/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary,

Перепутье

Даниэла Стил

Начало второй мировой войны заставляет супруга очаровательной американки Лианы де Вильер отказаться от блестящей карьеры дипломата и тайно вступить в ряды французского Сопротивления. В США его считают предателем, и Лиане, оставшейся на родине, приходится столкнуться с осуждением близких и друзей. Но не только страх за жизнь мужа терзает молодую женщину. Неожиданно Лиана понимает, что с недавних пор ее мысли и чувства принадлежат другому человеку…

Перепутье АСТ Москва 1999 5-237-03943-X Danielle Steel Crossings

Даниэла Стил

Перепутье

Глава первая

Дом № 2129 возвышался на Вайоминг-авеню во всем своем гордом великолепии. Его серый гранитный фасад, богато декорированный каменной резьбой, был украшен большим золотым гербом и флагом Франции, тихо парящим в порывах налетавшего легкого бриза. Это был, вероятно, последний бриз перед летним затишьем — стоял июнь. Июнь 1939 года. Последние пять лет пролетели незаметно для Армана де Вильера, посла Франции. Он сидел у себя в кабинете, окна которого выходили в сад. На один миг отсутствующий взгляд Армана задержался на фонтане, но он усилием воли заставил себя вернуться к горе бумаг на столе. Плывущий в воздухе аромат сирени мешал ему сосредоточиться на срочной работе, которой накопилось слишком много. Он уже знал, что сегодня придется сидеть в кабинете допоздна, как это часто случалось в последние два месяца, ведь он готовился вернуться во Францию. Он знал, что запрос на его возвращение уже получен, но еще тогда, в апреле, когда послу впервые сказали об этом, сердце его на мгновение болезненно сжалось. Даже теперь мысль о возвращении домой вызывала в нем смешанные чувства. То же самое он испытывал, когда покидал Вену, Лондон, Сан-Франциско и другие города, где работал прежде. Но связь с Вашингтоном оказалась еще сильнее. Везде, где бы ни служил, он пускал корни, обзаводился друзьями, и поэтому переезжать всегда было трудно. На этот раз он не переезжал, а возвращался домой.

Домой. Сколько времени прошло с тех пор, как уехал оттуда! Но теперь он был очень нужен дома. Во всей Европе чувствовалась напряженность, везде происходили перемены. Арман часто ловил себя на том, что живет только ежедневными сообщениями из Парижа, которые давали ему представление о том, что там происходит. Вашингтон, казалось, находился на расстоянии многих световых лет от проблем, осаждавших Европу, от страха, заставлявшего трепетать Францию. В этой неприкосновенной стране бояться было нечего, а вот в Европе теперь никто не чувствовал себя в безопасности.

Всего год назад все во Франции были уверены, что надвигается война, хотя многие и пытались скрыть свой страх. Но от правды не спрячешься. Он так и сказал Лиане. Когда четыре месяца назад закончилась гражданская война в Испании, стало ясно, что немцы совсем близко, их аэродром под Айруном приблизил немцев к Франции на расстояние нескольких миль. Но даже сознавая это, Арман понимал, что есть люди, которые не хотят видеть происходящего. В последние полгода Париж расслабился, по крайней мере внешне. Арман убедился в этом, когда на Пасху ездил домой, чтобы принять участие в секретном совещании в Центральном бюро; там он и был поставлен в известность, что его миссия в Вашингтоне заканчивается.

В Париже его постоянно приглашали на шикарные званые вечера, что разительно контрастировало с прошлым летом, когда Мюнхенское соглашение с Гитлером еще не было подписано. Тогда везде ощущалось невыносимое напряжение. Теперь же оно сменилось бешеным оживлением. Париж снова стал самим собой. Вечеринки, балы, оперные спектакли, шоу следовали непрерывно, словно людям казалось, что, если они будут продолжать смеяться и танцевать, война никогда не придет во Францию. Армана раздражало фривольное веселье его друзей во время пасхальных праздников, хотя он и понимал, что так они прячутся от своего страха. Вернувшись в Вашингтон, он сказал Лиане:

— Они смеются от страха. Стоит им перестать смеяться — и они завоют от ужаса и побегут прятаться.

Но смех не мог остановить приближения войны, не мог остановить медленного, но неуклонного марша Гитлера по Европе. Иногда Арману казалось, что никто не сможет остановить этого человека. Он считал Гитлера чудовищем, и хотя многие высокопоставленные лица соглашались с ним, находились и такие, кто думал, что Арман стал слишком нервным за долгие годы работы в Штатах и превращается в трусливого старикашку.

— Это жизнь в Америке сделала тебя таким, старина, — дразнил его в Париже ближайший друг. Он был из Бордо, где они с Арманом вместе росли; теперь друг стал директором трех крупнейших банков во Франции. — Не будь глупым, Арман, Гитлер никогда нас не тронет.

— Англичане не согласились бы с тобой, Бернар.

— Они такие же трусы, хотя и обожают свои военные игры. Потому-то они и влезают в заварушку с Гитлером. Им больше делать нечего.

— Какая чепуха! — Обычно Арман сохранял сдержанность, но Бернар был не первым, от кого он слышал насмешки над англичанами. Проведя в Париже неделю, он покидал его почти в ярости. Арман допускал, что американцы могут не сознавать опасности, с которой столкнулась Европа, но от своих собственных соотечественников этого не ожидал. У него был собственный взгляд на происходящее, он отчетливо видел, что угроза велика, Гитлер очень опасен, а беда может скоро обрушиться и на них.

«А может быть, — думал он по дороге домой, — может быть, Бернар и другие правы?»

Возможно, он сам слишком напуган, слишком беспокоится за свою страну. Во всяком случае, хорошо, что он возвращается во Францию. Там он сможет лучше ощущать биение ее пульса.

Лиана привыкла к сборам и переездам, поэтому спокойно восприняла новость о предстоящем отъезде. Очень внимательно выслушала она рассказ о настроениях в Париже. Она была умна и за годы жизни с Арманом научилась хорошо разбираться в международной политике. Она очень многое узнала от него, с самого начала совместной жизни стараясь как можно лучше понять его взгляд на вещи. Лиана была еще очень молода и жадно стремилась узнать все о его жизни и работе, о странах, куда его назначали, о его взаимоотношениях с различными политическими деятелями. Он улыбался про себя, вспоминая последние десять лет. Как губка, она жадно впитывала каждую капельку информации.

Теперь у нее появились собственные взгляды, и она часто не соглашалась с мужем; даже когда их точки зрения совпадали, она подчас тверже отстаивала свою позицию. Одно из самых яростных столкновений между ними произошло несколько недель назад, в конце мая, из-за парохода «Св. Людовик», который с 937 евреями на борту, высланными из Гамбурга, направлялся в Гавану. В Гавану эмигрантов не пустили, и они были обречены на голодную смерть из-за того, что корабль не мог войти в порт. Многие пытались помочь эмигрантам найти пристанище — ведь в противном случае им пришлось бы вернуться в Гамбург, где их ожидала верная гибель. Лиана говорила о них с президентом, воспользовавшись тем, что знает его лично, но все оказалось безрезультатным. Американцы отказались принять беженцев, и Арман видел, как рыдала Лиана, когда все ее усилия, так же как усилия других, ни к чему не привели. С корабля сообщали о том, что эмигранты скорее разом покончат жизнь самоубийством, нежели вернутся в Гамбург. Наконец Франция, Англия, Голландия и Бельгия проявили милосердие и согласились принять эмигрантов. Ссора между Арманом и Лианой не утихала. Впервые в жизни она разочаровалась в своей собственной стране, и ее гневу не было предела.

Арман также от всей души сочувствовал беженцам, он полностью разделял позицию Лианы, но все-таки считал, что у Рузвельта, видимо, были свои причины, чтобы отказать принять евреев-беженцев. А Лиану сердило именно то, что Арман был готов принять позицию Рузвельта, ей казалось, что ее предали. Она считала Америку страной богатства и изобилия и родиной свободы. Муж пытался объяснить ей, что частное мнение — это одно, а позиция правительства — совершенно другое, и что иногда президенту приходится принимать жесткие решения, и нельзя осуждать его за это. Важно то, что людей удалось спасти.

Несколько дней Лиана не могла успокоиться. Уже после того, как конфликт разрешился, она имела длинную и даже несколько резкую беседу с первой леди Америки, женой президента Рузвельта. Миссис Рузвельт разделяла чувства Лианы. Она приняла судьбу пассажиров «Св. Людовика» так же близко к сердцу, но так и не смогла убедить мужа изменить решение. Соединенные Штаты должны уважав свои законы, а количество немецких евреев-эмигрантов превышало годовую квоту. Миссис Рузвельт напомнила Лиане, что в конце концов для беженцев все кончилось благополучно.

После этого случая Лиана осознала всю тяжесть положения людей в Европе, она вдруг по-новому поняла, что происходит там, вдали от вашингтонских дипломатических обедов. И твердо решила вернуться с Арманом во Францию.

— Тебе не грустно покидать родину, дорогая?

Они сидели за тихим семейным обедом, он смотрел на нес с нежностью. Лиана покачала головой.

— Я хочу узнать, что происходит там, в Европе, Арман. Здесь мы так далеки от всего этого.

Лиана улыбнулась ему, в этот миг она любила его даже больше, чем прежде. Случай со «Св. Людовиком» был окончательно забыт. В конце концов, они провели вместе десять необыкновенно счастливых лет.

— Ты действительно думаешь, что скоро начнется война?

— Но не в твоей стране, дорогая.

Арман никогда не упускал повода напомнить ей, что она американка. Он считал, что она должна сохранить чувство Родины, чтобы ее не подавляли ею взгляды и его связи с Францией В конце концов, она была отдельной самостоятельной личностью и имела право на собственное мнение. До сих пор их точки зрения по всем вопросам совпадали, а возникающие время от времени разногласия, казалось, только укрепляли их любовь. Он уважал ее мнение так же, как и свое собственное, и восхищался упорством, с каким она отстаивала то, во что верила. Она была сильной и умной женщиной. Он относился к ней с большим уважением с того самого дня, когда в Сан-Франциско познакомился с ней, тогда еще пятнадцатилетней девушкой. Она казалась восхитительным ребенком небесной красоты, но при этом обладала обширным кругозором и удивительной для такой юной девушки мудростью, которой была обязана уединенной жизни со своим отцом, Гаррисоном Крокеттом, владельцем крупнейшей пароходной компании.

Арман хорошо помнил, как увидел ее впервые в саду консульства в Сан-Франциско — в белом льняном летнем платье и большой соломенной шляпе. Она молча слушала кого-то из взрослых и вдруг повернулась к нему с сияющей улыбкой, говоря что-то на безупречном французском. Отец очень ею гордился.

Арман улыбнулся, вспомнив отца Лианы. Гаррисон Крокетт был очень своеобразный человек. Суровый и в то же время мягкий, красивый и благородный, он посвятил жизнь своей единственной дочери и делу, в котором добился блестящих успехов. Он преуспел в жизни.

Они познакомились ближе на неофициальном обеде, устроенном предыдущим консулом перед отъездом из Сан-Франциско в Бейрут. Арман знал, что Крокетт туда приглашен, но был уверен, что тот не придет. Большую часть времени Гаррисон Крокетт проводил в стенах своей каменной бродвейской крепости, выходившей окнами на залив. Его брат Джордж, один из самых знаменитых в Сан-Франциско холостяков, пользовался популярностью благодаря не столько своему обаянию, сколько своим связям и громадному успеху брата. Но, к невероятному удивлению собравшихся, Гаррисон на обед явился. Он разговаривал мало и скоро ушел, однако успел очаровать Одиль, жену Армана. Крокетт произвел на нее такое сильное впечатление, что она решила во что бы то ни стало пригласить его с дочерью на чай. Во время обеда Гаррисон рассказывал Одиль о дочери. Особенно он гордился тем, как она владеет французским. С довольной улыбкой он сказал, что она «необыкновенная девушка». Когда Одиль передала мужу эти слова, Арман не смог сдержать улыбки.

— Похоже, что дочь — его единственная слабость. Он выглядит совершенно бесчувственным, — заметил он.

Но Одиль не соглашалась с ним.

— Нет, Арман, ты ошибаешься. По-моему, он очень одинок. И безумно любит дочь…

Одиль была недалека от истины. Вскоре они узнали, что много лет назад Крокетт потерял девятнадцатилетнюю жену, в которой души не чаял.

Всю жизнь Гаррисон был занят своей пароходной империей. Лишь однажды он подумал о женитьбе и сделал превосходный выбор.

Арабелла Диллингхэм Крокетт была блестящей красавицей. Чета Крокеттов давала самые грандиозные балы в городе. Арабелла проплывала через залы построенного для нее огромного дворца, сверкая рубинами, привезенными специально для нее с Востока, бриллиантами величиной с яйцо и диадемой от Картье на золотых локонах. Своего первенца они ждали как Второго пришествия. Однако, несмотря на присутствие врача, которого Гаррисон выписал из Англии, и двух акушерок, Арабелла умерла при родах, оставив на его руках новорожденную девочку, на которую он перенес свое обожание.

Первые десять лет после смерти жены Гаррисон выходил из дома только по делу — когда шел к себе в контору. Пароходство Крокетта стало самым крупным в Штатах, его торговые суда перевозили грузы на восток, а два красавца лайнера совершали рейсы на Гавайи и в Японию. Кроме того, пассажирские суда Крокетта курсировали вдоль Западного побережья Соединенных Штатов.

Крокетта интересовали только его корабли и его дочь. Почти десять лет он не встречался ни с кем из своих старых друзей и поддерживал отношения только с братом, поскольку они вместе вели дела. Когда Лиане исполнилось десять, он решил отвезти ее на каникулы в Европу и показать Париж и Берлин, Рим и Венецию. Когда в конце лета они вернулись домой, он потихоньку начал снова вспоминать друзей. Эра роскошных балов во дворце на Бродвее миновала, но Гаррисон начал понимать, что дочь одинока и нуждается в обществе своих сверстников. И он решился вновь открыть свои двери. Вся жизнь в доме сконцентрировалась вокруг Лианы: кукольные спектакли, походы в театр, поездки на озеро Тахо, где он купил симпатичный летний дом. Гаррисон Крокетт жил только ради своей обожаемой Лианы Александры Арабеллы.

Ее назвали в честь обеих покойных бабушек и матери, все три женщины были красавицами, и в Лиане как бы соединились очарование и прелесть их всех. Она вызывала восхищение. Жизнь в роскоши нисколько не испортила Лиану. Она продолжала оставаться простой, открытой, спокойной и не по годам разумной. Многие годы она провела наедине с отцом, прислушиваясь к его беседам с братом о пароходах и о политике тех стран, в порты которых его пароходы заходили. Сказать по правде, в обществе отца она была счастливее, чем со своими сверстниками. Когда она подросла, он стал повсюду брать ее с собой. Так, весенним днем 1922 года она попала в консульство Франции.

Де Вильеры влюбились в нее сразу. В результате завязалась дружба между семьями де Вильеров и Крокеттов, которая в следующие три года только окрепла. Они часто путешествовали вчетвером. Арман и Одиль любили останавливаться в доме Крокеттов на озере Тахо, плавали с Лианой на Гавайи на пароходе Крокетта, а однажды Одиль даже взяла ее с собой во Францию. Одиль стала для девочки второй матерью. Гаррисон был счастлив, видя, что его дочь опекает женщина, которую он уважает и любит. Между тем Лиане почти исполнилось восемнадцать.

Следующей осенью Лиана поступила в Миллз-колледж. Одиль чувствовала себя плохо — она страдала от постоянной боли в спине, у нее появилось отвращение к еде, частые лихорадки и, наконец, ужасающий кашель, не прекращавшийся несколько месяцев. Сначала доктора не могли сказать ничего определенного, и Арман считал, что Одиль просто тоскует по родине. Он стал подумывать, не отправить ли ее во Францию. Однако фантазии такого рода были ей совершенно несвойственны, и Арман настоял, чтобы ее осмотрели лучшие о врачи города. Он собирался отвезти ее в Нью-Йорк на консультацию к знаменитому врачу, которого рекомендовал Гаррисон, но вскоре выяснилось, что Одиль не сможет вынести такой поездки. Ей сделали операцию, в ходе которой стало ясно, что метастазы распространились по всему телу Одиль де Вильер. Эту ужасающую новость Арман рассказал на следующий день Крокетту. В его глазах стояли слезы.

— Я не могу жить без нее, Гарри, не могу, — повторял он.

Гаррисон медленно кивнул, сам едва сдерживая слезы. Он слишком хорошо помнил боль, которую восемнадцать лет назад пережил сам. По иронии судьбы Арману было сейчас столько же, сколько Гаррисону, когда он потерял Арабеллу, — сорок три.

Арман и Одиль были женаты двадцать лет, и он не мог представить жизнь без нее. Но в отличие от Гаррисона у них не было детей. Начиная совместную жизнь, они хотели иметь двоих или троих, но Одиль так и не удалось забеременеть, и постепенно они смирились с отсутствием детей. Со временем Арману стало казаться, что так даже лучше: ему ни с кем не приходится делить Одиль. Все эти двадцать лет между ними сохранялась атмосфера медового месяца. И теперь вдруг его мир рушился.

Сначала Одиль не знала, что у нее рак, а Арман всеми силами старался от нее это скрыть, но скоро она обо всем догадалась сама и поняла, что конец близок. В марте она умерла на руках у Армана. Как раз в тот день Лиана пришла к ней с букетом желтых роз. Она просидела у постели больной несколько часов. Одиль излучала почти неземное смирение. Когда Лиана встала, чтобы уйти, Одиль прикоснулась к ней с такой нежностью, словно хотела этим выразить всю свою любовь. Лиана на миг остановилась у двери, стараясь подавить рвущиеся из груди рыдания, и в этот момент Одиль взглянула ей прямо в глаза.

— Позаботься об Армане, когда меня не будет, Лиана. Ты добра и щедра душой.

Одиль хорошо знала Гаррисона; она понимала, что именно дочь не дала ему ожесточиться, — Лиана будто обладала умением смягчать сердца тех, кто оказывался с ней рядом.

— Арман любит тебя, — сказала Одиль, улыбаясь, — вы с отцом будете ему очень нужны, когда я уйду.

Она говорила о своей смерти, как о путешествии. Лиана все еще старалась скрыть правду от себя самой. Одиль же хотела подготовить Лиану и Армана к предстоящей потере. Арман пытался заставить ее забыть правду, заводя разговоры о поездке в Биарриц, где они были так счастливы в молодости, о круизе на яхте вдоль побережья Франции и о путешествии на Гавайи на одном из кораблей Крокетта. Но Одиль снова и снова возвращала его к реальности, к тому, что должно произойти и произошло той же ночью, после того как она попрощалась с Лианой.

Одиль завещала, чтобы ее похоронили в Америке, а не везли во Францию. Она не хотела, чтобы Арман совершал это горестное путешествие в полном одиночестве. Ее родителей уже не было в живых, как и родителей Армана. И теперь она жалела только о том, что у них с Арманом не было детей, которые были бы рядом с ним. Это она доверила Лиане.

Первые месяцы после похорон стали для Армана кошмаром. Он кое-как продолжал выполнять свои обязанности консула. Несмотря на тяжелую утрату, ему приходилось принимать высокопоставленных лиц, приезжавших в Сан-Франциско, устраивать дипломатические обеды. Лиана помогала ему, заботясь о нем так же, как привыкла заботиться об отце. Тем летом Гарри-сон редко видел ее на озере Тахо, она отказалась даже от путешествия во Францию. Она помнила обещание, данное Одиль, и старалась быть достойной возложенной на нее миссии.

Время от времени Гаррисон внимательно присматривался к дочери, стараясь разглядеть, не скрывается ли за ее заботой об Армане нечто большее. Понаблюдав за ней некоторое время, он решил, что, пожалуй, то, что она делает для Армана, помогает ей справиться с чувством утраты. Смерть Одиль стала для Лианы страшным ударом. Своей матери она не знала, и в ее душе всегда жила потребность иметь женщину-друга, с которой она могла бы говорить о том, о чем не могла заговорить ни с отцом, ни с дядей, ни с друзьями. Пока она была ребенком, ее окружали гувернантки и няни. Друзей у нее было мало, а женщины, с которыми иногда проводил время Гаррисон, никогда не появлялись в его доме. Одиль заполнила этот вакуум; с ее уходом снова открылась брешь, которая, подобно ране, вызывала постоянную ноющую боль, и эта боль стихала только тогда, когда Лиана делала что-то для Армана. Она как бы вновь оказывалась рядом с Одиль.

К концу лета Арман и Лиана стали постепенно приходить в себя. Прошло уже полгода со дня смерти Одиль. Оба они хорошо запомнили один сентябрьский день. Они сидели в саду консульства, глядя на розы, и, кажется, впервые без слез разговаривали об Одиль. Арман даже вспомнил какую-то забавную историю из их совместной жизни, и Лиана смеялась. Они вместе, помогая друг другу, пережили горе. Арман протянул руку и сжал длинные, нежные пальцы Лианы. В его глазах блеснули слезы.

— Спасибо тебе, Лиана.

— За что? — Она попыталась сделать вид, что ничего не понимает, хотя, разумеется, прекрасно понимала, что он имеет в виду, — ведь он так же много сделал и для нее. — Не говори глупостей.

— Я очень благодарен тебе.

— Просто мы были очень нужны друг другу Без нее все так изменилось…

Он задумчиво кивнул.

Лиана вернулась на озеро Тахо, чтобы провести там последние две недели каникул. Увидев дочь, Гаррисон немного успокоился. Его сильно волновало то, что она постоянно помогает Арману. Ведь она и так слишком много времени уделяла заботе о самом Гаррисоне. Одиль де Вильер не раз убеждала его, что Лиана не может жить только заботами об одиноком мужчине. В ее возрасте нужны развлечения. Год назад девушка собиралась начать выходить в свет, но, когда Одиль заболела, Лиана отказалась от светской жизни.

Теперь Гаррисон снова заговорил об этом, ведь траур кончился, и вечера дебютанток пойдут ей на пользу. Лиане все это казалось глупым и смешным — придется потратить кучу денег на наряды, танцы и вечеринки — напрасное расточительство. Гаррисон удивленно смотрел на дочь. Она была одной из самых богатых женщин Калифорнии, наследницей «Пароходных линий Крокетта»; он просто был не в состоянии себе представить, как мысль о расходах могла прийти ей в голову.

В октябре, когда начались занятия в колледже, Лиана уже не могла так же часто помогать Арману в организации дипломатических обедов. Да он и Сам уже мог справиться, хотя горечь утраты все еще давала о себе знать. Он признался в этом Гаррисону, когда они вместе сидели за ленчем в клубе.

— Не буду лгать, Арман, — Гаррисон посмотрел на него поверх бокала. — Это так сразу не пройдет. Это не пройдет никогда, но будет уже не так, как сначала. Ты станешь вспоминать какие-то ее слова… платья… запах… Но по утрам ты уже не будешь просыпаться с ощущением, будто тебя завалили камнями.

Он слишком хорошо знал, о чем говорит. Официант наполнил ему второй бокал.

— Слава Богу, тебе не придется переживать весь этот ужас снова.

— Без твоей дочери я бы пропал. — Арман мягко улыбнулся. Он не умел выразить словами, как много сделала для него эта девочка и как она ему стала дорога.

— Она очень любила вас обоих, Арман. Это помогло ей пережить потерю Одиль.

Гаррисон был человеком мудрым и осторожным. Он давно подозревал, что ни Арман, ни Лиана еще не поняли за эти шесть месяцев, насколько они нужны друг другу. Между ними возникла какая-то сильная внутренняя связь. Гаррисон заметил это, когда однажды в воскресенье Арман приехал на Тахо, но оставил свои мысли при себе. Он понимал, что его догадки могут напугать их, особенно Армана, которому может показаться, что он предает Од иль.

Армана очень забавляло беспокойство, с которым Гаррисон ожидал выхода Лианы в свет. Он прекрасно знал, что саму Лиану это заботит куда меньше. Она согласилась поехать на вечер дебютанток, только чтобы доставить удовольствие отцу. Лиана всегда была послушной дочерью, что очень нравилось Арману. К тому же это было не слепое, бездумное послушание. Она просто старалась не огорчать других людей своими поступками. Она предпочла бы вовсе не ехать на этот вечер, но, зная, как сильно это огорчит отца, согласилась.

— Сказать по правде, — вздохнул Гаррисон, откидываясь на спинку стула, — мне кажется, она просто переросла все эти вечеринки.

Действительно, Лиана сильно повзрослела за последний год. Ей так долго приходилось поступать и думать как взрослой, что ее уже было трудно представить в компании хихикающих девиц, впервые приехавших на бал.

Предположения Гаррисона полностью подтвердились. Другие девушки входили в зал краснея, они нервничали, изо всех сил старались добиться комплиментов. Лиана же неторопливо плыла по залу, опираясь на руку отца, царственно величавая в своем белом бархатном платье, с золотистыми волосами, переплетенными жемчужными нитями. У нее была осанка молодой королевы, а голубые глаза сверкали. Восхищенный и взволнованный Арман следил за каждым ее движением.

Бал, который Гаррисон устроил для нее во дворце на Маркет-стрит, был одним из самых блестящих. Лимузины подавались прямо к парадному подъезду. На всю ночь были наняты два оркестра, шампанское привезли из Франции. На Лиане было белое бархатное платье, отороченное горностаем. Платье, как и шампанское, выписали из Франции.

— Сегодня, дружок, ты выглядишь совсем как королева. — Лиана и Арман плыли в медленном вальсе. Он был здесь в качестве гостя Гаррисона. Лиану сопровождал сын одного из старых друзей отца, но она находила его глуповатым и скучным и была рада отдохнуть от него.

— Я чувствую себя неловко в этом платье, — сказала она с усмешкой. На миг она как будто снова стала пятнадцатилетней девочкой, и у Армана тоскливо сжалось сердце. Ему вдруг остро захотелось, чтобы Одиль была рядом, чтобы она тоже видела Лиану радовалась вместе с ними, пила шампанское Но миг прошел, и он вернулся к Лиане.

— Все-таки очень милый вечер, правда? Папа потратил так много сил… — сказала она, подумав про себя: «…и так много денег». Ей всегда было немного неприятно, что он так тратится на нее, но она не возражала, ведь это доставляло отцу радость. — Тебе нравится здесь, Арман?

— Мне никогда не было так хорошо, — улыбаясь, ответил он с такой галантностью, что она рассмеялась.

Обычно он обращался с ней как с ребенком, как с младшей сестрой или любимой племянницей.

— Это так на тебя непохоже.

— Да? Что ты имеешь в виду? Разве раньше я был грубым?

— Нет, но обычно я от тебя слышу, например, что дала дворецкому не те вилки, или что Лимож — это слишком официально для ленча… или…

— Перестань, хватит! Неужели я только это и говорю тебе?

— До последнего времени. И мне, признаться, этого не хватает. У тебя все хорошо?

— Далеко не так хорошо, как раньше. Другие даже не понимают, какой Лимож я имею в виду…

Он на мгновение задумался. Их разговор очень напоминал разговор мужа и жены; но не может же он представить себе Лиану своей — женой… или может? Или он настолько привык к заботе и поддержке Одиль, что теперь ждет того же от Лианы? Как это все же странно, хотя, если подумать, еще более странно, что Лиана и впрямь играла эту роль все эти месяцы. Он вдруг отчетливо понял, как ему не хватает ее теперь, когда она вернулась в колледж, не хватает не столько ее помощи, сколько разговоров с ней после обеда или утром по телефону.

— О чем это ты задумался? — Она слегка поддразнивала его, а он вдруг почувствовал себя ужасно неуклюжим рядом с этой хрупкой девушкой.

— Я подумал, что ты права. Я просто грубиян.

— Не смеши меня. На следующей неделе вся эта чепуха закончится, и я снова буду помогать тебе.

— Разве тe6e больше нечем заняться? — Он удивился. У такой красавицы должна быть куча поклонников. — Неужели никого — ни близких друзей, ни большой любви?

— Наверное, у меня иммунитет.

— Как интересно. Значит, тебе сделали прививку?

Начался новый танец, но они, как не без удовольствия заметил Гаррисон Крокетт, продолжали танцевать вместе.

— Расскажите мне про ваш иммунитет, мисс Крокетт.

— Возможно, я слишком долго жила с отцом. Я хорошо понимаю, что такое мужчина. Арман громко рассмеялся.

— Какое шокирующее заявление!

— Вовсе нет. — Она тоже рассмеялась. — Просто я знаю, что значит вести дом, подавать кофе по утрам и ходить на цыпочках, когда он является домой со службы в плохом настроении. Мне трудно воспринимать серьезно всех этих юнцов с их глупым романтизмом. Пройдет десять лет, и они будут возвращаться домой такими же раздраженными, как мой отец, и точно так же будут переругиваться за завтраком с женами. Я просто не могу слушать без смеха все их романтические бредни. Я прекрасно знаю, что с ними станет потом. — Она улыбнулась ему, как умудренная опытом старушка.

— Ты права, Лиана. Ты слишком много повидала. — Ему в самом деле стало грустно. Он вспомнил все те романтические «бредни», которыми была наполнена их жизнь с Одиль, когда ей исполнилось двадцать один, а ему — двадцать три. Тогда они верили каждому сказанному слову и пронесли эту веру через все трудности, разочарования и войну. А Лиана уже отчасти утратила юношескую свежесть восприятия жизни. Но все же придет время — и появится человек, возможно, он будет старше других, в кого она сможет влюбиться; и тогда она поймет, что настоящее чувство сильнее прозы жизни.

— А теперь о чем ты думаешь?

— Я думаю, что когда-нибудь ты полюбишь и тогда все изменится.

— Может быть. — Он видел, что не убедил ее Танец закончился, и Арман отвел Лиану к ее друзьям.

В ту неделю между ними произошло что-то странное. Когда Арман снова увидел Лиану, он почувствовал, что смотрит на нее другими глазами. Внезапно она стала казаться ему куда более женственной. По сравнению с ней другие девушки выглядели просто детьми. Он вдруг почувствовал себя с ней неловко. Ведь он так долго не принимал ее всерьез, считая просто очаровательным ребенком. В день своего двадцатилетия она выглядела более зрелой, чем когда-либо: на ней было муаровое платье лилового цвета, и от этого волосы ее отливали золотом, а глаза казались темно-синими.

Арман вздохнул почти с облегчением, когда после своего дня рождения Лиана на все лето уехала на озеро Тахо. Она больше не помогала ему в консульстве, да он и не хотел этого. Он встречался с ней только на званых обедах, которые давал ее отец, а это случалось редко.

Все лето Арман усилием воли удерживал себя вдали от Тахо, пока наконец Гаррисон не настоял, чтобы он приехал к ним на День труда. Увидев Лиану, Арман мгновенно понял то, о чем Гаррисон уже давно догадался, — он был глубоко и страстно влюблен в девушку, которую знал еще ребенком. Прошло уже полтора года с того дня, как умерла Одиль, и, хотя он все еще тосковал по ней, его мысли теперь были заняты Лианой. Он не мог отвести от нее глаз, а когда теплой летней ночью они пошли танцевать, он с такой поспешностью отвел ее обратно к столу, будто не мог больше находиться близко к ней, не заключив ее в объятия. Она как будто не замечала его состояния — прыгала возле него на пляже, лежала на песке, вытянув длинные ноги, весело болтала, рассказывая смешные истории. Она казалась более оживленной и прелестной, чем когда-либо. Но к концу уик-энда Лиана вдруг стала ощущать на себе его взгляд, почувствовала его настроение и притихла, как бы поддаваясь тем же чарам.

Лето кончилось, все вернулись в город, а Лиана в колледж. Несколько недель Арман боролся с собой, пока, наконец, не понял, что больше не выдержит, и позвонил ей. Он хотел просто поздороваться и узнать как дела, но стоило ему услышать ее болезненно слабый голос, как в нем мгновенно вспыхнула острая тревога за Лиану. Девушка пыталась убедить Армана, что все в порядке, но на самом деле все эти дни она страдала почти так же, как и он. Она не могла разобраться в своих чувствах и не знала, как поступить. Ей казалось, что она виновата перед Одиль, но поделиться сомнениями с отцом она не решалась. Она была безумно влюблена в Армана. Но ему уже исполнилось сорок пять, а ей еще не было и двадцати одного. Он недавно похоронил жену, женщину, которую Лиана горячо любила и уважала. Она все еще помнила прощальные слова Одиль: «Позаботься об Армане… Ты будешь нужна ему…». Но теперь она уже не так нужна ему, и, конечно же, Одиль имела в виду совершенно иную заботу.

Следующие три месяца прошли в ужасных мучениях. Лиана почти забросила занятия в колледже, а Арману казалось, что хон сойдет с ума в своем кабинете. Они встретились на рождественском вечере, который устроил Крокетт, и к Новому году отказались, наконец, от борьбы. Однажды вечером, когда они вдвоем возвращались с праздничного ужина, он не смог больше сдерживаться и в порыве чувств высказал ей все. Ее чувства излились с такой же силой. С этого дня они встречались каждую неделю на уикэндах, выбирая тихие места, чтобы не стать предметом сплетен. Наконец, Лиана решилась поговорить с отцом. Она ожидала натолкнуться на сопротивление, даже на гнев, но услышала в ответ удовлетворенный вздох облегчения.

— Наконец-то до тебя дошло! Я-то это знаю уже два года. — Он смотрел на нее сияющими глазами.

— Ты знал? Но как ты догадался?

— Просто я сообразительнее тебя.

Но он хорошо понимал, через что им пришлось переступить. Они боролись со своим чувством, потому что слишком уважали прошлое. Гаррисон знал, что ни один из них не смотрит на вещи слишком просто, их разница в возрасте его не беспокоила. Лиана была необычной девушкой — он не мог представить дочь счастливой со сверстником. Саму ее так же совершенно не трогало то обстоятельство, что Арман на двадцать четыре года старше, и хотя Арман поначалу немного беспокоился, скоро и он перестал придавать значение таким пустякам. Он обожал ее и спешил со свадьбой. Ему казалось, что он заново родился. В день, когда Лиане исполнился двадцать один, они объявили о помолвке. Гаррисон устроил великолепный прием. Казалось, мечта превратилась в жизнь, но прошло две недели, и Арман получил известие, что срок его службы в Сан-Франциско заканчивается. Его отправляли в Вену в качестве посла Франции. Ехать следовало немедленно. Лиана и Арман решили было поторопиться со свадьбой, но Гаррисон решительно воспротивился этому. Он хотел, чтобы Лиана закончила курс в колледже, а это означало, что свадьба отодвинется на целый год. Лиана была совершенно убита, но она привыкла подчиняться отцу. Влюбленные согласились как-нибудь прожить этот год, встречаясь при каждой возможности и ежедневно посылая друг другу письма.

Это был трудный год, но они выдержали, и 14 июня 1929 года Арман де Вильер и Лиана Крокетт обвенчались в соборе Святой Марии в Сан-Франциско.

Арман приехал на эту «свадьбу года», как назвали ее газеты Сан-Франциско, из Вены. Медовый месяц молодые провели в Венеции, затем вернулись в Австрию, где Лиана была представлена как супруга посла Франции. Она удивительно легко вошла в эту роль. Арман старался во всем помогать ей, но она едва ли нуждалась в его помощи. Имея опыт жизни с отцом и помощи Арману после смерти Одиль, Лиана знала, что делать. Дважды за первые полгода их навещал отец. У него не было дел в Европе, но он очень тосковал по дочери. Когда он приехал во второй раз, Лиана не могла скрыть от него известие, которое, как она и опасалась, произвело на Гаррисона очень тяжелое впечатление. Лиана ждала ребенка. Гаррисона охватил ужас. Он убеждал Армана, что Лиана не должна вставать с постели, что нужно отвезти ее в Америку, нанять лучших докторов и тому подобное. Он не мог забыть ужасной смерти матери Лианы.

Возвращаясь домой, Гаррисон не находил себе места от волнения. Лиана каждый день писала отцу, стараясь убедить его, что все идет хорошо. В мае, за шесть недель до предполагаемого срока родов, Гаррисон снова приехал к ним. Он чуть не свел всех с ума своим беспокойством, но у Лианы все-таки не хватило духу отправить его обратно, в Штаты. Когда начались роды, Арману пришлось больше заниматься Гаррисоном, чем Лианой. К счастью, ребенок появился на свет быстро. В 5.45 вечера в венском госпитале родилась крепкая, ангельски прелестная девочка с белокурыми волосиками, круглыми щечками и маленьким розовым ротиком. Когда три часа спустя Гаррисон пришел навестить Лиану, он увидел, что она весело сиди г за ужином, как будто провела вечер в Опере с друзьями. Он не мог поверить своим глазам. Арман тоже смотрел на жену так, будто она сотворила чудо. Он любил ее, как никогда, и благодарил Бога за эту новую жизнь, о которой он и не мечтал раньше. Он был совершенно без ума от ребенка.

Когда два года спустя в Лондоне родилась их вторая дочь, Арман был точно так же взволнован и счастлив. На этот раз они уговорили Крокетта остаться в Сан-Франциско, пообещав немедленно сообщить о рождении ребенка. Своей первой дочери они дали имя Мари-Анж Одиль де Вильер. Оба они решили, что Одиль это было бы приятно. Вторую девочку, к несказанной радости Гаррисона, назвали Элизабет Лиана Крокетт де Вильер.

Отец Лианы приехал в Лондон на крестины. Он смотрел на внучку с таким обожанием, что окружающие не могли сдержать улыбку. Но все-таки его вид встревожил Лиану. Ему было уже шестьдесят восемь, и хотя он всю жизнь обладал отменным здоровьем, теперь выглядел старше своих лет. Лиана с тяжелым сердцем проводила его на корабль. Она сказала об этом Арману, но тот был слишком занят сложными переговорами с Австрией и Англией. Впоследствии он очень сожалел, что не придал значения словам жены. Гаррисон Крокетт умер от сердечного приступа на корабле по дороге домой.

Лиана полетела в Сан-Франциско, оставив детей с Арманом. Боль утраты стала почти непереносимой. Стоя у гроба отца, Лиана поняла, что без него ее жизнь уже никогда не будет прежней. Дядя Джордж собирался переехать в дом Гаррисона и занять его место в пароходстве. Но дядя напоминал тусклую маленькую звездочку на небосклоне рядом со сверкающей звездой Гаррисона. Лиана нисколько не жалела, что уезжает из Сан-Франциско и не увидит, как дядя переезжает в их дом. Она не хотела видеть, как грубый, сварливый старый холостяк водворяется в отцовском доме и все меняет на свой лад. Через неделю она уехала из Сан-Франциско. Ее горе можно было сравнить разве что с тем, что она чувствовала, когда умерла Одиль. Утешала лишь мысль, что скоро она вернется домой к Арману, к детям, снова окунется в полную забот жизнь супруги посла. С этого дня она перестала скучать по родине. С Америкой ее связывал отец, с его уходом эта связь оборвалась. Отец оставил ей крупное состояние, но это было слабым утешением. Единственное, что осталось у нее в жизни, — это семья: муж и дочери.

Два года спустя они покинули Лондон. Армана назначили послом в Вашингтоне. Впервые за пять лет, не считая поездки на похороны отца, Лиана возвращалась в Соединенные Штаты. Началась лучшая эпоха в их совместной жизни. Арман с увлечением работал на новом посту, Лиана осваивала не менее важные обязанности жены посла. Впоследствии они вспоминали те годы с нежностью. Только одно обстоятельство омрачило тогда их жизнь: после трудного морского путешествия через Атлантику у Лианы начались преждевременные роды. Ребенок, на этот раз мальчик, родился мертвым. Пережив удар, они вернулись к прежней жизни — к роскошным обедам в посольстве, блестящим вечерам в обществе ведущих государственных деятелей, приемам в Белом доме. Именно в те годы они познакомились и подружились с известными политиками. И это сделало жизнь еще более насыщенной и интересной. И теперь было трудно поверить, что жизнь в Вашингтоне подходит к концу.

В Европе им, как и их девочкам, будет очень не хватать вашингтонских друзей. Мари-Анж было девять лег, Элизабет — семь. В Вашингтоне они пошли в школу, и хотя обе великолепно говорили по-французски, все-таки переезд в Европу будет для них большим испытанием. В Европе уже пахло войной, и один Бог знает, что ждет их там Арман твердо решил при первых же признаках отправить Лиану с девочками обратно в Штаты, в Сан-Франциско, где Лиана сможет поселиться в старом доме Гаррисона Крокетта. По крайней мере, там они будут в безопасности. Но пока думать об этом рано. Пока, насколько Арману известно, во Франции — мир, хотя никто не знает, сколько он продержится.

Сейчас ему нужно было срочно подготовить посольство к приезду своего преемника, и он вернулся к лежащим перед ним бумагам. Пробило десять, когда Арман наконец поднял голову от стола. Он встал и расправил плечи. Последнее время Арман чувствовал себя усталым, даже старым, хотя для пятидесяти шести лет он жил даже слишком насыщенной жизнью.

Он запер кабинет, кивнув на прощание двум дежурившим в холле охранникам, открыл дверь( лифта, на котором обычно поднимался в свою квартиру, вздохнул и с усталой улыбкой вошел в кабину. После трудного дня он всегда с особым чувством возвращался домой, к Лиане. О такой жене, как она, любой мужчина мог бы только мечтать. Все эти десять лет она была любящей, преданной, понимающей и терпеливой. Кроме того, она обладала замечательным чувством юмора.

Лифт дошел до пятого этажа и остановился. Арман открыл дверь и оказался в отделанном мрамором холле. Отсюда начинался коридор, ведущий в его кабинет, большую гостиную и столовую. Из кухни доносились вкусные запахи. Арман поднял глаза и увидел, что на мраморной лестнице, уходившей наверх, стоит Лиана. Она была так же хороша, как и десять лет назад. Светлые волосы, аккуратно подстриженные «под пажа», спускались на плечи, косметика слегка оттеняла голубые глаза, а кожа сияла такой же свежестью, как в день их первой встречи. Она была редкой красавицей; он наслаждался каждым проведенным с ней мгновением, но в эти дни такие мгновения выпадали слишком редко — он был ужасно занят.

— Здравствуй, любимый. — Спустившись вниз, она крепко обняла его за шею и прильнула к нему. Она делала так на протяжении десяти лет, но это по-прежнему трогало его до глубины души.

— Как прошел день? — Арман с улыбкой смотрел на жену, гордый тем, что такая восхитительная женщина принадлежит ему.

— Я почти закончила паковать вещи. Спальню не узнаешь. Там почти ничего нет.

— Но ты-то там будешь? — засмеялся Арман. Он уже забыл про усталость.

— Конечно.

— А мне больше ничего и не надо. Как девочки?

— Скучают без тебя. Они не видели тебя уже четыре дня.

— Упущенное мы наверстаем на корабле. — Он широко улыбнулся. — А у меня для тебя сюрприз. У того джентльмена, который всегда занимал лучший люкс на «Нормандии», заболела жена, и он отказался от номера. А это значит…

Он торжественно замолчал. Лиана радостно повела его в столовую.

— Это значит, что из любезности к старому, усталому послу нам предоставляют самые роскошные апартаменты на «Нормандии». Четыре спальни и столовая, если мы, конечно, захотим там обедать. Да и девочкам понравится их собственная столовая и гостиная с детским роялем. А еще у нас будет своя прогулочная палуба, и мы сможем по ночам любоваться звездами, любимая моя…

Он мечтательно замолк, как будто уже сидел на палубе «Нормандии». Арман слышал немало восторженных отзывов об этом лайнере, хотя сам никогда его не видел. Он решил сделать жене подарок. И неважно, что она сама смогла бы оплатить все четыре люкса на корабле. Арман никогда не позволил бы ей этого, он был слишком щепетилен в таких вопросах. Арман радовался тому, что доставил жене удовольствие, но еще больше тому, что эти пять дней они проведут вместе, как бы повиснув между двумя мирами. По крайней мере, закончатся, наконец, эти напряженные дни в Вашингтоне, новые дела еще только ждут его во Франции. На корабле наконец он будет свободен.

— Ну как, ты рада?

— Я просто не могу прийти в себя. — Они сели за огромный обеденный стол, сервированный на двоих. — До отъезда мне еще нужно поупражняться на рояле. Я не играла целую вечность.

Он повернулся в сторону кухни и принюхался.

— Очень вкусно пахнет.

— Спасибо, сэр. Soupe de poisson для моего господина и повелителя, Line omelette fines her-bes, salade de cresson, камамбер, бри и шоколадное суфле, если кухарка еще не уснула.

— Она, наверное, скоро пристукнет меня за то, что я ужинаю так поздно.

— Ничего страшного, дорогой. — Лиана ласково улыбнулась. Горничная внесла суп.

— Я говорил тебе, что завтра мы ужинаем в Белом доме?

— Нет. — Лиана не первый год выполняла обязанности жены посла и привыкла к таким сюрпризам. Ей не раз приходилось организовывать званые обеды не менее чем на сто человек буквально за два дня.

— Мне звонили сегодня.

— Ужин в честь какой-то важной персоны? Суп оказался на редкость хорош, Лиана очень любила уютные ужины наедине с мужем и теперь, как и Арман, втайне беспокоилась, смогут ли они так же тихо проводить вечера во Франции. Скорее всего, он будет ужасно занят, по крайней мере, первое время, и им придется видеться довольно редко. Арман улыбнулся жене.

— В честь ужасно важных персон.

— Кого же?

— В честь нас с тобой Просто маленький дружеский ужин, чтобы попрощаться с нами.

Официальная церемония прощания уже состоялась три недели назад.

— Девочки, наверное, рады, что поплывут на корабле?

Лиана кивнула.

— Очень.

— А я еще больше. Его называют «Корабль света». — Он увидел, что она опять улыбается. — Думаешь, глупо так мечтать о путешествии?

— Нет, я думаю, что ты у меня замечательный и что я тебя люблю.

Он ласково погладил ее руку.

— Лиана. Я самый счастливый человек на свете.

Глава вторая

Длинный черный «ситроен», доставленный в прошлом году из Парижа, подкатил к подъезду Белого дома, выходящему на Пенсильвания-авеню, и из него вышла Лиана. На ней был черный шелковый костюм, свободный сверху и узкий в талии, и белая блуза из органди с подкладкой из тончайшего белого шелка. Этот костюм Арман купил ей в Париже у Жана Пату, и он очень шел ей. В Париже Арман всегда выбирал подарки для Лианы у Пату — они сидели на фигуре так, будто сшиты были специально для нее. Высокая, стройная, с красивыми белокурыми волосами, Лиана была похожа на первоклассную фотомодель. Ее сопровождал Арман в смокинге. Сегодняшний визит был неофициальным, и он обошелся без белого галстука.

У входа их встречали два лакея и горничная, готовые принять у дам накидки и проводить гостей наверх, в столовую Рузвельтов Тут же стоял караул президентской гвардии.

Получить приглашение в Белый дом — большая честь. Лиана бывала здесь несколько раз — обедала в обществе Элеоноры Рузвельт и нескольких дам из ее окружения, но сегодня особенно приятно прийти сюда на ужин. Наверху, у входа в свои личные апартаменты, гостей встречали президент и его супруга. Миссис Рузвельт была в простом платье из серого крепдешина от Трейна-Норелл, с нитью жемчуга на шее. Эта женщина всегда выглядела просто и естественно. В любом самом роскошном наряде она казалась милой и скромной, а лицо всегда освещала приветливая улыбка. Она принадлежала к тому типу женщин, радушие и сердечность которых сразу располагают к себе.

— Здравствуйте, Лиана. — Элеонора заметила ее первой и сразу же пошла навстречу. Президент оживленно беседовал с сэром Роландом Линдсеем, британским послом и своим старым другом. — Очень рада видеть вас обоих. — Она улыбнулась Арману, который почтительно поцеловал ей руку, а затем с искренним чувством сказал:

— Нам будет очень не хватать вас, мадам.

— Но еще больше вас будет не хватать нам!

Элеонора Рузвельт говорила высоким, звонким голосом, который многие находили смешным; те же, кто знал ее хорошо, слышали в этом голосе искренность и дружеское участие. Это была еще одна привлекательная черта Элеоноры. Трудно найти человека, который бы не любил и не уважал ее. За последние пять лет Лиана стала одной из ее любимиц, и недавний случай с беженцами из Германии ничуть не испортил их отношений. По пути в Белый дом Арман напомнил жене, что к этой теме не следует сегодня возвращаться.

Она послушно кивнула и усмехнулась.

— Ты считаешь, что я настолько бестактна?

— Вовсе нет, — коротко ответил Арман. Просто он всегда относился к жене немного по-отечески, то и дело напоминая ей о том, что она, по его мнению, могла забыть.

— Как дети? — спросила Лиана. Внуки Рузвельтов были в Белом доме всеобщими любимцами.

— Шалят, как всегда. А ваши девочки?

— Они так сильно переживают предстоящий отъезд! Стоит мне только отвернуться, они тут же распаковывают чемоданы в поисках любимой куклы или придумывают еще какое-нибудь безобразие.

Женщины рассмеялись. Имея пятерых детей, Элеонора хорошо понимала, как это бывает.

— Да, вам сейчас не позавидуешь. Как все это хлопотно! Нам тоже досталось, когда мы ездили в Кампобелло. Я думала, что просто не довезу их до Франции, потому что кто-нибудь из ребят выпрыгнет за борт, и тогда придется останавливать корабль. От одной мысли о морском путешествии мне становится страшно, но Мари-Анж и Элизабет такие воспитанные девочки. "Уверена, путешествие пройдет спокойно.

— Надеюсь, — ответил Арман, и они присоединились к остальным. Присутствовали также британский посол с супругой леди Линдсей, чета Дюпонов из Делавэра, вездесущий Гарри Хоп-кинс, дальний родственник Элеоноры, приехавший на две недели в Вашингтон, и Руссель Томпсон с женой, пара, с которой Лиана и Арман очень подружились и часто виделись. Он был адвокат, близко связанный с администрацией Рузвельта, она — живая и энергичная парижанка.

После получасового коктейля дворецкий объявил, что ужин подан в президентской столовой. Как на всех других приемах, которые устраивала Элеонора, угощение оказалось самым изысканным, а меню превосходным. Стол был накрыт на одиннадцать персон. На скатерти из тончайшего старинного кружева переливался прекрасный синий с золотом сервиз китайского фарфора, мерцало тяжелое серебро столовых приборов. Стол украшали высокие белые свечи в серебряных канделябрах, возвышавшиеся среди синих и белых ирисов, желтых роз и белой сирени. Взгляд невольно останавливался на украшавших стены прекрасных фресках с изображением эпизодов американской революции. Лиана и Арман надолго запомнили этот обед. Президент искусно вел беседу, стараясь вовлечь в нее всех, серьезные темы перемежались рассказами о забавных случаях, происшедших за последнее время в конгрессе и сенате. О войне не говорили почти до конца ужина. Только за десертом эта неизбежная тема наконец возникла. К этому времени уже были съедены икра, жареная утка, нежнейшая лососина и прочие деликатесы. После такого роскошного ужина все настроились благодушно, и мысль о войне уже не казалась столь ужасной. Спор возник только тогда, когда Рузвельт, как он всегда это делал, стал настаивать, что ни в Европе, ни в Штатах повода для страха нет.

— Это несерьезно! — упорствовал британский посол, все более распаляясь. — Ради Бога, ведь даже вы здесь, в Штатах, готовитесь к войне. Вы осваиваете новые морские торговые пути, у вас заметно оживление в промышленности, особенно в производстве стали. — Англичанин хорошо знал, что Рузвельт далеко не глуп и прекрасно видит все происходящее, но вынужден скрывать это даже в кругу близких друзей.

— В такой подготовке нет ничего дурного, — настаивал Рузвельт. — Это даже полезно для страны. Но нельзя же относиться к возможному как к неизбежному.

— О да, вы можете себе это позволить, — нахмурившись, заметил британский посол. — Но все равно знаете, что происходит, не хуже меня. Гитлер сумасшедший. Вот он скажет вам. — Линдсей указал на Армана, тот кивнул. Здесь, в кругу близких знакомых, его взгляды были хорошо известны.

— Что слышно в Париже? — Все повернулись к Арману. Тот заговорил, взвешивая каждое слово.

— То, что я увидел там в апреле, очень обманчиво. Все притворяются, делают вид, будто не понимают, что грядет. Я надеюсь только на то, что война грянет не слишком скоро. — Он ласково взглянул на жену. — Если что-то случится, мне придется отправить Лиану обратно. Но важнее другое. — Он перевел взгляд с жены на остальных. — Война в Европе станет трагедией и для Франции, и для всех нас. — Арман взглянул на сэра Линдсея, и их глаза встретились. Этих людей объединяло то, что оба они хорошо понимали, какие испытания ждут их страны в случае нападения Гитлера.

За столом воцарилось молчание. Элеонора встала, как бы подавая знак дамам, что джентльменам пора заняться их бренди и сигарами. Кофе дамам будет подан в соседней комнате.

Лиана медленно поднялась. Это всегда был самый неприятный для нее момент ужина. Ей всегда казалось, что она не услышит главного, что, оставшись одни, мужчины перейдут к об; суждению самых злободневных проблем. По дороге домой она спросила Армана, не пропустила ли она чего-то интересного.

— Ровным счетом ничего. Такие разговоры сейчас можно услышать повсюду. Рузвельт стоял на своем, англичане — на своем. Когда мы вставали из-за стола, Томпсон мне шепнул, что он уверен — не пройдет и года, как Рузвельт вступит в войну, если она начнется. Кстати, это полезно и для экономики, ведь войны всегда оживляют производство. — Лиана нахмурилась, однако она достаточно хорошо разбиралась в экономике, прожив столько лет с отцом, и понимала, что это действительно так. — Как бы там ни было, скоро мы окажемся дома и увидим своими глазами, что там происходит. — Оставшуюся часть пути он молчал, погруженный в свои мысли, а Лиана вспомнила свое теплое прощание с Элеонорой.

— Вы должны писать мне, дорогая…

— Обязательно, — обещала Лиана.

