Моя мама хорошая!

— Я не говорю, что она плохая. Просто она сестра твоей тети. А твоя тетя Дьюк.

— Тетя Александра и тебе тоже тетя, — запальчиво возразила Саманта.

— Больше уже не тетя. С тех пор как дядя Уильям… — Голос его прервался, он, нахмурившись, отвел глаза. — Послушай меня. Твоя тетя хочет, чтобы ты принадлежала ей. Она мечтает, чтобы ты жила с ней как ее дочь, потому что ты особенная, и она это понимает.

— Я вовсе не собираюсь жить с тетей Александрой. С какой стати? Мама с папой меня никуда не отпустят, да я и не хочу от них уходить. — Она посмотрела на него, желая убедиться, что он не шутит. Что за безумная мысль?

— Ты только не думай, что она тебе друг. Она — дурной человек. Она… она как паук, и, если ты попадешь в ее паутину, она высосет твою кровь, ты и моргнуть не успеешь.

— Ну, нет. Я тоже умею плести паутину. — Серьезно глядя на него, она вытащила какую-то вещь из глубокого кармана своей длинной черной юбки. — Вот, — тихо сказала она, впечатывая что-то в его ладонь. — Это тебе.

Он смотрел на странный голубой квадратик, легко уместившийся у него на ладони. В уголке было красиво, золотом, вышито «Р». Они с Элл и не умели делать такой тонкой работы, тем более когда были такие маленькие, как Саманта:

— И ты все сделала сама? — воскликнул он.

— Конечно. — Она сжала губы и надулась, словно вопрос ее оскорбил.

— Я же говорю, ты особенная. — Он осторожно опустил подарок в карман пиджака. И вдруг ниоткуда возникло название — Калифорния. Сердце дрогнуло. Ее семья переедет в Калифорнию. — Мне очень нравится. А что это такое?

— Не знаю. Но я долго над ним работала. Папа сказал, что это может служить одеялом для клопа.

Джейк сунул руку в другой карман пиджака, где постоянно держал всякие необходимые вещи — кусочки кварца и другие камни, которые помогали ему чувствовать горы, достал свой любимый пурпурно-коричневый, с серебристым отливом шероховатый камешек и протянул его ей.

— Возьми, это тоже рубин.

— Но ведь он не красный. Похож на простой камень.

— Многие рубины не красные. Я и не говорю, что это из дорогих, просто он мой любимый. — Джейк взял камешек в рот, смочил слюной и пошлифовал о рукав своего пиджака. — Смотри. — Поверхность камня замерцала таинственным светом. — В нем есть шелк.

— Глупый, шелк — это такая ткань: У мамы была шелковая блузка, и моя младшая сестра ее порвала.

— Когда рубин светится изнутри, этот свет тоже называют шелком. А иногда шелк образует звезду.

— Я не вижу здесь никакой звезды.

— Сначала надо огранить и отшлифовать камень. И потом, может быть, в этом — только самая середина звезды, такой большой, что лучи просто в нем не уместились. И свет не выходит наружу. — «Вот так и мы с тобой», — подумал он, но сказать о своих чувствах было для него слишком сложно. Он просто раскрыл ее ладошку и вложил в нее камень. — Я дарю его тебе, чтобы у тебя всегда была… э… часть звезды.

Саманта прерывисто вздохнула от восторга и вдруг вспомнила о том, что мама говорила о дяде Уильяме, который подарил тете Александре рубин.

— Ты уверен, что мне можно его принять? — подозрительно спросила она. — С ним не получится, как с рубином тети Александры? Ты не должен отдать его кому-нибудь другому?

— Нет. — Он отвернулся и посмотрел в сторону. Его щеки медленно заливала краска. — Это тебе. Он твой навсегда. Как бы далеко ты ни жила, хоть на другой планете. Хоть в Калифорнии.

— Откуда ты знаешь, что папу переводят в Калифорнию? — удивленно спросила она.

— Я… где-то слышал, — быстро нашелся он. — Калифорния по крайней мере в Америке.

Она раскрыла ладошку и пальчиком другой руки дотронулась до рубина.

— Это значит, что мы поженились?

Он помолчал минуту, потом решительно кивнул:

— Да, я думаю, так.

* * *

— Почему не возвращается Саманта? — резко спросила Александра таким тоном, словно Франни никуда не годная мать. — Не надо было отпускать ее одну.

— Она очень самостоятельна для своего возраста, — ответила Франни, но все же беспокойно обернулась и обвела глазами заполненную народом церковь. Франни напомнила себе, что у Александры горе, и не ссориться же с ней на похоронах Уильяма.

— Ты обращаешься с ней как с подругой, а не как с ребенком, — не замолкала Александра. — Ты даешь ей слишком много свободы.

— Алекс, она всего-навсего отправилась в туалет, а не в кругосветное путешествие автостопом.

И тут Франни увидела, что на хорах за белыми перилами на скамье, не доставая ногами до пола, сидела Сэмми, а рядом с ней — серьезный мальчик с необычно черными волосами. Франни тотчас узнала и эти волосы, и чуть индейские черты лица.

Что ж, Сэмми в нежном возрасте шести лет демонстрирует завидную силу воли и целеустремленность. Она нашла и получила свою долгожданную награду. Франни смотрела на дочь с восхищением, гордостью и некоторым страхом.

— Мам! — Громкий возбужденный шепот Тима заставил Франни быстро отвернуться. Тим, дергая Александру за рукав, тоже смотрел на балкон. — Мам, — повторил он, — Саманта наверху с Джейком.

Бледное лицо Александры превратилось в застывшую маску гнева. Она обернулась, попутно успев облить Франни презрением, и устремила испепеляющий взор на мятежную пару. Странное поведение несчастной вдовы заставило и других посмотреть туда же. И вот уже почти вся церковь не сводит глаз с Саманты и Джейка. Франни, быстро взглянув через проход, встретила холодный взгляд Сары.

Юные преступники замерли, словно пара оленей, ослепленных фарами грузовика. Франни схватила Александру за руку — точнее, за сжатый кулак. Александра дрожала от ярости. Священник выступил вперед и начал говорить, но Франни ничего не слышала, напуганная выражением лица сестры — смесь неистовой ярости и необъяснимого страха.

— Они же никому не мешают, — тихо прошептала Франни. — Пусть сидят там. Служба началась, успокойся, Алекс.

Но Александра, вырвав свою руку, вскочила на ноги. Ее голос — ее чудовищный визг — разнесся по всей церкви:

— Саманта! Немедленно спускайся сюда! Безутешная вдова судьи Вандервеера, ведущая себя столь неподобающе в середине заупокойной службы, — от такого зрелища священник замолчал, будто подавился, орган споткнулся на полуфразе, а сердца присутствующих едва не остановились. Франни почувствовала, как по спине ее струится холодный пот.

Саманта чуть заметно покачала головой. Джейк смотрел на Александру откровенно вызывающе. Казалось, их объединила какая-то невидимая сила; их союз был настолько мощным и подлинным, что Франни не только не стала проявлять материнскую волю — она залюбовалась, ей захотелось благословить их.

Но чары развеялись — Александра встала со скамьи и помчалась по центральному проходу. Франни побежала следом. Сара и Хью тоже были уже на ногах и спешили за ними. Александру настигли почти у выхода. Франни загородила ей дорогу.

— Это моя дочь, — со странной горячностью сказала она. — Моя. И я говорю, что она останется там. — И, переведя дух, добавила: — Алекс, умоляю тебя, иди на место. Ты что, с ума сошла?

— Я его задушу! Я задушу этого ублюдка, он сидит с моей племянницей, словно она его собственность!

Эти ее слова вызвали шок у всех, кто смог их расслышать. Разворачивалась драма, на глазах у всех перерастающая в легенду, которую в Пандоре долгие годы будут передавать из уст в уста.

Сара схватила Александру за руку.

— Ты погубила моего брата, погубила также верно, как если бы столкнула его с лестницы собственными руками. И если ты хоть пальцем тронешь моих детей, я,..

— Держи свое мерзкое отродье подальше, слышишь! Подальше от моей племянницы! — Александра хотела вцепиться в Сарины плечи, Хью встал между ними, а Франни изо всех сил пыталась оттащить сестру, обеими руками ухватив ее за талию.

— Мы здесь, — раздался вдруг спокойный голос Джейка. Они с Самантой стояли на нижней ступеньке лестницы.

Все застыли. Сара отпустила Александру и теперь с немым упреком смотрела на них.

«Две мудрых души, и смотрят на нас как на несмышленышей» — такая мысль пришла неожиданно Франни.

Джейк искоса посмотрел на Саманту и сказал:

— Может быть, мы увидимся не скоро. Но не беспокойся. Я тебя найду.

— Ладно. Я буду ждать. — Со слезами на глазах Саманта улыбнулась ему.

* * *

Саманта уехала — она вернулась с матерью в Германию. А ответственность за скандал на похоронах дяди Уильяма неожиданно свалилась на плечи Джейка. Говорили, что он якобы заманил Саманту на хоры, спрятал ее там и не отпускал, отчего мама с тетей стали беспокоиться и пошли ее разыскивать.

Эта сплетня, как снежный ком, обрастала подробностями. Джейк вдруг оказался похитителем детей, его стали побаиваться, ибо он мог оказать «дурное влияние». Его даже вызвали к директору, и тот говорил, что такие вещи ведут впрямую к употреблению наркотиков, сожжению национального флага и уклонению от военной службы.

В приемной доктора Рейнкроу пациенты косились на него, когда он по субботам приносил отцу ленч. Пресвитерианский пастор прочел проповедь о падении морали среди юношества, а баптисты прислали в Коув одну из своих прихожанок, чтобы предложить маме отправить Джейка в их летний лагерь.

Родители не сердились на него и мало обращали внимания на нелепую шумиху в городе. Мама ведь тоже сорвалась в тот день, все видели, что еще немного — и она бы полезла в драку со вдовой своего брата. Теперь ссора с Уильямом выглядела совсем в другом свете, и мама не могла себе простить, что столько не успела сказать Уильяму при жизни, не успела столько для него сделать. Джейк и Элли часто теперь слышали в гостиной среди ночи приглушенные голоса родителей и мамины всхлипывания.

* * *

В кабинете адвоката дяди Уильяма Джейк через стол пристально смотрел на свою тетку. Элли сидела рядом с ним и тоже на нее смотрела. Потом сидела мама с каменным лицом, с полными презрения глазами. Папа, большой и спокойный, держал ее руку в своей и поглаживал чуткими пальцами — процедура чтения завещания должна была пройти мирно.

Джейк перевел взгляд на двоюродного брата. Его светло-рыжие волосы курчавились надо лбом, глаза были потухшие и потерянные. Тощий, веснушчатый, он то и дело принимался нервно грызть ногти. Всего-то год разницы, но Джейк выглядел гораздо взрослее. В своем черном костюмчике Тим был похож на ребенка, одетого, чтобы играть роль банкира в школьном спектакле.

«Он не должен знать, что на самом деле случилось с его отцом, — мрачно думал Джейк. — Мы не можем рассказать ему правду о его матери. Ведь она теперь у него одна-единственная».

Адвокат дяди Уильяма читал список пожертвований: юридические книги — городской библиотеке; дары двум храмам; участок земли под спортплощадку. Затем пришла очередь родных и близких: папе — серебряные карманные часы, Джейку — великолепное старинное ружье, Элли — комплект хрустальных ваз…

Напряжение росло; казалось, в этом облицованном темными панелями кабинете с каждой минутой становится все меньше воздуха. Мама сидела на кончике стула, глядя в пространство. Перед тем как ехать сюда, она сказала, что не ожидает от брата никакого наследства и едут они лишь потому, что это последний долг перед ним.

В списке, который зачитывал адвокат, мама не упоминалась. Наконец, откашлявшись и разгладив листы в кожаной папке, он произнес многословную тираду, смысл которой сводился к тому, что все остальное свое имущество покойный оставляет тете Александре и Тиму. Тетя Александра вздохнула, прикрыла глаза и прижала пальцы к губам, словно безмолвно благодаря дядю Уильяма.

Джейк обиделся за маму — он не мог понять, для чего дяде Уильяму было надо, чтобы она все это выслушивала.

— С единственным исключением, — добавил вдруг адвокат и сделал паузу. Эта секунда ожидания показалась невозможно долгой. Адвокат посмотрел на маму и прочел: — «Я прошу прощения у своей горячо любимой сестры и завещаю ей то, что всегда ей принадлежало, — рубин „Звезда Пандоры“.

— О, Уильям, — тихо сказала мама и закрыла лицо руками.

Тетя Александра вытаращила глаза, ее руки конвульсивно сжались в кулаки. Папа, успокаивая, обнял маму. Элли, открыв рот, повернулась к брату; они обменялись удивленными взглядами. Тетя Александра с нескрываемой ненавистью смотрела на маму. Мама подняла голову и ответила взглядом победительницы.

— Ты оттолкнула от моего брата всех, кто любил и уважал его, — ледяным голосом произнесла мама. — Ты думала, что полностью подчинила его себе. Но нет! Боже мой, из-за тебя ему было так трудно сделать то, что он считал правильным, — для этого ему пришлось умереть.

Тетя Александра опустила кулак на стол и медленно разжала пальцы.

— Какая ты жадная, Сара. Из-за какого-то украшения твой брат умер в ссоре с тобой.

— Я бы выбросила этот камень в пропасть, если бы это могло вернуть Уильяма. Сомневаюсь, что ты можешь сказать о себе то же самое. — Мамин взгляд упал на Тима; Тим выглядел жалко. — Я позволила тебе низвести себя до твоего уровня. Вот в чем я виновата. Но, теперь все кончено. У тебя остается дом, в котором я выросла, и все остальное. Тим этого заслуживает. Но, ради моих детей, и их детей, и детей их детей, — отдай мой рубин.

Джейк и Элли почти сползли со стульев. Папа тихо сказал:

— Я заеду в Хайвьо, чтобы забрать его. Если бы мои предки знали, сколько несчастий он принесет, они бы спрятали его подальше от рук человеческих.

Тетя Александра, не моргая, смотрела на них.

— Он мой! Уильям подарил его мне. Ты, значит, думаешь, что победила. И теперь каждый может тыкать в меня пальцем. Вот она, и богатая, и белая, а недостойна носить имя Вадервеер. Уильям подарил мне этот рубин, чтобы всем было ясно мое положение в обществе. Чтобы меня здесь уважали! И никто, даже его родная одуревшая от жадности сестрица, не отнимет у меня этот рубин!

— Тебя здесь никогда не будут уважать, — устало ответила мама. — И единственное, чего мне жаль, — это его поруганной чести. Ты — грязное пятно на ней, которое, увы, ничем не смоешь.

Тетя Александра пожала плечами, вдруг успокоившись, будто нашла единственно верное решение.

— Я похоронила рубин вместе с ним.

Мама вскрикнула. Папа откинулся на спинку стула, щека у него дергалась. Джейк так пристально смотрел на тетку, что глазам стало горячо. Элли тихо пискнула. Мама вцепилась руками в край стола, папа еле слышно процедил что-то сквозь зубы и обнял ее за плечи. У Джейка перед глазами все плыло.

Тим, всеми забытый, как снятая с руки кукла — рыжие волосы, меловое лицо, круглые глаза, — вдруг подал голос.

— Они ведь не выроют моего папу из могилы? — громко спросил он, вскочил, кинулся к матери и уткнулся ей в колени. — Тетя Сара ведь не может вырыть папу, правда?

— Надеюсь. — Тетя Александра склонилась к нему и погладила по голове. — Не бойся, я ей не позволю.

— Ты… ты… — Мамин голос вдруг сделался едва слышным. — Ты безумное чудовище. — Джейку показалось, что мама прошептала именно эти слова.

— Больше никто не будет носить этот рубин, — сказала тетя Александра, дурно изображая дикую грусть. — Он там, где должен быть. Прими это как должное, Сара.

* * *

Вздрагивая от страха, они все же решительно пробирались по кладбищу, меж орешин и пихт, которыми была засажена усыпальница Ванденвееров, перешагивая тени, отбрасываемые гранитными ангелами, застывшими на высоких надгробиях. Страх словно бы холодным железным кулаком сжимал грудь Джейка. Элли мелко семенила рядом, одной рукой придерживая подол своей длинной черной юбки. Казалось, она вот-вот поднимется над деревьями и полетит назад, прочь от кладбища, к городу.

— Давай быстрее, — сказала она Джейку.

Они должны были, собственно, торопиться к бакалейному магазину, где, сделав покупки, их будет ждать мама. По дороге — впрочем, это было совсем не по дороге — завернули на кладбище.

Если бы мог, прибавил бы, — ответил Джейк. Они все же пустились бегом, забрались на невысокий холм где стояли рядом несколько надгробии, и остановились под узловатым дубом, у могилы дяди Уильяма, заваленной траурными букетами. Странно яркий холмик увядающих цветов с поникшими лентами. Они застыли в оцепенении.

— Мы должны дотронуться, — сказал Джейк и собственный голос показался ему зловещим. — Ради мамы, мы должны узнать правду.

— Хорошо, но только вместе с тобой, — сказала Элли. — Одновременно.

Они присели на корточки и, не сводя друг с друга глаз, погрузили руки под цветы, в мягкий холодный краснозем.

Джейк сморщился и закрыл глаза. Пытаясь представить себе, что может случиться, он больше всего боялся появления привидений. Однажды в Ковати старый индеец искал воду; старик долго шарил палкой, потом воткнул ее в землю, и из этого места забил источник. Вдруг сейчас из-под его рук, подобно грунтовым водам, хлынут вереницы духов почивших Вандервееров — бабушка с дедушкой, которые погибли в автокатастрофе, когда мама была немногим старше чем он сейчас или Мелани Вандервеер, их двоюродная бабушка, которая в День независимости подавилась персиковой косточкой, когда они были совсем еще маленькие; или, может быть, Мак Ли Вандервеер их троюродный брат, сгоревший в танке во время Второй мировой войны. Более всего Джейку не хотелось наткнуться на Мака Ли.

Но он ничего не чувствовал ничего. Ничего! Он посмотрел на Элли. Она с открытым ртом круглыми зелеными глазами уставилась в пустоту.

— Нашего рубина здесь нет, — словно лунатик медленно произнесла она, моргнула, вытащила руку из земли и упала на спину.

Джейк, наоборот, погрузил руки глубже.

— Я ничего не вижу, — честно признался он. — Почему же у меня не получается, а у тебя получается? Что со мной?

Стоя на коленях, он изо всех сил вдавливал руки в мягкую землю. Теперь его пугали уже не привидения Вандервееров, а слепая пустота внутри.

— Может быть, ты слишком много думаешь, — сказала Элли. — Когда я слишком много думаю, у меня только голова болит.

— Ты уверена, что его здесь нет? — спросил он, оглянувшись через плечо и по-прежнему держа руки в земле.

Эмми уверенно кивнула:

— Она солгала нашей маме. Рубин по-прежнему у нее. Мой рубин. — Элли произнесла эти слова с таким гневом, что Джейк, вытащив из земли грязные руки, резко обернулся к ней.

— Твой рубин?!

— Он должен был стать маминым, а потом моим. — Внезапно ее голос сорвался на крик: — Но я умру, как только получу его! — Она уткнулась лицом в сгиб локтя. — Я скоро умру, вот что я только что узнала.

Во рту у Джейка появился противный вкус, и он долго не знал, что сказать.

— Никогда не слышал большей глупости, — наконец произнес он. Но на самом деле он очень испугался. — С чего ты взяла?

— Не знаю. — Эмми сжата кулачки. — Не знаю почему.

— Ну и плюнь. Это неправда.

— Рубин у тети Александры. И это правда. Скажи? Джейк обтирал руки травой, стараясь как можно скорее соскрести с них могильную землю.

— Не могу. Ничего не могу сказать. Что-то не так, но я не понимаю, что.

— Ах вы, грязнули, — вдруг прогремел над ними низкий женский голос.

Джейк обернулся, Элли выпрямилась. В нескольких футах от них стояла миссис Большая Ветвь, в широкополой шляпе, садовых перчатках и с тяпкой в огрубевшей коричневой руке. Пестрая широкая юбка, мужская рубашка навыпуск и запыленные теннисные туфли довершали ее костюм. Вид у нее был весьма внушительный.

— Что вы здесь делаете? — спросила она на чероки.

— Пришли на могилу дяди Уильяма, — быстро ответил Джейк. Он вспомнил, что миссис Большая Ветвь регулярно приходит на кладбище ухаживать за могилами своих родственников.

Миссис Большая Ветвь бросила на землю тяпку и перчатки, потом уселась сама и некоторое время внимательно смотрела на них.

— Кое-каких вещей лучше не трогать, — проницательно сказала она. — Кое-что лучше похоронить и забыть.

Джейк прикусил язык и сделал равнодушное лицо. В самом деле, весь город знал о том, что тетя Александра похоронила рубин вместе с дядей Уильямом. А миссис Большая Ветвь понимала их с Элли куда лучше других.

— А если, — осторожно сказал он, — если человек приходит сюда убедиться и ничего не находит, это же очень интересно, правда?

Она покачала головой.

— Это знак свыше. Потому что человек должен держаться подальше от тех, у кого пустая душа. Только глупец будет совать голову в петлю и думать, что все кончится хорошо.

Элли скрестила руки на груди.

— И что же, пусть ворует, что хочет?

— Пустая душа всегда крадет, — ответила миссис Большая Ветвь. — И пустота ее вечна и никогда не насытится. Если что-то поглощено этой пустотой, ничего не поделаешь. — Она погрозила им пальцем. — Самое главное, чтобы эта пустота не проникла в вашу душу.

Джейк опустил голову.

— То есть нам никогда не вернуть того, что украдено?

— Нет. Да и кому это нужно? Если что-то побывало в холодных пальцах того, чья душа пуста, эта вещь навсегда отравлена. Она будет приносить людям только несчастья.

Элли вздохнула.

— Значит, мы… значит, надо уйти с дороги?

— Да, — твердо сказала старая индианка. — Только так.

— А что, если дар молчит? Может, пустая душа уже завладела и им? — нахмурившись, спросил Джейк о том, чего боялся больше всего.

В темных, утонувших в морщинах глазах миссис Большая Ветвь светилась древняя мудрость. Но было видно, что тревога не оставляет ее.

— А это великая тайна. Ваша бабушка рассказывала мне, что иногда ее музыка замолкает. И именно тогда, когда больше всего ей нужна.

— Она не знала, почему? — почти не дыша, спросил Джейк.

