/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Трилогия Бартимеуса

Врата Птолемея

Джонатан Страуд

Волшебники испокон веку вызывают духов и заставляют их служить себе. И никого при этом не волнует, каково приходится духам. Только представьте: вы спокойно живете, никого не трогаете — и тут бац! Какая-то беспощадная сила выдергивает вас в совершенно чужой мир, где вас встречает лопающийся от самодовольства волшебник, обзывает злокозненным демоном и под угрозой Испепеляющего Пламени принуждает улаживать его, волшебника, дела. Впрочем, за долгую историю человечества был один — но только один! — волшебник, который смотрел на это иначе. Птолемей Александрийский. Он даже нашел способ, как самому посетить мир духов. Вот только за тысячи лет никто не решился повторить его опыт…

Имеейте в виду, «Врата Птолемея» — завершающая книга «Трилогии Бартимеуса».

Продолжения не будет!


Джонатан Страуд

Врата Птолемея

Изабели, с любовью

Главные действующие лица

Волшебники

М-р Руперт Деверокс — премьер-министр Великобритании и империи, временно исполняющий обязанности шефа полиции.

М-р Карл Мортенсен — министр обороны.

Г-жа Хелен Малбинди — министр иностранных дел.

Г-жа Джессика Уайтвелл - министр госбезопасности.

М-р Брюс Коллинз — министр внутренних дел.

М-р Джон Мэндрейк - министр информации.

Г-жа Джейн Фаррар — помощник шефа полиции.

М-р Квентин Мейкпис — драматург, автор «Юбок и ружей» и иных пьес.

М-р Гарольд Баттон — волшебник, ученый и собиратель книг.

М-р Шолто Пинн — торговец, владелец магазина «Новое снаряжение Пинна» на Пиккадилли.

М-р Клайв Дженкинс — волшебник второго уровня, департамент внутренних дел.

Г-жа Ребекка Пайпер - помощница м-ра Мэндрейка, министерство информации.

Простолюдины

Г-жа Китти Джонс - буфетчица и ученица волшебника.

Г-н Клем Хопкинс — странствующий ученый.

Г-н Николас Дру — политагитатор.

Г-н Джордж Фокс — хозяин трактира «Лягушка» в Чизике.

Г-жа Розанна Лютьенс — частная преподавательница.

Духи

Бартимеус - джинн на службе у м-ра Мэндрейка.

более могущественные джинны на службе у м-ра Мэндрейка.

менее могущественные джинны на службе у м-ра Мэндрейка.

Часть 1

Пролог

Александрия, 125 г. до н. э.

Ассасины проникли на территорию дворца в полночь, четыре черные тени на фоне темных стен. Прыгать было высоко, земля была твердая, но прыжок их произвел не больше шума, чем дождь, шелестящий по земле. На три секунды они замерли неподвижно, принюхиваясь, втягивая ночной воздух. Потом принялись пробираться вперед, сквозь темные сады, мимо тамарисков и финиковых пальм, к покоям, где отдыхал мальчик. Ручной гепард на цепочке пошевелился во сне. Далеко в пустыне взвыли шакалы.

Убийцы крались на цыпочках, не оставляя следов в высокой сырой траве. Одеяния развевались у них за плечами, разбивая их тени на отдельные лоскуты. Что тут увидишь? Листву, шелестящую под ночным бризом. Что тут услышишь? Ветер, вздыхающий в пальмовых листьях. Ни шороха, ни блика. И джинн в обличье крокодила, стоявший и на страже у священного пруда, ничего не заметил и остался неподвижен, хотя они прошли на чешуйку от его хвоста. Для людей — совсем неплохо.

Полуденная жара осталась лишь воспоминанием, в воздухе царила прохлада. Над дворцом плыла круглая холодная луна, заливая серебром крыши и дворы.*[1]

Вдали, за стеной, ворочался во сне огромный город: стучали колеса по немощеным улочкам, из веселого квартала, растянувшегося вдоль пристаней, доносился далекий смех, прибой мягко шлепал по камням. В окошках горели лампы, на крышах, в небольших жаровнях, светились тлеющие уголья, а на вершине башни у входа в гавань пылал большой костер, несущий свою весть далеко в море. Его отражение колдовским огоньком плясало на волнах.

Стражники на постах резались в азартные игры. В многоколонных залах спали на тростниковых подстилках слуги. Ворота дворца были задвинуты на три засова, каждый толще человеческого торса. И никто не смотрел в сторону западных садов, по которым на четырех парах ног беззвучно пробиралась смерть, неуловимая, как скорпион.

Окно мальчика было на первом этаже дворца. Четыре тени припали к стене. Предводитель подал сигнал. Один за другим прижимались они к каменной кладке и принимались взбираться наверх, цепляясь лишь кончиками пальцев и ногтями на больших пальцах ног*[2]. Таким манером они карабкались на мраморные колонны и ледяные водопады от Массилии до Хадрамаута — взобраться по грубой каменной кладке им и подавно ничего не стоило. Они ползли вверх, точно летучие мыши по стенке пещеры. Лунный свет поблескивал на предметах, которые убийцы сжимали в зубах.

Вот первый из ассасинов достиг подоконника. Вспрыгнул на него, точно тигр, и заглянул в комнату.

Спальня была залита лунным светом, узкое ложе было видно отчетливо, как днем. Мальчик спал. Он лежал неподвижно, словно уже умер. Темные волосы разметались по подушкам, светлое ягнячье горло беззащитно белело среди шелков.

Ассасин вынул из зубов свой кинжал. Спокойно примериваясь, обвел взглядом комнату, оценивая ее размеры и ища возможные ловушки. Комната была просторная, сумрачная, без лишней роскоши. Потолок держался на трех колоннах. В глубине комнаты виднелась дверь тикового дерева, запертая изнутри на засов. У стены стоял открытый сундук, наполовину заполненный одеждой. Ассасин увидел великолепное кресло, на котором валялся небрежно скинутый плащ, заметил разбросанные по полу сандалии, ониксовую чашу с водой. В воздухе висел слабый запах благовоний. Ассасин, для которого все подобные ароматы были признаком упадка и разврата, сморщил нос*[3].

Он сузил глаза и перевернул кинжал. Теперь он держал его двумя пальцами за отточенное, блестящее острие. Кинжал дрогнул раз, другой. Ассасин примеривался: еще ни разу, от Карфагена до древней Колхиды, не случалось ему промахнуться. Каждый брошенный им кинжал впивался прямо в горло.

Взмах запястья, дуга летящего клинка рассекла воздух надвое. Кинжал мягко вонзился, по рукоятку уйдя в подушки, в дюйме от шеи отрока.

Ассасин замер на подоконнике, не веря собственным глазам. Его кисти были исчерчены перекрещивающимися шрамами, говорящими о том, что их хозяин — адепт темной академии. Адепт никогда не промахивается. Бросок был точен, рассчитан до волоска… И все-таки убийца промахнулся. Быть может, жертва в последний момент все же шевельнулась? Да нет, это невозможно: мальчик крепко спал. Адепт вынул второй кинжал*[4]. Снова тщательно прицелился (ассасин отдавал себе отчет, что его собратья, ожидающие позади и внизу, исходят мрачным нетерпением). Взмах запястья, полет…

И второй кинжал, издав звук слабого удара, вошел в подушку, снова в дюйме от шеи принца, на этот раз по другую сторону от нее. Спящему мальчику, очевидно, что-то снилось: на его губах мелькнула призрачная улыбка.

Ассасин нахмурился под черной вуалью повязки, закрывающей его лицо. Из-за пазухи туники он вытянул полоску ткани, скрученную в тугую веревку. За семь лет, прошедших с тех пор, как Отшельник повелел ему совершить первое убийство, удавка ни разу не рвалась, его руки ни разу не дрогнули*[5]. Беззвучно, подобно леопарду, соскользнул он с подоконника и принялся красться вперед по залитому луной полу.

Мальчик в кровати что-то пробормотал и шевельнулся под покрывалом. Ассасин застыл на месте — черная статуя посреди комнаты.

У него за спиной, в окне, возникли на подоконнике двое его собратьев. Они смотрели и ждали.

Мальчик чуть слышно вздохнул и снова замер. Он лежал навзничь на своих подушках, и по обе стороны от него торчали рукоятки кинжалов.

Миновало семь секунд. Ассасин снова пришел в движение. Он встал в головах кровати, обмотал концы удавки вокруг кулаков. Теперь он стоял прямо над отроком. Убийца стремительно наклонился, опустил веревку на горло спящего…

Мальчишка открыл глаза. Он вскинул руку, ухватил ассасина за левое запястье и без особого напряжения шваркнул его головой о ближайшую стену. Шея ассасина переломилась, как тростинка. Мальчик отбросил шелковое покрывало, одним прыжком вскочил на ноги и встал лицом к окну.

Ассасины на подоконнике, чьи силуэты четко выделялись на фоне луны, зашипели, точно змеи. Гибель соратника уязвила их корпоративную гордость. Один из них выхватил из складок одеяния костяную трубочку; из дырки между зубами он высосал пульку с ядом, тонкую, как яичная скорлупа. Поднес трубочку к губам, дунул — и пулька понеслась через комнату, нацеленная прямо в сердце отрока.

Мальчик увернулся. Пулька разбилась о колонну, забрызгав ее жидкостью. В воздух поднялся клуб зеленого пара.

Ассасины спрыгнули в комнату, один направо, другой налево. Теперь у обоих в руках оказались сабли. Ассасины вращали ими над головой, выписывая замысловатые кривые, и хмуро оглядывали комнату.

Мальчишка исчез. В спальне все было тихо. Зеленый яд точил колонну; камни плавились, соприкоснувшись с ним.

Никогда прежде, от Антиохии до Пергама, не случалось этим ассасинам упустить свою жертву*[6]. Они прекратили размахивать клинками и замедлили шаг, внимательно прислушиваясь и принюхиваясь в поисках того, откуда исходит запах страха.

Из-за средней колонны послышался легчайший шорох — точно мышка шевельнулась в соломе. Ассасины переглянулись — и двинулись вперед, на цыпочках, воздев над головами сабли. Один обошел колонну справа, миновав изломанный труп своего собрата. Другой двинулся слева, мимо золотого кресла с висящим на нем царским плащом. Они двигались точно призраки, огибая колонну с обеих сторон.

За колонной вновь что-то шевельнулось, мелькнул силуэт мальчика, прячущегося в тени. Оба ассасина увидели его; оба занесли сабли и ринулись на добычу справа и слева. Оба нанесли удар со стремительностью богомола.

Раздался двойной вопль, хриплый и захлебывающийся. Из-за колонны выпал дергающийся клубок рук и ног: это были двое ассасинов, сплетенные в смертельном объятии, пронзившие друг друга клинками. Они достигли пятна лунного света в центре комнаты, слабо подергались и затихли.

Тишина. Подоконник был пуст, в окне висела только полная луна. По яркому круглому диску проплыло облако, трупы на полу на минуту погрузились в тень. Сигнальный огонь на башне в гавани отбрасывал на небо слабый красноватый отсвет. Все было тихо. Облако ушло к морю, снова стало светло. Мальчик вышел из-за колонны. Его босые ноги бесшумно ступали по полу, тело было напряженным, словно что-то не давало ему расслабиться. Осторожными шагами подбирался он к окну. Медленно-медленно, все ближе и ближе… Он увидел темную массу садов, нагромождение деревьев и сторожевых башен. Ему бросилась в глаза фактура подоконника, то, как лунный свет обрисовывает его контуры. Еще ближе… Вот уже он оперся ладонями на камень. Наклонился вперед, выглянул во двор под стеной. Тонкая белая шея вытянулась наружу…

Ничего. Во дворе было пусто. Стена под подоконником была отвесной и гладкой, в лунном свете был четко виден каждый камень. Мальчишка прислушался к тишине. Побарабанил пальцами по подоконнику, пожал плечами и отвернулся от окна.

И тут четвертый ассасин, который, точно тощий черный паук, висел на камнях над окном, обрушился на него сверху. Его ноги произвели не больше шума, чем перышко, падающее на снег. Но мальчишка услышал и развернулся лицом к окну.

Мелькнул занесенный нож убийцы. Проворная рука отразила удар, лезвие ударилось о камень. Стальные пальцы ухватили мальчишку за шею, подсечка — и он тяжело рухнул на пол. Ассасин навалился на него всем весом. Руки мальчишки были придавлены к полу, он не мог шевельнуться.

Нож опустился снова. На этот раз он попал в цель. Все кончилось так, как должно было кончиться. Приподнявшись над телом мальчишки, ассасин позволил себе перевести дух — это был первый его вздох с тех пор, как погибли его спутники. Он присел на корточки, разжал пальцы, стискивавшие рукоять ножа, отпустил запястье мальчишки. Склонил голову — традиционный знак уважения к поверженной жертве.

Тут мальчишка поднял руку и выдернул нож, торчавший у него из груди. Ассасин растерянно заморгал.

— Он не серебряный, понимаешь? — сказал мальчишка. — Ошибочка вышла!

И поднял руку.

В комнате прогремел взрыв. Из окна посыпались зеленые искры.

Мальчишка вскочил на ноги и бросил нож на циновку. Он одернул юбочку и стряхнул с рук упавшие на них хлопья пепла. Потом громко кашлянул.

Послышался легкий шорох. Золотое кресло, стоявшее в другом конце комнаты, покачнулось. Висящий на нем плащ отбросили в сторону, и из-под кресла выполз второй мальчишка, точно такой же, как первый, только запыхавшийся и встрепанный из-за того, что несколько часов просидел в тесном укрытии.

Он встал над телами ассасинов, тяжело дыша. Потом уставился на потолок. На потолке виднелся черный силуэт человека. Даже силуэт и то выглядел изумленным.

Мальчик перевел взгляд на своего бесстрастного доппельгангера*[7], который смотрел на него через залитую луной комнату. Я насмешливо отдал ему честь.

Птолемей откинул с глаз прядь черных волос и поклонился.

— Спасибо тебе, Рехит, — сказал он.

Бартимеус

1

Времена меняются.

Когда-то, давным-давно, мне не было равных. Я мог летать по небесам на клочке облака и, проносясь мимо, взметал за собой пыльные бури. Я проходил сквозь горы, возводил замки на стеклянных столпах, валил леса одним дуновением. Я высекал храмы из костей земных и водил войска против легионов мертвецов, а потом арфисты десяти стран слагали песни в мою честь, а летописцы десяти веков записывали мои подвиги. Да! Я был Бартимеус — стремительный, точно гепард, могучий, точно боевой слон, опасный, точно атакующий аспид!

Но это все когда было…

А теперь… Ну, прямо теперь я лежал посреди полночной улицы и постепенно делался плоским как блин. А почему? А потому, что на мне покоилось опрокинутое здание. Его вес давил на меня. Мышцы растягивались, связки лопались, и как я ни тужился, а сдвинуть его не мог.

В принципе, ничего постыдного в том, чтобы пытаться спихнуть с себя упавшее на тебя здание, нет. Я уже сталкивался с подобными проблемами — это часть моей работы*[8]. Однако если здание прекрасно и величественно, это все же не так унизительно. А на этот раз жуткое строение, которое сорвали с основания и обрушили на меня с большой высоты, не отличалось ни величиной, ни величием. Это была не стена храма, не гранитный обелиск и не узорчатая крыша императорского дворца.

Нет. Здание, под которым я беспомощно корчился на земле, точно бабочка на лотке коллекционера, было построено в двадцатом веке и назначение имело весьма специфическое.

Ну ладно, признаюсь: это был общественный туалет. Довольно чистый и просторный, но тем не менее. Я был только рад, что никаких арфистов и летописцев поблизости не оказалось.

В качестве оправдания могу заметить, что у вышеуказанного туалета были бетонные стены и толстая железная крыша, и жестокая аура последней способствовала ослаблению моих и без того ослабевших членов. Кроме того, внутри, несомненно, находились различные трубы, бачки и изрядно тяжелые краны, что тоже добавляло веса. И тем не менее для джинна моего уровня весьма унизительно быть придавленным подобным строением. По правде говоря, унижение тяготило меня куда больше, чем сама постройка.

Вода из раздавленных и полопавшихся труб струилась и капала на меня сверху и уныло утекала в канаву. Лишь голова моя торчала из-под одной из бетонных стен, тело же целиком находилось в ловушке*[9].

Это что касается отрицательных сторон моего положения. Однако была и положительная: я больше не мог участвовать в битве, что шла на улице предместья.

Битва была довольно скромная, особенно на первом плане. Почти ничего и видно-то не было. Свет в окнах потух, фонарные столбы завязались узлами. На улице было темно, хоть глаз выколи, сплошная чернота. В небе сияло несколько холодных звезд. Раз или два вспыхнули и погасли какие-то невнятные сине-зеленые огни, точно взрывы глубоко под водой.

На втором плане было погорячее: там было видно, как две враждебные стаи птиц кружат и кидаются друг на друга, пуская в ход крылья, клювы, когти и хвосты. Такое хамское поведение было бы не к лицу даже чайкам или другой плебейской птице; а оттого, что это были орлы, все смотрелось еще более шокирующе.

На более высоких планах бытия птичьи обличья исчезали и становился виден истинный облик сражающихся джиннов*[10]. Если смотреть с этой точки зрения, в ночном небе буквально кишели стремительные силуэты, искаженные формы и рваные тени.

Правил честной игры не соблюдал решительно никто. Я видел, как один из джиннов ударил своего противника в живот шипастым коленом и тот кубарем улетел за трубу, приходить в себя. Позор! Будь я среди них, уж я бы поступил совсем не так!*[11]

Но меня среди них не было. Меня вывели из строя.

Ладно бы еще, если бы это был какой-нибудь африт или марид. Это я бы пережил. Но нет же, нет! По правде говоря, меня повергла во прах какая-то джиннша третьего разбора, из тех, кого при обычных обстоятельствах я мог бы свернуть в трубочку и выкурить после обеда заместо сигары. Оттуда, где я лежал, мне было ее видно. Ее хрупкую женственную грацию слегка портили только свиное рыло и длинная кочерга, которую она сжимала в копытцах. Джиннша стояла на почтовом ящике и орудовала своей кочергой с таким проворством, что правительственные войска, частью которых я номинально являлся, никак не осмеливались к ней подступиться. Грозная была тетка. Похоже, ей доводилось работать в Японии, судя по ее кимоно. Если честно, ее простоватый вид ввел меня в заблуждение, и я подошел к ней слишком близко, не воздвигнув Щита. И не успел я опомниться, как раздалось пронзительное хрюканье, что-то просвистело в воздухе и — бац! — на меня свалился сортир, а я был уже слишком утомлен, чтобы из-под него выбраться.

Однако мало-помалу моя сторона брала верх. Чу! Вот явился могучий Кормокодран — по пути снес фонарный столб и зашагал дальше, размахивая им, точно прутиком; вот пронесся Ходж, рассеивая дождь отравленных стрел. Ряды противника редели, а уцелевшие духи принимали все более жалкие обличья. Я увидел несколько крупных насекомых, которые отчаянно жужжали, пытаясь увернуться, один-два клока тумана, которые судорожно извивались, парочку крыс, которые рванули в бега. И только свиноматка упорно сохраняла прежний облик. Мои коллеги ринулись вперед. Один из жуков рухнул наземь, оставив после себя только спиральное облачко дыма; клок тумана разнесло двойным Взрывом. Враг обратился в бегство, и даже свинья поняла, что игра окончена. Она изящно спрыгнула на крыльцо, кувырнулась оттуда на крышу и пропала. Победители ринулись в погоню.

На улице воцарилась тишина. Мимо моих ушей по-прежнему струилась вода. Вся моя сущность, от макушки до пят, отчаянно ныла. Я испустил тяжкий вздох.

— Какой ужас! — хихикнули рядом. — Дева в беде!

Не могу не отметить, что я, в отличие от кентавров и великанов, сражавшихся бок о бок со мной, в тот вечер принял человеческий облик. Я обернулся девушкой: хрупкая фигурка, длинные черные волосы, отчаянная отвага в глазах. Нет, разумеется, я не старался быть похожим ни на кого конкретного.

Говорящий вышел из-за угла общественной уборной и остановился поточить ноготь об обломок трубы. Он не стремился выглядеть поизящнее, а потому, как обычно, носил облик одноглазого гиганта с буграми мышц и длинными белокурыми волосами, заплетенными в замысловатую, слегка девчачью прическу. Одет он был в бесформенную грязно-синюю робу, которую сочли бы отвратительной даже в средневековой рыбацкой деревушке.

— Бедная прекрасная дева не в силах вырваться из ловушки!

Циклоп тщательно оглядел один из своих ногтей, счел его слишком длинным, яростно откусил кончик мелкими острыми зубами и принялся полировать его о шершавую стену туалета.

— Может, подсобишь встать? — осведомился я.

Циклоп окинул взглядом пустынную улицу.

— Ты бы поосторожнее, цыпочка, — посоветовал он, небрежно привалившись к стенке строения, так что оно сделалось еще тяжелее. — По ночам тут разгуливают опасные личности. Джинны там, фолиоты всякие… зловредные бесы… Они могут тебя обидеть.

— Хватит, Аскобол! — рявкнул я. — Ты прекрасно знаешь, что это я!

Циклоп театрально захлопал своим единственным, густо накрашенным глазом.

— Бартимеус?! — картинно изумился он. — Не может быть! Да неужто великий Бартимеус попался в такую простую ловушку? Должно быть, ты некий бес или мулер, который осмелился подражать его голосу и… Но нет, я ошибся! Это и впрямь ты. — Он вскинул бровь, — Невероятно! Подумать только, до чего дошел благородный Бартимеус. Хозяин будет очень, оч-чень недоволен.

Я собрал последние крупицы своей гордости.

— Все хозяева — явление временное, — ответил я. — И унижения тоже преходящи. Я просто жду своего часа!

— О, разумеется, разумеется! — Аскобол взмахнул горилльими ручищами и сделал небольшой пируэт. — Прекрасно сказано, Бартимеус! Да, ты даже в черные времена не теряешь присутствия духа. Ничего, что твои лучшие дни позади, что теперь ты не могущественней блуждающего огонька!*[12] Не важно, что завтра тебе, скорее всего, придется подметать пол в хозяйской спальне, вместо того чтобы парить, оседлав вольный ветер. Ты — пример для всех нас!

Я улыбнулся, оскалив белые зубы.

— Аскобол, — сказал я, — в упадок пришел не я, а мои противники. Я сражался с Факварлом Спартанским, с Тлалоком Толланским, с хитроумным Чу из Калахари. От наших битв трескалась земля и реки обращались вспять. И я выжил. А кто мои враги теперь? Кривоногий циклоп в юбочке. Когда я отсюда выберусь, думаю, этот новый конфликт долго не протянется.

Циклоп шарахнулся назад, точно укушенный.

— Сколь зловещие угрозы! Стыдись, Бартимеус! Мы ведь на одной стороне, разве не так? Несомненно, у тебя были веские причины укрываться от битвы под этим ватерклозетом. Будучи вежливым джинном, я не стану донимать тебя расспросами, хотя сдается мне, что твоя обычная любезность тебе изменяет.

— Двух лет непрерывной службы никакая любезность не переживет! — сказал я. — Я зол и измучен, сущность моя непрерывно зудит, и унять этот зуд я не в силах. От этого я сделался опасен — и ты в этом скоро убедишься. В последний раз, Аскобол: убери эту штуку!

Ну, он еще немного побухтел и побурчал, однако же моя похвальба оказала свое действие. Одним движением волосатых плеч циклоп поднял чертов сортир и снял его с меня. Строение с грохотом опрокинулось на противоположный тротуар. Несколько пожеванная девушка с трудом поднялась на ноги.

— Ну наконец-то! — сказал я. — Не очень-то ты торопился на помощь.

Циклоп смахнул какой-то сор, приставший к халату.

— Извини, — ответил он, — но до того я был слишком занят сражением и помочь тебе никак не мог. Но все хорошо, что хорошо кончается. Хозяин будет доволен — по крайней мере, моими стараниями.

Он искоса взглянул на меня.

Но теперь, когда я наконец вернулся в вертикальное положение, я больше не собирался трепаться. Я обвел взглядом соседние дома, оценивая нанесенный им ущерб. Ничего страшного. Несколько проломленных крыш, выбитые окна. Стычка обошлась малой кровью.

— Французы, что ли? — спросил я. Циклоп пожал плечами — что было немалым подвигом, учитывая, что шея у него отсутствовала.

— Может быть. А может, чехи или испанцы. Кто их знает. Нас теперь со всех сторон норовят клюнуть. Ну ладно, время не ждет, мне надо еще проверить, как идет погоня. Оставайся залечивать свои раны и ушибы, Бартимеус! Выпей чайку с мятой, попарь ноги в ромашке, и что там еще прописывают старичкам… Адью!

Циклоп подобрал свои юбки и мощным прыжком взмыл в воздух. За спиной у него развернулись крылья и мощными, загребающими взмахами понесли его прочь. Летел он с неповторимой грацией офисного сейфа, однако же летел. А у меня на это сил не было. Надо сперва передохнуть…

Черноволосая девушка пробралась к обломку трубы, валяющемуся в соседнем саду. Медленно, охая и кряхтя, точно дряхлая старуха, она перешла в сидячее положение и уронила голову на руки. Закрыла глаза.

Чуть-чуть отдохнуть. Пяти минут хватит.

Время шло, близился рассвет. В небе гасли холодные звезды.

Натаниэль

2

Великий волшебник Джон Мэндрейк завтракал у себя в гостиной, сидя в плетеном кресле у окна, как то вошло у него в обычай в последние несколько месяцев. Тяжелые шторы были небрежно отдернуты в сторону. Небо за окном было тяжелым и серым, и плотный, слоистый туман пробирался между стволами деревьев на площади.

Круглый столик, за которым сидел волшебник, был выточен из ливанского кедра. Нагревшись на солнце, дерево источало приятный аромат, но этим утром столик был темным и холодным. Мэндрейк налил кофе в стакан, снял с тарелки серебряную крышку и взялся за яичницу с карри и беконом. На полочке над тостами и крыжовенным вареньем лежали аккуратно сложенная газета и конверт с кроваво-красной печатью. Держа стакан в левой руке, Мэндрейк отхлебнул кофе, а правой в это время развернул газету на столе. Взглянул на первую полосу, хмыкнул и потянулся за конвертом. На полочке, на специальном крючочке, висел нож слоновой кости для бумаг. Мэндрейк отложил вилку, одним уверенным движением вскрыл конверт и вынул сложенный пергамент. Это он прочел внимательно, хмуря брови. Потом снова сложил письмо, сунул его обратно в конверт и со вздохом вернулся к трапезе.

В дверь постучали. Мэндрейк, несмотря на то что рот у него был набит беконом, отдал приказ. Дверь бесшумно распахнулась, и в комнату застенчиво вошла стройная молодая девушка с портфелем в руках.

Девушка остановилась.

— Прошу прощения, сэр, — начала она, — я не слишком рано?

— Вовсе нет, Пайпер, вовсе нет. Мэндрейк махнул ей рукой и указал на стул по другую сторону своего столика.

— Вы завтракали?

— Да, сэр.

Девушка села. На ней были темно-синие юбка и жакет и безупречно белая блузка. Прямые темно-русые волосы зачесаны со лба назад и заколоты на затылке. Девушка положила портфель себе на колени.

Мэндрейк подхватил на вилку кусок яичницы с карри.

— Извините, я, с вашего разрешения, продолжу завтракать, — сказал он. — Я сегодня не спал до трех часов, в связи с последним инцидентом. На этот раз в Кенте.

Госпожа Пайпер кивнула.

— Я слышала об этом, сэр. В министерство поступил доклад. Вылазку удалось подавить?

— Да, по крайней мере, насколько можно судить по моему шару. Я отправил туда несколько демонов. В любом случае, в ближайшее время мы это узнаем. Ну-с, так что же вы мне приготовили на сегодня?

Госпожа Пайпер расстегнула портфель и вынула стопку бумаг.

— Ряд предложений от секретарей, сэр, касательно пропагандистской кампании в отдаленных регионах. Вам на утверждение. Идеи новых плакатов…

— Что ж, давайте взглянем.

Он отхлебнул кофе, протянул руку.

— Что-нибудь еще?

— Протокол последнего заседания Совета…

— Потом почитаю. Сперва плакаты.

Он окинул взглядом первую страницу.

— «Поступи на службу — послужи своей стране и повидай мир!» Ну и что это такое? Реклама туристической фирмы? Размазня какая-то… Говорите, Пайпер, говорите, я слушаю.

— Вот последние материалы из Америки для первых полос газет, сэр. Я их слегка причесала. Думаю, из осады Бостона можно сделать нечто вполне приличное.

— Ну да, сделать упор на героическую попытку, а не на позорный провал…

Он пристроил бумаги на колено и принялся мазать тост крыжовенным вареньем.

— Хорошо, я попытаюсь написать что-нибудь на эту тему, только попозже. Ага, вот это неплохо: «Защищай родину и заслужи вечную славу!» Хорошо. Тут предлагают изобразить деревенского парня с мужественным лицом, но как насчет того, чтобы изобразить на заднем плане семейную группу — скажем, родителей и младшую сестренку, которые выглядят очень уязвимыми и с восхищением взирают на него? Поставим на семейные узы.

Госпожа Пайпер энергично закивала.

— Да, сэр, и его жену тоже.

— Нет. Нам нужны холостяки. Когда солдаты не возвращаются, именно их жены причиняют больше всего неудобств.

Он захрустел тостом.

— Других писем нет?

— От мистера Мейкписа, сэр. Доставлено бесом. Справляется, не заглянете ли вы к нему сегодня утром.

— Не могу. Слишком занят. Может быть, попозже.

— Кроме того, его бес принес вот этот листок? — И госпожа Пайпер виновато протянула сиреневую бумажку. — Приглашение на премьеру его пьесы в конце недели. Называется «От Уоппинга до Вестминстера». История восхождения к славе нашего премьер-министра. Судя по всему, это будет вечер, которого мы никогда не забудем.

Мэндрейк застонал.

— Ну да, видимо, это замечательная вещь. Бросьте в корзину. У нас есть дела поважнее, чем толковать о театре. Что еще?

— Мистер Деверокс разослал докладную записку. Ссылаясь на «тревожные времена», он распорядился поместить наиболее ценные сокровища нации в специальное хранилище в подвалах Уайтхолла. Они останутся там вплоть до соответствующего распоряжения премьер-министра.

Мэндрейк поднял глаза и нахмурился.

— Сокровища? Как то?

— Это не уточняется. Я подозреваю, это будут…

— Посох, Амулет и прочие артефакты наивысшего могущества! — Мэндрейк стиснул зубы и коротко зашипел. — Ему не следует этого делать, Пайпер. Артефакты необходимо пустить в ход!

— Да, сэр. И это тоже от мистера Деверокса.

Она протянула ему небольшую бандероль. Волшебник взглянул на бандероль мрачно.

— Что, опять тога?

— Маска, сэр. Для сегодняшнего званого вечера.

Мэндрейк с возмущенным возгласом указал на конверт, лежащий на полочке.

— Ну да, приглашение я уже получил! Просто не верится, Пайпер: нам грозит поражение в войне, империя балансирует на краю гибели — а наш премьер-министр только и думает, что о пьесах и вечеринках! Ладно. Положите это к документам. Я возьму ее с собой. Плакаты вроде бы неплохие. — Он вернул ей бумаги. — Быть может, недостаточно броские и лаконичные…

Он немного поразмыслил и кивнул.

— У вас есть ручка? Попробуйте «За свободу и британский образ мыслей!». Это ничего не значит, но звучит внушительно.

Госпожа Пайпер поразмыслила.

— Мне это кажется достаточно глубокомысленным, сэр.

— Великолепно. Значит, простолюдины это сожрут.

Он встал, промокнул губы салфеткой и бросил ее на поднос.

— Ладно, думаю, теперь стоит взглянуть, как там управились демоны. Нет-нет, Пайпер, только после вас.

Если госпожа Пайпер относилась к своему шефу с обожанием и восхищением, то в этом она была далеко не одинока среди дам избранного круга. Джон Мэндрейк был привлекательным молодым человеком, и к тому же его окутывал аромат власти, сладкий и опьяняющий, точно запах жимолости летним вечером. Джон Мэндрейк был среднего роста, легкого сложения, и действовал он стремительно и уверенно. Его бледное, узкое лицо представляло собой интригующую загадку: крайняя молодость — ему было пока всего семнадцать, — в сочетании с опытом и авторитетностью. Глаза у него были темные, живые и серьезные, а лоб избороздили преждевременные морщины.

Его уверенность в собственном интеллекте, которая некогда опасно опережала его опыт и навыки, теперь поддерживалась умением держать себя в обществе. С равными и низшими он был неизменно любезен и обаятелен, хотя держался несколько отстраненно, как бы поглощенный некой душевной меланхолией. В сравнении с грубыми вкусами и эксцентричными выходками его коллег министров эта сдержанная отрешенность выглядела элегантной, что придавало Мэндрейку лишней таинственности.

Свои черные волосы Мэндрейк стриг коротко, на военный манер — это новшество он ввел сознательно, в знак уважения к тем, кто сейчас воюет в Америке. Этот жест принес успех: шпионы доносили, что среди простолюдинов он остается наиболее популярным волшебником. Поэтому многие подражали ему в прическе, и его темные костюмы тоже ненадолго, но вошли в моду. Галстуками он себя более не утруждал: воротничок его рубашки оставался небрежно расстегнутым.

Соперники считали мистера Мэндрейка необычайно одаренным — более того, опасно одаренным. Когда его назначили министром информации, они отреагировали соответственно. Однако все покушения были успешно отражены: посланные джинны не возвращались, ловушки срабатывали на тех, кто их ставил, узы рвались и усыхали. Под конец утомленный этим Мэндрейк официально бросил вызов всем своим тайным врагам, предлагая сразиться с ним в магическом поединке. На вызов никто не откликнулся, и авторитет Мэндрейка поднялся еще выше.

Жил Мэндрейк в элегантном доме в стиле времен короля Георга, стоящем среди других таких же домов. Окна Мэндрейка выходили на просторную, славную площадь. Дом стоял в полумиле от Уайтхолла и достаточно далеко от реки, чтобы летом ее вонь сюда не доносилась. Площадь представляла собой небольшой сквер, засаженный буками, с тенистыми аллеями и зеленым газоном в центре. Место было тихое и малолюдное, хотя и не сказать, чтобы малоохраняемое. Днем площадь патрулировали полицейские в серой форме, а после наступления темноты с дерева на дерево бесшумно перелетали демоны в облике сов и козодоев.

Такие меры безопасности принимались из-за обитателей домов, стоящих вокруг площади. Тут жили несколько наиболее могущественных волшебников Лондона. На южной стороне, в кремовом доме с фасадом, украшенным фальшивыми колоннами и пышнотелыми кариатидами, жил мистер Коллинз, министр внутренних дел, недавно назначенный на эту должность. К северо-западу простиралась великолепная усадьба министра обороны, мистера Мортенсена, с золотым куполом, сверкающим над крышей.

Резиденция Джона Мэндрейка выглядела менее внушительно. Узкое четырехэтажное здание, выкрашенное в лютиково-желтый цвет, с белой мраморной лестницей, ведущей к дверям. Высокие окна снабжены белыми ставнями. Комнаты обставлены скупо, стены оклеены обоями с тонким узором, на полах — персидские ковры. Министр не афишировал свой высокий статус: в парадных комнатах было выставлено не так уж много драгоценных безделушек, и за домом присматривали всего двое слуг-людей. Ночевал министр на третьем этаже, в простой комнате с белеными стенами, примыкающей к библиотеке. Это были его личные покои, куда никому доступа не было.

Этажом ниже находился кабинет мистера Мэндрейка. От прочих комнат он был отделен пустым и гулким коридором со стенами, обшитыми панелями мореного дерева. Здесь мистер Мэндрейк выполнял большую часть повседневной работы.

Великий волшебник шагал по коридору, дожевывая остатки тоста. Госпожа Пайпер семенила следом. Коридор упирался в прочную бронзовую дверь, в центре которой красовалась литая бронзовая маска, уродства непревзойденного. Выпуклый лоб как будто стекал на глаза, подбородок и нос торчали вперед, точно щипцы для орехов. Волшебник остановился и воззрился на маску с глубоким неодобрением.

— Я, кажется, говорил тебе, чтобы ты прекратил так делать! — бросил он.

Тонкогубый рот раскрылся, выпирающие нос и подбородок негодующе щелкнули друг о друга.

— Чего делать-то?

— Принимать столь отвратительный облик. Я только что позавтракал.

Кусок лба приподнялся, и наружу с чавкающим звуком выкатился глаз. Похоже, никакой вины рожа за собой не чувствовала.

— Ну извини, дружище, — сказала рожа. — Такая у меня работа.

— Твоя работа — уничтожить любого, кто попытается войти в мой кабинет без разрешения. Не более и не менее.

Страж призадумался.

— И то верно. Но я стремлюсь предотвратить проникновение незваных гостей! С моей точки зрения предотвращение преступления полезнее, чем кара.

Мистер Мэндрейк пренебрежительно фыркнул.

— Ладно бы незваных гостей, но ты можешь до смерти напугать госпожу Пайпер!

Рожа покачалась из стороны в сторону, отчего нос угрожающе затрясся.

— Отнюдь. Когда она приходит одна, я умеряю свое уродство. Наиболее жуткий облик я являю тем, в ком вижу уродство моральное.

— Но ты только что явил его мне!

— Ну и где же тут противоречие?

Мэндрейк тяжело вздохнул, провел рукой по глазам и сделал повелительный жест. Рожа ушла в металл, сделавшись чуть заметным узором; дверь распахнулась. Великий волшебник расправил плечи и вошел в кабинет, пропустив вперед госпожу Пайпер.

Комната была практичная: высокая, просторная, выкрашенная белой краской и освещенная двумя окнами, которые выходили на площадь. Никаких излишеств. В то утро солнце скрывалось за плотными облаками, а потому Мэндрейк, войдя, включил верхний свет. Одна из стен целиком была занята книжными шкафами, напротив же не было ничего, кроме гигантской доски, увешанной записками и диаграммами. Деревянный пол был гладкий и темный. На нем были начертаны пять кругов, в каждый было вписано по пентаклю, а каждый пентакль был снабжен собственными рунами, свечами и горшочками с благовониями. Четыре пентакля — стандартного размера, но пятый, ближе всех к окну, — значительно больше: внутри его стояли обычный письменный стол, шкаф с папками и несколько кресел. Главный круг был соединен с меньшими тщательно вычерченными линиями и рунными рядами. Мэндрейк с госпожой Пайпер вошли в большой круг и сели за стол, разложив перед собой бумаги.

Мэндрейк прокашлялся.

— Ну что ж. К делу. Госпожа Пайпер, для начала разберемся с рутинными докладами. Будьте так любезны, активируйте индикатор присутствия!

Госпожа Пайпер произнесла краткое заклинание. Свечи, стоявшие по периметру двух меньших пентаклей, тотчас замерцали, к потолку потянулись струйки дыма. Хлопья благовоний в стоящих рядом горшочках зашевелились. В двух других кругах все осталось как было.

— Пурип и Фританг, — доложила госпожа Пайпер.

Волшебник кивнул.

— Сначала Пурип.

Он громко произнес приказ. Свечи в крайнем левом пентакле ярко вспыхнули, и в центре круга появилась тошнотворно мерцающая фигура. Она имела облик человека в респектабельном костюме с темно-синим галстуком. Фигура коротко кивнула в сторону стола и замерла в ожидании.

— Напомните мне, — сказал Мэндрейк.

Госпожа Пайпер краем глаза заглянула в свои бумаги.

— Пурип наблюдал за реакцией на наши боевые листки и иную пропаганду, — сказала она. — Следил за настроениями простолюдинов.

— Хорошо. Пурип, что ты видел? Говори.

Демон слегка поклонился.

— Ничего особенно нового я доложить не могу. Народ подобен стаду коров на лугах Ганга: он заморен, но смирен, непривычен к переменам или самостоятельному мышлению. Однако же война давит им на мозги, и сдается мне, что в народе распространяется недовольство. Они покупают ваши боевые листки, равно как и ваши газеты, но без удовольствия. Это их не удовлетворяет.

Волшебник нахмурился.

— В чем же проявляется это недовольство?

— Я определяю это по тому, как они замыкаются в себе, видя ваших полицейских. Как леденеют их глаза, когда они проходят мимо палаток вербовщиков. Я зрю, как оно безмолвно растет вместе с кипами цветов у дверей осиротевших. Большинство не проявляют его открыто, однако гнев, вызванный войной и действиями правительства, нарастает.

— Это все слова, — возразил Мэндрейк. — Покажи мне что-нибудь осязаемое!

Демон пожал плечами и улыбнулся.

— Революция неосязаема — по крайней мере, поначалу. Простолюдины даже почти не знают о том, что это такое, однако же они вдыхают ее во сне и вбирают ее с каждым глотком воды.

— Хватит с меня твоих шарад. Продолжай работу.

Волшебник щелкнул пальцами. Демон в своем круге подпрыгнул и исчез. Мэндрейк покачал головой.

— Почти бесполезен! Ну, посмотрим, что предложит нам Фританг.

Новый приказ; на этот раз вспыхнул второй круг. В облаке воскурений появился другой демон — низенький, пузатенький джентльмен с круглой красной физиономией и жалобным взглядом. Он стоял, возбужденно моргая на ярком свету.

— Наконец-то! — воскликнул демон. — У меня ужасные вести! Я не мог ждать ни секунды!

Мэндрейк слишком давно и слишком хорошо знал Фританга.

— Насколько я понимаю, — медленно произнес он, — ты патрулировал доки в поисках шпионов. Твои новости имеют к этому какое-то отношение?

Пауза.

— Косвенное — да… — промямлил демон.

Мэндрейк вздохнул.

— Ну, выкладывай.

— Я выполнял ваш приказ, — начал Фританг, — когда — о, ужасающее воспоминание! — когда мое прикрытие было разоблачено. Вот как это вышло. Я вел наблюдение в винной лавке. Когда я выходил наружу, меня окружила толпа уличных сорванцов, некоторые из них были мне буквально по колено. Я был в обличье лакея и тихо шел по своим делам. Я не издавал громких звуков и не делал экстравагантных жестов. И тем не менее меня выделили в толпе и обстреляли залпом из пятнадцати яиц, большая часть которых была пущена с большой силой.

— В каком именно обличье ты пребывал? Быть может, оно само по себе спровоцировало нападение.

— Да вот в таком же, как и сейчас. Седовласый, трезвый, с уверенной походкой, воплощение скучной добродетели.

— Ну, очевидно, юным негодяям приспичило напасть именно на такого человека. Тебе просто не повезло, только и всего.

Глаза Фританга расширились, ноздри раздулись.

— Нет-нет, дело не только в этом! Они знали, кто я такой!

— Они знали, что ты демон? — Мэндрейк скептически смахнул пылинку с рукава. — С чего ты взял?

— Мои подозрения пробудило то, что они повторяли: «Убирайся, убирайся, мерзкий демон! Ты гадкий, и твой желтый гребень так противно болтается!»

— В самом деле? Да, это действительно интересно…

Волшебник пристально всмотрелся в Фританга сквозь свои линзы.

— Но где же этот гребень? Лично я его не вижу.

Демон указал в воздух у себя над головой.

— Это оттого, что вы не видите шестого и седьмого планов. На этих уровнях мой гребень действительно бросается в глаза. Он ярок, как подсолнух. И должен заметить, что он вовсе не болтается. Конечно, в плену он слегка поник, но…

— Шестой и седьмой планы… И ты точно уверен, что ни на миг не показал из-под личины своего истинного облика? Да-да! — Мэндрейк вскинул руку, поскольку демон энергично запротестовал. — Ты прав. Я тебе верю. Спасибо за информацию. Наверняка ты захочешь отдохнуть после этого обстрела яйцами. Ступай! Пока можешь быть свободен.

Фританг радостно взвыл и исчез, ввинтившись в центр пентакля, как будто его всосало в слив раковины. Мэндрейк и госпожа Пайпер переглянулись.

— Еще один случай, — сказала госпожа Пайпер. — И снова дети.

— Хм… — Волшебник откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову. — Проверьте, сколько всего было подобных случаев. Придется отозвать демонов из Кента.

Он подался вперед, положил локти на стол и вполголоса произнес заклинание. Госпожа Пайпер встала и подошла к шкафу, стоящему на краю большого пентакля. Открыв верхний ящик, она достала пухлую матерчатую папку. Потом вернулась на свое место, сняла резинку, которой была стянута папка, и принялась быстро листать находящиеся внутри документы. Заклинание завершилось, потянуло жасмином и шиповником. В крайнем правом пентакле появилась громоздкая фигура — великан с белокурыми, хитро заплетенными волосами и единственным сверкающим глазом. Госпожа Пайпер продолжала листать документы.

Великан отвесил низкий, изысканный поклон.

— Хозяин, приветствую тебя кровью твоих врагов, их криками и жалобами! Победа за нами!

Мэндрейк вскинул бровь.

— Итак, вы прогнали их прочь.

Циклоп кивнул.

— Они бежали, точно мыши перед львом. Иногда даже буквально.

— Ну да. Этого и следовало ожидать. Но удалось ли вам взять в плен хоть кого-то?

— Мы перебили многих. Слышали бы вы, как они визжали! Земля содрогалась от топота копыт обращенных в бегство.

— Ага. Значит, в плен взять никого не удалось. А между тем именно это я приказывал тебе и другим.

Мэндрейк постучал пальцами по столу.

— Не пройдет и нескольких дней, как они нападут снова. Кто их прислал? Прага? Париж? Америка? Без пленных мы этого никогда не узнаем. Мы ничего не добились!

Циклоп энергично поклонился.

— Я свое дело сделал. Я доволен тем, что исполнил твои желания.

Он помолчал.

— Похоже, ты задумался, о хозяин?

Волшебник кивнул.

— Я как раз решаю, Аскобол, что лучше избрать для тебя: Иглы или Нежеланные Объятия. Быть может, ты сам выберешь?

— Не будешь же ты столь жесток! — воскликнул циклоп, извиваясь всем телом и теребя свою косицу. — Это Бартимеус во всем виноват, а не я! Он снова ничего путного не сделал. Его вывели из строя с первого же удара. Это из-за него я упустил врагов: он громко умолял меня помочь ему выбраться из-под груды булыжников. Он никчемней головастика, да еще и подл вдобавок — твои Иглы причитаются ему, а не мне!

— А где Бартимеус теперь?

Циклоп надулся.

— Я того не ведаю. Возможно, он успел издохнуть от изнеможения. В погоне он не участвовал.

Волшебник тяжело вздохнул.

— Убирайся прочь, Аскобол!

И взмахнул рукой. Великан разразился трубными благодарственными воплями, которые внезапно оборвались: он исчез в столбе пламени. Мэндрейк обернулся к своей помощнице.

— Ну, Пайпер, нашли что-нибудь интересное?

Девушка кивнула.

— Вот список несанкционированных появлений демонов за последние полгода. Сорок два — нет, теперь уже сорок три, считая вчерашнее. Что касается вида демонов, тут никакой системы не прослеживается: нам приходилось иметь дело с афритами, джиннами, бесами и мелюзгой. Но что касается простолюдинов…

Она заглянула в раскрытую папку.

— Большинство из них дети, притом дети довольно маленькие. В тридцати случаях свидетели были моложе восемнадцати лет. Сколько это будет?.. Семьдесят процентов или около того. И из этих тридцати более половины были моложе двенадцати.