— Благослови вас Бог. — Ее высокий голос дрогнул, на глаза навернулись слезы. Она любила Лиану и ясно сознавала, что, прежде чем они снова увидятся, им всем предстоит немало пережить.

— И вас так же.

Женщины обнялись, и Лиана исчезла в «ситроене», который быстро преодолел короткий путь до посольства, пока еще служившего им домом. Шофер проводил Лиану и Армана до входной двери. Кивнув на прощание двум дежурившим у входа охранникам, они прошли в свои апартаменты, где, казалось, царила полная тишина. Слуги спали, а дети уже давно должны видеть десятые сны. Но по дороге к своей комнате Лиана вдруг улыбнулась мужу, дернула его за рукав и приложила палец к губам. Она услышала быстрый топот детских ног и щелчок выключателя.

— Что такое? — прошептал Арман. Лиана с улыбкой быстро распахнула дверь к комнату Мари-Анж.

— Добрый вечер, юные леди. — К удивлению Армана, она говорила в полный голос. В ответ послышались хихиканье и возня, и обе девочки, прятавшиеся в кровати Мари-Анж, со смехом бросились к родителям.

— Принесли нам что-нибудь вкусное?

— Конечно нет! — На лице Армана застыло удивление. Он всегда восхищался тем, как хорошо Лиана знает дочерей. Теперь и он начал улыбаться. — Почему вы не спите? Где мадемуазель?

Гувернантка, конечно же, была уверена, что они улеглись и уже крепко спят. Ее было нелегко провести, но девочкам, к их бурному восторгу, это удавалось довольно часто.

— Она спит. Было так жарко… — Элизабет смотрела на него широко открытыми голубыми глазами, в точности такими же, как у матери. Этот взгляд всегда трогал Армана до глубины души. Он подошел к дочери и поднял ее своими сильными руками. Этот высокий, крепкий человек и в пятьдесят с лишним лет ничем не уступал молодым. Только седина густых, красиво подстриженных волос и суровые складки на лице выдавали его возраст. Но дочери и не задумывались о том, что отец на много лет старше матери. Главное, что он их папа, и они обожали его так же, как и он обожал их.

— Скверно, что так поздно, а вы еще не спите. Что вы здесь делали? — Он знал, что проказы обычно начинает Мари-Анж, но Элизабет только рада присоединиться к сестре. На этот раз случилось то же самое. Лиана включила свет, и их взору предстала неутешительная картина: повсюду валялись игрушки, выброшенные из ящиков и чемоданов, которыми была уставлена комната.

— О Боже, — простонала Лиана. Они распотрошили все, кроме чемоданов с одеждой. — Что это вы тут делали?

— Искали Марианну, — невинно ответила Элизабет, сияя своей беззубой улыбкой. Передние зубы у нее недавно выпали.

— Разве вы не знаете, что я не упаковывала Марианну? — Марианна была любимая Кукла Элизабет. — Она на столе у тебя в комнате.

— Разве? — Обе девочки захихикали. Они так расшалились, что уже не могли остановиться. Арман постарался придать лицу строгое выражение, но девочки так веселились и при этом так походили на мать, что он не мог на них сердиться. Да у него и не было на то причин. Мадемуазель держала их в строгости, а Лиана была прекрасной матерью; поэтому Арман мог с удовольствием общаться с дочерьми, не изображая из себя строгого отца. Но для порядка он все-таки немного побранил их по-французски, указав, что им следовало бы помочь маме укладывать вещи, а не разбрасывать их. Он напомнил девочкам, что через два дня они уезжают в Нью-Йорк, и поэтому все должно быть готово.

— Но мы не хотим в Нью-Йорк. — Мари-Анж серьезно смотрела на отца, как всегда выступая и за себя, и за сестру. — Мы хотим остаться здесь. — Лиана со вздохом опустилась на кровать Мари-Анж, Элизабет забралась к ней на колени; Мари-Анж тем временем продолжала по-французски говорить с отцом. — Нам нравится здесь.

— А разве вы не хотите покататься на корабле? Там есть кукольный театр и кино, и еще много интересного. А в Париже нам всем будет очень хорошо.

— Нет, не будет. — Она покачала головой и посмотрела в глаза отцу. — Мадемуазель говорит, что там скоро начнется война. Мы не хотим ехать в Париж, если там война.

— А что это такое? — шепотом спросила Элизабет, сидя на коленях у матери.

— Это когда люди дерутся. Но в Париже никто не собирается драться. Там все будет так же, как здесь. — Арман и Лиана переглянулись, и Лиана поняла, что Арман собирается утром серьезно поговорить с гувернанткой. Он не хотел, чтобы девочек пугали разговорами о войне. В наступившей тишине голосок Элизабет прозвучал особенно громко:

— Когда мы с Мари-Анж деремся, это война? Все рассмеялись. Мари-Анж опередила родителей:

— Нет, глупышка. Война — это когда люди стреляют друг в друга из ружей. — Она повернулась к Арману: — Правильно, папа?

— Да, но войны уже давно не было, и теперь не стоит думать об этом. Теперь пора спать, а завтра утром вам придется снова запаковывать все вещи, которые вы разбросали. — Арман постарался придать голосу суровость, но едва ли напугал кого-нибудь. Он так любил дочерей, что потакал им во всем.

Лиана отвела Элизабет в ее комнату, Арман уложил спать старшую; через пять минут они встретились у себя в спальне. Лиана все еще улыбалась, вспоминая о проказах детей, но Арман, стаскивая свои лакированные туфли, озабоченно хмурился.

— И что это ей вздумалось пугать девочек разговорами о войне?

— Но она то же самое слышит и от нас. — Лиана вздохнула и стала расстегивать свой великолепный черный шелковый жакет от Пату. — Утром я обязательно поговорю с ней.

— Посмотрим.

Арман смотрел, как жена раздевается у себя в туалетной комнате, и его раздражение как рукой сняло. Внутренняя связь между ними была настолько прочной, что ее не могла ослабить даже усталость, накопившаяся за этот бесконечный день. Лиана сняла воздушную блузку из органди, открыв взгляду Армана шелковистую белизну прекрасного тела. Арман поспешил в свою туалетную комнату и минуту спустя вернулся босиком, в белой шелковой пижаме и темно-синем халате. Лиана уже лежала в постели; прежде чем погасить свет, Арман заметил ее улыбку и нежное кружево розовой шелковой сорочки.

Он лег рядом, его рука мягко скользнула вверх, ощущая шелковистую нежность ее шеи, затем медленно спустилась вниз и коснулась ее груди. Лиана улыбнулась в темноте и нашла губами губы Армана. Они обнялись, и все исчезло — дети, гувернантка, президент, война…

Единственное, о чем они помнили, срывая друг с друга одежду, это была их страсть, становившаяся с годами лишь острее. Когда сильная рука Армана коснулась обнаженного бедра Лианы, она застонала. Он снова поцеловал ее, и она ощутила легкий запах его одеколона. Их тела слились; он входил в нее сначала осторожно и нежно, потом со все нарастающей страстью, и она впервые за долгие годы снова почувствовала, что хочет от него ребенка. Их поцелуи становились все более страстными; наконец, в ночи снова послышался тихий стон — на этот раз стон Армана.

Глава третья

Майк, швейцар дома №875 по Парк-авеню, с отрешенным видом стоял на своем посту. На нем была куртка из грубой шерсти, воротник рубашки врезался в шею. Фуражка с золотой кокардой сжимала голову, как свинцовая. Шла вторая неделя июня, в Нью-Йорке стояла тридцатиградусная жара, а ему приходилось маяться на своем посту в фуражке, застегнутой на все пуговицы куртке, в аккуратно завязанном галстуке и белых перчатках, да еще учтиво улыбаться входящим и выходящим жильцам дома. Майк стоял здесь с семи утра, а ведь было уже шесть часов вечера. Дневная жара начала спадать, и через час он наконец-то будет дома, в своих потрепанных брюках, рубашке с короткими рукавами, в удобных старых туфлях, без галстука, без фуражки. Это чертовски здорово. А если еще пропустить кружку-другую пива… Стоя на этой жаре, он завидовал двоим швейцарам, обслуживающим лифты. Счастливчики, по крайней мере им не приходится жариться тут целыми днями, как ему.

— Добрый вечер, Майк.

Он очнулся от своих грез и с механической вежливостью прикоснулся пальцами к фуражке, но на этот раз к обычному приветствию прибавил дружелюбную улыбку. В этом доме было не много жильцов, которым Майк улыбался, но этот — Николас Бернхам, Ник, как, он слышал, называл его один приятель, — ему нравился. Он всегда находил минутку поболтать с Майком по утрам, когда ждал машину. Они разговаривали о политике и бейсболе, о недавних забастовках, о ценах на продукты, о жаре, мучившей город последние две недели. Майку всегда казалось, что Ник искренне ему сочувствует. В самом деле, что же завидного в том, что старому человеку, у которого на шее семеро детей, приходится целыми днями стоять на улице, вызывая такси и приветствуя дам с французскими пуделями на руках. А Ник как будто хорошо понимает, каково это, поэтому-то он и нравится Майку. Майк всегда считал его порядочным человеком.

— Как прошел день?

— Неплохо, сэр. — Он немного покривил душой — его ужасно мучили распухшие ноги, но сейчас и это казалось ему не таким уж страшным. — А у вас?

— Ужасная жара.

Офис Ника Бернхама находился на Уоллстрит. Майк слышал, что он большой человек в стальном бизнесе, «крупнейший молодой промышленник в стране», как назвала его однажды «Нью-Йорк тайме». А ведь ему всего тридцать восемь. Разница в положении и доходах мало волновала Майка; он привык принимать вещи такими, каковы они есть, а Ник всегда давал ему хорошие чаевые и делал щедрые подарки на Рождество. Кроме того, Майк знал, что у Ника тоже есть свои проблемы. Во всяком случае тут, дома. Потому что, любя Ника, Майк с такой же силой ненавидел его жену, Хиллари, эту надутую капризную стерву. Никогда ни единого доброго слова, ни одной улыбки, зато масса драгоценностей и мехов, которые она вытягивает из мужа. Когда они вечерами выходят из дома, отправляясь куда-нибудь развлечься, почти всякий раз Майк слышит, как она говорит Нику очередную гадость: или ругает служанку, или ворчит на мужа за то, что он опоздал, или ей не нравятся люди, к которым они идут. Противная маленькая стерва, но при этом очень хорошенькая. Майк всегда удивлялся, как это Ник ухитрился остаться таким приятным человеком, живя с такой особой.

— Я сегодня видел мастера Джона с новой бейсбольной битой.

Мужчины обменялись улыбками, и Ник сказал с усмешкой:

— Как бы тебе, старина, не пришлось на днях услышать звон разбитого стекла.

— Не беспокойтесь. Если мяч полетит сюда, я его поймаю.

— Спасибо, Майк. — Ник похлопал старика по плечу и скрылся в доме, а Майк все еще улыбался про себя. Каких-то сорок пять минут, и можно идти домой, а завтра, даст Бог, будет не так жарко. А если так же — ну что ж… ничего не поделаешь. Вошли еще двое мужчин, и Майк прикоснулся к своей фуражке, думая о сыне Ника, Джон. Симпатичный парнишка, как две капли воды похож на отца, только волосы черные, как у матери.

— Я дома! — Голос Ника, как всегда бывало вечерами, разнесся по квартире. Бросив соломенную шляпу на столик, Ник прислушался: не бежит ли Джон вниз по лестнице навстречу ему. Но мальчика не было. Вместо него вышла горничная в черном платье и белом кружевном переднике. Ник улыбнулся ей.

— Добрый вечер, Джоан.

— Добрый вечер, сэр. Миссис Бернхам наверху.

— А сын?

— Мне кажется, он у себя.

— Спасибо.

Ник кивнул и пошел по длинному, устланному ковром коридору.

Год назад квартиру отделали заново; интерьеры, выдержанные в белых, бежевых и кремовых тонах, действовали успокаивающе и в то же время выглядели роскошно. Нику это влетело в копеечку, особенно после того, как Хиллари сменила трех дизайнеров и двух архитекторов. В конце концов она все-таки добилась того, что ее устраивало. Эта квартира не очень-то подходила для маленького мальчика, трудно представить себе, что он сможет здесь прыгать или играть с мячом. Но, по крайней мере, детские комнаты Ник отвоевал. Тут преобладали красный и голубой тона, стояла мебель из старого дуба, на стенах висели детские рисунки, которые Ник находил немного утрированными. По крайней мере, Ник знал, что в этих комнатах Джон может чувствовать себя свободно. Здесь же располагалась спальня гувернантки, просторная комната самого Джона, небольшой класс, где стоял письменный стол, за которым занимался еще сам Ник, когда был мальчиком, и, наконец, большая, полная игрушек комната, где Джон мог играть с друзьями.

Ник тихонько постучал в дверь, ведущую в комнаты Джона. Вместо ответа дверь мгновенно распахнулась, и Ник увидел сияющую мордашку своего единственного сына. Он подхватил его на руки и счастливо улыбнулся, услышав звонкий смех Джонни.

— Ты меня раздавишь, папа! — На самом деле все это ему ужасно нравилось.

— Как дела, дружок? — Он поставил сына на ноги, Джон смотрел на отца снизу вверх и улыбался.

— Нормально. А какая у меня новая бита, просто класс!

— Здорово. Еще ни одного окна не разбил?

— Конечно нет.

Сын недовольно дернулся, когда Ник взъерошил его иссиня-черные волосы. В Джоне интересно смешались черты Хиллари и Ника: ее молочно-белая кожа, ее волосы и зеленые глаза Ника. Они с Хиллари были не похожи друг на друга, как только могут быть не похожи два человека. Хиллари — темноволосая, маленькая, изящная, Ник — большой, сильный, светловолосый. В мальчике же, как все говорили, соединились лучшие черты того и другого.

— Можно я возьму биту с собой на корабль?

— Не уверен, молодой человек. Только в том случае, если ты пообещаешь не доставать ее из чемодана.

— Но мне обязательно нужно ее взять, папа! Во Франции же нет бейсбольных бит.

— Наверное, — согласился Ник.

Они ехали во Францию на год, возможно, на полгода, если дела пойдут неважно. За последнее время Ник заключил там так много контрактов, что решил сам руководить работой своей парижской конторы, а в Нью-Йорке оставить ближайшего помощника. И разумеется, он брал с собой Хиллари и Джона. Он и думать не хотел, чтоб жить там так долго без них, а ехать было необходимо. Сначала Хиллари каждый день причитала, стонала и жаловалась, но последний месяц она как будто смирилась, а Джон считал, что все это даже интересно. Он станет учиться в американской школе на Елисейских полях. Ник уже снял очень милый дом на авеню Фош. Он принадлежал одному французскому графу, который год назад, во время паники перед Мюнхенским соглашением, вместе с женой уехал в Швейцарию, а теперь счастливо жил в Лозанне и не спешил возвращаться. Это было очень кстати для Ника, Хиллари и мальчика.

— Поужинаешь со мной, папа? Гувернантка как раз звала Джона ужинать, и он с надеждой поднял глаза на Ника.

— Думаю, мне надо подняться к маме.

— Ну, ладно.

— Я приду, когда ты поешь, и мы немного поболтаем. Идет?

— Хорошо. — Джон снова улыбнулся отцу и вышел с гувернанткой, а Ник на минуту задержался в комнате, глядя на свой старый письменный стол. Этот стол отец подарил Нику, когда ему было двенадцать лет, перед тем, как его отправили в частную школу. Он с отвращением вспоминал проведенные там годы — ему постоянно казалось, что его просто выгнали из дома. Ник решил ни за что не отправлять сына в закрытую школу. Пусть Джон никогда не узнает этого ужаса.

Ник закрыл за собой дверь и по длинному бежевому коридору вернулся в большую гостиную, где стоял рояль; оттуда устланная ковром лестница вела наверх, в комнаты Ника и Хиллари.

Дойдя до площадки, он заметил, что дверь в комнату Хиллари приоткрыта, и тут же услышал ее пронзительный голос. Она кричала на горничную, которая выбежала из туалетной комнаты с охапкой меховых пальто и жакетов в руках.

— Не эти, черт бы тебя побрал! О Господи…

Он видел только спину жены, ее блестящие, как шелк, черные волосы, спадающие на белый атласный халат, но уже по тому, как она стоит, понял, что Хиллари не в духе.

— Идиотка, я же тебе сказала — соболь, норковое пальто и черно-бурую лису… — Она повернулась и увидела Ника, их глаза встретились. Последовала пауза.

Он не раз просил жену не кричать на прислугу, но она поступала так всю жизнь, и ей трудно было изменить привычки. Хиллари исполнилось всего двадцать восемь, но она уже была до кончиков ногтей светской дамой с тщательно причесанными волосами, ухоженным лицом и длинными красными ногтями. Даже в халате она выглядела шикарно.

— Привет, Ник. — И глаза и слова были холодными; она подставила мужу щеку для поцелуя и снова повернулась к горничной. На этот раз она не повышала голос, но тон оставался столь же резким. — Будьте любезны вернуться и принести мне то, что я просила.

— Слишком уж ты сурова с бедняжкой, — сказал Ник с мягким укором.

Хиллари слышала это тысячи раз, и ей было совершенно наплевать. Он со всеми добрый, кроме нее. Он разбил ей жизнь, но получил то, что заслужил. Ник Бернхам всегда добивается своего, но только не с ней. «Не выйдет!» — говорила она себе снова и снова. Хватит одного раза. Все эти девять лет она заставляла его расплачиваться за то, что случилось тогда. Ведь если бы не Ник, жила бы она сейчас в Бостоне возможно, даже вышла бы замуж за того испанского графа, что был от нее без ума, когда она начала выезжать в свет. Графиня… Как звучит! Графиня…

— Ты, наверное, устала, Хил. — Ник ласково погладил ее по голове и заглянул в глаза, но не нашел там ответного тепла.

— Конечно. Кто, как ты думаешь, укладывает вещи?

«Служанки», — едва не ответил он, но вовремя прикусил язык. Она ведь наверняка считает, что все делает сама.

— Боже, я уже упаковала твои вещи, одежду Джона, потом столовое белье, простыни, одеяла, тарелки… — Ее голос становился все громче и пронзительнее. Ник отошел и опустился в кресло в стиле Людовика XV.

— Ты же знаешь, я могу уложить свои вещи сам. И я уже говорил тебе, что в Париже есть все необходимое. Совсем не нужно тащить туда наши простыни и тарелки.

— Не будь ослом. Один Бог знает, кто там спал в этих постелях.

Он едва не сказал, что те, кто там спал, ничуть не хуже тех, с кем спит она, но решил проявить благоразумие. Он молча наблюдал, как снова вошла маленькая горничная, притащив на этот раз то, что требовалось: две собольи шубы, одну норковую и жакет из черно-бурой лисы, который Хиллари получила в подарок на Рождество Бог знает от кого. Известно только, что не от него. Соболь и норка — это его подарки, а вот происхождение лисы — загадка. Хотя он предполагал, что это подарок одного сукина сына по имени Райан Хэллоуэй.

— На что это ты уставился? — Он не мог отвести глаз от этой проклятой лисы. Они уже много раз ссорились из-за нее, но сейчас он не собирался снова поднимать этот вопрос. — Не заводись. И потом, ты прекрасно знаешь, что я могу и остаться. Что я забыла в этом Париже?

«О Боже, — подумал он, — только не это». День и так был тяжелым, такая жара. Вовсе не хотелось сегодня ссориться.

— Не стоит начинать все сначала.

— Нет, стоит. Мы прекрасно можем остаться.

— Нет, не можем. Я должен руководить работой парижской конторы, у меня там важные контракты, и тебе это отлично известно. И потом я как-то не предполагал, что Париж — такое неприятное место. Насколько я знаю, тебе там всегда нравилось.

— Конечно, нравилось, но не целый же год. Почему, черт возьми, ты не можешь летать туда время от времени один?

— Потому что, если я стану мотаться взад-вперед, я совсем не буду видеть тебя и Джона! — Неожиданно он вскочил, и горничная поспешила выскользнуть из комнаты. Она хорошо знала, чем кончаются их ссоры. Обычно он взрывается и начинает кричать, и тогда она обязательно швырнет в него чем-нибудь. — Разве нельзя прекратить эти пустые разговоры? Пойми, наконец, мы уезжаем — корабль отплывает через два дня!

— Ну и пусть себе отплывает, и ты вместе с ним, — сухо заметила она, сидя на кровати и поглаживая лисий мех. Она снизу вверх взглянула на мужа. — Ты прекрасно обойдешься и без меня.

— Вот как? А может, ты просто хочешь избавиться от меня на целый год, чтобы я не мешал тебе мотаться в Бостон к этому сукину сыну?

Он уже давно узнал, что она спит с кем попало, но считал, что надо сохранить брак ради Джона. Ник слишком хорошо помнил, какой одинокой и несчастной стала его жизнь в детстве после развода родителей, и поклялся себе, что никогда не сделает такой же жизнь своего сына. Все, чего он сейчас хотел — это сохранить семью, и он добьется этого, что бы Хиллари ни вытворяла. Однако в последнее время подобные сцены происходили чаще, чем хотелось бы.

— Неужели ты не боишься забеременеть, Хил? — Они оба понимали, о чем он говорит, — она может забеременеть не от него.

— Ты что, никогда не слышал об абортах… Если, конечно, ты прав и я в самом деле гуляю направо и налево, что, кстати, совсем не так. Но дети — это не мое увлечение, дорогой Ник, разве ты этого не знаешь? — Они всегда старались ударить друг друга ниже пояса.

— Отчего же, прекрасно знаю.

Ник сжал кулаки, при этом голос по-прежнему звучал мягко. Хил так и не простила ему того, что случилось девять лет назад. Она была самой красивой дебютанткой Бостона. Он хорошо помнил ее черные волосы, резко контрастирующие с белым платьем, которое ее родители выписали из Парижа. Многие мужчины смотрели на нее с вожделением. Когда Хиллари родилась, ее отцу было уже пятьдесят, матери — тридцать девять, и они давно потеряли надежду иметь детей. Поэтому девочку баловали с самого рождения, ее обожали все — отец, мать, бабушки и дедушки. Любое ее желание мгновенно исполнялось, она имела все, что хотела, и полагала, что так будет продолжаться всегда, но вдруг на первом в своей жизни большом балу она увидела Ника. Высокий, статный, светловолосый, он танцевал с одной из самых красивых девушек Бостона. Как только он вошел, со всех сторон послышался шепот: «Ник Бернхам… Ник Бернхам… единственный наследник своего отца…» В свои двадцать девять он стал одним из самых богатых молодых бизнесменов на Уолл-стрит и при этом оказался чертовски красив и к тому же не женат. Хиллари практически вырвалась из рук своего кавалера и устремилась к Нику. Их представил друг другу один из друзей ее отца, и она приложила все усилия, чтобы завоевать его. Ник стал часто заезжать в Бостон, а летом — в Ньюпорт, где и случилось то, что случилось. Хиллари очень хотелось завладеть им, стать для него чем-то большим, чем все остальные женщины; кроме того, ей казалось, что она любит его, поэтому-то она ему отдалась. Он стал первым мужчиной в ее жизни.

Но случилось то, на что Хиллари никак не рассчитывала — она сразу же забеременела. В первый момент Ник немного испугался, Хиллари же впала в истерику. Ей вовсе не хотелось становиться толстой и безобразной, не хотелось возиться с ребенком. И в то же время она была так по-детски трогательна, когда плакала в его объятиях, что он невольно рассмеялся. Она что-то говорила — надо, мол, найти врача и сделать аборт, но Ник не хотел и слышать об этом. Когда первый испуг прошел, мысль о ребенке стала казаться ему все более и более привлекательной, и потом, он любил Хиллари, эту прелестную женщину-дитя. Он переговорил с отцом Хиллари, не упоминая о беременности, и скоро сообщил ей, что они женятся в Ньюпорте еще до конца лета. Состоялась пышная свадьба, и Хиллари, в белом кружевном платье, которое надевала на свою свадьбу еще ее мать, походила на принцессу из сказки. Однако за счастливой улыбкой скрывались обида и разочарование. Для Хил была непереносима даже сама мысль о ребенке. Никакие ласки и заботы Ника не могли заставить ее забыть, что он женился на ней из-за того, что она «залетела».

Приближалось время родов, и Ник превзошел самого себя — он делал ей сногсшибательные подарки, помогал устраивать детскую, обещал ни на минуту не отходить от нее во время родов. Однако на девятом месяце она впала в ужасную депрессию, которая, по мнению врача, грозила тяжелыми осложнениями. Так и случилось. Роды были настолько трудными, что едва не стоили жизни и Хиллари и мальчику; она так и не простила Нику тот кошмар, через который ей пришлось пройти. Депрессия продолжалась и после рождения ребенка, и целых полгода Ник думал, что он единственный человек, который любит Джонни. Но через полгода Хиллари начала понемногу приходить в себя.

Зимой она уехала на Рождество в Бостон, оставив сына в Нью-Йорке. Оказавшись в привычной обстановке родного дома, Хиллари вдруг почувствовала себя так, как будто вернулась домой навсегда. Она навещала друзей, веселилась на вечерах, как будто старалась убедить себя и других, что она по-прежнему дебютантка, а не замужняя дама. Через месяц Ник приехал за ней и настойчиво попросил ее вернуться домой. Между ними произошла грандиозная ссора, и Хиллари даже умоляла отца позволить ей остаться в Бостоне. Этот брак был ей совершенно не нужен, она не хотела жить в Нью-Йорке, а ребенок мало интересовал ее. Отец был потрясен. Хиллари не принуждали выходить замуж, она сама выбрала Ника, и он стал ей хорошим мужем. Теперь ей следовало вернуться к нему и хотя бы сделать попытку наладить семейную жизнь, кроме того, у нее есть и материнские обязанности.

Хиллари вернулась в Нью-Йорк, чувствуя себя узницей, отбывающей наказание, преданной даже собственным отцом. Она возненавидела Ника: он олицетворял все, что мешало ей в жизни. Перед ее отъездом отец говорил с зятем. В поведении дочери он винил прежде всего себя. Ее слишком баловали, когда она была ребенком, но он никак не мог предположить, что она вырастет такой эгоисткой, не желающей знать никаких обязанностей, равнодушной даже к собственному ребенку Ник пытался убедить его, что с Хил нужно терпение — со временем она повзрослеет и войдет в свою новую роль. Однако, как он ни старался, все было напрасно. Ребенок ее по-прежнему интересовал мало, хотя следующим летом она забрала с собой в Ньюпорт Джонни, чтобы избежать пересудов. Они жили там все лето.

Когда Ник приехал ее навестить, он понял, что жена времени не теряла. В то лето ей исполнился двадцать один, и у нее начался бурный роман с братом одной из подруг. Этот молодой хлыщ, выпускник Йельского университета, находил очень пикантным тот факт, что переспал с Хиллари Бернхам, о чем он и поспешил оповестить полгорода. После визита, который нанес ему Ник, парень вернулся в Бостон поджав хвост; в его ушах все еще стоял звон от оплеухи, полученной от Ника. Но все-таки самой главной проблемой при этом оставалась сама Хиллари. Ник снова привез ее в Нью-Йорк, попытался еще раз серьезно поговорить с ней, но все напрасно — следующие пять лет она металась между Ньюпортом, Бостоном и Нью-Йорком, заводя интрижки везде, где могла, включая и эту последнюю.

Пока Ник был в Париже, она связалась с Райаном Хэллоуэем. Ник знал, что этот Райан для нее ровным счетом ничего не значит, просто таким способом она постоянно напоминала ему, что она свободна и от него, и от сына, и от своего отца, умершего через три года после их свадьбы. Мать Хил уже давно потеряла надежду повлиять на дочь, да и сам Ник, кажется, тоже. Она была тем, чем была — яркой, красивой женщиной с острым умом, который она растрачивала понапрасну, с чувством юмора, делавшим такими приятными те редкие случаи, когда они о чем-то разговаривали. Теперь большую часть времени они ссорились или просто не замечали друг друга. Несколько раз он думал о разводе, которого при желании было нетрудно добиться, но тогда Хиллари получила бы все права на Джонни. Судьи почти всегда решают подобные дела в пользу матери, если только она не профессиональная проститутка или наркоманка Ради сына Ник решил терпеть сколько сможет жизнь под одной крышей с Хиллари, хотя последнее время ему все чаще казалось, что терпению приходит конец.

И все же у него теплилась слабая надежда, что поездка в Париж немного развлечет ее и она какое-то время станет вести себя прилично. Но начало путешествия не обещало ничего хорошего. Он знал, что ее связь с Райаном закончилась после Рождества, но подозревал, что начинается какое-то новое увлечение. Когда на горизонте появлялся кто-то новый, Хил становилась особенно резкой и беспокойной, как скаковая лошадь, запертая в стойле. Ник знал, что пытаться остановить ее бесполезно. До тех пор пока она благоразумно старается скрывать свои связи, он будет жить с ней; к тому же в последнее время она стала теплее относиться к сыну. Конечно, Ник позаботился о том, чтобы у Джонни появились добрые, любящие гувернантки, он и сам обожает сына, и никогда не согласится на развод, на жизнь без ребенка, которого так любит. Джонни для Ника — центр вселенной, и, если ради того, чтобы жить вместе с ним, приходится мириться с Хиллари, с ее изменами и дурным характером, что ж, он готов платить и такую цену.

Ник взглянул на жену, сидевшую у туалетного столика. Она водила расческой по своим блестящим волосам и одновременно потягивала виски с содовой, как будто дразнила его. Вдруг он заметил, что из-под белого атласного халата выглядывает черное шелковое платье.

— Куда-нибудь собираешься, Хил? — Он говорил спокойно, только в глазах вспыхнули зеленые огоньки.

Она колебалась только одно мгновение. Ее ноздри раздулись, как у породистой лошади, приготовившейся к скачкам.

— Собственно говоря, да. Сегодня вечер у Бойнтонов.

— Это любопытно, — иронически улыбнулся он, слишком хорошо ее зная, — что-то я не видел приглашения.

— Забыла показать.

— Неважно.

Он пошел к двери, она повернулась на стуле и тихо спросила:

— Ты хочешь пойти, Ник?

Он обернулся и внимательно посмотрел на нее. Очень может быть, сегодня действительно вечер у Бойнтонов. Но он так редко ходит на вечера. Когда они идут куда-то вместе, Хил обычно в укромном уголке флиртует с кем-нибудь из своих старых или новых знакомых.

— Нет, спасибо, я принес домой работу. Она повернулась к нему спиной.

— Тогда не говори, что я тебе не сообщала.

— Не скажу.

Он остановился в дверях, глядя, как она потягивает виски.

— Передай им мои наилучшие пожелания и постарайся вернуться пораньше — Она кивнула. — И потом, Хил… — Он колебался.

— Да, Ник?

Он решил идти напролом.

— Постарайся не оставлять после себя пепелище. Что бы там ни замышляла, детка, помни, через два дня мы сядем на пароход. Так или, иначе, но ты едешь со мной.

— Что это значит? — Она встала и повернулась к нему.

— Это значит, что сколько бы разбитых сердец ты ни оставила здесь, ты поедешь. Ты моя жена, как бы тебе ни хотелось забыть об этом.

— Я помню, — с горечью сказала она. Больше всего ее раздражало то, что он такой добрый. Это заставляло ее чувствовать себя виноватой перед ним, а она не хотела быть виноватой. Она хотела стать свободной.

— Желаю хорошо провести время.

Он тихо закрыл за собой дверь и спустился к сыну. Как только он вышел из комнаты, Хиллари сбросила халат и осталась в открытом платье из черного шелка, купленном у Бергдорфа Гудмена. Она надела бриллиантовые серьги и посмотрелась в зеркало. Хиллари знала, что встретит на вечере Филиппа Маркхама. Допивая виски, она размышляла о том, как это Ник всегда узнает о ее похождениях. У нее с Филом еще ничего не произошло, но в августе он приедет в Париж, и кто знает, что может тогда случиться… Кто знает…

Глава четвертая

Корабль — огромный, суперсовременный, безупречный по красоте и плавности линий — бросил якорь у 88-го пирса на Гудзоне. Выйдя из автомобиля, Арман на миг засмотрелся на изящный силуэт трех его труб, вырисовывающихся на фоне неба. Несмотря на свой солидный вес — более восьмидесяти тысяч тонн, — это было самое быстроходное и технически совершенное судно в мире. При взгляде на него перехватывало дыхание, хотелось застыть в благоговейном молчании. Еще прекраснее он казался в открытом море, когда шел на всех парах, но и сейчас, у причала, это было само совершенство.

— Папа! Папа! Я тоже хочу посмотреть. — Элизабет первой выпрыгнула из «ситроена» и остановилась рядом с отцом, крепко сжавшим ее маленькую ручонку. — Так это он?

— Нет. — Арман улыбнулся. — Это она. Прекрасная «Нормандия», мое сокровище. Такого корабля больше нигде не увидишь, малышка. — Неважно, что там еще построят в будущем, другой «Нормандии» больше не будет. Многие из тех, кто плавал на «Нормандии» за семь лет ее существования, согласились бы с ним, а ведь это были в основном знаменитые и богатые л люди, мировая элита. Ибо это действительно было необыкновенное судно, единственное в своем роде, превосходящее все другие по красоте, элегантности, быстроходности. Настоящий плавучий остров всевозможной роскоши.

Арман обернулся, почувствовав, что жена рядом. На миг он забыл и о ней, и о детях. Он, возможно, даже прослезился бы, если бы мог себе это позволить. В этом корабле было нечто такое, что наполняло его сердце гордостью за Францию. Сколько души и труда вложено в него; это само совершенство.

Лиана понимала, что сейчас чувствует Арман. Она молча любовалась просветленным лицом мужа и, когда он обернулся к ней, улыбнулась.

— Ты стоишь, как гордый папаша, — ласково пошутила она.

Арман кивнул в знак согласия — он нисколько не стыдился своих чувств.

Меж тем Мари-Анж подбежала к сестре, и девочки весело запрыгали вокруг родителей.

— Можно нам подняться на корабль, папа? Можно? Можно?

Лиана взяла дочерей за руки, Арман отдал распоряжение шоферу и носильщику, и пять минут спустя, пройдя под огромной аркой с надписью: COMPAGNIE GENERALE TRANSAT-LANTIQUE, они вошли в лифт, поднявший их на посадочную площадку пирса. Для пассажиров имелись три отдельных входа: PREMIERE CLAS-SE, TOURTSTE и CABINE. Первый класс принимал восемьсот шестьдесят четыре пассажира. Когда Арман, Лиана и девочки поднялись на палубу «Нормандии», был почти полдень. Они выехали из Вашингтона поездом в 5 часов утра и полчаса назад прибыли в Нью-Йорк, где их встретил автомобиль французского консульства, который и доставил их прямо к 88-му пирсу на 50-ю Вест-стрит.

— Bonjour, monsieur, madame. — Одетый в парадную форму офицер улыбнулся двум нарядным девочкам в одинаковых голубых платьицах, белых перчатках, соломенных шляпках и сверкающих открытых туфельках. — Mesdemoiselles, bienvenue a bord.

Он любезно взглянул на Армана. Молодой офицер любил свою работу. За годы службы здесь, пропуская пассажиров на борт, он встречал Томаса Манна, Стоковского, Жироду, Сент-Экзюпери, многих кинозвезд, таких, как Дуглас Фэрбенкс, гигантов литературного мира, коронованных глав государств и особ почти всех европейских стран. Он всегда волновался, ожидая, когда они назовут себя, хотя чаще всего узнавал их с первого взгляда.

— Monsieur?..

— Де Вильер, — спокойно ответил Арман.

— Ambassadeur? — спросил молодой человек Арман утвердительно кивнул. — Ah, bien sur. Конечно.

Заглянув в список пассажиров, он увидел, что де Вильеры занимают едва ли не самые роскошные апартаменты на корабле. Офицер не знал, что это любезность со стороны компании, и на него произвело впечатление, что посол и его семья будут занимать большой люкс «Трувиль».

— Вас проводят. — Он сделал знак стюарду, который мгновенно появился рядом и взял у Лианы ее небольшую сумку. Основной багаж отправили на корабль уже несколько дней назад, а те вещи, что они взяли с собой в поезд, доставят в каюты чуть позже. Обслуживание на «Нормандии» было превосходным.

Люкс «Трувиль» располагался на верхней палубе. Здесь же находился еще один люкс — оба они имели собственные прогулочные палубы, с которых открывался вид на уютное кафе-гриль под открытым небом. Внутри было четыре просторных, со вкусом обставленных спальни, одна для Лианы и Армана, по одной для каждой из девочек и еще одна для гувернантки. На той же палубе располагались комнаты прислуги. Одну из них займет помощник Армана, Жак Перье, который плыл вместе с ними, чтобы Арман мог во время плавания продолжать работу. Остальные оставались запертыми. Единственными их соседями на просторной верхней палубе будет семья в соседнем люксе «Довиль», таком же дорогом и роскошном, но совершенно иначе оформленном. Все каюты первого класса имели уникальную отделку, ни одна не копировала другую, Арман и Лиана огляделись, их глаза встретились, и Лиана не могла сдержать счастливого смеха. Все вокруг казалось настолько прекрасным, что она невольно почувствовала себя взволнованной и возбужденной, как ребенок.

— Alors, ma chene. — Стюард вышел, они стояли в большой гостиной возле обещанного детского рояля. — Qu'en penses tu? — Что ты об этом думаешь?

Что она могла думать? Это было сказочное место, здесь хотелось провести не пять дней, а пять недель.. пять месяцев… пять лет… На «Нормандии» хотелось остаться навсегда. По восхищенным глазам мужа она поняла, что он думает то же самое.

— Просто потрясающе. — По пути в каюту они повсюду замечали все новые и новые детали: роскошную отделку ценными породами дерева, прекрасные скульптуры, огромные стеклянные панели. «Нормандия» казалась не плавучим отелем, а целым прекрасным городом на воде, где все гармонично, все ласкает глаз. Лиана, продолжая радостно улыбаться, опустилась на покрытую темно-зеленым бархатом тахту. — Ущипни меня, я сплю! Вдруг все это мне только снится и я сейчас проснусь в Вашингтоне?

— Нет, любимая. — Он сел рядом с женой. — Тебе это не снится.

— Но, Арман, мне страшно подумать, сколько это может стоить!

Он улыбнулся ей с видом победителя. Как приятно видеть ее счастливой, ошеломленной. Лиана не раз путешествовала с отцом и привыкла к роскошным апартаментам, но тут было нечто большее, нечто совершенно уникальное. Нетрудно поверить, что другого такого корабля нет и никогда не будет, что люди еще долгие годы будут с восхищением говорить о нем.

— Хочешь выпить, Лиана? — Он открыл двойные, обшитые деревом двери, за которыми скрывался огромный бар.

— Боже правый! Да здесь же целое море!

Арман открыл бутылку шампанского «Дом Периньон», наполнил бокал и протянул Лиане. Взяв второй бокал, он поднял его и, глядя на свою красавицу-жену, провозгласил:

— За двух самых прекрасных дам на свете… За «Нормандию» и Лиану!

Сияя от счастья, Лиана пригубила искрящееся вино и подошла к мужу. Это напоминало их медовый месяц, и она с сожалением вспомнила, что в соседней комнате девочки.

— Может быть, пройдемся, посмотрим корабль? — предложил Арман.

— А как же девочки? Он засмеялся:

— Здесь? Я думаю, они быстро найдут себе занятие. Мадемуазель уже помогла им распаковать игрушки. Я даже знаю, что хочу увидеть в первую очередь.

— Что же? — Он смотрел, как она расчесывает свои длинные светлые волосы, и чувствовал, что в нем поднимается волна желания. В последние дни он был так занят, так редко видел ее. У них почти не было времени побыть вдвоем, и они надеялись, что во время плавания им ничто не помешает быть вместе и, наконец, вдоволь наговориться. За десять лет супружества дружеские разговоры стали для них особым удовольствием. Когда у Армана не хватало времени поговорить с женой, он чувствовал себя одиноко. Он уже пообещал себе, что на корабле станет работать со своим помощником Жаком Перье только с десяти до полудня, а все остальное время будет свободен. Так что путешествие оказалось большой удачей и для Перье. Молодой человек, примерно одного возраста с Лианой, должен был бы возвращаться во Францию на другом корабле и, разумеется, вторым классом. Но Арман, желая вознаградить его за пять лет преданной службы, похлопотал за своего помощника, и Жак получил возможность плыть на «Нормандии». Сначала Лиана обрадовалась за Жака, но теперь втайне надеялась, что он подыщет себе компанию и будет не слишком докучать им. Как и Арман, она больше всего на свете хотела побыть наедине с мужем. За девочек она не беспокоилась — на судне имелось множество развлечений для детей: бассейн, игровые комнаты, кукольный театр, кино, не считая специального помещения для собак, куда могли заходить дети. Лиана рассчитывала, что Жак тоже найдет себе занятие. Выходя из каюты, они как раз вспомнили о нем.

— Думаю, он сам найдет нас, когда корабль отчалит, — сказал Арман. — Ну так что же тебе не терпится посмотреть?

— Все! — Ее глаза сияли, как у маленькой девочки. — Я хочу увидеть бар, отделанный лакированной кожей, зимний сад, главный салон… Хочу осмотреть даже мужскую курительную комнату. В рекламном буклете она выглядит потрясающе.

— Ну, не думаю, что ты пойдешь в курительную комнату. — Арман снова улыбнулся жене — такой красивой в красном шелковом костюме. Трудно поверить, что они женаты уже десять лет. Ей и сейчас нельзя дать больше девятнадцати. Рядом с ним она смотрелась почти ребенком. Встречные невольно провожали взглядом эту красивую пару. Они не спеша спустились на шлюпочную палубу, затем прошли в носовую часть судна, откуда был виден Нью-Йорк в мареве знойного июньского дня. Но здесь, на корабле, жара совсем не чувствовалась, лицо обвевал приятный легкий ветерок. Они пересекли холл первого класса и заглянули в помещение театра. Лиана вспомнила о бассейне.

— Часть бассейна отведена для детей, там мелко, и девочки могут спокойно купаться.

— Наши маленькие рыбки? — улыбнулся Арман. — Они могут спокойно нырять в любом бассейне.

— Все-таки спокойнее, когда знаешь, что есть мелкая часть. Как ты думаешь, бассейн сегодня открыт? — Ей хотелось видеть все сразу.

— Скорее всего, его не открывают до отплытия.

На «Нормандии» часто устраивали прощальные вечеринки, и нетрудно было предположить, что кому-то из пассажиров или гостей придет в голову мысль прыгнуть в бассейн после пары бутылок шампанского.

Они прошли театр и заглянули в библиотеку, красиво и строго оформленную, за библиотекой Лиана обнаружила зимний сад, о котором читала в рекламном буклете. Войдя сюда, она чуть не лишилась дара речи. Здесь переплетались заросли тропической зелени, тихо журчала вода в мраморных фонтанах, в высоких прозрачных клетках прыгали экзотические птицы. Сад располагался в носовой части корабля, благодаря чему возникало ощущение открытого пространства. Еще никогда Лиане не приходилось видеть более экзотического места. Она просто не верила своим глазам.

— Боже, как красиво! Куда лучше, чем на фотографиях.

В самом деле, никакие фотографии не могли передать неповторимого очарования «Нормандии» и всех ее роскошных интерьеров. Поднявшись на ее борт, вы попадали в сказочную страну, более живописную, чем Версаль или Фонтенбло; и люди вокруг начинали казаться необыкновенно красивыми и интересными. Ни Арман, ни Лиана никогда не видели ничего подобного. Возвращаясь к себе в каюты, расположенные в противоположном конце корабля, они со всех сторон слышали восторженные возгласы: «Потрясающе… замечательно… Просто чудо…». Они и сами думали так же.

— Посмотрим, здесь ли Жак? — Они как раз проходили мимо его каюты, направляясь к себе; сердце Лианы на миг болезненно сжалось. Ей вовсе не хотелось сейчас видеть Жака, он вообще был ей здесь не нужен. Нужен только Арман, Лиана мечтала путешествовать только с ним одним. Она даже немного жалела о том, что с ними девочки. А как было бы чудесно провести эти пять дней наедине друг с другом.

— Зайдем, если хочешь.

Она знала, что Жак нужен Арману. Конечно, было бы куда лучше, если бы здесь, на «Нормандии», он мог забыть о работе. Но таков уж Арман, такова его служба. Обязанности превыше всего. Они остановились и постучали, но, к радости Лианы, ответа не последовало. К ним тотчас же подошел стюард.

— Вы ищете мсье Перье, господин посол?

— Да.

— Он в кафе-гриль с друзьями. Я могу проводить вас туда.

— Нет, не стоит. — Арман вежливо улыбнулся стюарду. — У нас будет достаточно времени. — По крайней мере, теперь он точно знал, что Перье на борту. До прибытия во Францию Арману следовало подготовить еще несколько очень важных дипломатических бумаг, и помощник был ему необходим. — Спасибо.

— Не стоит благодарности. Я ваш главный стюард на время путешествия. Жан-Ив Херрик.

— Судя по акценту, он был из Бретани. — Думаю, в каюте вас ждет записка от капитана.

— Еще раз спасибо.

Лиана и Арман вошли в каюту и действительно рядом с огромной корзиной цветов и двумя корзинами фруктов от вашингтонских друзей на рояле увидели письмо от капитана Торо, который приглашал их на капитанский мостик наблюдать отплытие «Нормандии». Такой чести удостаивались немногие, и Лиана была польщена.

— Как ты думаешь, мы можем взять фотоаппарат?

— Думаю, да. А где же дети?

Девочек нигде не было. Гувернантка оставила де Вильерам записку, сообщая, что девочки захотели посмотреть собак и теннисный корт. Лиана знала, что на мадемуазель можно положиться. Капитанский мостик находился в носовой части корабля, как раз над зимним садом, и они повернули туда, откуда только что пришли.

Два офицера охраняли вход в рулевую рубку — любопытные сюда не допускались. Арман показал им приглашение от капитана Торо, и де Вильеров провели в рубку, где их встретил сам капитан. Это был худощавый седой человек с глубоко посаженными голубыми глазами Он поцеловал Лиане руку и обменялся рукопожатием с Арманом, приветствуя их на борту своего корабля. Они в свою очередь рассыпались в похвалах «Нормандии».

— Мы все очень ею гордимся. — Капитан сиял. «Нормандия» только что снова побила рекорд по скорости, переходя через Атлантику, но куда больше она прославилась своим великолепием.

— Она даже прекраснее, чем мы ожидали. Необыкновенный корабль. — Арман с интересом осмотрелся вокруг… Везде царил безупречный порядок, все было отлажено, как механизм швейцарских часов. На большом столе лежали штурманские карты. Здесь же, в штурманской рубке, располагалось возвышение, где стояли капитан и его первый помощник, управлявший судном. Отсюда открывался превосходный вид. «Нормандия» была известна своим плавным ходом; правда, первое время после спуска на воду отмечалась неприятная вибрация, но и эту проблему вскоре решили. Одним словом, «Нормандия» стала воплощением самых смелых конструкторских замыслов.

Отойдя в сторону, чтобы не мешать работе команды, Арман и Лиана наблюдали, как корабль медленно оторвался от причала, с помощью буксиров дошел до выхода из порта, медленно развернулся на восток и взял курс на Францию. И вот нью-йоркский порт начал исчезать из виду — они оказались в открытом море. Армана восхитила маневренность судна и слаженность работы команды.

— Мы надеемся, ваше путешествие будет приятным, — улыбнулся Лиане капитан. — Вы окажете мне большую честь, если отужинаете сегодня со мной. У нас на корабле, как обычно, немало интересных людей. — Он так гордился своим кораблем, что не мог не похвастать немного, но он имел на это право. Арман с удовольствием принял приглашение. К тому же было интересно, что за знаменитости соберутся у капитана за ужином. Он надеялся, что Лиана подружится с кем-нибудь и новые знакомые не дадут ей скучать, пока он работает с Жаком. Де Вильеры еще раз поблагодарили капитана и вернулись к себе.

Было три часа пополудни, и Арман предложил заказать в каюту сандвичи и чай. У них была своя столовая как раз для таких случаев. Пока Арман читал меню, Лиана растянулась на большой, удобной кровати.

— Если я все это съем, тебе придется во Франции выкатывать меня с корабля, как шар, — засмеялась она.

— Ты можешь позволить себе потолстеть на пару фунтов. — Лиана многим казалась слишком худощавой, но именно такой она и нравилась Арману: высокая, стройная, элегантная. Худоба делала ее похожей на девочку-подростка, и, когда она играла на лужайке с дочерьми, ее можно было принять за их старшую сестру. Она так и дышала юностью, особенно сейчас, когда, сняв красный шелковый костюм, осталась в атласном белье, отделанном целым каскадом дорогих кружев. Арман отложил меню в сторону и подошел к жене. И как раз в эту секунду как на зло зазвенел колокольчик у двери. Лиана вздохнула, Арман пошел к выходу.

— Я сейчас. — Но раньше, чем вошедший заговорил, Лиана поняла, что это Жак Перье. Верный помощник, правая рука посла — честное лицо, очки в роговой оправе, всегда битком набитый портфель. Из-за Жака их медовый месяц заканчивался, так и не начавшись. Она слышала, как они разговаривают в гостиной. Через минуту Арман вошел в спальню.

— Он ушел? — Лиана, все еще в одном белье, сидела на постели.

— Нет… Мне очень жаль, Лиана… Тут несколько телеграмм… Их принесли перед самым отъездом. Я должен… — Он на секунду запнулся, стараясь заглянуть ей в глаза. Но она только улыбнулась.

— Ладно, я все поняла. Вы будете работать здесь?

— Нет, наверное, пойдем к нему. Закажи пока что-нибудь поесть. Я вернусь через полчаса. — Он быстро поцеловал ее и вышел, его мысли были уже далеко. Лиана снова заглянула в меню, но есть ей совсем не хотелось. Ее мучил другой голод. Ей нужен был Арман, ей хотелось все время быть с ним. Она легла на кровать, закрыла глаза и скоро уснула. Ей снился пляж где-то на юге Франции. Она видела Армана и пыталась подойти к нему, но ей преграждал путь незнакомец с лицом Жака Перье. Лиана проспала два часа, пока девочки с гувернанткой не вернулись из бассейна.

В соседнем люксе Хиллари Бернхам стояла перед баром и с раздраженным видом изучала его содержимое. Шампанского было хоть залейся, но ни капли шотландского виски.

— Черт бы побрал этот паршивый бар. Вонючие французишки, вечно думают только о своем проклятом вине. — Она захлопнула бар и повернулась к Нику — темные глаза сверкали, волосы, черные и блестящие, как шелк, ниспадали на эффектное платье из белого крепдешина. Шляпку Хиллари швырнула на стул, войдя в гостиную. Отделка апартаментов не вызвала у нее никакого восхищения, она даже не заметила окружающего ее великолепия. Первым делом Хиллари распорядилась, чтобы горничная начала распаковывать чемоданы с одеждой и погладила черную атласную юбку и малиновую блузку, которые хозяйка собиралась надеть вечером.

— Может, сначала осмотримся вокруг, а уж потом ты выпьешь, Хил?

Ник наблюдал, как Хиллари, качая головой, отошла от бара, похожая на обиженного, безнадежно несчастного ребенка. Он никогда не мог понять, отчего она так несчастна. Конечно, ее всячески баловали и в детстве, и в юности, муж ее раздражал, она разочаровалась в жизни, и все-таки ему трудно было понять ее. За маской грубости, дерзости скрывалась прелестная женщина, все еще имеющая над ним большую власть. Самым грустным было то, что она никогда не была так же сильно привязана к нему. Несколько раз Нику приходила в голову сумасшедшая мысль, что на корабле жена изменится, что вдали от нью-йоркских и бостонских друзей она снова станет той девушкой, которую он встретил когда-то, но в эту минуту он понял, что все эти мечты — ерунда. Накануне вечером Хиллари несколько раз куда-то звонила из своей туалетной комнаты, а в одиннадцать ушла и вернулась только через пару часов. Он не спрашивал, куда она ходила. Теперь это не имело значения. Они уезжали на целый год.

— Хочешь шампанского? — Он говорил па-прежнему ровно и доброжелательно, но теплоты в его голосе почти не осталось.

— Нет, спасибо. Я, пожалуй, зайду в бар.

Она взглянула на план помещений корабля и выяснила, что один из баров расположен как раз под ними. Прежде чем выйти из каюты, она быстро провела по губам помадой. Джонни гулял с гувернанткой по палубе, и, немного поколебавшись, Ник решил пойти с женой. Он принял решение не спускать с нее глаз, чтобы она хотя бы здесь не взялась за старое. Что бы там ни оставалось у нее в Нью-Йорке, во Франции он не намерен позволять ей делать то же самое. Американцев в Париже было сравнительно немного, не хватало еще, чтобы о ней начали говорить. И если она собралась вести себя в том же духе, как и последние девять лет, то, значит, ему придется ходить за ней по пятам.

— Куда ты?

Она удивленно взглянула на него через плечо.

— Я решил пойти вместе с тобой в бар. — Он спокойно встретил ее взгляд. — Ты не возражаешь?

— Вовсе нет. — Они разговаривали как чужие люди.

Хиллари спустилась в круглосуточный гриль-бар на шлюпочной палубе. Ник пошел за ней. Это был тот самый бар, который так заинтересовал Лиану отделанными кожей стенами. Он выходил окнами на палубу первого класса, где собралось много пассажиров, наблюдавших за отплытием «Нормандии». Теперь они парами и небольшими группами направлялись в бар, оживленно разговаривая и смеясь. Только Хиллари и Ник мрачно сидели в полном молчании, по крайней мере, так казалось Нику, наблюдавшему, как люди входят и рассаживаются. Внезапно он ясно осознал, что просто не знает, о чем говорить с этой женщиной, как будто они совершенно чужие друг другу. Все, что он знает о ней, это то, что она постоянно ходит на вечеринки, покупает новые наряды и при первой возможности старается улизнуть в Ньюпорт или Бостон, Как, в сущности, странно, что они оказались здесь вдвоем. Пока Хиллари заказывала себе виски, Нику пришло в голову, что она, пожалуй, чувствует себя здесь, в этом баре, загнанной в ловушку. Он сидел и не мог придумать, что бы такое сказать. О чем говорить с женщиной, которая избегает его вот уже девять лет? «Привет, как живешь? Как ты жила эти годы? Будем знакомы, меня зовут Ник…» Он невольно улыбнулся абсурдности этой мысли и, подняв голову, увидел, что Хиллари смотрит на него с любопытством и подозрительностью одновременно.