— Она предполагала, что это защита от тайн, которые на самом деле знать не нужно. — Миссис Большая Ветвь помолчала. — То, чего не знаешь, не принесет тебе вреда.

Джейку вдруг вспомнилось — тетя Александра с мистером Ломаксом и то, как рубин жег ему руку, и тотчас к нему вернулось чувство вины за то, что он послужил причиной смерти дяди Уильяма. Он кивнул миссис Большая Ветвь.

— Человек должен быть осторожнее с теми, кого он любит.

— Правильно. И не следует ждать, что музыка придет, когда ее позовешь. Она сама знает, когда прийти.

Элли, потрясенная, поднялась на ноги.

— Что ж, я буду держаться подальше от пустых душ, и тогда моя музыка будет звучать тогда, когда я попрошу.

Миссис Большая Ветвь поджала губы. — С тобой все будет в порядке, если ты не будешь забывать об этом. А теперь бегите.

Элли не надо было упрашивать; она тотчас помчалась к дороге не оглядываясь. А Джейк вставал медленно и все смотрел на миссис Большая Ветвь, ни на секунду не отводя глаз. Ему до боли в сердце было жаль дядю Уильяма, а когда он со страхом и ненавистью думал о тете Александре, то немедленно вспоминал и о Саманте. Его обуревали самые разные чувства, в которых он не мог разобраться; наконец из путаницы этих чувств родилась простая и ясная мысль.

— Человек не может бороться с пустыми душами, не принося несчастья другим людям, — осторожно сказал он и вопросительно посмотрел на миссис Большая Ветвь — поняла она или нет? Она кивнула. Джейк вздохнул. — Значит, нужно вслушиваться. И иметь терпение.

Хотя миссис Большая Ветвь чуть улыбнулась уголком рта, она казалась скорее печальной, чем веселой.

— Слушай свою музыку. Она подскажет тебе, что надо делать.

Джейк побежал вслед за Элли, которая была уже почти на дороге. У него не выходили из головы ее странные слова о смерти, и, поравнявшись с ней, он мрачно воскликнул:

— Ты не умрешь. Потому что мы не откроем эту тайну той, у которой пустая душа. И тогда от нее больше никто не пострадает.

Элли благодарно посмотрела на него из-под нахмуренных черных бровей.

— Договорились.

* * *

— Я так соскучилась, — прошептала Александра, спрятав лицо на груди Оррина.

Они лежали в кровати с узорчатым балдахином; в открытое окно проникал неяркий зимний свет и тихий холодный рокот океана.

— Эти последние месяцы были просто кошмаром. Ты не представляешь себе, как я мечтала об этой поездке. Я так люблю океанское побережье зимой. У меня даже на зеркале висела фотография этого острова, я каждый день смотрела на нее и думала о нас.

Оррин погладил ее обнаженную спину.

— Нужно соблюдать декорум, милая. Я не мог даже приехать в Хайвью на следующий день после…

— Не надо об этом. Это было ужасно. Его сестра подняла волну таких жутких разговоров обо мне, что я стала просто отверженной.

— Сплетни провинциального городка. Все забудется. — Он откинул атласное покрывало и провел кончиками пальцев по изгибу ее позвоночника. — Мне будет немножко не хватать этих волнующих ощущений — прятаться с тобой от людей, — добавил он. — Это придавало жизни остроту все эти годы.

— Тебе нужно жениться. Тебе уже тридцать шесть. Могут пойти разговоры — сам знаешь какие.

— Александра, ты делаешь мне предложение? — засмеялся он.

— Конечно. Я так давно этого ждала. — Она подняла голову и посмотрела на него. — Оррин, ты — сенатор штата. Люди твоего положения должны быть женаты. Не дразни меня. Ты же знаешь, что я права. Ты ведь хочешь на мне жениться.

— Да. Да, мой прямолинейный ловкий делец, хочу. Она поцеловала его, и они, откинув покрывала, предались любви, не обращая внимания на холодный влажный бриз, раздувавший оконную занавеску.

— Тебя ничто не остановит, — сказал он чуть позже, когда они, утомленные, уже лежали на подушках, укрывшись одеялом. — И это меня всегда восхищало.

Александра посмотрела на него.

— Я должна показать тебе что-то. — Она выбралась из постели, накинула длинный шелковый халат и подошла к туалетному столику. Открыв сумку, она вытащила кожаный футляр, а из него — длинное ожерелье из толстых золотых цепочек.

Удовлетворенно мурлыча, она принесла ожерелье Оррину и села рядом с ним, по-девчоночьи поджав под себя ноги. Оррин рассматривал необычную подвеску, ощупывал выгравированный на золоте пышный цветочный орнамент и даже взвесил ее на ладони.

— Бог мой, похоже на орех, окованный золотом. Я не помню, чтобы ты раньше носила что-нибудь столь экстравагантное.

— Это все неспроста. — Она нажала на подвеску ногтем, открылась крышка, и Оррин изумленно свистнул. Завернутый в тончайшую ткань, там лежал рубин. — Теперь я смогу его носить, — объяснила она. — Так я буду знать, что он по-прежнему мой, пусть даже никто его больше не увидит.

Глава 9

— Наша мама — хиппи? — спросила Шарлотта. Поскольку у нее выпал передний зуб, вопрос сопровождался зловещим свистом. Шарлотта была твердо уверена, что Саманта знает ответы на все вопросы в мире. Поэтому она стояла на стуле у плиты, помешивая в кастрюльке с овсяной кашей, и ждала ответа.

Сэмми сидела на кухонном столе и вязала. Она опустила вязанье, посмотрела на одинаковые ночные рубашки с бантиками, которые сшила им мама, на большую стеклянную банку с мюсли, на горшочки с ростками люцерны на подоконнике. На помойное ведро мама прилепила наклейку «Никсона под суд!». На столе куча книг по астрологии. С каждым днем их становилось все больше.

— Нет. Хиппи не носят белья и не моются в ванне.

— Это хорошо. Я хочу быть похожей на маму, но папа не разрешил бы нам стать хиппи.

Поскольку папа не разрешал им даже надевать брюки в школу, Сэмми была уверена, что им никоим образом не грозит превращение в хиппи. Так или иначе, ее это мало интересовало. В доме вполне достаточно одной необыкновенной личности — и эту позицию с успехом занимала мама. С тех пор, как они переехали в Калифорнию, странностей у нее все прибавлялось. Мама управляла теперь магазином здоровой пищи.

Мама хорошая, Сэмми любит ее, но кто-то же должен стоять на земле обеими ногами — и Сэмми взяла это на себя. Она дотронулась до неровного шершавого камушка, который носила на шее. Мама отдала рубин Джейка ювелиру, тот приделал к нему цепочку, и с тех пор Сэмми с ним не расставалась. Она уже четыре года не видела Джейка — так что, может быть, она такая же странная, как мама, если продолжает жить столь нелепыми надеждами и мечтами?

— Здравия желаю, солдаты! Смир-р-рно! — раздался голос папы.

Они бросились на середину маленькой кухоньки и застыли. Папа ступил на порог, заложив руки за спину — такой красивый, в отглаженной рубашке и брюках, ботинки начищены, пряжка ремня сияет.

— Рядовой Райдер, что на завтрак?

— Овсянка и шоколадное молоко, пап… то есть сержант, — бодро ответила Шарлотта.

— Капрал Райдер, вы проследили, чтобы рядовой строго следовал уставу кухни?

— Так точно, сержант. Она опять хотела насыпать в молоко корицы, но я не позволила.

Папа посмотрел на Шарлотту.

— Рядовой, вы бы прекрасно готовили, если бы прекратили экспериментировать.

Шарлотта хихикнула, но папа оставался серьезным.

— Отчитайтесь о ежедневных нарядах, капрал.

— Постели застланы, одежда сложена, туфли вычищены, уроки сделаны. Сержант, Шарлотте нужно написать записку для учительницы: первый класс на следующей неделе собирается на экскурсию за город.

— Выполните этот наряд с мамой, капрал. Она сейчас придет, только закончит свои изгибания. — Изгибаниями папа называл мамины занятия йогой.

— Есть, сержант.

— Выполняйте. Отличная работа, вольно. Наконец он присел на корточки и раскрыл объятия, девочки кинулись ему на шею.

— Папа, а что ты сегодня будешь делать? — спросила Шарлотта.

— Полечу в Лос-Анджелес забирать одного дезертира. К вечеру буду дома. — Папа должен был искать сбежавших солдат и возвращать их на место службы: самое последнее дело, насколько понимала Сэмми, — это оказаться дезертиром.

— Пока тебя нет, я буду командовать войсками, — пообещала Сэмми.

— Ты справишься, — он растроганно кашлянул и поцеловал ее в лоб.

Когда он ушел, в кухню вошла мама, разложила на столе свои астрологические таблицы и склонилась над ними.

— Что такое? — спросила Сэмми, заглядывая ей через плечо.

— Папины звезды говорят, что сегодня плохой день для поездок, — сказала мама, водя пальцем по таблице, словно это была карта автомобильных дорог. — Плохой день, — повторила она с дрожью в голосе.

Сэмми неловко погладила ее по плечу.

— Ладно, мам, поешь лучше овсянки. Ешь, а то на работу опоздаешь.

— Овсянки, — широко и беззубо ухмыляясь, Шарлотта сняла с плиты кастрюльку. — Овсянки с чесноком!

Сэмми, застонав, кинулась к плите — поставить другую кастрюльку.

На борту вертолета пойманный дезертир каким-то образом ухитрился вытащить пистолет у папиного сослуживца, и папа, самый храбрый человек в мире, кинулся его обезоруживать. И погиб.

* * *

Александра была совершенно в своей стихии. Теперь она могла опекать эту разрушенную семью и диктовать ей свои условия. Даже Саманта, самая сильная и жизнестойкая из них троих, попала к ней под крылышко. Александра смотрела в распухшие от слез, измученные голубые глаза своей десятилетней племянницы и вспоминала себя ребенком, который вдруг постиг, что в мире есть жестокость и нечестная игра и что выживает сильнейший.

Они сидели в разных углах скромного бежевого дивана в гостиной Франни; сквозь зашторенное окно проникало калифорнийское солнце. Франни, больная от горя, в полузабытьи лежала в спальне, обнимая растерянную и заплаканную Шарлотту.

Саманта, напряженная, с сухими глазами, очень прямо сидела на диване, не облокачиваясь на спинку. Аккуратный синий джемпер, тщательно заплетенная коса. Александра сунула в кожаную сумочку блокнот и сдула невидимую ниточку с безукоризненно чистых брюк.

— Разве я тебе чужая, Саманта? Или ты по-прежнему считаешь меня ведьмой?

— Вы помогли нам похоронить папу в Северной Каролине, — глядя прямо перед собой, тихо сказала Саманта. — Вы устроили ему хорошие похороны. Вы позаботились о таких вещах, которые мне не под силу. Мама рада, что вы здесь. Я не хочу думать о вас плохо.

Александра вздохнула с облегчением, придвинулась к ней ближе и обняла худенькие хрупкие плечи девочки.

— Твоя мама и я — мы очень разные, — ласково заговорила она. — Порой я могла показаться слишком, э-э-э, настойчивой, я это понимаю. Но все же я твоя тетя, я очень люблю тебя, и Шарлотту, и вашу маму. И я хочу, чтобы вы чувствовали себя получше, чтобы вы были счастливы.

— Маме нужна ваша помощь, — ответила Саманта, высвобождаясь из-под ее руки. — И Шарлотте вы очень нравитесь.

— Может быть, я нравилась бы и тебе, если бы ты не считала меня своим врагом. Я не враг тебе. И ты не должна верить всему, что говорят обо мне другие. Особенно если эти другие относятся ко мне ревниво и предвзято — без всякой причины.

— Вы имеете в виду миссис Рейнкроу. И Джейка.

— Поверь, я пыталась, очень долго пыталась с ними подружиться. Мне было так обидно, что они говорят обо мне всякие гадости. Дядю Уильяма это тоже обижало. И сейчас я боюсь только, что они настолько задурили тебе голову, что ты не в силах будешь сама во всем разобраться. Ты умная девочка — ты же не хочешь, чтобы кто-то диктовал тебе, что ты должна думать, правда?

— Никто никогда не будет мне диктовать.

Александра взяла ее руки в свои.

— Ты такая умненькая и талантливая. Посмотри, какие красивые у тебя ручки. Никогда не видела такого совершенства. Я и ты — мы одна семья, миленькая. А это значит, что я желаю вам добра. Я хочу, чтобы вы с Шарлоттой получили все то, чего вы достойны. Мне можно довериться.

— Я доверилась Джейку.

— Саманта, мне кажется, ты обладаешь склонностью к фантазиям. Собственно, как любая девочка. Но пришло время начинать взрослеть, то есть видеть людей и ситуации такими, каковы они есть, а не такими, какими ты хочешь их видеть.

— Мой папа умер, — безжизненным голосом сказала она.

— Да, бедная моя девочка. И я приехала, чтобы тебе помочь, я, а не Джейк, понимаешь?

— Он помог бы мне, если бы смог.

— Он на четыре года старше тебя. Ему уже четырнадцать лет, естественно, он интересуется девочками своего возраста. А когда тебе исполнится четырнадцать, ему будет уже восемнадцать — то есть он сможет голосовать, водить машину и даже жениться. Пройдет много лет, прежде чем он перестанет воспринимать тебя просто как маленькую девочку, а к тому времени у него будет уже множество девушек его возраста, и он даже не вспомнит о тебе.

Сэмми молча обдумывала такую возможность. Действительно, мальчики из старших классов в их школе совершенно не обращали внимания на таких младенцев, как она. К ее и без того тяжелому горю прибавилось еще и ужасное чувство одиночества. Папа умер, Джейк стал чужим и далеким, мама все время плачет, а Шарлотта тенью ходит за ней и смотрит в поисках ответа.

— Мне тоже нужен кто-нибудь, — пробормотала Сэмми, полными слез глазами глядя на тетю. — Я боюсь. Что теперь с нами будет? Куда нам идти? Я позабочусь о маме и Шарлотте, только посоветуйте мне, что нужно делать.

Тетя Александра быстро обняла ее, отстранилась и посмотрела полными печали глазами.

— Я не могу уговорить твою маму переехать ко мне. Она хочет жить своим домом. Она опять хочет все делать по-своему. Жить со мной и дядей Оррином она не соглашается, и я не в силах ее убедить.

Сэмми тоже не хотела жить с дядей Оррином. Она даже не хотела называть второго мужа тети Александры дядей. Они с тетей Александрой заезжали к ним во время своего медового месяца, по пути на Гавайи. Он говорил слишком сладко и был навязчиво красив. «Эдакий сердцеед», — сказала мама, когда они ушли. Он был сенатором штата, а стало быть, объяснил тогда папа, отменным лжецом. Сэмми больше всего запомнилось, как он все время гладил ее по голове — словно котенка; его прикосновения почему-то были ей неприятны — она не могла объяснить почему.

«Но если мы будем жить с тетей Александрой в Пандоре, я постоянно смогу видеть Джейка», — подумала она. Но эту мысль тотчас омрачило то соображение, что Джейк слишком взрослый и не станет обращать на нее внимания.

— По-моему, мама не передумает, — тихо сказала Сэмми.

— А у меня появилась другая идея, — сказала тетя Александра. — Твоя мама хочет работать. Я дам ей денег, чтобы она открыла в Эшвилле магазин здоровой пищи. Эшвилл — это замечательный небольшой городок в горах. Всего около часа езды от Пандоры. Я помогу маме там устроиться.

— Поможете?! — Сэмми с трепетом смотрела на нее.

— Ну конечно. Сэмми, все будет хорошо, если ты позволишь мне вам помочь и будешь меня любить так же, как я люблю всех вас. Могу я рассчитывать на твою преданность?

Преданность. Одно из слов, которые папа вдалбливал им всю жизнь. Преданность, Честь, Долг, Семья, Бог, Родина. Нужно стоять на страже всего этого и отвечать за тех, кто от тебя зависит. Нужно держать свое слово.

Папа погиб, выполняя свой долг. Она не может предать его принципы. Сэмми прошептала едва слышно:

— А видеть Джейка я смогу?

Тетя Александра покачала головой.

— Сэмми, семья должна держаться заодно. Так недолго и обидеться. Я стараюсь, помогаю вам, и вдруг оказывается, что тебе нравится человек, который мешал меня с грязью. Мы ведь с тобой друзья? Пообещай мне, что мы будем друзьями.

Сэмми беззвучно плакала. Несомненно, одно: она должна делать то, что будет благом для мамы и Шарлотты. Что бы сказал папа, если бы она из-за Джейка разрушила такой хороший план тети Александры? «Но ведь мы поженились, — вспомнила она. И тотчас возразила: — Дура, вы поженились не взаправду. Это не считается, если вы еще несовершеннолетние».

— Обещаю, — произнесла она, и тетя Александра блеснула белозубой улыбкой.

* * *

Что он может сказать Саманте? Джейк вдруг осознал, что она еще ребенок, находящийся в том возрасте, который он давно миновал. Джейк уже сбривал через день редкий пушок на подбородке и над верхней губой; голос его порой скатывался к самым нижним регистрам, подобно кларнету и саксофону, и тело раз по сто в день взрывалось опустошающими салютами.

Элли была единственным существом женского пола, с которым он мог разговаривать, не думая о ней как о девушке. Она была не в той категории, что эти загадочные создания, которые окружали его в школе и вызывали в нем молчаливый, но горячий интерес.

Как пчелы на мед — девушки были падки на мужчин в форме, даже если это всего лишь форма баскетбольной команды, а ее носитель не имел других достоинств, кроме шести футов роста, длинных ног и рук и адамова яблока.

Джейка обескураживало это вдруг проснувшееся в нем влечение к противоположному полу. Он с ним еще не разобрался. Он умел идти по следам четвероногих и двуногих, и об этом его непостижимом умении многие знали: шериф постоянно просил его найти пропавших автостопщиков или сбежавших детей; взрослые мужчины относились к нему с уважением.

Он умел находить в горной породе драгоценные камни, не засыпая, читать Шекспира, он научился говорить и писать на чероки не хуже стариков из Ковати; он был неплохим плотником, хорошим механиком; он умел играть на цимбалах.

Но он не умел разговаривать с девушками.

Оказываясь в зыбком немужском мире, он боролся с приступами застенчивости и внезапного столбняка — он постоянно застывал в тихом созерцании. Когда он услышал, что семья Саманты перебралась в Эшвилл, его охватили непривычные робость и сомнения — что толку Саманте в его хорошем отношении? Что он скажет маленькой девочке, потерявшей отца? Что он может пообещать ей в будущем, которое чувствует, но не может предсказать — годы ожидания того, что должно случиться?

* * *

Магазин Райдеры открыли в одном крыле старого кирпичного здания с бледным призраком рекламы кока-колы на боковой стене. Тротуар перед фасадом растрескался, бесконечный поток транспорта непрерывно отравлял воздух выхлопными газами. Здание стояло на склоне горы, подножие которой окаймляла площадка для парковки машин — грязно-серые оштукатуренные бетонные блоки.

На этой же улице мирно сосуществовали несколько магазинов подержанных вещей, заправочная станция и китайский ресторанчик с вогнутым металлическим навесом.

Но окна магазина блестели чистотой на осеннем солнышке, у аккуратно покрашенной голубой двери в горшке цвели петунии, и бело-голубая вывеска над входом приглашала в «Бакалейную лавку здорового образа жизни».

Этот контраст бросился в глаза Джейку, когда Эд Блек ставил свой грузовик на площадку для парковки. В зубах у Эда дымилась тонкая сигара, угрожая обжечь кончик его толстого приплюснутого носа, а дым сигары был таким же белым, как копна его длинных волос. Он нажал кнопку, поймал на средних волнах Лоретту Линн. В кабине грузовика было чисто и просторно, сиденья обиты кожей. Блек каждую весну покупал себе новый грузовичок — он держал ресторан в главной резервации.

Я не против, если ты погуляешь по городу, — сказал он Джейку. — Но я не собираюсь ждать тебя здесь целый день. Так что побыстрее.

— Я недолго.

Блек недоуменно посмотрел на унылую антикварную лавку.

— Ты уверен, что твои родители хотят в подарок какое-нибудь старье отсюда?

Джейк заколебался — лгать ему не хотелось, но, если он скажет Эду истинную причину своего желания попасть в Эшвилл, это дойдет до мамы и папы.

— Мама любит старинные вещи, — уклончиво ответил он. — А папа любит все, что нравится маме.

— А-а. Ну, иди. И побыстрее.

Джейк вылез из грузовика и поднялся по бетонным ступенькам на улицу, отшвырнув попавшую под ноги банку из-под пива.

— Хорошее же местечко им выбрала Александра, — сквозь зубы пробормотал он.

Впрочем, что же здесь удивительного? Скорее всего она хотела, чтобы у ее сестры ничего не вышло. Тогда миссис Райдер опять прибежит к ней за помощью. Александра ничего не делает просто так. Сейчас она добивается одного — запустить когти в Саманту и запудрить ей мозги, превратив в маленькую Александру.

«Только не это. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не случилось», — мрачно подумал он.

Когда Джейк открыл дверь магазина и вошел, мелодично звякнул маленький колокольчик. Пол небольшого помещения был покрыт выщербленным линолеумом, на беленом потолке — пятна сырости. Вдоль одной стены — полки с овощами и фруктами, вдоль другой — хлеб и булочки в самодельной упаковке и множество флакончиков с витаминами. Сладко пахло спелыми фруктами и чуть-чуть пылью; вентилятор разгонял тяжелый воздух и шевелил нити хрустальных бус, свисавшие с потолка.

Миссис Райдер поднялась со стула. Джейк едва узнал ее. Она похудела, на запавшей бледной щеке под скулой билась голубая жилка. Золотистые волосы потускнели, узкие плечи сгорбились под белой футболкой с вышитым желтыми нитками символом мира. Обтирая ладони о линялые голубые джинсы, она нахмуренно и чуть встревожено посмотрела на него и широко раскрыла глаза.

— Я тебя знаю, да?

— Я Джейк.

— Джейк Рейнкроу? — Она вздохнула. — Боже мой, как ты вырос.

— Мне уже четырнадцать, — ответил он, чувствуя неловкость. — Мэм.

— Как ты сюда попал?

— Меня подвезли.. Я, э-э, слышал о мистере Райдере. Мне очень жаль. Мне очень жаль, мэм. — «Где Саманта?» — хотелось спросить ему.

