/ / Language: Русский / Genre:sf_history, sf_fantasy / Series: Фебус

Ловец человеков

Дмитрий Старицкий

Старик-музейщик в результате автокатастрофы оказался перенесенным в пятнадцатый век, в тело принца Фебуса, наследника престола Наварры — небольшого, но стратегически очень важного горного королевства между Францией и Испанией. Старый тихий интеллигент, одинокий, больной и никому не нужный, превратился в молодого, красивого предводителя народа васконов, авантюрного «ловца человеков» на свою службу, собирателя земель, завоевателя городов, покровителя промышленности, наук, искусств и покорителя женских сердец.

Дмитрий Старицкий

ЛОВЕЦ ЧЕЛОВЕКОВ

Глава 1

АССАСИНЫ И НЕИСТОВЫЕ ШЕФФЕНЫ

Гостиница нас встретила не только новой вывеской — две золотые короны на красном поле, но и неожиданно полной иллюминацией двора посередине ночи. Факелы откуда только не торчали, заливая округу относительно ярким светом.

Мы еще не доехали до ворот, когда нас грубо окрикнули и под прицелом арбалетов заставили опознаться. Только после этого воротные створки нехотя стали раскрываться.

Что такого с вальяжными кантабрами могло случиться, что они службу несут как в образцовом кремлевском полку?

Когда наш эскорт ускакал обратно в герцогский замок, а за нашей кавалькадой захлопнулись ворота постоялого двора, подбежал дежурный по расположению сьер Вото. Подождал, пока мы спешимся и доложил:

— Ваше высочество, ваша светлость, пока вы отсутствовали, некие неизвестные, числом три, попытались убить мэтра Уве. Силами караула эта попытка была пресечена. Один нападавший убит. Двое взяты в плен. С нашей стороны убитых и раненых нет.

— Хвалю за службу, — сказал дон Саншо. — Пленные где?

«Ну да, — подумал я, — все правильно: его человек — ему и хвалить».

— Пленные связаны и помещены под замок в винный погреб. Сейчас для них строгают колодки. — Выражение лица сьера Вото с виноватого постепенно переливалось в довольное. Для служивого часто похвала важнее жалованья, тем более для того, кто служит из чести и вассального долга.

— Давай их в ванной комнате допросим, — предложил я дону Саншо. — В крайнем случае ее отмывать легче.

— Дело говоришь, — согласился кантабрийский инфант.

— Сьер Вото, а что с мастером Уве? — проявил я беспокойство за своего человека.

— С ним все в порядке, ваше высочество, — ответил мне рыцарь, — помяли немного, а так он здоров и даже ран нет. Его же не резать собирались, а вешать.

«Вешать? Это точно Фема его порешить попыталась», — догадался я. Добрались-таки неистовые шеффены из города Мал и на до Штриттматера. Но здесь вам не там. Здесь, пока я тут стою, моя юрисдикция.

И это уже МОИ мастер.

Пленного, связанного по рукам и ногам, кинули на пол под балкой в ванной комнате. Кантабрийские стрелки длинную веревку от его связанных рук перекинули через матицу и, натянув ее, рывком поставили этого дойча вертикально. Относительно вертикально, конечно, так как сам он стоять не мог — его сильно стрелки избили, когда захватывали.

Хозяин, не доверив слугам, лично принес нам в помывочную табуреты, стол и дополнительные масляные светильники, кидая взгляды, напоенные страхом, то на пленника, то на меня, сидящего в углу, так и не снявшего ни мантии, ни короны, ни орденской цепи, держащего кисти рук на эфесе поставленного между ног меча. По виду почтенного буржуа можно было без труда прочитать, что он уже раскаялся в том, что пустил нас к себе на постой. Но куда уже теперь деваться?

— Мэтр, еще жаровню с углями и вертел для жаркого, — приказал дон Саншо.

В глазах ресторатора промелькнул не страх даже, а ужас. Но выдержка у человека железная. Интересно, это профессиональное качество или личное?

— Но если жалко вертел, — пошел я навстречу той жабе, которая сквозь страх стала душить мэтра (кованый вертел — вещь дорогая), — то каких-нибудь совсем не нужных в хозяйстве железок. Мы заплатим.

Мэтр испарился, а дон Саншо со вкусом стал распекать своих военных.

— Вы бы хоть сначала раздели этого урода, что ли, — проворчал он, — а то вдруг этот разбойник нам еще живым понадобится, а одежду его вы уже испохабите. И что тогда? Тратить на эту мразь деньги? Чьи? Ваши?

Стрелки моментом вняли. Все же материальный стимул — один из самых действенных.

Отвязали.

Раздели.

Снова привязали. Только уже в одних не первой свежести кальсонах, которые тут называют брэ.

Окатили холодной водой из ведра, приводя в чувство.

— Что вы здесь делали? — спросил Саншо пленного.

Тот в ответ ему через крошево ломаных зубов прошипел слабо разборчиво что-то типа «нихт ферштейн».

Ага… «Моя твоя не понимай» — знакомая песня. Интересно, скоро ли он запоет нам про «не имеешь права»? За Штриттматера я им матку наизнанку выверну. Ишь, додумались: меня без артиллерии оставить на пороге гражданской войны.

— А меня понимаешь? — спросил его на хохдойче?

— Я… Я-я… — бормочет, соглашаясь, кивает головой.

Понимает, не отказывается. Глаза злые. Страха в них нет. А есть, между прочим, презрение. К нам. Оригинально.

— Зачем вы пытались лишить жизни моего мастера, подлые убийцы? — заявил я с пафосом и провокацией.

— Мы не убийцы, мы честные палачи. У нас на руках приговор суда, — прохрипел привязанный в ответ и, повысив голос, добавил: — У нас в руках вервие Правосудия.

— Убийцы, убийцы, — повторил я. — Причем убийцы, пойманные с поличным.

Один из стрелков протянул мне мятый пергамент.

— Вот это у него нашли, ваше высочество.

А другой, в это же время, пару раз ударил привязанного пленника под дых, приговаривая:

— «Ваше высочество». Не забывай, скотина, прибавлять «ваше высочество», когда обращаешься к принципе.

То ли этот стрелок немецкий знает, то ли просто догадался, что меня не титулуют соответственно рангу.

— Бросьте его. Пусть говорит как хочет, — сказал я стрелкам, рассматривая документ.

Черт, шрифт готический, я его и в печатном-то виде не люблю, а тут еще почерк у писарчука… Не сказать чтобы некрасивый, да уж больно витиеватый. Разбирать эти каракули придется долго.

Печать на приговоре стоит фрейграфа города Мал и на. Маскируются под фрейгерихт, конспираторы.

— И что это за filykina gramota? — спрашиваю его, потрясая документом.

— Приговор о лишении жизни партача Уве Штриттматера за колдовство.

— Угу… — только и нашел я что из себя выдавить.

А что тут еще скажешь? Коротко и ясно. В первом приближении. А вот если разбираться, то слово «колдовство» может означать все что угодно.

— В чем это колдовство состояло?

— Он постоянно бормотал непонятные добрым христианам заклинания, когда составлял шихту для плавки. И потом — его колокола звонили лучше, чем у других. Таким образом, он с дьявольского попущения отбирал законный заработок у честных городских мастеров.

Смотрю в его глаза и вижу, что этот чувак искренне верит во все, что говорит.

— Ты сам это видел?

— Нет. Но за обвинителя поклялись десять человек, в том, что он говорит правду.

— Знаешь, кто обвинитель?

— Нет, я — Ганс Эйхе, наемный палач Фемгерихта. Я не вникаю в суть дела. Для меня существует только приговор. Письменный. Я всегда действую строго по праву.

— Ты знал лично Уве Штриттматера?

— Нет.

— Кто его опознавал?

— Шеффен из цеха литейщиков. Ваши люди его уже убили.

— Понимаешь ли ты, что этот приговор города Мал и на, — я кинул на стол пергамент, — здесь, в Бретани, недействителен. И кто тут виноват, а кто нет, решают дюк и епископ? А кто колдун, решает святая инквизиция матери нашей апостольской католической церкви, а не ваш фрейграф, который тут никто и зовут его никак.

— Это не имеет значения, — прохрипел допрашиваемый, — приговор должен быть исполнен хоть на краю земли.

Ага… вот и забавная формулировка, дающая им полное право не преследовать приговоренного за морем.

— Ну так знай: на этой земле вы не палачи, а простые убийцы. И поступят с вами соответственно вашему преступлению.

— Я готов, — твердо сказал пленный. — Я готов в любое время предстать перед Господом и дать ему ответ в каждом своем поступке. Надеюсь, перед смертью мне дадут исповедаться и собороваться?

Крепкий орешек, уважаю. Хоть он и служит организации, из которой выросли все изуверские течения в Германии, в том числе и мистический национал-социализм.

— Оденьте и отведите его обратно. И закуйте в колодки. Он не раскаялся в своем преступлении, — сказал я стрелкам. — И ведите второго.

Молчащий все это время дон Саншо только спросил меня, когда Эйхе стали одевать:

— Ну и что это было?

— Фема, — ответил я. — На столе — ее приговор мастеру Уве. А эти — ее палачи. Помнишь разговор на барке в первый вечер?

— Так почему ты его тогда не стал пытать? — Дон Саншо был в некотором недоумении.

— Незачем. Он и так все, что знал, мне сказал. Давай послушаем второго.

Ну и денек выдался мне на события и происшествия. Богатый. И чую, это еще не конец.

Стрелки приволокли второго адепта тайной террористической организации Средневековья. Ассасины христианские, блин. Этот дойч выглядел лучше, был менее покоцанным. По крайней мере, зубы у него были целыми, и на ногах он стоял сам.

Его быстренько раздели и привязали к импровизированной дыбе.

Мэтр Дюран внес широкую короткую доску и, положив ее поперек ванной, ушел. Впрочем, отсутствовал недолго и вернулся с глубокой медной сковородкой на длинной деревянной ручке. В сковородке переливались огоньками свежие угли. Установив импровизированную жаровню на доску, он рядом положил парочку железных спиц — все железо, на которое ему жаба расход подписала. И встал там же. Все же его любопытство пересилило страх. Развлечений в городе мало. Из последних — только пожар в порту.

— Мэтр, ты свободен, — сказал ему дон Саншо.

Уходил хозяин постоялого двора из своей ванной комнаты неохотно. Но нам лишние свидетели не нужны. И Саншо поставил часового у двери со стороны коридора. Чтоб не только не подглядывали, но даже не подслушивали.

— Имя? — приступил я к допросу сразу на хохдойче.

— Иоганн Грау, — вскинув голову, гордо назвался дойч.

Клоун, ей-богу, он бы еще «Орленка» запел. Но, несмотря на гордый вид, отвечает пока охотно.

— Сословие?

— Третье. Бюргер из Мал и на.

— Род занятий?

— Мастер цеха плотников.

— Как здесь оказался?

— Я шеффен. Выполнял приказ суда.

— Шеффенов много: я спрашиваю, почему именно ты здесь оказался? — Если честно, то они меня уже начинают раздражать.

— Мой жребий был.

Ага… голубчик, врать начал. Шеффены — палачи, как я помню из собственных исторических штудий, всегда были добровольцами. А вот что врет — это хорошо. Значит, жить хочет. В его случае никакая правда самой Феме повредить никак не сможет. Первая в мире сетевая структура. Головы растут, как у гидры, сколько их ни сноси.

Махнул рукой. И два стрелка синхронно стали бить его плетьми по ребрам.

Вой раздался просто волчий.

Впрочем, били его недолго. Так, по парочке плетей от каждого.

— Повторяю вопрос, — я встал, скинув с плеч мантию — жар от углей сильный пошел, а потеть мне не хотелось, — почему ты оказался здесь?

— Я выполнял приказ, — почти выплюнул Иоганн слова.

Истерит клиент, что очень даже хорошо. Хуже было бы, если бы он в апатию ушел. Процесс пошел, как любил говаривать Михаил Сергеевич Горбачев.

Ох, до чего же противно все это — людей пытать. Я бы его и так расколол, просто на логике, но времени истратил бы больше. Профессии историка и следователя, считай, одинаковые, только историк имеет дело с уже умершими фигурантами. Но на меня и так с недоуменным непониманием смотрят не только дон Саншо, но и его стрелки.

И гормоны в молодом теле бурлят. Так и хочется самолично этому дойчу морду разбить.

В кровь.

В смазь.

Подошел к пленнику и, пристально глядя ему в глаза, спросил:

— Правое или левое?

— Не понял? — забегал дойч глазками.

— А ты не понимай, ты отвечай: правое или левое?

— Ну, левое… — Мог бы мастер Грау пожать плечами — пожал бы.

Я вынул из ножен свой понтовый золотой кортик и отрезал ему левое ухо, которое на удивление очень легко отделилось от головы.

После того как он перестал подвывать-поскуливать, я ему это ухо показал, приговаривая:

— Ты сам выбрал.

Бросил его ухо на пол, чтобы он его видел, и наступил на него сапогом, с поворотом. Золотая шпора сверкнула сотней зайчиков от светильников.

— Понял?

Тот кивнул, насколько смог, насколько позволяла поза растянутого на импровизированной дыбе тела.

Подошел снова к нему почти вплотную, посмотрел прямо в белесые глаза и кольнул его кортиком через брэ в пах.

— Правое или левое? — спросил, не отпуская его взгляд.

— Что вы от меня хотите? — завизжал мастер Грау. — Я все скажу! Все что хотите скажу!!!

— Вот и все, — сказал я, поворачиваясь к удивленному дону Саншо, — и долго пытать не надо. Позови Микала с писчими принадлежностями, пусть составит протокол, как положено. Все должно быть по закону.

— А он сможет? — не поверил инфант.

— Сможет. Его готовили к принятию духовного сана, но он не захотел.

— А ты куда? — спросил дон Саншо.

— Поспать немного, брат. Меня сегодня эти переговоры на высшем уровне просто вымотали. Целый день ни словечка в простоте. Ходил как по лезвию бритвы.

Вошел в свою спальню и показалось мне, что я дверью ошибся.

Мой оруженосец Филипп, закинув ногу на ногу, весело трепался с какой-то девицей, сидящей за столом ко мне спиной. Его улыбчивая рожица, освещаемая трехрогим подсвечником, излучала полное удовольствие процессом.

— Вот ты где, — сказал я, убедившись, что нахожусь все же в своей спальне. — Прими мантию, Филипп.

Оруженосец моментально подорвался, подхватывая на руки тяжелый горностаевый плащ, а обернувшаяся девушка — моя белошвейка, как оказывается, — увидев меня в короне и мантии, с цепью ордена Горностая на груди, сползла с табурета на колени и сложила ладони у груди, склонив голову. Как на молитве.

Что за новости?

— Что тут происходит? — спрашиваю их вроде как безразлично, а у самого ревность взбрыкивает внутри.

Нет, ну надо же… Девку уводят. Даже не из стойла, а прямо из койки.

— Ничего особенного, сир, — отвечает дамуазо, принимая от меня меч, — просто развлекаю девушку.

Тут объект нашего разговора стал заваливаться на бок, и мы поспешили ее подхватить.

Девица в обмороке. В полной отключке. Не реагировала даже на легкие пощечины, как моментом среагировала бы любая баба, если она такое на публику разыгрывает. Никому не охота получать по морде, пусть даже в лечебных целях.

— Развлекаешь? — хмыкнул я Филиппу.

— Сир, я сам не понимаю, что с ней, — оправдывается пацанчик, — только что смеялась над моими шутками. Нормальная была.

— Давай, бери ее за ноги. Положим на кровать. Не на полу же ей валяться?

После того как уложили белошвейку, я снял с себя корону и орденскую цепь, отдал их оруженосцу.

Филипп быстро установил корону на мантии, которую уже успел свернуть и сложить на сундук. И обернул все цепью. Получилось красиво, хоть натюрморт рисуй.

— Подумай, во что все это надежно упаковать на время переезда, — кивнул я на регалии, — и тару подбери соответствующую, чтобы и в море, и в повозку, и на вьючное животное годилась.

И присел на табурет.

Филипп снял с меня сапоги с портянками. Ноги мне сказали: «Ох, как здорово!»

— Портянки в стирку отдай, — напомнил я оруженосцу.

Внутренне скривившись, мой благородный эскудеро все же не посмел что-то мне высказать. А то я не понимаю, что это ему не по чину, но пажа мы отослали в Руан (кстати, как он там? Храни его Господь), и на Микала не спихнуть — нет его в обозримом пространстве — протокол в ванной составляет.

— Свободен. До утра меня не беспокоить, только при пожаре не забудьте вынести в первую очередь. Но будить не надо. Задание понял?

Эскудеро подтверждающе закивал, пряча улыбку. И выскочил из комнаты.

Встав, я закрыл за ним засов. Доски пола приятно холодили ступни.

Подтащил к кровати трехногий табурет и положил на него клевец и заряженный пистолет, проверив состояние пороха на полке. Пусть будут рядом, под правой рукой. Для моего спокойствия.

Потом разделся до камизы. Нашел большой кувшин с водой и, ополоснув над ночной вазой лицо и места совместного пользования, почувствовал себя готовым к лечению девичьих обмороков.

Встал над белошвейкой и стал тонюсенькой струйкой поливать ее лицо из кувшина. Струйка билась по ее носику, разлетаясь в свете свечи яркими брызгами, напоминавшими драгоценности.

Очнувшейся девушке сказал только одно слово:

— Раздевайся.

— Как раздеваться? — удивилась она, округлив глаза.

— Как вчера, — напомнил я ей про нашу ночь безумного секса.

— Это невозможно, ваше величество, — в ее голосе прорезалась мольба, — это вчера я была подмастерьем цеха веселых женщин, а сегодня я добропорядочная горожанка, дочь цехового мастера. Я продала свое место.

— Я не величество, я — высочество, — поправил я, проигнорировав ее сентенции.

— А как же корона, цепь, мантия, меч Правосудия? — залепетала она.

— Это корона инфанта, — просветил бывшую путану, ныне честную белошвейку. — Раздевайся и ложись под одеяло, ибо я спать очень хочу. Свечи не гаси.

Куда деваться — разделась, правда, только до рубашки, и стеснительной мышкой порскнула под одеяло, больше напоминающее перину. Я худею, дорогая редакция… такие метаморфозы, Овидий отдыхает…

Я и по правде очень хотел спать, все же встал сегодня с рассветом и весь день как белка в колесе кувыркался — проблемы решал. Думал, как только голову до подушки донесу, так тут же и вырублюсь. Фигвам — индейское национальное жилье. Усталость усталостью, а юношескую гиперсексуальность надо брать в расчет всегда. Тем более рядом такой раздражитель, как запах женщины. На расстоянии вытянутой руки. Осталось только протянуть эту руку. Не рукоблудием же мне напряжение сбрасывать при наличии такой классной крошки рядом, что бы она там о себе ни воображала.

Все равно, даже после сексотерапии сна как и не было, несмотря на усталость. Бывает так. Бывает. Перевозбуждение нервной системы называется. Валериана с пустырником, говорят, хорошо от такого помогает. А нету! Есть только шальные мысли, скачущие по внутренней стороне черепной коробки дурными зайцами и прочими хипповыми кроликами Банни.

Жил себе, жил… ну, ладно — доживал, если по гамбургскому счету, старый, больной, одинокий и никому не нужный музейщик. Целый кандидат исторических наук. Заведующий отделом средневековой истории в губернском музее. Получал нищенскую зарплату, которой хватало только на коммунальные услуги и аптеку. На хлеб подрабатывал киношными консультациями и экспертизой антикварного холодного оружия. Никого не трогал. Ничьей зависти не вызывал. Никаких артефактов иных цивилизаций в руках не держал. Лампу Аладдина не то что тереть — в глаза не видел. Как вдруг…

Вместо рая, или ада, или иного какого места на «том свете» спецом для атеистов и агностиков после автокатастрофы оказался я — точнее, даже не я, а только мое сознание — в теле пятнадцатилетнего парня. Красивого парня, хорошо сложенного, почти качка, с золотистыми волосами до плеч. Принца! Без булды, настоящего принца княжества Виана, наследника престола королевства Наварра. Мечты сбываются… и никакого «Газпрома». Даже никаких высших сил, которые бы мне объяснили, за что мне такой подарок?

«Я мыслю, значит, существую», — как-то обмолвился Рене — третий сын в бедной дворянской семье де Карт и случайный придворный шведской королевы, лет сто как тому вперед. Нет… неправильно. Не так он сказал. Щас припомню и дам вам точную картезианскую цитату: «Сомнение — достоверный факт, оно существует лишь поскольку существует мышление, поскольку существую я сам в качестве мыслящего: я мыслю, следовательно, я существую…» Вот именно, «следовательно»… а не «значит». Ничего не значит, потому как человек всего лишь «труп, отягощенный душонкой». Или наоборот — «душа, отягощенная трупом». И мне совсем без разницы, чей это труп — мой или еще кого. Мне мой привычней, а молодой — соблазнительней. С кучей возможностей и бонусов. Впрочем, всё в этом мире нам дано напрокат на короткое время: и имущественное, и материальное, и место проживания — планета Земля, и даже тело человека дано ему напрокат, вместе с ливером… даже душа — и та напрокат, всего лишь до смерти, потому что далее — ничто! «Из праха ты вышел и в прах обратишься». Легко только тем, кто верит в бессмертие души. Или руками стирать любит.

Вторая жизнь, которую поднесли мне на блюдечке с голубой каемочкой. Тоже напрокат.

Жизнь попаданца, как сейчас про такое говорят. Даже целый раздел есть такой в фантастической литературе. Только там все больше про Сталина пишут или русско-японскую войну. Избывают национальные пораженческие комплексы. А я тут торчу, в пятнадцатом веке, за десять лет до открытия Колумбом Америки. Охудеть, дорогая редакция…

И через год после коронации меня должны отравить. Так записано в «Хрониках Гаскони». Нет в жизни счастья. Любой дефицит обременен никому не нужным товаром, все как в советском продуктовом наборе к празднику.

И ведь ни с кем тут своей проблемой мне не поделиться — квалифицируют как бесноватого и на костре сожгут. Кто вселяется в тела добрых католиков? Все знают. Бес!

А бес на поверку — всего лишь придурковатый попаданец, считающий аборигенов глупыми только потому, что они айфона не видели.

Только вот не глупее нас предки. И знают не меньше нашего. Просто знания у них другие. Дай мне топор и отправь в тайгу — долго я там выживу? А русский мужик во все времена с одним топором не только выжил, но и великую империю построил, пока его не коллективизировали.

Вывод? Забыть, как меня звали в прошлой жизни, и впредь даже про себя именоваться только Франциском по кличке Фебус. Я даже не Штирлиц, потому как нет у меня Центра. Я работаю только на себя. И нет у меня другого пути, кроме как лезть на наваррский трон. При этом не дать себя отравить. Любая альтернатива ведет к смерти. А я уже умирал. Больше не хочется.

И плевать мне, каким образом кто-то все это сотворил: сугубо научно темпоронаномолекулярно, с помощью примитивной магии или Божественного промысла. Мне дали шанс прожить еще одну жизнь. Практически с начала. Не в хлеву, не рабом на галерах, даже не феодалом в сельской глуши, где единственное развлечение — охота и право первой ночи. Я без пяти минут король басков, путь и не всех басков, а только их части. О чем мечтают баски в моем третьем тысячелетии? О своем национальном государстве. Вот и появилась в моей новой жизни достойная цель. А тем, кто меня сюда зашвырнул, просто скажем спасибо.

Капеллан у герцога бретонского по сравнению с падре Дени из шато Бож е был слабоват. Во всем слабоват, но главное — в голосе. Не Шаляпин ни разу. Все его богослужение — обычный поповский бубнёж с попытками подпевки тонким козлиным голосочком. Надо будет у себя в королевстве церковные хоры завести из детских голосов, чтобы совсем со скуки не сдыхать на мессах. Вроде бы уже практикуют тут такое. В Риме, в папской капелле, мальчишек даже кастрируют, чтобы ангельскую тонкость голоса не теряли с возрастом. И орг а н не забыть изобрести. Баха Иоганна Себастьяна, конечно, у меня не будет — такие гении раз в тысячелетие рождаются. Но не оскудела же земля басков талантами? Хоть музыку послушать, раз уж в костеле время терять по протоколу обязательно. Но это потом, все потом, когда выживем.

Капелла была забита битком, но благодаря очень высоким потолкам душно не было. Кроме нашей банды в полном составе на мероприятии присутствовали все придворные обоих герцогов. Как и сами ВИП-персоны.

В том числе и Антуанетта де Меньеле, дама де Виллекьё — законная любовница местного герцога, почтила всех своим присутствием. Высокая по местным меркам, едва ли не выше самого герцога Франциска II. Красива. Намного краше «тети», если положить руку на сердце. Не столько даже чертами лица, сколько неуловимым шармом, располагающим к ней мужской пол, и мало того, вызывающим неодолимое плотское влечение. А в совмещении с ее запредельной верностью герцогу это была гремучая смесь.

Выглядела она лет на сорок, а сколько ей исполнилось на самом деле, не знал никто. Известно только, что она сменила в постели французского короля Шарля VII свою кузину Агнессу Сорель после ее смерти. А после смерти самого короля успела отметиться в постели юного Паука Луи, как только тот залез на трон франков под номером одиннадцать. Но к своим годам она сохранила стройную фигуру и удивительную свежесть лица. Разве что носогубные морщинки да «лапки» вокруг глаз выдавали ее возраст. Носила она открывающую красивый лоб высокую прическу, которая в остальных европейских землях еще не скоро станет модной.

Как рассказал мне мой шут, вернувшийся на постоялый двор ранним утром и сопровождавший меня на богослужение, кавалерственная дама ордена Горностая объявилась при бретонском дворе весьма нетривиально — как шпионка Паука, потому как Бретань выбрали своим убежищем все мятежные принцы Франции. Отсюда как с Дона — выдачи не было.

Франциск Бретонский бабник был еще тот; как только увидел новую красотку, сам полез в «медовую ловушку» с энтузиазмом, строевым шагом и с песней. В первый же вечер повел ее показывать только что отстроенное крыло своего дворца. Завел в спальню и ничтоже сумняшеся, сославшись на позднее время, предложил ей лечь в постель.

Поначалу дама Антуанетта исправно слала «шифровки» в Центр, но потом они стали приходить все реже, пересказывая в основном только обычные придворные сплетни. Идиллия продолжалась до тех пор, пока Паук одним прекрасным утром стороной не узнал, что Антуанетта заложила ростовщикам все свои драгоценности, чтобы пополнить казну бретонского герцога для войны с ним же самим, королем Франции. Только тогда он и осознал, что все сплетни про взаимную любовь своей шпионки и бретонского герцога — не ловкая игра авантюристки, а самая что ни на есть горькая правда. Для него. Поручения поручениями, но чтобы добровольно расстаться с собственными украшениями, нужно иметь очень серьезное чувство, так как обычно фаворитки тянут драгметаллы с камушками только в одну сторону — к себе.

А сам я подумал, что герцог все же, при всей своей клоунаде, настолько умен, что не прекратил сразу переписку своей пассии с Пауком, а использовал этот канал для втюхивания последнему тонко закрученной дезы.

После смерти первой жены герцога — Маргариты де Дрё (дочери Франциска I, герцога Бретани, и шотландской принцессы Изабеллы Стюарт), через брак с которой Франциск II — тогда еще граф де Монфор д'Амори, и получил герцогскую корону, все ждали, что следующей женой герцога обязательно станет дама Антуанетта — душа и сердце герцога. Но герцог неожиданно для всех женился на моей тете. И ходят слухи, что тетю в качестве невесты для своего любовника выбрала именно Антуанетта. Чудны дела твои, Господи.

В церкви этот серый кардинал в юбке стояла рядом с герцогиней, как ее первая статс-дама. Со мной она только раскланялась, не сделав даже попытки заговорить. Ни во время богослужения, ни после него, когда нас представляли друг другу.

Но, слава богу, торжественный молебен в его честь закончился довольно быстро. Православные службы, насколько я помню, тянутся дольше. И во время них приходится быть исключительно на ногах, а тут хоть присесть можно. Все же Запад — родина комфорта.

После молебна в той же капелле мой шут дю Валлон в присутствии бретонских придворных принес мне фуа и тесный оммаж, что не будет у него других государей, кроме меня. Вот я и получил своего первого настоящего вассала. Шута, блин!

Свой новый прикид мой шут приобрел себе сам, пока в отрыве от коллектива по городу шлялся. Шелковый. Я ему пообещал восполнить эти затраты.

За завтраком Франциск II предложил мне:

— Дорогой племянник, если тебе нужны корабли, то я их дам, сколько тебе будет нужно.

— Спасибо, дядя, — ответил я ему, — но у меня уже заброшены авансы на один корабль, который возьмет разом всех наших лошадей. Не хотелось бы мне дробить свою банду. Она и так небольшая.

— Как скажешь. По крайней мере, мои боевые нефы проводят тебя через те воды, где могут на тебя напасть корабли франков, — пообещал он. — Мне так будет спокойнее. Но если что еще будет нужно — только скажи.

Тетя сидела напротив и благосклонно смотрела на нас, мирно беседующих родственников, радуясь. Создавалось такое впечатление, что я для нее как бы родной сын, которого она вырастила такого умного и красивого, а теперь публично гордится им.

Хорошо иметь союзников, пусть даже с экзотическими тараканами в голове, как у этого герцога. И я тут же стал ковать, пока горячо:

— Ничего особого мне не надо, дядя… Разве что мастера нужны — сверлильщики, механики. Или стекольщики, которым надоело бусы варить, и душа желает чего-то этакого, того, что раньше никто не делал. Можно даже не цеховых мастеров — они от твоей земли зад не поднимут, им и так у тебя хорошо и удобно. Достаточно подмастерьев опытом уровня мастера, которым не светит вступить в цех — денег, к примеру, не хватает на взнос или зажимают талант… Работать они будут на меня.

Герцог что-то покрутил в голове и изрек:

— Я скажу эконому, он тут всех знает. Может, кого и соблазнит твоим южным солнцем. Кстати, тебя не смутит такое новое поветрие среди наших подмастерьев — праздновать понедельник? Одного воскресенья им, видите ли, мало.

— Многодетность тоже приветствуется, — добавил я.

Герцог непроизвольно фыркнул, улыбнувшись. Оценил шутку, хотя я исходил из тех соображений, что родным детям мастер передаст все секреты своего ремесла намного охотнее, чем приставленным к нему ученикам.

— По нашим законам, — пришла мне на помощь тетя, — подмастерье не может жениться, пока не сдаст экзамен на мастера.

— Но все-таки я опасаюсь за тебя. — Тон герцога сочился родственной заботой. — Может, послать с тобой отряд моих башелье в счет их вассальной службы? Сорок дней — не так много, но на первое время, пока ты там осматриваешься, хватит. И тебе не накладно для кошелька будет. А туда и обратно их отвезет мой корабль.

— Тогда — лучников, — ответил я, добавив: — Валлийцев.

— С длинными луками? — усмехнулся Франциск. — Желаешь устроить в Наварре второй Азенкур своим идальго?

— Нет. Планов, достойных Цезаря, у меня пока не водится. Просто с лучниками мне будет проще, чем с незнакомыми бакалаврами, которые станут пальцы гнуть не по делу на каждом шагу.

— Что гнуть? — не понял герцог и даже оторвался от фазаньей ножки.

— Ну, там… — сам я при этом покрутил растопыренными пальцами, — знатностью своей мериться начнут с моими людьми. Приказы обсуждать: мол, для кавальера одно низко, а другое неприемлемо, когда действовать надо быстро и не рассуждая.

— Тоже верно, — согласился со мной Франциск. — Но у меня не так много валлийцев — всего три десятка на службе. Было больше, но те уехали домой заработок отвозить. Вряд ли их нужно ждать раньше весны — должны же они когда-то и детей делать… Но можно самим скататься через пролив и нанять желающих прямо на месте.

Герцог при этом хитровато улыбнулся.

— Этого количества мне будет пока вполне достаточно, чтобы нормально добраться до дома, — попытался я его успокоить.

— Только они у меня все пешие, — предупредил герцог.

— Эта проблема легко решаема на месте, дядя. Им же не нужны дорогие кони. Так что вполне обойдутся резвыми мулами. Или поедут на телегах.

— Хорошо, коли так, — кивнул головой Франциск. — Если ты, дорогой племянничек, валлийцам еще долю в добыче пообещаешь, то, считай, они твои навеки.

Герцог Орлеанский сидел на другом конце стола рядом с дамой Антуанеттой и развлекал ее светским разговором. В нашу беседу он даже не пытались втиснуться, хотя взгляд время от времени бросал в нашу сторону.

Посыльный скороход от банкира Вельзера ждал меня у ворот герцогского замка, у моста со стороны города, с просьбой от своего хозяина удостоить его сегодня аудиенцией. Устная просьба, переданная скороходом, была подкреплена собственноручной мэтра Иммануила запиской на латыни о том же.

Я ответил, что с удовольствием сегодня выпью кофе у банкира дома. После обеда. И познакомлю его еще с одним рецептом этого напитка. Последнее сказал для того, чтобы банкир ждал меня с нетерпением.

Больше никаких происшествий по дороге к постоялому двору не случилось, не считая того, что шут мне все уши прожужжал местными сплетнями, которые он за эти дни не только собрал в городе, но и аккуратно классифицировал. Но ничего особо любопытного он мне не сообщил, кроме того, что порт начали освобождать от горелых кораблей.

— Да, и вчера вечером прошли мимо города в сторону моря две боевые галеры под белым флагом с лилиями, — добавил он напоследок, — весел на пятнадцать-семнадцать с одного борта. Но на каждой видели по два десятка лучников.

Не очень большие галеры, прикинул я, тип «река-море», или «ни река — ни море».

На постоялом дворе Уве Штриттматер, сидя на пороге сарайчика, коротал время за беседой с часовщиком Тиссо, который пристроился напротив литейщика на чурбаке. Мастера попутно заправлялись местным сидром, поставив большие кружки на перевернутый пустой бочонок.

Дети литейщика играли около конюшни во что-то очень похожее на русские салочки.

Когда я спешивался, старший сын поспешил подхватить моего коня под уздцы.

Часовщик с литейщиком встали и поклонились. Мэтр Тиссо точно ко мне пожаловал — удостоверился я, еще ничего от него не услышав.

— Ваше высочество, Элен сказала мне прийти, — распрямившись, произнес он нейтральным тоном. И ждет, что будет дальше.

Элен — это имя моей белошвейки, как я выяснил ночью.

— Тебя позовут, — сказал я часовщику и направился к крыльцу гостиницы, по дороге посматривая, как мое копье из Фуа меняет в расположении любезно одолженный герцогом караул из трех жандармов и шести арбалетчиков в белых коттах с черными «горностаями».

Бретонские гвардейцы верхами построились колонной по два и, поприветствовав меня, стоящего на крыльце, ускакали за ворота. Их служба здесь кончилась. Спасибо тете за заботу.

В моей спальне коротала одиночество с иголкой моя белошвейка. Услышав открывающуюся дверь, она вскочила и приветствовала меня в реверансе. Весь стол за ее спиной был завален шелковым лоскутом.

На кровати были выложены уже готовые брэ и камиза из тонкого шелка нежно-кремового оттенка. Мне понравилось, несмотря на то что труселя оказались по местной моде намного ниже колен. Это белье навело меня на определенные мысли.

— Филипп, — подозвал я следующего за мной в кильватере эскудеро, — прикажи хозяину приготовить для меня ванну. Когда будем мыться, встань снаружи у двери и никого не пускай туда. Понял?

— Ну, Lenka, хвались работой, — обратился я к девушке, когда оруженосец ушел. — И встань нормально, ты еще не моя придворная, чтобы часами стоять так враскоряку.

Девушка смутилась, но приказ выполнила.

— Ты ела?

— Нет еще, сир, — потупилась девушка.

М-да… придворной ей быть хочется, как из пушки. Но не получится. Максимум — прислугой при дворе. Так же, как любовница д’Артаньяна — Констанция, жена галантерейщика Буонасье, служила кастеляншей самой французской королеве, но тем не менее состояла в третьем сословии. Каковы времена, таковы и нравы. И еще она желает уехать подальше от Нанта, где все знают о ее бывшей профессии. Ей очень хочется снова стать порядочной женщиной. Желательно при этом избегнуть пребывания в доме кающихся Магдалин.

Так в царской России деревенские девушки из Эстонии зарабатывали себе на приданое проституцией в Петербурге. Как правило, на корову. Женихи об этом прекрасно знали, но телка им была важнее целки.

— Иди поешь, — отослал я ее. — А потом пригляди за приготовлением ванны. И чтобы мыло там было хорошим — хозяин обещал, и губка настоящая морская не повредит.

— А мерить белье вы не будете, сир? Вдруг ушить где понадобится? — И лукаво улыбается со смешинками в глазах.

— После купания обязательно примерю. И даже носить буду. Ступай и позови мне по дороге Филиппа.

Оставшись один, приготовил мизансцену. Накрыл швейный беспорядок на столе скатертью — все же неудобно принцу давать аудиенции в закроечном цехе. Свернул готовое белье в аккуратный сверток. Поставил посередине комнаты стул со спинкой. Накинул на него мантию, горностаевым мехом наружу. Надел на шею орденскую цепь, а на голову — корону. И сел.

Чего-то не хватает… Да, не хватает. Державы, скипетра и толпы придворных лизоблюдов. Представил все это в спальне постоялого двора, и меня пробило на хи-хи.

Явившемуся Филиппу приказал позвать Микала и мастера Уве.

Начнем, помолясь, привыкать к царской работе.

Мастер Уве был потрясен, когда Микал закончил читать допросные листы на шеффенов.

— Я с ним почти пять лет проработал бок о бок, сир. Делил с ним горе и радость, даже последнюю краюху хлеба в плохие времена. Я считал его своим близким другом. В одном доме жили. Жены наши ладили, а дети вместе играли. Он стольким приемам ремесла научился от меня и мог бы еще научиться… Я отказываюсь понимать человеческую натуру, сир. Это выше моего разумения.

У этого честного человека взгляд на мир перевернулся, а ему всего лишь назвали имя того, кто обвинил его в колдовстве.

— Что с ними будет? — напоследок спросил литейщик.

— С шеффенами?

Штриттматер кивнул головой.

— Я этого пока еще не решил, мастер Уве, — ответил я ему честно. — Но без наказания они не останутся, хотя бы потому, что они напали с целью убийства на моего человека. Скорее всего, повесим за шею высоко и коротко, и будут они так висеть, пока не умрут.

— Я бы не хотел их смерти, сир, — неожиданно заявил литейщик. — Господь велел нам прощать.

И процитировал Библию:

— «Мне отмщение и аз воздам».

— Предлагаешь мне отпустить их, чтобы они снова тебя подловили, поймали и повесили?

— Нет, сир, я не настолько святой. Но у вашего родственника, местного дюка, наверняка есть каменоломни или еще какие тяжелые работы, на которых он мог бы их использовать, не убивая до природного конца их жизни — так моя совесть будет спокойна, сир.

— Хорошо. Я учту твое пожелание при вынесении им приговора. Но тебе придется поменять фамилию, чтобы сбить с толку других добровольных палачей из Мал и на. Ты славный мастер, и я уверен, что твое имя еще прогремит.

— Как скажете, сир. — Мастер опустил голову и практически пробубнил себе под нос: — Но как же тогда мне быть с именем, которым меня крестили?

Действительно как? Уве… Ульве… Ольве… Ольвер… Оливер… Оливье… попробовал я на языке разные лингвистические вариации.

Есть!

— Ты всегда будешь знать, что тебя крестили как Уве. Что означает — лезвие. Гордое имя. Но у разных народов есть аналоги одного и того же имени, только звучат они несколько по-разному. На языке франков тебя бы звали Оливье. Мы же тебя будем звать Оливер. Оливер Крупп. Нравится?

Мастер только пожал плечами, когда я ему присвоил самую знаменитую в мое время фамилию из металлургов.

— Как прикажете, сир.

— Выше нос, Оливер. К Богу ты всегда можешь обращаться как Уве, чтобы он не забывал о тебе и любил тебя. А вот для людей ты будешь мастер Оливер Крупп из Беарна. Но так тебя теперь должны называть не только все окружающие, но и жена и дети. Это для твоей же безопасности. К новому имени не так сложно привыкнуть, — заявил я, опираясь на собственный опыт. — В конце концов, те же кастильцы дают своим сыновьям по двенадцать-пятнадцать одинаковых имен зараз, и Бог их как-то отличает друг от друга.

Литейщик поднял голову и посмотрел мне в глаза с надеждой увидеть в них какой-то сакральный смысл своей дальнейшей судьбы.

— Я понимаю, мастер, что вас изводит безделье, но мы пока еще в пути. Обещаю, очень скоро у вас будет много работы. Причем работы срочной. Подумайте над этим рисунком пока, как лучше сделать такую штуку. — И я протянул ему сложенный лист пергамента, на котором между делом накорябал, как мог, чертеж мортиры в четыре калибра с концевой цапфой и пообещал: — На корабле мы с вами все обсудим намного подробнее. Там для этого будет время, которого сейчас у меня практически нет. Идите, успокойте семью.

Как только мастер попятился к двери, меня посетила новая мысль:

— И еще…

Новоявленный Крупп остановился, вопросительно глядя на меня.

— Ваш старший сын интересуется лошадьми: я временно его поставлю личным конюхом под начало Микала.

— Но, сир, конюхов пруд пруди, а хороший подмастерье — товар штучный, — внезапно осмелел мастер.

— Я же не навсегда его забираю. Только на время путешествия. И в конях он должен разбираться не хуже, чем в плавке металла. Стрелять из мортир придется вам. А ваш сын будет при вас старшим ездовым.

— Слушаюсь, сир, — сократился мастер, и Микал вывел его из комнаты.

Да, чую — по профессиональным вопросам с мастером Круппом придется основательно бодаться в будущем, что в принципе неплохо, потому как любой прогресс возможен только на основе уже существующих технологий и с наличием обученного персонала соответствующей квалификации. Иначе никак. Производительные силы и производственные отношения, мать их ети через колено с Карлом Марксом.

Часовой мастер Тиссо, введенный Микалом, тут же у двери встал на колени.

— Встань и подойди ближе, — сказал я ему.

В ответ он просто прополз несколько шагов вперед, не вставая с колен и не отрывая взгляда с моей короны. Спасибо, моя мудрая тетя, за заботу. Все же материальные выражения символов власти производят на людей большее воздействие, чем просто голая информация. И вспомнил, как моя белошвейка бухнулась в обморок при виде короны и мантии, хотя перед этим видела меня во всех позах без всякой одежды и знала, что я — принц.

— Говори, — первое слово было мое.

— Элен сказала мне прийти, ваше высочество. — И он поклонился почти до полу.

— Ты пришел. Слушаю тебя.

Мастер поднял голову.

— Элен сказала, что теперь она служит при вашем дворе и уезжает вместе с вами.

— Это правда. Она теперь камеристка и заведует моим бельем, — подтвердил я его слова.

— Дочь сказала, — мастер сделал ударение на слове «дочь», — что мы можем уехать с ней.

— И это правда. Только на сборы у вас не больше двух дней. Вещей с собой брать — один пароконный воз.

— Но за такой срок дом можно продать только за треть стоимости. Я уже не говорю о мастерской и прочей обстановке…

— А вот мастерскую и инструменты требуется забрать с собой полностью. Но не более двух возов в целом. Сначала грузишь мастерскую. И только потом вещи, на которые осталось место. А насчет дома в Нанте я подумаю, что можно будет сделать, чтобы получить за него справедливую цену. В любом случае без жилья в Наварре не останешься.

И прикинул, что это будет очередным поручением Вельзеру. Пусть сейчас выкупает у мастеров дома и прочее имущество за справедливую цену минус реальный, не наглый процент, а потом не торопясь это все распродает. Без прибытка не останется.

— Ваше высочество, я тут легко продам свое место в цеху — желающих много, а как у вас там будет с поступлением в цех? — задал часовщик свой главный вопрос.

— Никак.

Часовщик чуть не вскочил на ноги от возмущения, но я жестом отправил его в прежнюю позу.

— В Наварре ты будешь работать в статусе мэтр дель рей. Главное твое дело будет состоять в обучении рабочих моей мануфактуры и разработке технологий. Цеховых ограничений не будет.

— Но у меня, ваше высочество, есть два сына, десяти и двенадцати лет, которые практически прошли обучение. Зачем мне чужие ученики?

— Затем, что они нужны мне, — придушил я его амбиции.

Посмотрел, как мастер усваивает полученную информацию, и добавил:

— А теперь я готов принять от тебя клятву верности.

Базар на этот раз я пропустить никак не мог — любопытство просто одолело. Впечатлений захотелось. Историк я или где? Половину стрелков назначили в коноводы и отправили с нашими лошадьми в поводу к недостроенному собору, а вторая половина с сержантом сопровождали меня с Филиппом пешком по торговым рядам — карманников шугать.

Пока ехали по улочкам Нанта, я вспоминал, как собственноручно купал в ванной Элен, а потом там же дополнительно небольшим уроком анатомии стимулировал ее на отъезд семьи часовщика с нами. Иначе она могла никогда не увидеть больше родных. Свою клятву верности она принесла мне еще утром. На рассвете. Голенькой, положив одну руку себе на сердце, а вторую — на мое причинное место.

Попутно я обучил ее, как можно добиться качественного оргазма в одиночестве, когда меня нет рядом, а очень хочется. Волшебное слово «клитор» она узнала первой в Европе. Ее клятва верности содержала запрет на сексуальные отношения с другими мужчинами, и я совсем не собирался толкать на подвиги ее неудовлетворенные гормоны. Потому как сексуальная измена монарху здесь превращалась автоматически в измену политическую со всеми вытекающими последствиями. Да и профилактику сифилиса пока еще никто не отменял. Лучшее лекарство от венерических болезней — моногамия.

Трактирщик, кстати, не обманул и добыл для меня вкусно пахнущее нежное венецианское мыло, дающее обильную мягкую пену.

Потом Элен мыла мои волосы и сушила их льняной простыней. Кстати, мне постричься, точнее — слегка укоротить волосы не мешало бы, а то уже ниже плеч болтаются, что не есть хорошо по местной дворянской моде, не допускающей пока волосы ниже ключиц.

Моет моя белошвейка мои кудри и пришептывает, как она мне завидует, что у меня волосы сами собой слегка вьются, а ей приходится спать с деревяшками, на которые волос наматывается, а это неудобно и даже больно временами.

Ласковая она — Ленка. Я решил ее при себе оставить. В койке она мне нравится, а регулярный секс для моего нового возраста — это благо. Моча в голову бить не будет. Не буду на матушкиных фрейлин кидаться, что чревато не только политически, но и чисто гигиенически. А Ленка моется с удовольствием. И научил я ее уже многому из насладительного арсенала третьего тысячелетия, от чего местные проститутки тут априори шарахаться будут, не то что «дамы из общества». Да и не будет у меня времени не только на придворные интриги, но и на соблазнение местных дворянок — работать надо, пахать аки пчела. Да и надежнее так с моей точки зрения — никто не то что в инквизицию, просто приходскому викарию не стукнет «за извращения». А Ленку я попутно обучил, что на исповеди надо каяться только в «блуде», без подробностей. И вообще она девица красивая, есть на что посмотреть и за что подержаться. А вот связей в Наварре у нее никаких, что тоже немаловажно. Просить что-либо у меня она сможет только за семейство часовщика, если уговорит их переехать за море. А те у меня будут при деле, и если сделают, что я задумал, то будут и так с прибытком хорошим.

Потом мерили на меня новое белье и ржали непонятно с чего. Просто нам было хорошо вдвоем. После третьего сеанса стимуляции семейства часовщика к переезду оделись и пошли обедать. Довольные жизнью и даже несколько вальяжные.

За столом я объявил своим людям, что Элен Тиссо — моя новая личная камеристка, что было воспринято вояками даже несколько равнодушно. Покивали головами, приняли к сведению и опять ложками махать. Разве что Микал зыркнул слегка недовольно — конкурентку почуял за место подле меня.

Я к чему это — да к тому, что не удержался на рынке и купил своей камеристке в подарок узорчатые серебряные серьги с крупными овальными аметистами. Камень верности. Три «ха-ха».

А так, сам собой, нантский рынок особого впечатления не произвел, базар как базар, похож даже несколько на рынок в египетской Александрии двадцать первого века, разве что никто за руки не хватает и не орет в ухо. Нет, тут продавцы столбами не стоят, как в Москве, все активно расхваливают свой товар на все лады, но с некоторой культурностью, что ли. А вот навесы от солнца — очень даже похожие.