Она подняла глаза.

— Это врожденное. Способность видеть.

— И кто знает, какие еще способности… Мэндрейк развернул свое кресло и уставился в окно, на серые голые ветви деревьев на площади. Между деревьев по-прежнему струился туман, скрывая из виду землю.

— Ладно, — сказал он, — пока достаточно. Уже почти девять, мне нужно заняться кое-чем наедине. Спасибо за помощь, Пайпер. Увидимся в министерстве ближе к полудню. И не позволяйте этому дверному стражу вам хамить!

После того как помощница вышла, волшебник в течение нескольких секунд сидел неподвижно, бесцельно постукивая пальцами. Наконец он наклонился и выдвинул боковой ящик стола. Достал оттуда небольшой тряпичный сверток, положил его перед собой. И, развернув материю, уставился на бронзовый диск, отполированный за многие годы.

Волшебник вглядывался в гадательное зеркало, пока оно не ожило. Наконец внутри что-то зашевелилось.

— Приведи Бартимеуса, — приказал он.

Бартимеус

3

На рассвете в городок вернулись первые люди. Робко, нерешительно, пробираясь по улицам на ощупь, точно слепые, они принялись изучать ущерб, нанесенный их домам, лавкам и садикам. Вместе с ними вернулись и несколько представителей ночной полиции. Они демонстративно размахивали жезлами Инферно и прочим оружием, хотя угроза давно уже миновала.

Я лично был не склонен шевелиться. Я наложил Сокрытие на кусок трубы, у которого сидел, и сделался недоступен для глаз смертных. И злобно смотрел, как они ходят мимо.

Я отдыхал несколько часов, но это мне почти не помогло. Да и как бы это могло помочь? Два года — целых два года! — мне не дозволяли покидать эту треклятую Землю, два года миновало с тех пор, как я в последний раз имел возможность отдохнуть от безмозглой толпы, гордо именующей себя «человечеством». Для того чтобы прийти в себя после такого, мало отдохнуть в саду у обломка трубы. Мне было необходимо вернуться домой.

Я знал, что, если не вернусь, я скоро умру.

Нет, в принципе, духу ничто не мешает пребывать на Земле сколь угодно долго. И многие из нас в свое время пережили весьма длительное пребывание здесь — в основном по милости жестоких хозяев, которым взбрело в голову заточить нас в некоем сосуде, ларце сандалового дерева или еще каком-нибудь неподходящем вместилище*[13]. Но хотя это и ужасное наказание, у него все же есть одно преимущество: ты находишься в покое и полной безопасности. Тебя не заставляют ничего делать, так что твоей слабеющей сущности ничто не угрожает. Самое страшное, что тебе грозит, — это немыслимая скука, которая может довести до безумия*[14].

Мое нынешнее положение было куда более сложным и опасным. Я не мог позволить себе роскоши укрыться в уютной лампе или амулете. Увы, нет. День за днем я вынужден был выходить на улицу, уворачиваться, хитрить, рисковать, подвергать себя опасностям. И с каждым днем выжить становилось все сложнее.

Ибо я больше не был прежним беззаботным Бартимеусом. Моя сущность покрылась земной ржавчиной, мой разум туманился от боли. Я сделался медлительней, слабее, я не мог сосредоточиться на том, чем занимался. Мне стало трудно менять облик. В битве мои атаки были вялыми и легко захлебывались: мои Взрывы обладали убойной силой лимонада, мои Конвульсии еле трепетали, как заливное на тарелке. Все мое могущество сошло на нет. Когда-то прежде в схватке, подобной вчерашней, я запустил бы этим общественным туалетом обратно в ту свиноматку, отправив следом, для верности, телефонную будку и автобусную остановку, — теперь же я не мог даже сопротивляться. Я стал уязвим, как котенок. Нет, я еще мог выдержать удар пары-тройки зданий. И тем не менее я сделался практически беззащитен даже перед такими второразрядными хлыщами, как этот Аскобол, глупец, чья история не стоит даже мимолетного упоминания в летописях*[15]. Ну а если мне доведется повстречаться с врагом, наделенным хоть крупицей подлинной мощи, удача наверняка мне изменит.

Слабый джинн — плохой раб, и притом сразу по двум причинам: во-первых, он плохо работает, а во-вторых, служит поводом для насмешек. Так что магу совершенно нет смысла держать такого в этом мире. Вот почему они периодически отпускают нас на время обратно в Иное Место, чтобы мы могли восстановить нашу сущность и набраться сил. Никакой хозяин в здравом уме не позволил бы джинну дойти до такого состояния, в каком пребывал я.

В здравом уме… Разумеется, вот в этом-то и вся проблема.

Мои мрачные раздумья были прерваны каким-то движением в воздухе. Девушка подняла глаза.

Над мостовой возникло слабое мерцание — нежные переливы розовеньких и желтеньких огоньков. На первом плане его было не видно, так что прохожие ничего не замечали, но увидевший его ребенок непременно решил бы, что это волшебный порошок фей.

Это доказывает, что человеку свойственно ошибаться.

Раздался скрежещущий звук, огоньки замерли и разошлись посередине, точно две занавески. Между ними появилась ухмыляющаяся рожа лысого младенца, густо усеянная прыщами. Злобные маленькие глазки были красными и воспаленными, говоря о том, что их владелец поздно ложится спать и имеет множество вредных привычек. Они близоруко поворочались из стороны в сторону. Младенец выругался сквозь зубы и протер глаза грязными кулачками.

Вдруг он заметил мое Сокрытие и изрыгнул жуткое проклятие*[16]. Я отнесся к этому с холодным равнодушием.

— Эгей, Барт! — крикнул младенец. — Это ты там? Покажись! Тебя хотят видеть.

— Кто именно? — небрежно бросил я.

— А то ты не знаешь! Ну, парень, и влетит же тебе! Меньше чем Испепеляющим Пламенем не отделаешься!

— Да ну? — откликнулась девушка, не вставая с обломка трубы и скрестив на груди свои тонкие руки. — Что ж, если Мэндрейк хочет меня видеть, пусть сам ко мне и явится!

Малыш мерзко усмехнулся.

— Отлично! Я так и надеялся, что ты скажешь что-нибудь в этом духе. Не беспокойся, Барти, я ему это передам! Мне не терпится посмотреть, что он с тобой сделает.

Мерзкое злорадство беса вывело меня из себя*[17]. Будь у меня чуть больше сил, я бы вскочил и сожрал его на месте. А так я ограничился тем, что поднял обломок трубы и швырнул его с безупречной меткостью. Труба попала точнехонько в лысую башку младенца. Раздался приятный звон.

— Пустая! — заметил я. — Так я и думал.

Мерзкая ухмылка превратилась в злобную гримасу.

— Ах ты гад! Ну, погоди же! Хорошо смеется тот, кто смеется последним, — а я скоро увижу, как ты корчишься в Пламени!

Подгоняемый взрывом моего могучего хохота, он отшатнулся за свои занавески и шустро их задернул. Огоньки еще немного померцали и развеялись на ветру. Бес исчез.

Девушка заложила прядь волос за ухо, вновь угрюмо скрестила руки на груди и принялась ждать. Теперь-то уж Мэндрейк точно этого так не оставит — что мне, собственно, и требовалось. Пришло время поговорить всерьез.

Поначалу, много лет тому назад, мы с моим хозяином неплохо уживались вместе. Нет, не то чтобы мы были друзьями — глупости все это, — но, однако же, наше взаимное раздражение было основано на чем-то вроде уважения. Во время ряда ранних событий, от заговора Лавлейса до истории с големом, я не мог не признавать за Мэндрейком таланта, отваги, недюжинной энергии и даже проблесков совести — хотя и весьма слабых. Не так уж много, конечно, но все-таки это делало его ханжество, упрямство, гордыню и амбициозность несколько более выносимыми. Что до меня самого, моя незаурядная личность обладала множеством черт, которые должны были вызывать у него восхищение, и к тому же не проходило буквально ни дня, чтобы он не нуждался во мне, дабы спасти его несчастную шкуру. Так что мы сосуществовали в состоянии вооруженного нейтралитета и взаимной терпимости.

Примерно год после того, как голем был уничтожен и Мэндрейк занял пост министра внутренних дел, он меня особо не тревожил. Так, вызывал время от времени, помочь разобраться с мелкими инцидентами, о которых мне сейчас рассказывать недосуг*[18], но в целом я наслаждался заслуженным покоем.

В тех немногих случаях, когда он все же меня вызывал, оба мы соображали, что допустимо, что нет. Между нами было заключено своего рода джентльменское соглашение. Я знал имя, данное ему при рождении, и он знал, что я его знаю. Хотя Мэндрейк и грозил мне жуткими последствиями, буде я кому-то его открою, на практике он обращался со мной достаточно бережно. Я держал его имя при себе, а он ограждал меня от наиболее опасных дел — что, в сущности, сводилось к тому, что он не посылал меня в Америку. Джинны там гибли десятками — отзвуки этих потерь болезненно отдавались по всему Иному Месту, — и я был несказанно рад, что не участвую во всем этом*[19].

Шло время. Мэндрейк трудился с неослабевающим рвением. Ему представилась возможность занять более высокий пост, и он ею воспользовался. Теперь он был министром информации, одним из первых лиц в империи*[20].

Официально в его обязанности входила пропаганда: он должен был впаривать войну британскому народу. Неофициально же, по просьбе премьер-министра, он оставил за собой и большую часть обязанностей министра внутренних дел, в частности малоаппетитное поддержание сети следящих джиннов и шпионов-людей, обязанных являться с докладами к нему лично. И груз его дел, который и всегда был нелегким, теперь сделался попросту убийственным.

В характере моего хозяина произошла зловещая метаморфоза. Он и прежде не отличался склонностью к легкой болтовне, но теперь окончательно стал резок, необщителен и еще меньше прежнего изъявлял желание потрепаться о том о сем с дружелюбным джинном. Однако — вот ведь жестокий парадокс! — вместе с тем он принялся вызывать меня все чаще и чаще и по все менее уважительным причинам.

Но почему? Несомненно, в первую очередь потому, что стремился свести к минимуму шансы на то, что меня вызовет какой-нибудь другой волшебник. Он всегда боялся, что я так или иначе выболтаю его настоящее имя одному из его врагов, сделав его тем самым уязвимым для вражеских атак, а теперь этот страх обострился из-за хронической усталости и паранойи. По правде говоря, такое действительно всегда могло случиться. Я мог бы это сделать. Сделал ли бы — не могу сказать наверняка. Но как-то ведь обходился он с этим в прошлом, и ничего с ним не случилось. Так что я подозревал, что дело в другом.

Мэндрейк неплохо маскировал свои чувства, однако вся его жизнь состояла из работы — из тяжкого, нескончаемого труда. Более того, теперь его окружала банда злобных маньяков с горящими глазами — прочих министров, и большинство этих людей хотели ему зла. Его единственным союзником, да и то временным, был популярный писака, драматург Квентин Мейкпис, такой же эгоистичный, как и все прочие. Чтобы выжить в этом холодном, недружелюбном мире, Мэндрейк прятал свои лучшие качества под наслоениями честолюбия и чванства. Вся его прошлая жизнь: годы, проведенные с Андервудами, беззащитное детство мальчика Натаниэля, идеалы, которым он некогда пытался следовать, — все было погребено под этими наслоениями. Все связи с детством были оборваны — кроме меня. Думаю, он просто не мог заставить себя обрубить эту последнюю ниточку.

Я изложил ему эту теорию в своей обычной мягкой, непринужденной манере. Но Мэндрейк не пожелал выслушивать мои колкости. Он был мужик занятой*[21]. Американская кампания обходилась жутко дорого, британские пути снабжения были чересчур растянуты. Теперь, когда все внимание волшебников было приковано к Америке, начались волнения в других частях империи. Иностранные шпионы кишели в Лондоне, как черви в яблоке. Простолюдины тоже сделались неспокойны. И чтобы справиться со всем этим, Мэндрейк пахал, точно раб.

Нет, не то чтобы совсем как раб. Быть рабом — это уж была моя работа. И весьма неблагодарная к тому же. В министерстве внутренних дел мне доставались поручения, хотя бы отчасти достойные моих дарований. Я перехватывал вражеские послания и расшифровывал их, передавал ложные сообщения, выслеживал вражеских духов, задавал жару кое-кому из них, и так далее. Простой, отрадный труд — я получал от него творческое удовлетворение. Вдобавок я помогал Мэндрейку и полиции в поисках двух преступников, скрывшихся после истории с големом. Один был некий таинственный наемник (особые приметы — большая борода, мрачная физиономия, щегольской черный костюм, практически неуязвим для Инферно, Взрывов, а также чего бы то ни было еще). В последний раз его видели далеко отсюда, в Праге, ну и, само собой, с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Второй — персонаж еще более загадочный: его вообще никто никогда не видел. Насколько можно судить, он называл себя Хопкинсом и утверждал, будто он ученый. Подозревали, что именно он стоял за историей с големом, и я слышал, что он был замешан еще и в делах Сопротивления. Однако с тем же успехом он мог бы быть призраком или тенью, потому что выследить его никак не удавалось. Нашли мелкую неразборчивую роспись в книге пропусков в одной из старых библиотек. Эта роспись могла принадлежать ему. И все. След, и без того почти несуществующий, давно простыл.

Но тут Мэндрейк сделался министром информации, и на меня свалились куда более удручающие обязанности. Например, расклеить объявления на тысяче досок по всему Лондону; разнести листовки в двадцать пять тысяч домов опять же по всему Лондону; пригнать и разместить животных, отобранных для казенных «увеселений»*[22]; заботиться о питании, напитках и «гигиеническом обеспечении» этих мероприятий; часами кружить над столицей, таская на себе военные лозунги. Вы можете назвать меня чересчур разборчивым, но согласитесь, когда речь идет о пятитысячелетнем джинне, биче народов и наперснике царей, на ум приходят такие вещи, как шпионские деяния, геройские подвиги, чудесные спасения и прочие страшные опасности и ужасные приключения. И разумеется, вам никак не взбредет в голову, что этот самый благородный джинн вынужден готовить гигантские котлы тушеного мяса с пряностями в дни народных гуляний или бродить по улицам с рулоном постеров и банкой клея.

Тем более что его и не отпускают домой. Вскоре мои периоды пребывания в Ином Месте сделались столь мимолетны, что я, едва очутившись там, тотчас же срывался и летел обратно. А потом в один прекрасный день Мэндрейк вообще отказался меня отпустить, и все. Я застрял на Земле.

В течение последующих двух лет я мало-помалу слабел, и когда я наконец дошел до такого состояния, что еле мог держать кисточку для клея, проклятый мальчишка вновь принялся поручать мне более опасные миссии: сражаться с отрядами враждебных джиннов, которых многочисленные враги Британии отправляли заниматься вредительством.

В прошлом я бы по-тихому перекинулся парой слов с Мэндрейком, напрямую высказав ему свое неодобрение. Но я лишился приватного доступа к нему. Он повадился вызывать меня не иначе как вместе с ордой других рабов, отдавать общий приказ и отсылать нас прочь, как стаю псов. Такое групповое вызывание — сложная задача, требующая от волшебника серьезного напряжения, однако Мэндрейк делал это ежедневно без особых усилий. При этом он еще беседовал вполголоса со своей помощницей или даже листал газетку, пока мы стояли и потели в своих пентаклях.

Я делал все, чтобы прорваться к нему. Вместо того чтобы использовать обличья монстров (подобно Аскоболу, являвшемуся в образе циклопа, или Кормокодрану, предпочитавшему бегемота с головой вепря), я стал принимать облик Китти Джонс, девушки из Сопротивления, с которым Мэндрейк боролся несколько лет назад. Ее предполагаемая смерть все еще отягощала его совесть — я знал это потому, что при виде ее он всегда краснел. Он гневался и смущался, делался чрезмерно самоуверенным и неловким одновременно. Но, заметьте себе, это не заставило его обращаться со мной получше.

Короче, мое терпение лопнуло. Пора было поговорить с Мэндрейком начистоту. Отказавшись отправиться к нему вместе с бесом, я тем самым вынудил волшебника вызвать меня официально. Это, конечно, будет неприятно, но, по крайней мере, это означает, что он уделит мне хотя бы пять минут внимания.

С тех пор как исчез бес, прошло уже несколько часов. В былые дни мне не пришлось бы долго ожидать реакции хозяина, но по нынешним временам такая медлительность была для него типичной. Я пригладил длинные темные волосы Китти Джонс и окинул взглядом маленький городок — скорее даже, поселочек. Несколько простолюдинов собрались у разрушенной почты и о чем-то ожесточенно спорили; одинокий полицейский пытался заставить их разойтись по домам, но они противились. Да, несомненно: в народе назревало недовольство.

Это заставило меня снова вспомнить о Китти. Нет, она не погибла в битве с големом три года тому назад, хотя все свидетельствовало об обратном. Вместо этого она, после того как с необычайной самоотверженностью и отвагой спасла шкуру Мэндрейка (а зря, ибо эта шкура вовсе того не стоила), тихо смылась прочь. Наша встреча с ней была короткой, но приятной: своим страстным неприятием несправедливости она напомнила мне другого человека, которого я знал когда-то давным-давно.

Отчасти я надеялся, что Китти таки купила билет в одну сторону, уехала куда-нибудь в тихое, безопасное место и открыла там кафе, общественный пляж или еще что-нибудь безобидное. Но в глубине души я знал, что она все еще где-то поблизости и работает против волшебников. И надо сказать, что это меня радовало, хотя я и знал, что она не любит джиннов.

Но главное, на что я надеялся, — это что с ней ничего не случится.

Китти

4

Демон заметил Китти, как только она шевельнулась. На безликой голове-обрубке распахнулась широкая пасть; из верхней челюсти выдвинулся двойной ряд зубов, снизу, из-за кожистой губы, поднялся такой же. Зубы сомкнулись, издав странный звук, словно тысяча парикмахеров одновременно щелкнули ножницами. Складки серо-зеленой плоти разошлись к краям черепа, открыв два золотых глаза. Глаза сверкнули и уставились на нее.

Китти не повторила своей ошибки. Она замерла на месте, в каких-то шести футах от склоненной, принюхивающейся башки, и затаила дыхание.

Демон на пробу поскреб ногой по полу. На плитке осталось пять широких царапин от когтей. Он издал горлом странный воркующий звук. Китти знала, что демон меряет ее взглядом, рассчитывает ее силу, прикидывает, стоит ли нападать. В критические мгновения ее разум вбирал множество неважных деталей его обличья: пучки седой шерсти на суставах, блестящие металлические чешуйки, покрывающие торс, многопалые и почти бескостные руки. Ее собственные конечности тряслись; руки подергивались, как бы побуждая ее ринуться в бегство, но Китти оставалась на месте, молча бросая вызов.

Потом раздался голос: нежный и женственный. В нем звучало любопытство:

— Ты не хочешь сбежать, лапочка? Ведь я на этих лапах могу только прыгать! Ах, я такая медлительная! Попробуй, детка. Кто знает — может, тебе и удастся ускользнуть.

Голос звучал так чарующе, что Китти не сразу осознала, что он исходит из этого жуткого рта. Это говорил демон. Китти покачала головой.

Демон сложил шесть пальцев в непонятном жесте.

— Ну тогда хоть подойди поближе, — сказал нежный голос. — Это избавит меня от мучительной необходимости ковылять к тебе на этих несчастных лапах. Ах, мне так плохо! Вся моя сущность корчится и содрогается от соприкосновения с вашей грубой, гадкой землей.

Китти снова покачала головой — но медленнее. Демоница вздохнула, опустила голову, словно была подавлена и разочарована.

— Как ты нелюбезна, дорогая! Даже не знаю, не повредит ли твоя сущность моей, если я тебя съем. Я страдаю несварением желудка…

Демоница вскинула голову. Глаза ее сверкнули, зубы щелкнули, словно тысяча ножниц.

— Ну что ж, я рискну!

Конечности чудовища мгновенно согнулись и распрямились, челюсти распахнулись широко-широко, многочисленные пальцы растопырились. Китти отшатнулась и завизжала.

Стена серебристых осколков, тонких и острых, как клинки, поднялась с пола, пронзив демона на лету. Вспышка, ливень искр — тело демона вспыхнуло сиреневым пламенем. Какую-то долю секунды демон повисел в воздухе, дернулся, испустил один-единственный клуб дыма и мягко осел на пол, легкий, как сгоревшая бумага. Нежный голосок прошептал печально и укоризненно: «Ах, я…» И вот осталась одна только шелуха, да и та быстро осыпалась, превратившись в пепел.

Мышцы Китти были скованы ужасом. Сделав над собой невероятное усилие, девушка сумела закрыть рот и моргнуть пару раз. Она пригладила волосы дрожащей рукой.

— Силы небесные! — сказал ее наставник, стоявший в пентакле на противоположном конце комнаты. — Такого я не ожидал! Однако глупость этих созданий безгранична. Подмети этот мусор, милая Лиззи, и обсудим, что у нас получилось. Должно быть, ты весьма гордишься своим успехом…

Китти молча, все еще с выпученными от страха глазами, сумела слабо кивнуть. С трудом переставляя ноги, она вышла из круга и отправилась за щеткой.

— Да, ты девушка способная, это точно.

Ее наставник сидел в кресле у окна, прихлебывая из фарфоровой чашки.

— И чай ты хорошо завариваешь — в такой день, как сегодня, это истинный подарок небес.

По окнам хлестал дождь, по улице гулял ветер. В коридорах завывали сквозняки. Китти подобрала ноги — по полу дуло — и отхлебнула из кружки крепкого черного чаю.

Старик откинулся на спинку кресла и утер губы тыльной стороной ладони.

— Да, твое вызывание прошло весьма удовлетворительно. Очень, очень неплохо. Но что самое интересное для меня лично — кто бы мог подумать, что истинный облик суккуба именно таков? Силы милосердные! Так вот, Лиззи, заметила ли ты, что ты слегка не так произнесла Сдерживающий Слог — чуть сбилась в конце? Этого было недостаточно, чтобы разрушить защитную стену, однако же тварь расхрабрилась, решилась попытать удачи. По счастью, все остальное ты сделала безупречно.

Китти все еще трясло. Она забилась между подушек в угол старого дивана.

— А если бы я… если бы я сделала еще какие-то ошибки, сэр, — запинаясь, спросила она, — что тогда?..

— О, силы милосердные! На твоем месте я не стал бы забивать себе этим голову. Ты их не сделала, вот что главное. Скушай шоколадное печеньице, — сказал он, указав на тарелку, стоявшую между ними. — Знаешь, как это успокаивает?

Китти взяла печеньице, обмакнула его в чай.

— Но почему демоница набросилась на меня? — спросила она, хмурясь. — Ведь наверняка она была в состоянии определить, что тогда придут в действие защитные заклятия пентакля!

Наставник только хмыкнул.

— А кто ее знает? Может, рассчитывала, что ты отшатнешься и выйдешь из круга — а это мгновенно разрушило бы ее тюрьму и позволило ей сожрать тебя. Обрати внимание, что до того она уже использовала две дурацкие, совершенно детские уловки, пытаясь выманить тебя из пентакля. Хм… Это была не самая умная джиннша. Хотя, быть может, она просто устала от уз. Быть может, она хотела умереть.

Он задумчиво рассматривал чаинки на дне своей чашки.

— Кто знает? Мы еще так плохо разбираемся в демонах, в том, что ими управляет… Они труднопостижимы. Там в чайнике ничего не осталось?

Китти заглянула в чайник.

— Нет, не осталось. Сейчас еще заварю.

— Если можно, пожалуйста, дорогая Лиззи. И кстати, по дороге передай мне вон тот том Трисмегиста. Насколько я помню, у него встречаются весьма любопытные замечания насчет суккубов.

Как только Китти вышла в коридор, на нее набросился сквозняк. Она прошла на кухню, поставила чайник и там, склонившись над шипящим голубым пламенем газовой конфорки, наконец позволила себе расслабиться. Ее тут же затрясло — так сильно, что Китти пришлось ухватиться за кухонный стол, чтобы удержаться на ногах.

Девушка зажмурилась. Перед глазами снова возникла зубастая пасть демона. Китти поспешно открыла их.

Возле раковины стоял бумажный пакет с фруктами. Она машинально взяла яблоко и съела его, судорожно глотая большие куски. Взяла второе и съела его уже медленнее, глядя в стену невидящим взглядом.

Дрожь постепенно улеглась. Чайник засвистел. «Прав был Якоб, — подумала Китти, ополаскивая кружку под струей ледяной воды. — Я дура. Только круглая дура станет заниматься таким делом. Круглая дура».

Но дуракам, говорят, везет. И точно, ей везло — вот уже целых три года.

С тех пор как Китти была официально признана погибшей и ее досье было закрыто и отмечено большой черной печатью, она ни на день не покидала Лондона. Хотя ее добрый друг Якоб Гирнек, благополучно устроившийся у родственников в Брюгге и работавший там ювелиром, еженедельно слал ей письма, умоляя ее приехать и поселиться у него. Хотя родственники Якоба, во время нечастых и тайных встреч с нею, уговаривали ее уехать из опасного города и начать жизнь заново. Хотя здравый смысл красноречиво говорил о том, что Китти в одиночку не сумеет сделать ничего полезного. Китти была непреклонна. Она оставалась в Лондоне.

Она была упряма, как и в детстве, но былая ее бесшабашность теперь умерялась осторожностью. Все, от внешности Китти до ее распорядка дня, было рассчитано на то, чтобы не привлекать внимания властей. Это было очень важно, потому что само существование Китти Джонс было преступлением. Чтобы скрыться от тех немногих, кто знал ее в лицо, она остригла покороче свои темные волосы и носила их, сворачивая в узел и пряча под кепкой. Свои живые, подвижные черты Китти изо всех сил держала в узде, несмотря ни на какие обстоятельства. Она делала все, чтобы сохранять тусклый взгляд и неизменно-каменное выражение лица, оставаться незаметной песчинкой в толпе.

Конечно, она слегка осунулась от непосильного труда и скудной, однообразной пищи; конечно, у ее глаз пролегли тонкие, еле заметные морщинки; и все-таки это оставалась та же Китти, полная неуемной энергии — энергии, что некогда привела ее в Сопротивление и помогла ей уйти оттуда живой. Эта энергия помогала ей воплощать в жизнь некий честолюбивый замысел и притворяться одновременно двумя разными людьми.

Обитала она на третьем этаже обветшалого донельзя дома в Западном Лондоне, на улице близ завода по производству боеприпасов. Выше и ниже ее комнатки находились другие съемные квартирки, которые предприимчивый домовладелец напихал в скорлупу старого здания. Во всех квартирках кто-то жил, но Китти ни с кем не общалась, кроме сторожа, маленького человечка, обитающего в цокольном этаже. Иногда она встречалась с ними на лестнице: мужчины и женщины, молодые и старые, все они жили уединенно и замкнуто. Китти это устраивало: она нуждалась в одиночестве, и этот дом предоставлял ей его.

Обставлена ее комната была скупо. Маленькая белая плита, холодильник, буфет и, в углу за занавеской, раковина и туалет. Под окном, выходящим на нагромождение стен и неопрятных дворов, расположенных позади других домов, громоздилась гора одеял и подушек — кровать. А рядом с кроватью были аккуратно сложены земные богатства Китти Джонс: шмотки, консервы, газеты, свежие листовки, посвященные ходу войны. Самые ценные вещи были запрятаны под тюфяк (серебряный метательный диск, завернутый в платок), в туалетный бачок (плотно запечатанный полиэтиленовый пакет с документами на оба ее новых имени) и на дно мешка с грязным бельем (несколько толстых книг в кожаных переплетах).

Китти была девушка практичная, а потому особо теплых чувств к своей комнате не испытывала. Есть крыша над головой, и ладно. Не так уж много времени она там проводила. И тем не менее какой-никакой, а все-таки это был дом, и она жила там уже три года.

Домовладельцу она представилась как Клара Белл. Это же имя стояло в документах, которые она носила при себе чаще всего: удостоверение личности со всеми нужными печатями и штампами о прописке, медицинская карта и диплом об образовании, — короче, все, что могло иметь отношение к ее недавнему прошлому. Бумаги были искусно подделаны старым мистером Гирнеком, отцом Якоба. Он же изготовил еще один комплект документов, на имя Лиззи Темпл. Никаких документов с ее настоящим именем у Китти не оставалось. И только по ночам, лежа в постели, задернув занавеску и погасив единственную лампочку, она снова становилась Китти Джонс. Это было имя, окутанное тьмой и снами.

В течение нескольких месяцев после отъезда Якоба Клара Белл работала в типографии Гирнеков, развозя свежепереплетенные книги и зарабатывая себе на пропитание. Но длилось это недолго — Китти не хотелось подвергать своих друзей опасности, общаясь с ними чересчур тесно, и она быстро нашла себе вечернюю работу в пабе недалеко от Темзы. Однако к этому времени работа курьера предоставила ей совершенно уникальную возможность.

В одно прекрасное утро Китти вызвали в контору мистера Гирнека и вручили сверток, который нужно было доставить клиенту. Сверток был тяжелый, от него пахло клеем и кожей, и он был тщательно обмотан бечевкой. На пакете значилось: «Мистеру Г. Баттону, волшебнику».

Китти взглянула на адрес.

— Эрлс-Корт, — прочла она. — Что-то не слышала я, чтобы в тех краях жили волшебники!

Мистер Гирнек чистил свою трубку почерневшим перочинным ножом и куском материи.

— Среди наших возлюбленных правителей, — заметил он, вытряхивая крошки горелого табака, — этот Баттон считается неисправимым сумасбродом. Он достаточно искусен, с какой стороны ни взгляни, но никогда не пытался сделать карьеру на политическом поприще. Раньше он работал библиотекарем в Лондонской библиотеке, но с ним произошел несчастный случай. Он потерял ногу. Теперь он только читает, собирает книги везде, где может, и много пишет. Как-то раз он сказал мне, что его интересует знание ради самого знания. В результате денег у него нету. В результате живет он в Эрлс-Корте. Ну что, ты идешь или нет?

Китти отправилась по указанному адресу и обнаружила дом мистера Баттона в районе, застроенном грязно-белыми виллами, высокими и массивными, с огромными колоннами, поддерживающими пышные портики над входом. Когда-то здесь жили богачи, но теперь район захирел и в нем царил дух бедности и запустения. Мистер Баттон обитал в конце обсаженного деревьями тупичка, в доме, осеняемом темными лаврами. Китти позвонила в звонок и стала ждать на грязном, обшарпанном пороге. К ней никто не вышел. Наконец девушка заметила, что дверь открыта.

Она заглянула внутрь: запущенный холл, кажущийся тесным из-за шкафов с книгами, которые выстроились вдоль стен. Китти осторожно кашлянула.

— Эй, есть здесь кто-нибудь?

— Да-да, входите! — придушенно откликнулся старческий голос. — И побыстрей, если можно. У меня тут небольшая авария!

Китти поспешно вбежала в дом. В соседней комнате, где трудно было что-то разглядеть из-за того, что окна были задернуты давно не стиранными шторами, обнаружилась подергивающаяся нога, торчащая из-под горы рассыпавшихся книжек. По другую сторону горы оказались голова и шея пожилого джентльмена, тщетно пытавшегося освободиться. Китти, не теряя времени, приступила к раскопкам, и через несколько минут мистер Баттон уже сидел в ближайшем кресле, немного помятый и сильно запыхавшийся.

— Спасибо, милая. Не будешь ли ты так добра передать мне мою палку? Я пытался с ее помощью добыть с полки книгу — боюсь, из-за этого все и случилось.

Китти извлекла из груды развалин длинный ясеневый костыль и протянула его волшебнику.

Волшебник оказался маленьким, хрупким старичком с блестящими глазами, узким лицом и копной растрепанных седых волос, падающих ему на лоб. Одет он был в клетчатую рубашку без галстука, залатанный зеленый кардиган и серые брюки, потертые и заляпанные. Одной штанины на брюках не хватало: она была подвернута и зашита у самого тела.

Внешность волшебника чем-то ее смущала. Не сразу Китти сообразила, что ей еще никогда не доводилось видеть волшебника, одетого столь небрежно.

— Я просто пытался достать том Гиббона, — говорил мистер Баттон, — я нашел его в самом низу кучи. Я повел себя неосмотрительно, потерял равновесие — и на меня обрушилась такая лавина! Ты себе просто представить не можешь, насколько трудно тут что-нибудь отыскать.

Китти огляделась. По всей комнате, подобно сталагмитам, вздымались с ветхого ковра бесчисленные стопки книг. Многие из этих стопок были ростом с саму Китти. Некоторые накренились и привалились друг к другу, образовав покосившиеся арки, заросшие пылью. Книги громоздились на столе и торчали из ящиков комода, а за открытой дверью виднелись все новые горы книг, уходящие в глубину соседней комнаты. Лишь несколько дорожек между ними оставались свободными: они вели к камину, к которому были притиснуты две кушетки, и к выходу в холл.

— Кажется, у меня есть идея… — сказала Китти. — Как бы то ни было, вот вам еще. — И она протянула ему пакет. — Это от Гирнека.

Глаза старика блеснули.

— Прекрасно, прекрасно! Это, должно быть, мое издание «Апокрифов» Птолемея, заново переплетенное в телячью кожу. Карел Гирнек — просто чудо. Знаешь, милочка, ты за сегодняшний день сделала мне уже два подарка! Ты просто обязана остаться и выпить чаю.

В течение получаса Китти успела узнать три вещи: во-первых, что старый джентльмен болтлив и приветлив, во-вторых, что у него большой запас чая и пряных кексов, и в-третьих, что он отчаянно нуждается в помощнике.

— Мой последний секретарь ушел от меня две недели тому назад, — тяжело вздохнул мистер Баттон. — Отправился сражаться за Британию. Разумеется, я пытался его отговорить, но он и слушать ничего не желал. Он верил всему, что ему наплели: насчет славы, хороших перспектив, возможности сделать карьеру и все такое прочее. Боюсь, его вскорости убьют. Да-да, милочка, скушай этот последний кусочек. Тебе не мешает подкормиться. Ему-то хорошо, его убьют — и никаких тебе забот, а у меня из-за этого вся работа застопорилась.

— Какая работа, сэр? — поинтересовалась Китти.

— Мои исследования, милочка. История магии и прочее. Потрясающе интересная область, но, увы, совершенно заброшенная. Просто стыд и позор, что так много библиотек закрываются — и снова наше правительство действует под влиянием страха! Так вот, я собрал немало важных книг по своей теме и хочу каталогизировать их и составить сводный указатель к ним всем. Моя мечта — создать исчерпывающий список всех ныне живущих джиннов — существующие записи столь беспорядочны и противоречивы… Но, как ты уже видела, я не в силах толком управиться даже с собственным собранием книг, а все из-за этого увечья!

И он погрозил кулаком своей несуществующей ноге.

— Э-э… А можно спросить, сэр, как это случилось? — осмелилась поинтересоваться Китти. — Не сочтите за дерзость…

— Как я лишился ноги?

Пожилой джентльмен сдвинул брови, покосился налево, направо, взглянул на Китти в упор — и зловещим шепотом сообщил:

— Из-за марида.

— Марида? Но ведь мариды — самые…

— Да-да, самые могущественные из тех демонов, которых обычно вызывают волшебники. Совершенно верно. — Мистер Баттон улыбнулся несколько самодовольной улыбкой. — Я отнюдь не олух, дорогая моя. Хотя, конечно, никто из моих коллег, — слово «коллег» он произнес с неподдельным отвращением, — никто из моих коллег, гори они синим пламенем, не признается в своей некомпетентности. И тем не менее хотел бы я посмотреть, как Руперт Деверокс или Карл Мортенсен в одиночку вызовут марида!

Он фыркнул и откинулся на спинку кушетки.

— Самое обидное, что я всего лишь хотел задать ему несколько вопросов. Я совершенно не собирался его порабощать. Как бы то ни было, я забыл добавить Третичное Сковывание. Тварь вырвалась за пределы круга и отхватила мне ногу прежде, чем успело сработать автоматическое Отсылание.

Мистер Баттон покачал головой.

— Вот она, цена любопытства, милочка! Ну ничего, как-нибудь управлюсь. Найду себе другого помощника — если, конечно, американцы не перебьют всех наших юношей.

Он сердито откусил кусочек кекса. И не успел он его прожевать, как Китти решилась.

— Давайте я вам буду помогать, сэр!

Старый волшебник изумленно уставился на девушку.

— Ты?

— Да, сэр. Я буду вашей помощницей.

— Извини, дорогая, но мне казалось, что ты работаешь на Гирнека!

— Да, сэр, но это временная работа. Я как раз искала себе другое место. Я очень интересуюсь книгами и магией, сэр. Честное слово. Мне всегда хотелось узнать об этом побольше.

— Ах вот как… И что же, ты знаешь иврит?

— Нет, сэр.

— А чешский? А французский? А арабский?

— Нет, сэр, ни одного из этих языков я не знаю.

— Ах вот как…

На миг лицо мистера Баттона сделалось куда менее приветливым, куда менее любезным. Он прищурился и взглянул на нее искоса.

— И на самом деле, разумеется, ты всего лишь простолюдинка…

Китти весело кивнула.

— Да, сэр. Но я всегда думала, что настоящему таланту скромное происхождение — не помеха. Я энергичная, проворная, и ловкая к тому же. — Она указала на лабиринт запыленных книжек. — Я смогу приносить вам любую книгу, какая понадобится, в мгновение ока. Даже из самой дальней стопки!

Она улыбнулась и отхлебнула чаю. Старик потирал подбородок короткими, пухлыми пальчиками и бормотал:

— Девочка-простолюдинка… непроверенная… Так никто не делает… И вообще, это запрещено. Но, с другой стороны, в сущности — почему бы и нет? — Он хихикнул себе под нос. — Почему бы и нет, а? Они-то ведь не стеснялись пренебрегать мною все эти годы! А это был бы интересный эксперимент… И потом, откуда они об этом узнают, гори они синим пламенем!

Он снова взглянул на Китти сузившимися глазами.

— Но только я ничего не смогу тебе платить!

— Это не важно, сэр. Я… э-э… интересуюсь знанием ради самого знания. Я подыщу себе еще какую-нибудь работу. Так, чтобы иметь возможность помогать вам, когда надо, в свободное время.

— Да? Ну, тогда хорошо, хорошо. — Мистер Баттон протянул ей маленькую розовую ручку. — Что ж, посмотрим, что у нас получится. Сама понимаешь, ни ты, ни я не имеем друг перед другом никаких юридических обязательств, так что мы можем прекратить сотрудничество в любой момент. Имей в виду: если ты станешь лениться или мошенничать, я вызову хорлу и она тебя испепелит… Но, право, как я неучтив! Я ведь так и не спросил, как твое имя.

Китти поразмыслила, каким из имен лучше назваться.

— Лиззи Темпл, сэр.

— Ну что ж, Лиззи, очень приятно познакомиться. Надеюсь, мы неплохо уживемся вместе.

Они и впрямь неплохо ужились. Китти с самого начала сумела стать для мистера Баттона незаменимой. Поначалу в ее обязанности входило всего лишь пробираться по темному, загроможденному дому, разыскивать в дальних стопках непонятные книжки и приносить их волшебнику в целости и сохранности. Это было проще сказать, чем сделать. Китти часто возвращалась в кабинет волшебника, отчаянно чихая и кашляя от пыли или потирая синяки от обрушившейся книжной пирамиды — только затем, чтобы услышать, что она принесла не ту книгу или не то издание, и снова отправиться на поиски. Но Китти держалась молодцом. Мало-помалу она научилась ловко отыскивать именно те тома, что были нужны мистеру Баттону; она научилась узнавать имена, обложки, методы переплетания книг, которые использовали типографии разных веков в разных городах и странах. Волшебник был ею чрезвычайно доволен: помощница избавляла его от множества хлопот. Так шел месяц за месяцем.

Со временем Китти стала задавать вопросы насчет отдельных трудов из тех, что помогала отыскивать. Иногда мистер Баттон давал сжатые, небрежные ответы; чаще предлагал найти решение самой. Если книга была на английском, Китти могла это сделать. Так что она позаимствовала у волшебника несколько книжек попроще, на общие темы, и унесла их домой, в свою квартирку. Она читала их по ночам, у нее возникали новые вопросы, она обращалась с ними к мистеру Баттону, и он отсылал ее к другим текстам. Таким образом, повинуясь мудреным указаниям старого волшебника, Китти начала учиться.

Через год такого обучения она стала выполнять поручения волшебника. Китти получила официальные пропуска и возможность посещать все столичные библиотеки. Время от времени она навещала травников и торговцев магическими товарами. У мистера Баттона не было в услужении никаких бесов — он вообще мало пользовался магией. Его больше интересовали древние культуры и история контактов с демонами. Время от времени он вызывал кого-нибудь из демонов послабее, чтобы расспросить его о некоем историческом моменте.

— Но делать это с одной ногой ужасно трудно! — пожаловался он Китти. — Это и на двух-то ногах делать непросто, но когда пытаешься начертить ровный круг, а палка скользит и ты все время роняешь мел, это просто дьявольски сложно. Так что теперь я нечасто рискую вызывать демонов.

— Хотите, я вам буду помогать, сэр? — предложила Китти. — Только вам, конечно, придется научить меня основам…

— Нет-нет, это невозможно! Слишком опасно для нас обоих.

Китти обнаружила, что в этом вопросе мистер Баттон тверд, как адамант, и у нее ушло несколько месяцев на то, чтобы уломать старика. В конце концов он, чисто чтобы избавиться от ее докучливых уговоров, позволил ей наполнить чаши благовониями, подержать циркуль, пока он чертил круги, и зажечь свечи из свиного сала. Китти стояла за креслом волшебника, когда демон появился и стал отвечать на вопросы. Потом она помогла затушить задымившиеся после демона доски пола. То, как спокойно она ко всему этому отнеслась, произвело на мага большое впечатление, и вскоре девушка уже постоянно помогала ему в вызываниях. Здесь, как и в остальных делах, Китти схватывала все на лету. Она принялась заучивать наизусть некоторые, самые распространенные, латинские формулы, хотя латыни она по-прежнему не знала. Мистер Баттон, которому, при его здоровье, нелегко было лишний раз двигаться с места, начал перекладывать все большую и большую часть процедур на свою помощницу. Все так же небрежно, мимоходом, он помогал ей заполнять отдельные пробелы в знаниях, хотя обучать ее как следует по-прежнему отказывался.

— Вызывание демонов, — говаривал он, — в сущности, штука весьма простая, но вся соль в деталях, а деталей тысячи. Так что будем придерживаться самой простой схемы действий: вызываем демона, принуждаем его повиноваться, отсылаем его обратно. У меня нет ни времени, ни желания обучать тебя всем тонкостям этого ремесла.

— Да, сэр, конечно, сэр, — отвечала Китти.

У нее и у самой не было ни времени, ни желания учиться всему этому. Самая элементарная технология вызывания — вот все, что ей требовалось.

Шли годы. Война тянулась ни шатко ни валко. Книги мистера Баттона были аккуратно рассортированы, каталогизированы и расставлены по авторам. Эта помощница оказалась настоящим сокровищем. Теперь, под его руководством, она уже могла вызывать фолиотов и даже мелких джиннов, пока волшебник спокойно сидел в кресле и наблюдал. Это было чрезвычайно удобно.

И, невзирая на связанные с этим опасности, Китти это тоже вполне устраивало.

Когда чайник наконец закипел, Китти заварила чай и вернулась к волшебнику. Тот, как и прежде, сидел на кушетке, читая свою книгу. Когда девушка поставила перед ним чайник, мистер Баттон коротко поблагодарил ее.

— Трисмегист указывает, — сказал он, — что суккубы вообще склонны вести себя дерзко и часто стремятся к самоуничтожению. Их можно успокоить, добавив в благовония цитрусы или же негромкой игрой на свирели. Хм, очевидно, они весьма чувственные твари…

Он рассеянно почесал сквозь брюки свою культю.

— Кстати, Лиззи, я нашел и еще кое-что. Как звали того демона, про которого ты давеча спрашивала?

— Бартимеус, сэр.

— Да-да, Бартимеус. Трисмегист упоминает его в одной из своих таблиц древних джиннов. Поищи в приложениях, это где-то там.

— В самом деле? Замечательно! Спасибо, сэр.

— Он там приводит немного истории его вызываний. Вкратце. Ничего особо интересного там нет.

— Да, конечно, сэр. Что там может быть интересного… — Она протянула руку за книгой. — Можно взглянуть?

Часть 2

Пролог

Александрия, 126 г. до н. э.

Жарким утром середины лета священный бык вырвался из своего загона у реки. Он носился по полям, отмахиваясь от мух и грозя рогами всему, что движется. Трое людей, которые пытались его поймать, были серьезно покалечены. Бык проломился сквозь тростники и выбежал на дорожку, где играли дети. Когда дети завизжали и бросились врассыпную, бык застыл, словно в недоумении. Но слепящее солнце, играющее на волнах, и белые одежды детей разъярили его. Он наклонил голову, ринулся на ближайшую девочку и наверняка забодал бы ее или затоптал насмерть, не проходи мимо мы с Птолемеем.

Принц поднял руку. Я повиновался. Бык застыл на середине броска, словно наткнулся на стену. Он замотал головой, глаза у него разъехались в разные стороны, и он рухнул в пыль, где и остался лежать до тех пор, пока подошедшие прислужники не связали его веревками и не увели обратно в загон.

Птолемей дождался, пока его свита успокоила детей, потом продолжил прогулку. Об этом инциденте больше разговору не было. И тем не менее к тому времени, как мы возвратились во дворец, стая слухов вспорхнула, разлетелась и теперь кружила над его головой. К вечеру весь город, от последнего бродяги до самого надменного жреца Ра, уже слышал об этом событии — хотя не обязательно правду.

Я, как обычно, допоздна блуждал по вечерним рынкам, внимая ритмам большого города, приливам и отливам новостей, несомых людским морем. Мой хозяин сидел, скрестив ноги, на крыше своих покоев и то принимался царапать тростниковым стилом по полоске папируса, то поднимал голову и смотрел на темнеющее море. Я приземлился на карниз в обличье чибиса и уставился на него глазом-бусинкой.

— На базарах только об этом и разговору, — сказал я. — Про тебя и про быка.

Он окунул тростинку в чернила.

— Ну и что?

— Может, и ничего, а может, это и важно. Но люди шепчутся.

— И что же они шепчут?

— Что ты колдун и водишься с демонами.

Он расхохотался и аккуратно вывел цифру.

— Ну что ж, фактически они правы!

Чибис забарабанил когтями по камню.

— Протестую! Термин «демон» неверен и крайне оскорбителен!*[23]

Птолемей положил стило.

— Дорогой мой Рехит, напрасно ты так беспокоишься из-за имен и титулов. Они всегда грубы и приблизительны и используются лишь для удобства. Люди говорят так исключительно из невежества. Вот если они постигнут твою природу и по-прежнему будут относиться к тебе враждебно и презрительно, тогда действительно стоит тревожиться.

Он улыбнулся, искоса глядя на меня.

— А такое тоже возможно — будем смотреть правде в глаза.

Я слегка приподнял крылья, и морской бриз взъерошил мои перышки.

— Пока что тебе удается поддерживать хорошее мнение о себе. Но помяни мое слово: скоро станут говорить, что это ты выпустил быка на волю!

Он вздохнул.

— Честно говоря, моя репутация — добрая или дурная — не особо меня заботит.

— Тебя она, может, и не заботит, — мрачно сказал я, — но во дворце есть те, для кого это вопрос жизни и смерти.