Миссис Райдер не мигая, смотрела на Джейка. Не нужно было обладать его исключительной интуицией, чтобы почувствовать ее опасения. В конце концов, в последний раз, когда они виделись, он стал причиной скандала, в центре которого оказалась ее дочь.

— Джейк, ты почти взрослый, — повторила она.

— Да, мэм. — А что он мог еще сказать?

Он нашарил в кармане своих коричневых штанов вязаный квадратик — одеяло для клопа, подаренное когда-то Самантой. Много лет оно лежало в ящике его стола, и он к нему не притрагивался. Его немного смущала таинственная, почти мистическая связь с этой маленькой девочкой. Он чувствовал это, принимал, но не вполне еще понял. Никто не хотел признавать, что это многое значит.

Видно было, что миссис Райдер чувствует себя не в своей тарелке. Пожалуй, она будет рада, если он уйдет.

— Как твоя мама?

— Хорошо.

— Она не собиралась заглянуть ко мне?

— Нет, мэм.

Плечи миссис Райдер поникли.

— Смерть твоего дяди стала последней каплей. Мне очень жаль.

Джейк очень хотел удержаться в рамках приличия, но не стерпел.

— Ваша сестра ограбила нас, мэм. Миссис Райдер отвела глаза.

— Ах да, рубин. Я уверена, у нее были добрые намерения. — Джейк не ответил. Она снова устало посмотрела на него, и во взгляде было понимание. — Ты пришел, чтобы увидеть Саманту.

— Да, мэм.

— Зачем?

— Просто подумал, что это было бы хорошо.

— Большинству мальчиков твоего возраста не о чем говорить с десятилетними девочками.

Он почувствовал, что краснеет.

— Я не знаю, что и думать, — торопливо добавила она.

— Не беспокойтесь, мэм. Я не извращенец.

Миссис Райдер оперлась о прилавок, во все глаза глядя на него.

— У нас есть маленькая кухонька, там готовит моя младшая дочь, Шарлотта. Ей всего шесть лет, но она печет самый вкусный хлеб в мире. Я как-нибудь угощу тебя ее тыквенными лепешками с кунжутом.

Джейк не мог понять, с чего она вдруг стала сообщать ему все это.

Миссис Райдер между тем кивком указала на стол.

— Видишь, вот там? Шали. Их делает Сэмми. Мы каждую неделю продаем по крайней мере одну. Она проверяет все продукты и заставляет поставщиков забрать недоброкачественные. Она консультирует покупателей, которые выбирают витамины. А на прошлой неделе она прогнала пьяницу с нашего крыльца. У нас все держится на ней. Я зачарованно блуждаю по этой земле, а Сэмми стоит на ней как скала. Конечно, ей пришлось слишком быстро повзрослеть, но я не могу без нее обойтись.

— Так они здесь — ваши дочки? — не сдержался Джейк.

Миссис Райдер подняла голову и долгим взглядом посмотрела на него.

— Шарлотта пошла на день рождения к одной девочке из своего класса, а Сэмми… она внизу. Вытирает пыль. Хозяин этого здания владеет еще антикварным магазином и некоторые вещи держит здесь в подвале.

— Вы не возражаете, если я спущусь туда и поздороваюсь с ней, мэм?

Она растерянно потерла лоб. «Нет, у нее не та хватка», — подумал Джейк.

— Они же дружили, — заговорила она вдруг сама с собой пугающе отрешенно. — Что в этом плохого? — Потом посмотрела на Джейка. — Моя сестра была очень добра к нам, и я не могу ее обижать. Я не понимаю твоего… интереса к моей дочери.

— Я не интересуюсь ею, — взорвался Джейк, — в том смысле, который вы в это вкладываете. Она еще совсем ребенок!

— Мне кажется, она никогда не была «совсем ребенок». Да и ты, наверное, не был обыкновенным маленьким мальчиком в тот день, когда заставил ее говорить.

Он хотел было возразить, но под ее проницательным взглядом промолчал, блуждая взглядом по стенам магазина. В углу он заметил деревянную лестницу, уходящую вниз.

— Моя сестра ненавидит вашу семью, — продолжала миссис Райдер. — Я бы очень хотела, чтобы это было не так, но это так. А я уважаю свою сестру, и ох… — она вдруг в волнении всплеснула руками, — самое ужасное — это помнить каждое мгновение жизни с мужем и понимать, что ничего этого больше никогда не будет.

Джейк просто не знал, что сказать. К счастью, в магазин вошла пара обтрепанных хиппи, и миссис Райдер переключила свое рассеянное внимание на них, к великому облегчению Джейка. Они стали обсуждать достоинства тех или иных витаминов, а он склонился над столом, покрытым яркими шалями, положил на них руку и закрыл глаза.

Удушье. Ей нечем дышать. Он видел сундук, скудно освещенное помещение с кирпичными стенами и почувствовал, как трудно ее сердцу биться.

Открыв глаза, Джейк кинулся к лестнице в углу, бросив на бегу:

— Я зайду к Саманте.

— Подожди… нет, о, черт… — донесся до него голос миссис Райдер. — Ну ладно. Ладно.

Джейк был уже внизу. Ему пришлось пригнуться, потолки были низкие. Толкнув узкую деревянную дверь, он вошел в подвал, заставленный старой мебелью и заваленный всяким хламом.

Вытянув руки, он с трудом пробирался среди громоздких пыльных вещей. Нашарив в тесноте старый сундук с высохшей плесенью на кожаной обивке, он положил руки на источенное дерево. Пустой! Другой, третий. Пустые. Лишь дотронувшись до них, он уже знал это. Сердце колотилось у горла, он стонал от сознания того, как медленно все получается.

Четвертый сундук стоял за огромным платяным шкафом, и, как только Джейк притронулся к нему, он понял, что Саманта внутри. Он рванул крышку, но она не поддалась — замок защелкнулся. Джейк стал искать замок и нащупал его у стенки, что вплотную примыкала к шкафу. Ржавый железный запор был украшен острыми шипами; нажав на один из них, прямо под крышкой, он открыл сундук — крышка поднялась.

В сундуке, скрючившись, с посиневшим лицом, лежала Саманта. На ней был комбинезон и тонкая пестрая рубашка, в ногах стояла бутылочка моющего средства и тряпка для пыли. Ее веки затрепетали, она стала хватать воздух ртом. Ухватив за лямки комбинезона, Джейк вытащил ее из сундука. Она бессильно обвисла в его руках.

— Дыши, девочка, дыши, — приговаривал он, взваливая ее на плечо. Джейк направился со своей ношей к тяжелой железной двери, которую разглядел в дальнем конце подвала. Ударом кулака сбив засов, он распахнул ее и тяжело опустился на бетонную ступеньку. С этого места была хорошо видна парковка внизу.

Саманта зашлась в приступе сильного кашля. Он положил ее к себе на колени, лицом вниз, и стал трясти,

— Дыши. Все в порядке. Только дыши.

— Я дышу, — простонала она. — Перестань. Во мне полно воздуха.

Он поднял ее за лямки комбинезона, и она села рядом с ним. Ее глаза были полузакрыты; румянец медленно возвращался на щеки. Она снова закашлялась, замотала головой — и вот он смотрит ей в глаза, голубые, как чистой воды сапфиры.

— Скажи что-нибудь, — приказал он. — Скажи свое имя.

— Джейк.

— Нет, это мое имя. Скажи свое. Покажи, что у тебя с мозгами все в порядке.

— Джейк, — упрямо повторила она, — ты что, не знаешь, кто я?

— Да знаю, черт возьми, — ответил он с облегчением. Он даже не заметил, что не выбирает слова. Он часто охотился с мужчинами из Ковати, от которых и набрался дурных привычек. — То есть знаю, — поправился он. — Саманта, какого черта… то есть что ты делала в этом сундуке?

— Я его чистила, а крышка захлопнулась. Я кричала, но мама, наверное, не слышала. — Она смотрела на него так, словно хотела навсегда запечатлеть его образ в своих глазах, как на пленке. — А ты меня нашел. Как ты меня нашел? Ты нашел меня, как и обещал. Ты стал такой красивый.

Вдруг она прислонилась к стене, дыхание ее прервалось. Положив руки на колени, он с тревогой глядел на нее. Из головы не шло, как она безжизненно лежала в сундуке — шок от того, что едва не случилось с ней, все не проходил. Однако она, казалось, вовсе не думала об этом, полностью сосредоточившись на нем.

— А почему ты протираешь сундуки? — спросил он, рассудив, что этот вопрос ничем не хуже любого другого. А что еще он мог сказать? Ну, девочка, а чего ты ожидала? Что мы не будем меняться? Боже, как все это странно.

— Мы должны это делать, если кто-нибудь покупает вещь из подвала. Людям больше нравятся чистые сундуки.

— Слушай, не забирайся внутрь больше никогда, ладно? — Он провел рукой по волосам, стараясь отогнать мысли о том, что было бы, не подоспей он вовремя. Что было бы, если бы он не приехал ее повидать, если бы…

Нет, это не просто везенье, это навсегда. Ничего не изменилось.

Он серьезно посмотрел на нее. Когда-нибудь все невидимое сейчас сложится воедино, а пока — пусть будет тайна.

— Поклянись, что никогда не залезешь ни в один сундук.

— Клянусь. — Она посмотрела на него и приложила к губам дрожащую ручку. Движения ее рук были летучи и изящны, как у балерины. Ничего удивительного, что у нее так хорошо получались шали. — Я просто хотела узнать, что чувствуешь, когда лежишь в ящике. — На последнем слове голос ее дрогнул. — Как мой папа.

От сочувствия ее горю Джейк растерял все слова. Наконец он сказал:

— На самом деле он не в ящике. Он говорит с тобой — только вслушайся. Когда он тебе снится или когда ты его вспоминаешь так ясно, словно вот-вот увидишь, знай, что он где-то рядом.

— Мама тоже говорит что-то похожее. А я думаю, что его просто… не стало. Нигде не стало.

— Всё и все имеют душу. И эти души охраняют все то, что было для них важно, что было частью их жизни. Души не исчезают. — Он страдал от недостатка красноречия, от невозможности выразить то, что он хотел. Верить легко, но как объяснить это другому?

Она серьезно смотрела на него.

— Тогда что же охраняет душа моего папы?

— Тебя. Это как музыка, которую можешь слышать только ты.

— Я ничего не слышу — вздохнула Саманта. — Мама считает, что я слишком приземленная. Я никогда не витаю в облаках. Я стремлюсь к реальным вещам и достигаю их.

Джейк вытащил из заднего кармана брюк квадратик вязаного одеяльца и показал ей.

— Поэтому ты и решила, что я тебя забыл? Все ведь было не очень-то реально.

Она вздохнула, посмотрев сначала на одеяльце, потом на Джейка, просияла и заулыбалась. Вдруг ее улыбка стала неуверенной, и словно черная туча накрыла ее лицо. Выпрямив спину и вздернув подбородок, она снова стала смотреть прямо перед собой.

— Пожалуйста, не рассказывай маме про сундук, а то она будет все время бояться, что Шарлотта туда заберется. Я сама буду присматривать за Шарлоттой. Не говори маме. Она только зря расстроится и опять уткнется в свои астрологические таблицы. Я стараюсь ее беречь.

Нахмурившись, Джейк положил маленький квадратик в карман своей фланелевой рубашки.

— А кто будет присматривать за тобой? — тихо спросил он.

— Я. Я сама. — Он не стал говорить, что сегодня у нее это не очень-то получилось. — А теперь уходи. — Она чуть отодвинулась и съежилась, словно стараясь стать невидимой. — Мне нельзя с тобой разговаривать.

— Почему? — удивился он.

— Потому что ты Рейнкроу. — Она дрожала. — Уходи. Это серьезно. И мы с тобой не поженились. Нельзя пожениться, пока не можешь голосовать и иметь детей.

— Ну, я же не требую от тебя ни того, ни другого.

— Нужно держаться за своих.

— Это тебе твоя тетя сказала?

— Тетя Александра мне друг. А ты ненавидишь ее, значит, ты мне не друг.

Джейк осторожно положил руку ей на плечо. Дрожа, она попыталась отодвинуться, но он ее удержал. Он чувствовал ее страх и смятение, чувствовал, что она несчастна. Вдруг он увидел у нее на шее тоненькую золотую цепочку и легонько ухватил ее кончиками пальцев. Саманта быстро прижала руку к груди, но было поздно: он успел увидеть рубин, который когда-то ей подарил, — теперь-то он знал, что этот камень и пяти долларов не стоит, но тогда он страшно гордился собой. Как же, нашел такое сокровище!

— Меня ты не обманешь. Даже и не пытайся. Она нахмурилась, глаза полны отчаяния.

— Пожалуйста, пожалуйста, уходи, — сказала она едва слышным, прерывающимся голосом. — И не приходи больше. Когда я вырасту и заработаю много денег, тогда я смогу с тобой говорить. Но пока я должна поступать так, как будет лучше для мамы и Шарлотты.

И тут он понял, в чем дело. Она попала в сети тетушкиной расчетливой щедрости, и Александра хотела быть уверенной, что жертва не убежит.

— Послушай меня, — сказал он. Чтобы их лица оказались на одном уровне, ему пришлось присесть на корточки. — Ты заботишься о своей семье, работаешь — хорошо. Но только не думай, что есть такое темное и безнадежное место, где я тебя не найду. Я все равно приду за тобой, и твоя тетя ничего не сможет поделать. Понимаешь?

Она закрыла глаза и сжала губы. Джейк вздохнул, выпрямился и пошел вдоль стены. Мистер Блек, заметив его, дал гудок.

— Увидимся, — оглянувшись, сказал Джейк.

Она быстро посмотрела вокруг и позвала его по имени. Джейк остановился. Она подалась вперед и пристально посмотрела на него. На долю секунды она вдруг показалась ему старше своих десяти лет — такой прием есть в кино, когда сквозь черты маленькой девочки вдруг проступает ее взрослый образ. Это его потрясло — он понял, что будет чувствовать к ней тогда, и понял, что сила этих чувств никогда не ослабеет.

— Когда? — спросила она.

Джейк поморгал. Видение исчезло, но память о нем осталась. Откашлявшись, он сказал как мог шутливо:

— Когда ты получишь право голосовать.

* * *

Он был новый, просторный и чистый. Огромные окна выходили на широкий мощеный тротуар, на котором чинно стояли деревянные скамейки и красивые каменные вазы с японскими карликовыми клёнами. Рядом была химчистка — ее владельцы, чета молодых вьетнамцев, принесли им коробку засахаренных апельсинных долек, чтобы поздравить с новосельем. С другой стороны был книжный магазин, за ним — лавка флориста, скобяная лавка и магазин спортивных принадлежностей. Площадка для парковки блистала чистотой и ночью освещалась высокими фонарями. Торговый центр стоял на оживленной улице с четырехрядным движением. Значит, от покупателей отбоя не будет.

Никаких пьяниц. Никаких подвалов. Никакой оголенной проводки, никаких крыс, шныряющих по кухонному полу.

Франни сидела на еще не распакованной картонной коробке в новом помещении «Бакалейной лавки здорового образа жизни» и плакала от счастья.

Сэмми, расставлявшая банки с мюсли на новеньких блестящих металлических полках, приостановила работу и с беспокойством на нее посмотрела. Шарлотта, которая под руководством Сэмми вскрывала коробки, подбежала к матери.

— Что такое, мама? Ты увидела таракана?

— Ни одного таракана, — ответила Франни, одной рукой вытирая глаза, а другой гладя короткие светлые волосы Шарлотты. — Просто не верится. Боже мой, месяц назад совершенно чужой нам человек пришел и сказал, что хочет открыть вот такой магазин в своем новом торговом центре, — и мы здесь. Арендная плата ничуть не выше, чем на старом месте. Наверное, папа послал нам доброго ангела.

— По-моему, мистер Гантер не похож на ангела, — сказала Сэмми, снова принимаясь расставлять банки. — Он просто умный человек, которому нужно с толком сдать помещение. — И, помолчав, добавила, чтобы сделать приятное маме: — Но, может быть, папа действительно нашептал ему в ухо.

Шарлотта прижалась к маме и требовательно посмотрела на нее.

— А когда к нам приедет тетя Александра? Разве она не хочет посмотреть новое место?

— Я думаю, тетя будет в шоке, малышка. Сэмми, методично расставляя товары по полкам, подумала, что тетя Александра отнюдь не радуется их удаче. Но вслух этого не сказала — в конце концов, тетя Александра по-прежнему платила за аренду помещения.

Мамин добрый ангел настежь распахнул стеклянные двери и вошел, приветственно взмахнув рукой.

— Устраиваетесь, милые дамы?

Мама вскочила, поздоровалась с ним, и они стали обсуждать рекламу, которую мистер Гантер хотел дать в воскресной газете, с перечислением всех магазинов своего торгового центра и часов их работы. Продолжая заниматься своим делом, Сэмми с интересом рассматривала владельца торгового центра. Мистер Гантер был низенький и толстенький. Носил ковбойскую рубашку с галстуком из узкой ленточки и брюки, которые удерживал от падения на его ковбойские сапоги только широкий кожаный ремень с огромной пряжкой. У него были редкие каштановые волосы и маленькие серые глазки, которые исчезали в складках щек, когда он улыбался. На пухлых пальцах он носил множество серебряных перстней с разноцветными камнями. Такого странного на вид бизнесмена Сэмми никогда не смогла бы вообразить, но он был очень мил.

— Где я оставила то, что написала для рекламы? — озабоченно спросила мама.

— Я положила листок в папку с надписью «Реклама», — ответила Сэмми. — Она на столе.

— Спасибо, маленькая. Пойду перепишу для мистера Гантера. — Мама отправилась в подсобную комнатку, Шарлотта увязалась за ней, а Сэмми подошла к мистеру Гантеру, желая получше рассмотреть его перстни.

— Вы такая серьезная юная леди, — широко улыбнулся он.

— Я занимаюсь бизнесом, — сообщила она ему. — Я хочу зарабатывать много денег. Чтобы оплачивать аренду и все счета и отправить сестру в колледж, когда она вырастет.

— Весьма почтенные намерения.

— А что значат эти буквы на вашем перстне на мизинце?

Он вытянул правую руку. На мизинце красовался серебряный перстень, украшенный только лишь орнаментом из переплетенных букв.

— Это значит: чероки, — охотно объяснил он. — Чероки — единственные индейцы, у которых есть своя письменность. Ее изобрел человек по имени Секвойя, причем очень давно.

— А вы индеец?

—Да.

У нее даже рот приоткрылся от удивления. Мистер Гантер был еще меньше похож на индейца, чем Джейк. У Джейка по крайней мере были черные волосы, немного скуластое лицо, и он был смуглым. А мистер Гантер выглядел так обыкновенно.

— У меня есть друг-индеец, — похвасталась Саманта. — Но вы на него совсем не похожи, — уточнила она.

— Моя прабабушка была чероки. Но индеец ты или нет — это здесь. — Он показал себе на лоб. — И здесь. — Рука в перстнях опустилась на грудь.

— Кто считает себя индейцем, тот и становится индейцем? — удивилась Саманта.

Он засмеялся и кивнул.

— Примерно так. — Он округлил руки, словно бы держа в них шар. — Если ты индеец, то ты часть мира, где все на своем месте, никто никому не мешает и все взаимодействуют друг с другом — люди, горы, деревья, животные. — Он развел руки в стороны. — А если ты не индеец, то люди отдельно ото всего. Они забыли, что они часть мира. Они даже друг с другом разучились жить вместе.

— И вы позвали нас в свой торговый центр, потому что вы индеец?

Он дотронулся до кончика носа — тем же жестом, что только что до груди.

— Я умею искать камни, и если я вижу бриллиант в пыли, я беру его и помещаю в достойную оправу, чтобы он засверкал всем на удивление.

— Мой друг знает о камнях все, — таинственно прошептала она. — Он тоже умеет искать их. Он подарил мне вот этот. — И она вытащила из-под воротника свитера свой рубин. — Я уверена, он мог бы вам показать, где искать камни. Наверное, вы о нем слышали, потому что он тоже индеец. Его зовут Джейк. Джейк Рейнкроу.

Мистер Гантер пошевелил было губами, но ничего не сказал, только улыбнулся ей. Она глубоко вздохнула.

Тут вошла мама с листком бумаги, и мистер Гантер подмигнул Саманте. Зажав в руке свой рубин, она подошла к огромному окну. Конечно, это Джейк послал им мистера Гантера. И вот — мама успокоилась и стала улыбаться, Шарлотта не будет больше визжать и отпрыгивать от крыс… А что до тети Александры — Саманта ведь не просила Джейка им помогать, правда? Так что она не нарушила обещания.

А когда она вырастет и заработает столько денег, чтобы хватило на достойную жизнь всей ее семьи, так что уже ничего не будет должна тете Александре, она найдет Джейка и скажет ему — скажет то, что чувствует сейчас. Я люблю тебя, Джейк Рейнкроу.

Глава 10

В тот момент, когда Элли — последняя из выпускников с отличием — вышла из актового зала в ярко освещенный вестибюль, увешанный флажками в честь выпускной церемонии 1979 года, вся пышность и торжественность тотчас превратились в хаос.

Большая часть старшего класса еще не получила аттестатов и стояла в проходе актового зала, заполненного многочисленными родственниками и друзьями, ожидая своей очереди. Те же, что были уже осчастливлены, немедленно обступили ее и забросали вопросами. Элли захотелось, чтобы Джейк, который должен был получить аттестат одним из последних — отличной степени он не снискал, а фамилия его была ближе к концу алфавита — поскорее оказался рядом. Но пока нужно было держаться в одиночку. Вопросов было так много, и задавались они так быстро, что Элли могла лишь стоять в мрачном молчании, не в силах вставить слово.

— Что случилось с твоей выпускной речью, которую ты произнесла на прошлой неделе в классе риторики?

— Ты что, с ума сошла? Зачем ты несла всю эту чепуху о новых людях, которые превратили Пандору в частную площадку для собственных игр, а всех остальных сделали нищими? Мои родители вовсе не надутые и не высокомерные. Когда мой отец строил теннисный корт, он позволял всем наемным рабочим во время обеденного перерыва купаться в нашем бассейне.

— Боже мой, Элли, ты смеялась над инаугурационной речью сенатора Ломакса! Миссис Ломакс сидела в аудитории, и у нее было такое лицо, словно она хочет тебя убить!

— И что было такого ужасного в речи сенатора? Он сказал только, что прогресс — вещь хорошая.