— Что смешного?

Он хотел ответить что-нибудь неопределенно-успокаивающее, но передумал.

— Мы смешные, Хил. Я все стараюсь вспомнить, когда мы с тобой последний раз вот так сидели, никуда не торопились, не ссорились. Как нелепо. Я никак не могу придумать, что тебе сказать.

Он совсем забыл, как она быстро заводится, но совсем не хотел сердить ее сейчас. У него даже мелькнула надежда, что они снова найдут общий язык. Может быть, без своего бостонского дружка Хиллари изменится. Он снова улыбнулся своим мыслям и накрыл ее длинную нежную руку своей, почувствовав под пальцами бриллиант в десять каратов, который сам когда-то подарил ей. Вначале он дарил ей много драгоценностей, но это ее не очень-то радовало, и в последние годы он перестал делать ей подарки. Зато теперь она получала дары от других, например этот жакет из лисы, который появился у нее прошлой зимой, потом большая брошь с изумрудами — она ее надевает, словно дразня его… кольцо с рубином… Он старался не думать об этом. Ничего хорошего от этих размышлений не будет. Он заглянул в ее большие темные глаза и улыбнулся.

— Привет, Хиллари. Как хорошо, что ты здесь, со мной.

— В самом деле? — Она казалась скорее грустной, чем рассерженной. — Не знаю, почему так получается, Ник. Я никогда не была тебе хорошей женой. — В ее голосе слышалось не раскаяние, а лишь легкий оттенок горечи.

— Мы стали чужими за эти годы, Хил, но, я надеюсь, не навсегда.

— Навсегда, Ник. Ты ведь почти не знаешь меня, а я, сказать по правде, часто не могу даже вспомнить, кто ты такой. Я только смутно помню, что было время, когда мы с тобой куда-то ходили вместе, ты казался мне таким красивым, мы смотрели друг на друга… — Ее глаза заблестели, она отвернулась. — Теперь все не так.

— Разве я так сильно изменился за эти годы?

Ему тоже стало грустно Они должны были давно сказать это, но только теперь, в этом баре, на отплывающем корабле, чуть-чуть приоткрыли друг другу свои души. — Разве я стал другим, Хил?

Она кивнула; когда Хиллари снова подняла на него глаза, в них блестели слезы.

— Да. Ты мой муж. — Она произнесла это так, будто на свете нет более ужасного слова; плечи ее резко дернулись, она даже откинулась на стуле, будто хотела отодвинуться от него подальше.

— Разве это так плохо?

— Мне кажется… — Ей было трудно говорить, но она решилась идти напролом. Пусть он знает, что она чувствует. — Я думаю, для меня — плохо. Наверное, я зря вообще вышла замуж.

В голосе Хиллари больше не было горечи, она как будто снова стала прекрасной молодой дебютанткой, той девушкой, которую он, как она заявила однажды, «изнасиловал», «выкрал из дома», которой он «сделал ребенка» и которую насильно заставил стать его женой. Сейчас она говорила совершенно искренне; именно так она все себе и представляла. Бесполезно спорить с ней, напоминать, что она сама захотела переспать с ним, что в ее беременности она сама виновата ничуть не меньше его и что он, в отличие от нее, сделал все, чтобы как-то наладить их совместную жизнь.

— Я чувствую себя так, как будто меня загнали в ловушку, будто я птица, которая не может летать, а только прыгает и хлопает крыльями, и над ней все потешаются… Я чувствую себя безобразной, уродиной, совсем не такой, как раньше.

— Но ты стала еще красивее, — произнес Ник, глядя ей в глаза. Хил действительно стала красавицей: молочно-белая кожа, блестящие волосы, изящные плечи и руки. В Хиллари Берн-хам не было ничего безобразного, кроме диких выходок, которые она себе иногда позволяла, но сейчас он предпочел не вспоминать о них. — Ты превратилась в потрясающе красивую женщину. Да это и неудивительно. Ты ведь была очень красивой девушкой.

— Но я больше не девушка, Ник. Я даже не женщина. — Она замолчала, как бы подбирая слова. — Ты даже не представляешь, что значит для женщины быть замужем. Это значит стать чьей-то собственностью, вещью, когда никто больше не видит в тебе человека. — Ник никогда не задумывался об этом, и слова Хил удивили его. Так вот чего она добивалась все эти годы — она хотела стать самостоятельной, принадлежать самой себе.

— Я вовсе не считаю тебя своей собственностью, Хил. Я считаю тебя своей женой.

— А что это значит? — Впервые за полчаса в ее голосе снова зазвучала злость; она сделала знак проходящему мимо официанту, чтобы он принес еще виски. — «Моя жена» звучит так же, как «мой стул», «мой стол», «моя машина». Моя жена. И что дальше? Миссис Николас Бернхам. У меня даже имени своего нет, черт возьми. Мама Джонни! Как будто чья-то собачка! Я хочу быть самой собой — Хиллари!

— Просто Хиллари? — Он грустно улыбнулся.

— Просто Хиллари. — Она взялась за свой стакан.

— А кто ты для своих друзей, Хил?

— Своя. По крайней мере, моим друзьям и знакомым нет дела до того, что я твоя жена. Мне надоело до смерти слышать о Нике Бернхаме: «Ник Бернхам то… Ник Бернхам се… О, вы, должно быть, миссис Николас Бернхам…» Жена Ника Бернхама… Ник Бернхам… Ник Бернхам! — Она почти кричала, и он попытался остановить ее. — И не затыкай мне рот, черт возьми! Ты даже не представляешь себе, каково это. — Чувствовалось, что она рада наконец выложить все начистоту. Для них это было нечто новое, ведь они привыкли жить каждый своей жизнью. Может быть, теперь он начнет понимать, что скрывается за ее независимостью. Ирония заключалась в том, что именно то, что сейчас так раздражает Хил, и привлекло ее когда-то к нему. Ведь больше всего ей в нем понравилось то, что он был Николас Бернхам, со всем из этого вытекающим.

— И я тебе еще кое-что скажу. В Бостоне всем наплевать, кто ты такой, Ник. — Они оба знали, что это неправда, но очень уж ей хотелось так сказать. — Там все мои друзья, и они меня знали еще до того, как ты женился на мне. — Он и представить себе не мог, что это для нее так важно. И тут ему пришло в голову, что, вероятно, есть способ избавить Хиллари от этого ужасного бремени злобы и гнева. В это время к ним подошел стюард.

— Мистер Бернхам?

— Да? — Он сразу же подумал о Джонни. Вдруг с мальчиком что-то случилось, пока они тут сидят.

— Вам записка от капитана. — Ник взглянул на Хиллари и внезапно понял, что ее откровенности не хватило на самое главное: она завидует ему.

— Спасибо. — Он кивнул и взял конверт с золотой каймой. Стюард ушел, Ник достал листок с официальным приглашением: «Капитан Торо имеет честь пригласить вас на ужин… сегодня в 9 часов вечера в Большом обеденном зале».

— Что там? Они уже начали — целовать тебе зад? — Хил допивала второй бокал, ее глаза уже слишком ярко блестели, но на этот раз не от слез.

— Ш-ш-ш, Хил, пожалуйста. — Он огляделся, не услышал ли ее кто-нибудь. Мысль о том, что кто-то стремится заискивать перед ним, казалась неприятной. Но ведь он и в самом деле весьма важная персона и неизбежно вызывает интерес. И надо признать, он неплохо справляется со своей ролью, хотя временами держится излишне скромно. — Капитан приглашает нас на ужин.

— Это еще зачем? Хотят, чтобы ты купил корабль? Я слышала, эту старую калошу называют плавучим долгом Франции.

— Этот корабль стоит того, чтобы его купили. — Он знал по опыту, что, когда она в таком настроении, прямые ответы на ее вопросы злят ее еще больше. — Мы приглашены на девять часов. Может быть, ты что-нибудь съешь? Сейчас только половина пятого. Мы можем заказать что-то здесь или выпить чай в Большом салоне.

— Я ничего не хочу. — Ник заметил, что Хиллари делает знак официанту, чтобы тот принес еще выпить. Он отрицательно покачал головой, и официант исчез.

— Я не ребенок, Ник. — Она уже почти шипела. Всю жизнь ее окружающие — мать, отец, гувернантки, Ник — обращались с ней как с ребенком. И только Райан Хэлоуэй, Филипп Маркхам и другие видели в ней взрослую женщину. — Я не маленькая и могу пить столько, сколько захочу.

— Если ты выпьешь слишком много, тебя замучает морская болезнь.

На этот раз она не стала спорить. Пока Ник выписывал чек, она открыла золотую с алмазной застежкой пудреницу от Картье и небрежно провела по губам ярко-алой помадой. Она принадлежала к тем женщинам, которые без малейших усилий привлекают внимание окружающих; вот и сейчас, пока они шли к выходу, многие из сидящих в зале мужчин провожали ее взглядами. Они вышли на прогулочную палубу. Нью-Йорк уже исчез из виду. «Нормандия» шла со скоростью тридцать узлов, почти не оставляя следа за кормой.

Они молча стояли, опершись о поручни; Ник размышлял над тем, что узнал о своей жене из их последнего разговора. Он никогда раньше не осознавал, насколько мучительным был для нее брак. Она хотела принадлежать только себе. Возможно, она права, ей и в самом деле не следовало выходить замуж. Но теперь слишком поздно думать об этом. Ник никогда не позволит ей уйти и не отдаст Джонни. На миг ему захотелось обнять ее, но он инстинктивно почувствовал, что этого делать не следует, и тихо вздохнул. Он часто тосковал по той дружеской привязанности, какая устанавливается между близкими людьми и какой никогда не было между ним и Хиллари. Их связывал секс, страсть, по крайней мере вначале, но покоя, который появляется, когда людям легко и удобно вместе, у них никогда не было. И сейчас он задавал себе вопрос: любили ли они когда-нибудь друг друга? Или то, что их связывало, оказалось лишь физическим влечением?

— О чем ты думаешь, Ник? — Он не ожидал от нее такого вопроса и, повернувшись к ней, грустно улыбнулся:

— О нас. О том, что у нас есть, чего нет. — Опасные слова. Но здесь, на палубе, когда ветер бьет в лицо, Ник чувствовал себя до странности свободным, как будто он попал в другой мир, где необязательно следовать строгим правилам обычной, нормальной жизни.

— И что же у нас есть?

— Я уже ни в чем не уверен. — Он вздохнул и наклонился над перилами. — Я знаю, что было у нас вначале.

— Начало было ненастоящим.

— Начало никогда не бывает настоящим. В нашем начале как раз и было настоящее. Я очень любил тебя, Хил.

— А теперь? — Она впилась в него взглядом.

— Я все еще люблю тебя. «Почему? — задал он вопрос самому себе. — Может быть, из-за Джонни?»

— После всего, что я сделала тебе? — Она признавала свои грехи, по крайней мере, иногда. А сейчас она, как и он, чувствовала странную свободу, особенно после двух стаканов виски.

— Да.

— Ты смелый человек. — Она говорила открыто и честно, но так и не призналась, что любит его. Сказать так значило бы полностью открыться перед ним, признать, что она принадлежит ему. Откинув с лица волосы, Хил смотрела на море. Ей не хотелось, чтобы Ник заглядывал к ней в душу, а может быть, она просто старалась не причинять ему боль. — Что мне надеть на ужин?

— Надень что хочешь. — Им вдруг овладела усталость и грусть. Он так и не решился спросить, любит ли она его. Может быть, теперь это не так уж важно. Возможно, она права. Они женаты. Она принадлежит ему. Но теперь он ясно понял, что думать так — заблуждение. — Мужчины будут в белых галстуках. Думаю, тебе лучше надеть что-то достаточно строгое.

Она подумала, что для такого случая черная юбка и малиновая блузка, пожалуй, не подойдут. Пока они возвращались в каюту на верхней палубе, Хил мысленно перебрала содержимое своих чемоданов и остановилась на изящном розовато-лиловом платье.

Когда они вернулись к себе, Ник заглянул в комнату к сыну, но мальчика не было — вероятно, Джонни с гувернанткой все еще путешествуют по палубам. Ник вдруг пожалел, что не пошел с сыном. Выйдя из комнаты мальчика, он увидел, что Хиллари смотрит на него. Она сняла белое крепдешиновое платье и стояла теперь в белой комбинации, красивая, как никогда. Она была из таких женщин, с которыми мужчинам хочется быть грубыми. Это не приходило Нику в голову, когда ей было восемнадцать. Но теперь он часто думал о ней так.

— Боже правый, посмотри на свое лицо! — засмеялась Хиллари глубоким грудным смехом, когда Ник приблизился к ней. — Ты выглядишь как злодей, Ник Бернхам! — Лямка ее сорочки упала с плеча, и он увидел, что на ней нет бюстгальтера. Она стояла перед ним, дразня его каждой клеточкой своего тела.

— Послушай, Хил, если ты будешь так стоять, у тебя могут быть большие неприятности!

— Да? И что же это за неприятности? — Ник приблизился к жене, ощущая тепло ее дразнящего тела. Но на этот раз он не стал играть с ней в слова. Он просто впился губами в ее губы, не раздумывая, хочет ли она этого. С Хиллари это никогда нельзя сказать наверняка, все зависит от того, насколько активным оказывается в данный момент ее любовник. Но здесь у нее нет любовника. Она на корабле, в десятках миль от берега, затерянная между двумя мирами. Она обняла мужа, он быстро подхватил ее на руки, вошел в спальню и ногой захлопнул за собой дверь Опустив ее на постель, он сорвал с нее белую шелковую сорочку. С жадностью умирающего от голода человека он приник к ее восхитительной плоти. Она отдавалась со страстью, напоминавшей о прошлом, однако теперь в ней чувствовался полученный за последние годы опыт. Но он больше не задавал вопросов, не думал ни о чем, кроме своего безудержного желания, которое, нарастая, стало наконец безграничным, и он накрыл ее тело своим. Потом они лежали обессилевшие, и он подумал, что она, конечно, права. Она, без сомнения, его жена. Но она никогда не будет принадлежать ему. И никому другому. Хиллари принадлежит только себе, так было в прошлом, так будет и в будущем. Она всегда была недосягаема для него, и теперь, глядя на нее, мирно спящую в его объятиях, он с горечью подумал, что мечтал о невозможном. Хил похожа на дикого зверька, которого стараются приручить. И еще в одном она права — он действительно втайне всегда хотел, чтобы она принадлежала ему.

Глава пятая

Каждая из дам, появившихся в тот вечер в Большом обеденном зале, могла бы стать предметом гордости любого мужчины. Их прически и макияж казались верхом совершенства, почти все платья, тщательно выглаженные горничными, созданы лучшими парижскими модельерами. Сверкание драгоценностей соперничало с блеском освещавших комнату огней; это великолепие отражали стены из небьющегося зеркального стекла, которые были на целых пятьдесят футов длиннее, чем стены знаменитого Зеркального зала в Версале. Огромное помещение, высотой в три палубы, подобно шкатулке с драгоценностями, заполнилось рубинами тафты, сапфирами бархата и изумрудами атласа. Лиана пришла в изысканном открытом платье из черной тафты, ниспадавшем волнами оборок. Когда же в зале появилась Хиллари Бернхам, все взгляды, казалось, устремились на нее. Ее розовато-лиловое атласное платье в греческом стиле так облегало ее прекрасные формы, что на минуту все, включая капитана, затаили дыхание. У нее на шее сверкало ожерелье из крупных жемчужин. Но взгляды привлекало не ожерелье, а блестящие темные волосы, молочно-белая кожа, сверкающие черные глаза и прекрасное тело — вот она, плавно покачиваясь, спустилась по лестнице и подошла к столу капитана. Прямо за ним возвышалась огромная бронзовая статуя, олицетворяющая мир. Голова статуи была высоко поднята, но Хиллари, подходя к столу, держала голову еще выше. Ник следовал за ней, великолепный в белом галстуке и фраке, в накрахмаленной рубашке с перламутровыми, украшенными бриллиантами запонками. В ушах Хиллари, под темным шелком ее волос, также сверкали бриллианты, соперничая с пляшущими в ее глазах огоньками.

— Добрый вечер, капитан, — произнесла она глубоким и сильным голосом; сидящие за столом невольно замолчали. Капитан Торо встал, сдержанно, по-военному поклонился и поцеловал ей руку.

— Добрый вечер, мадам. — Он выпрямился и представил ее собравшимся. — Миссис Николас Бернхам. — Затем представил Ника. Все, кто сидел за столом капитана, если не считать Лианы, были куда старше Хиллари и Ника. Большинство из них принадлежали к поколению Армана и капитана Торо. Их жены, элегантные и прекрасно одетые, уже слегка обрюзгли. Многие из них были увешаны драгоценностями, с помощью которых они как бы пытались сгладить неприятное впечатление от их расплывшихся фигур. Но когда появилась Хиллари, никто уже и не смотрел на них. Взгляды всех без исключения мужчин были прикованы к Хиллари и ее платью, которое, казалось, стекало с нее, как вода, оголяя плечи и спускаясь по спине к точке чуть ниже талии, оно подчеркивало восхитительную линию тела, к которому так и хотелось прикоснуться.

— Добрый вечер, господа. — Хиллари не потрудилась даже запомнить их имена; из всех присутствующих она выделила одного лишь Армана, который выглядел особенно внушительно при всех своих знаках отличия. Лиану она не удостоила даже взгляда, хотя та сидела прямо напротив нее, зато Ник, казалось, старался за двоих, оживленно беседуя с двумя пожилыми дамами, сидящими по обеим сторонам от него, и с симпатичным старичком, оказавшемся английским лордом. Лиана заметила, что Ник все время посматривает на жену, но вовсе не тем нежным взглядом, каким посматривал на нее Арман. Ник, похоже, старался постоянно держать жену в поле зрения. Он, правда, не прислушивался к тому, что говорит Хиллари, но все-таки у Лианы сложилось впечатление, что Ник Бернхам не доверяет ей. И вскоре она начала догадываться почему. Хиллари разговаривала с пожилым итальянским принцем, сидевшим от нее слева. Она громко заявила, что Рим ей всегда казался ужасно скучным. При этом она, как бы желая заинтриговать принца, любезно улыбнулась ему, а потом вдруг снова бросила быстрый взгляд на Армана.

— Как я понимаю, вы посол. — Хиллари взглянула на Лиану, очевидно гадая, кем та приходится ему — дочерью или женой. — Вы путешествуете с семьей?

— Да. С женой и дочерьми. Ваш муж сообщил мне, что с вами едет ваш сын. Может быть, дети смогут иногда играть вместе. — Хиллари кивнула, но явно была разочарована. Детские игры ее мало интересовали. Было в ней что-то хищное, она как бы искала легкую добычу; и Лиана подумала, что с таким лицом и телом Хиллари без труда найдет жертву. Лиану очень позабавил тот вежливый отпор, который дал ей Арман. На его счет она никогда не беспокоилась — единственным человеком, который мог отнять у нее Армана, был Жак Перье. Они проработали весь день: вернувшись в каюту, Арман успел только принять ванну и переодеться. К подобным вещам Лиана давно привыкла, хотя и надеялась, что на корабле сможет видеть мужа чаще.

— Наверное, придется потихоньку выбросить твоего Жака за борт, — грозила Лиана, наполняя ванну. Арман смеялся, радуясь, что у него такая все понимающая жена. Но он не заметил, сколько грусти отразилось на ее лице, когда она стояла днем одна на палубе, глядя на море. Она с тоской вспоминала то время, когда он был не столь значительной персоной, когда его не захлестывал этот вечный поток телеграмм, докладных записок и прочих бумаг и у него оставалось больше времени для нее. Теперь такого времени почти не было.

Среди гостей капитана больше всего Лиану заинтересовал Ник Бернхам. Ей захотелось понять, что же это за человек. Он казался вежливым, хорошо воспитанным, за ужином оживленно беседовал со своими соседями, и все-таки к концу приема Лиана знала о нем не больше, чем в первую минуту знакомства. Может быть, он специально избрал такую манеру поведения, чтобы как-то сгладить впечатление, производимое его более чем экстравагантной женой. У Лианы появилось ощущение, что Хиллари сознательно старается шокировать окружающих. Даже платье не просто не подходило к случаю, она намеренно надела именно его, чтобы привлечь внимание. Было ясно — Хиллари Бернхам не из робких.

В тот вечер Ник увидел свою жену другими глазами. Помня ее исповедь в баре, он наблюдал за ней с того самого момента, как ее представили гостям в качестве его жены. Вопреки всякому здравому смыслу он почему-то надеялся, что Хил хоть немного смягчится, но она оставалась прежней. Весь вечер, с той минуты, как капитан произнес роковые слова: «Миссис Николас Бернхам», она вела себя так, будто старалась что-то всем доказать. Ник даже пожалел ее, наблюдая, как она яростно протестует против своих оков. Но ничем не мог помочь ей. Даже его взгляд раздражал Хиллари. Заметив, что Ник на нее смотрит, она принялась усиленно строить глазки Арману. Но посол, казалось, даже не замечал ее усилий.

— Здесь не Бостон и не Нью-Йорк, Хил, — шепотом сказал ей Ник, когда гости направились в Большой салон. — Если ты сейчас выкинешь какой-нибудь номер, считай, твоя репутация испорчена на все пять дней. — Он имел в виду ее безуспешные попытки пофлиртовать с Арманом, капитаном и еще двумя гостями.

— А мне наплевать, что обо мне скажут эти старые зануды.

— Зануды? А мне показалось, что тебе нравится посол. — Это было его первое резкое замечание за сегодняшний день, но очень уж он устал от ее выходок. Даже когда он старался относиться к ней с пониманием, Хил все равно злилась и старалась ему досадить. Ее поведение становилось совершенно непредсказуемым, он никогда не знал, чего ожидать от нее в следующую минуту. — Будь осмотрительнее, хотя бы пока мы на корабле.

— Что-что?

— Веди себя как следует.

Она остановилась и круто повернулась к нему. Злая усмешка исказила лицо.

— Это еще почему? Из-за того, что я твоя жена?

— Не заводись. Так уж случилось, что ты и в самом деле моя жена. Здесь почти тысяча уважаемых, влиятельных людей, и, если ты не будешь вести себя нормально, все они узнают, кто ты такая. — Спокойствие изменило ему, но он уже ничего не мог с собой поделать.

— И кто же я такая? — Она смеялась ему в лицо, не обращая внимание на то, что он сердится. Ник хотел было ответить: «шлюха», но в это время к ним подошел капитан, и Хиллари повернулась к нему с очаровательной улыбкой.

— Сегодня будут танцы?

— Конечно, дорогая. — Капитан, как и другие офицеры на судне, видел за эти годы десятки таких Хиллари, и постарше ее, и помоложе, — красивых, избалованных, пресыщенных жизнью, уставших от замужества и семьи. Эти женщины давно уже его не интересовали, но среди них редко встречались такие красавицы, как эта. Несмотря на все великолепие Большого салона, мужчины смотрели только на нее. Зажглись огромные хрустальные люстры, их свет отражался в высоких окнах, стены украшали гравированные на стекле рисунки, оркестр грянул, но центром этого великолепия оставалась Хиллари. Она казалась свежей и искрометной, как бокал французского шампанского.

— Между прочим, — улыбнулся капитан Нику, — могу я просить вашего разрешения, сэр, пригласить мадам на первый танец?

— Конечно. — Ник любезно улыбнулся и проводил их взглядом. Оркестр заиграл медленный французский вальс. Капитан вел Хиллари с уверенностью опытного танцора, скоро к ним присоединились и другие пары, среди них Лиана и Арман.

— Ну что, дорогой, ты уже пал к ногам нью-йоркской сирены? — с улыбкой спросила Лиана.

— Нет. На меня гораздо большее впечатление произвела красавица с Западного побережья. Как ты считаешь, у меня есть шансы? — Он поднес ее пальцы к губам и нежно поцеловал, пристально глядя ей в глаза. — Тебе нравится здесь, дорогая?

— Да. — Счастливая улыбка расцвела у нее на губах, ведь она была в объятиях Армана. — И все-таки она — необычная натура, как ты считаешь? — Лиана продолжала думать о Хиллари.

— Ты о «Нормандии»? О да, конечно.

— Да нет же, перестань, — засмеялась Лиана. — Я знаю, ты ненавидишь сплетни, но мне просто не удержаться. Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Я имею в виду жену Бернхама. Никогда не видела более эффектной женщины.

— Вот как? — Он кивнул и усмехнулся. — Красота и порок одновременно. Не завидую ее мужу. Но похоже, он прекрасно понимает, что она такое. Он следит за каждым ее движением.

— А она это знает и не обращает на это внимания.

— Я бы не сказал, — Арман покачал головой. — Мне кажется, она нарочно ведет себя так, чтобы его позлить. Такая женщина может довести до убийства.

— Может быть, он безумно любит ее. — Лиане хотелось представить дело в романтическом свете.

— Мне кажется, нет. По глазам видно, что он не очень счастливый человек. Ты разве не знаешь, кто он такой?

— Очень смутно. Мне приходилось слышать его имя. Он, кажется, продает сталь? Арман засмеялся:

— Он не просто продает сталь. Он стальной магнат. Несколько лет назад Ник Бернхам был уже самым влиятельным из молодых промышленников в Штатах. Его отец после смерти оставил ему даже не просто огромное состояние, а целую империю. И он прекрасно ею управляет. Наверное, сейчас он едет в Европу, потому что у него очень важные контракты во Франции. На сегодняшний день это настоящий хозяин отрасли.

— По крайней мере, он на нашей стороне.

— Не всегда.

Лиана удивленно подняла глаза на Армана.

— У него есть контракты и с Германией. Так управляют империями, мой друг. Здесь нужно не сердце, а твердая рука и быстрый ум. Плохо только, что он не может так же хорошо справляться со своей женой.

Лиана была потрясена услышанным. У нее не укладывалось в голове, как можно торговать одновременно и с Гитлером, и с Францией. Для нее это было предательством всех идеалов, и ее очень удивила та легкость, с которой Арман относится к подобным вещам. Но он лучше ее знал мир международной политики, и для него такие компромиссы были нормой.

— Тебя шокирует то, что я сказал о Бернхаме? — Арман заметил, что она погрустнела. Она кивнула:

— Да.

— Такова жизнь, дружок.

— Но ты же так не ведешь дела, Арман!

Лиана продолжала оставаться идеалисткой, если дело касалось мужа. Она верила в его непогрешимость, и он очень ценил это.

— Но я же не торгую сталью, дорогая. Я защищаю честь и благосостояние Франции за ее рубежами. Это ведь, без сомнения, разные вещи.

— Но принципы всегда должны быть одинаковыми.

— Не все так просто. Однако, судя по тому, что я слышал о Бернхаме, это очень достойный человек.

У Лианы сложилось такое же впечатление, но теперь она уже не была в нем уверена. Ей даже пришло в голову, что, может быть, жена не уважает Ника за его беспринципность. Но она тут же отказалась от этой мысли. Казалось очевидным, что Хиллари — эгоистичная, избалованная, неприятная особа и, вероятно, была такой всегда. Таящееся в ней зло заслоняло даже ее красоту.

— Я не сказал бы, однако, что его жена — достойная женщина.

— Да, наверное, ты прав, — улыбнулась Лиана.

— Я самый счастливый человек на свете, — шепнул ей Арман, когда танец закончился. Затем она танцевала с капитаном, с итальянским принцем, потом снова с мужем. Вскоре они, поблагодарив капитана и извинившись, вернулись в свой «Трувиль». Лиана была счастлива, что наконец оказалась наедине с Арманом. Она зевнула, снимая свое прекрасное черное платье. Арман разделся в своей туалетной комнате, и, когда он вошел в спальню, Лиана уже лежала в постели и ждала его. Он вспомнил слова, которые сказал ей недавно. На свете так мало счастливцев, подобных ему, и Лиана снова доказала ему это, когда он лег в постель. Они уснули в объятиях друг друга.

Совершенно другая сцена происходила в это время в соседнем люксе, «Довиле», — Хиллари по обыкновению устроила скандал. Ник едва увел ее из Большого салона, где она в конце концов нашла интересного партнера для танцев. Ник довольно долго наблюдал за ее ужимками; наконец, поблагодарив капитана за прекрасный вечер и извинившись, увел ее в номер.

— Кто ты такой, черт возьми, чтобы мной распоряжаться?

— Я тот, кого ты ненавидишь больше всего на свете, — твой муж, человек, который держит конец твоей золотой цепи.

Он старался подавить свой гнев. Хиллари, хлопнув дверью, ушла в спальню, и теперь уже Нику пришлось искать спасения в шотландском виски. Сидя за бутылкой, он вспомнил Армана де Вильера и Лиану. Какая прекрасная пара, думал он, с восхищением вспоминая, с каким изяществом и достоинством держалась Лиана. Очень яркая женщина по-своему — ее благородная красота не осталась незамеченной даже рядом с гораздо более броской внешностью Хиллари. Допив четвертый стакан, Ник пришел к заключению, что уже порядком устал от Хиллари и ее выходок. Боль, которую она причиняла ему, становилась нестерпимой. Было три часа ночи, когда он допил бутылку и вошел в спальню. Хиллари, приняв снотворное, уже крепко спала, чему Ник весьма обрадовался.

Глава шестая

Морской воздух делал свое дело. Пассажиры «Нормандии» спали великолепно, проснулись раньше обычного и позавтракали с таким аппетитом, что стюарды сбились с ног, разнося по каютам тяжелые подносы с едой. Арман сидел в столовой с дочерьми и гувернанткой, а Лиана принимала ванну. Девочкам не терпелось поскорее отправиться в путешествие по кораблю.

— Что же вы собираетесь делать сегодня? — Арман улыбался дочерям, доедая копченого лосося, а Мари-Анж, глядя на него, корчила смешные рожицы. — Хочешь попробовать? — поддразнил он ее, она энергично затрясла головой.

— Нет, спасибо, папа. Мы сейчас пойдем с мадемуазель в бассейн. Ты хочешь с нами?

— Мне надо утром немного поработать с мсье Перье, может быть, мама составит вам компанию?

— Куда это вы приглашаете маму? — В дверях появилась Лиана в белом кашемировом платье и белых замшевых туфельках, длинные светлые волосы собраны сзади в аккуратный узел Она выглядела свежей, как английская роза; Арман вздохнул, сожалея, что не задержался подольше в постели. — Доброе утро, детки. — Она поцеловала дочерей, улыбнулась гувернантке и подошла к Арману.

— Ты просто восхитительна, дорогая — И он действительно восхищался ею, она видела это и ласково улыбнулась.

— Даже утром? — Лиана была польщена.

Арман всегда замечал, во что она одета и как выглядит, и по его взгляду она легко определяла, когда была особенно для него желанна. Теперь уже ей, как недавно Арману, захотелось, чтобы он дольше задержался в спальне. Но он так торопился выскочить из постели, потому что его ждала работа, правда, он успел пообещать Лиане, что освободится до ленча. — Итак, что же я должна сделать?

— Поплавать с девочками в бассейне. Ну что, неплохая мысль?

— Просто замечательная. — Она с улыбкой повернулась к Мари-Анж и Элизабет. — Но сначала я хочу немного почитать и, может быть, немного пройтись. Но у нас останется еще масса времени, и мы успеем поплавать. — Она снова улыбнулась девочкам и, наливая себе чаю, взглянула на Армана. — Знаешь, если я все это съем, то в Гавре буду весить двести фунтов. — Она обвела взглядом уставленный едой стол и взяла кусочек подрумяненного хлеба.

— Думаю, тебе это не грозит. — Арман принял из рук жены чашку чая и взглянул на часы. И тотчас же у входной двери зазвенел колокольчик. Это оказался Жак Перье со своим вечным портфелем в руках. Гувернантка впустила его в столовую — Жак торжественно приветствовал Лиану и Армана и с мрачным видом уселся на стул. Он, как всегда, был невероятно озабочен предстоящей работой. Арман со вздохом встал.

— Увы, дорогие дамы, но мне пора. — Он с улыбкой кивнул помощнику и зашел в спальню за своим портфелем. Когда минуту спустя он появился в столовой, его лицо уже стало озабоченным — было видно, что мысли его целиком заняты работой. — Мы ушли.

Арман помахал рукой дочкам. Выйдя на палубу, он предложил Перье пойти в мужскую курительную комнату, расположенную двумя палубами ниже. В это время дня там не должно быть многолюдно, и они смогут спокойно поработать в этом огромном помещении, заставленном кожаными диванами и легкими стульями. Перье не возражал. Он уже провел там весь прошлый вечер, не очень интересуясь танцами в Большом салоне. Жак предпочел заняться дипломатическими бумагами, готовясь к новому рабочему дню. Он пробыл в курительной почти до полуночи, а возвращаясь к себе, заглянул перекусить в кафе-гриль.

— Как вы спали, Перье? — спросил Арман, когда они по огромной лестнице спускались в курительную комнату. Эта комната предназначалась исключительно для мужчин, как бы для того, чтобы заменить им клубы, но при этом была куда роскошнее любого клуба. Стены высотой в две палубы были покрыты золотыми барельефами, изображавшими сцены спортивных соревнований в Древнем Египте. Арман выбрал тихий уголок, где стояли два кожаных кресла и стол, на котором лежала выходившая на корабле газета. Газету он отодвинул в сторону — у них было достаточно дел без нее.

— Я спал очень хорошо, спасибо, сэр.

Прежде чем открыть принесенную с собой папку, Арман огляделся.

— Вот это корабль так корабль, правда, Перье?

— Да, сэр, прекрасное судно. — Даже на Жака, который, казалось, совсем не интересовался подобными вещами, потрясающая красота «Нормандии» произвела впечатление. Здесь собрали все лучшее, что могла произвести их страна, и даже тут, в курительной комнате, оформление вызывало возвышенные чувства.

— Ну что ж, начнем?

— Да, сэр.

Жак извлек из портфеля знакомые папки, и они приступили к работе. К половине одиннадцатого Арман почувствовал утомление. Он оторвал голову от бумаг и увидел, что в курительную входит Ник Бернхам. Он был в блейзере, белых брюках и галстуке, что выдавало в нем бывшего питомца Йельского университета. Ник выбрал уютное место в противоположном конце комнаты, развернул газету и углубился в чтение. Судя по тому, что он несколько раз озабоченно взглянул на часы, Бернхам кого-то ждал. Арман подумал, что у него, вероятно, тоже есть помощник или секретарь. Он знал, что многие бизнесмены повсюду возят с собой помощников, однако Ник, казалось, был не из таких. Он больше походил на человека, для которого все дела заканчиваются в конторе вместе с рабочим днем — остальное время такие люди посвящают другому. В нем совсем не ощущалось напористости, — столь характерной для его коллег по бизнесу.

В этот момент в курительную комнату вошел еще один мужчина и остановился, как бы ища кого-то глазами. Ник Бернхам тотчас же поднялся. Вошедший твердой, почти военной походкой пересек комнату, крепко пожал Нику руку и сел. Подозвав официанта, незнакомец заказал что-то выпить, после чего они с Ником склонились друг к другу и некоторое время о чем-то тихо говорили. Арман решил, что они обсуждают деловые вопросы. Ник то и дело кивал головой и делал короткие пометки в записной книжке. Незнакомец казался весьма довольным. Наконец он откинулся на стуле и зажег сигару. О чем бы ни была их беседа, она завершилась к взаимному удовольствию сторон. Затем оба встали, пожали друг другу руки, незнакомец вновь пересек курительную и вышел через кафе-гриль. Ник, крепко сжав губы, проводил его взглядом до самого выхода, а затем снова достал записную книжку.

Когда Арман вновь взглянул на него, лицо Ника поразило его В течение всего разговора с незнакомцем Ник казался заинтересованным; однако было в его позе что-то нарочито небрежное, лицо казалось сосредоточенным, но далеко не в такой степени, как сейчас, когда он заново просматривал свои заметки. Очевидно, он являлся более деловым человеком, чем выглядел на первый взгляд.

Арман лишний раз убедился, что Бернхам — важная птица. Без всякого сомнения, сделка, которую только что обсуждали в курительной, касалась гигантских сумм. При этом Ник держался непринужденно, даже как-то расслабленно. Наблюдая за ним теперь, Арман понял, что эта небрежная легкость — только фасад, что такая манера поведения избрана Ником специально для того, чтобы его деловые партнеры чувствовали себя с ним непринужденно. Сейчас от этой расслабленности не осталось и следа, глядя на Ника, Арман даже на расстоянии ощущал, как напряженно работает его мысль. Армана очень заинтересовал этот человек, и он надеялся, что до конца путешествия у них найдется время поговорить. Когда Ник выходил из комнаты, их взгляды встретились, и Бернхам дружелюбно улыбнулся. Ему очень понравилось, как искусно Арман отразил атаки Хиллари накануне вечером. Арман вежливо дал понять, что он совершенно невосприимчив к ее чарам, и Ник вздохнул с облегчением. Больше всего ему не хотелось, чтобы Хиллари завела роман на корабле, в узком кругу пассажиров первого класса. Арман повел себя так, что Ник сразу понял — перед ним достойный человек. Они были симпатичны друг другу, эта симпатия ясно выражалась во взгляде, которым они обменялись, когда Ник выходил из курительной.

Ник вышел на прогулочную палубу первого класса. Подняв голову, он увидел на террасе «Трувиля» Лиану, которая сидела, подставив лицо ветру. Он стоял и долго смотрел на нее Эта женщина обладала природной грацией. В своем белом кашемировом платье она напоминала статуэтку из слоновой кости; Ник снова вспомнил, с каким спокойствием и достоинством она держалась на ужине у капитана. На террасу выбежали две девочки, Лиана встала и вслед за ними скрылась у себя в каюте, так и не заметив Ника.

Перед тем как пойти в бассейн, Лиана с девочками обошла магазины, расположенные на корабле, они купили подарки Арману. Лиана выбрала галстук, а Мари-Анж решительно настояла, чтобы они купили небольшую бронзовую модель «Нормандии» на мраморной подставке. Девочки утверждали, что в Париже папа поставит ее у себя на письменном столе; Лиана не могла возражать — эго был прекрасный подарок, папе и мужу. Дети принесли свое сокровище в каюту и вместе с гувернанткой отправились в бассейн.

Бассейн представлял собой нечто необыкновенное. В длину он превышал семьдесят футов, и на всем протяжении его стены покрывал сложный узор яркой мозаики Даже сейчас, заполненный счастливыми, возбужденными пловцами, которые плескались в его глубокой части, он казался полупустым. Девочки прямо завизжали от восторга, когда Лиана привела их в предназначенную для детей мелкую часть бассейна. Сама она переоделась в ярко-голубой купальный костюм с белым поясом, а волосы спрятала под белую купальную шапочку. Оставив детей плескаться на мелководье, Лиана уплыла на глубину. Издали она видела, как дочери резвятся в своих красных купальниках. Среди малышей плавал и мальчик в красных купальных трусиках. Элизабет быстро выяснила, что его зовут Джон. Когда он взглянул на Лиану, ее поразили глаза этого ребенка, похожие на два ярких изумруда, резко контрастирующие с очень светлой кожей и темными, почти черными волосами. У Лианы появилось ощущение, что она уже где-то видела его. Что-то неуловимо знакомое было в его глазах, в улыбке.

Плавая в бассейне, Лиана заметила, что люди тут и там собираются в группки, окликают друг друга по имени, оживленно переговариваются — взрослые, как и малыши, стали завязывать знакомства. А вот она еще никого здесь не знала. Арман постоянно работал с Перье, и поэтому они почти не общались с другими пассажирами, одной же ей не очень хотелось выходить из каюты. И Лиана целый день отдыхала на своей палубе, прогуливалась в одиночестве или занималась с дочерьми. Она не умела, как некоторые другие женщины, разговориться в магазине и познакомиться с соседями за чаем в Большом салоне.

Девочки плескались не меньше часа, пока Лиана наконец не выгнала их из бассейна. Она отвела их в каюту переодеться для ленча, а затем проводила в детскую столовую, стены которой были расписаны портретами сказочных персонажей. Накануне вечером дети ужинали здесь с гувернанткой и пришли в полный восторг. Выходя из столовой, Лиана столкнулась с мальчиком из бассейна — он шел обедать с няней. Лиана улыбнулась ему, а он дружелюбно помахал девочкам. Лиана вернулась к себе. У нее оставалось еще десять минут, чтобы переодеться к ленчу. Она надела бежевый шерстяной костюм от Шанель и присела на диван, ожидая, когда придет Арман, но в это время позвонил стюард и вручил ей записку. Арман и Жак продолжали работать; Арман писал, что они постараются закончить как можно скорее, чтобы вторую половину дня он мог провести с Лианой. На миг у Лианы сжалось сердце, но она любезно улыбнулась стюарду и отправилась в Большой обеденный зал одна.

Она сидела за одним столом с пожилой супружеской парой из Нового Орлеана. На руке дамы сверкал огромный бриллиант; она была не очень разговорчива. Ее муж оказался нефтепромышленником. Они много лет жили в Техасе, затем в Оклахоме, а конец жизни решили провести в Новом Орлеане. Лиана однажды бывала там с Арманом. Она старалась по мере сил поддерживать разговор, и все же за десертом все молчали. Не дожидаясь кофе, супруги извинились и ушли к себе вздремнуть, а Лиана осталась сидеть в одиночестве, глядя, как оживленно беседуют люди за другими столиками. Без Армана ей стало грустно и неуютно. Поев немного свежих фруктов и выпив чашку чая, она встала и вышла на палубу. Не пройдя и нескольких шагов, Лиана столкнулась с Ником Бернхамом, который держал за руку сына. Увидев мальчика, Лиана сразу же узнала его — это оказался тот самый мальчуган, с которым девочки познакомились в бассейне и которого она встретила сегодня в детской столовой. Мальчик был очень похож на Ника, вот почему он и показался Лиане знакомым. Она улыбнулась им обоим и заговорила с малышом:

— Как тебе понравился ленч?

— Очень понравился. — Сейчас он выглядел куда более счастливым, чем раньше; он просто сиял, держась за руку отца. — Мы идем на кукольный спектакль.

— Хотите пойти с нами? — с улыбкой предложил Ник; Лиана не знала, что ответить. Она хотела подождать Армана в каюте, но, с другой стороны, можно оставить ему записку и отвести детей на спектакль.

— Да, пожалуй. Я зайду за девочками, и мы догоним вас. — Возвращаясь в «Трувиль», Лиана подумала, что Хиллари Бернхам, вероятно, не слишком много времени уделяет сыну, и она была недалека от истины. Мари-Анж и Элизабет играли у себя в комнате. Гувернантка хотела уложить их поспать, но Лиана их спасла. Она быстро набросала записку Арману: «Ушла с девочками на кукольный спектакль. Целую, Лиана», и они втроем побежали в детскую игровую комнату, расположенную на той же палубе. Представление должно было вот-вот начаться. Лиана и девочки уселись на свободные места рядом с Ником и Джоном. Свет тут же погас, и на сцене появились куклы. Следующий час пролетел незаметно под смех и восклицания детей, которые от души веселились и аплодировали.

— Вот здорово! — Джон широко улыбался Нику. — Можно мы пойдем на карусель? — Карусель как раз начинала работать, стюардессы помогали детям взбираться на лошадок, неподалеку другие стюардессы готовили огромные порции мороженого. «Нормандия» оказалась сказочной страной не только для взрослых, но и для детей. Элизабет и Мари-Анж тут же оседлали лошадок по соседству со своим новым другом, вся тройка весело замахала руками, и карусель закружилась.

Лиана и Ник некоторое время смотрели на смеющихся и болтающих ребятишек.

— Мы встретили вашего сына сегодня утром в бассейне, и мне сразу показалось, что я его уже где-то видела, — сказала Лиана. — Если бы не волосы, он был бы вашей точной копией.

— А девочки — вашей.

Лиана считала, что Элизабет больше похожа на Армана, но обе унаследовали ее белокурые волосы. В молодости Арман был брюнетом, почти таким же, как маленький Джон, и даже сейчас, когда его голова почти поседела, все же было очевидно, что он никогда не был блондином. Ник же, широкоплечий, зеленоглазый, светловолосый, напоминал викинга.

— Они надолго запомнят это веселое путешествие.

Лиана кивнула. Ей подумалось, что она сама вряд ли запомнит его как особенно веселое, как, впрочем, и Ник. Ее все больше угнетало постоянное отсутствие Армана. Хиллари, как видно, тоже не баловала Ника своим обществом. Во всяком случае, на ленч Ник пришел один. Интересно, думала Лиана, как развлекается эта Хиллари. Она явно принадлежит к тому типу женщин, которые чувствуют себя хорошо только в окружении мужчин, когда на них шикарные платья, меха и драгоценности. Трудно представить ее плавающей в бассейне, читающей на палубе или играющей в теннис. И, как бы прочитав ее мысли, Ник повернулся к ней.

— Вы уже играли в теннис?

— Нет. Боюсь, я играю не слишком хорошо.

— Я тоже, но если у вас найдется время, я бы с удовольствием составил вам компанию. Я видел вашего мужа сегодня в курительной комнате, у него, наверное, много работы; если он не возражает, я с радостью сыграю с вами. — Он говорил чистосердечно, без всякой задней мысли, и Лиана подумала, что он, наверное, очень одинок.

— Разве миссис Бернхам не играет? — Нику показалось, что Лиана произнесла это с мягким укором.

— Она играла в детстве, в Ньюпорте, но теперь не хочет. — Он помолчал. — Вы из Сан-Франциско, не так ли?

Лиана удивилась тому, что он это знает; Ник прочитал на ее лице немой вопрос и с улыбкой ответил:

— Вчера кто-то упоминал вашу девичью фамилию — Крокетт, кажется? — Она кивнула. — Мой отец не раз имел деловые контакты с вашим отцом. — В это легко было поверить — ее отец заключал множество контрактов на поставку стали для своих кораблей. — У нас был даже офис в Сан-Франциско. Прекрасный город, но мне всегда казалось, что он находится где-то на краю света.

— Париж — тоже не такое уж плохое место, — улыбнулась Лиана.

— Конечно. — Ник усмехнулся. И на «Нормандии» совсем неплохо, да и во всех других местах, где им с Хиллари приходилось бывать. Плохо другое — то, что Хиллари ничего не нравилось, но на то у нее имелись свои причины. — Вашего мужа переводят во Францию?

— Не знаю, надолго ли. Он многие годы жил за рубежом, я думаю, начальство решило, что ему пора немного побыть дома.

— А где вы жили до Штатов?

— В Лондоне, а еще раньше в Вене.

— Я очень люблю эти города. Надеюсь, мне удастся туда заехать, когда буду возвращаться из Берлина. — Он сказал это спокойно и просто, как бы желая подчеркнуть, что ему нечего скрывать. Лиана не верила своим ушам.

— Вы собираетесь жить в Берлине?

— Нет, в Париже, но в Берлине у меня дела.

— Он внимательно наблюдал за ее реакцией. Было нетрудно заметить, как напряглась Лиана от одного только слова «Берлин». — Мой бизнес, миссис де Вильер, продажа стали. К сожалению, иногда приходится иметь дело с людьми, которые не очень нравятся. — Почти то же самое говорил и Арман, но Лиана не могла принять подобных объяснений.

— В конце концов, всем нам придется выбирать, на чьей мы стороне.

— Да. — Он кивнул, соглашаясь с ней. — Придется, но не сейчас, как я понимаю. И поскольку я заключил контракты, я должен их выполнять.

— Вы торгуете и с англичанами?

— Раньше торговал. Теперь они подписали другие соглашения.

— Может быть, им не понравились ваши связи в Берлине? — Произнеся это, Лиана внезапно покраснела, осознав, что зашла слишком далеко. — Извините, мне очень жаль… Я не хотела… Мне не следовало говорить этого.

Ник Бернхам снова дружелюбно улыбнулся. Слова Лианы не обидели его, напротив, он почувствовал уважение к ней за ее откровенность.

— Возможно, вы правы, не стоит извиняться. Вы верно заметили — придет время, когда всем нам придется выбирать. Я только стараюсь, чтобы мои взгляды не влияли на мою работу. Я просто не могу себе этого позволить. Но я солидарен с вашими чувствами. — Ник смотрел на нее спокойно, и ей стало вдвойне неловко за свои слова. Перед ней стоял уверенный красивый человек, в котором чувствовались открытость и честность. Он не рисовался и не старался произвести впечатление. Даже в том, как ласково он разговаривал с сыном, проявлялась его внутренняя сила. На такого человека можно положиться в любых обстоятельствах, с ним не страшно даже в шторм.

Лиана обернулась и увидела Армана, который стоял у двери и искал ее глазами. Она помахала ему рукой; когда он подошел, она заметила, что выглядит он таким же усталым, как и раньше в Вашингтоне.

— Ну как спектакль? — Он ласково поцеловал Лиану в щеку и оглянулся на дочек, все еще крутившихся на карусели. К ним снова вернулся Ник, ненадолго подходивший к сыну. Мужчины обменялись рукопожатием.

— Закончили работу, господин посол?

— Более или менее, по крайней мере, на сегодня. — Он улыбнулся жене. — Ленч, наверное, прошел невесело?

— Немного. Но, к счастью, мистер Бернхам очень любезно пригласил нас сюда. Сегодня утром девочки познакомились в бассейне с его сыном и уже подружились. — Она, улыбаясь, смотрела на Армана. — Где Жак? Ты еще не выбросил его за борт?

— Выбросил бы, если б мог. Только ведь этот портфель не утонет, а будет гнаться за мной до самого Гавра, как акула, и сожрет меня, как только я сойду на берег. — Лиана и Ник засмеялись. Еще несколько минут" они говорили о корабле, о спектакле, который вечером будет показан в театре. Этот спектакль стал сенсацией прошлого сезона в Париже, Лиана и Арман очень хотели посмотреть его. — Может быть, вы с миссис Бернхам присоединитесь к нам?

— Нет, моя жена не говорит по-французски, — с сожалением ответил Ник своим новым друзьям. — Мы могли бы вместе посидеть после спектакля.

Лиана и Арман с радостью поддержали эту идею. Однако в восемь часов, когда спектакль закончился, Ника и Хиллари в Большом салоне уже не было, и Лиана уговорила Армана вернуться в зимний сад. Они просидели там за шампанским несколько часов. Вокруг стояли аквариумы с редкими рыбами и клетки с экзотическими птицами. Арман признался, что даже рад, что Бернхамы не пришли. Ник ему понравился, но перспектива весь вечер отражать атаки Хиллари не очень его привлекала. Лиана только согласилась с мужем.

— Ник предложил мне как-нибудь сыграть с ним в теннис, пока ты занят. Ты не возражаешь? — Она подняла на мужа синие глаза.

— Конечно нет. Мне так неловко, что я оставляю тебя скучать одну.

— На таком корабле? — засмеялась Лиана. — Это мне было бы неловко, если бы я не нашла здесь, чем заняться.

— Тебе тут хорошо?

— Очень хорошо, любимый. — Она наклонилась к нему и прошептала: — Особенно сейчас.

Посидев еще немного, они вышли на палубу, дошли до кафе-гриль, медленно вернулись обратно, потом поднялись на свою террасу и вошли в каюту. Было около двух часов ночи, и Лиана засыпала на ходу.

— Завтра утром ты снова будешь работать?

— Придется. Почему бы тебе не поиграть в теннис с этим молодым человеком? Не вижу в этом ничего плохого.

Лиана могла только согласиться — Ник действительно не был похож на человека, который станет ухаживать за чужой женой, да у него и без этого хватает забот.

Они удобно устроились в постели. Арман обнял жену, намереваясь достойно завершить этот длинный день. Но их желаниям не суждено было сбыться — усталость взяла свое, и они уснули почти одновременно.

Глава седьмая

Джон с гувернанткой играл на палубе, а Ник пил кофе в столовой, когда появилась Хиллари в белых брюках и красной шелковой рубашке мужского покроя. Цвет рубашки удачно сочетался с блеском ее темных волос и белизной кожи.

— Куда это ты так рано? — Накануне днем она вот так же исчезла, сказав Нику, что идет в бассейн на массаж, а потом в косметический салон. Эти процедуры заняли почти весь день.

— Прогуляюсь немного, — холодно сказала она.

— Есть будешь?

— Нет, спасибо. Хочу сначала немного поплавать. Я поем позже.

— Ладно. Где мы встретимся перед ленчем?

Хиллари ненадолго заколебалась. В конце концов, если она села на этот пароход, ей все-таки придется как-то ладить с ним.

— Как насчет кафе-гриль?

— А почему бы не пойти в большую столовую?

— У нас за столом такие зануды, мне скучно до смерти.

Накануне вечером она ушла из-за стола, не дожидаясь десерта, и Нику пришлось целых два часа искать ее. Она из любопытства спустилась на палубу второго класса, а вернувшись, заявила, что там чертовски забавно. Ник заметил, что ей не следует туда ходить.

— Это еще почему? — раздраженно спросила Хиллари. Нику пришлось объяснить ей, что кроме всего прочего там просто опасно появляться с таким количеством драгоценностей. — Боишься, что меня ограбят? — засмеялась Хиллари.

Весь вечер она казалась покладистой, и только когда Ник предложил пойти посидеть с де Вильерами, Хиллари наотрез отказалась, обозвав их чванливыми занудами, и ушла в свою комнату, захватив с собой бутылку шампанского. Ник видел, что здесь, на корабле, она слишком много пьет. Она и в Нью-Йорке пила немало, но там Ник реже видел ее. Здесь же она была на глазах, и он не мог не заметить, с какой скоростью исчезают из бара бутылки. Хиллари опустошала их одна, запершись у себя в комнате.

— Хил… — Нику хотелось сказать ей что-нибудь, прежде чем она уйдет. — Может быть, погуляем вместе? — Ему почему-то казалось, что он должен быть рядом с ней. Он обещал себе накануне отъезда, что на корабле у них все пойдет иначе, чем дома.