В посуде много изделий из дерева и глины, металла мало — все больше немецкое или английское олово. Грубое. Насколько понимаю, что-то более престижное заказывают у соответствующих мастеров напрямую. Тут же в продаже исключительно ширпотреб. Но и цены весьма и весьма демократичные.

Торгуют по рядам. Ряд — отдельный вид товара. Пословица русская: «Куда прешь со свиным рылом да в калашный ряд» — как раз не про то, что у чела морда похожа на свиное рыло, а про то, что он прется продать свиную голову там, где торгуют хлебобулочными изделиями, чем злостно нарушает средневековые правила торговли.

Походя купил себе дюжину льняных полотенец и столько же салфеток. Пару простыней и скатерть. Один стрелок тут же превратился в носильщика.

Походный погребец еще присмотрел с набором простой серебряной посуды без изысков и разумных размеров для пития (а то тут везде кубки минимум на пинту, а то и на литр с гаком). Кроме стаканчиков двух размеров в него входили две литровые фляги, мелкие тарелки, солонка и перечница с крышками, но без дырок, комплект столовых ножей и ложек, тоже серебряных. Все на четыре персоны. Вилок нет, придется заказывать отдельно. Все в аккуратном чемоданчике из толстой бычьей кожи, с креплениями, чтобы не побить и не поцарапать в дороге, и с заранее приготовленными местами для скатерти и салфеток. Нужная вещь. Сначала приценился к ней сам и, сделав вид, что мне не понравилось, ушел. А отойдя, послал стрелка купить этот погребец как бы для него самого. Вышло в два раза дешевле. Народный налог на понты еще никто не отменял, а у меня на шее — золотая цепь ордена Горностая.

Еще разорился на заранее очиненные фазаньи перья, бронзовые перочинный ножик и чернильницу с песочницей — тоже в походном варианте: все, кроме чернильницы, складывалось в узкий деревянный пенал со сдвижной крышкой. Носился такой пенал на поясе, на завязках. Тут всё на поясе носят — до карманов еще не доросли. А чернильница вешалась как орден на шею, на приличной такой цепи — кобель не сорвется.

И с самого края базара зацепил на излете большой набор аккуратно сделанных гребешков и расчесок из можжевельника с зубьями разной частоты, а то волосы длинные — за ними уход нужен. Пусть Ленка трудится. Я ей еще ножницы закажу. Нормальные. С винтиком.

Глава 2

ГЕРЦОГИ, БАНКИРЫ, САРАЦИНЫ И МЕШОК ПЕРЦА

Дверь дома банкира встретила нас новой малой архитектурной формой: на слуховое окошко снаружи была прибита бронзовая решетка. Быстро тут у них решения принимаются. Уважаю. А может, это порка привратника так стимулировала. Да и нос у него как бы ни разу не казенный.

В этот раз мы даже в дверь постучать не успели, как она резко открылась настежь, едва мы вступили на крыльцо, и встречал нас на пороге сам хозяин дома в почтительном поклоне.

Долго в доме Вельзера мы не задержались. Ровно настолько, сколько потребовалось мне времени на варку кофе, его дегустацию и выслушивание хвалебной лести моим кулинарным изыскам. Даже с кухни никуда не уходили.

Будущий беарнский эскудеро был заранее облачен в дорожное платье и собран, ему на улицу вывели коня — красивого вороного фриза, и в сопровождении двух своих вооруженных слуг на ронсенах он повел нас из города знакомить с капитаном галеры.

Скакать пришлось прилично, километров пять-шесть от города на запад, почти к эстуарию Луары.

Путь наш проходил мимо сгоревшего порта, напоминавшего скорее кладбище кораблей. Останки пакгаузов энергично разбирали погорельцы, стараясь найти что-либо чудом сохранившееся от пожара. Мелкий древесный уголь ссыпали в бурты, а обгоревшие, но еще целые бревна укладывали в штабеля для продажи на дрова.

— С удовольствием раскупят их горожане, ваше высочество, — просветил меня банкир. — Цена будет очень привлекательной, ибо чем скорее расчистят пожарище, тем быстрее купцы приступят к возведению нового пакгауза.

— Мэтр Иммануил, а почему пакгаузы не строят из камня? Его же вокруг города полно. Больше чем леса.

— Ах, ваше высочество, сразу видно, что сферы мелочной торговли ниже вашего горизонта, в котором вы мыслите большими стратегиями. Деревянный склад быстро возводится и очень быстро себя окупает, а каменный — это уже долговременное вложение. Для того, кто работает на обороте, это все равно что закопать деньги в землю. Да и не бывает чисто каменных зданий. Перекрытия, стрехи, внутренние перегородки, окна, ставни, ворота все равно будут деревянными. При таком большом пожаре и в каменном здании найдется чему гореть — тот же товар, пусть даже крыша будет из сланцевой черепицы. Вот увидите, что через неделю они уже начнут ставить новые пакгаузы, такие же как были, на тех же местах.

— А корабли, сгоревшие и утопшие, так и останутся памятником благовонному пожару? — посмотрел я на их обугленные останки.

— С этим повозятся дольше, но разберут на доски и поднимут. Иначе как торговать, без причала? Сами увидите, ваше высочество, что до зимы в городе простого подсобника будет не найти. С рыбачьих деревень ныряльщики подтянутся. Все расчистят, как было.

— Не увижу. Уеду отсюда на днях, вашими стараниями, мэтр Иммануил.

— Простите меня, ваше высочество, за образную фигуру речи, — потупился Вельзер.

Наверняка сейчас внутренне костерит себя банкир на все лады за допущенный косяк. Если принц себя ведет запросто, то это еще не повод для амикошонства со стороны представителя третьего сословия.

— Все нормально, мэтр, мы не сердимся, — отмахнулся я.

— Благодарю вас, ваше высочество, — низко, насколько позволяло седло, поклонился банкир, — вы очень добры ко мне.

Выставка достижений погорелого хозяйства наконец-то закончилась, и мы выехали в чистое поле. Действительно порт в Нанте не столько большой, сколько очень длинный. И будет еще длинней. С края от погорельцев расчищали площадку от камней и кустарника для нового причала и пакгауза.

— Ого, — вырвалось у меня, — это кто же такой оборотистый предприниматель?

— Вы мне льстите, ваше высочество. Любой на моем месте воспользовался бы благоприятной ситуацией.

«Ну и жук ты, банкир Вельзер!» — подумал я. Не удивлюсь, если первые корабли со специями, которые придут в Нант, будут твои или твоих подельников-сарацин.

После километра-полутора пустырей вдоль дороги стали появляться большие яблоневые сады, разносившие по округе восхитительный аромат спелых плодов. На некоторых участках уже шла уборка урожая. Никакой ограды эти сады не имели. По обычаю любой может зайти в сад и съесть столько яблок, сколько в него влезет. Голодный человек — это плохо. А вот вынос за границы сада хоть одного плода уже квалифицируется как воровство. Со всеми вытекающими суровыми последствиями.

Оглядев эти огромные по площади сады, я чуть не присвистнул.

— Богато живут тут у вас пейзане!

— Это не крестьяне в обычном смысле слова, ваше высочество, это арендаторы земель дюка. Хотя они и лично зависимые от него сервы, и состоят в крестьянском сословии, я бы скорее их назвал предпринимателями. Они не только растят яблоки, но делают из них сидр и продают его. И батраков держат не по одному десятку из свободных вилланов.

— Что ж они не выкупятся у дюка на волю, раз такие богатые? — спросил я.

— А зачем им это надо, ваше высочество? Т а к они платят господину только талью, оброк и аренду, причем не деньгами, а поставкой определенного количества бочек сидра в винные подвалы короны. Выкупившись же на волю, они будут и за аренду платить вдвое больше, и немалые налоги купеческие. И дюку. И городу. Причем звонкой монетой, а не товаром. К тому же, пока они пребывают в крепости, то никому, кроме дюка, неподсудны. Как арендаторы земель дюка, пока они поставляют в казну все что положено и не имеют недоимок, то нет над ними и никаких управляющих от короны. Всем удобно, кроме города, потому как их продукция продается от имени дюка и, соответственно, налогом городским не облагается. Они даже кредиты у меня берут.

— Под залог чего? — удивился я.

— Орудий производства. Что еще с них взять? — усмехнулся банкир.

Дорога от садов вильнула к берегу, петляя среди громадных гранитных валунов, оставшихся скорее всего от ледникового периода, хотя почва под копытами пошла каменистая с того же коричневатого гранита.

По одному ему известным приметам Вельзер свернул с дороги в сторону берега, в распадок, вскоре показалось море, а широкая тропа — телега проедет — вывела на небольшой каменистый пляж. В речном эстуарии в полукилометре от берега стояла на якоре большая галера, а у пляжа качался на малой волне привязанный за камень тузик.

На уединенном берегу среди гранитных глыб был разбит бивуак с угольным очагом, на котором два стройных сарацина жарили на палочках что-то похожее на люля-кебаб.

Третий сарацин прислуживал седому старику, восседавшему на парчовых подушках, небрежно кинутых на каменную щебенку.

Все трое сарацин красовались богатым лямеллярным доспехом из позолоченных чешуек с рукавами до локтя. На предплечьях — кованые наручи. На узких поясах болталось по кривой сабле в потертых ножнах, кинжалу и невысокому шишаку со стрелкой и кольчатой бармицей. Широкие суконные шаровары и сафьяновые сапоги зеленого цвета довершали их облик. Головы они брили и носили на них шапочки-«менингитки». Усы и бороды имели короткие. Носы прямые. Глаза большие и круглые.

Сам старик выглядел еще колоритней. Седой, но с короткой, небрежно остриженной бородой. На голове чуть выше кустистых бровей намотана розовая, видно когда-то бывшая красной, тряпка, больше похожая на косынку-переросток, чем на тюрбан. Или на основу для намотки нормального тюрбана. Потертый парчовый халат накинут на голое тело, показывая загорелый торс когда-то очень сильного человека, но по старости уже с обвисшими мышцами.

Пояс на нем был красной кожи с золотыми вышивками сур из Корана. И за этим поясом у него заткнут целый арсенал. Ятаган, кинжал и два пистолета с ударными замками. Все оружие пышно украшено золотом, серебром, слоновой костью и бирюзой.

Довершали его облик широкие шелковые шаровары, бывшие когда-то зелеными, и новехонькие тапочки красного сафьяна с вышивкой золотом. С загнутыми носками. Старик Хоттабыч — версия «милитари», ёпрть. Бородку всю раздергал, колдануть не может, вот и вооружился как туарег.

Перед стариком стоял искусно инкрустированный деревом ценных пород и перламутром столик на гнутых низких ножках в виде львиных лап, заставленный бронзовой чеканной посудой. Изюм, инжир, фисташки, нуга, мелкие кусочки рахат-лукума и засахаренных фруктов. Зелень и пиалы для напитков. Вся посуда надраена до золотого блеска. Флот, однако.

Старик ел кебаб, боком скусывая его с палочки. Зубов у него явно не хватало.

Увидев нас, старик моментально встал, дожевывая. Тут же подтянулись и его бодигарды, на автомате сканируя окружающее пространство и выискивая угрозы своему хозяину.

Когда я спешился и стрелок принял у меня повод камарги, старик по-восточному низко поклонился мне с касанием правой рукой лба, сердца и пупка и с достоинством произнес на хорошем языке франков:

— Счастлив видеть вас, великий эмир больших гор. Я капудан Хасан Абдурахман ибн Хаттаби, и для меня большая честь уже только говорить с вами. Не будет ли для меня большим нахальством предложить вам разделить со мной эту скромную трапезу? Или хотя бы поднести кизиловый шербет для утоления вашей жажды этим теплым днем после конной прогулки?

— Я с большим удовольствием выпил бы кофе, — ответил я ему.

Ибо не фиг. Нашел чем меня удивить — кизиловым компотом.

Капудан Хасан хлопнул в ладоши, и два его телохранителя рысью разбежались в разные стороны. Третий остался у очага дожаривать кебаб.

Не дожидаясь понуканий от хозяина, один бодигард принимающей стороны принес мне из-за ближайшего валуна венецианский стул в форме буквы «Х». И бархатную подушку на него, обшитую по краю витым шелковым шнуром с кистями по углам. Впечатляющий «рояль в кустах». Уважаю такую подготовку к переговорам.

Другой бодигард метнулся к тузику, достав из него погребец, в котором оказался полный набор для варки кофе, включая сандаловые палочки для помешивания.

Подозвав сержанта, я приказал ему взять под охрану и оборону периметр нашего саммита. Около меня остался только Филипп.

Я сел на предложенный мне импровизированный трон и жестом предложил садиться негоциантам.

Капудан поделился с Вельзером подушками, и тот вполне ловко уселся по-восточному.

Филипп встал у меня за спиной.

В душе бродила некоторая щекотка нетерпения первым делом спросить Хасана о том, как поживает его брат Омар и не жмут ли тому бриллиантовые зубы? С детства каждый советский школьник знает, что Хоттабычей без брата Омара не бывает. Но вовремя прикусил язык: а вдруг у этого капудана действительно окажется натуральный брат по имени Омар, тогда как я объясню, откуда мне известны эти факты? Не ссылаться же мне, в самом деле, на Лазаря Иосифовича Лагина-Гинзбурга, как на достоверный источник. Поэтому начал переговоры с совсем другой темы.

— Как идет ваша торговля в этом году, уважаемый Хасан?

— Лучше чем ожидалось, ваше высочество, но намного хуже, чем хотелось бы, — лукаво улыбнулся старик в бороду.

Ему понравился такой откровенно восточный заход. Это было видно по довольно блеснувшим глазам.

— Что вы говорите? — сочувственно покачал я головой. — Неужто у вас без венецианских посредников лихва на специи еще не доросла хотя бы до одной тысячи процентов на вложенный дирхем?

Не помню уже, где я это вычитал, но засело в голове крепко, что восточные купцы наваривали на венецианцах более восьми сотен процентов на специях. А те еще раза в два-три цену накручивали. Сам же фрахт корабля редко превышал два процента от стоимости груза. В итоге на базаре в Нанте стакан перца горошком стоил целый лиард, остальные специи — еще дороже.

— О, прекрасный эмир, откуда у бедного торговца будет тысяча процентов? — традиционно по-восточному стал прибедняться капудан. — Так… немного чурек кушаем почти каждый день, тем и счастливы. И неустанно хвалим милосердного Всевышнего, — тут Хасан воздел руки к солнцу и опустил вниз, проведя ладонями по бороде, — который в беспредельной милости своей позволяет нам заработать еще чуть-чуть на шербет и кофе. Откуда возьмется тысяча процентов, о солнцеликий эмир? Аллах свидетель, что и пяти сотен не наскрести.

Тут я отметил, что капудан клянется Аллахом передо мной — неверным, а это значит, что может откровенно соврать, не боясь Божьего гнева. Вот если бы он поклялся памятью своего отца, тогда можно было бы и поверить. Хотя кавказское «мамой клянусь!» в большинстве случаев означает, что вам нагло врут.

А капудан тем временем продолжал грузить меня своей слёзницей:

— Берберские пираты совсем обнаглели, несмотря на то что сами магометане; они по наущению Иблиса грабят правоверных последователей пророка, будто им христиан и евреев мало. Нынче даже фирман эмира Тлемсена от них не спасает. А хорошая охрана очень дорого стоит.

Вельзер даже рот открыл от изумления, глядя на своего контрагента. Наверняка такого показного самоунижения от гордого, знающего себе цену капудана он никак не ожидал. Точнее — никогда не видел раньше, как восточные купцы общаются с властью. Любой властью.

— Я рад, что у вас дела идут так прекрасно, — похвалил я сарацина, — и надеюсь, что ваша галера и ваш товар не пострадали от пожара в порту.

— Аллах милостив к правоверным детям своим, — ответил мне капудан, — галера стояла у противоположного от порта берега. А товар, кроме коней для светлейшего дюка, я еще не успел разгрузить.

— Не боитесь, что погорельцы именно вас первого обвинят в поджоге, как только увидят ваш товар?

— Боюсь, о солнцеликий эмир. Очень боюсь, поэтому и не разгружаюсь.

— И пока вы не разгрузитесь, вы не сможете нас перевезти на север Пиренеев? — высказал я свое подозрение.

— Истинно так, как бы мне от этого ни было огорчительно, — покачал головой старый хитрец.

— Мэтр Иммануил, как я понял, это ваш товар уже?

— Не совсем так, ваше высочество, — нервно мял банкир ладони. — Товар привезен именно для меня, но я его еще не получил и не оплатил окончательно. Боюсь я именно возбуждения неразумной толпы в порту, где сейчас скопилось много сезонных рабочих с самого дна города. Достаточно крикнуть одному купцу, все потерявшему в пожаре, что порт сожгли сарацины, как тут же начнется погром, в котором я опасаюсь потерять как друга, — он кивнул в сторону Хасана, — так и товар, за который уже уплачен немаленький залог.

— И каков там товар, если не секрет?

— Какие могут быть у меня секреты от вас, ваше высочество? — Банкир подскочил и отвесил глубокий поклон. — Перец, гвоздика, корица и имбирь.

— Карри не возите? — спросил, и тут мне что-то жутко захотелось курочки-карри на луковом соусе. Даже слюна пошла, как у собаки Павлова.

— Если мне, недостойному, будет вашим высочеством дозволено говорить, то я поясню этот вопрос, — вмешался в наш разговор капудан.

Я кивнул.

— Лист карри тяжело переносит морские путешествия, каких морей на его пути сюда целых четыре, и все разные по климату. Теряется в дороге его изысканный вкус. К тому же в Европе мало любителей на эту специю.

— А не пробовали его разводить в других местах?

— Пробовали. Все пробовали. Но только в Индии он настоящий. Во всех остальных местах теряет очень сильно во вкусе и особенно — в аромате.

В этот момент сарацин в золоченом доспехе с поклоном принес поднос, на котором стояли три малюсенькие чашечки с кофе. Похоже на фаянс. Снаружи чашки были черные, внутри белые. И три оловянных стакана с чистой холодной водой. Но такое гурманство теперь явно не для меня — в этом веке надо особенно беречь зубную эмаль, так как нормального дантиста не сыскать даже днем с огнем.

Капудан кивнул, и охранник начал их расставлять на столе.

— Мэтр Иммануил, — приказал я все еще стоящему столбом банкиру, — садитесь. Стоя вам неудобно будет пить кофе: половина удовольствия улетучится.

— Благодарю вас, ваше высочество, — широко улыбнулся банкир и снова сел по-восточному на парчовую подушку, протягивая руку к вожделенной чашечке.

Я попробовал обжигающий черный и очень густой напиток и слегка поплыл от его крепости. Даже сердце стало огорченно бухать о ребра, протестуя на такое насилие над организмом.

— Капудан Хасан, откуда происходит этот очень крепкий сорт кофе? Это же не мокко из Йемена, — скорее утвердил я, чем спросил.

Хоттабыч снисходительно улыбнулся и кивнул головой.

— Мокко пьют неженки, великий и проницательный эмир, мудрый не по годам. Эти зерна собирают в горах между Абиссинией и Эритреей. Это дикий кофе с очень мелкими зернами. Старые люди говорят, что там родина этого растения. А в Йемене кофе — уже культурная плантация, где полтора века отбирают зерна по особым признакам.

«Интересно, кто для него „старые люди“», — подумалось мне. Кто же я тогда в его глазах получаюсь? Мальчишка? Амбициозный щенок? Если бы не мой титул, боюсь, со мной бы тут и разговаривать не стали, несмотря на протекцию Вельзера.

— Очень крепкий, — пожаловался я. — Хотя вкус — восхитительный. У вас талантливый кофешенк.

— Обычно этот напиток я пью на борту своей кат о рги в море, чтобы не дремать на вахте. И больше трех таких чашечек в день этот кофе пить не рекомендуется. В отличие от мокко.

— Не знал, — слегка склонил я голову, благодаря капудана за науку. — А возите ли вы чай?

— Чай? — переспросил капудан, не понимая, о чем это я.

— Да, чай. Травку такую из Китая, которую сухой заваривают кипятком и пьют. Точнее не травку, а листья с куста.

— Вы, наверное, имели в виду у-ча, великий эмир?

Я кивнул в подтверждение.

— Нет, великий эмир, морем такой товар не возят — он слишком легко вбирает в себя воду из воздуха и нехорошие запахи. До последователей пророка его доставляют издалека вместе с шелком на верблюдах по еврейскому пути в больших деревянных ящиках, обработанных воском. Говорят, что пока такой караван почти за год проходит через несколько пустынь, этот лист в ящиках созревает до готовности к потреблению.

— Вы говорите «по еврейскому пути»? Я слышал, что этот путь называют шелковым.

— Вы, франки, называете его так. Но весь этот длинный путь многие века поделен между семьями евреев-рахдонитов, которые только одни знают, как пройти через те пустыни от оазиса к оазису. И передают они караваны друг другу по цепочке. Поэтому мы и называем этот путь еврейским.

— А возите ли вы плотный грубый шелк или только тонкий?

— Тонкий, да еще фактурный шелк возить выгоднее, ваше высочество. Он меньше весит при той же длине, и больше здесь ст о ит. Если я правильно понял, то вы имели в виду ту ткань, которую на Востоке надевают под кольчуги.

— Именно так.

— Можно привезти ее под заказ, но партией не меньше поставы.

— А есть у вас шелковая ткань тонкая, самая простая, даже неокрашенная, но только чтобы она сгорала без остатка? — продолжал я пытать сарацинского морехода.

— Я особо этим не интересовался, о солнцеликий эмир, но если что вам будет нужно, старый Хасан для вас все найдет.

— Как-нибудь можно устроить так, чтобы сначала посмотреть и испытать образцы этих тканей, прежде чем вкладываться в целые поставы товара?

— Куда нужно будет их доставить? И в каком количестве?

— Доставить? — прикинул я. — В Наварру. В По… Помплону или Фуа. Туда, где я буду. А по количеству… локтей по десять каждого образца будет пока достаточно. Самого простого — неокрашенного и неотбеленного. Только они мне нужны как можно быстрее.

— Я думаю, это возможно будет передать вам через арагонских мосарабов с острова Майорка.

— Вы возьметесь за это?

— Буду рад услужить великому эмиру с надеждой, что если вам что-либо понравится, то большую партию этого товара вы закажете мне же.

— Конечно, — согласился я.

В самом деле, где я буду искать еще одного сарацинского купца, который мне привезет товар без венецианских, генуэзских или арагонских посредников?

— Тогда я ваш слуга, о великий эмир.

Вроде все вежливые темы мы перетерли, пора приступать к главному вопросу переговоров, а эти купцы все титьки мнут да время тянут. Придется начать самому:

— И все же, дорогие мои негоцианты, чувствую, что зазвали вы меня на этот дикий берег не просто так, для светской беседы под кофе, которые можно вести и в городе. С чем связана такая секретность? Только честно. Ни за что не поверю, что нельзя разгрузиться выше и ниже от города по течению реки.

— Ваше высочество, тут такое дело, — протянул мэтр Иммануил, — что где ни разгрузись, все равно придется товар везти в город. А слухи у нас распространяются быстрее урагана. К тому же запах от такого товара ничем не скроешь. Так что я лично опасаюсь погрома обоза уже в самом городе. А хорошо охраняемого убежища за городом, чтобы оно соответствовало специфическим условиям хранения такого нежного товара, у меня здесь нет.

— И что вы хотите от меня?

Вельзер немного помялся и высказал:

— Было бы очень неплохо для всех нас, если бы вы, ваше высочество, милостиво изыскали возможность поговорить с вашей тетей, чтобы она разрешила поместить этот товар на ее склад в замке. Не бесплатно, конечно. — Тут он вздохнул непроизвольно. — Главное, чтобы от места разгрузки обоз сопроводили ее гвардейцы.

— С тетей? — удивился я. — А почему не с дядей?

— Всем хозяйством в замке заправляет именно дюшеса. Даже если вы обратитесь с этой просьбой к вашему дяде, он все равно попросит это сделать именно ее. Зачем плодить лишние инстанции?

— И тогда? — поднял я бровь.

— И тогда, по разгрузке, моя галера тотчас отвезет вас, о солнцеликий эмир, ваш груз, ваших людей и ваших лошадей совершенно бесплатно, из чистого уважения к вам, ваше высочество, — изрек капудан Хасан. — И туда, куда вам будет угодно.

Блин, ничего нет нового в моем времени. Везде рулит административный ресурс.

Ладно, Вельзер, золотая рыбка моя, еще не вечер. Как говорил Остап Бендер: «Шура, за каждую скормленную вам калорию я потребую от вас множество мелких услуг». Отработает банкир, никуда не денется. Но есть у меня смутное подозрение, что на этом грузе он легко отобьет ту бочку золота, что выкатил мне за дворянские хартии. Ему главное — время не протянуть, пока на рынке за стакан перца вместо лиарда дают целый су.

— Только о стоимости этой услуги вы будете сами договариваться с экономом, — поставил я свое условие.

Вот так. Не стоит думать обо мне превратно человеку двадцать первого века, только первоочередная задача для меня — попасть быстрее домой, а не срубить тут бабла по-легкому, задерживаясь на неопределенный срок.

Негоцианты переглянулись и радостно вздохнули. А меня, при взгляде на них, посетила другая идея, более продуктивная. В том числе и для моего кошелька.

— Хасан-эфенди, а где вы разгружали лошадей для дюка?

— В военном порту в устье реки. Но это далеко от города, почти десять лиг.

«Ага, — подумал я, — это там, куда в мое время перенесли порт из города. Сен-Назер».

— Большой там порт?

— Не очень, ваше высочество, — пояснил банкир. — Скорее там даже не порт, а аванпост бретонского военного флота. Там очень высокие приливы и время погрузки-разгрузки ограничено.

— А основной военный флот Бретани где стоит?

— В Нанте — в притоках Луары или в других портах полуострова. Часть кораблей море патрулирует, — просветил Вельзер.

— Значит, военный флот от пожара не пострадал?

— Почти.

— Тогда сделаем так. Бумаги на товар вы оформляете на меня, — заявил я как об уже решенном деле.

Видя недоуменное лицо банкира, спросил:

— Вам что-то непонятно?

— Зачем вам это, ваше высочество? — Даже голос у Вельзера слегка дрогнул.

Понятно мне его поведение. Бабки не просто большие — огромные. Вот очко и жим-жим — принц грабит прямо на ходу. Караул! Ратуйте, люди добрые! Надо успокаивать.

— Мы с вами деловые партнеры, мэтр, не так ли? Или вы отказываетесь от нашего сотрудничества?

Ага… Два раза он отказался, теряя на этом целых триста золотых флоринов, которые он уже отдал мне без каких-либо расписок. Я для него — инвестиция.

— Никогда, ваше высочество, — возмущенно возразил мне Вельзер. — Как я могу отказаться от сотрудничества с вами при таких деловых перспективах, которые вы мне обрисовали.

— Так вы доверяете мне? — напирал я.

Вельзер, похоже, не стремился по жизни вообще кому-либо доверять, но раз попала нога в колесо — пищи, но беги.

— Как можно мне оскорбить вас недоверием, ваше высочество? — Казалось, банкир сейчас провалится сквозь землю от досады.

— Тогда пишите вексель, что взяли у меня весь этот товар на реализацию. С возвратом денег не позднее Рождества сего года, когда живые деньги в серебре меняются на вексель уже в Наварре. Сумму вы сами знаете. Потом вы делаете с этим векселем все, что вам угодно.

— И это все? — удивился банкир, но, припомнив про обещанный мне, им же, серебряный обоз к Рождеству, расплылся в радостной улыбке понимания общей тайны. А тайны всегда людей сближают.

— Как же все? — Тут уж я сделал ему недовольно-удивленное лицо. — А два-три процента от этой сделки мне за куртаж? Потому как в кладовые дюшесы этот товар попадет как мой. Но с вашим правом им распоряжаться по своему усмотрению. Вас что-то не устраивает в этой схеме?

— Как-то непривычно все это, ваше высочество. Раньше так не делали.

— Раньше, говорят, люди голыми ходили и ели сырое мясо. Любое дело всегда делается когда-то в первый раз. Но тут вы ничем не рискуете.

— Желает ли кто-нибудь еще кофе? — вдруг вклинился в наш разговор сарацин.

— Лучше шербет, — ответил я, — а то сердце скоро через ключицу вывалится.

Хлопок в ладоши. И на столе появился высокий узкогорлый кувшин с тонкой ручкой. Медный, весь покрытый тонкой чеканкой. Мне еще показалось, что мастер, его делавший, страдает шизофренией, так как пустого гладкого места на этом кувшине не было совсем — сплошь все начеканено арабесками. Из оловянных стаканов выплеснули воду и заменили ее шербетом.

Я предполагал, что это будет компот типа казачьего взвара, но непонятно каким образом поддержанная прохладной кисло-сладкая жидкость обладала весьма тонким вкусом от незнакомых мне специй. И очень хорошо утоляла жажду.

— Хасан-эфенди, сможете вы разгрузиться в Сен-Назере за время прилива? В том месте, где вы выгружали лошадей?

— За один раз — вряд ли, — покачал бородой капудан, — но за два цикла прилива-отлива — успею. Меня волнует только тот момент, что капудан порта начнет спрашивать, почему я сразу там все не разгрузил. Что я ему отвечу?

— Ответите, что после разгрузки у него лошадей для дюка вы должны были отвезти мой товар вверх по реке, в город Тур. Но узнав, что я покинул гостеприимный двор короны франков, решили подождать меня в Нанте, а тут пожар в порту случился, как на грех. Я появился и приказал срочно разгружаться, потому как решил на эту же галеру грузить своих лошадей, а в Нанте сейчас разгружаться негде. Моим приказчиком я назначил мэтра Иммануила Вельзера, о чем у него на руках будет соответствующий документ. Кстати, и у вас на руках будет мой приказ о разгрузке в Сен-Назере. Такая схема вас устроит?

— Такое положение вещей, думаю, устроит всех, кроме замкового эконома, — недобро ухмыльнулся сарацин, — все стройно, непротиворечиво и логично, о мой не по годам мудрый эмир.

Лицо капудана стало возвышенно-торжественным, но в глазах плясали чертики.

А я подумал, что в прошлой жизни у меня с коммерцией даже на всеобщем угаре перестройки ничего не вышло, а тут я прямо Уоррен Баффет какой-то. Вот не был бы я принцем, у меня все так же получилось бы? Три «ха-ха». И близко бы не подпустили к корыту.

— Но тогда каким образом нам обойтись без охраны обоза гвардией дюшесы? — все еще не догонял ситуацию банкир.

Ему было очень непривычно, что диктует условия не он.

Хотелось не просто прыснуть в кулак, а в голос заржать, выкрикнув: «Не образом, а канделябром!» Утомился мой мальчишка от этих переговоров, ему побегать хочется.

— А как вы думаете, мэтр, кто тут будет охранять МОЙ груз, когда моих людей тут не будет? Надеюсь, вы взяли с собой письменные принадлежности?

Банкир огорченно замотал головой. Вправо-влево. Подписывать что-либо на этом диком морском берегу, среди валунов и гальки, он явно не рассчитывал.

— Я пошлю за ними на галеру, — вышел из затруднительного положения капудан Хасан.

— Прекрасно, — констатировал я, процитировав бессмертное выражение: «Согласие есть продукт взаимного непротивления сторон».

И, повернувшись к сарацину, добавил:

— Хасан-эфенди, пока ваши люди будут возить нам чернила, вы мне разрешите пострелять из ваших пистолетов? Я таких замк о в здесь еще не видел.

— Их делают в К о рдове, — ответил вставший с подушек капудан Хасан, протягивая мне с поклоном пистолет рукояткой вперед. — Осторожнее, мой прекрасный эмир, пистолет заряжен.

После чего по хлопку сарацинских ладоней один бодигард метнулся к шлюпке и усиленно погреб в сторону галеры. А другой стал устанавливать камни размером с кулак на невысокий валун метрах в пятнадцати от нас.

Одинокий глаз Саншо метал молнии. Хорошо хоть без грома.

— Феб, где тебя носит? Тут весь город с ног сбился тебя искать! — выговорил мне инфант, едва я слез с кобылы на постоялом дворе. — Скороходы от твоей тетки через каждый час прибегают, тобой интересуются. Где ты был?

— Дела делал. Освобождал галеру под наших лошадей. Ты же хочешь домой?

— И как? Освободил? — Дон Саншо поднял бровь над единственным глазом.

— Почти. Один штришок остался, и тут посыльные от тети мне прямо в кассу. Я уже сам собирался набиваться на визит к ней.

— Это хорошо. Это очень хорошо, что ты заботишься о нас, дружище. Но нельзя так пропадать, никого не поставив в известность, где тебя, в случае чего, искать. Ты же не сам по себе. Ты же без пяти минут рей наваррский. А ведешь себя как паж-переросток. — Дон Саншо резко перешел на назидательный менторский тон, который я и в прошлой-то жизни не жаловал. Просто терпеть ненавидел.

— И что, что я без пяти минут рей? — возмутился я. — Теперь меня всегда под ручки водить должны? Неторопливо и степенно.

— По крайней мере, теперь тебя всегда должна сопровождать соответствующая свита, — заключил кантабрийский инфант.

— А то я один без свиты ездил, — возразил я.

— Это не свита была. Это охрана. — Инфант стоял на своем до конца. — Свита состоит из благородных идальго.

— Вот жизнь настала… — пожаловался я в пространство, — скоро и в сортир не сходить без сопровождения придворных с родословной длиннее, чем у моего коня. Может, мне теперь и подтираться самому нельзя? Особого придворного для этого приставить. Статусом не ниже барона, а то и виконта. Будет главный подтиратель высочайшей задницы и дон-хранитель монаршего горшка. Не подскажешь кандидатуру?

Пожалуй, зря я повысил на него голос, хотя дон Саншо после этого все же немного сократился в педагогическом порыве. Видать, от неожиданности.

— Не пыли, Феб, — сказал он вполне примирительным тоном, — жизнь монарха — не мед сладкий. И главная ее трудность в том, что ты всегда на виду. Всегда в центре толпы. Все от тебя хотят благ земных. И при этом ты всегда одинок. То, что я имею твою дружбу — это просто счастье. Божий подарок. И я не хочу ее лишаться по твоей легкомысленности.

Я огляделся. Мы стояли с доном Саншо у колодца нос к носу, как два петуха на бойцовской площадке, во все стороны растопорщив перья. Вся моя свита попряталась по конюшням от греха подальше. И караульных наших тоже видно не было — схоронились, чтобы не огрести под горячую руку. Двор опустел, и только из сарайчика вышла жена литейщика и прямо на пороге принялась вдумчиво стряхивать какие-то тряпки. Глядя на нее, дон Саншо сменил тему:

— И вообще, пойдем поговорим в мою комнату. Мы же не жонглёры, чтобы устраивать представление для плебса посередине двора.

На крыльце я тормознул подвернувшуюся под руку служанку и заказал нам две кружки сидра.

— Большой кувшин сидра и две кружки, — поправил меня дон Саншо.

Когда мы вошли в комнату Саншо, которая была зеркальным отражением моей, только без той захламленности, которую моя спальня приняла в последние дни при моем активном участии, инфант спросил меня:

— Что ты думаешь наконец делать с этими дойчами в винном погребе? Хозяину они уже надоели, да и мне тоже.

— А что с ними делать? — удивился я.

Откровенно говоря, со всеми проблемами, которые на меня навалились, я о них как-то позабыл. Незачет!

— Твой человек ими обижен. Твой суд, — напомнил мне дон Саншо.

Тут в дверь постучали, и та служанка с крыльца — кажется, дочь хозяина постоялого двора, — внесла, прижимая руками к животу, большой тяжелый кувшин — литра на три, с кружками на пальцах. Пропищала от двери:

— Ваш заказ, господа принцы.

— Поставь на стол, — приказал ей дон Саншо.

И когда она все это выполнила, он звонко хлопнул ее по заднице, придав ускорение в сторону выхода.

В дверях служанка обернулась и одарила инфанта таким зовуще-обещающим взглядом, с таким обожанием, что мне даже завидно сделалось. И это несмотря на ее внешность серой мышки.

— Ты ее трахнул? — спросил я Саншо, когда за прислугой закрылась дверь.

— Вот еще… — буркнул кантабрийский инфант. — Хотя это мысль, Феб. А то местных баб для развлечений мы уже рассчитали.

То-то я смотрю, в харчевне как-то пустовато стало. И тихо.

— Так все же, что ты будешь делать с этими… шеффенами, — повторил свой вопрос дон Саншо, разливая сидр по большим глиняным кружкам.

— Я бы их повесил, но мастер Уве упросил меня оставить им жизнь, — ответил я ему, предварительно отхлебнув слабо пенящегося напитка. — Вот и ломаю голову. Так, чтобы они живыми остались и чтобы наказание понесли соответствующее. Ноги, что ли, им отрубить… по самую шею.

Саншо сначала недоуменно посмотрел на меня, а потом заразительно засмеялся.

— Что смеешься? — обиделся я и поставил кружку на стол. — Тебе смешно, а я всю голову сломал. Не нахожу ничего лучшего, как продать их в рабство на галеру сарацину, чтобы им жизнь показалась страшнее смерти.

Отсмеявшись, дон Саншо сделал большой глоток сидра, а потом снизошел до меня, неразумного. Взгляд его стал настолько серьезен, что я предпочел смотреть на черную повязку его левой глазницы.

— Феб, тебя точно по голове как-то странно ударили, что ты простые вещи перестал понимать. В лицо тебе, конечно, никто ничего не скажет, но лучше бы ты этим дойчам живьем живот разрезал и заставил самостоятельно намотать свои кишки на столб, пока ноги ходят, а потом, пока еще не померли, сжег на костре и пепел их развеял над рекой. Ты представляешь, что потом о тебе говорить будут? Сколько потенциальных сторонников ты мигом утратишь. Сколько врагов приобретешь на пустом месте. Тебе это надо? Подумай своей ударенной головкой хоть немного. У тебя коронация впереди. Да и наваррские к о ртесы тебя еще не провозгласили своим монархом. Я уже не говорю про церковь. Орден тринитариев тебя точно анафеме предаст. Скандал выйдет знатный, до папы в Риме дойдет, это точно. А к тринитариям прислушаются, особенно после того, как в прошлом году в Тунисе, когда у них не хватило денег на выкуп, десять монахов добровольно пошли в мусульманское рабство в обмен на десять кастильских пленников, их вообще святыми почитают. Понял?

Ой, мама дорогая, роди меня обратно! Как все здорово и лихо получается в книжках про попаданцев. И вумные они как вуточки, и вотруби не едят. Интриги предков как орешки щелкают и глупых местных походя учат прогрессу и гуманизму. И Рембы они все, как один, пополам с Конаном-варваром, помноженным на Макиавелли. И все у них гладко как по рельсам. А у меня все какие-то ск а чки с препятствиями на ровном месте. До дому и то нормально доехать не могу.

— Так что мне с ними делать прикажешь? — Меня мнение кантабрийского инфанта действительно интересовало, потому как своего у меня не было.

— Отдай их тому, кто тебе денег ссудил, — посоветовал дон Саншо. — Он все сам устроит. А ты как бы и ни при чем в таком случае.

— Он рабами не торгует, — ответил я, а сам подумал, что это вовсе не факт, просто я всего не знаю.

— Зато евреи тут ими вовсю торгуют. После каждого сражения они как из земли вырастают: пленников скупать. Тех, за которых родня выкупа не даст. Найдет твой купец, кому и через кого их продать.

Тут за воротами коротко прозвучал сигнальный рожок. Прибыл очередной скороход из замка по мою душу.

Выдвигаясь в герцогский замок назло Саншо без бла-а-ародного окружения, только с копьем из Беарна и оруженосцем, я на все корки корил себя за то, что поспешил и к себе в комнату не зашел. Так и скачу с разряженным пистолетом.

На береговых пострелушках с сарацином мы весь порох наперегонки сожгли. И его и мой. Зато с гордостью скажу, что стрелял я лучше капудана. Особенно под заклад: моего пистолета на его пару. Хотя где-то под спудом победных эмоций вяло ворочалась подлая мыслишка, что таким вот макаром мне просто взятку сунули. Хорошую взятку, дорогую: пара пистолетов с ударными замками и полный обвес со снарягой. Даже шесть чеканных патронных газырей для готовых патронов на поясе есть, а я считал, что они — более позднее изобретение. Все очень богато и шикарно украшено: золото, чеканка, разве что бирюзы нет. Сам про себя смеюсь: музейщику — музейные вещи. Это как деньги к деньгам. Причем мне достались не рабочие пистолеты Хоттабыча, а пара, специально привезенная, вместе с писчебумажными принадлежностями с галеры. Новенькие — муха не сидела.

Бумаги, точнее — пергамента, мы там, на берегу, быстро выправили, и теперь я официально владелец шести сотен мешков со специями. Хитрых таких мешков, как яйцо Кощея, но весьма удобных для мелкооптовой распродажи. Провощенные пергаментные мешочки, зашитые по отдельности в просмоленную парусину и опечатанные свинцовыми пломбами как текстильная постава. С гарантией веса нетто в три аптекарские либры. В свою очередь скомплектованные по дюжине и снова обшитые в просмоленную парусину, заново опечатанные. Морская упаковка: даже если где и попадет на нее вода, то не подмочит. И посторонних запахов содержимое не наберет.

И таких мешков, как я уже сказал, ровно шесть сотен. Почти семь с половиной тонн дорогущих специй, к тому же на сегодняшний день весьма и весьма дефицитных в этом городе. Правда, моих там всего три процента. Какие-то жалкие двести двадцать три килограмма перца, гвоздики, корицы и имбиря. Мало, но все же… поднял я их, как говорится, с земли на пустом месте. Да я же еще в этой сделке и благодетель. Красиво!

Хорошо быть принцем.

Для себя я условился оставить на галере по два мешка каждой специи. Один комплект — для собственного потребления. Второй — в приданое «сестре», типа знай наших! Тут вам не у Пронькиных.

На оставшуюся от моей доли сумму Хасан-эфенди кредитуется для последующих поставок мне в Беарн на все деньги и как можно быстрее: бумаги, как писчей, так и грубой, картона и хорошей разноцветной туши; очищенной селитры; марганца, новомодных карамультуков с ударными замками — эти без деревянных частей, только ствол и замок в сборе. Приклады и ложа мы сами на месте вырежем: такие, как надо, а не такие, как тут пока делают. А то навезет эта восточная морда от собственного понимания красивого сплошную инкрустацию перламутром, и что мне с ней потом делать? А денежки уже тю-тю. Еще пулелейки к этим стволам калиброванные, пороховницы для натруски простенькие заказал. Потому как солдат с непривычной амуницией — все равно что дурак со стеклянным членом: или разобьет или потеряет.

Обратно капудана будут ждать в Сан-Себастьяне мои люди. Хоттабыч обещал мне к ноябрю туда обернуться.

С Вельзером простились у его дома. А сержант, скакавший позади меня, после нашего прохода вокруг рыночной площади, когда стало на улицах Нанта от людей посвободнее, поравнялся со мной и спросил:

— Сир, я так понял, что мы на этой сарацинской галере домой поплывем?

— Скорее всего, на ней, — ответил я на автомате, несколько занятый другими мыслями.

— Не получится никак, сир. Гребцов мы освободим от плена, и некому будет нас доставить домой.

Я чуть с седла не сковырнулся. То, что у меня в мозгах звучит чисто гипотетически, как один из вариантов, у моих людей, оказывается, не вызывает даже тени сомнений. Зашли, провели контртеррористическую операции и аля-улю. Вот это попадос!

— Мы их в Сантандере освободим, — озвучил я первую попавшуюся в голове мысль, чтобы только соскочить с этого неприятного разговора.

Ну, Саншо, ну, ласточка, дай только домой вернуться, я тебе за такую педагогику устрою; весь верхний планш выверну. Ля-ля, лю-лю, бла-бла-бла, а о главном — ни с полслова.

— Сир, я в восхищении от вашего коварства, — заявил мне заулыбавшийся в усы сержант и отстал, слава богу снова заняв место в кавалькаде сразу за мной.

При въезде в герцогский замок фанфары зазвучали сразу по нашему выезду из воротного туннеля. На этот раз уже полдюжины персеванов выдували из серебра нечто похожее на музыкальную заставку советского киножурнала «Новости дня», который в кинотеатрах перед фильмом крутили.

На замковом дворе меня встречали собственными персонами владетельные монархи Орлеана и Бретани в окружении многочисленных пажей и придворных.

После того как я наобнимался с герцогами, Бретань мне попенял:

— Наварра, где ты пропадал? Я тебе уже к обеду подарок приготовил: всех валлийцев рассчитал. Теперь они только тебя и ждут.

Придворные расступились, и мне открылся посыпанный песком плац, на котором в некотором отдалении выстроилась в две шеренги четверть сотни валлийских лучников в полном вооружении. С двухметровыми тисовыми луками, боевыми топорами и «свиноколами» длиной в локоть на поясах. На теле — кожаные гамбизоны, на головах стальные шапели с очень широкими полями, и стальные наколенники на ногах. Вид они имели сытый и бравый, а рожи — бандитские. Каждый из них в левой руке сжимал по полудюжине стрел.

Дальше — больше. Почти два часа ушло на то, чтобы индивидуально проверить мастерство стрелков, что меня откровенно впечатлило. С полусотни метров каждый из них легко клал в центр мишени, в красный двухдюймовый круг, по шесть стрел за полминуты. А когда мишень перенесли на сто метров, то валлийцы аккуратно дырявили своими длинными стрелами черный круг диаметром в десять дюймов на соломенной мишени, разве что чуток помедленнее, поднимая лук выше прямого выстрела и выцеливая. Редко кто из них попадал вне этого пятна, но вполне в воображаемый силуэт человека.

Придворная братия герцогов изобразила из себя благодарную публику на стрельбище. Только что не аплодировали удачным выстрелам и не свистели. Но криков одобрения было в достатке.

Лучники тоже сияли довольными мордами, показав свое мастерство.

Потом от каждого лучника я торжественно принимал присягу на верность. Лично мне.

Объяснил всей банде условия найма, требования к дисциплине, размер жалованья и строгие условия насчет добычи. Договорились на том, что я заранее перед боем объявляю: будем брать добычу или нет — все же воевать придется на своей земле, не чужой. Вся добыча собирается только после боя. Нарушителей вешаю. Срок найма — три года. Статус — моя личная гвардия. До отплытия корабля они живут в замковой казарме, где и жили. Дал им даже такую льготу, как право самим выбрать себе капрала.

— Готовьтесь, бойцы, — предупредил я их, — уплыть мы можем в любой день, начиная с послезавтра. Груза взять, сколько сами на себе унесете. Не больше. Но чтобы стрел у каждого при себе постоянно было три десятка, не меньше.

— Сир, — выступил вперед из строя рослый для этого времени широкоплечий детина, где-то метр семьдесят пять, возрастом под тридцатник, — согласно мобилизационным правилам английского кинга, мы должны иметь с собой две дюжины стрел, сверх этого количества стрелами нас обеспечивает корона.

Оттараторил он все это четко, по делу и без рассусоливаний. Правильный боец.

— И есть такой запас здесь? — полюбопытствовал я.

— Есть, сир. Хранится в бочках в казарме. Но это собственность дюка. У нас же у каждого только положенные две дюжины.

— Еще какие-либо вопросы есть, которые надо решать на этом берегу? — обвел я взглядом этот взвод лучников.

Преобладали молодые парни лет двадцати. Но встречались и ветераны за тридцать.

— Нас не будут заставлять жениться на местных женщинах? — вдруг раздался голос из задней шеренги.

— Я лично никого к женитьбе принуждать не буду, — успокоил я солдат, — но и препятствовать обиженным родителям порушенных юных дев не собираюсь. Так устраивает? За изнасилование же накажу по всей строгости.

Судя по тональности галдежа, их это устроило. После чего дал им команду разойтись и с двумя герцогами отправился во дворец ужинать.

Вовремя, однако. Жрать уже откровенно хотелось. Как из пушки.

Глядя искоса на герцогов, понял, что это испытание в их глазах я выдержал, хотя и упарился до мыльной холки.

По дороге в обеденный зал герцогского дворца я легко решил вопрос с запасом стрел для валлийцев. Их оказалось всего шесть бочек, которые легко потянет одноконная повозка. Франциск II проявил родственное великодушие и подарил их мне с барского плеча.