— Мама говорит, что у нас не было бы этой новой школы, если бы он и миссис Ломакс не заставили округ ее построить.

Элли, поправив шапочку, набрала в грудь побольше воздуха и выдала свое заключение сразу по всем вопросам:

— Чтобы пролезть наверх, сенатор Ломакс женился на деньгах моего дяди. Паяц хренов!

Из актового зала постепенно выходили ее одноклассники, расцвечивая вестибюль черным и белым: белые платья, черные шапочки. И все взгляды неизменно были обращены к ней, и шепотки тихонько клубились за спиной. Элли оглянулась в поисках Джейка, но его не было видно.

Зато лицом к лицу с ней оказался разъяренный Тим. Он покраснел так, что стал почти одного цвета с коротко подстриженными темно-рыжими волосами — грубоватые широкие черты дяди Уильяма, но без его благородства. Тим был президентом своего — младшего — класса, и сейчас поверх темно-синего костюма он повязал ленту, указывающую на статус церемониймейстера. Высокий, с бычьей шеей, мощными бицепсами и чересчур развитой вследствие занятий тяжелой атлетикой грудной клеткой, он был грозой футбольного поля — от его детской робости не осталось и следа, он был воплощенное высокомерие и самоуверенность.

— Ослица! — заорал он. — Думаешь, ты выставила дураком моего отчима? Нет, ты себя выставила полной идиоткой — себя и всю свою семью.

Элли не дрогнула, не отвела взгляда.

— Я говорила правду. Я не могу считать прогрессом то, что владелец гольф-клуба разравнивает индейский погребальный холм, чтобы сделать на этом месте восемнадцатое поле для гольфа. А также то, что на озере стало столько яхт, что диким уткам просто негде гнездиться. А «прекрасные новые возможности», о которых говорил Оррин Ломакс, открываются только для тех, кто ездит в «Мерседесах», имеет дома за четверть миллиона долларов. И если то, что я сказала, раздражает тебя — или его, или твою непробиваемую мамочку, — тем хуже для вас.

— Моя мама превратила этот захолустный городишко в то, чем он стал сейчас, и будь у тебя хоть капля ума, ты бы этому радовалась.

— Перестань глотать стимуляторы, — тихо сказала она. — Стероиды разрушают мозг.

— Я не принимаю наркотиков, — ошеломленно произнес он, от неожиданности тоже тихо.

Лучше бы она этого не говорила. У нее ведь не было доказательств. Но, так же как и Джейк, она знала множество тайн своих одноклассников. И вот прощание со школой, ощущение взрослой свободы ослабили ее всегдашнюю бдительность.

— Принимаешь, — прошептала она ему на ухо. — И стероиды, и амфетамины. Иногда после игры ты так взвинчен, что выпиваешь чуть ли не ящик пива, чтобы успокоиться. И когда ты в таком состоянии, ты можешь дать пощечину своей девушке, если она действует тебе на нервы. — Она отступила на шаг и закончила уже вслух: — А теперь скройся — иди к тому, кого интересует, что ты думаешь.

Он схватил ее за руку. Выпускники повисли на его мощных плечах, крича, чтобы он отпустил ее. Она попыталась вырваться, но он так стиснул пальцы, словно хотел добраться до кости. При этом его прикосновение сказало ей, каким паническим липким страхом он охвачен.

— Я сломаю тебе руку, если будешь повторять это вранье, — сказал он.

Вдруг на его запястье легла сильная рука Джейка. Элли видела, что обычно невозмутимые и непроницаемые глаза брата сверкают гневом. Черные, с медным отливом волосы упали на лоб — в спешке он потерял державшую их повязку. Жизнь на свежем воздухе, в горах, выдубила его кожу; привычка щуриться на горном солнце оставила морщины вокруг глаз; и зеленые глаза на этом темном лице сверкали изумрудным блеском.

Не говоря ни слова, он вывернул Тиму запястье так, что тот, взвыв от боли, тотчас отпустил руку Элли.

Его лицо вспыхнуло от унижения. Толпа одноклассников испуганно затихла.

— Куда ты лезешь? — громко, на публику, сказал Тим. — Хочешь, чтобы я сделал из тебя котлету?

— Нет, — ответил Джейк спокойно, так, будто это слово — плод его серьезных раздумий. — Но если ты еще раз дотронешься до моей сестры, то я, пожалуй, рискну.

— Ты ничтожество. Ты еще меньше, чем ничтожество. Ты даже в колледж не идешь. Мама сказала, что ты ни на что не способен, кроме как открыть сувенирную лавку для туристов и торговать в ней дешевыми камнями.

— Возможно.

То, что Джейк не обижался и не спорил, только сильнее разъяряло Тима. Выставив челюсть и опустив плечи, он подступил ближе.

— И девушек у тебя не было! Ты, что ли, «голубой»?

— Не думаю.

— Или ты любишь маленьких девочек? Вот почему мама держит племянниц от тебя подальше!

Элли похолодела. Коснувшись руки брата, она ощутила, что тот теряет терпение, хотя внешне Джейк никак не реагировал на оскорбления Тима. Она молилась про себя, чтобы у брата хватило хладнокровия и дальше держаться так же.

— Ты слишком зависишь от мамы, — сказал Джейк. — Это ведь ей ты сейчас стараешься что-то доказать, а не мне.

Тим толкнул его. Джейк отступил на шаг. Высокий и стройный, он двигался с грацией человека, с детства привычного к крутым горным тропам.

— Никогда больше так не делай, — не повышая голоса, предостерег он.

— Трус! — выкрикнул Тим и еще раз толкнул его. Правая рука Джейка взметнулась, и в следующее мгновение Тим распростерся на полу, из носа у него лилась кровь.

В это время церемония вручения аттестатов подошла к концу, и родители стали выходить в вестибюль. Раздались испуганные крики, вокруг них собралась толпа, рядом вдруг оказались мама с папой. Папа вцепился в Джейка, а Элли с мамой простирали руки к папе…

Тим сел, закрывая руками разбитое лицо. Капли крови медленно падали прямо на его костюм.

— Вставай! — Тетя Александра пробилась сквозь толпу и нависла над ним, сжимая кулаки. Тиму стало стыдно. С вымученным достоинством поверженного он неуклюже поднялся на ноги, отирая рукой окровавленное лицо и морщась от боли. — Напрасно ты изображаешь ветхозаветного патриарха, защищающего свое стадо, — набросилась она на отца. — Если твоя паршивая овца хочет бодаться, то лучше не мешай — Тим и сам может постоять за себя.

— Я не старался вырастить из своих детей боксеров-профессионалов, — довольно спокойно ответил отец. — Но мне кажется, что Тим уже в нокдауне.

* * *

— Я слышал, вчера ты сломал нос своему двоюродному брату, — приветливо сказал Джо Гантер, вылезая из машины. В руках он держал огромный сверток.

Джейк, с полотенцем на влажном плече, пошел к нему навстречу. За ним плелся неуклюжий бладхаунд-подросток по кличке Бо, насквозь мокрый и очень обиженный — Джейк только что устроил ему купание с антиблошиной обработкой. Нельзя сказать, чтобы Бо был выдающейся ищейкой, но он безусловно был великий актер. Он изображал очень серьезное отношение к работе, отчего и считался главной причиной успехов Джейка. А его репутация отменного поисковика распространилась уже по всем горам.

Джейк пожал руку мистеру Гантеру.

— У нас с Тимом возникла… ну, как бы это сказать… философская дискуссия.

Мистер Гантер засмеялся:

— В тихом омуте черти водятся. Никогда бы не подумал, что ты способен на такой бурный всплеск чувств. Я слышал, Элли своей выпускной речью тоже наделала немало шума.

Джейк пожал плечами, вежливо стараясь не смотреть на сверток в красивой специальной бумаге с цветочным орнаментом, перевязанный голубой ленточкой. На Джо Гантера это не похоже. Мистер Гантер любит украшать себя, а отнюдь не свертки. На каждом пальце блестит по драгоценному камню — большинство из них Джо нашел сам, под руководством Джейка, за последние четыре года. А мистер Гантер, со своей стороны, присматривает за Самантой, и Джейк за нее более-менее спокоен.

— А где же остальное семейство, так прославившееся своей неуживчивостью?

— Элли у папы, она теперь работает вместе с ним. А мама утром уехала во Флориду вместе с Кэти Джонс. Миссис Джонс работает для передвижной выставки народных промыслов — уговорила маму поехать с ней и взять свои акварели. Здесь мама продала уже немало, пора расширять рынок.

— И каково оно — оказаться свободным и образованным человеком? — спросил мистер Гантер.

— Хорошо. Я не создан просиживать штаны за партой. Делаю, что хочу, читаю, что хочу, сам за себя отвечаю.

— А все же не мешало бы поступить в колледж. Например, изучать геологию.

Джейк обвел рукой голубовато-зеленые горы, стеной встававшие вокруг:

— Вот мои лучшие учителя. Кто сможет дать мне больше?

— Да, деньги в банке говорят, что ты кое-чему научился.

— Им не жалко. Я ведь много не беру. Мы понимаем друг друга.

— Но все же колледж…

— Это для Элли. Она получила в университете стипендию, а я буду помогать родителям платить за то, что ей может понадобиться дополнительно. И потом, если я отсюда уеду, кто же будет работать на эти чудовищные налоги за Коув?

— Так что, ты из этой долины никуда?

— А зачем? Я — здешний. Мне эта долина нравится.

— Ты любишь эти места, — поправил его мистер Гантер. Поскольку Джейк на это ничего не сказал, он дипломатично перешел к следующей теме: — Ну и каковы же твои планы?

— Немножко добывать камни, немножко работать на отдел шерифа поисковиком, — Джейк посмотрел на бладхаунда, который блаженно растянулся на травке в опасной близости к маминой клумбе с ирисами. — Если, конечно, Бо не сбежит от меня, не выдержав еженедельной антиблошиной процедуры. Хотя за столько времени пора бы ему уже и привыкнуть.

— Мужчина может зависеть от нрава своей собаки. — Мистер Гантер рассматривал Бо — четыре килограмма складочек на рыжей шкуре. — Особенно если собака настолько уродлива, что больше ее никто не возьмет. — Мистер Гантер значительно откашлялся. — Но приходит время, когда мужчина спрашивает себя, не нужен ли ему кто-то еще? Двуногий, а не четвероногий. Пахнущий получше, чем Бо, и в кружевном белье…

— Однажды Элли напялила свой лифчик Бо на голову, и он не особенно возражал.

— Ладно, мальчик, нечего ходить вокруг да около. Ты очень симпатичный забияка, и ставлю все, что у меня лежит в банке, что разные, нахальные девчонки бегают за тобой. А ты, говорят, никогда… ну, сам понимаешь. Никогда даже удочку не закидывал, чтобы, рыбку поймать, если ты понимаешь, о чем я говорю.

Джейк стоял, скрестив руки на груди.

— Просто выжидаю, когда проплывет рыбка получше, — сухо ответил он. — А с удочкой у меня все в порядке.

Мистер Гантер покачал головой и рассмеялся.

— Ну, уж что-что, а сила воли у тебя есть. — На этом он счел возможным закончить обязательный обмен любезностями и перешел к цели своего визита. — Твоя маленькая рыбка потихоньку подрастает. Шлет тебе подарок к окончанию школы.

Саманта! Его охватило волнение и любопытство. Он помнил десятилетнюю девочку, какой она была четыре года назад, но в то же время перед его мысленным взором неизменно стоял ее взрослый образ, промелькнувший однажды в его воображении — образ, который, вероятно, сейчас приближается к реальности.

Коротко поклонившись в знак благодарности, он принял подарок, но не спешил его распаковывать. Он привык защищать свой внутренний мир, свое понимание вещей, свои чувства, свои отношения с людьми. Мистер Гантер подождал с минуту, но зря — Джейк делал вид, что внимательно изучает неправдоподобно тоненькую голубую ленточку. Ему вспомнилась молчаливая светловолосая малышка, которая ухитрилась вплести ленточку даже в коровий хвост и смотрела на него самого так, словно собиралась тоже чем-нибудь украсить.

— Ну ладно, — наконец сказал мистер Гантер. — Я так понимаю, ко мне здесь относятся примерно как к москиту. Ты не передумал, мы пойдем на следующей неделе копать на Торговую гору?

— Конечно, пойдем.

Мистер Гантер, уже поставив один дорогой, ручной работы ботинок в машину, застыл в раме дверцы, как эдакий пузатый Рей Роджерс, и задумчиво посмотрел на Джейка.

— Ты действительно думаешь, что испанцы Де Сото добывали там изумруды?

Джейк кивнул. Лицо его было непроницаемо.

— Так гласит легенда. Миссис Большая Ветвь говорила, что ей рассказывал об этом ее прадедушка. Будто бы он нашел трехсотлетние деревья каштанов, которые росли у входа во что-то похожее на заброшенную штольню. Потом эти деревья погибли.

— Интересно, — сказал мистер Гантер. — Столько подобных легенд оказались просто сказками, но ты почему-то решил, что эта — не сказка.

— Посмотрим.

— Ты знаешь, у тебя, наверно, сильно развито шестое чувство — иначе как ты находишь и людей, и предметы?

— Нет. Я читал. Я учился. Только логика.

— Ладно. Не хочешь, чтобы зря болтали о твоих способностях, и правильно. А то оглянуться не успеешь, как повалит народ со всякими картами Таро, листьями чая и прочим, хоть надевай тюрбан да добывай себе хрустальный шар.

— Вынужден разочаровать.

— Франни Райдер любит все эти глупости. У нее в магазине постоянно толкутся и гадалки по руке, и предсказатели судьбы. Кого там только нет. Она собирает вокруг себя больше психов, чем белка орешков. А бедная мисс Сэмми смотрит на них такими глазами, словно они вот-вот уведут у нее из-под носа кассовый аппарат. — Мистер Гантер взобрался в машину, захлопнул дверцу и, выставив локоть в открытое окно, покачал головой. — Знаешь, это как дети священника — они в детстве так объелись религией, что, став взрослыми, совсем не заходят в церковь. Так и твоя рыбка — вокруг нее столько всей этой чепухи, что она скоро, кажется, у собственной тени будет спрашивать документы, чтобы не сомневаться в ее существовании.

Помахав рукой, он наконец уехал. Джейк неподвижно стоял посреди двора, обдумывая услышанное. Потом подошел к террасе, сел на ступеньки и стал медленно развязывать большой мягкий сверток.

Одеяло. Золотисто-коричневое одеяло, простеганное удивительно знакомыми зигзагами — Джейк узнал орнамент чероки. Он провел огрубевшими кончиками пальцев по крошечным ровным стежкам — неужели человеческим рукам под силу такая тонкая работа! Восхищенно вздохнув, он положил руки на мягкую материю, впитывая ее тепло. Саманта сшила ему одеяло — чтобы он спал под ним, чтобы предавался мечтам. Как могла она знать, что для него каждую ночь заворачиваться в это одеяло — это словно бы спать с ней.

Черт, ведь ей всего четырнадцать лет! До сих пор он не позволял себе так думать о ней — или, по крайней мере, изо всех сил старался. Он положил одеяло рядом с собой на теплый деревянный пол террасы и не удержался от искушения еще раз погладить его рукой. Но этот непроизвольный жест заставил его вздрогнуть — прикоснувшись к ее подарку, он словно прикоснулся к ее отчаянию. И застыл, обеими руками вцепившись в одеяло и слепо глядя в пространство.

* * *

— Все пропало. Все наши сбережения. И виновата в этом я. — Мама упала на диван в гостиной, невидящими глазами глядя на окно, закрытое занавесками, которые Сэмми сделала сама — из экономии. Она также шила и одежду для всех троих, и работала в магазине каждый день после школы и по субботам и воскресеньям. Сэмми молча стояла посередине небольшой комнаты, скользя глазами по мебели, купленной на блошином рынке и любовно приведенной в порядок. Она чувствовала себя так, словно ее предали. Столько лет тяжелой борьбы за то, чтобы не зависеть от чековой книжки тети Александры. Она, правда, сделала первый взнос за этот маленький домик, в котором они теперь жили, но Сэмми очень гордилась тем, что последующие выплаты они делали сами.

В банке у них лежало десять тысяч долларов. Сэмми начала уже успокаиваться и привыкать к независимости, реально веря, что через несколько лет они полностью выйдут из-под постоянного контроля со стороны тети Александры. И будет достаточно денег на колледж для Шарлотты и на оплату всех маминых счетов, и к восемнадцати годам она будет вольна делать то, что хочет. И в первую очередь она думала о Джейке.

Шарлотта, маленькая, бесконечно печальная, не находя себе места, взобралась к маме на диван.

— Мистер Друри сбежал? — спросила она. — А почему? Ведь он хотел открыть на наши деньги магазин здоровой пищи, как у нас.

— Потому что он обманщик, — объяснила ей Сэмми. — Он уговорил маму дать ему денег в долг и скрылся. И, конечно, никогда не вернется.

— Я была так в нем уверена, — простонала мама, закрыв лицо тонкими, бледными руками. — Я изучила его астрологические карты, и линии ладони у него были хорошими…

— Ты посмотрела на звезды и решила, что все в порядке, — Сэмми была в отчаянии, но затравленное выражение маминого лица заставило ее прикусить язык. Мама — вечный оптимист, она патологически не видит разницы между жизненно важными вещами и чепухой.

— Я сделала то, что подсказали мне чувства, — слабо оправдывалась мама. — Иногда ведь надо доверять своим чувствам, Сэмми.

— Нет, не надо! Верить можно только холодным, неприятным фактам. А дело в том, что Малькольм Друри был слегка похож на папу, разговаривал как мечтатель — и ты не пожелала слушать меня, когда я говорила, что он не может заменить папу.

— Сэмми, не надо, — заплакала мама. — Прости меня. Не надо меня ненавидеть.

Сэмми тоже не смогла сдержать слез.

— Я не тебя ненавижу. Я не могу смириться с тем, что ты опять просила денег у тети Александры.

— Сэмми, но твоя тетя ничего не имеет против. Она любит нас. Она всегда рада нам помочь. Это же только в долг. Я расплачусь с ней.

— Мы будем с ней расплачиваться вечно.

* * *

На следующий день Сэмми работала в магазине одна, силы ее совсем иссякли. Дело шло вяло — за целый час в магазин не зашел ни один покупатель. Она ушла в заднюю комнатку, сбросив сандалии, с ногами забралась на пружинный диванчик и стала смотреть в окно, пристроив руки на спинку диванчика, а подбородок — на руки. Было жарко; виниловая обшивка липла к голым ногам — там, где кончались шорты, на руки и на лицо из окна лился солнечный свет. Она тщетно пыталась натянуть пониже короткие рукава легкой клетчатой рубашки — у мамы были, кроме всего прочего, весьма своеобразные воззрения на загар; она говорила, что загорать — это все равно, что сунуть голову в микроволновую печь.

Мама поливала Сэмми и Шарлотту жидкостями для защиты от солнца и затеняла зонтиками столько лет, что Сэмми уже и не помнила, когда в последний раз видела свою кожу хотя бы чуть золотистой. Ее руки — если она вдруг их замечала — казались фарфоровыми, а овальные, удивительно красивой формы ногти росли так быстро, что приходилось через день подравнивать их щипчиками. Наверное, из-за маминого непомерного увлечения витаминами и минеральными добавками, коими она настойчиво пичкала своих дочерей.

Сэмми уныло смотрела на высокие холмы, застроенные пыльными зданиями различных контор — так называемая деловая часть города. А горы вдалеке были темно-зелеными и прохладными, и по вечерам над ними поднимался сладко пахнущий голубоватый туман. Зато здесь все казалось серым, даже воздух.

Как она жалела, что пошел прахом ее труд! А еще ей мучительно хотелось стать гораздо старше, и хотелось верить, что мальчик, с которым она разговаривала всего лишь три раза в жизни, мальчик, семью которого так ненавидела ее тетя, не счел ее подарок на окончание школы непрошеным напоминанием о глупых ребяческих обещаниях.

— Саманта? — Голос был низкий и глубокий.

Она подняла голову, но не могла заставить себя оглянуться из страха, что этот голос ей только померещился и глупо искать его источник. Она так погрузилась в свои мысли, что не услышала звона колокольчика, когда дверь магазина открылась.

— Саманта? — снова сказал он, и на сей раз, она поняла, что голос реален. Почему-то он всегда находит ее, когда ей нужна помощь. Это непостижимая тайна — но во все поворотные моменты ее жизни он неизменно оказывается рядом.

Саманта медленно обернулась. В дверях стоял Джейк.

* * *

Она больше не ребенок — собственно, она никогда не считала себя ребенком, — но теперь ее тело совпало с той стадией полного расцвета, что задумывал Творец. Новое возбуждающее чувство осознания своего пола, завершило то, что раньше было только лишь намечено. Мама сказала бы, что в ней открылись инь и янь, а Сэмми называла это просто «биологией». И почему-то вдруг эта «биология» стала самой мощной силой на свете.

Он приближался медленно. Его зеленые глаза, затененные густыми черными ресницами, жадно вглядывались в нее, словно он хотел запечатлеть каждую черточку ее облика во всех подробностях. Сэмми с чуть болезненной застенчивостью смотрела на него, узнавая и не узнавая. Он стал гораздо выше, чем она помнила, — широкие плечи, мощные руки, узкие бедра и длинные ноги; перевернутая пирамида. Черные с рыжеватым отливом волосы откинуты с высокого лба назад, их непокорная копна почти достигает плеч. На нем была тонкая голубая рубашка с закатанными рукавами и вылинявшие джинсы с обтрепанными штанинами, немного свободные, их поддерживали яркие вышитые подтяжки. На ногах — совершенно бесшумные кожаные ботинки.

Он осторожно опустился на другой конец дивана, положив на колени большие грубоватые руки. Он не сводил с нее прямого, немигающего взгляда, от которого у нее перехватывало дыхание. Дрожащей рукой она зачем-то вытащила из-под воротничка рубашки тонкую цепочку, и, когда он увидел знакомый камень, его напряженное лицо разгладилось. Джейк протянул ей руку. Не дотрагиваясь до нее выпрямленными, чуть растопыренными пальцами, он ждал. Сэмми несмело коснулась его руки кончиками пальцев. И неловкость сразу же исчезла. Сэмми вложила свою руку в его, пальцы их переплелись, и спаянные в один слиток их руки легли на диванную подушку между ними.

— Ты сделала то же самое, что и в первый раз, когда я тебя увидел, — сказал он.