Но ничего не получалось, да и не могло получиться. Хиллари просто не хотела, чтобы он был рядом с ней. Вот и сейчас она только покачала головой.

— Нет уж, спасибо. Мне еще нужно зайти на массаж до ленча.

— Снова массаж? — В его голосе прозвучало недоверие, и он рассердился за это на самого себя. Смешно до такой степени подозревать собственную жену, но она уже столько раз изменяла ему, что он поневоле отмечал каждый ее шаг.

— Да, снова.

— Увидимся за ленчем.

Она кивнула и закрыла дверь. Несколько минут спустя вошел Джон.

— Мама ушла?

— Да. Она пошла на массаж в бассейн, как вчера.

Джон смущенно посмотрел на отца и покачал головой:

— Она ведь не знает, где находится бассейн. Я хотел показать его ей вчера, но она сказала, что занята.

Ник кивнул, притворившись, что не расслышал, но слышал он даже слишком много. Значит, она и сейчас ушла вовсе не в бассейн. Но куда? И с кем? Во второй класс? В третий? Не может же он разыскивать ее по всему кораблю. Ник заставил себя не думать о жене и повернулся к сыну.

— Хочешь, пойдем посмотрим на собак?

— Конечно.

Взяв за руку сразу просиявшего мальчика, Ник отправился с ним на верхнюю палубу, где размещались дюжина французских пуделей, сенбернар, датский дог, два маленьких злых мопса и пекинес. Джон по очереди обошел их всех, поиграв с каждым. Ник с отсутствующим видом смотрел в воду, погруженный в свои мысли. Он опять думал о Хиллари. На миг ему захотелось перевернуть корабль вверх дном и найти ее, но он тут же понял, что это бессмысленно. Их война длилась уже девять лет, и он давно проиграл ее. Ник хорошо это знал. Даже на корабле Хиллари оставалась такой же, как в Нью-Йорке или Бостоне, — насквозь испорченной. Единственное, за что он был ей благодарен — это сын. Ник оглянулся на Джона и улыбнулся. Мальчик держал на руках смешного фыркающего мопса.

— Папа, когда мы приедем в Париж, ты мне купишь собаку?

— Хорошо, но это зависит от того, какой у нас будет дом.

— Мы, правда, возьмем собаку? — Ник засмеялся, глядя на Джона, у которого от восторга глаза чуть не выскочили из орбит.

— Посмотрим. А теперь отпусти своего дружка, и я отведу тебя в игровую комнату, к другим твоим друзьям.

— Ладно. А мы сюда еще придем?

— Конечно.

Когда они уходили, Ник оглянулся на теннисные корты и вспомнил, что накануне пригласил сюда Лиану. Было бы очень кстати сыграть сейчас пару геймов. До ленча оставалась еще уйма времени, и ему просто необходимо было хоть чем-то заняться, чтобы успокоить нервы. По крайней мере в одном Хиллари была права: люди за их столом в Большом обеденном зале действительно оказались необычайно скучными. На корабле молодежи почти не было — все-таки путешествие стоило немало. Большинство пассажиров первого класса составляли преуспевающие бизнесмены, известные журналисты и писатели, адвокаты и банкиры, музыканты и дирижеры; все они уже добились определенного положения в жизни и, естественно, были старше Ника — за исключением Лианы и его собственной жены. Он давно привык быть самым молодым среди окружающих, но сейчас его это тяготило — Нику очень не хватало друга одного с ним возраста.

Он проводил сына в игровую комнату, где уже резвились дочери де Вильеров. После минутного раздумья Ник пошел в сторону кафе-гриля и вскоре увидел Лиану. Она сидела на скамейке с книгой, и ветер трепал ее белокурые волосы.

Поколебавшись с минуту, Ник подошел к ней.

— Здравствуйте.

Она удивленно вскинула глаза, но, узнав его, улыбнулась. На ней был розовый свитер и серые брюки, шею украшала двойная нитка жемчуга. В таком наряде удобно гулять по палубам — как раз это она и собиралась делать.

— Я вам помешал?

Он стоял перед ней, засунув руки в карманы и подставив лицо ветру, — стройный, красивый в своих фланелевых брюках и блейзере, однако сегодня его костюм дополнял ярко-красный галстук, завязанный бантом.

— Нисколько. — Она закрыла книгу и подвинулась, освобождая место для него.

— Господин посол снова за работой?

— Конечно. — Она улыбнулась. — Его секретарь приходит каждое утро ровно в девять и таким огромным крюком, знаете, как в водевиле, не спрашивая, позавтракал Арман или нет, вытаскивает его из каюты.

Ник усмехнулся, представив себе эту сцену.

— Я видел вчера этого Жака. Вид у него действительно весьма суровый.

— Он когда-нибудь станет хорошим послом. — Улыбнулась Лиана. — Слава Богу, Арман" никогда не был похож на него.

— Где вы познакомились с Арманом?

Вопрос был довольно дерзким, но Нику давно хотелось его задать. Он видел, что де Вильеров связывает глубокое и сильное чувство, которому не мешает ни огромная разница в возрасте, ни постоянная занятость Армана. Его восхищало то, с каким пониманием Лиана относится к мужу, как терпеливо ждет его. Ник ломал голову, как мужчина находит такую женщину. Вероятно, первое, что для этого нужно, — не поддаваться слепо чарам восемнадцатилетней дебютантки. Хотя, судя по возрасту старшей из девочек, Лиана тоже вышла замуж совсем молодой. Ник решил, что ей еще нет и тридцати. На самом деле Лиане уже исполнилось тридцать два, но в отличие от Хиллари она и в молодости была достаточно зрелой, чтобы принять на себя всю ответственность, связанную с замужеством.

— Мы познакомились в Сан-Франциско, я была тогда еще совсем молодой.

— Вы и сейчас молоды.

— О нет. — Она засмеялась. — Тогда мне было всего пятнадцать…

В дороге люди часто рассказывают друг другу то, чего ни за что не сказали бы в другое время. Поколебавшись с минуту, Лиана повернулась к Нику, подняв на него широко открытые синие глаза:

— Я очень любила жену Армана. Моя мама умерла, когда я только родилась, и Одиль, его жена, стала для меня второй матерью. Он служил в то время генеральным консулом в Сан-Франциско.

— Они развелись?

Ник был заинтригован. Эта женщина казалась воплощенной добродетелью, меньше всего она походила на соблазнительницу и разрушительницу домашнего очага. Лиана покачала головой.

— Нет. Одиль умерла, когда мне исполнилось восемнадцать. Арман очень переживал, да и все мы. Я почти год не могла опомниться.

— И он полюбил вас? История начинала проясняться.

Лиана погрузилась в теплую волну воспоминаний; ее глаза, казалось, смотрели в давно минувшее, на губах играла мягкая улыбка.

— Не сразу. Прошло почти два года, прежде чем мы поняли, что значим друг для друга. Когда мы наконец признались в этом себе, мне уже шел двадцать второй год. Вот тогда мы обручились.

— А потом поженились, и с тех пор живете счастливо, — закончил Ник. Эта история, так похожая на сказку, очень нравилась ему.

— Нет. Сразу после помолвки Армана перевели в Вену. А отец настоял, чтобы я закончила курс в Миллз. Тот год показался вечностью, но мы его пережили. Мы каждый день писали друг другу. Когда я наконец закончила учебу, он приехал, мы поженились, и я последовала за ним. — Теперь она улыбалась широко. — Вена замечательный город. Мы были там очень счастливы. Потом Армана перевели в Лондон. Мари-Анж родилась в Вене, а Элизабет — в Лондоне. Из Лондона мы вернулись в Штаты.

— Ваш отец, наверное, очень радовался, что вы вернулись. — Едва произнеся эти слова, Ник вдруг с ужасом вспомнил, что старый Крокетт умер десять лет назад.

— Нет, отца тогда уже не было в живых. Он умер сразу после рождения Элизабет. — Она мягко улыбнулась Нику, заметив его смущение. — Кажется, это было так давно.

— Вы часто приезжали в Сан-Франциско?

— Нет. У меня там ничего не осталось. В нашем доме живет мой дядя, но мы с ним всегда были чужими… И потом… — В ее голосе появилась нежность. — … Мой дом там, где Арман.

— Он очень счастливый человек.

— Не всегда. — Она засмеялась. — В каждой реке есть свои подводные камни. Со мной тоже бывает нелегко. Арман очень хороший, добрый, мудрый человек, и я очень счастлива с ним. Отец всегда считал, что мне нужен человек намного старше меня; наверное, он был прав. Я слишком долго жила одна с отцом.

— Ваш муж похож на него?

Теперь, выслушав ее рассказ, Ник захотел узнать о де Вильерах как можно больше.

— Что вы, совсем не похож. Но отец хорошо подготовил меня к жизни. Во-первых, я сама вела дом, и потом, я все время слышала, как они с дядей обсуждают свои деловые проблемы.

— Вы были единственным ребенком?

— Да.

— Моя жена тоже. И тем не менее она совершенно лишена чувства ответственности. Она выросла в ожидании того, что ее жизнь будет сплошным праздником.

— Она очень красива. С такой внешностью трудно не стать избалованной. Красивые женщины часто думают, что их жизнь должна быть необыкновенной, не такой, как у других.

Слушая ее, Ник так и хотел спросить: «А вы? Почему вы не такая?» Лиана тоже была красивой, но совсем иначе, чем Хиллари: более спокойной, мягкой, женственной. Но Ник не решился высказать этого.

— Знаете, странно, что мы не познакомились раньше. Ведь наши отцы часто встречались, заключали контракты, и потом, мы с вами почти одного возраста.

Их семьи действительно принадлежали к достаточно узкому кругу богатейших промышленников страны. Возможно, если бы Лиана училась в колледже на Восточном побережье, он бы встретил ее на балу или вечеринке, но она училась в Миллз, а Ник немногим раньше в Йельском университете, поэтому их пути пересеклись только сейчас, на «Нормандии», в открытом море.

— Мой отец был настоящим отшельником. Я видела очень немногих из тех, с кем он был знаком или имел деловые связи. Он так и не смог оправиться после смерти моей матери. Удивительно даже, что я встретила Армана и Одиль, — наверное, он хотел похвастать, как я говорю по-французски. — Лиана припомнила рассказ Одиль об их первой встрече с Гаррисоном. Но, не желая вновь пускаться в воспоминания, она повернулась к Нику. — Между прочим, где миссис Бернхам? — В вопросе не было ничего бестактного, но, взглянув на Ника, она сразу же из поняла, что именно этого-то и нельзя было спрашивать.

— Ушла на массаж. Я потому и отправился искать вас. — Лиана удивленно отложила книгу. — Я хотел предложить вам поиграть в теннис. Мы вчера говорили об этом, помните? Может быть, пойдем прямо сейчас? На кортах никого нет, я только что оттуда. Мы с Джоном ходили смотреть на собак. Позволите вы мне ненадолго оторвать вас от книги?

Лиана на минуту задумалась и взглянула на часы.

— В полдень мы встречаемся с Арманом. Он обещал сегодня обязательно освободиться до ленча.

— Отлично. А мы с Хиллари договорились встретиться в час у кафе-гриль.

— Тогда давайте сыграем, — улыбнулась Лиана. У нее никогда еще не было друга-мужчины, не считая, конечно, Армана, и это показалось ей занятным. — Встретимся на корте, я пойду переоденусь.

— Десять минут? — Он взглянул на часы.

— Хорошо. — Они встали и поднялись на верхнюю палубу, каждый в свою каюту. Через десять минут они вновь встретились на корте. Лиана надела плиссированное платье для тенниса, высоко открывавшее ее стройные ноги. Ник переоделся в белые шорты и теннисный свитер. Игра началась неторопливо и беззаботно. Ник дважды выиграл, но в конце концов Лиана, к немалому его удивлению, собралась с силами к выиграла у него со счетом 6:2. Игра завершилась рукопожатием через сетку. Внезапно они оба почувствовали себя молодыми, счастливыми, свободными.

— Вы обманывали меня. Вы очень хорошо играете, — сказала Лиана, еще не отдышавшись от быстрой игры.

— Вовсе нет. Да и вы играете неплохо. — Для Ника игра послужила хорошей разрядкой, и он чувствовал себя намного лучше. — Спасибо. Это как раз то, что мне было нужно.

Лиана посмотрела на него снизу вверх:

— Вам, с вашим ростом, наверное, тесно здесь. Каким бы большим ни был корабль, все равно это ограниченное пространство. Вас, должно быть, это угнетает.

— Я бы не сказал. Просто иногда хочется отвлечься от всех проблем.

Лиана вспомнила его контракты с Парижем и Берлином одновременно, но теперь этот факт почему-то уже не казался ей таким важным. Он порядочный и честный человек. Трудно устоять и не поддаться его обаянию, и Лиана чувствовала себя с ним все свободнее.

— В самом деле, мне это здорово помогло. Еще раз спасибо.

— Всегда рада, — улыбнулась она. — При таком количестве еды, как здесь, полезно иногда размяться.

— Тогда давайте сыграем еще. Завтра в это же время, идет?

— Хорошо. — Она взглянула на часы. — А сейчас мне в самом деле надо бежать. Арман, наверное, уже ждет меня.

— Передайте ему привет, — крикнул Ник, когда она уже бежала к «Трувилю».

— Обязательно. — Она помахала ему рукой и исчезла. Ник еще долго стоял, опершись о перила, и вспоминал рассказ Лианы. История ее замужества произвела на него большое впечатление. Арман был как раз тем человеком, какой ей нужен. И Лиана, кажется, понимает это.

В час Ник направился к кафе-гриль. Подходя к условленному месту, он увидел Хиллари, которая смотрела на него, как на приближающийся злой рок. Ник снова надел свой блейзер и брюки, на Хиллари было синее шелковое платье и открытые синие туфли на высоких каблуках.

— Как массаж? — Ник сделал знак официанту и заказал виски себе и Хиллари.

— Прекрасно.

— Так где, говоришь, у тебя массаж? — Ник с притворным спокойствием потягивал виски, глядя прямо в глаза Хиллари.

— Ты что, следишь за мной?

— Не знаю, Хил. Ты считаешь, уже надо?

— Какая тебе разница, ходила я на массаж или нет? — Хиллари отвела глаза, как будто ей надоело смотреть на него, но было заметно, что она нервничает. Ей стало очень неуютно под его холодным пристальным взором.

— Для меня важно, лжешь ты или нет. Я уже говорил тебе, что все, что ты здесь делаешь, очень быстро станет известно всем. У меня сложилось впечатление, что ты слишком много времени проводишь во втором классе, и я хочу, чтобы это прекратилось.

— Тупой сноб. Что же, я должна сидеть с этими развалинами, которые родились еще до нашей эры? По крайней мере, там, внизу, хоть есть люди помоложе. Не забывай, мой дорогой, я не такая старая, как ты.

— Будет неприятно, если мне придется запереть тебя в каюте. — В глазах Ника мелькнули злые огоньки, но Хиллари только засмеялась:

— Не будь ослом. Я просто вызову горничную. Или ты привяжешь меня к кровати?

— Кажется, ты сама на это напрашиваешься. Кого ты здесь нашла, Хил. Старого нью-йоркского друга или кого-то поновее?

— Никого я не находила. Просто компания молодых людей, которые путешествуют не в такой роскоши, как ты.

— Ну так сделай одолжение, попрощайся с ними. Не делай из себя посмешище, не изображай богатую простушку, которая хочет пообщаться с простонародьем.

— Они так не думают.

— Ты плохо их знаешь. Это очень старая игра. Я делал то же самое, когда был мальчишкой. Но я тогда учился в колледже и не был женат. Я не хочу надоедать тебе, Хил, но ты не свободная женщина, и едешь ты не во втором классе, а здесь, в люксе. Могло бы быть и хуже, правда.

— Куда уж хуже. — Она снова стала похожей на маленькую капризную девчонку. — Мне скучно до смерти.

— Ничего, потерпишь немного. Через два дня мы будем в Париже.

Хиллари не ответила Она заказала еще виски, съев при этом только половину сандвича. После ленча Ник решил прогуляться с ней по магазинам, надеясь, что это немного отвлечет ее от новых друзей. Но стоило ему уйти в бассейн за Джоном, как Хиллари исчезла. Ник ждал ее в каюте, пока она не вернулась. Когда она появилась на пороге, он вдруг почувствовал, что теряет контроль над собой. Его захлестнула бешеная ярость — не соображая, что делает, он размахнулся, чтобы дать ей пощечину, но, к счастью, заметил в этот момент Джона, выглянувшего из своей комнаты. При виде сына Ник пришел в себя и опустил руку. Уже не первый раз Хиллари буквально толкала его к пропасти, но никогда раньше ему не стоило такого труда удержаться и не ударить ее. Он видел, что она изрядно выпила. Внезапно Ник вздрогнул, как от удара: на шее Хиллари краснел след от укуса. Он подтащил ее к зеркалу, дрожа от отвращения и ярости.

— Как ты смеешь возвращаться сюда в таком виде, ты, шлюха! Как ты смеешь! — Он понимал, что Джонни у себя в комнате прекрасно его слышит, но не мог остановиться. Хиллари с силой вырвалась.

— И что же я должна была делать? Остаться там?

— Может быть.

— Может быть, и останусь.

— Ради Бога, Хил, что с тобой? Неужели ты совсем потеряла стыд? Как ты можешь валиться в первую попавшуюся постель?

Хиллари не стала сдерживаться и с размаху дала Нику пощечину.

— Я уже говорила тебе — буду делать все, что хочу, черт бы тебя побрал! Ты думаешь, сукин сын, что я — твоя вещь? Тебя интересует только твой паршивый завод, твои контракты, твоя идиотская династия! А мне-то что до этого? Какое мне дело до твоей империи? Мне наплевать на все это! Слышишь? Наплевать на тебя и на твой бизнес!

Она замолчала, сообразив, что сказала лишнее. Ник отвернулся и со слезами на глазах молча вышел на террасу. Хиллари некоторое время смотрела на него через открытую дверь, потом вышла за ним. Ник стоял, склонившись над перилами.

— Прости меня, Ник, — сказала Хиллари хрипло.

— Оставь меня.

Что-то детское появилось у него в голосе, и на миг Хиллари стало даже жаль его. Но он оставался ее злейшим врагом, человеком, который лишал ее свободы. Ник повернулся к ней, в его глазах блестели слезы.

— Вернись в каюту.

— Ты что, плачешь? — Хиллари была потрясена.

— Да, плачу. — Казалось, он нисколько не стыдился своих слез, и это еще больше потрясло Хиллари. Мужчины не плачут. По крайней мере, те сильные мужчины, которых она знала. А Ник Бернхам плакал. А ведь он очень сильный человек. Ник сейчас глубоко страдал, мучительно сожалея о той глупости, которую совершил, женившись на этой женщине. — Игра кончена, Хил.

— Хочешь развестись? — оживилась Хиллари. Ник посмотрел ей прямо в глаза.

— Нет, не хочу. И, думаю, никогда не захочу. Ты можешь избавиться от меня только одним способом. Как только ты согласишься на мое условие, я немедленно даю тебе развод. Но до этого дня ты моя жена. Запомни это. И еще. С данного момента мне нет дела ни до тебя, ни до твоих похождений.

— Ты хочешь, чтобы я отказалась от Джонни?

— Именно.

— Этого я никогда не сделаю.

— Почему? Ведь тебе он не нужен, так же как и я. — Ник, разумеется, был абсолютно прав, но Хиллари не собиралась уступать.

— Джонни я не отдам, — злобно сказала она. Ник всегда придумывает что-нибудь, чтобы осложнить ей жизнь. Вот и теперь дразнит ее разговорами о разводе, а сам спит и видит, как бы отнять у нее сына. — Позабудь об этом.

— Почему же? — Ник заметил, что она прикрыла шею шарфом, и вдруг ему снова захотелось ударить ее.

— Что подумают люди, если я от него откажусь?

— Тебя это волнует?

— Конечно. Еще подумают, что я пьяница или какая-нибудь дрянь.

— Так ты и есть пьяница. И даже хуже — ты шлюха.

— Если ты, сукин сын, еще будешь оскорблять меня, ребенка тебе не видать как своих ушей!

— Ладно. Запомни вот что: можешь убираться когда захочешь. Но одна — без него.

Хиллари хотела сказать еще что-то обидное, но внезапно почувствовала, что говорить ей нечего. Она прекрасно понимала, что, если развод начнет она сама, ей потребуется представить доказательства его неверности, а это невыполнимая задача. Ник был ей верен. В редкие минуты их близости он бывал таким страстным, каким может стать только мужчина, сгорающий от одиночества и желания. Хиллари задохнулась от бессильной ярости. Она никогда, никогда не добьется от него того, что ей нужно. И почему она должна отдавать ему Джона? В конце концов, это ее сын. Через несколько лет он подрастет, и с ним станет довольно занятно. У него появятся друзья, а Хиллари нравится общество молодых людей. Она просто не любит возиться с малышами, вот и все. Нет, она никогда не отдаст Джона. Если она это сделает, у нее за спиной начнутся пересуды. Скажут еще, что Ник ее бросил, это уже совсем невыносимо. Если они расстанутся, пусть все знают — это она его бросила.

Ник долго стоял на палубе, стараясь успокоиться. Он понимал, что его жизнь сделала крутой поворот. Впервые они с Хиллари серьезно заговорили о разводе. Даже здесь, на «Нормандии», она продолжает изменять ему. Теперь у него не осталось никаких иллюзий на ее счет, он окончательно убедился в том, кто она такая. Никогда Ник уже не сможет быть с ней прежним. Возможно, со временем Хиллари эта игра надоест. Возможно, она все же решит уйти и оставить ему Джона. И даже неважно, женится ли Ник еще, все равно он сделает жизнь сына счастливой. Но сейчас не время думать об этом — пока он женат на Хиллари, как бы тяжело это ни было. Ник наблюдал, как заходит солнце, и размышлял о себе. Наконец солнце село, он ушел в каюту и запер за собой дверь.

И только тогда потрясенная услышанным Лиана позволила себе встать со скамейки на своей террасе и уйти к себе. Выходя из «Довиля», ни Ник, ни Хиллари не заметили ее. Все время их разговора Лиана сидела, не смея шевельнуться. Больше всего она боялась, что Бернхамы, в особенности Ник, догадаются, что она невольно подслушала их разговор. И теперь, сидя у себя, Лиана с глубокой жалостью думала о Нике. Какая, должно быть, несчастная, одинокая жизнь у этого человека! И он ничего не может изменить. К такому одиночеству приговорила его эта женщина, его жена.

— Боже мой, что случилось? — воскликнул Арман. Он поцеловал Лиану, которая сидела, опустив голову, у своего туалетного столика.

— Что? А, это ты… — Она попыталась улыбнуться, но не смогла скрыть, как тяжело у нее на душе. Несчастья других никогда не оставляли ее равнодушной.

— Ты ждала кого-то другого?

— Нет конечно. — Она снова улыбнулась, но Арман видел: что-то не так:

— Что случилось, дружок?

Лиана подняла на него грустные глаза:

— Только что здесь произошла ужасная сцена.

— Кого-нибудь побили? — забеспокоился Арман.

— Нет. Размолвка между Ником Бернхамом и его женой.

— О Боже! Семейный скандал? Но как ты там оказалась?

— Я сидела на террасе, они просто не заметили меня. Они вышли на свою часть палубы, и я слышала каждое слово. По-видимому, эта женщина завела интрижку с кем-то из пассажиров.

— Ничего удивительного. Но он тоже виноват, раз не следит за женой.

— Как ты можешь так говорить! Кто же она такая, если позволяет себе подобное?

— Потаскушка, и все. Но он, наверное, не раз прощал ей такие вещи.

Лиане ничего не оставалось, как согласиться с мужем.

— И все-таки мне жаль его, Арман… Он еще упрекал ее в том, что она забросила мальчика. — На глазах Лианы показались слезы; Арман нежно обнял ее.

— И теперь ты решила усыновить их обоих и взять с собой во Францию. Ах, Лиана, доброе дитя, у тебя такое мягкое сердце. Мир полон людей, окруживших себя злом.

— Но он хороший человек. Он не заслуживает этого.

— Возможно. Как бы там ни было, не стоит так сильно переживать за него. Он со временем сам решит свои проблемы, а у тебя и так много своих. — Арман знал, что иногда слишком большое участие создает нежелательные ситуации, и хотел уберечь Лиану от этого. В некотором отношении она оставалась еще слишком неопытной, и он чувствовал, что должен защитить ее от себя самой. — Что ты наденешь сегодня на праздничный ужин?

— Не знаю… Я… Арман, как ты можешь сейчас говорить об этом?

— А что же я, по-твоему, должен делать? Ты хочешь, чтобы я пошел в «Довиль» и застрелил его жену?

— Нет, — засмеялась Лиана. — Но все-таки, бедняжка… И их малыш страдает…

— Успокойся. Давай не будем вмешиваться в чужие семейные дела. Может быть, сейчас они, несмотря на все, что ты слышала, предаются страстной любви. Возможно, она ему нравится и такая.

— Сомневаюсь.

— Откуда ты знаешь? — Арман внимательно посмотрел на жену, стараясь понять ее скрытые мысли.

— Я вчера играла с ним в теннис. Мы поговорили, и мне показалось, что он не очень счастлив с ней.

— По крайней мере, это доказывает, что он нормальный человек. Но все это его проблемы, а не наши. А теперь я хочу, чтобы ты забыла о Бернхамах. Не хочешь ли шампанского?

После минутного размышления Лиана решила, что, пожалуй, выпьет немного. Арман ненадолго вышел и вернулся с двумя бокалами. Подойдя к жене, он нежно поцеловал ее в щеку, потом в шею, потом в губы, и она действительно забыла и о Нике Бернхаме, и о его жене. Арман прав. Тут она ничем не может помочь.

— Итак, что же ты собираешься надеть сегодня вечером?

Они снова будут сидеть за столом капитана, сегодняшний день станет последним на корабле — послезавтра они прибывают в Гавр.

— Я думаю, красное муаровое платье.

— Ты будешь похожа на мечту. — По восхищенному взгляду мужа Лиана поняла, что он действительно так считает.

— Спасибо. — Она присела к туалетному столику и, глядя в зеркало на Армана, начала раздеваться. — Ты закончил работу?

— Более или менее, — неопределенно ответил он.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Посмотрим.

— Но ты пойдешь на ужин? — Лиана сразу поникла.

— Разумеется. — Арман снова подошел к ней и поцеловал в плечо как раз у основания шеи. — Но, скорее всего, я не смогу там надолго задержаться.

— Ты что, собираешься после ужина снова работать с Жаком? — Лиана вдруг ощутила, что она уже устала от плавания, от одиночества, от этих людей вокруг. Ей хотелось вернуться домой или уж скорее оказаться во Франции.

— Может быть, нам с Жаком придется немного поработать. Посмотрим.

— Но, Арман! — Она казалась вконец убитой. Арман опустился на кровать.

— Я все понимаю. Все. Я почти не видел тебя во время плавания. Я тоже надеялся, что это будет наш второй медовый месяц, но на меня навалилась работа, целая гора работы. Клянусь, я делаю все, что могу.

— Я знаю. И не жалуюсь. Просто я только думала, что сегодня…

— Я тоже. — Но он не мог сказать точно, сколько еще бумаг вытащит Перье из своего портфеля Арман едва успевал перевести дыхание между ежедневными встречами с Перье, но ему приходилось готовиться к прибытию во Францию, как бы это ни было тяжело для Лианы. — Посмотрим. Может быть, я напьюсь пьяным и не смогу работать.

— Придется мне организовать заговор, чтобы тебя напоили.

— Только попробуй! — Арман улыбнулся жене, и она пошла принимать ванну.

В то же самое время в «Довиле» Хиллари наливала себе очередной стакан виски. У нее был трудный день. Этот парень из второго класса чуть не свернул ей шею, такой грубиян. Он утверждал, что понятия не имел, что она замужем, а когда хорошенько рассмотрел ее обручальное кольцо, заявил, что хочет передать ее мужу небольшой «подарок». Этот «подарок», укус в шею, чуть не испортил все удовольствие. Но так или иначе, это хоть немного развеяло скуку. Однако Хиллари очень не понравилось то, что сказал Ник.

Вот и сейчас он смотрит на нее ледяным взглядом. Казалось, за этот день он постарел лет на десять.

— Ты сегодня пойдешь ужинать в столовую первого класса? — Он спрашивал, чтобы знать, придется ли ему извиняться перед капитаном за отсутствие жены.

— Да, наверное, пойду туда.

— Можешь не ходить, если не хочешь. Это было что-то новое, и Хиллари удивилась.

— Ты что, хочешь, чтобы я не ходила?

Ее немного испугало его новое отношение к ней, но она чувствовала, что обратного пути нет. Она помнила, каким убитым он был на палубе, а теперь он выглядел абсолютно спокойным и смотрел на нее с ледяным равнодушием.

— Делай, как тебе нравится. Но если ты ужинаешь за столом капитана, постарайся вести себя как следует. Если тебе это слишком трудно, ужинай в другом месте.

— Может быть, у себя в комнате? Ну нет, она никому не позволит обращаться с собой, как с капризным ребенком, ни Нику, ни этому идиоту с нижней палубы. И потом, ей не очень-то хотелось снова идти туда, вниз. Она чувствовала себя там как-то неуверенно. Пожалуй, здесь, в люксе, безопаснее.

— Меня не интересует, где ты ужинаешь. Но если ты идешь со мной, веди себя прилично.

Не ответив ни слова, Хиллари ушла в ванную, с шумом хлопнув дверью.

Глава восьмая

Входя в тот вечер в Большой обеденный зал, Хиллари уже не улыбалась всем и каждому страстной улыбкой. Теперь на ее лице застыло мрачное напряжение. Ник следовал за ней в белом фраке и белом галстуке. Появление Хиллари произвело не меньшую сенсацию, чем в первый вечер. На этот раз она появилась в расшитом серебристым бисером и крошечными жемчужинами белом шелковом платье с длинными рукавами и высоким воротом. Когда она, спустившись по широкой лестнице, пересекла зал, все взгляды вновь обратились к ней: сзади на ее платье был разрез до точки чуть ниже талии, — и, таким образом, вся спина оставалась открытой. Ника, казалось, совершенно не трогало впечатление, которое производит его жена. Он сел напротив Лианы и приветливо улыбнулся. Лиана сразу заметила, что выражение глаз у него изменилось: они стали холодными и грустными. Она вспомнила о сцене на террасе «Довиля» и тут же почувствовала на себе взгляд Армана. Перед тем как сойти вниз, он еще раз напомнил ей, что она ни в коем случае не должна показывать, что стала свидетельницей сцены, происшедшей между Бернхамами. Лиана заметила, что Арман мог и не напоминать ей об этом, но он был другого мнения.

— Я слишком хорошо тебя знаю. Ты всегда сочувствуешь тем, кого, по-твоему, обижают. Но если молодой человек догадается, что ты все слышала, ему станет очень неловко. Хватит того, что жена сделала его рогоносцем. — Арман находил всю эту историю отвратительной, хотя и весьма вероятной. Когда Хиллари вошла и села напротив неподалеку, он не смог удержаться и бросил на нее быстрый взгляд. Она была очень красива, но плотоядной, вызывающей красотой настоящей самки. Кстати, платье с высоким воротом она, вероятно, выбрала, чтобы скрыть след от укуса, оставленный любовником.

Пристальный взгляд Армана напомнил Лиане, что пора отвлечься от мыслей о Бернхаме и его жене. Она повернулась к своему соседу слева. Это был немец весьма солидного вида, с моноклем в глазу и бесчисленными лентами на груди, а по ширине плеч он мог бы соперничать с Арманом. Этого человека звали граф фон Фарбих, он ехал в Берлин, и Лиана сразу же почувствовала к нему неприязнь. Арман узнал в нем человека, с которым Ник Бернхам разговаривал в курительной на второй день плавания. Он заметил, что граф коротко кивнул Нику, а тот в ответ слегка поклонился. Капитан представил друг другу всех сидящих за столом. За исключением Бернхамов и капитана, Лиана никого не знала.

— Не так ли, мадам де Вильер? — Капитан о чем-то спрашивал у Лианы, а она не слышала. Лиана покраснела — сегодня она была слишком рассеянной. Этот противный немец слева, угощавший всех пропагандистскими рассказами о Гитлере, так раздражал ее, что еще до начала ужина она почувствовала себя утомленной. Она начала жалеть, что они с Арманом не остались ужинать у себя в каюте.

— Простите, капитан, я не расслышала…

— Я говорил, что у нас великолепные корты. Кажется, вы и мистер Бернхам играли сегодня утром.

— Да, поиграли немного, — подтвердил Ник, улыбнувшись Лиане. Его улыбка оставалась прежней — дружелюбной и открытой. — И более того, мадам де Вильер выиграла у меня, шесть — два.

— Но сначала я проиграла вам два гейма. — Лиана засмеялась, хотя на сердце у нее было по-прежнему тяжело и стало еще тяжелее, когда она поймала на себе злобный взгляд Хиллари.

— Он действительно выиграл у вас? — Глаза Хиллари угрожающе блеснули. — Вот удивительно. Ведь он играет из рук вон плохо.

Все сидящие за столом даже слегка опешили. Наступившую тишину разорвал голос Лианы:

— Мистер Бернхам играет гораздо лучше меня.

Она почувствовала на себе укоризненный взгляд Армана. Тем временем ее сосед-немец снова рассказывал сидящей рядом с ним американке о чудесах, которые творит Гитлер. Лиана уже не знала, сможет ли выдержать этот ужин до конца Ни роскошные вина, ни изысканные блюда не помогали — атмосфера за столом становилась гнетущей; все, казалось, вздохнули с облегчением, когда, наконец, настало время перейти в Большой салон, где начинался бал. Здесь царило еще большее великолепие, чем в первый вечер, но для Лианы это уже не имело значения.

— Тебе не следовало отвечать жене Бернхама, — мягко упрекнул жену Арман во время танца.

— Мне очень жаль, что я не могла сдержаться. Эго такая ужасная женщина И потом, мне нужно было хоть как-то разрядиться; если бы я не обрезала ее, я бы, наверное, выплеснула вино прямо в лицо этому немцу. Ради Бога, кто он такой? Меня стошнит, если я услышу еще хоть одно слово о Гитлере.

— Я точно не знаю, кто он. Наверное, какой-нибудь деятель рейха. Я видел, как он на днях разговаривал в курительной с Бернхамом.

Лиана сразу же замолчала, вновь вспомнив о том, что Ник связан с немцами. Она расстроилась еще больше. Ведь Ник казался таким порядочным человеком. Как он может вести дела с Третьим рейхом? Он продает им сталь, чтобы они вооружились, а ведь это нарушение Версальского договора. Всем известно, что немцы давно готовятся к войне, но факт, что им в этом помогает американец, не укладывался у нее в голове. Она почувствовала себя совершенно разбитой и даже обрадовалась, когда в одиннадцать появился Перье и что-то шепнул Арману. Минуту спустя Арман виновато объяснил Лиане, что с Жаком нужно еще немного поработать. Де Вильеры извинились перед капитаном и вернулись к себе. Настроение Лианы было далеко не праздничным; она с радостью скинула красное муаровое платье, которое надела всего три часа назад. Это было замечательное платье, и Лиана его очень любила, но теперь равнодушно швырнула его на стул. Когда Арман ушел, она улеглась в постель и взяла в руки книгу. Она решила дождаться мужа и почитать, но сегодня чтение не шло на ум. Ее мысли вновь и вновь возвращались к загадочным Бернхамам, к Нику с его странными деловыми связями, к Хиллари, красивой женщине со злыми глазами и угрюмой усмешкой. Полчаса Лиана боролась с собой, пытаясь сосредоточиться на чтении; наконец она встала, надела брюки и теплый свитер и вышла на палубу. Она опустилась в то самое кресло, где сидела днем, когда услышала крики Хиллари. Сейчас из Большого салона доносилась музыка, и Лиана, закрыв глаза, представляла танцующие пары. Но ей совсем не хотелось идти туда одной, без Армана, танцевать с капитаном, с этим противным немцем или еще с кем-нибудь незнакомым.

Не одной Лиане было тяжело в тот вечер.

Ник Бернхам тоже выглядел не слишком веселым. Как он ни старался, мысленно он все время возвращался к последним похождениям жены. Хиллари быстро нашла способ поднять настроение — она танцевала сначала с капитаном, потом с немецким графом; наконец Ник увидел, что она кружится с красивым молодым итальянцем, о котором на корабле шла дурная слава. Он ехал в одной каюте с женщиной, вовсе не бывшей ему женой; они устраивали у себя многочасовые оргии и приглашали участвовать в них всех желающих. Ник с горечью подумал, что такие люди как раз во вкусе Хиллари. Он смотрел на жену, помешивая в бокале шампанского специальной золотой палочкой, которую в подобных случаях всегда брал с собой. От шампанского у него на следующий день страшно болела голова; и несколько лет назад один немецкий друг подарил ему эту палочку, уверяя, что она навсегда избавит его от головной боли после шампанского — это оказалась чистая правда.

Ник с тяжелым чувством следил за событиями в Германии. Гитлер вел страну к гибели, и к власти рвались дураки вроде графа. На первый взгляд могло сложиться впечатление, что страна процветает — нет безработицы, строятся новые заводы, растет производство. Но последние два года у Ника появилось ощущение, будто в жилах этой страны потекла отравленная кровь. Это ощущение крепло после каждой поездки в Берлин, Мюнхен или Ганновер. Вот и сейчас он собирался в Берлин с тем же чувством. Ник обещал графу приехать через три недели, чтобы подробнее обсудить контракты на поставку стали. Они познакомились уже более года назад, и тупой, чванливый немец был Нику крайне неприятен.

Как и Лиана, в тот вечер Ник не мог сосредоточиться на светской болтовне. Вскоре эта суета стала для него просто невыносимой, он устал наблюдать за выходками Хиллари. Допив шампанское, он неторопливо подошел к капитану и объяснил, что неотложные дела требуют его возвращения в каюту, однако ему не хотелось бы лишать жену удовольствия потанцевать еще немного, и если капитан будет столь любезен и извинит его… Капитан принял его извинения, пошутив, что его корабль больше напоминает огромный плавучий офис для деловых людей. Он намекал на Армана, который только что ушел, также сославшись на неотложные дела.

— Мне бесконечно жаль, мистер Бернхам, что вам приходится работать в такой поздний час.

— Мне тоже, капитан.

Они обменялись любезными улыбками, и Ник с чувством огромного облегчения вышел. Он больше не мог заставлять себя улыбаться. Кроме того, у него не было ни малейшего желания видеть Хиллари, по крайней мере до завтрашнего утра.

Поднявшись на верхнюю палубу, Ник разыскал главного стюарда и объяснил, что ему понадобится одна из запертых кают в качестве рабочего кабинета, поскольку до прибытия в Гавр он должен закончить срочную работу. Такая просьба ничуть не удивила главного стюарда — он привык и к более экзотическим запросам. Через пятнадцать минут Ник уже устраивался в пустующей каюте для прислуги. Жене он не оставил даже записки. Ее объяснения больше его не интересовали. Ник огляделся вокруг — он оказался в небольшой, красиво оформленной каюте, какие обычно занимают секретари, горничные и гувернантки. Устроившись здесь, он вдруг почувствовал огромное облегчение. Так хорошо и спокойно ему не было с самого начала путешествия. Он вышел на палубу и на террасе «Трувиля» увидел Лиану. Она сидела, откинув назад голову и закрыв глаза, Нику показалось, что она спит. Несколько мгновений он смотрел на нее. Как будто почувствовав его взгляд, Лиана открыла глаза. Увидев Ника, она выпрямилась на стуле, в глазах появилось удивление.

— Разве вы не на балу, мистер Бернхам?

— Как видите, нет. — Он улыбнулся и подошел к ограде, отделяющей террасу «Трувиля» от палубы. — Я не хотел беспокоить вас.

— Вы меня не побеспокоили. Просто я вышла подышать немного. Здесь так тихо…

— Вы правы. Просто божественное облегчение после всей этой свистопляски.

— От этой суеты иногда ужасно устаешь, правда?

— Кажется, если бы я еще раз улыбнулся, у меня бы треснуло пополам лицо. Она громко рассмеялась.

— У меня тоже бывает такое чувство.

— Вам, наверное, часто приходится выносить такие приемы. Вы ведь жена посла. Должно быть, это очень утомительно.

— Иногда мне тоже так начинает казаться — Почему-то с Ником было очень легко говорить откровенно — Но чаще я делаю это с удовольствием. Арман мне помогает, самое трудное он всегда берет на себя. — Ник молчал, представляя, как Хиллари танцует с итальянцем. Взглянув на него, Лиана поняла, что сказала что-то лишнее. — Извините, я не имела в виду… — Но эти слова только ухудшили положение. Ник грустно улыбнулся, в его лице появилось что-то трогательно-детское.

— Не стоит извиняться. Думаю, мои отношения с женой — не такая уж большая тайна. Нас связывает только сын да еще, пожалуй, взаимное недоверие.

В теплом ночном воздухе голос Лианы прозвучал особенно нежно.

— Я очень сочувствую вам. Это, наверное, очень тяжело.

Он тихо вздохнул:

— Не знаю, Лиана. Мы живем так уже очень давно. Ничего другого я и не припомню. — Он вдруг назвал ее по имени, но она даже не обратила на это внимания. — Возможно, теперь она чувствует себя не такой связанной по рукам и ногам, как в первые годы. Но она с самого начала объявила мне войну. Она считает себя пленницей. — Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась жалкой. — Грустная история, правда? И так не похожа на то, что вы мне вчера рассказывали о вашем замужестве.

— В семейной жизни случается всякое. У нас тоже бывают трудности, но нас связывают общие цели, общие интересы и любовь.

— И вы совсем не похожи на мою жену.

Он посмотрел ей прямо в глаза и вдруг понял, что она, должно быть, слышала, как они с Хиллари ссорились. Он бы не мог объяснить, как именно он догадался об этом, но был уверен, что она все слышала. И она в этот миг почувствовала, что он знает. Если бы сейчас Ник прямо задал вопрос, она не стала бы этого отрицать. Она чувствовала, что ему нужен друг, нужен честный, открытый разговор. Ник нуждался в поддержке и с благодарностью видел, что Лиана готова протянуть руку помощи.

— Мой брак просто насмешка, Лиана. Насмешка надо мной. Жена мне все время изменяла-с самого начала. Все стремилась доказать, что не принадлежит никому, а меньше всего мне.

— А вы не изменяли ей?

— Никогда. Даже не понимаю почему. Наверное, по глупости. — Он и сейчас чувствовал себя дураком, вспоминая след от укуса на шее Хиллари. Стоило ему подумать об этом, как внутри у него все переворачивалось. — Мне не стоит обременять вас своими проблемами, Лиана. Представляю себе, какой у меня дурацкий вид, когда я тут жалуюсь вам на жену. Знаете, ведь я даже не уверен, что меня это действительно волнует. Сегодня вечером я видел, как она танцует с этим итальянцем, и совсем ничего не почувствовал. Меня больше беспокоит, что подумают люди, что скажут, но Хиллари меня не интересует. Раньше — да, я очень хотел, чтобы она любила меня. Но теперь, кажется, все кончено. — Он стоял, глядя на море, и думал, что же ждет его впереди. Он останется с Хиллари, пока Джонни не вырастет, а что потом? Он снова взглянул в глаза Лиане. — Иногда я чувствую себя совсем старым, и мне кажется, что все хорошее в моей жизни кончилось и никогда больше мне не видеть ни любви, ни счастья. — В голосе Ника было столько грусти, что Лиана встала и приблизилась к нему.

— Не говорите так. У вас впереди еще многие годы, и вы еще не знаете, что приготовила для вас жизнь. — Лиана лишь повторила то, что часто говорил ей Арман, который на своем опыте убедился в правоте этих слов. Ему тоже казалось, что все кончилось со смертью Одиль, но прошел год, и в его жизни появилась Лиана.

— Знаете, что жизнь готовит мне, мой друг? Деловые связи, контракты и завтраки с влиятельными людьми. Такими вещами не очень-то согреешь сердце в холодную ночь.

Голос Лианы зазвучал так нежно, будто она говорила с ребенком.

— Но у вас есть сын.

Ник кивнул, и ей показалось, что в его глазах блеснули слезы.

— Да. Я благодарю Бога за это. Без Джонни я бы умер.

Лиану тронула такая любовь к сыну, но она понимала, что для мужчины его возраста этого мало. Ему нужна женщина, которую бы он любил и которая любила бы его. Ник снова печально взглянул на нее.

— Мне тридцать восемь лет, но у меня такое чувство, что впереди ничего нет и не будет. — Лиана никогда не узнала бы его с этой стороны, если бы не этот ночной разговор. А ведь в первый день знакомства он показался ей уверенным, крепко стоящим на ногах человеком, правда, в то время она еще не знала о Хиллари и ее постоянных изменах.

— Почему вы не разведетесь с ней и не попытаетесь получить права на мальчика?

Действительно, только на корабле возможны такие откровенные разговоры.

— Вы в самом деле думаете, что у меня есть шансы? — По его тону стало ясно, что он не уверен в удаче.

— Почему бы нет?

— В Америке с их-то культом материнства? Кроме того, мне пришлось бы объяснять в суде, кто она такая на самом деле, это же настоящий скандал. Я не хочу, чтобы Джонни узнал все это.

— В конце концов он все равно узнает.

Ник кивнул. Конечно, Лиана права. И все же он был уверен, что его шансы добиться опекунства над Джоном весьма невелики. Хиллари может привлечь огромные финансовые средства своей семьи, нанять любого адвоката, а Ник не знал ни одного, кто взялся бы выиграть процесс против его жены.

— Думаю, друг мой, в ближайшее время мне придется очень много работать. В будущем году нас, вероятно, ждут большие перемены.

Лиана задумчиво смотрела в ночь.

— Посмотрите на эти звезды, как они спокойны. Глядя на них, трудно поверить, что вокруг такой тревожный мир. — Теперь она думала о том, что ее ждет во Франции. Может быть, Арман прав, и война вот-вот начнется? — Что вы будете делать, если грянет война, Ник? Вернетесь в Штаты?

— Наверное. Или ненадолго останусь, чтобы закончить работу, если смогу. Но я не думаю, что война может начаться так скоро — скажем, уже в этом году. — Он прекрасно знал, что немцы готовятся к войне, но ему казалось, что до полной готовности еще далеко. — Надеюсь, все мы успеем вовремя вернуться домой. А Америка, скорее всего, вообще не вступит в войну. По крайней мере, так говорит Рузвельт.

— Арман считает, что Рузвельт говорит не то, что думает. Он полагает, что Рузвельт уже несколько лет готовит страну к войне.

— Рузвельт просто осторожничает. И потом, такая подготовка полезна для экономики. Оживляется промышленность, люди получают работу.

— Для вас это, наверное, тоже выгодно, — сказала Лиана без всякого осуждения, просто констатируя факт. Она оказалась права. В последнее время дела Ника пошли в гору, он заключил множество новых контрактов.

— Для вас тоже, — заметил Ник, глядя ей прямо в глаза. Он очень хорошо знал, каких успехов добилось пароходство Крокетта, особенно в последние годы. Лиана поняла, что он имеет в виду, и покачала головой.

— Я больше не связана с этим.

Действительно, внутренние, эмоциональные связи Лианы с жизнью большого бизнеса оборвались задолго до смерти Гаррисона Крокетта.

— Но вы — часть этого, Лиана. — Ник вспомнил, что Лиана — единственная наследница своего отца. В отличие от Хиллари, обожавшей щеголять в дорогих нарядах, мехах и драгоценностях, Лиана казалась удивительно скромной. Человек, не знавший ее девичьей фамилии, никогда бы не догадался, что она — одна из богатейших женщин Америки, — На вас тоже лежит ответственность.

— Перед кем? — удивленно спросила Лиана.

— Когда начнется война, именно ваши суда будут перевозить войска. Люди поедут воевать, умирать.

— Но остановить это не в наших силах. Ник грустно улыбнулся:

— К сожалению, вы правы. Я часто думаю о том, что люди покупают мою сталь и делают из нее оружие, танки, самолеты. Но разве я могу это изменить? Практически нет. Это невозможно.

— Но вы торгуете с немцами? Он помолчал немного.

— Да. Через три недели я буду в Берлине. Но я торгую и с Италией, Бельгией, Англией, Францией. Это большой бизнес, Лиана. У бизнеса нет сердца.

— Но у людей есть. — Она смотрела на него, как бы ожидая чего-то.

— Не все так просто.

— То же самое говорит Арман.

— Он прав.

Лиана ничего не ответила. Ник напомнил ей то, о чем она давно не думала. В самом деле, она ведь тоже несет ответственность за пароходство отца. Она клала дивиденды пароходства в банк, получала чеки и не задумывалась о том, что и куда перевозят ее корабли. И она не может спросить об этом у дяди Джорджа — тот сочтет это посягательством на свои права. Будь жив отец, она бы, конечно, знала больше.

— Вы когда-нибудь встречались с моим отцом, Ник?

— Нет. В то время мы работали на Западном побережье с кем-то другим. Я тогда не вылезал с Уолл-стрит.

— Мой отец был необыкновенный человек. Глядя на Лиану, Ник легко в это поверил. Повинуясь внутреннему порыву, он взял ее за руку.

— Вы тоже необыкновенная.

— Вовсе нет.

Она не отняла руки; его пальцы оказались сильными, крепкими, так не похожими на длинные, аристократические пальцы Армана.

— Вы даже не понимаете, насколько вы необыкновенны. Не знаете, какая вы сильная и чуткая. Вы так помогли мне сегодня. Я постоял здесь с вами, и жизнь мне перестала казаться такой уж скверной.

— Она и в самом деле не такая плохая. Когда-нибудь у вас все изменится к лучшему.

— Почему вы так думаете? Он все еще держал ее за руку, и она улыбнулась ему. Ей было тяжело думать, что столь красивый мужчина тратит свои лучшие годы на такую женщину, как его жена.

— Просто я верю в справедливость.

— В справедливость? — удивленно переспросил он.

— Я уверена, что трудности посылаются человеку для того, чтобы он стал сильнее, но в конце концов хороший человек получит то, что заслужил: рядом с ним появятся добрые люди, и вообще все у него станет хорошо.

— Вы действительно верите в это? — Ник, казалось, искренне удивился.

— Да.

— Я куда циничнее вас.

Вероятно, и Арман, да и вообще большинство мужчин считают себя циниками; Лиана же продолжала верить, что жизнь чаще всего справедлива. Конечно, с точки зрения справедливости трудно объяснить смерть и страдания детей, и все-таки она верила, что жизнь всем воздает по заслугам: Хиллари получит свое, а Ник — свое.

— Я бы очень хотел надеяться, что вы правы, друг мой. — Лиане было приятно слышать, как он называет ее, она чувствовала, что они действительно стали друзьями. — Надеюсь, мы будем иногда встречаться в Париже, если вас с Арманом не поглотит полностью дипломатическая жизнь.

— А вас — ваши контракты. — Она улыбнулась и наконец отняла свою руку. — Говорят, на пароходе очень быстро возникает и дружба, и влюбленность, но стоит только людям сойти на берег, как они обо всем забывают.

Ник покачал головой:

— Я не забуду вас. Если вам когда-нибудь понадобится помощь, позвоните. Мой номер есть в парижском телефонном справочнике.

Лиана с удовольствием поддержала мысль о продолжении знакомства в Париже, но не верила в возможность подобного звонка. Ее жизнь с Арманом давала ей все. Скорее они понадобятся Нику.

Они постояли еще немного, молча глядя на море, наконец Лиана со вздохом взглянула на часы.

— Боюсь, муж сегодня будет работать допоздна. Я хотела его дождаться, но, видимо, мне пора ложиться. Завтра последний день, придется укладывать вещи. — Вещей действительно было много — ведь Лиане приходилось каждый день переодеваться несколько раз: перед ленчем, потом перед вечерним чаем, не считая балов, обедов у капитана и спектаклей. Мужчинам было проще — вечером они выходили в галстуке и белом фраке. — Удивительно, мы пробыли на корабле пять дней, а кажется, прошло пять недель.

Он улыбнулся:

— У меня тоже такое чувство.

Но теперь Нику хотелось поскорее попасть в Париж. Он был рад, что осталось плыть всего один день. Он взглянул на Лиану и подумал, что они могли бы завтра еще раз встретиться на корте.

— Могу я пригласить вас завтра еще раз сыграть в теннис?

— С удовольствием, но только если Арман будет занят. — Лиана все же надеялась, что завтра Арман освободится. Ник был ей очень симпатичен, но жизнь без Армана становилась просто невыносимой.

— Конечно. Я найду вас завтра утром, и мы договоримся.

— Спасибо, Ник. — Она дружески коснулась его руки. — Все будет хорошо, вот увидите. Он улыбнулся в ответ и помахал ей:

— Спокойной ночи.

Лиана ушла к себе, а Ник все еще стоял на палубе, думая о ней. Как жаль, что он не встретил эту необыкновенную женщину лет десять-двенадцать назад. Но тогда ему было всего двадцать шесть, и он едва ли вызвал бы у нее интерес. Впрочем, она тоже не заинтересовала бы его. Десять лет назад его привлекали женщины, от которых захватывает дух, с которыми можно танцевать всю ночь напролет. Лиана же была совсем другой — спокойной, рассудительной, уравновешенной. И в то же время в ней ощущалось что-то волнующее. Ник представлял ее бегущей в лунном свете через сад… или плещущейся в бассейне, или лежащей с распущенными волосами на золотистом песке пляжа… Эти видения наполнили его ощущением спокойной, светлой красоты. Он вернулся в свою новую каюту, впервые за долгое время чувствуя себя умиротворенным.

Глава девятая

— Где ты был ночью?

— Хиллари смотрела на мужа сквозь дымку, стоящую в глазах после выпитого накануне шампанского. Она не особенно обрадовалась, когда он вошел из коридора в каюту и, ни слова не говоря, налил себе кофе.

— В своей каюте.

— И где же это?