— Новая партия валлийцев весной мне еще привезет, — пояснил свою позицию герцог. — Все равно для обороны замка такое количество просто мизер.

Тут я поделился с герцогом моей проблемой с дойчами.

Герцог даже остановился, удивленный.

— Веди их ко мне на суд. Такое безнаказанно оставлять нельзя.

— Дядя, — возразил я ему, — преступление совершено на территории моей резиденции. Так что не обижайся, но суд будет мой.

Бретань согласно кивнул, соглашаясь.

— А что тогда нужно тебе от меня? Веревка?

— Нет, — усмехнулся я высочайшей шутке юмора, — место отбывания ими наказания. Я приговорил их к бессрочным пожизненным работам в кандалах. Есть у тебя где им камешек рубать под охраной?

— Есть один такой карьер. Думал закрыть, так как работа вольных каменщиков мне дешевле обходится, чем охрану содержать, — сообщил герцог. — Но ради тебя я сохраню этот карьер. Вези этих душегубов сюда. Пусть пока в подвале с крысами посидят.

Тут мы вошли в зал, где у накрытого стола нас уже встречала улыбающаяся тетя-дюшеса, которая первым делом с радостью кинулась ко мне обниматься. Дай ей волю, она бы меня от себя и не отпускала.

Ох, тетя Маргарита, сына тебе надо, сына. Но не даст Господь, к сожалению. Судьба. За неродившегося сына будет отдуваться дочь — Аня Бретонская, которая сейчас сидит за столом на коленях у няни и размазывает по щекам гречишный мед. А я вместо того, чтобы просто наслаждаться обществом этого ангелочка — сестренки своей двоюродной по крови тела моего, должен расчетливо у нее о себе положительные впечатления оставить — все же в перспективе это жена двух французских королей. Потенциальный союзник. Или враг. Тут уж как фишка ляжет.

После утоления первого голода я негромко спросил тетю, как у нее в хозяйстве со специями.

Та в ответ только вздохнула.

— Эконом пришел сегодня с рынка вне себя от злости. Цены так взлетели, что стало даже для меня дорого. Этот пожар в порту еще долго нам будет аукаться. А заставлять купцов вернуться к справедливой цене сейчас чревато или бунтом, или полным исчезновением товара с прилавка.

— Тетя, я готов развеять эту твою грусть. — Я с довольным видом откинулся на высокую спинку стула. — У меня шесть сотен мешков перца, имбиря, корицы и гвоздики на корабле. Думал с собой увезти в Наварру, но выгоднее это сейчас продать здесь.

Герцогиня развернулась ко мне с внимательным взглядом, словно изучая меня заново.

А я продолжал ездить ей по ушам:

— Если ты разрешишь положить все это на хранение в твоем складе в шато, то за это сможешь отобрать себе нужное количество специй совсем бесплатно. А там и цены в норму войдут.

— Ты же уедешь, Феб? А торговать твоим товаром прикажешь мне?

— Тетя, ты меня обижаешь. Как я могу заставить заниматься таким презренным делом, как торговля, столь очаровательную и благородную госпожу? Для этого купчины есть на доверии. Эту партию товара будет распродавать Иммануил Вельзер.

— Банкир из Аусбурга? — Герцогиня посмотрела на меня, будто увидела в первый раз. — А ты тут времени не теряешь, пока от тебя все в городе только пьянок и млядок ждут. Или еще каких буйных выходок. А ты, оказывается, дела делаешь с сомнительными банкирами.

— Плохая кандидатура? — попросил я прояснить вопрос.

— Плохая. Плохая уже тем, что он не местный, — умозаключила дюшеса.

— А может, именно этим она и хороша, — возразил я тете. — Местные за такую партию специй сейчас передрались бы друг с другом до крови. А так — нет повода для лютой зависти к соседу.

Герцогиня налила мне и себе в кубок красного вина. Покачала свой сосуд в руке, вертя на ножке. Что-то решала в своей умной голове. И вдруг ляпнула трагическим шепотом:

— Пожар в порту — твоя работа? — и явила собой инкарнацию Железного Феликса.

Я сел на копчик. Вот так вот, на пустом месте дело шьют. А я тут, что обидно, порожняком.

— Нет, — сделал я глоток из кубка, — когда мы подплывали к Нанту, порт уже полыхал. Вовсю. Зарево было видно на несколько лиг по реке. И вообще, плохо ты обо мне думаешь, тетя. Если бы я решил сжечь твой порт, то у меня был бы не один корабль со специями, а десять. Как минимум.

— Как ты стал похож на отца, — тетя ласково взъерошила мои золотистые волосы, — а будешь просто копия. В том числе и по уму. Я рада, что это так. Знал бы ты, как я боялась за тебя, когда узнала про заговор в Плесси-ле-Туре и не имела возможности тебя о нем вовремя предупредить.

— Дочка Паука, Анна де Франс в заговоре участвовала?

— Дочь Франции? — Тетя подняла брови. — Возможно, но откуда у тебя такие подозрения?

— Она меня в койку чуть ли не силком затащила, а Орлеан потом приревновал.

— У них очень сложные отношения… — подтвердила дюшеса мои догадки, но моментально съехала со скользкой темы: — Так что тебе от меня надо, кроме склада?

— Твоих гвардейцев в охрану обоза. Хотя бы символически, для демонстрации флага. Я, со своей стороны, на телеги валлийцев посажу. Разгружаться мы будем в Сен-Назере, чтобы «не дразнить гусей» в Нанте.

— Ах, Феб, знаешь же, что я тебе ни в чем не откажу, — лукаво улыбнулась тетя краешком губ и лучистыми глазами, говоря эту двусмысленность.

И у меня опять на нее стоит как деревянный. И это несмотря на регулярный сброс дурной крови с белошвейкой. Хорошо еще, что гульфик в этих пуфах твердым сделан, а то вышел бы просто конфуз.

Глава 3

ДОЛГИЕ ПРОВОДЫ — ЛИШНИЕ СЛЕЗЫ

В эту ночь меня провожали до постоялого двора герцогский сенешаль и мои — уже мои, валлийцы.

Конное факельное шествие по ночному Нанту повторилось в большой схожести с прежней прогулкой, только вот в этот раз не несло для меня никакого налета мистики. Привыкаю, наверное. И все чаще замечаю, что не отделяю себя от Феба. Думаю я об этом мальчишеском теле как о себе самом и все чаще в мыслях именую себя Франциском. Даже его родню, которую никогда не видел, ощущаю уже как свою. Правда, в этом большая заслуга тети. Ее радушие и любовь ко мне покоряли.

Но главной мыслью моей был вопрос: когда же я наконец всласть высплюсь? Только и делаю я в этом времени, что встаю с рассветом, а ложусь далеко за полночь. Хорошо, организм мне достался хоть и контуженый, но молодой и крепкий. Иначе была бы просто беда.

Вот и сейчас мне бы прямиком в люлю, но весь командный состав моей банды преградил путь: сидел в харчевне и потихонечку наливался вином. Чувствую, только нас с сержантом и ждали, даже пажей разогнали, не говоря уже о стрелк а х. Мимо никак не пройти.

Сонный хозяин постоялого двора откровенно дремал за стойкой, навалившись виском на кулак и опершись о локоть, но в полной готовности вскочить по первому приказу и выполнить любой каприз высокопоставленных постояльцев. Служанок и его дочек в зале не наблюдалось. Наверное, спать ушли. Время-то — второй час ночи, а им вставать до рассвета.

— Что полуночничаем? — спросил я честную компанию, жестом дав понять, что вставать не надо, одновременно присаживаясь за стол и показывая сержанту, где ему сесть.

— Вино пьем, сир, — ответил за всех шевалье д’Айю. — Не желаете присоединиться?

— Хорошее хоть вино, Генрих?

— Попробуйте, сир, — налил он рубиновую жидкость в кубок и пододвинул его ко мне, не отрывая от стола.

Вино было очень неплохим, даже качественней, чем то, что я сегодня пил за герцогским столом. Чем-то оно напоминало болгарскую «Гамзу», только не ординарную, а выдержанную лет так пять-шесть в подвалах Сухендола. Балует нас мэтр Дюран.

— Может, кто-то меня просветит, какова povestka dnia этого собрания, — нарушил я молчание за столом после дегустации вина.

Вижу, что меня не поняли, и поправился:

— Что обсуждаем на этой тайной вечере?

— Не богохульствуй, Феб, — отозвался дон Саншо. — И вообще нам не нравится, что ты связался с сарацинами. Это противно Богу.

— Значит, с евреями дела иметь можно, а с сарацинами нельзя? — спросил я ехидно. — Противно Богу, видите ли…

— Евреи с нами не воюют, — подхватил мотив сюзерена сьер Вото.

— Зато обдирают как липку, — возразил шевалье д’Айю, повышая голос.

Видать, где-то евреи успели моему шевалье наступить на любимую мозоль, но скорее всего — на любимый кошелек.

— Тихо, — пристукнул я ладонью по столу, — богословский диспут потом разведем. Если силы на него останутся.

Осмотрел своих соратников. Хмурые сидят. Безделье, в которое они окунулись последние дни, действует на них разлагающе. А тут еще Саншо опрометчиво проституток рассчитал.

Дождавшись тишины, я пояснил свою позицию:

— В настоящий момент лично я нахожусь в состоянии войны с руа франков. Доказывает ли это, что общение с франками противно Богу?

— Ну ты сравнил! — возмутился дон Саншо.

— Что поделать, друг, — логика всесильна. На самом деле ситуация такова, что только у сарацин есть единственный корабль, который может взять всех нас разом на борт. Хоть завтра. — И, повернувшись ко всем, продолжил: — К тому же он не зависит от капризов ветра. Вы вообще в курсе, насколько поднялась в городе цена морского фрахта? А у нас, как мне еще недавно доказывал дон Саншо, не хватало денег даже на провоз лошадей до Пиренеев. А теперь я договорился, что нас перевезут бесплатно. И тут опять надо сказать спасибо моему дяде — дюку бретонскому. А заодно и подумать: так ли уж плохи именно эти сарацины конкретно для нас?

— Где мы возьмем гребцов, сир? — спросил шевалье.

— Нас отвезут в Сантандер те же гребцы, что и сейчас сидят на галере.

— Силой с нашей численностью захватить галеру не получится, — буркнул сьер Вото, — даже если нам и не придется брать ее на абордаж по шпироту.

— Наша численность с сегодняшнего дня выросла на двадцать пять валлийских лучников, — заявил я, гордясь собой, — так что при желании экипаж галеры мы в состоянии перебить, но никак не в состоянии довести ее до Сантандера. Где мы возьмем столько гребцов здесь?

— Сорок весел с одного борта. Нужны сто шестьдесят человек, — выдал справку сержант.

Мои собутыльники заметно повесили носы. Выхода они не видели.

— Ваш дядя, ваше высочество, мог бы отвезти нас на своих кораблях, — подал голос сьер Вото.

— Мог бы, — не стал я отрицать очевидного факта, — но мой дядя и так уже расщедрился на валлийцев нам в охрану и на припасы нам в дорогу. И не надо думать, что казна у него неисчерпаемая. Кроме того, его отношения с Пауком и так постоянно на грани скатывания в вооруженный конфликт. Мне бы не хотелось стать поводом для очередной франко-бретонской войны. Это было бы с нашей стороны черной неблагодарностью по отношению к нему. Мы уедем, а ему из-за нас воевать. Причем мы еще уведем с собой не меньше двух единиц военного флота Бретани, потому как купеческого фрахта на сегодня и вовсе нет после пожара в порту. Ни за какие деньги.

— Но какой-то выход должен быть? — спросил дон Саншо, мудро съехав с религиозного диспута.

— Естественно, — ответил я, припомнив старый анекдот, — всегда есть два выхода. Из любого положения. Кстати, а где мой шут?

— Спит у себя, ваше высочество, — ответил сьер Вото.

— Непорядок, — заметил я.

— Сир, вам скучно? — ехидно осведомился шевалье. — Я считаю, что ситуация и так — обхохотаться можно, без шутов.

Да, дисциплина в банде действительно от безделья падает. Валить отсюда надо: чем быстрее, тем лучше. Иначе… лучше себе даже не представлять, как может быть иначе.

— Сержант, разбудите мессира дю Валлона и попросите его почтить нас своим появлением здесь, — приказал я.

Сержант поставил свой кубок на стол и грузно поднялся. Ему тоже не было понятно, к чему на военном совете мой шут. Но пошел. Приказ есть приказ.

— Итак, мон сьеры, подумаем вместе над вопросом: кем заменить нам гребцов с галеры? — изложил я повестку дня.

С тем, что гребцов придется освобождать «ан масс», я уже смирился. Против всех не попрешь. Хороший монарх, если не может прекратить пьянку, должен ее возглавить. Осталось только найти решение, удовлетворяющее все стороны, в том числе и капудана Хасана. Но вот тут-то и лежало слабое звено цепи нашего положения. Вроде я все виражи отлетал, всех свел, все шнурочки завязал, кого надо зарядил, а не складывался пазл, хоть ты тресни.

Сержант привел шута, зевающего во всю глотку, при этом демонстрируя нам неполный комплект своих гнилых зубов. В руке он встряхивал свою дурацкую шапочку, позванивающую бубенчиками.

Дю Валлона усадили за стол, опохмелили, хотя он еще от вечерней пьянки не отошел, судя по выхлопу.

Как только глаза шута приняли осмысленное выражение, ему наперебой рассказали о возникшей проблеме.

Мессир Франсуа помолчал немного, икнул и выдал:

— Галеру захватить, сарацин перебить, но гребцов освободить уже в Сантандере. И саму галеру там продать — добыча же…

— Мессир, ваши шутки не смешны. Этот сарацин возит нужные товары дюку бретонскому, минуя венецианских и генуэзских посредников, — поправил я условия задачи.

— Это серьезный аргумент, сир, — согласился со мной шут. — Так в чем проблема? Оставляем его в живых и привлекаем к тому, чтобы он и нам возил товары с Востока по дешевке. Это возможно?

— Легко, — ответил я. — Сарацин этот действительно нам весьма и весьма полезен и на сотрудничество с нами идет охотно. Но гребцов с его галеры нам надо освободить, и от этого никуда не деться. Вот такая проблема.

— А поменять не пробовали?

— На что? — спросил сьер Вото.

— На старые вонючие шоссы, — попытался я пошутить, но меня никто не поддержал.

— Ну… на сарацинских пленников, к примеру, — махнул рукой шут и подставил кубок под новую порцию вина.

Сержант ему налил и вставил свой резон:

— Откуда они у нас, мы еще галеру на копье не брали.

Дю Валлон повернулся к инфанту с вопросом:

— Дон Саншо, в ваших краях найдутся пленные сарацины или рабы-магометане? На худой конец — мориски в долгах.

— А что, мысль! Только в сантандерском дворце — не менее десятка муслимских рабов, — высказался инфант.

— К тому же поменять можно не голову на голову, а одного раба на двух гребцов, — вклинился сержант, — так как гребцы, скорее всего, измождены непосильным трудом и как рабы не представляют собой большой ценности.

— В общем, так: пока плывем, думаем, где еще нам добыть шесть десятков сарацин на обмен, — подвел я итог совещания. — Все. Вы дальше как хотите, а я — спать.

Оказавшись наконец-то в своей комнате, я упал в кровать и сказал лезущей с поцелуями белошвейке:

— Все. Я никакой. Хоть самого долби.

Ленка, весело хихикая, закрыла за мной засов, прыгнула в койку и прижалась ко мне горячим юным телом.

— Занятно было бы на такое посмотреть, сир, — проворковала девушка, ошпаривая мое ухо жарким дыханием.

Принялась его целовать, постепенно превращая поцелуй в неистовое вылизывание моей ушной раковины острым шаловливым язычком. Затем она, попутно освобождая мою тушку от разнообразного текстиля, спустилась немного ниже, где порция ласки от теплых губ досталась уже шее, ключице, груди, пузику… пока она не добралась до моего нефритового стержня, который сначала со вкусом и громким хулиганским чмоком поцеловала, а затем и полюбила «по-наваррски». Это было сладко и насладительно.

— А теперь спите, сир, приятных вам сновидений, — пожелала Элен мне спокойной ночи, одновременно снимая с меня сапоги и портянки. — Я же еще повторю урок этой, как ее… анатомии, который вы мне дали сегодня в помывочной. Сегодня в ваше отсутствие, сир, я его разучивала, самостоятельно нашла клитор, и мне это понравилось.

И счастливый женский смех колокольчиками был мне колыбельной…

Утром, до завтрака, вместо запланированной зарядки и упражнений в стрельбе из пистолетов и аркебуза, принимал ремесленников, желающих переселиться ко мне на Пиренеи. Не сказать чтобы народ ломился ко мне толпами, но пару часов на них я потратил, работая сам на себя айчаркой.

В итоге сманил многодетную семью мастера-стеклодува, которому надоело клепать бусы для португальцев.

Семейного же слесаря-механика широкого профиля, которому просто узко тут стало в цеховых рамках.

Подмастерья чеканщика. Холостого.

Две семьи ткачей. Кстати, это мужская профессия пока. Мужской и останется вплоть до конца девятнадцатого века. Окончательно ткачихи выдавят с фабрик ткачей только после Первой мировой войны. На волне автоматизации производства.

Специалисту по разнообразным давильным прессам я порадовался особо. Были у меня на него разнообразные виды. Даже спрашивать не стал у него причин отъезда.

Мастера-сверлильщика, с семьей. С этим пришлось поговорить серьезно, но вроде ответил он на все вопросы четко, не путаясь, обогатив меня знанием современной ему технологии.

Подмастерья бондаря, умеющего делать большие винные бочки. Значит, и маленькие делать умеет, и других обучит.

Златокузнеца. Мастера, у которого недавно умерла жена, и вид этого города вызывал у него психотравму. Представленные им образцы своей работы восхищения у меня не вызвали — далеко не Бенвенуто Челлини, но все же это было выше среднего по рынку.

И просто кузнеца, подмастерья лет тридцати.

Вот и весь улов: девятнадцать человек, если считать с женами, детьми и тещами.

Плюс ранее завербованные семьи литейщика и часовщика.

Нормально. Куда мне больше — галера же у сарацина не резиновая. Так что остальной толпе просто отказал. В основном тем, кто мне просто не понравился. В отборе опирался на свое первое впечатление, все равно других критериев, более объективных, у меня не было.

Условия отъезда, сроки и количество клади всей толпе избранных объяснял уже Микал, которого я поставил над переселенцами надзирателем. А так как он еще и сумку денежную таскает, то и пару стрелков из копья сержанта дал ему в качестве физической защиты.

Скороходу от Вельзера, который терпеливо дожидался окончания этого кастинга, передал для банкира список переселенцев с заданием о покупке их домов и прочего оставленного имущества, обеспечения их гужевым транспортом до Сен-Назера (кстати, на этих же повозках обратно повезем специи в герцогский замок), а также проживанием их, да и нас, в Сен-Назере, пока будет разгружаться галера.

С этим же скороходом отправил приказ в замок: десятку валлийцев выдвинуться в военный порт, где принять под охрану и оборону груз, складированный на берегу, при разгрузке галеры. Второму десятку заступить на охрану постоялого двора. Остальным дожидаться меня в замке.

Шевалье д’Айю с его копьем отправил в Сен-Назер квартирьерами, и если понадобится, то и в помощь лучникам.

Сьер Вото со своим копьем остался ответственным за весь наш груз, который скопился на постоялом дворе: упаковка его для морского путешествия, погрузка на телеги и охрана в пути.

После завтрака выехал в герцогский замок. Дон Саншо совместно с шутом и остатками копья сержанта сопровождали меня. Неистовых шеффенов Фемы погрузили на открытую повозку с ослом в оглоблях. Там они, сидя в деревянных колодках, зажимающих им голову и кисти рук, смотрелись столь живописно, что люди на улицах Нанта останавливались и откровенно глазели на нашу процессию. Все же хило тут с развлечениями.

Совсем забыл: я еще Ленку по ее просьбе отпустил до вечера помочь своей семье собраться в путь. Лишняя пара рук там будет совсем не лишней. Отъезд уже назначен на завтрашний день.

Во дворе герцогского замка был сооружен из досок небольшой эшафот — лестница в три ступеньки, по которому из конца в конец площадки неторопливо расхаживал с широким топором на плече одетый полностью во все красное, с маской на лице, важный человек — «хранитель меча Правосудия герцогства Бретань». В просторечии — главный палач. Оперативно работает тезка, уважаю. Вчера только проблемой нагрузил — утром все готово.

Никакой «левой» толпы на плацу не наблюдалось, собрались только придворные Бретонского и Орлеанского дворов да гвардейцы дюка и дюшесы. Слуги. Священник еще — целый епископ в фиолетовой рясе с группкой прихлебателей из церковников рангом пожиже. Куда без них на казни. Все равно толпа получилась приличной. Тетя и законная любовница герцога казнь решили не посещать, хотя фрейлин своих отпустили утолить их сенсорный голод. И эти девушки ждали обещанного зрелища намного нетерпеливее мужчин.

Алебарды.

Фанфары.

Барабаны.

Последняя исповедь преступников и последнее причастие, данное им самим епископом города Нанта.

Герольд с угла эшафота прочитал приговор громким, хорошо поставленным голосом. После чего наемному убийце Фемы не торопясь, красиво отрубили голову. С одного удара. Подручный палача с корзиной в руках аж подпрыгнул как в баскетболе, чтобы поймать отскочившую от досок эшафота голову. На что толпа глазеющих одобрительно загудела. Совсем как на соревнованиях после красиво положенного в корзину мяча.

Несмотря на обещание мастеру Уве, я решил, что такого врага — упертого и не раскаявшегося, за спиной оставлять негоже. Тем более — профессионального киллера.

Второй незадачливый убийца — мал и нский шеффен из столярного цеха, будучи поставленным на колени перед окровавленной плахой, откровенно «поплыл» на грани отключки сознания.

Я подманил к себе помощника палача и приказал привести того в чувство, чтобы он хотя бы понимал, что ему читают в приговоре.

Паренек птичкой взлетел на эшафот мимо лестницы и куда-то кольнул осужденного ножичком. Отчего дойч действительно, ойкнув, приобрел осмысленный взгляд. Палачи тут, смотрю, профи.

Герольд тем временем принялся читать второй приговор.

По щекам столяра катились крупные слезы. В нем не было стойкости киллера. А сломался он еще раньше, на допросе. И сейчас просто оплакивал свою жизнь. Хорошо хоть не выл.

После того как герольд умолк, помощники палача нагнули столяра головой в выемку плахи, уложив так, чтобы удобно было рубить палачу, приговаривая:

— Ты не бойся, больно не будет. Даже ничего не почувствуешь. Наш палач — лучший во всей Европе. Главное, не дергайся.

Тревожно забили барабаны. Толпа невольно подобралась, подтянулась. И после того как резко оборвалась барабанная дробь, герольд снова зачитал уже другой документ:

— «Однако, учитывая откровенное признание Иоганна Грау, его честность со следствием и искреннее раскаяние в своем богомерзком поступке, его высочество дон Франциск принц Вианский, в христианском смирении своем, находясь в своем праве, милостиво соизволил помиловать означенного мастерового и заменить ему смертную казнь пожизненными принудительными работами в каменоломне на усмотрение дюка Бретонского. А чтобы осужденный запомнил этот день на всю жизнь — всыпать ему два десятка плетей».

Дальше счастливого дойча пороли на эшафоте, впрочем, без фанатизма, но это уже было не так интересно собравшимся, и толпа стала потихоньку рассасываться, не увидев во дворе никакого угощения.

И весь дальнейший день до обеда я крутился в замке, как белка в колесе, с экономом, коннетаблем и сенешалем бретонского герцога по поводу обеспечения всей моей разросшейся банды продовольствием и другими необходимыми для путешествия припасами. В том числе и запасными стрелами в бочках для валлийцев.

Заодно и склад под хранение специй присмотрели, нормальный такой, сухой. Без посторонних запахов.

Пока я занимался хозяйством, дон Саншо, его паж и мой эскудеро, а в основном — мой шут развлекали местных придворных дам. Я застал только декламацию стихов о несчастной любви. Дю Валлон был в ударе. У дам и девиц глаза на мокром месте, а лица просветленные. Самое то после зрелища казни. Еще вина пару глотков — и тащи их на сеновал. Подогрели их замечательно. На мокром сидят, как на рок-концерте.

Но вместо сеновала был предложен обед. И очень вовремя — я проголодался.

Утро дня отъезда началось с попытки заезда на постоялый двор пароконных фур с валлийцами, которые привезли все то, что вчера мы отобрали в замке. А нам и ставить их там негде — своих повозок набралось с десяток.

Гвалт.

Сутолока.

Бардак, как всегда.

Но сьер Вото оказался опытным обозным воеводой, посему подготовительный период к отъезду занял не более полутора часов. А там, помолясь, поехали, оставляя мэтра Дюрана в странных чувствах. С одной стороны, ему было очень жаль упускать таких щедрых постояльцев, а с другой — им овладело чувство облегчения, что больше его постоялый двор не будут использовать как пыточную. И вообще все войдет в правильную колею, которая хоть и вульгарней, но зато привычней. Посему все его семейство высыпало на улицу проводить наш обоз, попутно рассыпаясь в уверениях служить нам в любое время.

На выезде из города, около сгоревшего порта, нас встречала еще пара десятков повозок с переселенцами, тетя дюшеса и оба герцога с небольшой свитой.

Я даже представить себе не мог, насколько я за эти дни оброс людьми и имуществом. Главное, чтобы все это поместилось в галеру, в чем я уже начал сомневаться.

Недалеко гарцевала еще пара десятков конных гвардейцев, выделенных в охрану груза специй на обратном пути.

Не буду описывать мое прощание с тетей и союзниками, все прощания всегда и везде одинаковые, что по действиям, что по словам. Разве что здесь все сидели верхом.

Глава 4

МОРСКОЙ КРУИЗ ПО БИСКАЮ

Штормило немилосердно. Ужасающе скрипящую скорлупку кораблика кидало с борта на борт, словно кто-то большой и глупый игрался с ней, перекидывая с руки на руку. Разом пропали вокруг все краски, кроме разных оттенков серого колера. Воды стали тягучими и на вид как бы свинцовыми. С высоких валов сильный ветер срывал обильную седую пену и бросал ее на галеру, снасти которой тревожно гудели эоловой арфой. Горизонт со всех сторон закрыли низкие темные облака. Бискайский залив, он и в третьем тысячелетии одно из самых опасных для мореплавания мест, что ж говорить про пятнадцатый век, в котором просто отсутствует такое понятие, как борьба за живучесть корабля.

Осталось только молиться, отдав себя в руки высших сил. От человека уже практически ничего не зависело.

Невероятно, что еще недавно шпарило жаркое для осени солнце, а Атлантический океан встречал нас почти полным штилем, так что шли мы практически на веслах, периодически поджидая сопровождавшие нас бретонские военные нефы, пытающиеся большими парусами поймать слабый ветер. До самого горизонта не виднелось ни облачка, и галера тихонько шлепала плицами весел по избранному курсу.

— С такой скоростью нам не хватит и недели, чтобы добраться до Сантандера, — ехидно заметил я капудану, оглядываясь окрест с командной возвышенности на корме.

— Не зарекайтесь, ваше высочество, мы находимся в самом непредсказуемом месте Мирового океана, — спокойно и даже несколько наставительно произнес сарацин, — в Бискайском море резкое изменение погоды — норма, как к лучшему, так и к худшему.

И как накаркал, старый морской шакал…

Сначала при казалось бы слабом ветре поднялась на море крупная зыбь и пошли короткие ветровые волны, среди которых радостно резвились многочисленные дельфины. А потом внезапно налетел шквал, сопровождавшийся холодным дождем с мелким градом, периодически гремел гром, и на горизонте сверкали молнии. Странные такие молнии — длинные, рассекающие небо параллельно водной поверхности.

Но чем шквал хорош, так это краткостью. После него море не успокоилось, но вполне позволяло идти ходко под косыми парусами, которые капудан поставил «на бабочку», разведя реи обеих мачт по разным бортам. Казалось бы, для гребцов настала пора отдыха, но галера с помощью весел резко повернула на запад от едва видимого французского берега, будто для того, чтобы совсем уйти от Старого Света к неизведанному еще материку. И весла активно шевелились в помощь парусам, поставленным круто к ветру.

Для меня, воспитанного на либеральном кинематографе, гребля на галере представлялась каторжным утомительным трудом с полным напряжением сил, чтобы ворочать длинным веслом на всю амплитуду его поворота в уключине. Ну, как на скифе в академической гребле. Оказалось все намного проще и хитрее. Длинные весла разом опускались в воду на половину лопасти, затем следовал очень короткий резкий гребок на небольшую дистанцию. Сантиметров тридцать для крайнего гребца, но отлично работал физический принцип рычага. Рабы на галере совсем не корячились. А учитывая, что на каждое весло их было по двое, так не особо и напрягались. Потом снова весла опускались в воду, легко, так как поднимались от пленки поверхностного натяжения воды всего на несколько сантиметров. Смысл был не в индивидуальном напряжении каждого гребца, а в слаженной синхронной работе всех гребцов. Небольшое усилие каждого превращалось в мощный импульс энергии всех. Все же разом работало восемьдесят весел. И все под ритм двух медных литавр на палубе перед полуютом, в которые стучал обмотанными тряпками колотушками (наверное, для смягчения акустического удара по ушам) полуголый сарацин. Все отличие в гребле состояло в этом задаваемом ритме: реже стучали литавры или чаще. И гребцы совсем не выглядели измученными этой работой.

Кстати, и жестоких монстрообразных надсмотрщиков с длинными бичами я на галере тоже не увидел. Нежелание работать подавлялось простым правилом первых христиан: «Не трудящийся да не ест». И с ним не едят напарник по веслу и гребцы с двух весел спереди и сзади. Коллектив быстро такого «нехотяя» приводил в чувство. Сам, без надсмотрщиков. Возможно, надсмотрщики с длинными бичами были в ходу на галерах в более поздние времена, где гребцами отбывали наказание уголовники. Но тут я их не видел.

А кормили гребцов хоть и без изысков, но сытно. Голодными они бы наработали… Особенно когда нужно резко оторваться от преследования.

Что соответствовало моим прежним представлениям, так это то, что гребцы были все же прикованы к своим банкам медными цепями и справляли естественные нужды под себя, отчего «духан» на корабле стоял соответствующий, несмотря на свежий ветер. Понятно стало, почему в парусном флоте начальство всегда жалось ближе к корме, откуда дул ветер в паруса.

Для команды и пассажиров гальюн был обустроен на баке, рядом с форштевнем, который постоянно омывался набегавшей волной.

Капудан, как бы предвидя мои вопросы, дал мне вполне исчерпывающие пояснения:

— Впереди, мой эмир, прямо на нашем пути, будет подводная банка, которую местные жители называют Плато-де-Рошбонн. Шириной две мили и с глубинами не больше дюжины локтей, она тянется примерно на пять миль с северо-запада на юго-восток. Это наиболее опасная банка к западу от континента. В шторм там, на мелководье, поднимаются высокие волны, и происходит сильное их обрушение, которое может разбить корабль. И большие волны там очень коварны и ходят по три подряд. Так что нам нужно уйти минимум на пять-семь миль в открытый океан и уже там разворачиваться на юг. Лучше еще дальше, чтобы берегов совсем не было видно. Один шквал мы пережили, а сколько их может быть еще, только Аллах ведает.

Капудан Хасан, управляя галерой, даже не отдавал никаких команд, ему достаточно было переглядов с кормчим, и казалось мне, что он просто комментировал мне действия своего рулевого, настолько команда галеры работала слаженно. А команды барабанщику на изменение ритма отдавались негромким голосом рулевого.

— А чем так опасен нам шквал? Кроме града, он нас особо ничем и не побеспокоил, — выдал я свои замечания.

— Тем, ваше высочество, что в этих водах при шквале часто образуется новая система волн, идущая под углом вразрез к уже существующей. Сейчас при постоянном северо-западном ветре даже в жестокий шторм мы нормально пройдем до Пиренеев, хотя, гарантирую, будет весело, — усмехнулся он, — покатаемся как с горки, а вот если нашу кат о ргу будут бить волны с двух сторон разом, то я ни за что не поручусь. Нет на свете моряка, который бы сказал, что знает бискайские воды. Они каждый раз как новые.

Это все случилось на второй день морского круиза. В первый день я как зачарованный мальчишка облазил всю галеру от трюма до клотика, выспрашивая у всех подвернувшихся под руку: «Для чего?» и «Зачем?» Мне действительно все было интересно, как историку. Да и как пацану, в теле которого я находился. Так что мое поведение не вызвало ни удивления, ни насмешек.

Потом со вкусом пообедал в компании капудана, его штурмана и своих рыцарей. По моему предпочтению был приготовлен плов из свежего барашка (в носовом трюме их целая отара для нашего прокорма теснится). Правда, капудан называл это блюдо — пилав. Но все равно было очень вкусно. Прямо как дома.

А после обеда играл с капуданом в нарды, которые тут назывались трик-трак, и уверенно продул ему восемь су.

Предложил продолжить игру на деньги в шахматы, но этих фигурок на корабле не оказалось. Хотя Хасан-эфенди знал эту индийскую игру и сказал, что его корабельный плотник вырежет нам фигурки из дерева.

Играть же в кости или местный аналог наших наперстков я сам отказался. Плавали — знаем. Дурных немае.

Предложил кроме шахмат вырезать также набор шашек и пообещал капудана научить играть в «Чапаева».

Все же плыть нам еще долго, надо же как-то развлекаться…

Вторую половину дня я посвятил проверке обустройства всех своих людей и лошадей: как устроили их, как покормили, нет ли жалоб.

Жалобы были только у моей кобылы Флейты. Она меня даже отпускать от себя не хотела. Прикусила ткань на плече и держала, жалобно пофыркивая и кося на меня печальным глазом.

По моему приказу принесли хлеба с солью. И только тогда Флейта отпустила мое плечо. Лакомство перебило. Прожевав горбушку, она даже щеку мне мацнула мягкими губами, отпуская.

Потом предавался отдыху, во время которого усиленно, согласно ритму литавр, валял Ленку по широкой оттоманке в предоставленной мне шикарной каюте. Под конец, упав с оттоманки на палубу, покрытую пушистым ковром, мы продолжили «афинские игры» там же, где упали, не вставая. Как сладка молодость, как ярки ее впечатления и ощущения… По первому разу не все это понимают. Живут, чувствуя себя бессмертными.

Ночью любовался звездным небом, после того как проверил караулы, в которые поставил валлийцев. Лишний раз убедился, что я на планете Земля. На своих местах оказались и обе Медведицы, и Орион, и Млечный Путь. На большее мои познания в астрономии не распространялись.

Караулы я выставил на всякий случай, но с бодрянкой в под вахте, а также внушением остальному воинству спать вполуха, держать оружие под рукой и клювом не щелкать. Не доверял я что-то сарацинам, которые паслись в команде у капудана, особенно после сеанса свободы, когда они стали смотреть на меня злыми волками…

После завершения погрузки в Сен-Назере я взошел на палубу галеры последним. Надел на голову корону и заявил во всеуслышание, обращаясь к капудану:

— Как христианнейший государь, приказываю вам немедленно отпустить на волю всех христианских пленников на этом судне. Ибо невместно мне находиться там, где мои единоверцы томятся в плену и страдают в рабстве.

Таковых оказалось не очень-то и много.

Четверо православных худых голубоглазых амхарцев с кожей цвета маренго из далекой Абиссинии, где царствует «чорный властелин», которого называют негус и который, кстати, прямой потомок библейского царя Соломона и Шебы — царицы Савской. Когда в семидесятых годах двадцатого столетия коммунисты свергали последнего императора Эфиопии Хайле Селассие, то он был пятьсот пятьдесят шестым коленом этой непрерывной династии. Самой длинной в истории человечества.

Один низкорослый копт с кожей цвета недозрелой оливки.

Два католика-кастильца, постарше и помоложе, похожие друг на друга как близкие родственники.

И один и вовсе православный ортодокс, по внешнему виду — так просто запорожец, одетый в обрывки красных шелковых шаровар. Оставалось его только побрить, оставив усы с оселедцем, и годен в свиту Тараса Бульбы.

Все остальные гребцы на галере оказались неграми разных оттенков черной кожи. Как мне объяснили — язычники, которых купили в Марокко у португальцев.

Освобожденных я приказал отвести на бак. Вымыть их не мешало как следует, и лохмотья с них отстирать, а то смердели все старой козлятиной посильнее скотного двора. Аж глаза рядом с ними слезились.

Когда их уводили к шпироту, один здоровенный негр цвета спелого баклажана — чисто Кинг-Конг на вид, яростно бесновался, пытаясь сорваться с цепи, стуча огромными кулаками по ближайшим поверхностям, и что-то выкрикивал, явно привлекая к себе всеобщее внимание.

— Что он кричит? — спросил я.

В ответ мне сарацины только пожали плечами.

— Он кричит, что его крестили португальцы, — обернулся старший из кастильцев. — Только он говорит по-португальски с таким жутким акцентом и так коверкает слова, что его очень тяжело разобрать.

— Скажите ему, пусть он перекрестится, — потребовал я.

Кастилец незамедлительно перевел тому на португальский язык мое требование.

Негр тут же успокоился и торжественно, я бы сказал — широко осенил себя крестом животворящим. И запел красивым густым басом. Чисто Поль Робсон.

— Что он поет?

— Молитву, — ответил мне кастилец. — «Отче наш». Тоже вроде как по-португальски.

И усмехнулся уголком рта.

— Освободить его, — приказал я, — и отправить с остальными на бак. Отмываться!

Старшими над помывкой поставил Микала и Филиппа, как уже имеющих подобный опыт с дю Валлоном на Луаре. Все нужное для тщательного мытья у них запасено, сам проверял.

Все остальные разборки с расконвоированным контингентом я оставил на потом. Пообщаюсь с чистыми. А то от их вонизма глаза режет.

Проходя обратно на ют мимо наклонных мачтовых вантов, ухватился за веревочные ячейки, подтянулся и сделал «уголок». Получилось! Нормальное тело мне пацанчик оставил. Тренированное. Надо будет попробовать сейчас размяться по Мюллеру, а потом — со шпагой. Вроде как последствия сотрясения мозга прошли. Не мутило, не кружило, не болело…

Но пришлось играть с капуданом в нарды, — дипломатия, ёпрть, утешая себя, что в третьем тысячелетии они тоже вроде как спорт, вместе с шахматами.

После незамысловатого «морского» обеда я спросил капудана. Так, вскользь, как бы меня эта тема совсем не интересует, а я просто поддерживаю светский треп с хозяином «поляны».

— Хасан-эфенди, а почему вы не плаваете на запад? Там вроде как земли есть, мне говорили, нам незнаемые. Вы — сарацины, более опытные мореходы, чем мы, даже в Китай ходите, как я слышал. Неужели через этот океан вы никогда не плавали? Я не имею в виду лично вас, но других ваших моряков.

— О, мой прекрасный эмир, — ответил мне старик, — это для вас — франков, те воды — Океан, а для нас они — Море Мрака. Действительно, говорят, что удачливый капудан может за этими водами обогатиться несметно, коли отыщет в них растущую из вод гору Гиверс, в которой спрятан волшебный султанат; дома в нем выстроены из золотых кирпичей, заборы сделаны из серебряных слитков, а дороги выложены железной брусчаткой. Там даже песок пляжей — серебряный. Жители там не особо гостеприимны, но если «крокодилу моря» удастся по-хорошему договориться с местными обитателями и их султаном, то дождавшись противоположного благоприятного ветра, при поддержке фатума его корабль благополучно вернется домой, а его экипаж до конца жизни ни в чем не будет нуждаться. Серебряный песок пляжей там считается как ничей. Но с большей вероятностью они там и погибнут все, потому как Море Мрака не только холодное, но и очень грозное своими свирепыми штормами и жуткими морскими тварями. Кисмет. Я слышал всего про один такой случай, чтобы ушедший на запад корабль вернулся назад в Магриб с грузом серебра. И то было это лет двести назад, если не больше.

— Давно и неправда, — съехидничал я.

— Истину говорите, мой прекрасный эмир, — поддержал меня капудан. — Столько баек, сколько расскажет моряк, не сочинит ни один поэт. У поэта просто фантазии не хватит. Это же не новый эпитет для восхваления правителя сочинить.

— Что, есть примеры? — поднял я бровь.

— Как не быть… — захихикал он по-стариковски ехидно. — Вы, наверное, не знаете, но есть записки одного морехода по имени Синдбад, написанные давным-давно в Индии. Там такое наворочено, такие страсти, что кровь в жилах стынет, когда читаешь, а на самом деле страшнее пиратов ничего в тех водах южных нет. Пираты там действительно свирепые — что правда, то правда.

— Это какой Синдбад-мореход? — переспросил я. — Из «Тысячи и одной ночи» или другой?

— Вы знакомы с этой книгой волшебных сказок, мой эмир?

— Читал как-то в детстве, — обошел я возникший острый угол. — Очень толстая книга про говорливую Шехерезаду, которая вместо того чтобы ублажать султана как женщина, по ушам ему три года ездила, но так и не дала.

— Интересная трактовка, — откликнулся капудан, — никогда не слышал такой.

И заразительно рассмеялся. А отсмеявшись, передвинул камни на доске, развел руки и добавил:

— С вас восемь су, ваше высочество.

На доске меня опять наголову разбили в нарды. В который раз. Как ему это удается, просто не представляю. Мечем же одни и те же камни по очереди…

— Кофе? — участливо предложил капудан.

Я охотно кивнул в подтверждение заказа.

— Кстати, насколько я помню эту книгу, ваше высочество, Шехерезада, пока рассказывала султану свои сказки, родила троих детей. — Капудан посмотрел на меня несколько с высоты своей образованности.

— М-да… — не нашелся я сразу, что ответить. — А там точно сказано, что она рожала от султана?

— Этого я не помню, — засмеялся Хоттабыч. — Но судя по тому, что султан время от времени порывался ее казнить, может, и не от него, — развел капудан руками.

Тут засмеялись все, кто присутствовал на обеде.

А потом, поддерживаемая в воображении восточными картинками с прекрасной Шехерезадой в полупрозрачных одеяниях, во мне проснулась похотливая страсть, и я отправился насыщать ее в сосредоточие чести девицы Элен.

Так что знакомиться с освобожденными пленниками я вышел почти перед самым закатом. Нашел их всех на баке веселыми, увлеченными поглощением бретонской ветчины с белым хлебом, но с б о льшим удовольствием отдающими предпочтение грушевому сидру.

— Бог в помощь, — только и нашелся что сказать, видя такое усердие в чревоугодии.

— Присоединяйтесь к нам, — предложил старший кастилец после паузы, во время которой он усиленно прожевывал то, что раньше запихал в рот.

Я не стал отказываться от сидра, который мне с готовностью нацедил Микал. Сел на бухту просмоленного каната, отпил глоток и, обратившись к бывшим пленникам, прояснил свою позицию:

— Меня зовут, как вы все уже знаете от моих людей, дон Франциск, принципе де Виана, инфант наваррский. У вашего освобождения есть одно обременение: вы должны оборонять эту галеру в случае нападения на нее. Кто бы ни напал. И на этом все ваши долги ко мне закончатся в Сантандере, где все мы сойдем с корабля. А теперь я хотел бы узнать ваши имена.

Старший кастилец, дико обросший седым волосом не только на голове, но и на груди, встав, произнес, указывая рукой на младшего:

— Это мой сын Сезар. Несмотря на то что ему было всего четырнадцать лет, он мужественно и без жалоб разделил со мной все тяготы сарацинского плена. Нас захватили на траверзе Туниса два года назад, когда мы ездили проведать моего старшего сына на Родосе. Он там член братства Святого Иоанна. Ему я и хотел отдать Сезара в окончательное обучение ремеслу кабальеро. Вместо этого полгода мы с Сезаром крутили колесо на мельнице у какого-то дикого бербера, пока нас не продали на эту галеру. За что мы постоянно благодарим Господа, так как здесь к нам относились вполне терпимо, грех жаловаться. Но пребывание в рабстве научило меня христианскому смирению, ваше высочество, отсутствием которого я страдал до того. По гордыне и спеси моей наказал меня Господь рабством и по смирению моему послал ваше высочество освободить.

После чего он поклонился мне в пояс. Выпрямившись же, продолжил свою речь:

— Меня зовут дон Хуан Родригез сеньор де Вальдуэрна, конде де Базан и Сант-Истебан, барон де Кастро. Мы из Леона. Не смотрите, что я весь седой, мне всего сорок один год, и я готов выступить в вашу защиту, ваше высочество, при нападении на этот корабль, хоть он и сарацинский. Только дайте мне оружие.

— За оружием дело не станет, — ответил я ему.

— Ваше высочество… — На этот раз он отвесил мне учтивый придворный поклон, что выглядело весьма забавно в его живописных лохмотьях.

— Ваше сиятельство, — ответил я на его поклон, согласно протоколу.

Четверо амхарцев, зрелых годами — тридцатник по виду разменяли все, оказались рыцарями ордена Святого Антония Великого, попавшими в мусульманскую засаду в пригороде Мероэ в Судане. В самом центре их орденских земель, где нападения мусульман в принципе не ожидалось. Так что ехали они в небрежении, даже не надев доспехи, за что и поплатились. Их старший, который весьма терпимо изъяснялся на слегка архаизированной латыни, назвался как Гырма Кассайя. Имена остальных абиссинских рыцарей я тут же забыл, потому что они прозвучали для моего уха полной абракадаброй. Буду общаться с ними как в армии — через командира.

— Если дадите нам оружие, ваше высочество, то мы встанем в битве плечом к плечу с вами, — заявил Гырма за всех своих собратьев.

Остальные сдержанно кивнули в подтверждение.

— Благодарю вас, — вернул я им сдержанный поклон.

Копта звали Бхутто, он был купцом, «попавшим под раздачу» ливийским пиратам, когда вывозил из Греции в Египет груз оливкового масла. Этот вечнозеленый перец был вообще полиглотом, разве что не знал васконского и русского. Общались мы с ним на окситанском наречии, переходя на латынь, когда что-то было непонятно. По его внешности трудно определить истинный возраст. Да еще эти его космы с проплешинами и бесформенная борода…

— Я всего лишь скромный негоциант, ваше высочество, и плохо владею оружием, но прошу вас, дайте мне его. Я не хочу еще раз попадать в плен, — с отчаянием заявил этот боевой хомячок.

Остатний колоритный персонаж, самый молодой в компании, здоровенный широкоплечий детина лет двадцати, хоть особо ростом и не вышел, успел не только отмыться до скрипа, но и, в отличие от остальных узников, побриться, выпросив на время бритву у моих людей. Оставил он на себе только черные вислые усы и длинный оселедец, намотанный на ухо. Точно дзапар, хоть вставляй его в картину Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», но для Сечи на днепровских порогах вроде как время еще не пришло. Этот парень, как заправский хохол, ни на каком языке, кроме «руського», не балакал, зная на остальных языках всего по нескольку фраз типа «Гитлер капут», «Сколько стоит?» и «Угости!». Закралось подозрение, что последнее слово он знает на всех существующих в мире языках. Позже выяснилось, что половецкий и татарский языки он знал даже лучше «руськаго». Впрочем, Микал с ним общий язык нашел. А мне так было даже легче, чем выходцу с самого западного ареала славянских языков.

— А ты, казаче, никак с Днепра будешь? — спросил я его по-русски, удостоверившись, что западных языков он не знает.

— Та ни, княже… С Ворсклы. — И лыбится, показывая крепкие молодые зубы.

— Будешь защищать корабль от нападения?

— Корабелю дашь — дык и разговору нет, княже, — подбоченился он.

— Сабли нет, есть рогатина, — огласил я список.

— Та хоть дрючок, лишь бы острый был, — осклабился он снова.

— А в плен-то ты как попал, такой шустрый да умелый?

Тут парень немного смутился, но врать не стал:

— Та мы, добрый человек, на Анатолию ходили на чаечке малость тутейших за зипун пощипать, так я тама на бабе попалился, — рассказывал он со смешочками типа «ну дык вышло так». — Зашли мы ночью в бухту шепотом, весла тряпками обмотав. Село бусурманское усе дрыхло без задних ног, даже собаки не брехали. Пока хлопцы их добро на лодки таскали, я знойненьку таку бабенку найшов, та и в кусты ее завалил — мыслил, успею… Не успел. С нее меня басурмане и сняли. У нее меж ног оказалось так узенько-узенько, а мой струмент, ты сам его видал, — с мисячного порося буде. Тока разобрался и вдул, тут меня агаряне и повязали, тепленького. А казаки уси сплыли вже. С зипунами. А меня связали и в кутю к баранам покидали, як куль, но даже не катували. Правда, и исти не дали. На третий день жиду продали. Тот меня в Истамбул на шебеке свез и там перепродал на галеру. Потом и на другую перепродали. Потом уже на эту. Пять рокив, считай, как все гребу и гребу. Конца-краю этим волнам не вижу. Вот те крест.