— Что? — прошептала она.

— Взяла меня за руку так, словно никогда не отпустишь.

Они помолчали, целиком уйдя в ощущение биения собственных сердец и тепла сомкнутых рук.

— Я не помню, — наконец печально сказала она. — Ты против?

— Нет. Я рад, что ничего не изменилось.

— Меня вообще-то ситают упрямой.

— Это хорошо. Веру часто путают с упрямством.

Не в силах справиться с собой, она стала на колени прямо на диван, быстро обняла его свободной рукой и уткнулась лицом в его теплую шею. И мгновенно отстранившись, опять села на свое место, продолжая крепко держать его за руку. Она дрожала — а может быть, он дрожал или оба они. Казалось, что чувства их так одинаковы, что отныне происходящее с одним тут же передается другому.

— Ну, здравствуй еще раз. Я слышал, у тебя неприятности.

— От кого?

— Слухом земля полнится. Я просто настроил уши.

— Должно быть, у тебя чуткая антенна.

— Считай, что так. Ну, расскажи мне, что произошло.

И она, не задумываясь, выложила ему все подробности маминого безрассудного увлечения Малькольмом Друри, который вкрался в их жизнь с замечательной идеей открытия гомеопатической аптеки и исчез, как только мама вложила все их сбережения в осуществление его планов.

— У нас были приличные деньги в банке. Мы жили хорошо и уже не нуждались в помощи тети Александры. Но деньги исчезли. Мама совершила ошибку, а я не смогла ее остановить.

— Я знаю, — сказал он и тотчас подумал, что лучше бы ему этого не говорить.

Сэмми смотрела на него, ища объяснения. Ну конечно!

— Спорим, это Джо Гантер тебе сказал, — осторожно сказала она. — Должно быть, ты просил его помогать нам. Да?

Как ни странно, Джейк вздохнул с облегчением:

— Ты, должно быть, ясновидящая.

— Пожалуйста, не шути так, — поморщилась она. — Я с трудом живу среди всей этой чепухи. Мама искренне верит во все это, а что касается меня, то я выловила бы всех доморощенных гуру на земле и отправила бы на необитаемый остров, где они могли бы тянуть деньги только друг из друга.

По его лицу пробежала непонятная тень.

— Ты больше никому не доверяешь. Ты боишься.

Даже меня, — сказал он, словно заглянул ей прямо в душу — в ее усталую, напуганную душу.

Она так хотела побыть с ним. У нее накопились к нему тысячи вопросов. Его рука сжала ее пальцы сильно, но не больно, с убеждающей ласковостью, которой она испугалась, ибо ей невозможно было сопротивляться. Ничто и никто, кроме него, не вызывал у нее таких чувств. И потрясение от того, что она снова видит его, действительно сменилось страхом. Она подумала о последствиях.

— Много лет назад я решила, что должна заботиться о маме и Шарлотте. Тетя Александра много значит для них. Возможно, она единственная, кому я могу доверять.

— Ты боишься ее и не хочешь в этом сознаться, — сказал он.

Такая бомба сразу заставила ее насторожиться. Она не могла этого отрицать, но ему-то откуда знать?

— А ты нет? — холодно спросила она.

— Я боюсь того, что она может сделать с тобой.

Она тихо, с облегчением вздохнула, ей было приятно это слышать, но перестать нервничать совсем она не могла.

— Зачем же ты пришел сюда, если знаешь, что это может вызвать неприятности?

Он не смотрел на нее — глаза полузакрыты, челюсти плотно сжаты.

— Я скоро уйду. Если хочешь.

— Я… Джейк… Я не хочу… Но только… — Голос ее горестно оборвался, плечи поникли — У тебя, наверное, много девушек, — наконец произнесла она. — И машина. И… свобода. — Она быстро взглянула на него. — Ты можешь даже голосовать.

— Насчет девушек ты ошибаешься, Сэмми.

— Ха! С твоей внешностью? Ты же не сумасшедший, чтобы не… — Она прикусила язык, желая взять последние слова назад.

— Считай, что сумасшедший.

— Я хочу, чтобы мне скорее исполнилось восемнадцать, — заговорила она горячо и торопливо. — Я чувствую себя такой взрослой.

— Не к спеху, — слегка улыбнулся он.

— К спеху, к спеху!

А про себя подумала: «Если бы мне было восемнадцать лет, я бы пошла за тобой куда угодно. Я бы узнала о тебе все-все. И с тобой я проделала бы все эти вещи, о которых стала задумываться после того, как прочла первый из любовных романов, которые мама прячет под кроватью…»

Джейк что-то пробормотал. Что-то похожее на «Стоп, мальчик», но так тихо, таким хриплым шепотом, что она и не расслышала как следует.

— Что? — переспросила она.

— Ничего. Если бы тебе уже исполнилось восемнадцать.

— Если бы мне уже исполнилось восемнадцать, я бы… — И она замолчала. Мечты, мечты. Всегда-то они разбиваются о суровую действительность. — Мне бы все равно пришлось заботиться о маме и Шарлотте, Потому что их жизнью по-прежнему будет управлять тетя Александра. — Она подалась к нему. — А твои родители не могут с ней помириться? Ведь твой дядя давно уже умер, а рубин — это всего только камень.

Даже внезапный заморозок не смог бы так изменить атмосферу. Лицо Джейка застыло, и холодный, острый блеск в его глазах заставил ее вздрогнуть.

— Она воровка, — сквозь зубы произнес он, негромко, но сильно. Сэмми не сразу поняла, что звучит в его голосе — предостережение, презрение? Или какое-то зловещее признание чужой силы? — И она опасна.

— Воровка? Опасна?! Я знаю о ней множество неприятных вещей — она ограниченна, она сноб, и… даже мама признает, что она нравственно испорчена, но ты говоришь о ней так, словно она просто чудовище. Но это же не так. У нее есть совесть. Может быть, очень и очень мало, но все-таки есть. И она любит свою семью — конечно, по-своему, на свой змеиный манер.

Он наклонился к ней и тихо сказал:

— Ты не знаешь о ней того, что знаю я.

— Так скажи мне, и буду знать.

Он открыл было рот, но не произнес ни звука. На лице отражалась внутренняя борьба, тяжелая и безнадежная. Выражение глаз сделалось таким гневным и трагическим, что Саманта едва не вскрикнула от боли. Наконец, тяжело вздохнув, он заговорил:

— Из-за нее мой дядя стал жалким. Она рассорила его с семьей и друзьями. Она использовала его немалое состояние и честное имя для того, чтобы превратить наш город в такое место, где имеют значение одни лишь деньги. И началось все это с того, что она получила рубин, который должен принадлежать моей матери. Так что это не просто камень.

— Конечно, это очень ценный камень, — согласилась Сэмми. — Настолько ценный, что люди не в силах отказаться от него. Но у нее больше нет этого камня — ты же знаешь, она похоронила его вместе с дядей Уильямом. Она пожертвовала им. А ты не можешь? Ты не можешь забыть все это?

— Нет. Потому что я не думаю, что она и вправду пожертвовала им. Я думаю, она врет.

Сэмми во все глаза смотрела на него. Сердце ее упало.

— Но зачем? Она ведь не может продать такой камень, чтобы никто об этом не узнал; она не может даже носить его после всего, что произошло.

— То, что ты хочешь узнать, лежит вне здравого смысла.

— Все можно объяснить, было бы желание. — Она не хотела с ним ссориться; тетя Алекс и так слишком часто вставала у них поперек дороги. — Я не хочу, чтобы ты оказался прав насчет нее, — потерянно сказала она. — Когда ты смотришь на меня, ты всегда думаешь о ней. Да?

—Нет.

Ей в голову пришла страшная мысль: «А вдруг он рассматривает меня только как средство добраться до нее? Только потому, что она не хочет иметь дела с его семьей. Вдруг он просто использует меня?»

— Перестань, — сказал он, тяжело дыша. Он смотрел ей прямо в глаза, и она не могла отвести взгляда. — Я мог оставить вас среди тех магазинов рухляди в Эшвилле, чтобы вы там обанкротились. Я мог не открывать старого сундука, и ты бы задохнулась.

Как ему удалось угадать, чего она боится? Или, может быть, он просто говорит то, что она хочет услышать? Ей захотелось высвободить руку, но неожиданно она почувствовала, что он не отпускает. Она потянула сильнее. Он все равно не отпускал.

— Не бойся меня, — быстро проговорил он. — Она только этого и хочет. Чтобы ты целиком принадлежала ей. Ты для нее куда ценнее дяди Уильяма, и даже ценнее, чем Тим. Потому что она думает, что ты можешь стать такой же, как она. Тогда она будет счастлива.

— Не говори о ней так, словно у нее есть рога и хвост!

— Лучше бы они у нее действительно были — тогда всякий бы увидел, кто она есть на самом деле.

— Я не верю ничему, чего я не могу увидеть, или потрогать, или доказать, или…

— Поверь! Ты должна поверить! — Это было невыносимо.

Сэмми вырвала руку и встала. Что ему надо от нее?!

— Лучше уходи, — сказала она. — Если ты не хочешь, чтобы она застала тебя здесь и пришла в ярость.

Он тотчас поднялся и заговорил, нависая над ней во весь свой немалый рост. Если бы он не переживал за нее по-настоящему, то вряд ли бы так испугался. Эта мысль ее еще больше смутила.

— Вот что ты должна запомнить, — сказал он. — Я не хочу привлекать ее внимания. Когда-нибудь придется, но пока лучше не надо. Ни к чему, чтобы кто-нибудь страдал из-за моей неосторожности. Так что пока я намерен ждать. Может быть, ты единственная можешь ее остановить. Я не знаю. Но я знаю, что скорее умру, чем допущу, чтобы она тебя обидела.

Сэмми заплакала, избегая смотреть на него.

— Я не смогла остановить даже гнусного вымогателя, который ограбил мою мать.

— А у тебя есть его фото? Я… иногда выполняю кое-какую поисковую работу для отдела шерифа в Пандоре, и я неплохо знаю тамошних детективов.

— Мы уже давали фотографию в полицию.

— Но все же и я возьму, покажу знакомым сыщикам. Хуже не будет.

Подавленная и взволнованная, она подошла к маленькому столику в углу и выдвинула ящик.

— Возьми. Я заказала целую пачку. Этот снимок мама сделала в тот день, когда они ездили на какой-то симпозиум по магическим числам. — Она осторожно протянула фото, избегая касаться его руки. — Я надеюсь — мама не будет возражать, если я от него избавлюсь. А теперь уходи. — И она махнула рукой. Сердце колотилось, в горле распухал комок, но она все же выдавила: — Надеюсь, тебе понравилось одеяло. Оно из шелка. Я вспомнила о шелковом блеске звездных рубинов, вот и… Ну, оно практически вечное…

— Саманта, я люблю… его. Я очень… люблю его.

Она отвернулась, опустив плечи. Его мягкие ботинки почти неслышно прошелестели по полу, мелодично звякнул дверной колокольчик — дверь за ним закрылась.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она.

* * *

— Вчера я ездил в Эшвилл повидать Саманту Райдер, — вытирая грязные руки промасленной тряпкой, сказал Джейк отцу в сумрачном уединении конюшни. Ромашка давно уже отправилась на коровьи небеса; молоко они теперь покупали в сверкающем новизной универмаге на Верхнем шоссе, в нескольких милях от Пандоры. А несколько лет назад и Грэди отдали в хорошую семью в главной резервации. Теперь он приучал там молодое поколение с уважением относиться к злобным пони. Хлев совмещал в себе сарай и гараж.

Отец, вспотевший от страшной жары, внимательно посмотрел на него сквозь сильные очки и прекратил работу. Отверткой он орудовал так же осторожно, как скальпелем. Люди, машины — папа лечил и тех и других одинаково успешно. Он не слишком удивился. Просто молча смотрел на Джейка из-под поднятого капота огромного старого «Кадиллака», который Джейк приобрел весной за пять сотен долларов и обещание убрать машину с глаз долой.

Джейк мог позволить себе автомобиль и подороже, но ему понравилась яркая индивидуальность этой старой развалины. Все в ней было солидно: и пятна ржавчины, и полинявшая обивка сидений, и виниловый верх с обильными заплатами. Папа снова стал колдовать над карбюратором, задумчиво сдвинув черные брови.

— Зачем?

— Ее мать лишилась всех сбережений из-за одного сладкоречивого негодяя — купилась на его фокусы. Я должен найти его.

— Ох, не вовремя, — сказал отец, имея в виду отнюдь не двигатель «Кадиллака». — Только матери не говори. Учитывая эффект от выпускной речи твоей сестры и сломанный нос твоего кузена, это будет перебор.

— Я думал, мама гордится нами.

— Она гордится. Но как бы это вновь не разбудило ее неуемную воинственность. — Он серьезно посмотрел на Джейка. — До сих пор я хранил твою тайну и от нее.

— Тайну?

— В прошлом году я лечил Джо Гантера от радикулита. Когда его немного отпустило, он разговорился и рассказал, что опекает Райдеров в обмен на то, что ты берешь его с собой к своим лучшим жилам с камнями.

— Я не хотел делать это у вас с мамой за спиной, но пришлось. Это не значит, что я не уважаю ваши принципы.

— Хм-м. — Отец вынул фильтр карбюратора и стал осматривать его с тем же вниманием, что и распухшие гланды или сломанный палец. — Врач обычно из первых рук узнает о проблемах, которые волнуют молодых людей, — спокойно заговорил отец, продолжая изучать фильтр. — Наркотики, алкоголь, драки, автомобильные аварии по глупости, идиотские выходки. В мой кабинет приходят юноши, которым необходимо лечение пенициллином — и все по той же причине, что уже раз шесть до этого. Или девушки, не старше твоей сестры, и говорят, что у них якобы есть подруга, которой срочно нужно узнать, где можно сделать аборт. — Он помолчал, вертя в руках фильтр, словно бы всецело им поглощенный. — И я говорю себе: я счастливейший человек в мире! Потому что каким-то образом нас с мамой господь благословил парой тибетских монахов.

— Монахов? — Джейк едва не улыбнулся.

— Добрых, разумных. Красивых. Ответственных. Никак не дождусь, когда же вы начнете делать что-нибудь такое, отчего мы, наконец, поседеем.

— Ну, Элли бредит только изучением медицины, и поскольку она скоро уедет в университет, то вряд ли успеет устроить что-то подобное, — сказал Джейк и добавил про себя, что она не подпускает к себе мальчиков, потому что насквозь видит все их липкие, не отличающиеся разнообразием намерения.

— А ты? — спросил папа. — Чему всецело решил посвятить себя ты?

— Поверь, я не теряю времени на дурные привычки.

— Но, как я понимаю, Саманту Райдер к категории дурных привычек ты не относишь?

—Нет.

— А ты отдаешь себе отчет в том, что она несколько младше тебя? Мне не хочется ставить вопрос так, но ведь существуют законы…

— Они и вполовину не так строги, как те, по которым я сам сужу себя. — Джейка мучила необходимость, с одной стороны, защититься, а с другой — не выносить на обсуждение свои чувства. — Она достойна того, чтобы подождать. Я буду ждать.

Отец тяжело вздохнул.

— Хорошо. — Посмотрев на Джейка, он мрачно улыбнулся. — У меня есть еще несколько лет, чтобы придумать, как подготовить твою мать к тому, что ты в один прекрасный день введешь в дом племянницу Александры. Спасибо, что предупредил.

— Мама не отвернется от Саманты. Это было бы нечестно.

— Видишь ли, но представления твоей матери о честной игре слишком часто подвергались испытаниям. — И папа снова углубился в карбюратор. Серьезный мужской разговор окончен, понял Джейк и тоже склонился над двигателем.

— Так я собираюсь на Багамы, поискать негодяя, который украл деньги у миссис Райдер, — подводя итог разговору, сообщил он.

Глава 11

Малькольм Друри лениво дремал в шезлонге под роскошным тропическим солнцем, у гостиничного бассейна с водопадом и с видом на океан. На столике перед ним стоял бокал рома со льдом. Неторопливо намазывая тело маслом для загара, он мысленно благодарил свою счастливую судьбу.

Он потянулся к полотенцу, которым прикрыл свои часы и бумажник, и его рука неожиданно столкнулась с чьей-то еще. Он вздрогнул и повернул голову — на него в упор смотрели суровые зеленые глаза молодого человека весьма впечатляющего роста и сложения, который, опустившись на корточки рядом с шезлонгом, совершенно спокойно обыскивал имущество Малькольма, как будто имел на это полное право. На фоне пестро, по-курортному одетых беззаботных отдыхающих этот сосредоточенный незнакомец в джинсах и футболке казался совершенно неуместным — и опасным.

Всю свою сознательную жизнь Малькольм кормился врожденной склонностью обманывать легковерных, предусмотрительно избегая остальных. И то, что он увидел в глазах незнакомца, заставило его кожу покрыться мурашками.

— Эй, не трогайте мои вещи, — дрожащим голосом сказал он.

— Ты уже истратил все деньги, — ответил тот басом, чуть врастяжку. — И те, что украл, и те, что она тебе за это заплатила.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. — Малькольм подхватил свое имущество, как только незнакомец небрежно швырнул его на розовый кафель.

— Александра Ломакс, — лаконично пояснил непрошеный визитер.

У Малькольма перехватило дыхание, но лгал он вполне автоматически:

— Я никогда не слышал этого имени. Чего вы хотите?

— Она наняла тебя, чтобы опустошить банковский счет Райдеров, и ты это сделал. — Незнакомец наклонился, снял с него дорогие солнцезащитные очки и сжал их длинными сильными пальцами. Очки жалобно хрустнули пластмассовой оправой, и незнакомец брезгливо уронил обломки на блестящий от масла живот Малькольма. — Я думал, что смогу вернуть им хотя бы часть денег. Жаль, — И, не сказав больше ни слова, ушел.

Малькольм Друри долго сидел как истукан, боясь пошевелиться или заговорить. Когда же к нему вернулась способность дышать, грубо выругался, схватил вещи и вскочил, оглядывая заполненное отдыхающими патио. Незнакомец исчез.

В следующую минуту Малькольм расплатился за гостиницу, заказал каюту на теплоходе, который отплывал в Штаты меньше чем через час. И спустя недолгое время уже мчался в такси к причалу. Ему и в голову не пришло вернуться в Северную Каролину, чтобы выяснить отношения с миссис Ломакс относительно ее преступной небрежности, позволившей кому-то проникнуть в их маленькую тайну: внутренний голос говорил ему, что, если он встанет ей поперек дороги, она его сожрет не поморщась. Он ни с кем не хотел ссориться, он хотел жить весело и легко и потому вез в своем багаже объемистый пакет кокаина, который должен был обеспечить ему безбедную жизнь, как только он передаст его в Майами соответствующим людям.

У причала он нервно отмахнулся от услуг ловких улыбающихся носильщиков и поспешил к трапу огромного теплохода.

Но внезапно его окружили ловкие неулыбчивые таможенные чиновники и полицейские, вытряхнули багаж для досмотра и конфисковали кокаин.

При мысли о суровых багамских тюрьмах и законах относительно наркотиков колени его подкосились. Когда ему заломили руки за спину и защелкнули наручники, он упал на асфальт, громко крича, что он невиновен и что наркотики ему подбросили.

А когда его волокли к полицейской машине, он заплакал. Как же так?! Ведь никто не знал об этом. Ни одна живая душа.

* * *

Сэмми подумала, что в их магазине перебывало много разных необычных людей, но вот агент ФБР появился впервые. Он выглядел именно так, как должен выглядеть агент ФБР, — в темном костюме, с небольшой кожаной папкой, которую сразу же открыл и предъявил удостоверение. Мама, посмотрев на него из-за кассового аппарата, чуть не уронила пакет сдобных булочек.

— Мы решили, что вам будет это интересно, миссис Райдер, — сказал агент. — Малькольм Друри задержан на Багамских островах. Хранение наркотиков.

Мама осела и схватилась за сердце. Сэмми, выйдя вперед, закрыла ее спиной и в упор посмотрела на агента.

— Теперь его там посадят в тюрьму, а ключ выбросят подальше? — спросила она.

— Да.

«Это хорошо», — подумала она, но вслух не сказала.

— Сможем ли мы вернуть хотя бы часть наших денег? — вот что она спросила вслух.

— Боюсь, что нет.

— Вы подозреваете нас в том, что мы имеем отношение к этому делу? — напрямик заявила Саманта. — Что он собирался привезти их сюда или что-нибудь в этом духе?

Агент улыбнулся, словно она была самым оригинальным существом на свете.

— Нет, мисс, ваша семья вне подозрений.

— Это все, что я хотела знать, — кивнула Сэмми. — Хотя, постойте — а как его поймали?

— По анонимному телефонному звонку на таможню.

* * *

В светло-серых бриджах для верховой езды и блузе им в тон, неся в руках высокие черные сапоги, Александра сбежала с мраморной лестницы, на мгновение остановившись на площадке, где уже больше десяти лет тому назад Уильям простился с жизнью. Уверенно ступая босыми ногами по прохладным мраморным плитам, она кивнула своей секретарше, стройной молодой чернокожей женщине в очках, которая была исключительно деловита и назначение которой весьма украсило имидж Оррина как показатель того, что он придерживается широких взглядов. Жители Северной Каролины избегали либералов как чумы, сумасшедшие крайне правые были постоянно в центре внимания, но они-то с Оррином знали, что будущее принадлежит умеренным.

Оррин обязательно станет губернатором. Она тщательно разметила ему маршрут вплоть до деталей.

— Доброе утро, Барбара.

Оторвавшись от груды блокнотов и конвертов, Барбара ответила:

— Доброе утро, миссис Ломакс. Я уже все подготовила, так что мы быстро покончим с сегодняшними делами. Я думаю, вам хочется поскорее сесть на лошадь.

— Вы правильно думаете.

Александра кивком поприветствовала Матильду, экономку, выписанную из Англии. Матильда показалась из нижнего кабинета, когда они с Барбарой подошли к широкому старинному столу, и, как обычно, поставила на один конец стола серебряный кофейный сервиз. Барбара разлила кофе в две фарфоровые чашечки, Александра поставила сапоги и уселась в обитое шелком кресло.

Устроившись напротив нее на стуле, Барбара вооружилась большим блокнотом и ручкой. Александра откусила кусочек булочки из муки крупного помола.

