/ Language: Русский / Genre:prose_classic / Series: Мастера остросюжетного детектива

На хвосте Техас

Джим Томпсон


Джим Томпсон. Дикий город Центрполиграф Москва 2000 5-227-00761-6 Jim Thompson Texas by the Tail

Джим Томпсон

На хвосте — Техас

Глава 1

Сладковато-приторный дымок от сигарет вперемешку с парами очень хорошего виски обволакивал четырех мужчин, из глоток которых периодически вырывались приглушенные ругательства. Это была последняя ночь всемирно известного родео, проводимого в Форт-Уэрте во время ярмарки и выставки скота, а номер, где находились мужчины, считался одним из лучших в отеле — сущая обдираловка, по мнению постояльцев, поскольку стоил тридцать долларов в сутки.

Пока один из них ставил на кон, Митч Корлей вытащил бумажник и принялся пристально рассматривать его содержимое через очки в старомодной стальной оправе. Здесь в Форт-Уэрте он работал под простака, выдавая себя за богача из захудалого городишка — этакая большая лягушка из маленькой лужи: шляпа в стиле ранчеро, плохо сидящий костюм, чесучовая рубашка с тугим галстуком на резинке дополняли его облик провинциала, наделенного аляповатыми и робкими манерами. Осторожно поглядывая поверх бумажника на трех остальных игроков, он казался лет на пятнадцать старше своих тридцати пяти.

— Не круто ли это вам покажется, ребята, если я поставлю целых две сотни? — поинтересовался Митч.

— Пару сотен? — едва ли не простонал краснорожий гуртовщик. — Иисусе, да ставь хоть пару тысяч, если хочешь!

— Что за чертовщина? — нахмурился покупатель скота. — Я-то думал, ты азартный мужик, папаша. Бог свидетель, ты же что-то вякал о крупной игре!

Митч помешкал, давая разжечься их негодованию, затем медленно отсчитал и положил на кровать пять двадцаток.

— Решил ограничиться сотней, — объявил он. — Нутром чую, нынешней ночью мне не очень-то повезет.

В ответ раздались стоны и проклятия. Дилер по сдаче недвижимости в аренду, еле сдерживаясь, предположил, что для Митча самым лучшим было бы выйти из игры.

— Я вот решил, что наша игра, Корлей, тебе малость не по зубам — темп слишком быстрый. Может, тебе лучше вернуться в свою «пирожковую» — или как называется твоя забегаловка в дыре, откуда ты вылез? — и играть там по маленькой с вашим мэром.

— Ты вот надо мной смеешься, — обиженно пробормотал Митч, — а я уже потерял три сотни и теперь намерен вернуть их обратно.

— Тогда ставь, Христа ради! Играй или отдай кости.

Митч ответил, что передумал и теперь намерен довести ставку до двух сотен. Он снова открыл бумажник и пока отсчитывал вторую сотню, мельком глянул на ручные часы. У него еще было восемь минут — целых восемь минут до момента, когда можно будет унести добычу, так что стоило немного потянуть резину.

Неуклюже подбирая кости, Митч уронил одну из них на пол. Пока поднимал, ушла минута, оставалось еще семь, которые тоже надо было как-то убить. И тогда снова, уже в третий раз, он вытащил бумажник.

— О, великий Боже! — взвыл гуртовщик, хлопнув себя по лбу. — Что на этот раз?

— Ничего, просто собираюсь поставить еще сотню. Ты ведь держишь меня за труса, вот я и хочу доказать, что это не так.

— Ну так ставь ее! Ставь хоть пять сотен, если хочешь!

— Сдается мне, ты думаешь, будто у меня кишка тонка на пятьсот баксов? — Митч бросил на него лукавый взгляд. — Или, может, вообразил, что у меня нет пяти сотен?

— Папаша! — взмолился покупатель скота. — Да ради Бога, ставь сколько хочешь!

— Ладно! — Митч выложил на кровать еще банкноты. — Ставлю целых пять.

Подобрав кости, он незаметным движением пальцев установил их в нужном положении. Затем вроде бы побренчал ими. На самом деле так лишь казалось со стороны, потому что кости остались в той же позиции и лишь стукались друг о друга. Наконец выбросил их с нарочитой неловкостью.

Красные кубики закружились на туго натянутом одеяле. Выпали шестерка и единичка.

— Мужик семернул, — протяжно выдохнул дилер. — Хочешь поставить на все, Корлей?

— Ты имеешь в виду на тысячу? Целую тысячу долларов?!

— Проклятье! — Гуртовщик запустил свою шляпу через всю комнату. — Да поставь хоть сколько-нибудь или передай кости!

Митч согласился на тысячу. На сей раз выпали пятерка с шестеркой. Под градом насмешек и проклятий его стали вынуждать поставить две тысячи.

— Почему бы и нет? Ведь ты же ставишь наши деньги!

— Ладно, клянусь Богом, я так и сделаю!

Он снова метнул кости. На одеяле глазам собравшихся предстали четверка и тройка. Пока остальные стонали, Митч потянулся за выигрышем.

— На этот раз я решил поставить только сотню, — сообщил он, — а то и вовсе пятьдесят баксов. Конечно, если вы, ребята, не возражаете?

Игроков это явно не устроило, что они незамедлительно дали знать. Возражают, да еще как! Дьявольщина, он что же собирается крохоборничать и играть по маленькой, хапнув у них кучу денег?

— Но четыре тысячи долларов! — запротестовал Митч. — Целых четыре тысячи!

— Тебя покроют, — холодно возразил покупатель скота. — Ставь!

— Ну ладно, — нервно ответил Митч. — Будь по-вашему! — И прежде чем подобрать кости, потер руку о штанину, вытирая с нее пот.

Его нервозность вовсе не была такой уж показной. Однажды даже у лучшего хирурга скальпель может дрогнуть в руке. Однажды даже у самого искусного метателя нож может попасть не туда, куда надо. А сапер и вовсе ошибается лишь раз в жизни. Вот такое же может произойти и с костями у шулера. Полностью гарантировать от неудачи не может ни мастерство, ни практика. Закон средних чисел распространяется на всех без исключения.

Прошло две минуты. На кровати лежало восемь тысяч долларов — по мнению Митча, почти все, что было у его партнеров при себе. Определенно наступило время закругляться и забрать эти деньги с одного круга. Но выиграть предстояло так, чтобы не вызвать у них ни малейших подозрений. На этот раз никаких «семь» или «одиннадцать». Все должно быть без сучка без задоринки. Честный игрок может позволить себе выбросить верные кости семь или восемь раз подряд, шулер — никогда. Он должен это делать исподволь.

Митч опять побренчал костями. Выкинул их с видимым страхом, затем застыл как бы от огорчения. Остальные покатились со смеху.

— Наверх выскочил «дьявол»! Ты схлопотал «большую четверку», папаша.

— Уже и не знаю, на кого пенять, на Бога или на черта, — запричитал Митч. — На черта, это правильнее!

— Не желаешь ли подкинуть еще деньжат, Корлей? Даю тебе шесть к пяти.

— Будь я проклят, если тебе этого не хочется, — буркнул Митч, и они вновь засмеялись.

«Джо», конечно, наименьшее число в костях. За ним идут: «пятерка Фебы» (капризная девица — не знаешь, как выпадет), «легкая шестерка» (три комбинации), «крапе» (тройка), «восьмерка Декарта» (тройка), «хинин» (горькая двойка), «большой Дик» (двойка), «благословенные одиннадцать» и «товарняк». Теоретически ставки против пятерки и девятки приблизительно три к двум, а к шестерке и восьмерке — шесть к пяти, против десятки и четверки — две к одному, но любой игрок в кости может поклясться, что выкинуть десятку легче всего.

«Маленькая четверка» было единственное, что могло его выручить. Как бы признавая этот факт, он продемонстрировал партнерам безнадежную мину на лице и поспешно потупил взгляд.

— Катай кости, папаша! Покажи нам класс!

— Не торопите меня, — жалобно взмолился Митч. — Я же должен их потрясти.

Он метнул кости. Выпала «большая десятка». Метнул снова — девятка. Затем за три броска вышли восемь, пять и шесть. «Куда, во имя дьявола, запропастилась Рыжая? Какого черта дожидается? С таким накалом страстей с этими ребятами нелегко будет управиться». Митч был уже на взводе, а в таком состоянии контролировать себя трудно.

Но наконец-то! Вот и сигнал. В коридоре раздался приглушенный знакомый кашель. Остальные ничего не слышали из-за шума, который сами же и устроили.

— Катай в седьмой раз! Выброси шестерку и единичку!

— Вперед, папаша! Какого дьявола ты ждешь?

— Да дайте же мне время, проклятье! Прекратите подгонять!

Он снова вытер руку о штанину. Подобрал кости, выправил их, побренчал, затем бросил.

Нервишки нашептывали, что результат окажется плохим. В душе раздался вопль, что он свалял дурака и в один роковой миг уничтожил плоды тщательной недельной подготовки, оставив себя на бобах.

Митч безнадежно наблюдал, как кубики, вращаясь, скользили по одеялу, казалось, они никогда не остановятся. Считанные доли секунд превратились в целую вечность. Обе кости в унисон развернулись дважды. Наконец замерли, и глазам всех предстали две двойки.

Прежде чем трое остальных игроков успели опомниться от шока, в дверь яростно забарабанили. Они машинально обернулись на шум, и Митч, воспользовавшись этим, поспешно распихал деньги по карманам.

Номер был снят гуртовщиком. Поэтому именно он с проклятием ринулся к двери и распахнул ее.

— Какого еще дьявола?..

— Что-о-о?! Что? Да как ты смеешь орать на меня, ты, подонок?!

В номер, как тайфун, ворвалась Рыжая, наградив гуртовщика таким толчком, что тому пришлось попятиться, чтобы устоять на ногах. Ее сердитый взгляд обжег остальных двух мужчин, затем остановился на Митче, готовясь его испепелить. Тот виновато сник.

— У-гу! Вот ты где! — Тут она позволила себе увидеть игральные кости. — Принялся за старые штучки! Погоди, дождешься, что я все расскажу отцу! Считай, что уже дождался!

— Я сейчас, сестр... — Митч съежился, как виноватый ребенок. — Вот эти ребята здесь, они просто...

— Бездельники, вот кто они! Прохвосты, как и ты! А теперь марш отсюда живо! Марш, кому я сказала?

С рыжими волосами и белым скуластым лицом сейчас она походила на настоящую мегеру, дамочку, с которой лучше не связываться. И все же все трое проигравших жалко запротестовали. Митч обобрал их почти до нитки, и они были вправе получить возможность попробовать отыграться, вернуть свои денежки. Разве леди не видит... не видит, что они вовсе не какие-то там прохвосты?

— У меня офисы в Амарильо и Биг-Спринге, и... Ох! — Гуртовщик отшатнулся, потирая щеку.

Рыжая кинулась к двум остальным, остервенело размахивая кулачками. Ее голос вот-вот готов был сорваться на истерический визг.

— Я это сделаю! — Ее глаза сверкали безумным блеском. — Я вызову полицию!

Она откинула голову и широко раскрыла рот, готовясь закричать. Митч еле успел сграбастать ее в самую последнюю секунду.

— Я иду! Уже иду, сестренка! Только успокойся! — Он начал подталкивать ее к двери, бросая на ходу через плечо извинения: — Огорчен, ребята, но...

Только разве они сами не видят? Неужели не видят? Ну что поделаешь с такой сумасшедшей?

Митч захлопнул дверь в тот самый момент, когда в номере воцарилась изумленная тишина. Затем вместе с Рыжей бросился через холл к лифту.

Она, конечно, уже выписала их из номеров. У выхода из отеля, поджидая их с багажом, стоял портье, одетый в черную рубашку. Когда такси стремительно увозило беглецов по направлению к железнодорожному вокзалу, Рыжая придвинулась к Митчу ближе и прошептала:

— Я заполучила для нас отдельное купе, о'кей?

— Что? — насупился он в темноте. — Но мы же были зарегистрированы как брат и сестра, ты...

— Успокойся, дорогой, — перебила она его, слегка задетая, — я заказала его не через отель.

— Этой ночью ты опоздала.

— Кто, я? Не вижу, каким это образом я могла опоздать?

— Какая мне разница от того, видишь ты или не видишь?

Она тут же отодвинулась от Митча. Было ясно, что еще немного в том же духе и Рыжая не на шутку рассердится. Конечно, ему бы следовало сменить пластинку. Но Митч был на взводе. Она опоздала к захвату выигрыша — проклятие! — на целых две минуты! Он был в мыле от страха потерять выигрыш и нарваться на неприятности, и все из-за того, что Рыжая не удосужилась лишний раз взглянуть на часы. Чем же, черт побери, она занималась все это время? У нее на плечах голова взрослой женщины или сопливой девчонки?

Рыжая очень тихо посоветовала:

— Лучше бы тебе заткнуться, Митч.

— Да будь все проклято, ты опоздала! Я вовсе не хотел быть с тобой грубым, милая, но...

— Не смей называть меня милой!

Когда они уже шли за носильщиком к своему поезду, Митч вдруг увидел станционные часы и затем взглянул на свои собственные. И надо же, с удивлением обнаружил, что они спешили почти на две минуты! Выходит, прокол случился по его вине. Рыжая явилась вовремя, и знала это, теперь-то ясно. Но охмурять на крупные суммы — работа на износ. После нее человек как выжатый лимон, и пока вновь не напитается соками — ни для кого не подарок. Возможно, подумал Митч, так бывает со всеми, кто работает по-крупному, пусть даже на вполне легальных основаниях. По крайней мере, ему доподлинно было известно, что многие из таких воротил не жили полноценной личной жизнью. Если ты намереваешься скопить на тачку, работая садовником в парке, а твое хобби — почтовые марки, то почему бы тебе не чувствовать себя всегда спокойным? Но в условиях жесткого прессинга — дудки! Какой бы ни был у тебя большой запас прочности, всему есть предел. Стоит переступить за некую грань — и пойдешь в разнос.

Когда под их отдельным купе зашелестело железнодорожное полотно, Митча внезапно охватило вожделение к Рыжей. И хотя он знал, что сейчас его желание неосуществимо, начал исподволь извиняться, ссылаясь на обстоятельства, действительные и мнимые, сознавая в душе всю беспочвенность подобных объяснений.

— Как тут не вспомнить моего папашку, упокой Господь его душу. — Он натянуто усмехнулся. — Па был рекламным толкачом, да ты знаешь, мотался по всей стране, организуя специальные выпуски газет. Каждый раз открывал так называемую «бойлерную», где целыми днями люди из его команды висели на телефонах, а сам он тем временем загонял в угол самых строптивых «дитятей». В общем, к тому времени, когда наступала ночь, ему уже и слова нельзя было сказать без того, чтобы он не спустил на тебя кобеля. Ну, я помню...

Митч вздохнул и умолк, кляня про себя Рыжую за ее капризы. То, что он ей сказал, не шло ни в какое сравнение с тем, что ему самому пришлось выслушать от тех людей в номере. Однако извиняться перед ней, пытаться ее умаслить — пустая трата времени.

Она вознамерилась корчить из себя обиженную, и пока ни один дюйм ее великолепно сложенного тела не был открыт для его обозрения. Но Митч был уверен, что Рыжая жаждет его столь же страстно, как и он ее. Это было очевидно хотя бы потому, что она заказала отдельное купе. И вскоре его догадка подтвердилась: как только Рыжая начала раздеваться, стало ясно — она решила его помучить, не обращая внимания на собственные страдания.