И перекрестился по-православному.

Окружающие нашу беседу не понимали. Кроме Микала, который, сложившись пополам от смеха, упал на палубу, закатился под фальшборт и страдальчески там икал, дрыгая ногами. Смеяться по-человечески, даже ржать, он уже не мог.

— Что он с меня смеется, княже? — обиделся казак.

— Да он такой же ходок по бабам, как и ты, — ответил я ему. — А смеется, потому что представил, что это не тебя, а его за задницу с бабы повязали. Я вот что хотел спросить: служить мне будешь? Дом твой далече отсюда будет…

— Не во гнев тебе буде сказано, не буду. Домой пийду, княже, в Полтаву. Дюже соскучился. А что далече отсель, мне то не боязно. Ты мне только корабелю дай и пару монет на хлиб с салом.

— А звать-то тебя как? — восхитился я этим экземпляром.

— Меня-то? — почесал он пятерней бритый затылок, будто припоминая собственное имя. — Мамай. Грицком крестили.

— Мамай, говоришь, казаче? — усмехнулся я.

— Та у нас уси в роду Мамай. Набольшие наши только стали по-литовски Глинскими князьями зваться. Им великий князь местечко Глину в удел дал. А Полтава-то — наш родовой город.

— А тот Мамай, что Москву воевать сто лет назад ходил, кто тебе?

— Это хан-то ордынский, который Кият Мамай?

Я кивнул в подтверждение.

— Родней он нашей будет. Предок у нас общий. У всех Мамаев.

— Хорошо. Об этом попозже поговорим. За кувшинчиком вина.

Дзапар довольно осклабился, выражая полную готовность употребить кувшинчик. Для начала…

Микалу вообще не надо отдавать приказаний. Все сам чует, что нужно. Вырос из-под палубы, и с ним — сержант. Потом и стрелки объявились с рогатинами в охапках, которыми они и оделили бывших узников совести.

— А где этот сиреневый амазон? — спросил мой раб, подтаскивая страхолюдную секиру скоттского барона.

— Он в гальюне мается. Обожрался непривычной еды, вот и пробило его, — засмеялся молодой кастилец.

— Это ему притащили такой маленький топорик? — попробовал я пошутить.

— А что? В самый раз под его лапу будет, — уверенно заявил Микал, оглаживая секиру, — остальным даже поднять это чудовище будет сложно.

Кинг-Конг, прибежавший под наш хохот из гальюна, с ходу бухнулся передо мной на колени и что-то активно залопотал, стуча лбом о палубу.

Я беспомощно посмотрел на кастильцев.

Дон Хуан что-то спросил у него.

Здоровенный негр ему ответил, не вставая с колен, только выпрямившись. А он действительно был здоровенным не только по саженному росту; руки у него в бицепсе — ого-го-го… чемпион по армрестлингу. «Руки как ноги, ноги как брусья». Грудные мышцы лежали мощными плитами, на животе четким рельефом выделялись «кубики» под черной кожей с оттенком баклажановой шкурки. Лицо у него было слегка вытянутое и неожиданно скуластое. Лоб высокий. Нос прямой длинный, хотя и с большими ноздрями, но не вывернутыми, а вполне себе нормальными. Подбородка не видно из-за курчавой бородки. Глаза карие, белки с легкой желтизной, которой совсем нет у амхарцев.

— Он говорит, ваше высочество, что отныне и навсегда он ваш раб. И единственное его желание — это служить вам так, чтобы отдать свою жизнь за вашу.

— Но он волен уехать домой, — сказал я.

Дон Хуан перебросился несколькими фразами с Кинг-Конгом и пересказал мне по-кастильски:

— Он говорит, что у него больше нет дома. Его дом разрушен врагами, которые захватили их всех в плен, чтобы продать португальцам.

— Кто их захватывал?

— Царь Текрура. Он мусульманин и дружит с португальцами. Сначала продавал им своих людей. А теперь соседей захватывает для продажи. У него большое войско из личных рабов.

— Царь? — переспросил я.

— Ну, так можно перевести этот невоспроизводимый на человеческом языке титул, ваше высочество, — помявшись, ответил граф де Базан.

— Как его зовут?

Граф перекинулся с негром несколькими словами, и тот ответил что-то совсем непроизносимое с большим количеством дифтонгов «мгве», «нг» и «бва».

— Скажите ему, что отныне я его буду звать Куаси-ба.

Чем я хуже графа Жофрея де Пейрака? Разве что отсутствием Мишель Мерсье. Но у меня Ленка не хуже будет.

— Кстати, а каким именем его крестили?

— Говорит, что Марком.

— Вот и будет он Марк Куаси-ба. Скажите ему, что я беру его к себе в дружину, но он должен выучить наш язык.

И протянул руку, в которую Микал вложил скоттскую секиру.

— Носи его с честью, миллит Марк.

Принимая боевой топор, эта черная громадина посекундно мне кланялась и что-то лопотала.

Я вопросительно взглянул на графа де Базан.

— Он говорит, ваше высочество, что убьет этим топором каждого, на которого вы ему покажете.

— Микал, — приказал я, — тебе особое задание: как можно быстрее обучить эту гору черного мяса нашему языку, — кивнул я головой на «баклажана».

«Ступенька»: стременной — телохранитель — казначей — порученец — слуга — и исполняющий обязанности моего пажа только вздохнул, подтверждая кивком полученное задание. Что-то много дел я на одного парня наваливаю. Все по принципу — вьючат того, кто везет и не брыкается. Надо осмотреться с обязанностями моего окружения и что-то переиграть.

Ночью, проверив караулы и бодрянку, узрел неспящего Мамая, который со шпирота увлеченно смотрел на чистое звездное небо.

— Что, удивляешься, что до дома топать и топать, а звезды над головой все те же? — спросил я его по-русски, когда подошел ближе, и сам настолько впечатлился этим зрелищем, что неожиданно для себя процитировал Ломоносова:

Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет. Бездне — дна.

— Красиво сказано, твое высочество, — отозвался казак. — Только звезды и примиряли меня с тяжкой долей раба, прикованного к веслу. Ночью смотришь на них, веслом ворочаешь, а сам бредешь себе мыслью по Чумацкому Шляху, и мечта тебя греет. Обо всем тогда блазнишь. Особливо о бабах. Видел бы ты, какие красивые у нас дома бабы…

Он повернулся ко мне и, широко, бесхитростно улыбнувшись, продолжил:

— Все мои страдания через их бисову красу произошли.

— Вот как?

— А як же ж… Князь великий литовский решил земли наши населить селянами с Карпат да Польши. В осадчие они шли охотно — там их папёжники ваши зажимали, по-своему, по-православному креститься не давали. Наш князь им не препятствовал, мало того, на тридцать девять лет льготы им по поборам дал — только заселяйся и паши целину. Казаки пахать не любят: охота, рыбалка, скотина всякая… это да, а вот землю пахать — дурных немае. Земли много, хорошей, черной, а людей на ней не так чтобы очень. Батый многих убил, а еще больше согнал на север, страху на них напустив. Со своих же черкас нашему князю много не взять — у нас кажный казак сам с усам и, кроме военной службы, ничего князю не должен. А посполитые селяне, понаехавшие, уже привычные и спину пану гнуть, и налоги платить. А тут льгота на треть века…

— А где земля ваша?

— По Днепру от порогов и Синих вод до кромки лесов на Черниговщине. От самого Днепра до Дона. Весь Великий Луг — присуд наш. Степи ковыльные под ветром волнами ходят, как вода на море. А запах… А небо… Нет ничего на свете краше нашей степи, княже. Коня не дашь — я пешком домой пойду.

И набычился, будто я ему уже наобещал с три короба, а потом передумал, да и отказал во всем.

— Весной домой поедешь. Зимой в одиночку бродить — замерзнешь еще или волки схарчат дорогой. А так, до весны мне послужишь, денег заработаешь, коня, саблю. Папаху каракулевую, — усмехнулся я своим мыслям. — Как человек поедешь, не как пан-голоштан. Ты же не нищеброд какой…

— Верно гутаришь, твое высочество, — согласился со мной парень. — Род мой — старый. Всегда конную лыцарскую службу нес. Всегда в старш и не. И батька мой — атаман гродский в Полтаве. Он князю Михаилу Глинскому двоюродным стрыем доводится.

— А как так стало, что Мамай в Глинских обратились?

— То совсем просто, княже. Когда в Кафе хана Мамая фрязи отравили, тело его отдали хану Тохтамышу, а тот повелел его закопать на Волге, у Сарыт и на. С тех пор там этот высокий курган Мамаевым и кличут. А сын его — темник, бий наш Мансур Киятович увел всех наших казаков домой — всю тьму. И в Полтаве сказал на Черной Раде, что нет больше над ним и над нами царя. Что не властна больше Орда над нашей землей.

— А за что генуэзцы хана Кията отравили?

— Понимаешь, княже, всю ордынскую замятию он у фрязей постоянно серебро брал, возами, чтобы наемников собрать в свое войско. Мурзы и сеиты со своими казаками не шибко-то хотели друг с дружкой воевать. Вот он и греб в свое войско всех, до кого рука дотянется: с Кавказа, с Молдавии, с Литвы. Весь юг Крыма от гор до моря фрягам в залог отдал. А те ему на поход в Москву две сотни фряжских лыцарей навербовали — кони, и те в броне, да четыре тыщи пеших пикинеров с арбалетчиками из Генуи. А Кият их всех в том бою с москалями у Непрядвы и положил ровненько. И чтобы земли в Крыму не отдавать потом, его и отравили купцы из Кафы.

— А что генуэзцы в той Москве забыли? — Я примерно представлял, что забыли, но хотелось услышать автохтонную версию.

— Торговый путь по Дону. Меховой путь. Их всего два. Один в Новом городе Волховском, другой в Москве начинается. Меха, воск, пенька. И главное — ревень сушеный, чтобы моряки запорами не маялись на солонине с сухарями. Вот этот меховой путь, который сурожане держали, фряги хотели под себя подгрести. Не вышло. А крымский берег так у них и остался.

— Не остался. Его турки под себя подгребли. Нет там больше генуэзцев. И хан крымский — теперь вассал падишаха в Истамбуле. С его рук ест. С его фирманом на стол садится.

Грицко широко перекрестился и молвил:

— Верно дед мой гутарил: Бог долго терпит да больно бьет!

— Ты так мне и не сказал, как Мамай стали Глинскими.

— Ну так слухай, княже. Бий Мансур Киятович Мамай, сделавшись совсем независимым государем, сам стал дружить с Литвой против Орды и детям то же заповедал. Через двадцать лет по смерти хана Кията, когда Тохтамыша выгнал с Орды хан Култуг, Тохтамыш к Витовту в Литву сбежал, получив от великого князя на кормление Киев. Тогда наша тьма с литвой, ляхами, татарами Тохтамыша с киянами, да божиими лыцарями из Пруссии схлестнулись на речке Ворксле с Ордой. Командовал всеми изгой Боброк Волынец, тот, что войско хана Мамая на Непрядве разбил. В этом же сражении Боброка убили, в самом начале схватки, а князь великий Витовт не справился, и побил его хан Култуг. Крепко побил. Едигей к нему с подмогой подоспел. Первыми побежали с поля боя божии лыцари, за ними и все полсотни литовских и русских князей с дружинами утекли, кого не убили. С раненым великим князем только наши казаки и остались. И вывели того в безопасное место. Тогда бию нашему Александру Мамаю, сыну Мансура Кията, Витовт в благодарность за спасение дал в удел местечко Глину и часть Черниговщины. И признал тогда бий Олекса Витовта «старшим братом» своим «в отца место». С тех пор и стал писаться он в грамотах как князь Глинский. Ну а мы, все остальные Мамай, так Мамаями и остались. Так что недолго наше государство незалежности радовалось. Да и не выжить нам одним было после такого разгрома. Култуг до Киева все разорил.

— Шибко по дому скучаешь?

— Не то слово, княже; тоскую.

Тут его глаза слегка замутнели.

— А все ж красива она была, як зорька ясная…

— Кто? — не понял я такого резкого перехода от геополитики к красоте.

— Ганна. Дочка осадчего войта. Меня с нее братья ейные сняли на сеновале, в самый сладкий наш миг. Побить меня хотели — женись, мол, коли девку спортил. Четверо их у нее, братьев-то… Отбился… Да убегая, мотней за плетень зацепился и об землю ушибся. С меня дух вон, воны меня тут и словили. Старикам нашим на майдане меня представили с той же песней: или пусть женится, или к старосте на суд. Дюже подняться хотели: были крепаками, а станут родней подханку. Вот сестру свою сами мне и подсунули. А мне тогда было… Ну, как тебе сейчас — пятнадцать. Как нюхнул бабью промежность, так и мозги вон… Один звон в голове. А тут еще девка сама ластится…

Смеется Гриць заразительно, покачивая бритой головой.

— Ты смотри, Гриня, на моих землях не озоруй, — предупредил я его. — В каждом городе бордель есть с непотребными девками. И стоит это удовольствие недорого. Так что к честным женщинам не лезь. Народ тут горячий, ревнивый, под руку и убить могут. И будут в своем праве. Даже к женитьбе принуждать не будут. Ты в этом вопросе Микала держись — он ходок по бабам уже опытный. Знает, что можно, а чего нельзя.

— Дякую за мудрость вашу, твое высочество.

— Ладно тебе дякать. Одна, Гриць, дяка, что за рыбу, что за рака. Лучше расскажи, что дальше было с той Ганной. Интересно же…

— Та ни что… С поруба, куда меня до суда засадили, я втик. Седмицу в плавнях рыбалил, потом с дядьями и брательниками на Дон ушли. С тамошними черкасами в набег поплыли до Анатолии. Далее ты все знаешь.

— Ну так что решил? До весны мне служишь?

— А в чем службица-то? Мне не всякая служба в почет, не во гнев твоему высочеству будет сказано.

— А на кого пальцем покажу — тому голову с плеч. Вот и вся служба.

— А бабы будут?

— Будут тебе бабы, — усмехнулся я, — хоть без шахны, да работящие.

— Откуда, княже, так на руськой мове балакать умеешь? Любопытно мне.

— А я много языков знаю. Таков царский удел, — ушел я в несознанку. — Служить будешь?

— А корабелю дашь? Из милости.

— Все дам. И коня милостивого, и саблю, и шапку каракулевую, — смеюсь.

— Тогда я твой, — склонил голову хлопец. — Только, чур, княже, до весны.

И мы оба засмеялись задорно, хорошо понимая друг друга.

Второй день плавания я решил посвятить физическим упражнениям, проверить все же возможности моего нового тела, да неспешному подведению итогов и построению планов на будущее, но обломился, так как нас стали преследовать две галеры под белыми флагами с золотыми лилиями. На каждой стояло не меньше полусотни арбалетчиков. И все мои благие пожелания накрылись медным тазом.

Бретонские парусные нефы от безветрия приотстали и маячили далеко за кормой.

Франкские галеры очень долго с нами сближались, практически до обеда, меняя галсы по ветру, и мы почти потеряли за кормой более тихоходные и менее маневренные союзнические парусники. В любом случае рассчитывать на их помощь было нечего. Если ветер покрепчает — помогут. А нет так нет. Кисмет, как любит говорить капудан.

Я как-то читал, что морской бой парусников мог длиться всего минуты, а основное время — часто многие часы — съедали именно маневрирование, отнятие ветра у противника, проведение правильного маневра для абордажа или подводки корабля противника под огонь своей бортовой артиллерии.

А вот и сам капудан спешит ко мне, шлепая задниками богато расшитых туфель по палубе.

— Мой солнцеподобный эмир, какие будут приказания? — склонился он передо мной, являя глазам розовую косынку.

Однако под халатом негоцианта блестела позолотой дорогая кольчуга панцирного плетения, и весь его арсенал на поясе был готов к применению.

— Мы сможем от них уйти? — спросил я в лоб.

— Попробовать можно, но на парусах они будут быстрее нас. А весельная команда у меня сейчас вашими стараниями ослаблена, — посетовал он.

— Зато усилена абордажная команда, — осадил я его попытку снова посадить узников совести на весла. — Кроме копта, там все неплохие бойцы. Лишними не будут.

Наконец галерам франков, уже после того как мы успели со вкусом и не торопясь пообедать, удалось взять нас в клещи, пока еще на расстоянии больше двух кабельтовых. Все же они были помельче, поуже в корпусе и повертче большой сарацинской галеры. Наш корабль только на прямой дистанции выигрывал у них в скорости, дважды вырываясь из этих «клещей» короткими рывками. Последний раз, выйдя прямо из-под шпирота франкской галеры, на который уже готовы были спуститься их абордажники. Пару франков удалось подстрелить сарацинским матросам из тугих турецких луков. И одного ссадить с мачты, когда тот лез в «воронье гнездо» с арбалетом. Стрела попала ему в левую руку, но вот громкое падение с реи на палубу вряд ли добавило ему здоровья.

До этого мы дважды уже сходились с франками на перестрел, но легкие стрелы валлийцев относил посвежевший ветер, и я приказал бросить это бесполезное занятие и не тратить зря стрелы. Выждать, пока ближе не подойдут. Арбалетный болт доставал палубы противника, но его также, хоть и намного меньше, сбивал с прицела ветер.

Впрочем, и врагам нашим ветер также не помогал стрелять в нас.

Пока мы с франками вот так играли в морские кошки-мышки, небо потемнело, и ветер резко усилился. Паруса все убрали и гоняли друг друга исключительно на веслах.

А потом неожиданно пришел шторм.

Да что я говорю — не шторм, а ШТОРМ!!!

И нас разнесло с противником высокими водяными валами далеко друг от друга.

Ощущение того, что низ моего живота стремится сорваться в колени, появилось у меня и больше не пропадало. Точно так же, как и верх желудка поселился где-то в районе зоба, стараясь проскочить наружу. Но пока было еще терпимо. А потом нас стало немилосердно мотать на больших волнах, которые шторм перекатывал через палубу, и все внутри меня поменялось местами.

Это был первый настоящий шторм, который я видел за обе своих жизни, и поначалу зрелище разбушевавшейся стихии завораживало и притягивало к себе мой взгляд этой величественной нечеловеческой жутью, но постепенно морская болезнь взяла свое.

Бортовая качка была еще терпимой, хотя и на пределе возможностей. А вот когда пошла килевая, то я неожиданно обнаружил себя в каюте, валяющимся пластом на оттоманке с вывернутым наизнанку желудком и привкусом медной пуговицы во рту. Периодически сокращался буквой «зю» и меня рвало горькой желчью — больше нечем было. Да и желчи во мне почти не осталось. Казалось, еще чуть-чуть — и выверну в медный таз последние свои потроха.

Так пролетело более суток… или еще больше. Достаточно долгое время для того, чтобы измучить и измотать доставшийся мне юный организм буйством морской стихии до состояния «бери меня тепленького и делай со мной что хочешь». Однако, признавая такую возможность в принципе, сарацинский капудан повел себя в этой ситуации весьма благородно. То есть не сделал совершенно ничего из того, что мог. И я, и мои спутники, и даже освобожденные гребцы остались на свободе, даже со всем состоявшим при нас имуществом.

Вместе со мной в каюте страдал от морской болезни Филипп. А вот Микал и Ленка, казалось, в этом буйном море родились: им было настолько хорошо, насколько нам плохо, если не считать надоевшей и им тоже качки. С помощью чернокожего Марка они заботились обо мне и моем оруженосце с полной самоотверженностью, не гнушаясь никакой грязной и противной работой, которую мы им периодически добавляли.

Но все кончается. Кончился и этот чудовищный шторм. Но не волнение. На высоких и длинных валах корабль скользил как на американских горках. По крайней мере, ощущения были именно такие, как в юности, когда я водил девочек в «Луна-парк» около Речного вокзала. Почему-то после таких адреналиновых аттракционов они были более податливы на поцелуи.

Но выматывающей килевой качки больше не было, и я смог проглотить без последствий чашку куриного бульона.

Посетивший меня капудан Хасан посетовал:

— Ваше высочество, прошу вас: не держите гнев на старого капудана, ибо я не в силах бороться с морскими стихиями. Тут на все воля Аллаха, который был к нам в этот раз благосклонен. Самое страшное уже позади. Сейчас при умеренном северо-западном ветре мы довольно быстро доберемся до суши, где моему кораблю предстоит серьезный ремонт. И я надеюсь на вашу помощь.

— Что от меня потребуется, Хасан-эфенди?

— Охранная грамота от ваших подданных и некоторое количество высушенного дерева.

— Считайте, что они у вас уже есть, — успокоил я его и тут же задал самый для меня актуальный вопрос: — А куда нас выбросит на берег морская стихия?

— По моим расчетам, очень приблизительным, — где-то от Байонны до Бильбао. Точнее пока сказать не могу. Но мимо континента не проскочим, это уже точно.

— Какова сейчас высота волн?

— Где-то шесть-семь локтей, мой эмир. Против них идти бесполезно, даже с такой большой командой гребцов, как у меня. Остается только держать корму под ветром, благословляя Всевышнего за то, что ветер нам относительно попутный. Надеюсь, к вечеру волнение утихнет, и я смогу взять ориентиры по звездам.

И тут же оговорился:

— Хотя все в руках Аллаха. Это Бискай.

Капудан меня покинул и прислал мне большой кувшин кислого питья. От этого напитка действительно стало легче. И я решился выйти на палубу.

День клонился к вечеру. Небо прояснилось, и даже солнце иногда проглядывало в разрывы между светлыми облаками. Гнетущей серости большого шторма не осталось и следа.

Галера, втянув в себя весла, шла под зарифленным латинским парусом фок-мачты, резво взлетая на высокий гребень волны и глиссируя на большой скорости, летела в длинный провал между волнами и, опережая их, снова легко взлетала на гребень следующей, рассекая ее верхушку шпиротом. Действительно «американские горки», которые в Америке зовут «русскими». В отличие от болтания корабля в большой шторм, ощущения скорее были радостными, чем гнетущими.

На палубе, держась за какую-то веревку стоячего такелажа, я полной грудью с наслаждением втянул в себя свежий просоленный воздух, от чего закружилась голова. Но огромный Марк легко придержал меня, позволив снова уцепиться за пеньковый трос.

Чистый воздух поднял мне настроение, позволяя забыть ту мерзкую смесь газов с густым запахом желчной рвоты, которой пропиталась атмосфера каюты.

Не могу сказать, сколько времени я так простоял, но организм испытывал эйфорию, от которой отказаться у меня не было сил, и я не давал себя увести с качающейся палубы.

К закату волнение уменьшилось, и галера, став «крылата парусами», с тихим шипением вод скользила по пологой волне как призрак в ночи.

Только когда стемнело и на корабле зажглись ходовые огни, меня смогли увести в проветренную каюту, где я наконец-то уснул и проснулся только от крика множества глоток: «Берег!!!»

Утро было светлым, солнечным и радостным.

— Я счастлива видеть вас в добром здравии, сир, — проворковала Ленка, подавая мне полотенце. — Я очень боялась, что вы от этой качки не оправитесь и оставите меня в неутешном горе.

Глаза ее действительно лучисто сияли. И красивые губы растянулись в довольную улыбку, вызывая мою в ответ.

Марк с готовностью держал в своих огромных руках медный тазик с водой.

Ненавижу эту европейскую привычку умываться в одной воде как свинья из корыта. Европейцы даже в третьем тысячелетии в нормальном санфаянсе затычки делают, чтобы одним легким движением раковину в тазик превратить. Уроды. Все у них не как у людей.

— Полей на руки, — приказал Микалу.

Славянин понял меня враз, схватил кувшин со стола и наклонил его над моими ладошками, собранными в лодочку. «Вот теперь все правильно, и тазик выполняет свою функцию — сливной лохани», — с удовлетворением подумал я, отфыркиваясь.

Потом меня одевали. Ленка с Микалом. Отбиваться и взывать к тому, что «Я большой!!! Я мущинка!..» сил еще не было. Но как представлю в перспективе всех этих «первых подавателей правого королевского чулка», «вторых подавателей левой подвязки»… злость обуревает недетская. Время им девать некуда было. Всем этим Людовикам-солнцам. Это же сколько его бесполезно утечет, если каждый предмет твоего одеяния будут вначале с поклонами и реверансами передавать из рук в руки, а такой же высокородный, только избранный, — его на тебя надевать? А потом они будут целый день ходить за тобой толпами, ничего не делая, и на основании этого клянчить земли и крестьян, улавливая твое благодушное настроение. И все будут наперегонки бегать друг на дружку стучать, потому, как давно по опыту знают, что первому докладу верят больше. Придворные называются… Бездельники. Ладно, еще не вечер… при своем дворе я всем работу найду. Всех построю!

Боже, как мне не хватает знающего советника разобраться в этих сложных уборных интригах королевского двора! Микал, конечно, источник полезный, но он сам ничего не знает о большой помплонской политике, потому как всю жизнь провел в По.

На палубе погоды стояли райские. Глубокая синь безоблачного неба. Зеленоватое море с невысокой пологой волной. Серые пузатые паруса, периодически скрывающие яркое солнце. Белое дерево хорошо пролопаченной палубы. Тепло, только ветер прохладный. Не сказать даже, что вокруг осень.

По левому борту — тонкая серая полоска берега в дымке. Далеко.

Перед полуютом напротив двери в каюту топтался в ожидании моего выхода весь мой немногочисленный бомонд: шевалье д’Айю, сержант, оба де Базана и все амхарские рыцари.

Как только моя дверь скрипнула, они синхронно выполнили глубокий поклон и наперебой выразили свою радость от лицезрения меня живого и здорового. Вот уже я и придворными обзавелся… А где мой шут, кстати?

Базанов — и графа и виконта, как и амхарских рыцарей, кто-то заботливый уже успел переодеть в шмотки, подаренные нам старым бароном в шато Боже. Что остались там от времен неаполитанского короля. Выглядели они в этих одеждах весьма импозантно, как из инкубатора, если не обращать внимания на цвет их кожи. Впрочем, кастильцы в своем застарелом загаре тоже вполне сошли бы за темнокожих мавров, если особо не приглядываться.

Кстати, и Марк, который самовольно присвоил себе место моего cubre el culo, [1]щеголял широченными красными шароварами из камки. Они удерживались на его плоском животе куском желтой материи. Торс остался голым. Оно понятно, такая мускулатура сама по себе неслабое украшение. Я бы и сам от такой не отказался.

И все босиком.

Отпад.

Шевалье д’Айю сделал короткий шаг вперед и высказал общее пожелание:

— Не соблаговолите ли, сир, отобедать в нашей компании по приглашению капитана этого судна?

В этот раз на нем был надет жакет-безрукавка с изображением собственного герба. Желтое поле с красной тройной перевязью: широкая посередине, узкие по краям. На широкой перевязи в ряд три желтых креста с концами трилистником. Простой герб. Древний род.

Я глянул на кастильцев.

Старший из Базанов кивнул в ответ, выражая свое согласие, и глазами поблагодарил за то, что я учел его мнение, которое могло быть и резко отрицательным, после плена-то…

Микал по моему жесту увел Ленку в каюту, а Филипп, все еще несколько зеленый, отправился прислуживать мне за столом. Марк делал вид, что не понимает моих жестов, и шел в кильватере за мной как привязанный. Впрочем, сейчас не то место и время, чтобы заниматься дрессировкой кинг-конгов. Язык выучит — введем в нужные рамки. Чтобы это была самая большая моя проблема в жизни… такое вот пожелание.

Дастархан был сервирован на верхней палубе квартердека, под решеткой солярия. Капудан восседал во главе «стола», который изображал узкий зеленый ковер с персидским орнаментом. По его приглашающему жесту мы расселись вокруг на заботливо приготовленные подушки и валики.

Филипп и Марк уверенно встали за моей спиной, в готовности как прислуживать мне, так и охранять. Хорошо, что мне досталась узкая сторона «поляны», напротив хозяина стола, и они особенно никому не мешали. Потом и Микал там уселся чуть в сторонке, но в пределах вызова.

Чуть позже нас явились дон Саншо и сьер Вото.

Я взглядом спросил инфанта: «Как дела?» Он опустил ресницы с еле заметным наклоном головы, как бы говоря, что все в порядке. Все мимоходом, не привлекая ничьего внимания.

После молитвы, в которой каждый из присутствующих отправил благодарение собственному богу за дарование пищи земной, подали кофе. Вопреки моему ожиданию, его охотно употребили все присутствующие христиане.

Оглядев компанию, я спросил:

— А почему здесь нет Бхутто и Мамая?

— Им не по чину сидеть в вашей компании, мой солнцеликий эмир, — покорно сложил руки лодочкой капудан, глядя на меня своими «маслинами» с преданностью пуделя.

— Не знаю, как там насчет Бхутто, — заявил я, — но кабальеро Григорий Мамай де Полтава — троюродный брат первому гранду эль гран дукадо Литуания принцу Мигелю де Глина, и также родичем будет императору Золотой Орды Кияту Мамаю, которого генуэзцы в Крыму отравили.

Уф-ф-ф… вроде адекватно перевел для местных титулы «пана радного», «великое княжество» и «князь Михаил Глинский».

Гриць появился к середине трапезы. Одетый, что характерно, не только во все целое, но и вполне нарядное, и что удивительно — обутый. Расстарался капудан, заглаживая свой промах. И когда только приказ успел отдать? Синие атласные шаровары, широкий красный пояс на два десятка раз обмота талии, низкие сапожки с острыми загнутыми носами почти без каблука из зеленого тисненого сафьяна и в отбеленной льняной рубахе. За поясом кинжал торчит, рукоятка медная с «ушами». Чисто попугай. Но по виду казака можно было понять, что обновками тот доволен.

Мамай сел на свободное место, не стесняясь, не чинясь, но и не хамя никому. Перекрестился и своим кинжальчиком спокойно стал баранину пластать, со вкусом обсасывая косточки.

Кстати, памятуя о том, что в Европах за столом все со своими ножами сидят, Хасан-эфенди расщедрился и каждому бывшему пленнику подарил серебряную ложку с ножом. Столовым таким ножичком со скругленным острием. Все одинаковые. Наверняка из товара гарнитур распатронил. Был бы это собственный, привычный, так всем бы эти куверты в пользование разложили, а так пришлось капудану эти едальные приборы бывшим рабам дарить.

Помня, что Мамай в языках ни в зуб ногой, я к нему Микала послал, встать за спиной и переводчиком поработать, если надо будет. А мою спину баклажановый Марк прикроет. Меня из-за него и не видно совсем.

— И вообще возьми над ним шефство, — посоветовал я парню.

— Что взять, сир? — округлил глаза раб.

— Опеку, — пояснил я непонятное слово. — Он же дикий совсем, обычаев наших не знает. Да и на баб падкий. Так ты его в рамках держи. А он у тебя охранником послужит для денежной сумки.

— Будет исполнено. — По лицу раба совсем не понять было, радуется он новому назначению или печалится. Однако приказ он выполнил расторопно.

А место Микала за моей спиной тут же занял Филипп, умудрившись даже Марка подвинуть.

Разговор за столом как-то не клеился, отвечали все односложно. И капудан даже растерялся немного, но быстро взял себя в руки и стал расписывать ужасы, которых мы в прошлый шторм избежали.

— …Слава аллаху, в этот раз наката не было, — завершил он сеанс «ужастика».

— Наката? — переспросил я.

— Да, ваше высочество, наката. Так местные моряки называют довольно злые короткие волны, которые после сильных штормов возбуждаются далеко в океане, но тем не менее доходят практически до всех уголков этих бискайских вод. В полное отсутствие ветра попасть в сильный накат очень отвратительно, идти вперед можно только на веслах, а если накат против судна, то еще и очень медленно. Иной накат может продолжаться несколько дней после шторма и выматывает всех гребцов. А если не грести, то может такой накат далеко снести корабль. Парусники без весел в такой накат здесь часто гибнут.

При подаче шербета и сладостей смотрящие с «вороньего гнезда» издали истошный вопль: «Корабль навстречу!» — и все повскакивали на ноги.

Я тут же приказал всем своим вооружиться и занять место по абордажному расписанию.

Филипп моментально рванулся за моим оружием в каюту.

Капудан, вероятнее всего, такие же команды отрывисто отдавал на своем гортанном сарацинском наречии.

Благостное протокольное мероприятие развалилось. Все торопливо готовились к бою, хотя всем было предельно ясно, что до реального сближения с вражеским кораблем пройдет еще немало времени. Но все выразили готовность к сражению.

Один Гриня так и сидел за дастарханом, спокойно наверстывая упущенное.

Тут я понял, что торопиться действительно не надо. Время еще есть. Даже завещание успею написать, если потребуется.

Согнав гуляющих по баку семейных моих мастеровых в трюм, вся моя ватага грудилась у шпирота, ощетинившись самым разнообразным заточенным железом.

Навстречу нам действительно шел большой когг без признаков национальной принадлежности. Но опаснее всего было то, что таких кораблей оказалось два. Второй до поры до времени был скрыт от нас парусом первого.

Топоча пятками по доскам палубы, меня у самого бака нагнал Филипп, уже полностью сам вооруженный, с моими пистолетами, шпагой, датой и снарягой в руках.

Я с помощью Марка быстро опоясался мечом, засунув дагу и даренные капуданом пистолеты за пояс.

Потом смерил взглядом оруженосца и приказал:

— Снимай!

— Что снимать?

— Котту с моим гербом снимай.

Напомню, что герб принца Вианского — это копия герба королевства Наварра, только опоясан по краю красной полосой, что на красной ткани котты совсем не заметно. Идти в бой я хотел не как пират, а как честный рыцарь под собственным стягом, которого у меня как раз и не было в наличии.

Дождался, когда дамуазо разоблачится и снова наденет на себя боевой пояс и перевязи, отдал ему следующее распоряжение:

— Неси эту гербовую котту капудану, пусть он ее вывесит на мачте.

Проводив взглядом убегающего на корму эскудеро, снял с пояса натруску и, укрепив ноги на слегка качающейся палубе, добавил пороха на пистолетные полки. Все, теперь я вооружен и очень опасен — в каждой руке по крупнокалиберному огнестрелу.

Кто на ны!

Хотя мандраж бьет не по-детски. Так я и не проверил возможности моего нового тела применительно к драке. Времени не нашел. Придется выпускать сидящего во мне берсерка, ничего не поделаешь: жить-то хочется.

Валлийцы, натянув на свои длинные луки тетивы, встали по обе стороны от шпирота, предоставив мне с бывшими узниками совести оборонять сам шпирот или же по нему бросаться на абордаж. Тут уж как получится.

Наши стрелки с арбалетами стали за их спинами, приготовившись стрелять вторым залпом.

По бортовым галереям протопали сарацины с луками, на ходу вздевая свои лямеллярные брони.

Я сам стоял за спинами своих бойцов, а за мной торчал Марк, с легкостью поигрывая страхолюдным скоттским топором и бросая по сторонам злые взгляды.

Литавры удвоили ритм гребцам, негры на веслах громко заорали какую-то ритмичную речовку, и галера, резко ускорившись, просто полетела над волной навстречу неведомым кораблям с полосатыми парусами.

Прибежал обратно раскрасневшийся Филипп и встал рядом, готовясь принять от меня разряженные пистолеты. Вот черт, пистолеты я так и не пристрелял как следует, такой вот я неорганизованный урод. Придется палить в толпу по принципу «на кого бог пошлет».

Но вот когда я увидел рядом с собой Микала с шотландским палашом в руке, то разозлился страшно.

— Где денежная сумка? — рыкнул ему.

— С Элен оставил в каюте, вместе с пистолетом и тесаком, — огрызнулся он. — Когда пираты доберутся до вашей каюты, деньги нам всем будут уже без надобности.

Именно огрызнулся раб, отстаивая свое право на участие в бою. Даже обязательное свое «сир» позабыл вставить.

Сарацинские матросы споро убрали паруса, чтобы ветер не мешал маневру галеры.

Когги сблизились с нами почти на перестрел и стали расходиться, беря нас в клещи. Пираты выставили с бортов весла, помогая своим парусам.

Наша галера хитрым маневром развернулась практически «на пятке», направив шпирот на правый корабль.

Сержант, как полностью одоспешенный, встал первым во главе абордажной команды. Ждали только того момента, когда шпирот воткнется в борт когга, чтобы по нему перебежать на пиратскую палубу.

И вдруг в мгновение все изменилось. Когг увернулся от шпирота, и вместо предвещающих хорошую драку задиристых воплей на вражеских кораблях грянуло что-то вроде нашего «ура». Вполне себе радостно орали, хотя и размахивая оружием.

Я оглянулся. На мачте рваными толчками вертикальным штандартом поднималась красная котта с вышитыми на ней переплетенными золотыми цепями.

Вражеские корабли в ответ также подняли флаги Наварры.

Свои, итить-колотить! А напугали-то, чуть ли не до жидкого стула. До сих пор трясет от нерастраченного адреналина.

— И кто это такой borzij? — спросил я Микала.

— Ваши вассальные мурманы, сир. Из Биаррица.

Глава 5

ЛОВЕЦ ЧЕЛОВЕКОВ

Когда почти всех лошадей свели с галеры на прибрежный лужок под холмом замка, от его ворот по дороге запылила в нашу сторону небольшая кавалькада.

Средний такой замок здесь по размеру, но с двумя донжонами. Построен он, судя по виду, так еще до Столетней войны из местного бежево-серого песчаника.

Один из мурманов встретил всадников на подходе и, скорее всего, по-быстрому объяснил им, кто есть кто на берегу. Потому что после этого все всадники направились прямиком ко мне, и трое из них, спешившись, встали передо мной на одно колено и поспешили представиться. Остальные — по виду сержанты или миллиты, по крайней мере, перьев они на беретах не носили, — остались верхами держать под уздцы их коней.

— Ваше величество, ваш верный слуга сайон Биаррица идальго Серхио де Сола покорно просит вас разместиться на отдых в вашей башне. Сейчас я своими устами говорю его слова: добро пожаловать на землю вашей короны. Он счастлив оказать вам гостеприимство. Это для него большая честь.

Молодые пацанчики. Безусые еще. Вроде меня.

— А что же сам благородный идальго не встречает меня?

— Ваше величество, он был бы рад это сделать со всей своей пылкостью, но ему это тяжело без одной ноги, а запрягать повозку было бы долго.

М-дя… если они так долго седлали шестерку лошадей — мы уже тут полтора часа выгружаемся, я таки себе представляю, как долго они могут запрягать повозку. Ленивый провинциальный гарнизон. Ладно, вы еще у меня покувыркаетесь тут на пупе. Не всё сразу.

— Тебя как зовут, юноша? — поинтересовался я.

— Эскудеро Хименес де Басюсари, ваше величество, приуготовляюсь к принятию сана кабальеро при благородном идальго де Сола. Со мной его пажи дамуазо Хаиме де Бастид-Клеранс и дамуазо Рамон де Сола. Они к вашим услугам, ваше величество.

— Прекрати меня титуловать величеством, — я наигранно насупился, — я еще не коронован.

— Это уже формальность, ваше величество. Кортесы признали вас реем Наварры, когда повторно отказали вашей матушке в регентстве. Осталось только провозгласить это в кортесах при вашем присутствии в Помплоне, и за коронацией дело не станет.

— Встаньте, сеньоры, — вздохнул я.

Именно вздохнул. А что? Отпуск кончился. Начинается работа. Кто работать любит?

— Первое, — начал я распоряжаться, — пришлите конюхов для ухода за лошадьми после морского перевоза. Некоторые его плохо выдержали после того как мы попали в сильный шторм. Второе — приведите нам… — тут я мысленно посчитал, сколько нужно, — пять-шесть оседланных коней, чтобы подняться в замок. Третье — видите вон там, у сходней с галеры, распоряжается могучий кабальеро — это сьер Вото, наш походный маршал. Пошлите к нему сенешаля, команданте или кто там у вас хозяйством ведает, для решения вопросов о складировании нашего имущества и всего остального, что будет потребно. Пара телег не помешает, шатры или палатки, вода, дрова… что там еще требуется для временного лагеря тут, на лугу, пока все не переселятся в кастелло. Все, больше вас пока не задерживаю.

Вот так вот. Признали королем — шевелите булками.

— Будет исполнено, ваше величество, — хором ответили юноши и взлетели в седла.

И только пыль из-под копыт, но уже в обратную сторону. Правда, один из воинов поскакал совсем в другом направлении.

Коней всех уже вывели, и валлийцы с мастеровыми вперебежку по сходням таскали какие-то незнакомые мне тюки. Скорее всего, мою долю специй от нантской аферы.

Подошел дон Саншо с законным вопросом:

— Что сказали?

— Ночевать будем в царской башне.

— Я серьезно.

— Я тоже. Оказывается, в этом кастелло для монарха отведена особая башня. Ее сейчас и готовят для нашего ночлега. Как там наши кони?

— Плохо, брат. Глаза бы не смотрели.

— Ничего, пока кони не отдохнут, мы никуда не двинемся. Нам еще повозки собирать для людей и вещей. Десятка три, не меньше.

— Клади все четыре, и то может не хватить. Два десятка только твои переселенцы своим скарбом займут.

— Оно того стоит, Саншо, — укорил я его.

— Дай-то бог, а то так мы мобильность совсем потеряем.

— А мы сначала в По завернем, оставим их там, потом уже к тебе поедем. Налегке.

— В По? Это же в противоположную сторону.

— Да, но тут все рядом, — усмехнулся я. — Погоди, к нам вроде гости.

Смешно ковыряя ногами в песке, к нам спешили оба знакомых мурманских шкипера и еще с ними какой-то седой крендель, которого они встретили из большой шлюпки — весел так на дюжину, что уткнулась в пляж с нашей стороны речки.

Подошли они к нам, впрочем, вполне степенно, где-то метрах в двадцати оставив любую спешку. И так же не спеша с достоинством поклонились.

— Сир, позвольте вам представить алькайда нашей хунты, — сказал старший из шкиперов, напомнив своим грозным видом первую нашу встречу.

Оба громадных мурманских шкипера стояли после неслучившегося морского боя в моей каюте, опустив головы то ли от стыда, то ли от того, что потолок в каюте низкий, отзываясь лишь короткими междометиями на мой разнос.

Колоритные ребята, ничего не скажешь. Некоторая социальная изоляция их общин на этом берегу, среди басков и гасков, а также запрет на сожительство с местными женщинами позволили им сохранить фенотип викинга в полной своей красе. Оба шкипера были под два метра ростом, метр девяносто уж точно. Рыжие. Особенно выделялись их глаза: светло-серые. Почти белые. Сразу вспомнилось определение из летописей «чудь белоглазая», хотя эти мурманы к финнам, вепсам, эстонцам и прочим чухонцам никакого отношения не имели. Переселялись они сюда с Ютландии и Норвегии, частью из Британии несколькими волнами, начиная с девятого века. Народ скорее мирный и трудолюбивый, чем постоянно испытывающий знаменитую «ярость норманнов». Отважные китобои. И немножечко пираты, если киты на пути не попадаются. Но в своем природном ареале все эти мои мурманские общины по Берегу басков от Байонны до Ируна состояли из людей, предки которых не выдержали политической конкуренции на родине. Они — их потомки, тут живущие из милости, если не по прихоти наваррских королей. И они это прекрасно осознают, не дураки.

Вообще это очень смешно смотрелось бы со стороны. Пятнадцатилетний пацанчик безусый устраивает, задрав голову, выволочку умудренным и здоровенным бородатым лбам лет тридцати, и те, сократившись, с покорностью ему внимают. Но в каюте, кроме нас и Марка, никого не было, а шкиперы знали уже, что этот здоровенный негр по-васконски ни бум-бум. Так что ПУБЛИЧНОГО позора для них не было. А я тут в своем праве! И косяк, что они упороли, вполне осознают, как и его последствия. Оттого и чувствовали эти храбрые и сильные люди себя виноватыми конкретно передо мной. К тому же случившийся инцидент на море можно очень разнообразно крутить в реальном королевском суде, вплоть до обвинений в измене короне, попытки лишить жизни монарха, подкупе со стороны французской короны, предательстве вассальной присяге и много чего другого, что даже не плахой, а вовсе виселицей пахнет.

— И как это понимать? — пошел я уже на второй круг насильственного церебрального секса с подданными. — Пиратствуем, грабим всех подряд мимо проплывающих, а монаршая доля в добыче где? Молчать, я вас спрашиваю!

Последний мною найденный аргумент в этой выволочке пронял могучих китобоев до печенок. Да так, что они моментально с полного роста упали со стуком на колени, взывая:

— Сир, не велите казнить! Вся ваша доля надежно складирована и только дожидалась времени вашего восшествия на престол.

Ага… так я вам и поверил. Складирована… только не для меня. Но вот поделиться благососом я их заставлю неслабо, раз сами так подставились.

— А куда вы денетесь? Попробовали бы не отдать… — Это я уже с наигранной угрозой в голосе шиплю. — Но это потерпит еще некоторое время. Вопрос на берегу решать будем. Но на будущее, чтобы вы этим сразу озаботились по приходу в Биарриц — мне надо четверть сотни резвых верховых мулов с седлами. Доспехи и оружие. В счет моей доли в вашей ПРОШЛОЙ добыче. И это срочно. Еще коней под кабальеро — десяток.

— Прошлой добыче, сир? — быстро сообразил старший шкипер. — Значит ли это, что у нас будет и будущая добыча?

— Будет, — твердо ответил я.

И выдержав паузу и посмотрев пристально каждому из них в глаза, благо при их коленопреклоненной позе мне это сделать не в пример легче, добавил:

— Только уже на моей службе. Каждый из вас получит именной каперский патент и, под моим флагом, будет захватывать суда под флагом руа франков. При необходимости — топить. Но только под флагом руа франков. Никаких больше. Это не разбой, а война.

Шкиперы переглянулись между собой, и льдистые глаза их как бы оттаяли.

— Встаньте, — приказал я и, дождавшись от них ожидаемого действия, тоном проверяющего роту полковника спросил: — Жалобы, претензии и пожелания высказывайте сразу здесь. Потом разбираться с ними будет некогда.

— Женщин у нас нехватка, сир, — тут же откликнулся тот шкипер, что был младше возрастом, — отменить бы нам запрет на браки с местными женщинами…

— А что, вам больше баб взять неоткуда? — вырвалось у меня.

Мне сейчас только вот юридических баталий по борьбе с отжившими обычаями не хватает до полного счастья. Если вводили предки такой обычай, значит, для этого какие-то основания у них были. Но разбираться с этим — долго и нудно, да и некому пока в моем окружении.

Шкиперы перетоптались смущенно и старший из них пояснил:

— Сир, каждый поход за женщинами на север — это пропущенный сезон ловли кита.

Это я прекрасно понимаю. Разбойная добыча с прибрежных рыбацких деревень — мизерная. С удачным сезоном лова по доходам не сопоставимая. Разве что женщины. Да и те — не первый сорт.

— Тем более, сир, что грабить побережья Северного моря становится с каждым годом все труднее. Последний раз мы ходили туда шесть лет назад, в Ютландию, так потеряли в стычках почти четверть хирдманов. Это неприемлемые потери для нашего народа. А сарацинские женщины не выдерживают нашего образа жизни. Чахнут.

— А просто замуж за вас в Норвегии женщин не отдают? — задал я, казалось бы, на поверхности лежащий вопрос.

— Мы изгои, сир, — пояснил мне старший, — этим все сказано. Нет чести их знати родниться с нами. Даже со мной, хотя я род свой веду от ярда Торвальда Тюленьи Яйца. А бонды стараются дочерей отдавать замуж на соседний хутор. Самое дальнее — в соседний фьорд. Есть несколько жен у наших людей из Исландии, где мы часто ремонтируемся, но там у них самих людей нехватка.

— Последний раз нам крупно повезло захватить женский монастырь в Ирландии. Но те женщины уже сами внуков имеют, — подхватил младший слезницу.

— Я знаю, как решить вам этот вопрос. Есть идея. Сколько вы обязаны выставлять бойцов мне на службу во время войны?

— Центурию, сир.

Сотню, значит. Бойцов, которые ставили на уши всю Европу. Очень хорошо.

— Пехота?