— Позвоните Долу Хопкинсу и скажите, чтобы он не соглашался брать с Дю Лейнов за землю у Совиного ручья меньше, чем по двенадцать и пять за акр. Я не для того покупала эту землю, чтобы терять на ней деньги. Я вовсе не собираюсь позволять Дю Лейнам приезжать из Нового Орлеана и ошиваться здесь в ожидании торгов. И если Дол будет и впредь заниматься этой продажей так же вяло, передайте ему, что я возьмусь за дело сама.

— Да, мэм. — Барбара быстро записывала.

— Я написала миссис Дю Лейн ласковую записочку с приглашением погостить у меня осенью. Непременно сегодня же отправьте ее по почте.

— Да, мэм.

— Позвоните в клуб и еще раз проверьте все распоряжения насчет ленча на следующей неделе. На этот раз я не хочу видеть ни единой паршивой гвоздики на столе. Когда я принимаю у себя толпу тупых провинциальных сенаторских жен, они должны уезжать отсюда совершенно потрясенными.

— Никаких гвоздик, поняла.

— У Тима завтра начинается летняя практика в торговой палате. Напомните Матильде, чтобы готовила ему костюм и галстук каждое утро.

— Джейн Тречер оставила сообщение, что достаточно тенниски и слаксов. Просила передать вам, что летом все так ходят.

— Костюм и галстук, — повторила Александра. — Я сама устанавливаю стандарт внешнего вида моего сына.

— Да, мэм.

— Завтра возвращается сенатор. У него опять поднялось давление, и я хочу послать его на консультацию к доктору Крейну, в Эшвилл. Запишите его на понедельник или на вторник.

— А если доктор Крейн окажется занят? Другие кандидатуры?

Александра подумала о растущем числе специалистов, которые завели себе практику среди богачей Пандоры, а заодно и о Хью Рейнкроу, который быстро становился единственным практикующим терапевтом общего профиля во всем городе. Она слышана, что новые врачи относятся к нему с подозрением и считают его индивидуалистом. Ну еще бы — он не играл в гольф, не брал платы за консультацию и все еще выезжал на дом, направляя пациента к ним только в случае серьезной необходимости.

Если Хью хочет остаться в стороне от прогресса, что ж, она очень рада. В самом деле, что может быть приятнее, чем видеть, как он теряет пациентов, уступая их новым специалистам. Но все же врачи — это особый клан, и нельзя быть уверенной, что информация о неустойчивом давлении Оррина не дойдет до Хью. Чем меньше проклятые Рейнкроу знают о ее семье, тем лучше.

В городе все еще перешептывались о сломанном носе Тима. Как она хотела в тот вечер заставить его вести себя по-мужски, как она мечтала, чтобы он дал Джейку сдачи! О, увидеть Джейка униженным, молящим о пощаде — это большая победа! Александра решительно отодвинула кофейную чашечку.

— Доктор Крейн найдет время для сенатора, — резко сказала она. — Скажите, что я на этом настаиваю.

— Да, мэм.

— Теперь займемся почтой, Барбара. Остальное может подождать.

Секретарша положила на стол пачку аккуратно надрезанных конвертов. Александра вытаскивала счета и раскладывала на две кучки.

— Это счета сестры, — показала она на одну. — Счетами я займусь завтра утром.

— Надеюсь, миссис Райдер уже лучше?

— С ней все в порядке. Немножко запуталась из-за того, что совсем не разбирается в мужчинах, но я уверила ее, что о деньгах ей беспокоиться нечего. Ох, чуть не забыла — позвоните ей сегодня и скажите, что я записала девочек на занятия по этикету. Их будет вести замечательная старушка из Эшвилла, которая когда-то была кем-то.

— А если миссис Райдер заинтересуется подробностями?

— Не заинтересуется. Я уже объяснила ей, что она совершенно запустила манеры девочек. Шарлотта капризна и взбалмошна, словно дитя богемы, а Саманта, наоборот, словно специально готовится стать скучной старухой.

— Что вы имеете в виду? — засмеялась Барбара.

— Она замечательно учится, но совершенно не интересуется подростками своего возраста, да и вообще сверх школьной программы не интересуется ничем. Она убегает от жизни в магазин моей сестры, а в свободное время шьет. И совершенно очевидно, что эту замечательную силу характера следует направить в нужную сторону. Обаяние, сила и ум — редкое сочетание. Это воистину счастливый билет.

Остальные конверты Александра раскладывала, как пасьянс.

— Приглашения, приглашения, — бормотала она, сортируя изящные конверты пастельных тонов в соответствии с престижностью обратного адреса. — Похоже, лето будет беспокойным.

— Но зато интересным, мне кажется, — заметила Барбара.

— Да, временами жизнь почти прекрасна. — У нее опять промелькнула черная мысль, что, пока жива Сара Рейнкроу и ее отродье, она, Александра, не может полностью чувствовать себя в безопасности, но она тут же отогнала эту мысль как несущественную. В самом деле, уж она-то хозяйка своей жизни, а также жизней Франни и Шарлотты, и, самое главное, ее любимой, многообещающей Саманты.

— Что это? — спросила она, беря в руки дешевый белый конверт без марки и адреса. Лишь имя было написано по диагонали крупным, по-видимому мужским, почерком.

— Вчера я вынула его из почтового ящика. Наверное, кто-то опустил его туда лично.

— Странно. — Александра, пожав плечами, вытащила из конверта чистый лист белой бумаги, сложенный большим квадратом. Она развернула его и обнаружила в середине затертое фото Малькольма Друри. Под ним той же сильной рукой, что вывела ее имя на конверте, было написано: «Ты обокрала свою сестру и ее дочерей. Не делай больше этого. Я все равно узнаю». Александра застыла, побледнев.

— Миссис Ломакс, что с вами, как вы себя чувствуете? — Голос Барбары донесся до нее сквозь шум в ушах, сквозь страх и смятение. Неужели этот бесхребетный Малькольм Друри рассказал кому-то, что она заплатила ему, профессиональному мошеннику, за то, чтобы Франни не стала слишком уж независимой? Друри ей неопасен, он погорел из-за собственной глупости. Но выходит, что есть еще человек, который знает ее тайну, и он следит за ней.

Так же как Джейк ребенком непонятно как узнал о ее романе с Оррином.

— Со мной все в порядке, — солгала Александра и прикрыла листок рукой. — На сегодня, пожалуй, закончим. Вы свободны. Уходите же!

Посмотрев на нее с недоумением, Барбара поспешила из комнаты. Александра заставила себя сделать несколько глубоких вдохов и выдохов и, едва удерживаясь от паники, изорвала трясущимися руками фото, лист бумаги и конверт на мелкие кусочки.

Джейк. Она не хотела становиться из-за него параноиком. Нет, она не позволит этому полукровке, Сариному ненормальному сыну, ее преследовать и запугивать.

Но страх не проходил, из глубин памяти выплывала давняя сцена, когда он узнал про нее то, чего никак не мог знать. Страх завладевал ею все сильнее и сильнее — и она окончательно решила, что фотографию прислал Джейк.

День за днем, все мучительнее и напряженнее, она ждала, не будет ли других посланий — в той или иной форме. Ей невыносимо было сознание того, что кто-то буквально читает ее мысли. А значит, ее жизнь зависит от кого-то. И если не обманывать себя, то надо признать, что этот кто-то — ненавистный Джейк Рейнкроу.

Других посланий не последовало, но она чувствовала себя немногим лучше. Теперь она жила с постоянным ощущением того, что Джейк знает о ней такое, чего не должен знать никто. Она более или менее успокоилась, когда решила, что у него нет никаких доказательств. Но все же, все же…

Он занозой торчал в сердце Александры. Она могла сколько угодно делать вид что его не существует, — на самом деле его присутствие было более чем реально.

* * *

— Сюда, он будет вот здесь. — Джейк кивнул миссис Большая Ветвь и гордо показал на небольшую расчищенную площадку, размеченную только лишь пнями нескольких срубленных деревьев. Огромные дубы, грабы и тополя с густым подлеском из рододендронов, азалий, кустов кизила и остролиста окружали площадку. Он не будет вырубать больше, чем нужно, чтобы построить дом и устроить двор, а большие деревья совсем не будет трогать. У подножия этой площадки находился тот самый источник, где Элли и он так часто сидели с бабушкой, опустив ноги в холодную чистую воду, и слушали легенды и предания чероки.

Миссис Большая Ветвь, тучная, в яркой красной юбке и пестрой свободной блузе, в кожаных туфлях, изрядно стоптанных от многочисленных хождений, в торжественном молчании следовала за ним. На плече у нее висела большая матерчатая сумка со всем необходимым для исполнения ритуала. Она поправила сумку и поджала губы.

— Твоя мать сказала мне, что гордится тем, что ты решил остаться в Коуве. Это очень важно для твоих родителей.

Джейк знал это. Дом он построит для себя и для Саманты. Это знак его нового статуса — знак того, что он покидает родительский кров. И залог будущего Коува. И обещание чтить все то, что чтили отец и многие поколения его предков.

— Я хочу, чтобы из окна был виден бабушкин источник, — сказал он.

— Это хорошо. Видишь? Она тебя не покинула. Не сказав больше ни слова, миссис Большая Ветвь наклонилась и щелкнула зажигалкой под кучкой хвороста в центре расчищенной площадки. Усевшись на пенек, она в удовлетворенном молчании стала смотреть в огонь. Она подкармливала огонь, пока он не разгорелся, а потом вытащила из сумки портативный магнитофон и нажала кнопку. По лесу разнеслись громкие гипнотические удары в барабан.

Миссис Большая Ветвь вынула горшочек и бросила в огонь горсть табака, потом закружилась вокруг костра, разбрасывая сухие коричневые крошки на все четыре стороны и бормоча неразборчивые слова. Ритуал благословения умиротворял Джейка. Он словно бы прикасался к прошлому, древнему, как горы, бесконечному, как солнце и луна. А когда миссис Большая Ветвь возвратилась к костру и застыла с закрытыми глазами, продолжая бормотать заклинания, он вынул из рюкзака Самантино одеяло и разложил на низких ветвях кустарника.

Не открывая глаз, миссис Большая Ветвь вдруг резко упала на колени, нащупала магнитофон и выключила его. Воцарилась полная тишина — весь мир стал чистым, словно его только что промыли. Она продолжала стоять на коленях, ритмично качая головой. Потом решительно кивнула, вздохнула, подняла голову и открыла глаза. И с любопытством уставилась на одеяло.

— Какое красивое. Это хорошо, что ты внес в ритуал свой собственный священный тотем, — сказала она. — Что оно значит для тебя?

— Его сшила Саманта Райдер.

Ее глубоко сидящие глаза вдруг широко открылись, в них промелькнуло осуждение, потрясенная, она вскочила на ноги с неожиданной скоростью и силой. Открыв рот, она подошла к одеялу и застыла перед ним, устремив на Джейка взгляд, полный ужаса.

— Нельзя. Нельзя так делать. Нельзя иметь с ней ничего общего. Ох, как это плохо. Ты должен был меня предупредить. Я думала, ты понимаешь. Я надеялась, мы с бабушкой указали тебе верный путь.

— Вы указали. — Он был удивлен, но тверд. — Нам с Самантой суждено быть вместе. С самого детства я это знаю. Это и есть верный путь.

— Нет, мальчик, нет. Как ты думаешь, почему ты перестал чувствовать рубин после смерти своего дяди? Не смотри на меня так — я ведь стараюсь объяснить тебе то, о чем ты спрашивал много лет назад. Если ты перестаешь чувствовать что-то, это предостережение. Тебя ждет удар судьбы.

— Саманта тут ни при чем.

— Да, но все случится из-за нее, я чувствую. — Голос миссис Большая Ветвь упал до шепота. — Ты же не хочешь связываться с той, у которой пустая душа.

— Я верю в свой дар. Так я нахожу для шерифа пропавших людей. Так я ищу камни. Так я нашел Саманту — как всегда.

— Нет, мальчик, этот рубин хотел сказать тебе правду. Этот камень знает гораздо больше, чем ты когда-нибудь захочешь услышать. Знахари пронесли его сквозь времена столь отдаленные, что нам они могут только присниться во сне. И если он не хочет говорить с тобой, то это для твоей же пользы. Этот камень вернется к тому, кому принадлежит, только через боль, и тяжкие испытания, и страшное горе. Ты не должен приносить его сюда.

Смущенный и рассерженный, Джейк быстро свернул и убрал одеяло.

— Если этот камень не будет со мной говорить, то я буду прислушиваться к собственной музыке. Я не пропаду.

Миссис Большая-Ветвь, застонав, кинулась к своим вещам и стала швырять их в сумку, не переставая качать головой. В мучительном молчании Джейк смотрел на нее.

— Может быть, ты на самом деле белый, — сказала она. — Ты не веришь в несчастье, которое всегда следует по пятам за тем, у кого пустая душа.

— Я верю, что буду трусом, если позволю разрушить свою жизнь. И жизнь Саманты.

— Мальчик, добрыми намерениями пустую душу не насытишь. Она сожрет вас обоих и все равно останется пустой. — С этими словами миссис Большая Ветвь вновь водрузила сумку на плечо и быстро пошла по узкой тропинке к дому.

— Я не дурак, — сказал ей вслед Джейк. — Я терпелив. И осторожен.

Она тихо пробормотала что-то на чероки, остановилась и повернулась к нему. Лицо ее сморщилось.

— Если ты приведешь Саманту в свой дом, то пустая душа погубит всю семью. Помни это.

Она скрылась в лесу, а Джейк сел на землю и мрачно положил одеяло на колени. Миссис Большая Ветвь недооценивает его терпение и решимость. Он не будет убегать от своего будущего, он никогда не бросит Саманту, и он не позволит Александре погубить тех, кого он любит.

Джейк сжал в руках подарок Саманты — в молодых, сильных, уверенных руках. Она была совсем близко, в кончиках пальцев, и он будет ждать ее.

Часть II

Глава 12

— Хочешь подушку?

Этот странный вопрос задала Саманте заведующая вопросами воспитания в школе, закрывая дверь своего кабинета, пропитанного запахом сосны и корицы, который исходил от миниатюрной пластмассовой елочки, стоявшей на ее столе. «Рано же украшать елку, Рождество не скоро», — подумала Сэмми. На другом конце стола еще красуется румяная индейка из папье-маше — символ Дня благодарения. Время смешалось в этой комнате.

Сэмми опустилась на стул и вопросительно посмотрела на миссис Тейлор. Она не представляла себе, зачем та пригласила ее в свой кабинет.

— Мэм?

— Говорят, ты постоянно засыпаешь сидя, — без долгих предисловий заявила миссис Тейлор, крупная женщина, похожая на озабоченную мать-медведицу. Она тоже уселась, и стул под ней угрожающе заскрипел. — Ты и сейчас выглядишь очень усталой. Если ты вдруг заснешь, мне бы не хотелось, чтобы ты разбила голову о мой стол. Так хочешь подушку?

Сэмми выпрямилась, изо всех сил стараясь взбодриться.

— Я же тихо, — оправдывалась она. — Если я и засыпаю, то этого совсем не слышно.

— Что ж, весьма похвально — уроков ты не срываешь. Но все-таки все учителя обеспокоены — в этом году оценки у тебя стали хуже.

— Но ведь меня допустили к выпускным экзаменам в конце этой четверти.

— Разумеется. — Миссис Тейлор нахмурилась. — Но я слышала, ты не хочешь участвовать в выпускной церемонии весной. Почему?

— Но ведь я уже получу свой аттестат. А больше мне ничего не нужно. Что за радость — торчать на сцене?

— Сэмми, возьми словарь и найди в нем слово «веселье». — Миссис Тейлор открыла папку с надписью «Райдер С». — Летняя школа, тяжелая учебная нагрузка, в клубах по интересам не состоит, спортом не занимается. Это, знаешь ли, впечатляет. Пойми, тебе всего семнадцать лет.

— В январе будет восемнадцать, — сурово заметила Саманта.

— Ах, прости, я и не подумала, что тебе уже скоро на пенсию.

— У моей мамы сейчас не очень хорошо идут дела. Когда мы начинали, наш магазин был единственным в своем роде. Но за последние два года крупные компании открыли свои магазины, и в универмагах тоже стали продавать и минеральную воду, и йогурт… Боже мой, теперь к нам заходят молодые люди в костюмах-тройках и возмущаются, почему нет пяти разных сортов белого пшеничного хлеба!

— Яппи, — мрачно сказала миссис Тейлор. — Мир заполнили молодые профессионалы, которые голосуют за республиканцев.

— Ну, а нам гораздо больше дохода приносят старые хиппи.

Миссис Тейлор улыбнулась, но глаза у нее оставались озабоченными.

— Я слышала, по вечерам и по выходным ты работаешь в магазине тканей.

— Нам нужны деньги. Когда я сдам экзамены и смогу работать полный рабочий день, мы вздохнем свободно.

— Сэмми, неужели ты действительно хочешь сдать экзамены экстерном, на полгода раньше, чем все остальные? Неужели ты не хочешь вместе со всем выпускным классом пролентяйничать еще полгода?

— Я хочу зарабатывать деньги! И мне действительно неинтересна вся эта подростковая чепуха. Я — не стадное животное.

— Да? А какое?

Сэмми сложила руки на коленях.

— Скорее всего паук. Если бы мои пальцы могли сучить шелк, я сплела бы себе паутину. Сидела бы в середине, а всякие незваные гости запутывались бы в ней и съедались.

— Милая, если ты не будешь отдыхать больше, ты заснешь, не доплетя и половины.

Сэмми сжала кулачки.

— Я буду пить больше кофе.

— А колледж?

— Я не хочу тратить еще четыре года, я и так знаю, что я хочу делать.

— И что же?

— Зарабатывать деньги.

— У меня есть дня тебя новость, милая. Продавщицы магазинов тканей ездят на помятых старых машинах и покупают себе белье на дешевых распродажах.

— У меня будет собственный бизнес. Портьеры на заказ, ручное кружево. Мои вещи будут продаваться через оформителей интерьеров. О, у меня далеко идущие планы!

— А эти планы включают хоть пять минут на развлечения?

Сэмми бессознательно притронулась к груди, где под блузкой на цепочке висел ее рубин.

— Нет. — В коридоре зазвенел звонок, и Сэмми поднялась со стула. — Я очень тронута тем, что вы обо мне так беспокоитесь, миссис Тейлор, но поверьте, я сама могу позаботиться о себе.

— Хорошо, беседа окончена. Иди. — Но когда Сэмми поспешила к дверям, миссис Тейлор остановила ее вопросом: — Милая, а ты когда-нибудь принимала участие в ритуале под названием «свидание»?

— Хм-м. Нет. Должно быть, в словаре это слово неподалеку от слова «веселье»?

И Сэмми вышла из кабинета. На секунду у нее появилось искушение сказать, что она давным-давно считает себя замужней, просто чтобы посмотреть, как обалдеет миссис Тейлор, но она удержалась.

Сэмми не могла бы объяснить, почему она лелеет эту тайную, безнадежную мечту. И постоянно думает о том, что сказал Джейк, когда они виделись в последний раз три года назад.

* * *

Тетя Александра настояла, чтобы обед по случаю окончания Самантой школы проходил в небольшом зале загородного клуба Пандоры. А Сэмми думала только о том, что этот день она хотела бы отпраздновать с Джейком, а его нельзя пригласить в этот роскошный клуб — и вообще ни в одно из тех мест, что подвластны ее тете. «Но через месяц мне будет восемнадцать, — утешала она себя. — Я буду работать. Буду зарабатывать деньги. И не буду думать о том, что мама и Шарлотта зависят от тети Александры».

Но все это казалось невозможно далеким.

Скованная, напряженная, она сидела во главе сверкающего стола, в центре которого высилась рождественская композиция из зеленого остролиста с красными свечами, увитая золотой мишурой. Это украшение почти совсем загораживало от нее маму и Шарлотту — Сэмми видела только макушку сестры, склоненную над последним кусочком именинного торта «Амаретто». Сэмми подозревала, что Шарлотта пытается определить все составляющие торта, чтобы потом предаться собственным кулинарным экспериментам. Мама уже в начале вечера казалась усталой и подавленной. Красное бархатное платье, которое плотно облегало ее фигуру всего лишь год назад, сейчас висело на ней как бесформенная тряпка.

Сэмми согласилась на этот обед только ради мамы.

Оррин, высокий, величественный, с поседевшими висками, сидел рядом с Шарлоттой и улыбался, глядя, как та изучает торт. Тим, явно недовольный, что его заставляют проводить драгоценные часы рождественских каникул подобным образом, сгорбился над бокалом шампанского. Сэмми предпочла бы, чтобы он вовсе не приходил на этот обед, но, наверное, тетя Александра настояла. Тим был одет по всем правилам: костюм сшит на заказ, галстук заколот золотой булавкой. Надо сказать, что они годами не разговаривали друг с другом. Разве изредка Тим обращался к ней непременно с едким, саркастическим замечанием. Она поймала на себе его взгляд, полный почти неприкрытого презрения, и посмотрела на него в упор, твердо и спокойно. Он быстро отвел глаза.

Сидя справа от Сэмми, тетя Александра руководила застольем. На ней был изысканный костюм из золотой парчи, отделанный блестящим кантом, и ее любимое золотое ожерелье с тяжелой филигранной подвеской размером с орех пекана.

— Пора посмотреть подарки, — сказала тетя Александра, радостно потирая руки. Официант в белой куртке бесшумно убрал последние десертные тарелки. Шарлотта бросилась к угловому столику, на котором стояло несколько коробок, обернутых яркой бумагой и перевязанных разноцветными лентами, чтобы преподнести свой подарок первой.

Сэм открыла крошечную коробочку с плоским неровным бантиком.

— Какой чудесный наперсток! — вскричала она, широко улыбаясь Шарлотте.

— Я знаю, что у тебя много наперстков, но этот очень древний, и к тому же фарфоровый. Я выменяла его на три торта в антикварном магазине.

— Он совершенно замечательный!

— А теперь открой мамин подарок.

Сэмми с опаской посмотрела на большую тяжелую коробку, обернутую знакомой яркой бумагой, которую мама каждое Рождество покупала в магазине, торгующем исключительно бумагой вторичной переработки. Коробку украшали свежие сосновые веточки, привязанные красной шелковой лентой. Сэмми осторожно открыла коробку, втайне надеясь, что мама истратила на подарок не слишком много денег. В коробке лежал сверток мягкой белой материи.

— Кашемир! — восхищенно выдохнула Сэмми.

— Я знаю, сама ты никогда бы не купила, — сказала мама. — Сшей себе что-нибудь красивое.