Обычно ей была свойственна необычайная скромность. Когда Рыжая раздевалась рядом с ним, сначала она надевала ночную рубашку, а уж затем снимала нижнее белье, при этом заставляя Митча отворачиваться и не подглядывать. Но когда намеревалась держать его на голодном пайке, выставляла все свои прелести напоказ, особенно те, которыми не хотела дать ему насладиться.

Ни одна профи не смогла бы заняться стриптизом в более возбуждающей манере, чем Рыжая (на самом деле ее звали Харриет, о Боже!). Она намеренно спускала трусики до половины бедер, небрежно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, давая ему взглянуть на то, чем стоило полюбоваться. Затем расстегивала лифчик, и груди оказывались на виду. С розовыми сосками и синими прожилками вен они были такими пышными, что, казалось, их тяжесть слегка оттягивает ей плечи, которые, хотя и выглядели хрупкими, на самом деле были точеными, упругими. Потом, если Рыжая намеревалась быть особенно жестокой, она приподнимала груди и начинала критически и долго их разглядывать, пока у Митча не вываливался язык, как у собаки.

Сейчас она была настроена особенно агрессивно, поэтому ему обломился обзор ее грудей по полной программе. Затем в знак полного презрения к Митчу Рыжая сняла последнюю часть своего нижнего одеяния, встала перед ним совершенно обнаженной, слегка расставив ноги и чуть откинув голову так, чтобы масса рыжих волос рассыпалась по плечам, после чего начала их поправлять. Ее груди при этом восхитительно подрагивали в такт движениям рук. Наконец, она резко наклонила голову, и пряди, упав вперед, слегка прикрыли ее грудь. Волосы аккуратно поровну упали по обе стороны ее словно выточенной резцом скульптора головы. Тогда она посмотрела на него глазами падшего ангела и спросила низким грудным голосом:

— Разве тебе нисколечко не хочется?

Митч знал, что ему вешают лапшу на уши. В ответ он произнес всего два слова: одно — личное местоимение, другое — грязное ругательство.

— Ох? Да неужели не хочешь, вот даже настолечко? — Она отмерила на пальце. — Совсем нисколечко?

Митч застонал и ринулся к ней, не в силах больше выдерживать.

Рыжая встретила его теми же самыми двумя словами, которые только что услышала от него. Затем залезла на верхнюю полку и плотно задернула шторки.

Митчу с грехом пополам удалось уснуть на нижней полке. И, как ни странно, ему снилась вовсе не Рыжая, а отец, который не на шутку был обижен заявлением сына, что с ним трудно поладить. «Я всегда был здравомыслящим человеком, — утверждал во сне отец. — И вовсе ничуть не зацикленным».

И пожалуй, был прав, если все принять во внимание, что...

Глава 2

У мистера Корлея-старшего почти не оставалось времени на то, чтобы расслабиться. Если он не погонял в хвост и в гриву упряжку первоклассных толкачей, не слезающих с телефонов — и при этом сам не вкалывал за двоих таких, как они, — то работал, что называется, впрок, пытаясь подцепить на удочку какого-нибудь издателя, чтобы получить «добро» для очередного спецвыпуска. А эта работенка была, прямо скажем, из тех, что могла вывести из себя даже самого терпеливого святого.

Издатели, как правило, были крепкими орешками, неизлечимыми циниками, обладающими даром, если не талантом, отыскивать слабые места в самом соблазнительном предложении. Митч убедился в этом на собственной шкуре, так как вместе с матерью, взвинченной и ругающейся, обычно сопровождал отца в его первом визите к очередному издателю. Мистер Корлей хотел, чтобы они были с ним, дабы издатель видел, с кем он имеет дело. «Нет, мы не из тех, которые тайком сматываются под покровом темноты, сэр. Мы — простая, даже чуть старомодная американская семья», — представлялся отец. Последняя фраза служила Митчу сигналом вцепиться в руку этого малого и со всем обаянием детства поинтересоваться: есть ли у дяди маленькие мальчики? Затем ему надо было быстро ретироваться, чтобы дать простор для действий матери. И та обрушивала на бедолагу, буквально не давая ему дух перевести, такой поток лести, что тот потом долго не мог опомниться. А уж после матери, как раз перед тем, как издатель начинал всерьез подумывать, не спастись ли ему бегством (бывали и такие, которые пытались), за жертву принимался сам мистер Корлей.

Он был из тех людей, которые понимают и ценят слово, а главное — умеют им пользоваться. Доводы, приводимые им, мало того что казались неопровержимыми, но и преподносились в такой манере, что производили почти гипнотическое воздействие.

Во время бесед отец не позволял объекту своих происков ни на секунду отвести взгляд в сторону. Если жертва, встревоженная проникновенным голосом, то мурлыкающим, то рокочущим, подобно грому, и пыталась это сделать, Корлей начинал ерзать на стуле и занимал такую позицию, что глаза бедняги все равно оставались в поле его зрения. Казалось, для этого он был готов даже растянуться на полу, если бы это потребовалось. Затем, вперив в жертву немигающий взгляд и сопровождая каждое слово еле заметным кивком головы, начинал беспрерывно говорить (слово — кивок, слово — кивок, и так все время). Пока Митч не научился не видеть и не слышать отца, разговаривая с ним, ему всегда казалось, будто его стеклянные глаза закрадывались ему внутрь, а сам он чувствовал какое-то оцепенение.

Слова, которые отец использовал для своих убеждений, всегда были одни и те же — продукт, выработанный в течение долгих лет, результат упорных атак и непрерывных контратак. Доводы и аргументы почти не менялись.

«Ну, несомненно, сэр, — обычно говорил мистер Корлей, — несомненно, вы можете сами организовать рекламный спецвыпуск. Так же как в состоянии сами сшить себе костюм или своими руками построить дом. Но вы же не делаете ничего подобного. А почему? Потому что вы не специалист в этой области. И вы знаете, и я знаю, и все мы знаем, что, когда надо сделать вещь по всем правилам, необходимо обратиться к профессионалу...»

Если же речь заходила о другом болезненном пункте, он говорил: «Я рад, что вы упомянули об этом, сэр. Да, рад! И даже очень! Это верно, что некоторые отделы рекламы не могут продать ни дюйма свободного места на своих полосах после специального выпуска. И такая возможность у них появляется не раньше чем через год. Поэтому все их возражения сводятся к тому, что в городе якобы не наберется столько объявлений, чтобы окупить расходы на специальный выпуск. О да, я видел такие рекламные отделы, рекламные только по названию, так я их называю. И видел издателей, которые давали им водить себя за нос. Это недалекие типы, с цыплячьими мозгами, люди, которым надо заниматься благотворительностью, а не издавать газеты. Но даже будь вы одним из таких издателей, хотя вы, конечно, не такой, и даже если у вас был бы столь липовый рекламный отдел, хотя ваш отдел — это действительно рекламный отдел, то и тогда вы не отказались бы от спецвыпуска. Лучше выколотить деньги сразу, чем выскребать их по крохам в течение целого года, да и то, если удастся...»

Или еще пример:

«Ну, это просто удивительно, сэр! Просто делает вас уникальным! Это надо же, вам вполне хватает того, что у вас уже есть! И вы настолько всем довольны, что даже не заинтересованы в предложении, проверенном временем и заслужившим высокую оценку у более чем двухсот издательств? Примите мои поздравления, сэр! Только я уверен, что некоторые из моих менее удачливых друзей издателей не польстятся на вашу „землю обетованную“. Кстати, две недели тому назад я говорил с одним из них, он не прочь перебраться на другое место со своей газетой...»

И так далее и тому подобное.

В некоторых городах издатели уже после первого раза не нуждались в новых убеждениях. Спецвыпуски пользовались устойчивым спросом, и они возобновляли их каждый год или, что было гораздо чаще, каждые два года. Но все это только еще больше увеличивало темп гонки. Нельзя было довольствоваться достигнутым, нельзя было терять ни минуты, ибо впереди всегда маячили трудные времена. А требовалось еще успеть с приготовлениями, главнейшим из которых было собрать команду — группу суперпрофессионалов, силами которых, собственно говоря, и делался специальный выпуск.

Когда была работа, некоторые из этих людей получали по нескольку тысяч в месяц. Когда же они находились в простое — а это составляло две трети их времени, — то оседали в ближайшем крупном городе и обитали вместе со шлюхами, бомжами, дожидаясь, когда о них вспомнят и кто-нибудь вроде Корлея войдет с ними в контакт. Нередко, отослав им деньги, Корлей о них больше не вспоминал. Иной раз они прибывали на зов в состоянии более подходящем для больницы, нежели для работы. Однако худо-бедно команда наконец собиралась, и дела шли с места в карьер.

В среднем число толкачей колебалось от шести до дюжины, в зависимости от величины города. Штаб-квартира располагалась в каком-нибудь пустом складе, арендуемом по дешевке, обстановка которого состояла из ящиков, коробок из-под тары и телефонов. Достаточно было просунуть туда лишь голову, чтобы сразу понять, почему это помещение называется «бойлерной». Там стоял постоянный шум от непрерывно набираемых телефонных номеров, неразборчивый гул поспешно произносимых слов и непрестанный гвалт многих голосов, словом, дым коромыслом, а у каждого под рукой находилась початая бутылка виски. Однако работающим в «бойлерной» людям все то, чем они занимались, по-видимому, доставляло удовольствие. По натуре все они были добродушными ребятами, хотя и на особый дикарский манер.

Например, посреди разговора кто-нибудь из них мог быстро передать телефонную трубку Митчу. «Хочешь пописать прямо в ухо этому типу, пацан?» Или, прикрыв рукой микрофон, воскликнуть: «Ну и долбись ты конем!» Иногда микрофон оказывался прикрытым неплотно, и тогда приходилось наспех придумывать извинения: "О нет, мадам, это совсем не то, что я хотел сказать. Видите ли, тут у нас в офисе находится джентльмен преклонного возраста, который желает совершить кругосветное путешествие — естественно, это мы его отправляем — и он интересуется, каким видом транспорта это обойдется ему дешевле всего. Вот поэтому я и ответил: «Ну и прокатитесь кораблем... ко-раб-лем...»

Царило возбуждение, слышался смех. Во всем ощущались некий смысл того, что происходят важные вещи, и предвкушение больших денег, которые вот-вот начнут поступать, стоит лишь без особых хлопот широко распахнуть магические дверцы. Но будучи к делам отца ближе чем кто-либо другой, Митч знал, что это только видимая верхушка айсберга, задворки по-настоящему большого по нынешним понятиям бизнеса. Все эти люди, не щадя себя, изо всех сил бежали по бесконечно длинной дороге. Конечно, и ее можно было преодолеть, стать богатым, например откладывая каждый день по доллару. Всего-то каких-нибудь миллион лет!

Всегда спешащий мистер Корлей появлялся в «бойлерной» и исчезал из нее не меньше дюжины раз за день, главным образом он трудился вне ее стен. Его жена, Хелен Дач или Герцогиня, как ее звали за глаза, работала непосредственно в «бойлерной», отслеживая ход сделок, время от времени тоже названивая по телефону, а чаще просто кружась по комнате и наблюдая за всеми. И хотя она была невысокой, одежда никогда не выглядела на ней плохо сидящей. Круглую, небольшую попку всегда плотно обтягивала юбка, а полные, округлые груди выпирали под туго облегающей блузкой. По помещению она двигалась как на пружинах; голос ее звучал отрывисто, а все тело подрагивало в унисон порывистым движениям. Время от времени Хелен слегка наклонялась и по рассеянности, а скорее всего умышленно, когда прикуривала от чужой сигареты или отвечала на телефонный звонок, клала руку на плечо одного из мужчин. Порой же, чтобы дать отдых ногам — так она, по крайней мере, говорила, — присаживалась рядом с кем-нибудь из них на ящик или коробку, служившую стулом, тесня его своими упругими бедрами.

Весь день, и так раз за разом, эти мужчины составляли ее жизнь. Изо дня в день в ее ушах звучали соленые мужские шуточки, глаза ей мозолили сальные мужские лица, а вокруг нее постоянно витала атмосфера плохо скрываемого вожделения. И только по ночам, в номере отеля, где вся обстановка располагала к откровенному сексу, мужчины не было. Муж был, а вот мужчины не было.

Корлей и его жена играли разные роли, и тем не менее шли по жизни вместе. Однако то, что вытягивало из него последние соки, казалось, ей было только на пользу. Создавалось такое впечатление, что все, чего лишался муж, словно переходило к жене. И поздно ночью, когда предполагалось, что Митч крепко спит в соседней комнате, его родители яростно и безрезультатно ссорились.

— Дач, ради Христа!

— Ответь мне, будь ты проклят! Для чего у тебя эта штука? Ты хоть знаешь, для чего она предназначена?

— Ах, дорогуша...

— Нет, нет! Клянусь Богом! Ты совсем не любишь меня, раз не можешь заставить его стоять!

— Дач, всему виной эта проклятая жизнь! Как только найду подходящее место, мы тут же бросим якорь.

— Треп! И в любом случае чего уж такого плохого в этой жизни?

— Ну, я имею в виду другое. Буду искать постоянную работу.

— Ох, да слезь ты с меня, дерьмо! Продавать песок в Сахаре — вот та работа, на которой я тебя представляю!

Возможно, отец был прав. В разряженной атмосфере шальных баксов он медленно загибался от удушья — его легкие утрачивали эластичность. Однако Корлей сознавал, что и мир долин, раскинувшийся у подножия заснеженных вершин, мало ему подходит, поскольку несовместим с бурной жизнью, к которой, хоть она и выматывала из него все жилы, он привык. Даже в молодости Корлей не мог адаптироваться к условиям размеренного существования, а тем более теперь, когда был уже далеко не молод.

Митч менял школы в среднем каждые два месяца. Будучи по натуре смышленым и независимым, умеющим приспосабливаться к переменам, он ловко избегал чрезмерного внимания преподавателей к своей особе, от чего страдали менее удачливые учащиеся. И зачем было к кому-то привыкать, если через несколько недель они уже снимались с места? К тому же Митч был толковым, вел себя вполне прилично и в некоторых отношениях во многом превосходил своих сверстников. Так что родители особенно не беспокоились о сыне, не осложняли ему и без того нелегкую жизнь, даже если он позволял себе некоторые шалости и нарушал общепринятые правила.

Так продолжалось до тех пор, пока Митч не добрался до второго курса высшей школы. Тогда-то и случился в его жизни первый прокол — случайно оказавшийся поблизости полицейский застал его во время занятий за игрой в казино, о чем и было доложено родителям. Те отреагировали каждый в своей манере.

Мать ринулась к нему и начала яростно трясти за плечи, заявив, что он нуждается в том, чтобы ему хорошенько надрали задницу.

На что отец возразил, что мозги у парня находятся не в заднице, а поэтому на них можно повлиять только убеждением.