— Только те, кто бултыхается в гуще политики, — сказал он. — А я для них ничто.

— Хорошо бы, коли так! — мрачно ответил я. — Хорошо бы… Что ты там пишешь?

— Твое описание стен стихий на границах мира. Так что прекрати морщить клюв и расскажи об этом поподробнее.

Ну и пришлось оставить все как есть. Спорить с Птолемеем было бесполезно.

Он с самого начала был исполнен любопытства и восторга. Накопление богатств, жены и дорогие безделушки — эти освященные временем предметы вожделения большинства египетских магов — его не интересовали. Он стремился к знанию, но к знанию особого рода — отнюдь не к тем знаниям, что позволяют обращать в пыль стены городов и повергать ниц врагов. Он был немножко не от мира сего.

В самую первую нашу встречу он застал меня врасплох именно этим.

Я явился в облике песчаного вихря — в те времена это была самая модная личина. Голос мой гремел подобно эху камнепада в горном ущелье.

— Назови свое желание, смертный!

— Джинн, — сказал он, — ответь мне на вопрос!

Вихрь принялся вращаться еще быстрее.

— Мне ведомы все секреты земли и все тайны воздуха! Мне ведомы ключи, отворяющие женские души!*[24] Чего ты желаешь? Говори!

— Что есть сущность?

Песок завис в воздухе.

— А?

— То, из чего ты состоишь. Что это такое? И как оно устроено?

— Э-э… ну…

— И вот еще — Иное Место. Расскажи мне о нем. Как там течет время — параллельно с нашим или иначе? Каков облик его обитателей? Есть ли у них царь или вождь? Есть ли там твердая материя, или там царит вечный адский круговорот, или что-то иное? Что собой представляют границы между вашим царством и этой Землей и до какой степени они проницаемы?

— Э-э…

Короче, Птолемею были интересны мы. Джинны. Его рабы. В смысле, наша подлинная природа, а не вся эта внешняя шелуха. Какие бы жуткие обличья я ни принимал, какие бы фокусы ни выкидывал — он только зевал. Когда же я пытался издеваться над его юностью и девчачьей внешностью, он только от души смеялся. Он сидел в центре своего пентакля, держа на коленях стило и папирус, жадно слушал, одергивал меня, когда я уж чересчур завирался, часто перебивал, чтобы что-то уточнить. Он не применял ни Иглы, ни Пики, ни прочие средства наказания. Его вызовы редко длились дольше нескольких часов. Такого закаленного джинна, как я, имевшего представление о жестоких обычаях людей, это изрядно сбивало с толку.

Кроме меня он регулярно вызывал многих джиннов и мелких духов. Все вызовы проходили примерно одинаково: вызов, разговор, волшебник лихорадочно записывает услышанное — и отпускает.

Со временем во мне проснулось любопытство.

— Зачем ты это делаешь? — напрямик осведомился я. — Зачем расспрашиваешь? Зачем записываешь?

— Я прочел большую часть рукописей в нашей Великой библиотеке, — ответил мальчик. — Там очень много говорится о вызывании духов, об их сдерживании и укрощении и о прочих практических предметах, но о природе самих демонов там нет почти ничего. О том, что вы думаете, чего хотите вы сами. А мне кажется, что все это чрезвычайно важно. Я хочу написать исчерпывающий труд на эту тему, книгу, которую будут читать всегда, которой все будут восхищаться. Для этого мне приходится задавать много вопросов. Мое желание тебя удивляет?

— По правде говоря, да. С каких это пор волшебники интересуются нашими страданиями? Да и с чего бы вам ими интересоваться? Это совсем не в ваших интересах!

— Ну как же! Если мы останемся в неведении и будем по-прежнему порабощать вас вместо того, чтобы пытаться понять, рано или поздно не миновать беды. Мне так кажется.

— Но другого выхода-то все равно нет. Рабство есть рабство. Каждый вызов сковывает нас цепями.

— Ты смотришь на вещи чересчур пессимистично, джинн. Торговцы рассказывали мне о шаманах, живущих далеко в пустынных северных землях, которые оставляют свои тела, чтобы беседовать с духами в ином мире. На мой взгляд, этот способ куда вежливее. Быть может, нам тоже стоит этому научиться.

Я хрипло расхохотался.

— Этому не бывать! Такой путь чересчур опасен для откормленных зерном египетских жрецов. Побереги силы, мальчик. Забудь об этих пустых расспросах. Отпусти меня, и покончим с этим.

Но, невзирая на мой скептицизм, Птолемей стоял на своем. Так прошел год. Мало-помалу моя ложь иссякла. Я принялся рассказывать ему правду. А он в ответ рассказывал мне кое-что о себе.

Он был племянником царя. Родился он двенадцать лет тому назад, чахлым и хрупким, не хотел брать грудь и все время пищал, как котенок. Это испортило всю церемонию наречения младенца: гости поспешно разошлись, молчаливые чиновники обменивались мрачными взглядами. В полночь его кормилица вызвала жреца Хатор*[25]. Жрец объявил, что мальчик близок к смерти, однако же совершил необходимые ритуалы и поручил дитя покровительству богини. Ночь прошла беспокойно. Наступил рассвет, первые лучи солнца проникли сквозь ветви акаций и упали на головку ребенка. Тогда он перестал пищать и корчиться, молча и уверенно взял грудь и принялся есть.

Это спасение не осталось незамеченным, и мальчика тут же посвятили Ра, богу солнца. С возрастом он постепенно набирался сил. Быстроглазый и умный, он никогда не был таким здоровенным, как его кузен, сын царя*[26], который был на восемь лет старше и куда крепче и коренастее. Царский племянник так и оставался второстепенной фигурой во дворце и чувствовал себя куда уютнее со жрецами и женщинами, чем с загорелыми мальчишками, что шумно возились во дворе.

В те годы царь часто уезжал в военные походы, пытаясь защитить границы от вторжений бедуинов. И городом правили то и дело сменявшиеся советники, которые богатели на взятках и портовых сборах и все внимательнее прислушивались к тому, что нашептывали им заморские лазутчики — особенно те, что являлись из набиравшего силу Рима. Сын царя, купающийся в роскоши своего мраморного дворца, рано предался разгульной жизни. К восемнадцати годам это был нелепый пухлогубый юнец, уже успевший отрастить брюшко от пьянства и обжорства; глаза его блестели от паранойи и страха перед убийцами. Ему не терпелось дорваться до власти, но пока что он прозябал в тени своего отца, выискивал среди родни возможных соперников и ждал смерти старика.

Птолемей, напротив, тяготел к наукам, был строен и хорош собой, черты его лица были скорее египетскими, нежели греческими*[27]. Конечно, он тоже мог считаться претендентом на престол, хотя и отдаленным, однако он явно не был по натуре ни воином, ни государственным деятелем, а потому при дворе на него, как правило, не обращали внимания. Большую часть своего времени он проводил в Александрийской библиотеке, стоявшей у самого моря, занимаясь там со своим наставником. Его наставник, пожилой жрец из Луксора, был сведущ во многих языках и в истории царства. Помимо этого, он был волшебником. Найдя в Птолемее прекрасного ученика, он поделился с мальчиком своими знаниями. Обучение началось тихо и незаметно и так же тихо закончилось, и только много позже, после инцидента с быком, слухи об этом просочились за пределы дворца.

Два дня спустя, когда мы сидели и беседовали, в дверь покоев моего хозяина постучал слуга.

— Прошу прощения, принц, у тебя там женщина ждет.

— Почему именно «у него»? — осведомился я.

Я был в обличье ученого, как раз на случай подобного вторжения.

Птолемей жестом заставил меня умолкнуть.

— Чего она хочет?

— Посевам ее мужа угрожает саранча, господин. Она просит тебя о помощи.

Мой хозяин нахмурился.

— Глупости какие! Что же я-то могу поделать?

— Господин, она говорит о… — слуга помялся — он сам был тогда вместе с нами, — о том, что ты сделал с быком.

— Ну, это уже слишком! Я занят. Пусть меня не беспокоят. Отошли ее прочь.

— Как тебе угодно, господин. — Слуга вздохнул и собрался уже закрыть дверь.

Мой хозяин заерзал на подушках.

— Что, она очень несчастна?

— Ужасно несчастна, господин. Она ждет здесь с самого рассвета.

Птолемей раздраженно фыркнул.

— Как это все глупо!

Он обернулся ко мне.

— Рехит, ступай с ним. Посмотри, может быть, удастся что-то сделать.

Через некоторое время я вернулся сильно пополневшим.

— Саранчи больше нет.

— Вот и хорошо.

Он, нахмурившись, заглянул в свои таблички.

— Я совершенно потерял нить разговора… Так, мы, кажется, говорили об изменчивости Иного Места.

— Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, — сказал я, грациозно опускаясь на соломенный тюфяк, — что теперь дело сделано. Ты создал себе репутацию. Теперь ты — человек, который может спасти от всего на свете. Отныне тебе никогда не ведать покоя. С Соломоном, когда он прославился своей мудростью, вышло то же самое. Он буквально за порог не мог выйти, чтобы ему не сунули под нос какого-нибудь младенца. И кстати, не всегда с одной и той же целью.

Мальчик покачал головой.

— Я ученый, исследователь, и ничего больше. Человечеству должны помочь плоды моих трудов, а не моя способность справляться с быками или саранчой. И к тому же это ведь ты, Рехит, делаешь все это, а не я. Не мог бы ты стряхнуть с губ эти крылышки? Спасибо. Так вот, для начала…

Кое в чем Птолемей был очень умен, даже мудр, — но далеко не во всем! На следующий день у дверей его покоев болтались еще две женщины: одну замучили гиппопотамы, вытаптывавшие ее поля, другая принесла больного ребенка. И меня снова отправили «посмотреть, не удастся ли что-то сделать». На следующее утро перед покоями стояла уже небольшая очередь, хвост которой выползал на улицу. Мой хозяин рвал на себе волосы и сетовал на злую судьбу — и тем не менее меня снова отправили разбираться с их бедами, вместе с Аффой и Пенренутетом, еще двумя его джиннами. Так оно и пошло. Исследования его продвигались черепашьим шагом, зато его слава среди народа Александрии разрасталась стремительно, как цветы по весне. Птолемей сносил помехи с достоинством, хотя с трудом скрывал свое раздражение. Он удовлетворялся тем, что завершал пока книгу о технике вызывания духов, прочие же свои изыскания пока отложил.

Год клонился к осени, в должный срок наступило время ежегодного разлива Нила. Затем воды схлынули, обнажилась черная, влажная, плодородная земля, поля были засеяны, начался новый сезон. Временами очередь просителей у дверей Птолемея была длинной, временами покороче, но полностью она не исчезала никогда. Вскоре слухи об этом ежедневном ритуале дошли до одетых в черное жрецов великих храмов и до принца с черным сердцем, восседавшего на своем пропитанном вином троне.

Натаниэль

5

Непочтительный звук уведомил Мэндрейка о возвращении беса, заточенного в гадательное зеркало. Мэндрейк отложил ручку, которой он делал наброски текстов для очередных военных листовок, и заглянул в отполированный диск. Искаженное личико младенца прижималось к медной поверхности, словно бес отчаянно пытался вырваться наружу. Мэндрейк не обратил внимания на его корчи.

— Итак? — спросил он.

— Что — «итак»? — Бес застонал и напрягся.

— Где Бартимеус?

— Сидит на куске каменной кладки в двадцати шести милях к юго-востоку отсюда в обличье длинноволосой девушки. Она очень хорошенькая, и все такое. Но возвращаться к тебе не желает.

— Как?! Она… он отказался возвращаться?

— Ага. О-ох, как тут тесно! Шесть лет провел я в этом диске и за все это время ни разу даже краешком глаза не повидал своей родины! Ты бы мог меня и отпустить, в самом деле. Я служил тебе от всего сердца!

— У тебя нет сердца, — заметил Мэндрейк. — Так что сказал Бартимеус?

— Я не могу тебе этого передать, ты еще так юн! Но он был груб, ужасно груб. У меня буквально уши в трубочку свернулись. Как бы то ни было, по доброй воле он не явится, и дело с концом. Я бы на твоем месте его просто поджарил. Понятия не имею, чего ты до сих пор с ним цацкался. Ох, нет, только не в этот ящик, не надо — неужели ты не ведаешь милосердия, мерзкий мальчишка?

Завернув диск и плотно задвинув ящик стола, Мэндрейк потер глаза. Бартимеус становился серьезной проблемой. Джинн сделался слабее и сварливее, чем когда-либо. Такой слуга был практически бесполезен. По логике, следовало бы его отпустить, но Мэндрейку, как всегда, сама эта мысль представлялась неприятной. Почему именно — сказать было трудно. Джинн единственный из всех его слуг неизменно относился к нему без тени почтения. Его наглость была утомительна, она безмерно выводила из себя… но при этом странным образом бодрила. Мэндрейк жил в мире, где подлинные чувства вечно таились за любезно улыбающимися масками. А Бартимеус не любил его и не скрывал этого. В то время как Аскобол и компания держались раболепно и подобострастно, Бартимеус был так же дерзок, как в тот день, когда он впервые встретился с ним, когда Мэндрейк был еще ребенком и звали его совсем иначе…

Мэндрейк позволил себе отвлечься. Он кашлянул и собрался с мыслями. Разумеется, в этом-то и проблема. Джинн знает имя, данное ему при рождении. Для человека в его положении это крайне рискованно! Если другой волшебник вызовет демона и узнает то, что ему известно…

Мэндрейк вздохнул: его мысли перескакивали с одной накатанной колеи на другую. «Темноволосая девушка. Хорошенькая». Нетрудно угадать, чье обличье принял джинн. С тех самых пор, как Китти Джонс погибла, Бартимеус использовал ее облик, чтобы издеваться над хозяином. И небезуспешно, надо заметить. Даже три года спустя при виде ее лица Мэндрейк испытывал такое чувство, словно его ударили под дых. Он тряхнул головой и устало упрекнул себя. Забудь о ней! Она была изменница, она мертва, с ней покончено.

Ладно, этот несчастный демон сейчас не столь важен. Главная проблема на данный момент — это растущее недовольство, связанное с войной. И еще — опасные новые способности, которые все чаще появляются у простолюдинов. Рассказ Фританга об уличных мальчишках, швыряющихся яйцами в демонов, — всего лишь последнее в длинном ряду неприятных событий.

Со времен Глэдстоуна волшебники придерживались общего правила. Чем меньше простолюдины знают о магии и ее орудиях, тем лучше. Так что всем рабам, от самого жалкого беса до самого надменного африта, строго-настрого приказывали при исполнении поручений хозяина не показываться на глаза без нужды. Некоторые становились невидимыми; большинство же использовали разного рода маскировку. Так что по улицам столицы бродили и над крышами кишели мириады демонов, но это, как правило, оставалось незамеченным.

Однако в последнее время это правило нарушалось все чаще.

Каждую неделю становилось известно о все новых случаях обнаружения демонов. Группа школьников заметила над Уайтхоллом стаю бесов-посланцев. Дети с визгом разбежались. Волшебники докладывали, что бесы были в обличье голубей, как и положено, и никаких подозрений возбудить были не должны. Несколько дней спустя ученик ювелира, недавно прибывший в Лондон, с очумевшим видом промчался по Хорсферри-роуд и сиганул через парапет в Темзу. Свидетели утверждали, что он вопил о привидениях в толпе. При дальнейшем расследовании выяснилось, что на Хорсферри-роуд в тот день действительно работали демоны.

Если простолюдины появляются на свет с врожденной способностью видеть демонов, разброд и шатания, сотрясающие в последнее время Лондон, будут только усугубляться… Мэндрейк раздраженно потряс головой. Надо сходить в библиотеку, поискать там исторические прецеденты. Быть может, подобные казусы бывали и прежде… Вот только времени нет. В настоящем и без того достаточно сложностей. Прошлому придется обождать.

Стук в дверь. Ненавязчиво вошел слуга, стараясь держаться подальше от пентаклей на полу.

— Здесь помощник шефа полиции. Она хочет вас видеть, сэр.

Мэндрейк удивленно наморщил лоб.

— В самом деле? Ну что ж, проводите ее ко мне.

На то, чтобы спуститься в приемную, расположенную двумя этажами ниже, и вернуться с посетительницей, у слуги ушло три минуты. Так что у мистера Мэндрейка было предостаточно времени для того, чтобы достать небольшое карманное зеркальце и тщательно себя оглядеть. Он пригладил свои стриженые волосы там, где они встопорщились, смахнул несколько пылинок с рукавов. Наконец, удовлетворившись, он погрузился в чтение бумаг, лежащих у него на столе, являя собой образец деловитости и служебного рвения.

Мэндрейк понимал, что глупо и смешно так прихорашиваться, но ничего не мог с собой поделать. В присутствии помощника шефа полиции он делался болезненно внимателен к собственной внешности.

Короткий стук в дверь. Джейн Фаррар вошла легкой, уверенной походкой и пересекла комнату. В руке у нее был футляр с шаром. Мистер Мэндрейк вежливо привстал, но она жестом попросила его сесть.

— Можете не говорить мне о том, какая это честь для вас, Джон. Обойдемся без пустых любезностей. Мне надо показать вам кое-что важное.

— Прошу! — Он указал на кожаный стул рядом со столом.

Джейн Фаррар села, небрежно опустив на стол футляр с шаром, и улыбнулась Мэндрейку. Он улыбнулся в ответ. Они сидели, осклабившись, точно две кошки над придушенной мышью, гибкие, хищные и самоуверенные в своем взаимном недоверии.

Дело голема, имевшее место три года тому назад, завершилось тем, что бывший шеф полиции, Генри Дюваль, впал в немилость и погиб. С тех самых пор премьер-министр так и не счел нужным назначить ему преемника. Более того: в знак своего растущего недоверия к окружавшим его магам премьер-министр назначил на этот пост себя самого, а большую часть работы взвалил на помощника шефа полиции. Джейн Фаррар занимала эту должность уже два года. Всем было известно, насколько она способная, и это позволило ей выжить, невзирая на близкое сотрудничество с мистером Дювалем, и снова добиться расположения мистера Деверокса. Теперь они с Мэндрейком были двумя его ближайшими соратниками. По этой причине между собой они держались крайне сердечно — и тем не менее сквозь любезность порой проступало былое соперничество.

Мэндрейка Фаррар тревожила еще и по другой причине. Она по-прежнему была очень красива: длинные, темные, блестящие волосы, лукавые зеленые глаза, глядящие из-под длинных ресниц, ре внешность отвлекала его. Требовалась вся его взрослая уверенность в себе, чтобы сохранять самообладание в разговоре с нею.

Мэндрейк небрежно откинулся на спинку своего стула.

— Мне тоже есть что вам сказать, — ответил он. — Кто начнет первым?

— Что ж, начинайте вы, а я потом. Но только быстро!

— Хорошо. Нам решительно необходимо привлечь внимание премьера к этим новым способностям, которые появляются у отдельных простолюдинов. Вчера был обнаружен еще один из моих демонов. И снова дети. Вряд ли нужно вам объяснять, какие проблемы это сулит.

Госпожа Фаррар нахмурила свои изящные бровки.

— Нет, не нужно, — сказала она. — Сегодня утром мы получили новые сообщения о забастовках докеров и машинистов. Они бросают работу. Устраивают демонстрации. Не только в Лондоне, но и в провинции тоже. И все это организуют те же люди с необычными способностями. Скоро придется устраивать на них облавы.

— Да, но откуда это берется, Джейн? В чем причина?

— Мы сможем это выяснить, когда они будут надежно заперты в Тауэре. Сейчас в пабах работают наши шпионы, собирая сведения. Наш удар будет жестоким и внезапным. Что-нибудь еще?

— Надо будет обсудить последнее нападение в Кенте, но это может подождать до Совета.

Госпожа Фаррар двумя тоненькими пальчиками расстегнула свой футляр, откинула матерчатую крышку. Под ней был небольшой хрустальный шар, бело-голубой, идеально ровный, с уплощенным основанием. Она подвинула его на середину стола.

— Моя очередь, — сказала она.

Волшебник немного подался вперед.

— Один из ваших шпионов?

— Да. Теперь будьте внимательны, Джон, — дело важное. Известно ли вам, что мистер Девероке просил меня приглядывать за нашими волшебниками, на случай, если кто-то попытается пойти по стопам Дюваля и Лавлейса?

Мистер Мэндрейк кивнул. Сильнее, чем американских мятежников, сильнее, чем врагов в Европе, сильнее, чем разгневанных простолюдинов, устраивающих демонстрации, премьер-министр боялся своих собственных министров, людей, которые сидели с ним за одним столом и пили его вино. Боялся он не зря: его коллеги были исполнены честолюбия, — однако это отвлекало премьера от других неотложных дел.

— И вам удалось что-то обнаружить? — спросил он.

— Кое-что удалось.

Она провела ладонью над шаром, наклонившись вперед, так что длинные темные волосы закрыли ей лицо. Мэндрейк, прокашлявшись, тоже подался вперед, наслаждаясь (как всегда) ее ароматом, ее чертами, тем, что она так близко. При всей ее опасной кошачести, общество госпожи Фаррар было ему приятно.

Волшебница произнесла несколько слов. Голубые пятнышки поплыли вниз, собравшись в лужицу на дне шара. Верхняя его часть осталась совершенно прозрачной. И в ней соткалось изображение — лицо, состоящее из теней. Оно мерцало, двигалось, но не приближалось.

Госпожа Фаррар подняла глаза.

— Это Йоль, — сказала она. — Иолю было поручено наблюдать за одним из младших волшебников, который привлек мое внимание. Его зовут Палмер, он маг второго уровня, работает в министерстве внутренних дел. Его несколько раз обошли повышением в должности, и он чувствует себя разочарованным. Вчера Палмер сказался больным и не вышел на работу. Вместо этого он пешком ушел из своей квартиры и направился в трактир близ Уайтчепеля. Одет он был как простолюдин-рабочий. Иоль последовал за ним и может доложить о том, что произошло. Думаю, вас это заинтересует.

Мэндрейк сделал уклончивый жест.

— Продолжайте, прошу вас!

Джейн Фаррар щелкнула пальцами и сказала, обращаясь к шару:

— Покажи трактир, со звуком.

Лицо из теней отодвинулось назад и исчезло. Внутри шара возникло другое изображение: балки, беленые стены, стол — доска на козлах — под свисающей с потолка латунной лампой. Закопченные окна с толстыми неровными стеклами застилали клубы дыма. Точка обзора находилась очень низко — такое впечатление, будто они смотрели с пола. Над ними проходили растрепанные женщины и мужчины в плохо скроенных костюмах. Слабо, как будто издалека, доносился смех, кашель, звон посуды.

За столом сидел человек — полноватый джентльмен средних лет, с изрядно раскрасневшимся лицом, с седыми прядями в волосах. На нем был мешковатый комбинезон и мягкая шляпа. Он непрерывно стрелял глазами по сторонам — явно пытался держать в поле зрения сразу всех, кто был в трактире.

Мэндрейк склонился еще ниже, незаметно принюхался. Сегодня духи Фаррар были особенно крепкими. В них чувствовалась гранатовая нотка.

— Это и есть Палмер, да? — спросил он. — Какой странный угол зрения! Слишком низко.

Она кивнула.

— Йоль был мышью у плинтуса. Он хотел оставаться как можно менее заметным, но это была ошибка, и она дорого ему обошлась, не так ли, Йоль? — спросила Фаррар, коснувшись поверхности шара.

Из шара послышался голос, робкий и скулящий:

— Да, хозяйка…

— Угу. Да, это Палмер. Обычно довольно щеголеватый малый. Отсюда плохо видно, но в руке у него кружка пива.

— Да, это примечательно! — пробормотал Мэндрейк. — Он ведь все-таки в пабе!

Да, точно, гранат… и быть может, легкий оттенок лимона…

— Погодите. Он ждет одного человека.

Мэндрейк вгляделся в изображение внутри шара. Как и любой волшебник, оказавшийся среди простолюдинов, мистер Палмер явно чувствовал себя не в своей тарелке. Глаза у него бегали по сторонам, на шее и на лбу блестел пот. Дважды он поднимал кружку, словно собираясь отхлебнуть пива, и дважды отнимал ее от губ и медленно ставил на стол, где ее не было видно.

— Нервничает, — заметил Мэндрейк.

— Нервничает. Бедный, бедный Палмер!

Фаррар говорила тихо, но что-то в ее тоне напоминало о лезвии ножа. Мэндрейк снова втянул в себя воздух. Этот кисловатый оттенок очень уместен. Он только подчеркивает сладость основного тона…

Госпожа Фаррар кашлянула.

— С вашим стулом что-то не так, Мэндрейк? — осведомилась она. — Еще немного, и вы сядете мне на колени!

Он поспешно вскинул голову, едва не столкнувшись с нею лбами.

— Извините, Фаррар, извините! — Он прокашлялся и продолжал обычным, низким голосом: — Это просто от напряжения — я старался рассмотреть поближе. Хотел бы я знать, что за игру ведет этот Палмер. Весьма подозрительная личность!

Он рассеянно поправил манжету. Мгновение госпожа Фаррар смотрела на него, потом указала на шар.

— Что ж, смотрите!

В шаре появился новый человек — он подошел сбоку, неся кружку с пивом. Человек был без шляпы. Его рыжие волосы были зализаны назад, из-под длинного черного плаща торчали грязные рабочие башмаки и брюки. Небрежной, но решительной походкой он приблизился к мистеру Палмеру, который подвинулся на лавке, чтобы дать ему сесть.

Новоприбывший сел. Поставил на стол свое пиво, сдвинул повыше очочки, сидящие на курносом носике.

Мистер Мэндрейк был ошеломлен.

— Стоп! — прошипел он. — Я же его знаю!

— Йоль! Останови на этой сцене! — распорядилась Фаррар.

Люди в шаре повернули головы друг к другу, чтобы поздороваться. Картинка застыла.

— Да, вот так, — сказала Фаррар. — Вы его узнаёте?

— Ну да. Это же Дженкинс! Клайв Дженкинс. Работал вместе со мной в департаменте внутренних дел. Может, и до сих пор работает, я не в курсе. Простой секретарь. Без каких-либо перспектив. Ну-ну! Это становится действительно интересным!

— Погодите, это еще не все.

Она щелкнула пальцами. Мэндрейк обратил внимание на бледно-розовый лак на ногтях, на нежный оттенок кожицы у основания ногтей. Изображение в шаре опять ожило: двое мужчин кивнули друг другу и снова отвернулись. Новоприбывший, Клайв Дженкинс, отхлебнул пива. Его губы зашевелились, долей секунды позже из шара послышался его голос, металлический и искаженный:

— Ну что, Палмер? Ситуация развивается стремительно. Пришло время решать. Нам нужно знать, с нами вы или нет.

Мистер Палмер сделал большой глоток пива. Лицо у него блестело от пота, глаза метались из стороны в сторону. Он не столько сказал, сколько промямлил:

— Мне нужно узнать побольше…

Дженкинс расхохотался, поправил очочки.

— Спокойней, спокойней! Да не укушу я вас, Палмер! Всё вы узнаете со временем. Но сперва нам нужны доказательства ваших добрых намерений.

Палмер сделал странное жевательное движение губами и челюстью.

— Разве я хоть раз давал вам повод усомниться во мне?

— Нет, не давали. Но и поводов вам доверять вы тоже особо не давали. Нам нужны доказательства.

— Какие? Вы что, хотите устроить мне испытание?

— Ну, что-то вроде того. Мистер Хопкинс желает лично убедиться в вашей преданности. Может, вы из полиции, откуда мы знаем. Может, вы на Деверокса работаете или на эту суку Фаррар. — Он отхлебнул еще пива. — Осторожность никогда не бывает лишней.

Вне шара, в другом времени и месте, Джон Мэндрейк взглянул на Джейн Фаррар и приподнял бровь. Она лениво улыбнулась, продемонстрировав заостренный клычок.

— Хопкинс… — проговорил Мэндрейк. — Думаете, это тот самый?

— Ученый, который научил Дюваля обращаться с големами, — сказала Фаррар. — Недостающее звено последнего заговора. Да, думаю, это тот самый. Да вы слушайте, слушайте!

Мистер Палмер, окончательно побагровевший, находился на середине протестующей тирады, всячески демонстрируя оскорбленную невинность. Клайв Дженкинс ничего не говорил. В конце концов Палмер завершил свое выступление и обмяк на лавке, словно сдувшийся шарик.

— Ну и чего вы от меня хотите? — спросил он. — Предупреждаю, Дженкинс, вам не стоит на меня давить…

Он снова поднял кружку, собираясь промочить горло. В этот момент Дженкинс внезапно дернулся и толкнул Палмера под локоть. Кружка подпрыгнула, пиво разлилось по столу. Палмер издал гневное вяканье.

— Идиот неуклюжий!

Но Дженкинс не спешил извиняться.

— Если вы исполните все, что требуется, — сказал он, — вы будете вознаграждены вместе со мной и с остальными. Вы должны встретиться с ним… вот в этом месте.

— Когда?

— Вот в это время. Ну, все. Я пошел.

И, не сказав больше ни слова, худощавый рыжеволосый человек выскользнул из-за стола и исчез из виду. Мистер Палмер еще несколько минут оставался на месте. На его багровом лице отражались растерянность и отчаяние. Потом и он тоже ушел.

Госпожа Фаррар щелкнула пальцами. Изображение исчезло; издалека, словно бы нехотя, появилось лицо, состоящее из теней. Фаррар откинулась на спинку стула.

— Как видите, — сказала она, — Йоль нас подвел. Из своего мышиного угла он не мог видеть поверхности стола. Он не сообразил, что Дженкинс разлил пиво нарочно и что он написал время и место встречи на луже пива на столе. Так вот, Йоль следовал за Палмером до конца дня и ничего не видел. Ночью он вернулся ко мне, чтобы доложить об увиденном. Пока он отсутствовал, Палмер вышел из своей квартиры и назад не вернулся. Очевидно, отправился на встречу с таинственным Хопкинсом.

Джон Мэндрейк возбужденно постучал пальцами.

— Надо будет допросить мистера Палмера, как только он появится снова!

— В том-то вся и проблема. Сегодня утром, на рассвете, техники, ремонтировавшие очистные сооружения в Ротерхайте, увидели в куче мусора нечто странное. Поначалу они приняли это за кучу тряпок.

— И это был?.. — неуверенно спросил Мэндрейк.

— Боюсь, что да. Это был труп мистера Палмера. Его убили ударом ножа в сердце.

— О-о! — сказал Мэндрейк. — А-а! Как неудачно вышло.

— Очень неудачно. И тем не менее ситуация многообещающая.

Джейн Фаррар провела рукой над шаром. Он потемнел, приобрел холодный тускло-голубой оттенок.

— Это означает, что этот ваш Клайв Дженкинс — и этот Хопкинс — задумали что-то серьезное, — сказала она. — Достаточно серьезное, чтобы походя убить человека. И мы напали на их след!

Глаза у нее сверкали от возбуждения. Ее длинные темные волосы слегка растрепались, несколько прядей упали ей на лоб. Щеки раскраснелись, дыхание участилось.

Мэндрейк слегка оттянул свой воротничок.

— Почему вы говорите мне это сейчас, а не на Совете?

— Потому что вам, Джон, я доверяю. А остальным — нет.

Она откинула волосы, падавшие ей на глаза.

— Уайтвелл и Мортенсен оба плетут интриги против нас! Вы и сами это знаете. В Совете нет никого, кто был бы на нашей стороне, кроме самого премьера. Если мы сумеем сами выследить этих изменников, наше положение значительно укрепится!

Он кивнул.

— Это верно. Ну что ж, что делать дальше — это ясно. Отправьте демона выслеживать Клайва Дженкинса, и пусть он выведет нас на этого таинственного мистера Хопкинса.

Госпожа Фаррар застегнула футляр с шаром и встала.

— Знаете, я предпочла бы оставить это вам. Йоль безнадежен, а все прочие мои демоны в разгоне. На данном этапе нам требуется только наблюдение. Так что особо могущественного демона здесь не нужно. Или ваши джинны тоже все заняты?

Мэндрейк оглянулся на пустые, безмолвные пентакли.

— Да нет, — медленно ответил он. — Пожалуй, я смогу кого-нибудь подобрать.

Бартимеус

6

Ну, знаете ли! Ты провалил порученное тебе дело, послал подальше гонца и напрямик отказался вернуться, когда это было приказано. И вот ты сидишь и ждешь, когда разгневанный волшебник как-то отреагирует. А он не реагирует! Никак! Вот уже несколько часов! Не вызывает, не пытается наказать — ничего!

И какой же он после этого хозяин?

Если и есть на свете что-то, что меня по-настоящему бесит, так это невнимание. Грубость я стерплю, жестокость тоже. По крайней мере, это показывает, что ты произвел хоть какое-то впечатление. Но оставить меня гнить здесь, как какого-нибудь завалящего беса в гадательном зеркале! Сказать, что меня это раздражало, — ничего не сказать.

Прошло почти полдня к тому времени, как я ощутил первое прикосновение к своей сущности: твердое, настойчивое, как колючей проволокой по нутру. Вызов, наконец-то! Вот и отлично, давно пора. Нет, я не стану трусливо упираться, пытаться отсидеться вдали от хозяина! Я встал с обломка трубы, потянулся, сбросил с себя Сокрытие, напугал пробегавшую мимо шавку, издал неприличный звук в адрес пожилой леди в соседнем садике и зашвырнул кусок трубы так далеко, как только мог*[28].

Хватит валять дурака! Я по-прежнему Бартимеус Урукский, гроза Аль-Ариша и Александрии! И на этот раз я был настроен решительно.

Я позволил заклятию вызова увлечь себя вверх и вперед. Улица стремительно исчезла в водовороте вспышек и цветных полос. Мгновением позже из полос и вспышек возник типичный зал для вызываний: люминесцентные лампы под потолком, множество пентаклей на полу. Министерство информации, как всегда. Я предоставил своему телу вновь обрести облик Китти Джонс. Это было проще, чем выдумывать что-нибудь новенькое.

Ну вот. И где же этот проклятый Мэндрейк?

Вон он! Сидит за столом и пялится в кипу бумаг, которые лежат перед ним. А в мою сторону даже и не взглянул! Я прочистил горло, упер изящные руки в боки, приготовился было заговорить…

— Бартимеус!

Нежный голосок, слишком тихий, чтобы принадлежать Мэндрейку. Я обернулся, увидел хрупкую девушку с невнятно-русыми волосами, сидящую за другим столом в соседнем пентакле. Это была Пайпер, помощница моего хозяина. Сегодня она пыжилась изо всех сил, стараясь казаться строгой. Она наморщила лобик, делая вид, будто хмурится, сурово сложила пальцы домиком. И смотрела на меня, будто сердитая воспитательница в детском садике.

— И где же ты был, Бартимеус? — осведомилась она. — Тебе следовало вернуться нынче утром, когда было приказано! Мистеру Мэндрейку пришлось напрягаться и тратить время, чтобы вызвать тебя, и это сейчас, когда он так ужасно занят! Это нехорошо, ты ведь знаешь. Твое поведение в самом деле становится чрезвычайно утомительным.

Нет, это совсем не то, на что я рассчитывал! Я вытянулся во весь рост.

— Утомительным? — воскликнул я. — Утомительным?! Или ты забыла, к кому обращаешься? Перед тобой Бартимеус — Сакар аль-Джинни, Н'горсо Могучий, строитель стен и гроза империй! Я ношу двадцать имен и титулов на множестве языков, и в каждом их слоге гремит эхо моих подвигов! Не пытайся унизить меня, женщина! Если хочешь остаться в живых, тебе стоило бы подобрать свои юбки и стремглав умчаться отсюда. Я намерен говорить с одним лишь мистером Мэндрейком.

Она щелкнула языком.

— Бартимеус, сегодня ты решительно невыносим! Мне казалось, что тебе следовало бы быть поумнее. Так вот, у нас для тебя небольшое задание…

— Что?! Погодите-ка! — Я сделал полшага вперед в своем пентакле. Из глаз у меня посыпались искры, кожа вспыхнула коралловым огнем. — Мне сперва надо разобраться с Мэндрейком!

— Боюсь, господин министр в данный момент не расположен разбираться с тобой.

— Не расположен? Чушь собачья! Вот же он сидит!

— Господин министр занят, он работает над сегодняшними новостями. Их вот-вот надо будет сдавать в печать.

— Ну, он вполне может на несколько минут оторваться от своего вранья*[29], — возразил я. — Мне надо с ним поговорить.

Госпожа Пайпер наморщила носик.

— Ты не скажешь ничего такого, что ему стоило бы слышать. А теперь, будь так любезен, выслушай, что тебе поручено!

Я отвернулся от нее и обратился к фигуре, сидящей за столом.

— Эгей, Мэндрейк!

Ответа не последовало. Я повторил то же самое, только погромче. Бумаги у него на столе зашелестели и вспорхнули в воздух.

Волшебник пригладил свои стриженые волосы и поднял голову. Вид у него был слегка страдальческий — как будто его заставили вспомнить о старой ране, нанесенной в самое чувствительное место. Он обратился к своей помощнице:

— Госпожа Пайпер, пожалуйста, сообщите Бартимеусу, что меня нимало не интересуют его жалобы. Напомните ему, что большинство хозяев сурово наказали бы его за некомпетентность, проявленную в битве, и как ему повезло, что он до сих пор жив. Это все.

И он снова уткнулся в свою писанину. Госпожа Пайпер открыла было рот, но я ее опередил.

— Пожалуйста, сообщите этому оболваненному шибздику, — отрезал я, — что меня следует немедленно отпустить. Мое могущество, хотя и по-прежнему непревзойденное, несколько уменьшилось и нуждается в восстановлении. Если он не согласится с этим разумным и справедливым требованием, я окажусь в безвыходном положении и буду вынужден действовать вопреки моим и его собственным интересам.

Пайпер нахмурилась.

— Что значит «вопреки его собственным интересам»?

Я приподнял бровь.

— Он знает! — Я обернулся к Мэндрейку. — Ты ведь понимаешь, о чем речь, не так ли?

Он взглянул на меня.

— Да, разумеется*[30].

Он надменно и подчеркнуто неторопливо положил ручку на стол.

— Госпожа Пайпер, — произнес он, — пожалуйста, укажите этому зловредному демону, что, если, он посмеет хотя бы помыслить о некоем предательстве, я отправлю его в бостонские болота, где ежедневно гибнет не менее десятка джиннов.

— Скажите ему, что меня это уже не волнует, парень. Мои защитные чары настолько ослабели, что я с тем же успехом могу погибнуть, просто отправившись за покупками. Так какая мне разница, где пропадать?

— Скажите ему, что он, несомненно, преувеличивает собственную слабость. Это совсем не похоже на Бартимеуса, который был на короткой ноге с царем Соломоном.

— А также с Фаустом и Зарбустибалом!

— С Фаустом, Зарбустибалом и многими другими. Я не собираюсь перечислять всех поименно. Однако передайте ему, госпожа Пайпер, что, если он успешно исполнит нынешнее поручение, я, так и быть, соглашусь на время отпустить его, чтобы дать ему возможность восстановить силы. Больше я ничего обещать не могу.

Я пренебрежительно фыркнул.

— Скажите ему, что это предложение может быть принято только в том случае, если это поручение простое, не потребует много времени и не таит в себе никаких опасностей.

— Скажите ему… О, ради всего святого, просто объясните ему, в чем состоит поручение, и покончим с этим!

Волшебник сгреб бумаги в кучу, сел, скрипнув своим кожаным креслом, и снова погрузился в работу. Госпожа Пайпер наконец перестала вертеть головой — а то она только и делала, что переводила взгляд с меня на Мэндрейка, а с Мэндрейка на меня, точно испуганная сова.

— Ну валяйте, выкладывайте, — сказал я.

Девушка, похоже, была несколько уязвлена моим резким тоном, но мне было не до любезностей. И снова Мэндрейк обошелся со мной с пренебрежением и насмешкой! Снова он не обратил внимания на мои угрозы и мольбы. В тысячный раз я поклялся отомстить. Быть может, и стоило бы рискнуть отправиться в Америку и попытать счастья в битвах. В конце концов, это была бы не первая моя война. Но только не теперь, когда я так слаб… Нет, нужно сперва восстановить силы — а для этого придется согласиться на его «последнее» поручение. Я мрачно ждал. Мне было слышно, как на другом конце комнаты ручка Мэндрейка шуршит по бумаге, записывая новые лживые измышления.

Госпожа Пайпер явно вздохнула с облегчением, видя, что стычка окончена.

— Ну что ж, Бартимеус, — сказала она, солнечно улыбаясь, — уверена, что это задание действительно покажется тебе очень легким. Мы хотим, чтобы ты установил наблюдение за мелким волшебником по имени Клайв Дженкинс и следил за ним денно и нощно, не упуская из виду ни единого его движения. Сделай так, чтобы тебя было не видно и не слышно. Он замешан в некоем антиправительственном заговоре и причастен к убийству. Помимо этого нам известно, что он работает на беглого ученого Хопкинса.

Последнее меня слегка заинтересовало. Мы ведь уже несколько лет как потеряли его след! Однако я продолжал угрюмо глядеть исподлобья, в лучших традициях Китти.

— Этот Дженкинс, он могуществен?

Она нахмурилась.

— Не думаю…

Мой хозяин поднял голову, фыркнул.

— Дженкинс-то? Нисколько.

— Он работает в департаменте внутренних дел, — сказала госпожа Пайпер. — Имеет второй уровень. У него в услужении состоит бес по имени Траклет. Нам известно, что он пытался втянуть в заговор и других слабых волшебников, зачем — неясно. Но он явно связан с Клемом Хопкинсом.

— Вот это главное, — вмешался. Мэндрейк. — Найди Хопкинса. Ничего не предпринимай и не пытайся нападать: мы знаем, что ты слаб как мышонок, Бартимеус. Просто выясни, где он. И узнай, что он замышляет. Если у тебя все получится, я… О, чтоб им провалиться!

У него на столе зазвонил телефон. Он схватил трубку.

— Да? О… Добрый день, Мейкпис. — Он закатил глаза к потолку. — Да-да, я бы с удовольствием заехал, с удовольствием, но прямо сейчас не могу. Я вот-вот ухожу на Совет — на самом деле уже опаздываю… А в чем дело? О-о, как таинственно! Ну, может, попозже… Хорошо, хорошо, я постараюсь. Ну, пока!

Он бросил трубку.

— Пайпер, мне пора. Рассказ об осаде Бостона я допишу за обедом. Я вам его потом пришлю с бесом, ладно? К вечеру как раз успеем выпустить. — Он уже стоял и запихивал бумаги в свой портфель. — Ты о чем-нибудь еще хочешь спросить, Бартимеус? Нет, я не имею в виду отговорки и нытье — на это у меня нет времени.

Моя копия Китти скрипнула зубами.

— А как насчет поддержки? Если я доберусь до этого Хопкинса, вряд ли его будет стеречь только один бес!

— Он же просто ученый, Бартимеус! Но даже если у него имеется мощная защита, никто не требует, чтобы ты проверял ее на прочность. Я смогу немедленно отправить Кормокодрана и прочих, чтобы они с ним разобрались, а у госпожи Фаррар будет наготове отряд полиции. Просто доложи мне, когда получишь информацию. Я оставлю для тебя открытый доступ — можешь явиться ко мне в любой момент, как только у тебя все будет готово.

— А где тебя искать?

— Сегодня днем — в Вестминстер-холле, вечером — в поместье Деверокса в Ричмонде. Сегодня ночью — дома.

Он наконец застегнул свой портфель и уже готов был уйти.

— А Дженкинса сейчас где искать?

— В здании департамента внутренних дел, Уайтхолл, дом шестнадцать. Офис где-то в глубине здания. Такой хлипкий, мелкий, рыжий прохвост. Ну, что еще у тебя на уме?

— Вряд ли тебе захочется это слышать.

— Наверняка. И последнее, Бартимеус, — сказал он. — Я, конечно, дал тебе слово, что отпущу, но у тебя будет больше шансов на то, что я его сдержу, если я больше не увижу тебя в этом обличье. — Тут он взглянул прямо на меня — чуть ли не в первый раз за все время. — Подумай об этом!

Он сделал замысловатый жест. Узы, удерживавшие меня в кругу, стянулись вокруг меня, завертелись в противоположных направлениях и выкинули меня в мир.

Китти

7

Бартимеус, прозвище демона Сакара аль-Джинни, который упоминается у Прокопия и Мишло. Джинн среднего ранга, достаточно древний, наделен большой хитростью и немалым могуществом. Впервые упоминается в Уруке, позднее — в Иерусалиме. Сражался в битве при Аль-Арише против ассирийцев. Среди известных хозяев — Гильгамеш, Соломон, Зарбусгибал, Ираклий, Хаузер.

Среди прочих имен силы Бартимеуса — Н'горсо, Нехо, Рехит.

Класс согласно классификации по Линнею: 6, опасен. Все еще существует.

Китти опустила книжку на колени и посмотрела в окно автобуса. Отсюда, со второго этажа, были хорошо видны жилы и нервы власти волшебников, опутавшие все улицы Лондона. Среди пешеходов шагали патрули ночной полиции, на всех углах висели следящие шары, высоко в небе проносились крошечные огоньки. Обычные люди брели по своим делам, старательно не обращая внимания на многочисленных соглядатаев. Китти вздохнула. Хотя правительство и отправило все свои войска за море, на войну, его власть была слишком полной, слишком очевидной, чтобы ей сопротивляться. Простолюдинам самостоятельно ничего не добиться, это ясно. Им требуется помощь со стороны.

Она снова заглянула в «Наставление» Трисмегиста, прищурилась, чтобы разобрать мелкий кривой шрифт, и в неизвестно какой раз перечитала этот отрывок. Имена «Нехо» и «Рехит» она слышала впервые, но все остальное было более чем знакомо. Например, куцый список хозяев. Портретов Гильгамеша и Соломона история не сохранила, однако же они, очевидно, были взрослыми царями. Ираклий был не только волшебником, но и императором — не мальчиком, но мужем. Что касается Зарбусгибала, его описание Китти нашла еще несколько месяцев тому назад в старинном перечне восточных магов: он славился по всему Красному морю своим крючковатым носом и выдающимися бородавками. Хаузер действительно был достаточно молод, но он был родом из Северной Европы, белобрысый и веснушчатый — это Китти знала благодаря гравюре в одной из книг мистера Баттона. Никто из них не мог быть темноволосым, темнокожим подростком, чей облик так любил принимать Бартимеус.

Китти покачала головой, захлопнула книгу и убрала ее в сумку. Наверно, она просто тратит время зря. Надо махнуть рукой на свою интуицию и просто взять и вызвать его.

Время обеденного перерыва уже закончилось, и автобус был набит людьми, возвращающимися на работу. Некоторые переговаривались вполголоса, другие, уже измотанные, дремали и клевали носом. Мужчина, сидевший напротив Китти, читал последний выпуск «Подлинных рассказов о войне», сообщений о ходе войны, регулярно издаваемых министерством информации. На обложке листка красовалась литография: британский солдат, бегущий вверх по холму со штыком наперевес. Солдат был благороден и решителен, словно ожившая классическая статуя. На вершине холма съежился американский мятежник, с лицом, искаженным гневом, страхом и прочими низменными чувствами. На нем была старомодная мантия волшебника, придававшая мятежнику смехотворный и бабский вид. Руки мятежника были испуганно вскинуты, словно он пытался защититься; рядом с ним жался его союзник — мелкий демон — в той же позе. Рожа демона была злобной и сморщенной; на нем была уменьшенная копия той же мантии, что и на волшебнике. При британском солдате демонов не наблюдалось. Под гравюрой был заголовок: «Еще один бостонский триумф!»