— Тут, неподалеку.

— Очень мило. Я видела, как ты уносил вещи.

— И, наверное, проплакала ночь напролет? — сказал он с долей ядовитой иронии, заглядывая в корабельную газету и намазывая маслом круассан.

— Не понимаю, какого черта ты решил переехать.

— Ах, не понимаешь? — он говорил до странности спокойно.

Она, не поднимаясь с места, бросила на него внимательный взгляд.

— Значит, мы перешли на новую стадию. Теперь — отдельные комнаты. Или ты просто разозлился на меня вчера?

— Какое это имеет значение, Хил? — Он оторвался от газеты, а затем и вовсе отложил ее в сторону. — Мне кажется, так будет лучше. Ты вчера прекрасно проводила время, и я не хотел тебе мешать веселиться.

— Или самому себе? Что, сегодня опять будешь играть в теннис, а, Ник? — Тон был совершенно невинным, но, посмотрев ей в глаза, он понял, что надвигается буря. — Как там твоя маленькая подружка, жена посла? — Хиллари с удовольствием отметила, что муж едва сдерживается. — Я полагаю, ты играешь с ней не только в теннис? Завел корабельную интрижку? — Ее тон полностью соответствовал грязному образу ее мыслей. Подумав о муже, она вспомнила о собственной вине.

— Это в большей степени твой стиль.

— Не уверена.

— Ты просто плохо меня знаешь. И тем более ее. Не стоит подходить с собственными мерками ко всем остальным. К счастью, далеко не все им соответствуют.

— О дорогой святой Ник! Ты так уверен в том, что твоя подружка мила и чиста? — Хил громко расхохоталась и пересекла комнату. — Очень сомневаюсь. По мне — так она выглядит шлюхой.

Ник поднялся с места, в глазах читалась угроза.

— Не говори так о тех, кого не знаешь. Лично мне кажется, на этом корабле есть только одна шлюха — ты. Если тебе это нравится, что ж, все прекрасно, но, пожалуй, не стоит указывать на других. Кроме тебя, здесь это слово никому не подходит. Радуйся, черт возьми, что пассажиры не называют тебя шлюхой в глаза.

— Это им слабо.

— Если ты будешь продолжать в таком же духе, то этим и кончится.

— А ты будешь только рад? — Хил стояла посреди комнаты и внимательно наблюдала за мужем, сбитая с толку тем, что ей виделось в его глазах. На миг ей показалось, что все происходящее для него уже не имеет значения. Он не сердился, не расстраивался, он просто молчал. Единственное, что его действительно вывело из себя, были ее слова о Лиане.

— Пойми, мне совершенно безразлично, что о тебе скажут. Достаточно того, что правду знаю я. Все остальное мне не важно.

— Ты, кажется, забыл, что я твоя жена7 Все, что я делаю, отражается и на тебе.

— Это угроза?

— Нет. Это факт.

— До сих пор этот факт тебя не останавливал, и я сомневаюсь, что остановит в дальнейшем. И в Бостоне, и в Нью-Йорке люди прекрасно видели, что ты за птица. Это продолжалось годы. Теперь и я желаю посмотреть правде в глаза.

— То есть я могу делать все, что хочу? — Хиллари не верила своим ушам.

— До определенных пределов. Ты должна быть разумна и осторожна. Для тебя это, кажется, что-то новенькое…

— Сукин ты сын! — Хиллари бросилась на мужа, но тот вовремя ухватил ее за руку. Ник был сильным мужчиной, и Хил не ожидала такой неистовой хватки Теперь он больше не боялся применять против нее силу.

— Не трать время, Хил.

Она чувствовала себя опустошенной. Ничто не сработало — ни гнев, ни обаяние. Они молча стояли друг против друга, и Хиллари заплакала.

— Ты меня теперь ненавидишь, да?

Ник смотрел на нее сверху вниз и лишь качнул головой, осознав, как мало для него теперь значит эта женщина. А ведь всего несколько дней назад он продолжал на что-то надеяться. Но вчера она все уничтожила. «Возможно, это к лучшему для нас обоих», — думал он.

— Нет, не ненавижу.

— Значит, тебе наплевать на меня. Ты всегда так ко мне относился.

— Это неверно. — Он тяжело вздохнул и опустился на стул. — Было время, когда все, что тебя касается, имело для меня большое значение — Голос его дрогнул. — Я очень любил тебя. Но шаг за шагом ты оттесняла меня с этих позиций, ты сама боролась за это. И вот ты победила. Ты не хочешь быть моей женой, однако ты — моя жена. И с этим нам обоим придется жить и дальше. Я не позволю тебе уйти из-за сына, но заставить тебя испытывать чувства, которых в тебе нет, я не в силах. Видишь, я не могу вытаскивать тебя из чужих постелей, даже здесь, на корабле. Ну что ж, Хил, игра началась. Ты расписала правила, я буду их придерживаться. Но не жди от меня того, что было раньше. Я не могу относиться к тебе по-прежнему. Просто не смогу. Ты убила мои чувства. Ты этого хотела и добилась. — Он встал и направился к двери.

— Куда ты? — В ее голосе звучал испуг. Ей вовсе не хотелось быть его женой и платить по обязательствам, но Ник все еще был ей нужен.

— Наружу. — Уходя, он печально улыбнулся. — Далеко мне не уйти. Ты, по крайней мере, будешь знать, что я где-то тут, на корабле. Надеюсь, ты не будешь скучать со своими друзьями.

Он закрыл дверь и направился в свою каюту. Никогда за многие годы ему не было так хорошо, как сейчас. Через полчаса он разыскал в бассейне сына и они прекрасно провели время вдвоем, плескались и ныряли. Потом Ник оставил сына с его новыми друзьями, а сам пошел одеваться. Он думал о Лиане — найдет ли она время, чтобы поиграть с ним в теннис? Нику хотелось поблагодарить ее за то, что она помогла ему вчера вечером. Он увидел ее с Арманом на прогулочной палубе по другую сторону ограждения — они шли, склонившись друг к другу. Лиана со счастливым лицом смеялась тому, что ей говорил Арман. Ник не решился нарушать их одиночества и прошел в курительную — в любом другом месте он мог наткнуться на жену. Он просидел там довольно долго, затем вернулся к себе. Через несколько секунд прозвучал гонг — пассажиров приглашали на обед. Как обычно, он облачился в вечерний смокинг, надел белый галстук и отправился в свой люкс за Хиллари. Она надела черное платье из тафты и боа из чернобурки. Но он едва обратил внимание на ее наряд, Хиллари его больше не интересовала, как будто вчера вечером он вдруг освободился от нее. Мучения кончились — след укуса у нее на шее оказался последней каплей.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо. — Она была холодна. — Ты все-таки пришел. Я потрясена.

— Не понимаю отчего. Мы ведь каждый день обедаем вместе.

— Мы когда-то и спали вместе.

Ник не хотел сейчас начинать все сначала, тем более что дверь в комнату Джонни была открыта.

— Я-то думала, что по твоим новым правилам мы должны вместе появляться только на людях, а просто так это необязательно.

— Значит, сейчас так надо, — проговорил он очень холодно и прошел к Джонни, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Мальчик радостно улыбнулся, потянулся к отцу и потерся о его шею.

— Па, ты так вкусно пахнешь.

— Благодарю вас, сэр. Вы не хуже.

Сынишка пах шампунем и хорошим мылом, и Нику захотелось побыть с ним подольше, но Хиллари уже стояла в дверях, готовая вмешаться в любой момент.

— Так ты готов?

— Да. — Ник встал и последовал за, женой, а Джонни вернулся к прерванной игре, в которую играл с няней.

В Большой столовой им достались те же самые места, которые так раздражали Хиллари раньше, но теперь Ника это уже совершенно не интересовало. Это был их последний обед на корабле. Вечер горько-сладкой радости и сожалений. Компании друзей толпились в Гранд-салоне, по палубам прогуливались парочки. Даже музыка, на волнах которой кружились танцующие, казалась печальной и сладкой. Ник заметил на палубе Армана и Лиану. Ему снова захотелось ей что-то сказать, но время было слишком неподходящим.

— Тебе не жаль, что плавание подходит к концу? — Нежно улыбаясь, Арман смотрел на Лиану. Она была очень хороша сегодня в бледно-голубом платье из органзы, в голубых с золотом атласных туфельках и с сумочкой под цвет наряда. В ушах блестели оправленные в золото аквамарины и бриллианты и красивое ожерелье в тон серьгам украшало шею. Ожерелье принадлежало еще матери Лианы, она достала его из большой шкатулки с драгоценностями, которые отец купил еще до рождения Лианы. — Я говорил тебе, что сегодня ты выглядишь просто очаровательно?

— Спасибо, дорогой. — Лиана привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. — Да, жаль, что плавание кончается. Но с другой стороны, я рада. Путешествие прошло прекрасно, но пора домой.

— Уже? — Он любил слегка поддразнивать л жену. — А я думал, ты побудешь со мной в Париже.

— Ты прекрасно знаешь, что я имела в виду. — Лиана улыбнулась в ответ. — Я жду не дождусь, когда мы окажемся в Париже и я начну обустраивать дом.

— И я знаю, что ты с этим отлично справишься. У тебя такие проворные, умелые руки. Через неделю наш новый дом будет выглядеть так, словно мы живем в нем уже двадцать лет. Просто не понимаю, как тебе это удается. Картины на стенах, занавески на окнах, стол — там, где он должен быть, и в каждой комнате чувствуется твоя рука.

— Наверное, такое у меня призвание — быть женой дипломата. — Они оба прекрасно знали, что так оно и есть. Лиана озорно улыбнулась: — Или цыганкой. Иногда мне кажется, что это почти одно и то же.

— Только не сообщай об этом в Центральное бюро.

Они еще немного прошлись по палубе, наслаждаясь теплым вечером и вспоминая дни, проведенные на корабле.

— Жаль, что я так и не смог бывать с тобой подольше. Иногда я даже жалел, что взял с собой Перье. Слишком уж он прилежный.

Она мягко улыбнулась:

— Ты тоже.

— Неужели? — Его глаза смеялись. — Ну что ж, возможно, во Франции будет лучше. Над этим она могла только рассмеяться.

— С чего ты это взял? Она прекрасно знала ответ, так же как и он.

— Просто мне хочется, чтобы так было. Я бы очень хотел проводить с тобой больше времени.

— Я тоже. — Лиана вздохнула, хотя в этот миг она вовсе не казалась несчастной. — Но я все понимаю.

— Знаю. И вовсе не считаю, что так жить правильно. Помнишь, когда-то в Вене все было совсем по-другому.

Да, тогда у них оставалось время для дневных прогулок, а когда Арман возвращался с работы, они проводили вместе тихие счастливые вечера.

Как давно это было. И они сами, и весь мир тогда казались другими.

— Но тогда ты не был такой важной персоной, любовь моя.

— Я и сейчас не такой уж важный. Просто работать приходится больше, да и времена настали тяжелые.

Лиана кивнула и внезапно вспомнила о своем вчерашнем разговоре с Ником. Утром, за завтраком, она между прочим сказала Арману об этом — просто упомянув, что они случайно встретились на задней галерее. Так, в сущности, оно и произошло, но Арман так торопился к Жаку, что вряд ли вообще слышал ее.

Они тихо стояли, вглядываясь в морскую гладь, туда, где вдалеке лежала Франция, и Лиана продолжала надеяться, что Арман не прав и там вовсе не так плохо, как он предполагает, или, по крайней мере, не настолько. Меньше всего ей хотелось, чтобы началась война. Она не хотела бы также, чтобы мужа полностью захватила работа. Как и он, она была бы рада, если бы они больше времени проводили вместе. Да, она не хотела войны по совершенно эгоистическим соображениям.

— Вернемся к себе, любимая? Она кивнула, и они вернулись в свой люкс, тихо закрыли за собой дверь в тот самый момент, когда из-за угла показался Ник, уходивший к себе, в новую каюту. На секунду он задержался, вспомнил о вчерашнем разговоре и о женщине, руку которой он сжимал всего несколько минут, но которая успела сказать ему, что его жизнь когда-нибудь сделает поворот к лучшему. Так хотелось, чтобы это произошло скорее.

Глава десятая

«Нормандия» прибыла в Гавр на следующее утро к десяти утра, когда пассажиры заканчивали завтракать. Багаж был уже упакован, дети, гувернантки стояли наготове, и теперь всем вдруг стало грустно прощаться со своими каютами и чудо-кораблем.

Теперь романы, завязавшиеся во время плавания, воспринимались острее, дружеские отношения казались еще дороже, но оживление, царившее на причале, свидетельствовало о том, что все кончилось. Капитан стоял на мостике и наблюдал, как пассажиры покидают корабль. Закончился еще один рейс. «Нормандия» благополучно достигла берегов Франции.

В люксе «Трувиль» Арман и Лиана ждали, когда можно будет сойти на берег, а девочки возбужденно скакали по комнате. Со своей палубы они уже видели, как корабль плавно входит в порт, они уже помахали Джону, стоявшему на палубе люкса «Довиль» в ожидании мамы и папы. Мальчик был в белом полотняном итонском костюмчике с белой рубашкой, в гольфах до колен и белых оксфордских ботиночках, а его мама, несколько раз мелькнувшая в окне, казалась просто ослепительной в белом шелковом платье и шляпе с широкими полями Ник заранее раздал стюардам чаевые — багаж Бернхамов уже унесли из люкса. Ник позаботился о том, чтобы на пристани их ждал автомобиль, и они сразу же покинули свои каюты, чтобы сойти с корабля раньше других пассажиров. Теперь осталось только предъявить паспорта чиновнику иммиграционной службы порта — и морское путешествие окончено.

— Ты готова, chene?

Лиана кивнула и направилась вслед за Арманом к выходу из каюты, затем по лестнице вниз. Девочки шли за ними. Лиана надела бежевый с розовой отделкой костюм от Шанель, который так нравился Арману, и розовую шелковую блузку. Выглядела она прелестно и свежо и одновременно именно так, как в ее представлении должна выглядеть жена посла. Лиана оглянулась на дочерей, которые шли за ними в цветастых платьицах из органзы и соломенных шляпках, прижимая к себе любимых кукол. За ними следовала гувернантка — невероятно чопорная в своем платье в серую полоску и маленькой темной шляпке.

В Гранд-салоне собрались те пассажиры, которых пригласили сюда специально для того, чтобы вне всякой очереди проводить с корабля. Остальные встретятся с чиновником иммиграционной службы в столовой и покинут корабль не раньше, чем через час — как раз успеют на поезд Гавр-Париж Ожидая в Гранд-салоне, пока их проводят, Лиана заметила немца, которого уже видела во время обеда у капитана, а также еще несколько незнакомых ей пар. В целом здесь собралось чуть больше десятка человек — привилегированные люди с дипломатическими паспортами или знаменитости. Здесь к ним присоединился и помощник Армана Жак Перье со своим извечным портфелем, очками и скорбным выражением на лице. Он являл собой некий немой намек на незаконченную работу.

Он немедленно начал обсуждать с Арманом какие-то неотложные дела, которые непременно надо было решить до приезда, и в этот миг к Лиане подошел Ник Бернхам. Он попрощался с ней и девочками, затем кивнул Арману.

— Я хотел попрощаться с вами еще вчера, но не решился мешать. Я видел вас с мужем на палубе…

Казалось, его глаза ласкают ее лицо, и Лиана вдруг почувствовала сильнейшее желание вновь коснуться его руки, но сейчас для этого не было ни места, ни времени.

— Я рада вас видеть, Ник. — Ей вдруг показалось, что, прощаясь с ним сейчас, она прощается с последней частицей родной страны, и ее внезапно охватила тоска по родине. — Я надеюсь, у вас в Париже все пойдет хорошо. — При этом она даже не взглянула на Хиллари, но он понял, что именно она имеет в виду, и улыбнулся.

— Так и будет. Уже сейчас гораздо лучше.

Конечно, Лиана не могла знать, о чем он говорит, и решила, что Ник снова неожиданно помирился с женой. Возможно, опять ее простил, а может быть, она обещала исправиться. Лиана думала так, от всей души желая ему добра, не подозревая, что он говорит о другом — о новом для него ощущении свободы, которое охватило его после их вчерашнего разговора.

— Давайте не будем терять друг друга из виду.

— Конечно, мы будем видеться. Ведь Париж — по-своему город маленький.

Их глаза встретились. Прошло нескончаемое мгновение, и Лиана уже не знала, правильно ли понимает то, что он сказал. Она не могла его покинуть, как не смогла бы бросить друга или брата, а ведь они едва знакомы. Или это магия корабля, оплетающего людей своими чарами? Лиана улыбнулась этой мысли.

— Берегите себя… и Джона…

— Хорошо… а вы себя…

— Лиана! On у va. — По голосу мужа она поняла, что Арман торопится. Он спешил сойти с корабля, тем более теперь, когда объявили, что можно покинуть его. Он подошел к жене, широко улыбнувшись, пожал Бернхаму руку, и через мгновение они были уже на пристани. Вещи погрузили в небольшой фургон, а они сами — Лиана, Арман и девочки — устроились на заднем сиденье большого комфортабельного «ситроена», в то время как гувернантка и Жак Перье присоединились к водителю на переднем. Когда «ситроен» тронулся с места и заурчал мотор фургона, Лиана успела заметить, что к Нику подъехал огромный черный «Дюзенберг» и он дает указания водителю. Когда Лиана обернулась во второй раз, он махал ей рукой. Она махнула в ответ, а затем повернулась, чтобы услышать, что говорит ей Арман.

— Скорее всего, сегодня будет прием в итальянском посольстве. Мне придется пойти. Ты, если хочешь, оставайся в гостинице. У тебя будет столько хлопот, надо же устроить детей. — Арман взглянул на часы. Дорога от Гавра займет часа три.

— Кто-нибудь в курсе, когда доставят мебель? — Она старалась сконцентрировать внимание на сиюминутных делах, но ее преследовало лицо Ника в момент прощания. Интересно, увидит ли она его когда-нибудь? Она уверяла его, что они непременно встретятся: «Париж — город маленький». Но так ли это?

Арман же был полностью поглощен настоящим:

— Мебель привезут месяца через полтора. А до этого времени мы будем жить в отеле «Ритц». — Даже для посла это было более чем шикарное место, но Лиана предложила потратить на это часть денег из своих доходов — время от времени он позволял ей это делать. Конечно, ему было немного досадно, что он сам не может ответить таким же жестом, но Лиана не придавала этому никакого значения, она считала глупым не пользоваться хотя бы частью ее состояния. Оно ведь так велико, что даже «Ритц» не может оставить на нем ни малейшей царапины.

Всю дорогу девочки о чем-то тараторили друг с дружкой, а Лиана была счастлива возможности наконец-то спокойно побеседовать с Арманом. Ведь когда они приедут, он тут же исчезнет, а вечером уйдет на дипломатический прием. Поэтому, когда показалась Эйфелева башня, а за ней Триумфальная арка и площадь Согласия, Лиана даже немного расстроилась. Внезапно ей захотелось повернуть стрелки часов назад и вновь оказаться в роскошной уютной обстановке «Нормандии». Лиана еще не была готова к встрече с Парижем.

Трое посыльных сопровождали их по лестнице к длинной анфиладе комнат, составлявших их номер в отеле. Здесь была большая спальня для детей, смежная с комнатой гувернантки; гостиная; спальня Армана и Лианы; гардеробная и кабинет. Арман окинул взглядом спальню, заваленную горой чемоданов, и улыбнулся:

— Не так уж плохо, любовь моя. Она присела; несмотря на улыбку, вид у нее был грустный.

— А я скучаю по кораблю. Как было бы здорово снова там оказаться. Ну не глупо ли?

— Вовсе нет. — Он погладил ее по щеке, которой она прижалась к его плечу. — Мы все так чувствуем себя поначалу. Корабль — вещь особая, а «Нормандия» — особый корабль.

— Да, конечно!

Они обменялись улыбками, и Арман с сожалением отстранился от нее.

— Боюсь, дорогая, джентльмен, которому я должен сдавать отчет, уже ждет меня. Это займет некоторое время, а потом этот прием… — Он как будто извинялся. — Как ты предпочтешь — поехать со мной или остаться?

— Если честно, мне хотелось бы остаться и начать устраиваться.

— Вот и прекрасно. — Он поспешил в ванную, а получасом позже явился перед ней в вечернем костюме.

Она даже присвистнула, когда Арман вошел в комнату.

— Ты просто красавец!

Он радостно улыбнулся, глаза искрились. Лиана уже переоделась в белый атласный халат, по всей комнате стояли раскрытые чемоданы.

— Хуже всего то, что через несколько недель все это придется складывать обратно. — Лиана тяжело вздохнула, присела на край кровати и посмотрела на мужа. — И зачем я только все это привезла?

— Потому что ты — моя прекрасная элегантная жена. — Он чмокнул ее в щеку. — Но если я сейчас не потороплюсь, меня ушлют еще в какое-нибудь очаровательное местечко. Вроде Сингапура.

— Я слышала, это завидный пост.

— Ну уж нет! — Он шутливо погрозил ей пальцем, зашел в комнату к дочерям и поцеловал их на прощание, а затем сбежал по лестнице вниз.

Портье уже звонил, сообщая, что «ситроен» подан, и Арман буквально выбежал из вестибюля на улицу, так он был взволнован. Внезапно он снова почувствовал себя живым. Он был дома — во Франции. Больше не придется ждать, когда придут запоздавшие известия. Он снова здесь, и значит, теперь будет в курсе всего, что происходит.

Однако, покидая вечером Елисейский дворец, Арман был буквально шокирован полным спокойствием, в котором пребывали его коллеги.

Создавалось впечатление, будто они уверены, что мир вечен. Не ощущалось ни страха, ни тревоги, напротив, Париж переживал настоящий расцвет. Никто на сомневался в том, что Гитлер угрожает Франции, но точно так же не подвергалось сомнению, что уж «линию Мажино» ему не перейти. Вовсе не это ожидал услышать Арман. Он надеялся, что Франция готовится к серьезной войне, что сделано все для отражения опасного противника. А оказалось — не делается ничего. Арман чувствовал себя человеком, спешившим на борьбу с пожаром, а ему вместо того, чтобы, засучив рукава, броситься на помощь, предложили постоять и полюбоваться красотой пламени. Он был совершенно сбит с толку, когда садился в «ситроен» и называл водителю адрес: рю де Варенн, посольство Италии.

В итальянском посольстве он снова погрузился в ту же легкомысленную атмосферу, что царила и под сводами Елисейского дворца. Тут было шампанское, красивые женщины, говорили о планах на лето, о дипломатических обедах, о светских балах. Никто даже не упомянул о возможности войны. Проведя в посольстве почти два часа и обменявшись приветствиями со множеством знакомых, Арман вернулся в «Ритц» к Лиане — какое счастье, что он может наконец спокойно растянуться в кресле и разделить с женой трапезу.

— Я ничего не понимаю. Все здесь заняты исключительно собой. — С апреля так ничего и не изменилось. — Они что, ослепли?

— Может быть, они просто не хотят ничего видеть.

— Но как же это у них получается?

— Как дела в Елисейском дворце? Что там?

— То же самое. Я думал, там будет серьезное совещание, а они вместо этого обсуждают состояние сельского хозяйства и экономики. Они считают, что за «линией Мажино» они как за каменной стеной. Хотел бы и я чувствовать себя так же.

— Они что же, совсем не боятся Гитлера? — Даже Лиана была поражена.

— Боятся немного. Да, они предполагают, что Гитлер может скоро напасть на англичан, но все еще надеются на вмешательство потусторонних сил. — Арман вздохнул и снял пиджак. Он казался усталым, разочарованным и внезапно постаревшим. Он напоминал Лиане воина, готового к битве, но никому не нужного, потому что битвы нет. Ей стало жаль его. — Не знаю, Лиана. Может быть, это все химеры, может быть, только плод моего воображения, а на самом деле все по-другому. Возможно, я слишком давно жил за границей.

— Нет, дело не в этом. Сейчас трудно понять, кто прав. Возможно, ты в большей степени умеешь предвидеть события, чем они. А может быть, они уже так привыкли к военной угрозе, что попросту ее не замечают. Они думают, что война так и не начнется.

— Время покажет.

Она кивнула и тихо покатила поднос с посудой.

— Постарайся хотя бы на сегодняшний вечер выкинуть все из головы. Ты принимаешь все так близко к сердцу.

Потом она слегка помассировала ему шею, после чего он разделся, лег в постель и скоро забылся тяжелым сном. Но Лиане не хотелось спать, и она еще долго тихо сидела в гостиной. Она по-прежнему немного скучала по кораблю, хотелось выйти на палубу и любоваться спокойным морем. Внезапно она почувствовала, что уехала далеко от дома. Хотя она знала Париж неплохо — она часто бывала здесь с Арманом, все же теперь это было не то. Париж еще не стал ей родным. Они жили не в доме, а в гостинице, у нее не было тут друзей. Эта мысль напомнила ей о Нике. Как там дела у Бернхамов? Казалось, прошли годы с той минуты, когда они разговаривали, стоя на палубе. А ведь это было всего два дня назад. Она вспомнила, как Ник просил ее звонить, когда ей понадобится друг, но в то же время Лиана сознавала, что вряд ли это правильно. Это возможно на корабле, но здесь она — жена Армана и не имеет права заводить дружбу с мужчиной.

Когда она вернулась в спальню, там царило безмолвие, лишь слышалось тихое похрапывание Армана, спавшего на большой широкой кровати. Возможно, хоть он и разочарован, все обернется к лучшему. Может, раз положение в Париже не такое отчаянное, как сначала предполагал Арман, они смогут видеться чаще? Лиана обрадовалась этой мысли. Вдруг у них найдется время для прогулок по Булонскому лесу, в саду Тюильри, и может быть, они даже смогут вместе пройтись по магазинам… покататься с девочками на лодке. Ободренная такими перспективами, Лиана легла в постель и выключила свет.

Глава одиннадцатая

Хиллари вошла в дом на авеню Фош в сопровождении шофера, едва переставлявшего ноги под тяжестью семи больших коробок от Диора, мадам Грэс и Балансиаги — не считая еще нескольких небольших свертков. Она провела вполне приятный день, и вечер обещал быть не хуже, ведь Ник все еще сидел в Берлине.

— Оставьте здесь, — небрежно бросила она шоферу через плечо, но, заметив непонимание на его лице, застонала и указала на стул: — Ici.

Он как можно аккуратнее устроил коробки на стуле в просторной отделанной мрамором прихожей, где с потолка свисала огромная хрустальная люстра. Это был красивый дом, он очаровал Ника с первого взгляда. Хиллари — несколько меньше. Вода в ванной всегда оказывалась недостаточно горячей. Душа вообще не было, в комнатах полно комаров, и вообще она считала, что куда лучше было бы остановиться в «Ритце». Слуги, которых Ник нанял через агентство, ей не нравились. Они едва говорили по-английски. И вообще она целые дни напролет жаловалась на жару.

Они жили в Париже уже почти месяц, и Хиллари была вынуждена констатировать — в это время года в Париже не слишком скучно. Все в один голос утверждали, что летом тридцать девятого, впервые после Мюнхена, нагнавшего тоску, стало по-прежнему весело. Теперь, словно в отместку за прошлое, повсюду устраивали костюмированные балы и званые обеды — чтобы никто не скучал. Несколько недель назад граф Этьен Бомон давал костюмированный бал, куда гости должны были явиться в костюмах персонажей из пьес Расина, и Морис де Ротшильд, желая привлечь к себе внимание, прибыл в тюрбане, к которому приколол знаменитые бриллианты своей матушки, и с драгоценностями работы Челлини на ленте. Леди Мендл принимала в Версальском саду семьсот пятьдесят человек, там было и три слона, чтобы гостям было о чем поболтать и на что посмотреть. Но все эти приемы затмил праздник у Луизы Мейси — для этого случая она сняла знаменитый отель «Сале», обставила его бесценной мебелью, оборудовала дополнительной сантехникой и передвижной кухней. В залах горело несколько тысяч свечей На этот прием всем гостям «приказали» явиться в диадемах и дорогих украшениях, и, как ни странно, все подчинились.

Хиллари удалось взять напрокат тиару от Картье и эффектное украшение из десяти изумрудов по четырнадцать карат каждый, обрамленных россыпью хорошо отделанных бриллиантов. Едва ли у нее оставалось время скучать, и все же наслаждалась Хиллари не по-настоящему. Но теперь она придумала, как провести оставшуюся часть лета. Если повезет, она еще до возвращения Ника из Берлина сбежит с несколькими бостонскими друзьями на юг Франции.

С тех пор как они обосновались в Париже, Ник повел себя так, что Хиллари становилось не по себе. Он продолжал придерживаться той линии поведения, которую приобрел во время плавания. Он держался холодно и отстраненно, хотя и подчеркнуто вежливо — теперь дела Хиллари его не волновали. Лишь изредка он требовал ее присутствия — обычно во время деловых обедов или просил пригласить жену какого-нибудь промышленника на чай. Но со всей ясностью дал понять, чего ждет от нее, при этом Хиллари обнаружила, что это новое отношение Ника нравится ей куда меньше, чем то, что было раньше. В прежние времена он отчаянно старался угодить ей, это рождало в ней чувство вины, и она начинала ненавидеть мужа. Теперь же она стала для него не дороже дверного молотка, и это ее злило не на шутку. Прошла лишь неделя со дня их приезда, а Хиллари уже решила, что его пора проучить. Он не имеет никакого права выбрасывать ее, как пару старых бальных туфель, всякий раз после того, как она понадобилась ему для делового обеда. Она ему не цирковой медведь, который пляшет на потеху гостям, и вообще жизнь в Париже — у нее в печенках. Вот когда он уедет на неделю, она осуществит свои собственные планы.

Она прошла в отделанную резными панелями библиотеку с нагоняющим тоску обюссонским" гобеленом на стене и выглянула во двор. Джонни играл с няней и щенком, которого ему купил Ник, — на вкус Хиллари этот маленький терьер слишком громко тявкал. Вот и сейчас — лай и смех, врываясь в окно, раздражали ее. От хождения по магазинам в такую жару у Хиллари разболелась голова. Вяло бросив шляпку на стул, она стянула перчатки и направилась к бару, скрытому за деревянными панелями, но внезапно остановилась как вкопанная, услышав голос за спиной:

— Добрый вечер.

Хиллари резко повернулась и увидела Ника, сидящего за огромным столом времен Людовика Пятнадцатого. А она даже не посмотрела в ту сторону, входя в библиотеку.

— Ну как провела день?

— Что ты здесь делаешь? — Она остановилась, не дойдя до бара, выражение ее лица никак нельзя было назвать радостным.

— Я здесь живу, по крайней мере, так мне сказали.

Снова, как уже было во время плавания, он дал ей понять, кто здесь хозяин. Но Хиллари и не возражала. Ее беспокоило другое — в течение всех этих лет она выбирала, где ему быть — у ее порога или в ее постели. Теперь он принимал решения сам. Но, в сущности, и это не такая уж потеря, о которой стоит жалеть. И все же — отчего он смотрит на нее как кот на мышь? Ей захотелось ударить его.

— Ты же хотела выпить. Я не собираюсь менять твои привычки.

— Я и не собираюсь их менять. — Она подошла к бару и плеснула себе двойной скотч. — Ну, как там Берлин?

— Тебе это интересно?

— Если честно, то нет.

Теперь они стали предельно откровенными друг с другом. В каком-то смысле стало легче.

— Как Джонни?

— Прекрасно. Я беру его на несколько дней в Канны.

— Вот как? Могу я спросить, с кем ты туда едешь?

— Я тут встретила друзей, когда тебя не было. Они из Бостона. Мы собираемся в Канны на выходные. — Ее глаза вызывающе сверкнули из-под поднятого стакана. Раз он сам настаивал на том, чтобы жить раздельно, — он это получит. Но командовать собой она не позволит.

— Еще один вопрос — долго ли ты собираешься там пробыть?

— Понятия не имею. Здесь в Париже слишком жарко. Я здесь плохо себя чувствую.

— Мне очень жаль. Но все-таки хотелось бы знать, сколько ты планируешь там пробыть.

Теперь его тон разительно отличался от того, к какому она привыкла. За последний месяц Ник стал говорить с женой резче, грубее, у нее даже появилось подозрение, не завел ли он любовницу, но в это слабо верилось. Для любовницы ему не хватало смелости, и если бы Ник спросил ее об этом, Хиллари бы так ему и сказала, но он не спрашивал, а она не стала лезть на рожон. И сейчас он, выпрямившись, сидел за столом и ожидал ответа на свой вопрос, в то время как Хиллари притоптывала ногой и внимательно смотрела в стакан.

— Месяц. Возможно, чуть дольше. Я вернусь в сентябре. — Она принимала решение по мере того, как отвечала.

— Желаю хорошо провести время. — Он холодно улыбнулся.

— Но Джонни с тобой не поедет.

— Могу я спросить, почему?

— Потому, что я хочу его видеть, но у меня нет ни малейшего желания ездить в Канны каждую неделю, чтобы повидаться с тобой.

— Это по крайней мере не так плохо. Но стоит ли держать ребенка летом в городе?

— Я сам его куда-нибудь увезу.

Она на миг задумалась — может быть, следует резко возразить. Нику казалось, что он почти читает ее мысли. В действительности ей совершенно не хотелось брать ребенка с собой, и он знал это.

— Хорошо, я оставлю его здесь.

Легкая победа, подумал Ник. Теперь стоит и вправду подумать, куда отправить Джонни. Сам Ник собирался устроить себе летом небольшой отдых и уехать из Парижа, и это будет прекрасный предлог. Несмотря на то что в Берлине явно чувствовалось нарастание агрессивных настроений, он все еще не был уверен, что до войны далеко. А как будет чудесно отправиться с Джонни отдохнуть, особенно если они поедут только вдвоем.

— Так когда, говоришь, ты едешь? — Ник поднялся из-за стола и обошел его. Хиллари смотрела на него с неприкрытой ненавистью. Их брак стал невыносим, но им приходилось обоим терпеть его, хотя оба ощущали эту горечь.

— Дня через два. Ты доволен?

— Я как раз об этом думаю. Сегодня мне нужно быть на одном обеде. Пойдешь со мной?

— У меня другие планы.

Он кивнул и вышел во двор посмотреть, как там Джонни. Малыш завизжал от восторга, увидев отца, и побежал к нему с раскрытыми руками, а Хиллари наблюдала за ними из окна. Затем она вышла из библиотеки и спустилась по лестнице вниз.

Так получилось, что она уехала на два дня позже запланированного срока, но Ник ее почти не видел. Он каждый день допоздна просиживал у себя в конторе, кроме того, должен был состояться обед с нужными людьми из Чикаго, он попросил было Хиллари его сопровождать, но она отказалась.

Она заявила, что ей нужно время на сборы, и Ник решил не настаивать. Они увиделись в то утро, когда она уезжала. За ней приехал большой лимузин, в котором она собиралась ехать к поезду. На секунду Ник задумался, с кем же все-таки она едет, — но потом решил ни о чем не спрашивать.

— Приятного отдыха.

На поездку она попросила две тысячи долларов, и он без единого слова отдал ей их накануне вечером. Ее «спасибо» прозвучало, как пустая формальность.

— Увидимся в сентябре, — весело крикнула ему Хиллари, выбегая из дверей в легком платье из красного в горошек шелка и такой же шелковой шляпке.

— Звони время от времени сыну.

Она кивнула и поспешила к машине. Впервые за долгое время Ник видел жену счастливой. И возвращаясь в дом, чтобы одеться и ехать в контору, он подумал, что, быть может, и не стоило настаивать на сохранении этого брака. Раз Хил так несчастна с ним, возможно, она заслуживает лучшей доли? Завязывая галстук и надевая пиджак, он вдруг поймал себя на том, что вспоминает Лиану — интересно, где-то она сейчас.

Ник не встречал де Вильеров ни на одном из званых вечеров, они, скорее всего, чаще посещают дипломатические приемы, а он туда не ходит. В польском посольстве через несколько дней будут давать обед, куда званы многие, и де Вильеры, наверное, тоже там будут, но именно в этом посольстве Нику и не следовало показываться. Очень важно, чтобы никто не узнал о том, что недавно он оказал полякам безвозмездную помощь. Польше пошло бы во вред, если бы стало известно, что она тоже вооружается. Дипломаты, через которых он передавал свое предложение полякам, были поражены смехотворно малой ценой, которую он запрашивал. Для него это был единственный способ помочь им, когда дело близилось к развязке.

Немцы в последнее время еще больше увеличили объемы поставок, а у Ника все чаще появлялось желание послать их к черту и прекратить с ними всякие отношения. Всякий раз, когда он ездил в Берлин, независимо от того, были сделки выгодными или нет, он испытывал некоторую неловкость оттого, что еще не порвал с ним деловые связи. Лиана была права. Время выбирать приближалось. Собственно, для него оно уже наступило.

Уходя в контору, Ник на прощание поцеловал Джонни. Он был рад, что малыш не очень расстроился из-за отъезда матери. Он уже пообещал сыну, что они вместе поедут в Довиль, а там будут кататься вдоль берега на лошади. Теперь оба с нетерпением ожидали этой поездки, намеченной на первое августа. В Довиле они проведут, по крайней мере, недели две.

— Пока, тигренок. Увидимся вечером.

— Пока, папа. — Мальчик бил мяч бейсбольной битой, которую бережно хранил в одном из своих чемоданов.

Когда лимузин уже заворачивал за угол авеню Фош, Ник заметил, что мяч влетает в окно гостиной. Он рассмеялся, вспомнив, как в Нью-Йорке предупреждал швейцара, что рано или поздно это произойдет. Шофер обернулся на звук его голоса:

— Oui, monsieur?

— Я говорю — это бейсбол.

С каменным выражением лица шофер кивнул, и машина покатила по направлению к конторе.

Глава двенадцатая

Тридцать первого июля вещи Лианы и Армана прибыли наконец во Францию из Вашингтона, а еще через неделю они переехали в дом, который Арман присмотрел еще в апреле. Дом находился в чудесном месте на Пале-Бурбон, в Септьеме. Следующие десять дней Лиана работала, как рабыня, распаковывая вещи и расставляя все по местам. Всю работу делала она сама — ведь только она одна знала, куда что положить и поставить. Слугам она могла доверить лишь мытье посуды и вытирание пыли со столов. Остальное удовольствие полностью принадлежало ей. Мечты о совместных прогулках по Булонскому лесу и саду Тюильри так и не осуществились. Была война или ее не было, но все время Армана пожирало Центральное бюро. Обедал он с коллегами или сотрудниками многочисленных посольств, разбросанных по городу, и домой возвращался не раньше восьми вечера — если в этот день не было званых обедов. Если они были, то значительно позже.

Началась совершенно другая жизнь, не похожая на жизнь в Вашингтоне, где в качестве жены посла Лиана должна была играть заметную роль на официальных приемах в роли хозяйки, там она устраивала камерные танцевальные вечера, обеды «с черными галстуками», там она стояла рядом с мужем, встречая прибывающих гостей.

В Париже Арман часто ходил на званые обеды один, и если брал с собой Лиану, то это было скорее исключением, чем правилом. Теперь вся ее жизнь сосредоточилась вокруг дочерей, у Армана же, когда вечером он наконец появлялся дома, едва хватало сил поговорить с женой. Сразу после ужина он в изнеможении шел в спальню и засыпал через несколько секунд после того, как его голова касалась подушки. Для Лианы наступили одинокие времена, и она нередко тосковала по былым дням в Вашингтоне, Лондоне, Вене. Новая жизнь была ей не по душе, и, хотя она старалась не жаловаться, Арман прекрасно чувствовал это. Лиана стала похожа на цветок, вянущий в неухоженном саду, и он знал, что виноват, но не мог ничего поделать. Надвигались большие события. Франция просыпалась и начинала осознавать угрозу, исходившую от Гитлера, и, хотя многие по-прежнему чувствовали себя во Франции в безопасности, все же появились новые настроения, призывавшие готовиться к отражению врага. Теперь, принимая участие в бесчисленных встречах и собраниях, он снова почувствовал себя живым. Началось хорошее время для него, но очень тяжелое для Лианы. Арман понимал это, но мало что мог сделать. У него даже не хватало времени заехать за ней, если вдруг появлялась возможность пойти на обед вместе.

— Ты же знаешь, как мне тебя не хватает, — Лиана улыбнулась мужу. Он вошел в комнату как раз в тот момент, когда она вешала на стену картину. Где бы они ни жили, Лиана везде старалась сделать дом уютным. Арман подошел к ней, поцеловал, обнял, помог ей спуститься с лесенки и после этого продолжал удерживать ее в своих объятиях.

— Мне тоже не хватает тебя, малышка моя. Ты ведь это понимаешь.

— Иногда, — Лиана вздохнула, положила молоток на стол и взглянула на мужа, печально улыбнувшись. — Но иногда мне кажется, ты забываешь о том, что я живу на свете.

— Ну что ты, это невозможно. Просто я сейчас очень занят.

Это она уже и сама прекрасно знала.

— У нас когда-нибудь будет настоящая жизнь?

Арман кивнул:

— И надеюсь — скоро. Видишь ли, именно сейчас напряженность резко возросла. Нужно разобраться в ситуации… нужно готовиться…

Когда он произнес эти слова, его глаза так ярко сверкнули, что у Лианы защемило сердце. Она чувствовала, что Франция отняла у нее мужа, как это могла сделать другая женщина, но с женщиной Лиана смогла бы справиться, а с такой соперницей не поспоришь.

— А если война, Арман, что тогда?

— Тогда посмотрим. — Даже с женой он оставался осторожным дипломатом. Но ведь Лиана спрашивала его не о судьбе его родины, а о своей собственной судьбе.

— Тогда я совсем не буду тебя видеть. — Ее голос звучал устало и скорбно, не было сил напускать на себя жизнерадостный вид, даже ради него.

— Мы живем в странные времена, Лиана, ты же не можешь этого не понимать.

Если он решит, что она не понимает, — он разочаруется в ней. Придется нести свой тяжелый крест. Арман должен думать, что его жена приносит жертвы с той же готовностью, что и он сам, но ей это подчас становилось слишком тяжело. «Вот если бы иногда им выпадали тихие вечера вдвоем, если бы находилось хоть чуть-чуть времени, чтобы поговорить о чем-то, если бы он не возвращался слишком усталым для любви…» — так говорили ее глаза.

— Ты не голоден?

— Я уже ел.

Лиана не сказала, что сама не ужинала, а ждала его.

— Как девочки?

— Прекрасно. Я обещала им, что, как только закончу с домом, мы устроим пикник в Нейи. — Дочери тоже скучали по папе. Конечно, когда они пойдут в школу, у них появятся новые подружки, но сейчас оставались только мама и няня.

— Ты единственная женщина в мире, способная привести дом в порядок за неделю. — Он улыбался, сидя в глубоком кресле в гостиной, и боялся признаться, что единственное, чего ему сейчас хочется — это добраться до кровати и заснуть.

— Я так счастлива, что мы уже не в отеле.

— Я тоже.

Он огляделся вокруг — такие знакомые вещи. И вдруг почувствовал себя по-настоящему дома. В последнее время Арман вообще мало что замечал. Он был так загружен на работе, что домой возвращался, как в походную палатку. Лиана догадывалась, что так оно и есть, провожая мужа в спальню.

— Ты не хочешь чаю с ромашкой? Она нежно улыбнулась ему, а он, не вставая с кровати, потянулся к ней и поцеловал руку.

— Ты слишком балуешь меня, малышка.

— Я очень люблю тебя.

А ведь были времена, когда он буквально носил ее на руках. И не его вина, что сейчас он слишком занят, так ведь не будет продолжаться до бесконечности. Рано или поздно, все закончится. Лиане оставалось только молиться, чтобы все не закончилось войной.

Она пошла на кухню и приготовила обещанный чай, а затем вернулась в спальню, неся на АаоФоровом подносе чашку лиможского фарфора из сервиза, распакованного только сегодня и осторожно поставила поднос на прикроватный стол но, когда она повернулась к Арману, увидела, что тот уже заснул — без помощи ромашки.

Глава тринадцатая

— Ну, тигренок, о чем задумался? — Ник вместе с Джоном скакали на лошадях до самого берега, а теперь стояли и смотрели, как солнце садится в море. Они провели в Довиле божественную неделю. — Ну что, готов подкрепиться?

— Ага. — Последний час он представлял себя ковбоем с ранчо. Мальчика просто заворожил его высокий белый конь. А отец скакал на симпатичной каурой кобыле. Джонни посмотрел на отца — Неплохо было бы съесть гамбургер, как на ранчо.

Ник улыбнулся, глядя на сына.

— Согласен Неплохо было бы перекусить гамбургером с молочным коктейлем, но, увы, для этого надо было бы переплыть через океан. А как насчет хорошего сочного бифштекса? Проще всего сейчас было бы перекусить бифштексом au poivre, это тоже совсем неплохо.

— О'кей.

По просьбе Джонни они сегодня звонили Хиллари. Время в Каннах она проводила прекрасно, но звонку была удивлена. Ник ничего не сказал сыну, но ему пришлось звонить четыре раза, прежде чем удалось ее застать. Прошел месяц со дня ее отъезда, а до него уже доходили кое-какие слухи. К «компании друзей из Чикаго» присоединился некто Филипп Маркхам, которого Ник знал еще по Нью-Йорку. Это был плейбой самого худшего разряда, в прошлом четырежды женатый, и теперь имя этого человека молва связывала с именем Хиллари Бернхам.

Нику было все равно, чем она там занимается, но он все-таки просил ее быть благоразумной. По-видимому, Хиллари и благоразумие — вещи несовместимые. Теперь они с Маркхамом каждый вечер играли в казино в Монте-Карло, танцевали до упаду и устроили такую лихую вечеринку в отеле «Карлтон», что о ней писали даже в парижских газетах. Не раз Ник порывался позвонить жене и заставить ее угомониться, но понимал, что время упущено. Он не мог больше ее контролировать, и что бы он ей сейчас ни сказал, она все равно сделает по-своему.

— Как здорово, что мы сегодня поговорили с мамочкой. — Казалось, ребенок читает его мысли. Ник взглянул на сына. Они вели лошадей на конюшню.

— Ты очень по ней скучаешь, Джон?

— Иногда, — мальчик преданно улыбнулся отцу. — Но с тобой здесь мне очень хорошо.

— Мне тоже.

— Она ведь скоро приедет, да?

Вопрос прозвучал для него как удар хлыстом. Хотя Хиллари очень мало интересовалась сыном, Ник знал, что Джонни любит их обоих. Пару раз она присылала мальчику с юга подарки, но звонила редко, и Ник старался как-то объяснить это сыну. И все же она была такой, какой была, и рано или поздно Джон узнает правду.

— Я не знаю, когда она вернется, сынок. Может быть, через пару недель.

Джонни кивнул и, пока они вели лошадей, больше не говорил ни слова.

Как и договорились, они заказали по бифштексу an poivre, а затем у себя в номере Ник читал сыну вслух его любимую книжку. Так они проводили все вечера. Ник даже не стал брать с собой няню — не хотелось, чтобы кто-то нарушал их компанию, и ему доставляло необыкновенную радость отдыхать вдвоем с сыном.

Когда в последний вечер перед отъездом они снова выехали на прогулку верхом, закат показался им прекрасным, как никогда. Днем они сначала играли в теннис, затем устроили на берегу пикник, а ближе к вечеру снова оседлали своих лошадей. И вот сейчас они сидели, наблюдая, как садится солнце. Ник оглянулся на сына со счастливой улыбкой.

— Мы надолго это запомним. Ты и я.

Это было лучшее время, которое им довелось проводить вместе. Ник взял сына за руку, и они долго сидели, смотря на море, и Джон не видел слез в глазах отца.

Через день после возвращения в Париж Нику срочно понадобилось уехать на несколько дней в Лион, где была назначена встреча с владельцем текстильной фабрики. Через четыре дня после возвращения из Лиона он уехал в Берлин, Ник надеялся, что едет туда в последний раз. Джонни хотел поехать с отцом, но тот пообещал вернуться дня через два.

В Берлине он сразу же почувствовал, насколько изменились настроения, как будто в венах закипала кровь. И скоро Ник понял, чем это вызвано. 23 августа Германия подписала с Россией договор о ненападении. Предварительные переговоры велись втайне. Но результаты их прозвучали подобно взрыву. Германия нейтрализовала своего потенциального врага, которого опасалась больше всего. Как и все остальные, Ник сразу же понял, какая серьезная опасность нависла теперь над Францией и другими странами Европы. Ему вдруг мучительно захотелось вернуться в Париж, к сыну. Кто знает, как быстро последует реакция на это событие, не окажется ли он в Берлине, как в ловушке. Ник в течение дня спешно приводил в порядок дела, радуясь в глубине души, что сделал для Польши все, что мог.

После обеда он провел еще одну деловую встречу и сразу же поспешил на ближайший пассажирский поезд. Ник почувствовал невероятное облегчение, когда увидел вдалеке контуры Эйфелевой башни. В эту минуту больше всего на свете ему хотелось увидеть Джонни. Он ворвался в дом на авеню Фош и крепко прижал к себе сына, который как раз в эту минуту завтракал.

— Как быстро ты вернулся, папа!

— Я очень скучал по тебе!

— Я по тебе тоже.

Служанка принесла ему чашечку кофе, и, продолжая болтать с сыном, Ник бегло проглядел газеты. Ему не терпелось узнать реакцию Парижа на последние события, хотя он заранее знал, какой она будет. Французская армия объявила всеобщую мобилизацию, делались необходимые приготовления к войне, к границе стягивались все боеспособные войска на защиту «линии Мажино».

— Что там, папа?

Увидев, что отец хмурится, мальчик попытался через его плечо прочесть, о чем же пишут газеты. Ник рассказал сыну о договоре России и Германии и о том, что это значит для Франции. Джон смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Значит, скоро будет война?

Казалось, мальчик не очень расстроился от такого известия. Он был еще слишком мал, чтобы понимать, что значит война, но ему нравилось все, что связано с оружием.

Джонни убежал играть, а Ник с озабоченным лицом прошел в библиотеку. Сняв трубку, он попросил телефонистку соединить его с Каннами, отелем «Карлтон». Пора было забирать Хиллари оттуда, захочет она или нет.

Ему ответили, что она в бассейне, и попросили позвонить позднее. Но Ник стоял на своем: раз она где-то в отеле, пусть ее найдут и известят о том, что ей звонит муж. Наконец ее удалось отыскать (у кого-то в номере, как понял Ник, но это ему было безразлично). Кем бы ни была эта женщина, она мать его сына, и он хотел, чтобы она вернулась в Париж на тот случай, если во Франции начнутся неприятные события.

— Извини, что побеспокоил тебя, Хил.

— Что-то случилось?

Она сразу же подумала, что что-то случилось с Джонни. Как была, нагая, она пересекла комнату Филиппа Маркхама с телефонной трубкой у уха, лицо стало напряженным и озабоченным. Она с виноватым видом обернулась к Филиппу, а затем снова отвернулась, ожидая, что ей скажет Ник.

— Ты читала газеты вчера или сегодня?

— Ты говоришь про эту ерунду с русскими и немцами?

— Именно об этой ерунде я и говорю.

— Ради Бога, Ник. Я думала, с Джонни что-то случилось. — Она вздохнула с облегчением и уселась в кресло. Филипп сел рядом, поглаживая ее ноги.

— С ним все в порядке. Но ты должна вернуться.

— Что, прямо сейчас?

— Да, сейчас.

— Но почему? Я и так собиралась вернуться на следующей неделе.

«Идиот, нервозный дурак», — подумала она и засмеялась, увидев смешную гримасу, которую ей состроил Филипп, а потом и непристойный жест, с которым тот рухнул в их измятую постель.

— Возможно, начнется война. Французская армия проводит мобилизацию, все может взлететь на воздух в любую минуту.

— Ну, это не начнется же так скоро. — Мысль о войне волновала Хиллари, когда они уезжали из Нью-Йорка, но здесь, в Каннах, у нее появились другие заботы, и возможность войны казалась преувеличенной.

— Я не собираюсь пререкаться, Хиллари. Я требую, чтобы ты вернулась в Париж. Немедленно! — крикнул Ник и стукнул кулаком по столу. Он попытался взять себя в руки и только теперь понял, что очень боится — и за сына, и за нее. Раньше он думал, что до начала войны в Европе остается по крайней мере год. Он ведь вовсе не хотел подвергать опасности собственную семью и сейчас очень жалел о том, что решил взять жену и сына с собой во Францию. — Хиллари, пожалуйста… Я только что вернулся из Берлина. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я хочу, чтобы ты вернулась в Париж, потому что в любой миг может случиться все, что угодно.

— Ради Бога, не надо так нервничать. Я вернусь на следующей неделе. — В этот момент она принимала из рук Филиппа бокал с шампанским.

— Мне что — приехать и увезти тебя силой?

— А ты это сделаешь? — В телефонной трубке звучало удивление. Он кивнул, глядя из окна на играющего во дворе Джона.

— Да, сделаю.

— Хорошо. Я подумаю, как это организовать. Сегодня я устраиваю вечеринку для друзей, а…

— К черту вечеринку. Я сказал, что ты должна первым же поездом выехать в Париж.

— А я тебе сказала, что сегодня вечером устраиваю вечеринку…

Ник не дал ей договорить:

— Слушай меня внимательно. Если до тебя не дошло то, что я сказал, пусть тебя привезет твой ублюдок Маркхам. Привози его с собой, если хочешь, но у тебя есть ребенок, а страна на пороге войны. Так что поднимай свою задницу и гони сюда, да побыстрее!

— Какого черта! Что ты имеешь в виду? — Ее голос дрогнул. Ник еще ни разу не упоминал в разговорах Филиппа, и она думала, что он ни о чем не догадывается. Смущение только усилило ее ярость.

— Хиллари, я объяснил тебе, почему звоню. Больше мне сказать нечего. — В голосе Ника звучала усталость.

— Я хочу, чтобы ты объяснился.

— Я не собираюсь ничего объяснять, иди к черту. Ты меня слышала? Ты должна приехать немедленно. — Он бросил трубку, а Хиллари так и осталась сидеть, вопросительно глядя на телефон.