— Сейчас я хочу спросить тебя кое о чем, мой мальчик, — сказал он, притягивая к себе Митча и ставя его перед собой. — Я хочу спросить тебя вот что... смотри на меня, мальчик! Я хочу задать тебе чертовски важный вопрос. Что ты хочешь сделать со своей жизнью, сынок? (Кивок после каждого слова.) Что ты хочешь сделать со своей жизнью? Ты хочешь получить хорошее образование? (Кивок, кивок.) Или желаешь остаться неучем? Все зависит только от тебя. Ты собираешься зарабатывать на жизнь, сидя на стуле или с метлой в руках? Ты вполне можешь посиживать на легком, удобном стуле в прекрасном, большом офисе, с хорошенькой, маленькой секретаршей, как, например, твоя мама. Так что выбирай: или офис, или метла в руках, чтобы подметать на улицах конские кучи. Вот и отвечай, чего же ты хочешь?

Митч ответил соответствующим образом, за что, невзирая на яростный протест матери, отец вручил ему пятидесятидолларовую купюру.

— Это некоторым образом символизирует образование, мой мальчик. Ученье — будущие деньги, а деньги — уверенность в себе. Сегодня ты кое-чему научился, и вот первые плоды — наличные в кармане!

Митч не замедлил просадить полученные деньги, играя в подсобке за классной комнатой в кости. Дач отреагировала в прежней манере. Но ее супруг и на этот раз остался верен себе.

— Чертов упрямец. Я и вправду начинаю думать, что мозги у тебя находятся в заднице. Будь я проклят, если метла сама не просится к тебе в руки! Мальчик, мальчик, (кивки), разве ты не знаешь, что существуют люди, которые умеют мухлевать в кости? Ты что же, все еще не в курсе, что они годами тренируются, чтобы кости были послушны их рукам?

— Ну, никого из таких в подсобке не было.

— Ты не можешь этого знать, мой мальчик, такого никогда не знаешь. Твой ответ только доказывает, что ты пока ничего не понял про игру в кости, и я теперь это ясно вижу. Ты сам доказал, какой ты еще профан, (кивок, кивок). Ты совсем не знаешь жизнь и еще не стоишь на ногах. Поэтому не стоит испытывать судьбу, мой мальчик, не стоит. Погоди, пока не научишься понимать, что к чему, и сам не убедишься в преимуществах образования. Иначе я просто боюсь за тебя, (кивок, кивок). Повторяю, я просто боюсь за тебя. Тень метлы уже нависла над тобой, и я чую вонь от конских куч.

Мистер Корлей умер, когда Митч был на последнем курсе высшей школы. Миссис Корлей яростно встряхнула сына, сжала его в объятиях и горько рыдала во время кремации тела. Вернувшись в отель, она долго изучала свое отражение в зеркале и наконец озабоченно поинтересовалась у сына, выглядит ли она на свои сорок два года.

Митч решил, что не мешает немного разрядить обстановку, поэтому ответил, что ей и дня не дашь сверх сорока одного года и двенадцати месяцев.

Дач снова разразилась слезами и поискала глазами вокруг себя, чем бы таким в него запустить.

— Как можно говорить такую чудовищную вещь? И это тогда, когда твой отец лежит в сырой земле.

— Ты имеешь в виду — жарится в печи, не так ли? Ладно, ладно, — поспешно добавил он. — Конечно, ты никак не выглядишь на свои сорок два. Тебе не дашь больше тридцати четырех, максимум тридцати пяти.

— Честно? Ты это говоришь серьезно? — Хелен так и просияла, но затем помрачнела. — Но, Бога ради, что я теперь должна делать? В одиночку мне с этой работой не справиться. Я должна подцепить себе другого мужчину, но как, дьявольщина, это возможно сделать, имея тебя на руках?

— Вот как? — удивился Митч. — Так, может быть, мне выпрыгнуть в окно?

— Ну что ты, дорогой! Ты должен закончить школу. И только один Господь знает, куда закинет меня судьба в следующий момент. Конечно, уйдет какое-то время на то, чтобы найти надежного партнера... Разумеется, речь не идет о замужестве...

— Ну, конечно...

— Не соизволишь ли заткнуться?! Ты достаточно умен, чтобы придумать кое-что получше, чем меня передразнивать.

Митч пожал плечами. Потом сказал матери, что останется здесь, а она может поступить, как ей удобнее. Они были старыми постояльцами в этом отеле и находились в дружеских отношениях с администрацией. А отели всегда могут предложить работу для презентабельных юношей. Наверное, ему смогут подыскать что-то такое на неполный рабочий день, что позволит закончить высшую школу.

— Восхитительно! О, какой чудесный выход, дорогой! — Мать даже захлопала в ладоши. — Почему бы тебе прямо сейчас не заглянуть к управляющему?

С того дня прошло целых пять лет, прежде чем он увидел свою мать снова. Пять лет — шутка ли? Она снова была замужем, и он тоже успел жениться. Митч все еще и сейчас был женат, хотя Рыжая и не знала об этом. Он все еще женат, женат, женат...

Митч беспокойно завозился во сне. Эти слова, застрявшие в его голове вечной угрозой, сейчас слышались ему в перестуке колес. И еще, что будет, если Рыжая обнаружит, что на их банковском счете, где якобы лежит солидная сумма, на самом деле ничего нет?

Она убьет тебя, она убьет тебя, Рыжая убьет тебя...

Глава 3

Хьюстон.

Черная земля, белые люди.

Там вы никогда не встретите чужака.

Говорят, Техас велик, но сливки его населения — на юге, в Хьюстоне. Еще говорят, что в Хьюстоне делается то, о чем в других городах люди только мечтают. Здесь не выставляют свои богатства напоказ, просто жертвуют несколько миллионов университетам или благотворительным организациям. Если ты богач, то от тебя ничего другого и не ожидают, а сам богач всячески делает вид, что ни в грош не ставит ту популярность, которую этим, приобретает.

Хьюстон — это, видите ли, юг, а поэтому здесь махровым цветом цветет все, что характерно для юга: галантность, щедрость, гостеприимство. Форт-Уэрт — это запад, Даллас — восток, а Хьюстон — юг. Никогда не забывайте, что это юг.

Здесь самые-самые белые люди. (Так говорят.) Тут никогда не встретишь чужака (это тоже так говорят). Но никогда не забывайте подлинного значения слова «белый», особенно если такое определение вам не слишком подходит...

* * *

Утром следующего дня, когда они сошли с поезда в Хьюстоне, Рыжая все еще дулась.

Это была бросающаяся в глаза парочка, сопровождаемая завистливыми и восхищенными взглядами. Стройный, хорошо подстриженный мужчина, с висками, слегка тронутыми сединой. Безупречно одетая женщина, с царственной осанкой. Ее голова с рыжими волосами гордо сидела на стройных плечах, укутанных серебристыми соболями.

Затянутая в перчатку рука Рыжей покоилась на локте Митча, как того требовал этикет. Но с ее стороны это было чистой воды притворство. Игравшая на губах улыбка, как и подчеркнутая вежливость, с которой она отвечала Митчу, тоже были лишь для проформы.

Митч уже понял — настало время принимать решительные меры. Иначе, если ее гнев будет усиливаться, она сама перейдет к действию.

Оказавшись внутри вокзала, он извинился, сделал знак носильщику обождать, затем зашел в телефонную кабинку и открыл справочник. Все то время, пока Митч названивал, Рыжая недоумевала и сердилась на задержку, но, конечно, ничего не сказала.

И только после того, как они уже несколько минут ехали в такси и Рыжая удивилась тому, в какую сторону они направляются, она повернулась к нему.

— Что это значит? Я думала, что мы остановимся в деловой части города.

— Я отменил там заказ и зарезервировал для нас номер в другом отеле на целый месяц. — Митч понизил голос, многозначительно глянув в сторону водителя. — Мы нуждаемся в том, чтобы побыть немного вместе, Рыжая. И это место должно быть особым.

— Мы же провели вместе ночь, помнишь?

— Я знаю и чертовски огорчен, дорогая. Ужасно, ужасно огорчен! Пожалуйста, прости меня, если можешь.

— Пожалуй, я подумаю об этом. Не забывай только просить меня... этак несколько лет подряд.

Митч взял ее за руку. Она вырвала ее, но не сразу, а через секунду или две. Выходит, немного оттаяла. Митч воспользовался моментом и усилил натиск:

— Знаю, месяц на одном месте — это долго. Но зато мы сможем отдохнуть. Эта выставка скота в Форт-Уэрте... Она последовала сразу же за...

— Мне это не в тягость. Я не из тех, кто плохо переносит дорогу.

— Знаю! Но в любом случае нам и там предстоят поездки — придется взять в аренду машину на все время пребывания в отеле. Оттуда всего сто пятьдесят миль до школы, мы сможем повидаться с мальчиком.

— Для меня это не довод. Не больно-то я рвусь увидеться с твоим сыном!

Митч подавил улыбку. Она обожала его сына. На некоторое время наступила тишина, затем Рыжая придвинулась к нему чуть ближе и с деланным безразличием поинтересовалась, как скоро они смогут навестить мальчика?

— Я имею в виду, — спохватилась она, — когда мы сделаем то, что нам предстоит сделать?

Митч засмеялся тепло и ласково, заверив, что они будут делать все, что ей захочется, в любое время, как только она пожелает, и ни в коем случае не станут заниматься тем, к чему не лежит ее душа.

Рыжая тут же заявила, что в таком случае они поедут завтра. Затем еле слышным шепотом, при этом белизну ее щек окрасил застенчивый румянец, произнесла:

— Подозреваю, сегодня мы будем слишком заняты... кое-чем, — и порывисто сжала его руку.

* * *

Так рука в руке они и подъехали к отелю.

Митч зарегистрировал их на обычный манер — как мистер и миссис Корлей. Раз уж начали что-то, то и продолжать надо в том же духе. Так как они сняли номер на месяц, оплатить его пришлось вперед. Митч выложил требуемую сумму, добавив к ней еще тысячу на случай дополнительных расходов, связанных с разного рода услугами. Слегка встревоженный, он отошел от конторки и присоединился к Рыжей возле лифта.

Конечно, в кубышке еще оставалось немного налички, возможно, чуть больше трех тысяч баксов. Пусть даже и так, но все равно он уже был на пределе: для крупного шулера такая сумма ниже нормы, и уже это таит в себе опасность. Даже без показухи, подобно нынешней, его расходы на Рыжую и на себя, включая поездки, проживание, камуфляж и прочее, тянули на тысяч пятьдесят в год — это по-скромному. А ведь были еще расходы и на сына, причем немалые.

С учетом того, что деньги текут между пальцами, как вода, нельзя было не считаться с необходимостью порой делать крупные ставки и мириться с тем, что изредка — а куда денешься? — приходится оставаться внакладе и восполнять немалые потери. Поэтому здравый смысл диктовал всегда иметь в распоряжении не менее двадцати тысяч. Сейчас же у Митча, включая деньги, находящиеся на банковском счете, не набиралось и половины этой суммы.

«Что-то должно срочно обломиться, — успокаивал он себя. — Непременно подвернется в самом ближайшем времени! Хьюстон — это как раз тот город, где бал правит сам дьявол. Все деньги мира, ну, во всяком случае, большая их часть, собраны здесь, да и местные обыватели — удивительный народ».

Взбодрив себя таким образом и чувствуя, что Рыжая прильнула к нему всем своим бесподобным телом, Митч вышел из лифта и проследовал в отведенные им апартаменты.

При виде номера у Рыжей перехватило дыхание. Коридорный едва успел уйти, как она кинулась Митчу на шею, задыхаясь от восторга.

— О мой Бог, миленький ты мой! Вот это да!

— Нравится?

— Нравится — не то слово! Но, но... боюсь даже спрашивать, сколько же стоит такая роскошь?

— И не спрашивай. Если, конечно, не хочешь, чтобы тебя называли «Рыжей с одной ягодицей».

— Как это?

— Я о том, что тогда откушу половинку твоей сочной, аппетитной попки.

Рыжая засмеялась, покраснела и пылко поцеловала Митча. Затем, вцепившись в его руку, потащила осматривать апартаменты.

Это был пентхаус с видом на город с трех сторон. В огромной гостиной, с камином до самого потолка, красовалось большое пианино, отделанное слоновой костью, под тон снежно-белому ковру, застилавшему весь пол.

В номере было две спальни, комната для прислуги, три ванные комнаты и костюмерная. В мужской спальне Рыжая повернулась к Митчу и обвила руками за пояс; ее груди подрагивали от возбуждения.

— И не говори мне, — взмолилась она. — Даже знать не хочу, сколько это стоит. Но хотя бы намекни.

— Вполовину меньше удовольствия видеть тебя довольной. — Ты душка! Я собираюсь сегодня не быть такой букой... ну, как прошлой ночью.

— А ты не можешь объяснить поточнее?

— Ну, буду ласковой! Ну, позволю тебе все. — Она так и пылала. — Словом, дам тебе все-все.

— Звучит многообещающе. От такой маленькой женщины...

— Сам увидишь! А сейчас намекни...

— Хватит и того, что здесь не гнушались останавливаться самые известные личности.

— И насколько знаменитые?

— Самые, самые известные. Такие, что дальше некуда.

Внезапно до нее дошло.

— Ты имеешь в виду прези... — Она прижала руки к его груди и оттолкнула Митча. — Уходи! Выйди сию же минуту! Мне нужно прилечь, прежде чем я упаду в обморок.

Митч уселся в гостиной и поднял телефонную трубку. Слуги начали прибывать как на парад: служанка (она числилась за номером, и ему достаточно было позвонить, чтобы вызвать ее в любой момент), коридорные с утренними газетами, цветами для ваз в номере, целым набором напитков для бара и, наконец, официант с завтраком.

Подписывая различные чеки всевозможными специально заточенными на все случаи жизни карандашами, Митч прикинул общую сумму и определил ее не менее чем в сто пятьдесят долларов. Из груди вырвался невольный вздох. Он позвал Рыжую, ныне облаченную в брючную пару, и они отправились на террасу завтракать.

Ее волосы буквально горели на утреннем солнце. Кожа казалась столь же нежного цвета, как фарфоровая чашка, которую она поднесла к губам. Рыжая ела красиво, но с аппетитом — пища действовала на нее как тоник. Еда возбуждала ее, как других возбуждает спиртное. Карие глаза радостно блестели, скуластое лицо светилось счастьем.

Митч, наблюдая за ней, улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, как бы защищаясь.

— Я такая свинья! Просто когда я была девчонкой, у нас в доме еды было не густо.

— А ты помнишь нашу первую совместную трапезу?

Рыжая показала на рот — он был слишком набит, чтобы разговаривать. Прожевав и проглотив очередную порцию, она с довольным видом перевела дух и только тогда ответила, что, конечно, помнит — разве такое забудешь? — и добавила, как бы вскользь, что это было почти пять лет тому назад, не так ли?

— Не пытайся поймать меня в ловушку. — Митч засмеялся. — Ты же отлично знаешь, прошло уже больше шести лет.

— Шесть лет, три месяца и двенадцать дней, — с кивком уточнила Рыжая и, мечтательно улыбнувшись, сказала: — Ну разве не смешно вспомнить, как мы встретились, дорогой? Точнее, странно, я это имела в виду.

— Что же тут смешного? — возразил Митч. — Я повсюду высматривал такую, как ты.

— Точнее, искал такую, с которой мог бы работать.

— Я же сказал — искал такую, как ты.

И это было правдой.

Но он не знал этого, пока не увидел ее.

Рыжая порывисто встала и молча протянула к нему руки. Митч взял их в свои, поцеловал, а затем подхватил ее и понес в спальню.