— Тяжеловооруженная пехота, сир. Со щитами, шлемами, кольчугами, секирами и копьями. У многих есть мечи. Можете их использовать также как абордажную команду на корабле.

— Есть среди вас кормчие, что ходили в Норвегию и знают ее берега?

— Я ходил, — ответил старший. — За женой. Без толку.

— Идите сюда, — подозвал я их к столу и быстро набросал на куске пергамента схематический контур Европы до мыса Нордкап. — Покажи, докуда ты ходил.

— Вот сюда, — ткнул он пальцем, — до Альта-фьорда. Дальше люди не живут.

— Живут-живут. Еще как живут, — обнадежил я их.

— Сир, лопари не люди, — насупился старший, — они моря боятся.

— Никто вас за лопарками не гонит, раз они вам так не нравятся, хотя вряд ли у них интересующий вас орган расположен поперек. Смотрите за мной.

И я дальше прорисовал на восток линии Кольского полуострова и схематический абрис Белого моря, поясняя по ходу:

— Это берег Тре, — провел я пальцем по мурманскому побережью. — За ним внутрь земли — море, которое зимой замерзает. Так что пойдете туда по весне. Вот сюда, — ткнул я в устье Двины. — Тут есть монастырь. Мужской, — тут же поправился я, увидев хищный проблеск их глаз. — Будете беречь этих монахов как свою родню, потому как именно они будут вашими торговыми партнерами. Больше пока там торговать активно некому.

— Что там, сир, можно выменять и на что?

— Туда повезете лучшее в Европе железо от басков. Желательно в полосах.

И про себя ухмыльнулся, что в таком разрезе Толедо меньше достанется знаменитой «толедской» стали. И англичанам тоже.

— Там на него сменяете меха, воск, пеньку, сушеный ревень и… рабов.

— Монахи будут торговать рабынями? — Они изумленно посмотрели на меня.

— Нет, не монахи, купцы армянские. И не там, а южнее, куда один из вас повезет грамоту от меня тамошнему принцу Ивану. И подарки. Тремя кораблями пойдете. Два сразу вернутся с товаром, а один будет ждать у монастыря посольство обратно, сколько потребуется. Понятна задача?

Они задумчиво, но с готовностью кивнули.

— За это я зимой поставлю под свое знамя только половину вашей центурии. Но отслужат они два срока — «за себя и за того парня», который в посольство пойдет. И еще… об этом маршруте никогда и никому ни полслова. Тайна это — такая же, как ваши рыбные банки у большого острова в океане около никому еще не известного континента.

Они вперили в меня очень удивленные, но довольно-таки злые глаза.

— Откуда, сир… — прозвучало с тщательно скрываемой угрозой.

Тут я приложил палец к губам.

— Тсс… Это уже монаршие тайны откуда… — улыбнулся я.

И вот эти шкиперы — орёлики морские, снова стоят передо мной, представляя своего седого дедушку.

— Сир, позвольте вам представить алькайда нашей хунты…

Старик медленно, с достоинством поклонился и представился сам:

— Гвидон из Бидара, сир. Волей народа избран алькайдом этой округи. К вашим услугам, сир.

Дедок был почти на голову ниже шкиперов, да и не так могуч сложением, но в его движениях чувствовалась привычная властность. Возраста он давно уже пенсионного, но бодр и вполне работоспособен на первый взгляд. Одет без дворянских претензий, но цепь на его груди — золотая, и по виду очень тяжелая, не меньше килограмма драгметалла. И на пальцах перстни камнями сверкают. Из оружия только длинный нож на поясе, хотя нож в эти времена вообще за оружие не считается — универсальный столовый прибор. На голове берет, но с круговыми полями. Прямо аналог «пуштунки» афганской. На ногах не шоссы, а нормальные штаны типа «портки», заправленные в обмотки до колен. От обуви эти обмотки еще оплетены кожаными ремнями. Поверх суконной рубашки овчинный жилет мехом внутрь с вышивкой. Все в темных тонах, кроме льняных небеленых обмоток. Впрочем, такие обмотки на Руси онучами кликали. Полная эклектика в костюме, но все практично. В этом веке дворянство, начиная со двора бургундского герцога, нарочито стало подчеркивать непрактичность своих одеяний, чтобы выделиться из народной массы. И тенденция эта в Европе только набирает обороты. Хорошо, что мне досталось такое провинциальное королевство.

— Приятно познакомиться, — ляпнул я по привычке, и хорошо еще, что лапу ему не протянул — руку пожать, вовремя спохватился.

Ох уж эти привычки, доведут они меня до цугундера когда-нибудь… Однако старику моя фраза показалась лестной, и он заметно подбоченился, возгордившись. Все-таки Карнеги, несмотря на все лицемерие его теории, прав: доброе слово и кошке приятно.

— Сейчас нам приведут коней, и мы переместимся в замок, где спокойно обговорим все интересующие вас и меня вопросы, — задал я тон переговорам, — заодно пообедаем.

Да-да, приступим именно к переговорам, а не беседе, потому что каждая сторона хочет от другой поиметь что-либо вкусное, желательно без больших затрат со своей стороны.

— Сир, нам не хотелось бы, чтобы наша беседа протекала в присутствии вашего сайона. Хоть он и чиновник короны, но не вами был поставлен на этот пост, — сделал старик заявку на что-то интересное, из категории «Не для всех», и это интриговало.

— Даже так? — поднял я бровь.

— Сьер де Соло — очень достойный и храбрый человек, сир, пострадавший на поле боя за честь своего рея, но он маран, и в этом отношении… в отношении деловых вопросов, не связанных непосредственно с государственной службой, мы ему не полностью доверяем.

А дедок-то дипломат, однако, вон как словеса вяжет, заслушаешься. И не обидеть никого, и свой интерес довести, раз получен доступ к моему уху без лишних свидетелей.

— Были причины? — спросил я в лоб.

— Не то чтобы они были, — алькайд слегка замялся, но решил все же мне выложить свое видение проблемы, — но пару раз нас крупно облапошили евреи из Байоны. И оба раза в курсе сделки был сьер де Соло. В тех же сделках, об условиях которых он не знал, у нас с евреями все проходило гладко. Вы, сир, как я понимаю, речь поведете о дележе добычи и прочих прибыльных делах с нами. Нам бы хотелось ограничить участие в них нашего сайона только сбором положенных на нас налогов.

Вот так-то вот. Хочешь пиратской войны, принимай условия пиратов. Но как бы сказал товарищ Сталин — других пиратов у меня для вас нет.

— Интересно девки пляшут, по четыре сразу в ряд, — усмехнулся я и посетовал: — Вот жизнь настала: ни словечка в простоте… Люди завидуют монархам из-за внешнего блеска, совсем не зная, как они на самом деле живут…

— Святая истина, сир, — снова поклонился мне алькайд и замолчал, ожидая моего решения.

Как выходить из этого положения, я попросту не знал, находясь в самом настоящем цейтноте. Поставил меня дедок на вилы. Красиво поставил — некому претензии принимать. Разговор с мурманами у меня планировался не на пять минут, а коней из замка вот-вот подадут, и надо будет ехать к сайону, потому как «точность — вежливость королей», сказал лет триста тому вперед Луи номер восемнадцать, король, мать ее… Франции. И ему можно верить — он знал предмет не понаслышке.

Спас меня от возможной потери лица дамуазо Филипп, который прибежал с приглашением от Хоттабыча испить напоследок приготовленного им кофе.

— Сеньоры, надеюсь, вы разделите с нами модное ныне кофепитие. Не думаю, что капудан станет возражать против присутствия моих спутников, — с облегчением высказался я.

И повернувшись, бодрым шагом пошел к сходням.

Мурманы же приняли мое приглашение за вежливый приказ и последовали за мной.

Поставив ногу на сходни с галеры, я обернулся.

— У вас тут есть работающая верфь?

— Есть, сир. Как нам без нее, — ответил алькайд с легкой обидой в голосе.

— На ней в настоящий момент что-либо строят?

— Всего лишь китобойную барку, сир. Почти такую же, как лодка, на которой я сюда прибыл, — кивнул старик в сторону пляжа.

— Отлично, — обрадовался я. — Завтра я желаю осмотреть вашу верфь и постройку лодки. Маршрут выберете такой, чтобы можно было передвигаться исключительно на двух ногах и желательно по лестницам или кручам. Кстати, заодно и вон тот высокий мыс мне обязательно надо посмотреть, — показал я рукой на противоположный от замка берег бухты.

Смекнувшие, что одноногий сайон с нами по всему предложенному мною ландшафту лазать не сможет, мурманы обрадованно заголосили:

— Мы пришлем за вами посыльного в кастелло, сир. Когда вам будет угодно?

— После завтрака будет в самый раз, а теперь поднимемся на борт и выпьем чудесного кофе, который капудан Хасан варит как никто другой на земле.

С галеры, с высоты полуюта, хорошо была видна суета создаваемого лагеря моих переселенцев. Метрах в ста от берега около ручья. Лошадей выгуливали на другом берегу ручья беарнские стрелки и еще какие-то незнакомые мне личности. Видать, истребованные мной замковые конюхи. Из замка же привезли на телеге палатки и столбы, которые в этот самый момент разносились по намеченным сьером Вото местам, и часть их уже устанавливалась. Простые полотняные шатры. Впрочем, просторные. Места должно хватить на всех без толкучки.

Вещи и товары пока лежали внавалку на земле, но видно, что не кучей, а в некотором подобии порядка.

Пяток валлийцев несли охранение этого кажущегося беспорядка. Остальные работали докерами.

Скоро тут встанет вполне пригодный для жилья лагерь. Жаль только, что завтра-послезавтра весь процесс придется совершить в обратном порядке. Это я давно по экспедициям заметил, что полевой лагерь приобретает завершенный вид только тогда, когда уже пора обратно собираться.

Мурманы, стараясь не показывать своего отвращения, давились божественным эфиопским кофе и искренне не понимали, отчего мы с капуданом кайфуем. Да, это именно то слово, которым можно точно обозначить наше состояние. В Турции оно произносится как «кейф» и означает именно состояние наслаждения души при правильном потреблении кофе.

Когда ароматный напиток был выпит, и мурманы доели выставленные сладости, я спросил:

— Хасан-эфенди, почему вы в этих местах не торгуете?

— Потому что в других местах я получу больше за свой товар, — честно ответил Хоттабыч, — если не в цене, то по объему.

— Вы можете привезти сюда здоровых молодых рабынь с Кафы или Делоса? — назвал я ему самые знаменитые места работорговли.

— Легко, мой великий мал и к. Только что и требуется, что скататься туда и обратно, — улыбнулся лукавый сарацин.

Ага… и этот уже царем обозвал. Подхалимы, кругом одни подхалимы. Они все явно сговорились меня провоцировать до коронации. Я поддамся, а кортесы возьмут и передумают. Вот будет скандалище…

— Если они нужны лично вам, ваше величество, то я доставлю их просто в дар. Одних девственниц, — добавил лукавый сарацин.

— Нет, не мне, — ответил я и кивнул на мурманов, — им. И необязательно девственниц, — припомнил я, что девственница на рабском рынке Востока стоит на порядок дороже хотя бы один раз пользованной девочки.

Бросил при этом взгляд на мурманов. Сидят спокойно, не возражают. Видно, действительно их на безбабье приперло.

— Это все зависит от того, чем они будут платить, ваше величество, — ответил капудан мне, совершенно игнорируя гордых потомков викингов.

— Мы заплатим амброй, — влез в нашу торговлю старший шкипер.

— Амброй? — удивился капудан.

— Именно амброй, — подтвердил шкипер и сидя выпрямился, буквально раздувшись от важности.

— Считайте, что мы договорились. Сколько вам надо женщин? — В глазах сарацина читалась неприкрытая алчность, которую он даже не пытался скрывать.

— Для начала — десятка два от пятнадцати до тридцати лет. Светловолосых и светлоглазых, желательно северянок. Впрочем, чем моложе, тем лучше, — уточнил шкипер заказ, словно грузил сутенера вызовом девочек по телефону.

— Откуда у вас амбра? — спросил я.

— Вылавливаем в море в тех местах, где постоянно ходят зубастые киты, — пояснил младший шкипер. — Не часто, но случается.

— Вы сумеете обернуться до осенних штормов? — спросил капудана алькайд.

— Конечно, аксакал, — подтвердил ему Хоттабыч. — Но тогда я не смогу гарантировать покупку только светловолосых и светлоглазых женщин. В Магрибе таких мало.

— А кем там торгуют из христианских женщин? — потребовал я уточнений.

— Итальянки и гречанки, ваше величество, но они быстро привыкают к гаремной неге и редко стремятся обратно. Многие даже отказываются возвращаться, когда приезжают их выкупать. Есть еще сербки, болгарки и далматинки — эти покрепче в своей вере будут, да и сильнее они телесно. Есть на тамошних рынках женщины из Кастилии, Арагона и Португалии, но я к ним даже прицениваться не буду. Все равно меня заставят их здесь отпустить на волю. Ваше величество первый же и прикажет, — развел капудан руками.

— И все? — удивился я краткости списка.

— Нет, не все. Есть русинки, ляшинки и половчанки, но их надо покупать в Кафе, где турки разбирают у татарских людоловов самый хороший и самый свежий живой товар; тот, что в Делосе будет перепродан вдвое, а то и втрое дороже. А сколько запросят за такую белокурую девственницу в Магрибе, я даже гадать не берусь. Есть еще женщины с Кавказа, но они на любителя, да и чернявые все.

— Что, у них не только ноги волосатые, но еще и грудь? — спросил я, усмехнувшись.

Этой шутке отсмеялись все присутствующие. Возможно, только из подхалимажа.

— Кстати, Хасан-эфенди, а мой заказ вы сможете доставить сюда до сезона штормов? — уточнил я.

— Ваше слово для меня закон, ваше величество, — склонил голову старик. — Но все, что вы просили меня для вас достать, этим годом привезти будет трудно, частью просто невозможно. Вот на следующий год обязуюсь привезти все, что ни попросите. Даже луну с неба, так как, говорят, ее в Дамаске сделали.

Сарацин улыбнулся, ожидая наши смешки в ответ на его шутку. Но для меня это был старый баян, только про Гамбург, а мурманы даже не въехали, в чем тут соль.

— Давайте договоримся так, — подвел я черту переговорам, — вместе с моим заказом в этот год вы привозите столько женщин, сколько по дороге сможете найти по заявленным приметам. Или около них. Главное, чтобы они были здоровы и могли рожать крепких детей.

И повернувшись к мурманам, уточнил:

— Я правильно говорю?

Те с готовностью подтвердили мои слова угрюмыми кивками. Им конечно же хотелось самим выбирать себе женщин, а не брать непонятно каких кошек в мешке. Но они были не в тех условиях, чтобы еще дополнительные права качать.

Тут с берега крикнули, что кони для меня из замка прибыли.

Я встал и, поблагодарив капудана за угощение, откланялся. Нечего рассиживаться, когда все основные вопросы вроде бы уже порешали. Напоследок только сказал:

— Вопрос ремонта галеры, потребных материалов и цен вы уже как-нибудь сами решите. Без меня.

Все встали, провожая меня.

Обернувшись с трапа, переспросил мурманов на языке басков:

— Вам действительно подходит такой вариант с женщинами? Или что-то надо придумать еще?

— Нам деваться некуда, — ответил за всех алькайд. — Мы благодарим вас за участие к нашим бедам, сир.

— Тогда до завтра, — простился я с ними.

Сойдя с барки, вскочил в седло подведенного мне рослого солового жеребца и, уже сверху оглядев кавалькаду, все ли готовы к пути из тех, кто был мне нужен: Саншо, Микал, д’Айю, паж Саншо и мой оруженосец Филипп, я скомандовал: «Марш!»

Ленку бы еще с собой взять, но я ее ночевать к родне отпустил. Может, и зря. Она только завтра, с повозкой приедет в замок сама и привезет все мои вещи.

Конь подо мной был горяч и, не удержавшись, с криком «Хейс!» я пустил его с места в галоп вверх по склону. И тут же почувствовал какое-то несоответствие обычному своему состоянию в седле. Это «баклажановый» Марк, ухватившись за мое правое стремя, большими прыжками бежал рядом с конем, другой рукой размахивая в такт копытам своим страхолюдным топором.

Сайон, как и водится в ленивом отдаленном гарнизоне, был тут царь, бог и воинский начальник, боявшийся только стоящего над ним мерино да гнева высокого начальства из Помплоны, которое крайне редко забредало в этот тюлений угол. А тут принесло со штормом, да еще с неожиданной стороны, самого высокого командира, век бы такого не видеть инвалиду, который давно забил на карьеру. Старого идальго крайне раздражало нарушение размеренного образа жизни, который он вел последнее десятилетие. Вот он и скакал по замковому двору на своей деревяшке, раздавая направо и налево оплеухи всем, до кого только мог дотянуться — если не рукой, то костылем.

Таким я его и застал, когда наша кавалькада ворвалась в замковый двор, осаживая разгоряченных коней.

Замковые слуги набежали забрать животных и отвести в конюшню.

Сайон чутьем опытного чиновника моментом вычислив меня из всей компании, черпая беретом каменную крошку с плаца, поклонился настолько низко, насколько смог из-за своего увечья. Все ж таки у него левой ноги нет выше колена. Соответственно примотанный к бедру ремнями грубый деревянный протез в «колене» не гнулся.

Окна строений и периметр замкового двора стали быстро заполняться многочисленной замковой прислугой, которая забросила все дела: когда еще царя живьем увидишь?

— А кто рей-то? Этот мальчик? — донесся из донжона звонкий женский голос, на который мгновенно зашикали окружающие.

Чтобы избавить всех от возникшей неловкости, я, отдав повод конюху, произнес:

— Рад видеть вас в добром здравии, сеньор Серхио.

— Дон Франциск, мы счастливы принимать ваше величество в замке Биаррица. — Сайон опять попытался подмести беретом плац. — Прошу вас пройти в донжон, где для вас приготовлены прохладительные напитки. На дворе сегодня жарковато. Там и представите нам ваших спутников. Ваше величество…

— Ваша милость… — вернул я ему протокольную фразу и направился в донжон.

Угощал нас де Соло чем-то очень напоминающим мне сангрию моего времени. Только это пойло подавалось охлажденным и смешанным с белым вином, а не с красным. Но жажду утоляло очень неплохо. Надо будет рецептик записать, не забыть.

Около получаса потратили на взаимные расшаркивания всех со всеми, бла-бла-бла и прочее вежливое принюхивание друг к другу, пока наконец меня не отпустили обживать соседний донжон — кастро дель рей. То бишь королевскую башню. Раздражало впустую потраченное время, но мне не хотелось обижать пренебрежением первого встреченного мной чиновника своего королевства. Тем более что ни на что другое жаловаться не приходилось.

По дороге зацепил за шкирку младшего де Соло — он вроде как ко мне приставлен тут для услуг, если я правильно расслышал речи комитета по встрече.

— Повозку на луг за моими вещами послали? Нет? Чего тогда тормозишь? Мне тут нужен мой шут — мне скучно, и Бхутто не помешает. И обязательно чтобы коней послали за сеньорами де Базан. Разместить их в этой же башне, что и меня. Понял? Исполняй. И еще… часа через два пришлешь мне ответственного за расселение моих людей в кастелло. С планом и списком.

Пацанчик тупо покивал мне пышной, свисающей на одно ухо береткой и уже собрался сорваться с места, как я его тормознул:

— Повтори приказ.

Ну, так и есть, половину перепутал. Заставил его выучить наизусть передаваемое приказание и только после этого отпустил.

Королевские апартаменты размещались на втором этаже кастро дель рей и состояли из трех больших высоких комнат, расположенных кривой анфиладой вокруг лестницы: приемная, кабинет и спальня. Окна были узкие — человек не пролезет, закрытые деревянными ставнями. Сквозь щели поигрывал легкий сквознячок. Эти же щели служили освещением.

Микал собрался открыть ставни, но я его остановил. Мне понравился этот полумрак. И не хотелось впускать горячий воздух в эту прохладу, хранимую толстыми каменными стенами.

Озадачил я его срочным поиском информации о нужных нам ремесленниках и торговцах и отправил, оставив денежную сумку у себя.

В спальне я, сбросив сапоги, завалился на кровать и приказал Филиппу, чтобы меня хотя бы полчаса никто не тревожил.

Эскудеро, прибрав мое оружие на специальную резную стойку, положил пистолет на табурет, который специально подтащил к кровати с правой стороны — знает уже мои привычки. И пожелав мне приятного отдыха, удалился, прикрыв за собой двери.

Марк остался в спальне, сел по-турецки под окном, положив на колени свою скоттскую секиру и, казалось, спал с открытыми глазами или просто медитировал. Но на малейший шум его глаза моментально реагировали, взблескивая яркими белками. Вот ведь человече, взял на себя добровольно функции моего бодигарда и ничего пока не требует взамен. Если бы я его не одел, так бы голым и ходил. Может, это все потому, что он говорит на языке, которого я не знаю. Но мне с ним так даже спокойней.

Я прикинул, засыпая, что пора мне заводить опытную секретаршу, чтобы она хоть как-то упорядочила мой рабочий день, а то все как-то спонтанно получается. И все дела — срочнее срочного. Вот я тут целый царь, а доступность к моему уху у всех даже свободнее, чем к директору малого предприятия. Непорядок…

Снилась мне студенческая дискотека в МГУ, в главном здании, в зоне «В», на десятом этаже, в период исторического материализма, когда я был молод по первому разу. Как всегда там, на пару пришлось не больше тридцати квадратных сантиметров танцпола. И первая партнерша часто оказывалась и единственной. В такой-то давке. А мне не повезло, зацепила меня с ходу какая-то крокодилка с юридического. И весь вечер насмарку пошел. И так мне стало обидно за бесцельно потраченное время…

Через пару часов меня разбудила Ленка, которая, властно покрикивая на местных слуг, расставляла по углам мой багаж. Красота этой девушки, которая полностью в моем распоряжении в любое удобное для меня время, как-то примирила меня с крокодилкой из сна. И настроение поднялось.

Сиеста закончилась, «вставайте, граф, вас ждут великие дела». Правда, я уже король, но все еще и граф, причем дважды. Королевство у меня даже еще не в управлении, а вот графства и виконтства — в собственности. Есть тут некоторая приятная разница.

Я снова в Средневековье, которое что-то стало меня доставать. В первую очередь отсутствием привычных мелочей, которые делают жизнь удобнее. Во вторую — отсутствием друзей. Это я Саншо друг, а он мне? В третью — отсутствием книг. Так и тянет почитать какую-нибудь ботву, пусть даже любовный роман. Или кино посмотреть, наконец. Даже плохой фильм, дабы покритиковать. Налицо сенсорный голод, дружище, несмотря на обилие новых впечатлений от путешествия. Но все равно какая-то часть мозга голодает, не получая подпитки привычной информацией. Даже той, которая раньше шла просто фоном. Рекламой, к примеру.

А главное, полная невозможность уединиться. Всегда вокруг меня если не толпа, то хотя бы пара-тройка человек. Ближники. А так хочется порой побыть совсем одному…

В студенческие времена, когда меня доставала многолюдством общага, я шел в музей — Донской монастырь, на старое дореволюционное кладбище. И там, практически в полном безлюдье, среди красивых памятников и надгробий, под ласковым ветерком накатывало спокойствие, на время примирявшее меня с самим собой. Особенно осенью, в золотой листопад. Даже на Ленгорах никогда не было такого уединения. Что-то всегда мешало: то пьяная компания отдыхающих, то шум автомобиля, а то и просто пароход на реке с неубиваемым культуртрегерством: «Миллион, миллион алых роз…»

Потом, в музее, был у меня уютный закуток в полуподвале, где всегда можно было укрыться от проблем, хотя бы на время.

Здесь же уединиться можно только в исповедальне. И то на пару с попом, который через решетку задает тебе неудобные и неприличные в обществе вопросы.

И как будто вторя моему минорному настроению, в ставни дробно застучал дождь. Самый настоящий. Как там мои, на лугу? Успели шатры поставить или мокнут?

Конь снес меня с холма быстро. Вниз — не вверх.

Оглядевшись на месте, я понял, что мое беспокойство было излишним. Все организовалось без меня в автоматическом режиме. И без моих ценных указивок тут все знали, что нужно делать и в какой последовательности. А нежный мой товар спас капудан, прислав своих матросов с запасным парусом.

Я ходил меж палаток и накрытых парусным брезентом куч чьего-то скарба и видел мокрых, но счастливых людей. Глядевших на меня с какой-то нежностью, несмотря на то что за моей спиной постоянно маячил злой и страшный Марк. Видно, негр первый раз сел в седло, когда сорвался за мной из замка. И теперь передвигался враскоряку, что человеколюбия ему отнюдь не прибавляло.

Сьер Вото и сержант четко и быстро отчитались в проделанной работе, особо напирая на то, что все специи спасены и потерь товара нет. Вот так всегда: сорвался сюда я в заботе о людях, а они считают, что меня жаба пригнала имение спасать.

Базанов и амхарцев видно не было. Как сказали, они уже в замок перебрались.

Слава богу, что дождь был совсем не ливень. И достаточно теплый, чтобы народ от него не расхворался. Но зарядил он, судя по обложившим небо облакам, надолго.

Дождь не дождь, а пора в замок перебираться всем. Сушиться. Попить горячего вина и отдохнуть. Те, кто с табуном останется или при охране вещей, тем просто не повезло. Но это так я думал, а люди решили иначе и не стали бросать на произвол судьбы свое имущество, «нажитое непосильным трудом». Особенно когда сарацины со своей галерой рядом стоят. Народ вороватый по определению.

Но подоспели из замка три крытых фургона и потихоньку, определившись по жребию, три семьи стали перетаскивать в них свои пожитки. Остающиеся бомжевать на свежем воздухе охотно им помогали.

Из крайнего шатра высунулась помятая рожа Грицка, который, расчесав пятерней оселедец и стряхнув с руки капли небесной влаги, задумчиво произнес:

— Razverglis chlyaby nebesnie…

В ответ ему из шатра женский голос низкими обертонами напел на языке франков:

— И охота тебе на облака пялиться… Давай еще покувыркаемся, сладкий. Пока дождь идет, нас никто не потревожит.

Я не стал парню обламывать кайф. Пусть его… сбросит лишнее напряжение. Все же пять лет он без женского общества; только с веслом обнимался. Не обозначая своего присутствия, дождался, пока казак Мамай втянется обратно в шатер, и продолжил обход лагеря, который стал уже сворачиваться, так до конца и не обустроившись.

Пора в замок возвращаться. Как ни странно, но я тут был лишним, хотя в последнее время уже как-то привык считать себя основным.

Потихоньку ретировавшись с луга на холм, я насколько мог тихо протырился в королевскую башню замка, который, как я узнал, построили еще англичане в период своего господства над Аквитанией.

Чувствовал я себя при этом немного не в своей тарелке. Всегда неприятно осознавать собственную зависимость. Не стал бы я кронпринцем или недоделанным королем, как сейчас, вот фиг бы я выжил в это время простым попаданцем. В том, что я тут выжил и даже неплохо себя чувствую, нет ни малейшей моей заслуги. Меня сохранило мое окружение, которому в верности короне на моей голове плевать на все мои странности и непонятности. По большому счету плевать им даже на чужую душу в моем теле. То, что мне по голове прилетело, это так… оправдание в пользу бедных. Если кто о чем и догадывается (вряд ли о попаданстве, до такого тут еще не додумались), то молчит в тряпочку, так как судьбу свою прочно связал с жизнью моей тушки, а не чучелка. Для многих из них я даже не человек, а знамя, за которым они идут. Герб, который их осеняет. Символ незалежности от чужеземных властителей. И осознать это требуется четко, как бы это ни звучало унизительно для такого красивого и умного меня. Такого знающего, опережающего всех вокруг на полтыщи лет и несколько научно-технических революций.

Кому они нужны тут, эти научно-технические революции, если для них нет простейшей элементной базы, инструментария и квалифицированного персонала?

А вот как выразитель чаяний определенного класса общества, я вполне годен. Определить бы только эти движущие силы исторического процесса и их потенциал именно для этого места и конкретно для этого времени. Легче про все Средневековье расписать крупными мазками, чем в реальной окружающей действительности разобраться детально. В учебнике истории Средних веков для Наварры даже абзаца не нашлось. Разве что упоминалась она в связи с Варфоломеевской ночью и Генрихом Четвертым — наваррцем на французском троне, который бросил крылатую на все времена фразу политика: «Париж стоит мессы».

В прошлой жизни не замечал я за собой особого властолюбия (помнится, в перестройку даже от поста директора музея отказался — лишние хлопоты, несовместимые с прибавкой к зарплате). И тут также не чую я в себе тяги повелевать людьми, нет мне от этого ни кайфа, ни драйва, даже тяготит где-то. Но… ноближ оближ, ёпрть! Что-что, а свое положение в местном обществе я трезво осознаю: либо трон, либо смерть; возможно, в качестве помилования — монастырь. Хотя подозреваю, что остановку «Монастырь» я уже проехал. И все, нет больше никаких вариантов. Либо всех грызи, либо ляжь в грязи. А мне даже грязи не положено — сразу на полтора метра в глубь почвы.

Как там у Пушкина: «Теперь ты царь: живи один».

Не будет у меня тут друзей, хоть в лепешку расшибись. Только враги и соратники. Враги — самые настоящие: жестокие, хитрые и коварные. А вот какие будут соратники — покрыто туманом войны.

С этими невеселыми мыслями я просочился мимо валлийцев, которые устроили себе кордегардию на первом этаже королевской башни, где, впрочем, ей и полагается размещаться, и поднялся по лестнице наверх — в свои апартаменты, где в приемной гудело так, что этот бубнеж слышно было еще с улицы. Там толпились все: амхарцы, Базаны, Бхутто, мой шут, Микал и Филипп. Сидели, развязно болтали сразу на нескольких языках и в отсутствие хозяина нагло пили мое вино, подогрев его на углях в камине. Только дыма табачного не хватало для полного впечатления тесных кулуаров международного научного конгресса.

А вот дон Саншо отсутствовал.

Зато в уголке скромно сидели, стараясь не отсвечивать, оба местных пажа, приставленных ко мне благородным идальго для услуг и соглядатайства. Непорядок, однако. Их сюда подглядывать послали, а они подслушивают.

Ввалился я в собственную приемную насквозь мокрый. Поприветствовав целиком всю гоп-компанию разноплеменных аристократов, сказал, что я сначала переоденусь в сухое, а все остальное — потом. И захватив с собой Филиппа, ушел внутрь покоев.

В дверях обернулся к Микалу, который не раздумывая рванул за Филиппом помогать мне переодеваться, и приказал ему переодеть в сухое Марка. Марка Баклажана. Да… вот так я его и пропишу в документах. Куаси-Ба — это слишком гламурно для такого брутального мужика.

— И вообще позаботься о негре, языку заодно его поучишь. Я это приказывал? Приказывал. Исполнять!

Микал огорчился, но обиженку грызть не стал. Схватил Марка за могучую длань и куда-то потащил.

Кто, казалось мне, был искренне рад меня видеть и кому я не обломал никакого кайфа, так это Ленка, которая в спальне сразу клушей закудахтала надо мной, запричитала, отчитывая меня как маленького за легкомыслие, которое могло привести к возможности серьезно заболеть от таких прогулок под дождем. Одновременно она стаскивала с меня мокрую одежду. Настолько мокрую, что хоть выжимай. Даже исподнее. Не забывала она при этом поцеловать каждую обнажившуюся часть моего тела. С чувством. Соскучилась девонька.

Покрасневший как помидор Филипп выскочил за дверь и через пару минут, предупредительно постучав, ввалился обратно с большим серебряным стаканом, из которого шел пряный пар от горячего вина. И трехрогим подсвечником в другой руке. Уже зажженным.

Глинтвейн был, конечно, недоделанный, но уж какой есть. Главное — горячий.

Выйдя через три четверти часа в приемную, я извинился перед Базанами за то, что сегодня не смогу их принять, так как в первую очередь буду разбираться с теми, кто поступает ко мне на службу. Проблемы и потребности тех, кто отправляется домой, решу после них. Скорее всего — завтра, как вернусь с верфи.

И когда кастильские графья с поклонами удалились, вызвал к себе Бхутто.

В кабинете я предложил ему сесть, чем страшно удивил негоцианта, не поверившего своим ушам.

— Пока вы не уехали домой, я хочу предложить вам вр е менную службу у меня писцом и толмачом. Вы согласны? — спросил я его в лоб, без политесов.

— Не только согласен — я счастлив, ваше величество. — Купец попробовал поцеловать мою руку, но ширина стола не позволила. Так и остался он, обескураженный, стоять в соскрюченной позе над столом. Мне как-то самому стало неловко видеть человека в таком жалком положении.

— Сядь, — приказал я ему, — и отвечай по существу. Экстратно. Не люблю я лишних славословий. Сам знаю, что я умный и красивый. И добрый. Нет нужды мне об этом напоминать. Я тебя слушаю. Что есть такого, чего ты мне не рассказал на галере?

— Сир, я не могу вернуться домой, потому что там меня скормят крокодилам. И я сам рад даже буду, что не живьем.

— Что так?

— Сир, две трети средств, потраченных на оливковое масло, я занял у парасхитов. А отдавать мне нечем. А так я сгинул и сгинул вместе с кораблем, так на то и морская коммерция — изначально вещь рисковая, хоть и прибыльная. Семью в таком случае они трогать не будут. А вот если я вернусь без товара и денег, то они моих детей точно продадут в рабство, чтобы вернуть, хоть частью, вложенные в меня средства. Так что я весь ваш, сир. Что скажете, то и буду делать.

— Тогда в первую очередь ты заботишься о моих бумагах и моих письменных принадлежностях. Кстати, ты умеешь красиво писать?

— Я каллиграф, сир, нас всех этому учат с детства.

Очень хорошо, почему-то и заранее я в этом не сомневался ни разу. Может, потому, что кучу книг прочел с фотками египетских папирусов.

— Стол, кров и жалованье…

Но копт меня невежливо перебил:

— Я согласен на любые ваши условия, сир.

— Тогда иди туда в угол за конторку, где будешь писать все, что я тебе прикажу. Теперь это твое место в моем кабинете. Спать будешь здесь же. Клятву на верность дашь завтра.

И подтолкнул его словом к действию:

— Вот надень это на шею в знак своей должности, — я выставил перед ним на стол купленную на нантском рынке нашейную чернильницу, — заодно позови сейчас сюда ко мне амхарцев. Время пошло!

С чернильницей это у меня ловко получилось — вон как ему это понравилось… Раздулся как жаба от важности, морда зеленая. Точнее, даже не зеленая, а темно-оливковая.

С рыцарями первого в мире духовно-рыцарского ордена удалось договориться относительно быстро. Вернуться они не могли, так как все пути домой им перекрыты ненавидящими их мусульманами. А до того момента как Васька Дагамов откроет для европейцев эритрейский берег, еще две пятилетки пройдет. Пойти на службу ко мне они не могли, так как уже были божьими рыцарями, давшими обеты.

Немного подумав, я предложил им выход из тупиковой ситуации: стать «длинным посольством» их ордена при ордене Горностая, конкретно при мне, как командоре провинции Пиренеи. Конкретная их функция — охрана моей персоны, но не как короля, а как командора ордена. При этом они имеют право экстерриториальности и подчинены только суду ордена Горностая.

Немного посовещавшись при мне на своем языке, они согласились с моим предложением. В принципе я в этом даже не сомневался по большому счету. А по маленькому… немного боялся, что они свалят в Кастилию громить Гранадский халифат. Мстить ненавистным агарянам. Но чувство благодарности к своему спасителю у них оказалось сильнее мести.

По выучке и опыту они могли служить жандармами, но предпочитают быть латной конницей средней тяжести, чтобы не терять мобильности. К тому же, посмотрев сегодня в замке на наши рыцарские лэнсы, они не одобрили их. Копья для них должны быть короче и легче. Желательно с длинным широким наконечником, чтобы им можно было не только колоть, но еще и рубить и метать. Примерно как те, что они держали в руках на галере, только длиннее.

Однако божьи рыцари твердо поставили условие, что их не будут принуждать нарушать монашеские обеты, в том числе обет целомудрия. И позволят носить одежду цветов своего ордена с его эмблемой. Также не обременять их землей, а платить умеренное жалованье, чтобы его хватило на содержание боевого коня и достойного оружия. Бытовые потребности у них небольшие.

Гырма Кассайя при этом сослался на высший авторитет:

— Иисус сказал: «Не заботься о завтрашнем дне: завтрашний день сам будет заботиться о себе; довольно для каждого дня своей заботы». Все равно те лишние деньги, которые нам дадут за службу, мы раздадим нищим.

Я в свою очередь обязал их учить васконский язык. Не все тут хорошо знают латынь. Тем более что на ней говорит только Гырма.

Старшим над собой они выдвинули Гырму Кассайя. Я не возражал. Мне было все равно, кому из них вручать баннеру их отряда.

От слуг и оруженосцев они категорически отказались, заявив, что давно приучены в монастыре сами за собой ухаживать. М-да… А вот европейские феодалы, позаимствовав у них в крестовых походах саму организацию духовного рыцарства, все же не смогли обойтись без эксплуатации себе подобных.

На том и порешили. После чего, встав, они принесли мне клятву, которая в переводе Гырмы на латынь звучала так, что сначала умрут они, и только потом — я. И что пока они служат мне, не будет у них выше господина, кроме самого Господа Бога.

Пока копт аккуратно скрипел перышком, Гырма по моей просьбе рассказал про их орден. Мне это было интересно, все же у меня на православной родине почти ничего не знают про православные же духовно-рыцарские ордена. Все еретическими тамплиерами бредят…

— Негуса Иоанна — основателя нашего ордена, сир, у вас называют пресвитер Иоанн, и про него нагородили массу слухов и даже откровенно лживых легенд. Особенно после Первого крестового похода, когда мы поддержали европейских крестоносцев ударом с юга, хотя и не смогли полностью опрокинуть в Средиземное море египетские войска. Вашим башелье понравилась наша организация, и госпитальеры практически полностью переняли ее у нас.

— А как долго существует ваш орден?

— Его основали ученики святого Антония сразу после его смерти, когда массово удалились в пустыню для праведной жизни. Но негус Иоанн в триста семидесятом году по воплощению на земле Господа нашего Иисуса Христа собрал монахов-пустынников, живущих общежитийно, в военно-духовный орден под именем и защитой святого Антония, патрона нашей империи, и даровал нам многие привилегии. Тогда мы и стали теми, кого у вас называют божьими башелье, которые приняли на себя устав святого Василия и его установления, для защиты христианской веры и самой Эфиопии от набегов дикарей-язычников и сарацин.

— Каковы ваши цвета?

— Мы носим черные одеяния с синими вставками по бокам. Нас отличает синий крест на груди, в белом канте на черном фоне. У старших — синий двойной крест. То же и на плащах. Сражаемся мы конно с тяжелым вооружением. У некоторых отрядов в железо закованы и кони.

К столу подошел Бхутто и протянул мне грамоты, в которых указывалось, что мои черные рыцари приравнивались в Наваррском королевстве к статусу кабальеро — идальгос, а по правам — к рыцарям ордена Сантьяго.

Хартии получились красивыми. Действительно Бхутто оказался прекрасным каллиграфом. Причем в отличие от западных писцов, работал копт быстро — чувствовалась многотысячелетняя школа египетской бюрократии.

Подписал я эти бумаги, приложил печать, усмехнувшись в очередной раз про себя, что местные моего юмора не поймут-с. Европа-с. Так как амхарские имена для европейского уха звучали просто жуткими дикими звуками, то в пустые графы хартий я их ничтоже сумняшеся вписал: Атос, Портос, Арамис и Гырма Кассайя, вышедший в латинской транскрипции как Гермес Кассано.

Отпустив собственный «его королевского величества черный конвой», плотно занялся расселением ближников в башне. Спальных мест в ней все же не так много, как хотелось. Почему сам? Да потому же, что и король Луи-солнце собственноручно мелом писал на дверях комнат имена тех, кто будет жить в Версале.

Гриня еще оттягивался разнузданностью в нижнем лагере, посему Микалу, Марку, Бхутто и Филиппу я определил спальные места в кабинете, благо он просторный, а хранить свои постельные принадлежности будут в большом длинном сундуке под окнами. Шута отправил спать с комфортом на отдельном топчане, на четвертый этаж — к амхарцам, шевалье д’Айю и сьерру Вото. Третий этаж башни заняли по феодальному статусу Базаны вместе с доном Саншо. Там же оставалось место и для Грини по статусу родственника хана. Не знают тут еще, что в Орде у ханов таких подханков всегда было вагон и маленькая тележка. Но мне крайне необходим его статус, пусть даже липовый, для возвышения своего.

И понял я, что устал от всей этой бюрократии, а тут и дождик стал реже стучать в ставню.

Когда дождь ушел на север, в сторону Байонны, я поднялся на открытую верхнюю площадку королевской башни, чтобы полюбоваться радугой. Все же здесь не так много развлечений, и любование красивым пейзажем — одно из них. Ну и побыть немного в одиночестве. Без мыслей, без забот, без хлопот. Хоть чуть-чуть. Правда, пришлось смириться с обществом Марка. Но тот постоянно молчал, как-то умело выпадая из категории раздражителей.

Широкая радуга висела над поселком мурманов на другом берегу реки.

Большой тут поселок. Прямо городок, а не деревня китоловов. Не чувствовалось в нем не только нищеты, но даже бедности. Это по нашим, по российским меркам. А как считается тут, я пока еще не понял.

Хороший был вид с башни, приятный глазу. Далеко все видно: и море, и реку, и берега, и горы вдали. Такие виды можно продавать туристам, которых тут лет четыреста еще не будет. В это время туризм исключительно экстремальный: либо паломничество, либо война. Торговцы не в счет: для них путешествие — это работа. Все остальное население живет по принципу: где родился, там и сгодился.

— Ваше величество, простите, что отвлекаю вас от ваших дум, но мне крайне нужно поговорить с вами без лишних ушей, — раздался решительный голос у меня за спиной.

Ну вот, полюбовался радугой…

Обернувшись, увидел графа де Базан, стоящего возле открытого люка и пытающегося обойти огромного Марка, что ему совсем не удавалось. Хотя Марк вроде бы ничего и не делал, слегка так покачивался из стороны в сторону.

— Слушаю вас, дон Хуан, — ответил я, стараясь не показывать своего раздражения его вторжением в мое «прайвеси», как говорят англосаксы. — Действительно, когда еще нам удастся переговорить с глазу на глаз и без лишних ушей…

И жестом показал Марку, чтобы он пропустил ко мне кастильского аристократа.

— Тут такое дело, ваше величество, — начал исповедоваться граф, приблизившись ко мне, — что мне в ближайшем будущем очень вероятно придется оспаривать права на свои владения с родственниками, которые с радостью меня с сыном уже похоронили в мавританском плену. Даже не выкупили. Кроме судебных тяжб многое может произойти, вплоть до нападений из засады наемных «кабальеро плаща и кинжала». Про дуэли я уже не заикаюсь, но там хотя бы все по-честному.

— Я понимаю ваше положение, дон Хуан, — кивнул я головой в поощрение дальнейшего его исповедания. — Так о чем вы хотели меня просить?

Граф с готовностью ответил. Видимо, речь свою он заранее отрепетировал и теперь чесал как по писаному:

— Одолжите мне меч или рапиру, ваше величество. И позаботьтесь о моем сыне, пока я буду заботиться о возвращении нашего с ним достояния. Я представлен рении Изабелле, и она знает меня в лицо как верного слугу ее короны, но предвижу, что мне будет непросто пробиться к ней через толпу придворных, среди которых у меня не так уж много доброжелателей и еще меньше искренних друзей.

Чувствовалось, что этому аристократу с тремя титулами поперек гордости просить и одолжаться, но другого выхода у него не было.

— Хорошо, дон Хуан, — обнадежил я его, — будь по-вашему. Я благодарю вас за доверие, оказанное вами мне. Дона Сезара я с удовольствием возьму в эскудеро к себе на службу, где он пройдет все обучение к достойному принятию сана кабальеро. И чтобы не было недоразумений у него с Филиппом, то он будет заботиться о моем огнестрельном оружии и конях, а Филипп будет продолжать ухаживать за моими белыми клинками и доспехами. Я все же не столь богат, как принц Московский, чтобы иметь по одному оруженосцу на каждую штуку своего вооружения, — улыбнулся я.

Дон Хуан изящно поклонился и принялся рассыпаться в весьма заковыристых благодарностях. Дождавшись окончания этого представления, я предложил:

— Вас же я попрошу побыть некоторое время в моей свите. Чисто прагматически: не ехать же вам домой без гроша. А у меня теперь, после бегства из Плесси-ле-Тур кошелек показывает дно. Только и хватит, что на закупку мулов и повозок. А вот в По у меня есть казначей. И там мы совместно что-нибудь придумаем, чтобы вы по возвращении домой выглядели как подобает конде древнего рода.

— Чем могу я служить вашему величеству? — раздался дежурный ответ.

— Тем, что по вечерам или в иное выдавшееся свободное время вы будете мне рассказывать все, что знаете про двор в Помплоне, и о том, как живут дворы корон Португалии, Кастилии и Арагона. Как вы знаете, я всего лишь плохо и не систематически образованный провинциальный виконт, лишь волею случая вознесенный на вершины власти. Наш двор в По веселый и совсем не чопорный, но вряд ли его можно принять за образец. Я хочу больше знать о дворцовых церемониях, принятых у моих соседей, чтобы при случае не ударить лицом в грязь. Это и будет вашей службой. Вы будете моим учителем в придворной мудрости. Тем более что пара-тройка недель задержки ваши заботы не разрешат. Зато вы сможете за это время написать письма своим сторонникам, получить ответы на них и, так сказать, прощупать почву…

— Благодарю вас, ваше величество. Вы очень добры ко мне. Но все мои сведения, которые я смогу вам сообщить, будут, как бы это сказать… не первой свежести. Все же меня долго не было на родине по не зависящим от меня причинам.

— Не думаю, что за время отсутствия вашего сиятельства там все так революционно изменилось, что и не узнать. Разве что у кастильской рении отросли ноги…

Дон Хуан лукаво улыбнулся и еще раз обмахнул рукой в поклоне свою обувь; мою шутку про ноги он оценил. Это было видно по тому, какими озорными бесенятами засияли его глаза.

— Ваше величество… — граф раскорячился в придворном поклоне.

— Ваше сиятельство… — слегка склонил я голову.

Граф понял, что аудиенция закончилась. Но покидал он ее с очень довольным видом. А я как раз подумал, что вряд ли он станет мне другом, но вот благодарным мне агентом влияния в Кастилии — очень даже может стать. Если я сохраню ему сына и посвящу его в рыцари. И не стоит пренебрегать такой возможностью.

Проводив взглядом кастильского графа, спускающегося в люк, снова повернул голову в сторону поселка мурманов…

И до детской обиды постигло меня разочарование в бытии — радуга исчезла.

Ужин в большом зале донжона прошел в атмосфере дружелюбия, взаимопонимания и откровенного братания нобилитета. Кормил сайон нас обильно, с претензией и не очень вкусно. Для меня это мероприятие вообще прошло немного нервно. Все же первый официальный ужин для меня в новом качестве недоделанного короля не только с ближниками, но и с официальными лицами. Так что пришлось делать морду ящиком, как в покере, и соблюдать этикет, убеждая себя, что это крайне необходимая для меня тренировка на будущее. Труднее мне было в том, что мне прислуживали сразу два пажа и один раб, которые старались предугадать малейшее мое поползновение к еде и чуть ли не с ложечки пытались кормить. А на подхвате ждала распоряжений еще пара оруженосцев. И это было для меня крайне непривычно, сковывало и не дало даже возможности наслаждаться едой. И вилок тут еще не было вообще. Никаких.

Хорошо, что капеллан в этом замке был зашуган властным мерино и не докучал нам длинными молитвами перед едой. Тем более отбивающими аппетит постными проповедями.

И еще я не знал, не мог проконтролировать, мыли ли руки эти пажи, что приставлены ко мне стольниками. Это нервировало и отбивало аппетит. К тому же мне не хотелось напиваться, а кубки стояли перед моим носом очень приличные по объему, и эти пажи внимательно следили, чтобы они постоянно были полными. Буквально доливали их после каждого моего глотка. Ганимеды недоделанные.

— Что-то вы совсем не едите за моим столом, сир, — возбудился сайон на правах обиженного хозяина. — Приказать приготовить для вас что-нибудь особенное отдельно?