Китти презрительно скривила губы при виде этой дешевой пропаганды. Это все работа Мэндрейка — он ведь теперь возглавляет министерство информации. И подумать только, она спасла ему жизнь!

Но ведь не кто иной, как демон Бартимеус, подтолкнул ее к тому, чтобы это сделать, к тому, чтобы пощадить волшебника. И теперь, три года спустя, это все еще приводило Китти в недоумение. Ничто из того, что она успела узнать о демонах, не вязалось с личностью Бартимеуса. И пусть во время их встреч Кити была напугана и ей грозила опасность, те недолгие беседы оставались свежи в ее памяти — столько в них было жизненности, внезапных озарений и, прежде всего, как ни странно, взаимопонимания. Бартимеус открыл ей глаза, дал ей представление об историческом процессе, о котором она прежде и не догадывалась. Тысячелетиями волшебники порабощали демонов, вынуждая их действовать в своих интересах. За эти тысячелетия не меньше десятка империй вознеслись во славе, пришли в упадок и, наконец, рухнули. Это повторялось снова и снова. Волшебники вызывали демонов, прокладывали себе путь к богатству и славе. Воцарялся застой. В простолюдинах проявлялись скрытые способности, о которых они и сами не подозревали: поколениями накапливалась устойчивость к магии, однажды ее становилось достаточно, чтобы восстать против угнетателей. Правление волшебников рушилось. Но в другом месте появлялись новые волшебники, и все начиналось заново. Так оно и шло — вечный круговорот борьбы и ненависти. Весь вопрос в том, можно ли разорвать этот круг?

Автобус яростно загудел и резко затормозил. Китти вдавило в спинку сиденья, и девушка тут же выглянула в окно, пытаясь понять, в чем дело.

Откуда-то из-за автобуса вылетел — буквально, то есть по воздуху, — молодой парень, отчаянно размахивающий руками и ногами. Он тяжело шмякнулся на мостовую, полежал какую-то долю секунды и начал вставать. Тут из-за автобуса выскочили двое ночных полицейских, в серой форме, блестящих сапогах и кепи. Они набросились на юношу, но тот принялся отбиваться, и ему удалось вырваться. Он поднялся на ноги. Женщина-полицейский отстегнула от пояса жезл, произнесла нужное слово — и на конце жезла затрещала мерцающая голубая дуга. Собравшаяся вокруг толпа испуганно подалась назад. Молодой человек медленно отступал. Китти увидела, что голова у него в крови, а глаза безумные.

Женщина-полицейский надвигалась, помахивая своей шоковой дубинкой. Внезапно она сделала выпад и ткнула юношу в грудь. Парень дернулся и на миг съежился, от горящей одежды повалил дым. Но внезапно парень расхохотался — хриплым, безрадостным смехом, похожим на воронье карканье. Он протянул руку и ухватил дубинку прямо за рабочий конец. По его телу заструились голубые разряды, но парень казался неуязвимым: он вырвал дубинку, развернул ее — и вот уже полицейская в корчах рухнула на мостовую, окутанная голубым светом. Ее конечности подергивались, тело выгнулось, потом обмякло, и она осталась лежать совершенно неподвижно.

Молодой человек отшвырнул дубинку, развернулся на каблуках и, не оглядываясь, скрылся в ближайшем переулке. Толпа молча расступилась, чтобы пропустить его.

Автобус содрогнулся, внутри его что-то скрипнуло, и он двинулся дальше. Женщина, сидящая напротив Китти, покачала головой и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Война! Все это из-за войны.

Китти взглянула на часы. До библиотеки еще пятнадцать минут езды. Она прикрыла глаза.

Отчасти это была правда: именно война была причиной большинства неурядиц как в стране, так и за рубежом. Но растущее число простолюдинов, обладающих устойчивостью к магии, тоже подливало масла в огонь.

За полгода до того министр обороны, мистер Мортенсен, принялся проводить новую политику. Пытаясь принудить американских мятежников к повиновению, он решил многократно увеличить вооруженные силы Британии. Для этого он разработал доктрину Мортенсена, суть которой состояла во всеобщей мобилизации. По всей стране открылись вербовочные пункты, и простолюдинов принялись всячески заманивать в армию. Поначалу многие записывались в солдаты, привлеченные преимуществами при приеме на работу, обещанными после возвращения. После нескольких дней подготовки их сажали на специальные транспорты и отправляли в Америку.

Шли месяцы, а предполагаемые герои все никак не возвращались с долгожданной победой. Все затихло. Почти никаких сведений из колоний не поступало, официальные заявления сделались уклончивыми. Наконец поползли слухи — возможно, распространяемые торговцами, которые бывали за морем: армия завязла в глубине вражеской территории; два батальона уничтожены; многие погибли, некоторые бежали в непроходимые чащи, и больше их никто не видел. Пошли разговоры о голоде и прочих ужасах. Очереди к вербовочным пунктам поредели и растаяли. Лица людей на улицах Лондона мало-помалу вытягивались и мрачнели.

Со временем пассивное негодование, само собой, вылилось в действия. Начиналось все с нескольких разрозненных вспышек, коротких и никак не связанных друг с другом, каждую из которых можно было списать на случайные местные причины. В одном городке мать солдата выразила одинокий протест, запустив булыжником в окно вербовочного пункта; в другом группа рабочих побросала орудия труда и отказалась вкалывать за гроши. Трое торговцев вывалили полный грузовик драгоценных товаров: золотого овса, первосортной муки, вяленных на солнце окороков — прямо посередине Уайтхолла, полили все это бензином и сожгли, выпустив в небо жалкую струйку дыма. Мелкий волшебник из восточных колоний, вероятно очумев от многолетнего питания заморскими харчами, с воплями ворвался в министерство обороны, размахивая шаром с элементалями. Он мгновенно активировал шар и сгинул в вихре взбесившегося воздуха вместе с двумя девушками-секретаршами.

И хотя ни один из этих инцидентов не был столь впечатляющим, как атаки, которые совершал в свое время изменник Дюваль или даже полудохлое Сопротивление, на общественное мнение они повлияли куда сильнее. Несмотря на то что мистер Мэндрейк из министерства информации из кожи вон лез, чтобы замять и замолчать все это, на рынках, в мастерских, в пабах и кофейнях только о них и говорили, пока наконец странная алхимия сплетен и слухов не спаяла их в один большой сюжет, ставший знаком коллективного протеста против владычества волшебников.

Но протест этот был беззубый, и Китти, которая в свое время пыталась бороться всерьез, не питала иллюзий относительно того, чем все это кончится. Каждый вечер, работая в трактире «Лягушка», она слышала разговоры о забастовках, о демонстрациях — но ни единого предложения, как помешать демонам волшебников подавить выступления демонстрантов. Да, отдельные счастливчики, как и она, обладали устойчивостью к магии, но одного этого было недостаточно. Требовались союзники!

Автобус высадил Китти на тихой зеленой улочке к югу от Оксфорд-стрит. Девушка закинула на плечо сумку и прошла пешком два последних квартала до Лондонской библиотеки.

Охранник часто видел ее здесь, как одну, так и в обществе мистера Баттона. Тем не менее на ее приветствие он не ответил, молча протянул руку за пропуском и принялся кисло разглядывать его, сидя на своем высоком табурете за столом. Потом, все так же молча, жестом разрешил ей войти. Китти мило улыбнулась и вошла в вестибюль библиотеки.

Библиотека занимала шесть этажей, больше похожих на лабиринты, тянущиеся через три соединенных между собой здания на углу тихого сквера. Простолюдинам доступ в библиотеку был закрыт, однако же хранились здесь не только магические тексты, но и те, которые власти считали опасными или подрывными, буде они попадут не в те руки. В число этих книг входили труды по истории, математике, астрономии и прочим наукам, пребывающим в небрежении, а также художественные произведения, запрещенные со времен Глэдстоуна. У ведущих волшебников обычно недоставало ни времени, ни желания, чтобы посещать это место, однако мистер Баттон, от чьего внимания не мог укрыться, считай, ни один исторический текст, частенько отправлял сюда помощницу за той или иной цитатой.

Библиотека, как обычно, была почти пуста. Заглядывая в закоулки, ведущие в стороны от мраморной лестницы, Китти обнаружила пару-тройку престарелых джентльменов — они, нахохлившись, сидели у окон, озаренные абрикосовым вечерним светом. Один рассеянно пялился в газету, другой и вовсе откровенно спал. Молодая уборщица подметала пол в длинном проходе: «шшух-шшух» — шуршал веник, и прозрачные облачка пыли вырывались из-под книжных стеллажей в соседние ряды.

У Китти был список книг, которые мистер Баттон поручил ей взять на дом, но, помимо этого, у нее имелось и свое собственное дело. За два года регулярных посещений она научилась ориентироваться в библиотеке и вскоре очутилась в уединенном коридоре на втором этаже, в начале отдела демонологии.

«Нехо, Рехит…» Древних языков Китти считай что не знала, так что эти имена могли принадлежать к любой культуре. Вавилон? Ассирия? Китти наугад выбрала Египет. Для начала она просмотрела несколько общих списков демонов, в потрескавшихся черных кожаных переплетах, с пожелтевшими страницами, со столбцами мелкого плотного шрифта. Прошло полчаса — а Китти пока ничего не нашла. Заглянув ненадолго в библиотечный каталог, она прошла в отдаленный уголок рядом с окном. У окна гостеприимно расположился мягкий красный диванчик. Китти стащила с полок несколько сборников, посвященных египтологии, и принялась их листать.

И почти сразу, в солидном словаре, наткнулась на кое-что полезное.

Рехит, в пер. с древнеегип. «чибис». У египтян эта птица являлась символом рабства. Регулярно встречается в росписях гробниц и на магических папирусах. Демоны с таким прозвищем встречаются во времена Древнего, Нового и Позднего царств.

Не один демон, а несколько… Вот зараза! Однако же страну и эпоху она угадала правильно. Бартимеуса действительно вызывали в Египте, и по крайней мере часть этого времени он был известен под именем Рехит… Китти представила себе джинна таким, каким она его запомнила: темнокожий, хрупкий, одетый в одну только юбочку, обернутую вокруг пояса. Судя по тому, что Китти знала о внешнем виде египтян, возможно, она действительно напала на след.

Она просидела там еще около часа, деловито листая пыльные страницы. Некоторые книги оказались бесполезны: они были написаны на иностранных языках или же настолько замысловатым штилем, что фразы как будто завязывались узлом у нее перед глазами. Остальные были темны и сухи. Они пестрели перечнями фараонов, чиновников, воинов-жрецов Ра; там приводились списки известных вызываний, сохранившихся летописей, забытых всеми демонов, которым поручали какие-то незначительные дела. Поиски были более чем утомительными, и не раз Китти начинала клевать носом. Ее приводил в себя то вой полицейских сирен вдали, то крики и пение с соседней улицы, то пожилой волшебник, который гулко высморкался, проходя между стеллажей.

Осеннее солнце поравнялось с окном библиотеки, его лучи согрели диванчик золотистым светом. Китти взглянула на часы. Четверть пятого! Библиотека уже скоро закрывается, а она еще даже не нашла книги для мистера Баттона! К тому же через три часа она должна быть на работе. Сегодня важный вечер, а Джордж Фокс, хозяин трактира «Лягушка», помешан на пунктуальности. Китти устало подвинула к себе очередной том и открыла его. Ну, еще пять минут, а потом…

Китти поморгала. Вот оно! Восьмистраничный список избранных демонов, перечисленных в алфавитном порядке. Ну-ка… Китти пробежала его наметанным глазом. Паймоуз, Пайри, Пенрену-тет, Рамоуз… Ага! Рехит! Целых три Рехита.

Рехит (1), африт. Раб Снеферу (III династия) и других. Славился злобным нравом. Убит в Хартуме.

Рехит (2), джинн. Прозвище Квисхога. Страж фи-ванского некрополя (XVIII династия). Склонен к меланхолии.

Рехит (3), джинн. Назывался также Нектанебо или Нехо. Энергичен, но ненадежен. Раб Птолемеуса Александрийского (120-е гг. до н. э.).

Ну да, третий и есть тот, кто ей нужен, как пить дать… Статья была такой лаконичной, что дальше некуда, однако же Китти охватило возбуждение. Новый хозяин, новый вариант. Птолемеус… Это имя казалось знакомым. Китти была уверена, что слышала, как мистер Баттон его упоминал; у него точно есть даже книги с этим именем на обложке… Она порылась в памяти… Ладно, теперь уж нетрудно будет найти эту ссылку, когда она придет сюда еще раз.

Китти лихорадочно занесла все, что удалось обнаружить, в свой блокнот, стянула его резинкой и сунула в свою потертую сумку. Сгребла книги в неаккуратную кучу, взяла их в охапку и распихала по местам. Пока она этим занималась, издалека, из вестибюля, послышалось дребезжание звонка. Библиотека закрывается! А она так и не взяла книги для наставника!

Придется поспешить. Но, мчась по проходу между полок, Китти испытывала неподдельное торжество. «Ну погоди, Бартимеус! — думала она на бегу. — Ну погоди! Скоро я до тебя доберусь».

Натаниэль

8

Послеобеденное заседание Совета оказалось даже более бестолковым, чем опасался Джон Мэндрейк. Проходило оно в вестминстерском зале Статуй, прямоугольном помещении, выстроенном из розовато-серого камня, со стрельчатыми средневековыми сводами высоко вверху и каменным полом, устеленным толстыми персидскими коврами. В десятках стенных ниш стояли статуи великих магов прошлого высотой в человеческий рост. В конце ряда, суровый и грозный, возвышался Глэдстоун; напротив него, в вычурном сюртуке, красовался его смертельный враг Дизраэли. Здесь были и все последующие премьер-министры, и прочие выдающиеся люди. Часть ниш пока что пустовала, но мистер Деверокс, нынешний премьер, распорядился временно заполнить их пышными цветочными композициями. Прочие волшебники подозревали, что свободные места напоминают ему о том, что и сам он не вечен.

Под потолком плавали шары бесовского света, озаряя стоящий в центре зала круглый стол английского дуба, широкий, отполированный до блеска покорными бесами. Вокруг стола сидели члены Совета, могущественнейшие люди империи, рассеянно вертя в руках ручки и бутылки с минералкой.

Круглый стол мистер Деверокс выбрал из дипломатических соображений. Формально выходило, будто за столом нет высших и низших — великолепная идея, только сам Деверокс свел ее на нет, распорядившись поставить для себя гигантское золоченое кресло, разукрашенное опухшими ангелочками. Мистер Мортенсен, министр обороны, последовал его примеру, выбрав себе роскошное кресло полированного красного дерева. Не желая им уступать, мистер Коллинз из министерства внутренних дел обзавелся монументальным троном, обтянутым изумрудной парчой и отделанным душистыми кисточками. И так далее. Одни только Джон Мэндрейк да его былая наставница, госпожа Джессика Уайтвелл, устояли перед искушением как-то облагородить свои сиденья.

Из-за порядка, в каком рассаживались министры, также долго велась тонкая подковерная борьба, пока наконец все не устаканилось и расположение министров за столом не стало отражением тех фракций, что существовали в Совете. Подле мистера Деверокса сидели двое его фаворитов: Джон Мэндрейк, министр информации, и Джейн Фаррар, возглавлявшая полицию. За Фаррар сидели госпожа Уайтвелл и мистер Коллинз, известные своими скептическими воззрениями на исход войны. За Мэндрейком сидели мистер Мортенсен и госпожа Малбинди, министр иностранных дел: именно их политики правительство придерживалось на данный момент.

Совещание не задалось с самого начала. Началось оно с рекламного объявления. Из соседнего помещения с грохотом выкатился огромный хрустальный шар на поставленной на колеса платформе. Платформу катила стайка бесенят под присмотром надсмотрщика-фолиота, вооруженного бичом из конского волоса. Когда кристалл подъехал к самому столу, фолиот рявкнул, бесенята вытянулись и застыли и под щелканье бича исчезли один за другим в облачках цветного пара. Кристалл засветился сперва розовым, потом оранжевым. В центре шара появилось широкое улыбчивое лицо. Лицо подмигнуло и заговорило:

— Досточтимые леди и джентльмены, члены Совета! Позвольте вам напомнить, что осталось всего два дня до главного театрального события этого десятилетия, главного события общественной жизни этого года! Заказывайте прямо сейчас билеты на премьеру моего последнего произведения, созданного на основе биографии нашего дорогого друга и вождя, мистера Руперта Деверокса! Готовьтесь смеяться и плакать, топать ногами и подпевать хорам из пьесы «Политическая одиссея: от Уоппинга до Вестминстера»! Приводите своих супругов, приводите своих друзей и не забудьте носовые платки! Я, Квентин Мейкпис, обещаю вам всем незабываемый вечер!

Лицо исчезло, шар потемнел. Собравшие министры закашляли и заерзали в креслах.

— О господи! — прошептал кто-то. — Это будет мюзикл!

Мистер Деверокс с улыбкой обвел взглядом всех присутствующих.

— Думаю, в этом любезном жесте Квентина особой нужды не было, — проговорил он. — Я уверен, что вы все уже купили билеты.

Купили, конечно. Куда деваться-то?

Пошли текущие дела. Мистер Мортенсен доложил о последних новостях из Америки, доставленных из-за океана джинном-посыльным. Новости были безрадостные: войска, застрявшие в глухомани, мелкие стычки, отсутствие каких-либо решительных успехов. Такое положение сохранялось неделями.

Джон Мэндрейк слушал краем уха. Доклад был предсказуем и печален, он лишь усилил накипавшее в душе разочарование. Все, все выходило из-под контроля: война, простолюдины, ситуация по всей империи. Нужно было предпринять какие-то решительные действия, и быстро, иначе нацию не спасти. И он знал, что именно следует предпринять. Посох Глэдстоуна — оружие немыслимой мощи — лежал без дела где-то в подвалах под тем самым залом, где они заседали, и только и ждал кого-нибудь, у кого хватит таланта им воспользоваться. Если правильно его применить, он уничтожит мятежников, покорит врагов Британии, рассеет простолюдинов и заставит их вновь взяться за работу. Но для того чтобы повелевать этим посохом, требовался волшебник самого высокого уровня, а Деверокс — не из таких. И потому он, опасаясь за свое положение, держит посох взаперти.

А сам Мэндрейк — смог бы он воспользоваться посохом, получи он такую возможность? Сказать по чести, он этого не знал. Может быть, и да. Он был могущественнейшим из присутствующих — за исключением, возможно, Уайтвелл. Но, с другой стороны, три года тому назад, когда посох попал к нему в руки, он пытался пустить его в ход и потерпел поражение.

Воспоминание об этом поражении и связанное с ним разочарование, вкупе с неуверенностью в себе, отчасти и было причиной той апатии, которая овладела им в последнее время. Он трудился день за днем, и все его труды были тщетны: его окружали сварливые глупцы, неспособные изменить что-то к лучшему. Единственный проблеск надежды сулила охота за изменником Хопкинсом. Быть может, хоть здесь удастся совершить прорыв, добиться ощутимых результатов… Ну что ж, посмотрим, что сумеет обнаружить Бартимеус.

Мортенсен все зудел и зудел. Снедаемый скукой, Мэндрейк что-то калякал в своем блокноте. Прихлебывал воду. И пристально, оценивающе разглядывал своих коллег по Совету, одного за другим.

Во-первых, премьер-министр. Волосы тронуты сединой, лицо опухло и пошло пятнами от хронической усталости, вызванной тяжелым положением на фронте. Бремя забот сказывалось на всем его облике, говорил он с запинкой, как бы неуверенно. Только во время бесед о театре в нем пробуждались следы былого воодушевления, той заразительной харизмы, которая так вдохновляла Мэндрейка, когда он был подростком. В другое время он был опасен и мстителен. Не так давно предшественница мистера Коллинза на посту министра внутренних дел, женщина по имени Харкнетт, осмелилась высказаться против проводимой им политики. В тот же вечер за ней явились шесть хорл. Подобные происшествия тревожили Мэндрейка: они говорили о недостатке трезвомыслия, необходимого хорошему лидеру. Кроме того, это было просто неэтично.

За Девероксом сидела Джейн Фаррар. Она почувствовала, что ее разглядывают, подняла глаза и улыбнулась. Взгляд у нее был заговорщицкий. Пока Мэндрейк смотрел на нее, она нацарапала несколько слов на клочке бумаги и подвинула записку к нему. «Что-нибудь слышно о Хопкинсе?» Мэндрейк покачал головой, произнес одними губами: «Рано!», сделал удрученную гримасу и перевел взгляд на ее соседку.

Министр госбезопасности Джессика Уайтвелл в течение нескольких лет пребывала в немилости, но теперь упрямо отвоевывала свое прежнее положение. Причина была проста: Уайтвелл была слишком могущественна, чтобы ее игнорировать. Жила она очень скромно, к богатству не стремилась и все свои силы посвящала тому, чтобы улучшить государственную службу безопасности. Немалая часть недавних вражеских вылазок была подавлена именно благодаря ее усилиям. Она ничуть не изменилась: тощая как скелет, с призрачно-белыми колючими волосами. Они с Мэндреиком относились друг к другу с уважительным отвращением.

Слева от нее — мистер Коллинз, самый новый из членов Совета. Это был чрезвычайно вспыльчивый коротышка, смуглый, круглолицый, глаза у него так и сверкали вечным негодованием. Он постоянно подчеркивал, какой ущерб войны наносят экономике, однако же благоразумно воздерживался от требования положить войне конец.

По правую руку от Мэндрейка сидела фракция сторонников войны. Первой была Хелен Малбинди, министр иностранных дел. Она по натуре была человеком мягким и податливым, но в силу своего нынешнего положения сделалась склонна к бурным истерикам и вспышкам гнева, которые обрушивались на головы ее подчиненных. Настроение Малбинди легко было определять по ее носу: в минуты стресса он делался бледным и бескровным. Мэндрейк не испытывал к ней особого уважения.

За Малбинди восседал Карл Мортенсен, министр обороны, — сейчас он как раз завершал свой доклад. Его звезда уже в течение нескольких лет пребывала в зените: именно он активнее всех выступал за объявление войны Америке, именно его стратегии придерживалась Британия в этой войне. Его жидкие белобрысые волосы оставались длинными (он не снизошел до того, чтобы подстричься на военный манер), и он по-прежнему уверенно говорил об успехах Британии. Тем не менее ногти у него были сгрызены до основания, и прочие члены Совета взирали на него жадными глазами стервятников.

— Напоминаю всем вам, что мы должны оставаться непреклонны, — говорил Мортенсен. — Наступил решающий момент. Силы мятежников на исходе. Мы же до сих пор еще не пустили в дело и половины своих ресурсов. Мы можем без труда продолжать кампанию в Америке как минимум еще год.

Мистер Деверокс, сидевший в своем золоченом кресле, провел пальцем по попке ангелочка и негромко заметил:

— Еще год — и вас в этом зале не будет, Карл. — Он улыбнулся из-под своих набрякших век. — Разве что в качестве элемента декора…

Мистер Коллинз хихикнул; госпожа Фаррар улыбнулась ледяной улыбочкой. Мэндрейк уставился на свою ручку.

Мистер Мортенсен побелел, однако же выдержал взгляд премьер-министра.

— Нет, разумеется, так много времени нам не понадобится. Я сказал «год» только для наглядности.

— Год, полгода, полтора месяца — все едино! — гневно произнесла госпожа Уайтвелл. — В течение этого времени наши враги во всем мире будут пользоваться нашей слабостью. Повсюду идут разговоры о мятеже! Империя охвачена волнениями!

— Вы преувеличиваете! — скривился Мортенсен.

Деверокс вздохнул.

— А о чем можете доложить вы, Джессика?

Она чопорно кивнула.

— Благодарю вас, Руперт. Только за сегодняшнюю ночь имели место три независимых друг от друга нападения на нашей собственной земле! Мои волки уничтожили голландский десант на норфолкском побережье, в то время как джиннам Коллинза пришлось отбивать воздушную атаку над Саутгемптоном. Мы предполагаем, что это были испанские демоны, не так ли, Брюс?

Мистер Коллинз кивнул:

— Они были в коротких оранжево-красных плащах с гербами Арагона. Нападавшие забросали центр города своими Инферно.

— А тем временем еще один отряд демонов разорял один из районов Кента, — продолжала Уайтвелл. — Насколько я понимаю, с этим разобрался мистер Мэндрейк. — Она фыркнула.

— Да, я, — коротко ответил Джон Мэндрейк. — Вражеские силы уничтожены, но у нас нет сведений, откуда именно они явились.

— Очень жаль! — Тонкие белые пальцы Уайтвелл барабанили по столешнице. — Но и без того очевидно: мы имеем дело с общеевропейским явлением, а наши основные силы, которые могли бы его подавить, находятся за океаном.

Мистер Деверокс устало кивнул.

— Да-да, разумеется. Никто не хочет сладкого? — Он огляделся по сторонам. — Нет? Ну, тогда я хочу.

Он кашлянул. Из-за его кресла выступила возникшая ниоткуда высокая серая тень, и призрачные пальцы поставили перед премьер-министром золотой поднос, на котором горкой возвышались румяные пирожки и печенья. Тень отступила и растаяла. Деверокс выбрал себе глазированный пончик.

— М-м, как вкусно! Джейн, будьте так добры, изложите нам нынешнюю ситуацию в стране с точки зрения полиции.

Госпожа Фаррар приняла небрежную позу, которая тем не менее позволяла ей выгодно продемонстрировать свою изящную фигурку.

— Откровенно говоря, положение тревожное. Помимо этих вылазок, с которыми становится все труднее справляться, нам приходится иметь дело еще и с беспорядками среди простолюдинов. Судя по всему, все большее и большее число людей обретают устойчивость к магическим атакам. На них не действуют иллюзии, они обнаруживают наших шпионов… Под их влиянием народ смелеет, устраивает забастовки и демонстрации. Я считаю, что в перспективе это даже важнее, чем война.

Премьер-министр стряхнул с губ крошки глазури.

— Джейн, Джейн, не отвлекайтесь! С простолюдинами разберемся в свое время. Они потому и устраивают беспорядки, что идет война.

И он многозначительно взглянул на мистера Мортенсена.

Госпожа Фаррар склонила голову. Прядка волос изящно упала ей на лоб.

— Разумеется, сэр, это решать вам.

Мистер Деверокс хлопнул себя по колену.

— Конечно мне, кому же еще! И я решаю, что нам пора сделать небольшой перерыв. Всем кофе и сладостей!

Тень вернулась. Министры более или менее неохотно принимали свои блюда и чашечки с кофе. Джон Мэндрейк ссутулился над чашкой и снова взглянул на Джейн Фаррар. Да, действительно, в Совете они союзники: прочие им не доверяют, Деверокс им благоволит, и судьба давно уже свела их вместе. Но это ничего не значит. Подобные союзы рушатся в мгновение ока, не успеешь «ой!» сказать. Мэндрейку, как всегда, было непросто увязать мощное личное обаяние Фаррар и ее холодную и непробиваемую, как кремень, натуру. Он нахмурился: любопытно, что, несмотря на все его самообладание, несмотря на его веру в достоинства власти волшебников, в присутствии таких, как Фаррар, он в глубине души испытывал неуверенность, начинал колебаться, его охватывала тревога. И тем не менее Фаррар была очень хороша собой!

Ну, если уж на то пошло, ему, разумеется, становилось не по себе в присутствии любого из членов Совета. Требовалась вся его внутренняя твердость, чтобы не теряться в их обществе. Все они излучали честолюбие, силу, хитрость и вероломство; никто из них не стал бы действовать вопреки собственным интересам. И сам Мэндрейк вел себя так же, чтобы выжить.

Что ж, может, так и надо? Разве он когда-нибудь видел, чтобы кто-то поступал иначе? Перед его мысленным взором тут же встало лицо Китти Джонс. Смешно! Изменница, бунтовщица, неуправляемая, неуравновешенная, буйная девчонка… Мэндрейк принялся рассеянно рисовать что-то в блокноте — вышла головка с длинными черными волосами… Смешно! Как бы то ни было, все равно девчонка мертва. Он поспешно затушевал рисунок.

Но раньше — давным-давно — была еще его учительница рисования. Госпожа Лютьенс. Странно: он уже не помнил ее лица…

— Вы слышали, что я сказал, Джон? — произнес Деверокс над самым его ухом. Мэндрейк почувствовал, как ему на щеку посыпались мелкие хлопья сахарной пудры. — Мы обсуждали наше положение в Европе. Я спрашивал о вашем мнении.

Мэндрейк вытянулся.

— Прошу прощения, сэр! Э-э… Мои агенты докладывают мне, что в Европе, вплоть до Италии, нарастает недовольство. Насколько мне известно, в Риме имели место мятежи. Однако это не моя сфера…

Суровая, иссохшая, тощая, как палка, Джессика Уайтвелл, министр госбезопасности, нарушила молчание:

— Скорее, моя. Да, в Италии, во Франции, в Испании, в Нидерландах. Всюду одно и то же. Наша армия малочисленна, как никогда. И каков же результат? Инакомыслие, бунты, восстания. Вся Европа на грани взрыва. Все недовольные до единого только и ждут случая, чтобы восстать против нас. Не пройдет и месяца, как нам придется вести войну против десяти стран разом.

— Джессика, сейчас не время преувеличивать! — Глаза мистера Мортенсена блеснули сталью.

— Преувеличиваю? Я?! — Госпожа Уайтвелл стукнула по столу костлявой ладонью и встала. — Это будет самый страшный бунт с тысяча девятьсот четырнадцатого года! А где наши силы? В тысячах миль отсюда! Я вам говорю: если мы не будем крайне осмотрительны, мы потеряем всю Европу!

Теперь Мортенсен тоже повысил голос и привстал со своего кресла.

— И что, вы можете предложить какой-то выход, а?

— Разумеется, могу! Надо вывести войска из Америки и вернуть армию домой!

— Что-о?

Мортенсен обернулся к премьер-министру. Лицо у него потемнело от ярости.

— Вы слышали, Руперт? Гнилые призывы к миру! Отсюда всего один шаг до прямой измены!

Стиснутый кулак Джессики Уайтвелл внезапно окутался сизым свечением. Воздух загудел от прилива потусторонней силы. Голос ее внезапно сделался тихим и вкрадчивым:

— Карл, не будете ли вы так любезны повторить то, что вы сказали?

Министр обороны застыл, вцепившись в ручки своего великолепного кресла, стреляя глазами из стороны в сторону. Наконец он гневно плюхнулся обратно в кресло. Светящийся кулак госпожи Уайтвелл мигнул и угас. Она подождала еще несколько секунд, потом села с неторопливостью победительницы.

Прочие министры ухмыльнулись либо нахмурились, смотря на чьей стороне они пребывали.

Мистер Деверокс разглядывал свои ногти; вид у него был несколько скучающий.

Джон Мэндрейк встал. Он не был сторонником ни Мортенсена, ни Уайтвелл, и внезапно он ощутил порыв перехватить инициативу, рискнуть, стряхнуть с себя эту апатию.

— Я уверен, что никто из наших достопочтенных министров не собирался оскорблять своего коллегу и не был столь ребячлив, чтобы обидеться, — сказал он, приглаживая волосы. — Очевидно, что оба правы: беспокойство Джессики вполне оправдано, поскольку положение в Европе становится опасным; нежелание Карла признавать наше поражение также вполне похвально. Мы никак не можем оставить Америку в руках преступников. Я хотел бы предложить решение этой дилеммы.

— Какое же? — На госпожу Уайтвелл его речь особого впечатления не произвела.

— Вывод войск — это не выход, — холодно продолжал Мэндрейк. — Наши враги во всем мире поймут это совершенно превратно. Однако конфликту действительно следует положить конец. Наших демонов для этого недостаточно, как недостаточно — уж простите, мистер Мортенсен, — и наших простых солдат. Нам требуется мощное оружие, какого у американцев нет. Что-то, с чем они справиться никак не смогут. Все просто. Используем посох Глэдстоуна!

Предложение Мэндрейка было встречено гневным ревом, но он этого ожидал. Он не пытался говорить дальше и вместо этого опустился на место, чуть заметно улыбаясь. Джейн Фаррар перехватила его взгляд и вопросительно приподняла бровь. На лицах прочих волшебников отражались различные степени негодования.

— Это невозможно!

— Дурацкие выдумки!

— Об этом и речи быть не может!

Мало-помалу шум улегся. Мэндрейк шевельнулся.

— Прошу прощения, — сказал он, — но я не вполне понимаю ваши возражения.

Карл Мортенсен только отмахнулся.

— С посохом никто не пытался работать, никто не знает, на что он способен.

— Им сложно управлять, — сказала Хелен Малбинди.

— Чрезвычайно опасный артефакт, — добавила Джессика Уайтвелл.

— Но в этом-то вся суть! — возразил Мэндрейк. — С помощью посоха Глэдстоун покорил Европу. Мы без труда сделаем то же с Бостоном. Наши друзья в Париже и Риме услышат об этом и снова попрячутся в свои норы. Проблема будет решена. Стоит посоху оказаться за океаном, и на все уйдет не больше недели. Зачем же хранить посох под замком, когда в нем кроется ключ к успеху?

— Потому что я не считаю нужным его использовать, — отозвался холодный голос. — А мое слово — решающее.

Мэндрейк обернулся к премьер-министру. Тот выпрямился в своем кресле. Лицо Деверокса сделалось резким, обвисшие щеки и подбородок куда-то пропали. Глаза премьера были тусклыми и непрозрачными.

— Возможно, сегодня утром вы получили меморандум, Мэндрейк, — произнес он. — Посох, вместе с прочими предметами, был перенесен в Зал Сокровищ в этом самом здании. Они окружены стеной защитных заклинаний высшего уровня. Использоваться они не будут. Это ясно?

Мэндрейк заколебался. Он подумал, не попытаться ли настоять на своем. Но потом вспомнил о судьбе госпожи Харкнетт.

— Разумеется, сэр, — начал он. — Но я должен спросить, почему…

— Должны?! Ничего вы не должны!

Лицо премьера внезапно исказилось, глаза сделались огромными и безумными.

— Знайте свое место и не пытайтесь сбивать Совет с толку своими пустыми измышлениями! А теперь молчите, и впредь думайте, прежде чём что-то сказать! И если у меня будет повод вас заподозрить в том, что вы замышляете нечто противоречащее нашей политике, — берегитесь!

Премьер-министр отвернулся.

— Мортенсен, достаньте карты. Расскажите поподробнее о текущем положении дел. Насколько я понимаю, мы загнали мятежников в болота…

— Это было несколько опрометчиво, — вполголоса сказала Джейн Фаррар, идя по коридору вместе с Мэндрейком час спустя. — Тот, кто обладает посохом, владеет подлинным могуществом. Деверокс боится того, что этот человек может сделать с ним.

Мэндрейк угрюмо кивнул. Только ему удалось избавиться от депрессии, как она вернулась.

— Знаю. Но должен же был хоть кто-то сказать об этом вслух! В стране воцаряется хаос. Не удивлюсь, если половина членов Совета что-нибудь да замышляют.

— Давайте сосредоточимся на заговоре, о котором нам известно. О Дженкинсе пока ничего?

— Пока нет. Но ждать осталось недолго. Это дело поручено лучшему из моих джиннов.

Бартимеус

9

Со времен Древнего Египта, когда я оборачивался серебристым коршуном и тенью следовал через барханы пустыни за вторгшимися в страну кушитами, я всегда был и оставался специалистом по выслеживанию. Взять, к примеру, тех же кушитов: они оставляли за собой джиннов в облике шакалов и скорпионов, чтобы те стерегли позади и не дали врагу подкрасться. Однако коршун, летящий высоко в небе на фоне солнца, легко оставался незамеченным. Я нашел лагерь кушитов, спрятанный среди сине-зеленых эвкалиптов оазиса Харга, и вывел на них войско фараона. Там они и полегли, все до единого.

Вот и теперь я прибег к тому же незаметному, но смертельно опасному мастерству — хотя нельзя не признать, что обстоятельства были несколько менее романтическими. Вместо дикой орды воинов, облаченных в шкуры пум, пришлось иметь дело с сухопарым рыжим секретарем; вместо мучительно-прекрасных пейзажей Сахары — вонючий уайтхоллский проулок. Но, если всего этого не считать, сходство было полным. Ах, ну да — и на этот раз я был не коршуном. Задрипанный воробушек в Лондоне как-то уместнее.

Я сидел на подоконнике и следил за немытым окном напротив. Владелец подоконника, кто бы он ни был, любви к птицам не питал: он вымазал подоконник птичьим клеем, утыкал стальными шипами и накрошил отравленного хлеба. Типичное английское гостеприимство. Хлеб я стряхнул на улицу, клей выжег с помощью небольшого Инферно, пару шипов отогнул в стороны и пристроил между ними свое хилое тельце. Теперь я был настолько слаб, что этот геркулесов труд едва меня не доконал. Страдая от головокружения, я устроился поудобнее и стал следить за своим подопечным.

То, на что я смотрел, никак нельзя было назвать примечательной картиной. Сквозь пыль и копоть на оконных стеклах мне был виден Клайв Дженкинс, сидящий за рабочим столом. Он был тощий, сутулый и довольно хилый: если бы дело дошло до драки между ним и воробушком, я бы, пожалуй, поставил на воробушка. Дорогой костюм сидел на нем неловко, словно старался поменьше прикасаться к хозяину; рубашка была неприятного розовато-сизого оттенка. Лицо у Дженкинса было бледное, немного веснушчатое; маленькие глазки близоруко смотрели сквозь толстые стекла очков, рыжеватые волосы липли к голове, точно сальная шерсть, отчего он смахивал на лису под дождем. Костлявые пальчики без особого энтузиазма барабанили по клавишам пишущей машинки.

Да, по части могущества Дженкинса Мэндрейк не ошибался. Едва заняв свое место на подоконнике, я проверил все семь планов в поисках сенсорных сетей, следящих призм, недреманных очей, преследующих теней, шаров, матриц, тепловых ловушек, пусковых перышек, духов, знамений и прочих средств, которые волшебники обычно используют для защиты. Ни следа. На столе у него стояла чашка чая — и ничего больше. Я тщательно разыскивал хоть какие-то признаки сверхъестественной связи с Хопкинсом или кем-то еще, но секретарь не произносил ни слова и никаких особых знаков не использовал. Тюк-тюк, тюк-тюк по клавишам; время от времени он еще потирал нос, поправлял очки, почесывал подбородок. Так прошла вся вторая половина дня. Просто захватывающее зрелище!

Хотя я изо всех сил старался сконцентрироваться на порученном задании, мои мысли то и дело невольно рассеивались, оттого что: а) было ужасно скучно и б) боль, терзающая мою сущность, туманила сознание и мешала сосредоточиться. Это походило на хронический недосып; я то и дело отвлекался и принимался думать о посторонних вещах: передо мной вставали то девушка, Китти Джонс, то мой старый враг, Факварл, занятый заточкой поварского ножа; откуда-то издалека являлся Птолемей — такой, каким он был до того, как переменился. И каждый раз мне приходилось силком заставлять себя вернуться в настоящее. Однако Дженкинс по-прежнему сидел и печатал, и ничего не случалось.

Пробило половину шестого, и Дженкинс почти неуловимо переменился. Казалось, его тело наполнилось новой, тайной жизнью. Вся сонность куда-то делась. Ловко и проворно он накрыл машинку чехлом, убрал со стола, собрал несколько пачек документов, перебросил через руку плащ. И вышел из комнаты, скрывшись из виду.

Воробей расправил затекшее крыло, потряс головой, чтобы унять отупляющую боль позади глазных яблок, и вспорхнул с подоконника. Я пролетел по переулку и очутился над шумным, запруженным Уайтхоллом, по которому медленно пробирались автобусы, а из бронированных фургонов один за другим выскакивали наряды ночной полиции, равномерно распределявшиеся в толпе. Из-за войны последнее время на улицах сделалось неспокойно, и власти не желали рисковать беспорядками в самом центре столицы. Из ниш стоящих вдоль улицы зданий следили за порядком бесы и фолиоты.

В небольшом палисадничке, отделяющем здание департамента внутренних дел от проезжей части, рос грецкий орех. Я присел на его ветку и стал ждать. Подо мной, у ворот, дежурил полисмен. Наконец дверь отворилась и появился Дженкинс. На нем был длинный кожаный плащ, в руке он нес шляпу. У ворот он кивнул охраннику, предъявил пропуск и вышел. Свернул на север, на Уайтхолл, залихватски нахлобучил шляпу набекрень и неожиданно бодрым шагом влился в толпу.

Выслеживать человека в густой толпе не так-то просто, но для такого опытного сыщика, как я, это не составляет особого труда. Тут главное — не отвлекаться. Я не сводил глаз с верхушки Дженкинсовой шляпы и летел высоко вверху, держась немного поодаль, на случай, если ему придет в голову обернуться. Нет, конечно, не было почти никаких шансов, что он догадается о слежке, но вы ж меня знаете: я всегда все делаю на совесть. Вам придется очень сильно попотеть, чтобы сравниться со мной в искусстве преследования*[31].

За крышами домов осеннее солнце опускалось за деревья Гайд-парка, в небе висела красивая алая дымка. Воробушек смотрел на нее с одобрением. Она напоминала мне вечера вблизи пирамид, когда джинны ласточками носились вокруг царских гробниц, а…

Снизу донесся автобусный гудок, и воробей стремительно вернулся в настоящее. А ну, осторожнее! Ты уже почти грезишь наяву. Не забывай: Дженкинс…

Хм.

Я отчаянно озирался во все стороны. Где же эта приметная шляпа? Ее нигде не было видно. Может, он ее снял? Нет: ни одной лисьей шевелюры тоже не видать. Мужчины, женщины, дети — да. Человеческие отбросы на любой вкус. Но Дженкинса не видать!

Воробей раздраженно щелкнул клювом. Это все Мэндрейк виноват! Если бы он дал мне отдохнуть хотя бы несколько месяцев, голова у меня работала бы куда лучше. Я бы не отвлекался все время. Это как в те времена, когда…

Сосредоточься!!! Возможно, Дженкинс сел в автобус. Я стремительно облетел несколько ближайших автобусов, но секретаря в них не было. А это означало, что он либо дематериализовался, либо вошел в здание… И только тут я заметил паб «Сырная голова», втиснутый между двумя правительственными зданиями, примерно в том самом месте, где и исчез Дженкинс. Поскольку людям редко удается дематериализоваться по собственной воле*[32], я рассудил, что, вероятнее всего, он все же зашел в паб.

Нельзя терять времени! Воробей камнем упал на тротуар и, незамеченный спешащей толпой, прошмыгнул в открытую дверь. Перепрыгивая через порог, я стиснул зубы и сменил облик: воробей превратился в муху, жирную зеленую муху с волосатым брюшком. Вспышка боли от смены облика сделала мой полет хаотичным: я потерял ориентацию, секунду попетлял в дымном воздухе и плюхнулся в винный бокал, который некая леди как раз подносила к губам.

Ощутив движение, она опустила глаза и увидела, как я плаваю на спине в дюйме от ее носа. Я пошевелил волосатой лапкой. Леди испустила вопль, достойный бабуина, и отшвырнула бокал. Вино выплеснулось на физиономию мужчине, стоящему у стойки, тот невольно шарахнулся назад и опрокинул еще двух леди, сидевших на табуретках. Крики, вопли, маханье руками… Просто светопреставление какое-то. Вымокшая в вине жирная зеленая муха приземлилась на стойку, тяжело ударилась, поскользнулась, выровнялась и спряталась за миской с орешками.

Ну что ж, возможно, я проник в паб не столь незаметно, как хотелось бы, но зато, по крайней мере, теперь у меня была возможность оглядеться под шумок. Я протер свои фасетчатые глаза, спрыгнул со стойки, взмыл вдоль ближайшего столба, подпирающего потолок, плавно проскользнул между пакетиками с чипсами и сухариками и с выгодной позиции под потолком огляделся вокруг.

Вон он, Дженкинс: стоит посреди зала и с энтузиазмом обсуждает что-то с двумя своими приятелями.

Муха подлетела поближе, прячась среди теней, проверила все планы. Ни у одного из людей магической защиты не было, хотя от их одежды несло благовониями и кожа была бледной, как у любого профессионального волшебника. Смотрелась вся троица весьма мешковато: тем двоим их костюмы, как и Дженкинсу, были великоваты и чересчур хороши для них; ботинки слишком остроносые, ватные подплечники слишком толстые. Всем троим было где-то от двадцати до тридцати, насколько я мог судить. Ученики, секретари — ни один не излучал ауры подлинного могущества. Но беседовали они очень оживленно, их глаза сверкали в темноте «Сырной головы» фанатическим огнем.

Муха села на потолок и свесила голову, прислушиваясь к их словам. Но не тут-то было: в баре стоял такой шум, что ни слова было не разобрать. Я снялся со своего места и как можно незаметнее подлетел поближе, злясь, что рядом нет ни единой стенки. Говорил Дженкинс; я принялся кружить вплотную к нему, достаточно близко, чтобы почувствовать запах лака для волос на его прическе и разглядеть поры на его красном носике.

— … Главное, готовы ли вы к делу? Вы уже сделали свой выбор?

— Берк — да. А я нет, — отозвался самый хлипкий из троих, со слезящимися глазами и впалой грудью.

По сравнению с ним Дженкинс был прямо Атлант*[33]. Третий, Берк, был немногим лучше: кривоногий сморчок с плечами, засыпанными перхотью.

Дженкинс сердито фыркнул.

— Ну так выбирайте побыстрее! Попробуйте заглянуть в Трисмегиста или Портера — в обеих книгах прекрасный выбор.

Хлипкий издал унылое блеянье.

— Да нет, Дженкинс, проблема не в том, что выбор мал. Просто… сколько сил мне придется в это вложить? Мне бы не хотелось…

— Ты ведь не струсил, а, Уизерс? — спросил Дженкинс с недоброй улыбкой. — Палмер, вон, струсил — помнишь, что с ним стало? Еще не поздно найти кого-то другого.

— Нет-нет-нет! — поспешно заверил его Уизерс. — Я буду готов, буду! Когда скажешь!

— А что, много ли нас? — спросил Берк.

Если Уизерс блеял, точно овца, Берк скорее мычал на манер быка, как обычно разговаривают вдумчивые тупицы.

— Нет, — ответил Дженкинс. — Ты же знаешь. Всего семеро. По одному на каждое кресло.

Берк разразился негромким икающим смехом. Уизерс присоединился — его смех был октавой выше. Похоже, эта мысль их позабавила.

Но тут осторожность Уизерса снова взяла верх.

— А ты уверен, что до тех пор мы в безопасности?

— Деверокс слишком занят войной, Фаррар и Мэндрейк — брожениями среди простолюдинов. Слишком много всего сразу происходит, чтобы кто-то обратил внимание на нас. — Глаза у Дженкинса сверкали. — А потом, в конце концов, разве хоть кто-то когда-нибудь обращал на нас внимание?

Он помолчал, все трое мрачно переглянулись. Потом Дженкинс снова нахлобучил свою шляпу на голову.

— Ладно, мне пора, — сказал он. — Надо навестить еще кое-кого. И про бесов тоже не забудьте.

— Но эксперимент-то как же? — Берк наклонился к нему вплотную. — Уизерс прав. Нам нужно увидеть доказательства, что он прошел успешно, прежде чем мы… Ну, ты понимаешь…

Дженкинс расхохотался.