Глава 4

Один из худших в мире поездов, а по твердому убеждению многих вообще самый плохой — это тот, который ходит из Оклахома-Сити в Мемфис. Ресторана в нем нет и в помине. Вагоны — наследие времен, предшествующих Первой мировой войне, напрочь лишенные каких-либо удобств, даже кондиционеров. Расписание — сплошной смех и грех, плод упорных трудов, вышедший из-под пера писателя-юмориста. Частые и долгие задержки объясняются самыми разными причинами: налетом шайки Джесси Джеймса, внезапно возникшим желанием машиниста и обслуги состава поохотиться или поудить рыбу, а то и похоронами пассажиров, севшими сдуру на этот поезд и умершими в пути от старости.

Большинство из тех, кто на нем все-таки ездит, делают это по причине крайней необходимости. Остальные же, за редкими исключениями, являются шизофрениками, воспринимающими дискомфорт как стоицизм, а страдания в пути как незабываемые ощущения. Митч же сел на этот поезд потому, что он должен был вот-вот отправиться из Оклахома-Сити, а ему надо было как можно скорее выбраться из этого города.

В то время Митч чувствовал себя необычайно подавленным, так как только что выгнал с работы свою помощницу. Он всерьез опасался, что если еще хоть немного побудет вблизи нее, то раскиснет и вновь предложит ей место ассистентки. А это наверняка ничем хорошим для них обоих не кончилось бы.

Казалось бы, она как нельзя лучше подходила на роль его помощницы. В прошлом модель и актриса на захудалых подмостках, ее выучки и внешнего обаяния с лихвой хватило бы и на двух женщин. И, собственно говоря, все бы ничего, кроме одного — ее тяги к спиртному. Сначала это не бросалось в глаза — видимо, она изо всех сил пыталась сдерживаться. Но шила в мешке не утаишь, и эта ее слабость начала проявляться все в большей и большей степени.

Митч пытался журить ее по-отечески. Затем стал бранить не на шутку. Дошло до того, что как-то в сердцах отшлепал по заднице, всячески доказывая потом, что в ее возрасте подвергнуться такому наказанию — сущий позор. Ничего не помогло. Она продолжала водить его за нос, оказываясь пьяной вопреки обещаниям, именно в тот момент, когда он больше всего в ней нуждался.

Наконец до Митча дошло, что она просто не может с собой ничего поделать и что ради ее же блага, да и его тоже, ей лучше держаться от него подальше.

Последовали горькие рыдания, слова о разбитом сердце, и Митч сам чуть было не пустил слезу. Оставалось только одно, что он мог сделать, и Митч так и поступил — вскочил в первый же попавшийся поезд, лишь бы поскорее выбраться из города.

Возможно, ему удалось уснуть из-за страшной усталости — как-никак две ночи подряд он со своей теперь уже бывшей ассистенткой провел за игрой в кости. Или же просто забылся в дреме, дабы скоротать свое пребывание в столь ужасном вагоне, похожем на ночной кошмар. Как бы то ни было, но солнце уже зашло, когда Митч полностью проснулся и обнаружил рядом с собой рыжеволосую девчонку. Ее одежонка явно была куплена по дешевке на распродаже, она сидела и ела какую-то ужасную снедь из бумажной сумки.

Девушка резко обернулась и посмотрела на него такими пристальными и холодными глазами, каких он никогда еще не видел. Внезапно Митч охватил все сразу — ее глаза, волосы и все прочее и увидел вдруг, какой она может быть. А еще в то же самое время понял, каким сам предстал перед нею — небритым, невыспавшимся, потным, в мятом костюме и запачканной гарью от локомотива рубашке.

Рыжеволосая продолжала его оценивать, вникая, кажется, во все детали, затем на ее лице появилось выражение симпатии.

— Подкрепитесь, — предложила она, протягивая сумку. — Вам сразу станет лучше.

Митч отказался наотрез, заявив, что чувствует себя просто прекрасно, но Рыжую провести было не так-то просто. Она заявила, что ее отец частенько бывал в таком состоянии и ему всегда становилось легче после того, как ма угощала его остывшей картошкой и кукурузной лепешкой.

Митч пожевал самую малость, чтобы ее не обидеть. Через вагон прошел проводник, принимая заказы на ленч на следующей остановке, чтобы заблаговременно передать их по телеграфу в станционный буфет. Однако девушка вцепилась в руку Митча, когда он полез в карман за бумажником.

— Они дерут целый доллар за предварительный заказ! Вы здорово сэкономите, если закажете прямо на станции.

— Но ведь...

— Да вы что?! Выбросить денежки на ветер и потом свистеть в кулак? Это все равно что нанять носильщика, когда можно нести вещи самому.

Вероятно, она не в курсе, что весь багаж Митча состоял из билета на проезд. Рожденная и выросшая в местности, где даже воды не хватало, в деревне, где чуть не дохли с голоду во время частых засух, а в лучшие времена перебивались на кукурузной болтушке, эта девушка многого не знала. Но зато ей хорошо был знаком — ой как хорошо! — тип безработного пьянчужки, у которого ни кола ни двора, и таких она безошибочно распознавала с первого взгляда.

— Утром ты себя почувствуешь лучше, — пообещала Рыжая, переходя на «ты», и потрепала его по руке.

Она продолжала говорить, явно пытаясь развеселить Митча, о бесконечных бедах ее па и жалком существовании в связи с этим всей семьи. Какое-то время все шло едва ли не прекрасно, когда оба ее старших брата пошли в армию и стали присылать часть своего жалованья. Но братья, к сожалению, унаследовали папин талант — самим себе создавать трудности и вскоре довели себя до гибели по собственной же дурости. Поэтому не стало не только денег из причитающегося им жалованья, но и вспомоществования, выплачиваемого в таких случаях семьям умерших.

Конечно, все домашние, когда могут, работают на чужих полях, однако надо же и собственную землю обрабатывать. Но если она не родит и четверти снопа с акра, что тогда прикажете делать? Особенно если надо прокормить целую ораву едоков.

— Я работала в библиотеке, пока ее не закрыли, в лавке, пока она не прогорела, на выдаче телефонных жетонов, пока меня не сократили, — продолжала рассказывать девушка. — Людей у нас становится все меньше и меньше: наши края покидают все, кто только может. Но па опять болеет, а ма снова беременна, — в ее голосе прозвучала нотка горького отчаяния, — а там у них, по крайней мере, есть где жить, дом и...

Тогда семья решила послать ее в Мемфис. Рыжей надо было немедленно найти работу и высылать часть денег домой.

— И не думай, что я ее не найду, — провозгласила она, упрямо задрав подбородок. — Уф, ну а ты чем промышляешь, как там тебя?..

— Митч, сокращенное от Митчелла. А ты не возражаешь если я буду называть тебя Рыжей?

— С какой стати мне возражать? А что скажешь насчет того чем ты занимаешься, Митч?

Он решил быть с нею откровенным — она казалась из тех кому можно с полным правом довериться.

— Я — игрок.

— Ох, сдается мне, тебе не слишком-то везет, не так ли?

— А что, если я скажу тебе, что совсем наоборот? Что у меня есть способы выигрывать почти все время?

— Я бы ответила, что иначе и быть не может, — твердо заверила она. — Если не умеешь выигрывать, то незачем и играть. Но раз уж ты такой хороший игрок, то почему...

Он кратко объяснил ей почему, дав в порядке доказательства мельком глянуть на содержимое своего бумажника. Но результат оказался не тот, на который он рассчитывал.

— Выходит, ты наврал мне с три короба? — Ее глаза зажглись гневом. — Сидел здесь и вешал мне лапшу на уши, что выпивал, потерял работу, что у тебя нет даже...

— Ты что, спятила? Да я не говорил ничего подобного!

— Зато ясно дал понять — а это то же самое! Пока я старалась быть доброй к тебе, ты делал из меня дурочку.

Митч спросил: не хочет ли она, чтобы он пересел на другое место? Рыжая отрицательно покачала головой.

— Уф, со врунами всегда так. Сначала они врут, а потом удирают.

— Я могу дать тебе работу, Рыжая, — сказал он. — Ты заработаешь кучу денег и...

— Хватит заливать! Я знаю, какую работу ты мне предложишь.

— Нет, на самом деле...

— Замолчи!

И Митч умолк. В вагоне с приближением ночи сильно по холодало, и он закрыл все окна поблизости. Затем, скорчившись на сиденье, попытался плотнее запахнуться в пиджак.

Рыжая подчеркнуто демонстративно открыла свой чемодан. Покопавшись в нем, вытащила что-то мешковатое и начала наворачивать на себя. Наконец, обеспечив себе некий комфорт, высокомерно глянула на Митча.

— Вот видишь, ты тоже мог бы находиться в тепле, если бы не врал.

— Со мной все в порядке, — заверил Митч. — Это одеяло понадобится тебе самой.

— Одеяло?! Да это же мое пальто, типун тебе на язык!

Она негодующе повернулась к нему спиной. Какое-то время тянулось обиженное молчание, но затем девушка засмеялась:

— Я вот подумала, что оно и впрямь смахивает на одеяло, а что? Ладно, садись ближе, забирайся под полу.

Холод — не тетка, пришлось придвинуться к девушке так, что они оказались почти лицом к лицу. Освещение в вагоне начало тускнеть, и наконец свет совсем погас. Через некоторое время в окно заглянула луна, и Рыжая не замедлила сообщить, что они здесь как в постели, ведь верно?

— Ну, и да, и нет, — ответил уклончиво Митч.

Она ущипнула его в порядке упрека:

— Митч, ты это имел в виду, когда говорил о работе?

— Да, и это тоже!

— Но то, чем ты занимаешься, это ведь не совсем честно, не так ли?

Он пожал плечами:

— Думаю, решать тебе, а не мне.

— И... и ты в самом деле думаешь, что у меня получится?

— Думаю, да. — Он помедлил из осторожности. — Возможно, я и ошибаюсь, но верно оценивать людей — это часть моего бизнеса, и весьма существенная. Насколько я могу судить, ты мне подходишь. В любом случае тебе предстоит долгая и упорная тренировка, прежде чем ты будешь готова приступить к работе.

— Разумеется. — Она согласно кивнула. — Надо усердно трудиться, если хочешь выбиться в люди. Уф, ну и как много я буду иметь на этом, Митч?

— Двадцать пять процентов от выигрыша, после вычета расходов. Доля может составить тысячу или больше за неделю, но будет и немало таких недель, когда тебе работать не придется.

У нее на языке вертелся еще один вопрос, но она не решилась задать его в лоб. Вместо этого призналась, что боится, не создалось ли у него о ней превратного мнения.

— Думаю, я знаю, о чем твои мысли, — пришел ей на помощь Митч. — Мой ответ — нет, насколько это будет от меня зависеть. Наши отношения могут и должны развиваться, но...

— Умолкни! — неожиданно резко оборвала она. — Мне уже целых девятнадцать лет, слава Богу! Незачем подбирать слова, будто я еще ребенок!

— Прости. Ну так что ты хотела тогда спросить?

Рыжая поинтересовалась, женат ли Митч, и добавила — он вправе ответить, что это не ее ума дело. Митч возразил, что у него и в мыслях не было отреагировать подобным образом. Если она собирается с ним работать, то имеет полное право знать о нем все.

После столь многообещающих слов в мозгу Митча лихорадочно закрутилась только одна мысль. Он и впрямь хотел бы сказать ей всю правду, да вот только сам толком не знал, какова она. Митч уже много лет ничего не слышал о Тидди. Возможно, она уже развелась с ним или какой-нибудь ревнитель нравственности убил ее? До нынешнего дня ему это было неинтересно, а вот теперь вдруг стало важным.

Если он так хочет эту рыженькую, — а, вопреки своему утверждению, Митч действительно хотел ее и для работы, и для любви, — то ответ мог быть только один. Он знал, чувствовал всеми фибрами души, что и в телесном, и в духовном плане в ней сокрыты огромные сокровища.

— Нет! — ответил Митч. — Я не женат. Был женат, и у меня есть маленький сын, который живет в пансионе, а жена мертва.

— Ладно, тогда все в порядке, — решила Рыжая. — А сейчас обними меня — да не так, глупый! — и нам будет по-настоящему тепло, удобно.

— Точь-в-точь как если бы мы были в постели?

— Умолкни, — приказала она. — Я дам тебе знать, когда захочу от тебя еще чего-нибудь, кроме тепла.

* * *

...Здесь, в спальне пентхауса, Рыжая подняла руки вверх в знак того, что позволяет себя раздеть, затем, покорно склонив голову и полузакрыв глаза, подошла к кровати, раскинулась на ней.

Митч начал поспешно снимать одежду. Он успел снять ботинки, один носок и галстук, когда в дверь позвонили.

Глава 5

Юноша, поступивший на работу в отель, может избрать несколько вариантов, как вести себя в дальнейшем. Если он не в силах противостоять окружающим соблазнам — женщинам, выпивке и возможности красть все, что плохо лежит, то его чаше всего с треском выгоняют. Но если он в состоянии вести себя подобающим образом (а точнее, умеет прятать концы в воду), то, как правило, без особых хлопот может: 1. Подняться по служебной лестнице и занять на самом верху прочное положение. 2. Ничего не добиться и остаться простым служащим. 3. Используя контакты и связи отеля, заполучить хорошую работу вне его.

Как ни странно, но это сразу бросается в глаза — очень многие юноши избирают для себя то, что отмечено цифрой "2".

Служащий отеля всегда остается «парнем», независимо от возраста, выросшего брюшка и больных ног. Остается им и в шестьдесят пять, как был в четырнадцать, когда впервые стал коридорным, лакеем или «старшим, куда пошлют». Не меняется с течением времени и его заработок: на закате лет он получает не больше, чем в самом начале. Правда, к этому делу можно подойти с другого конца — не меньше, чем когда был молодым. Знаете ли, поменять приятную, полную щедрых чаевых должность на менее доходную работу, пусть и предоставляющую в дальнейшем возможность для роста, — это не та вещь, на которую решится всякий юноша.

И все же некоторые выбирают для себя дело, на котором можно вырасти. Они не мыслят себя в будущем «дедами», одетыми в ливрею и отвешивающими поклоны в благодарность за чаевые, не хотят вечно быть на подхвате у тех, кто за известную мзду волен распоряжаться ими как ему заблагорассудится. Во всяком случае, многие из тех, с кем Митч начинал работать в отеле коридорным, все же смогли выбиться в люди и теперь занимали высокие, почетные должности.

В свое время в силу какого-то предвиденья и просто из-за чувства симпатии Митч помогал им завоевать свое место под солнцем. Поэтому ныне, за редкими исключениями, они тоже были готовы ему помочь, отчасти из благодарности, но главным образом из чисто практических соображений — Митч всегда был при деньгах, а кто знает, когда может понадобиться заем? К тому же с его покладистостью иметь с ним дело было одно удовольствие. Кроме того, для тех, кто так или иначе связан с отелями и кормится за счет постояльцев, характерно презрение ко всем, кого они обирают. И всякий любитель азартных игр, играющий профессионально и зарабатывающий себе этим на жизнь, рассматривается ими как законная добыча.

* * *

Митч рывком распахнул дверь. На пороге стоял пухлый, розовощекий мужчина в тщательно отутюженных брюках и визитке. Ухмыляясь чуть ли не до ушей, он протянул к нему руки:

— Митч! Никак это ты, очаровательный мошенник?! Я только что обнаружил, что ты к нам нагрянул.