— Чего он хотел? — Филипп Маркхам внимательно следил за выражением лица Хил и сразу же обо всем догадался. — Он знает про нас?

— Похоже на то. — Она посмотрела на него.

— Злится?

— Вовсе нет. Ну, может, немного. Он сходит с ума оттого, что и не хочу ехать в Париж. Он убежден, что через несколько дней вся страна полетит к черту. — Она пригубила шампанское и посмотрела на мужчину, который вот уже два месяца был ее любовником. Он очень ей подходил. Такой же испорченный, такой же декадент и гедонист, как и она сама.

— Знаешь, а может, он и прав. Вчера в «Крузетт» только об этом и говорили.

— Черт бы побрал слабонервных французов! Ну уж если будет война, я действительно подниму задницу и помчусь домом. Только не в Париж, а в Бостон или Нью-Йорк.

— Если ты сможешь добраться туда, дружочек мой. А он тоже хочет вернуться в Америку?

— Пока не знаю. Насчет этого он не говорил. Просто хочет, чтобы я приехала в Париж к сыну.

— Знаешь, а здесь-то, пожалуй, безопаснее. Дьявольщина! Если немцы и будут что-то бомбить, так Париж в первую очередь!

— Это успокаивает. — Но сарказм не сбавил ее страхов. Она подумала с минуту, а затем протянула ему пустой бокал, чтобы он налил еще шампанского. — Так ты считаешь, мне стоит вернуться?

Он наклонился и поцеловал в ложбинку между грудей.

— Да, милая девочка. Но не сейчас.

Филипп мягко прикоснулся губами к ее груди, а она откинулась назад и вмиг забыла обо всем, что только что говорил ей Ник. Только позже, уже растянувшись на пляже, она снова вспомнила этот разговор, и какой-то внутренний голос подсказал ей, что действительно нужно вернуться.

Когда они с Маркхамом одевались перед вечеринкой, она так и сказала ему. Он лишь расслабленно пожал плечами.

— Я отвезу тебя через несколько дней. Не волнуйся, любовь моя.

— А что потом? — спросила она, расчесывая волосы. Она впервые задала ему подобный вопрос, и он оглянулся на нее в изумлении.

— Стоит ли об этом задумываться?

— Я и не задумываюсь. Я просто спрашиваю. Ты побудешь со мной в Париже какое-то время? — Ее голос напоминал воркование голубки, но в ответ он весело усмехнулся.

— Думаешь Нику Беркхаму это понравится?

— Я вовсе не имею в виду, что ты будешь жить у меня дома, задница. Ты можешь остановиться в «Ритце» или в «Георге Пятом». Ты ведь не бросишься домой в ту же минуту? — Филипп проживал деньги матери, и все знали, что он светский ловелас. Он и не скрывал этого, как не скрывал и того, что у него и в мыслях нет связывать себя с кем-нибудь надолго. Четыре развода обошлись ему слишком дорого, и он не собирался вешать себе на шею пятую жену. Хотя во всех остальных отношениях Хиллари подходила ему идеально. Она была замужем и давно сказала ему, что терпеть не может браков. Тем не менее сейчас выражение ее глаз неприятно его удивило.

— Уж не влюбилась ли ты в меня?

Хиллари привлекало к Филиппу именно его наплевательское ко всему отношение. Приручить его не так-то легко, это не Ник, которого достаточно было поманить пальцем. Нет, этот заставлял ее попотеть, если ей чего-то хотелось. И ей это нравилось. Он был первым мужчиной, открыто назвавшим ее маленькой сучкой.

— В меня опасно влюбляться, милая девочка. Спроси любую женщину. Черт! — Он засмеялся собственной шутке. — Спроси любого мужчину. — Он успел увести немало жен у своих собственных знакомых.

— Стоит ли? Я и так прекрасно знаю, что ты такой же гадкий, как и я.

— Вот и хорошо. — Он нежно тронул ее за волосы, откинул голову Хиллари назад и поцеловал в губы, а потом укусил. — Тогда, возможно, мы заслуживаем друг друга.

Филиппу очень не хотелось, чтобы Хиллари заметила, насколько он ею увлечен. Куда больше, чем входило в его планы. В Нью-Йорке он предполагал, что она будет для него приятным летним развлечением. Ведь тогда Хиллари почти открыто предложила ему разыскать ее во Франции. В тот период она еще не была уверена, удастся ли ей его заполучить, но теперь обоих любовников невероятно поражал тот факт, что, проведя вместе с ним все лето, она по-прежнему желала его.

— Возможно, я действительно остановлюсь на какое-то время в Париже. — Филиппа привлекала перспектива пожить с месяц в «Георге Пятом», война же ничуть его не беспокоила. — Так вот, пожалуй, в начале следующей недели я сам отвезу тебя. Как ты думаешь, Ник не примчится за тобой раньше?

— Сомневаюсь. — Она улыбнулась. — Он ведь так занят Джонни и своим бизнесом.

— Прекрасно. Тогда отправимся, когда соберемся. Я завтра позвоню в отель и узнаю, смогу ли поселиться в своем обычном номере.

Хиллари удалилась, чтобы навести последние штрихи перед вечеринкой. Когда она вернулась, Филипп даже присвистнул. На ней было красное полупрозрачное платье с очень глубоким вырезом, открывающим грудь почти наполовину. Это платье скорее обнажало, чем прикрывало тело, и держалось на одной-единственной бретельке. Ему оно понравилось. Понравилось до такой степени, что, бросив на Хиллари плотоядный взгляд, он сорвал с нее платье и повалил ее на постель, крепко придавив своим телом. Он взял ее с такой силой, что женщина трепетала, едва дыша, и даже не вспомнила о платье от Диора, за которое заплатила тысячу долларов и которое сейчас рваной тряпкой валялось рядом.

Глава четырнадцатая

В воскресенье, двадцать шестого августа, Ник вместе с Джоном приехали на Восточный вокзал — посмотреть, как тысячи солдат садятся в поезд. Большая часть из них ехала к укреплениям на севере. Джонни был потрясен увиденным. Когда он еще только упрашивал отца привезти его сюда, Ник очень сомневался, стоит ли это делать, но затем подумал: «Сейчас вершится история, Джонни следует это увидеть». От Хиллари после памятного разговора по телефону никаких известий не было. Что ж, теперь он ожидал ее появления в любой момент. Не было смысла звонить еще раз. Он ей все уже объяснил.

В то же самое время на площади Пале-Бурбон, на левой стороне, Лиана с дочерьми ждала возвращения Армана. Для него последняя неделя выдалась особенно напряженной, но, как это ни странно на первый взгляд, она же принесла ему спокойствие — наконец-то все пришло в движение. Улицы были оклеены плакатами, призывавшими мужчин записываться добровольцами. И сегодня по дороге из парка домой девочки увидели множество новых надписей и лозунгов. Лиана старалась объяснить им, что происходит. Элизабет была еще слишком мала, чтобы что-нибудь по-настоящему понимать, к тому же она слишком пугалась ружей и пистолетов, а вот Мари-Анж уже живо всем интересовалась. Она старательно прочитывала няне и сестренке все встретившиеся им по дороге надписи: инструкции, как вести себя при возможной газовой атаке, предупреждения о запрете зажигать фары автомобилей по вечерам, распоряжения о затемнении на окнах. Прошедшей ночью Париж действительно был освещен скудно.

На улицах так много машин, объясняла дочерям Лиана, потому что многие уезжают из Парижа. И действительно, люди везли с собой самые невообразимые вещи — даже стулья и столы, привязанные к крыше автомобилей и закутанные в чехлы, а рядом с ними детские коляски, кастрюли, сковороды. Началась эвакуация. Парижан просили не создавать больших запасов продуктов и не паниковать, насколько это возможно. Чтобы отвлечь дочерей от всего этого, Лиана повела их в Лувр, но он оказался закрыт. Сторож сообщил им, что многие сокровища музея уже подготовлены к отправке в провинцию, где их постараются надежно укрыть. Повсюду на людных улицах в обрывках долетавших разговоров слышались слова «Nous sommes co-cus» — «Нам наставили рога», имея в виду пакт между Москвой и Берлином. Лиана уже слышала эту фразу от Армана. Но ей все еще не верилось, что так действительно произошло.

— Как ты думаешь, могут немцы напасть прямо завтра? — весело спросила Мари-Анж за завтраком через пару дней после начала кризиса.

Лиана только грустно покачала головой — теперь и дети думают о том же.

— Нет, сердечко мое, это будет не так скоро. Мы все надеемся, что этого вообще не случится.

— Но я слышала, как папа говорил…

— Не следует слушать разговоры взрослых.

Но Лиана тут же поймала себя на мысли, а почему, собственно, не следует? Все вокруг последние дни жадно слушали друг друга — вдруг узнают что-то новое. Каждый жаждал информации.

— Вот почему солдаты уехали на границу — они будут нас защищать.

Мари-Анж имеет право знать о том, что происходит, по крайней мере, в общих чертах. Однако и пугать ее Лиана не хотела. Но ведь вокруг все боятся? Снаружи стараются сохранить спокойствие, а в глубине души боятся, причем боятся до такой степени, что, когда в четверг стали проверять работу сирены, предупреждающей о нападении с воздуха, это проделали как можно быстрее, чтобы не пугать парижан. Так что звучала сирена лишь несколько мгновений, однако стоило ей завыть, как город замер — казалось, все люди затаили дыхание и с облегчением перевели дух, когда сирену наконец выключили.

Первого сентября парижанам снова пришлось затаить дыхание — пришло известие: Гитлер напал на Польшу. Нечто подобное уже было год назад, когда Германия заняла Чехословакию, но тогда всех успокоило Мюнхенское соглашение. Чехословакия сыграла роль жертвенного ягненка, предотвращающего новые жертвы. Но теперь, опираясь на пакт о ненападении с Россией, Германия уже не опасалась остальных европейских стран и пустила свои полчища в мстительный поход по Польше. Арман рассказывал об этом Лиане, заехав домой на ленч. Она слушала его не прерывая, и слезы катились по щекам.

— Бедные люди, мы можем им как-нибудь помочь?

— Мы слишком далеко от них, Лиана. И англичане тоже. Конечно, мы им поможем, но не сейчас. А в настоящий момент… — Он не мог договорить.

В тот же самый день Ник сидел в библиотеке дома, который снимал на авеню Фош, и смотрел в окно. Он снова позвонил в Канны — ему сказали, что Хиллари уже уехала. После предыдущего телефонного разговора прошла неделя, а ее все не было. Ему сказали, что она сдала номер утром, но нет, мсье, никто не мог сказать, как именно она собирается возвращаться в Париж. Ник надеялся, что Хиллари выехала поездом и скоро будет дома. Теперь он очень сожалел о том, что привез их с Джонни во Францию. Дело шло к войне.

Следующий день прошел в напряженном ожидании. Вся Европа ждала новостей о событиях в Польше. Вечером Арман рассказал Лиане о том, что ему удалось узнать по дипломатическим каналам. Варшава горит, потери польской стороны очень велики, но поляки люди храбрые и сдаваться не желают. Они будут биться с немцами до конца, предпочитая доблестную смерть капитуляции.

Вечером в комнатах становилось мрачно из-за тусклого освещения и тщательно занавешенных окон. Оба долго не могли уснуть. Лиана думала о тех, кто сейчас сражается с нацистами в Польше, ни о чем другом она просто не могла думать. Она думала о женщинах, таких же, как она сама, которые сейчас с дочерьми сидят по домам… или женщины и дети тоже вышли на поля сражений? Перед ее глазами вставали ужасные образы.

Но на следующий день, третьего сентября, думать пришлось уже не только о Польше. На этот раз новости принес не Арман — он не смог заехать домой днем и вернулся только поздно вечером. Незадолго до этого по радио сообщили, что к западу от Гебридских островов немецкая подводная лодка потопила британское судно «Атения». Реакция последовала мгновенно. Британия объявила Германии войну. Франция присоединилась к ней, выполняя взятые перед Польшей обязательства. Закончилась эпоха предположений и догадок. Европа была охвачена войной.

Лиана сидела в гостиной и смотрела в парижское небо, глаза были полны слез. Она поднялась с места и пошла к дочерям, чтобы сообщить им новость. Девочки дружно заревели, а за ними заплакала и гувернантка. Так они сидели и плакали — две взрослые женщины и две маленькие девочки. Но потом Лиана все-таки заставила дочерей умыться, а сама пошла готовить для всех обед. Слезами горю не поможешь, сказала она.

— Теперь мы должны делать все, чтобы помогать папе.

— А он теперь станет солдатом? — Элизабет смотрела на мать огромными голубыми глазами. Девочка внезапно расплакалась, да так сильно, что буквально зашлась в рыданиях над тарелкой. Лиана погладила дочь и покачала головой:

— Нет, дорогая. Папа служит Франции по-другому.

— Кроме того, он слишком старый, — рассудительно добавила Мари-Анж, чем удивила Лиану, которая никогда не думала об Армане как о старом человеке. Удивило ее и то, что дочь вообще думает о возрасте отца. Ведь он так энергичен, так моложав, что его возраста как-то и не замечаешь. Элизабет немедленно вступилась за папу.

— И ничего он не старый!

— Он слишком старый!

И прежде чем Лиана успела вмешаться, девочки уже дрались. Кончилось тем, что она отшлепала обеих, они кое-как успокоились, и после ленча Лиана отправила их вместе с гувернанткой тихо играть в детской. Лиана решила не отпускать их во двор — кто знает, что теперь может случиться. Франция официально вступила в войну, и теперь можно ожидать чего угодно — от воздушного налета до газовой атаки, пусть лучше посидят дома. Лиане очень хотелось поговорить с Арманом, но она не решилась отрывать его от важных дел.

— Папа, значит, теперь мы поедем обратно в Нью-Йорк?

Джонни смотрел на отца широко раскрытыми глазами. Мальчик был потрясен — отец только что рассказал ему о том, что происходит в мире. Слово «война» звучало очень здорово, но папа казался настолько мрачным, когда произносил его, что было ясно: речь идет не о забаве.

— Но я еще не хочу уезжать домой. — Джонни во Франции понравилось. Вдруг его охватил страх. — Но если мы поедем, я смогу взять щенка?

— Конечно, ты его возьмешь.

Как раз о щенке-то Ник и не думал. Сидя в комнате Джонни, он думал о его матери. Прошло уже два дня, как она уехала из Канн, а дома так и не появилась. Ник встал и пошел в кабинет. Он специально заехал домой, чтобы сообщить Джонни новости, и не знал, что теперь делать — вернуться в контору? Ник позвонил туда и предупредил — если будет что-то срочное, пусть звонят домой. Хотелось посидеть с сыном, подождать, не сообщат ли чего-то нового. Но пока новостей было мало. Париж с тех пор как объявили войну, вдруг удивительным образом притих. Люди продолжали уезжать в провинцию, но в целом Париж сохранял сдержанность, никакой паники не было.

Хиллари объявилась вечером того же дня, третьего сентября. Зазвонил звонок снаружи, из прихожей донеслись голоса, а мгновение спустя двери библиотеки распахнулись настежь. Вошла Хиллари, сильно загоревшая, со свободно падающими волосами, глаза сверкали на ее лице, как инкрустация из оникса и слоновой кости. На голове соломенная шляпка в тон бежевой хлопчатобумажной накидке от солнца, которую она держала в руках.

— Боже мой, Хил… — Он реагировал так, словно вдруг увидел потерявшееся дитя — то ли прижать к себе, то ли отшлепать?

— Привет, Ник, — она была совершенно спокойна и явно не настроена на теплую встречу.

Он сразу же заметил на ее запястье большой бриллиант, совершенно не подходящий по стилю к ее наряду — об этом новом дорогом подарке любовника Ник не сказал ничего.

— Ну, как вы тут? — жизнерадостно спросила Хиллари. Ник смотрел на нее, и у него появилось ощущение, будто его медленно погружают в воду.

— Франция и Англия сегодня объявили Германии войну — ты понимаешь, что это значит?

— Я слышала об этом. — Хиллари присела на кушетку и невозмутимо поджала под себя ноги.

— Где тебя носило? — Беседа приобретала сюрреалистический и бессвязный характер.

— В Каннах.

— Я имею в виду последние два дня. Я звонил, и мне сказали, что ты выехала из гостиницы.

— Я приехала с друзьями на машине.

— С Филиппом Маркхамом? — Это был какой-то абсурд. Франция в состоянии войны, а он выясняет отношения с женой по поводу ее любовника.

— Ты что, опять за свое? Я думала, с этим мы уже покончили.

— Дело не в этом. Дело в том, что сейчас не время колесить по Франции, пойми ты, ради Христа.

— Ты велел мне вернуться, и вот она я. — Она смотрела на него с неукротимой враждебностью; и ведь ей даже не пришло в голову спросить о сыне. Ник смотрел на жену и все больше убеждался в том, что начинает ненавидеть ее.

— Ты вернулась домой ровно через десять дней после того, как я велел тебе возвращаться немедленно.

— У меня были свои планы, которые я не могла изменить.

— У тебя сын! Началась война!

— Вот я и здесь. Ну и что дальше?

Ник тяжело вздохнул. Он сегодня целый день думал об этом. Он не хотел так поступать, но знал, что это необходимо:

— Хочу отослать вас домой. Если это не будет слишком рискованно.

— Неплохая мысль. — Хиллари улыбнулась — в первый раз с того момента, как вошла в комнату. Они с Филиппом уже все обсудили перед тем, как он вышел из машины у «Георга Пятого». Он сказал, что забирает ее в Нью-Йорк независимо от того, понравится это Нику или нет. А Ник, оказывается, эту проблему уже решил. — И когда же мы едем?

— Этот вопрос выясняется. Сейчас это стало нелегко.

— Следовало позаботиться об этом еще в июне. — Хиллари резко поднялась с места и прошлась по комнате, а затем снова обернулась к Нику. — Похоже, ты слишком застрял в этом бизнесе с фрицами и совсем забыл, какой опасности подвергаешь нас. Ты понимаешь, что на тебе тоже есть доля вины за все? За то, что началась война? Кто знает, как немцы используют сталь, которую у тебя купили?

У Ника оставалось одно утешение — два дня назад он разорвал все контракты с Германией. Пусть его компания понесет значительные убытки, но с Третьим рейхом он больше не будет иметь дел. Ник сожалел только о том, что не сделал этого раньше. И сейчас, глядя в глаза жены, он вспоминал слова, которые на корабле сказала ему Лиана: «Пришло время делать выбор». Да, время пришло, и он сделал выбор, хотя все-таки поздно — теперь ему придется жить с сознанием вины. Но ведь он и помогал, хотя и втайне. Однако помощь вооружающимся Британии, Франции и Польше была слабым утешением. Ведь одновременно с этим он помогал вооружаться и немцам. И Хиллари теперь сыпала ему соль на раны. Он посмотрел на нее с удивлением.

— Хил, за что ты меня так ненавидишь? Она задумалась, а потом пожала плечами.

— Не знаю. — Возможно, потому что ты постоянно напоминаешь мне о том, кем я стала. Ты хотел от меня чего-то такого, что я не в состоянии дать. Ты подавлял меня с первой же нашей встречи. Нашел бы лучше милую школьную учителку, которая нарожала бы тебе воз ребятишек.

— Но я не стремился к этому. Я любил тебя, — сказал он устало и печально. Все кончено между ними.

— А теперь больше не любишь? — Она не могла удержаться и не задать этот вопрос. И узнать ответ. В нем был ключ к свободе.

Он медленно покачал головой.

— Нет, больше не люблю. Так лучше для нас обоих.

Она кивнула:

— Пожалуй. — Затем тяжело вздохнула и направилась к двери. — Я к Джонни. Когда мы едем?

— Как только мне удастся это устроить.

— Ты поедешь с нами, Ник? — Она смотрела на него, ожидая ответа. Он отрицательно покачал головой.

— Нет, мне придется остаться. Но я приеду при первой возможности.

Она кивнула и вышла из комнаты, а он медленно подошел к окну и посмотрел в сад.

Глава пятнадцатая

В ночь на шестое сентября, в полночь Лиана разогрела Арману легкий ужин и сама присела с мужем. Арман ограничился супом и небольшим кусочком хлеба. Он был слишком измотан после целой вереницы деловых встреч. Из Польши приходили плохие известия, хотя Варшава еще, слава Богу, держалась Судя по тому, что удавалось узнать, ситуация там была критической и поляки встали перед опасностью полного уничтожения. Теперь на лице Армана отражались и годы, и скорбь, и тревога за собственную страну.

— Лиана, я хочу тебе кое-что сказать…

Какое еще печальное известие она от него услышит? Ей казалось, что все худшее уже было высказано.

— Да?

— В порт Саутхемптона вчера вечером пришел британский корабль «Аквитания». Он идет в Штаты с последним пассажирским рейсом, после этого начнет перевозить войска. И я хочу… — Лиана затаила дыхание. — Чтобы, когда он будет отплывать, ты с девочками была на его борту.

Лиана помолчала, а затем отрицательно покачала головой. Она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза:

— Нет, Арман, мы не поедем. Теперь настала его очередь взволнованно затаить дыхание.

— Ты сошла с ума! Франция вступила в войну. Вам нужно немедленно вернуться. Я должен быть уверен, что ты и девочки в полной безопасности.

— На английском корабле, в Атлантике, где, наверное, немало немецких подводных лодок? Они потопили «Атению», значит, могут потопить и это судно.

Арман тряхнул головой. Слишком свежи были в памяти ужасы варшавских событий, о которых он сегодня узнал. Он не может позволить жене и дочерям оставаться во Франции и сражаться против немцев.

— Не спорь со мной. — Он слишком устал, чтобы снова и снова убеждать жену, кроме того, он никак не ожидал встретить в Лиане такую решительность.

— Мы никуда не поедем. Мы останемся с тобой. Мы же уже обсуждали это, когда началась война. Здесь остаются другие женщины, другие дети. Почему мы должны уехать?

— Потому что в Соединенных Штатах вы будете в большей безопасности. Рузвельт продолжает утверждать, что никогда не вступит в войну.

Это была" не новость, но Лиана по-прежнему не могла слышать об этом без отвращения.

— Ты что, не веришь во Францию? Она не падет, как Чехословакия или Польша.

— Хорошо, а если начнутся бомбежки, а они непременно начнутся, ты все-таки будешь сидеть тут, а, Лиана?

— Но другие же пережили прошлую войну.

Он так устал, что засыпал прямо за столом, Лиана же была полна энергии и решимости остаться в Париже. Арман не мог ее переубедить. Ничего не добился он и утром, когда, проснувшись, они снова вернулись к этому разговору. Когда в половине восьмого он уже собрался уходить, она посмотрела на него и нежно улыбнулась:

— Я люблю тебя, Арман. И мое место — быть рядом с тобой. Больше не упрашивай меня. Я не поеду.

Он долго смотрел ей в глаза.

— Ты удивительная женщина. Я всегда это знал. И все же у тебя еще есть время передумать. Тебе стоит вернуться в Америку, пока можно.

— У меня там ничего нет. Мой дом здесь, с тобой.

Когда он, прощаясь, целовал ее, у него в глазах стояли слезы. Никогда еще Арман не был так тронут. Его жена оказалась такой же храброй, как польские женщины.

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже, — прошептала Лиана, целуя его.

Арман ушел. Лиана знала — он вернется не раньше полуночи и будет падать с ног от усталости. Но по крайней мере на это были серьезные причины. Началась война. И все же Лиана остается здесь. Она должна оставаться рядом с мужем.

Глава шестнадцатая

— Ты готов?

Джонни кивнул. Он смотрел на отца большими печальными глазами, прижимая к груди щенка. Няня стояла рядом.

— Ты положил свою бейсбольную биту в чемодан?

Мальчик снова кивнул, слезы ручьем покатились у него из глаз. Отец прижал его к себе.

— Я понимаю, сынок… я понимаю… Я тоже буду по тебе скучать… Но ведь это ненадолго. — Он стиснул зубы, моля Бога, чтобы его слова оказались правдой: Сам он уехать пока не мог. Дела задерживали его в Европе.

— Я не хочу уезжать без тебя, папа.

— Но это ненадолго… обещаю тебе…

Ник взглянул на Хиллари, она была необычно тиха и спокойна. Чемоданы уже ожидали в прихожей. На этот раз не пришлось загружать тюками две машины. Им сообщили, что каждый пассажир имеет право провезти только два чемодана. Корабль и так был перегружен, на этот раз плыть придется без роскоши и великолепия, хотя в списке пассажиров попадались и громкие имена. Сотни состоятельных американских туристов оказались в Европе, как в ловушке, и теперь они отчаянно осаждали свои посольства, требуя, чтобы их отправили домой. Все французские и британские постоянные рейсы были отменены. «Нормандия» прибыла в Нью-Йорк двадцать восьмого августа, и владельцы выслали телеграмму с просьбой поставить ее там на прикол. Рейсы американских судов в Европу тоже отменили, а посол Кеннеди отчаянно телеграфировал из Лондона, сообщая о целой армии американских туристов, оказавшихся в опасности, — ему удалось добиться, чтобы за ними прислали корабли. Должны были прийти «Вашингтон», «Манхэттен» и «Президент Рузвельт», но никто не знал, когда это произойдет. Так что «Аквитания» осталась единственным судном, имевшим твердую дату отплытия. Но и у нее это был последний пассажирский рейс.

Все хорошо понимали, насколько опасным будет это путешествие через океан. Рассказывали ужасающие истории о немецких подводных лодках. Однако «Аквитания» благодаря некоторым особенностям конструкции меньше других судов была подвержена опасностям атаки из глубины, В Европу она шла с потушенными фонарями, постоянно меняя направление. Так что возвращение в Америку сулило быть интересным.

У дома на авеню Фош стоял большой черный «дюзенберг». Хиллари, Ник, Джонни и няня садились в него с угрюмым выражением на лицах. Машина направлялась в Кале, где уже дожидалась нанятая Ником яхта, которая доставит их в Дувр. А там они пересядут на автомобиль, чтобы добраться до Саутхемптона. Путешествие оказалось не столько опасным, сколько утомительным. Когда они наконец вышли у причала, где стояла «Аквитания», Хиллари, неожиданно для самой себя, чуть не расплакалась. Она очень боялась, что судно пойдет ко дну. Прежде чем пассажиры начали подниматься на борт, их предупредили о возможной опасности — и Хиллари даже прижалась к Нику, что было уж совсем на нее не похоже. Всех предупредили, что пассажир, поднимаясь на борт судна, принадлежащего одной из воюющих сторон, должен знать, что корабль может быть потоплен без предупреждения. Это сообщение произвело свое действие, и все трое Бернхамов крепко обняли друг друга, прежде чем подняться на борт. Нику удалось достать для них только одну маленькую, душную каюту с тремя койками: одна, самая приличная, предназначалась Хиллари, а две другие, расположенные одна над другой, — для Джонни и его няни. Зато у них был отдельный туалет.

Ник оставался с сыном, пока не прозвучал последний сигнал к отплытию, и в последний миг сжал Джона в объятиях.

— Будь большим мальчиком, тигренок, я тебе поручаю заботиться о маме. Слушайся ее на корабле. Это очень важно.

— Ой, папочка… — Голос его дрожал почти так же, как и голос отца. — Как ты думаешь, мы утонем?

— Ну, конечно, нет. А я каждый день буду думать, что у вас все хорошо. А как только вы приедете, мама даст мне телеграмму.

— А щенок? — Собачка дрожала под кроватью. Джонни пронес ее на корабль тайком, чтобы никто не заметил. Никаких домашних животных на корабль не допускали, но англичане любят собак, и Джонни надеялся, что с ней ничего не сделают, даже если обнаружат ее во время плавания. — А что я буду делать со щенком, если корабль станет тонуть?

— Не станет. Но если бы это и случилось, нужно будет просто крепко держать его на спасательном жилете. — Ник повернулся к жене, не выпуская сына из рук. — Береги себя, Хил… себя и Джона… — Он снова посмотрел на сына, который без стеснения плакал, глядя вверх, на отца.

— Хорошо, Ник. И ты тоже — береги себя здесь. — Судорожно сглотнув, Хиллари прижала его к себе. — Возвращайся скорее.

В эти последние мгновения на борту корабля стена ненависти между ними, казалось, пошатнулась. На нее просто не оставалось времени. Они вдруг остро ощутили, что могут больше никогда не увидеть друг друга. Няня истерически рыдала, сидя у себя на койке. Это будет еще то плавание, предчувствовал Ник. Он только молил Бога, чтобы «Аквитания» благополучно пересекла океан.

Он стоял один на причале и неистово махал рукой, пока еще различал их лица и фигуры, а затем, уверенный, что сын его больше не видит, закрыл лицо руками и зарыдал. Докер, проходивший мимо, деликатно кашлянул, остановился и, похлопав Ника по плечу, сказал:

— Все будет нормально, приятель… Это корабль так корабль… я как раз только что на нем из Нью-Йорка… идет как ветер, да уж… фрицам за ним не угнаться.

Ник кивнул, благодаря рабочего за эти ободряющие слова, но ответить был не в состоянии. Он чувствовал себя так, словно его жизнь и душа уплыли на этом корабле. Он зашел в зал ожидания, чтобы выпить воды, и заметил на стене список пассажиров «Аквитании». И как будто это снова могло приблизить его к Джонни, он стал просматривать список и скоро нашел в нем своих. «Миссис Николас Бернхам, мистер Джон Бернхам…» Фамилия няни была указана в самом конце, и Ник пробежал глазами весь список. Внезапно его сердце обдало холодом. Внизу значилось: «мистер Филипп Маркхам».

Глава семнадцатая

Обычно «Аквитания» брала на борт три тысячи двести тридцать пассажиров, а численность экипажа доходила до девятисот семидесяти двух человек, но на этот раз, благодаря тому, что с корабля убрали часть мебели и поставили дополнительные койки, «Аквитания» взяла на четыреста человек больше. Каюты были забиты до отказа — несколько семей, привыкших к просторным роскошным апартаментам, такие, как Хиллари с Джоном, теперь теснились в одной-единственной каюте. Но этот рейс был совершенно необычным. Обед подавали в пять, а то и в четыре часа, и после захода солнца корабль полностью погружался в темноту. Пассажирам рекомендовали с наступлением сумерек вообще не выходить в коридор во избежание несчастных случаев. Все окна и иллюминаторы были закрашены черной краской, так что и туалетом приходилось пользоваться, не включая света, — приходилось привыкать и к этому. Большинство пассажиров были американцы, хотя англичан тоже было много — эти держались очень спокойно, к обеду неизменно являлись в черных галстуках и обсуждали военные новости, вовсе не считая это несвоевременным из-за того, что началась война.

Что касается самого корабля, те помещения, которых не затронули переделки, все еще сохраняли ауру элегантных викторианских гостиных и являли странный контраст с развешанными по стенам плакатами, где разъяснялось, что следует делать в случае нападения германской подлодки.

На второй день плавания Джон успокоился настолько, что Хиллари решилась познакомить его с Филиппом Маркхамом. Она объяснила сыну, о что Филипп — ее старый друг еще по Нью-Йорку и теперь они случайно встретились на корабле, но, когда Хиллари и Филипп разговаривали, Джон смотрел на них с откровенным подозрением. На следующий день он увидел, как они вдвоем гуляют по палубе, и сказал няне:

— Я его ненавижу.

Няня выбранила его, но Джон как будто не обратил на это внимания, а вечером то же самое повторил матери. Она дала ему пощечину. Всей ладонью, звонко. Но он даже не заплакал.

— Делай со мной что хочешь. Но когда я вырасту, я буду жить с папой.

— Но ведь и я буду вместе с вами.

Руки Хиллари дрожали, но голос она уже контролировала. Ребенок оказался слишком сообразительным для его возраста и слишком хорошо понимал все про взрослых. Хиллари была рада, что он, по крайней мере, не может рассказать обо всем Нику. «Интересно, видел ли он, как мы целовались», — подумала Хиллари. Прошлую ночь она провела в своей постели, хотя и не по собственному желанию. Просто Филипп делил каюту с тремя другими мужчинами.

— Что значит ты будешь жить с папой? А я?

— А ты не будешь. Бьюсь об заклад, ты будешь жить с ним. — Джону не хотелось даже произносить это имя, даже показывать, что он запомнил, как зовут человека, с которым познакомила его мать.

— Какая ерунда.

Но ведь именно об этом они недавно говорили с Филиппом. Заботы Ника о сохранении семьи совсем не волновали Хиллари. Вот если бы ей удалось добиться от него согласия на развод, когда она вернется в Америку… Или если она сама получит доказательства его неверности и подаст в суд — тогда-то уж она сможет выйти замуж за Филиппа.

— Я больше не желаю об этом слушать, — заявила Хиллари сыну.

И больше она ничего подобного не слышала. Джон вообще почти не разговаривал с ней. Он проводил время с няней, а чаще всего возился со щенком в каюте. Плавание было тяжелым и утомительным для всех — из-за постоянных поворотов и ночного затмения длилось значительно дольше, чем обычно, так что, когда судно наконец дошло до Нью-Йорка, Хиллари так измучилась, что зареклась еще когда-нибудь подниматься на борт корабля. Никогда в жизни она так не радовалась тому, что оказалась в Нью-Йорке. Несмотря на это, она пробыла там лишь несколько дней, после чего увезла Джонни в Бостон к своей матери, где и оставила его.

— Почему ты меня тут оставляешь? Разве мы не поедем домой? — Джонни никак не мог понять, почему он будет жить у бабушки.

— Я пока поеду туда одна. Нужно сначала привести нашу квартиру в порядок.

Квартира стояла запертой четыре месяца, и Хиллари уверяла сына, что ей придется немало потрудиться, чтобы там снова можно было жить. Но прошло две недели, и бабушка записала внука в бостонскую школу. Она уверяла мальчика, что это ненадолго, что это делается для того, чтобы он не пропустил занятия, пока мама готовит квартиру. Но однажды он подслушал, как бабушка с кем-то разговаривала, и узнал, что отдать его в школу решила она сама, потому что не имела ни малейшего представления, когда Хиллари явится за сыном. Джон понял, что бабушка его обманывает. Он догадывался, почему это происходит, но молчал. Она, наверное, с этим человеком, с мистером Маркхамом… Джон хотел было даже написать обо всем отцу, но внутренний голос подсказал ему, что это не очень удачная мысль. Вдруг папа слишком расстроится. Лучше он все расскажет ему, когда тот приедет. В последнем письме, которое Джонни получил от отца, тот обещал приехать как можно скорее, возможно, даже сразу после Рождества. Но до Рождества еще так долго! Хотя папа и напоминал, что осталось ждать всего два месяца.

У бабушки Джонни чувствовал себя одиноко. Она была старая, и ей все действовало на нервы. Хорошо еще, что она разрешила Джонни взять домой щенка, которого он привез из Франции.

Прошла неделя с тех пор, как Ник писал сыну в последний раз. И вот на небольшом приеме в американском консульстве он неожиданно столкнулся с Арманом и Лианой. Де Вильеры впервые за несколько месяцев вышли в свет Лиане казалось, что за лето ее знакомые заметно постарели. Сама она была в весьма эффектном платье из черного атласа, но выглядела очень усталой. Напряжение сказывалось на всех, хотя внешне Париж сохранял спокойствие. Все еще продолжали переживать падение Варшавы — это случилось месяц назад Поляки доблестно сражались, но семнадцатого сентября Советы ударили с востока, и к двадцать восьмому все было кончено, несмотря на все усилия, в том числе и на помощь Ника. Восточная сестра Парижа пала.

— Как у вас дела?

Ник оказался соседом Лианы, Арман сидел на другом конце стола. «Де Вильер постарел лет на десять», — думал Ник, смотря на Армана. Было видно, что тот работает по пятнадцать-восемнадцать часов в сутки. Сейчас он казался просто стариком — а ведь ему всего пятьдесят семь.

— У нас все хорошо, — тихо сказала Лиана, — Арман работает, забывая себя.

Но как это подтачивает силы. Ради родной страны он будет подстегивать себя до тех пор, пока не свалится. Теперь почти все время Лиана оставалась с девочками одна, но она и не возражала. Другого выбора не было. Она вызвалась помогать Красному Кресту — здесь она не могла сделать много, но кое-что все-таки делала. Сейчас они занимались отправкой евреев из Германии и Восточной Европы через Францию за границу — по крайней мере она знала, что спасает человеческие жизни. Их отправляли в Южную Америку и Соединенные Штаты, в Канаду и Австралию.

— А как мой маленький друг Джон? — Лиана улыбнулась Нику.

— У него все в порядке. Хотя я даже не знаю точно, где он в настоящий момент. — Ник думал, что сын в Нью-Йорке, но в последнем письме Джонни сообщал, что живет у бабушки в Бостоне. Возможно, он приехал туда погостить, чтобы бабушка увидела его и не волновалась.

Лиана не совсем его поняла:

— Разве он не здесь, не с вами? Ник покачал головой.

— Они уплыли на «Аквитании» еще в сентябре — последним рейсом. Видите ли, я думал, что он в Нью-Йорке, но он написал мне из Бостона. У него там бабушка.

— Неужели вы отправили его одного? — в изумлении спросила Лиана.

Это был тот самый корабль, на котором их хотел отправить домой Арман.

— Нет, он ехал с матерью. Я не хотел оставлять его здесь. Мне куда спокойнее, зная, что они в Штатах.

Лиана кивнула. Это было разумно, хотя она сама поступила иначе. У нее даже мелькнула мысль, что Хиллари оставила мужа без всякого сожаления. До нее тоже доходили слухи о Хиллари и Филиппе Маркхаме — иностранцев в Париже было немного и жили они в тесном контакте друг с другом, так что сплетни разлетались мгновенно. Но Лиана думала не о Хиллари, а о Нике — каково ему сейчас вдалеке от сына? Он тоже выглядел усталым, хотя и не настолько, как Арман. Ей вспомнился их последний разговор на корабле. Как, интересно, складывается его жизнь? Казалось, минула уже тысяча лет с тех пор, как они приехали во Францию, а ведь прошло всего четыре месяца.

— А как вы?

— Вроде бы хорошо.. — Он понизил голос, чтобы сказать то, что думает. Лиана располагала к откровенности. Такой уж она была. — Сейчас я пожинаю плоды своих ошибок и неверных решений.

Она поняла, о чем он говорит — о своих германских контрактах.

— Вы не единственный, кто принимал неверные решения, имея дело с Германией. Вспомните, что говорят сейчас в Штатах. Рузвельт старается обеспечить себе новый президентский срок на выборах, обещая американцам, что они не будут втянуты в войну. Но это же безумие.

— Уилки говорит то же самое. Они могли бы с успехом быть в одной команде.

— Как вы думаете, кто из них победит? — спросила Лиана. Хотя и странно было беседовать сейчас о выборах в США, когда Европа объята войной.

— Разумеется, Рузвельт.

— Но это будет уже третий срок.

— Вы в этом сомневаетесь? Она улыбнулась.

— Нет, пожалуй.

С Ником было легко говорить. Лиане казалось, что она наткнулась на островок здравого смысла посреди окружавшего кошмара.

Званый обед закончился рано, и Арман с Лианой уехали. Они сидели на заднем сиденье «ситроена», который вел шофер правительственной службы. Всю дорогу Арман зевал и похлопывал жену по руке.

— Я заметил, там был Бернхам. Так и не удалось с ним поговорить. Как у него дела?

— Хорошо.

В их разговоре на приеме не было тех откровений, как на корабле. Но этого и следовало ожидать.

— Удивительно, что он еще здесь.

— Он собирается домой после Рождества. А его жена и сын уже в Америке. Они уплыли на «Аквитании».

— Наверное, с Филиппом Маркхамом.

— Ты тоже об этом слышал? — Лиана с удивлением взглянула на мужа. Тот усмехнулся. Он никогда не упоминал о делах Ника, и она сама узнала об этом от знакомых американцев. — Арман, есть ли на свете что-нибудь, чего ты не знаешь?

— Очень надеюсь, что нет. Информация — это моя профессия. — Знал он и о секретных контрактах Бернхама с Польшей, но промолчал об этом. Он только мельком взглянул на шофера, хотя тому можно было доверять, он прошел высший уровень проверки службами государственной безопасности.

— Вот как? — Лиана немного удивилась. Раньше она бы не так определила род занятий мужа. Но теперь все меняется.

Арман незаметно переменил тему разговора.

— Было так приятно видеть тебя сегодня такой нарядной, дорогая. Как в старые добрые и мирные времена.

Она медленно кивнула. Его слова все не выходили у нее из головы, но она не хотела расспрашивать его в машине. Она заметила, как он взглянул на шофера. И сама Лиана уже не раз задумывалась над тем, чем же ее муж сейчас занимается? Он никогда не рассказывал о том, что делает у себя в кабинете. Говорил только о новостях, которые затем все равно попадали в газету. Он стал значительно более скрытен, чем раньше И уставал, как никогда. С августа они ни разу не занимались любовью. И Лиана подозревала, что сегодняшний вечер эту традицию не нарушит Еще до того, как машина вывернула на площадь Пале-Бурбон, Арман задремал. Лиане пришлось его разбудить. Они поднялись наверх, и, пока Лиана раздевалась, он уже успел лечь в кровать и крепко заснуть.

Глава восемнадцатая

Тридцатого ноября, через два дня после того как на праздничных столах повсюду в Соединенных Штатах появились индейки, советские наземные и воздушные силы вторглись в Финляндию. Арман, как обычно, находился на работе. Лиане уже казалось, что рушится не только Европа, но и их брак. Раньше она думала, что, заботясь о нем, служит Франции, но в последнее время он все более отдалялся от нее. Дома постоянно молчал, думая о чем-то своем, даже дочери не привлекали его внимания. О сексуальной жизни вообще не было никакой речи.

Всю свою энергию Арман отдавал Франции, но не позволял Лиане поделиться с ним своей. Теперь он уже не рассказывал ей абсолютно ничего, а она перестала расспрашивать. Казалось, она с дочерьми живет отдельно от него, и девочки это тоже замечали, хотя из уважения к Арману она старалась их разубедить.

— Папа просто очень занят. Вы же знаете, сейчас война.

Но сама Лиана не могла не задуматься — только ли война всему виной. В любой час дня и ночи у него были какие-то секретные встречи, пару раз он уезжал на все выходные и отказывался объяснить, где был и с кем. У нее даже мелькали мысли, не завел ли Арман любовницу, но всерьез она в это не верила.

Что бы там ни происходило в его жизни — жене в ней не было места С таким же успехом Лиана могла бы жить в Штатах — так редко они виделись. Она все чаще вспоминала о Нике Бернхаме — как живется ему одному, без сына, в огромном доме на авеню Фош?

По сути дела, Ник был куда более одинок, чем Лиана. С ней рядом, по крайней мере, были дочери. У него же не было никого. От Хиллари он не дождался ни единого слова с тех пор, как посадил ее в сентябре на борт «Аквитании». Письма приходили только от Джонни, да еще одно — от тещи. Единственное, что он смог понять из него, это то, что Хиллари чем-то очень занята в Нью-Йорке и по каким-то невразумительным причинам Джонни приходится пока жить у нее. Ник прекрасно знал, чем именно занята Хиллари. То ли Филиппом Маркхамом, то ли кем-то еще. Она хотела уделять ребенку времени не больше, чем это было летом. У Ника сжималось сердце, когда он вспоминал о Джонни, которого мать фактически бросила на бабушку, но ничего не мог поделать. Сначала он планировал уехать из Парижа сразу же после Рождества, но в последние недели понял, что это вряд ли получится. Ник взял на себя определенные обязательства и теперь должен был остаться и помогать французам. Теперь он рассчитывал вернуться в Нью-Йорк хотя бы в апреле, но сыну об этом пока не писал, не хотел травмировать ребенка — а вдруг удастся уехать раньше. Он просто написал: приеду скоро. Своим служащим в Нью-Йорке он по телеграфу поручил купить целую гору рождественских подарков и отвезти в Бостон. Подарки, конечно, не заменят папу и маму, но все-таки это было хоть что-то. По крайней мере, больше Ник ничего не мог сделать. А у него самого в Париже на Рождество не было и этого.

Ник стоял в отделанной резными панелями библиотеке, откуда, бывало, смотрел из окна, как Джонни играет во дворе. Теперь тут не было никого и ничего. Деревья стояли голые, трава стала пепельно-серой, в доме не раздавалось ни звука… Ни рождественской елки, ни веселых песен, ни радостных лиц… никто с волнением не ждет — что там будет, в рождественском чулке. Слышались только гулкие звуки его собственных шагов — он поднимался наверх в спальню с бутылкой бренди в руках. Последняя из тех, что он купил еще до войны. Единственное, чего он сейчас хотел — забыться, немного отдохнуть от беспокойства и боли за сына. Но даже бренди не помогало — он понял это после первых трех рюмок и забыл о бутылке. Алкоголь не успокоил, а, напротив, еще больше обострил его чувства. Ник сел писать письмо Джонни — как он скучает без него и насколько следующее Рождество должно быть лучше нынешнего. Когда настала ночь, Ник Бернхам был доволен, что теперь можно задернуть шторы, выключить свет и забыться сном.

Глава девятнадцатая

Следующие четыре-пять месяцев были временем неопределенности. Это время во Франции прозвали «странной войной» — не происходило ровным счетом ничего. Французские войска твердо стояли на «линии Мажино», готовые защищать свою страну, но делать этого им не приходилось. Жизнь в Париже текла своим чередом, почти так же, как и раньше. Пережив первое волнение, все вернулось на круги своя — все здесь происходило совершенно иначе, чем в Лондоне, где ввели строгое и досадное нормирование продуктов, где ревели сирены, где воздушные тревоги происходили чуть ли не еженощно. Нет, в Париже все шло по-другому.

Это создавало подспудное напряжение, усиливавшееся чувством обманчивой безопасности, уверенности в том, что никаких перемен не будет и в будущем. Арман продолжал пропадать на своих секретных встречах, а Лиана вместо того, чтобы поддерживать мужа, все больше раздражалась. Он мог, по крайней мере, сказать ей, чем занимается. Ведь раньше он ей всегда доверял, но теперь, очевидно, никакого доверия не было и в помине. Арман продолжал отдаваться своей загадочной работе, порой пропадая на несколько дней подряд. В таких случаях ей звонили и тихо сообщали, что мсье уехал из города.

Спокойствие, разлившееся по Парижу, позволило Нику продолжить свою работу. В воздухе повисло ощущение того, что так будет продолжаться до бесконечности. Ник чуть было не уехал домой в апреле, как и собирался, но в Париже шла такая мирная жизнь, что он решил остаться еще на месяц, чтобы упрочить все, что ему удалось сделать. Однако этот месяц и оказался решающим. Раковые метастазы, незаметно распространившиеся, внезапно прорвались наружу. Десятого мая Гитлер напал на Бельгию, Нидерланды и Люксембург. Четырнадцатого мая капитулировали датчане, и после этого немцы вторглись на север Франции. Все вокруг опять всколыхнулось, повсюду царили волнение и тревога, каких не было с прошлых августа — сентября. Затишье кончилось, сменившись страхом. Теперь стало ясно: Гитлер просто откладывал нападение на Европу. Опять британцы оказались правы. Когда Лиана попыталась обсудить это с мужем, Арман ничего ей не сказал. Он по-прежнему с головой уходил в свою секретную деятельность.

Двадцать первого мая пали Амьен и Аррас, а через неделю, двадцать восьмого мая, официально капитулировала Бельгия. Двадцать четвертого мая началась эвакуация из Дюнкерка и продолжалась одиннадцать ужасных тяжелых дней. До Парижа доходили известия о чудовищных потерях, превосходивших всякие мыслимые предположения. Четвертого июня, когда эвакуацию завершили, Черчилль, выступая в палате общин, поклялся сражаться во Франции, в Британии, на морях — любой ценой. «…Мы будем бить врага на побережье, в местах высадки десантов, на полях и на городских улицах, мы будем бить его на холмах. Но никогда не сдадимся!»

Через шесть дней в войну вступила Италия. А двенадцатого июня произошло то, что все сочли трагедией из трагедий: Париж был объявлен свободным городом. Франция решила не воевать. И вот четырнадцатого июня, в день одиннадцатой годовщины свадьбы Лианы и Армана, нацисты уже маршировали по Парижу, а через несколько часов флаги со свастикой развевались на стенах всех самых значительных зданий города. Лиана видела их и на площади Пале-Бурбон, и глаза заливали слезы, такими отвратительными казались эти красные флаги, бьющиеся на ветру. Армана она не видела со вчерашнего дня и теперь только молилась, чтобы он остался жив. Но горше всего она оплакивала Францию. Французы просили помощи у ее страны, но эту просьбу отклонили, и теперь Париж был в руках немцев. Это разбило бы любое сердце.

Арман зашел домой на минуту после обеда. Он пришел пешком по боковым улицам, чтобы убедиться, что Лиана и девочки вне опасности. Он велел задернуть портьеры и запереть дверь. Немцы не будут никого убивать, но все же лучше не привлекать их внимания. Арман нашел жену в спальне — она сидела и горько плакала. Ни слова не говоря, он крепко прижал ее к себе. Он торопился обратно в свой кабинет. Накануне днем он уже уничтожил несколько ящиков бумаг, но ему предстояло многое просмотреть и отобрать, прежде чем город будет официально сдан немцам. Кабинет премьер-министра Рейно уйдет в отставку послезавтра, сообщил Арман. Они собираются бежать на юг, в Бордо. Лиана вдруг в ужасе посмотрела на Армана.

— Ты собираешься с ними?

— Ну, конечно, нет. Ты что, думаешь, я бы оставил вас здесь одних? — он говорил устало, резко и сердито. До Лианы не доходил смысл его слов.

— Но ты, наверное, должен, Арман…

Об этом мы поговорим позже. А сейчас делай то, что я тебе сказал, — сиди с девочками дома. Успокой их. Пусть прислуга тоже не выходит…

Он оставил ей множество наказов и исчез в одной из узких улочек. После того как немцы вошли в Париж, город как будто вымер. Не работало ни одно кафе. Не было ни прохожих, ни французских солдат. Магазины тоже были закрыты. Те, кто собирался бежать, уехали еще вчера. Те, кто решил остаться, — прятались. К вечеру некоторые отважились выйти на балконы и стояли там, размахивая маленькими немецкими флажками. Когда Лиана увидела это, ей стало тошно. Свиньи, предатели! Ей хотелось кричать, но она только тихо задернула шторы и стала ждать Армана. Все эти дни она размышляла, что же теперь делать. Никакого выхода не было. Они оказались в руках немцев. Когда она приняла решение остаться в Париже вместе с Арманом после начала войны, она понимала, что это рано или поздно случится. Но в глубине души она все-таки не верила — Париж не сдается. Он и не сдался. Его сдали.

Арман вернулся домой почти на рассвете через два дня. Он был каким-то необычно тихим и бледным. Ни слова не говоря, даже не раздеваясь, он лег на кровать. Он не спал, ничего не говорил, а просто лежал. Через два часа он поднялся, принял ванну, переоделся под испытующим взглядом Лианы. Было ясно, что он уходит, но куда? Его кабинета уже не существовало. Все учреждения перешли в руки к немцам.

— Куда ты?

— Сегодня кабинет Рейно уходит в отставку. Мне надо быть там.

— Тебе придется уехать? Он кивнул.

— И что тогда?

Он печально взглянул на жену. В конце концов придется ей что-то сказать. Уже несколько месяцев он принадлежал только Франции. Это чем-то напоминало роман с двумя женщинами — но у него не было сил на обеих. Арман чувствовал, что предал Лиану, такую терпеливую, доверчивую, любящую. И теперь он должен поделиться с ней. Слишком долго он все держал в секрете.

— Лиана, сегодня Рейно уезжает в Бордо. — Слова почему-то звучали зловеще, хотя двумя днями раньше он уже говорил об этом. И говорил, что сам остается. — Перед тем как он уедет, произойдет церемония официальной капитуляции.

— И нами станут править немцы?

— Не непосредственно. Президентом Франции с одобрения Гитлера станет Филипп Петен. Его поддерживают Жан-Франсуа Дарлан и Пьер Лаваль, два прекрасных морских генерала. — Арман говорил так, будто выступал на партийном митинге. Лиана удивленно взглянула на него.

— Арман, о чем ты? Этот Петен собирается сотрудничать с немцами?

— Для пользы Франции.

Лиана не могла поверить, что он и сам так думает. А где он сам теперь видит свое место? С Рейно и прежним миром — или с Петеном и теми, кто сговорился с немцами? Она едва смогла заставить себя задать ему такой вопрос, но это было необходимо.

— А ты?

И только в этот миг Лиана поняла, что он ей уже ответил. Двумя днями раньше, когда говорил, что Рейно уезжает на юг. Он сказал, что остается. Она пошатнулась, вспомнив об этом, и присела на край кровати, не в силах говорить, а только смотрела на мужа широко раскрытыми глазами.

— Арман, ответь мне.

Сначала он ничего не сказал, только медленно сел рядом. Возможно, он мог и раньше рассказать ей больше. Он так скучал по ней. Но делал это ради нее самой, не желая втягивать ее в очень опасные дела.

— Арман… — Слезы медленно текли из ее глаз.

— Я остаюсь с Петеном. — Слова упали, как камни. Но стоило это сказать — и гора как будто свалилась с плеч. Лиана только плача покачала головой и в отчаянии взглянула на мужа.

— Я тебе не верю.

— Я должен.

— Но почему? — Это было единственное слово обвинения, слетевшее с ее губ. Он ответил ей шепотом.

— Так с смогу лучше служить Франции.

— С Петеном? Ты сошел с ума! — крикнула она, но вдруг заметила в глазах мужа какое-то странное выражение. Он очень спокойно сидел перед ней. — Что ты хочешь этим сказать? — Она понизила голос.

Он взял ее за руку.

— Милая моя Лиана, какая же ты хорошая… Такая храбрая, сильная… Этой зимой ты была сильнее, чем подчас бываю я… — Он вздохнул и заговорил тихо, так, чтобы слышала только она. — Петен доверяет мне. Мы с ним знакомы еще с первой мировой. Я сражался под его началом, и он считает, что я останусь и сейчас его верным товарищем.