Сэмми на секунду уткнулась лицом в неправдоподобно мягкую ткань и со слезами благодарности посмотрела на маму.

— Спасибо.

— Теперь мой, — провозгласила тетя Александра. — Всего лишь маленькая коробочка с золотистой ленточкой. А что это еще за коробка, кстати? От кого она?

Открывая подарок тети Алекс, Сэмми с любопытством поглядывала на оставшуюся коробку.

— Мистер Гантер принес ее утром в магазин, — объяснила мама. — А я спрятала, решила, пусть будет сюрприз.

Мистер Гантер! Сердце Сэмми забилось сильнее. Может быть, конечно, это просто подарок от мистера Гантера, а может быть, и нет. Стремясь поскорее открыть последний подарок, Сэмми машинально открыла коробочку тети Алекс. В ней лежали два ключа на золотом кольце с золотой овальной пластинкой, украшенной монограммой с ее инициалами.

— Машина! — вскричала Шарлотта. — Тетя Алекс и дядя Оррин дарят тебе машину!

Тетя Алекс встретила потрясенный взгляд Сэмми сияющей улыбкой.

— Серо-голубой «Мерседес»! — торжествующе сообщила она. — Он ждет тебя у дверей.

Сэмми опустила голову. Она не могла заставить себя даже дотронуться до этих ключей. «Тетя Алекс покупает меня», — горько подумала она. Подарок встревожил ее и еще по одной причине. Если тетя Алекс вот так бросается «Мерседесами», то, значит, у нее куда больше денег, чем Сэмми может себе представить. А деньги в руках тети Александры значат одно — власть. Власть неограниченную и безжалостную. «Что она сделает с Джейком, если узнает, что я люблю его?»

Едва взглянув на маму, Сэмми поняла, что та просто потрясена, но в то же время страдает от невыгодного сравнения кашемирового отреза со сверкающим новеньким «Мерседесом».

Сэмми встретилась глазами с Тимом. О, этот был в ярости. Сэмми вспомнила, что после того, как в семнадцать лет он разбил «Ягуар» тети Александры, она отказалась купить ему новую машину, и он до сих пор ездил в огромном, неуместно солидном «Линкольне», подаренном когда-то Оррину.

— В колледже ты всем вскружишь головы, — радовалась тетя Александра.

— Я не собираюсь поступать в колледж, — возразила Сэмми. — И потом, я хотела купить у мистера Гантера подержанный фургон, большой, чтобы можно было возить рулоны ткани.

Тетя Александра напряглась, сквозь искусно нанесенные румяна на ее щеках проступили красные пятна.

— Не будем портить праздник серьезными разговорами. Успеем еще все обсудить.

Шарлотта замахала руками, отчего ее длинные серьги зазвенели. В ярко-зеленом платьице почти до колен она напоминала падшего ангела.

— Через два года я получу права. Не отказывайся от «Мерседеса», Сэмми! Если ты не захочешь, на нем буду ездить я.

— Машина — это слишком щедро, — быстро перебила ее мама. — Я уверена, Сэмми оценила.

Повисло молчание. Все смотрели на Сэмми. Не выдержав умоляющего маминого взгляда, она с трудом выдавила из себя:

— Большое спасибо.

Тетя Александра откинулась на спинку стула, прищурившись и сжав губы, и дотронулась до золотой подвески.

— Никогда не соглашайся на меньшее, чем то, чего ты заслуживаешь, — сказала она. — Но я не вижу особой радости.

Сэмми ничего не ответила, и за столом воцарилась очередная пауза. Шарлотта принесла ей подарок от мистера Гантера. Это была узкая темно-голубая коробка, перевязанная ленточкой того же цвета. Сэмми изо всех сил старалась не показать своего волнения, заставляя руки не дрожать и двигаться без излишней торопливости.

Внутри, окутанный папиросной бумагой, лежал странный, тонкий, красивый обруч с туго натянутыми белыми шерстяными нитями, переплетенными таким образом, что больше всего это напоминало паутину.

В нее были вплетены маленькие яркие бусинки. С обруча свисали три длинных тонких кожаных ремешка, украшенные перьями.

У нее перехватило дыхание. Вынув обруч из коробки, она обнаружила под ним сложенный лист бумаги и развернула его. Значит, эти крупные, с нажимом, буквы и есть почерк Джейка?

— Что это у тебя такое? — удивленно спросил Оррин. — Похоже на индейский сувенир.

Саманта громко прочла чуть охрипшим голосом:

— «Это родилось в племени онеида на севере. Но с давних пор этим пользуются чероки».

— Что это? — спросила Шарлотта, печально поглаживая ключи от машины.

— Ловец снов, — Сэмми проглотила комок в горле и продолжала читать. — «Повесь его над кроватью, и он будет ловить добрые сны и не пропускать дурные. Голубая бусина — сапфировая. Это наши надежды. Зеленая — изумрудная, дарующая жизнь. Красная — рубиновая. Любовь и верность».

Это от Джейка! Внутри у нее потеплело — она сердцем почувствовала, что только он мог сделать такой подарок. Саманта поймала на себе пристальный взгляд тети Александры. Тетя Александра хмурилась.

— Можно мне взглянуть на записку?

Сэмми застыла. «Нет, — рвалось у нее с языка. — Нет, черт возьми!»

— Сэмми? — испуганно и просительно сказала мама.

И Сэмми медленно и неохотно протянула записку тете Алекс. Та осторожно, кончиками пальцев взяла записку, словно подозревая, что она вот-вот взорвется в ее руках, и с напряженным вниманием стала изучать. Уголок ее левого глаза слегка подергивался. Затем тетя вернула записку Сэмми, которая поспешно, почти резко, вырвала ее из рук Александры.

— Это ведь настоящие драгоценные камни, — странным голосом произнесла тетя Алекс. — Мне кажется, что это неприлично дорогой подарок, поскольку он исходит не от члена семьи. Я предлагаю вернуть его мистеру Гантеру.

Сэмми сурово посмотрела на нее, стараясь скрыть гнев, чтобы не расстроить маму.

— Нет, я собираюсь принять этот подарок, — сказала она спокойно. И добавила про себя: «Ведь это все, что у меня остается от Джейка. И больше, может быть, уже ничего не будет».

— Тогда, я думаю, лучше придержать «Мерседес», пока мы не достигнем взаимопонимания.

Сэмми решительно подтолкнула коробочку с ключами, и она через стол заскользила к тете Александре.

— Надеюсь, его можно будет вернуть в магазин, — сказала Саманта.

* * *

Джо Гантер ехал в Коув, неразборчиво бормоча себе под нос что-то нелицеприятное в адрес Александры Ломакс. Дорога была покрыта гравием; время от времени мелкие камушки из-под колес постукивали по его выставленному в открытое окно локтю, и он чертыхался дополнительно.

Шарлотта Райдер была чудесный ребенок, но очень одинокий; ей отчаянно не хватало отца, с которым можно было бы поговорить обо всем, и поэтому, когда он заходил в магазин ее матери, Шарлотта забалтывала его насмерть. Шарлотта, конечно же, рассказала ему о том, какой подарок к окончанию школы сделала Сэмми тетя Александра и как поступила Сэмми, поставленная перед выбором: машина или ловец снов. И Джо заволновался.

В нескольких сотнях ярдов от поворота к дому родителей Джейка он свернул на пыльную новую дорогу, которая петляла по дремучему лесу, огибая огромные дубы, а потом поползла вверх по склону, усыпанному пожухлыми коричневыми листьями. Через дорогу пробежал вспугнутый заяц; по обочинам резво скакали белки.

Джо помрачнел еще больше. Эта древняя долина — место особенное, и Джейк принадлежал этому месту, как многие поколения Рейнкроу до него. Вот уже три года Джо наблюдал, как Джейк практически в одиночку строит здесь большой бревенчатый дом. К этому дому, собственно, Джо и торопился.

Сооружение было меньше дома родителей Джейка — одноэтажное, но достаточно просторное, со всех сторон окруженное широкой террасой. Две каменных трубы украшали крышу. Отесанные бревна плотно прилегали друг к другу, углы заделаны «ласточкиным хвостом». Каждый дюйм этого дома был отмечен трудами и любовью, Джейк возводил его по бревнышку целых три года.

Джо ступил во двор с еще не выкорчеванными пнями и связками хвороста. Навстречу ему из источника выскочил Бо, а вслед за ним показался и Джейк. На собаку было страшно смотреть — мокрая, грязная, язык висит почти до земли. Джо машинально погладил ее и нахмурился, разглядывая Джейка. Он тоже был хорош.

Без куртки, джинсы и вылинявшая рубашка пропитаны потом и грязью; рубашка расстегнута, по груди текут грязные ручейки. С больших мускулистых рук тоже стекает вода. Плечи устало опущены. Мокрые темные волосы облепили голову, воротник рубашки намок. Черты лица, не смягченные привычной копной волос, казались резкими, почти грубыми, челюсть угрожающе выпячена, взгляд мрачный и беспокойный.

Джо изнемогал от любопытства, но он отлично знал, когда можно задавать вопросы, а когда нет — все равно Джейк не скажет больше, чем сочтет нужным, причем не раньше, чем сам захочет.

— Отличный день для грязевой ванны, — сказал Джо, чтобы начать разговор.

Джейк пристально посмотрел на него.

— Ты принес плохие новости о Райдерах? — Казалось, при этих словах он еще сильнее ссутулился.

Джо вздохнул. Он никогда толком не понимал, как Джейк узнает такие вещи. Но от него ничего не скроешь — это факт, причем многократно проверенный.

— Их бизнес летит ко всем чертям. Я нашел предлог еще снизить арендную плату, но, боюсь, им это не поможет. Даже с теми деньгами, которые дает им первая леди, они едва-едва держатся на плаву. У меня такое чувство, что Франни давно готова сдаться и попросить ее величество увеличить им помощь, но она знает, что этим разобьет сердце Сэмми. А надо тебе сказать, Сэмми делает все возможное и невозможное, чтобы вытащить их из пропасти. Я знаю только одного молодого человека, который работает столь же усердно, а развлекается столь же мало, — это ты.

Джейк поднял руки — они казались слишком большими и грубыми, чтобы сделать такую тонкую вещь, как ловец снов, — и с силой провел по мокрым волосам.

— Я уже перепробовал все способы, как им помочь через тебя. Я устал прятаться.

— Да уже давно понятно, что самое трудное для тебя — это держаться от них подальше. Но если бы ты пошел другим путем, Александра оставила бы их без единого пенни — без единого пенни, родную сестру! И кроме того, будь уверен, нашла бы и другие способы унизить бедную Франни и смешать ее с грязью. Так что ты сделал все правильно, ведь Александра — это такая змея…

— Не может же она вечно держать их в кулаке.

— Я расскажу тебе, что она сделала, когда Сэмми открыла твой подарок. Конечно, она не знала, что подарок от тебя, но все равно забеспокоилась. Заявила, что таких дорогих подарков нельзя принимать ни от кого, кроме членов семьи. Она настаивала, чтобы Сэмми вернула его. Насколько я слышал, она схватила твою записку и изучала ее так, словно она зашифрована. Только что на вкус не попробовала. Предупреждаю тебя, Александра очень подозрительна.

— А что ответила Саманта? — Джейк никогда не называл девушку иначе, чем Самантой, возвышая ее таким образом на свой лад, как считал Джо. Что ж, Сэмми и вправду этого достойна.

— Ответила, что хочет оставить подарок себе, — с гордостью за Сэмми сказал Джо. — И знаешь, как поступила Александра? Выбирай, говорит, — или ловец снов, или мой подарок!

— Да? А что она подарила?

— Машину. «Мерседес». — Джо помолчал, внимательно глядя на Джейка. Тот, казалось, был доволен, но нисколько не удивлен. Такая вера друг в друга — при том, что эти двое виделись в своей жизни считанное количество раз — могла бы показаться глупой, если бы это не были Джейк и Сэмми. — Ты выбрал себе настоящую леди, — добавил Джо.

— Она поняла, что это от меня, — про себя пробормотал Джейк. — Значит, наши дороги скоро пересекутся.

— Кто понял? — спросил Джо. — Александра? Нет, она слишком уверена в себе, чтобы предположить, что вы с Сэмми осмелитесь пойти против нее.

Джейк хмурился, погрузившись в раздумья.

— Что ж, пора настала. Я всегда знал, что рано или поздно это должно случиться.

Джо не понравился непримиримый блеск его глаз.

— Успокойся, — сказал он. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать серьезные решения. Ты похож на человека, который долго гонялся за кем-то, измучился и промок.

— Такая работа, — глухо и хрипло сказал Джейк и снова погрузился в мрачное раздумье.

— Искал кого-то? — легонько поднажал Джо.

— Только что вернулся из Теннесси. Ездил в Нэшвилл. Тамошняя полиция попросила найти ребенка, который исчез из детского сада два дня назад.

— Ваша с Бо известность все ширится.

— Мы ездим туда, где нужны.

— Нашел? — осторожно поинтересовался Джо.

— Да-

Взглянув на Джейка, Джо подумал, что лучше не узнавать подробностей, но ничего не мог с собой поделать. У него тоже внук ходил в детский сад.

— Живым?

— Нет. Его задушили куском проволоки. — Блуждающий мрачный взгляд Джейка наконец остановился на Джо. — Он был совсем раздет. Его… понимаешь?

Лицо Джо исказилось. Он на секунду представил себе…

— Они хоть имеют представление, какая сволочь это сделала?

— Имеют. Я его выследил. — Джейк смотрел в пространство, словно видя там что-то такое, чего человеку видеть нельзя. — Ты веришь в пустые ненасытные души? — тихо спросил он.

— Верю, черт возьми! — рявкнул Джо. — Некоторые из них бывали и президентами.

— Одного я сегодня поймал. Он от меня не ушел и не смог меня убить. — Джейк улыбнулся, и улыбка эта была страшноватой. — Сегодня я получил хороший урок.

Глава 13

— С Новым годом, — сказал мистер Гантер, входя в магазин. — Сэмми, я хочу сделать тебе подарок ко дню рождения.

Сэмми, которая подсчитывала более чем скромную дневную выручку, перед тем как отправиться на вечернюю смену в магазин тканей, слегка забеспокоилась:

— Но мой день рождения будет только через неделю.

Шарлотта, мучившаяся над алгеброй за столиком в углу, облегченно разогнулась и повернулась к гостю, искренне радуясь возможности отвлечься. Но мама, расставлявшая по полкам баночки с витамином Е, печально посмотрела на него и сказала:

— Джо, я ведь просила вас…

— Ну, от этого ваша сестра не разъярится. У меня есть для нее неплохая работка, если она согласится. Сто долларов в час, и непыльно.

Сэм уронила счета на прилавок.

— Сто долларов в час? И до какой степени я должна раздеться? А на белье что, блестки нашить?

— Сэм! — воскликнула мама.

— Я шучу. — Сэм сварливо посмотрела на мистера Гантера. — Если раздеваться, то только до футболки.

— Да что тебе там показывать, — вмешалась Шарлотта, округлив руки перед самой большой в своем десятом классе грудью. — Ты проспала тот момент, когда господь раздавал большие…

— Шарлотта! — предостерегающе сказала мама. Мистер Гантер рассмеялся.

— Единственное, что Сэмми нужно будет обнажить, — это руки.

— Теперь вы шутите? — нахмурилась Сэм.

— Честное слово, не шучу. — Он плюхнулся на раскладной стул за прилавком и вытащил из нагрудного кармана своей розовой ковбойской рубашки визитную карточку. — У меня есть троюродная сестра на озере Ионах, ее зовут Мария Идущая-по-Тропе. Она чистокровная индианка и в начале семидесятых вернулась к старому родовому имени. Но речь не о том. Она уехала на запад учиться ювелирному мастерству у индейцев навахо. Последние лет пятнадцать работает с серебром и бирюзой, и в этом ей нет равных.

— Переведите дыхание, мистер Гантер, — перебила его Шарлотта. — У вас даже лицо покраснело.

Он подался вперед и замахал унизанной кольцами рукой, словно разгоряченный аукционист.

— Поймите, ее вещи продаются в лучших магазинах Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. То есть даже кинозвезды покупают ее украшения.

— И Мадонна? — завороженно спросила Шарлотта. Мадонна была ее единственный идол, не имеющий отношения к кухне.

— Ш-шш, — сказала мама, отчаявшись успокоить этих двух слишком решительных девиц.

— Мария хочет сделать хорошее портфолио для своего агента в Европе, и ей нужна модель, чтобы демонстрировать ее браслеты и кольца. Вот я ей и сказал, что знаю девушку, у которой несравненные руки.

— И больше ничего не надо делать? — недоверчиво спросила Сэмми. — Я просто надену эти украшения, фотограф сделает снимки моих рук, и я получу за это сотню долларов?

— Сотню долларов в час, — уточнил мистер Гантер. — Я узнавал. Именно столько получают профессиональные модели, и видит бог, твои руки ничуть не хуже, чем у них. Мы с Марией сошлись в цене. Она и глазом не моргнула, когда я сказал ей, сколько ты стоишь.

Сэмми никак не могла опомниться.

— Значит, вы говорите серьезно. Существуют люди, которые получают большие деньги только за то, что показывают свои руки?

— Ну, если ты вспомнишь, на скольких рекламах мы видим только руки, которые что-нибудь держат, ты поймешь, почему так происходит. — Он с надеждой посмотрел на Сэмми. — Мария пригласила фотографа на следующую неделю. Она работает в собственном доме. Ты согласна, Сэмми?

— А я хотела в день ее рождения закрыть магазин, чтобы устроить ей выходной, — печально сказала мама.

— Мама, мне не нужен выходной. Мне нужна эта работа. Кроме того, она же не отнимет много времени.

— Вот это дело! — просиял мистер Гантер.

А Сэмми стала вдумчиво рассматривать свои руки. Что ж, она действительно паук, и ее научат сучить золотые нити.

* * *

Обычно в январе в горах дует пронизывающий ветер, но в этот день погода стояла теплая. Фотограф предпочел снимать при дневном свете, на улице, и установил оборудование на просторном запущенном заднем дворе дома Марии Идущей-по-Тропе.

Мария жила в огромном викторианском особняке, полном картин индейских художников, ритуальных масок, прелестных старинных вещичек из Англии и тряпичных кукол, принадлежащих ее многочисленным внукам. Сама Мария, высокая, худощавая женщина с плоским лицом, живыми черными глазами и длинными, наполовину седыми волосами, вышла к ним в джинсах, мокасинах и длинном просторном черном свитере.

Мистер Гантер представил ей Сэмми, и первое, что она сделала, — придирчиво изучила руки девушки, словно это был отдельный предмет. Руки она нашла совершенными, но слишком бледными, и мистер Гантер был немедленно послан на другой конец города к какой-то негритянке, торгующей косметикой для темнокожих. Он вернулся с тюбиком темно-шоколадного тона, пудрой того же цвета и косметической кистью, после чего ушел в дом смотреть телевизор с мужем Марии.

Сэмми сидела на раскладном стуле, положив на колени руки с зажатым в них тюбиком, и щурилась от яркого света ламп фотографа. Не обращая на нее никакого внимания, миссис Мария и фотограф суетились вокруг, обсуждая, как лучше натянуть голубую ткань, которая должна была служить фоном, и в каком порядке представлять прелестные украшения из серебра и бирюзы, разложенные пока на карточном столике.

Сегодня ей исполнилось восемнадцать лет. Она стала взрослой. Ее самоощущение наконец совпало с определением взрослости, принятым обществом. Теперь она сама отвечает за свои решения, она свободна, как птичка, — но разве она не лжет сама себе? Где эта свобода? Может быть, за эту работу и хорошо платят, но ей было как-то не по себе. Она не привыкла думать о своих руках как о предмете, ценность которого определяется лишь тем, как он выглядит.

С того места, где она сидела, ей был виден кусок шоссе, обсаженного кустами остролиста; к дому приближалась машина. «Наверное, теперь привезли какой-нибудь особенный ярко-розовый лак для меня», — мрачно подумала она и вытерла вспотевшие ладони о свои свободного покроя черные брюки.

Ни Мария, ни фотограф совершенно не интересовались, умеет ли она что-нибудь делать, о чем думает, не хочет ли пить. Очевидно, она должна была сидеть здесь, как манекен, и хранить ледяное спокойствие.

Хлопнула дверца машины, и через минуту во дворе появился Джейк.

Мгновенный укол тревоги — оттого, что все ее чувства, которыми она так долго пренебрегала, вдруг проснулись, и вот уже внутри у нее звучит мощный первобытный ликующий вопль благодарности. «Это подстроил мистер Гантер, — подумала она. — Вот он, подарок ко дню рождения. Подарок, которого я так долго ждала. И которого не могу принять».

Джейк был очень хорош. Это красота большого, сильного мужчины, который считает парикмахерскую стрижку излишней роскошью и пренебрегает одеколоном, ограничиваясь просто мылом. Его густые черные волосы с красноватым отливом, блестящие в лучах яркого солнца, ниспадали на помятый воротник рубашки. Странно, но длинные волосы очень шли ему, контрастируя с серьезными, резкими чертами лица и несколько смягчая их. Пропорции его тела тоже были воплощенная мужественность — широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги.

Решительным шагом он приближался к ней. И она все поняла. Джейк ведь обещал прийти за ней, когда она вырастет.

Она хотела отвернуться, но не могла отвести от него глаз. Рядом с ним шествовал огромный страшный бладхаунд с неправдоподобно длинным розовым языком, свисающим почти до земли. Саманта, бессознательно вертя в руках тюбик, нечаянно открутила пробку; пробка упала, Саманта нагнулась за ней, бросив испуганный взгляд на Марию. Но та беззаботно помахала Джейку рукой.

— Как поживает мама, Джейк? Продаются ли ее акварели?

— Спасибо, хорошо. Как раз недавно ушли несколько штук.

«Вот я и получила свой подарок, — подумала Сэмми. — Мистер Гантер знал, что здесь мы будем в безопасности. Но, увы, это ничего не меняет».

Нахмурившись и не поднимая головы, она стала наносить темный тон на кожу своих безупречно прекрасных, как утверждают знатоки, рук, но каждый нерв ее существа трепетал от тихого шелеста шагов Джейка.

— Это животное всегда пускает слюни? Не следует ли взять его на поводок? — спросил фотограф весьма недовольно.

— Рискните, — низким певучим голосом ответил Джейк. От звука этого голоса по телу Сэмми прокатилась теплая волна. — Тесты на бешенство не дали положительного результата. Пока.