— Будут, будут вам доказательства! Хопкинс лично покажет вам, что никаких побочных эффектов нет. Но, могу вас заверить, зрелище весьма впечатляющее. Для начала…

Хлоп! И мое подслушивание неожиданно оборвалось. Только что я тихонько жужжал над ухом Дженкинса, а в следующий миг на меня, точно гром с неба, обрушилась свернутая трубочкой газета. Что за подлое нападение!*[34] Я камнем рухнул на пол, беспомощно растопырив лапки. Дженкинс и компания уставились на меня с легким недоумением. Мой агрессор, дюжий бармен, весело помахал им газетой.

— Пришиб я ее! — улыбнулся он. — У самого вашего уха летала, сэр! И здоровущая какая. Вроде бы им сейчас не сезон, а вот поди же!

— Да, в самом деле, — сказал Дженкинс — Таким мухам сейчас совсем не сезон…

Его глазки сузились, очевидно разглядывая меня сквозь магические линзы, но на всех планах с первого по четвертый я был просто мухой, так что это ему ничего не дало. Внезапно он занес ногу, собираясь меня раздавить. Но я увернулся — может быть, чуть резвее, чем следовало бы оглушенной мухе, — и полетел в сторону ближайшего окна.

Очутившись на улице, я не сводил глаз с дверей паба, одновременно исследуя свою пострадавшую сущность. Как это прискорбно, когда джинн, который…*[35], может быть повержен свернутым куском бумаги! Но, увы, такова печальная истина. Все эти смены облика и непрерывные побои мне отнюдь не на пользу. Мэндрейк! Все это вина Мэндрейка. И он за это заплатит, дайте мне только шанс!*[36]

Дженкинс мог заподозрить, что я — не обычное насекомое, и попытаться сбежать, однако же, к моему облегчению, несколько минут спустя он появился в дверях и зашагал дальше по Уайтхоллу. Я понимал, что облик мухи теперь будет казаться ему подозрительным, а потому, стеная от боли, снова обернулся воробьем и полетел следом.

На город спускались сумерки. Волшебник Дженкинс шагал пешком по улочкам центрального Лондона. Ему предстояло еще три встречи. Первая была назначена в небольшом отельчике неподалеку от Трафальгарской площади. На этот раз я уже не пытался войти, а наблюдал за ним сквозь окно. Он беседовал с узкоглазой женщиной в безвкусном платье. Дальше он прошел через Ковент-Гарден до Холборна, где вошел в небольшую кофейню. И снова я счел разумным держаться на расстоянии, однако же хорошо разглядел человека, с которым он разговаривал. Это был мужчина средних лет, лицом удивительно похожий на рыбу. Губы у него выглядели так, словно он позаимствовал их у трески. Моя память, как и моя сущность, за эти годы сделалась дырявой как решето. И тем не менее было в этом человеке что-то знакомое… Нет, сдаюсь. Не помню, откуда я его знаю.

Однако дело наклевывалось весьма любопытное. Судя по тому, что мне удалось подслушать, тут явно затевался какой-то заговор. Однако все эти люди выглядели на удивление неподходящими для опасных затей. Никто из них не выглядел ни могущественным, ни расторопным. На самом деле скорее наоборот. Если бы выстроить всех лондонских волшебников на спортплощадке и предоставить капитанам двух футбольных команд отобрать для себя игроков, эти остались бы стоять у стенки вместе с толстым мальчишкой и тем парнем, у которого нога в гипсе. Очевидно, их общая бестолковость являлась частью плана, но я, хоть убей, никак не мог понять, в чем этот план состоит.

И вот наконец мы добрались до обшарпанного кафе в Клеркенвелле. И тут, впервые за все время, я заметил, что Дженкинс как-то переменился. До сих пор он держался беззаботно, уверенно, небрежно; теперь же он, прежде чем войти, остановился перед дверью, словно набираясь духу. Пригладил волосы, поправил галстук и даже достал из кармана маленькое зеркальце, чтобы изучить прыщ на подбородке. И только потом вошел.

А вот это уже интересно! Значит, сейчас ему предстоит разговаривать не с низшими и не с равными. Быть может, внутри его ждет сам таинственный мистер Хопкинс… Надо посмотреть!

А это означало, что мне придется препоясать свои тощие воробьиные чресла и сменить облик.

Дверь кафе была закрыта, окна тоже. Из маленькой щелки под дверью сочился луч желтого света. Застонав от отчаяния, я обернулся извилистой струйкой дыма, которая устало просочилась в щель.

Теплый, душный запах кофе, сигарет и жареного бекона. Кончик струйки заглянул под дверь, поднялся повыше и огляделся. Все казалось слегка размытым — после трансформации глаза у меня видели еще хуже обычного, — однако же я разглядел Дженкинса. Он садился за дальний столик, где его ждал какой-то темный силуэт.

Струйка дыма проползла через комнату, держась у самого пола, осторожно петляя между ножек стульев и ног посетителей. Мне пришла в голову неприятная мысль; остановившись под одним из столов, я отправил вперед Импульс, проверяя, нет ли там враждебной магии*[37]. Дожидаясь его возвращения, я пытался разглядеть соседа Дженкинса, но тот сидел ко мне спиной и никаких подробностей я не видел.

Импульс вернулся — густо-оранжевый, с красными прожилками. Я мрачно смотрел, как он тускнеет. Значит, магия тут действительно присутствует, и магия неслабая.

И что мне теперь делать? Если я в страхе удеру из кафе, это ничем не поможет мне узнать о планах Дженкинса, а между тем для меня это единственный способ обеспечить себе отдых. Если темная фигура — действительно Хопкинс, я могу потом его выследить, вернуться к Мэндрейку — и на рассвете буду уже свободен. Как бы то ни было, чего бы это ни стоило, придется остаться.

Ну ладно, как говорится, без труда и риска и стены Праги не строились*[38]. Безмолвно извиваясь, струйка дыма пробиралась между столов, подползая все ближе и ближе к тому месту, где сидел Дженкинс. У предпоследнего столика я собрал свои силы в складке полиэтиленовой скатерти, потом осторожно выглянул наружу.

Теперь темная фигура была видна мне лучше, хотя она по-прежнему сидела ко мне спиной. Вдобавок этот человек был одет в длинное пальто и широкополую шляпу, скрывавшую его лицо.

Дженкинс сделался восковым от напряжения.

— … А Лайм вернулся из Франции сегодня утром, — говорил он*[39]. — Все они готовы. С нетерпением ждут сигнала.

Он опасливо кашлянул. Его собеседник не произнес ни слова. От него исходила смутно знакомая магическая аура. Я порылся в своих затуманенных мозгах. Где я такое уже видел?

За моим столом вдруг что-то мелькнуло. Дымок мгновенно свернулся, как мимоза, — но все было в порядке. Мимо меня прошел официант с двумя чашками кофе. Он брякнул их на стол перед Дженкинсом и тем, вторым, и удалился, фальшиво насвистывая.

Я снова принялся следить за соседним столиком. Дженкинс отхлебнул кофе. Он молчал.

За второй чашкой протянулась рука — большая рука; ее тыльная сторона была покрыта странным сплетением тонких белых шрамов.

Я смотрел, как эта рука взяла чашку, аккуратно подняла ее со стола. Голова немного опустилась — неизвестный собирался отхлебнуть. Я увидел массивный лоб, орлиный нос, жесткую подстриженную бородку. И только тут — слишком поздно — вспомнил все.

Наемник отхлебнул кофе. Я поспешно спрятался в тень.

Дело в том, что наемника этого я знал. Наши пути пересекались дважды, оба раза мы с ним не сошлись во мнениях и сделали все, чтобы разрешить свои разногласия цивилизованными методами. Но как я ни пытался раздавить его статуей, разнести на куски Взрывом или, как в последнюю нашу встречу, попросту подпалить и спустить с горы, наемник, судя по всему, не понес от того ни малейшего ущерба. Сам же он, со своей стороны, бывал неприятно близок к тому, чтобы убить меня с помощью различных серебряных предметов. И вот теперь, когда я слаб, как никогда, я снова встретился с ним! Это заставило меня призадуматься. Нет, не то чтобы я его боялся, разумеется нет. Назовем это лучше обоснованными опасениями.

На нем, как и всегда, были древние кожаные сапоги, потертые и поношенные, от которых так и разило магией*[40]. Быть может, они-то и подействовали на мой Импульс. Семимильные сапоги, способные преодолевать огромные расстояния в мгновение ока, — в самом деле большая редкость, а в сочетании с небывалой устойчивостью этого мужика и его ассасинской подготовкой они делали его чрезвычайно опасным врагом. Так что я был весьма рад, что могу спрятаться в складках скатерти.

Наемник осушил свою чашку одним глотком*[41] и снова опустил оплетенную шрамами руку на стол. Он заговорил:

— Значит, все они отобраны?

Да, все тот же знакомый голос: спокойный, неторопливый и глубокий, как океан.

— Да, сэр, — кивнул Дженкинс. — И их бесы тоже. Надеюсь, этого будет достаточно.

— Остальное обеспечит наш главный.

Ага! Вот и дошло до дела! «Главный»! Интересно, Хопкинс ли это или кто-то еще? Голова у меня гудела от боли, и слушать было непросто. Лучше подобраться поближе… Дымок принялся потихоньку выползать из-под стола.

Дженкинс отхлебнул еще кофе.

— Должен ли я сделать что-то еще, сэр?

— Пока нет. Фургоны я обеспечу сам.

— А как насчет цепей и веревок?

— И с ними тоже разберусь. У меня имеется… опыт по этой части.

Цепи! Веревки! Фургоны! Если взять все это вместе — что получится? Нет, понятия не имею.

Однако мне казалось, что дело тут нечисто. В возбуждении я подполз еще чуть-чуть поближе.

— Ступайте домой, — сказал наемник. — Вы неплохо потрудились. Я сейчас доложу обо всем мистеру Хопкинсу. Дело набирает обороты.

— А что, если мне потребуется с ним связаться? Он по-прежнему в «Амбассадоре»?

— Пока что да. Но не делайте этого без крайней необходимости. Не следует привлекать к себе внимание.

Струйка дыма под соседним столом готова была бы завязаться узлом от восторга, если бы ее сущность не сделалась настолько неподатливой. «Амбассадор» — это наверняка отель или что-нибудь в этом духе. А это означает, что у меня есть адрес Хопкинса — именно то, что требовалось Мэндрейку! Свобода почти у меня в руках! Как уже было сказано, я, возможно, был не в лучшей форме, но, когда речь идет о слежке, я ошибок не делаю!

Дженкинс сделался несколько задумчивым.

— Кстати, сэр… Я только что вспомнил… Сегодня вечером, когда я разговаривал с Берком и Уизерсом, рядом с нами кружила муха. Возможно, это была самая обычная муха, но…

Голос наемника звучал как отдаленный гром.

— Да? Вот как? И что же вы предприняли?

Дженкинс поправил свои кругленькие очочки — это был признак тревоги, и я его вполне понимаю. Наемник был на добрый фут выше его и почти вдвое шире в плечах. Он легко мог бы одним ударом сломать Дженкинсу хребет.

— Я очень тщательно осматривался вокруг во время дальнейших переговоров, — выдавил он, — но ничего не видел…

Натурально! Струйка дыма под столом самодовольно усмехнулась.

— Кроме того, я попросил моего беса, Траклета, следить за мной издали и потом доложить о том, что он видел.

Ага. Вот это уже нехорошо. Я шмыгнул назад, подальше от них, и принялся осматриваться по сторонам, заглядывая между ножек стульев, проверяя все планы. На первом — ничего. Да и что я должен был увидеть, кроме крохотного паучка, медленно ковылявшего по полу. Он заглядывал под каждый стол, его глазки так и сверкали. Я поднялся повыше, чтобы меня было не видно, завис в тени. И стал ждать.

Паучок все полз и полз, подбираясь к моему столику. Он прополз под ним… мгновенно заметил меня и вздыбился на задних лапках, собираясь поднять тревогу. Струйка дыма ринулась вниз и окутала паучка. Короткая борьба, отчаянный писк…

И струйка дыма снова поднялась вверх. Поначалу она двигалась медленно, неуклюже извиваясь, как питон после сытной трапезы, но быстро набрала скорость*[42].

Я посмотрел назад. Заговорщики собирались расходиться: наемник уже встал, Дженкинс остался сидеть — очевидно, ждал появления своего беса*[43]. Пора было принимать решение.

Мэндрейк велел мне выяснить местонахождение Хопкинса и узнать, что он замышляет. Первую половину задачи я считай что выполнил. И я вполне мог бы прямо отсюда отправиться к своему хозяину, доложить обо всем, что узнал, и потребовать полагающегося мне по праву отпуска. Но беда в том, что Мэндрейк не особо уважал чьи-то там «права», а мои — тем более. Он уже не раз меня разочаровывал. Так что лучше подстраховаться: свалить на него такую гору информации, чтобы ему просто ничего не оставалось, как скромно поблагодарить меня и проводить в пентакль.

А между тем наемник прямо сейчас направлялся к Хопкинсу.

Струйка дыма свернулась под столом, точно пружина. Я следил за расположенным поблизости участком пола. Ничего… ничего… И вот в поле моего зрения появились два сапога, старых коричневых кожаных сапога, потертых и поцарапанных.

В тот момент, когда сапоги проходили мимо, я развернулся, метнулся — и в броске тут же снова сменил облик.

Наемник величественным шагом вышел за дверь. Его пальто слегка шуршало, негромко побрякивало оружие, которым он был увешан. На правом сапоге сидела цепкая ящерка с длинными коготками.

Снаружи уже совсем стемнело. Поодаль, на шоссе, проехало несколько машин. Прохожих на улице было немного. Наемник захлопнул за собой дверь кафе, отошел на пару шагов в сторону, остановился. Ящерка крепче вцепилась в сапог. Я знал, что сейчас будет.

Гудение магии, вибрация, сотрясшая мою сущность до самой сердцевины. Сапог, на котором я сидел, поднялся, наклонился, снова ступил на землю — это был всего один шаг, но все вокруг — улица, ночь, светящиеся окна кафе — слилось в одну размытую полосу. Еще один шаг, еще… Светящаяся полоса мерцала; я смутно ощущал здания, людей, выхватывал обрывки уличного шума, но, впрочем, я был слишком занят тем, чтобы держаться изо всех сил: семимильные сапоги неслись вперед без оглядки на нормальное пространство и время. Я как будто снова очутился в Ином Месте. Эта прогулка даже доставила бы мне удовольствие, если бы при этом с моих конечностей не отрывались мельчайшие частицы сущности, уносившиеся прочь, точно пепел из костра. И даже несмотря на то, что я не так давно подкрепился, мне становилось трудно поддерживать жизнеспособный облик.

На третьем шаге сапог остановился. Размытые огни мгновенно сконцентрировались и превратились в новое место в другой части Лондона, в нескольких милях от того кафе. Я дождался, пока у меня перестанет плыть перед глазами, потом осмотрелся вокруг.

Мы находились в одном из парков неподалеку от Трафальгарской площади. С наступлением вечера городские простолюдины стягивались сюда, чтобы немного расслабиться и забыться. Добросердечные власти помогали им в этом: в течение тех месяцев, когда военные дела шли все хуже, они ежедневно устраивали все более шумные празднества, чтобы народ веселился и поменьше задумывался о происходящем.

Вдалеке от нас, в центре парка, сиял большой Хрустальный дворец, изумительное нагромождение куполов и башенок, переливающихся всеми цветами радуги. Он был сооружен еще в первый год войны, из двадцати тысяч изогнутых стеклянных пластин, посаженных на железный каркас, и со временем туда напихали закусочных, аттракционов, медвежьих ям и паноптикумов. Это место было популярно среди простолюдинов и куда менее популярно среди джиннов. Нам совсем не нравилось такое обилие железа.

По парку были разбросаны и другие павильоны, неравномерно освещенные цветными бесовскими фонариками, развешанными среди деревьев. Здесь проносились вагончики американских горок, вертелись карусели, поодаль, в «Замке султана», знойные красотки плясали перед толпой пьяных простолюдинов*[44]. Вдоль центральной аллеи были расставлены бочки с вином и элем, и на вертелах жарились меланхоличные быки. Именно туда-то и направился наемник — уже обычным, человеческим шагом.

Мы миновали «Уголок изменников», где над толпой зевак болталось несколько мятежников в стеклянном ящике. Рядом с ними, в соседней призме, висел жуткий черный демон, видимый на первом плане. Демон рычал и бросался на стенки, грозя кулаком напуганным простолюдинам. Дальше были устроены подмостки. Над ними висел транспарант с названием пьесы: «Победа над предателями из колоний». Актеры бегали по сцене, излагая официальную версию событий с помощью резиновых мечей и демонов из папье-маше. Повсюду, куда ни глянь, улыбчивые барышни раздавали бесплатно свежие выпуски «Подлинных рассказов о войне». Среди всего этого шума, света и непрестанной толкотни было просто невозможно мыслить разумно, не говоря уже о том, чтобы выдвигать какие-то последовательные аргументы против войны*[45].

Я-то все это уже видел, и не один раз. Теперь я всецело сосредоточился на том, чтобы цепляться за наемника, который свернул с центральной аллеи и шагал через неосвещенные газоны к искусственному озеру, раскинувшемуся среди деревьев.

Озерцо было небольшое: днем оно наверняка бывало густо засижено утками, а среди птиц плавали ребятишки во взятых напрокат лодчонках; однако ночью оно выглядело довольно безмолвным и таинственным. Его берега терялись во тьме и зарослях тростников. Над водой висели мостики в восточном стиле, ведущие на безмолвные островки. На одном из островков высилась китайская пагода. Перед пагодой была деревянная веранда, висящая над самой водой.

Именно туда торопливо направился наемник. Он прошагал по изящному мостику, гулко топая по дощатому настилу. Впереди, на темной веранде, виднелась фигура человека, который явно ожидал нас. Над головой его, на более высоких планах, бдительно парили мрачные тени.

Так, пора проявить осторожность. Если я останусь сидеть на сапоге, меня быстро заметит даже самый слабоумный бес. Однако это не помешает мне подобраться поближе и подслушать разговор. Под мостиком виднелись заросли тростника, густые и черные. Идеальное место для засады! Ящерка отцепилась от сапога, прыгнула и плюхнулась в тростники. Несколько секунд спустя, после еще одной болезненной смены облика, маленькая зеленая змейка поплыла к острову, пробираясь между гниющих стеблей.

Сверху донесся голос наемника, негромкий и почтительный:

— Добрый вечер, мистер Хопкинс!

Просвет в тростниках. Змейка обвилась вокруг обломанной ветки, торчащей из воды, и поднялась повыше, вглядываясь в сторону веранды. Там стоял наемник, а рядом с ним — другой человек, невысокий, сутуловатый. Человек похлопал наемника по руке в знак дружеского приветствия. Я напряг усталые глаза. На краткий миг передо мной мелькнуло его лицо: вялое, невыразительное, совершенно незапоминающееся. Так почему же в нем было нечто, показавшееся ужасно знакомым и заставившееся меня содрогнуться?

Оба отошли вглубь веранды и скрылись из виду. Яростно бранясь, змейка принялась ломиться дальше, изящно извиваясь меж тростников. Еще чуть-чуть… Если я смогу услышать голос Хопкинса, хоть малейший намек…

Внезапно десять тростниковых стеблей шевельнулись, и от стены тростников отделились пять высоких серых теней. Десять ног-тростинок согнулись и распрямились. Все произошло совершенно беззвучно: только что я был на озере совершенно один, а в следующий миг пять цапель ринулись на меня, точно серо-белые призраки, щелкая клювами-мечами и сверкая красными глазами. Размахивающие крылья били по воде, отрезая пути к отступлению, когти целились в отчаянно извивающуюся змейку, клювы готовились пронзать и хватать… Я извернулся и быстрее мысли нырнул под воду. Однако цапли оказались еще проворнее: один клюв вцепился мне в хвост, второй сомкнулся на моем теле у самой головы. Две цапли взмахнули крыльями и поднялись в воздух, а я болтался между ними, точно червяк.

Я проверил своих противников на всех семи планах — это были фолиоты, все пятеро. При нормальных обстоятельствах я бы разукрасил полгорода их шикарными перьями, но в моем нынешнем состоянии и с одним-то бороться было рискованно. Я почувствовал, как моя сущность начинает рваться…

Я боролся, выдирался и извивался. Я плевался ядом направо и налево. Гнев переполнял меня, придавая немного сил. Я сменил облик, сделавшись еще меньше, превратившись в крошечного скользкого угря. Угорь выскользнул из клювов и полетел вниз, в спасительную воду.

Еще один клюв.

Щелк! И вокруг воцарилась тьма.

Вот ведь некстати! Не так давно я сожрал того беса, а теперь проглотили меня самого! Вокруг заклубилась чуждая сущность. Я чувствовал, как она начинает разъедать мою собственную*[46].

Выбора не было. Я собрал всю свою силу и использовал Взрыв.

Получилось слишком шумно и слишком грязно, но желаемого эффекта я добился. Мелкие кусочки фолиота дождем полетели вниз, и я полетел вместе с ними, в облике крохотной черной жемчужины.

Жемчужина плюхнулась в воду. Четыре оставшихся цапли тут же устремились следом, сверкая огненными глазами, вытянув клювы в пылу погони.

Я позволил себе стремительно уйти на дно, в грязь, за пределы их досягаемости, туда, где придонный ил и сплетение гнилых мертвых стеблей тростника надежно укрыли меня на всех семи планах.

Я то терял сознание, то вновь приходил в себя. Я был близок к тому, чтобы лишиться чувств. Нет, отключаться нельзя, тогда меня точно отыщут! Надо бежать, вернуться к хозяину. Сделать последнее усилие — и ускользнуть.

Гигантские ноги бродили во мраке вокруг меня; клювы-копья прошивали воду, точно пули. В тростниках приглушенным эхом разносилась брань цапель. Маленький покалеченный головастик вывернулся из тины и, извиваясь, поплыл к берегу, оставляя за собой кусочки умирающей сущности. Добравшись до края озера, он нарушил все сроки развития, превратившись в чахлую лягушку с недоразвитой лапкой и унылым ртом. Лягушка со всей доступной ей скоростью поскакала в траву.

Я был уже на полпути к аллее, когда фолиоты наконец меня заметили. Должно быть, один из них взлетел повыше и заметил, как я хромаю прочь. С хриплыми криками цапли взмыли с озера и спикировали в темную траву.

Одна нанесла удар. Лягушка отчаянно скакнула прочь, и клюв вонзился в землю.

Скорей на дорогу, в толпу! Лягушка металась туда-сюда, между ногами, под лотками, перепрыгивая с голов на плечи, с корзин на детские коляски, отчаянно квакая и булькая, пялясь вокруг безумными выпученными глазами. Мужчины кричали, женщины визжали, дети изумленно ахали. Цапли неслись следом, сверкая перьями, размахивая крыльями, ослепленные жаждой крови. Они сносили ларьки, переворачивали винные бочки. Перепуганные собаки с воем разбегались во тьму. Людей фолиоты сметали, точно кегли. Пачки «Подлинных рассказов о войне» разлетались во все стороны — часть листков попадала в вино, часть налипла на жаркое на вертелах.

Загнанная амфибия выпрыгнула прямо на уличную сцену, под свет ярких бесовских фонарей. Один актер упал прямо в объятия другому, они толкнули третьего, и тот ласточкой полетел в толпу. Преследуемая по пятам кровожадной цаплей, лягушка сиганула в люк и мгновением позже появилась из соседнего люка, усевшись на голову картонному гоблину. Оттуда лягушка прыгнула на транспарант, вцепившись в него перепончатыми лапками. Цапля вынырнула снизу, щелкнула клювом и разодрала транспарант пополам. Полоска материи упала вниз, качнулась над сценой, как лиана в джунглях, и перенесла лягушку через боковую аллею, прямо к стеклянному кубу, где был заточен пленный демон.

К этому времени я уже плохо понимал, кто я и что делаю. На самом деле моя сущность стремительно распадалась: я уже еле видел, мир был заполнен какофонией бессвязных звуков. Я бездумно прыгал вперед, меняя направление с каждым прыжком, пытаясь увернуться от грядущей атаки.

Ну и разумеется, в конце концов один из моих преследователей потерял терпение. Наверное, он попытался применить Конвульсии. Как бы то ни было, я отскочил в сторону. Я не видел, как заклятие ударило в куб, не слышал, как стекло треснуло. Короче, я ни в чем не виноват. Я тут совершенно ни при чем. Я даже не видел, как огромный черный демон скорчил изумленную гримасу и вонзил длинные кривые ногти в образовавшуюся трещину. Я не слышал ни жуткого треска, с которым стекло разлетелось вдребезги, ни воплей и визгов толпы: демон ринулся прямо на них. Я ничего этого не замечал. Я слышал только бесконечный топот погони, чувствовал только, как моя сущность размякает и растекается с каждым отчаянным прыжком. Я умирал, но останавливаться было нельзя. Меня преследовала еще более быстрая смерть.

Китти

11

Наставник Китти взглянул на нее с дивана — одинокого островка в море разбросанных бумаг, плотно исписанных его мелким почерком. Он грыз колпачок шариковой ручки, и на губах у него виднелись синие следы пасты. Он заморгал, слегка удивленно.

— Я и не думал увидеть тебя сегодня вечером, Лиззи! Мне казалось, тебе надо на работу.

— Я и пойду на работу, сэр, только попозже. А сейчас…

— Скажи, ты нашла оригинал «Desiderata Curiosa» Пека? И как насчет «Анатомии меланхолии»? Не забудь, мне был нужен четвертый том!

— Извините, сэр, — привычно соврала Китти. — Ни того ни другого я не отыскала. Сегодня библиотека закрылась раньше обычного. Там поблизости были какие-то беспорядки — демонстрация протеста простолюдинов, — и вход на всякий случай закрыли. Меня выставили прежде, чем я успела найти ваши книги.

Мистер Баттон раздраженно фыркнул и еще сильнее укусил ручку.

— Как это некстати! Простолюдины протестуют, говоришь? Что же дальше-то будет? Лошади начнут сбрасывать с себя упряжь? Коровы откажутся доиться? Этим несчастным следовало бы знать свое место!

Он подчеркивал каждую фразу, делая выпады ручкой. Потом смущенно посмотрел на девушку. — Ты не обижайся, Лиззи…

— Я и не обижаюсь, сэр. Сэр, кто такой Птолемеус?

Старик устало потянулся и заложил руки за голову.

— Птолемеус — это Птолемей. Весьма примечательный волшебник. — Он жалобно взглянул в ее сторону: — Лиззи, у тебя не найдется времени поставить чайник прежде, чем ты уйдешь?

— Он был египтянин? — не отставала Китти.

— Ну да, египтянин, хотя имя у него, разумеется, греческое. Изначально же его род происходил из Македонии. Ты молодец, Лиззи! Многие ли из протестующих простолюдинов знают о таких вещах?

— Я хотела бы почитать что-нибудь из его трудов, сэр.

— Сложновато тебе будет это сделать, он ведь писал по-гречески. В моей библиотеке есть его главный труд: «Око Птолемея». Это обязательная литература для любого волшебника, потому что там очень подробно описан механизм вытягивания демонов из Иного Места. Стиль, кстати, весьма прохладный. Остальные его труды известны как «Апокрифы». Я, кажется, даже помню, как ты принесла их мне от Гирнека, в первый раз, как ты здесь появилась… Очень странные тексты, изобилующие самыми эксцентрическими идеями. Так как насчет чая?

— Сейчас поставлю чайник, — сказала Китти. — А можно мне, сэр, пока он не закипел, почитать что-нибудь об этом Птолемее?

— Господи, ну у тебя и причуды! Да вон, в «Книге имен» должна быть статья о нем. Ты ведь знаешь, на какой она полке?

Китти поспешно читала статью, пока чайник надрывался и гремел крышкой у нее за спиной.

Птолемеус Александрийский (твор. ок. 120 до н. э.). Отрок-волшебник, отпрыск правящей династии Птолемеев, племянник Птолемея VIII и двоюродный брат наследного принца (позднее Птолемея IX). Большую часть своей короткой жизни он провел в Александрии, работая в Великой библиотеке, однако подробности его биографии остаются неизвестными. Будучи чрезвычайно способным, он еще в ранней юности прославился как могущественный волшебник. Насколько известно, его кузен считал, что популярность П. среди простонародья угрожает его собственному положению, и не раз предпринимал попытки его убить.

Обстоятельства смерти П. неизвестны, но очевидно, что до взрослых лет он не дожил. Возможно, он был убит, возможно, скончался по причине слабого здоровья. В одном александрийском манускрипте упоминается о том, что его состояние внезапно ухудшилось в результате «трудного путешествия», хотя это расходится с другими свидетельствами, утверждающими, что он никогда не покидал пределов города. Определенно известно, что к тому времени, как его дядя скончался и на трон взошел его кузен (116 до н. э.), П. был уже мертв, так что вряд ли он дожил до двадцати лет. Его труды оставались в Александрийской библиотеке более трехсот лет. В течение этого времени их изучал Тертуллиан и другие римские волшебники. Часть его работ была опубликована в Риме как знаменитое «Око Птолемея». Оригинальные рукописи погибли во время великого землетрясения и пожара в третьем веке. Сохранившиеся фрагменты собраны в его «Апокрифах». Фигура Птолемея представляет немалый исторический интерес, поскольку именно ему приписывается изобретение ряда приемов, в том числе Стоического Надреза и Щита Мулеров (оба использовались в вызываниях вплоть до времен Лёва), а также странных умозрительных идей, в частности о «Вратах Птолемея». И все это, невзирая на юность; если бы П. дожил до зрелых лет, он, несомненно, мог бы считаться одним из величайших волшебников в мире. Среди демонов, с которыми, как рассказывают, он был связан необычайно тесно, были: Аффа (t), Рехит или Нехо (tt), Мефис (t), Пенренутет (t).

t — уничтожен;

tt — судьба неизвестна.

Когда Китти принесла чай, мистер Баттон рассеянно улыбнулся ей.

— Ну что, нашла, что искала?

— Даже не знаю, сэр. Но у меня есть вопрос. Насколько демонам свойственно принимать облик своих хозяев?

Волшебник положил ручку.

— Ты имеешь в виду, чтобы подразнить или сбить их с толку? Да сколько угодно! Это очень старый фокус, одна из древнейших известных уловок, и он гарантированно выбивает из колеи неопытных магов. Что может быть неприятнее, чем оказаться лицом к лицу с призраком самого себя, особенно если эта тварь насмехается над тобой! Помнится, Розенбауэр из Мюнхена был так расстроен точным подражанием своим излюбленным ужимкам, что швырнул на пол помаду и выбежал из круга, с самыми печальными последствиями. Мне самому приходилось наблюдать, как мое собственное тело медленно разлагается, превращаясь в гниющий труп, причем все это сопровождалось самыми ужасающими звуковыми эффектами, в то время как я пытался расспросить демона о принципах критской архитектуры. Мне остается только гордиться тем, что мои записи оказались более или менее связными. Ты ведь это имела в виду?

— Ну… вообще-то нет, сэр.

Китти перевела дух.

— Я хотела знать, бывает ли такое, чтобы джинн принимал облик своего хозяина из… ну, из уважения или даже из любви к нему. Потому что ему приятно носить этот облик.

Старик наморщил нос.

— О нет, это вряд ли!

— Ну, в смысле, после того, как волшебник уже умер.

— Дорогая моя Лиззи! Если волшебник, о котором идет речь, был необычайно страшен или уродлив, демон может использовать его облик, чтобы пугать других людей. Насколько я помню, Зарбустибал Йеменский появлялся таким образом в течение некоторого времени после своей кончины. Но из уважения? Ни в коем случае! Это предполагает существование совершенно беспрецедентных отношений между хозяином и рабом! Только прост… извини… только такому неопытному человеку, как ты, могла прийти в голову настолько странная идея! Нет, ну надо же!

И он, хихикая себе под нос, протянул руку к чашке с чаем.

Китти направилась к двери.

— Спасибо, сэр, вы мне очень помогли. Кстати, а что такое «Врата Птолемея»?

С дивана, где сидел старый волшебник, заваленный бумагами, раздался тяжкий стон.

— Что это такое? Смехотворная выдумка, вот это что такое! Миф, фантазия, ерунда на постном масле! Побереги свое любопытство для более серьезных тем. Ступай, мне пора работать. Мне не до измышлений глупых помощников. Ступай, ступай! Врата Птолемея, тоже еще… — Он поморщился, капризным жестом отсылая ее прочь.

— Но…

— Лиззи, тебе, кажется, пора на работу!

Сорок минут спустя Китти сошла с автобуса на набережной. На ней было плотное черное фланелевое пальто, она деловито жевала сэндвич. В кармане лежали документы на ее второе подложное имя — Клара Белл.

Небо темнело, хотя несколько низких облачков все еще светились грязно-желтым отсветом городских огней. За парапетом темнела далекая Темза, усохшая на время отлива. Китти прошла над широкой серой отмелью, где среди камней и мусора бродили цапли. Было холодно. Сильный бриз дул в сторону моря.

На повороте реки мостовая внезапно поворачивала перпендикулярно Темзе: путь ей преграждало обширное здание с крутыми крышами и стрельчатыми окнами мансард. Стены здания были оплетены тяжелыми черными балками; кое-где светились окна, щедро озаряя улицу и темные воды реки. Второй этаж со всех сторон нависал над первым, местами ровно и зловеще, местами косо, как будто вот-вот обрушится. На горизонтальном штыре покачивалась выгоревшая зеленая вывеска, такая старая, что надпись уже не читалась. Но в этом и не было нужды: «Лягушку» все местные знали и так. «Лягушка» славилась своим пивом, мясом и еженедельными состязаниями доминошников. Именно здесь и трудилась Китти по вечерам.

Девушка нырнула под низкую арку и прошла по темному, хоть глаз выколи, проулку во двор паба. Войдя, она взглянула наверх. У карниза висел тусклый красный светлячок. Если смотреть на него в упор, его очертания делались размытыми и нечеткими, но если взглянуть краем глаза, становилось отчетливо видно, что это маленький аккуратный следящий шар.

Китти не обратила внимания на шпиона. Она направилась к двери, укрытой от непогоды древним, почерневшим от старости навесом, и вошла в трактир «Лягушка».

Яркий свет в пабе заставил ее зажмуриться. Темные окна были задернуты занавесками, в камине полыхал огонь. Огненные отсветы прыгали в рядах стаканов, выстроенных на барной стойке; хозяин, Джордж Фокс, деловито протирал их один за другим. Он кивнул Китти, которая протиснулась мимо, чтобы повесить сумку на вешалку.

— Не торопишься ты, Клара! Ох не торопишься!

Китти взглянула на часы.

— Да ведь до открытия еще минут двадцать!

— Двадцати-то минут может и не хватить.

Китти нацепила шляпу на крючок.

— Да ладно, управлюсь. Давно он тут? — добавила она, мотнув головой в сторону двери.

— Пару часов. Как обычно. Просто пытается нас запугать. Отсюда не слышно. Он не помешает.

— Ладно. Давай тряпку.

В руках у Китти все так и горело: через пятнадцать минут зал был чист и готов к приему гостей, стаканы протерты, столы вылизаны и расставлены по линеечке. Китти расставила на стойке над краном десяток кувшинов, и Сэм, бармен «Лягушки», принялся наполнять их светло-коричневым пенистым пивом. Китти разложила последние коробки с домино, вытерла руки об штаны, сняла с крючка фартук и заняла свое место за стойкой. Джордж Фокс отворил входную дверь и впустил посетителей.

Репутация «Лягушки» обеспечивала трактиру постоянно меняющуюся клиентуру. Вот и сегодня Китти приметила нескольких новых лиц: высокий джентльмен с военной выправкой, улыбчивая пожилая леди, которой все никак не сиделось на стуле, молодой блондин с усами и бородкой. Послышался знакомый стук костяшек, воцарилась обычная благодушная атмосфера. Китти одернула фартук и принялась сновать между столиков, принимая заказы.

Прошел час. На тарелках у локтей посетителей лежали остатки толстых сэндвичей с горячей говядиной. Когда все насытились, интерес к домино быстро увял. Костяшки по-прежнему были разложены на столах, на случай, если вдруг нагрянет полиция, однако теперь игроки выпрямились и подобрались, как-то вдруг протрезвев и сосредоточившись. Китти наполнила несколько последних стаканов и вернулась за стойку. Человек, сидевший у камина, медленно поднялся на ноги.

Он был стар и хрупок, согбен годами. Все присутствующие мгновенно затихли.

— Друзья, — начал он, — за эту неделю ничего примечательного не произошло, так что я вскоре предоставлю всем желающим возможность высказаться. Но для начала я, как всегда, хотел бы поблагодарить нашего хозяина, мистера Фокса, за предоставленное гостеприимство. Быть может, для начала стоит выслушать Мэри, у которой имеются новости о положении в Америке?

Он сел. Из-за соседнего столика поднялась женщина с худым, усталым лицом. На взгляд Китти, ей не было еще и сорока, хотя в ее волосах густо пестрела седина.

— Вчера поздно вечером пришел торговый корабль, — начала женщина. — Его последняя стоянка была в Бостоне, в зоне военных действий. Сегодня утром его команда завтракала в нашем кафе. Они рассказали нам, что последнее наступление британцев провалилось — Бостон по-прежнему в руках американцев. Наша армия отступила в поля, пытаясь пополнить запасы, и с тех пор подвергалась нападениям. Наши несут большие потери.

Паб наполнился приглушенным ропотом. Старый джентльмен привстал.

— Спасибо, Мэри. Кто хочет высказаться следующим?

— Можно я? — вызвался молодой бородач. Он был крепко сбит и держался уверенно, пожалуй, даже чересчур. — Я представляю новую организацию, «Союз простолюдинов». Быть может, вы о нас слышали.

Все как-то сразу заерзали, забеспокоились. Стоявшая за стойкой Китти нахмурилась. Что-то в голосе говорившего… что-то ее встревожило.

— Мы ищем поддержки, — продолжал бородач, — для организации новой серии забастовок и демонстраций. Нужно показать волшебникам, что к чему. Единственный способ заставить их одуматься — это организованные совместные действия, в которых примут участие все. Я имею в виду массовые выступления.

— Можно сказать? — Пожилая леди в безукоризненном темно-синем платье и малиновой шали попыталась встать. Раздался хор дружеских протестов, и она осталась сидеть. — Я боюсь того, что творится в Лондоне. Эти забастовки, эти беспорядки… Разумеется, это не ответ. Чего они добьются таким образом? Только вынудят власти принять ответные жесткие меры. И Тауэр огласится стонами порядочных людей.

Молодой человек стукнул по столу тяжелым красным кулаком.

— А что нам остается, мадам? Сидеть сложа руки? Вы думаете, волшебники будут нам за это благодарны? Они просто станут и дальше втаптывать нас в грязь. Надо действовать, и действовать немедленно! Помните — всех они в тюрьму бросить не смогут!

Послышались разрозненные аплодисменты. Но старушка упрямо покачала головой.

— Вы ошибаетесь, — сказала она. — Ваши доводы действительны только в том случае, если волшебников можно уничтожить. А этого сделать нельзя!

— Полегче, бабушка! — вмешался другой мужчина. — Это пораженческие разговоры.

Старушка упрямо выпятила подбородок.

— А что, можно? И каким же образом?

— Они ведь явно теряют контроль над ситуацией, иначе бы они без труда подавили сопротивление мятежников.

— Кроме того, нам поможет Европа! — добавил молодой блондин. — Не забывайте об этом! Чехи окажут нам финансовую поддержку. И французы тоже.

— Французские шпионы подбросили мне пару магических штучек, — кивнул Джордж Фокс. — Чисто на случай неприятностей. Я ими ни разу не пользовался, заметьте себе.

— Извините, — сказала старая леди, — но вы так и не объяснили, каким образом с помощью нескольких забастовок удастся свергнуть волшебников. — Она вздернула костлявый подбородок и вызывающе обвела взглядом всех присутствующих. — Ну?

Кое-кто неодобрительно хмыкнул, однако все эти люди были слишком заняты тем, что прихлебывали пиво, так что членораздельного ответа не воспоследовало.

Ответила Китти, стоявшая за стойкой.

— Мадам, — негромко произнесла она, — вы правы в том отношении, что свергнуть их будет действительно нелегко, однако же это возможно. Истории известны десятки случаев, когда революции побеждали. Что произошло в Египте, Риме или Праге? Все они были непобедимы — в течение некоторого времени. И все они пали, когда народ зашевелился.

— Но, дорогая моя, — возразила старушка, — ведь во всех случаях они пали под натиском вражеских армий…

— Во всех случаях, — решительно продолжала Китти, — иноземные лидеры воспользовались внутренней слабостью этих государств. Народ уже готов был восстать. У них не было ни сильной магии, ни армий — это были простолюдины, такие же, как и мы.

Старушка скривила губы в безрадостной усмешке.

— Быть может. Но многие ли из нас хотят вторжения иностранцев? Те, кто нами правит, возможно, не идеальны, но они, по крайней мере, британцы!

Молодой бородач фыркнул.

— Давайте вернемся в сегодняшний день! Сегодня вечером металлурги из Баттерси — это совсем рядом, вниз по реке, — собираются начать забастовку. Приходите и присоединяйтесь к нам! Даже если волшебники пришлют своих демонов — ну и пусть! Пушек от нас они больше не получат!

— И где окажутся эти ваши металлурги? — сурово спросила старая леди. — Одни — в Тауэре, другие — на дне Темзы. А оставшиеся вернутся на рабочие места.

— Демонам не удастся развернуться, как они привыкли, — возразил молодой человек. — Некоторые из рабочих обладают устойчивостью! Возможно, вы слышали о таком? Они способны противостоять магическим атакам, видеть иллюзии насквозь…

Пока он говорил, Китти внезапно прозрела. Она увидела то, что скрывалось за густыми усами, за лохматой белокурой бородкой. Она его знает, это ясно как день! Ник Дру, последний из выживших членов Сопротивления. Ник Дру, который в черный час сбежал из Вестминстерского аббатства, бросив своих друзей. Он сделался старше, плотнее, шире в плечах, но его прежнее бахвальство никуда не делось. «Все еще треплешься о "настоящей борьбе"! — гневно подумала она. — Трепаться ты всегда был мастак! Даю руку на отсечение: когда забастовка обернется в худую сторону, ты снова слиняешь…» Китти внезапно охватил страх, и она отступила назад, чтобы он ее не видел. Ник, конечно, всего лишь бестолковый болван, но, если он ее узнает, ее прикрытию конец.

А присутствующие тем временем бурно обсуждали феномен устойчивости.

— Они могут видеть магию. Все, что связано с волшебством, — говорила женщина средних лет. — Вот что я слышала.

Старая леди снова покачала головой.

— Слухи, жестокие слухи! — грустно сказала она. — Болтовня из вторых рук. Не удивлюсь, если эти слухи распускают сами волшебники, чтобы подбить нас на опрометчивые поступки. Вот скажите, — продолжала она, — видел ли хоть кто-нибудь из присутствующих эту хваленую устойчивость в действии, своими глазами?

В «Лягушке» воцарилась тишина. Китти нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Ей отчаянно хотелось высказаться. Но Клара Белл не обладала никакими особыми способностями — она так решила уже давно. Кроме того, Китти опасалась Ника. Она обвела взглядом весь паб. Присутствующие, большинство из которых тайно встречались здесь уже годами, были, как правило, людьми средних лет или даже старше. Так что вряд ли они могли сталкиваться с устойчивостью на личном опыте. Кроме Ника Дру — он обладал как минимум не меньшей устойчивостью, чем сама Китти. Однако Ник почему-то помалкивал.

Этот довод сильно подпортил присутствующим настроение. Все на несколько минут погрузились в угрюмые раздумья. Наконец пожилой джентльмен снова медленно поднялся на ноги.

— Друзья, — начал он, — не будем падать духом! Быть может, бороться с волшебниками действительно слишком опасно, однако мы, по крайней мере, можем противостоять их пропаганде. Сегодня появился новый выпуск «Подлинных рассказов о войне». Отнеситесь к нему с презрением! Рассказывайте своим знакомым о том, что все это ложь!

На это Джордж Фокс заметил:

— Ну, по-моему, вы перегибаете палку!

Народ в зале откликнулся недоуменным ропотом, однако трактирщик перекрыл гул:

— Да-да! Вот я, к примеру, постарался собрать как можно больше экземпляров «Подлинных рассказов».

— Как вам не стыдно, мистер Фокс! — дрожащим голосом произнесла старая леди.

— Нет, мадам, я вовсе не стыжусь в этом признаваться! — продолжал трактирщик. — Если кому-нибудь из вас вздумается заглянуть в туалет, вы сможете лично убедиться в том, как хороши эти газеты. Они такие мягкие, так прекрасно все впитывают!

Гости дружно разразились хохотом. Китти, стараясь держаться спиной к молодому блондину, вышла из-за стойки с кувшином, чтобы наполнить несколько опустевших стаканов.

— Ну что ж, время не стоит на месте, — сказал пожилой джентльмен. — Пора расходиться. Но сперва мы, по традиции, повторим нашу клятву!

И он сел на место.

Джордж Фокс сунул руку под стойку и вытащил большую кружку, старую и помятую, с парой скрещенных костяшек домино на крышке. Кружка была сделана из чистого серебра. Фокс снял с полки темную бутылку и, открыв крышку, щедрой рукой ливанул в кружку портвейна. Китти взяла кружку обеими руками и поднесла ее пожилому джентльмену.

— Выпьем все по очереди, — сказал старик. — Пусть мы доживем до того дня, когда будет заново создан парламент простолюдинов! Пусть этот парламент защитит исконные права всех людей: обсуждать, спорить и не соглашаться с политикой наших властей и заставлять их держать ответ за свои действия.

Он с подобающим благоговением поднял кружку, отхлебнул и передал кружку по часовой стрелке своему соседу.

Этот ритуал был кульминацией подобных собраний в «Лягушке»: после дебатов, неизменно заканчивающихся ничем, он, по крайней мере, создавал иллюзию надежности. Серебряная кружка медленно переходила из рук в руки, со стола на стол. Все с нетерпением ждали, когда она дойдет до них, как старожилы, так и новички, — все, за исключением старушки, которая собиралась уходить. Джордж вышел из-за стойки и вместе с Сэмом, барменом, принялся убирать стаканы со столиков ближе к двери. Китти сопровождала кружку, перенося ее со стола на стол, когда это требовалось. Она старательно прятала свое лицо от Ника Дру, насколько это было возможно.

— Не подлить ли портвейну, Клара? — спросил Джордж. — А то, вон, Мэри неплохо отхлебнула, я видел!

Кити взяла кружку, заглянула в нее.

— Да нет, тут еще много осталось.

— Это хорошо! Как, сударыня, неужели вы уже покидаете нас?

— Мне надо идти, дорогой мой, — улыбнулась старушка. — Сейчас, когда на улицах так неспокойно, я не могу засиживаться допоздна.

— Ну да, конечно. Клара, принеси леди кружку, чтобы она тоже могла выпить перед уходом!

— Сейчас, Джордж.

— О нет, дорогой мой, в этом совершенно нет необходимости! В следующий раз выпью в два раза больше.

Это вызвало смех и одобрительные возгласы. Несколько мужчин встали, чтобы дать старушке возможность пройти.

Китти последовала за ней.

— Прошу вас, мадам, тут еще достаточно вина!

— Нет-нет, мне и в самом деле пора, спасибо. Уже так поздно!

— Мадам, вы обронили вашу шаль!