— Арман, что ты говорить? — Они оба говорили шепотом, хотя Лиана не вполне отдавала себе отчет почему, и вдруг она поняла: сейчас он ей скажет, чем занимался все эти месяцы.

— Я же тебе сказал, что остаюсь в Париже и буду работать с Петеном.

— На немцев? — Теперь это было уже не обвинение, а вопрос.

— Так будет казаться.

— А на самом деле?

— Я буду работать на других — всеми возможными способами. Начнется сопротивление. Правительство, возможно, уедет в Северную Африку. Я буду постоянно поддерживать связь с Рейно, с де Голлем, с другими.

— Но если тебя разоблачат — это же смерть! — Слезы, которые было просохли, полились с новой силой. — Ради Бога, что ты делаешь?

— Единственное, что я могу делать. Я слишком стар, чтобы вместе с другими уйти в леса. Да и там я не смогу работать с полной отдачей. Всю жизнь я на дипломатической работе. Тут я понимаю, как смогу помогать. Я ведь говорю по-немецки… — Он не закончил — Лиана порывисто обняла его.

— Но если что-то случится, я этого не переживу.

— Ничего не случится. Я буду предельно осторожен.

Со мной все будет в порядке. — Лиана внезапно поняла, что именно он сейчас скажет. Как бы она хотела не слышать этих слов. — Тебе с девочками надо вернуться в Штаты, и как можно скорее.

— Я не хочу покидать тебя.

— Выхода нет. Я не имею права оставлять тебя здесь.

Вам надо было уехать еще в сентябре. Просто мне хотелось, чтобы ты была со мной… — Голос его дрогнул, затем он снова заговорил Он знает, как тяжело пришлось Лиане последние девять месяцев, ему было очень жаль ее. Он поступил как эгоист, оставив жену в Париже. Но теперь все изменилось. — Если ты останешься, моя работа станет во много раз опаснее. Лиана, пойми… девочкам нельзя оставаться в оккупированном городе.

Лиане оставалось надеяться, что он еще долго не сможет их отправить. Ее ужасала мысль о том, как он останется во Франции один и будет втайне подрывать режим Петена.

Арман ушел на совещание с Петеном и немцами. Но несмотря на страх мужа, Лиана вдруг почувствовала себя удивительно легко, как не чувствовала себя все эти долгие месяцы. Она все время подозревала, что он занят какой-то особой работой, но не знала, чем именно, и это незнание убивало ее. В душу закрадывалось недоверие к Арману, она начинала его подозревать. И сейчас чувствовала себя виноватой перед ним за эти пустые подозрения. А еще она испытывала по отношению к нему чувства, которых не было уже давно, — нечто вроде страстного уважения и любви. Он наконец доверился ей. Он верил ей, а она верила в него — так же, как когда-то, в самом начале их отношений. Париж пал, но их брак восстал из руин. С легким сердцем Лиана встала и пошла готовить дочерям завтрак.

В тот день Петен официально стал главой Франции. Как и предсказывал Арман, Рей но бежал в Бордо, а бригадный генерал Шарль де Голль прибыл в Лондон договариваться о переброске войск в Северную Африку. Черчилль обещал всемерно помогать французскому Сопротивлению. Де Голль по радио обратился к французам с краткой речью, в которой просил всех преданных родине французов «продолжать сражаться». Лиана с воодушевлением слушала эту речь по радиоприемнику, спрятанному у нее в гардеробной, на тот случай, если в дом ворвутся немцы. Арман предупредил ее сразу после падения Парижа, что теперь ни один человек не может чувствовать себя полностью вне опасности. Ночью она пересказала речь де Голля Арману. Он же в свою очередь сообщил ей, что ищет подходящий корабль. Они должны уехать как можно быстрее — он настаивал на том, что они должны уехать, и не хотел слушать никаких возражений. Если они уедут позже, это может вызвать подозрения у Петена — почему вдруг жена де Вильера уезжает? А сейчас, сразу после захвата Парижа, он еще сможет объяснить, что она, американка, не одобрила его лояльности к новым властям, что они разошлись во взглядах, и она решила уехать домой.

Через четыре дня Арман побывал в Компьене, городке на севере Франции, и там своими глазами видел, как Гитлер, Геринг и Кейтель, глава гитлеровского верховного командования, объявили условия оккупационного режима и стали официальными хозяевами Франции. Эта церемония разрывала ему душу. А когда оркестр заиграл «Deutschland, Deutschland tiber Alles», Арман стоял в полуобморочном состоянии, но при этом улыбался, молясь в душе, чтобы день окончания оккупации пришел скорее. В этот миг он бы с радостью отдал жизнь за то, чтобы вырвать Францию из рук нацистов. Когда ночью он вернулся к Лиане, она не узнала мужа. Сколько лег он выглядел бодрым, моложавым мужчиной, а теперь в одночасье стал стариком. И в постели, впервые за долгое время, он повернулся к ней и коснулся ее со страстью и нежностью, которых она так давно ждала. Потом они лежали рядом, думая каждый о своем. Арман пытался выкинуть из памяти события дня. Ему казалось, что прямо перед ним изнасиловали ею родину, его любовь, его жизнь. Лиана, опершись на локоть, посмотрела на него — из глаз Армана медленно катились слезы.

— Не стоит, дорогой мой, — Лиана прижалась к мужу — Это когда-нибудь кончится, и может быть, скоро. — Как бы ей хотелось, чтобы Арман был сейчас в Бордо вместе с другими, а не плясал под немецкую дудку здесь, в Париже.

Он тяжело вздохнул и повернулся к жене.

— Мне надо кое-что сказать тебе, Лиана. — Что еще он может сказать? В ее глазах промелькнул страх. — Я уже подыскал корабль, на котором вы с девочками сможете уехать. Это фрахтовое судно, оно стоит у Тулона. Думаю, немцы о нем еще не знают, да оно их вряд ли заинтересует. Мне сообщили о нем подпольщики. Судно стоит довольно далеко от берега, мимо проходил рыбацкий баркас, и оттуда команде сообщили о сдаче Франции. Сейчас они ждут. Собирались идти в Северную Африку и служить законному правительству, но во Франции осталось еще много таких, как вы, тех, для кого это последний шанс вырваться из страны. В Тулон я отвезу вас сам, а на борт вас доставит лодка. Конечно, все это опасно Но оставаться здесь для вас еще опаснее.

— Куда опаснее здесь будет для тебя, Арман., — Лиана тихо поднялась и села, печально глядя на единственного в жизни мужчину, которого любила. — И почему ты не уехал в Северную Африку на службу к, правительству? Он только покачал головой.

— Не имею права. У них там своя работа, у меня здесь — своя — Он печально улыбнулся — А у тебя — своя. Ты должна уехать и увезти с собой мой секрет и наших детей. Ты должна заботиться о них до тех пор, пока не кончится это безумие. А потом ты опять вернешься ко мне. — Он вздохнул, губы скривились в горькой улыбке. — К тому времени я, наверное, уже выйду в отставку. Но кто знает, когда это будет.

— Тебе нужно уйти в отставку сейчас.

— Для этого я еще слишком молод.

— Ты уже достаточно сделал для страны Ты очень многое ей отдал.

— А теперь отдам все без остатка.

Лиана знала, что так оно и будет, и только надеялась, что это не будет стоить Арману жизни.

— А ты не можешь служить Франции иначе, не подвергая жизнь опасности?

— Лиана… — Он привлек ее к себе и обнял.

Она слишком хорошо знала своего мужа. Если он что-то решил, невозможно заставить его передумать. И она была рада уже тому, что он раскрыл ей правду, перед тем как она уедет. Мысль о том, что муж по собственной воле стал сотрудничать с Петеном, что он оказался предателем, была бы для нее невыносимой. Теперь, по крайней мере, она знала правду.

Она никому не раскроет этот секрет, ведь это может стоить ему жизни. Возможно, когда-нибудь потом расскажет об этом девочкам, но пока они еще слишком малы, чтобы понимать такие вещи.

.Ей пришлось собрать все силы, чтобы решиться спросить Армана о том, что она должна была знать.

— Когда мы едем?

— Завтра ночью.

Лиана сжалась в комок, и, хотя старалась сдерживаться, плечи ее задрожали, и она зарыдала.

— Тише, тише, мой ангел. Mon ange… ca пе vaut pas la peine. He стоит плакать. Скоро мы снова будем вместе.

На самом деле Бог знает когда. Всю ночь они не спали, а лишь лежали рядом. Уже светало, но Лиане не хотелось, чтобы эта ночь подходила к концу.

Глава двадцатая

С выключенными фарами они ехали в Тулон проселочными дорогами во взятой напрокат машине. Арман имел при себе свои новые официальные документы. Лиана была в черном платье и черном шарфе. Девочек она одела в свободные брюки, рубашки и туфли из мягкой кожи. У каждой была небольшая сумка с вещами. Все остальное пришлось оставить во Франции. По дороге почти не разговаривали. Когда дети уснули, Лиана все время смотрела на Армана, как бы желая впитать в себя последние часы, проведенные с ним. Все еще не верилось, что через несколько часов они расстанутся.

— Это даже хуже, чем когда я заканчивала университет, — постаралась улыбнуться Лиана.

Оба вспомнили тот год их помолвки, когда ему приходилось жить в Вене, а она заканчивала Миллз-колледж в Окленде. Но теперь — и они оба отдавали себе в том отчет — разлука может затянуться куда больше, чем на год. И никто не может предугадать — на сколько. Гитлер крепко держал Европу за горло, и требовалось немалое время, чтобы ослабить его хватку. Лиана знала: Арман приложит все усилия, чтобы это произошло скорее, и таких преданных родине людей оказалось много. Даже няня девочек. Когда Лиана сообщила ей, что она с детьми возвращается в Америку, но взять с собой гувернантку не сможет, мадемуазель несказанно удивила ее, прямо заявив, что и так хотела уходить. Она не собирается работать на сторонника Петена. А потом в запале призналась даже, что собирается присоединиться к бойцам Сопротивления в самом сердце Франции. Это было смелое признание, но она доверяла Лиане, и обе женщины в слезах обняли друг друга. Когда гувернантка уходила из дома, девочки горько рыдали.

Так начался тот длинный мучительный день прощаний. Но хуже всего было уже в Тулоне, когда на скрипучем дощатом причале Арман подтолкнул дочерей к крепышу рыбаку, стоявшему в лодке. Девочки плакали, прижавшись друг к другу, а Лиана бросилась к Арману и обняла его в последний раз. Ее глаза продолжали умолять его, но голос не слушался.

— Арман, поедем с нами… Милый, пожалуйста…

Но он только качал головой. Он стоял перед ней, выпрямившись во весь рост, обхватив ее сильными руками.

— Я должен остаться. — Он еще раз посмотрел на дочерей. — Помни, о чем я тебе говорил. Я буду писать — официально или через подпольную сеть — когда смогу. Даже если известий от меня не будет — верь: со мной все хорошо… верь, любовь моя… будь храброй… — Его голос дрогнул, в глазах появились слезы, но затем он посмотрел ей в лицо и улыбнулся: — Лиана, всем сердцем, всей душой я люблю тебя. — Она задыхалась от рыданий, он поцеловал ее в губы, а затем подвел к рыбаку. — Храни вас Господь, любовь моя… Au revoir, mes filles, прощайте, девочки…

Лодка отчалила, а он остался на причале. Арман долго махал ей вслед, и в наступающих сумерках они видели его в костюме в елочку с развевающимися на ветру седыми волосами. «Au revoir», — прошептал он еще раз, когда рыбацкую лодку уже поглотила тьма. «Au revoir…» Оставалось только молиться, чтобы это не было прощанием навсегда.

Глава двадцать первая

Так получилось, что до фрахтового корабля «Довиль» им пришлось добираться не один день, а два. Корабль вынужден был отойти дальше в море, чтобы немцы не смогли его обнаружить, но, к счастью, рыбаки из Тулона знали, где его искать. Всю неделю на корабле повторяли один и тот же маневр: уходили в море, затем вновь приближались к берегу, создавая видимость того, что команда занята ловлей рыбы, на тот случай, если немцам придет в голову выяснять, отчего это судно не возвращается в порт.

Но немцам до корабля было мало дела — они наслаждались Францией, ведь Сопротивление еще не набрало полной силы. Внимание оккупантов привлекали кафе, девушки, бульвары. А «Довиль» тем временем стоял на рейде, подбирая пассажиров, которых привозили с берега. Груз остался в Северной Африке, и осадка у корабля была неглубокой — много ли веса в шестидесяти пассажирах, занимавших пятнадцать кают. Среди них большинство составляли американцы, было также два французских еврея, десяток англичан, ехавших с юга Франции, и несколько канадцев. Другими словами, здесь собрались люди, стремившиеся во что бы то ни стало выбраться из Франции и довольные тем, что оказались на корабле.

Весь день они толпились на палубе, по вечерам вместе с командой сидели в переполненной столовой, ожидая, когда наконец корабль отправится в плавание. Капитан обещал, что они тихо снимутся с места этой ночью, но еще должны прибыть женщина с двумя дочерьми — семья французского дипломата.

Когда Лиана с девочками взошли на корабль, они оказались единственными женщинами на борту, но Лиана была настолько измотана двухдневной поездкой в лодке, что сначала не обратила на это обстоятельство никакого внимания. Все два дня в лодке девочки плакали и звали отца, к тому же все трое насквозь пропахли рыбой. Элизабет целый день тошнило, а Лиана не могла думать ни о чем другом, кроме как об Армане. Начало их возвращения на родину начиналось просто кошмарно. Но все-таки оно началось, и надо было взять себя в руки, Лиана обещала Арману следить, чтобы девочки не очень горевали, но сама она, стоило ей только подумать о разлуке, с трудом удерживала слезы. Поднявшись на палубу «Довиля», она едва стояла на ногах, и сопровождавшему их матросу пришлось буквально на руках отнести и ее саму, и девочек в отведенную им каюту. Дети обгорели на солнце, обеих знобило, а Лиана не могла шевельнуться от усталости. Они заперли дверь в каюту изнутри, бросились на койки и заснули.

Лиана не просыпалась до глубокой ночи, пока корабль не начал плавно, но заметно покачиваться. Она выглянула из иллюминатора в ночную мглу и поняла, что они тронулись в путь. Настигнут ли их немецкие подводные лодки, удастся ли добраться до Америки, этого Лиана не знала. Но в любом случае пути назад не было, и Арман не позволил бы им вернуться. Она поправила на дочерях одеяла, тихо прошла к своей койке и снова заснула до рассвета.

Проснувшись, она приняла душ в ванной комнате, которую они делили приблизительно с пятнадцатью пассажирами, — на корабле имелось четыре душевых, и очереди туда были внушительными, но только не ранним утром. Затем она вернулась в каюту, чувствуя себя посвежевшей и проголодавшейся — впервые за трое суток.

— Madame? — в дверь постучали. На пороге появился смуглолицый моряк французского торгового флота. В руке он держал чашечку кофе. — Du cafe?

— Merci.

Она приняла чашку, присела, отпила небольшой глоток дымящегося напитка, и только сейчас ей в голову пришла мысль, что она единственная женщина на этом корабле, а значит, за ней здесь будут ухаживать, как никогда. Вряд ли это справедливо, подумалось ей, ведь все здесь «в одной лодке». Она усмехнулась этому невеселому каламбуру. Насколько она не хотела покидать Францию и Армана, настолько же сейчас она была рада тому, что оказалась наконец на корабле. Лиана дала себе слово, что будет помогать во время плавания всем, чем только сможет, но когда вместе с дочерьми она вышла в столовую, то сразу же убедилась — здесь и без нее обходятся прекрасно: все было отлично организовано.

Пассажиров кормили в три смены, все ели быстро и уступали свои места другим. На корабле царила атмосфера товарищества и взаимопомощи, и никто не смотрел на нее дерзким взглядом. Некоторые мужчины дружески заговаривали с девочками. Большинство из них были американцы, по той или иной причине не сумевшие уехать из Франции в самом начале войны. Лиана скоро узнала, что без малого человек десять среди них были журналисты, двое канадцев оказались врачами, а остальные в основном — бизнесмены, которых дела или другие причины задержали во Франции.

Говорили о Гитлере, о сдаче Франции, о том, как легко Париж раскрыл перед врагом ворота… кто-то вспоминал последнюю речь де Голля… кто-то говорил о Черчилле. Комната наполнилась слухами, разнообразнейшими интерпретациями событий, обрывками сплетен… Внезапно кают-компанию пересекла знакомая фигура. Лиана не могла поверить своим глазам — это был он. Высокий, светловолосый, в морском костюме, почти трещавшем по швам в плечах, и брюках, более чем коротких. Когда он повернулся, чтобы налить себе кофе из кофейника, их глаза встретились, как будто он почувствовал на себе ее взгляд. Он смотрел на Лиану с таким же недоверчивым выражением в глазах, затем лицо расплылось в широкой улыбке. Он покинул свое место, поспешно подошел к ней, пожал ей руку и обнял девочек.

— Черт возьми, что вы-то тут делаете?

Ник Бернхам, широко улыбаясь, глядел на Лиану и, заметив, что она смотрит на его брюки, объяснил:

— Мой багаж упал за борт, когда я сюда добирался. Черт, как здорово, что я снова вас вижу. А где Арман? — Он огляделся, ища его глазами, а затем внезапно обо всем догадался, увидев, как помрачнела Лиана.

Она ответила тихо:

— Он остался в Париже.

— Наверное, собирается в Северную Африку?

Ник понизил голос, а у нее не хватило мужества произнести, что ее муж остался в Париже с Петеном.

Она заглянула ему в глаза и кивнула.

— Какая удивительная судьба, Ник. Всего год назад мы с вами оказались вместе на «Нормандии», а теперь, посмотрите, где мы. — Она улыбнулась, взглянув на его брюки. Затем они оба печально оглянулись по сторонам. — Франция в руках врагов… мы бежим, спасаем жизнь… кто бы мог поверить… — Она снова взглянула на Ника. — А я думала, вы давно уехали.

— Я оказался недостаточно сообразительным. Было так тихо, я решил поболтаться здесь еще с месяц, и вдруг все полетело к черту, и оказалось, что уехать невозможно. Я ведь мог уплыть еще в марте на «Королеве Марии», а вместо этого… — Он усмехнулся. — И все-таки мы плывем домой. Возможно, не с такими удобствами, как плыли сюда, но, черт возьми, разве это имеет какое-то значение?

— Как дела у Джона?

— Вроде бы все хорошо. Я теперь еду домой и вызволю его, а то ведь он до сих пор живет у бабушки. — Тень печали пробежала по его лицу. Какой сложной была их жизнь — они несли свою боль в себе. Внезапно Ник увидел три свободных места. — Садитесь поешьте Я вас потом найду, и мы поговорим.

— Ну что ж, на этот раз обойдемся без теннисного корта? — улыбнулась Лиана.

Эта встреча казалась такой неожиданной и странной, но какое она принесла облегчение! Внезапно трагедия бегства от войны уменьшилась до размеров нелепого и немного смешного приключения. Лиана видела, что Ник думает о том же.

— Просто какое-то безумие! Но самое безумное в том, что мы встретились.

Накануне Ник целый день раздумывал, как все остальные узнали о существовании этого корабля. Но ведь узнали, раз они здесь. Подобралась отличная компания: «Пароходные линии Крокетта» (благодаря Лиане), «Бернхам сталь» (это он сам), два профессора из Гарварда (они месяц назад закончили свои дела в Кембридже и теперь мечтали вернуться в Америку), и можно еще продолжать и продолжать. Ник вернулся к своему столику, взял чашку кофе и снова подошел к Лиане поболтать еще минуту-другую, прежде чем ему придется уступить свое место следующему. Во время плавания у них будет достаточно времени для разговоров.

Никто не знал, сколько времени займет путь в Нью-Йорк. Это зависело от того, насколько сильно корабль будет отклоняться от курса, чтобы избежать опасностей, которые предвидел капитан. Нику говорили, что капитан обладает прекрасной интуицией, он уверен, что ему удастся обойти все наиболее опасные участки. Поэтому когда позже Ник встретился с Лианой на верхней палубе, он с удовольствием передал ей эту обнадеживающую информацию.

— Ну, старые подружки, как поживаете?

Девочки на солнышке играли в куклы, а Лиана сидела, прислонившись к лестнице, когда Ник, перегнувшись через перила, приветствовал их сверху.

— Мы с вами встречаемся в самых неожиданных местах…

Он вспомнил о событиях, происходивших год назад. Посмотрел на море, затем взглянул на Лиану.

— Помните, на «Нормандии» мой люкс назывался «Довиль». Есть в этом что-то пророческое. — Он тряхнул головой.

— А помните, мы с вами говорили о войне, как будто она могла и не разразиться.

— Арман был уверен, что война неизбежна. Я вел себя как дурак. — Он пожал плечами. — Вы ведь тогда сказали мне — придет день, и вам придется решать, с кем иметь дело, а с кем нет. Вы были правы.

— Но вы в конце концов сделали правильный выбор.

Лиана снова подумала об Армане. Как она сможет объяснить людям, почему он остался с Петеном?

Ник вопросительно посмотрел на Лиану.

— Вам не кажется, что все как-то нереально? Даже не знаю, как объяснить. Как будто я уже год живу на другой планете.

Она кивнула — то же ощущение было и у нее.

— Мы все так поглощены тем, что происходит вокруг.

— Знаете, даже как-то неуютно возвращаться. Ведь там все живут себе, как жили, и им вовсе неинтересно знать о том, что пережили мы. Наш опыт им не нужен.

— Вы действительно так думаете? — Лиана удивилась. Европа вся в огне. Как в Америке могут этого не замечать? Но с другой стороны, Европа далеко, и в Америке все чувствуют себя в полной безопасности. Она кивнула. — Да, вы, наверное, правы.

— А где вы с дочерьми теперь собираетесь жить?

Этот вопрос они обсуждали с Арманом по дороге в Тулон. Он считал, что Лиане лучше всего будет уехать в Сан-Франциско, к дяде Джорджу, но ее больше привлекал Вашингтон. К дяде ехать не хотелось.

— В Вашингтоне у нас друзья Девочки будут ходить в свою прежнюю школу.

Поначалу, если удастся, они остановятся в отеле «Шорхэм», а затем Лиана постарается снять меблированный дом где-нибудь в Джорджтауне, там они смогут переждать войну. Что же касается дяди, то Лиана даже не стала бы ставить его в известность о том, что они вернулись, но все равно он узнает об этом через банк, так что придется его известить. Они с дядей всегда были чужими друг другу, и теперь она боялась, что он начнет настаивать, чтобы она ехала в Сан-Франциско. Для Лианы существовало только одно представление о доме — это место, где она живет вместе с Арманом.

Лиана снова взглянула на Ника и задумалась о его жизни. Ей хотелось о многом порасспросить его.

— Вы теперь возвращаетесь в Нью-Йорк, чтобы снова попытаться связать обрывки вашей прежней жизни? — Это была единственная форма, в какой она могла задать вопрос о его жене. Ник медленно кивнул.

— Прежде всего съезжу за Джонни в Бостон.

Он снова заглянул Лиане в глаза. Он и раньше с ней был откровенным, стоит ли скрывать все сейчас? — О Хиллари я ничего, в сущности, не знаю. Я писал ей несколько раз, давал телеграммы, но она не отвечает. Она телеграфировала шестого сентября, что они благополучно прибыли в Нью-Йорк, а после этого — ни слова. Подозреваю, что Джонни ее почти не видит. Черт возьми! — Его зеленые глаза горели от негодования, Нику даже захотелось рассказать Лиане о том, что он видел имя Филиппа Маркхама в списке пассажиров «Аквитании». До сих пор он об этом не говорил никому.

— Что пишет Джон? Как у него настроение?

— Спрашивая о его сыне, Лиана заглянула Нику в глаза. Она думала о том же, о чем думал он сам: почему Хиллари решила оставить мальчика в Бостоне?

— С ним все нормально. Только скучает. Лиана улыбнулась.

— Могу себе представить, как ему вас не хватает. — Еще год назад она могла убедиться в том, что Ник — прекрасный отец.

— Мне его тоже не хватает. — Едва Ник заговорил о сыне, глаза его посветлели — Незадолго до войны я возил его в Довиль, мы там чудесно провели время.

Они замолчали. Как давно это было… они не могли не вспомнить об оккупации Парижа. Все еще трудно было поверить, что столица Франции в руках захватчиков. Лиана подумала об Армане и его труднейшей миссии Она так боялась за него и ни с кем не могла поделиться своими страхами Ни с кем. Даже Нику она не имела права ничего рассказать.

Ник в свою очередь наблюдал за лицом Лианы, и ему показалось, он понимает, что ее тревожит. Конечно же, она думает об Армане. Лиана тем временем неотрывно смотрела на море Ник слегка коснулся ее руки.

— С ним будет все хорошо, Лиана. Он человек умный и сможет за себя постоять.

Лиана кивнула, но ничего не ответила. Достаточно ли он умен, чтобы обманывать немцев?

— Знаете, когда в прошлом году я посадил Джонни на этот чертов пароход, я чуть не потерял сознание на причале, как только представил себе, что их могут атаковать немецкие подлодки. Но доплыли они нормально, а ведь воды тогда были не менее опасными, чем сейчас. — Он пристально посмотрел Лиане в глаза.

— Даже окруженный немцами, Арман выживет. Он ведь всю жизнь прослужил на дипломатической службе. Не знаю как, но теперь это должно ему помочь.

«Не знаю как», — отдавалось эхом в ее ушах, — но теперь это должно ему помочь. Не знаю как…"

Если бы он знал…

Она печально взглянула на Ника, и слезы закапали из ее глаз.

— Я хотела остаться с ним.

— Я не сомневаюсь, что вы хотели. Но вы уехали и поступили мудро.

— У меня не было выхода. Арман на этом настаивал. Он сказал, что я не имею права подвергать опасности жизни детей… — Ее голос задрожал, как будто она больше не могла произнести ни слова.

Лиана отвернулась, чтобы Ник не видел ее слез, но вдруг почувствовала, как он обнял ее тепло и по-братски. Так они и стояли на палубе: он обнимал ее, а она плакала. Эта сцена стала обычной, даже если плакал мужчина. У каждого за плечами были потери и расставания в объятой огнем Европе. И Лиана чувствовала себя удивительно легко и естественно, плача в объятиях Ника, человека, которого она едва знала, но с которым ее не раз сводила судьба в самые трудные минуты жизни. И оттого им обоим казалось, что они знают друг друга давным-давно. Их встречи всегда оказывались необычайными, и обстоятельства способствовали откровенности. А может быть, дело было совсем в другом? Но сейчас Лиана об этом не думала. Она просто стояла, полная благодарности за теплоту и сочувствие. Он дал ей немного поплакать, а потом легонько похлопал по спине.

— Пойдемте, пойдемте вниз. Выпьем по чашечке кофе.

В столовой всегда наготове стоял кофейник, доступный всем желающим. Он служил как бы центром своеобразного клуба. Делать на корабле было нечего, кроме как сидеть и разговаривать, гулять по палубам или сидеть в каюте, пока другие спят или рассказывают свои бесконечные истории о войне. Никаких развлечений на корабле не было. Несколько романов на полке в столовой исчезли с появлением первых же пассажиров. Даже зигзагообразный курс очень скоро стал наводить тоску. Трудно было отвлечься от собственных переживаний, когда целыми днями видишь один и тот же пустой горизонт. Мысли неуклонно возвращались к событиям последнего месяца, к людям, которые остались там… Лиана сидела в столовой за пустым столом и старалась не плакать. Она вытерла глаза кружевным платком, который на последний день рождения преподнесли ей дети, и посмотрела на Ника, пытаясь улыбнуться.

— Простите меня.

— За что? За то, что вы человек? За то, что любите своего мужа? Ну что вы, Лиана. Когда я посадил Джонни на «Аквитанию», я стоял на причале и ревел, как ребенок.

Он все еще помнил докера, который похлопал его по плечу и пробормотал несколько одобряющих слов. Хотя в тот момент ничто не могло помочь. Так сиротливо, как тогда, Нику еще не приходилось себя чувствовать. Лиана вопросительно смотрела на него. Вопрос так и вертелся на языке. Ведь Ник даже не упомянул о Хиллари.

— Но вы говорили, что Хиллари тоже плыла вместе с ним? — Лиана вдруг смутилась. Неужели он отправил ребенка одного? Но она думала…

— Да… — Он решил рассказать ей все. — И Филипп Маркхам тоже. Вы знаете, кто это? — Он говорил, глядя вниз, в свою чашку, и когда снова поднял глаза на Лиану, они смотрели сурово и холодно. Рука, державшая чашку с кофе, слегка дрожала.

— Я слышала это имя. — Об этом человеке в Париже говорили немало, всегда связывая его имя с Хиллари. Но этого Лиана не сказала. — Это какой-то известный по всему миру человек.

— Известный по всему миру бездельник. У моей жены прекрасный вкус. Они провели все лето вместе на юге Франции.

— И вы знали, что они плывут на одном корабле?

Ник покачал головой.

— Я узнал об этом, когда они уже отчалили. Из списка пассажиров.

Она не могла побороть искушение и не задать еще один вопрос:

— Для вас все это по-прежнему имеет значение, да, Ник?

Он уже привык к тому, что она задает такие откровенные вопросы.

Он посмотрел на нее и снова подумал, какая гладкая у нее кожа, и снова удивился, насколько две женщины могут отличаться друг от друга.

— Меня все это волнует не потому, что она моя жена. Это я уже пережил. У меня не было возможности сказать вам об этом, но после нашего разговора на «Нормандии» я на все стал смотреть другими глазами Думаю, она зашла слишком далеко. И в Париже я махнул рукой на нее и на все, что она делает. Меня куда больше волнует Джон. Если она и дальше будет продолжать в таком же духе, то в один прекрасный день найдет себе подходящую пару и решит уйти от меня. И заберет сына. До сих пор ее устраивало то, что она остается со мной и развлекается направо и налево. Я дошел до предела, дальше я не смогу этого выносить. — Ник на секунду замолчал, а потом сказал Лиане всю правду: — Я боюсь… Я, черт возьми, ужасно боюсь потерять сына.

— Вы его не потеряете.

— Нет, могу. Она — мать. Если мы разведемся, она будет делать все, что ей заблагорассудится. Может, например, уехать к черту на рога в Тимбукту, и что тогда? Я буду видеть его раз в году по две недели?

Он часто задумывался над этой чудовищной перспективой, особенно в последнее время. Молчание Хиллари говорило само за себя — за полгода все изменилось. Раньше она еще считала, что обязана как-то отчитываться перед ним. Но после первой телеграммы он не получил от нее ни строчки, ни слова, ни звука.

— Не думаю, что мальчик для нее так много значит, — обеспокоенно сказала Лиана, сочувствуя Нику.

— Нет конечно. Для нее имеет значение только то, что скажут люди. Если она от него откажется, о ней будут говорить, скажут что-то плохое. Она оставит его при себе, но будет держать под присмотром няни, пока сама развлекается. Когда она уехала в Канны с Филиппом Маркхамом, она ведь почти не звонила ему.

— И что вы собираетесь делать, Ник?

Он тяжело вздохнул, допил остатки кофе и, поставив чашку на стол, снова посмотрел ей в глаза.

— Я собираюсь вернуться домой и укоротить ей поводок. Хочу напомнить ей, что она моя жена и так будет и впредь. Она меня ненавидит за это, но мне плевать. Это для меня единственный путь быть вместе с ребенком. Черт подери, вот что я собираюсь делать.

Лиана слушала его, набираясь храбрости. Она скажет ему то, что думает. Они опять на корабле, затерянные меж двух миров, и могут быть откровенны.

— Вы заслуживаете лучшей жены, Ник. Я знакома с вами еще не так много, но в этом уже совершенно уверилась. Вы настоящий мужчина и можете многое дать женщине. Но Хиллари ничего не дает вам взамен, кроме боли и разбитого сердца.

Он кивнул. Действительно, это от Хиллари он уже получил. Но теперь его сердца она уже не могла коснуться. Все дело было в сыне. И это было для Ника очень важно.

— Спасибо за то, что вы сказали мне это.

Они улыбнулись друг другу, и в это время в столовую вошла компания журналистов, жаждущих выпить кофе. У одного в руках была полупустая бутылка виски — чтобы кофе стал покрепче. Они предложили по глотку Нику и Лиане, но те отказались. Ник продолжал думать над тем, что она ему только что сказала.

— Все дело в том, что, если я найду себе другую женщину, мне придется окончательно отказаться от сына или, по крайней мере, от возможности жить с ним под одной крышей. А этого я никогда не сделаю.

— Вы платите очень высокую цену.

— Но по-другому не получается. Кроме того, через десять лет он вырастет, и тогда все изменится.

— Сколько вам тогда будет лет? — тихо спросила Лиана.

— Сорок девять.

— Не слишком ли долго ждать счастья?

— А сколько лет было. Арману, когда он женился на вас?

Она улыбнулась в ответ:

— Сорок шесть.

— Мне будет всего на три года больше. А если мне повезет, я найду женщину, похожую на вас, Лиана. — Она вспыхнула и в смущении отвернулась, но он легко коснулся ее руки. — Не смущайтесь. Это правда. Вы удивительная женщина, Лиана. Я уже говорил вам, когда мы впервые встретились, что Арману очень повезло. Я действительно так считаю.

Лиана печально посмотрела на него.

— Ему было очень тяжело со мной этой зимой в Париже. — Теперь, когда она узнала, чем именно он был занят, она почувствовала себя виноватой. — Я не понимала, с каким ужасным напряжением сил он работал. Мы едва видели друг друга и… — Ее глаза наполнились слезами, она покачала головой. Она не могла простить себе своей былой досады на Армана. Если бы она только знала… Но как она могла знать…

— Вы оба, наверное, жили с большим напряжением сил.

— Да, наверное, — Лиана вздохнула. — И дети тоже. Но Арман больше всех нас. А теперь он даже не может на нас опереться. Хотя весь этот год он один нес всю тяжесть, мы ему почти никак не помогали. — Она с болью в глазах посмотрела на Ника. — Но если с ним что-то случится…

— Ничего не случится… Он слишком умен, чтобы дать им шанс. Все будет хорошо. Вы просто должны в это верить.

И Ник знал — она будет верить. Такая она была женщина.

Они вышли из столовой, ненадолго заглянули на палубу, потом пошли за девочками. Плавание пока развлекало детей, они еще не начали скучать, но Лиана подозревала, что рано или поздно начнут.

До вечера они с Ником больше не виделись. А вечером он уселся с детьми в укромном уголке на палубе и стал загадывать им загадки. Большинство пассажиров целый день просиживали в столовой, развлекаясь спиртным и разговорами о войне, и Лиана решила, что детям лучше там не появляться. Никто еще не напился, но это вполне могло произойти. И хотя никто не упоминал об опасностях, но к ночи напряжение значительно возросло. Все ожидали нападения немецких подлодок, а спиртное помогало бороться со страхами. И мужчины пили. Пили много.

Лиана сидела с Ником и девочками, помогая ему развлекать детей.

— Тук-тук… Кто там?

Шутки, сказки, стишки лились как из рога изобилия. Все четверо, сидя на ступенях, заливались хохотом. Затем Лиана отвела дочерей в каюту и уложила спать, а сама снова вышла на палубу прогуляться. В ногах на постелях девочек она оставила спасательные жилеты, как того требовала инструкция. Уходить далеко от каюты ей не хотелось, но и оставаться внутри Лиана не могла. Тесное, узкое помещение действовало на нее угнетающе. «Довиль» был предназначен только для двадцати пассажиров, здесь было пять двухместных и десять одноместных кают, а в нем теперь набилось шестьдесят мужчин, одна женщина и двое детей, не считая двадцати одного человека экипажа. И теперь, взяв на борт восемьдесят четыре человека, корабль стал похож на человека в костюме, который трещит по швам. Голоса, доносившиеся из столовой, становились все более громкими. Лиана стояла на палубе, закрыв глаза и обратив лицо к ветру. Становилось прохладно, но она не обращала на это внимания. Было так хорошо постоять на свежем воздухе.

— А я думал, вы уже спите.

Она обернулась, услышав за спиной знакомый голос Ника, и улыбнулась. Глаза у обоих давно привыкли к темноте.

— Я уложила детей, но самой спать еще не хочется.

Он кивнул.

— Наверное, в каюте душно.

— Невыносимо. Он засмеялся:

— А в моей так просто душегубка. Нас там шесть человек.

— Неужели шесть? — удивилась Лиана.

— Что вы, по меркам «Довиля» это каюта-люкс. Туда поставили еще пять походных коек. Но что делать, все терпят.

Все понимали, что должны радоваться уже тому, что вообще попали на этот корабль и теперь плывут домой.

— Но, по правде сказать, я в своей каюте вообще не сплю.

Лиана вспомнила, как после ссоры с женой он перебрался в дополнительную каюту.

— Я вижу, вы всегда так поступаете.

— Только во время трансатлантических рейсов. — Он усмехнулся, и они оба рассмеялись. — На этот раз капитан показал мне отличное уединенное местечко под мостиком. Там для меня натянули гамак Никто туда не заходил, ветер дует, а стоит мне открыть глаза, и я вижу звезды… просто божественно…

Видно было, что это доставляет ему удовольствие. А ведь он очень богат. И тем не менее он не разучился находить удовольствие в самых простых вещах — гамак под звездами, костюм с чужого плеча, когда его собственный багаж утонул. Он был милым и добродушным человеком, легким в общении, без претензий. В этом он очень походил на Лиану. Эти двое людей были обладателями двух самых больших личных состояний в США. Но, глядя на них, никому и в голову бы не пришло такое. Ник одет в чужую морскую форму, она — в серых фланелевых брюках свободного покроя и старом свитере, ее волосы развевались по ветру, и, кроме узкого обручального колечка, на ней сейчас не было никаких украшений. Оба чувствовали себя совершенно свободно и легко. Другие пассажиры, наверное, немало бы удивились, узнай они, кто такой Ник. Они, пожалуй, удивились бы еще больше, если бы узнали, что за Лианой стоит компания «Пароходство Крокетта». Как и Ник, Лиана не любила важничать. И это было существенной частью ее внутренней красоты. Ник взглянул на нее:

— Может быть, принести вам чашечку кофе или чего-нибудь спиртного?

— Спасибо, мне и так хорошо Скоро я пойду к себе. Иначе дети вообще не заснут, а будут болтать между собой. Там так жарко, трудно заснуть.

— Хотите, я попрошу, чтобы им тоже натянули гамак в моем прибежище? Два гамака там не поместятся, но они могут спать вдвоем. А у вас в каюте тогда станет посвободнее.

Это было очень мило с его стороны, и Лиана улыбнулась.

— Но тогда вам будет не до сна. Они же будут вас всю ночь развлекать своими шуточками и вопросами.

— Вот и хорошо.

И Лиана сразу же поверила, что он действительно ничего не будет иметь против. Но все-таки дети должны быть при ней. Чуть позже она пожелала ему доброй ночи. Возвращаясь в каюту, она думала, как все-таки хорошо, что они встретились, снова пересекая Атлантику. Перед сном она помыла голову. Она уже трижды мылась, пытаясь избавиться от запаха тухлой рыбы, который преследовал ее после поездки в рыбацкой лодке. Вот это была настоящая мука. Раздеваясь, она улыбнулась — способность видеть во всем смешную сторону помогала ей сдерживаться и не рыдать беспрерывно по Арману. Стоило ей только вспомнить о нем, как глаза тут же наполнялись слезами. Она боролась с этими мыслями как могла, теперь, когда мыла голову над крошечной раковиной и вытирала полотенцем. Все это она проделывала в полной темноте, а когда вернулась в каюту, велела девочкам немедленно замолчать. И вот стало тихо — они уснули.

Но стоило Лиане лечь в постель и натянуть на себя одеяло, как внезапно воздух прорезал ужасающий, неземной воющий звук. Лиана резко села на постели, стараясь вспомнить, что это означает. Пожар? Воздушная тревога? Корабль тонет? В полуоглушенном состоянии со скоростью, которой Лиана сама от себя не ожидала, она выпрыгнула из постели, схватила спасательные жилеты, растолкала детей.

— Давайте, девочки, давайте, быстро…

Сначала она надела жилет Элизабет. Несмотря на шум, та проснулась только наполовину. Потом Лиана схватила Мари-Анж, помогла той надеть жилет и вывела дочерей за дверь — в ночных рубашках, спасательных жилетах и туфлях. После этого она начала сражаться со своим собственным жилетом, стараясь натянуть его поверх ночной рубашки. В темноте она даже не стала искать туфли — какое теперь это имело значение. Они влились в толпу испуганно выбегавших в коридор. Многие еще не успели заснуть, но некоторые казались такими же сонными, как девочки. Голоса, вопросы, крики сливались в общую какофонию. Кто-то не мог надеть жилет. Однородной массой выбрались на палубу и там увидели причину тревоги. На горизонте горел корабль. Издали трудно было определить его размеры. Больше всего он походил на огненный шар Среди пассажиров появились матросы, объясняя по-французски, что это судно из Галифакса с войсками на борту, которое два дня назад было атаковано немецкой подлодкой. На «Довиле» только что получили послание, которое передавали со спасательной шлюпки. Передатчик уже стал слишком слабым, и на большом расстоянии его бы просто не услышали. Корабль горел уже два дня, а на нем было свыше четырех тысяч солдат, которые плыли в Англию.

В тишине летней ночи это сообщение и вид горящего корабля ужасали. Если раньше дул легкий бриз, то теперь не было и его. Создавалось впечатление, что их корабль подплывает к аду. Взгляды всех были прикованы к преисподней впереди.

На мостик вышел капитан с рупором в руках и обратился ко всем по-английски. Он знал, что большинство пассажиров американцы, и ему было необходимо, чтобы его поняли все.

— Все, кто получил медицинскую подготовку… имеет опыт ухода за ранеными… оказания первой помощи, вообще имеет какие-то познания в медицине, — нам нужна сейчас ваша помощь. Мы не знаем, сколько человек с «Королевы Виктории» остались в живых. Мне известно, что на корабле есть два врача, прошу вас выйти вперед… мы подберем столько людей, сколько удастся спасти. — Капитан на миг замолчал. — Мы не можем радировать о случившемся на другие суда, потому что нас может запеленговать неприятель.

Когда слова капитана дошли до сознания пассажиров, воцарилось полное молчание. Вполне вероятно, что нацисты все еще где-то рядом и «Довиль» может стать их очередной жертвой. Это была ужасная мысль, и пламя, бушующее над «Королевой Викторией», было ясной иллюстрацией того, что могло произойти и с ними.

— Долг помощи этим людям ложится целиком и полностью на нас. Нам понадобится любая помощь… Теперь все, кто имеет медицинскую подготовку, пожалуйста, пройдите ко мне.

Несколько человек немедленно подошли к капитану. Он кивнул, о чем-то тихо с ними переговорил, затем снова поднес к губам рупор:

— Просьба ко всем сохранять спокойствие. Нам понадобятся бинты… простыни… любые чистые рубашки, которые у вас найдутся… медикаменты… У нас ограниченные возможности, но мы должны сделать все, что в наших силах. Мы подойдем к кораблю близко, насколько возможно, и возьмем на борт столько из оставшихся в живых, сколько сможем.

«Довиль» приближался к месту трагедии. Уже можно было различить в отдалении две спасательные шлюпки. Но невозможно было узнать, сколько всего было спасательных шлюпок и сколько человек плавали в воде.

— Столовая будет использоваться как палата для раненых. Заранее благодарю за помощь. У нас впереди тяжелая ночь. — Капитан опять замолчал, а затем сказал: — Да поможет нам Бог.

Лиана чуть было не произнесла «аминь», но взглянула на девочек, прижавшихся к ней. В их глазах застыл ужас. Лиана наклонилась к ним и быстро заговорила в наступившем гомоне:

— Дети, я отведу вас обратно в каюту. Вы должны оставаться там и не выходить. Если что-то случится, я сразу же за вами приду. Если я и не приду, идите в холл и оставайтесь там, но никуда не уходите, если только кто-то не возьмет вас с собой. — Если «Довиль» настигнет торпеда и Лиана не сможет прийти к дочерям, им кто-нибудь поможет. В этом она была уверена. — Но вы должны сидеть очень тихо. Если станет страшно, оставьте дверь открытой. Поняли? А теперь идем в каюту.

— Но мы хотим быть с тобой. — Мари-Анж испуганным голосом, срывавшимся на вой, выразила мнение свое и своей давно плакавшей сестренки.

— Нельзя. Я должна помогать здесь.

В Париже Лиана прошла подготовку по оказанию первой помощи: хотя сейчас в панике она пыталась сообразить, все ли она усвоила из того, чему ее учили. Но в любом случае пара лишних рук не помешает. Она поспешно отвела детей в каюту, сорвала две простыни со своей постели и взяла по простыне с коек детей. Они могут обойтись и одними одеялами, к тому же в каюте так жарко, что и они не понадобятся. Но одеяла могут пригодиться, если придется садиться в спасательные шлюпки.

Свое одеяло Лиана все-таки взяла. Затем она открыла небольшой стенной шкафчик, просмотрела всю имевшуюся там одежду и пожертвовала по две рубашки от каждой из девочек на бинты. Она взяла несколько кусков мыла, пузырек с болеутоляющими таблетками, которые ей когда-то прописал французский дантист. Больше ничего полезного у нее не нашлось. Лиана быстро оделась, поцеловала дочерей, напомнила им, что они должны спать, не снимая спасательных жилетов, а когда она уже выходила из каюты, Элизабет вдруг спросила:

— А где мистер Бернхам?

— Не знаю, — ответила Лиана и вышла в холл, молясь, чтобы с девочками ничего не случилось. Не хотелось оставлять их одних, и все-таки в каюте они будут в большей безопасности, чем посреди этой суматохи.

Когда Лиана появилась в столовой, там уже собрались все пассажиры. Старший офицер, серьезный человек с суровым голосом, инструктировал их, точно и ясно формулируя, что нужно делать. Всех разделили на группы по три человека, так чтобы в каждой нашелся хотя бы один умеющий оказывать первую помощь. Поэтому даже если остальные двое в этом плохо разбирались, по крайней мере один из группы мог организовать их. Двое врачей уже распределили медикаменты и объясняли, как следует обращаться с ожогами. От их инструкций у некоторых начинали бунтовать желудки, но сейчас было не время отворачиваться от реальности. И вот когда Лиана сдавала свои простыни и другие предметы, она увидела, что в другом конце холла появился Ник. Она помахала ему рукой, и он подошел — как раз вовремя, так что старший офицер записал их в одну группу. Он предпочитал комплектовать их из знакомых между собой людей, так им будет легче работать, кратко объяснил он. Тут снова появился капитан, чтобы сделать еще одно сообщение.

— Мы предполагаем, что многие погибли при взрыве, однако продолжаем надеяться, что многие все же остались в живых. На плаву только четыре спасательные шлюпки, но сотни людей — в воде. Пожалуйста, распределитесь по палубе для приема спасенных. Их будут поднимать на борт, а вы — оказывать им помощь на месте и доставлять сюда. Врачи скажут, кого оставляют работать здесь с ними. Я выражаю благодарность тем из вас, кто отказался от своих кают. Еще неизвестно, понадобятся ли они, но это очень возможно.

Капитан еще раз оглядел всех собравшихся, кивнул головой и вышел.

Пройдет еще по крайней мере час, прежде чем на борт поднимут первых раненых, а пока первые группы в ожидании вышли на палубу — смотреть, ждать. Ник рассказал Лиане, что больше половины пассажиров отказались от своих кают и теперь будут спать на палубе, чтобы раненые могли получить крышу над головой. Члены экипажа развешивали повсюду гамаки, чтобы устроить как можно больше людей. Он не упомянул о том, что был одним из первых, кто уступил свою каюту, но Лиана догадалась об этом сама. Он ведь и раньше спал под открытым небом, так что ему было совсем не трудно отказаться от своего места в каюте. И теперь он уверенно и спокойно стоял на палубе, протягивая Лиане чашку кофе, щедро сдобренного виски.

— Я, пожалуй, не буду… — начала она, но Ник был непреклонен.

— Выкиньте это из головы. Пейте. Сегодня ночью вам придется туго. — Недавно пробил час, и вся ночь была еще впереди. Ник снова взглянул на Лиану и озабоченно спросил: — Вам знаком запах горелого мяса? — Та только отрицательно покачала головой и отхлебнула глоток из чашки, которую он ей подал. — Соберитесь с силами. Будет нелегко.

Никто не имел ни малейшего представления о том, сколько человек с взорванного корабля осталось в живых. Даже моряки, радирующие на «Довиль» из спасательной шлюпки, не смогли сказать ничего определенного. Их лодка дрейфовала достаточно далеко от горящего судна, и вокруг они видели только мертвые тела. С «Довиля» им радировали всего раз — сообщить, что их SOS принят. Больше использовать рацию не хотели, опасаясь, что их могут запеленговать нацисты. Не передавали на шлюпку и информацию о месторасположении корабля, только азбукой Морзе просигналили фонарем в сторону шлюпки, что им идут на помощь. «Слава Богу», — пришел слабый ответный сигнал. Ник перевел эти слова Лиане, и они снова с напряжением вглядывались в темноту. Курить на палубе не разрешалось, а выпитое виски только обостряло чувства. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем они наконец дошли до плавающих в воде обгорелых обломков с корабля, на которых были видны человеческие тела. Но все они оказались в полном смысле слова зажарены заживо. Затем обнаружили еще одно скопление тел, и вот, наконец, снизу раздался крик — члены экипажа «Довиля» бережно укладывали на резиновый плотик двух человек; плотик подняли на палубу и раненых передали первой из ожидавших здесь групп. Эти двое обгорели так, что было трудно поверить, что они еще живы. Их быстро отнесли в столовую, где наготове стояли врачи.

Сейчас это помещение с ярко горевшими на фоне закрашенных черных окон лампами стало похоже на операционную. Свет нарушил затемнение корабля, но при данных обстоятельствах ничего другого не оставалось. Лиана смотрела на обгорелые тела и не верила своим глазам. Она боялась, что сейчас упадет в обморок, и крепко ухватилась за руку Ника. Он ничего не сказал, а лишь крепко сжал ее руку в ответ, и больше она не чувствовала ни отвращения, ни страха. А через минуту она, Ник и еще один канадский журналист оказывали первую помощь поднятым на палубу трем раненым. Двое из них сильно обгорели, третий отделался только ожогами лица и рук, но у него были сломаны обе ноги Лиана поддерживала ему голову, а Ник и канадец укладывали его на носилки. К остальным двум подошла другая группа спасателей.

— Это было невозможно они ударили спереди, а потом сзади…

Это был совсем молодой человек, взгляд его был диким и безумным, а лицо превратилось в сплошную кровавую массу. Лиана, стараясь сдерживать слезы, слушала его и тихо приговаривала:

— Теперь все хорошо… вы в полном порядке… — Она говорила с ним так, как разговаривала со своими дочками, когда они, упав, разобьют коленку, и, пока врачи обрабатывали ему раны, нежно поддерживала его. Еще миг — и врачи уже делают ему операцию, она помогает им, а Ник остался где-то снаружи. Когда с этим раненым закончили, врачи попросили Лиану остаться и помочь накладывать повязки на ожоги, раны и обрубок руки, ампутированной у одного из спасенных. Это была ночь, которую им не забыть.

На следующее утро, в шесть, когда врачи смогли наконец присесть, они посмотрели записи. Всего на борт было принято двести четыре человека, спасшихся после взрыва «Королевы Виктории». Мимо проплывали сотни мертвых тел, а полтора часа назад к кораблю подошла спасательная шлюпка, где находились люди, пострадавшие совсем немного. Они были в состоянии самостоятельно подняться на борт, и их поместили в одну из приготовленных кают. Теперь в каждой каюте размещалось по двенадцать-четырнадцать человек — в гамаках, на койках, на матрасах, брошенных на пол. Столовая по-прежнему выглядела как лазарет, и повсюду стоял запах горелого мяса. Ожоги покрывали мазью и маслом. Тяжелее всего было промывать раны, и это выпало на долю Лианы — доктора по достоинству оценили ее нежные руки. Но сейчас, когда все было позади, ей казалось, что она больше не сможет сделать ни одного движения, все тело ныло — шея, руки, голова, спина. И все же, если бы сейчас внесли еще одного раненого, она немедленно встала бы с места и продолжала работать. Теперь в столовую стали заглядывать пассажиры с «Довиля». Все они сделали то, что могли. И сделали хорошо. Многие, пережившие взрыв на «Королеве Виктории», теперь будут жить благодаря их стараниям.

Для многих из тех, кто всю ночь работал на палубе, это было первое реальное столкновение с войной. Для врачей работа, разумеется, еще не кончилась, нашлись и добровольцы, вызвавшиеся помогать им по уходу за ранеными, пока судно не достигнет Нью-Йорка, но все-таки самое страшное было уже позади. В восемь утра «Королева Виктория» затонула С палубы «Довиля» в полном молчании наблюдали, как она погружается в пучину, изрыгая в небо клубы дыма и пара. Затем еще в течение двух часов капитан и члены экипажа внимательно просматривали поверхность моря. Ни одной живой души не осталось, волны мягко приподнимали только мертвые тела. Из поднятых ночью на борт девять человек уже умерли, уменьшив число живых до ста девяносто пяти. Раненых разместили в пассажирских каютах, а пассажиры в свою очередь будут спать в помещениях экипажа в гамаках и на походных матрасах, их багаж затолкали под койки и поставили в холл. В этом хаосе исключение сделали только для мадам де Вильер и ее дочерей, но Лиана настояла на том, чтобы ее каюту тоже использовали. В четыре утра она с помощью одного из матросов перенесла девочек вниз, в каюту первого помощника. Тот до конца рейса будет делить каюту с капитаном, а девочки разместятся на его узкой койке.

— А вы, мадам? — Матрос смотрел на нее с уважением — ведь она всю ночь работала, как Флоренс Найнтингейл. Но Лиана только пожала плечами.

— Я могу спать и на полу.