Митч с притворным отчаянием простонал:

— Тарк! Да храни нас Господь, это Тарк! — Он втащил толстяка в апартаменты и оповестил Рыжую: — Все пропало, радость моя, здесь сам Таркелсон!

Таркелсон восторженно рассмеялся, когда на оклик Митча чуть ли не бегом ворвалась Рыжая. Она с энтузиазмом заключила толстяка в объятия, запечатлела поцелуй на его лбу и получила ответный в щеку. Затем повернулась к Митчу:

— Есть ли какой-нибудь способ ускользнуть от этого типа?

— Это тот самый вопрос, который у всех на устах, — ответил он.

— Ну, тогда пусть хоть ведет себя прилично, — с напускной строгостью объявила Рыжая, — а не то мы все-таки на тридцатом этаже.

Митч усадил гостя на стул, ножки которого тут же промяли ковер до пола, и поинтересовался, какой пост занимает Таркелсон в этом отеле — моет тарелки или чистит туалеты? Толстяк, хохотнув, сообщил, что претендовал на обе эти должности, но его сочли не заслуживающим столь высокой чести и заставили довольствоваться скромной ролью управляющего. На самом деле, тут же добавил он, слегка помрачнев, работенка эта оказалась не столь уж приятной — это лишь со стороны она выглядит синекурой. Практически всем заправляет концессия — едой, напитками, прачечной, прислугой, газетным киоском и кухней, ему же достались чисто административные функции.

— Впрочем, грех жаловаться, дела у меня идут неплохо. — Лицо Таркелсона вновь посветлело. — Но и вы, ребята, как я вижу, преуспеваете. Когда можешь позволить себе отвалить сорок пять сотен в месяц за номер...

Тут Рыжая испустила вопль и чуть было не хлопнулась в обморок. Митч в отчаянии воззрился на гостя.

— О Боже, Митч! — Таркелсон хлопнул себя ладонью по лбу. — Мне следовало бы догадаться, что ты скрыл от нее такую безделицу.

— И почему только меня угораздило жить с тобой в одной стране?

— Вот я и пришел, чтобы выяснить это среди прочих вещей.

Я имею в виду, внести ясность, есть ли от меня хоть какой-нибудь прок? Рыжая, ты будешь женщиной моей мечты, если сделаешь одолжение и передашь мне телефон...

Она выполнила его просьбу. Мгновенно их глазам предстал совсем другой человек — властный, без тени юмора. В его голосе звучали металлические нотки, когда он разговаривал с портье:

— Надеюсь, Дэвис, есть вещи, которые вы все-таки знаете? Или, по крайней мере, должны знать. При всех прочих равных условиях стоимость проживания в номере зависит еще и от нашего желания иметь постоянных посетителей. Как вам известно, мы хотим, чтобы люди к нам возвращались. Или у вас на сей счет иное мнение? Ну, тогда ладно! Хорошо! Но в дальнейшем консультируйтесь со мной! Ох да, и назначьте плату, хм, в тридцать семь сотен, ну, и еще, скажем, пятьдесят долларов.

Таркелсон положил трубку и лучезарно им улыбнулся. Митч притянул Рыжую к себе на колени и слегка шлепнул, как бы подавая сигнал. Та не замедлила заявить:

— Это прекрасный человек, Митч. Может, нам следует сделать ему небольшой подарок?

— Но у него и так всего навалом, — возразил Митч, — перхоть, окорока, бюст как у женщины...

— Ну давай посмотрим, — перебила его Рыжая, пока толстяк с жалким видом пытался рассмеяться. — Почему бы не дать ему ведро сэндвичей с маслом? Он явно умирает от истощения.

— Для такой утробы ведра хватит лишь на один зубок. Как насчет того, чтобы дать ему на лапу?

— Тогда или прямо сейчас, или никогда, — заявила Рыжая. — В конце концов, он ведь крупная шишка... в обхвате.

— Мы дадим ему всего лишь один шанс, — провозгласил Митч. — Тарк, ты должен истратить те пять сотен скидки, что сделал мне за номер, себе на бутерброды и непременно с маслом.

Таркелсон сначала наотрез отказался принять пять сотен — ведь друзья есть друзья.

Затем отказался принять так много — все-таки друзья есть друзья.

Наконец, согласился взять деньги — и только из-за того, что друзья остаются друзьями, а значит, должны помогать друг другу. И раз уж они помогают ему, то он тоже должен им помочь.

— Кое-что намечается в Зирсдейлском загородном клубе. Могу достать тебе гостевой билет.

— А сможешь включить меня в игру?

— То есть в число избранных? Даже Иисуса Христа и то не смог бы.

Рыжая и Митч в унисон простонали. Потом наперебой стали упрашивать Таркелсона. Тот похохатывал, отшучивался и багровел от восторга. Он, видите ли, страшно смущен тем, что взял такие деньги, хотя видит Бог, как они сейчас ему кстати, так что придется им удружить, чтобы не так уж мучиться угрызениями совести.

— Каков характер, а? — Митч ткнул в него пальцем. — Он и впрямь добудет нам пригласительный билет аж в загородный клуб!

— Вот что значит влияние, — поддакнула Рыжая. — Держу пари, он может даже добиться того, чтобы наши имена занесли в телефонный справочник.

— Он весь — одно сплошное сердце, — продолжил Митч. — Огромное, как... кухонный котел.

Смеясь, менеджер поднял руки вверх:

— Ладно, смейтесь! Но так и быть, попробую кое-что сделать. Уинфилд Лорд-младший заказал у нас номер на следующую неделю, и я знаю, как вас свести. Могу при разговоре с ним сообщить, что ты игрок, тогда он сам постучит к тебе в дверь.

Весьма довольный собой, Таркелсон перевел сияющий взгляд с Рыжей на Митча. Затем его улыбка медленно сошла на нет, сменившись почти комическим недоумением.

— Пожалуйста, — взмолился он, — что же мне сделать, скажите на милость, чтобы угодить вам обоим?

— Не пользуйся в моем присутствии скверными словечками, — озадачила его Рыжая.

— Хм? Не...

— Такими, как Уинфилд Лорд-младший, — пояснил Митч.

— Ну, верно, он скунс вонючий, — согласился менеджер. — И что с того? Зажмите нос покрепче и хапните его денежки, а они, как известно, не пахнут. Мой Бог, эти Лорды владеют половиной штата Техас!

— Деньги в Техасе утекают как вода, — заметил Митч. — Во всяком случае, те, что были у Лорда. За десять лет — двадцать миллионов. Все, что у него сейчас осталось, это долги и подмоченная репутация.

— Мы принимаем его чеки, — возразил Таркелсон. — И у нас никогда не было с ним ни малейшей неприятности.

— Это другое дело. Его законные расходы оплачивает мать из своего кошелька.

— Я случайно знаю, что Фрэнк Даунинг тоже принял от него расписку более чем на пятьдесят тысяч и получил по ней все, вплоть до цента.

Митч и тут нашел что возразить. Он сказал, что всем известно, каково иметь дело с Фрэнком Даунингом. Матери Уинфилда предстоял выбор — или уплатить сполна, или прятать сына у себя на ранчо всю его оставшуюся жизнь.

— Даунинг, Фрэнк Даунинг, — размышляла вслух Рыжая. — Вроде бы мне знакомо это имя?

— Конечно знакомо, — пришел на помощь Митч. — Он содержит кучу заведений в окрестностях Далласа. Своего рода Монте-Карло на далласский манер, только у Фрэнка больше места, пожалуй.

Таркелсон кашлянул, оттянув пальцем тугой воротник от шейных складок, затем произнес с надеждой, что, возможно, ситуация с Уинфилдом Лордом-младшим изменилась к лучшему. Например, может, мама Лорд ослабила завязки на своем бездонном кошельке.

— Думаю, навряд ли, — засомневался Митч, — такие новости распространяются быстро.

— Но ведь ты не знаешь этого наверняка. — Таркелсон повернулся к Рыжей. — Попытка — не пытка, тебе так не кажется, Рыжая?

— Мне кажется так, как кажется Митчу.

— Выходит, Митч — босс? — подмигнул Таркелсон.

— Конечно он босс! И что тут такого странного?

Митч поцеловал ее и, как бы защищая, заключил в объятия.

— Рыжая — это моя овечка. — Его улыбка недвусмысленно говорила об этом. — Перестань терзать мою овечку, Тарк!

— Конечно, она сущий агнец. Разве я спорю? — Менеджер уныло развел руками. — Но, Митч, я все же хочу, чтобы ты повидался с этой птичкой — Лордом. В конце концов, ты уже здесь, а он вскоре сюда заявится. Потратишь немного времени — вот и все, что тебе угрожает.

Митч смешался, прокручивая в голове возможные варианты «за» и «против» этого предложения, и наконец решил, что Таркелсон, возможно, прав. Терять ему особенно было нечего, и сейчас определенно не то время, чтобы упускать вероятный выигрыш. Но все же... все же что-то его удерживало. Где-то в самых тайниках его подсознания какой-то голос нашептывал, что Лорд — сволочь и ничего хорошего ждать от него не приходится.

Но может, просто берут верх личные чувства, а не разум? Однажды Лорд попытался облапать Рыжую. Правда, при этом был настолько пьян, что вряд ли отдавал отчет своим действиям, даже, наверное, толком не представлял, кто она такая. Однако сам факт говорит о многом.

Митч вздохнул, раздираемый противоположными чувствами: с одной стороны, настоятельным желанием быть практичным, а с другой, почти неодолимым — послать Лорда к черту.

— Дай мне немного подумать, — проговорил он наконец. — Я уже почти склоняюсь к мысли хорошенько потрясти Уинни Лорда, но только после того, как выясню, есть ли там чего трясти. Мне надо день или два, чтобы обмозговать возможные варианты. Если решу, что овчинка стоит выделки, то тебе за наводку десять процентов.

— Ох, ну что ты! — робко запротестовал Таркелсон. — В этом нет никакой необходимости.

— Десять процентов — это все, на что ты можешь рассчитывать, — подтвердил Митч. — А пока мы возьмем пригласительный билет на званый вечер в загородный клуб. Естественно, я не смогу принять участия в намечаемой у них там игре, но, по крайней мере, развлеку Рыжую.

Та поцеловала Митча и показала язык Таркелсону. Хохотнув, менеджер поднялся со стула и пообещал прямо сейчас же принести пригласительный билет.

— Лучше этого не делай, — попросила Рыжая. — Положи его в ящик для писем.

— Но я буду только рад...

— Рад чему? Быть убитым на месте? — окрысился Митч. — Рыжая, ты должна поведать этому человеку о птичках и пчелках.

Таркелсон удалился посмеиваясь.

Митч и Рыжая вернулись в спальню.

Во второй половине дня у них был легкий и запоздалый ленч. Затем, когда Рыжая вызвала к себе специалиста из салона красоты, находящегося на первом этаже, Митч отправился присмотреть машину напрокат. При этом испытал некоторые затруднения, решая, что выбрать: седан, «линкольн-континенталь» или черный «ягуар» с откидным верхом. Наконец, чувствуя, что седан, возможно, слишком уж бросается в глаза, остановился на «ягуаре».

Выбор оказался не из лучших. В чем он и убедился позднее, около восьми часов вечера, когда сворачивал на длинную подъездную дорожку, ведущую к клубу. Впереди них в «роллс-ройсе», размером с товарный вагон, с шофером и облаченным в ливрею лакеем, ехал пожилой мужчина в вечернем костюме. Посмотрев пристально в заднее стекло, он подался вперед, проконсультировался о чем-то с лакеем и шофером, также одетым в ливрею, после чего те тоже обернулись, чтобы поглядеть на машину Митча. Наконец, выбравшись из своего автомобиля возле самого входа в клуб, пожилой мужчина еще раз бросил презрительный взгляд на «ягуар», его пассажиров и отвернулся с видом, явно говорящим: «Да будь я проклят, если тут есть на что смотреть!» Митч невольно поморщился и мигнул, как от боли.

Итак, машина была плоха. Плоха уже просто потому, что в ней находились Митч и Рыжая. Ему это четко дали понять, и вряд ли требовались дополнительные доказательства столь неприятному факту.

Приземистая развалюха с ревом появилась на дороге, обдала «ягуар» градом гравия и, лихо вырулив, остановилась. Из нее высыпало с полдюжины тинэйджеров — юношей и девушек, одетых в странные одеяния, чуть ли не лохмотья, — которые с криками и смехом вбежали в здание клуба. Швейцар, одетый кучером, и даже с кнутом в руке для пущего сходства, с любовью посмотрел им вслед. Затем, повернувшись к Митчу, принялся придирчиво рассматривать его пригласительный билет.

— Вы здесь с кем-нибудь встречаетесь, сэр? — спросил он, возвращая Митчу билет. — Возможно, я смогу сообщить вам, прибыл ли уже тот человек.

— Мы ни с кем не встречаемся.

— Вижу. Хм. Выражение «гость» здесь используется в фигуральном смысле. Только по приглашению одного из почетных и уважаемых членов...

— Я пользовался много раз пригласительными билетами, — холодно возразил Митч, — и никогда не слышал ни о чем подобном.

— Оно и видно. Поэтому... Ну да ладно! — Он дал знак кнутом одетому в униформу помощнику, и тот подбежал, чтобы отогнать «ягуар». — Мы будем держать машину наготове для вас, сэр.

Митч почувствовал, что рука Рыжей дрожит в его ладони. Помогая ей подняться к дверям клуба по трем длинным ступеням, он ободряюще улыбнулся. Но сам не ощутил и толики того спокойствия, которое пытался изобразить. Если говорить об эмоциях, то главной из них была ярость. В его душе бурно закипал гнев на себя за то, что он привел ее сюда.

Таркелсону следовало бы знать, куда он их направляет. Конечно, возможно, Тарк и знал, да только по слухам. Видимо, полагал, что Митч и сам не менее его наслышан о клубе. И все же... Информация была важным аспектом в работе Митча, не менее важным, чем умение в запарке большой игры, повинуясь условному рефлексу, нащупать нужную нить в лабиринте ложных ходов и сообразовать с нею свое поведение, подкрепляя слово делом и дело словом. Мазь — вот лучшее средство от ссадин, если вы согласны терпеть пинки от мелких сошек, охраняющих птиц большого полета. Но раз уж вы привыкли играть по-крупному, то на входе было бы лучше произнести магические слова «Джек Зирсдейл» — имя неоспоримого главы легендарной «хьюстонской сотни».

Зирсдейл был основателем клуба. Членство в нем ограничивалось семействами и связанными с ними людьми той самой пресловутой «сотни». Предположительно к избранным принадлежал и владелец отеля, в котором Митч и Рыжая остановились. А почему бы и нет? Отсюда и пригласительные билеты под рукой — бизнес есть бизнес — для особо ценных постояльцев. Но сам по себе пригласительный билет еще не означает почтение к гостю. Как к нему относиться, будет видно уже потом, по ходу дела. Разумеется, если его ожидают, тогда не грех быть с ним и любезным...

Митч же был чужаком для всех, разве не так? Он ничем не мог ни навредить, ни помочь клану. Отсюда и отношение!

Однако подобное поведение было вовсе не характерным для Техаса, это уж точно. Характерным лишь для самых богатых в Техасе — это да! Митч всегда находил Хьюстон очень дружелюбным городом. Просто он сам напросился на неприятности, решив посетить такое место, как этот клуб.