— Нет-нет, я не могу ждать. Простите, разрешите…

— Потише, красавица! Не толкайтесь так сильно…

— Извините, извините…

Старушка проворно пробиралась через зал, с каменным лицом, с глазами темными и пустыми, как дыры, прорезанные в маске. Она то и дело оборачивалась, оглядываясь на Китти, которая стремительно приближалась к ней. Китти держала перед собой кружку — сперва почтительно, словно собираясь вручить некий дар; но потом она вдруг сделала кружкой выпад, точно кинжалом. Близость серебра, похоже, пришлась старушке не по вкусу — она отшатнулась. Джордж аккуратно поставил стаканы на боковой столик и сунул руку в карман. Сэм отворил висевший на стене шкафчик и принялся что-то искать. Остальные присутствующие оставались сидеть. Кто улыбался, кто смотрел растерянно.

— Дверь, Сэм! — сказал Джордж Фокс.

Старушка метнулась вперед. Сэм развернулся к ней лицом, преградив выход. В руке у него была короткая темная палочка.

— Погодите, сударыня, — рассудительно сказал он. — Правила есть правила. Прежде чем уйти, вам надо выпить из кружки. Это нечто вроде испытания. — Он развел руками и виновато взглянул на нее. — Извините.

Старушка остановилась, пожала плечами.

— Можешь не извиняться!

Она вскинула руку. Из ее ладони вырвалась синяя молния, Сэма окутало потрескивающей сетью ярко-голубого света. Бармен подпрыгнул, затрясся, нелепо приплясывая, точно марионетка, потом, дымясь, рухнул на пол. В зале кто-то завизжал.

Раздался свист, пронзительный и неуместный. Старушка обернулась, подняла ладонь, окутанную клубами пара.

— Так вот, дорогие мои…

И тут Китти швырнула ей в лицо серебряную кружку.

Вспышка ярко-зеленого света, шипение горящей плоти. Старушка зарычала, точно пес, вцепилась себе в лицо длинными когтями. Китти обернулась:

— Джордж!..

Трактирщик уже вынул из кармана небольшую коробочку, продолговатую и изящную. Он перебросил ее Китти через головы орущих людей, стоявших между ними. Девушка поймала коробочку одной рукой и тут же развернулась, чтобы метнуть ее в корчащуюся фигуру…

Старушка отняла руки от лица. Лица считай что не было. Между аккуратно причесанными седыми волосами и жемчужным ожерельем на шее блестела бесформенная масса. Масса не имела ни формы, ни черт. Ошеломленная, Китти на миг замешкалась. Безликая старушка подняла руку, и из нее вырвалась еще одна сапфировая молния. Она ударила Китти в лицо, затянула ее в водоворот мерцающей мощи. Девушка вскрикнула. Зубы у нее во рту зашатались, каждая косточка, казалось, вылетела из суставов; ярчайший свет ослепил ее. Она почувствовала, как обугливается на ней одежда.

Атака завершилась. Голубые силовые линии потускнели, и Китти, висевшая примерно в метре от пола, мешком обрушилась вниз.

Старая леди постояла, разминая пальцы, удовлетворенно хмыкнула и оглядела зал. Люди разбегались кто куда, опрокидывая стулья, снося столы, сталкиваясь друг с другом, вереща от смертельного ужаса. Молодой блондин спрятался за бочонком. Старушка увидела, как на противоположном конце зала Джордж Фокс пробирается к сундучку, стоящему за стойкой. Еще одна вспышка — но трактирщик метнулся в сторону. Часть стойки разлетелась в щепки и осколки стекла. Джордж Фокс откатился куда-то под стол и исчез из виду.

Не обращая внимания на царящие вокруг стоны и суматоху, пожилая леди снова повернулась, чтобы уйти. Она одернула юбку, поправила прядь седых волос, свисавшую на исчезнувший лоб, переступила через тело Сэма и потянулась к дверной ручке.

Снова раздался свист, неуместный и пронзительный, перекрывший шум в зале. Старушка, уже взявшаяся за ручку, застыла, склонила голову и обернулась.

У Китти еще все плыло перед глазами, одежда была порвана и испачкана гарью, а обгоревшие волосы стояли дыбом, точно грива. Но несмотря на все это, она ухитрилась подняться на ноги и метнула коробочку. И в тот миг, когда коробочка упала к ногам старушки, Китти произнесла одно-единственное слово.

Вспышка света, пронзительно-обжигающая — и от пола до потолка встал огненный столп, метра два в поперечнике. Стенки столпа были абсолютно гладкие, как у колонны. Он окружил старушку со всех сторон — было видно, как она застыла внутри, точно муха в янтаре, со своими седыми волосами, жемчужным ожерельем, синим платьем и всем прочим. Столп затвердел, резко помутнел, и старой леди стало не видно.

Еще чуть погодя свет потускнел, столп сделался бледным и туманным. И наконец исчез, оставив на полу идеально ровный выжженный круг. Старушка с расплавленным лицом исчезла вместе с ним.

Поначалу в зале «Лягушки» было очень тихо. Видны были одни перевернутые столы, поломанные стулья, щепки, осколки, неподвижные тела и рассыпавшиеся костяшки домино. Только Китти стояла, нелепо растопырив руки, тяжело дыша и не отрывая глаз от круга перед дверью.

Затем гости принялись проявлять свой страх и ужас: они задвигались, зашевелились, один за другим медленно поднялись с пола, застонали, заголосили, загомонили. Китти молчала. Она оглянулась на разломанную стойку. Из-за дальнего конца стойки вынырнула голова Джорджа. Он молча смотрел на Китти.

Девушка вопросительно подняла бровь.

— И что теперь?

— Пусть сперва отдышатся. Потом могут уходить. Шар не должен был ничего заметить.

Китти медленно, неуклюже перебралась через ближайшую груду обломков и обошла тело бармена. Отпихнув рыдающего джентльмена, который ломился к выходу, она заперла дверь, постояла там в течение пяти минут, пока перепуганные посетители приходили в себя, потом по одному выпустила их наружу.

Последним уходил Николас Дру, который наконец выбрался из-за бочонка. Их глаза встретились. Он остановился в дверях.

— Привет, Китти, — сказал он. — Ты, я вижу, все такая же энергичная, как и была.

Лицо Китти не дрогнуло.

— Ник.

Молодой человек пригладил волосы и принялся застегивать куртку.

— Не тревожься, — сказал он. — Я забуду о том, что видел тебя. Новая жизнь и все такое.

Он окинул взглядом разоренный зал.

— Разумеется, если ты не захочешь присоединиться к «Союзу простолюдинов». Нам нужны такие люди, как ты.

Китти покачала головой.

— Нет, спасибо. Мне и здесь неплохо.

Ник кивнул.

— Ладно. Ну, тогда пока. И, это… удачи тебе.

— Пока, Ник.

Она заперла за ним дверь.

Джордж Фокс склонился над телом Сэма. Из кухни выглядывали белые, перепуганные поварята. Китти привалилась к двери и закрыла глаза. И все это натворил всего один демон — один шпион… А в Лондоне их сотни! На следующей неделе в это же время люди снова соберутся в «Лягушке», чтобы болтать, спорить и ничего не предпринимать. А между тем каждый день по всему Лондону раздаются отдельные возгласы протеста — но их заставляют умолкнуть, быстро и безжалостно. От демонстраций толку мало. От болтовни тоже. Должен, должен быть другой путь!

Может быть, он и есть. Пора попробовать тот план…

Натаниэль

12

Над усадьбой премьер-министра в Ричмонде сгустилась ночь. Лужайки к западу от дома были уставлены множеством высоких колонн. На вершинах этих колонн горели цветные бесовские огни, озаряя происходящее причудливым светом. Слуги, одетые жар-птицами и саламандрами, сновали тут и там, предлагая закуски. За черной стеной деревьев на том берегу озера незримые музыканты играли нежную павану, и мелодия сплеталась с голосами гостей.

Могущественнейшие люди империи бродили по саду, вяло беседовали вполголоса, поглядывали на часы. Они были в парадных мантиях и костюмах. Их лица скрывали роскошные маски зверей, птиц или демонов. Подобные вечеринки были одной из многих странностей мистера Деверокса и во время войны устраивались довольно часто.

Джон Мэндрейк прислонился к столбу, глядя, как проходят мимо другие гости. Его маска была изготовлена из тонких пластин лунного камня, искусно соединенных вместе, и изображала голову ящерицы-альбиноса. Несомненно, это была великолепная, мастерская работа, но тем не менее на голове она сидела плохо. Мэндрейк в ней почти ничего не видел и уже дважды спотыкался о клумбы. Он вздохнул. А от Бартимеуса пока никаких вестей… Он рассчитывал, что к этому времени уже что-нибудь станет известно.

Мимо прошла небольшая группка: павлин, окруженный двумя подобострастными рысями и льстивой дриадой. В павлине Мэндрейк по приметному брюшку и самоуверенной походке признал мистера Коллинза, а женщины, видимо, были младшие волшебницы из его департамента, мечтающие сделать карьеру. Мэндрейк нахмурился. Когда он поднял на Совете вопрос о посохе, Коллинз и прочие незамедлительно раскритиковали его в пух и прах. До конца заседания ему пришлось терпеть десятки коварных выпадов, не говоря уже о ледяных взглядах Деверокса. Да, несомненно, его предложение было глупым и неуместным — совершенно нелепый промах для политика.

Да к черту эту политику! Эти дрязги и условности душили Мэндрейка — он чувствовал себя мухой, запутавшейся в паутине. Вся жизнь, вся его жизнь уходила на то, чтобы умасливать Деверокса и бороться с соперниками! Пустая трата времени. Должен же кто-то поддержать и укрепить империю, пока не стало слишком поздно! Кто-то должен бросить вызов остальным и воспользоваться посохом.

Перед тем как уйти из Уайтхолла, Мэндрейк спустился в подземелья под залом Статуй. Он не бывал там уже несколько лет и теперь, спустившись по лестнице, с изумлением увидел на полу в дальнем конце помещения полосу, выложенную красными плитками. Дородный клерк, вскочивший из-за стола, подошел к нему.

Мэндрейк кивнул ему.

— Я хотел бы осмотреть хранилище, если можно.

— Да-да, конечно, мистер Мэндрейк. Не будете ли вы так любезны последовать за мной?

Они прошли через комнату. У красной полосы клерк остановился.

— Сэр, я прошу вас оставить здесь любые магические предметы, которые у вас при себе имеются, и отослать всех незримых существ, которые вас сопровождают. Эта линия обозначает границу. За нее не разрешается проносить никакие магические объекты, даже Чары запрещены. Присутствие малейших следов магии повлечет за собой самые грозные санкции.

Мэндрейк окинул взглядом темный, пустой коридор.

— В самом деле? И какие же?

— Об этом мне говорить запрещено, сэр. Так у вас нет при себе ничего недозволенного? Тогда мы можем идти дальше.

Они углубились в лабиринт безликих каменных коридоров, гораздо более древних, чем само здание парламента над ними. Там и сям попадались то деревянные двери, то темные дверные проемы. Главный коридор был освещен электрическими лампочками. Мэндрейк всматривался изо всех сил, но, как ни старался, никаких скрытых ловушек так и не увидел. Клерк смотрел только вперед. На ходу он что-то негромко мурлыкал себе под нос.

Наконец они пришли к массивной стальной двери.

— Вот хранилище, — указал клерк.

— Можем мы войти?

— Это не рекомендуется, сэр. Можно поглядеть сквозь решетку, если желаете.

Мэндрейк подошел к двери, откинул крошечную заслонку в ее центре и прищурился. За дверью была ярко освещенная комната внушительных размеров, в центре ее стояло возвышение бело-розового мрамора. На возвышении, на самом виду, были выставлены главные сокровища государства: небольшая кучка драгоценных предметов, переливающихся всеми цветами радуги. Взгляд Мэндрейка тотчас ухватил длинный деревянный посох, грубый, без отделки, с простым деревянным навершием, украшенным незамысловатой резьбой. Рядом с посохом разглядел он и короткое золотое ожерелье с висящим на нем маленьким золотым овалом; в центре овала тускло светился нефрит.

Посох Глэдстоуна и Амулет Самарканда… Мэндрейк ощутил в душе мучительную боль человека, обделенного тем, что по праву принадлежит ему. Он осмотрел первые три плана — никаких наговоров, сигнальных веревок, сетей или других сторожевых заклятий и приспособлений заметно не было. Однако же плитки пола вокруг возвышения имели странный зеленый оттенок — вид у них был какой-то неестественный. Мэндрейк отступил от решетки.

— А чем охраняется это помещение — если мне, конечно, не возбраняется это знать?

— Моровым Заклятием, сэр. И весьма кровожадным. Если вы осмелитесь войти без разрешения, оно в мгновение ока обдерет вас до костей.

Мэндрейк взглянул на клерка.

— Ах вот как. Хорошо. Идемте.

От дома донесся взрыв смеха. Мэндрейк опустил глаза на голубой коктейль в своем стакане. Если его визит в хранилище что и доказал, так это то, что Деверокс намерен цепляться за власть до последнего. Посох недоступен. Не то чтобы он и впрямь собирался… На самом деле Мэндрейк не знал, что именно он собирался делать. Настроение у него было гнилое, вечеринка со всей ее мишурой оставляла его равнодушным. Он поднял стакан и залпом опустошил его. И попытался вспомнить, когда он в последний раз чувствовал себя счастливым.

— Джон, старый ящер! Что вы прячетесь у этой стенки!

Через лужайку в его сторону шагал низенький кругленький джентльмен в роскошном вечернем костюме бирюзового цвета. Он был в маске злобно хохочущего беса. Под руку он вел долговязого и хилого юнца в костюме умирающего лебедя. Юнец неудержимо хихикал.

— Ах, Джон, Джон! — воскликнул бес. — Ну что же вы, развлекаетесь или нет?

Он шутливо хлопнул Мэндрейка по плечу. Юнец разразился хохотом.

— Добрый вечер, Квентин, — пробормотал Мэндреик. — Вам, я вижу, весело?

— Почти так же весело, как нашему любезному Руперту.

Бес указал в сторону дома, где на фоне окон виднелась скачущая фигура с бычьей головой.

— Это помогает ему отвлечься от всяческих проблем и неурядиц, понимаете ли. Бедолага!

Мэндреик поправил свою маску ящерицы.

— А кто этот юный джентльмен?

— Это, — сказал бес, прижимая к себе голову лебедя, — это юный Бобби Уотте, звезда моего будущего шоу! Мальчик обладает просто сказочным талантом! Не забудьте, не забудьте, — бес, похоже, слегка нетвердо держался на ногах, — что до премьеры «От Уоппинга до Вестминстера» осталось совсем чуть-чуть! Я всем напоминаю. Два дня, Мэндрейк, два дня! Эта пьеса непременно изменит жизнь всех, кто ее увидит! Верно, Бобби?

Он грубо оттолкнул от себя юношу.

— Ступай, принеси нам еще выпить! А то мне надо кое-что сказать нашему чешуйчатому другу.

Умирающий лебедь удалился, пошатываясь и спотыкаясь на траве. Мэндрейк молча проводил его взглядом.

— Так вот, Джон. — Бес придвинулся ближе. — Я уже несколько дней посылаю вам приглашения. Мне кажется, вы меня игнорируете! Я хочу, чтобы вы зашли ко мне в гости. Завтра. Вы ведь не забудете, а? Это важно.

Мэндрейк под своей маской брезгливо поморщился: от его собеседника сильно несло спиртным.

— Извините, Квентин. Совет так затянулся! Я просто не мог вырваться. Завтра — значит завтра.

— Хорошо, хорошо. Вы всегда были самым толковым из них, Мэндрейк. Вот и продолжайте в том же духе. Добрый вечер, Шолто! Я вас, кажется, узнал!

Мимо брела массивная фигура в маске ягненка, что смотрелось совершенно дико. Бес отцепился от Мэндрейка, игриво ткнул пришедшего пальцем в пузо и, пританцовывая, удалился прочь.

Ящерица и ягненок взглянули друг на друга.

— Этот мне Квентин Мейкпис! — сказал ягненок низким, прочувствованным голосом. — Не нравится он мне. Наглый, беспардонный, и сдается мне, что у него не все дома.

— Ну, сегодня он явно в хорошем настроении, — заметил Мэндрейк, хотя в глубине души разделял мнение ягненка. — Давненько мы с вами не виделись, Шолто!

— Еще бы. Я в Азии был. — Толстяк вздохнул и тяжело навалился на свою трость. — Представляете, мне приходится самому закупать для себя товары! Что за времена!

Мэндрейк кивнул. Шолто Пинн так и не оправился полностью после того, как голем во время своего «царствия террора» разорил его головной магазин. Магазин-то Пинн заботливо отстроил, но с финансами у него было туго. А тут еще война, упадок торговли — артефактов в Лондон поставляли все меньше, да и волшебников, желающих их приобрести, поубавилось. Пинн, как и многие другие, за последние несколько лет заметно постарел. Его массивная фигура словно бы обмякла, и белый костюм уныло свисал с плеч. Мэндрейку его даже жалко сделалось.

— Что нового слышно в Азии? — спросил он. — Как дела у империи?

— Эти мне дурацкие наряды — держу пари, мне подсунули самый идиотский!

Пинн на секунду приподнял маску и промокнул платком вспотевшее лицо.

— Империя, Мэндрейк, дышит на ладан. В Индии поговаривают о восстании. Горные волшебники на севере вызывают демонов, готовясь к нападению, — по крайней мере, так говорят. Наши войска в Дели попросили у японских союзников помощи для защиты города. Можете себе представить! Я боюсь за нас, очень боюсь.

Старик вздохнул и опустил маску на место.

— Как я выгляжу, Мэндрейк? Похож я на резвого ягненочка?

Мэндрейк усмехнулся под своей личиной.

— Видывал я ягнят и поизящнее, сэр.

— Вот и я так думаю. Ну что ж, если уж я вынужден строить из себя идиота, буду делать это от души. Эй, девушка!

Он насмешливо отсалютовал тростью и зашагал в сторону девушки-служанки. Мэндрейк проводил его взглядом. Краткий проблеск веселья быстро испарился под действием ночного холода. Он посмотрел в пустое черное небо.

«А когда-то давным-давно я сидел в саду, с карандашом в руке…»

Он швырнул свой стакан за колонну и направился в сторону дома.

В зале, неподалеку от ближайшей кучки веселящихся, Мэндрейк увидел Джейн Фаррар. Маска — райская птица с тоненькими абрикосовыми перышками — болталась у нее на запястье. Бесстрастный слуга помогал ей надеть пальто. Когда подошел Мэндрейк, слуга отступил в сторону.

— Уходите? — спросил волшебник. — Так рано?

— Ухожу. Я устала. А если Квентин Мейкпис еще раз пристанет ко мне с этой своей пьесой, я его стукну!

Она очаровательно надула губки. Мэндрейк подступил ближе.

— Хотите, я провожу вас? Я свои здешние дела тоже, можно считать, закончил.

И он небрежным жестом снял маску. Она улыбнулась.

— Меня провожают три джинна и пять фолиотов, на случай, если они мне понадобятся. Что можете сделать для меня вы, чего не смогут они?

Меланхолическая отрешенность, которая весь вечер нарастала в душе Мэндрейка, внезапно вспыхнула бесшабашностью. Ему было плевать, что о нем подумают и что из этого может выйти: близость Джейн Фаррар придала ему отваги. Он слегка коснулся ее руки.

— Давайте поедем в Лондон на моей машине! Я отвечу на ваш вопрос по дороге.

Она рассмеялась.

— Дорога долгая, мистер Мэндрейк!

— А может быть, у меня не один ответ?

Джейн Фаррар взяла его под руку, и они вместе направились к выходу. Несколько пар глаз проводили их.

В холле было пусто, только двое лакеев стояли наготове у дверей. Трещал огонь в камине, на стене над камином красовались оленьи головы и выцветшие щиты с гербами, давным-давно награбленные в разных заграничных поместьях. В противоположной стене большой витраж изображал вид сверху на центральный Лондон: аббатство, Вестминстерский дворец, основные правительственные здания над Темзой. Улицы были заполнены восторженной толпой; в центре двора Вестминстерского дворца красовалась сияющая фигура премьер-министра, с руками, воздетыми в жесте благословения. Стекло тускло поблескивало в свете ламп, за ним темной плитой воздвиглась ночная тьма.

Под витражом стоял невысокий зеленый диванчик, заваленный шелковыми подушками.

Мэндрейк остановился.

— Тут тепло. Подождите здесь, пока я вызову своего шофера.

Джейн Фаррар, не отнимая своей руки, взглянула в сторону диванчика.

— Мы могли бы и оба подождать здесь…

— Да, верно.

Он повернулся к ней. Его тело слегка покалывало. Джейн вздрогнула.

— Вы тоже это чувствуете? — спросила она.

— Да, — негромко ответил он, — но не надо об этом вслух…

Она оттолкнула его.

— Это были наши сенсорные сети, идиот! И что-то привело их в действие.

— Ах да.

Они постояли, прислушиваясь к треску дров в камине, к приглушенному шуму празднества в саду. И вот откуда-то издалека донеслось пронзительное завывание.

— Это сигнальный узел Деверокса, — сказал Мэндрейк. — Что-то проникло в сад снаружи.

Джейн нахмурилась.

— Его демоны перехватят это, что бы оно ни было.

— Судя по всему, они уже напали на пришельца…

Откуда-то из-за витражного окна доносились странные крики, издаваемые нечеловеческими глотками, похожие на рокот грома в далеких горах. Двое волшебников замерли неподвижно. В саду раздались слабые вопли.

Шум нарастал. Мимо пробежал человек в темных очках и смокинге, бормоча на ходу заклинание. В его сложенной горсточкой ладони вспыхнула темно-оранжевая Плазма; он распахнул дверь второй рукой и исчез.

Мэндрейк рванулся было за ним.

— Надо пойти посмотреть…

— Погодите, Джон! — Взгляд Джейн Фаррар был устремлен наверх, к окну. — Оно движется сюда…

Он поднял голову — и, как зачарованный, уставился на стекла витража, которые внезапно на миг сделались яркими и прозрачными от вспышки света снаружи. Шум разрастался все сильнее. Теперь казалось, словно на них надвигается ураган — воющий и свистящий вихрь, яростный и безумный. Все громче, громче… Они подались назад. Раздались взрывы, жуткие вопли. Еще одна вспышка — и на миг перед ними возник силуэт гигантского, чудовищного существа: сплошные щупальца, крылья и кривые когти. Чудище ломилось к окну.

Мэндрейк ахнул. Фаррар взвизгнула. Оба отшатнулись, вцепившись друг в друга.

Снова вспышка. Черный силуэт заполнил собой всю раму. Он ударился о стекло…

Блямм! Кусочек стекла в середине окна, тот самый, на котором был изображен премьер-министр, вылетел и разбился на мелкие осколки. И сквозь дыру в холл влетело что-то крохотное, блеснувшее изумрудом в свете ламп. Крохотный предмет пролетел через холл, шлепнулся на пол прямо перед ними, еще раз слабо подпрыгнул — и затих.

Волшебники тупо уставились на него. Это была безжизненная лягушка.

Шум за окном слышался по-прежнему, но теперь он слабел, затихал, отдаляясь с каждой секундой. Окно на миг осветилось еще одной или двумя вспышками — и за ним снова воцарилась непроглядная ночь.

Мэндрейк наклонился к несчастной лягушке. Ее лапки были скрючены и раскинуты в стороны, рот полуоткрыт, глаза крепко зажмурены. Странная бесцветная жидкость растекалась от нее во все стороны. С колотящимся сердцем Мэндрейк пустил в ход свои линзы. На всех трех планах лягушка выглядела лягушкой, однако…

— Что это за жуткая тварь? — Бледное лицо Джейн Фаррар скривилось от отвращения. — Надо вызвать моих джиннов, чтобы они проверили ее на более высоких планах, а потом…

Мэндрейк поднял руку.

— Подождите!

Он склонился ниже и, обращаясь к лягушке, окликнул:

— Бартимеус!

Госпожа Фаррар нахмурилась.

— Вы имеете в виду, что эта тварь…

— Не знаю. Молчите.

Он заговорил снова, уже громче, наклонившись еще ниже к свернутой набок голове.

— Бартимеус, это ты? Это я… — Он сделал паузу, облизнул губы: — Твой хозяин.

Одна из передних лапок дернулась. Мэндрейк присел на корточки и возбужденно посмотрел на свою спутницу.

— Он еще жив! Видите?

Губы госпожи Фаррар стянулись в ниточку. Она немного отступила в сторону, как бы отстраняясь от всего происходящего. В холле появилась пара лакеев с выпученными глазами. Она сердито замахала руками, чтобы они ушли.

— Долго он не протянет. Поглядите, как растекается его сущность. Это вы велели ему явиться сюда?

Мэндрейк на нее не глядел — он с тревогой разглядывал тельце, распростертое на полу.

— Да-да, я дал ему разрешение являться в любое время. Он должен был вернуться, как только раздобудет сведения о Хопкинсе.

Он попытался еще раз:

— Бартимеус!

В голосе Фаррар внезапно послышался интерес.

— В самом деле? И, судя по звукам, которые мы слышали, его, похоже, преследовали! Интересно! Джон, у нас мало времени на то, чтобы его допросить. Тут где-то поблизости должен быть зал с пентаклями. Дело рискованное, но, если вложить достаточно сил до того, как это существо потеряет всю свою сущность, мы сможем…

— Тише! Он приходит в себя!

Задняя часть головы лягушки сделалась размытой и неотчетливой. Передняя лапка больше не шевелилась. Тем не менее одно ее веко внезапно моргнуло и мало-помалу приоткрылось. Показался выпученный глаз, мутный и невидящий.

— Бартимеус…

Слабый голосок, как будто издалека:

— Кто его спрашивает?

— Мэндрейк.

— А-а. А я-то думал… может, стоит очнуться…

Голова снова поникла, веко опустилось. Госпожа Фаррар подошла и потыкала заднюю лапку лягушки заостренным носком туфельки.

— Выполняй свое поручение! — сказала она. — Расскажи нам о Хопкинсе!

Лягушка снова приоткрыла глаз. Глаз мучительно поворочался и на миг задержался на госпоже Фаррар. Снова раздался слабый голосок:

— Это твоя пташка? Скажи, что нет! Вот зараза…

Глаз закрылся и, невзирая на все мольбы Мэндрейка и приказы Фаррар, больше не открывался. Мэндрейк распрямился и растерянно пригладил волосы.

Фаррар нетерпеливо тронула его за плечо.

— Джон, возьмите себя в руки! Это всего лишь демон. Взгляните на эту разлившуюся сущность! Если не предпринять что-то прямо сейчас, мы потеряем ценную информацию.

Он встал на ноги и устало взглянул на нее.

— Думаете, мы сможем привести его в чувство?

— Да, если использовать нужные приемы. Мерцающую Петлю или, быть может, Возвращение Сущности. Но я бы сказала, что у нас в запасе меньше пяти минут. Он уже не может сохранять свой облик.

— Эти заклинания его погубят.

— Да. Но информацию мы получим. Соберитесь, Джон! Эй вы! — Она щелкнула пальцами в сторону лакея, торчавшего рядом с кучкой глазевших на происходящее гостей. — Вы, там! Принесите совок или лопату какую-нибудь — нам надо собрать всю эту грязь, срочно.

— Нет… Есть другой способ, — сказал Мэндрейк тихо — слишком тихо для того, чтобы госпожа Фаррар могла его услышать.

Пока она командовала сбежавшимися к ней людьми, он снова присел на корточки рядом с лягушкой и вполголоса прочел длинное и сложное заклятие. Лягушачьи лапки задрожали; с ее тела начал стекать бледный серый туман, как будто струя холодного воздуха встретилась с теплой. Тельце лягушки стремительно растаяло в тумане; туман скользнул мимо ботинок Мэндрейка и исчез.

Госпожа Фаррар обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мэндрейк поднимается на ноги. Лягушки не было.

Несколько секунд она смотрела на него, ошеломленная.

— Что вы сделали?

— Я отпустил своего слугу.

Его глаза смотрели куда-то в сторону, пальцы одной руки теребили воротничок.

— Но… информация! О Хопкинсе!

Она была искренне ошеломлена.

— Ее мы сможем получить от моего слуги через пару дней. К этому времени его сущность достаточно исцелится в Ином Месте, чтобы он смог поговорить со мной.

— Пару дней! — гневно взвизгнула госпожа Фаррар. — Но тогда ведь может быть уже поздно! Мы не представляем, что замышляет этот Хопкинс!..

— Это был ценный слуга, — сказал Мэндрейк. Он взглянул на госпожу Фаррар. Глаза у него были тусклые и отстраненные, хотя щеки и вспыхнули от ее слов. — Поздно не будет. Я поговорю с ним, когда его сущность исцелится.

Глаза госпожи Фаррар сверкнули темным пламенем. Она подступила вплотную, на Мэндрейка внезапно дохнуло гранатами с легкой ноткой лимона.

— Я-то думала, — сказала она, — что вы цените мое уважение все-таки больше, чем пролитую слизь какого-то полудохлого демона. Это существо подвело вас! Ему поручено было принести вам сведения, а оно не смогло этого сделать! Важнейшая информация была под рукой, оставалось только ее взять… а вы его отпустили!

— Только временно.

Мэндрейк взмахнул рукой, произнес неслышный слог — и их окутал Пузырь Молчания, сделав их слова неслышимыми для той толпы, что валила теперь в холл из дверей, ведущих в сад. Все были по-прежнему в масках: Мэндрейк мельком видел сверкающие, ослепительные краски, непривычные, экзотические формы, пустые щели на месте глаз. Они с Фаррар были единственными волшебниками без масок, и это заставляло его чувствовать себя голым и беспомощным. Более того, он понимал, что ему на самом деле нечего ответить на ее гневные обвинения, потому что этот поступок его и самого застал врасплох. И это, в свою очередь, заставило его разозлиться.

— Пожалуйста, держите себя в руках, — холодно ответил он. — Я обращаюсь со своими рабами так, как считаю нужным.

Госпожа Фаррар ответила коротким, бешеным смешком.

— Ну да, оно и видно. С вашими рабами… или, быть может, с вашими дружками?

— Послушайте!..

— Довольно! — Она отвернулась от него. — Многие давно уже выискивали у вас хоть какую-нибудь слабость, мистер Мэндрейк, — сказала она через плечо, — и я, нежданно-негаданно, эту слабость нашла! Потрясающе! Никогда бы не подумала, что вы — такой сентиментальный глупец.

Взмахнув полами пальто, она царственной походкой прошла сквозь мембрану Пузыря и, не оглядываясь, вышла из холла.

Мэндрейк смотрел ей вслед. Он глубоко вздохнул — а потом, одним словом ликвидировав Пузырь Молчания, с головой окунулся в море шума, суеты и взволнованных предположений.

Часть 3

Пролог

Александрия, 125 г. до н, э.

В то утро, как и всегда по утрам, у дверей моего хозяина Птолемея толпилась небольшая кучка просителей. Они явились задолго до рассвета и стояли, кутаясь в свои накидки, с посиневшими ногами, дрожа от холода, терпеливо дожидаясь восхода солнца. Когда над рекой разлился солнечный свет, слуги волшебника отворили двери и принялись по одному впускать их внутрь.

В то утро, как и всегда по утрам, ему зачитывали долгий список жалоб, обид и подлинного горя. Некоторым он помогал советом. Некоторым — немногим, по большей части явно одержимым алчностью или заблуждающимся, — отказывал в помощи. Остальным обещал что-то предпринять, и обещания свои он выполнял. Многочисленные бесы и фолиоты выпархивали в окно и разлетались по городу с поручениями. И даже благородные джинны удалялись и, в свой черед, возвращались. В течение нескольких часов туда-сюда сновал непрерывный поток духов. Дел в хозяйстве было невпроворот.

Наконец, в половине двенадцатого, двери затворялись и запирались. Волшебник Птолемей выходил из дома (черным ходом, чтобы не попасться на глаза запоздалым просителям) и отправлялся в Александрийскую библиотеку, чтобы снова взяться за свои исследования.

Мы шли через двор, примыкающий к библиотеке. Время было обеденное, и Птолемей хотел купить на рынке, что у пристани, хлеба с анчоусами. Я шел следом за ним в облике египетского писца: с бритой головой, волосатыми ногами, — и мы были поглощены спором о философии миров*[47]. По дороге нас обогнали несколько ученых: спорящие о чем-то греки, тощие римляне с огненными глазами и выскобленной добела кожей, темнокожие набатеи и любезные дипломаты из Мероэ и далекой Парфии. Все они съехались сюда, чтобы почерпнуть знания из глубоких египетских колодцев. Когда мы уже подходили к выходу со двора библиотеки, снизу, с улицы, донесся рев рогов, и по ступеням поднялся небольшой отряд солдат. На копьях у них развевались флажки цветов Птолемеев. Солдаты расступились, и перед нами оказался кузен Птолемея — сын царя и наследник египетского престола. Он медленно, вразвалочку поднимался по лестнице. За ним тащилось скопище фаворитов — все как один лизоблюды и льстецы*[48]. Мы с хозяином остановились и склонили головы, демонстрируя почтение.

— О, двоюродный братишка! — Царский сын остановился.

Туника туго обтягивала его пузо, и там, где в результате недолгой прогулки выступил пот, темнели влажные пятна. Лицо у него опухло от вина, аура проседала от пьянства. Глаза под набрякшими веками были как две затертые монеты.

— Братишка! — повторил он. — А я тут проходил мимо — дай, думаю, зайду.

Птолемей снова поклонился.

— Это большая честь для меня, господин мой.

— Думаю — дай гляну, где ты тут прячешься вместо того, чтобы находиться при мне, — он перевел дух, — как подобает преданному родичу.

Прихлебатели захихикали.

— Филипп, Александр и все прочие мои родичи — на месте, — продолжал царевич, спотыкаясь на каждом слове. — Они сражаются за нас в пустыне, они служат послами в княжествах к востоку и западу от нас. Они доказывают свою верность нашей династии. Но ты…

Пауза. Он потеребил влажную ткань своей туники.

— Ну… Можем ли мы положиться на тебя?

— Я готов служить всем, чем потребуется.

— Но можно ли на тебя положиться, а, Птолемеус? Ты не сможешь владеть мечом или натягивать лук своими девичьими ручонками. Так в чем же твоя сила, а? Твоя сила вот здесь, — он трясущимся пальцем постучал себя по лбу, — по крайней мере, так мне говорили. Вот здесь. Так чем же ты занимаешься в этом унылом месте, вдали от солнечного света?

Птолемей скромно склонил голову.

— Учусь, господин мой! Я изучаю папирусы и летописи, составленные достойными жрецами в незапамятные времена. Труды, посвященные истории и религии…

— И магии тоже, судя по всему. Запретные труды! — встрял высокий жрец в черном одеянии, с бритой наголо головой и глазами, слегка подкрашенными белой глиной. Он произнес эти слова мягко, как кобра, плюющаяся ядом. По всей вероятности, он сам был волшебником. — Ха! Да. Всякие пакости.

Царский сын придвинулся ближе. От его одежды исходил кислый дух, изо рта воняло.

— Люди восхваляют тебя за это, братишка! Ты пользуешься магией, чтобы дурачить их, чтобы приманивать их на свою сторону. Мне говорили, что они ежедневно являются к твоему дому, чтобы полюбоваться на твои дьявольские ухищрения. Про тебя та-акое рассказывают!

Птолемей поджал губы.

— В самом деле, господин мой? У меня это просто в голове не укладывается. Меня действительно донимают люди, от которых отвернулась удача. Я помогаю им только советами, ничем более. Я всего лишь отрок — слабый, как ты справедливо сказал, и далекий от мира. Я предпочитаю оставаться в одиночестве и не стремлюсь ни к чему, кроме малой крупицы знаний.

Это преувеличенное смирение (ибо Птолемей, конечно же, кривил душой: он жаждал знаний столь же алчно, как царский сын жаждал власти, только был куда более мужествен в этом своем стремлении), похоже, окончательно взбесило принца. Лицо его потемнело, как сырое мясо, из уголков губ поползли вниз змейки слюны.

— Знаний, да?! — вскричал он. — Но каких знаний? И с какой целью? Для настоящего мужчины свитки и стилусы — ничто, но в руках бледнолицых некромантов они могут быть опаснее отточенного железа! Говорят, что в Древнем Египте евнухи, топнув ногой, собирали целые армии и сбрасывали в море законных фараонов! Я не желаю, чтобы такое случилось со мной! А ты чего ухмыляешься, раб?

Я совсем и не думал ухмыляться. Мне просто понравилось его изложение — ведь я был в авангарде той армии, что сбросила в море фараона тысячу лет тому назад. Приятно знать, что ты произвел такое впечатление! Я раболепно склонился перед ним.

— Я ничего, господин, я ничего.

— Ты ухмыльнулся, я сам видел! Ты смеешь смеяться надо мной, будущим царем!

Голос у него задрожал. Солдаты опознали знакомые признаки и поудобнее перехватили свои пики. Птолемей умоляюще затараторил:

— Господин мой, он вовсе не хотел тебя оскорбить! Мой писец от рождения страдает нервным тиком, и при ярком свете действительно может показаться, будто он ухмыляется. Это досадное недоразумение…

— Его голова будет торчать на Крокодиловых воротах! Эй, стража!..

Солдаты опустили пики: каждому не терпелось первым окрасить камни двора моей кровью. Я смиренно ожидал неизбежного*[49].

Птолемей шагнул вперед.

— Кузен, я прошу тебя! Это же смешно. Молю…

— Нет! Ничего не желаю слушать. Этот раб умрет.

— Тогда мне придется сказать тебе!

Мой хозяин внезапно подступил к своему озверевшему кузену вплотную. Он как-то вдруг сделался выше ростом, почти сравнявшись с сыном царя. Его карие глаза смотрели в упор в водянистые глаза противника, которые вдруг заметались, точно рыба на остроге. Царский сынок дрогнул и подался назад, его солдаты и прихвостни занервничали. Жаркое солнце потускнело, двор накрыла тень. Кое у кого из солдат ноги покрылись мурашками.

— Оставь его в покое, — произнес Птолемей медленно и отчетливо. — Это мой раб, и я говорю, что он не заслужил наказания. Ступай прочь со своими прислужниками, возвращайся к своим винным бочкам. Твое присутствие здесь мешает ученым и не делает чести нашей семье. Как и твои гнусные измышления. Ты понял меня?

Царский сынок, чтобы избежать пронзительного взгляда Птолемея, отклонился так далеко назад, что его плащ испачкался в пыли. Царевич издал звук, похожий на кваканье спаривающейся болотной жабы.

— Да… Да… — прохрипел он. Птолемей отступил назад и сразу как будто стал меньше ростом. Тьма, собравшаяся над кучкой людей, подобно зимней туче, развеялась и исчезла. Присутствующие расслабились. Жрецы вытерли вспотевшие затылки, знатные юнцы шумно выдохнули. Карлик выглянул из-за спины борца.

— Идем, Рехит. — Птолемей поправил свитки, торчавшие у него под мышкой, и смерил царского сына подчеркнуто равнодушным взглядом. — Пока, кузен. Я опаздываю к обеду.

И направился прочь. Цареныш, бледный и пошатывающийся, выкрикнул что-то невнятное и устремился вперед, выхватив из-под плаща кинжал. Он с рыком ринулся на Птолемея. Я взмахнул рукой. Послышался глухой удар, будто кирпич упал на мешок с сальным пудингом. Царский сын сложился пополам, ухватившись за солнечное сплетение, выпучив глаза и невнятно булькая. Он рухнул на колени, и кинжал бессильно ударился о камни.

Птолемей шел вперед. Четверо из солдат неуверенно зашевелились. Они опустили пики и с вызовом заболботали. Я описал полукруг обеими руками, и они один за другим разлетелись по всему двору. Один врезался в римлянина, другой в грека, третий пропахал носом мостовую. Четвертый рухнул на лоток торговца и оказался погребен под лавиной сластей. И все четверо остались лежать, ровненько, как деления на солнечных часах.

Прочие спутники цареныша оказались трусливее зайцев. Они сбились в кучку и даже пальцем не шевельнули. Я, правда, приглядывал за одним старым лысым жрецом — я видел, что он испытывает искушение провернуть какой-то финт. Но тут он встретился взглядом со мной и решил, что хочет жить.

Птолемей шел вперед. Я последовал за ним. Мы пошли искать хлеб с анчоусами. Когда наши поиски увенчались успехом и мы возвратились к библиотеке, там все было тихо-мирно.

Мой хозяин понимал, что этот инцидент не сулит ничего хорошего, но его мысли были всецело поглощены науками, и он предпочел не задумываться о последствиях. Однако я об этом происшествии не забыл, и народ Александрии тоже. Слухи о нем — скорее красочные, нежели достоверные*[50], — быстро разошлись по городу. Сын царя не пользовался особой популярностью, и история о его унижении немало повеселила народ. Слава же Птолемея снова возросла.

Ночью я парил на крыльях над дворцом, беседуя с прочими джиннами.

— Есть ли новости?

— Есть новости, Бартимеус, новости о сыне царя. Его чело омрачено гневом и страхом. Он каждый день твердит, что Птолемей может прислать демона, чтобы уничтожить его и захватить трон. Страх смерти стучит в его висках барабанной дробью.

— Но мой хозяин живет только наукой! Власть его совершенно не интересует.

— И тем не менее. Царский сын допоздна обгладывает эту мысль за чашей вина. Он рассылает гонцов в поисках людей, которые могли бы помочь ему избавиться от этой угрозы.

— Спасибо тебе, Аффа. Доброго полета.

— Доброго полета, Бартимеус!

Кузен Птолемея был глупец и осел, но я понимал его страхи. Сам он волшебником не был. Александрийские волшебники были жалкими тенями великих магов древности, в рабстве у которых я изнывал некогда*[51]. Войско было слабее, чем когда-либо за несколько поколений, и вдобавок все войска находились далеко. Птолемей же по сравнению с царским сыном был действительно могуществен. Да, несомненно: наследник трона оказался бы весьма уязвим, реши вдруг мой хозяин его свергнуть.

Шло время. Я бдел и ждал.

Царский сын отыскал нужных людей. Деньги были уплачены. И однажды лунной ночью четверо ассасинов проникли в дворцовые сады и нанесли визит моему хозяину. Как я, возможно, уже упоминал, визит оказался недолгим.

Кузен Птолемея из осторожности провел ту ночь за пределами Александрии: отправился в пустыню на охоту. По возвращении его встретила сперва стая стервятников, круживших в небе над Крокодиловыми воротами, а потом висящие на воротах трупы трех ассасинов. Когда цареныш въезжал в город, его колесница задела своим султаном их болтающиеся ноги. Принц пошел красно-белыми пятнами, скрылся в своих покоях и в течение нескольких дней его было не видно.

— Хозяин, — сказал я, — твоей жизни по-прежнему грозит опасность. Тебе надо уехать из Александрии.

— Рехит, это невозможно, ты же знаешь. Тут библиотека!

— Твой кузен — твой непримиримый враг. Он не успокоится.

— Но ты же будешь рядом и остановишь его, Рехит! Я ни капли не сомневаюсь в тебе.

— Ассасины — это всего лишь люди. Следующие, кто явится, будут уже не людьми.

— Ты справишься, я уверен. Слушай, тебе обязательно так корячиться? Меня это нервирует.

— Я сегодня бес. Бесы всегда корячатся. Слушай, — продолжал я, — мне, конечно, очень лестно, что ты так веришь в меня, но, откровенно говоря, я прекрасно могу без этого обойтись. И я совсем не жажду оказаться на пути марида, который постучится к нам в дверь, чтобы расправиться с тобой.

Он фыркнул в свой кубок.

— Марида! По-моему, ты переоцениваешь наших придворных волшебников. В колченогого мулера я еще поверю.

— Твой кузен раскинул свою сеть куда шире. Он подолгу пьянствует с посланниками из Рима — а насколько я слышал, именно в Риме-то и творится сейчас все самое любопытное. Любой самый захудалый волшебник отсюда и до берегов Тигра стремится туда, чтобы покрыть себя славой.

Птолемей пожал плечами.

— Ну, значит, мой кузен готов с потрохами продаться Риму. Но зачем бы им атаковать меня?

— Затем, чтобы он сделался их вечным должником. А мне тем временем придет конец!

Я рассерженно выдохнул облако серы: эта манера моего хозяина не замечать ничего, кроме своей науки, могла довести до белого каления.

— Тебе-то хорошо! — воскликнул я. — Ты можешь призвать нас в любом количестве, чтобы мы защитили твою шкуру! А что с нами будет — тебе плевать!

И я завернулся в свои крылья на манер обиженной летучей мыши и повис на потолочной балке.

— Рехит! Но ты ведь уже дважды спасал мне жизнь! Ты же знаешь, как я тебе признателен!

— Слова, слова, слова. Туфта все это*[52].

— Послушай, это несправедливо. Тебе известно, в каком направлении я работаю. Я хочу постичь механизмы, которые разделяют нас, людей, и джиннов. Я стремлюсь восстановить равновесие, установить доверительные отношения…

— Ага, ну да. А я пока буду охранять твои тылы и выносить за тобой ночной горшок.

— Ну уж это неправда! Горшок за мной выносит Анхотеп. Я никогда…

— Я говорю в переносном смысле! Я что хочу сказать: пока я нахожусь в вашем мире, я в ловушке. Ловушка может быть более или менее тесной. Но о доверии речи не идет.

Бес зыркнул глазами сквозь перепончатое крыло и выдохнул еще один клуб сернистого дыма.

— Слушай, перестань, а? — попросил Птолемей. — Мне сегодня в этой комнате еще спать придется. Так ты сомневаешься в моей искренности, да?

— Если хочешь знать мое мнение, хозяин, все эти разговоры о примирении между нашими народами — пустая болтовня.

— Ах вот как? — Голос моего хозяина сделался суровым. — Хорошо, Рехит. Я принимаю твой вызов. Я считаю, что мои исследования приближаются к тому моменту, когда я, возможно, смогу не только говорить, но и действовать. Как тебе известно, я изучил повествования о северных племенах. Там принято, чтобы волшебники и духи встречались на полпути. Судя по тому, что рассказывал мне ты и другие, думаю, я смогу добиться большего.

Он отшвырнул кубок, встал и принялся расхаживать по комнате.

Бес опасливо опустил крылья.

— Что ты имеешь в виду? Не улавливаю хода твоих рассуждений.

— В этом и нет нужды, — ответил мальчик. — Главное, что, когда все будет готово, я смогу отправиться следом за тобой.

Натаниэль

13

Неуместный инцидент во время приема в поместье премьер-министра в Ричмонде произошел молниеносно, и потребовалось время, чтобы разобраться, что же все-таки случилось. Среди гостей свидетелей оказалось немного, потому что как только вверху, в небе, завязалась битва, большинство сломя голову поспешили укрыться в розовых кустах или декоративных озерцах. Однако после того, как мистер Деверокс собрал волшебников, ответственных за безопасность поместья, а те, в свою очередь, призвали демонов, охранявших сад по периметру, мало-помалу сложилась довольно последовательная картина происшествия.

Судя по всему, сигнализация сработала, когда некий джинн в обличье хромающей лягушки прорвался сквозь охранную сеть. За ним гналась по пятам большая стая демонов, которые неотступно преследовали свою жертву, улепетывавшую через лужайки. Демоны, охраняющие поместье, быстро присоединились к заварушке, отважно атакуя все, что двигалось, так что один или два пришельца вскоре были уничтожены, вкупе с тремя гостями, помощником дворецкого и большим количеством античных статуй на южных лужайках, где пыталась укрыться лягушка. В воцарившемся хаосе лягушка сумела ускользнуть, ворвавшись в дом. Тогда прочие пришельцы повернули вспять и бежали. Кто они были и кто был их хозяином, оставалось неясным.