И вот Джейк уже рядом с ней. Чувствуя на себе его взгляд, она продолжала старательно трудиться над своими руками. Его взгляд словно бы вбирал ее в себя, и голова у нее закружилась.

— Ты боишься со мной заговорить? — спросил он. — Не боишься швырнуть дорогой подарок в лицо своей тете, но боишься признать, что я рядом?

Зажав в руке тюбик, она подняла глаза, и тотчас их взгляды замкнулись друг на друге, и между ними возникла крепкая невидимая связь. Как будто сломали стену, и, не успев и глазом моргнуть, она оказалась на его территории.

— Делать вид, что тебя не существует, легче, чем осознавать, что с этим делать. — Ее кулачок импульсивно сжался, и тюбик выстрелил порцией крема, которая, описав правильную дугу, приземлилась на щеку Джейка. Он вздрогнул от удивления и осторожно снял крем с кожи толстым, грубым указательным пальцем. Кожа у него на руках была такая, что крем впитался не сразу, и Джейк внимательно наблюдал за этим процесом, словно видел и чувствовал что-то совсем другое.

Саманта вдруг поймала себя на том, что тоже, как загипнотизированная, смотрит на его пальцы. Именно такие руки и нужно снимать. Если сделать ему самый простой маникюр — потому что казалось, что он обрубал ногти чуть ли не топором, — то его руки заставят женщин буквально терять головы. В них таился сексуальный заряд невиданной силы. Сэмми представила себе эти руки, ласкающие кружевные чашечки бюстгальтера, на рекламной странице дамского журнала. Воздействие этого зрелища на читательниц должно быть ошеломляющим. Каждой немедленно понадобится именно такой бюстгальтер. Вот это была бы реклама! Рука Джейка на фоне ее бюстгальтера… Чьего бюстгальтера?! О господи.

— Я видел женщин, которые плевали табачной жвачкой и попадали в цель за тридцать футов, — тихо сказал он, не сводя с нее глаз, и каждое его слово было как ложка меда. — Но ни разу не встречал такой, которая плевалась бы кремом для рук.

Она опустила голову.

— Это от смущения.

— Интересно, какова точность, когда ты не смущена.

— Извини. Дать тебе салфетку? — Она делала вид, что держать тюбик ей необходимо всеми десятью пальцами и следить за ним в оба глаза.

— Нет, спасибо, — сказал он таким тоном, словно считал, что салфетки — это для неженок, а ему лучше подойдет наждачная бумага.

— Джейк, мне нравится твоя собака, — вдруг вскричала Мария Идущая-по-Тропе, разглядывая бладхаунда. — Это готовое произведение искусства. Давайте сделаем несколько снимков: руки девушки на голове собаки.

— Да, впечатляющий контраст, — согласился фотограф. — Красавица и чудовище.

Джейк серьезно посмотрел на Сэмми, и только в уголках его губ таилась легкая улыбка.

— Чудовище — это не ты.

Сэмми не успела ничего ответить, подошел фотограф и стал привычно распоряжаться:

— Ну, давайте начинать. Вам нужно напудрить руки. Они блестят. Сядьте на стул перед экраном.

Саманта села на стул, поставила на колени пудреницу, положила салфетки и, вооружившись кистью, стала наносить пудру на свои дрожащие холодные руки, изо всех сил стараясь не обращать внимания на присутствие Джейка. Он молча подавал команды своему бладхаунду. Исподлобья она следила за передвижением четырех собачьих ржаво-рыжих ног и двух человеческих, в джинсах и больших мягких мокасинах. До нее доносился приятный запах — то ли Джейк, то ли его собака пользовались мятным мылом. Вероятно, собака.

— Его зовут Бо, — сообщил ей Джейк. — Если ты и в него плюнешь кремом, то он его съест и облизнется.

Она держала кисть для пудры над левой ладонью. Кисть дрожала, как заячий хвост.

— Если сначала не откусит мне руки.

— Не откусит. В последний раз, когда он съел что-то столь же чистое, его стошнило.

Бо подошел к стулу и замахал хвостом; стул задрожал.

— Ты ему нравишься, — заметил хозяин. Она не была в этом уверена, поскольку не отрывала взгляда от своей кисти, но по особой нотке в его голосе заподозрила, что на самом деле ему нравится, как кисть вздрагивает в ее руке с каждым ударом хвоста Бо по стулу.

— Я люблю животных, — сказала Саманта, изображая спокойствие. — У нас одно время был кот, но он сбежал. Должно быть, не выдержал вегетарианской кормежки.

Словно бы в благодарность за то, что Сэмми любит животных в его лице, Бо положил свою огромную голову ей на колени. Она посмотрела в его карие глаза, окруженные гофрированными складочками кожи, погладила обвислые брыли, распластанные на ее коленях. Он был совершенно неотразим. В избытке чувств она коснулась кончиком кисти его влажного носа. Пес возмущенно чихнул, вздымая белые крылья салфеток и облака пудры.

— У него очень чувствительный нос, — сказал Джейк. — Извини.

И не успела Сэмми слова сказать, как он собрал разлетевшиеся по траве салфетки и стал вытирать ими голову Бо, все еще лежавшую у нее на коленях. Лицо Джейка оказалось в нескольких дюймах от ее лица, она видела каждый взмах его длинных черных ресниц, твердые складки вокруг рта, которые свидетельствовали о его внутренней серьезности и сосредоточенности.

А Джейк гадал, замечает ли она его неловкость. Конечно, он сам дал Бо тайный знак положить голову к ней на колени, Но чихнул пес уже по собственной инициативе. И, пожалуй, даже лучше, что Бо удалось отвлечь ее внимание, — ведь когда она смотрит на Джейка, он совсем ничего не соображает.

Может быть, кто-то и скажет, что руки — это единственное, что есть в ней прекрасного. Они действительно безупречны. Она держала их на весу над припорошенной пудрой головой Бо как сложенные крылья. Тонкие, с овальными ногтями безукоризненной формы, покрытыми оранжевым — нет, лучше сказать, персиковым лаком. Так больше ей подходит.

А все остальное в ней попадало в категорию просто замечательной Саманты — не толстой, не тонкой, не слишком веселой, но и не скучной. Все остальное сливалось в неразделимый совершенный образ Саманты, с аккуратным носиком с небольшой горбинкой, полными губами и голубыми глазами, от взгляда которых у него перехватывало дыхание.

Он наконец вытер голову Бо и, не зная, как поступить с салфетками, засунул их в карман рубашки. И снова посмотрел ей в глаза.

— Помочь тебе напудрить руку? — спросил он.

— Нет. И лицо тоже не надо вытирать.

Пятно пудры красовалось на ее чуть тяжеловатом подбородке; прекрасные прямые золотистые волосы до плеч были перехвачены тонкой белой ленточкой. Если она и пользовалась косметикой, то это было совсем незаметно — за исключением той, что нанес Бо.

— Пусть девушка вытрется, и начнем, помоги нам господь, — сказал фотограф, протягивая Сэмми бумажное полотенце.

Джейк отошел в сторону, глядя, как фотограф застегнул на ее запястье тяжелый браслет и надел на палец перстень. Она стерла остатки пудры с подбородка и вдруг бросила смущенный взгляд на Джейка.

Фотограф суетился вокруг нее и Бо.

— А теперь положите руки на макушку этой… этой твари… Вот так…

— Джейк, скажи, пожалуйста, своей собаке, чтобы села нормально, а не так, словно у нее нет позвоночника, — попросила Мария Идущая-по-Тропе.

— Велите-ка ей отодвинуться от стула, — поддержал фотограф. — На снимке должна быть только голова собаки и руки девушки. А эта тварь прямо прилипла к ее стулу. Мы не можем так снимать.

— Он не «эта тварь», его зовут Бо, — перебила Сэмми.

— А она не просто «девушка», у нее тоже есть имя, — подхватил Джейк.

Сэмми быстро взглянула на Джейка, потом на Бо. Бо тоже смотрел на хозяина и, похоже, с тем же выражением, что было и в ее глазах. С обожанием.

Под ее руками брови Бо собрались в гармошку, она посмотрела на него, закусив нижнюю губу, и улыбнулась.

Джейка буквально затопила горячая волна благодарности — за то, что она полюбила эту страшную собаку, и за все остальное. В его груди вспыхнула надежда. Он должен был поговорить с ней об очень важных вещах и поэтому хотел как можно скорее покончить с этими съемками.

— Бо, сюда! — скомандовал он, пытаясь разрушить неожиданную дружбу. Саманта, что-то пробормотав, сняла руки с головы Бо и положила на колени. Джейк присел на корточки перед ней и собакой и, потеряв терпение, просто перенес Бо на расстояние чуть больше фута от ее стула. — Вот так, — довольно отряхнул он ладони.

Ее губы обладали поразительной способностью притягивать его взгляд. Их уголки чуть приподнялись, и она сказала:

— Я думала, ты его обучил, а тебе приходится двигать его вручную.

Джейк тронул Бо за кончик носа. Тотчас показался длинный розовый язык, Бо покрутил головой и захлестнул языком запястье Сэмми вместе с серебряным браслетом. Фотограф нервно ойкнул. Саманта спокойно сказала:

— Теперь я понимаю, как должна чувствовать себя цыплячья печенка, завернутая в бекон.

Джейк вздохнул. Настолько хорошего отношения к себе Бо, пожалуй, и не заслуживал.

— Бо, немедленно спрячь язык.

Бо послушно выполнил приказание, и порядок восстановился.

Джейк опять отошел, и съемка началась. Бо терпеливо сносил руки Сэмми, каждый раз в новом украшении, появлявшиеся с разных сторон его морды. Фотограф был совершенно счастлив, он хвалил всех и бормотал, что собака совершенно очаровательна и из нее получилась замечательная подставка. Закончив снимать Бо, он стал, потирая лоб, говорить Марии, что теперь хотел бы чего-нибудь менее мохнатого, но более сексуального.

— Если бы найти хорошие мужские руки, мы могли бы что-то сделать, — говорил он.

— Вот, — сказала вдруг Саманта, указывая на Джейка, изо всех сил стараясь скрыть собственные чувства и выглядеть объективно. — Он ненамного менее мохнат и чуть более сексуален. Но руки великолепные.

Джейк смотрел на нее так же, как на полицейских детективов, которые задают слишком много вопросов о том, как же он все-таки находит все то, что находит.

— Покажи руки, — сказала она.

— А что мне нужно будет делать? — спросил он, сообразив, что наверняка представится случай лишний раз коснуться нее.

— О, мы установим подставку и положим на нее ваши руки — ваши и… э… руки Сэмми. Может быть, вы сплетете пальцы. Мужчина и женщина. Инь и янь. Хм-м, восточная философия. Позвольте объяснить вам…

— Насчет инь и янь не надо, — с досадой отмахнулся Джейк. — Лучше скажите, мне тоже придется накладывать косметику?

— Да, да, — ответила Саманта. — Иди сюда, сядь. Я все сделаю. Это не больно, и покупать модные трусы пастельных тонов не понадобится.

Джейк немного подумал.

— Я не хочу, чтобы там фигурировало мое имя.

— Хорошо, — согласилась Мария, не раздумывая долго.

Сэмми поспешила к стулу и раскрыла небольшую матерчатую сумочку. Она поняла, что на самом деле хочет коснуться Джейка, хочет почувствовать его руки в своих — хоть на пять минут.

— И что мне теперь делать? — мрачно осведомился он, подходя ближе и тоже заглядывая в сумочку.

— Садись, — она показала прямо на землю. — А я буду делать тебе маникюр. Дай мне руку.

Джейк уселся, скрестив ноги, рядом с ней и протянул руку. На минуту они оказались наедине. Она обеими руками держала его ладонь, и он почувствовал и ее печаль, и ее счастье — оттого, что они увиделись.

— Зачем ты сегодня сюда приехал? — прошептала она.

— Я же обещал, что приду за тобой, когда ты вырастешь и сможешь голосовать. — И по тому, как он это сказал, было понятно, что он не шутит.

Сэмми беспомощно-счастливо вздохнула:

— А я все время ждала тебя.

— Значит, пора.

— Ты же знаешь, что это не так. Я не могу бросить маму и Шарлотту. Большую часть наших счетов оплачивает тетя Александра, и я должна платить ей верностью, хочу я этого или нет. Я ведь не могу их содержать — по крайней мере пока.

— Я могу.

— Джейк!

Он наклонил к ней вдруг застывшее лицо с горящими решимостью глазами и сжал ее руки в своих.

— Я построил дом. Большой дом, в нем много комнат. У меня есть деньги — не много, но нам хватит. В прошлом году я заработал на камнях двадцать тысяч долларов. Я помогаю родителям платить налоги за Коув и посылаю деньги Элли, но мне удалось кое-что отложить. Мы будем жить хорошо.

— Правда? Ты хочешь взять мою маму и сестру к себе в дом и…

— К нам в дом, — поправил он. — В наш дом, твой и мой. — Потрясенная, она молча смотрела на него, и он быстро добавил: — Давай так и поступим, леди. И тут уж твоя тетушка ничего не сможет поделать.

— Кроме как повлиять на маму, — поежилась Сэмми. — Я не знаю, согласится ли мама хоть на что-то, что может не понравиться тете Александре. Мое чувство долга досталось мне не только от отца. Мама тоже умеет хранить верность, причем часто совсем не тем людям, кому следует. И потом, Джейк, — она печально посмотрела на него, — ты не сказал, что твои родители будут рады меня видеть. С чего бы им вдруг захотелось принимать в свою семью родственников тети Александры?

— Моя мама враждует только с ней. Я не слышал от нее ни одного плохого слова о твоей матери.

— Но это не то же самое, что принять ее с распростертыми объятиями. И если твоя мама враждует с моей тетей, подумай…

— Ты боишься, что Александра причинит мне зло. Сэмми прерывисто вздохнула:

— Да. Тебе и твоей семье.

— Единственное, что она может сделать мне плохого, — это упрятать тебя подальше. — Он помолчал, глядя ей в глаза. — А если она не сможет этого сделать, то и нечего бояться.

У Сэмми кружилась голова. Они с Джейком виделись всего-то полдесятка раз за всю жизнь, однако он приехал сюда, чтобы пригласить ее — вместе с ее семьей — переехать в его дом. А она не только верит каждому его слову, но безумно хочет принять его предложение.

Он заглянул ей в глаза.

— Я понимаю, у нас тобой не было возможности как следует познакомиться. Я не говорю, что ты должна переехать и сразу же выйти за меня замуж. Или делать что-то такое, чего тебе не хочется.

Ее растрогала его столь неуклюжая галантность.

— Ты забыл, — тихо сказала она. — Ведь мы давно уже женаты.

Его лицо смягчилось, и он нежно погладил ее ладонь. И пока она трудилась над его руками, он молчал.

Закончив, она позвала остальных и гордо показала им его руки, словно сама их создала.

— Великолепны! Видите?

— За работу! — воскликнул фотограф, воодушевившись.

Они подошли к высокой тумбе, покрытой черной тканью. Мария протянула Джейку тяжелый серебряный перстень. Он смог надеть его только на мизинец. Саманта примеряла точно такой же, но гораздо меньшего размера, на левую руку. От символичности у нее кружилась голова.

— А теперь, молодой человек, — сказал фотограф, — станьте позади нее и положите руки подле ее рук. Да, вот так. Ну, посмотрим, посмотрим…

Сэмми стояла, плотно прижавшись спиной к груди Джейка, и его ноги касались ее ног. Ее притягивало к нему словно магнитом. Она чуть подвинула его руку и переплела его пальцы со своими.

— Да! — в восторге воскликнул фотограф. — Именно так!

— Снимайте скорее, — сдавленным голосом произнесла Саманта.

— Зачем спешить? — возразил Джейк.

Глава 14

— Мама!

Не успела Сэмми вымолвить это слово, как мама, в одной лишь тонкой, мокрой от пота футболке, упала на пол спальни. Сэмми кинулась к ней, расплескав травяной чай по ковру, и подхватила под мышки, зовя на помощь Шарлотту. Поскольку мама объявила, что сделанные человеком лекарства только лишь угнетают ее иммунную систему, Сэмми каждые три часа приносила ей травяной чай, тайно растворяя в нем по две таблетки аспирина.

После того как за последние три дня мамина простуда не только не прошла, но явно усилилась, Сэмми заподозрила неладное. Когда Джейк привез Саманту от Марии, мама уже была больна. Саманта настояла, чтобы мама не знала, что он был у них, — она решила подождать, пока маме не станет лучше. Она прекрасно понимала, что предложение Джейка вызовет у мамы шок.

Шарлотта вбежала в комнату и, увидев, что Сэмми обеими руками держит маму за плечи, расплакалась.

— Ничего-ничего. У нее просто закружилась голова, — сказала Сэмми с фальшивой бодростью. Она так привыкла к постоянному самоконтролю, что автоматически выбрасывала из головы собственный страх и думала только о том, чтобы успокоить Шарлотту.

— Все в порядке, — повторила Сэмми. — Помоги мне уложить ее в постель. — Шарлотта всхлипнула, но послушно подхватила маму под коленки.

Вдвоем они устроили поудобнее слабое тело мамы на смятых простынях ее двуспальной кровати, и Сэмми укутала ее исхудавшие плечи одеялом.

— Я думала, ей лучше, — плакала Шарлотта. — Она сказала, что ей полегче после того, как мисс Хоуп растерла ее листьями мяты.

Сэмми крепко сжала губы, чтобы не сказать, что она думает о мисс Хоуп. Лучше бы эта шарлатанка растирала свою мяту для Шарлоттиной домашней помадки.

Взяв с ночного столика влажную рукавичку, она обтерла мамино лицо, словно стараясь смыть с ее щек пятна лихорадочного румянца. Мама тихо застонала и открыла глаза. Опустившись на колени у кровати, Сэмми обхватила руками ее голову. Голова была пугающе горячей.

— Мама, ты потеряла сознание. Я вызываю «Скорую помощь».

Мама слабым, едва различимым голосом сказала «нет», попыталась глубоко вдохнуть, но закашлялась.

— Мне уже лучше. Просто нужно еще полежать: организму нужно время, чтобы уничтожить токсины. Терпеть не могу больниц. Позвони лучше Джой Хоуп.

Шарлотта, стоявшая у спинки кровати, сказала, что сейчас это сделает, и пулей вылетела из спальни. Сэмми стиснула зубы.

— Я боюсь, — сказала она. — И лучше я все же вызову «Скорую». Если мисс Хоуп встанет у меня на пути, я уж сумею ее отодвинуть.

— Сэмми, — с укором прошептала мама и снова зашлась в приступе кашля с жуткими глубокими хрипами. — Тебе нужно больше оптимизма. Доброй энергии. Поверь мне. Я знаю, ты думаешь, что я тебя мучаю, но пожалуйста… — Голос мамы прервался, Сэмми видела, что она борется с подступившими слезами. С трудом удерживаясь, чтобы не заплакать вместе с нею, до крови закусив губу, Сэмми погладила маму по слипшимся золотистым волосам.

— Успокойся, ты никогда меня не мучила, — сказала она. — Но у меня будет больше доброй энергии, если настоящий врач скажет, что с тобой все в порядке.

— Чувство вины, — простонала мама. — Чувство вины, вот чем я больна. Я виновата в том, что поверила Малькольму. Виновата, что не наладила как следует бизнес. Виновата, что не смогла вам с Шарлоттой дать того, что дает вам Александра.

— Мама, ты больна простудой. И не от чувства вины, а оттого, что подхватила вирус.

— Ты меня ненавидишь? — Мамина рука, бессильно лежавшая в ее ладони, чуть сжала пальцы Саманты. Смахнув слезы, Сэмми твердо посмотрела в мамины усталые голубые глаза.

— Нет. Как ты можешь так думать?

— Я понимаю… мои идеи кажутся тебе глупыми… Но я всегда хотела как лучше. С самого момента твоего рождения я все время совершала ошибки, но…

— Я не променяю тебя ни на кого.

— Лучше бы я была похожа на Александру. Я бы хотела, чтобы ты меня уважала, как уважаешь ее. На нее можно положиться.

— Уважаю?! — чуть возвысила голос Сэмми. — Я всегда уважала тебя. Тебя и папу, а вовсе не тетю…

Мама снова закашлялась. Крупная дрожь сотрясала ее тело. Кашель перешел в долгую судорогу, и Сэмми, уложив ее на бок, похлопывала между лопатками, пока она не сделала глубокий вдох и кашель не прошел. Губы ее стали голубовато-белыми, в глазах с темно-синими подглазьями застыл страх.

— Я звоню в «Скорую», — сказала Сэмми, испугавшись уже по-настоящему.

Мама слабо протестующе застонала.

* * *

— И когда она горела в лихорадке и кашель выворачивал ее легкие, вы оставили ее лежать вот так и даже не позвонили мне. Почему? — уперев руки в бока, спросила тетя Александра. Воплощение оскорбленного достоинства требовало ответа. Они трое находились в небольшой комнате ожидания отделения интенсивной терапии. Шарлотта скорчилась в углу кушетки, не в силах больше плакать, Сэмми стояла перед тетей настолько напуганная и измученная, что колени у нее буквально подкашивались.

— Мне не хотелось ее заставлять, — наконец выдавила из себя Сэмми.

— Что ж, надо научиться. Если бы ты позвонила мне, я настояла бы, чтобы она показалась врачу раньше. Честно говоря, я удивлена твоим поведением, милая. Ты ведь знаешь, насколько безответственна твоя мать. Я считала тебя…

— Она не безответственна. Не смейте так говорить о ней.

Удивление и неудовольствие пробежали по лицу Александры; затем она, казалось, приняла какое-то решение, вздохнула и обняла Сэмми.

— Извини, милая. Это оттого, что я тоже очень расстроена. У мамы воспаление легких.

Шарлотта всхлипнула.

— Она умрет?

Тетя Александра, опередив Саманту, кинулась к ней, обняла, прижала к шелковой груди.

— Нет, конечно, нет.

Прижавшись к ней, Шарлотта тем не менее из-за ее плеча полными слез глазами вопросительно посмотрела на Сэмми.

— Сэмми? — Она жаждала утешения более полного.

— Нет, — подтвердила Сэмми. — От воспаления легких не умирают. Это не такая уж страшная болезнь. — Сэмми и вправду так думала. По крайней мере теперь, когда мама все-таки в больнице. Лекарства, баллоны с кислородом, люди в белых халатах со стетоскопами на шее — все это внушало надежду.