Сразу же за входной дверью в здание клуба стоял плотный широкоплечий мужчина с подобием улыбки на толстых мясистых губах. Его холодные глаза несколько потеплели, когда он перевел взгляд с Митча на Рыжую. Придав голосу мелодичный оттенок, он произнес:

— В бар? Позвольте мне вас проводить?

Широкоплечий провел их по сводчатому коридору в обширное помещение, где тихо звучала музыка и слышались приглушенные акустикой голоса. Затем проводил их через полумрак к стойке, подождал, пока они усядутся, щелкнул пальцами прислужнику и удалился, отвесив поклон.

Перед ними поставили мартини со льдом. Бармен ненавязчиво поднес зажигалку к их сигаретам и пододвинул пепельницу на долю дюйма ближе. Убедившись, что гостям больше ничего не нужно, он тоже оставил их в покое. Митч поднес свой бокал к бокалу Рыжей, чокнулся и пробормотал, что обстановка становится более непринужденной.

Рыжая согласилась с ним, но ей здесь все еще не нравилось.

— Давай уйдем отсюда как можно скорее, дорогой. Мы не их поля ягоды, и они знают об этом.

— О? А я вот скажу, что мы вторглись сюда с развернутыми знаменами.

— И со следами подошв на штанах. Пожалуйста, Митч...

— Я думаю остаться здесь на обед, а может, еще и станцевать пару танцев.

— Все это мы можем себе устроить и в другом месте. — Нахмурившись, она изучала его лицо. — Надеюсь, ты ничего не замышляешь устроить здесь по нашей части, так ведь?

Митч смешался и отпил глоток из бокала. Так как она не скрывала своего беспокойства, задавая ему этот вопрос, он уже совсем было собрался ее успокоить, как вдруг резко закрыл рот. Какой-то высокий мужчина, в безупречном вечернем костюме и с совершенно бесстрастным лицом, проходя мимо них, слегка постучал костяшками пальцев по позвоночнику Митча. Почти не шевеля губами, он процедил буквально два слова.

— Вон отсюда!

Глава 6

Рассуждая здраво, Митч был склонен винить в своей женитьбе собственную мать. Он подсознательно тосковал по ней, когда позволил Тидди заманить себя в ловушку. В терпимости по отношению к этой девушке он как бы искупал те действия, что допустил по отношению к матери в их последнюю встречу — единственную после смерти отца.

Надо сказать, что мысли Митча по поводу его женитьбы были весьма путаными. О Тидди невозможно было думать без того, чтобы при этом ум не зашел за разум. Также трудно было увидеть в ней точную копию его матери. При первой встрече его поразила отнюдь не их схожесть, а явная готовность Тидди предложить ему себя.

Тогда ему выпало ночное дежурство по отелю «старшим, куда пошлют». Тидди, как он уже знал, была аудитором, причем хорошо оплачиваемым, какой-то нефтяной компании и работала главным образом по ночам. Покончив со своими служебными обязанностями, она обычно перекусывала в кафетерии отеля Уже перед самым рассветом, затем просила вызвать ей такси, чтобы оно отвезло ее домой. И случилось так, что в ту ночь вызывать ей такси выпало Митчу.

Это была цветущего вида молодая женщина с окрашенными в пшеничный цвет волосами и слегка веснушчатым носиком. Ее строгая одежда все же предостаточно оставляла для всеобщего обозрения такого, на что стоило посмотреть. И пока они вместе поджидали такси, Митч поймал себя на том, что пялится на нее во все глаза. Но моментом позже понял, что и она внимательно его разглядывает зелеными глазами из-под длинных ресниц. Смутившись, Митч был уже готов потупить взгляд, как вдруг эти глаза дважды моргнули, носик мило сморщился, а она на него... зарычала. Да, именно зарычала!

— Г-р-р-р, — произнесла Тидди. — Р-р-раф-ф!

— Ч-ч-что? — опешил он.

— Г-р-р, воуф! — раздалось в ответ. — Воу-боу!

Митч был не из тех, кому надо тыкать куском пирога под нос, чтобы дать понять, что принесли десерт. Едва узнав номер ее телефона, он тут же нагрянул к ней на квартиру, образно говоря, с тарелкой и вилкой наготове, и со всем пылом заявил, что не прочь разделить с ней постель. Тидди с притворной застенчивостью возразила:

— Я приберегаю свои прелести для муженька. Мне представляется, что если мужчина покупает товар, то он вправе рассчитывать, что им до него никто не пользовался.

Митч заявил, что им ничто не мешает продолжить обсуждение этой темы, лежа в постели, но Тидди отрицательно покачала головой с копной волос пшеничного цвета.

— Ты ведь не хочешь ограбить моего будущего мужа, польстившись на то, что принадлежит ему по праву?

— Ну, посмотри... — Митч нахмурился. — Если ты так к этому относишься, то почему же ты...

— Я подумала, что тебе, возможно, интересно взглянуть на предлагаемый товар, — объяснила Тидди. — Ну как ты можешь заключить сделку, не зная, что тебе предлагают?

— Ух! Что? Хм... — У Митча перехватило дыхание.

— Но пожалуйста, обращайся с осторожностью, — промурлыкала Тидди, стыдливо снимая домашний халат. — Ничто из того, что ты увидишь, возврату не подлежит.

Чокнутая? А то как же! Другого и не скажешь! Митч и сам чувствовал себя чокнутым, когда она проводила его до двери, вежливо пожелав хорошенько отоспаться за день. Выспаться? Да Бога ради, как вообще можно было заснуть после того, как он столько увидел и ничем не попользовался!

Митч еще никогда не чувствовал себя настолько выбитым из колеи и в таком бешенстве. Ну, и... польщенным. Перед ним — а в этом сомневаться не приходилось — была девушка экстракласса, скорее даже женщина, которая, помимо прелестей от плеч и ниже, имела еще и голову, и в ней достаточно ума, чтобы знать себе цену. Такая женщина конечно же могла бы заполучить любого мужчину, однако почему-то предпочла его — парня, который, по сути дела, ничего из себя не представляет. Так, по крайней мере, все это выглядело. А как, скажите на милость, можно закрыть глаза на такой факт?

На следующее утро Митч снова оказался в ее квартире. Готовый почти что сдаться, он пытался выяснить причину ее поведения по отношению к нему и ее желания женить его на себе. Но ответ — вернее, никакого ответа — был один и тот же: «Потому что ты мой сладенький, мой единственный душка».

— Но ты же даже не знаешь меня толком! Впервые увидела всего-то несколько дней тому назад.

— О да, недавно и вместе с тем знала тебя давно, — лучезарно улыбнулась она.

— Но как такое может быть? Я о том, когда ты успела меня узнать?

— Я знаю моего сладенького, — возразила она. — Где бы ни увидела моего муженька, сразу же его узнала бы.

К концу недели Митч на ней женился. Были сотни причин, как ему казалось, вынуждающих его так поступить, и ни одной — против.

В первую брачную ночь они оба изрядно накачались шампанским, да еще так основательно, что утром он весьма смутно себе представлял, что присутствовал на собственной свадьбе. Но когда услышал рыдания Тидди, сразу же вернулся к суровой действительности. Она трясла его за голову, немилосердно тиская в своих объятиях.

— Я... п-просто счастлива, дорогой. Я т-так рада, что ты не умер!

— Гм? Что? — недоуменно пробормотал Митч. — Кто умер?

— Я знала, что ты не можешь быть мертвым, дорогой! Все так считали, и даже генерал написал мне письмо, но я знала, знала, знала...

— Очень мило с твоей стороны. — Митч зевнул и тут же опять заснул.

На следующее утро он не вполне был уверен, что все это ему не приснилось. Более того, Митч почти не думал о странной выходке жены. Тидди была из тех, кто в состоянии заставить мужчину думать о более интересных и восхитительных вещах. Когда же, наконец, встревожившись, Митч обратился к психиатру — постоянному обитателю отеля, где он тогда работал, и тот пояснил, что Тидди, возможно, отвела ему ведущую роль в своих сексуальных фантазиях, уходящих корнями к периоду ее полового созревания, он просто не поверил и даже рассердился.

Этого быть не может, проклятие! Никак не может быть, ну никак! Однако, вне всяких сомнений, именно так и было! И лучшего объяснения для ее поведения он найти не мог. И сон, частью которого Митч оказался — вернее, каким его представляла Тидди в своих грезах, — вскоре обернулся для него кошмаром.

Приблизительно где-то в то же время Митч встретился с матерью. Их свидание, будучи в целом негативным, имело один явный плюс. После него даже Тидди — пусть с натяжкой — стала казаться ему вполне нормальной.

Прошло целых пять лет, как Митч видел последний раз мать на похоронах отца. Она писала ему нерегулярно, весьма туманно, но он отвечал. Однако бывало и так, что его письма возвращались с пометкой: «Адресат выбыл». Однажды Митч получил срочную телеграмму из Далласа с просьбой выслать сто долларов. Раз в год — и так в течение трех лет — мать напоминала о себе в день его рождения тем, что присылала ему десять баксов. Наконец, после почти годового молчания, она сообщила, что вновь вышла замуж, и очень удачно.

Это письмо дошло до него довольно быстро, так как было отправлено из того же самого города, где Митч тогда работал. Он прочел его, ощущая, как сердце щемит от тоски по матери. Поэтому, закончив после полудня работу, отправился с ней повидаться.

Дом ничем не выделялся из ему подобных, расположенных по соседству в этом золотушном районе. С одной стороны к нему примыкала заросшая сорняками одноколейка. С другой стороны — покинутое коммерческое строение с облупленным фасадом, сплошь обклеенным плакатами с изображениями ухмыляющихся или хмурящихся, но с одинаково проницательными глазами прожженных политиканов — идолов недавних избирательных кампаний.

Поднявшись на крыльцо и не решаясь постучаться, Митч глянул вовнутрь через открытую дверь. Жилище относилось к типу так называемых «гладкостволок с обрезанным дулом» — три с половиной смежные комнаты, расположенные в ряд одна за другой. И было почти невозможно не увидеть с порога спальню — вторую комнату от входа, не услышать характерный скрип постельных пружин, недвусмысленно говорящих о том, чем занимались в данный момент обитатели дома.

Митч опустил руку, так и не постучав. Затем тихо спустился на дорожку, прошел до угла и вернулся обратно. На сей раз, направляясь к крыльцу, он громко насвистывал, а поднявшись по ступеням, с силой стукнул в дверь. После второго такого удара послышался шум спускаемой воды в туалете, за ним смачные ругательства мужчины и глупый, похожий на ржание женский смех, который, хотя Митч и никак не мог в такое поверить, принадлежал его матери. Тогда он окликнул ее:

— Мама! Это я, Митч!

К тому времени, когда она наконец подошла к двери, он был готов уже плюнуть на все и уйти. Митч не мог себе представить, как он встретится лицом к лицу с особой, которая пыталась прикрыть свой страх, явственно звучавший в ее голосе, визгливым смехом-ржанием, и проникся уверенностью, что ему вовсе не хочется видеть ее мужа. Он успел заметить его, пока тот метался по спальне — смуглый тип, с прилизанными волосами, широкоплечий, с квадратным туловищем, — и сразу возненавидел всей душой.

Но все же, зная, что сумеет справиться с собой, Митч заставил себя не поддаться искушению уйти и остался стоять на месте. Поэтому минут десять спустя смог наконец поприветствовать мать.

— Фрэнсис, — робко крикнула она через плечо. — Это мой сын, дорогой!

— Велика важность!

— Уф, как ты на это смотришь, могу ли я его впустить, дорогой?

— Это твой щенок — сама решай!

— О, спасибо, дорогой, как я тебе благодарна! — с облегчением выдохнула мать.

И Митчу было дозволено войти.

Она скорее клюнула, нежели поцеловала сына в щеку, явно опасаясь бурным проявлением радости рассердить мужчину в соседней комнате. Митч уселся на простой стул с прямой спинкой, слегка озадаченный видом стоящего напротив дивана, пока наконец не признал в нем переднее сиденье от автомобиля. Мать спросила, чем Митч занимается в настоящее время, и он ответил, что работает старшим ночной смены в главном отеле города.

— Ой, как это здорово, просто великолепно! Ну, разве не здорово, а, Фрэнсис? — тут же заявила мать.

На что последовало:

— Эка важность.

И Митч подумал: «О Боже, что же случилось с ней?»

Ответ ему был известен и в некотором роде даже говорил в ее пользу. Порывистость и готовность постоянно язвить уступили место коровьей покорности и животным инстинктам. Видок у нее был как у ведьмы, потрепанной временем. Но, дьявольщина, подумал Митч, ей ведь скоро стукнет пятьдесят, а ее несравненному Фрэнсису никак не дашь больше тридцати пяти!

— ...Танцор, знаешь ли? — говорила между тем мать. — Фрэнсис очень талантливый танцор. Все так говорят.

— Как здорово! О, это и в самом деле здорово, — отозвался Митч.

— Да, да, он танцует.

— О, — поправил Митч, — ты хочешь сказать, пляшет?

— Д-да... Танцор, в общем.

— Ну, это здорово! Ужасно здорово! — съязвил Митч. Но тут завидев умоляющие глаза матери, решил вести себя поприличнее. — Не сомневаюсь, что у него хорошо получается, — проговорил он. — Хотелось бы как-нибудь на него посмотреть.

Фрэнсис не соизволил появиться в гостиной, пока не вырядился как на парад. На нем был черный костюм в обтяжку, остроносые штиблеты, черная рубашка и желтый галстук. Он дождался, когда Митч привстанет на стуле, и только тогда протянул ему руку. После чего уселся и принялся открывать принесенную с собой банку пива. Открыв ее, наконец устремил пристальный взгляд на Митча, молча, не мигая. Тот ответил ему, улыбаясь, не менее пристальным взглядом.

— Итак, выходит, ты коридорный? — буркнул новоявленный отчим. — И что же ты делаешь, когда какой-нибудь мужик попросит себе бабу?

— А что бы ты стал делать? — вопросом на вопрос ответил Митч.

— Я вот слышал, что птички, подобные вам, сплошь сутенеры.

— Вот как? — деланно удивился Митч. — А сам-то ты как думаешь?

Его мать нервно заерзала и жалобно проблеяла, пытаясь разрядить обстановку, что Митч, возможно, не отказался бы от пива.

— Ну так за чем же дело стало? — ответил Фрэнсис и внезапно швырнул пасынку банку.

Митч поймал ее, но несколько неуклюже — пиво выплеснулось на брюки его костюма за сто пятьдесят долларов. Очень осторожно он поставил банку на голые сосновые доски пола и снова одарил улыбкой Фрэнсиса, который содрогался от смеха.

— Не больно-то ты ловок, коридорный!

— Да, не очень, — согласился Митч, по-прежнему улыбаясь. — Броски у меня получаются лучше.

— Сколько же ты отвалил за этот костюмчик, что на тебе.

— Я сшил его сам, — ответил Митч. — Всю одежду для себя я делаю сам.

— Да ты, коридорный, выходит, толковый малый?

— И ты можешь попытаться сделать то же самое, — предложил Митч. — Хотя бы экономии ради.

— И сколько же ты заколачиваешь за неделю, коридорный?

— Давай махнемся информацией. Сначала ответь, где ты держишь свою маленькую красную шапочку?

— Хм, у меня нет никакой красной шапочки.

— А во что же ты тогда собираешь медяки?

— Собираю мед... что?

— Ну да, те, что люди швыряют тебе за пляски. Или шарманщик не доверяет тебе собирать деньги?