А вот кто был хозяином лягушки, установили довольно быстро. Слишком много людей присутствовало при том, что происходило в холле, чтобы Джон Мэндрейк мог остаться неузнанным. Вскоре после полуночи его призвали к мистеру Девероксу, мистеру Мортенсену и мистеру Коллинзу (трем старшим министрам, остававшимся в поместье), где Мэндрейк и признался, что дал вышеуказанному джинну дозволение вернуться к нему в любое время. Будучи подвергнут суровому допросу, мистер Мэндрейк был вынужден изложить кое-какие подробности операции, в которой был задействован его демон. Всплыло имя мистера Клайва Дженкинса, и пять хорл тут же устремились в его лондонскую квартиру. Через некоторое время они возвратились. Мистера Дженкинса дома не было. Его местонахождение установить не удалось.

Поскольку Мэндрейк ничего не знал о том, что удалось выяснить его джинну, а призвать пострадавшего Бартимеуса прямо сейчас означало уничтожить его сущность, не получив вожделенных ответов, дело пока что было отложено. Мэндрейк получил приказ предстать перед Советом три дня спустя и вызвать своего раба на допрос.

А тем временем на молодого волшебника обрушился груз всеобщего негодования. Премьер-министр был вне себя из-за гибели своих античных статуй, в то время как мистер Коллинз, который, заслышав сигнал тревоги, первым сиганул в утиный пруд и едва не потонул, потому что сверху на него обрушилась весьма увесистая дама, глядел на Мэндрейка исподлобья и подсчитывал синяки. Третий министр, мистер Мортенсен, лично не пострадал, но он уже много лет относился к Мэндрейку с неприязнью. Так что все трое дружно осудили его за скрытность и безответственность и намекнули на широкий спектр грядущих наказаний, хотя подробности были отложены до заседания Совета.

Мистер Мэндрейк на обвинения ничего не ответил. Весь бледный, он покинул поместье, и шофер увез его в Лондон.

На следующий день мистер Мэндрейк завтракал в одиночестве. Госпожа Пайпер, явившаяся, как обычно, с утренним докладом, была встречена лакеем. Министр сейчас не расположен заниматься делами; он примет ее позднее у себя в кабинете. Разочарованная девушка удалилась.

Тяжело ступая, волшебник направился к себе в кабинет. Дверной страж, позволивший себе невинную шутку, немедленно скорчился от Спазма. Мэндрейк долгое время сидел за своим столом и смотрел в стену.

Наконец он поднял трубку и набрал номер.

— Алло! Офис Джейн Фаррар? Простите, могу я с ней поговорить? Да, это Мэндрейк… А-а… Понятно. Хорошо.

И трубка медленно легла на место.

Что ж, он пытался ее предупредить. Если она отказалась разговаривать с ним, это уж не его вина. Вчера вечером Мэндрейк изо всех сил старался, чтобы ее имя не фигурировало в этой истории, но ничего не вышло. Их перебранку видели все. Несомненно, теперь и ей тоже достанется. Однако он не испытывал по этому поводу особых сожалений: думать об очаровательной госпоже Фаррар отчего-то было ему противно.

Весь идиотизм ситуации заключался в том, что неприятностей можно было бы избежать, если бы он просто выполнил то, что советовала Фаррар. У Бартимеуса почти наверняка имелись сведения о заговоре Дженкинса, которые помогли бы умаслить Деверокса. Надо было не раздумывая выжать из раба все, что он знал… А Мэндрейк вместо этого взял и отпустил его! Абсурд! Этот джинн был настоящей занозой: наглый, непокорный, хилый — и вдобавок представлял смертельную угрозу из-за того, что ему было известно имя, данное Мэндрейку при рождении. Надо было уничтожить его, пока он был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Что могло быть проще!

Мэндрейк невидящим взглядом смотрел на бумаги на своем столе. «Слабый и сентиментальный…» Возможно, Фаррар была права. Джон Мэндрейк, министр, член правительства, поступил вопреки собственным интересам. И теперь он уязвим для своих врагов. И тем не менее, сколько бы холодного гнева он ни пытался найти в себе — гнева, направленного на Бартимеуса, на Фаррар и, прежде всего, на себя самого, — Мэндрейк знал, что иначе поступить он не мог. Вид крохотного, изломанного тельца джинна слишком потряс его. Именно это заставило его поддаться порыву.

Но этот поступок перевернул его жизнь. И дело было не только в угрозах и презрении коллег. В течение многих лет его жизнь была всецело подчинена далеко идущим расчетам. Несгибаемая преданность своей работе определяла всю личность Мэндрейка; непосредственность сделалась ему совершенно чужда. Но теперь, в свете этого одного-единственного непродуманного поступка, перспективы дальнейшей работы вдруг перестали его радовать. Где-то далеко отсюда сражались войска, деловито гудели министерства — работы было невпроворот. Но Джон Мэндрейк чувствовал себя чуждым всему этому, словно подвешенным в воздухе. Он внезапно отстранился от всего, чего требовали его имя и должность.

В памяти всплыли мысли, посетившие его накануне вечером. Вот он сидит в саду со своей наставницей, госпожой Лютьенс, теплым летним днем и рисует наброски… Она сидела рядом, смеялась, ее волосы блестели на солнце. Воспоминание мелькнуло перед внутренним взором, как мираж, и исчезло. Он остался в пустом, холодном кабинете.

Спустя некоторое время волшебник вышел из кабинета. Дверной страж в круге обуглившегося дерева съежился и отшатнулся.

День для Мэндрейка не задался с самого утра. В министерстве информации его ждала желчная записка из офиса госпожи Фаррар. Госпожа министр извещала о том, что приняла решение подать официальную жалобу на его отказ допросить своего демона, каковое действие с большой вероятностью могло причинить ущерб полицейскому расследованию. Не успел Мэндрейк дочитать записку, как явилась мрачная делегация из департамента внутренних дел, доставившая конверт с черной полосой. Мистер Коллинз желал допросить его относительно серьезных беспорядков, имевших место накануне вечером в Сент-Джеймс-парке. Подробности происшествия не сулили Мэндрейку ничего хорошего: удирающая лягушка, бешеный демон, выпущенный на волю, множество погибших. Происшествие вызвало небольшой бунт, в результате чего простолюдины частично разнесли ярмарку. Обстановка на улицах до сих пор оставалась довольно напряженной. Мэндрейку велено было приготовиться к защите до заседания Совета, назначенного через два дня. Он согласился, не споря. Было очевидно, что нить, на которой держится его карьера, стремительно истончается.

Во время всех этих переговоров в глазах посланцев читались насмешка и презрение. Кое-кто осмелился даже порекомендовать ему вызвать своего джинна немедленно, чтобы свести к минимуму политические последствия. Мэндрейк, сидевший с каменным лицом, упрямо отказался. Весь день он был раздражителен и рассеян. Даже госпожа Пайпер обходила его стороной.

К вечеру, когда позвонил Мейкпис, напомнить об условленной встрече, Мэндрейк понял, что с него довольно, и ушел из офиса.

В течение нескольких лет, со времен инцидента с посохом Глэдстоуна, Мэндрейк считался близким другом драматурга Квентина Мейкписа. На то были серьезные причины. Прежде всего, премьер-министр обожал театр, и, следовательно, мистер Мейкпис имел на него большое влияние. Делая вид, что разделяет увлечение главы правительства, Мэндрейк тем самым поддерживал с Девероксом такую прочную связь, какой прочие, менее терпимые члены Совета могли только завидовать. Однако эта привилегия обходилась недешево: Мэндрейку не раз приходилось участвовать в чудовищных любительских постановках в Ричмонде, скакать по сцене в шифоновых леггинсах или шарообразных панталонах, а как-то раз — жуткий случай, которого он никак не мог забыть, — даже спускаться с потолка на специальной подвеске, помахивая крылышками из марли с блестками. Коллеги ужасно веселились, а Мэндрейк ужасно страдал, но сносил это стоически: расположение Деверокса было важнее.

В благодарность за поддержку Квентин Мейкпис не раз помогал Мэндрейку советами. Мэндрейк давно обнаружил, что писатель на редкость проницателен, всегда в курсе всех самых любопытных слухов и всегда точно знает, в каком настроении будет непредсказуемый премьер-министр. Мэндрейк не раз следовал советам драматурга и немало от того выигрывал.

Однако в последние месяцы, когда Мэндрейк был с головой завален работой, общество Мейкписа стало его раздражать. Ему было жаль времени, потраченного на подогревание страсти Деверокса. Ему было некогда заниматься такими пустяками. Мейкпис уже несколько недель звал его в гости, но Мэндрейк все отговаривался. Теперь же он, безвольный, с помертвевшим взглядом, был уже не в силах сопротивляться.

Слуга впустил его в тихий дом. Мэндрейк прошел через холл, миновав розоватые канделябры и монументальный портрет маслом, на котором драматург сидел в атласном халате, опираясь на кипу пьес собственного сочинения. Стараясь не смотреть в сторону картины (Мэндрейку всегда казалось, что халат на портрете коротковат), он спустился по парадной лестнице. Его туфли беззвучно ступали по толстому ковру. Стены были увешаны афишами театров всего мира, оправленными в рамочки. «Впервые! Мировая премьера! Новый шедевр мистера Мейкписа!» — безмолвно вопили десятки постеров.

Внизу лестница упиралась в клепаную железную дверь, ведущую в рабочий кабинет драматурга.

Стоило постучать, как дверь тут же распахнулась. Из кабинета выглянуло круглое сияющее лицо.

— Джон, мальчик мой! Чудесно! Я так рад, так рад! Заприте за собой дверь. Сейчас выпьем чайку с чуточкой мяты. А то, судя по вашему виду, вам не помешает взбодриться.

Мистер Мейкпис непрерывно кружился в водовороте коротких, стремительных, по-балетному четких движений. Его невысокая фигурка вертелась и подпрыгивала: он разлил чай, добавил мяты, непоседливый, точно пташка. Его глаза сверкали энергией, рыжая шевелюра горела огнем; губы то и дело растягивались в улыбке, будто писатель втайне радовался чему-то.

Костюм Мейкписа, как обычно, отражал его жизнерадостный нрав: замшевые туфли, горохово-зеленые брюки в бордовую клеточку, ярко-желтый жилет, розовый шейный платок, свободная полотняная рубашка с рукавами в складочку. Однако сегодня рукава были закатаны выше локтей, а платок и жилет скрывались под заляпанным белым фартуком. Очевидно, мистер Мейкпис был погружен в работу.

Он помешал чай крохотной ложечкой, дважды постучал ею по краю стакана и вручил получившийся напиток Мэндрейку.

— Вот! — воскликнул он. — Выпейте это. Так вот, Джон, — его улыбка сделалась ласковой и заботливой, — птичка принесла мне весть, что у вас не все благополучно.

Мэндрейк коротко, без подробностей изложил события последних нескольких часов. Коротышка цокал языком и сочувственно охал.

— Какой позор! — воскликнул он. — А ведь вы просто выполняли свой долг! Однако такие глупцы, как Фаррар, готовы растерзать вас на куски при первом же удобном случае. А знаете, в чем их проблема, Джон? — Он выдержал многозначительную паузу. — В зависти. Мы окружены завистливыми пигмеями, которые ненавидят нас за наши дарования. Люди театра ко мне относятся точно так же — критики придираются ко всему, что я делаю.

Мэндрейк хмыкнул.

— Ну, завтра-то вы поставите их на место, — сказал он. — После премьеры все утихнут.

— В самом деле, Джон, в самом деле. Но знаете, порой правительство оказывается таким… таким бездушным! Вы, думаю, тоже это заметили, не так ли? Чувствуешь себя в полном одиночестве. Но я — ваш подлинный друг, Джон. Я вас уважаю, даже если все остальные вас презирают.

— Спасибо, Квентин. Но я не уверен, что все так плохо…

— Видите ли, в вас есть нечто, чего ни в ком из них нет. И знаете, что? Умение видеть. Я это всегда за вами замечал. Вы зоркий человек. Зоркий и честолюбивый. Я читаю это в вас, да-да!

Мэндрейк покосился на свой стакан — он терпеть не мог чая с мятой.

— Право, я не знаю…

— Я хочу вам кое-что показать, Джон. Небольшой магический эксперимент. Мне хочется услышать ваше мнение. Посмотрим, сумеете ли вы разглядеть… Ну ладно. Не будем тянуть. Не могли бы вы захватить вон тот железный бесов шип, что лежит рядом с вами? Спасибо. Да, и чай тоже берите с собой.

Мистер Мейкпис короткими, стремительными шажками направился в другой конец кабинета, отделенный аркой. Мэндрейк, несколько растерянный, потащился следом. Магический эксперимент? Он никогда не видел, чтобы Мейкпис творил что-то помимо самых примитивных заклятий. Мэндрейк всегда предполагал, что маг из него довольно посредственный. Да и все были того же мнения. Что же он намерен…

Он миновал поворот — и остановился как вкопанный. Ему стоило немалого труда не уронить на пол стакан с чаем. Глаза у него расширились в полумраке, рот невольно раскрылся.

— Ну, как вы думаете? Что скажете, мой мальчик? — ухмылялся у него из-за плеча мистер Мейкпис.

Мэндрейк долго не мог произнести ни слова, только оглядывал комнату. Раньше эта часть кабинета служила святилищем, где драматург поклонялся самому себе: тут копились трофеи, награды, вырезки из газет, фотографии и сувениры. Теперь все эти реликвии исчезли. Единственная лампочка озаряла комнату тусклым светом. На бетонном полу были тщательно вычерчены два пентакля. Один, предназначенный для волшебника, был стандартного размера, но второй был гораздо больше. И он не пустовал.

В центре демонского пентакля стоял металлический стул, привинченный к полу четырьмя большими болтами. Стул был изготовлен из железа, и все его детали выглядели тяжелыми и прочными; он слабо поблескивал в полумраке. А на стуле, привязанный за руки и за ноги матерчатыми стропами, сидел человек.

— Ничего себе картинка, а?

Мистер Мейкпис с трудом сдерживал возбуждение. Он буквально подпрыгивал, стоя рядом с Мэндрейком.

Пленник был в сознании. Его перепуганный взгляд устремился на них. Его рот и часть бороды и усов были прикрыты грубым кляпом, белокурые волосы растрепаны, на щеке виднелся бледный синяк. Одет человек был как простолюдин, его костюм был слегка порван у ворота.

— Кто… кто это? — выдавил Мэндрейк.

— Этот красавчик? — хохотнул мистер Мейкпис. Он вприпрыжку подбежал к меньшему пентаклю и принялся зажигать свечи. — Вам, разумеется, известно, что металлурги в Баттерси отбились от рук? Насколько я понимаю, они устроили нечто под называнием «забастовка» и проводили время, разгуливая по улице перед воротами завода. Так вот, вчера, поздно вечером, мои агенты обнаружили этого франта, когда он выступал перед рабочими с грузовика. Между прочим, он был весьма красноречив. Настоящий оратор! Минут двадцать объяснял толпе, почему им немедленно следует восстать и что близится время, когда волшебникам придется убраться восвояси. Под конец сорвал громовые овации. Но как бы он там ни распинался, торчать всю ночь на холодной улице вместе с рабочими ему совершенно не улыбалось, и со временем он отправился домой. Мои ребята его выследили и стукнули по затылку, когда никто этого не видел. И притащили сюда. Мне понадобится этот бесов шип, если вы не против… Или нет, пожалуй, возьмите-ка его себе. Мне будет не до того, я буду занят вызыванием.

У Мэндрейка голова шла кругом.

— Каким вызыванием? Как?.. — Изумление сменилось смятением. — Квентин, не будете ли вы так добры объяснить, что вы, собственно, задумали?

— Я не просто объясню, мальчик мой! Я вам все покажу!

Мистер Мейкпис закончил зажигать свечи, окинул взглядом руны и чаши с благовониями, после чего, все так же вприпрыжку, приблизился к креслу пленника и принялся возиться с кляпом.

— Мне неприятно пользоваться такими вещами, но я был вынужден сделать это, чтобы заставить его заткнуться. Малый совершенно впал в истерику. Эй ты! — Его улыбка мгновенно исчезла. — Отвечай только на мои вопросы, четко и ясно, иначе знаешь, что будет.

И вынул кляп. Бледные, придавленные кляпом губы постепенно приобрели нормальный цвет.

— Как твое имя? Хриплый кашель.

— Ник… Николас Дру, сэр.

— Род занятий?

— П-продавец.

— Так ты простолюдин?

— Да.

— А в свободное время занимаешься политикой.

— Д-да, сэр…

— Очень хорошо. Что такое Испепеляющее Пламя и в каких случаях оно применяется?

Вопрос был выпущен стремительно, как стрела; пленник съежился, на лице его отразилось непонимание.

— Я… я… я не знаю…

— Ну-ка, ну-ка! Отвечай! А не то вон тот мой приятель огреет тебя тростью!

Мэндрейк гневно нахмурился.

— Мейкпис! Прекратите это безобра…

— Минутку, мой мальчик!

Волшебник наклонился к самому лицу своего пленника.

— Так ты упорствуешь в своей лжи, даже под угрозой наказания?

— Но я не лгу! Клянусь вам! Я никогда даже не слышал о таком пламени! Прошу вас!..

Широкая ухмылка.

— Прекрасно. Это нам подойдет.

Мейкпис проворно вставил кляп на место и вприпрыжку вернулся в другой пентакль.

— Вы это слышали, Джон?

Мэндрейк был бледен от негодования и нарастающего отвращения.

— Мейкпис, в чем цель этой вашей демонстрации? Мы не можем хватать людей на улицах и подвергать их пыткам…

Драматург фыркнул.

— Пыткам? Да с ним все в порядке! Его, считай, никто и пальцем не тронул. К тому же это агитатор, угроза всей нации, вы сами слышали. Но я не собираюсь причинять ему зла. Он всего лишь поможет мне в небольшом эксперименте. Взгляните же!

Он принял театральную позу, растопырив пальцы, как будто собирался дирижировать оркестром.

Мэндрейк шагнул вперед.

— Я настаиваю, чтобы вы…

— Осторожней, Джон! Вы же знаете, не стоит путаться под ногами у волшебника, занимающегося вызыванием демона.

И с этими словами драматург принялся быстро читать заклинание. Свет потускнел. Откуда ни возьмись, повеял легкий ветерок, от его дыхания пламя свечей затрепетало. За две комнаты отсюда содрогнулась запертая на засов железная дверь. Мэндрейк отступил назад, машинально воздев бесов шип, который держал в руках. Он невольно вслушивался в слова заклинания: на латыни… довольно типичное заклинание вызова, традиционные пункты… Имя демона — Борелло… Постойте, а это к чему? «In corpus viri» — «в сосуд, который ты обнаружишь здесь…», «повиноваться воле сосуда…» Что-то странное и незнакомое…

Заклинание завершилось. Мэндрейк взглянул в сторону стула, где мелькала темная тень. Теперь тень исчезла. Тело человека дернулось, как будто все его мышцы напряглись, потом расслабилось. Мэндрейк ждал. Ветерок улегся, лампочка под потолком снова вспыхнула, как прежде. Молодой человек сидел совершенно неподвижно. Глаза у него были закрыты.

Мистер Мейкпис опустил руки и подмигнул Мэндрейку.

— Ну вот!..

И шагнул вперед. Мэндрейк ахнул, вскрикнул, пытаясь его остановить:

— Куда вы, идиот! Там же демон! Это самоубийство…

Но Мейкпис, спокойно и неторопливо, как кошка в полуденный час, вышел из своего пентакля и вступил в противоположный. И ничего не случилось. Ухмыляясь, он снова вынул кляп и осторожно похлопал пленника по щеке.

— Мистер Дру! Очнитесь! Не время спать!

Молодой человек вяло зашевелился. Руки и ноги напряглись, натягивая путы. Похоже, он с трудом соображал, где он и что с ним. Мэндрейк, невольно завороженный происходящим, подошел чуть ближе.

— Держите шип наготове, — приказал Мейкпис. — Мало ли что может случиться.

Он наклонился к пленнику и мягко спросил:

— Как ваше имя, друг мой?

— Николас Дру.

— Это ваше единственное имя? Подумайте хорошенько. Нет ли у вас другого?

Пауза. Человек нахмурился.

— Да… Да, есть.

— И какое же?

— Борелло.

— Ага, хорошо. А скажите, Николас, чем вы занимаетесь?

— Я продавец.

— А что такое Испепеляющее Пламя? В каких случаях оно применяется?

Легкая гримаса озадаченности сменилась невозмутимой уверенностью.

— Это наказание за неповиновение, в тех случаях, когда мы намеренно уклоняемся от исполнения того, что поручено. Наш хозяин сжигает нашу сущность, словно факелом. О, мы этого очень боимся!

— Прекрасно. Спасибо.

Мистер Мейкпис отвернулся, аккуратно перескочил через ближайшие линии, начерченные мелом, и подошел к Джону Мэндрейку, чье лицо было абсолютно каменным.

— Ну-с, что скажете, мой мальчик? Разве не потрясающе?

— Не знаю… Это остроумный фокус, но…

— Это не просто фокус! Демон вселился в тело человека. Он заточен внутри него, словно в пентакле! Разве вы не слышали? И все знания демона оказываются в распоряжении человека. Ему внезапно стало известно, что такое Испепеляющее Пламя. Там, где прежде царило полное невежество, внезапно возникло знание! Только подумайте, что из этого вытекает!..

Мэндрейк нахмурился.

— Эта идея сомнительна с этической точки зрения. Этот человек — невольная жертва. Кроме того, это же простолюдин. Он не сможет должным образом использовать сведения, полученные от демона.

— Ага! Вы, как всегда, проницательны! Забудем пока об этической стороне дела. Представьте, что…

— Что он делает? — Мэндрейк смотрел на пленника, который, казалось, заново осознал, где находится.

На его лице снова отразилось смятение, он пытался вывернуться из пут. Пару раз он сильно мотнул головой, словно собака, которую беспокоят блохи.

Мейкпис пожал плечами.

— Возможно, почувствовал демона внутри себя. Возможно, демон разговаривает с ним. Трудно сказать. Я пока не пробовал делать это с простолюдинами.

— А что, вы использовали для этого других людей?

— Только одного. Это был доброволец. И их союз оказался на удивление плодотворным.

Мэндрейк потер подбородок. Вид корчащегося пленника выбивал из колеи, мешая сосредоточиться на интересной проблеме. Он не знал, что сказать.

У мистера Мейкписа подобных затруднений не возникало.

— Так вот, как я уже начал говорить, отсюда вытекают потрясающие возможности. Вы обратили внимание, что я вошел в пентакль без вреда для себя? И демон оказался не в силах меня остановить, потому что он был заточен в совершенно ином узилище! Так вот, Джон, я хотел, чтобы вы это увидели, причем безотлагательно, потому что я вам доверяю — как и вы, надеюсь, доверяете мне. И если…

— Пощадите! — жалобно вскричал человек на стуле. — Я этого не вынесу! Ох, оно снова шепчет! Это сводит меня с ума!

Мэндрейк поежился.

— Он страдает. Надо отпустить демона.

— Сейчас, сейчас. Должно быть, ему недостает силы духа, чтобы заставить демона замолчать…

Пленник снова принялся корчиться.

— Я расскажу вам все, что знаю! Про простолюдинов, про все наши планы! Я могу сообщить вам сведения…

Мейкпис поморщился.

— Да ну, вы не можете сообщить нам ничего такого, что не было бы известно нашим шпионам. И прекратите вопить. У меня от вас голова разболелась.

— Нет! Я могу рассказать о «Союзе простолюдинов»! Обо всех его главарях!

— Они все нам известны — и их имена, и их жены, и их семьи. Это муравьи, которых мы можем растоптать в любой момент, как только пожелаем. А теперь мне нужно обсудить важные вопросы с…

— Но… а вот чего вы не знаете — что одна из бойцов бывшего Сопротивления еще жива! Она скрывается в Лондоне! Я ее видел, всего несколько часов назад! Я могу вас отвести в это место…

— Это все древняя история. — Мистер Мейкпис взял железный шип из руки Мэндрейка и небрежно взвесил его на ладони. — Мистер Дру, я человек терпеливый, но вы начинаете меня раздражать. Если вы не прекратите…

— Постойте минутку.

Голос Джона Мэндрейка переменился, его тон заставил драматурга умолкнуть на полуслове.

— Которая из бойцов Сопротивления? Женщина?

— Да! Да, это девушка! Ее зовут Китти Джонс, хотя теперь она живет под другим… Ох, да прекрати ты шептать!

Он застонал и забился на стуле.

В ушах у Мэндрейка слегка зазвенело. Он ощутил мимолетное головокружение, словно вот-вот упадет. Во рту у него пересохло.

— Китти Джонс? Ты лжешь.

— Нет! Клянусь! Отпустите меня, и я отведу вас к ней.

— Джон, неужели эта часть допроса действительно необходима? — капризно осведомился мистер Мейкпис. — Сопротивлению давным-давно пришел конец. Прошу вас, сосредоточьтесь на том, что говорю я. Это чрезвычайно важно, тем более в вашем нынешнем положении. Джон! Джо-он!

Мэндрейк его не слышал. Он увидел перед собой Бартимеуса, в обличье смуглокожего мальчишки. Он увидел его посреди мощеного двора много лет тому назад. Он услышал, как мальчишка произнес: «Голем схватил ее… испепелил в мгновение ока…» Китти Джонс мертва. Так сказал ему джинн. Мэндрейк ему поверил. И вот теперь серьезное мальчишеское лицо, смотревшее на него из прошлого, внезапно расплылось в презрительной ухмылке.

Мэндрейк навис над пленником.

— Где ты ее видел? Скажи мне это — и тебя освободят.

— В трактире «Лягушка», в Чизике! Она живет под именем Клары Белл. Умоляю вас, сэр…

— Квентин, будьте так добры, отошлите демона и немедленно освободите этого человека. Мне нужно идти.

Драматург внезапно сделался спокойным и каким-то отстраненным.

— Да, Джон, конечно… если вы на этом настаиваете. Но не могли бы вы все же задержаться? Я настоятельно рекомендую вам выслушать то, что я собираюсь сказать. Забудьте об этой девчонке. Речь идет о более важных вещах. Я хочу обсудить этот эксперимент…

— Потом, Квентин, потом.

Мэндрейк был бледен как мел. Он уже стоял под аркой.

— Но куда же вы едете? Неужели обратно на работу?

— Отнюдь нет, — ответил Мэндрейк сквозь стиснутые зубы. — Мне самому нужно кое-кого вызвать.

Бартимеус

14

Возможно, я уже упоминал пару раз о том, что в Ином Месте времени как такового не существует. И тем не менее ты прекрасно сознаешь, когда тебя вытаскивают оттуда раньше времени. Вот и сейчас я едва успел погрузиться в струи живительного вихря, как вновь ощутил жестокое притяжение вызова, вытягивающее меня наружу, точно желток из яйца, вновь швыряющее меня на жестокую, бесприютную Землю.

«Как, уже?!» А ведь моя сущность еле начала исцеляться!

Последнее, что происходило со мной в материальном мире, было настолько мучительно, настолько гибельно для моей сущности, что я с трудом мог вспомнить, что и как случилось. Отчетливо я помнил только одно — проклятую отупляющую слабость! То, как я — тот, чья мощь рассеивала волшебников Нимруда, кто предал огню побережье Берберии, кто отправил жестоких Аммета, Коха и Джабора навстречу их жалкой участи, — как я, тот самый Бартимеус, вынужден был улепетывать в обличье жалкой, безмозглой лягушки, не в силах остановить банду настигающих цапель даже самым хиленьким Взрывом.

Во время этого кошмара я был слишком близок к смерти, чтобы в полной мере испытывать праведный гнев. Зато я испытывал его теперь. Я буквально кипел гневом.

Я смутно припоминал, как хозяин отпустил меня. Возможно, ему не понравилась грязь, которую я развел на полу. А быть может, моя немощь наконец начала ему мешать. Но как бы то ни было, ему не понадобилось много времени, чтобы изменить свое мнение.

Прекрасно! Теперь я с ним покончу. Мы погибнем оба. Я обращу против него его истинное имя, и будь что будет! Моим последним желанием было полюбоваться, как он будет корчиться.

И я больше не был намерен появляться в образе жалкого земноводного.

За те несколько коротких часов, что я провел вдали от Земли, Иное Место успело оказать свое целительное действие. Мне удалось подкопить немного энергии. Я знал, что надолго этого не хватит, но собирался использовать полученное с пользой.

Материализуясь, я собрал все, что осталось от моей сущности, в ту форму, которая наиболее адекватно отражала мои эмоции, то есть огромного рогатого демона с мышцами, похожими на дыни, и множеством зубов. Работа была чистая. Я не упустил ни малейшей подробности. Сера, хвост, подобный копью, крылья, копыта, когти, даже пару бичей подбросил. Глаза мои были подобны раскаленным рыболовным крючкам, кожа светилась, словно остывающая лава. Не оригинально, не спорю, но в качестве демонстрации намерений — вполне, вполне. Я ворвался в комнату с раскатом грома, от которого неупокоенные мертвецы должны были, дрожа, попрятаться по своим могилам. За громом последовал яростный голодный вой, подобный тому, что издавали шакалы Анубиса, бродившие среди гробниц Мемфиса, — только немного погромче и попротяжнее, мерзкий, совершенно неестественный звук.

Собственно, я еще не завершил свои завывания, когда обратил внимание на того, кто находился в пентакле напротив, — и запнулся на полуслове. Жуткий вопль превратился в невнятное бульканье, взмыл на пару октав вверх и завершился пронзительным визгом, в конце которого явственно ощущался вопросительный знак. Старательно вздыбившийся демон как стоял, уперев крылья в боки и щелкая бичами, так и застыл в неудобной позе, выпятив пятую точку. Крылья поникли, бичи бессильно повисли. Густое облако серы собралось в робкий ручеек и скромно утекло куда-то прочь между моих копыт.

Короче, я застыл и уставился на своего визави.

— Да ладно тебе, — ядовито заметила девушка. — Не строй из себя идиота. Тебя что, никогда раньше не вызывали женщины?

Демон поднял толстенный палец и поправил упавшую челюсть.

— Вызывали, но…

— Без «но», пожалуйста. Не майся дурью.

Из пасти демона высунулся раздвоенный язык, в точности такой же, как его хвост, и облизнул пересохшие губы.

— Но… но… Минуточку…

— И что это за кошмарная внешность, а? — продолжала девушка. — Столько шуму! Столько вони! А к чему все эти морщины, складки и бородавки? Что ты пытаешься доказать? — Ее глаза сузились. — Ты словно бы стремишься компенсировать какие-то свои слабости!

— Послушай, — начал я, — это испытанный, традиционный облик, в котором…

— Забудь про традиции! Почему ты голый?

— Голый? — слабо проблеял я. — Как правило, в этом обличье я не утруждаю себя одеждой…

— Мог бы хоть шорты надеть, по крайней мере! Вид у тебя совершенно непристойный.

— Мне кажется, шорты с крыльями не сочетаются… — Демон нахмурился и поморгал. — Погоди, речь не об этом!

— Кожаные бриджи — вполне сочетаются! Если взять кожу под цвет крыльев.

Я не без труда собрался с мыслями.

— Стоп! К черту одежду! Вопрос не в этом… вот в чем вопрос: что тут делаешь ты, а? Ты вызываешь — меня! Ничего не понимаю! Все не так!

От растерянности я даже перестал пытаться пустить в ход все проверенные временем страшилки. Могучий демон съежился, уменьшился в росте — к немалому облегчению моей израненной сущности — и, померцав, поудобнее устроился в пентакле. Кожистые крылья сделались двумя выступами на лопатках, хвост втянулся и исчез из виду.

— А что не так-то? — осведомилась девица. — Это всего лишь обычные отношения господина и слуги, о которых ты мне рассказывал, когда мы встречались в прошлый раз. Ну, ты знаешь: я — госпожа, ты — раб. Я — приказываю, ты — беспрекословно повинуешься. Ну что, вспомнил, как это работает?

— Такой хорошенькой мордашке сарказм точно не идет, — сказал я. — Так что можешь сколько угодно распространяться на ту же тему. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты не волшебница!

Она мило улыбнулась и обвела рукой комнату, где мы находились.

— Да ну? И чем же это я не волшебница?

Удобно устроившийся демон оглянулся налево. Удобно устроившийся демон оглянулся направо. Что самое неприятное, она была в чем-то права. Вот он я, заточенный в пентакле. Вот она, в пентакле напротив. А вокруг — привычные детали интерьера: канделябры, чаши с благовониями, кусочки мела, толстая книга на столе. В остальном комната была пуста — даже занавесок на окне не было. Высоко в небе сияла большая круглая луна, заливавшая наши лица серебристым светом. Если не считать небольшого ровного помоста в центре комнаты, где были вычерчены руны и пентакли, остальной пол состоял из покоробленных, неровных досок. Кроме розмарина, пахло в комнате в основном сыростью, запустением и разнообразными грызунами. Пока что все выглядело абсолютно обыкновенным. Я уже тысячу раз видел это унылое зрелище — все, что менялось, это вид из окна.

Но меня в данный момент интересовала та, кто меня вызвал, так называемая волшебница.

Китти Джонс. Вот она, передо мной. Прямо как живая — и вдвое более самоуверенная, чем обычно, стоит руки в боки, с ухмылкой шире дельты Нила. Именно такая, какой я изображал ее все это время, желая подразнить Мэндрейка*[53]. Ее длинные черные волосы теперь были обрезаны, так что едва прикрывали уши; и, может быть, лицо слегка осунулось по сравнению с тем, каким я его помнил. Однако сейчас она была в куда лучшей форме, чем тогда, когда я видел ее в последний раз, когда она ковыляла прочь, одержав победу над големом. Сколько же времени прошло с тех пор? Года три, не больше. Однако казалось, что для нее время каким-то образом шло по-другому: в глазах виднелось спокойствие, какое дает только честно заработанное знание*[54].

Все замечательно. Однако вызвать меня она никак не могла. Я это знал точно.

Карманный демон покачал головой.

— Это уловка, — медленно произнес я. Я огляделся, с точностью фехтовальщика прощупывая взглядом каждый угол. — Настоящий волшебник где-то тут… он прячется…

Она усмехнулась.

— Что, думаешь, я его в рукаве держу? — Она даже встряхнула рукой для верности. — Не-а. Нету здесь волшебника. Быть может, ты, в свои почтенные лета, сделался забывчив, Бартимеус? Это ведь ты у нас обладаешь магическими способностями!

Я вознаградил ее достаточно демоническим взглядом исподлобья.

— Говори что хочешь, а здесь поблизости есть еще один пентакль… наверняка есть… меня уже пытались так надуть. Да вон, за той дверью хотя бы! — Я указал на единственный выход.

— Нет там никакого пентакля.

Я скрестил руки на груди. Все четыре.

— Там-то он и прячется!

Она мотнула головой, едва не рассмеявшись.

— Нет, честное слово!

— Докажи! Поди и открой эту дверь.

Тут она рассмеялась вслух.

— Выйти из пентакля? Это чтобы ты разорвал меня на кусочки? Спустись с небес на землю, Бартимеус!

Я скрыл свое разочарование, состроив обиженную мину.

— Ц-ц! Гнилая отмазка. Он там, это точно. Тебе меня не обмануть.

Ее лицо всегда было подвижным, как ртуть. Сейчас на нем отразилась скука.

— Мы тратим время зря. Может быть, это тебя убедит!

Она стремительно протараторила пять слогов. Из центра моего пентакля взметнулось сиреневое пламя и ударило меня в самое чувствительное место. Я подскочил до потолка, что отвлекло ее от моего жалобного вопля — по крайней мере, я рассчитывал, что это ее отвлечет. К тому времени, как я снова приземлился, пламя исчезло.

Она приподняла бровь.

— Может, тебе все-таки стоило надеть штаны? Я смерил ее долгим, пристальным взглядом.

— Тебе повезло, — сказал я, собрав все свое уязвленное достоинство, — что я решил не обращать этот Наказующий Укол против тебя. Ведь я знаю ваше имя, госпожа Джонс! Это обеспечивает меня защитой. Или ты в своих занятиях до этого еще не добралась?

Она пожала плечами.

— Да, я про это что-то слышала. Но подробности меня не интересуют.

— Вот я и говорю, что ты не волшебница. Волшебники как раз одержимы подробностями. Только благодаря этому они и остаются в живых. Я просто не понимаю, как ты уцелела после всех этих вызываний.

— Каких еще вызываний? Ты первый, кого я вызываю в одиночку.

Невзирая на подпаленную задницу, от которой потихоньку распространялся аромат подгоревшего тоста, демон изо всех сил старался, пусть и запоздало, сделать вид, что он контролирует ситуацию. Однако это новое сообщение снова сбило его с толку*[55]. На языке у меня вертелся очередной жалобный вопрос, однако я предпочел оставить его непроизнесенным. Это было бессмысленно. С какой стороны ни посмотри, все здесь не сходилось. Так что я решил пустить в ход новую, невиданную прежде стратегию: я промолчал.

Похоже, этот хитрый ход застал девчонку врасплох. Подождав несколько секунд, она поняла, что продолжать разговор придется ей. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоить нервы, и заговорила.

— Вообще-то ты совершенно прав, Бартимеус, — сказала она. — Слава богу, я действительно не волшебница. И это вызывание — первое и единственное, которое я намерена осуществить. Я задумала это еще три года назад.

Она снова перевела дух и умолкла в ожидании. Мне в голову пришла еще дюжина вопросов*[56]. Но я снова промолчал.

— Для меня это только средство для достижения моей цели, — продолжала Китти. — Меня не интересует то, к чему обычно стремятся волшебники. Можешь не тревожиться на этот счет.

Снова пауза. Заговорил ли я? Нет. Мои уста оставались сомкнутыми.

— Ничего из этого мне не надо, — сказала девушка. — Ни богатства, ни власти над миром. Я все это презираю.

Что ж, моя стратегия приносила плоды, хотя и со скоростью черепахи, передвигающейся в свинцовых башмаках. Я мало-помалу получал объяснение.

— И уж конечно, я не хочу порабощать плененных духов, — жизнерадостно добавила она. — Если ты так думаешь.

— Ах, не хочешь порабощать духов?

Тут и конец моей стратегии — но, с другой стороны, я ведь промолчал больше минуты, а это само по себе уже рекорд. Уменьшившийся демон бережно ощупал пострадавшее место, выразительно охая и ахая.

— В таком случае у тебя очень странная манера не порабощать. Мне больно, между прочим!

— Я просто хотела доказать, что ты ошибаешься, — сказала она. — Послушай, не мог бы ты этого не делать? Ты сбиваешь меня с мысли.

— А что я делаю-то? Я только пощупал…

— Вижу я, что ты там пощупал. Просто не делай этого, и все. Да, кстати, и не мог бы ты превратиться во что-нибудь другое? А то это воплощение очень уж уродливое. Я думала, у тебя больше вкуса.

— Это — уродливое? — Я присвистнул. — Ты, похоже, и в самом деле вызывала не так много духов, а? Ну ладно, так и быть — раз уж ты такая чувствительная, прикрою я свой срам.

И принял свой излюбленный облик. Птолемей подходил мне: мне было удобно в его обличье, — и девушке он тоже подходил, поскольку обожженные части тела оказались прикрыты набедренной повязкой.

Как только я превратился в Птолемея, глаза у нее вспыхнули.

— Да! — прошептала она. — Вот оно!

Я взглянул на нее, прищурившись.

— Прошу прощения, могу я чем-нибудь помочь?

— Нет-нет, ничего. Просто… просто эта внешность куда лучше.

Тем не менее она разволновалась, у нее перехватило дыхание, и ей потребовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки. Я уселся на пол, скрестив ноги, и принялся ждать.

Девушка тоже села. Она отчего-то вдруг расслабилась. Еще минуту назад она говорила медленно и неуклюже, а теперь слова так и хлынули бурным потоком.

— Так вот, Бартимеус, выслушай меня хорошенько, — говорила она, подавшись вперед и барабаня пальцами по полу.

Я пристально следил за ее руками — просто на всякий случай, вдруг она коснется меловой линии или, быть может, слегка размажет ее… Нет, конечно, мне было интересно, что она собирается сказать, но упускать возможность освобождения я тоже был не намерен.

Птолемей оперся подбородком на сцепленные пальцы.

— Валяй, выкладывай. Я слушаю.

— Хорошо. Ой, я так рада, что все так хорошо вышло! — Она раскачивалась взад-вперед, чуть ли не обнималась сама с собой от радости. — Я почти не смела надеяться, что у меня получится. Мне столькому пришлось научиться — ты себе просто не представляешь! Хотя… ну, может, и представляешь, — признала она, — но, знаешь, выучить все это с нуля было не так-то просто.

Мои темные глаза недоверчиво сощурились.

— Так ты научилась всему этому за три года?

Я был впечатлен — но мне все-таки не верилось.

— Ну да, я начала учиться вскоре после того, как встретилась с тобой. Сразу, как сделала себе новые документы. Я смогла посещать библиотеки, брать там книги по магии…

— Но ты же ненавидишь волшебников! — выпалил я. — Ты ненавидишь все, чем они занимаются! И нас, духов, ты тоже ненавидишь! Ты мне это сказала в лицо — и не могу не отметить, что меня это серьезно задело. Что же случилось такого, что заставило тебя вызвать одного из духов?

— Ну, мне нужен был не просто какой-нибудь старый демон, — сказала она. — Я, собственно, затем и училась все это время, затем и изучала эти… эти гнусные приемчики, чтобы вызвать тебя.

— Меня?

— Тебя это удивляет?

Я гордо вытянулся.

— Нет-нет, нисколько. И что же тебя так во мне привлекло? Видимо, моя выдающаяся личность? Или моя блестящая манера вести беседу?

Она хихикнула.

— Ну нет, конечно же, не личность! Но да, дело именно в беседе — именно наш с тобой разговор захватил мое воображение.

По правде говоря, этот разговор я и сам помнил неплохо. С тех пор прошло три года, но теперь казалось, что гораздо больше: ведь это произошло в те времена, когда мой вечный хозяин Натаниэль был еще угрюмым аутсайдером, отчаянно добивающимся признания. Именно в разгар истории с големом, когда в Лондоне хозяйничали одновременно глиняный монстр и африт Гонорий, мой путь вторично пересекся с путем Китти Джонс. Тогда на меня произвели впечатление сила ее личности и ее отчаянный идеализм — качества, весьма редко встречающиеся у волшебников, а тем более одновременно. Она была простолюдинка — малообразованная, не знающая ничего о том, как на самом деле устроен ее мир, но тем не менее готовая бросить вызов этому миру и надеющаяся изменить его к лучшему. И более того: она рискнула жизнью, чтобы спасти жизнь своему врагу, презренному подонку, недостойному даже лизать ее башмаки*[57].

Да, она произвела на меня впечатление. И на моего хозяина тоже, если уж на то пошло.

— Так тебе понравилось то, что ты услышала, а? — усмехнулся я.

— Все эти твои разговоры об империях, которые возникают и рушатся, заставили меня призадуматься, Бартимеус. Главное, ты сказал, что нужно искать общие тенденции, и я знала, что нужно их найти.

Говоря это, она ткнула пальцем в пол — почти в красную меловую линию. Близко, очень близко.

— Ну вот, я и стала искать, — просто сказала она.

Птолемей поправил краешек набедренной повязки.

— Это все очень хорошо, но тем не менее не имеет никакого отношения к тому, чтобы жестоко вырвать ни в чем не повинного джинна оттуда, где он мирно отдыхал. Моя сущность отчаянно нуждается в восстановлении. Мэндрейк продержал меня в рабстве, — я быстренько посчитал на пальцах рук и ног, — в течение шестисот восьмидесяти трех суток из последних семисот. И это на мне отразилось, притом довольно сильно. Я как яблоко со дна бочонка: на вид сладкое и красивое, а внутри — сплошная гниль. А ты выдернула меня оттуда, где я мог исцелиться.

Китти склонила голову набок и пристально смотрела на меня из-под бровей.

— В смысле, из Иного Места.

— Это одно из его названий.

— Ну, извини, что потревожила тебя. — Она сказала это так, как будто всего-навсего разбудила меня, когда я ненадолго прикорнул. — Но я даже не была уверена, что смогу это сделать. Я боялась, что мои навыки еще недостаточно отработаны.

— С твоими навыками все в порядке, — сказал я. — Отличные навыки. И это заставляет меня задать главный вопрос: как ты научилась тому, чтобы вызвать меня?

Китти скромно пожала плечами.

— Это было не так трудно. Знаешь, что я думаю? Волшебники нарочно преувеличивали все эти сложности в течение многих лет, просто чтобы отвадить от этого дела простолюдинов. В конце концов, так ли уж много здесь требуется? Аккуратно провести несколько линий с помощью линейки, веревки и циркуля. Начертить несколько рун, выучить наизусть несколько слов. Сходить на рынок, купить кое-каких пряностей… Найти спокойное место, еще раз все повторить… И все, собственно.

— Нет, — сказал я. — Никто из простолюдинов прежде этого не делал, насколько мне известно. Это неслыханно. Тебе, должно быть, помогли. С языками, с рунами и кругами, с этой мерзкой смесью трав — со всем. Какой-то волшебник. Кто?

Девушка намотала прядь волос себе на ухо.

— Ну, уж его-то имя я тебе сообщать не собираюсь! Но ты прав. Мне действительно помогли. Но, само собой, не с этим вызыванием. Он думает, что я всего-навсего бескорыстно увлекаюсь магией. Если бы он узнал, чем я занимаюсь, его бы удар хватил.

Она улыбнулась.

— Сейчас он крепко спит двумя этажами ниже. Он довольно славный, на самом деле. Как бы то ни было, на это потребовалось время, но все оказалось не так сложно. Даже странно, что другие люди этого не пробовали.

Птолемей окинул ее пристальным взглядом из-под опущенных век.

— Большинство людей, — многозначительно сказал я, — несколько опасаются того, кто может явиться на зов.

Девушка кивнула.

— Это верно. Но все не настолько страшно, если ты не боишься того демона, которого собираешься вызвать.

— Чего-о?! — встрепенулся я.

— То есть, я знаю, что, если неправильно произнести заклинание, или неверно начертить пентакль, или допустить еще какую-нибудь ошибку, может случиться нечто ужасное. Но ведь все эти ужасы более или менее зависят от того демона, — ой извини, я хотела сказать «джинна», — от того джинна, о котором идет речь. Разве нет? Если бы это был какой-нибудь древний африт, совершенно мне не знакомый, я бы, конечно, немного тревожилась, на случай, если мы вдруг не сойдемся характерами. Но ведь мы с тобой уже знакомы, верно? — Она обворожительно улыбнулась мне. — И я знала, что ты не причинишь мне вреда, если я допущу какую-нибудь мелкую промашку.

Я следил за ее руками — они опять жестикулировали в непосредственной близости от красной меловой линии…

— В самом деле?

— Ага. В смысле, мы ведь в прошлый раз вроде как действовали заодно, разве нет? Ну тогда, с этим големом. Ты сказал мне, что надо делать. Я это сделала. Прекрасный пример сотрудничества.

Птолемей потер уголки глаз.