— Благодарю вас, сеньор Серхио, все прекрасно, — вяло отмахивался я от его навязчивого гостеприимства, тщетно разыскивая на столе салфетку. — Просто я не отошел еще от последствий морской болезни. Так что прошу извинить меня, если я вас покину раньше срока. Не обращайте внимания и продолжайте веселиться. Это всех касается, — сделал я легкий поклон присутствующим.

Сидящие за длинным столом дворяне слегка напряглись и вслед за мной встали.

— Сидите-сидите, провожать меня не нужно. Напоследок я хочу сделать небольшое объявление. Вицеконде де Базан с завтрашнего дня мой эскудеро и походный конюший. Прошу любить и жаловать, — поманил я дона Сезара ладошкой и поставил возле себя. — А сегодня пусть он веселится вместе с вами. Помянет свои свободные деньки. Мало их у него случилось, — намекнул я на его галерное рабство.

Как же хорошо было вдохнуть посвежевший воздух ранней ночи, после душного зала, освещаемого десятками факелов, которые сжигали в помещении практически весь кислород!

За мной на воздух ломанулась и вся свита, кроме молодого Базана, которого по моей указке усадили за стол рядом с отцом.

Они стучали своими башмаками у меня за спиной, пока мы не уткнулись в сержанта, стоящего на пороге королевской башни как на посту.

— Эрасуна, как хорошо, что ты мне попался по дороге, — обрадовался я, — я уже хотел за тобой посылать. Что у нас с расселением людей? А то крепостица тут не очень-то и большая, хоть стены у нее и двойные.

— Сир, — поклонился сержант, — люди все устроены, не стоит вам беспокоиться. С большим или меньшим комфортом, но под крышей все. Сенных сараев хватило на всех. Имущество их и товары также все в сухих складах под охраной. Лошади, кроме вашей камарги, пасутся на лугу, а кобылку вашу мы привели сюда, в конюшню, для вашего удобства, сир. Кони уже отошли от переезда и дня через два будут в полной форме. Хоть в бой.

— Что бы я без тебя делал, а? — улыбнулся я ему и хлопнул по плечу. — Пошли со мной наверх — ты заслужил кубок холодного анжуйского. Только последние распоряжения отдам.

И поманил к себе прикомандированных пажей.

— Ты, — уперся я пальцем в грудь ближайшего мальчишки, — чтобы завтра доставил сюда портных и торговцев тканями. Еще сапожников. Из Байонны.

— Сир, портной и сапожник есть в крепости. Зачем куда-то посылать?

— Ты у них зазывалой работаешь? Или монарху пажом служишь? — схватил я молодого де Соло за ухо.

— Уй-й-й… больно! — завопил он.

— Приказали тебе — из Байонны, значит, из Байонны, — прошипел я ему в лицо. — Исполнять немедленно. И если завтра их не будет — выпорю на конюшне. Пороть будет Марк, — кивнул я на торчащего за моей спиной здоровенного негра. — Так что не надейся на липовое наказание от собственных слуг.

Отпустил его ухо и ткнул пальцем в грудь второго пажа:

— Ты.

Сообразительный пацанчик не стал пререкаться.

— К вашим услугам, ваше величество, — расшаркался он в поклоне.

— Ты должен завтра к обеду доставить сюда лучших мастеров по конным экипажам, какие только есть в округе. Колесных дел мастеров — тоже. Пусть приедут на образцах своей продукции. У меня будет большой заказ для них.

— Сир? Выезжать, как я понял, немедленно, в ночь? — спросил он, будто надеялся, что я сейчас передумаю и назначу выезд на утро.

— Умный мальчик, — похлопал я его по щеке. — Можешь взять с собой охрану, если боишься темноты.

И, повернувшись к пажу де Соло, добавил:

— Тебя это тоже касается. Время пошло.

— А теперь, сеньоры, можно и выпить анжуйского, — сообщил я своим ближникам, входя в башню.

В приемной сидела нарядно одетая смазливая девочка лет четырнадцати. Увидев меня, вскочила на ноги и, поклонившись, затараторила:

— Дон Серхио прислал меня к вам, сир, для того чтобы я вам прислуживала… — Немного помялась, запунцовела и произнесла тише: — Во всем, сир.

И глаза в пол.

Очень хорошенькая девочка, свеженькая, возможно даже девственница. Только вот я от собственных чиновников взяток не беру ни борзыми щенками, ни крестьянскими девками.

— Микал, — сказал я самым медовым голосом, на который только был способен, — проводи это юное создание до ее дома и сделай так, чтобы она осталась довольна твоим обществом.

И прошел в кабинет.

Сел за стол (не обращая внимания на встрепенувшегося Бхутто, который, стоя за конторкой, особым образом очинял птичьи перья маленьким ножичком), уронил голову на кулаки, поставив локти на столешницу. И прогудел:

— Ну, где там наше анжуйское?!

Глава 6

ЗДРАВСТВУЙ, БАСКСКОЕ ПОЛЕ,

Я ТВОЙ ТОНКИЙ КОЛОСОК

На воде было свежо. Глядя с борта на украшенные ровными барашками длинные пологие волны, которые ветер косо сносил к широкому песчаному пляжу, я подумал, что в этом месте не хуже чем в Калифорнии можно будет кататься на сёрфе. Волна очень подходящая и ровная, хотя ветер не сказать чтобы был сильным.

Шикарный «королевский» пляж, девушки в бикини, бегущие по волнам на досках, мохито, «фиеста — си, трабахо — но…» Вот только сёрфа у меня нет, да и кататься на нем я не умею. Сначала это было недоступно по причине «железного занавеса», потом по причине отсутствия необходимых средств, а когда смог себе подобное позволить, то обнаружил, что уже старый стал для таких забав.

Лодка шла вдоль волны, слегка покачиваясь с борта на борт. Периодически нас окатывало россыпью брызг. Странно, но на этот раз бортовая качка не вызывала у меня никаких симптомов морской болезни.

На меня набросили кожаную куртку с капюшоном, натертую каким-то прогорклым жиром, наказав:

— Наденьте, сир, она не промокает. Из тюленьей кожи делали.

— Спасибо, так действительно лучше, — ответил я невидимому за моей спиной заботливому мурману, натягивая капюшон поверх берета.

Откровенно говоря, морской ветер продул меня уже насквозь, несмотря на то что гамбезон на мне был сшит из нескольких слоев ткани, да еще набит паклей между ними. Осень уже, и солнце — обманчивое. Куртку же эту ни ветер не пробирал, ни вода не брала. Изнутри она была подбита шерстью под мягкой тряпкой, похожей на толстую фланель. Очень быстро я в ней согрелся.

Но как красиво вокруг! Лесистые горы и океан до горизонта. Редкое сочетание. Чем-то неуловимо напомнило Пицунду с Гагрой, где довелось отдыхать в студенческие времена.

Дюжина могучих гребцов в таких же тюленьих куртках быстро разогнали большой тяжелый бот. Метров так девяти в длину. Тринадцатое весло держал кормчий, зажав его под мышкой. В качестве пассажиров на борту бездельничали я, алькайд, Микал, Марк и оба знакомых мне шкипера. Курс держали на мыс, противоположный тому, на котором стоял замок.

— Что-то я не вижу в бухте ваших больших кораблей, только лодки, — удивился я.

Алькайд тут же выдал справку:

— Во время шторма тут очень большая и нехорошая волна, сир, а наша бухта открыта всем ветрам. Лодки можно в реку быстро отвести, в крайнем случае на берег вытащить. А с кораблями так не получится, и их мы держим южнее — в Сен-Жан де Люз. Три лиги всего на юг. Там единственная закрытая бухта на всем побережье. А здесь наши дома. Сюда китов на разделку притаскиваем. Как ни загрязним этот пляж разделкой, первый же шторм все очистит, а крабы подъедят. Так и живем, сир, на две бухты.

— Не напряженно так жить?

— Мы привыкли, сир. Что такое три лиги, когда по полгода пропадаешь в море? О, — его голос перешел на другую тональность, — вот и наша верфь показалась.

Но до верфи надо еще догрести. Ей-богу, по берегу верхом быстрее получилось бы.

Этим утром я проснулся с самым рассветом. Как птички запели, так и я глаза открыл. В очередной раз удивился: в прошлой жизни я был совой, а тут в жаворонки перековался. Или тело мое нынешнее всегда было ранней птичкой? Что ж, при проблемах с освещением это даже хорошо.

Припомнился старый анекдот про статистиков, которые, анкетируя на переписи населения глухой таежный поселок, очень удивились обилию разновозрастных детей. На что им председатель лесного колхоза резонно ответил:

— Ничего особенного: ночи у нас длинные, а керосину нет.

Первой же мыслью, посетившей меня с пробуждением, стала забота о моем телесном здоровье. Пора мне на ФИЗО. Хватит сачковать и отговариваться государственными делами. До завтрака времени много.

Ленка спала на животе, раскинув свои золотистые волосы по подушкам. С ее аппетитной попки слегка сползла простыня. «Вот бы сфоткать, — подумал я. — И обязательно в черно-белом варианте. Получилась бы не просто эротическая фотография, а высокое искусство». В любом случае надо найти хорошего художника, чтобы он запечатлел Ленкину красоту навеки, мне на память, а то юность скоротечна, особенно женская. Из Италии выписать. Там сейчас что ни художник, то гений. Ренессанс, ёпрть!!!

Да и что за двор у меня будет без своего художника? У иных герцогов и то круче.

Еще раз окинул ласковым взглядом Ленкину попку и, улыбнувшись, стал одеваться.

Вчера, после того как я закончил пьянку с Эрасуной (впрочем, активно добивающих остатки анжуйского вина насчитывалось больше, но серьезный разговор был только с сержантом) и увидел Ленку на королевской кровати в позе «барышни легли и просют», полюбопытствовал, что это она с родными на лугу не осталась? Не виделась же с ними долго. В ответ услышал такое, что челюсть у меня упала на пол, только что не с грохотом.

— Оставишь вас, сир, как же… — гордо вскинула она голову. — Если даже когда я здесь, вам внаглую деревенскую козу на случку приводят.

Надо же, как мило она ревнует. И козлом обозвала очень даже интеллигентно. Намеком.

— Какую козу? — сделал я круглые, ничего не понимающие глаза.

— А то я не видела ее в приемной! Вся такая прелестница, вся такая скромница, вся такая благочестивая целочка, что даст только второму мужу.

И отвернулась от меня, фыркнув.

А я расхохотался так, что дверь тут же приоткрылась и продемонстрировала нам заспанную рожу Марка. Не увидев ничего нештатного, черная рожа утянулась обратно, тихо, без стука, прикрыв за собой дверцу.

— Ревнючая ты, Ленка, как я посмотрю, — подошел я к девушке и поцеловал ее в мягкие податливые губы.

— Как мне не ревновать такого красавчика? — мило улыбнулась в ответ камеристка, стрельнув глазками по полной классической методе: в угол — на нос — на предмет.

И добавила с легкой грустью:

— Ну почему вы принц, сир, мне от этого иногда так больно, когда я понимаю, что вы никогда не будете моим. Рожу я ребенка — и вы отошлете меня куда-нибудь на дальний хутор, чтобы я будущей королеве глаза не мозолила. И останется мне только вспоминать, что хоть немного, но была я в этой жизни по-женски счастлива.

Робкая слезинка из уголка зеленого глаза неторопливо покатилась по ее щеке. Она взяла мою ладонь, поцеловала ее и, прижавшись к ней щекой, тихо прошептала:

— Я люблю вас, сир, и от этого на душе у меня ангелы поют. А когда вы во мне, то у меня все тело загорается и мне хочется кричать от наслаждения, чтобы все завидовали, как я счастлива.

Помолчала несколько секунд и тихо добавила:

— И я очень боюсь все это потерять.

Я ее обнял, погладил по волосам и прошептал, горяча ей дыханием ушко:

— Дурочка, я тебя никогда не брошу.

И мочку ей прикусил слегка, для достоверности чувств.

Думаю, что даже упоминать не стоит о том, что эта ночь была для нас чем-то особенным. Я бы даже сказал, экстатичным.

С утра выскочил я на замковый двор в одной рубашке, футурошок с голым торсом устраивать не стал, ибо не знал, как отреагирует на такой вид монарха окружающая меня придворная фауна. Голым быть тут неприлично, это дерзкий вызов общественной нравственности. В соседней Кастилии даже супруги детей делают в постели при помощи специальных дырок в длинных ночных рубашках. Притом что совокупление их тел проходит в абсолютной темноте. Это только монархам требуется публичная консумация брака при свете и многочисленных свидетелях. Но там не секс, и даже не порно, а политика голимая.

Однако нормальной пробежки не получилось, потому как шпоры с сапог я не догадался снять. И вообще кавалерийские ботфорты — весьма неудобная для кросса вещь. Потому я довольно скоро перешел к комплексу зарядки по Мюллеру, который в меня с детства вбили еще в пионерских лагерях.

За ним-то и застал меня сержант. Подошел, держа под мышкой две деревяшки, на каждой из которых висело по небольшому баклеру, хмыкнул пару раз и снисходительно заявил:

— Если хотите как следует размяться, сир, то давайте постучим учебными мечами.

И понеслось.

Что сказать? Такое занятие кровь разгоняет намного лучше всякой физкультуры.

Поначалу у меня выходило не очень. Я постоянно тормозил и запаздывал, а сержант, несмотря на возраст, носился вокруг меня серебристой молнией и, казалось, был одновременно везде. И я еле-еле уворачивался от его учебного меча, реже отбивая его таким же в своей руке. Но слишком часто его деревяшка оставляла на моем теле синяки.

— Танцами, танцами мало занимались, сир, — сделал свой вывод старый вояка.

Я уже хотел сдаться, как сержант, в очередной раз обойдя мой баклер, попал мне учебным мечом по левому плечу. По самой косточке, которую мы в детстве называли «бульонкой». Очень больно. Почти как по кости голени.

И тут что-то внутри меня взорвалось в тридцать три струи, не считая брызгов. Меня посетило то самое состояние, какое я уже испытал на барке в драке со скоттским бароном. Сознание само по себе, тело само по себе. Рисунок боя существенно изменился. Теперь уже я теснил сержанта по замковой брусчатке, прижимая к королевской башне. Ударить старого воина мне так и не удалось: мой меч постоянно сталкивался если не с его мечом, так с кулачным щитом в его руке. Зато я заставил его отступать. Сначала всего лишь чуть-чуть, потом уже большими шагами. Еще немного — и прижму к стене…

Из-под хауберга на лицо сержанта тек обильный пот. В дыхании прибавились хриплые нотки. А я все наращивал и наращивал темп ударов, походя отбивая выпады сержанта баклером.

Не знаю, сколько бы это продолжалось, но мой учебный меч переломился, вяло повиснув на длинной щепке.

Я остановился, недоуменно глядя на этот дубовый огрызок в руке. Пожал плечами и сказал:

— Признаю свое поражение, Эрасуна. Судьба.

Тут же все мое тело пробила обильная испарина и потек между лопатками горячий пот. И я понял, что рубка на мечах — дело очень даже утомительное. Но тело мне досталось достаточно тренированное, чтобы через пятиминутку передыха все повторить снова.

— Спасибо, сир, что почтили меня учебным поединком, — отдуваясь, сказал сержант, — только мне уже не по годам тягаться с молодыми в скорости.

— Не прибедняйтесь, сержант, вы меня просто вымотали. Так: с завтрашнего дня по четверть часа мы с вами все это повторяем.

— Как прикажете, сир, — отозвался он.

Я подошел как можно ближе к старому воину и тихо сказал:

— А то у меня с координацией что-то не то стало после удара по голове. Только об этом никому…

— Сир… — укоризненно откликнулся сержант.

— Извини. Ляпнул, не подумав, — слегка склонил я голову.

Сержант в свою очередь отвесил мне почти церемониальный поклон. Показывая тем самым, что мои извинения по поводу подозрений в его болтливости им приняты.

— Сир, дозволено ли мне будет разобрать наш поединок и выдать вам мои замечания по нему?

— В обязательном порядке, — ответил я. — Только пошли сначала умоемся.

Эрасуна понимающе кивнул, поворачиваясь к входу в башню, в котором толпились любопытные валлийцы.

— Так что ты там говорил про танцы? — спросил я практически уже в его спину.

— Сир, не знаю я, как вас учили ранее, но рубятся на мечах не руками, а ногами. И движения мечника почти те же самые, что и движения танцора в некоторых танцах. К тому же танцы приучают тело чувствовать ритм… Завтра мы с этого и начнем — как правильно ставить ноги.

Верфь мурманов не произвела на меня особого впечатления. Сказать по правде, я ожидал увидеть если не что-то сравнимое с Адмиралтейством Петра Великого в Петербурге, то хотя бы стационарный стапель. Здесь же все было устроено так, что после той лодки, которая пока только хвалилась ребрами шпангоута, больше ничего и никогда создано не будет.

Простецкий навес, под которым сохли бревна. Примитивная ручная пилорама, зажатое в упорах бревно, которое раскалывали на доски клиньями, а потом уже выравнивали их, затесывая топорами. Штабель таких досок рос под другим навесом. Лодка хоть и не больше восьми метров длиной, но на ее обшивку много дерева уходит.

Видя мое разочарование, алькайд произнес:

— Сир, я же говорил, что тут мы строим только китобойные вельботы. Большие корабли тут строить можно, но зачем создавать себе лишние сложности, когда это проще и быстрее сделать в соседнем Сен-Жан де Люзе.

— Насколько больш и е?

— Ну кокку больше пятнадцати туазов длиной мы еще делать не пробовали, — сознался он.

Кокка — это они так когг стали называть, что ли? Но тридцать метров, грубо говоря, совсем неплохо. Вполне можно соорудить в этих параметрах нечто вроде двухмачтовой бригантины или трехмачтовой шхуны. Суда быстроходные и поворотистые. Не зря их пираты так полюбили в будущем.

— Мы можем отвезти вас в де Люз хоть сейчас, сир, — поклонился алькайд.

— Пустое. Мы конечно же поедем на верфь в Сен-Жан де Люз, но не сегодня. И берегом. Сколько до него: три лиги? Верхом это недолго. Не стоит отвлекать рыбаков от промысла.

— Как прикажете, сир, — еще раз поклонился он. — Вы еще хотели осмотреть наш мыс.

— Тот, с которого вы наблюдаете море?

— Именно так, сир. С него хорошо видна миграция китов. К сожалению, с тех пор как к этому промыслу подключились баски, китов стало значительно меньше в наших водах. Приходится за ними ходить все дальше в океан.

— Я успею до обеда вернуться в кастелло?

— Не обижайте нас, сир. Неужели мы отпустим вас без угощения?

— Я говорю не о еде, а о времени.

— Тогда прошу вас прогуляться по мысу. Там уже все приготовлено и в настоящий момент жарят для нас рыбу на костре. А уж печень трески, особо приготовленную, по-мурмански, мы захватили с собой.

— А саму треску только жарите или коптите тоже?

— И жарим и коптим. И холодным дымом и горячим. Мы угостим вас всем, что делаем сами для себя. На продажу, кроме ворвани и прочих продуктов из кита, мы только селедку солим в бочках. Еще вяленая рыба пользуется большим спросом у горцев, они ее меняют у нас на молоко, сыр и шерсть. Ну и за свежей рыбой постоянно приезжают купцы из Байонны. Тут же рядом…

До оконечности мыса прогулялись неторопливо. Там у мурманов было сооружено из больших камней приличное ветроубежище. С небольшой саклей под дерновой крышей, снаружи больше походившая на кавказский сарай, чем на жилище. Под навесом сушилась треска, отобранная тушками сантиметров по сорок. На открытом очаге мальчишки-подростки жарили ее же. Ту, что не попала под стандарт для сушки. И сразу поедали жареху. Их рожицы блестели от рыбьего жира.

— Дядя Оле, — громко закричал один из них, увидев нашу компанию, — на север ушли два кита и один корабль.

Остальные парни стали быстрее съедать то, что держали в руках.

— Это и есть наши наблюдатели за морем, сир, — указал алькайд на этих пацанят.

Тех было шестеро. От десяти до тринадцати лет с виду. Чумазые от костра и одеты как беспризорники. Правда, не в лохмотьях, но в латаной-перелатаной одежке явно с чужого плеча. Но судя по отношению к ним со стороны мурманов, они явно им родня, а не воспитанники со стороны. Впрочем, если припомнить мое детство, то в деревнях и провинциальных городах до начала 70-х годов двадцатого века донашивать шоболы за старшими братьями или еще какими добрыми родственниками было нормой, а не исключением. Действовал наш советский секонд-хенд в родственных сетях, и без какой-либо коммерческой составляющей.

А вот сарайчик, хоть и неказистый по виду, оказался филиалом рояльной фабрики. Из него мальчишки ловко вытащили к о злы и столешницы, составив их во вполне приличный стол. За ними пришла очередь примитивных лавок, корзин со снедью и небольшого пузатого бочонка. Апофеозом этого действа стала чистая льняная скатерть, которой накрыли изрезанную столешницу.

Нашлись в корзинах и большие серебряные тарелки, на которые вывалили рыбу разнообразного копчения. Заранее все порезанное — бери и ешь. И свежей, жаренной на костре рыбы мальчишки натащили на оструганных деревянных досках.

Даже деревянную лоханку с водой притащили — руки мыть.

— Вам, сир, белого вина или эля? — начал угощать меня алькайд, едва расселись за столом.

Демократично расселись, без чинов.

— Такую рыбу грешно есть помимо пива, — передразнил я Пашу Эмильевича из «Двенадцати стульев», вдыхая аппетитный аромат копчений.

— Как точно сказано! — восхитился алькайд, вот только я не понял, искренне это он или по должности.

Появились разномастные серебряные кубки, надраенные до блеска самое позднее — вчера вечером. Мне поставили самый большой и тут же набулькали в него эля, который оказался слабо пенящимся лягером.

Я попробовал и понял, откуда у французского пива ноги растут по вкусовым качествам. Ни «Будвайзер» ни разу, даже не «Козел Велкопоповицкий» и уж тем более не «Крушовице». Больше напоминало «Жигулевское» производства юга Украины во времена СССР, если смешать его со «Стеллой Артуа». Фильтровать пиво тут также никто не удосужился. Но сойдет для сельской местности, особо под правильную рыбку.

— Хмель сами растите? — спросил я, утолив первую жажду.

— Нет, сир, хмель — дикий. Пастухи у басков собирают его в горах и на рыбу у нас выменивают. Вон они горы — им тут рядом, — махнул он в противоположную от моря сторону.

— А почем? — впился я зубами в треску горячего копчения и чуть не застонал от наслаждения — ностальгия вкуса.

Надо отдать должное, мурманская рыбка была и жирней и нежней той, к которой я дома привык. У нас, как поговаривали, прежде чем треску коптить, с нее рыбий жир вытапливали. А тут он пока всем без надобности.

— Дык… корзина хмельных шишек на такую же корзину сушеной рыбы. Давно так повелось, — откликнулся алькайд.

Мне так хорошо стало на душе, что на миг показалось, будто я привычно пивасиком под рыбку балуюсь в компании реконструкторов клуба викингов после фестиваля. Расслабился малехо и даже анекдот рыцарский рассказал.

— Один кабальеро дал обет убить дракона… — начал я рассказ, размахивая тресковым хвостом.

Мальчишки даже рты открыли, застыв столбиками. А старшие несколько снисходительно промолчали: типа монарх у них молодой — пусть себе развлекается.

— Долго в горах искал дракона, пока наконец-то не наткнулся на пещеру, от которой густо несло запахом рептилии. «Выходи, дракон, на честный бой!» — заорал кабальеро, приготовив свой меч. В ответ — тишина. И опять кричит кабальеро и в рог с натугой дует: «Выходи, дракон проклятый, биться будем!» И опять только тишина в ответ.

Тут я сотворил мхатовскую паузу и держал ее до тех пор, пока слушатели не дошли до кондиции — сейчас лопнем от любопытства и всех забрызгаем.

— И тут сверху раздается густой низкий окрик дракона, — подбавил я в модуляции голоса подобие инфразвука: «Биться так биться, но зачем мне в задницу дудеть?»

Алькайд постарался сохранить невозмутимую рожу, но у него ничего не получилось потому как шкиперы от хохота свалились с лавки и утянули его за собой на камни.

— А еще!!! — завопили мурманские пацаны, моментально получившие по подзатыльнику от старших.

— Можно и еще, — согласился я, глядя, как, держась за живот, хрюкает Микал.

Только Марк Баклажан держал серьезное лицо, потому как ни черта не понимал, чего это мы… Оглянулся он по сторонам и замахнул за щеку большой кусок балыка. Вот он был — и нету. Только Марк вяло челюстями шевелит.

А меня понесло. Я и в прошлой жизни любил и — главное — умел рассказывать анекдоты в компании.

— Ехал как-то один кабальеро — дон Жуан из Ла-Манчи по узкой улочке Толедо. И видит: из окна второго этажа смотрит на него прехорошенькая горожанка. «О! — подумал кабальеро. — Если произвести на нее впечатление, то вполне, вполне… можно с ней и переспать ночку». Поехал он на постоялый двор, вынул свои самые красивые одежды, едет обратно и думает: «Я вот так проеду под ее окном, а она спросит: „Кабальеро, откуда у вас такое красивое перо на шляпе?“ — А я ей отвечу: „При чем тут шляпа, сеньора? Не переспать ли нам ночку?“» — Проехал раз, проехал два, никакой реакции у донны на него. Его это задело, и он придумал очень оригинальный план, по которому не обратить на него внимания эта женщина никак не сможет. Он перекрасил свою лошадь в зеленый цвет.

Мурманы грохнули, не дожидаясь конца истории. Пришлось самому ждать, пока они отсмеются. И очень тяжело было мне сдержаться и не засмеяться вместе с ними, очень уж заразительно они это делали.

— Наконец терпение у кабальеро кончилось, и он, остановившись под ее окном, с раздражением спрашивает: «Донна, вы что, не видите, какая у меня зеленая лошадь?» — На что горожанка, обмахнувшись веером, ему лениво так отвечает: «Кабальеро, при чем тут лошадь? Не переспать ли нам ночку за один серебряный эскудо?»

Потом еще анекдотец. Про то, как Илья Муромец… простите — Сид Камепадор поле боя перепутал…

А там и первый голод с жаждой утолили. И смотрю — за столом остались только я с ближниками и алькайд с тремя начальными мурманами. Мальчишек разогнали по наблюдательным постам, а остальные мурманы очень грамотно взяли убежище под охрану и оборону, но за пределами того расстояния, на котором они могли что-либо подслушать.

Намек понял: пора заканчивать звиздихаханьки и дело делать. Тем более алькайд уже не смеется. А внимательно смотрит на меня и потом переводит взгляд на Микала и Марка.

Я перестал рассказывать анекдоты и заявил в ответ на его взгляд:

— От Микала у меня секретов нет. А негр васконскую речь не разумеет. Но если совсем шифроваться, то вы будете говорить по-мурмански, а Микал мне переведет на язык, который тут никто не знает. Но если так сложно, то можно и Марка поставить на охрану подальше.

— Лучше говорить на языке, который все понимают, — сказал алькайд.

— Микал, распорядись, — приказал я.

Когда мой раб, поставив недовольного амазона подальше от вкусно пахнущей рыбы, присоединился к нам, алькайд наконец-то задал мне вопрос, который его, наверное, поедом грыз с момента нашей первой встречи:

— Сир, вы обмолвились в прошлый раз про остров в океане? Для нас это очень важные сведения, и очень неприятно, что о нем уже знают, потому как с этих мест мы кормимся, после того как из Биская почти ушли киты.

— В этом году на ваш остров случайно наткнулись английские рыбаки. Они назвали его Нью-Фаундленд, — сообщил я им последние исторические новости из моего послезнания. — Пока они держат местоположение острова в секрете, как и вы. Как понимаете, это ненадолго. Вскоре там может появиться официальный представитель английской короны и поставить на острове флаг своего короля. НАМ ЭТО НАДО?

— Что вы от нас хотите? — посерьезнели лица мурманов.

— Чтобы вы поставили на острове форт, над которым развевался бы флаг Наварры. И чтобы этот форт был постоянно населен. С семьями. Там должно быть достаточно людей, чтобы отбиться от пришедшего вражеского корабля. Микал, давай хартию.

Микал порылся в сумке и извлек из нее кожаный тубус.

Забрав у него эту морскую упаковку для документов, я вскрыл ее и вынул оттуда грамоту, заранее красиво написанную Бхутто еще вчера, уже со всеми подписями и печатями. Была чиста только одна строка, в которой должно стоять имя владельца хартии.

— Этой грамотой на остров, назовем его островом Благодати, мной назначается губернатор с правами вицероя. Кто им будет, решайте сами, вам там жить. В дальнейшем на острове у вас будет опорная база для торговли с Русью. На этом берегу корабли этой, назовем так — Бискайской торговой компании — будут базироваться в Сен-Жан де Люзе.

— А почему бы нам не базироваться в одном из бретонских портов, сир? Это будет ближе, — задали мне резонный вопрос.

— Потому что вскоре кто-то из ваших матросов обязательно проболтается по пьянке в портовом кабаке о том, куда именно он ходит с товаром, чтобы получать такие большие деньги, какие он пропивает. А нам желательно этот северный торговый путь как можно дольше держать в секрете. Потому и торговать со всеми будем отсюда, с Берега Басков. Пусть гадают, кто нам товар сюда возит.

— Нас не так много для освоения тех земель. И народец там проживает дюже воинственный и нравом не то что дикий, но весьма коварный и кровожадный.

— От кого я слышу жалобы на кровожадность? — удивился я. — От викингов? Да и плевать нам пока на этот континент на севере. Оттуда, кроме корабельной сосны и кленового сиропа, еще долго возить будет нечего. Разве что те же звериные шкуры. И то еще надо посмотреть, как эти краснокожие дикари их обрабатывают. А насчет людей… после первого похода на Русь у вас будут деньги напрягать капудана на поставку вам рабов, которыми вы будете также заселять этот остров. Условие одно: на острове они получают свободу. Не трели, а бонды. Трели для вас только те, кого в море захватите. Это мое обязательное условие. Можете еще забрать туда желающих переселиться с Ютландии и Норвегии, тех, кому там тесно. Но флаг там будет только один — мой. Никаких других колоний.

— Не будет ли оттуда путь на восток дольше, чем из Биаррица, сир? — поинтересовался один из шкиперов.

— Не дольше чем отсюда, — ответил я, — Микал, давай контур и карандаш.

Микал достал из сумки требуемое. Тот же пергамент, на котором я мурманам уже рисовал берега Баренцева и Белого морей, и свинцовую палочку.

На этот раз я продолжил намечать абрис берегов океана на запад. Исландию, Гренландию, Лабрадор и Ньюфаундленд.

— Вот так будете плыть: мимо Гренландии и Исландии на Фареры, а там мимо Норвегии промахнуться трудно. Идти на север вам еще поможет большое теплое течение. В Исландии можете делать остановки для ремонта и пополнения припасов. И на одном из Фарерских островов, если припрет.

Переглянувшись со шкиперами, алькайд задумчиво сказал:

— Надо думать, сир. Крепко думать.

— Поэтому я вам не приказываю, а предлагаю взаимовыгодное сотрудничество. Всегда лучше, когда человек знает, что в конце тягот его ждет награда. Причем такая награда, которая не зависит от моего сиюминутного расположения или пренебрежения. Оговоренная заранее. Поэтому я и предложил вам создать со мной торговую компанию, имеющую монополию на торговлю с Русью. Теперь — о насущном уже сейчас…

Снова протянул Микалу руку, в которую он вложил еще один кожаный тубус.

— Здесь шесть каперских патентов, — положил я этот тубус на стол между собой и мурманами. — Будет мало — выдадим еще. По ним шкипер судна на свой счет, страх и риск, но от моего имени в любых водах ведет охоту за кораблями франков до тех пор, пока не получит от меня стоп-приказ. Чтобы капера не считали пиратом, этим патентом ему присваивается чин капитана наваррского военного флота. От добычи моя монаршая доля — пятая часть. Имена в патенты впишете сами, только не забудьте сообщить их нам, хотя бы Микалу. Флаг, который вы будете нести во время каперства — зеленый Андреевский крест на белом поле. Кстати, и для каперов морская база на острове Благодати также будет не лишней. Пока нам благоприятствует бретонский дюк, и все порты Бретани для нас открыты, но кто знает, что будет завтра…

Оглядел я посерьезневших мурманов и хмыкнул про себя: «Пиратствовать — это вам, граждане, не лобио кушать».

— Кстати, большое у вас поселение в Сен-Жан де Люзе?

— Большое, сир, но…

— Что «но»?

— Там живем не только мы, сир. В бухту впадает река. На север от нее наша земля, а вот южнее там барония целая. И город за рекой считается уже отдельным.

— Вот завтра поедем и пощупаем за вымя моего барона, — усмехнулся я.

— Это не ваш барон, сир. Там домен руа франков.

Двор замка Биаррица напоминал текстильную ярмарку пополам с закроечным цехом. По периметру у стен и башен стояли столы, на которых по-турецки восседали в ряд портные и, без устали отмахивая правой рукой, что-то шили.

Посередине все столпились перед возами с тканями, что-то выбирая, растягивая, дергая на прочность, чуть ли не на зуб пробуя. А им в это время горожане, в некоем подобии тюрбанов со свесом тряпки с макушки на плечо, ездили по ушам, на все лады расхваливая свой товар. И тут же наматывали на локоть выбранные ткани.

Гвалт.

Рев мулов.

Бардак и анархия.

Самое интересное, что всем этим действом дирижировала моя Ленка, которая решительным голосом отдавала распоряжения, и, что самое удивительное — ее слушались и с поклоном бежали исполнять. В том числе валлийцы и приставленные ко мне пажи.

Сайон за всем этим бардаком на вверенной ему территории наблюдал с высоты второго этажа донжона, стараясь выглядеть невозмутимым. Разве что, увидев меня верхом в воротах замка, поклонился, насколько низко ему деревянная нога позволяла.

«Везет мне на колченогих управляющих замками, — подумалось мне. — Или это общая тенденция пенсионного обеспечения героев феодализма при отсутствии самих пенсий по увечью? Надо осторожно выяснить этот вопрос».

Надев шишак с широкой стрелкой, мне удалось прошмыгнуть сквозь эту толпу никем не замеченным. А уже в королевской башне я поднялся на ее верхнюю площадку, чтобы с высоты обозреть все это безобразие разом, и все прикидывал: хватит ли у меня денег за все это рассчитаться? А то разгулялась придворная братия — обратно не отнимешь. А отнимешь — так на всю оставшуюся жизнь станешь ходить с погонялом «король-скряга». Не столько даже от придворных, сколько от купцов, что еще хуже. Мне это надо?

Купцы мне в будущем нужны будут даже больше, чем придворные. В следующем веке значение купцов поймут все продвинутые монархи и обеспечат им режим наибольшего благоприятствования. А вот царь державы, где основная промышленность — государственная, будет писать через губу королеве, которая эту фишку просекла: «А так как твоей державой торговые людишки вертят, как есть ты пошлая девица».

Обратный путь от верфи я отказался проделать на лодке, к тому же ветер волну поднял, для сёрфинга, может быть, и хорошую, но никак не для прогулки на вельботе.

Мурманы привели нам своих низкорослых мосластых коней. Так себе коняшки, скажем, но — за неимением гербовой и на пипифаксе векселя пишут… Да и путь не длинный.

Проскакали мурманский поселок насквозь, походя отвечая на приветствия, и вышли на берег реки напротив сарацинской галеры. Времени этот вояж занял намного меньше, чем на весельной лодке через залив.

Для переправы нам подали с замкового берега четырехвесельный тузик. А на самом берегу меня уже встречали сарацины с приглашением от старого Хасана подняться на борт.

Капудан, угощая меня кофе, витиевато и многословно благодарил за саму возможность ремонта его галеры в спокойной и дружественной гавани. И за доставленный в необходимом количестве лес. Попросил разрешения покинуть мою бухту и продолжать свое путешествие.

Напоследок Хасан-эфенди одарил меня просто по-царски дамасским клычом с елманью и рукоятью из цельного куска нефрита, перевитого золотой проволокой, юшманом и низким шишаком с бармицей. И юшман и шишак имели золотую насечку, но не письменами из Корана, как это обыкновенно делалось на восточных доспехах, а легким цветочным орнаментом. Все предусмотрел мудрый старик, в том числе и возможные для меня религиозные осложнения.

Узкие пластины юшмана из дамасской стали имели двойное перекрытие. Даже если и удастся врагу всадить железко под пластину, то до тела оно не достанет, уйдя по пластинам в сторону. И самое главное — весил юшман всего восемь килограмм, вместе с кольчужными рукавами и защитой ног до бедер. Меньше чем европейский бронежилет — бригантина. В руках он гляделся как фрак наизнанку. И его очень удобно было надевать, как простой пиджак, застегивая спереди на груди крючками. А то пока тут все через голову надевают…

Шишак кроме небольшого козырька имел забавную стрелку, которую можно было устанавливать двояко. С одной стороны она была просто стальной полосой, с другой ее венчал округлый трилистник, который в походном положении торчал надо лбом, а в боевом играл роль забрала, защищая нос, скулы и рот.

— Хасан-эфенди, я бы с удовольствием купил бы у вас еще четыре таких шлема, — подбросил я шишак на ладони. — Можно попроще, без украшения золотом и серебром.

— Примите в дар, мой эмир, — поклонился капудан, и по его незаметному движению левой рукой один бодигард подорвался с полуюта и через минуту принес просимое в охапке. Четыре простых гладких шишака с бармицей и стрелкой. Почти такие же, как и тот, который я держал в руке, только без каких-либо излишеств.

Другой сарацинский бодигард капудана вернул мне гербовую котту Филиппа, снятую с мачты.

Все. Моего на галере больше ничего не осталось. Пора отпускать капудана за моей же негоцией, к которой я присоединил пару десятков турецких барабанов и одного толкового раба-довбыша.

Начался прилив, и галера потихоньку стала выгребать из узости устья реки.

Когда вспенивая веслами пологую волну, покачиваясь на ней, галера достигла середины бухты, со стороны дороги на Байонну показалось большое пылевое облако, из которого до нас донеслась дробь множества копыт. Все окружающие меня непроизвольно взялись за оружие. Но тревога оказалась ложной. Это сержант с помощью местных «ковбоев» пригнал из города большой табун крупных рыжих мулов. Голов тридцать. За ними, обильно припорошенные серой пылью, катили две телеги, груженные седлами и прочей сбруей.

Вот теперь мои валлийские стрелки стали мобильными драгунами. Может, пошутковать немного и пожаловать им флаг с красным драконом на бело-зеленом поле? И пойдут драгуны-драконы гулять по Европе от меня, а не от французов.

Планы, которыми я жил последние дни, стали потихоньку обрастать мясом. Хочется, конечно, всего и сразу, но так не бывает.

Когда все устаканилось и обе стороны, поняв свою ошибку, начали брататься, я спросил алькайда:

— Сарацины за ремонт и лес рассчитались с вами?

— Нет, сир.

— Что же вы не настояли?

Алькайд промолчал, слегка пожав плечами. Когда ему было на этом настаивать, когда он у меня весь день экскурсоводом работал?

— Запиши эти расходы в счет выплаты части вашей дани мне, — распорядился я.

Мелочь, скажете? Но из таких вот мелочей часто вырастают большие раздражения, переходящие в мятеж. А мне нужна от мурманов предельная лояльность.

И вот теперь с высоты башни мне видны и эта импровизированная замковая ярмарка, и оба табуна на лугу, разделенные ручьем, и суета в поселке мурманов, и сарацинская галера, белеющая треугольными парусами почти на горизонте.

«Организация, организация и еще раз организация — подумал я, — это то, чего мне сейчас уже крайне не хватает. Иначе все это окружающее меня великолепие скатится в анархию, если не в стадо. Сам я за всем приглядеть просто не в состоянии. Значит, надо делегировать права, на которые раздавать патенты. Только вот кому? Скамейка запасных у меня не то что короткая, ее вообще нет пока».

Сержант вот явно заслужил повышение. Хотел я его тут произвести в кабальеро, да Микал отговорил, просветив, что в родной вилье сержанта все дворяне поголовно, как в белорусском шляхетском застянке. Он и так эскудеро по статусу, хотел бы стать кабальеро — давно бы стал им. Для этого ему достаточно было разок прокатиться на юг, поучаствовать в реконкисте против мавров. Монархи Арагона и Кастилии не скупятся на золотые шпоры, если миллит прибыл на собственном коне в полном вооружении. Так и королю платить меньше, но зато доля в добыче больше. Добыча — вещь, по определению предполагаемая в будущем, а траты из казны вполне ощутимые здесь и сейчас.

Думать надо, думать, извернуться словесно, но отметить старого воина, не задев ненароком лелеемые им комплексы и закидоны.

Во двор вкатились еще две повозки. Мурманы, постегивая мулов, отжимали торговцев текстилем из Байонны от лучших мест, не стесняясь пускать в ход короткие тычки пудовыми кулаками. Интересно, что это они привезли на продажу? С телег сдернули кожаные полости, предоставив на обозрение десятки щитов, шлемов, самых разнообразных клинков и боевых топоров. Нюхом почуяли мурманы, где сейчас можно заработать лишнюю копейку. Или как в данном случае — сэкономить на налоге. Вот и подогнали к реализации пиратскую добычу, вскрыв заначки.

За спиной прокашлялся Марк, привлекая мое внимание.

Ко мне издевательской такой походкой подошел шут, сорвал со своей головы шапочку, звякнувшую бубенчиками, и протянул ее мне:

— Надень куманек, тебе она как раз будет! А корону можешь отдать мне.

— С чего это ты так решил? — опешил я.

— А с того, что ты рыбаков забавными историями веселишь. Хлеб у меня, между прочим, отбиваешь. Нехорошо так поступать, куманек. Очень нехорошо.

— Подумаешь, пару анекдотов под пиво рассказал, — пожал я плечами. — Ты лучше по основной работе отчитайся. А шутить будешь в свободное от работы время.

И я отдал ему дурацкую его шапку.

— Ну так слушай. — Шут надел свою рогатую шапку и, звеня бубенчиками, легко вскочил на парапет, сел, свесив с зубца ноги, нахально помахивая ими передо мной. — Забавное тут это виконтство Дакс, скажу тебе, куманек… А забавнее всего отношения виконта, который даже в Даксе не сидит, и самого крупного в виконтстве города Байонны. Там сейчас такая ситуация, что город как бы перестал быть феодальным, но и свободным королевским городом не стал, потому как нет у него для этого правовой основы. Фуэро не то… — засмеялся дю Валлон.

— Фуэро, говоришь, у них не той системы, — поддержал я шута в веселье, — это мы быстро исправим, так как я все же Божьей милостью…

— Не все так просто, куманек. Если бы все зависело просто от монаршего ордонанса, то уверяю тебя, Паук давно бы его прислал из Тура, как слал дозволения им на ярмарки два раза в год. Тут столько тонкостей намешано в правах и привилегиях, начиная от владычества римских проконсулов, что сразу так и не разобраться. Но… — Тут шут поднял указательный палец. — Ты как-то обмолвился, еще на Луаре, что тебе легиста не хватает, чтобы в таком дерьме копаться. Так вот я тебе такую зубастую акулу от римского права в этом городе нашел, что сам его боюсь. Причем легист не местный, а проездом, что характерно.

— А чего тогда не привез его с собой сюда?

— Почему не привез? Обижаете, сир. Он у вас в приемной сидром наливается… — шут пощелкал пальцами, припоминая словечко, — na scharu.

— Слезай, — выдал я ему руководящую указивку. — Пошли, послушаем курс современного городского права. И не сачковать мне, а то знаю я вас — вагантов.

— Сир, но вас портной давно дожидается. И ткани нужно выбрать.

— Снятие мерок с моего тела вряд ли помешает легисту проявлять свое красноречие. А ткани, я думаю, Элен давно уже выбрала. В этом она понимает лучше меня.

Глава 7

НОРМАЛЬНЫЕ ГЕРОИ ВСЕГДА ИДУТ В ОБХОД

К предместьям Сен-Жан де Люза доскакали как раз к обеду. Хотя «доскакали» — это фигура речи. Ехали не торопясь, перемежая широкий шаг с коротким галопчиком на недолгое время. Пятнадцать километров — это для автомобиля пустяк, а вот на лошади, да еще колонной, щадящим маршем делается ровно столько же, сколько и пехотинец за день проходит — тридцать километров примерно. Можно, конечно, и вдвое больше проскакать, а если напрячься — то и втрое, только потом лошадям нужен длительный отдых. Лошади не люди, устают быстро.

Видок был у нас «мама не горюй» — все покрытые толстым слоем серой пыли, а выезжали из Биаррица такими франтами…

Вчерашний день с его примерочным и пошивочным безумством был просто фееричным. У всех крышу посрывало, у мужиков даже больше, чем у баб. Пришлось даже специально спускаться и сообщать купцам, что я плачу за свою свиту, и только. А то тут и замковые все наладились упасть на хвост, чуя халяву. И мастеровые из Нанта робко подтянулись с теми же намерениями, нетерпеливо подталкиваемые своими женами.

Сказал сержанту, чтобы тот объявил, что те, кто не входит в список свиты принца — платят за себя сами. А списка как такового у меня пока и нет. Такая вот подлянка. Чтобы служба медом не казалась.

Потом позвал к себе шута — его тоже обмеряли. Потому как нужна для дела и нормальная одежонка, не только шутовская униформа. Да и легиста ему тоже послушать не мешает. Инициатива, как известно, имеет инициатора.

Но пока диктовал Бхутто список свиты, то и ему приказал одеться соответствующе его должности. А то стоит тут за конторкой бедным родственником без претензий, в чем на корабле одели. А мне невместно, чтобы мой личный писарь носил цвета неаполитанского короля.

Заглянул Грицко в новых рубашке и шароварах. Камчатых, ёпрть. Хотел тут же исчезнуть, но я ему такого случая не дал.

— Сеньоры.

Все дружно выстроились у стены, склонив головы.

— Дон Григорий, на колени.

Гриць привстал на одно колено посреди комнаты.

Я вынул из-под юшмана на столе дамасскую саблю и коснулся елманью сначала левого, а потом правого плеча дзапара.

— Встань, кабальеро.

Вложил клыч в ножны и торжественно двумя руками вручил казаку оружие.

— Владей!

Григорий снова опустился, только уже на оба колена, вынул клинок из ножен на треть, мимолетно полюбовался рисунком дамасской стали, оценил, осторожно коснулся губами клинка и сказал с легкой хрипотцой по-руськи, глядя мне в глаза:

— Саблю тебе целую, княже.

Чуть слезу из меня, сволочь, не вышиб. Надо же, какие эмоции да в такой прочной упаковке…

— Иди, подбери себе у мурманов доспех и шлем.

— А шапку каракулевую? — усмехнулся Гриць, вставая с колен и надевая перевязь сабли через плечо.

Припомнил, стервь, мою подколку на галере.

— Как заслужишь, так сразу и получишь ее, — усмехнулся я, вызвав ответную улыбку на лице казака.

Ну что за черт, никак не доберусь до легиста, потому как после не успевшего уйти дзапара нарисовался старший валлиец — командир двадцатки лучников Оуэн Лоугох ап Ллевелин. Из рода Ллевелинов, значит. Чувак королевских кровей — его предки были последними независимыми правителями Уэльса. Впрочем, это не особо признается англосаксами в Лондоне. У них там свой английский принц Уэльский, типа дофина у франков.

Вопрос у валлийца был существенный и на злобу дня: относятся ли они к свите принца или просто подразделение наемников? На что им надеяться, и надеяться ли вообще?

— Я пока еще этого не решил, — ответил я ему.

И тут же поспешил успокоить, а то рожа у него стала такой разочарованной, будто первая любовь оказалась безответной:

— В любом случае на оплату ваших услуг это не влияет.

Поглядел ему в глаза, понял, что ляпнул что-то не то, и выдал еще одну сентенцию:

— Мне бы не хотелось вас ставить в свиту рея Наварры, потому как тогда между мной и тобой образуются еще командиры.

Вроде он понял, что я хотел сказать.

— Нас конечно же волнует наш статус, сир, но мы бы хотели подчиняться лично вам. Не важно, какому вашему титулу, — ответил он мне.

И тут меня осенила идея, подкупившая своей новизной:

— Ну, если вы так ставите проблему, то будете отрядом телохранителей командора ордена Горностая в Пиренеях. А командор тут я. Устраивает?