Выругавшись, Фрэнсис вскочил со стула. Но он оказался недостаточно быстрым, потому что прежде, чем понял, что произошло (если понял вообще), Митч угостил его пинком в пах, а когда тот согнулся, заехал коленом в лицо и принялся молотить кулаками в ребра, не обращая внимания на мать, которая с истерическим воплем накинулась на сына.

Он был огорчен, ужасно огорчен, опрометью убегая из дома, что Фрэнсис оказался шутом гороховым и наглым болваном — не причина, чтобы избивать его до полусмерти. Срывая злость на Фрэнсисе, Митч, как он теперь понимал, на самом деле мстил тогда своей матери. Это ее он избрал своей жертвой и ей предназначались побои, от которых пострадал жалкий плясун. Больше он никогда уж не осмелится искать встречи с матерью снова. И Митч решил, что должен как можно скорее покинуть город.

Вернувшись домой, он сообщил Тидди о своем решении и пообещал, что вызовет ее сразу же, как только найдет работу. Тидди заявила, что отправится вместе с ним.

— Мой муженек никуда не должен ехать без своей женушки. — И, помолчав, провозгласила: — Мы отправимся в Форт-Уэрт. Я знаю, что смогу там получить очень хорошую работу. Ту же самую, что сейчас у меня здесь.

— Но как быть со мной? Откуда мне знать, найдется ли там и для меня работа?

— А тебе и незачем работать — я получаю столько, что нам на двоих этого более чем достаточно. Тем более, что тебе все равно придется сидеть с ребенком.

— Ребенок? Дьявольщина, о чем таком ты болтаешь?

Тидди задрала юбку и спустила трусики, обнажив кремового цвета живот. Затем притянула голову Митча и заставила его припасть к нему ухом. И внезапно он что-то уловил — слабый, но ясно ощутимый толчок.

— Убедился? — С сияющими глазами она взглянула на Митча, когда тот отдернул голову. — Восемь месяцев, а почти ничего не заметно! Доктор говорит, что у некоторых женщин так бывает. Еще он сказал, что я смогу работать почти до самых родов.

— Но... но... — Митч в отчаянии всплеснул руками.

— Так что все должно быть просто отлично и идти как по маслу. Мамочка будет работать, а папочка заботиться о ребенке — ребенок непременно должен воспитываться отцом. И у него будет много времени, чтобы с ним играть.

Внезапно Митч взорвался. За кого, черт возьми, она его принимает? Это он должен зарабатывать деньги для семьи, он найдет себе работу, а она будет заботиться о ребенке!

— А я не желаю, — заявила Тидди, и в ее нежном голосе зазвучал металл. — У меня уже есть о ком заботиться. Мой муж — это и есть мой ребенок!

— Ты слышишь меня? — заорал Митч. — Выброси из головы эту чушь: «муженек — женушка, мамочка — папочка». Кончай с этим сюсюканьем! Меня уже начинает тошнить от твоего лепета!

— Не расстраивай свою женушку! — обиделась Тидди.

— Проклятье! — взвыл Митч. — Я же сказал — выкинь это из головы! — И он бросился на кровать.

Помрачнев словно туча, Тидди направилась в ванную. Митч услышал шум воды. Он закусил губу, мучаясь угрызениями совести. О Боже, сначала собственная мать, потом жена! За один день оттолкнуть от себя сразу двух женщин, единственных, которые для него что-то значили! А Тидди еще и беременна! Почти на той стадии, когда вот-вот должна стать матерью. Ему надо бы быть поласковее с нею в такое время, а не проклинать ее и ругаться.

Митч совсем уже было собрался просить прощение, когда Тидди внезапно склонилась над ним и затолкала ему в рот намыленную губку.

Он был настолько ошарашен, что целую секунду даже не мог пошевельнуться. Затем, задыхаясь, давясь тошнотой, отплевываясь, наконец сумел освободиться от Тидди, которая энергично начала промывать ему рот. Митч вскочил на ноги, проклиная все на свете слабым голосом и пуская при этом изо рта кучу мыльных пузырей. Тидди наблюдала за ним с видом убежденного в своей правоте человека и с явным сочувствием.

— Женушка вовсе не хотела этого делать, — сообщила она. — Для мамочки это было намного больней, чем для папочки.

— Да Бога ради, — выдавил Митч вместе с пузырями. — Какого дьявола? Какой же дурой надо быть?..

— Ты бы лучше поостерегся, — предупредила Тидди. — Тебе лучше быть милым муженьком, а то женушка опять вымоет твой ротик.

Глава 7

В баре откуда-то сверху лилась приглушенная музыка. Митч, едва заметно кивнув Рыжей, встал со своего вращающегося стула возле стойки бара.

— Сиди как сидишь, радость моя. Я мигом.

— Митч... — Ее глаза неотрывно следили за высоким сверхэлегантным мужчиной, который предложил им покинуть клуб. — Кто он, Митч?

— Фрэнк Даунинг.

Он поспешно отошел, не дожидаясь, пока Рыжая начнет протестовать. Возле дальней двери Даунинг обернулся, глянув через плечо, и прошел в дверь.

Помещение представляло собой нечто вроде пристройки к бару — место, где можно было размять ноги и побеседовать без помех. Освещение здесь было даже более тусклое, чем снаружи, и сюда не доносилось ни единого звука. Митч заморгал, давая глазам привыкнуть к слабому свету, и начал напряженно вглядываться в наполнявшие комнату тени. Затем послышался щелчок — вспыхнул огонек зажигалки, высветив в полумраке флегматичное бесстрастное лицо Фрэнка Даунинга.

Он сидел за небольшим письменным столом у дальней стены комнаты. Ориентируясь на периодически вспыхивающий огонек сигареты Даунинга, Митч зашагал по глубокому, пушистому ковру, застилавшему пол, к столу и, наконец, молча уселся напротив далласского воротилы.

Даунинг тоже не произнес ни слова. Проходили минуты. Митч зажег сигарету и продолжал ждать. Наконец Даунинг нарушил тишину. Это было нечто вроде фырканья — знак невольного восхищения. Затем вздохнул и стряхнул пепел с сигареты.

— Эта рыжеволосая, — произнес он, — положительно лучшая женщина из виденных мною.

— Да, — с самым невинным видом согласился Митч, — моя сестра весьма привлекательная девушка.

Даунинг опять фыркнул:

— Ты никто, а никто не может иметь никого, и уж тем более такой сестры.

— А посему?..

— А посему можешь купить ей еще выпивки, если хочешь. Можешь угостить обедом и пригласить на несколько танцев, но затем катись отсюда ко всем чертям, как я тебе уже велел. Или, может, ты не расслышал мои слова?

— Почему же, расслышал.

— А я уж было подумал, что нет, — заявил Даунинг. — Еще никто не отваживался околачиваться на том месте, откуда я приказал ему убраться.

— А может, я исключение?

— Эта рыжеволосая, несомненно, женщина с большой буквы, — как бы не слыша Митча, произнес в раздумье Даунинг. — Она, безусловно, заслуживает быть счастливой. — Заявив это, он начал подниматься из-за стола.

Митч поспешно протянул к нему руку, как бы удерживая его на месте.

Митчу было необходимо задержаться в Техасе. За исключением разве что Талсы и Оклахома-Сити, Техас остался единственным тучным пастбищем, где работающий по-крупному игрок-профессионал мог вволю пощипать сочной зеленой травки. Только здесь еще оставались места, где зелень баксов расцветала пышным цветом и можно было не опасаться, что тебе подсунут вместо наличных кредитную карточку или долговую расписку. Здесь любили ощущать в руках деньги, а не чеки. Только в здешних краях еще приходили в шок, когда игрок заявлял, что у него при себе никогда не бывает больше пятидесяти долларов. Здесь, и только здесь, проигравшись дотла, вновь садились играть как ни в чем не бывало. Неугомонность, нетерпение, самоуверенность, вера, что непременно должно повезти, как только минует полоса неудач, — все это делало тут кости такой же популярной игрой, как в других штатах, где деньги появились намного раньше и уже успели осесть на банковских счетах и превратиться в недвижимость, бридж.

Вот такие дела! Митч непременно должен был прокрутить свои операции здесь, в Техасе. Но это исключалось — и Митч боялся даже допустить такую возможность — если он наживет себе врага в лице Даунинга.

— Ладно, — сдался Митч, — хорошо, будь по-твоему, Фрэнк!

Но мне это здорово не по душе.

— Я знал, что деться тебе некуда, — пробормотал Даунинг.

— Я не юнец. Мы всегда с тобой ладили. А сейчас ты хочешь, чтобы я плясал под твою дудку. Почему? Должна же быть причина? Почему тебе так надо, чтобы я отсюда убрался?

— Угости девушку выпивкой, — повторил Даунинг. — Закажи для нее обед. Станцуй несколько раз!

— Кончай эту волынку! — Митч упрямо сдвинул брови. — Я имею право знать. — Он смешался, изучая грозного противника. — Если опасаешься, что я, возможно, попытаюсь перейти тебе дорогу...

— Не будь глупцом! Я и цента не выкину вне моей лавочки.

— Тогда почему? Мы с Рыжей неплохие люди, зачем же обращаться с нами как с грязью?

Даунинг, казалось, не слышал его. Пока Митч пребывал в молчаливом ожидании ответа, он неторопливо раскурил новую сигарету, затянулся и с наслаждением выпустил струйку ароматного дымка. Затем положил сигарету в пепельницу, помешкал и наконец спросил:

— Митч, ты бывал раньше в долине реки Даллас?

— Нет. — Митч недоуменно покачал головой.

Тогда Даунинг неожиданно рассказал, что он родился именно там и это было еще то местечко. И тамошнюю реку иначе как «речушкой», «лужей» и еще «дерьмовым ручьем» старожилы не называли. А все потому, что эта река лучшего и не заслуживала. Глубина ее была такова, что в иных местах ее можно было перейти, не замочив ног. Однако люди в ней купались, коли больше негде, пили из нее воду, окунали в нее своих чертовых младенцев, и некоторые даже тонули. Шлюхи промышляли вовсю, а ублюдков было хоть пруд пруди. Кишмя кишели сволочи, крысы и болезни. Но Фрэнку Даунингу улыбнулась удача — посчастливилось стать жертвой прогресса. Его подобрали на самом дне и вознесли чуть ли не до небес. Благодаря тогдашним реформам его поместили в одну из самых строгих исправительных школ штата и там регулярно кормили. У него была постель на ночь и одежда на каждый день. И за одиннадцать лет учебы он стал полностью соответствовать стандартам Техаса. До тонкостей постиг бесценные науки: как давать и брать взятки, как извлекать незаконные доходы, править железной рукой и играть в азартные игры. А когда Фрэнк покидал школу, сам старший надзиратель дал ему наилучшие рекомендации шефу охранки Далласа...

— Вот откуда я вышел, Митч, — заключил Даунинг. — Только представь мой путь оттуда до Зирсдейлского загородного клуба.

— Да. — Митч кивнул, все еще теряясь в догадках. — История впечатляющая, Фрэнк, и я польщен, что ты мне ее поведал. Но...

— Сейчас я добиваюсь членства в этом клубе.

— Ты — членства?! Так это просто здорово, Фрэнк! Я...

— Это шутка, — невозмутимо перебил его Даунинг. — Это все равно как шлюхе говорить о церкви. Представляешь, что тут поднимется? «Хи-хи, хо-хо, ха-ха, нет, вы только посмотрите, кого мы заполучили в наш клуб!» Пока шутка, а там кто знает? Но я хочу сюда и не могу допустить, чтобы ты или кто другой спутал мне все карты.

Митч поинтересовался, каким же образом он может насыпать ему соль на хвост. И, как ни странно, делец снизошел до объяснения".

— Мы здесь оба по приглашению. Если ты засветишься, то и мне это может выйти боком. Например, кто-то может сказать, что мы работали на пару...

Митч заспорил, доказывая, что у Даунинга здесь уже сложившаяся репутация и ему уже никто и ничто не помешает добиться вступления в члены клуба. Но Даунинг продолжал стоять на своем. Да, у него тут сложившаяся репутация, но с его прошлым лучше не рисковать. Ему стольких трудов стоило подняться! Да, это верно, что Митча никто не знает как шулера. А вдруг да узнают? Верно и то, что Митч не из тех, кого ловят за руку. Но и на старуху бывает проруха.

— Вся штука в том, Митч, что среди всех прочих шансов у тебя всегда есть опасность засыпаться. А раз так, то как знать, не выпадет ли он тебе на этот раз? Поэтому-то я и хочу, чтобы тебя здесь не было как можно скорее. Ты уж не обессудь. — Даунинг кивнул, желчно ухмыльнулся и начал подниматься из-за стола.

Но Митч опять его задержал.

— Не буду темнить, Фрэнк. Рыжая еще не в курсе, но я на мели. Мне нужен куш.

— Да-а? — Даунинг явно ему не поверил. — Раз ты еще не ушел, то позволь тогда мне показать тебе спину.

— Я серьезно, Фрэнк. Мне позарез нужна большая игра.

— Пой, ласточка, пой! — отмахнулся Даунинг. — Тот, кто тебе нужен, только что ушел.

— Кто это?

— Священник. Может, еще догонишь в дверях. Возможно, он тебе посочувствует. Говорят, не может выдержать, когда мужчина плачет. А я бы рад тебя утешить, да сам грешен.

Митч понял, что допустил ошибку, поэтому сразу же изменил тактику.

— Ладно, — засмеялся он, — раз уж я здесь, то хотелось бы хоть глянуть, почем нынче овес? Допустим, я сам и не притронусь к костям, просто поучаствую в игре на равных с другими — глядишь, и выиграю! Это-то ведь никак уж не может тебе повредить, не так ли?

Даунинг смешался. Помимо того, что Митч ему нравился, он считал с прицелом на будущее нелишним, когда это ему ничего не стоило и ни к чему не обязывало, оказывать услуги.

— Ты просишь, чтобы я подключил тебя к игре?

— Нет, не прошу. Хотя, полагаю, тебе хотелось бы понаблюдать за мной...

Даунинг возразил, что ему только не хватает появиться там вместе с Митчем. Но тот не замедлил подъехать с другого бока.

— Что тут такого? Просто зайдем туда все вместе — ты, Рыжая и я. Можешь как ни в чем не бывало беседовать с ней, пока я постою возле стола. Это же не будет означать, что именно ты ввел меня в круг играющих. Тебе тут все знакомы, и мы лишь еще двое из тех, кого ты знаешь.

— Ну... — Даунинг все еще колебался, — пожалуй, сейчас тебе нет смысла привлекать к себе внимание. Во всяком случае, здесь.

— И где бы то ни было тоже!

— Значит, ты только посмотришь на игру? Сам кости бросать не будешь?

Митч пообещал. Они встали. Про себя Митч не мог не улыбнуться. Нынешней ночью он сделает важный шаг — познакомится с теми, кто играет по-крупному. Затем в другую ночь, когда будет точно знать, что Даунинга нет в городе, нанесет сюда еще один визит...

Они дошли уже до двери, и тут Даунинг, внезапно повернувшись к нему, выругался.

— Ну ты, скользкий вьюн! Как я мог так опростоволоситься?

— Да? — поинтересовался Митч с самым невинным видом. — А что стряслось, Фрэнк?

— Да у тебя и в голове-то не было играть. Ты даже не знаешь, где это происходит.