И она поспешила в столовую на помощь врачам — держать за руки, промывать раны, вправлять вывихи. Час за часом звук разрываемых на бинты простыней и стоны раненых стали такими же привычными, как шум моря. Но когда затонула «Королева Виктория», на палубе воцарилась полная тишина. Тогда капитан вновь обратился ко всем через рупор:

— Je vous remercie tous… Я благодарю вас… Сегодня ночью вы совершили невозможное.. и, если вам кажется, что в живых осталось слишком мало людей, вспомните о том, что погибло бы еще двести, если бы не ваша помощь.

Затем они узнали, что умерло еще тридцать девять раненых.

Пассажиры и члены экипажа работали посменно, стараясь поддержать жизнь в тех, кого они с таким трудом спасли, — главное было предотвратить инфекцию, которая могла унести еще много жизней или, что немногим лучше, потребовала бы новых ампутаций. Некоторые из раненых не приходили в сознание и бредили, но впоследствии умерло еще только двое, и постепенно все было взято под контроль. Врачи, как и Лиана, были готовы исполнять свои обязанности до самого конца пути, а ведь они не прошли еще и половины. День с лишним был потрачен на помощь людям с канадского судна, немало времени занимал и зигзагообразный маневр, а капитан теперь старался идти еще осторожнее, опасаясь встречи с немцами.

Только на второй день после спасательной операции Лиану уговорили уйти со своего поста в каюту первого помощника. Там она буквально рухнула на койку. Девочки гуляли где-то по кораблю — экипаж взял на себя заботу о них, и они теперь много времени проводили на мостике. Но сейчас, лежа на узкой койке, Лиана не могла думать даже о них. Казалось, она не спала уже годы. И лишь только она приняла горизонтальное положение, как немедленно погрузилась в темное забытье и уснула. Когда она проснулась, уже наступила ночь, а на корабле строго соблюдали затемнение. Откуда-то из темноты донеслись тихие звуки. Лиана села. Чужая постель. Где она? И тут она услышала знакомый голос.

— Ну как вы? — Это был Ник. Когда он подошел ближе, она смогла разглядеть его лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь незакрашенные участки стекол. — Вы проспали шестнадцать часов.

— Боже мой! — Лиана затрясла головой, стараясь окончательно проснуться. Она была в той самой грязной одежде, которую не снимала последние два дня, но Ник выглядел еще хуже. — Как раненые?

— Некоторым лучше.

— Кто-нибудь еще умер? Ник покачал головой.

— Пока нет. И можно надеяться, что теперь все дотянут до берега. Некоторые уже ходят по палубе. — Но куда больше его сейчас занимала Лиана. Она изумила Ника тем, что сразу стала незаменимой в операционной. Он видел ее всякий раз, когда приносил туда очередного раненого. — Вы не проголодались? Я принес бутерброд и бутылку вина.

Но от одной мысли о еде ей стало не по себе. Лиана уселась на койку и похлопала по краю рядом с собой, приглашая Ника сесть.

— Я не смогу проглотить ни куска. А как вы? Вы хоть немного спали?

— Я проспал достаточно. — Она увидела, что он улыбается, и глубоко вздохнула. Что им вместе пришлось пережить!

— А где девочки?

— Спят в моем гамаке наверху, на палубе. Они прекрасно устроились, и за ними присматривает офицер. Спят, закутавшись в одеяла. Я не, хотел, чтобы они шли сюда и будили вас. — Он помолчал. — И все-таки, Лиана, вам надо поесть.

Теперь, когда на корабле оказалось втрое больше людей, все жили на урезанном пайке, но повар творил чудеса, и все, по крайней мере, чувствовали себя сытыми. Чудесным образом появились кофе и виски, которых пока хватало. Ник протянул Лиане бутерброд и вынул пробку из початой бутылки вина. Затем он достал из кармана чашку и налил ей.

— Ник, я не могу… Меня тошнит.

— И все-таки надо выпить. Только сначала съешьте бутерброд.

Она осторожно надкусила, но от вкуса пищи в желудке начались спазмы. Однако когда первая волна тошноты прошла, Лиана внезапно ощутила голод, и бутерброд показался ей необычайно вкусным. Затем она отхлебнула вина и передала чашку Нику. Он тоже сделал глоток.

— Надо вставать. Посмотрю, чем еще смогу помочь.

— Они пережили это время без вас, а еще один час ничего не изменит.

В темноте она улыбнулась ему. Глаза тем временем уже совершенно привыкли к темноте.

— Я бы сейчас отдала все за горячую ванну!

— И за чистую одежду. — Он улыбнулся. — Моя — так уже может стоять и скоро будет ходить сама по себе.

И внезапно они оба вспомнили о «Нормандии», на которой плыли всего год назад, и теперь не могли удержаться от смеха. Они хохотали, пока из глаз градом не покатились слезы. Здесь, в темной каюте первого помощника, они смогли отрешиться от ужасающей реальности. Но как смешно было вспоминать о нелепых празднествах, обедах во фраках и белых галстуках.

— А помните, сколько мы волокли с собой чемоданов!

Они снова покатились со смеху. Смех рождался от напряжения, истощения сил и одновременно от ощущения облегчения. И сейчас им, сидящим в грязной, рваной одежде, на корабле, куда набилось три сотни людей, считая пассажиров и экипаж, «Нормандия» казалась кораблем дураков с ее специальными помещениями для собак и прогулочными палубами, апартаментами-люкс, курительной комнатой и Гранд-салоном. Да, конечно, это был чудесный корабль, но он безвозвратно канул в прошлое, а сейчас они пили вино, сидя на узкой койке, не уверенные в том, что через час их не настигнет торпеда с немецкой подлодки. Но вот смех прошел, и Лиана, взглянув на Ника, увидела, как тень пробежала по его лицу.

— Посмотрите, как изменились наши жизни. Как все это странно, правда?

— Скоро весь мир изменится. Это только начало. Просто нас с вами это коснулось раньше, чем других. — Он заглянул ей в глаза, даже в темноте чувствуя, как они притягивают его. И Ник решительно заговорил о том, о чем думал, — кто знает, может быть, через час их уже не будет в живых и у него не будет другого раза:

— Вы прекрасны, Лиана. Прекраснее всех женщин, каких я видел… Вы прекрасны и душой и телом. Я так гордился вами прошлой ночью.

— А я думаю, у меня все получалось потому, что вы были рядом. Я все время чувствовала вашу поддержку.

И вдруг все исчезло, как будто во всем мире остались только они двое. Не было больше никого, кроме них двоих, в этой крошечной комнате. Он взял ее за руки и, ни слова не говоря, прижал к себе. Они поцеловались. И ее губы так же жадно льнули к нему, как и его губы к ней. Они долго сидели прижавшись и целовали друг друга снова и снова в отчаянии страсти, рожденной тенью смерти и жизнью, которая продолжалась, несмотря ни на что.

— Я люблю тебя, Лиана. Я люблю тебя. — Его губы жадно целовали ей шею, лицо, губы. И голос, казалось, принадлежавший вовсе не ей, ответил:

— Я люблю тебя, Ник…

Ее голос еще звучал, когда их одежда упала на пол. Они лежали на узкой койке, их тела переплелись, и ничего больше не существовало — ни других людей, ни других времен… Они были единственными на свете, выходцами из незапамятного… Они помнили только о кратком миге страсти, а затем, когда все закончилось, легли, тесно прижавшись друг к другу, и проспали до рассвета.

Глава двадцать вторая

Ник и Лиана проснулись, когда первые лучи солнца стали пробиваться сквозь черную краску окна. Он смотрел на нее, ни о чем не жалея, и видел на ее лице такое же умиротворенное выражение. Он посмотрел на ее стройное тело и длинные красивые ноги, на ее большие глаза и растрепавшиеся светлые пряди и снова улыбнулся.

— Вчера я сказал тебе правду. Я люблю тебя, Лиана.

— Я тоже тебя люблю.

Она не понимала, как может так спокойно говорить эти слова Ведь она любит Армана, и все-таки всей своей душой Лиана чувствовала, что уже давно любит этого мужчину. Она часто вспоминала о нем в те одинокие месяцы, когда Арман постепенно от нее отдалялся, к тому же с самого начала она испытывала к Нику глубокое, необъяснимое уважение. Это была совершенно иная любовь, не похожая на ту, какую она знала раньше. И Лиана тоже не испытывала никакого раскаяния за то, что теперь произошло. Они вместе выстояли в суровом испытании, только они двое, и теперь она принадлежала ему. Возможно, это больше никогда не повторится, но сейчас здесь, посреди хаоса войны, она отдавала ему все свое сердце и душу.

— Я даже не могу объяснить тебе, что я сейчас чувствую… — Лиана старалась подобрать правильные слова, но по глазам Ника видела, что он все понимает и без слов.

— Не нужно ничего объяснять. Я и так знаю. Так и должно быть. Мы сейчас нужны друг другу. И может, будем нужны еще очень и очень долго.

— А когда приедем? — Она пыталась сообразить, что же будет тогда, но он только покачал головой, глядя ей в глаза.

— Не стоит думать об этом сейчас. Пока мы здесь. Мы на корабле вместе со спасенными людьми. Мы живы. И тут есть что отпраздновать. Будем просто любить друг друга. И не надо заглядывать в будущее.

И Лиана чувствовала — он прав. Ник нежно поцеловал ее, и она плавно гладила его по спине, по рукам, по бедрам. Она опять захотела его любви и одновременно думала — правильно ли то, что они делают, или это говорит утверждающая сила жизни. Больше она ни о чем его не спрашивала. Они снова любили друг друга, а потом она с сожалением встала, и он смотрел, как она моется над совсем крошечной раковиной. Казалось, они были любовниками уже много лет — они не испытывали друг перед другом ни стыда, ни смущения. Всего несколько часов назад они видели смерть, а то, что они теперь делали вместе, казалось куда более естественным. Это была жизнь.

— Пойду проведаю девочек, пока ты одеваешься.

Ник улыбнулся, чувствуя себя таким счастливым, каким не был уже очень давно Вместе, плечом к плечу, они помогли спасти более двух сотен жизней, и теперь он имел на это право… право на собственную жизнь.

— А потом постараюсь отыскать свободный душ. Встретимся наверху за кофе перед работой.

— Хорошо.

Она радостно улыбнулась ему, ничуть не смущаясь тем, что он видел ее раздетой. Перед тем как уйти, Лиана поцеловала его, а так как мысли об Армане угрожали массой очень сложных вопросов, она постаралась вытеснить их из своего сознания. Здесь они не принесут ничего хорошего. Потом они с Ником придут к какому-нибудь решению. Но не сейчас. Они по-прежнему в опасности и только на полпути к дому. Слишком рано что-то решать, надо просто жить, день за днем, час за часом. И впервые за долгое время Лиана благодарила Бога, что она жива.

Она встретила его за галереей — Ник вел девочек. Как и все остальные на корабле, они были грязными с ног до головы, но вместе с Ником чувствовали себя на седьмом небе. Они рассказали маме о том, что делается на мостике, тараторили о рации; как выяснилось, они подружились с коком, который даже испек для них маленький торт (Бог знает откуда он достал необходимые продукты). Дети самым непостижимым образом быстро приспособились к странной новой жизни и уже ничего не боялись. Они с радостью сообщили маме, что спали под звездным небом, и убежали обратно на мостик. Ник и Лиана медленно спустились по лестнице. Они разделили большую дымящуюся кружку кофе и кусок поджаренного хлеба, а потом направились к первой каюте, где лежали раненые. Перед тем как войти, Лиана коснулась руки Ника и, заглянув в его глубокие зеленые глаза, спросила:

— Как ты думаешь, мы одни сошли с ума? Он покачал головой. И сумасшедшим не выглядел вовсе.

— Нет, Лиана. Человек — прелюбопытнейшее животное. Он находит выходы практически в любой ситуации. А сильных людей не сломить. — И, не смущаясь, добавил: — Мы с тобой очень сильные. Я это понял с нашей первой встречи. И полюбил тебя за это.

— Ну что ты, — прошептала Лиана, чтобы их никто не услышал. — У меня всегда было все, что я захочу. Меня баловали, любили, окружали комфортом. Я и сама не знала, сильная я или нет.

— Тогда оглянись, вспомни, как ты прожила последний год. Сомнения, страх, одиночество в первые месяцы войны. Я не видел тебя тогда, но знаю — ты никогда не раскисала. А я — я посадил сына на корабль, не зная, доберется ли он до Америки. Но я поступил так, потому что знал: несмотря на риск, там он будет вне опасности. Я прожил с женой не один трудный год… и все-таки держался. И ты держалась. Мы стойко держались той страшной ночью, а ведь ни ты, ни я никогда не сталкивались ни с чем подобным. — Он внимательно посмотрел на Лиану.

— И мы пройдем и все остальное, любовь моя.

— А потом нежно добавил — Мы ведь теперь вместе.

А потом они вошли в каюту, и Лиане пришлось задержать дыхание, такой там стоял тяжелый воздух от потных и немытых тел, крови, ран, ожогов. Но они работали плечом к плечу и делали все то, что велели врачи во время обходов. Когда вместе с другими пассажирами они поглощали более чем скромный паек, их всех сплачивало чувство товарищества и грубоватый юмор. И не то чтобы они привыкли к трагедии, которая разворачивалась у них на глазах, но они научились отгонять печаль и радоваться самым простым вещам. Это помогало Лиане быть более терпеливой по отношению к детям и наполнило ее новой страстью к Нику, какой она никогда в себе не подозревала. Никогда еще она так не любила мужчину, никогда не чувствовала себя такой сильной и молодой. Ее жизнь с Арманом была частью совершенно другого мира. Она любила его, уважала, гордилась им, но сейчас все было совершенно по-другому. С этим мужчиной она испытывала мощный прилив сил, как будто каждый из них становился сильнее от сознания того, что они вместе. Нельзя сказать, что с Арманом этого совсем не было, и все-таки сейчас это ощущалось значительно больше.

Этим вечером Лиана и Ник работали в одной смене с девяти вечера до часа ночи, а потом ушли в комнату, которую ей предоставили. Дети опять спали в гамаке Ника, они просто умоляли его уступить гамак им, и сейчас он лег в постель вместе с Лианой. Они оба отдались любви, как никогда раньше. Потом мирно спали в объятиях друг друга, а проснувшись, опять любили, а потом, пока все еще спали, вместе приняли душ и вышли на палубу наблюдать рассвет.

— Может быть, я действительно сошла с ума, — она с улыбкой посмотрела на Ника, — но я никогда в жизни не была так счастлива. Наверное, грех так говорить, ведь на корабле столько страдающих… все-таки я счастлива.

Он обнял ее за плечи и привлек к себе.

— Я тоже счастлив.

Как будто оба были рождены для такой жизни. И она больше не спрашивала, что будет дальше Она не хотела об этом думать.

В течение следующих шести дней они работали в одну и ту же смену, ухаживали за ранеными, обедали вместе с девочками, а ночью любили друг друга в каюте Лианы. Жизнь постепенно вошла в свою колею, и оба были потрясены, когда однажды капитан объявил, что до Нью-Йорка осталось ходу два дня. Плавание длилось уже тринадцать дней. Они молча смотрели друг на друга. Днем они работали — так же умело и старательно, как всегда, но, когда ночью они вернулись к себе в каюту, Лиана посмотрела на Ника большими печальными глазами. Оба понимали — скоро конец Оба знали, что раненые должны как можно скорее добраться до берега, и все же Лиане хотелось бы, чтобы их плавание продлилось еще, и то же желание она читала в глазах Ника. Она вздохнула, входя в знакомую темноту каюты. За последнюю неделю это крохотное помещение стало их домом. Она не хотела ни о чем спрашивать Ника, но он и без слов понимал ее.

— Я много думал об этом, Лиана.

— Я тоже. Но ответов нет. Таких, каких хотелось бы.

Как бы ей хотелось, чтобы она встретила Ника раньше, чем встретила Армана, но судьба распорядилась иначе. И теперь она должна думать о жизни с Арманом. Не может же она его просто отбросить. И все же — как ей забыть Ника? Она чувствовала, что будет связана с ним навек. И более того — он был ей нужен Он вплел себя в самую сокровенную ткань ее существа. Но что сказать теперь Арману? И нужно ли ему вообще что-то говорить? Все время, пока они жили вместе, Лиана была верна ему. Она понимала, что очень обязана Арману, и все же была не в силах отказаться от Ника. Нет, жизнь поставила ее перед немыслимым выбором. Хотя Ник, похоже, уже принял решение.

Он посмотрел на Лиану и заговорил взвешенно и спокойно:

— Я собираюсь развестись с Хиллари. Нужно было давно это сделать.

— А Джон? Как ты будешь жить без него, если тебе придется его оставить?

— Другого выхода нет.

— В начала плавания ты думал иначе. Ты собирался немедленно ехать в Бостон и забрать его у бабушки. Ник, подумай, разве ты будешь счастлив, если сможешь видеться с сыном всего несколько раз в месяц? И это при том, что Хиллари бросит его на произвол судьбы. — Лиана печально смотрела ему в глаза, в них читалась боль. Но Ник не сдавался.

— Или его жизнь, или моя. Наша. — Он улыбнулся, но глаза оставались печальными.

— И ты сможешь сделать такой выбор?

— О чем ты спрашиваешь?

— Прислушайся к тому, что ты чувствуешь в глубине души. Если ты разведешься с женой, чтобы связать свою жизнь со мной, часть тебя никогда тебе этого не простит. Каждый раз, взглянув на Элизабет или Мари-Анж, ты станешь вспоминать о Джоне, о том, чего ты лишился, ради того чтобы быть со мной. Я не имею права просить тебя о такой жертве. И по правде говоря, я сама не готова к такому решению. Если честно, я даже не знаю, что делать. Всю последнюю неделю я гнала от себя эти мысли. Я ведь всю жизнь была верна Арману, никогда его не обманывала. И вот теперь что я напишу ему? Как я расскажу ему обо всем… или стану ждать, когда кончится война… Стоит мне подумать об этом, и внутри меня все восстает. Подумай, что с ним будет, если он узнает… А что будет с детьми… — Она печально посмотрела на мужчину, которого так любила. — Он верит в меня, Ник. Я никогда не предавала его раньше и не могу предать сейчас. — Голос ее задрожал, глаза наполнились слезами. — Но и тебя оставить я не могу.

— Я люблю тебя, Лиана. Всем своим существом. — Ник говорил как безумный.

— Я тоже тебя люблю, если это сможет утешить тебя. — Она смотрела на него, будто не могла насмотреться. — Но Армана я тоже люблю. Я верю в клятвы, которые мы дали друг другу одиннадцать лет назад. Я никогда даже не могла себе представить, что буду ему неверна. Странно, но мне кажется, будто я ему и не изменила. Я открыла дверь, и там был ты. И теперь ты тот, кого я люблю. И я хочу быть с тобой… Но я не знаю, что мне делать с ним? Если он узнает, это убьет его, Ник. Он потеряет интерес к себе и своей жизни. Мы возвращаемся в мирную страну. А он остался сражаться. Какое право я имею уходить от него сейчас? Разве это я обещала ему одиннадцать лет назад? Уйти, как только мне захочется? Это нечестно.

— Жизнь никогда не бывает совершенно честной. Вот за это я и люблю тебя — за то, что ты такая. Но быть все время честным не получается. Что бы мы ни сделали, кто-то будет страдать. Будем ли мы вместе или оставим друг друга. Кто-то пострадает… Джонни, Арман, ты или я…

— Я не могу принять такое решение, — она говорила с большим чувством. — У тебя получается так, будто я стою с пистолетом в руке и решаю — кого убить.

Он кивнул, взял ее за руки, и они сидели молча, каждый погруженный в свои мысли. А потом, забыв обо всем, они снова предались любви. Этой ночью они так и не пришли ни к какому решению, ничего не решили и на следующий день, работая с ранеными. А ночью в постели они обнимали друг друга еще крепче, чем раньше. Это была их последняя ночь на корабле, и они знали — ничего подобного уже никогда не повторится. Если они решат быть вместе, им придется преодолевать препятствия, причиняя боль и страдания и себе и другим, а если просто разойдутся — это будет невосполнимая утрата. И только сейчас, этой ночью они еще могут любить друг друга как прежде.

Перед самым рассветом они снова заговорили об этом, на этот раз эту тему затронула Лиана. Она сидела на койке и гладила его лицо, целовала его губы, смотря на него с такой нежностью, словно он ребенок. Она оттягивала время, но тянуть дольше было уже невозможно. Через несколько часов они уйдут с корабля, и пора принимать какое-то решение. Она уже решила — за себя, а значит, и за Ника.

— Ты ведь знаешь, что мы должны делать, правда?

Он посмотрел на нее, и некоторое время оба молчали.

— Ты должен вернуться к сыну. Без него ты никогда не сможешь быть счастлив.

— А если я стану добиваться, чтобы ребенок остался со мной?

— А ты добьешься?

Он был столь же честным с ней, как и она с ним.

— Может быть, и нет. Но я сделаю все возможное.

— И разорвешь душу ребенка на две части. А без него ты не сможешь жить, ты же знаешь. Так же как и я не смогу примириться с собой, если покину Армана. Мы же с тобой честные, ты и я. У нас есть и совесть, и чувство долга, и есть люди, которых мы любим. Легко жить тем, кто не похож на нас, Ник. Они могут просто уйти, просто сказать: «Прощай». А мы так не можем. Ты прекрасно знаешь, что не сможешь. И я не смогу. Если бы Джонни не значил для тебя так много, ты давно бы расстался с Хиллари. Но ведь не расстался же. И я не могу позволить тебе, чтобы ты это сделал сейчас из-за нас. — Ник кивнул. Лиана вздохнула. — Мне это тоже все непросто. — Ее голос упал до шепота. — Я все еще люблю Армана. — Слезы наполнили глаза, и, когда Ник взглянул на нее, она отвернулась.

— Что с тобой, Лиана? — Он взял ее руку и погладил по запястью, глаза его неотрывно смотрели на нее. Он бы не возражал, если бы корабль вдруг повернул и пошел обратно и все бы началось сначала. Но ведь это невозможно.

Как бы мучительно это ни было, но надо смотреть вперед. — Что ты решила?

— Буду ждать, когда кончится война.

— Одна? — Нику было больно за нее. Она была женщиной, которой нужен был мужчина, чтобы она могла отдавать ему свою любовь. И сколько любви было в нем самом — всю ее он хотел бы отдать ей.

— Конечно, одна. — Лиана больше не улыбалась.

— А что, если… — Ему в голову пришла мысль, которая уже не раз приходила за эти несколько дней, и Ник не был уверен, как к ней отнесется Лиана. Но, услышав только начало фразы, она отрицательно покачала головой.

— Так я не могу. Если мы будем продолжать, путь назад будет отрезан. Смотри, прошло всего две недели, а нам уже очень трудно. — Она почувствовала, как ее плоть и душа отрываются от него, и это было мучительно. Лиана крепко взяла его за руку. — Через год, через два будет гораздо хуже. Мы просто не сможем этого вынести. — Ник посмотрел ей в глаза Лиана вздохнула. — Пора, друг мой, проявить силу, мы ведь сильные, ты сам сказал. Выхода нет. Мы полюбили друг друга. У нас было две недели. Прекрасные… я буду помнить о них всю жизнь, но больше между нами не будет ничего. — Она замолчала, слезы медленно покатились по щекам — Когда мы сойдем на берег, любимый, мы должны смотреть вперед, а не оглядываться назад… но мы будем помнить, как любили друг друга, и желать друг другу добра.

Теперь слезы стояли и в его глазах.

— Но я могу тебе звонить время от времени?

Лиана отрицательно покачала головой, а потом, вскрикнув, как маленькая раненая птица, бросилась в его объятия. Так они сидели, не двигаясь, больше часа, он смотрел на ее мокрое от слез лицо и боролся с собственными слезами. Все уже было сказано. Нужно было разрубить все, что их связывало вместе. И было мучительно больно, как тому раненому с «Королевы Виктории», которому неделю назад на их глазах врач в столовой ампутировал руку.

Глава двадцать третья

Они прощались в той же каюте, едва пробило восемь. Он поцеловал ее в последний раз, в глазах обоих читалось мучительное страдание. Ник разыскал детей и отправил их к Лиане, а та помогла им переодеться. Все трое сейчас больше всего походили на бродяг, как и все остальные пассажиры, собравшиеся на палубе. Капитан объявил, что корабль прибудет в Нью-Йорк к полудню. Еще раньше он радировал в порт, прося обеспечить медицинскую помощь для подобранных в море. В пути умерло еще три человека, и все-таки «Довиль» вез сто девяносто спасенных людей.

На палубе царило ликование и воодушевление. Девочки успели подружиться почти со всеми пассажирами и командой. Теперь на палубу вышли и спасенные с «Королевы Виктории» — те, кто мог самостоятельно передвигаться, — и все не отрываясь смотрели, как корабль подходит к порту. Все были слишком взволнованны, чтобы пить или есть, и посторонний наблюдатель мог бы подумать, что эти люди знакомы между собой уже не один год, — так непринужденно они называли друг друга по именам, так сплоченно стояли у ограждений.

Только Лиана и Ник, казалось, не принимали участия в общем веселье. Он молча смотрел в пространство, она занималась с девочками, их взгляды время от времени встречались, а один раз, когда девочки побежали вниз за куклами, он даже на миг прижал ее к себе, и Лиана оставила свою ладонь в его ладони. Как они будут жить дальше? Но выхода не было. «Довиль» неуклонно шел вперед — и точно так же вперед их влекла мечта от реальности. Плавание подходило к концу, и теперь перед каждым из них лежит своя дорога. Встретятся ли они еще? Может быть, когда-нибудь, уже на другом корабле Ник снова встретит Армана и Лиану? Война закончится, девочки подрастут, он по-прежнему будет женат на Хиллари — ради сына. Сейчас мысль о Джонни уже не доставляла ему удовольствия. Но вины ребенка тут не было, как не было и вины Армана. Они хотели иметь то, чего иметь не могли, а теперь настала пора думать о своих обязательствах перед другими — перед Арманом, перед Джоном. Он знал — Лиана права. Но когда вдали показались контуры Нью-Йорка, он почувствовал такую боль и муку, какой не испытывал еще никогда. Он едва мог заставить себя думать о сыне. А ведь это единственное, о чем он сейчас должен думать. И все-таки в эти последние минуты Ник думал только о Лиане. Когда показалась статуя Свободы и жаркое июльское солнце отразилось от ее факела, на палубе закричали от радости. Затем подошли катера и повели «Довиль» в гавань Нью-Йорка. Судно сопровождали пожарные катера, выбрасывающие в воздух струи воды, на причале выстроились машины «скорой помощи», готовые принять с корабля раненых. Иммиграционных служащих оттеснили, и, когда «Довиль» причалил под вспышки фотоаппаратов, к пассажирам бросилась целая армия журналистов, жаждущих взять интервью у кого только можно.

Лиана, казалось, знала каждого из раненых по имени. Фотокорреспонденту удалось запечатлеть тот момент, когда она наклонилась, чтобы поцеловать одного из них в щеку. Можно было подумать, что пассажиры неохотно покидают корабль, они обнимались на прощанье., обменивались адресами, хлопали друг друга по плечам, благодарили и поздравляли капитана и команду и только потом по одному забирали свои сумки и сходили на землю. Лиана, Ник и дети уходили с корабля последними. Когда они наконец оказались на причале, все посмотрели друг на друга, не веря, что они уже на берегу.

— Ну вот мы и дома. — Ник смотрел на Лиану поверх детских голов. Оба они не могли заставить себя радоваться, и единственное, чего им хотелось — упасть друг другу в объятия.

— Нет, пожалуй, еще не дома. — Лиане с дочерьми предстояло еще добираться до Центрального вокзала, а оттуда на поезде — в Вашингтон.

— Но теперь уже скоро. — Внешне он держался спокойно, но какая буря бушевала внутри! Он настоял на том, чтобы помочь им с такси и проводить на поезд. Вдруг Лиана рассмеялась, а Ник усмехнулся. — Мы выглядим, как толпа бродяг. — Он снова посмотрел на свой костюм, взятый у одного из матросов, и только теперь вспомнил, что у корабля его должен ждать лимузин.

По дороге на вокзал Ник и девочки дружески поддразнивали друг друга. Доехали, как им показалось, слишком быстро. Лиана взяла билеты, и они вышли на перрон. Она подумывала о том, чтобы остановиться на несколько дней в Нью-Йорке, но лучше уж сразу ехать в Вашингтон. Если бы она осталась здесь, она вряд ли смогла бы бороться с искушением увидеть Ника. Он устроил в купе их скудный багаж, а потом на миг остановил взгляд на Лиане. Она и дети смотрели на него.

— До свидания, дядя Ник. Приезжайте к нам скорее, — сказала Элизабет, Мари-Анж вторила ей. Обращение «мистер Бернхам» они отбросили уже давно.

— Ладно, приеду. А вы хорошенько заботьтесь о маме.

Лиана слышала, что его голос дрожит от волнения, ей самой пришлось бороться со слезами. Но они все равно потекли, когда он обнял ее и нежно шепнул: «Береги себя, любимая».

Они медленно разжали объятия, и он стал медленно уходить, все еще повернувшись лицом к Лиане, а затем вышел из вагона, украдкой, чтобы не заметили дети, смахнув слезы. Он стоял на перроне и махал рукой, широко улыбаясь. Все трое высунулись в окно, по очереди поцеловали его, потом Лиана заставила девочек отойти от окна, еще раз поцеловала его и прошептала: «Я люблю тебя». Ник стоял на платформе до тех пор, пока она могла его видеть, а потом, судорожно сглотнув, Лиана подавила рыдания и отошла от окна.

Она присела на диван, покрытый каштанового цвета бархатом, и, пока девочки пререкались между собой из-за ручек, выключателей и рычажков, закрыла глаза и представила Ника. Она тянулась к нему всей душой, каждой своей клеточкой, она так хотела увидеть его опять… хотя бы на мгновение. Она снова видела себя в каюте первого помощника — в объятиях Ника. Мука была просто невыносимой, и, не в силах больше сдерживать рыдания, она что-то сказала детям и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

— Чем-нибудь помочь, мэм? — обратился к ней проводник, высокий негр в безукоризненном костюме с белым воротничком.

Но Лиана не сумела ему ничего ответить, только покачала головой. Слезы потоком хлынули из глаз.

— Мэм? — Он не понимал причины ее слез, а она только снова покачала головой.

— Все в порядке, — сказала она.

Но это было не так. Как рассказать ему, что две недели назад она оставила мужа в оккупационной Франции, что они пересекли Атлантику На фрахтовом судне под постоянной угрозой немецких подводных лодок, что она видела, как тонет корабль, видела трупы людей в морской воде, что она ухаживала за почти двумястами обожженных и раненых… что она полюбила человека, с которым только что распрощалась и которого, возможно, больше никогда не увидит… все это было выше слов. И теперь она стояла в несущемся поезде, наклонившись к окну, и сердце ее разрывалось на части.

А на Центральном вокзале Ник медленно шел к выходу. Голова опущена, в глазах слезы. Можно было подумать, что он потерял лучшего друга, который умер у него на руках сегодня утром. На улице он поймал такси и поехал домой. Выяснилось, что дом пуст — там нет ни жены, ни сына.

— Миссис Бернхам в Кэйп-Код с друзьями, — сказала ему новая горничная.

А поезд несся к Вашингтону.

Глава двадцать четвертая

Тем же вечером, в восемь часов Лиана с девочками сняла номер в гостинице «Шорхэм». Ей казалось, что они не спали уже много дней — измученные, грязные, у девочек то и дело глаза оказывались на мокром месте. За последние несколько месяцев, а особенно в последние недели, им пришлось слишком много пережить, и теперь трудно было поверить, что они снова вернулись в Соединенные Штаты. Люди выглядели здесь такими счастливыми, беззаботными, нормальными. Не было видно ни напряженных лиц, как в Париже перед оккупацией, ни свастик, появившихся там на всех углах после вторжения немцев, ни раненых, как на корабле. Здесь не было ничего того, к чему они успели привыкнуть и что на самом деле было совершенно ненормально. Час проходил за часом, а Лиана все лежала в постели без сна, с трудом подавляя желание позвонить Нику в Нью-Йорк и отменить все разумные обещания, которые они дали друг другу, помня об обязательствах перед другими. Единственное, чего ей хотелось, так это снова оказаться в его объятиях. А Ник в своей постели в Нью-Йорке вел столь же ожесточенную схватку с самим собой, борясь с искушением позвонить Лиане в Вашингтон.

На следующее утро Лиана отправила Арману телеграмму, сообщая, что они добрались благополучно. Все утренние газеты поместили репортаж о «Довиле» и снимок, где была изображена Лиана, целующая в щеку молодого канадца, которого на носилках спускали по трапу. На заднем плане Лиана рассмотрела Ника, который с грустью глядел на нее, в то время как остальные присутствующие улыбались сквозь слезы Смотря на эту фотографию, Лиана вдруг ощутила ту же свинцовую тяжесть в груди, и, попытавшись заговорить с матерью, девочки, к их удивлению, наткнулись на ее холодную отчужденность. Вокруг них все так быстро переменилось, что нервы у Лианы были на пределе, а тут еще девочки все время капризничали. Они столько пережили, столько всего перенесли — и вот теперь наступила запоздалая реакция. Так что когда Лиана наконец решилась позвонить в Сан-Франциско дяде Джорджу и сообщить ему, что они вернулись в Штаты, дело кончилось тем, что она чуть было не бросила трубку. Дядя начал отпускать бестактные замечания о капитуляции Франции, о том, что французы буквально вынесли Париж немцам на серебряной тарелочке, что они заслуживают того, что получили. Лиана с трудом сдерживалась, чтобы не накричать на него.

— Ну, слава тебе Господи, вы вернулись. Давно вы здесь?

— Со вчерашнего дня. Мы приплыли на грузовом судне.

Последовало напряженное молчание.

— На «Довиле»? Репортаж о нем опубликован в сегодняшних газетах в Сан-Франциско, правда, без фотографий.

— Я знаю.

— Ну и идиот этот твой муж, раз посадил вас на такой корабль! Неужели нельзя было найти другой способ вывезти вас из Франции? И вы что, и в спасении принимали участие?

— Я — да, — это был голос сломленной и измученной женщины. Она вовсе не хотела защищать Армана. Она вообще не хотела думать ни о чем, потому что мысли ее были заняты одним Ником. — Мы спасли сто девяносто человек.

— Это я прочел. И на борту оказалась всего лишь одна женщина — медсестра с двумя детьми.

— Не совсем медсестра, дядя Джордж, — улыбнулась Лиана, — просто я и девочки.

— Боже милостивый… — Он снова что-то залопотал, а потом спросил, когда она собирается вернуться в Сан-Франциско. Лиана ответила, что не собирается вовсе. — Что ты сказала?

— Мы вчера приехали в Вашингтон. Я собираюсь снять здесь дом.

— Этого я не допущу.

После всего, что пришлось пережить, спорить с дядей было выше ее сил.

— Мы тут прожили пять лет, у нас здесь друзья, девочки любят свою школу.

— Но это же смешно! Почему Арман сразу не отправил тебя ко мне?

— Потому что я сказала ему, что хочу жить здесь.

— Ну ладно, когда придешь в себя, знай, что здесь все тебе будут рады. Женщина не может жить одна в чужом городе. А тут ты можешь поселиться со мной. Ты жила здесь еще до всякого Вашингтона. Что за глупости, Лиана9 Странно, почему ты тогда не поехала в Лондон или Вену?

Его остроты нисколько ее не забавляли.

— Я хотела остаться с Арманом в Париже, — тихо произнесла Лиана.

— Хорошо, что ему хватило ума не разрешить тебе этого. Хотя, думаю, он и сам не долго там пробудет. Насколько я понимаю, этот болван де Голль уже сбежал в Северную Африку, а остальные члены правительства разбрелись по всей Франции. Странно, что Арман до сих пор в Париже. Он ушел в отставку?

Лиана старалась говорить спокойно, она не собиралась сообщать дядюшке, что Арман перешел к Петену.

— Нет, не ушел.

— Значит, он в бегах, как и остальные. Ты очень умно поступила, что вернулась домой с девочками. Как они? — Голос его помягчел, и Лиана представила ему полный отчет, после чего передала трубку девочкам, чтобы они поговорили с двоюродным дедушкой. И все же, когда разговор наконец закончился, она почувствовала облегчение. У Лианы никогда не было ничего общего с дядей. Он ничем не напоминал ей отца и всегда порицал их образ жизни, считая, что девочке ни к чему сложности и заботы взрослого мужчины и не стоит посвящать ее во все мировые проблемы. Он был убежден, что так воспитывать девочку нельзя, и продолжал осуждать Лиану и когда она превратилась в молодую женщину. «Слишком уж ты современная, на мой вкус». Он и не думал скрывать свои чувства И когда Лиана познакомилась с Арманом, тот ему также не понравился. Он решил, что Арман слишком стар для Лианы, и неоднократно повторял это, а когда они поженились и собрались в Вену, пожелал Лиане удачи и добавил, что таковая ей потребуется. В последующие годы они виделись редко, а когда виделись, то выяснялось, что они расходятся абсолютно во всем, включая и то, что касалось фирмы. Однако дело продолжало процветать, и, хотя Лиана во многом не соглашалась с дядей, тут у нее не было оснований жаловаться Благодаря дяде Джорджу дело расширялось, и в один прекрасный день она сможет оставить девочкам больше, чем когда-то получила сама, — это ее очень радовало. Однако на этом положительные эмоции, связанные с дядей Джорджем, кончались. Он был самоуверенным, властным и невероятно скучным ретроградом.

В то же утро она позвонила агенту по недвижимости и договорилась посмотреть три меблированных дома в Джорджтауне. Лиана хотела поселиться в каком-нибудь небольшом и скромном доме, где, ведя тихую жизнь и время от времени принимая друзей, она сможет переждать с девочками войну. Миновало время роскоши во французском посольстве и других подобных местах, но Лиана знала, что она не будет скучать по нему.

Она сняла второй из предложенных ей домов и договорилась, что переедет туда через неделю Затем наняла прислугу, которая будет жить вместе с ними, — очень симпатичную пожилую негритянку, прекрасно готовившую и любившую детей Лиана купила новые вещи для себя и девочек, и они снова стали напоминать тех, кем когда-то были Она даже купила им новые игрушки, ведь с собой девочки ничего не взяли И главное — она была счастлива, что ей все время приходится что-то делать, готовясь к переезду Это хотя бы ненадолго помогало отвлечься от мыслей о Нике, но бывали времена, когда ей казалось, что она больше не вынесет Лиана постоянно думала, чем он сейчас занят, съездил ли в Бостон и забрал ли Джона. В мыслях она все время возвращалась к кораблю, словно это было главное, что произошло с ней в жизни. Невозможно поверить, что она провела на «Довиле» всего лишь тринадцать дней. Снова и снова она повторяла себе, что должна думать не о Нике, а об Армане.

Она написала мужу и сообщила ему новый адрес и через две недели после переезда получила от него первое письмо Оно было кратким — он писал, что спешит, а половину к тому же вычеркнули цензоры. По крайней мере, Лиана знала, что с ним все в порядке и он занят делами, а Арман в свою очередь надеялся, что ей с девочками хорошо в окружении старых друзей. Он просил Лиану передать горячий привет Элеоноре, и Лиана поняла, что этот привет в равной мере распространяется и на президента.

Но в целом Лиану и девочек ждало долгое одинокое лето. Все их друзья разъехались из Вашингтона в Мейн, в Кэйп-Код и другие места. Рузвельты, как всегда, проводили лето в Кампобелло Теперь до самого сентября ей не увидеть живой души, и скоро Лиане уже начало казаться, что она сойдет с ума, развлекая девочек и пытаясь заставить себя не думать о Нике. Что ни день она надеялась, что он позвонит или напишет, несмотря на данный ими обет молчания. Вместо этого каждую неделю она получала письма от Армана, в которых он не сообщал почти ничего нового, да и то большая их часть была вымарана нацистскими цензорами Лиане казалось, что они с девочками живут в каком-то вакууме, и иногда она задумывалась, надолго ли ее хватит.

Политические новости только укрепляли ощущение, что, уехав из Европы, они очутились на другой планете В трех тысячах миль отсюда бушевала война, а здесь люди ходили по магазинам, ездили на машинах, смотрели кино — и это в то время, когда ее муж жил среди нацистов в Париже, а немцы продолжали грабить Европу. Здесь же на первых страницах вашингтонских газет сообщалось, что ювелирная фирма «Тиффани и компания», тридцать четыре года пребывавшая на одном месте, переехала на 57-ю улицу. Ее новое здание представляет собой архитектурное чудо и снабжено кондиционерами, сохраняющими в магазине прохладу, какая бы жара ни стояла снаружи. Когда первую страницу занимала такая информация, Лиана не раз задумывалась, кто сошел с ума: весь мир или она сама.

17 августа Гитлер заявил о блокаде водного пространства Великобритании, и Арману удалось написать об этом в таких выражениях, что цензоры оставили эту часть письма в неприкосновенности. Лиана уже знала об этом. 20 августа она прочитала в газетах проникновенную речь Черчилля, которую он произнес в палате общин. А еще через три дня немцы бомбили Лондон, и началась так называемая блицвойна, когда бомбежки велись ночь за ночью, и лондонцы стали проводить больше времени в бомбоубежищах, чем в собственных домах. К тому времени, когда Элизабет и Мари-Анж вернулись в свою старую школу, англичане начали вывозить детей из Лондона. Дома рушились, каждую ночь погибали целые семьи. Уже несколько кораблей с детьми отправились из Великобритании в Канаду.

И наконец в середине сентября Лиане позвонила Элеонора. Когда Лиана услышала ее знакомый пронзительный голос, то чуть не разрыдалась от облегчения, настолько она была рада ее слышать.

— Я так обрадовалась, когда в Кампобелло получила твое письмо, моя милая! Как ты настрадалась на «Довиле»!

Они еще немного поговорили о ее плавании, и этот разговор подогрел в Лиане воспоминания о Нике. Повесив трубку, она долго сидела в саду одна, думая о нем и гадая, что он и как. Она задавала себе вопрос, сколько времени еще продлится это полуживое состояние. Прошло уже два месяца с тех пор, как он посадил ее на поезд на Центральном вокзале, а она по-прежнему думала только о нем. Любая прочитанная статья, любая посетившая ее мысль, любое письмо каким-то образом вновь возвращали ее к мыслям о Нике. Она существовала, словно в аду, и знала, что его жизнь мало чем отличается. Она не решалась позвонить ему и узнать, как он. Они пообещали не звонить друг другу, и Лиана знала, что должна быть сильной. Она и была сильной, только плакала теперь гораздо чаще, и дочери зачастую страдали от ее раздражительности. Добродушная негритянка, служанка Лианы, объясняла им, что это происходит, потому что с ними нет папы, и уверяла девочек, что, когда он вернется, мама снова станет веселой. И дочери верили, что, когда кончится война, все станут счастливее.

В Вашингтоне Лиана ни с кем не общалась. Люди, регулярно приглашавшие ее раньше, теперь не знали, надо ли ее приглашать. Она стала одинокой женщиной, и это создавало некоторую неловкость — хотя все собирались рано или поздно пригласить ее к себе, никто этого еще не сделал. Кроме Элеоноры, которая наконец в последнюю неделю сентября позвала Лиану на скромный семейный обед. Лиана даже почувствовала облегчение, когда такси подъехало к Белому дому и она увидела знакомый портик. Она так соскучилась по умной беседе. К тому же ей не терпелось узнать от Элеоноры, как обстоят дела на фронтах Она наслаждалась обедом, но после десерта Франклин тихо отозвал ее в сторону и откровенно заявил:

— Я слышал об Армане, моя милая. И я очень, очень сочувствую. — На мгновение сердце у нее остановилось. Что они слышали такого, о чем не было известно ей? Неужели немцы все-таки разрушили Париж? Может быть, Арман погиб? Или подписано тайное коммюнике, о котором ей ничего не известно? Она смертельно побледнела, но президент взял ее за руку. — Теперь я понимаю, почему вы оставили его.

— Я его не оставила… по крайней мере не в том смысле… — Лиана смущенно подняла глаза.

— Я уехала, потому что немцы заняли Париж и Арман решил, что здесь мы будем в большей безопасности. Я бы осталась с ним, если бы он позволил.

Улыбка исчезла с лица президента.

— Вы понимаете, что он работает с Петеном и сотрудничает с немцами?

— Я… да… Я знала, что он остается в Париже с…

— Вы понимаете, что это означает, Лиана? — оборвал ее Рузвельт. — Он предал Францию. — Это прозвучало как смертельный приговор Арману, и Лиана почувствовала, что глаза наполнились слезами. Как она могла защитить его? Она никому не могла сказать того, что знала, даже этому человеку. Она ничем не могла оправдать собственного мужа. Ей и в голову не приходило, что это может стать известно в Штатах. С беспомощным видом она посмотрела на президента.

— Франция оккупирована, господин президент. Время сейчас… необычное… — Голос Лианы дрогнул.

— Люди, верные Франции, бежали. Некоторые из них сейчас в Северной Африке. Им тоже прекрасно известно, что их страна оккупирована, но они не сотрудничают с Петеном. Лиана с таким же успехом можно быть женой нациста. Вы понимаете это?

— Я жена человека, которого люблю, с которым прожила одиннадцать лет. — «И ради которого отказалась сейчас от другого, очень дорогого мне человека», — подумала она.

— Вы замужем за предателем. — И по тону президента Лиана поняла, что и к ней теперь будут относиться как к предательнице Пока президент считал, что она бросила Армана, все было хорошо Но раз она защищает его, значит, она с ним заодно. Это было написано на лице президента, это прозвучало в его голосе, когда он прощался с ней.

Элеонора больше не звонила Лиане, а через неделю всем в Вашингтоне стало известно, что Арман предал Францию и сотрудничает с Петеном и нацистами Лиана была потрясена этими сплетнями, когда пара-другая любителей посудачить решились позвонить ей и все рассказать. Она даже не знала, что ее потрясло больше — сплетни о том, что Арман нацист, или известие о том, что 2 октября немецкие торпеды потопили «Королеву Великобритании», перевозившую детей в Канаду. Ей становилось плохо, когда она вспоминала «Королеву Викторию» и тела, плававшие в воде, которые она видела несколькими месяцами раньше, — на сей раз это были тела невинных детей.

Временами Лиане казалось, что ей снится какой-то кошмарный сон и ей суждено в одиночку пережить собственную боль и неизбывное ощущение потери Каким-то образом ей удавалось переползать из одного дня в другой, наполненный ожиданием писем от Армана и телефонной борьбой с дядей Джорджем, продолжавшим настаивать на их переезде в Калифорнию Хватило лишь нескольких недель, чтобы слухи, пожаром охватившие Вашингтон, достигли Калифорнии. В одной из колонок светских новостей туманно намекали не некую наследницу судостроительной компании, над домом которой в Джорджтауне развевался нацистский флаг.

— Я всегда говорил тебе, что он сукин сын, — ревел дядя Джордж по телефону из Сан-Франциско.

— Ты сам не знаешь, о чем говоришь, дядя.

— Черта с два я не знаю. Ты не сказала мне, из-за чего он остался в Париже.

— Он верен Франции — Лиане казалось, что она говорит впустую. Только она и Арман знали правду. Но больше она не могла сказать ее никому. И тут она подумала, что эти новости должны были дойти и до Ника.

— Черта с два он ей верен, Лиана. Он — нацист.

— Он не нацист. Началась оккупация. — В ее голосе звучала усталость, она чувствовала, что вот-вот разрыдается.

— Слава Богу, мы пока никем не оккупированы. И не забывай это. Ты — американка, Лиана И тебе давно пора вернуться домой. Ты так долго вращалась в интернациональных кругах, что уже забыла, кто ты такая.

— Нет, не забыла. Я — жена Армана, и хорошо бы тебе это тоже не забывать.

— Ну, будем надеяться, что ты придешь в себя. Ты читала о погибших детях на затонувшем британском корабле? Так вот, он один из тех, кто погубил их. — Это было жестоко, и Лиана почувствовала, как напряглось все ее тело. Она слишком хорошо знала, как выглядит тонущий корабль.

— Не смей так говорить! Не смей! — Она села, не в силах справиться с дрожью в ногах, и, не говоря больше ни слова, бросила трубку. Этот кошмар, казалось, никогда не кончится. По крайней мере, продлится еще очень долго, и она знала это. Каждый день ей придется вспоминать слова, которые когда-то сказал Ник: «Сильных сломить нельзя» Но теперь, заливаясь по ночам слезами в кровати, она больше ему не верила.

Глава двадцать пятая

Добравшись до своей квартиры в Нью-Йорке, Ник узнал от горничной, что Хиллари на мысе Код, а Джонни по-прежнему в Бостоне, после чего он с помрачневшим видом вывел из гаража машину, где та простояла ровно год, и направил «кадиллак» цвета бутылочного стекла непосредственно в Глостер. Он знал или догадывался, где именно находится Хиллари, и несколько осторожных телефонных звонков подтвердили его догадку.

Он не стал звонить ей и предупреждать о приезде. Он явился в огромный красивый старый особняк как незваный гость. Ник решительно поднялся по лестнице и позвонил в колокольчик. Стоял прекрасный июльский вечер, и, судя по всему, в доме была в разгаре вечеринка. Дверь открыла улыбающаяся горничная в черном форменном платье, наколке и кружевном переднике. Она слегка удивилась при виде его мрачного лица, но Ник очень вежливо осведомился, не может ли он видеть миссис Бернхам, которая, как ему известно, здесь гостит. Судя по его костюму, он не собирался оставаться на обед. Ник вручил горничной свою карточку, и она тут же исчезла. Через мгновение она вернулась с еще более недоуменным видом и попросила Ника пройти в библиотеку, где он застал величественную миссис Александр Маркхам, мать Филиппа. Ник видел ее много лет назад, но тотчас узнал, когда она взглянула на него сквозь лорнет. Пальцы ее были унизаны бриллиантами, высокая элегантная фигура была облачена в голубое вечернее платье. Седые волосы отливали голубизной и гармонировали с цветом платья.

— Да, молодой человек, что вам угодно?

— Здравствуйте, миссис Маркхам. Мы давно с вами не виделись.

На Нике были белые полотняные брюки, безукоризненно белая шелковая рубашка, галстук и яркий фланелевый пиджак. Он представился и очень учтиво пожал руку миссис Маркхам.

— Я Николас Бернхам.

Щеки ее покрылись легкой краской под слоем пудры, но взгляд не отразил ничего.

— Кажется, моя жена проводит здесь уикэнд. С вашей стороны было бы очень любезно пригласить ее — Ник улыбнулся и посмотрел в глаза миссис Маркхам — оба прекрасно понимали, о чем идет речь, но Ник был намерен продолжать игру, если не ради Хиллари, то хотя бы ради пожилой дамы. — Я только что вернулся из Европы, несколько позже, чем ожидалось. Она еще не знает, что я вернулся, и я решил приехать сюда и устроить ей небольшой сюрприз. — И чтобы доказать, что ничего дурного у него на уме нет, он добавил — Я хотел бы заехать с ней в Бостон и забрать оттуда сына. Я не видел его с тех пор, как посадил их в сентябре на «Аквитанию».

Миссис Маркхам в полном молчании смотрела на Ника.

— Не думаю, что ваша жена здесь, мистер Бернхам. С полным самообладанием и невыразимой грацией миссис Маркхам опустилась в кресло, сохраняя идеально прямую осанку и ни разу не отведя от глаз лорнета.

— Понятно. Значит, ваша кузина ошиблась. Я звонил ей перед тем, как отправиться сюда. — Ник знал, насколько близки между собой эти две женщины. Они вышли замуж за братьев. — Она сказала, что видела Хиллари здесь на прошлой неделе. Поскольку она не вернулась домой, я предположил, что она до сих пор здесь.

— Не знаю, откуда… — но прежде чем миссис Маркхам успела договорить, в комнату ворвался ее сын.

— Мама, ради Бога, ты не должна… — он не договорил, но было уже слишком поздно. Он хотел сказать ей, что она не должна беспокоиться из-за Ника Бернхама. Ник повернулся и посмотрел Филиппу в глаза.

— Привет, Маркхам. — Все трое помолчали, и тогда Николас решился продолжить: — Я приехал забрать Хиллари.

— Ее здесь нет, — решительно ответил Филипп, сверкнув глазами.

— Твоя мать уже сказала мне это.

Но Хиллари тут же доказала, что оба лгут. Она вошла в библиотеку, облаченная в тончайшее белое с золотом вечернее платье из индийской ткани для сари. На нее стоило посмотреть — загорелая, с убранными наверх темными волосами и длинными бриллиантовыми сережками, она была настоящей красавицей. Она замерла, глядя на Ника.

— Значит, это действительно ты. А я решила, что это глупая шутка. — Она и не пыталась подойти к Нику.

— Очень глупая шутка, дорогая Хиллари. Похоже, тебя не должно здесь быть.

Услышав эти слова, Хиллари перевела взгляд с Филиппа на его мать и пожала плечами.

— Как бы там ни было, благодарю вас. Впрочем, какая разница? Да, я здесь. И что из этого? Вопрос в том — почему здесь ты?

— Я приехал, чтобы увезти тебя домой. Но сначала мы заедем за Джонни. Я не видел его десять месяцев или ты забыла об этом?

— Нет, я не забыла, — ее глаза блеснули, как бриллианты, свисавшие с мочек ушей.

— А когда ты видела его в последний раз? — Глаза Ника тоже горели.

— Я видела его на прошлой неделе, — не моргнув глазом солгала Хиллари.

— Это впечатляет. А теперь ступай, сложи свои вещи, и предоставим этим милым людям занимать гостей. — Ник говорил спокойным, ровным голосом, но было очевидно, что он находится на грани взрыва.

— Ты не можешь просто так забрать ее из этого дома, — сделал шаг вперед Филипп Маркхам, и Ник спокойно перевел на него взгляд.

— Она — моя жена.

Миссис Маркхам, не говоря ни слова, наблюдала за ними. Но Хиллари умела постоять за себя.

— Я никуда не поеду.

— Позволь напомнить тебе, что мы