И смотрю на его реакцию.

— Я согласен, — спокойно ответил Оуэн.

— Это будет для твоих бойцов надолго, риг, — сказал я, сознательно используя древний валлийский владетельный титул. — А для тебя — так навсегда.

— Я согласен. Дома меня ничего не держит, кроме притеснений от англичан.

И валлиец твердо сжал губы.

Я еще прикинул, стоит ли это делать, и решил, что стоит.

— На колени.

На место, где недавно стоял казак — потомок половецких биев, опустился вольный стрелок — потомок последних валлийских верховных ригов.

Я протянул, не оглядываясь, правую руку, и понятливый Филипп вложил в нее мой меч. Уже без ножен.

— Оуэн Лоугох ап Ллевелин, ты, достойный этой чести, посвящаешься в кавальеры ордена Горностая.

И я опустил меч на его левое плечо.

— Отныне твой девиз: «Моя честь называется верность». А твое имя — Оуэн де Ллевелин.

И клинок переместился на его правое плечо.

Дамуазо Филипп подсуетился, вытолкнул ко мне виконта де Базан с орденской шкатулкой в руках и забрал у меня меч.

Я взял из заранее открытой шкатулки серебряную орденскую цепь и надел ее на шею новоиспеченного рыцаря.

— Встань, кавалер.

Валлиец встал, мы обменялись братским поцелуем, после чего я тыльной стороной ладони ударил его по щеке. Сильно ударил, даже тонкая струйка крови показалась из угла его рта.

— Прими этот удар как последний в своей жизни, оставленный без ответа. Для того чтобы ты крепче запомнил этот день на Берегу Басков в шато Биарриц. Отныне твоя жизнь принадлежит ордену. И только ему.

И, повернувшись к остальным, заявил:

— Этот день стоит отметить, сеньоры. Всем вина, а новоиспеченным кабальеро — еще и золотые шпоры.

А сам подумал, что если кто-то еще заглянет в кабинет, пусть даже последний водонос, то я его тоже посвящу в рыцари. Ради прикола.

Но следующим вошел в кабинет дон Саншо, и мой ернический порыв пропал.

— Феб, я тоже могу переодеть своих людей? — спросил он с неуверенной надеждой.

Чуть не вырвалось у меня интеллигентское присловье двадцать первого века: «говно вопрос!», но я вовремя прикусил губу.

— Конечно, Саншо. — И протянул ему список своей свиты. — Допиши сюда своих.

Над колонной, а такую толпу людей, коней и мулов трудно называть кавалькадой, развевалось знамя Вианы, которое всю ночь старательно вышивали все замковые женщины Биаррица под руководством Ленки, оставившей меня без женской ласки. Зато я всласть выспался. Во всем есть свои положительные стороны. От юношеской гиперсексуальности тоже надо временами отдыхать.

Передовым дозором на сотню метров впереди всех скакали четверо амхарцев в развевающихся черно-синих плащах. На левом плече каждого рыцаря Святого Антония красовался на черном фоне синий крест в белой окантовке. Только у Гырмы крест был двойной. По какому принципу они так разрисовались, мне как историку конечно же было любопытно, но не это знание имело сейчас для меня приоритет. Оделись амхарцы вчера вполне по-европейски. Разве что шоссам и пуфам они предпочли неширокие шаровары. К подаренным мной сарацинским шлемам, на которые они накрутили из крашеного конского волоса черно-синие бурлеты со свисающей на затылке косицей, они выбрали себе у мурманов простые вороненые кольчуги с короткими рукавами. Кольчуги скрывала гербовая котта, явно выбивающаяся из гербового ряда Западной Европы, — черная с боковыми синими вставками. На груди изображение того же креста, что и на плаще. Мурманы же снабдили их также прямыми длинными мечами и листовидными наконечниками для копий. Древки запасные нашлись в замке, как и непарные латные рукавицы на правую руку, с крагой-наручем из толстой кожи с приклепанными металлическими пластинами. Большим щитам они предпочли стальные кулачные баклеры, которые сейчас у них болтались на левом локте.

Я держал от передового дозора дистанцию, достаточную для того, чтобы поднятая им пыль успела улечься, однако все равно хоть и не так, как в хвосте колонны, но пропылился.

По бокам моей кобылы трусили рысью легист и шут, развлекая меня по дороге нюансами средневекового городского права и местных фуэрос, многим из которых не менее тысячи лет. Но баски за свои привилегии и свободы зубами держатся, и это приходится учитывать всем, кто с ними имеет дело. С 1425 года Страна Басков из трех провинций — Бискайя, Гипускоа и Алава, формально независима и сама себе выбирает сюзерена. Бегетерия называется. Кастильская корона, избранная в прошлый раз сеньором Басконии, попыталась из каждой их области сделать графство, но обломилась. Титулярные графы, назначенные из Мадрида, есть, а графств как таковых — как не было, так и нет.

Вот эту тему и втирал мне под перестук копыт по старой римской дороге легист из Байонны, а на самом деле — из Вероны итальянской. Тезка мой — Франческо, основательный и кряжистый мужик тридцати пяти лет, похожий на попа своей черной мантией, но с длинной рапирой на боку. Этот славный представитель третьего сословия, магистр семи искусств Болонского университета и доктор права университета Сиены Франческо делла Капулетти был навечно изгнан из родного города герцогом, после того как их молодежь устроила в городе резню с молодежью из клана Монтекки. А как только появились первые жертвы, то с обеих сторон вмешались взрослые, и на главной площади города состоялось натуральное «ледовое побоище», после которого, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, веронский герцог разогнал действующих лиц из города на разные сроки. А зачинщиков с обеих сторон изгнал навечно.

— Давно это было, — закончил свою биографию легист. — С тех пор шатаюсь по университетам Европы. Последние пять лет изучаю гасконские фуэрос — очень увлекательный и совершенно не поддающийся классификации материал, сир.

— А из-за чего резались? — спросил я его с ехидцей послезнания. — Девку, что ли, не поделили?

— Если бы не поделили, сир. Много хуже. Молодой ученик скульптора Ромиро из рода Монтекки совратил невинную тринадцатилетнюю девочку из нашей семьи, уже засватанную за конта. — Легист ненадолго замолчал, потом сказал с выдохом: — Юлию… Она потом от позора зарезала себя кинжалом. Как можно стерпеть такое оскорбление?

— А может, это была любовь? — предположили, припомнив щемящую музыку Нино Рота.

— Скажете тоже, сир… Какая любовь может быть у тринадцатилетней девочки? А вот совратить невинность очень легко.

Вот такой вот легист мне достался — большая умница, но дикий бретёр, как погляжу. Пока он при мне только на временные платные консультации приставлен. А там будем посмотреть. У него кроме необходимых мне знаний и умений есть еще очень симпатичная черта — отсутствие в Наварре каких-либо корней. Про связи его с гасконской знатью не поручусь, потому как не знаю, где он тут пять лет лазил, по каким замкам, изучая местные фуэрос. Но это уже работа шута — выяснить темный бэкграунд маэстро Франческо делла Капулетти.

Оглянувшись, увидел из-за широких плеч Марка, который легко, но гордо нес мое знамя, как на изгибе дороги замыкающие нашу колонну валлийцы ярко выделяются на фоне пожухлой зелени крупными рыжими мулами и белыми плащами. Лучники оказались самыми умными — пошили себе за вечер пыльники из тяжелого неокрашенного шелка. На левом плече каждого из них красовался черный геральдический горностай. Нечто среднее между египетским крестом с раздвоенной нижней лапой и пиктограммой человека. Не вышитый, а нашитый из кусков черного сукна — аппликация называется. Рядовые валлийцы, к моему удивлению, легко приняли орден и свое служение ему. А может, чем черт не шутит, когда Бог спит, — у них свои вассальные обязательства перед Ллевелинами, которые наружу не выпячиваются. Надо будет намекнуть дону Оуэну, чтобы тот послал весточку на родину и пригласил на службу еще стрелков. Десятков так семь-восемь. Не помешают.

Да, еще… издал я указ, пока только по Беарну, что рыцарь чести ордена Горностая имеет право на обращение к себе «дон». Это большая честь на Пиренеях, в этом веке не каждый нобиль имеет на нее право. Престиж ордена стоит поднимать на самую верхотуру феодального почета, раз уж звание орденского рыцаря никак не сопряжено с земельной раздачей и денежной рентой.

Ну, наконец-то въехали мы в Сен-Жан де Люз, а то надоело пыль глотать…

Подозвал к себе алькайда, и когда тот подъехал ко мне на своем «пони», спросил:

— Теперь куда?

— В порт, сир. Время обеденное, а там хорошая рыбная таверна. Можно спокойно пообедать с видом на корабли. На веранде и во дворе на всех места хватит. Там нас алькайд де Люза сам найдет. А за коней не беспокойтесь, найдется кому их обиходить.

— А разве вы не одна община?

— Одна, сир. Но согласно первому договору, заключенному еще пятьсот лет назад, мы сами выбираем себе хунту и двух алькайдов. У басков алькальды делят время, а мы поделили территорию. Наш народ все же больше приучен к единоначалию. Вот за этим поворотом, сир, шагов сто проехать — и мы на месте.

— Баски с вами в этом же городе живут?

— Нет, сир, они через реку в городке под названием Сибур. А вот евреи живут у нас, на том берегу их сильно барон притесняет.

— Отдельным кварталом?

— Что вы, сир, их тут мало, чтобы селиться целым кварталом.

— Тогда, на будущее, не допускайте этого.

— Чем это нам грозит, сир?

— Они поставят стену вокруг квартала и заведут в нем свою власть, свою полицию и свой суд. И не пустят туда городскую стражу ловить укрывшихся преступников из числа своих. А потом, когда им станет выгодно, они вас же и обвинят, что вы их загнали в гетто и притесняете. Так что пусть живут среди людей и по законам города, а не своего квартала.

Сам городок Сен-Жан де Люз по архитектуре ничем не отличался от остальных поселений басков на этом берегу. Первые этажи — из камня, вторые — каркасные с заполнением из сырцового кирпича. Все стены ярко выбелены, на крышах — рыжая черепица. Двери, балки и жалюзи — ярко-красные. Не подумаешь даже, что тут норвежцы живут.

Впрочем, ничего странного. То, что очень хорошо приспособлено к окружающим условиям, перенимается очень легко. Те же запорожские казаки, переселенные императрицей Екатериной Великой на Кубань, быстро отказались от турецких шаровар и переоделись в черкески. И кавказскую же рубаху — бешмет, надели вместо вышиванок. И бурку переняли. И ноговицы обули, оставив малороссийские чеботы лишь для работы по дому. Потому как по тем горкам Северного Кавказа, поросшим диким кустарником, лазить в местной одежде удобней. Это потом уже цари кодифицировали им эту одежду как казачью униформу.

Так и тут — мурмана не всегда от баска и отличишь, разве что высоким ростом и светлой шевелюрой. Да и то не всегда. И матросские галстуки — прямо советские пионерские, они носят. И береты. Разве что на море сохранили свои старые наработки, типа штормовок из кожи тюленя, но это у них баски сами активно перенимают. Такая вот культурная диффузия.

На постоялом дворе без названия, который алькайд обозвал таверной, умылись, почистились, обиходили лошадей.

И только я в компании легиста приступил к дегустации кальмара, приготовленного в собственных чернилах — вот ни разу такого не ел в прошлой жизни, как прибежал дамуазо Филипп и, вопреки своему обыкновению, еще издали громко закричал, размахивая руками для доходчивости:

— Сир, там в порту стоит та лоханка, которая нас в Руан отвозила.

И видя, что я не врубаюсь, добавил:

— На ней должен был сюда ваш паж Иниго приплыть.

— Иниго де Лопес? — вскочил я на ноги. — Где он? Веди его сюда.

— Нет его на корабле. Шкипер сказал — домой унесли.

— Как унесли?

— Так он же раненный в обе ноги, сир.

Лицо юного дворянина выражало скорбь за товарища.

— Давай ко мне сюда шкипера, — приказал я и продолжил прерванную трапезу, впрочем, уже без особого аппетита — испортили.

Встревожился я за своего пажа. Чувствовал свою вину за то, что, не разобравшись в новых реалиях, послал мальчишку на верную смерть. А теперь еще — долгую и мучительную смерть. При современном-то уровне медицины, где у врача «персональное кладбище» больше, чем у любого старого вояки…

— Продолжайте, мэтр, — обратился я к обедавшему со мной легисту, когда Филипп убежал за шкипером.

Король не должен показывать дружественному окружению свои слабости, ибо они делают его уязвимым для окружения враждебного.

— Таким образом, ваше величество, в Лангедойле все опирается на службу бальи, а в Лангедоке — на сенешалей. Сенешальство — вот где кроется ключ к управлению этими землями, а не в их феодальной структуре. Виконтства здесь большие по территории — иной раз в них не только по нескольку сенешальств, но они даже не совпадают границами с сенешальскими округами, не говоря уже о барониях, — вещал краснобай от юриспруденции, явно нравясь сам себе. — Но самое интересное то, что тут, на юге, в отличие от севера Галлии, не прижилась система частного откупа налогов. Как только появляется новый налог, то штаты провинции или хунта города моментально откупают его и собирают сами, без посредников. И таким образом население меньше страдает от злоупотреблений сборщиков, а сеньоры получают свои сборы без дисконта. Крупные города на юге достаточно развиты, чтобы эффективно самоуправляться, и мечтают о выделении их территорий в отдельное сенешальство, и готовы за эту мечту солидно раскошелиться. Так же, как и за права сеньора города. Нельзя только допустить продажу муниципальных должностей за деньги, лучше законодательно укрепить выборы городских чиновников.

— Вы это про Байонну трактуете, маэстро?

— И про Байонну тоже, сир.

— Не станет ли так, что, откупив права сеньора, города перестанут вообще платить налоги государям?

— Это не так, сир. Городской патрициат прекрасно понимает, что налоги им придется платить в любом случае: если не добровольно, то принудительно. Весь вопрос в том, сколько будет стоить администрирование этих налогов. Есть такие налоги, что их сбор обходится дороже того, что собирают. А самое важное для них, что права сеньора им гарантируют независимый суд.

— Без права апелляции к государю? — удивился я.

— Это вопрос переговоров, сир. Но думаю, что мелкие преступления можно отдать им и без права апелляции. Зачем вам заваливать свой суд делами о пойманном с поличным воришке с рынка? Или конокраде с постоялого двора?

— Тут надо хорошенько подумать, маэстро, чтобы отделить агнцев от козлищ. Чтобы совсем не оставить простой народ без помощи от произвола сильных горожан. Третье сословие умеет угнетать простой народ не хуже аристократов, а в чем-то даже и лучше, из-за хорошего знания их жизни.

— Вы правы, сир, это необходимо еще раз обдумать.

— Кто из нас легист?

— Вы даете мне такое поручение, сир?

— Считай, что уже дал. Мне нужен всеобъемлющий договор с хунтой Байонны, чтобы потом не спотыкаться в казуистике. Это реально?

— Более чем, сир. Но я бы не называл это договором.

— А чем?

— Скажем так, обменом взаимных обязательств и передачей прав. Договор предусматривает наличие равных договаривающихся сторон, что в данном случае неуместно.

— Что еще они хотят?

— Не отдавать горожан вам в ополчение, сир. Так они несут серьезные убытки, оторванные от семей и от дела, которое их кормит. Доходит даже до разорения некогда крепких домохозяйств, как это ярко показала Длинная война. Но в то же время они и финансово, и людскими резервами готовы самостоятельно оборонять город от врагов своего сюзерена.

— И это все? Даже щитовых денег от них не будет вместо ополчения?

— Нет, сир. Щитовых денег как таковых не будет, но они готовы ежегодно выделять определенную сумму на содержание некоего количества профессиональных миллитов, которые будут постоянно служить их сюзерену вне территории города.

— И таким образом они хотят моими руками избавиться от шаек дезертиров, которые грабят их в пригородах?

— И это тоже, сир. Но рутьеры — не главная беда Байонны. Рутьеры сейчас веселятся севернее Гаронны, потому как южнее уже существенно огребли оплеух. В большие шайки им сейчас экономически невыгодно собираться — просто не тот кормящий ландшафт. Не прокормиться грабежом большой банде, а десять-пятнадцать человек, даже с оружием, хорошей баронской дружине — на один зуб. К тому же южнее Гаронны никто еще не осмелился отобрать оружие у крестьян. Попробуй отбери его у гасконцев!

Легист усмехнулся уголком рта и потряс пустой глиняный кувшин, в котором еще недавно был вкуснейший сидр. Был.

Я махнул рукой и подбежавшему гарсону заказал еще два таких кувшина.

— Отсюда и бедность местных помещиков? — предположил я. — От всеобщего вооружения крестьян?

— Скорее, сир, от бездумно введенного майората на землях домена руа франков. Вопреки всем местным обычаям.

— Если все города мне будут регулярно платить за содержание постоянного войска, то я тогда смогу создать не один полк из кадетов. И не два.

— Именно. Я к этому вас и подвожу, сир.

— Заманчиво. — Я налил себе сидра.

Глотнул шипучку, приятно пахнущую яблоками, и повторил:

— Заманчиво, но такое не создать за один месяц.

— А если города эти деньги внесут вперед?

— Тогда есть тема для переговоров. Здесь вы мой консульт или их?

— Здесь я посредник. Но сам я, сир, сторонник сильной государственной власти. Я насмотрелся в Италии, как выглядит грызня мелких государей и к чему она приводит.

— А если еще отменить внутренние таможни? — кинул я пробный шар.

— Сир, за это они будут целовать следы от ваших ног.

— А потери казны от таможенных поступлений возместят?

— С этим сложнее, но вы сами понимаете, сир, как увеличится торговый оборот, а с ним и налоги, без номинального повышения оных. Тем более что большинство мелких таможен принадлежит не вам, а феодалам на их земле. К тому же сильный город — это реальная опора государя от феодального неповиновения.

— Это да, — усмехнулся я. — «Галантерейщик и кардинал — это сила!»

Легист сделал удивленные глаза. Но я не стал заострять его внимание на девизе господина Буонасье, вылепленного талантами Дюма и Юнгвальд-Хилькевича, и съехал с темы:

— Лучше, мэтр, просветите меня в вопросе, как можно законно поменять одно феодальное владение на другое. Скажем так, приблизительно равные по статусу.

— Очень легко. Если это аллод с обеих сторон, то достаточно простого договора мены, удостоверенного нотариусом. Или две купчие крепости, коль заранее известно о возможном протесте их сеньора на мену. А если это феод, то кроме обоюдного согласия требуется еще и согласие сеньора, давшего вассалу этот феод. Вот фьёфы менять очень сложно, потому как будет задействовано казначейство.

— А в чем сложность с фьёфами, маэстро?

Но ответа я не услышал, так как двое беарнских стрелков, возглавляемых Филиппом, с шумом втолкнули в таверну основательно помятого моряка.

— Маэстро, прошу меня извинить, — прервал я начавшего отвечать мне легиста, — но пришло дело, которое важнее по приоритету. Но позже мы еще обязательно вернемся к проблеме обмена jilplocshady…

И, повернувшись к Филиппу, приказал:

— Давай его сюда.

Шкипер нефа «Морская лань» — круглой трехмачтовой коробки с вогнутой палубой, стоял, перетаптываясь передо мной, мял свою шапку и что-то мямлил.

— Подробнее говори и вынь изо рта, что жуешь, — перебил я его.

Шкипер непроизвольно помял себе щеки левой ладонью. И доложил уже вполне сносно по членораздельности речи:

— Ваш паж, сир, прибыл на корабль в Руане и тут же приказал сниматься с якоря, показав от вас письменное указание. В Английском канале напала на нас галера франков, вооруженная бомбардами. Сеньор Иниго принял на себя командование арбалетчиками и долго не давал франкам приблизиться к нам на расстояние абордажа. А потом франки жахнули из бомбарды, и каменное ядро, пробив фальшборт, прошло как раз между ногами вашего пажа, застряв в противоположном борту… Вы сами можете это ядро увидеть, его еще не выковыряли из обшивки. И залатанный кое-как фальшборт тоже можно осмотреть…

Взрослый человек — лет сорока, с уже заметной лысиной со стороны расчерченного морщинами лба, он явно чувствовал себя виноватым перед мальчишкой, за то, что не уберег его пажа — такого же мальчишку, хотя сохранил корабль и довез всех до порта назначения с рекордной для этого времени скоростью. Вот так всегда: героизм исполнителей — это, мягко скажем, недоработки тех, кто отдает приказы.

— На наше счастье, сир, поднялся ветер, и мы смогли, поставив все паруса, оторваться от преследования, — закончил шкипер свою оправдательную речь.

— С Иниго Лопесом что сделали?

— Ноги мы ему сразу в лубки взяли, сир. Но в Бискайском море налетел сильный шторм, во время которого ваш паж упал с койки и снова сломал ногу о палубу, но уже в другом месте. Собрали ее как смогли. По прибытии сюда сразу вызвали лекаря, который переложил лубки и приказал нести его домой.

— Когда?

— Позавчера. Четыре матроса понесли его на носилках в Лойолу.

— Груз где?

— Сир, не смогли мы взять заказанный вами груз, так как галера франков отогнала нас от британского берега.

— Сеньор Лопес в сознании?

— Да, сир. Только он сильно страдает от болей. Лекарь сказал, что, скорее всего, дома ему снова сломают ноги, иначе они криво срастутся.

— Бедный Иниго, — сказал я и перекрестился. — От судьбы не уйдешь.

Именно так… Не при обороне Помплоны, как в той истории, которую я покинул, так в морском сражении Лопес ранен, и снова в ноги, и снова пушечным ядром. Как тут не уверовать в предопределение… Значит ли это, что и мне также не уйти от судьбы быть отравленным в По? Настроения такая мысль не поднимала. Наоборот, вскипала дикая злость неизвестно на кого.

«Ладно, — думаю, — дали мне неведомые благодетели неизвестно за что после смерти порезвиться год с хвостиком. Так я вам порезвлюсь.

Я вам так порезвлюсь!

Я вам так порезвлюсь!

Я вам так…»

— Сир, какие будут приказания? — спросил неизвестно откуда возникший сержант.

Усмирив возбудившееся дыхание, я спросил его:

— Эрасуна, как далеко отсюда до Лойолы?

— Не так чтобы очень, сир. Немного не доезжая Сан-Себастьяна, свернем на юг, а там упремся. Лиг с полста выйдет.

— Так, — хлопнул я ладонью по столешнице, — едем в Лойолу.

— Ты собирался навестить местного барона, куманек, — подсказал шут. — И взять его за вымя. Я бы не хотел пропускать такой эротический экзерсис.

— Только если проездом заскочим. Матросы уже три дня Иниго несут. Догоним. Кстати, где лошади и стрелок, который его опекал? — повернулся я к шкиперу.

— Лошади здесь, сир, — поклонился он. — Все четыре андалузца. В конюшнях этой таверны. А вот стрелок — на корабле. Он ранен в ногу арбалетным болтом. Правда, в мякоть, но ходить пока еще не может. Много крови потерял. Слаб.

— Еще раненые на корабле есть?

— Как не быть, — горестно откликнулся шкипер.

— Тогда почему Лопеса понесли домой, а не лечат вместе со всеми?

— Он сам так пожелал, сир, — сказал сержант. — Шкипер не посмел ему противоречить. Иниго — знатный сеньор и придворный.

— А чего его пешком понесли, не могли носилки на лошадях соорудить, как мне?

— Пешком меньше трясет носилки, сир. А скорость примерно одинаковая, что кони носилки несут, что люди.

— Что там у нас еще запланировано здесь? — спросил я, потому как известие о беде Иниго все остальное выбросило из головы.

— Хунта общины ждет встречи с вами, сир, — подсказал алькайд цель нашего путешествия.

— Давай их сюда, тут посовещаемся, — перевел взгляд на сержанта. — А вы готовьте коней к походу. Трактирщик — вина! Какое у тебя самое лучшее.

И стрелкам, которые все еще держали шкипера за локти, приказал:

— Отпустите его.

Как только шкипера освободили, я сказал ему:

— Прошу нас извинить. Недоразумения случаются всегда. И вы по-прежнему на моей службе. Так?

— У меня с вами контракт на фрахт до конца сезона, сир, — угодливо поклонился шкипер.

Кланяется, улыбается, зараза, а по его продувной харе явственно читалось, что он предпочел бы немедленно разорвать контракт, даже потеряв деньгами. А вот хрен ему по всей морде. У меня на этот «корапь» появилась идея. Надо ее только с легистом обкатать по дороге.

Шато Дьюртубие вырастало на наших глазах из-за плоского холма почти на самой римской дороге, которая тут делала плавный поворот. Круглые башни со свинцовыми крышами, похожими на шлемы-шишаки, соединены короткими стенами. Все построено из серого дикого камня. Даже не замок — шато, и не манор, у которого башни только по углам, а просто бастилия какая-то. Ярко выраженного донжона я не увидел. Моря с этого места уже не видно, и замок обрамляли зеленые горы, поросшие старым лесом.

Трубач из беарнских стрелков загудел в рог только тогда, когда я, наклонившись под полуспущенной решеткой, въехал на замковый двор, где мои амхарцы уже прижали лошадью к правой воротной башне ошарашенного стражника, вооруженного короткой алебардой, которую он от страха не знал куда девать. Его испуганные глаза стреляли по сторонам из широкого выреза старенького покоцанного барбюта, ища куда бы спрятаться от этих страшных черных рыцарей. Ну так неси службу как следует, чтобы от неожиданности в штаны не класть. Нынче вам не давеча…

Хозяин замка — представительный чернявый мужчина лет за сорок, успевший опоясать мечом простую кольчугу, держал в руках салад с откинутым забралом и появился на крыльце донжона, который в замке все же оказался, но невысокий такой. Выскочил он, правда, когда последний валлиец проскакал воротный туннель и, осаживая мула, притулился к строю своих собратьев у внутреннего фаса стены замка.

Впрочем, последним во двор Дьюртубие неторопливо въехал на беломордом ослике нотариус города Сибур, которого мы силком вытащили из его конторы, когда проезжали мимо него по городку. Легист надоумил.

За хозяином в дверях показался молодой человек лет двадцати с охотничьей рогатиной в одной руке и с павезой, расписанной бело-сине-зеленым триколором — в другой. Такой же крепкий и чернявый, но в отличие от отца — кудрявый. То, что они близкие родственники, было видно сразу.

— Чем обязан такому заезду? — рыкнул барон аки тигра.

Судя по хозяйскому окрику, никем другим он оказаться не мог.

— Преклони колени перед своим сеньором! — с вызовом продекламировал виконт де Базан.

— Мой сеньор — руа франков! — Барон гордо вскинул подбородок.

— Уже нет, мон шер, — ласково и с улыбкой встрял я в разговор. — Мы с моим дядей махнулись, не глядя: все мои виконтства в Этампе и Шампани — на все его виконтства южнее Гаронны. Несколько неравнозначный обмен, скажу я вашей милости, но разве особо поспоришь с руа франков Луи Одиннадцатым? Вы же знаете, насколько он упрям. Позвольте представиться: дон Франциск Первый, Божьей милостью рей Наварры, суверенный принц-виконт Беарна, принц-соправитель Андорры, конде де Фуа и Бигорр, командор ордена Горностая и прочая, и прочая, и прочая…

И, не слезая с седла, слегка склонил голову чуть налево, чтобы не было это поклоном как таковым, а всего лишь салонным жестом.

Марк при этом развернул за мной мое знамя, поведя им из стороны в сторону для лучшей узнаваемости.

— Барон Педро Дьюртубие, сеньор Уррюнь, ваше величество.

Барон отвесил мне самый настоящий придворный поклон, отмахнувшись вместо шляпы шлемом. Впрочем, перья присутствовали. Целых три и все белые. Из страуса выдернутые; возможно, даже живьем.

— Могу я осмелиться предложить вашему величеству вина с дороги? — предложил любезный хозяин.

— Лучше сидра, — ответил я, соскакивая с кобылы. — Нам нужна свежая голова при решении государственных вопросов.

— Какие государственные вопросы могут быть в нашем захолустье, — стал прибедняться барон.

— Я прибыл сюда до вашей милости принять у вас оммаж и фуа за вашу баронию.

— Но, ваше величество, я связан оммажем с руа франков, который я дал ему лично восемнадцать лет назад, на этих самых камнях, — топнул он ногой о брусчатку двора, — когда мой монарх гостил в этом замке.

— Сеньор у вашей земли поменялся. Увы, барон: «Род приходит, и род уходит, а земля пребывает вовеки». Так что это уже не ваша земля, а моя. Такова структура момента. И чтобы она снова стала вашей, от вас требуется принести мне тесный оммаж. Не меньше.

— Прошу вас и вашу свиту пройти в трапезную, ваше величество. О ваших воинах и конях позаботятся.

И барон сделал вполне куртуазный приглашающий жест.

— Базан, Фларамбель, Микал, Ллевелин, шут, пажи, легист и нотариус — со мной, остальные ждут во дворе. — И я подмигнул Эрасуне.

Сержант кивнул в подтверждение, что замок обязательно будет им взят под охрану и оборону.

Марк молчаливо двинулся за мной, отдав знамя кому-то из беарнских стрелков. Без приказа. Не драться же мне с ним?

Амхарцы остались у ворот, только спешились. Стражник баронский был уже без алебарды. Но все такой же ошеломленный неожиданным вывертом судьбы.

Хоть я виду не подавал, когда входил в баронскую трапезную, но зол я был основательно. А что прикажете чувствовать, когда почти целого короля под собственным знаменем тормозят какие-то баронские таможенники на сибурском берегу Нивели, требуют каких-то пошлин, дорожных и мостовых сборов, на таком хлипком основании, что тут домен короля Франции. И это после того как свои таможенники в порту и на северном берегу Нивели отсыпали мне почти два кило серебра, которое все равно должно было отправиться в мое казначейство.

Попинали их по моему кивку амхарцы древками копий. Больно, но без членовредительства, только чтобы место свое осознали и гавкали из будки с разбором.

После чего легист предложил прихватить с собой городского нотариуса. Я согласился. Гнать надо такого барона, у которого таможенники мало того что тараканы беременные, да еще и берега потеряли от жадности.

Правда, пока протряслись три километра в седлах до замка, градус моего гнева малость утишился, и разрушать все вокруг вдребезги пополам я не стал.

В трапезной барон первым делом представил нам свое семейство.

Жену, высокую — выше мужа на полголовы — дородную брюнетку под кружевной мантильей, которая только добавляла ей роста, и в пышных юбках на широкой талии. Троих сыновей и дочь.

Сыновья все как под копирку бароном сделанные, только рост у них пока еще разный. Меня что-то царапнуло, какое-то несоответствие, пока не понял, что возраст старшего сына вполне уже рыцарский, а младшие по обычаю должны уже где-то пажами служить, а барона — наоборот, окружать отпрыски родни и хороших знакомых для приготовления тех к рыцарскому званию. А этого нет, что странно. Возможно, это как-то характеризует барона, только вот мне пока этого не понять.

Дочь барона также отличалась высоким ростом, но была ниже маменьки. Стройна, так же как мать жгуче чернява, и с очень хорошей фигурой, которую не портило даже ужасно пошитое парчовое платье, скорее всего, перешитое из материного или даже бабушкиного одеяния.

Глядя на это семейство местной аристократии, особой зажиточности я не почувствовал. Мебель для пятнадцатого века можно сказать антикварная, сработанная на века еще до Столетней войны. Посуда, выстроенная напоказ на полках, даже не серебряная — оловянная, давно не чищенная. Явно парадная, каждый день они с нее не едят. На стенах никаких картин и гобеленов. Зато много разнообразной формы щитов с тремя горизонтальными полосами (белой, зеленой и синей), из-за которых веером торчали разнообразные копья, дротики и сулицы, оформленные в виде римского «трофея». Щиты венчали старинные шлемы, в основном на темы различных турнирных «ведер» и «жабсов».

Увидев мой заинтересованный взгляд, барон мимоходом пояснил:

— Эти шлемы — турнирные трофеи нескольких поколений нашей семьи, ваше величество.

Над камином высился уходящий в стену выбеленный косой дымоход, украшенный лепным гипсовым гербом в картуше. Полным гербом, раскрашенным яркими красками, со шлемом и порванным наметом. Шлем венчала английская баронская корона. Из короны вырастало навершие в виде зеленеющего дерева. Щит придерживали с правой стороны белая лошадь, а с левой — черный единорог. На самом щите — все тот же горизонтальный триколор. Древний герб, лаконичный.

И все семейство барона скучковано под этим гербом, как для фотографии на память. После представления меня бароном, его присные твердили мне как попки одну фразу: «Ваше величество». Мужчины ограничились поклонами, а женская часть продемонстрировала знание правильного придворного реверанса, во время которого, наверное, жутко сожалела, что не в декольте.

Поразило меня имя дочери барона, совсем не христианское. Такого-то и в святцах, наверное, нет.

— Аиноа, моя дочь, — представил ее барон.

— Дамуазель, — слегка поклонился я.

— Шевальересс, ваше величество, — поправила она меня с явным вызовом, впрочем, не выходя за пределы вежливости.

— Шевальересс? — переспросил я, несказанно удивившись услышанному.

— Так точно, ваше величество, шевальересс и дама д’Эрбур. — Аиноа снова присела передо мной в реверансе. — Выставляю в ополчение копье в пять латных сержантов. А в дверях стоит Хорхе, — кивнула она на двенадцатилетнего мальчика, — мой паж.

— Приятно увидеть настоящую амазонку в наших палестинах, — произнес я, подавая девушке руку.

Когда она, опершись о мою ладонь, встала, я ее ладошку поцеловал, приговаривая:

— И эта нежная ручка способна держать тяжелый меч кабальеро?

Внутренне я себя попутно обругал кокеткой и долбодятлом, но удержаться не мог. Надпочечники резко выдали новую порцию гормонов.

— Ваше величество, — прямо ответила Аиноа, не пытаясь даже выдернуть свою ладонь из моей руки и не отрывая смелого взгляда от моего лица, — я была пока всего на одном смотре и держала на нем только свой вымпел. Но если вас интересуют мои боевые качества, то я неплохо стреляю из короткого лука. Жаркое на ужин приготовят из лани, которую я добыла сегодняшним утром. Мне будет приятно вас ею угостить.

— Благодарю вас за приятное знакомство, шевальересс.

Продолжать с ней болтовню дальше было бы грубым нарушением этикета. Сначала надо освободить от себя других.

— Ваше величество… — Девушка снова распласталась в реверансе.

— Шевальересс, — ответил я по протоколу.

Вернувшись к столу, я сел на самое почетное место.

Туда, куда хозяин должен садиться.

Все остались стоять.

И только мне паж Аиноа принес оловянный кубок с шипучим сидром. Остальным — шиш. Местный барон, оказывается, еще и редкостная жадина.

Отпив глоток, я вытер губы платком, который достал из рукава, и нарушил атмосферу напряженного молчания:

— Итак, сеньоры, разговор получается у нас неприятный. Я вынужден сообщить вам, барон, что вы или принесете мне оммаж за эти земли, или покинете их.

— Извините меня, ваше величество, но я останусь верен его величеству Луи Одиннадцатому.

— Ваш выбор, барон. Хотя мне и странно это слышать, когда всем известно, как ваш род неоднократно и с большой легкостью менял государей, даже титул вы получили от английского кинга, хотя вы баски.

Барон при этих словах набычился и покраснел лицом.

Я тяжко вздохнул, как от неприятного мне известия, и изрек:

— Значит, вы нас покинете. Три дня на сборы вам хватит?

Глаза баронессы стали как у анимешки японской, и она, пошатнувшись, непроизвольно схватилась за свою левую сиську, под которой находилось ее ранимое сердце.

«Только бы в обморок не хлопнулась», — подумал я.

Но, слава богу, в этом веке обмороки были еще не в моде у слабого пола.

— Ваше величество, помилуйте, невозможно за три дня собрать необходимое количество повозок и волов для такого обоза. Еще охрану требуется увеличить. У меня в замке всего дюжина стражников, а в дороге этого мало. Разве что дочь отдаст мне свое копье, — возопил барон.

— Не дам, — резко прозвучал звонкий голос Аиноа.

— Шевальересс, вы мне обязаны вассальной клятвой, — напомнил ей отец.

— Увы, дорогой батюшка, я дала вам свои обеты за свою землю, полученную мной в наследство от бабушки. Но в связи со сменой сюзерена этой земли, если вы не даете его величеству дону Франциску оммаж за всю баронию и покидаете ее, то моя земля остается без сеньора, и я вынуждена дать оммаж новому сеньору всей баронии, потому что никуда отсюда уезжать я не собираюсь. Это МОЯ земля.

— Аиноа, вы обязаны подчиниться моей родительской власти! — вскипел барон. — Его величество Луи не оставит своих верных слуг.

— Нет, — твердо ответила девушка, — ваша родительская власть кончилась в прошлый год, когда я стала самостоятельной сеньорой на своей земле. Дамой! Если вы сейчас дадите оммаж его величеству дону Франциску — я в вашей власти, отец, как ваш вассал. А если нет, то нет. Таков обычай. Тем более что моя земля — не фьёф, а аллод.

— Дама Аиноа права, ваша милость, — вмешался в родственные дрязги легист. — Как полноправный собственник земли и сеньории, она дееспособна без ограничений и вправе принимать самостоятельные решения, тем более что вы не наделили ее фьёфом, насколько я понял.

— У нее и так большая сеньория, — буркнул барон.

— Тем более, ваша милость. Все ее феодальные повинности вам заключаются в выставлении под ваше знамя на сорок дней оговоренного количество воинов. Еще она обязана вам советом. И это все. Выкупать вас из плена пока не требуется.

— Я и прошу у нее воинов! — рявкнул барон. — Дорога в Турень долгая, и по ней шастают шайки рутьеров. Пожалела бы мать…

— Итак, — подвел я черту переговорам, — вы больше не барон, ваша милость. По крайней мере, не барон Дьюртубие. Микал, раскладывай.

Микал вынул из своей сумки тубусы и стал вынимать из них документы, деловито раскладывая их на столе.

Я приподнял за угол первый пергамент.

— Этим ордонансом шато Дьюртубие и сеньория Уррюнь с городом Сибур с сегодняшнего дня переходит во владение ордена Горностая, как столица командарии Пиренеи на правах полной автономии. На содержание командарии ордена пойдут все доходы с сеньории Уррюнь и города Сибур. Кому что не ясно?

— Ясно все, ваше величество, — укорил меня барон, — прогоняете как ненужную собаку.

— Прогоняю? — поднял я брови. — Вам на этом месте было предложено за эту баронию принести мне тесный оммаж. Вы отказались. Какие претензии к монарху? Тем более, ваша милость, вы не моя, а французская собака. И кормить вас должен ваш французский сюзерен.

— Дети, дорогая, — повернулся барон к домочадцам, — поспешите собираться в путь. Нам дали всего три дня на сборы. Идите быстрее и гоняйте слуг напоследок и в хвост и в гриву.

Все вышли, но Аиноа осталась, дождалась, когда отец закончит свои тирады, и спокойно, с улыбкой произнесла:

— Я пойду, распоряжусь насчет ужина. А тот тут все совсем забыли о законах гостеприимства. Ваше величество.

Короткий реверанс, почти книксен. Озорной блеск глаз исподлобья, почти выстрел. Девушке явно нравилось, когда ее называли рыцарским титулом, и я не стал ее разочаровывать.

— Шевальересс, — ответил ей я с легким поклоном.

И дама д’Эрбур вышла, шелестя юбками по каменному полу.

Барон остался в зале только со старшим сыном. Оба смотрели на меня угрюмее некуда.

— Подойдите ближе, — приказал я.

Когда оба нобиля приблизились, я под их взглядами поднял за угол второй пергамент.

— Так как вы — баски, ведущие свой род ни много ни мало, а от самого наваррского рея Саншо Третьего и владевшие этими землями четыре с половиной века, но сами отказались от них, не пожелав служить короне Наварры, предпочтя иностранцев в своих сюзеренах, то так тому и быть. Но я, как состоящий с вами хотя и в весьма отдаленном, но все же свойстве, не могу просто так вышвырнуть своих дальних родственников на улицу. Хотя вы того заслуживаете.

Я встряхнул пергамент и разделил его на два одинаковых листа.

— Это договор мены вашей баронии на баронию в конте Шампань. Моя барония, поверьте мне на слово, ваша милость, там и богаче и больше этой по территории — обширный домен и тринадцать ленов для шевалье. Право баннеры и сеньориального суда. Лучшие у франков виноградники. Прекрасная жирная земля, которая родит любой фрукт, овощ или злак. Вилланы зажиточны и вовремя платят аренду за землю. Сервов почти нет. Шато больше этого, да и новее. Есть речной причал и право осенней ярмарки. «Хороший дом, хорошая жена, что еще надо человеку, чтобы встретить старость», ваша милость.

Барон все еще стоял мрачнее тучи, а вот чело его старшего сына разгладилось, и глаза заблестели.

— Вам стоит только подписать этот документ, который заверит при нас присутствующий здесь нотариус города Сибур, — и барония в Шампани ваша по закону.

— Ну, не знаю… — промямлил барон.

— Да, кстати, вам нет нужды обирать ваших вилланов на повозки, волов и мулов. В порту Сен-Жан де Люз стоит большой корабль. «Морская лань» называется, у которого еще не закончился фрахт со мной. Думаю, в него войдет все ваше имущество, которое вы захотите с собой увезти. И возить тут до порта всего-навсего меньше лиги, а не тащиться через весь континент. До сезона штормов, думаю, вы управитесь.

Бывшие бароны переглянулись, коротко моргнули друг другу.

— А ввозная грамота? — спросил сын барона с подозрением на то, что его хотят надуть.

Я протянул руку Микалу, в которую он вложил кожаный тубус.

— Вот она, — положил я тубус на стол.

— Вы хорошо подготовились, ваше величество, — сказал наследник, вскрывая писчую тару.

Непонятно, в похвалу или в хулу он это сказал, но не им состязаться со мной в бюрократических играх. Наше Министерство культуры с его документооборотом из кого хочешь выстругает мастера крючкотворства.

Юноша быстро пробежал глазами текст хартии, внимательно осмотрел мою печать, печати нотариуса и легиста как заверителей сделки.

— Все в порядке, отец, согласно грамоте нас должен ввести во владение епископ. Я думаю, нам надо сначала разобраться с новой баронией, а лишь потом ехать представляться Луи.

— Это уже как вам будет угодно, ваша милость, — не удержался я от ехидства. — Как говорят на Востоке: chozyain — barin.

В старых пьесах в ремарках часто писали: «Те же и он». На пороге трапезного зала появился сержант и отрапортовал:

— Сир, замок полностью взят под охрану и оборону. В настоящий момент идет перепись всех припасов, необходимых для отражения осады.

Глава 8

ОХОТА НА НЕ ПОЙМИ КОГО

Когда стало ясно, что прямо сейчас вслед за Иниго поскакать в Лойолу всем кагалом мы не в состоянии, я просто выслал вперед себя двух стрелков с кошелем серебра, чтобы у родственников моего пажа были средства на нормальный уход за раненым. Дополнительно стрелкам дано задание: присмотреть там за всем до нашего приезда.

А сам с остальными присными остался ночевать в замке Дьюртубие.

Орденском замке. Ёпрть!

Первой появившейся опорной точке моего средневекового квеста. Хотя… Поздно пить боржоми, когда почки отвалились. Хватит играться в попаданца — это теперь моя жизнь в реале, и только. Настоящая жизнь, с которой совсем по-настоящему можно расстаться. Легко!

За ужином семейка барона, быстро насытившись, с извинениями слиняла увязывать узлы. Осталась за столом с нами только шевальересс Аиноа.

— Должен же кто-то в последний день представлять хозяйку, — заявила она, улыбкой проявляя на щеках симпатичные ямочки.

Я бы шевальересс не назвал красавицей, хотя девушкой она была яркой, нечто типа «няни» Заворотнюк. И так же, как той, Аиноа была крайне необходима ярко-красная губная помада, чтобы ее лицо, так сказать, проявилось, стало притягивать к себе взоры. Брюнетка, что тут поделать. Хорошо, что румянец на щеках у нее пока был свой, видно, что много времени она проводит на свежем воздухе. И загара не боится, хотя специально не загорает. Не будет такой моды еще полтысячелетия.

К ужину наша хозяйка переоделась в простое суконное платье, без дорогостоящих бархатов и парчи, но ладно скроенное по ее фигуре, не скрывающее ни тонкости стана без корсета, ни упругости груди. А вот ниже — не угадать за пышными юбками.

Это как раз то, что меня тут и напрягает — невозможность видеть женские ноги. В прошлой жизни за красивые ноги женщинам прощались многие изъяны во внешности. А тут извольте видеть только голову и руки до запястья. Так что вся концентрация мужского внимания направлена на лицо противоположного пола. И вот тут моя Ленка безо всякой косметики даст всем сто очков форы. Не говоря уже о том, что она природная блондинка с золотистыми волосами. Да и народный костюм при всей его закрытости больше подчеркивает формы, чем скрывает.

Аиноа, как положено брюнетке, была умна; по крайней мере — хорошо начитанна. Она знала, где находится Индия, и была в курсе поисков к ней морского пути. Оказывается, многие баски служили в португальском флоте навигаторами, штурманами, боцманами и даже капитанами. Ну, это для меня по большому счету вообще-то не новость. Я и раньше знал, что все капитаны кораблей Колумба и его лоцманы были басками. А Васко да Гама вроде как и сам баск. И первый совершивший кругосветное плавание, вопреки расхожему мнению, вовсе не Магеллан, а баск — Хуан Себастьян дель Кано, записанный в гербовой книге Кастилии как Элькано — чтобы его имя звучало не так плебейски. На его гербе король Кастилии и Арагона собственноручно начертал земной шар с девизом «Я первый обогнул тебя».

Элькано еще не родился, а мне не забыть бы, первым найти амбициозного картографа Колона, или Колумба, пока он не снюхался с Изабеллой Католичкой в Кастилии. Только вот кому поручить эти поиски, до сих пор неясно мне.

— Ваше величество, а что вы собираетесь делать с этой сеньорией, как командор ордена? — это опять Аиноа.

— Для начала открою картографическую школу в Сибуре.

— Почему именно ее?

— Потому что, милая шевальересс, мир стоит на пороге больших открытий. Мы только-только оторвались от берега в наших плаваниях по океанским водам. Совсем недавно стали доступными для моряков астролябия, буссоль и октан, позволяющие по таблицам античного грека Птолемея определять местоположение корабля только по звездам и солнцу, вне видимости каких-либо берегов. А для этого нужны хорошие морские карты. Чем точнее, тем лучше.

— Вы видите Наварру морской державой, ваше величество?

— Не просто морской державой, а великой морской державой. Что вполне возможно, опираясь на многовековой мореходный опыт басков и обучивших их этому мурманов. Османы перекрыли нам торговлю с Китаем и Индией. Это вызов для Европы. Тот, кто первым найдет обходной морской путь в эти страны, сказочно обогатится. Но пока только Португалия делает реальные шаги в этом направлении.

— Это очень далекое будущее, ваше величество. Я состариться успею, — огорченно проворковала девушка.

— «Дорогу в тысячи лиг можно пройти только тогда, когда сделан первый шаг», — ответил я ей древним китайским изречением, не то Конфуция, не то Лао-цзы.

— А какие у вас планы на завтра? Я так поняла, что вы не уедете утром из замка.

— В моих планах на завтра — вас поцеловать, прекрасная шевальересс, — улыбнулся я.

— Ваше величество, хоть вы и рей, но я порядочная девушка. — Глаза ее стали метать молнии.

— И ты разве не поцелуешь меня после того, как принесешь мне клятву верности и дашь обеты оммажа? — поднял я правую бровь.

— Ой, ваше величество, вы меня напугали. Извините меня, но я подумала, что вы хотите меня совратить.

— Интересная мысль, — ответил я, притворяясь, что до сего момента ничего такого и не думал, занятый делами государственной важности.

Девушка зарделась и закрыла лицо ладонями, проговорив с обидой сквозь пальцы:

— Вы меня смущаете, ваше величество. Нехорошо это.

— Для кого нехорошо? Для меня? Но вы просто расцветаете на глазах, когда краснеете. А я вами любуюсь. Почему это для меня нехорошо?

Но тут дю Валлон заставил Аиноа покраснеть еще гуще.