— Тогда все было немножко иначе, — вздохнул я. — Боюсь, придется тебе объяснить на пальцах, в чем разница. Три года назад оба мы были под каблуком у Мэндрейка. Я был его рабом, ты — его жертвой. У нас были общие интересы: ускользнуть от него и выжить.

— Вот именно! — воскликнула она. — И мы…

— Больше между нами ничего общего не было, — невозмутимо продолжал я. — Да, действительно, мы немного поболтали. Да, действительно, я кое-что сообщил тебе об уязвимом месте голема, — в чисто научных целях, чтобы посмотреть, на какие глупости может толкнуть тебя твоя дурацкая совесть. Глупость действительно была зрелищная.

— Я не согласна с тем, что…

— Если ты разрешишь мне добавить еще пару слов, — продолжал я, — яхотел бы указать на то, что разница между нынешней и тогдашней ситуацией — просто колоссальная. Тогда оба мы были жертвами волшебников. Согласна? Во-от. А теперь один из нас — конкретно, moi*[58], — я ткнул себя в голую смуглую грудь, — по-прежнему жертва, по-прежнему раб. А что касается другого… она перешла на другую сторону.

Она покачала головой.

— Нет.

— Она сделалась перебежчицей…

— Я не…

— Подкралась сзади и подло нанесла удар в спину…

— Бартиме…

— Вражеская пособница, подлая, хитрая, фальшивая предательница, которая позаботилась о том, чтобы продлить мои бесконечные годы рабства! Та, что без наущения и без принуждения взялась изучать гнусную науку магию! В пользу Натаниэля и прочих можно сказать хотя бы то, что у них не было выбора. Большинство из них сделали волшебниками прежде, чем они доросли до сознательного возраста и получили возможность осознать, насколько низкое это ремесло! Но ты — ты могла бы избрать любой из десятка достойных путей. А вместо этого ты решила поработить Бартимеуса, Сакара аль-Джинни, Серебряного Пернатого Змея, ирокезского стража с волчьей пастью! И ты в гордыне своей полагаешь, будто я не причиню тебе вреда! Так вот, да будет вам известно, барышня, что вы меня недооцениваете, и это сулит вам немало бед! Мне ведома тысяча уловок, у меня в запасе сотня смертельных приемов! Я способен… Уй-я!

Разгорячившись, я иллюстрировал свое выступление достаточно бурной жестикуляцией и в порыве чувств ткнул пальцем в красную меловую линию своего пентакля. Раздался хлопок, посыпались желтые искры, и моя сущность получила отпор: меня отшвырнуло вверх и назад, я полетел кубарем и судорожно задрыгал ногами, чтобы не пересечь линию с противоположной стороны.

С ловкостью, порожденной опасностью, я сумел остановиться и рухнул на пол. Лицо у меня почернело, набедренная повязка лопнула.

Девушка обратила внимание на последнее и неодобрительно скривила губы.

— Ц-ц! — сказала она. — Мы возвращаемся к тому, с чего начали.

Я встал и тактично поправил обрывки повязки.

— Сути дела это не меняет. Призвав меня, ты изменила наши роли. Теперь между нами не может быть ничего, кроме ненависти.

— Ерунда, — сказала она. — Как еще я могла с тобой встретиться? Я не собираюсь тебя порабощать, идиот. Я хотела кое-что с тобой обсудить, как равная с равным.

Я вскинул брови — точнее, то, что от них осталось.

— Вряд ли это осуществимо. Что может обсуждать постельный клоп со львом?

— Слушай, прекрати выпендриваться. Кстати, кто такой Натаниэль?

Я растерянно заморгал, глядя на нее.

— Кто? Первый раз слышу.

— Ты только что упомянул о каком-то Натаниэле.

— Нет-нет, ты, должно быть, ослышалась!

И я поспешно сменил тему.

— В любом случае, сама идея смехотворна. Равенство между людьми и джиннами невозможно. Ты молода и неразумна, так что мне, возможно, следует быть к тебе снисходительнее, но ты в самом деле заблуждаешься. За последние пять тысяч лет я имел дело с сотнями хозяев, и независимо от того, на чем были вычерчены их пентакли, на песке пустыни или на степном вытоптанном дерне, между мной и теми, кто меня вызывал, неизменно возникала лютая, непримиримая вражда. Так всегда было. Так всегда будет.

Последние слова я произнес внушительным, громовым голосом, не допускавшим никаких возражений. В пустой комнате они раскатились гулким эхом. Девчонка пригладила волосы.

— Чушь собачья, — сказала она. — А как насчет вас с Птолемеем?

Китти

15

Китти сразу поняла, что ее теория подтверждается. Поняла по реакции джинна. С того момента, как его шарахнуло пентаклем, египетский мальчик стоял к ней лицом, выпятив грудь и подбородок, оживленно жестикулируя, чтобы подчеркнуть свои глубокомысленные высказывания, и время от времени поправляя набедренную повязку. Однако как только она упомянула имя Птолемея, вся его бравада и бурные эмоции куда-то делись. Он внезапно сделался совершенно неподвижен: лицо застыло, тело окаменело, точно у статуи. Двигались только глаза: медленно, чрезвычайно медленно, зрачки повернулись и уставились прямо на нее. Глаза мальчишки всегда казались темными — но теперь они сделались абсолютно черными. Сама того не желая, Китти заглянула в них. Это было все равно что смотреть в чистое ночное небо: черное, холодное, бесконечное, с крошечными искорками звезд, далекими и недостижимыми… Это было жутко, но прекрасно — Китти потянуло туда, как ребенка к распахнутому окну. Она благоразумно сидела в центре своего пентакля. Теперь же она наполовину распрямила ноги и подалась вперед, опершись на руку, вторую руку протянув вперед, навстречу этим глазам, их одиночеству и пустоте. Кончики ее пальцев дрожали над границей ее круга. Она вздохнула, поколебалась, потянулась дальше…

Мальчик моргнул, его веки на миг сомкнулись, точно у ящерицы. Это разрушило чары. У Китти побежали по спине мурашки, она отдернула руку и съежилась в центре круга. На лбу у нее выступили крупные капли пота. Но мальчик не шелохнулся.

— И что же ты обо мне знаешь — или думаешь, что знаешь? — произнес голос.

Голос звучал отовсюду — негромко, но очень близко. Этот голос не был похож ни на один из голосов, что ей доводилось слышать прежде. Он говорил по-английски, но со странным выговором, как будто говорящему этот язык был незнаком и чужд. Он казался близким и, одновременно, отстраненным, как будто обращался к ней из немыслимой дали.

— Что ты знаешь? — повторил голос еще тише. Губы джинна оставались неподвижны, черные глаза не отрываясь смотрели на нее. Китти пригнулась к самому полу, дрожа и стиснув зубы. Что-то в этом голосе приводило ее в трепет, но что? Он не звучал ни грозно, ни гневно. Но это был властный голос откуда-то издалека, голос, наделенный немыслимым могуществом, и в то же время — голос ребенка.

Китти потупилась и молча помотала головой, не отрывая взгляда от пола.

— ГОВОРИ!

Теперь в голосе звучал гнев; вместе с этим возгласом в комнате раздался мощный удар грома, от которого зазвенели стекла в рамах, половые доски пошли рябью и со стен посыпались куски сгнившей штукатурки. Дверь захлопнулась (хотя Китти ее не открывала и не видела, как она открылась), стекла в окне вылетели. Одновременно с этим в комнате поднялся сильный ветер. Он закружился вихрем вокруг нее, все стремительнее и стремительнее, так что чаши с розмарином и веточками рябины взмыли в воздух и разбились о стены, подхватил книгу и канделябры, сумку, горшки и ножи Китти и понес их по комнате, то выше, то ниже, свистя и завывая, все быстрее и быстрее, пока они не расплылись и не слились в одну неясную полосу. Вот уже и стены пришли в движение, оторвавшись от своих оснований на полу и присоединившись к безумной пляске, роняя на лету кирпичи, все быстрее и быстрее вращаясь под потолком. И вот наконец потолок сорвало, и вверху раскинулась бездонная пропасть ночного неба, с вращающимися звездами и луной и облаками, растянувшимися в бледные полосы, разметанные во всех направлениях, пока во всем мире не осталось всего две неподвижных точки: Китти и мальчик в своих кругах.

Китти зажала глаза руками и спрятала голову между колен.

— Пожалуйста, прекратите! — вскричала она. — Пожалуйста!

И вихрь улегся.

Китти открыла глаза — и ничего не увидела. Она забыла отнять руки от лица.

Она медленно и мучительно подняла голову и опустила руки. Комната была такой же, как и прежде, точно такой же, как была всегда: дверь, книга, канделябры и окно, стены, потолок, пол; за окном — ясное небо. Все было спокойно — кроме… Мальчик в кругу напротив зашевелился — медленно-медленно согнул ноги, а потом сел, как будто силы вдруг оставили его. Глаза у него были закрыты. Он устало провел рукой по лицу.

Потом взглянул на Китти — и, хотя его глаза оставались темными, прежней пустоты в них уже не было. И когда он заговорил, его голос снова сделался нормальным, только звучал устало и печально.

— Если собираешься вызывать джинна, — сказал он, — имей в виду, что вместе с ним ты вызываешь всю его историю. И разумнее будет твердо придерживаться настоящего, иначе неизвестно, что ты можешь вытащить из прошлого.

Китти с большим трудом заставила себя сесть прямо и посмотреть ему в лицо. Волосы у нее были влажны от пота. Она пригладила их и вытерла лоб.

— Не обязательно было это делать. Я просто упомянула…

— Имя. Тебе следовало бы знать, на что способны имена.

Китти прокашлялась. Первый приступ страха отступал, быстро сменяясь желанием разрыдаться. Китти преодолела его.

— Если ты так стремишься оставаться в настоящем, — осведомилась она, с остервенением пытаясь проглотить комок в горле, — то почему ты так настойчиво принимаешь… его облик?

Мальчик нахмурился.

— Что-то у тебя сегодня воображение разыгралось, Китти. С чего ты взяла, что я принимаю чей-то облик? Я даже теперь, в ослабленном состоянии, могу выглядеть так, как пожелаю.

Он, не двигаясь с места, снова сменил облик: раз, другой, еще и еще раз, становясь все причудливее и кошмарнее, при этом сидя все в той же позе в центре круга. Под конец он сделался чем-то вроде огромного грызуна, толстого и пушистого. Грызун сидел, скрестив задние лапы, а передние возмущенно сложив на груди.

Китти и глазом не моргнула.

— Да, но обычно ты не разгуливаешь в образе гигантского хомячка, — отрезала она. — В конце концов ты всегда превращаешься в одного и того же смуглого мальчика в набедренной повязке. Почему? Потому что этот мальчик тебе не безразличен. Это очевидно. Это кто-то важный из твоего прошлого. И мне оставалось только выяснить, кто именно.

Хомяк лизнул розовую лапку и пригладил пучок шерсти за ухом.

— Я не собираюсь признавать, что в этих далеко идущих выкладках есть хоть капля правды, — сказал он. — Но мне все же любопытно. И что ты стала делать? Этот мальчик мог быть кем угодно.

Китти кивнула.

— Это правда. Вот как все было. После того как мы расстались с тобой в прошлый раз, мне понадобилось поговорить с тобой снова. Все, что я знала о тебе, было твое имя — или одно из имен: Бартимеус. Это было не так уж много, поскольку я даже не знала точно, как оно пишется. Но я знала, что, если долго искать, рано или поздно я найду тебя где-нибудь в исторических записях. И когда я начала учиться, я всюду искала упоминания о тебе.

Хомяк скромно кивнул.

— Думаю, долго тебе искать не пришлось. Должно быть, упоминаниям о моих подвигах несть числа.

— Ну, вообще-то у меня ушел почти год на то, чтобы найти хотя бы мимолетное упоминание. В библиотечных книгах то и дело упоминалось множество разных других демонов. Часто попадался Ноуда Грозный, африт по имени Чу, и еще кто-то по имени Факварл тоже был известен в десятке разных государств. И вот наконец попался мне и ты — тебя мимоходом упомянули в примечании.

Шерсть на хомяке встала дыбом.

— Что-о? Ты в каких книжках смотрела? В ваших библиотеках, небось, все приличные труды изъяты! Мимоходом! В примечании!

И он еще некоторое время что-то возмущенно бормотал себе в шерсть.

— Понимаешь, в чем проблема, — поспешно объяснила Китти, — тебя ведь не всегда называли Бартимеусом, так что даже когда о тебе рассказывали очень много, я просто не могла определить, что это ты. Но то примечание мне помогло, потому что в нем имя, которое я знала — Бартимеус Урукский, — было связано с двумя другими: Сакар аль-Джинни (так тебя звали в Персии, да?) и Ваконда алгонкинов. После этого упоминания о тебе стали попадаться мне немного… ну, в смысле, намного чаще. И мало-помалу дело пошло. Я сумела кое-что разузнать о твоих поручениях и приключениях и выяснила имена некоторых твоих хозяев, что было тоже весьма интересно.

— Ну, надеюсь, ты осознала, с кем имеешь дело! — сказал хомяк. Он все еще дулся.

— Разумеется! — сказала Китти. — Еще как! Ты в самом деле беседовал с царем Соломоном?

— Ну да, ну да, так, немного потолковали, — буркнул хомяк. Однако, похоже, он все-таки слегка смягчился.

— И все это время, — продолжала Китти, — я обучалась вызыванию. Мой наставник был довольно медлителен, а я и того медлительней. Мне было страшно, но постепенно я дошла до той стадии, когда почувствовала, что, наверное, смогу вызвать тебя. Но я по-прежнему не знала ничего об этом мальчике, а это было жаль, потому что я понимала, как он для тебя важен. И тут вдруг я напала на след! Я узнала твое египетское имя — Рехит — и через него вышла на волшебника Птолемеуса!

Она сделала паузу и торжествующе улыбнулась.

— Ну и что это тебе дало? — спросил хомяк. — У меня были сотни хозяев, и независимо от того, на чем были вычерчены их пентакли, на песке пустыни или на степном вытоптанном дерне, лютая, непримиримая вражда…

— Да-да! — Китти замахала руками, заставляя хомяка умолкнуть. — Я еще не договорила. В одном источнике упоминалось о тесной связи между этим Птолемеусом и его рабами. Там говорилось также, что он умер еще ребенком. Вот тогда мне и стало все ясно. Тогда я и поняла, кому принадлежит твой излюбленный облик.

Хомяк деловито чистил коготь у себя на лапе.

— И какие же подробности, — непринужденно поинтересовался он, — сообщались в этом источнике об отношениях между джинном и мальчиком? Я чисто из интереса спрашиваю, сама понимаешь.

— Да немного говорилось, — призналась Китти. — На самом деле никаких подробностей там не было. По-моему, об этом Птолемеусе как человеке сейчас вообще мало что известно. Но некоторые его труды сохранились, насколько я понимаю. Там еще упоминалось нечто под названием «Врата Птолемея», что бы это ни…

Она осеклась. Хомяк смотрел в окно, на полуночную луну. Наконец он снова посмотрел на Китти, а пока поворачивал голову, опять принял знакомый облик мальчика-мага, Птолемея Александрийского.

— Довольно, — сказал мальчик. — Чего ты хочешь от меня?

Теперь, когда догадка подтвердилась, Китти обнаружила, что ее восприятие облика джинна совершенно переменилось. Странно и тревожно было сознавать, что она видит перед собой настоящего мальчика, который уже тысячу лет как умер. Прежде она считала эту внешность всего лишь маской, личиной, одной иллюзией из многих. Но теперь, по-прежнему сознавая, что это всего лишь маска, она невольно ощущала присутствие кого-то очень древнего. В том, что демон воспроизводит мальчика совершенно точно, Китти не сомневалась: она впервые обратила внимание на две родинки на тонкой смуглой шее, бледный шрамик на подбородке, выпирающие косточки на локтях тонких рук. Такая верность малейшим деталям могла быть только плодом подлинной преданности, может быть, даже любви.

И, осознав это, Китти исполнилась уверенности, которая помогла ей продолжить.

— Ладно, — сказала она, — сейчас объясню. Но сперва я хочу еще раз подчеркнуть: я не собираюсь тебя порабощать. Что бы ты ни ответил, я тебя отпущу.

— Чрезвычайно любезно с твоей стороны, — сказал мальчик.

— Все, чего я хочу, — это чтобы ты внимательно выслушал то, что я скажу.

— Ну что ж, если ты наконец объяснишь, в чем дело, я, быть может, и попытаюсь тебя выслушать.

Джинн сложил руки на груди.

— Но должен тебе сказать, что одна вещь говорит в твою пользу, — задумчиво продолжал он. — За все века моего рабства ни один — ни единый! — волшебник не заинтересовался этим обликом настолько, чтобы расспросить меня о нем. И зачем бы? Я ведь демон, а значит, злокознен и враждебен. Если я что-то делаю, значит, хочу причинить зло или отвести глаза. Они все боятся меня и заботятся только о самосохранении, а потому никогда не расспрашивают меня обо мне. А тебе вот стало интересно. Ты постаралась разузнать обо мне. Не могу сказать, что это было умно — ведь ты всего лишь человек, — и все же ты неплохо постаралась. Так что давай, — он царственно взмахнул рукой, — выкладывай!

— Хорошо.

Китти устроилась поудобнее.

— Не знаю, заметил ты или нет, но в последнее время дела в Лондоне идут все хуже и хуже. Волшебники начинают терять власть. Простолюдинов отправляют на войну, торговля и ремесла хиреют. Народ нищает, а это ведет к недовольству — в некоторых городах уже начались мятежи. И все возмущаются из-за… из-за демонов.

— Все, как я предсказывал, когда мы с тобой разговаривали в прошлый раз, — ответил джинн. — Люди начинают замечать духов и заодно обнаруживают в себе устойчивость. Как только они поймут, на что способны, они начнут давать сдачи.

Китти кивнула.

— Но волшебники тоже в долгу не остаются: полиция закручивает гайки, повсюду насилие, людей хватают и арестовывают, и даже хуже.

— Бывает, — сказал мальчик.

— Думаю, волшебники пойдут на все, лишь бы только остаться у власти, — продолжала Китти. — Сейчас среди простолюдинов возникло множество тайных обществ, но все они слабы и разрознены. Ни у кого нет достаточно сил, чтобы противостоять правительству.

— Ну, это придет, — сказал джинн. — Со временем.

— Но сколько времени на это потребуется? Вот в чем вопрос-то!

— Тебе точно или примерно? — Мальчик склонил голову набок, призадумался. — Думаю, еще пары поколений хватит. Скажем, лет пятьдесят. За это время людей с врожденной устойчивостью станет достаточно много, чтобы успешно поднять восстание. Пятьдесят лет — совсем неплохой срок. Если повезет, ты еще увидишь, как это будет, когда сама уже станешь доброй бабусей, качающей на коленях пухлых внучат. Хотя на самом деле, — он вскинул руку, заставив Китти, издавшую возмущенный возглас, умолкнуть, — на самом деле я ошибся. Мой расчет был неверен.

— Это хорошо.

— Ты никогда не станешь доброй бабусей. Лучше будет сказать — «унылой и одинокой старой каргой».

Китти стукнула кулаком по полу.

— Пятьдесят лет — это слишком много! Кто знает, до чего волшебники додумаются к тому времени? Да вся моя жизнь пройдет! Может, я уже умру к тому времени, как наконец свершится революция.

— Это верно, — сказал мальчик. — Но я буду все еще здесь и все увижу. Я буду точно таким же, как теперь.

— Ну да, конечно! — рявкнула Китти. — Тебе хорошо!

— Думаешь? — Мальчик окинул себя взглядом.

Он сидел прямо, аккуратно скрестив ноги, на манер египетского писца.

— С тех пор как умер Птолемей, прошло две тысячи сто двадцать девять лет, — сказал он. — Ему было четырнадцать. Восемь мировых империй вознеслись и пали с тех пор, а я все еще ношу его облик. Как ты думаешь, кому из нас лучше?

Китти не ответила. Помолчав, она спросила:

— Зачем ты это делаешь? В смысле, принимаешь его облик.

— Потому что я дал себе слово, — сказал джинн. — Я показываю ему, каким он был. До того, как переменился.

— А я думала, он так и не вырос, — сказала Китти.

— Да, это правда. Он так и не вырос.

Китти открыла было рот, чтобы спросить, но потом покачала головой.

— Мы уходим от темы, — твердо сказала она. — Я не могу позволить себе ждать и смотреть, как волшебники продолжают творить зло. Жизнь слишком коротка. Действовать нужно прямо сейчас. Но мы — народ, простолюдины, — не можем спихнуть правительство в одиночку. Нам нужна помощь.

Мальчик пожал плечами.

— Возможно.

— Так вот, моя идея, точнее, мое предложение состоит в том, что джинны и прочие духи должны нам помочь, — сказала Китти. И выжидательно выпрямилась.

Мальчик уставился на нее.

— Чего-чего?

— Помогите нам. В конце концов, ты сам только что сказал: все мы тут жертвы, как джинны, так и простолюдины. Волшебники одинаково помыкают нами, как людьми, так и духами. Ну так вот. Надо объединиться и свергнуть их.

Лицо у мальчика сделалось каменное.

— Вот так вот взять и объединиться?

— Нет, конечно, это будет непросто. Но должен же быть какой-то способ! Например, если простолюдины, такие как я, могут вызывать таких могучих джиннов, как ты, почему мы не можем вместе выступить против правительства? Это все еще нужно хорошенько продумать и привлечь к этому гораздо больше де… духов, но зато на нашей стороне будет преимущество внезапности! А сражаться, будучи на равных, будет гораздо проще. Среди нас не будет ни рабов, ни хозяев. Нам не из-за чего будет враждовать, незачем будет пытаться застать друг друга врасплох. Мы сможем спокойно сотрудничать. Нас никто не остановит!

Теперь Китти снова подалась вперед, лицо у нее раскраснелось, глаза сверкали. Мальчик, казалось, тоже был захвачен ее воодушевлением. Во всяком случае, он долго молчал. Но наконец заговорил.

— Безумная, — сказал он. — Чудные волосы, чудная фигура, но при этом абсолютно сумасшедшая.

Китти передернула плечами от разочарования.

— Нет, ты только выслушай!..

— За все эти годы у меня перебывало немало безумных хозяев, — продолжал мальчик. — Видел я религиозных фанатиков, бичевавших себя терниями, императоров с мертвыми глазами, безрадостно совершавших массовые убийства, скупцов, жаждущих владеть горами золота. Бессчетное количество идиотов, терзавших себя и других… Вы довольно неприятные и извращенные создания. Должен признаться, Китти, что твое личное безумие менее вредоносно, чем у большинства сумасшедших, но тем не менее оно погубит тебя, да и меня тоже, если я не буду осторожен, так что мне придется быть с тобой откровенным. То, что ты предлагаешь, смешно и нелепо по тысяче причин, и, если я примусь перечислять их все, мы просидим тут до тех пор, пока Британская империя не падет сама по себе. Так что позволь мне выделить всего две из них. Ни один джинн, ни один африт, ни один марид, сокрушающий города, ни одна букашка, которая только и может, что кусаться и жалить, никогда, ни за что не «объединится», как ты изволила выразиться, ни с кем из людей. «Объединиться»… ну, знаете ли! Как ты себе это представляешь: что мы наденем одинаковые повязки, или что-нибудь в этом духе, и плечом к плечу ринемся в битву?

Мальчишка рассмеялся — хриплым, неприятным смехом.

— Нет! Мы слишком много страдали из-за людей, чтобы отнестись к кому-то из них как к союзнику.

— Вранье! — воскликнула Китти. — Еще раз повторяю: как насчет вас с Птолемеем?

— Он был такой один! — Мальчишка стиснул кулаки. — Он был единственный. И не впутывай его в это дело!

— Но он опровергает все, что ты говоришь! — крикнула Китти. — Конечно, большинство демонов переубедить будет трудно, но…

— Трудно? Да это просто невозможно!

— То же самое ты говорил про то, что я не могла вызвать тебя самостоятельно. Но я же смогла!

— Это здесь совершенно ни при чем. Дай-ка я объясню тебе одну вещь. Вот я тут сидел, мило с тобой беседовал, вел себя паинькой, как и подобает благовоспитанному джинну, — но все это время я следил за тобой, точно коршун, не высунешь ли ты хотя бы кончик пальца за пределы круга. И если бы ты это сделала, я бы набросился на тебя в мгновение ока, и тогда бы ты узнала, как на самом деле джинны относятся к людям, могу тебя заверить!

— Да ну? — фыркнула Китти. — Ну да, только вместо этого ты сам, как дурак, высунул палец за пределы круга — вон, аж юбочку порвал. В принципе, к этому и сводятся твои последние несколько тысяч лет. В одиночку ты ничего не добьешься, приятель!

— Ах вот как? — Мальчишка побагровел от ярости. — Ладно, тогда перейдем ко второй причине, по которой твой план — фуфло! Даже если бы я захотел тебе помогать, даже если бы еще сотня джиннов, почти столь же могущественных, как я, согласились бы со мной и возжелали бы встать на сторону мякинноголовых людишек, мы бы не смогли этого сделать. Потому что единственный способ, каким мы можем попасть на Землю, — это быть призванными. А это означает — лишиться свободы. Это сулит мучения. Это означает повиновение хозяину. Нет, в этом уравнении равенству нет места!

— Чушь, — сказала Китти. — Не обязательно все должно быть именно так.

— А как же иначе? Есть ли другие варианты? Любой вызов сковывает нас. Затем все это и задумывалось. Неужто вы станете искать способ спустить нас с поводка? С нашим-то могуществом? Неужели вы пойдете на то, чтобы предоставить нас нашей воле?

— Разумеется, — упрямо ответила Китти. — Если так надо — почему бы и нет?

— Да не сделаете вы этого! Ни за что на свете!

— Сделаю. При наличии взаимного доверия — сделаю, конечно.

— Да ну? Ну что ж, докажи. Вот прямо сейчас. Выйди из своего круга.

— Чего?!

— Чего слышала. Выйди, переступи через эти линии. Да-да, вон те самые. Ты говоришь о доверии — вот и давай испытаем его на деле. Окажись хотя бы на миг в моей власти. Посмотрим, рискнешь ли ты на деле выполнить то, о чем треплешься.

Говоря это, мальчишка вскочил на ноги, и Китти последовала его примеру секундой позже. Теперь они стояли в противоположных пентаклях, глядя друг на друга в упор. Китти закусила губу. Ее бросало то в жар, то в холод. Все пошло совсем не так, как она рассчитывала: Бартимеус отверг ее предложение и тут же бросил ей вызов. Ничего из этого она не предвидела. И что же теперь делать? Если она разрушит заклятие, выйдя из пентакля, Бартимеус исчезнет, да еще перед этим может уничтожить ее. Никакая устойчивость не помешает ему разорвать ее на куски. При одной мысли об этом Китти пробрала дрожь.

Она посмотрела в лицо давно умершего мальчика. Он улыбнулся ей улыбкой, которая явно задумывалась как дружелюбная, однако взгляд его оставался жестким и насмешливым.

— Ну? — спросил он. — И что?

— Ты же сам только что говорил, — осипшим голосом сказала Китти, — что ты сделаешь со мной, если я нарушу защиту. Ты сказал, что набросишься на меня в мгновение ока.

Улыбка дрогнула.

— Да ну, не обращай внимания. Я тебе просто лапшу на уши вешал. Тебе совсем не обязательно верить всему, что говорит тебе старина Бартимеус, верно ведь? Я все время прикалываюсь, ты же знаешь.

Китти ничего не ответила.

— Давай, — продолжал мальчишка, — я тебе ничего не сделаю. Доверься мне хотя бы на миг. Ты еще удивишься. Положись на меня.

Китти облизнула нижнюю губу пересохшим языком. Мальчишка улыбнулся еще шире прежнего. Он улыбался с таким усилием, что у него все лицо растянулось и напряглось. Китти опустила глаза, посмотрела на меловые линии на полу, на свою ногу, снова на линии…

— Это твой билет, — сказал мальчишка. Китти внезапно заметила, что забыла дышать, и шумно выдохнула воздух.

— Нет, — сказала она. — Нет. Это ничего не даст.

Темные глаза смотрели на нее в упор. Губы внезапно стянулись в ниточку.

— Ну, — кисло сказал джинн, — надо признаться, я особо и не рассчитывал.

— Тут дело не в доверии, — сказала Китти — и соврала. — Ты бы просто дематериализовался, и все. Ты ведь не можешь оставаться на Земле, если тебя не удерживает сила заклятия, а у меня сейчас не хватило бы сил вызвать тебя снова. Суть в том, — в отчаянии продолжала она, — что если бы ты и другие джинны объединились со мной, мы могли бы свергнуть волшебников и помешать им вновь вызывать вас. Если бы мы смогли их одолеть, вас бы больше никто никогда не вызывал.

Джинн фыркнул.

— Китти, у меня нет времени на фантазии. Прислушайся к себе — ты даже сама не веришь ни слову из того, что говоришь. Ладно, если это все, думаю, ты можешь меня отпустить.

И мальчишка повернулся к ней спиной.

Тут Китти охватил гнев. Перед ней, как наяву, всплыли воспоминания последних трех лет. Она вспомнила, каких неимоверных усилий стоило ей добиться того, чего она добилась. А теперь этот гордый и ограниченный дух с ходу отверг все ее идеи! Даже не дав себе труда как следует их обдумать. Ну да, конечно, следовало бы потщательнее проработать детали; многие вопросы оставались пока неразрешенными, но ведь очевидно, что они могли бы работать вместе и что без этого никак не обойтись! Китти хотелось разрыдаться, но она яростно задушила это малодушное желание и топнула ногой так, что пол задрожал.

— Ага, — рявкнула она, — значит, этот дурацкий египетский мальчишка был для тебя достаточно хорош, да? Ему-то ты доверился! А мне почему нет? Что такого он для тебя сделал, чего я сделать не могу? А? Или я — слишком низкое создание, чтобы услышать о столь великих деяниях?

Она была в безумном гневе, и презрение к этому демону разливалось у нее внутри, точно желчь.

Он не обернулся к ней. Лунный свет заливал его голую спину и руки-тростиночки.

— Ну, например, он последовал за мной в Иное Место.

Китти не сразу сумела выдавить:

— Но это же…

— Нет, это не невозможно. Этого просто никто не делает.

— Я тебе не верю.

— А тебе и не обязательно. А вот Птолемей поверил. Ему я тоже бросил вызов, требуя доказать, что он мне доверяет. И он доказал: он изобрел Врата Птолемея. Он прошел сквозь четыре стихии, чтобы найти меня. И заплатил за это свою цену, как он и предвидел. После этого… ну, если бы он предложил мне безумный союз простолюдинов и джиннов, я бы, наверное, и согласился. Наша связь не имела границ. Но ты… Нет, ты, конечно, хочешь добра, и все такое, но… Извини, Китти. Не выйдет.

Она смотрела ему в спину и молчала. Наконец мальчик повернулся. Его лицо было скрыто в тени.

— Того, что сделал Птолемей, не делал никто, — тихо произнес он. — Я не стал бы требовать этого ни от кого другого, даже от тебя.

— Это убило его? — спросила Китти. Он вздохнул.

— Нет…

— Тогда какую цену?..

— Моя сущность сегодня несколько уязвима, — перебил Бартимеус — Я был бы тебе признателен, если бы ты сдержала свое слово и отпустила меня.

— Сейчас отпущу. Но мне кажется, что ты можешь еще ненадолго остаться и поговорить. Если того, что сделал Птолемей, не делал еще никто, это не значит, что этого никто сделать не может. Может быть, просто никто не знает, что это за Врата такие.

Мальчишка коротко хохотнул.

— Да нет, все они об этом знают. Птолемей ведь написал о своем путешествии, и часть его записок уцелела. Он, как и ты, говорил немало ерунды о союзе между волшебниками и джиннами. Он надеялся, что и другие последуют его примеру, пойдут на тот же риск, что и он. И с тех пор некоторые действительно пытались это сделать, больше из алчности и жажды власти, чем потому, что разделяли его идеалы. Но им это на пользу не пошло.

— Почему же?

Тишина в ответ. Мальчишка отвернулся.

— Ну и ладно, не рассказывай! — воскликнула она. — Мне все равно. Я и сама могу прочитать записки Птолемея!

— Ах, так ты и древнегреческий успела выучить?

Лицо у Китти вытянулось. Он рассмеялся.

— Да ладно, не переживай, Китти. Птолемея давно нет в живых, а современный мир мрачен и сложен. Ничего ты сделать не сумеешь. Заботься о себе и постарайся выжить. Как делаю я. — Он потыкал себя пальцем. — Или, по крайней мере, пытаюсь. Мэндрейк меня только что едва не уморил.

Китти глубоко вздохнула. Внизу, в каком-нибудь забитом книгами уголке своей разваливающейся виллы, спал мистер Баттон. Он рассчитывает, что она с утра вскочит бодрая и веселая и побежит собирать для него новые материалы. А вечером она снова вернется в «Лягушку», помогать чинить стойку, разносить пиво безвольным простолюдинам… Теперь, когда тайный план, которому была посвящена вся ее жизнь, разлетелся вдребезги, эта жизнь казалась невыносимой.

— Не нужны мне твои советы, — хрипло произнесла она. — Ничего мне от тебя не нужно.

Мальчишка поднял глаза.

— Ну, извини, если я тебя немного обломал, — сказал он, — но надо же было открыть тебе глаза. Я бы советовал…

Китти зажмурилась и произнесла заклинание. Начала она немного неуверенно, но закончила скороговоркой — она внезапно ощутила новый прилив злости, и ей хотелось избавиться от него, покончить с этим.

Легкий порыв ветра коснулся ее лица, в нос ударил запах свечной гари, голос демона умолк. Китти не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что он исчез, а вместе с ним — целых три года ее надежд.

Натаниэль

16

На полпути домой от Квентина Мейкписа Джон Мэндрейк резко отдал приказ. Шофер выслушал, отсалютовал и развернулся посреди оживленной улицы. Они на полной скорости понеслись в Чизик.

Наступила ночь. Окна трактира «Лягушка» были темны и закрыты ставнями, дверь заперта на засов. На крыльце висело небрежно накорябанное объявление:

СЕГОДНЯ ПОХОРОНЫ СЭМА УЭББЕРА

У НАС ЗАКРЫТО

ОТКРОЕМСЯ ЗАВТРА

Мэндрейк несколько раз постучал, но никто не вышел. Над унылой, серой Темзой гулял порывистый ветер, на отмели морские чайки дрались из-за отбросов, оставленных приливом. Красный следящий шар во дворе мигнул, когда Мэндрейк уходил. Мэндрейк угрюмо взглянул в его сторону — и поехал обратно в центр Лондона.

Китти Джонс могла и подождать. А вот с Бартимеусом медлить было нельзя.

Все демоны лгут, все. Это неопровержимый факт. Так что, честно говоря, Мэндрейку не стоило бы так расстраиваться из-за того, что его раб не был исключением из общего правила. Однако когда Мэндрейк обнаружил, что Бартимеус утаил от него, что Китти Джонс выжила, он был глубоко потрясен.

Почему? Отчасти — из-за того образа давно умершей Китти, что сложился у него в душе. На протяжении этих лет ее лицо, ярко высвеченное изумлением и чувством вины, то и дело всплывало в его памяти. Она была смертельным врагом Мэндрейка и все же пожертвовала ради него жизнью. Этого поступка Мэндрейк понять не мог, однако его необычность, вкупе с юностью, отвагой и яростным вызовом в глазах Китти, придавала воспоминаниям противоречивое обаяние и заставляла сердце болезненно сжиматься. Эта девушка, опасный член Сопротивления, за которым он так долго охотился, где-то в тайных и укромных уголках его души превратилась в светлый, дорогой образ, прекрасный укор, символ, сожаление… Короче, в массу абстрактных вещей, весьма далеких от изначальной живой девушки.

Но если она жива?.. Мэндрейк ощутил всплеск боли. Уютное тайное святилище его души рассыпалось в прах, и Мэндрейка вновь охватило смятение и воспоминания о подлинном, грязном и запутанном прошлом. Волны гнева и неверия накатили на него. Китти Джонс была уже не сокровенным образом в глубине его души — она вернулась в мир. Мэндрейк чувствовал себя почти обездоленным.

И к тому же Бартимеус ему солгал. Зачем же он это сделал? Ну да, конечно, чтобы насолить своему хозяину — но этого явно недостаточно. Значит, затем, чтобы защитить Китти. Но это значит, что девушка небезразлична джинну, что между ними существует некая связь! Возможно ли это? Внутри себя Мэндрейк ревниво сознавал, что именно так оно и есть. И это понимание скользкой змеей свернулось где-то под ложечкой.

Причины, заставившие джинна солгать, определить было непросто, но само известие о том, что джинн солгал, пришло как нельзя более не вовремя: ведь Мэндрейк только что поставил под удар свою карьеру ради того, чтобы спасти жизнь слуге. Теперь ему жгло глаза при воспоминании об этом поступке. Он задыхался от мысли о том, каким дураком он себя выставил.

В полуночный час, в своем пустынном кабинете, он произнес заклинание. С тех пор как он отпустил лягушку, миновали ровно сутки. Он не знал, успела ли сущность Бартимеуса исцелиться как следует. Но ему было все равно. Он стоял, выпрямившись и застыв, непрерывно барабаня пальцами по столу. И ждал.

Пентакль остался холодным и пустым. Заклятие эхом отдавалось в голове Мэндрейка.

Он облизнул губы и попробовал еще раз.

В третий раз он пытаться не стал. Вместо этого он тяжело рухнул в свое кожаное кресло, стараясь подавить нараставшую в душе панику. Да, несомненно: демон уже в мире. Его вызвал кто-то другой.

Мэндрейк смотрел в темноту. Глаза отчаянно жгло. Он должен был это предвидеть! Кто-то еще из волшебников пренебрег риском погубить джинна и решил все же выяснить, что ему известно о заговоре Дженкинса. Кто именно — в сущности, не важно. Будь это Фаррар, Мортенсен, Коллинз или кто-то еще, Мэндрейку в любом случае ничего хорошего не светит. Если Бартимеус останется жив, он, несомненно, выдаст им настоящее имя Мэндрейка. Разумеется, выдаст! Он ведь уже один раз предал своего хозяина. А потом враги пришлют своих демонов, и Мэндрейк погибнет, одинокий и беззащитный.

Союзников у него не было. Друзей — тем более. Поддержки премьер-министра он лишился. Через два дня, если он останется жив, ему предстоит предстать перед судом Совета. Он один-одинешенек. Конечно, ему предлагал поддержку Квентин Мейкпис, но Мейкпис, по всей вероятности, не в своем уме. Этот его эксперимент, этот корчащийся пленник… Мэндрейка передернуло при одном воспоминании. Нет, если ему удастся спасти свою карьеру, надо будет что-то предпринять, чтобы прекратить эти нелепые действия. Но сейчас, конечно, не это главное.

Ночь шла. Мэндрейк сидел за столом и думал. Спать он так и не лег.

По мере того как шло время и накапливалась усталость, снедавшие его тревоги начинали терять отчетливость. Бартимеус, Фаррар, Деверокс и Китти Джонс, Совет, суд, война, безмерный груз ответственности — все это расплывалось, смешивалось и мелькало перед глазами. Мэндрейку отчаянно захотелось избавиться от всего этого, сбросить его, как мокрую и вонючую одежду, и отбежать подальше, хотя бы на минутку.

Ему пришла в голову мысль — внезапный, дикий порыв. Он достал свое гадательное зеркало и велел бесу найти одного человека. Бес выполнил приказ без труда.

Мэндрейк встал с кресла, испытывая страннейшее чувство. Что-то просачивалось из прошлого — похоже, что грусть. Это чувство выводило его из равновесия, но в то же время оно было приятным. Мэндрейк радовался ему, хотя оно и выбивало из колеи. Главное, что оно не было частью его нынешней жизни — оно не имело никакого отношения к деловитости и компетентности, к репутации или власти. Он не мог отделаться от желания повидать ее снова.

Рассвет: небеса свинцово-серы, тротуары потемнели и завалены листвой. Ветер свистел в ветвях деревьях и над голым шпилем военного обелиска в центре сквера. Женщина шла, пряча лицо в воротник. Когда она приблизилась, быстро шагая вдоль дороги, опустив голову, придерживая рукой шарф, Мэндрейк ее сперва даже не узнал. Она была меньше ростом, чем он помнил, волосы у нее были длиннее и слегка тронуты сединой. Но тут, откуда ни возьмись, в глаза бросилась знакомая деталь — сумочка, в которой она носила свои карандаши: старая, потрепанная, явно та же самая. Все та же сумка! Мэндрейк удивленно покачал головой. Он может купить ей новую — да что там, десяток таких сумочек, — если только она захочет!

Он ждал в машине, пока она почти поравнялась с ним — до последнего момента не мог решиться, стоит ли выходить ей навстречу. Ее ботинки разбрасывали листву, аккуратно обходили более глубокие лужи. Она шла быстро, потому что на улице было холодно и сыро. Еще немного — и она пройдет мимо…

Мэндрейк стал противен самому себе из-за этой нерешительности. Он открыл дверцу со стороны проезжей части, вышел, обошел машину и преградил женщине путь.

— Госпожа Лютьенс…

Она вздрогнула, ее глаза метнулись, оценивая его и элегантную черную машину, припаркованную у тротуара. Сделала еще два шага — и неуверенно остановилась. Она стояла и смотрела на него, одна рука висела вдоль тела, вторая по-прежнему придерживала шарф. Ее голос, когда она заговорила, звучал робко — и, как заметил Мэндрейк, довольно испуганно.

— Да?

— Можно вас на пару слов?

Он оделся более официально, чем обычно. Не то чтобы ему обязательно было нужно это делать, но ему хотелось произвести самое лучшее впечатление. Ведь когда она видела его в последний раз, он был всего лишь униженным мальчишкой…

— Что вам угодно?

Он улыбнулся. Она явно готовилась к обороне. Бог весть за кого она его приняла. За какого-нибудь чиновника, явившегося допрашивать ее о налогах…

— Просто поговорить, — сказал он. — Я узнал вас… и хотел… хотел спросить, быть может, вы меня тоже признаете?

Ее лицо было бледным, все еще встревоженным. Она, нахмурившись, вгляделась в него.

— Извините, — начала она, — я вас не… Ах да, узнаю. Натаниэль… — Она запнулась. — Но мне, наверное, не стоит называть вас этим именем.

— Да, его лучше забыть, — подтвердил он, изящно махнув рукой.

— Да…

Она стояла и изучала его: его костюм, его туфли, серебряное кольцо на пальце, но в первую очередь — его лицо. Она рассматривала его дольше, чем он ожидал, серьезно и пристально. Его удивило, что она не расплылась в улыбке и вообще не проявила особой радости. Ну да, конечно: он появился так неожиданно…

Мэндрейк прокашлялся.

— Я тут ехал мимо, увидел вас, и… Ну, столько времени прошло…

Она медленно кивнула.

— Да.

— И я подумал, что, может быть… Ну, как вы поживаете, госпожа Лютьенс? Как у вас дела?

— У меня все хорошо, — ответила она и спросила, как-то резко: — Есть ли у вас имя, которым вас можно называть?

Он поправил манжету, еле заметно улыбнулся.

— Теперь мое имя Джон Мэндрейк. Вы обо мне, возможно, слышали.

Она снова кивнула. На ее лице ничего не отразилось.

— Да. Разумеется. Значит, вы… неплохо устроились.

— Да. Я теперь министр информации. Уже два года как. Для всех это был изрядный сюрприз, я ведь еще довольно молод. Но мистер Деверокс все же рискнул назначить меня на этот пост, и вот, — он слегка пожал плечами, — я министр.

Он рассчитывал, что это вызовет несколько более бурную реакцию, чем еще один короткий кивок, однако госпожа Лютьенс оставалась внешне невозмутима. Мэндрейк добавил слегка недовольно:

— Я думал, вам будет приятно видеть, как далеко я пошел, после того… после того как мы виделись в последний раз. Тогда все очень… неловко вышло.

Он уже понимал, что говорит не то и не так. И с чего он завел разговор о своей должности, вместо того чтобы прямо выложить ей то, что у него на душе? Возможно, она потому держится так сухо и отстраненно? Он попытался начать заново:

— Я хотел сказать, что я вам благодарен. Я и тогда был вам признателен, и теперь остаюсь благодарен.

Она нахмурилась, покачала головой.

— Благодарны? За что? Я же ничего для вас не сделала.

— Помните, когда Лавлейс на меня набросился. Он меня избил, а вы пытались его остановить. Я так и не успел сказать…

— Ну да, как вы и сказали, очень неловко вышло. Но это все действительно было очень давно. — Она отбросила прядь волос со лба. — Так вы теперь министр информации? Значит, все эти листовки, которые раздают на остановках, — ваших рук дело?

— Да, это все я, — скромно улыбнулся он.

— Листовки, где рассказывается, какую замечательную войну мы ведем, и что только лучшие юноши идут в армию, и что долг настоящего мужчины — отправиться в Америку и сражаться за свободу и безопасность? Где говорится, что смерть — не слишком высокая плата за то, чтобы империя уцелела?

— Это немного чересчур сжато, но в целом — да, к этому все и сводится.

— Ну-ну. Да, вы и в самом деле далеко пошли, мистер Мэндрейк.

Она смотрела на него почти печально.

Было холодно. Волшебник сунул руки в карманы брюк и окинул взглядом пустынную улицу, ища, что бы сказать.

— Думаю, вы нечасто встречаетесь со своими бывшими учениками, — сказал он. — Ну, в смысле, когда они уже взрослые. Нечасто видите, какими они стали…

— Да, — согласилась она. — Я имею дело с детьми. А не со взрослыми, которыми они становятся.

— Вот именно.

Он взглянул на ее потрепанную сумку, вспомнил тусклое атласное нутро этой вещицы, с коробочками карандашей, мелков, перьев и китайских кисточек.

— Госпожа Лютьенс, вас устраивает ваша работа? — спросил он вдруг. — Я имею в виду, ваш заработок, ваше положение в обществе и тому подобное. Я почему спрашиваю — я ведь мог бы, знаете ли, найти вам другое место, если захотите. Я человек влиятельный и мог бы устроить вас на приличную работу. Например, стратегам в министерстве обороны требуются такие опытные люди, как вы, для промышленного выпуска пентаклей для американской кампании. Да хотя бы и в моем министерстве — мы ведь создали рекламный отдел, чтобы лучше доносить до народа то, что мы хотим сказать. Таким специалистам, как вы, у нас всегда рады. Неплохая работа, с допуском к секретной информации. Вы займете достаточно высокое положение…

— Говоря о «народе», вы, очевидно, имеете в виду простолюдинов? — уточнила она.

— Ну да, так мы называем их публично, — кивнул он. — Похоже, простолюдины предпочитают это слово. Разумеется, на самом деле это ничего не значит.

— Понятно, — сказала она очень сухо. — Вы знаете, нет. Большое спасибо, меня и так все устраивает. Наверняка ни один из ваших отделов не будет в восторге, если им подсунут такую старую простолюдинку, как я, и к тому же мне по-прежнему довольно-таки нравится моя работа. Но все равно спасибо, что предложили.

Она приподняла рукав пальто и взглянула на часы.

Волшебник всплеснул руками.

— Вы торопитесь! — воскликнул он. — Послушайте, хотите, я вас подвезу? Мой шофер доставит вас куда угодно. Вам не придется толкаться в автобусе или метро…

— Нет, благодарю вас. Вы очень добры. — Лицо у нее сделалось каменное.