Подвыпивший шут, развлекая мою свиту, поднял на пару тонов звук своего голоса, так что его стало слышно в самом дальнем углу трапезной залы:

— Так вот: сын и спрашивает отца перед свадьбой, как узнать — жена тебе девственницей досталась или нет? А тот отвечает: ты, мол, внимательно смотри — растеряется она в постели или нет. Если растерялась — значит, точно целочка. А наутро он сына и спрашивает: ну как молодка твоя, ночью растерялась? Еще как растерялась, — с радостью вещает ему сын. — Подушку вместо того, чтобы под голову — под задницу засунула!

— Кум, ты потише там давай, а то смущаешь нашу даму, — высказал я свое недовольство. — А она — единственное украшение нашей компании.

Вот гадский поэт, такой тонкий флирт мне обломал…

— Ни разу не ставил себе такой цели, куманек, — отвлекся от своих собутыльников шут. — Я просто работаю, когда вы все пьянствуете.

За столом сидел весь бомонд нашего отряда, разве что из амхарцев один Гырма. Остальные с закатом ушли спать, согласно своему уставу.

Мастеровых, когда решили накоротке скататься в де Люз, мы оставили в Биаррице — чего им мотаться с места на место и обратно. Заодно и заданий им оставили по мелочи, чтоб праздностью не страдали. Никто не предполагал, что мы тут так задержимся.

Дон Саншо и его люди там же остались. Одноглазый хотел что-то свое перетереть с мурманами, а я взял, и старших у мурманов с собой увез. Подлянка, сэр. А ты согласуй заранее свои планы с моими, и все будет тип-топ.

Старшего Базана я оставил в Биаррице сам. Ему же нужно было не что-то там наскоро состроченное, а одеться так, чтобы в Сеговии на королевском приеме не стыдно показаться. Обувь еще — дело совсем не скорое в изготовлении этого века.

Душу грело еще то, что мастеровые Байонны охотно брали у меня векселя вместо серебра. И это «ж-ж-ж» неспроста.

Заодно в дороге мне обдумать надо: слать ли мне с Базаном письмо к Изабелле Католичке или нет? И вообще — слать послание им с Фердинандом Арагонским по отдельности или вместе? И о чем писать вообще? Так что пусть Базан пока промаринуется под благовидным предлогом заботы о его же благе. Дорого мне обходится эта графская семейка. А когда внешняя разведка была дешевой? Тем более когда фигуранта ведут втемную.

Или с дипломатией подождать до моих коронации и елеопомазания, когда я смогу со спокойной совестью именовать себя «Божьей милостью…», а ее — «Дорогая сестра»?

А Гриня снова пропал с глаз. Сам. Я даже подозреваю, с кем пропал. Ходил там один мастеровой по замковому двору как в воду опущенный. Ревнует жену, а в драку лезть не смеет.

После моего окрика компания за столом стала вести себя тише, а то и вовсе, прихватив кувшинчик, по двое испаряться в двери, стараясь при этом стать незаметными.

Аиноа справилась со смущением и уже не скрывала лицо в ладонях, да и дышать стала ровнее.

— Ваш шут всегда такой грубый, ваше величество?

— На то он и шут, — ответил я с философской ленцой. — Но не все так очевидно, как кажется, ма шер и . За этой грубой вывеской скрывается величайший поэт нашего времени.

— Так уж и величайший? — не поверила мне девушка.

— Я ему обещал в течение года издать книгу его стихов. Вы будете первой, кто получит эту книгу с его автографом и посвящением лично вам, я позабочусь. Ваши потомки будут этой книгой гордиться.

— Странные вещи вы говорите, ваше величество.

— Удивляюсь я, как же вы со столь тонкой и трепетной организацией души общаетесь со своими латниками, шевальересс, — не удержался я от подколки.

— Мои латники при мне не употребляют таких слов, — гордо заявила рыцарственная девушка.

— А на смотре они ставили ваш шатер далеко на отшибе от остального лагеря? Чем мотивировали?

— Тем, что там стал плохим воздух.

— Что сказать? Молодцы они у вас. Кстати, почему их нет радом с вами?

— По своим хуторам хозяйством занимаются. Со мной только паж. Мне достаточно.

— И вам не страшно так разъезжать по округе? Фактически в одиночку.

— А кого мне бояться на своей земле или земле своего отца? К тому же мой лук и стрелы всегда со мной.

— Хотел бы я посмотреть на вас в деле.

— Ваше величество, пока я еще сама себе хозяйка, осмелюсь до того, как принесу вам вассальные клятвы, пока еще мы на равных, как сеньоры, пригласить вас к себе на охоту в горы. Тут недалеко. Тут все недалеко.

— Кто на кого будет охотиться? Вы на меня или я на вас. — У меня появилась снова тема для флирта.

— Нет, ваше величество. Мы оба будем охотиться на лань. Надо же чем-то кормить такую ораву в шато. — И прямо посмотрела мне в глаза.

Верю, верю… На лань так на лань. Хотя сама Аиноа своим гибким станом и миндалевидными глазами — карими в фиолетинку, очень и очень похожа на грациозную телку лани. Возможно, все эти мои скабрезные мысли «про телку» столь явно проявились на моем лице, что не остались безнаказанными.

— А при случае можно и козла завалить, — продолжила свою речь шевальересс, все так же невинно и прямо смотря мне в глаза.

— Какого козла? — вырвалось у меня непроизвольно.

— Горного. Круторогого такого.

И она сделала несколько круговых вращений ладонью рядом со своим виском.

Ай да девонька! Один — ноль в ее пользу в словесных кружевах.

Чую, что шевальересс надо мной просто издевается. Умно, тонко и хрен подкопаешься к двусмысленности. Расслабился я тут на простых бабах. А эта штучка феодальная, прежде чем дать, все мозги затрахает.

Ладно. Не очень-то и хотелось. У меня своя Ленка есть в восемнадцати километрах всего. Проста и безотказна как трехлинейная винтовка. Чтобы ее в койку уложить, не надо мне никаких особых танцев с бубнами.

— А вы, шевальересс, очень чисто говорите на эускара, откуда такие знания? — поменял я тему.

— Бабушка, — коротко ответила девушка.

— И писать по-васконски умеете?

— Да, ваше величество, но…

— Что «но»?

— Это вряд ли можно назвать грамотностью, по сравнению с кастильяно. Я уже не говорю об окситане.

— Почему такое уныние?

— Просто каждый пишет на народном языке, как ему вздумается; нет правил, нет грамматики. Общее только одно — латинский алфавит. Поняли твою записку и… слава богу.

— Вы любите свой народ?

— А что, есть люди, которые не любят свой народ? — удивленно ответила девушка.

— Ваш отец, например.

— Не судите его строго, ваше величество, ему часто пеняли на турнирах, что наш род не имеет чести, так как с легкостью меняет государей, держась за этот кусок старой римской дороги, который ни объехать ни обойти. Все эти железные горшки, — она обвела рукой трофеи на стенах, — когда-то венчали глупые головы насмешников. Двое из них на турнире отдали богу душу.

— Ненавижу турниры, — вырвалось у меня, — мой отец погиб на турнире, когда я еще из младенческого возраста не вышел.

— Соболезную вам, ваше величество.

— Простите, шевальересс, я вас перебил, а это не куртуазно. Продолжайте, мне интересно то, что вы рассказываете.

Мне действительно было интересно. Такую информацию от своего окружения я не получал. А в моем случае информация о феодалах доставшейся мне страны не могла быть лишней по определению.

Девушка посмотрела мне в глаза и переспросила:

— Действительно интересно?

Я кивнул головой, и она продолжила:

— После того как отца посвятил в кабальеро сам руа франков… отец стал чересчур гордым, и многих этим задел. Он не выдержит насмешек над собой после очередной смены сюзерена. Поэтому и решил уйти в никуда… Уповая только на милость своего монарха. И собственную гордыню.

— А вы остались… — оборвал я вопрос, ожидая, что сама девушка ответит.

— А я никогда не была вассалом руа франков, ваше величество. Я была вассалом отца, который был прямым вассалом руа Луиса. Вы приехали, спихнули отца с земли, и теперь нет у меня сеньора. Но мне нравится мысль, что я буду прямым вассалом рея Наварры. Вас, ваше величество. Ваши прямые вассалы получают меснаду, что мне очень не помешало бы.

Вот так вот, ничего еще не было, только за руку взял, а девочка уже меня доит. Учиться у нее надо…

— Боюсь вас разочаровать, шевальересс.

— В чем?

— В том, что вы будете прямым вассалом рея Наварры.

Девушка явно огорчилась, но арсенал манипулятивных приемов у нее был просто бездонным.

— Я никому не принесу оммажа, кроме вас. — Голос у шевальересс стал взволнованным.

Какие-то планы я ей все же обломал.

— Обещаю, что завтра вы принесете обеты именно мне, но не как рею Наварры, а как командору ордена Горностая. Ваша клятва верности будет принесена всей командарии ордена, а мне уже вторично, как его должностному лицу. Сменится командор у ордена, но это не отменит вашей клятвы верности самому ордену. Впрочем, вы еще имеете время передумать и отправиться вместе с отцом в Шампань. У меня там найдется еще не одна отдельная сеньория, чтобы обменять ее на вашу. Если вы захотите, эти земли будут находиться в другом виконтстве, нежели барония вашего отца.

— Значит ли это, что я не буду получать меснаду? — настаивала шевальересс на своих меркантильных интересах.

— Не будете, — подтвердил я ее худшие опасения. — Но у меня для вас есть должность в ордене. Вы станете шевальер ордена и кастеляном этого шато. Нашей хозяйкой. Вы же здесь все и всех знаете, не так ли? И доход у вас будет больше, чем меснада от рея. Так что вы ничего не теряете.

— Я должна буду дать обет безбрачия? — Задумчивая вертикальная морщинка прорезала ее чело.

— Нет, — поспешил я ее успокоить. — Наш орден — светский. Не монашеский. Но у меня есть к вам неприличный вопрос, сеньорита, но как будущий ваш сюзерен я вправе его задать. Почему вы до сих пор не замужем?

— Потому что дважды я уже сказала перед алтарем свое твердое «нет». Мне не нравились те люди, за которых хотел меня выдать отец. А потом я стала сама себе сеньором.

— Ждете принца на белом коне? — наступил я на вечную девичью мозоль.

— Нет, ваше величество, — спокойно ответила Аиноа, — я трезвомыслящая девушка и знаю, что принцы женятся на землях, а не на женщинах. Той земли, что есть у меня, принцу будет мало. У меня скромные желания. Я хочу выйти замуж за того, от кого захочу рожать детей. И обязательно за баска.

На охоту выехали из замка при свете факелов, едва только на востоке посерело небо над горами.

Кавалькаду составили Аиноа, ее паж, я, Филипп, Микал, Марк и Гырма. Я предпочел бы поехать и без двух последних, но моя невнятная пока еще служба безопасности пообещала вообще закрыть ворота и никого никуда не выпустить. Пришлось продавить минимум охраны. А то увязывались за мной амхарцы всем автобусом. И еще Ллевелин навязывал десяток своих лучников.

Помогла Аиноа, заявив, что в ее ущелье безопасно. Оно не проходное и чужие там не ходят. И что это совсем недалеко.

Лишних лошадей с собой не брали. Так, пару вьючных мулов, на которых собрались привезти обратно охотничью добычу. Не на себе же ее тащить?

Аиноа со своим пажом ехали впереди, указывая дорогу, хотя чего там было указывать — хорошо накатанная колея от повозок отходила в сторону гор от мощеной римской дороги и была отовсюду хорошо видна. Эта колея слегка петляла среди дубового леса, редкого, солнечного, почти без подлеска. Настоящая дубрава. Парк, а не лес.

Безлюдной эту местность также не назвать. То тут, то там мелькали среди деревьев серые юбки крестьянок, собирающих желуди в небольшие мешки, больше смахивающие на наволочки. Их двуколка ожидала на обочине. Глухой плетеный короб на треть был заполнен собранными желудями. Никакого тяглового животного рядом не было видно.

Я дал шенкелей Флейте и через пяток шагов оказался бок о бок с гнедой кобылой шевальересс.

— Аиноа, для чего ваши люди собирают желуди?

— Свиней кормить, ваше величество.

— Не легче ли свиней просто пасти в этих лесах, как это делают в Англии?

— Может, и проще. Только у меня для этого мало людей. Основная наша скотина — овцы. Пока пастухи гоняют отары по летним пастбищам, их жены выращивают свиней на продажу. В первый месяц зимы часть свиней заколют, ноги засолят, а затем закоптят в холодном дыму и продадут мурманам. Остальное мы съедим сами на встречу Олентцеро и на Рождество. Что не съедим — то засолим уже в бочках и солонину опять-таки продадим мурманам, чтобы им было чем питаться в море.

— Олентцеро? — переспросил я, услышав незнакомое мне имя.

— Да. Олентцеро — это такой древний бог, который приносит в наши края зиму. И если его не умаслить, то зима будет суровой и скот падет. На встречу Олентцеро у нас устраивается целый карнавал и пир горой.

Так вот ты какой, васконский Дед Мороз. Однако…

— А как же пост? — спросил я недоуменно.

От моих исторических штудий у меня отложилось, что баски — рьяные католики. В отличие от гасконцев.

— С приходом Олентцеро любой пост кончается, — засмеялась Аиноа.

— А как ваш падре к этому относится?

— А он что, не баск разве? Тем более что от прихода Олентцеро до Рождества ему всю неделю прихожане дарят подарки.

Женщины вышли к дороге, поклонились нашей кавалькаде, не выпуская из рук свои мешки с желудями.

Аиноа махнула рукой, и они, выпрямившись, стали ссыпать желуди в двуколку.

— А телегу они потом сами потащат в гору? — пожалел я баб.

— Зачем? — удивилась девушка. — Кто-то поехал на рынок в Сибур или Уррюнь. На этом месте оставил повозку, а товар перевьючил на осла. Расторговавшиеся на рынке, на обратном пути, снова впрягут осла, сложат в двуколку то, что наменяли в городе, и дотянут ослики ее до дому вместе с собранным урожаем желудей. Расплатятся с хозяином животного теми же желудями. На следующий день другой сосед едет на рынок — и так пока все не отработают на взаимопомощи.

— Они и на вас собирают желуди?

— Нет, ваше величество. Я в оброк получаю уже готовые ветчину и хамон с одной задней ноги каждой свиньи. До лета хватает.

— Свиней могли бы пасти подростки?

— Дети собирают ягоды, орехи и прочие дары леса в горах. За тот же сушеный шиповник моряки платят дороже свинины. Если на вес считать. Еще хмель собирают для мурманов, и они варят из него свое пиво.

Слово «пиво» девушка произнесла с некоторым омерзением.

— Но тут вы не правы, шевальересс: пиво, да еще под правильно закопченную рыбу — это очень вкусно.

— Пиво — грубый напиток. По мне, ваше величество, так нет ничего лучше нашего сидра или легкого белого вина, если под рыбу. — В ее тоне читалась некоторая ехидца.

Дорога приняла заметный уклон вверх, горы как бы приблизились и стали выше. Дубовый лес сменился ореховым с вкраплениями бука, граба и каштана, активно желтеющих, в отличие от дубов. Наступала самая прелестнейшая пора года — золотая осень, которую я очень любил и в прошлой жизни. От восторга даже перевел на васконский Пушкина:

Унылая пора, очей очарованье,
Приятна мне твоя прощальная краса.
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и золото одетые леса…

— Мне говорили, что вы поэт, ваше величество, — откликнулась Аиноа на мой экзерсис.

Сказала она это без какой-либо оценки. Так, факт констатировала. Интересно, кто из моих успел ей об этом настучать?

— Да что там, какой поэт, корявенькие вышли вирши, — обозлился я на себя за то, что не мог адекватно перевести музыку великого русского поэта на эускара. Не та фонетика. Смысл стихов я передал, а вот магию звуков — нет.

— Зато какой экспромт, — польстила мне девушка.

«Да, — подумал я, — нет ничего лучше хорошо подготовленного экспромта».

Чаще стали попадаться видимые с дороги фермы с отвоеванными у леса и расчищенными полями вокруг них. Большинство полей успели уже убрать, и они желтели стерней.

Попадающиеся нам навстречу крестьяне с улыбками кланялись своей сеньоре, желая ей благословения Девы Марии. А по нам — так, вскользь мазнули глазами, и ладно. Было заметно, что свою госпожу крестьяне искренне любят.

Весь путь занял у нас три часа, судя по солнышку.

От кавалькады отделился паж шевальересс и быстрым галопом ускакал в сторону вильи. Или Кастро? Или пуэбло? До сих пор не разобрался, какая между ними разница. Это у нас все просто: есть церковь — село, нет — деревня. А тут — большая куча самых разнообразных нюансов.

Не доезжая основного селения сеньории, кавалькада свернула в горы вдоль небольшой, но быстрой речки, которая музыкально журчала среди крупных камней на дне ущелья. И еще более получаса мы били копыта лошадям по окатанным весенним половодьем голышам. Склоны ущелья сходились с приличным уклоном, поросшие густым колючим кустарником, похожим на крымскую ежевику. Выше кустарника росли сосны и пинии.

И тис.

Надо будет обратить внимание Ллевелина на этот ресурс, очень важный для изготовления больших валлийских луков.

Довольно скоро нас догнал паж Аиноа в сопровождении трех конных егерей. Их сопровождали две огромные лохматые собаки бело-палевого окраса. Я даже их породу вспомнил — пиренейская горная собака. У нас на весь город такой лохматый телок всего один был. И к нему даже из самой Москвы привозили сук вязать. По сравнению с этими собачищами кавказская овчарка — дворовая шавка. Вообще-то это тоже овчарка, волкодав, но «пиренейская овчарка» — это отдельная порода: мелкая, симпатичная, с живым темпераментом; потому этих великанов без претензий обозвали горными собаками, чтобы не путать. Так что в Пиренеях овчарки овец пасут, а спокойные горные волкодавы всех охраняют.

Егеря привезли нам завтрак. На всех. Быстро оборудовали бивуак рядом с глубоким ручьем. И накрыли «поляну» на плоском валуне. По их сноровке чувствовалось, что этот камень не первый раз служит дастарханом. Завтрак как завтрак. Ничего особенного: козье молоко, четыре сорта сыра, хамон, ноздреватый серый хлеб, виноград, яблоки и груши. Но тем, кто спозаранку всего-навсего выпил только кружку колодезной воды, это роскошный пир.

Когда мои негры, взяв котелки, пошли для нас за водой для умывания, Аиноа, оправляя юбку, спросила:

— Давно мучаюсь любопытством, ваше величество, а почему эти ваши арапы такие разные на вид?

— Может, потому что голубоглазый — нобиль, — попытался я пошутить.

— Нобиль? Инфансон? — удивилась девушка.

— Теперь да, а дома он вообще рико омбре, — ответил я.

— Вот за такого синеглазого я бы вышла замуж, — выдала Аиноа неожиданную сентенцию, глядя вслед худой фигуре Гырмы.

Женщина есть женщина. Вчера только клялась, что выйдет замуж исключительно за баска, а с утра уже на экзотику потянуло.

— Увы, милая шевальер, это невозможно, даже при всем моем содействии — он монах.

— Монах? — округлила девушка красивый ротик. — Но он же кабальеро!

— Госпитальеры — тоже кабальеро, но и монахи одновременно.

— Откуда столько негрос омбрес в вашей свите?

— Все просто, шевальересс. Я освободил их из сарацинского плена. Домой они вернуться не могут. Их земля далеко на юг за морем, за Египтом и Суданом. А там живут их злейшие враги — такие же черные на лицо поклонники Магомета. Так что теперь они как бы посольство от ордена Антония Великого при ордене Горностая.

После завтрака прошелся за валуны, в кустики лещины, лишнюю воду из организма отлить, затем решил сполоснуть руки в ручье, но неожиданно поскользнулся и плашмя ушел под воду всей тушкой. Берега у ручья были крутые.

Встал, уперев ноги в дно ручья, с зажатым в руке булыжником, захваченным машинально с этого дна. Я со злостью зашвырнул каменюку на берег, где тот раскололся о валун.

Воды в ручье мне было по грудь.

Поохотился, ёпрть!

Аиноа взвизгнула почти на ультразвуке.

Микал с Марком налетели, выдернули меня из воды, стащили с меня насквозь мокрую одежду и обувь, а Гырма отдал мне свой синий шерстяной плащ — наготу скрыть и согреться. Вода в ручье была очень холодной.

И аккуратно меня усадили у валуна на солнышке, которое хоть и светило ярко, но уже не очень-то грело по зрелой осени.

На соседнем валуне Микал раскладывал на просушку мои выжатые тряпки.

Филипп протирал мое оружие от воды.

Марк зверски вращал глазными яблоками и, выкрикивая непонятные нам слова, искал того злобного горного духа, который скинул меня в воду. С явным намерением прибить его своим топором. Потом, спохватившись, стал истово креститься и шептать что-то вроде «Отче наш» на жуткой латыни.

Что-то мешало мне нормально сидеть. Стуча зубами, приподнявшись от земли, я вынул из-под собственной задницы черный камень. Тот самый, который сам же кинул из ручья. На свежем сколе камень искрил под солнцем голубовато-белыми зайчиками. Фактура его была очень характерной. И очень знакомой.

В руке у меня был зажат кусок антрацита.

Наверное, только зубная дробь помешала мне повторить вопль радости североамериканского индейца в исполнении Гойко Митича. Учитывая, что буквально рядом, в окрестностях Бильбао, есть залежи богатой железной руды, — это был божественный подарок судьбы. Полное решение энергетического вопроса. Антрацит — он же, как и кардиф, самый жаркий энергетический уголь. И хотя сам по себе он не лучшим образом коксуется, но мы на этом перетопчемся, потому как местные руды содержат до половины металла. И обходятся тут без домен, прямым восстановлением железа из руды. А «свинская железяка» — чугун, тут всего лишь отход производства, а не первый передел. Значит — предельно дешев.

Я погнал Филиппа за горячим красным вином, а сам сидел, привалившись к валуну, и с дурацкой улыбкой гладил кусок угля. Не-е-е… это просто оргазм.

— Ваше величество, с вами все в порядке? — спросила Аиноа с легкой ревностью.

Шевальересс присела на корточки рядом со мной, протягивая мне еще один плащ — уже свернутый для удобства моего седалища.

— Все в порядке, Аиноа. Просто я радуюсь тому, что ты теперь будешь богата.

И показал ей кусок антрацита на ладони, как драгоценность.

— Ой, да кому он нужен этот горючий камень, кроме как пастухам зимой отогреваться в кошарах. — Девушка презрительно выпятила нижнюю губу.

— Так он тут встречается не только в этом ручье?

— Тут его мало, — ответила мне шевальересс и подозвала егеря.

Егерь, повертев в руках кусок угля, с достоинством сказал:

— Сеньора, больше всего этого бросового камня в левом отроге ущелья. В одном месте так целый пласт выходит на поверхность. Но там охота плохая.

— Там есть быстрый и мощный ручей, на который можно поставить водяное колесо? — спросил его уже я.

— Даже не один такой ручей там найдется, ваша милость.

— Мы едем туда, срочно, — приказал я.

Но тут подбежали Микал и Филипп с котелком горячего недоглинтвейна и кубками в руках.

— Хоть согрейтесь сначала, сир. И подождите, пока ваша одежда высохнет. А то так и до беды недалеко, — захлопали вокруг меня крыльями эти наседки.

Я пил горячее вино из оловянного стакана и смотрел, как аккуратно пьет мелкими глоточками глинтвейн Аиноа, облизывая пухлые губы остреньким язычком.

А на душе у меня ангелы пели. Классические такие ангелы, в длинных кружевных ризах; распластав большие перьевые крылья, виражащие меж зеркально блестящих пушек, мортир и гаубиц, они бряцали медиаторами по струнам лир и цитр марш Великой армии Буонапартия, а эроты и амуры в балетных пачках им подыгрывали на флейтах, одновременно изображая танец маленьких лебедей на облаке. Красномордые рогатые черти на дальнем плане в такт им колотили по большим турецким барабанам. И длинноногие девочки в гусарских доломанах и мини-юбках устраивают канкан-парадиз вслед за тамбур-мажором, крутящим бунчук в брейк-дансе на ходу. В конце торжественно бухали в небо мортиры, больше похожие на корабельные зенитные орудия. И рушились стены Иерихона безо всякого тайного акустического оружия древних евреев…

Вывалился обратно в действительность и услышал расстроенный голос Филиппа:

— Не надо его сейчас трогать, донна, боже упаси. После того как у него появляется такое выражение на лице, он обязательно придумывает что-то необычное. Лучше согрейте еще ему вина. А то он еще дрожит от холодного купания.

— Аиноа, поохотиться нам сегодня не получится, — улыбнулся я виновато, найдя глаза девушки. — Давайте отпустим на охоту молодежь. А сами с одним егерем посмотрим то левое ущелье. Это очень важно и для меня и для вас, поверьте мне.

Обратно навьючили мулов хорошей добычей. Три бычка горной лани и один круторогий козел, похожий на кавказского архара. Хоть я и не думал охотиться, а козла все же подбил. Так само вышло. Я собирался садиться в седло, когда это животное вскочило на утес в двадцати метрах от нас. А перед глазами у меня замшевый чехол аркебуза, прикрепленный к седлу. Ну и… Медленно вынул я этот пулевой арбалет и, прячась за лошадиным туловищем, натянул тетиву рычагом, молясь, чтобы та не заскрипела громко. Не спугнула такой крупный экземпляр. Вынул из лядунки и вложил в паз на ложе круглую свинцовую пулю.

Погладил Флейту, уговаривая ее чуть-чуть постоять не двигаясь.

Положил аркебуз на плечо и, опирая оружие на седло, прицелился и выстрелил.

Аиноа, ее егерь и Марк застыли, глядя то на меня, то на это гордое животное, которое как бы демонстрировало нам себя — смотрите, какой я красивый! Я тут главный! И неуязвимый.

Пуля попала козлу точно по рогам, хотя целил я под лопатку.

Контуженное животное свалилось к подножию утеса, а там уже Марк с диким воплем в три прыжка подлетел к этому пиренейскому архару и одним ударом секиры снес тому голову. Потом поднял голову козла за рога и что-то торжественно выкрикивал на своей дикарской мове. При этом потрясая отрубленной головой, с которой на его лицо обильно капала ярко-алая кровь. Зрелище было не для слабонервных. Но таковых среди нас и не нашлось.

Наоборот. Все наперебой поздравляли меня с удачным выстрелом.

Козлиный рог удар свинцовой пули выдержал просто прекрасно, даже не треснул. Что напомнило мне раскопанные мной на Кубани доспехи сарматского катафрактария из срезов конских копыт. Так вот такую бронепластину, выточенную из копыта, даже топор со всей дури не брал — отскакивал. Всем хороша такая броня, лучше железной, только очень тяжелая.

Я решил не заезжать в Эрбур, несмотря на гостеприимные зазывы шевальересс, а устроить перекус на том же самом месте, где завтракали. Заезд в манор как пить дать отнял бы много времени, а у меня, после находок в этом ущелье еще и халькопирита, такой роскоши уже не было. Надо быстрее возвращаться, отдавать необходимые приказания и рассылать гонцов.

Заодно требовалось отмыть там от крови Марка в глубоком ручье. Не хотелось бы им пугать новообретенных подданных.

За полдником, не называть же это обедом, взял с егеря слово, что он мне презентует щенка из первого же помета горного волкодава. Понравились мне эти собаки спокойствием, выдержкой и прекрасным послушанием командам.

Заговорили о собаках вообще и о применении собак в бою — я в прошлой жизни об этом не только читал, но и гравюры видел. На что егерь авторитетно сказал, что его волкодав, конечно, хороший сторож и охранник, но на бой в доспехах лучше всего посылать собак из Бордо. Они массивнее, и их там специально этому обучают и одевают в доспехи, почти что рыцарские. А боевые бордоские псари нанимаются целыми командами к тем, кто хорошо заплатит.

— Могучие у них собаки, сир. — Он к тому времени прекрасно просек, что имеет дело далеко не с инфансоном. — Лошади ногу с первого раза перекусывают. А уж как пехтуру гоняют, любо-дорого посмотреть.

— А ты сам, отец, воевал? — полюбопытствовал я.

— А как же, сир. Боялись бы меня браконьеры, если бы я не отвоевал в свое время? И домой при этом вернулся целым. У сеньоры Аиноа все егеря — ветераны. А старый Хаиме — так еще с франками в Нормандии повоевать успел, а потом с англичанами на стороне франков. У наваррского рея в стрелках. Потом уже здесь гонял шайки рутьеров, оставшихся без контракта. Он тут всех нас стрелять из арбалета научил. И мужиков и баб. Так что в наши ущелья давно уже никто не лезет.

Когда спустились в приморскую долину, навстречу нам неторопливо гнали стадо высоких красно-рыжих коров с огромными широко расставленными рогами, напоминавшими валлийский лук. Я как представил такого бычару на корриде, и мне сделалось дурно. Потому что из тех черных безрогих бычков, что выставляют на убой на арену в двадцать первом веке, можно из троих слепить одну такую красную корову.

Так под жалобное мычание коров, требующих дойки, и вернулись всей кавалькадой на старую римскую дорогу к замку Дьюртубие.

Замку ордена Горностая.

Глава 9

ИЗ ОДНОГО МЕТАЛЛА ЛЬЮТ МЕДАЛЬ ЗА БОЙ, МЕДАЛЬ ЗА ТРУД

На рассвете со мной яростно дрался на мечах кастильский вицеконде, по совместительству мой же оруженосец.

На сегодняшней тренировке сержант не стал собственноручно избивать меня учебным мечом, а подставил мне равного по возрасту и опыту. Для дона Сезара долгое нахождение в плену при единственном доступном упражнении с веслом плохо сказалось на его подготовке. Сила у него была, резкость и реакция — в норме, а вот тренинга явно не хватало. Не сказать, что я сделал его как ребенка, но на поле боя он был мне не соперник.

— Все, — отмахнул я салют деревянным мечом. — С завтрашнего дня ты тренируешься с Филиппом. Без обид, дон Сезар. Я плохой учитель, и мне самому надо повышать искусство владения мечом.

— Позвольте мне, сир, — подал голос Гырма, отлипая от стены башни.

— Прошу вас, кабальеро, — пригласил я его на площадку.

Гырма забрал у Базана учебный меч, несколько раз крутанул его одной кистью и принял стойку.

— Это честь для меня, сир, скрестить с вами оружие в учебном поединке, — заявил эфиопский рыцарь, одновременно делая хитрый выпад — справа снизу.

У амхарца были длинные руки, чего я не учел и за что моментально поплатился, добавив себе синяков на бедре.

Потом на предплечье.

Потом на пузе.

Потом…

Сержант, не проронив ни звука, наблюдал за этим безобразием, тишком усмехаясь в свои пышные усы. Ему, видимо, нравилось смотреть, как негр с легкостью меня гоняет по брусчатке. А с меня уже третий пот лился, и стоял я против Гырмы исключительно на морально-волевых. Был бы реальный бой, тут мне амбец и пришел бы.

И так три раза.

Включать же режим берсерка на тренировках я считал излишним. Надо было разобраться, что я могу творить с оружием и с собственным телом, находясь в сознании.

— О! Я на очереди, — раздался за моей спиной голос командира валлийских стрелков.

— Нет уж, — отмахнул я салют, останавливая бой, — между собой как-нибудь разберитесь. А то повадились государя бить… Я, конечно, понимаю, что это очень соблазнительно для вас — сделать мне больно на законном основании, но на сегодня с меня хватит.

Перехватил я деревянный меч за «лезвие» и протянул его дону Оуэну.

— Вот с доном Гырмой и разомнешься, а то у меня еще дел государственных немерено.

Оба дона мне поклонились и встали в позицию.

Сержант сделал отмашку, и только треск пошел по площадке. Как только учебные мечи выдерживали, непонятно. Стаккато деревянных звуков только набирало темп.

В итоге по очкам выиграл амхарец, но в отличие от боя со мной, абиссинский рыцарь после этой стычки тяжело дышал.

Впрочем, валлиец выглядел не лучше. Он бросил меч на брусчатку, уперся ладонями в колени и прохрипел:

— Твоя взяла, морда твоя черная. Но мы еще посмотрим, кто из нас лучше из лука стреляет. Отвечаешь?

— Попробуем, — белозубо осклабился Гырма. — Из ваших луков я еще не стрелял. Это будет интересно. Но не лучше ли будет не просто в сноп соломы стрелять, а сходить на охоту? Заодно и своих людей мясом накормим. Там и посмотрим, кто лучше стреляет.

— Согласен, — отдышался дон Оуэн, выпрямляясь.

— Вы это… благородные доны… — вмешался я в их писькометрию, — для начала у нашей шевальересс разрешения попросите. Все же там ее земля. И пусть она вам егеря выделит, а то, не дай бог, примут вас местные пейзане за рутьеров — и получите нежданный арбалетный болт из кустов меж лопаток.

И насладившись их озадаченными минами, попрощался.

— Продолжайте без меня, сеньоры.

Проходя мимо сержанта, бросил на ходу:

— Эрасуна, ты и Микала подключи к утренним тренировкам с мечом. Не повредит мне еще один мечник в ближнем окружении. Мало ли… А то он взял моду таскать скоттский палаш, а вот пользоваться им как следует не умеет.

— Будет исполнено, сир, — широко улыбнулся сержант, растопорщив усы.

И я понял, что Микалу очень больно достанется за то, что он не позволил сержанту в лесу под Туром дать себе выкрутить уши напоследок. Но это уже их игры.

Сидел в бочке теплой воды, отмокал после тренировки и диктовал Бхутто приказы и распоряжения, которые запамятовал дать вчера после охоты.

Местные служанки, тряся под холщовыми рубахами грудными дыньками прямо перед моим носом, периодически подтаскивали кувшины с горячей водой и подливали ее в бочку. Это хорошо. Это приятственно. Плохо то, что они мне глазки строят откровенно млядски. Глядя на их потуги, я ощутил, как мне остро не хватает Ленки. Микал хороший слуга, но… все же белье и одежда, приготовленные женской рукой, как-то ласковей для тела по ощущениям. А может, это просто психологический эффект?

Потом в кабинете внимательно рассматривал карту баронии, которую нашли и конфисковали у бывшего хозяина замка. Бухта Сен-Жан де Люза, вход в которую был перекрыт длинным островом, так и напрашивалась на то, чтобы по ее краям поставить пару береговых батарей, и тогда — «сдайся враг, замри и ляг». Учитывая, что на многие километры на север и на юг морской берег состоит из отвесных каменных скал, иногда до двадцати метров высоты, эта бухта станет просто неприступной военно-морской крепостью Наварры. Только вот где взять нормальные, хотя бы грибовальские 36-фунтовые пушки, или 24-фунтовые, на худой конец, чтобы оба водных прохода простреливались на всю ширину?

На южном берегу бухты, на мысу, еще от англичан осталась башня — бастида, или, как тут говорят, — Кастро (интересно, не из Испании ли перешло в средневековую Россию название крепостных башен «костер»? Как-то раньше не задумывался я над этим), но у нее чисто сторожевые функции, хотя говорят местные, что стены там толстые, и англичане в ней держали небольшой гарнизон. Сейчас она бароном заброшена.

Вот там и сделаем Картографическую школу и потихоньку башню превратим в крепость монастырского типа. С общежитиями для учеников и гарнизоном для обороны. Заодно и артиллерийское дело там можно будет преподавать, с морским уклоном. И штурманское…

И получится целая морская академия. Тоже неплохо.

И еще обсерваторию на крыше этой башни поставить, для сравнительных наблюдений за звездами и практических занятий курсантов с морскими приборами.

Ленкиного отца туда подселить. Пусть будущие картографы заказывают ему снасть для своего ремесла. Вот и поселочек небольшой образуется. При школе.

На обратном пути, после того как проведаем Иниго, надо будет туда обязательно заглянуть. Своими глазами все посмотреть. Своими ногами протоптать.

Флаг установить. Не забыть дать распоряжение вышить новый флаг Наварры, больше того, что за мной Марк таскает.

Или поставить тут флаг Беарна, на всякий пожарный?

А то и вовсе орденский.

Сторожа еще там выставить, чтобы до начала реставрации местный народ камень не растаскивал.

Ну вот, только размечтался, как к утренней службе в капелле благовестят. Плохой тут колокол — звук какой-то дребезжащий. Надо будет Штритматтера… тьфу — Круппа, припахать. А то орденская капелла — и такой противный благовест…

Отловив меня после купания, Бхутто подал бумаги на подпись. Целую стопку. Сейчас их подпишу и пойду вместе с ним время терять на богослужение.

А куда деться? Куда деться? Надо соответствовать имиджу христианнейшего государя. Моего католического величества… Иначе будет как в комедии Булгакова: «Царь — ненастоящий…» И санкции соответствующие.

— Что это, Бхутто?

Стопка пергаментов, положенная на мой стол, была внушительной.

— Сир, это грамоты о пожаловании вами престимония вашим верным слугам в виде коней, оружия и одежды, — спокойно пояснил копт.

— Но… это же… такая малость, — замялся я.

По моему мнению, которое сложилось из чтения монографий корифеев исторической науки, феодальное пожалование — это земля с обрабатывающими ее крестьянами или доход от определенной области или монопольного бизнеса, мельницы той же, к примеру… А тут я просто вооружил ближайшую свою свиту для собственной же безопасности. И одел, чтобы не выглядели босяками. По их виду обо мне же судить будут в первую очередь. Это в моем представлении даже не пожалование, а милость.

— Не бывает малости в пожалованиях, особенно в пожалованиях, данных монархом в тяжелое для него время. Люди должны знать, что о них заботятся, понимать, для кого стараются, что не только за обезличенное серебро служат. Это важно, сир, — уговаривал меня опытный для этого времени бюрократ.

— Давай посмотрим… — пододвинул к себе стопку пергаментов с красиво написанным текстом.

Так… что тут у нас?

«Дон Григорий де Полтава, инфансон де Мамай, верный принца Беарна…»

«Жеребец иберийской породы… если считать в серебряных мараведи…»

Не помню что-то, когда я Грине коня дарил, хоть убей. Ладно, кататься ему все равно на чем-то нужно, пусть будет. Дальше…

«Сабля сарацинская дамасской стали, кольчуга двойного плетения франкской работы, наручи с латной перчаткой, боевой пояс…

Охотничье копье с длинным широким железком…

Одежды шелковые, льняные и шерстяные…

Сапоги замшевые и шевровые…

Седло, уздечка и сбруя для коня, украшенные серебром…

Шпоры золотые…»

Это я точно приказывал, но не видел, чтобы кому-то их в натуре раздавали.

«Мисюрка с кольчатой бармицей…

Кошель для монет замшевый…

На сумму в серебряных мараведи…»

Так, все так… пока ничего лишнего.

«Дано принцем Беарна доном Франциском во временный престимоний на основе военной службы в течение одного года, если сеньор не решит иного к сокращению срока».

Дальше…

«Дон Сезар де Базан, вицеконде короны Кастилии, эскудеро дона Франциска, принца де Виана… дано… конь… оружие… одежды… на сумму…»

Все так, дальше…

«Дон Оуэн де Ллевелин… Кавальер чести ордена Горностая… конь… оружие… одежды… на сумму…»

Амхарцы…

Валлийцы…

Миллит Марк Баклажан…

Мессир дю Валлон, шут принца Вианского…

Кони… мулы… доспехи… шлемы… копья и мечи… одежда… на сумму… если считать в серебряных мараведи…

Оторвался от увлекательного чтения трат моих денег без меня и спросил:

— Бхутто, а кто все это посчитать успел?

— Микал постарался, сир, — поклонился копт. — Он же вроде как полевой контадор при вас.

Ну, раз Микал, тогда я спокоен. Он очень дотошный перец, пуговицу не забудет.

— Давай сюда чернильницу и перо.

Получив от копта требуемое, я аккуратно вывел на каждом документе ниже текста: «Франциск». Перья чинил Бхутто просто идеально. Пером фазана писалось почти как китайским «паркером».

Потом ту же подпись поставил под сводным текстом, который пойдет для памяти в архив. А эти бумаги, которые по отдельности, выдадут на руки тем, кого я облагодетельствовал, чтоб не забывали. Не мне обычай нарушать.

— Осталось только печати поставить, сир. Я мигом сургуч нагрею, — засуетился копт.

— А почему тут я не вижу хартии на твой престимоний? — поинтересовался я у своего секретаря, постучав пальцем по стопке пожалований.

— Я готов вам служить безвозмездно, сир. Из одной благодарности, — поклонился копт мне в пояс. — Если бы не вы, ваше величество, то я бы скоро так и умер прикованным к веслу.

Знаем мы эту безвозмездность, проходили в двадцатом веке. Общественная работа называлась. Как бы она мне слишком дорого не вышла. А может, я на воду дую? И напраслину тут на человека возвожу? Может, он действительно рад до безумия, что жив, сыт, обут, одет и на свободе? И при любимом деле на теплом месте.

— Если надеешься кормиться с просителей, то повешу одновременно и тебя и просителя с его взяткой, — пригрозил я на всякий случай.

— И не думал никогда о таком, сир. Я…

— А жить ты на что собрался? — добавил я металла в голос. — После того как кончится наше путешествие с общим столом? В придворном расписании дворца тебя нет.

Посмотрел я внимательно в его непроницаемое лицо. А чё? Умеет мужик мордой торговать. Ни фига по его зелено-оливковому лицу не понять, какие мысли и эмоции его обуревают.

А главное, он мне нужен. Именно сейчас. И будет нужен до тех пор, пока с местными не снюхается за мой счет и за моей спиной. Вот тогда не пощажу.

— Сир, я… — мямлит Бхутто.

А я — садист, молчу и жду, что копт сам скажет. Неужели я в нем ошибся?

— Я… — рожает копт.

— Смелее, Бхутто, — поощряю я его. — Но только правду.

— Сир, я не смогу нести военную службу вам должным образом. И у меня нет никого, чтобы выставить в строй вместо себя. А у таких отказчиков престимоний короной отнимается. Я и подумал: зачем изначально мне брать то, что будет отнято с позором.

— И это все? Других причин нет?

— Все, сир.

Смотрит прямо.

Глазами по сторонам не стреляет.

Дышит ровно.

Руки не трясутся.

Колени тоже…

— Тогда пиши мой указ, как принца Беарнского, о зачислении тебя в штат дворца в По моим личным каллиграфом на должность валета в придворном расписании. Желаемое жалованье проставь сам.

Что ж, не хочет быть вассалом, будет простым наемником, как Бенвенуто Челлини или Леонардо да Винчи при дворе французских королей. На той же должности, что и они.

А мог бы стать королевским секретарем, однако.

После богослужения и завтрака разбирались с легистом в крючкотворстве местных баскских фуэрос и составляли тезисы устава для города Байонны с учетом обоюдных интересов. Что предъявить сразу, что попридержать на потом, а где патрициям объявлять «Сталинград». Гонца за представителями городского патрициата я уже выслал, как и во многие места, еще вчера. По нехватке людей задействовал на посылках вассальных мурманов.

Кстати, наглую баронскую стражу на мосту я разогнал по домам и вместо нее поставил тех же мурманов с алебардами — брать мостовую пошлину. Все остальные поборы на мосту отменил как утесняющие свободу торговли.

Также запретил в Сибуре и Уррюне торговать где-либо кроме территории городского рынка или лавок в собственном доме. А свежей рыбой — только до обеда и только на территории порта с лодок. С владельцев лавок городской налог идет сам собой, а на рынке из всех сборов оставил только умеренную плату за торговое место. За торговлю в неположенных местах выставил высокий штраф в дюжину серебряных мараведи с конфискацией товара и средств торговли (повозка, животные, безмен и т. п.) в пользу ордена Горностая. Чтобы не фиг…

Вот такой второй ордонанс получился у командора меня.

Первый я издал о границах командарии, о муниципальной власти, об оброках, налогах и сборах, прочих пошлинах и отработочной ренты для населения и транзитных купцов. Барщина мной была установлена посильная. Бесплатно всего семь дней в году на ремонте дороги и укреплений для каждого взрослого простолюдина от пятнадцати до шестидесяти лет. Само количество поборов сократилось количественно, но, сократив некие мелочные и особо ненавистные поборы, я ввел талью на содержание постоянного орденского войска. По деньгам в казну ордена вышло примерно то же, что было и у барона, зато все стало стройно, четко и каждому понятно.

Кроме нобилитета, конечно. С них талью не брали. Кабальеро и эскудеро обязывались в течение десяти дней прибыть в замок, принести командарии тесный оммаж и быть обязанными ордену военной конной службой три месяца в году. Для них была изобретена эмблема геральдического горностая без головы, похожая на таукресты мальтийцев, как и вменено носить белый плащ. Никакими особыми обетами, кроме клятвы верности, их обременять не стали.

В качестве прикола в мое отсутствие оммаж у местных дворян от имени ордена будет принимать Аиноа, как команданте орденского замка. Вроде как власть теперь новая, а ее лицо — прежнее, насквозь знакомое.

Пусть девочка нацелуется до одури на законном основании.

Потом имел долгую беседу с местным капелланом. Занятный дядька. Молодой — тридцати нет. Свежевыбритый. Не только лицо, но и тонзура, обрамленная черным жестким волосом. Под густыми черными бровями — умные карие, почти черные глаза. Подбородок квадратный, с небольшой ямочкой. Чем-то он на Жана Маре смахивает, но попроще как бы лицом, простонародней. В одежде скромен. Но это вполне может проистекать не из его личных качеств, а от жадности барона. Не поручусь, что здесь первично. Но, по крайней мере, внешнее впечатление произвел приятное. В том числе и на службе в капелле. Действительно Богу служил, а не номер отбывал. И еще он был для католического священника на удивление чистоплотен, что моментально меня расположило к нему. Все остальное было уже приятным бонусом.

Звали его отец Урбан.

К моей радости, падре оказался не только хорошо образованным — он закончил факультет свободных искусств в Сорбонне, но и прекрасно знал народный язык, так как сам был баском из Герники. Но после получения степени магистра искусств он не пошел дальше учиться, а вернувшись на родину, принял постриг.

В общем, мы с ним быстро спелись на вопросе бесплатного народного образования на васконском языке. Он сам уже делал подвижки в этом направлении с детьми замковой прислуги, периодически вызывая этим недовольство барона, хотя барону это ни мараведи не стоило.

— Только, сир, приходская церковь не существует сама по себе, — убеждал он меня, видя в первую очередь перед собой мальчишку, не совсем понимающего сложность реалий. — Над ней епархия стоит. Будет приказ из епархии — будут это делать все. Даже те, кто не хочет. Не будет такого указания от епископских викариев — все ляжет на плечи лишь нескольких подвижников. А этого недостаточно для того, чего в итоге желает ваше величество…

— Падре, не агитируйте меня за Царствие Божие и счастье народное, — возразил я ему с апломбом мажора. — У нашей программы есть весомый административный ресурс в виде кардинала в Помплоне. Он мой дядя, если что…

Священник заразительно засмеялся, вызвав ответный хохот и у меня.

Пришлось посылать за сидром.

— Воистину, сир, в наших палестинах даже благое дело не сотворить без родственных связей.

Оказалось, что отец Урбан шапочно знаком с дю Валлоном, еще по школярским годам в Сорбонне. Так что мне только и осталось замкнуть их друг на друга, авось не сопьются. И объяснить уже обоим принцип печатного станка Гутенберга (уже изобретенного) и японской восковой печати по шелку (тут пока незнаемой) — пусть думают, как изыскать для этого местные ресурсы.

Бхутто при них стал консультантом по каллиграфии. Официально. Пусть им шрифты для пуансонов разрабатывает. И над душой у ювелира постоит, чтобы тот сделал все как нужно.

— Ваша задача имеет высший государственный приоритет, — высказался я напоследок, внимательно вглядываясь в лица этой троицы, угадывая: прониклись ли?

Вроде прониклись.

Падре, благословив нас на дальнейшие труды, откланялся по причине того, что ему необходимо наставить на путь истинный и поддержать духовно шевальересс, которая сегодня будет приносить мне обеты вассала.

А мы втроем — я, шут и Бхутто, расписали проект типографии в замке Дьюртубие. На основе винтового пресса пока, благо специалист под рукой имелся — с Нанта за собой таскаем. А вот изготовлением пуансонов грузить будем златокузнеца.

Затык оказался в бумаге.

— Вылетим мы в трубу, если будем тратить на черновики пергамент, — почесал я в затылке. Бумага нам нужна. На черновики, да и на книги по большому счету. Лучше всего своя бумага, а не привозная. Да только где ее взять?