— Мы ведь уже договорились, Фрэнк.

— Ладно! Только следи за собою, Митч! Не сделай так, чтобы этот вечер закончился для тебя раньше времени и не оказался последним в Техасе!

Рыжая увидела, как они задержались возле двери. Она сделала некоторые выводы, окрасив их прежними воспоминаниями о стычке с прожженным аферистом, и окончательный итог размышлений оказался не в пользу Даунинга. Поэтому скорее оскалила зубы, нежели улыбнулась, когда Митч представил их друг другу. Он начал было помогать ей слезть с вращающегося стула возле стойки, но она решительно высвободила свой локоть из его хватки. Его брови слегка приподнялись, в глазах мелькнул насмешливый огонек. Митч знал, что отсутствовал слишком долго, и теперь ему будет нелегко загладить свою вину. Ситуация складывалась не лучшим образом, но пока еще — слава Богу! — не вышла из-под контроля.

Игра шла на третьем этаже. Даунинг подвел их к приватному лифту, и лифтер как бы ненароком оглядел Митча и Рыжую с ног до головы, запечатлев их в своей памяти до мельчайших подробностей. На выходе из кабины их встретил другой мужчина, учтивый, всем напоминающий первого лифтера, разве что немного покрупнее. У него был такой же цепкий, запоминающий взгляд, зоркий, как объектив фотоаппарата.

Цербер открыл дверь на противоположной стороне холла, отступил с поклоном, пропустил их, потом плотно закрыл дверь. Помещение по форме напоминало восьмиугольник и было как бы немного утоплено — от входа в него вели три широкие ступени. Окон никаких не было и в помине. Один угол, расположившись там полукругом, занимал бар с негром-барменом. Продолговатый стол для игры в кости находился на удобном расстоянии от четырех длинных и низких диванов по его сторонам, и все это размещалось посреди комнаты.

Вокруг стола стояло полдюжины людей, причем среди них одна плотная, средних лет женщина. Кивнув своим спутникам, Митч сразу же направился к столу. Даунинг и Рыжая уселись на диване.

Слегка посмеиваясь, делец заговорщически ей подмигнул:

— Как насчет хорошего крепкого напитка, дорогуша? У тебя такой вид, что добрый глоток, пожалуй, не помешает.

— Нет, благодарю. — Рыжая отрицательно покачала головой.

— Почти даром, — продолжал настаивать Даунинг. — Один ласковый взгляд хорошеньких глазок — вот и вся плата.

— Нет!

Она почти не смотрела на галантного дельца, потому что не отрывала глаз от Митча, наблюдая, как тот легко и быстро находит общий язык с людьми, сгрудившимися у стола. Но Даунинг был не из тех, кого можно не замечать. Он продолжал гнуть свою линию и даже ткнул Рыжую локтем. Ей поневоле пришлось переключиться на него.

— ...И знаешь еще, — услышала она, наконец, — я думаю, ты чертовски соблазнительная девица.

— Лихо, папаша! — Рыжая одарила его ледяной улыбкой. — А ты славный одуванчик!

— Сегодня выдался жаркий денек, ведь верно? — продолжал между тем Даунинг. — Я так вспотел, что пришлось мыть ноги.

— Ну надо же, бедняжка! — посочувствовала Рыжая. — И тебе не стало после этого плохо?

— В некотором роде да. Ты ведь знаешь, что я всегда говорю? А говорю я обычно, что вредна не жара, а влажность.

— Даже так? — притворно удивилась Рыжая. — Значит, ты всегда объясняешь, что вредна не жара, а влажность?

— Ну да! Иисусе, это именно то, что я всегда повторяю.

— Ну, тогда тебе лучше записать это для памяти, — предложила Рыжая. — А то не ровен час опять позабудешь и вновь попадешь под душ.

Даунинг кинул на нее подозрительный взгляд и спросил, не подшучивает ли она над ним.

— Держу пари, что так оно и есть. Готов биться об заклад — ты пытаешься высмеять меня или что-то в этом роде!

— Такого интеллигентного джентльмена? Да ни в коем случае! Выкинь эту мысль из головы!

— Тебе не удастся одурачить меня, — мрачно заметил Даунинг. — Сдается мне, ты меня не больно-то жалуешь, не так ли?

Рыжая повернулась к нему, чтобы он мог в полной мере испытать эффект от презрения, горевшего в ее глазах.

— Да, я не люблю тебя, мистер Фрэнк Даунинг, — объявила она. — А если говорить уж совсем честно, терпеть тебя не могу!

— Ну, если честно... — пробормотал Даунинг. — А может, просто ради красного словца? Кому тут говорить о честности?

Рыжая вздрогнула, затем вспыхнула, попыталась изобразить негодование и вдруг захихикала.

— Почему ты... ты...

— Что-нибудь не так, леди? — с невинным видом осведомился Даунинг.

— Определенно не так, — подыграла Рыжая. — Где ты прятался все это время?

— Я? Да нигде. Был здесь, мэм! А вот сейчас сижу рядом.

— Ладно, лучше поздно, чем никогда, — решительно заявила Рыжая. — Давай-ка разомнись и принеси мне чего-нибудь выпить.

Даунинг засмеялся и встал. Он принес им обоим напитки и тарелку с печеньем. Между ними сразу возник оживленный разговор, и Рыжая уже не ощущала прежней неприязни. У нее вдруг появилось к собеседнику чувство симпатии, что часто бывает при встречах, которые плохо начинаются.

Между тем мужчина, стоящий рядом с Митчем, подобрал кости.

Он явно выигрывал в этот вечер, причем по-крупному: карманы его пиджака оттопыривались от денег. Не старик, но уже и не молодой, с преждевременно поседевшими волосами, мужчина выудил полную горсть скомканных купюр и бросил их на стол.

— Видите, четыре, пять, шесть. — Он отсортировал их пальцем. — Семь, семь с половиной. Ставлю на все.

Деньги дождем посыпались на зеленое сукно. Побренчав костями, мужчина заявил, что на его семьдесят пять сотен на столе недостает тысячи.

— Не хватает всего-то десяти сотен. Не заставляйте меня забрать часть моих денег обратно, до того как я их проиграю. — Его глаза обежали лица всех, стоящих у стола, и на миг задержались на Митче. Тут его взгляд смягчился — это было что-то вроде приглашения. — Ну, еще тысячу, всю или хотя бы часть! — Что ж, это всего лишь деньги, — улыбнулся Митч и полез за бумажником.

Кости покатились. Вышла твердая восьмерка. Затем выпали: четверка, шестерка; еще четверка (надо же, другая твердая четверка!), а потом с глухим стуком выпала твердая восьмерка. (Еще одна, подумать только, твердая восьмерка!) Мужчина решил оставить выигрыш на кону — пятнадцать тысяч долларов. На этот раз для покрытия такой суммы не хватало двух тысяч, и Митч их опять поставил.

Кости покатились и легли двумя двойками вверх. Еще одна твердая четверка, между прочим, уже третья за каких-то несколько минут. Для Митча это было своего рода сигналом.

Конечно, могло и не быть никакого подвоха. Неладное можно было бы заподозрить где-нибудь в другом месте, но не здесь.

И все же...

Он проследил последовательность выпадения комбинаций.

Шестерка (четыре-два). Снова шестерка (опять четыре-два)!

Затем твердая девятка! Потом две двойки — твердая четверка. Это и сделало мужчину с поседевшими волосами победителем.

Митч стоял ошеломленный. Он-то знал правду, но отказывался в данных обстоятельствах в нее поверить. Этот человек не мог быть шулером. Все собравшиеся здесь отлично его знали, он был их другом на протяжении долгого времени. Во всяком случае, шулер не мог бы действовать столь прямолинейно и примитивно. Такое полностью исключалось — слишком уж было опасно. Шулер в кости должен полагаться на свое искусство, а не на поддельные фишки, на которых легко попасться.

Между тем преждевременно поседевший мужчина, посмеиваясь, заявил, что готов поставить на тридцать тысяч. Однако в следующий миг, бросив взгляд на Митча, перестал улыбаться и начал действовать: быстро сгреб деньги рукой, в которой держал кости, с трудом втиснул их в уже вздувшийся от прежних выигрышей карман и следующим движением, вынув руку из кармана, выложил кости на стол.

— Передаю кости! — улыбнулся он самым приятным образом Митчу. — Надеюсь, и вам улыбнется моя удача.

— Это никакая не удача, — возразил Митч. — Это фальшивые кости.

— Что? — На лице мужчины появилась растерянная ухмылка. — Мой друг, это не очень хорошая шутка!

Митч кивнул, как бы соглашаясь, и попросил разрешения взглянуть на кости, которыми игрок пользовался.

— Я имею в виду те, что лежат у вас в кармане, те, которые вы подменили, когда запихивали деньги.

Уголком глаза Митч увидел, что Даунинг встал и решительно повел Рыжую к двери. Она с беспокойством оглядывалась через плечо. Конечно, этот явный демарш неприятно поразил Митча — Даунинг как бы давал ему понять, что он свалял большого дурака, но не смог поколебать его решимости.

— Я имею в виду, — продолжал он упорствовать, — что вы выиграли эти деньги с помощью поддельных костей.

— Кто, я? И остальные того же мнения?

Нет, никто из остальных так не думал, и они это ясно дали понять, плотнее придвинувшись к незадачливому игроку и холодно глядя на Митча — этакая группа добропорядочных людей, сплотившаяся против общего врага.

— Можете обыскать меня, если желаете. — Преждевременно поседевший мужчина огляделся вокруг. — Я всегда готов подчиниться требованию друга.

— Не глупи, Джонни! — послышались со всех сторон смущенные возгласы. — Что за чертовщина, Джонни! Мы же здесь все свои!

Поседевшая голова повернулась к Митчу, насмешливые глаза сфокусировались на нем.

— Похоже на то, что вы малость ошиблись, мой друг. Может, чуточку перебрали спиртного?

— Нет здесь никакой ошибки! Сейчас, вот взгляну на кости и...

— За чем же дело стало? Кости на столе.

— Я про те, что лежат в вашем кармане. Хочу взглянуть на них или же забираю обратно свои три тысячи.

— Нет! — твердо возразил тот. — Это вовсе не то, что вы сделаете, вернее, не то, что вам придется сделать!

Митч шагнул к нему. Мужчина отступил назад и принял боевую стойку. Но в этот миг на руке Митча железной хваткой сомкнулись чьи-то пальцы и рывком развернули его в обратную сторону.

Это был тот самый плотный, широкоплечий мужчина, который встретил его и Рыжую на входе в здание клуба. Возможно, метр или старший над прислугой.

— Ну? — спросил он слегка нараспев, с музыкальными интонациями в голосе. — Из-за чего шум?

Митч кратко поведал ему о случившемся. Широкоплечий отрицательно покачал головой.

— Это невозможно, сэр. Да и кто вы такой, чтобы предъявлять подобные обвинения?

— Кто я такой, вам известно, — огрызнулся Митч. — Вы видели мой пригласительный билет.

— Пожалуйста, можно мне взглянуть на него снова?

Митч протянул приглашение. Мужчина пробежал его глазами, разорвал пополам и бросил обрывки на пол.

— Вы здесь нежеланный гость, мистер Корлей! Я настоятельно советую вам незамедлительно покинуть клуб.

— Охотно, только дайте мне еще минуту, — в ярости потребовал Митч. — Что это вообще за место — ваш клуб? Меня здесь надули на целых три тысячи долларов, а вы... Да кто вы такой, чтобы выставлять меня отсюда?

— Никто вас не выставляет, мистер Корлей. Вы сами добились этого, учинив здесь беспорядок.

— Еще посмотрим, что скажет на это управляющий? А сейчас я хочу узнать, как вас зовут!

— Это ваше право. — Широкоплечий согласно кивнул. — Меня зовут Джек Зирсдейл.

Глава 8

Рыжая наконец заснула.

Митч тихо выскользнул из кровати, подоткнул под Рыжую одеяло и вышел в соседнюю комнату, где налил в стакан сразу из нескольких бутылок, сделав крепкую смесь. Затем со стаканом в руке подошел к окну и глянул на город. Терзаемый тревогой, он смотрел на него невидящими глазами и перебирал в памяти события минувшей ночи.

Конечно, ничего другого не оставалось, как потихоньку покинуть клуб. Лишившись трех тысяч долларов — ощутимая потеря при теперешних-то обстоятельствах! — вдобавок ему оставалось надеяться, что этим все и кончится. Хотя, если верить Фрэнку Даунингу, на благополучный исход дела рассчитывать не приходилось. Тот преждевременно поседевший мужик, как он сказал, был давнишним другом и деловым компаньоном Зирсдейла. А Зирсдейл — из тех, кто горой стоит за друзей и безжалостен к врагам.

Рыжая и Даунинг поджидали у входа в клуб, когда выйдет Митч. Делец с неприкрытым цинизмом потешался над тем, что произошло.

— Может, нам стоит стать партнерами, Митч? Будем зашибать большую деньгу, сдавая тебя в наем в качестве олуха, каких еще свет не видывал?

— Сейчас же прекрати издеваться, Фрэнк! — вступилась Рыжая. — Митч все сделал правильно.

— Еще бы! Только почему же тогда о его рожу разбили сырое яйцо? Да так, что и на мою долю хватило!

— Я очень огорчен, Фрэнк, — произнес Митч. — Надеюсь, не все тебе испортил вконец?

Даунинг ответил, что время покажет. Если члены клуба — пусть даже один из них! — пользуются поддельными костями, то он не уверен, стоит ли ему из кожи лезть, чтобы быть туда принятым.

Митч вновь категорически заявил, что тот мужчина пользовался сфабрикованными костями. Пожав плечами, Даунинг кивнул.

— Охотно верю! Он, наверное, прочитал на твоем лбу, что перед ним олух царя небесного, вот и не удержался...

Рыжая ущипнула дельца за руку, а Митч начал оправдываться:

— Все верно, Фрэнк, но что мне оставалось делать? Что ты сделал бы на моем месте?

— Понаблюдал бы за игрой, прежде чем ставить на кон, а первым делом хорошенько подумал бы перед тем, как соваться туда, где посторонним вообще делать нечего.

— Так что же, по-твоему, мне следовало опасаться быть обжуленным людьми с их-то репутацией?

— Ну, возможно, и нет, — вынужден был согласиться Даунинг. — Но следовало помалкивать после того, как тебя нагрели. Неужели ты ожидал, что Джонни Бордвелл покается и покажет сфабрикованные кости? Или надеялся, что друзья Джонни дружно ополчатся на него и примут твою сторону?

На это Митчу ответить было нечего. Конечно, ему следовало сделать вид, будто он ничего не заметил. А так вышло себе дороже! Вместе с тремя тысячами Митч лишился еще и возможности вернуться в клуб, чтобы с лихвой отыграться, а кроме того, возможно, нажил могущественного врага.

— Ладно, твоя взяла — я олух. — Он тяжко вздохнул. — И что же мне теперь делать?

— Застрелиться! Что еще? — Даунинг засмеялся и протянул руку. — Не принимайте все так близко к сердцу, вы оба! И заходите навестить меня в любое время, когда будете в Далласе.

И сказал он это вполне искренне. Даунингу не было свойственно прикидываться другом, когда он в действительности не питал никаких дружеских чувств. «Хоть какой-то бальзам на рану, — подумал Митч. — Заполучить еще и Фрэнка с камнем за пазухой было бы уж слишком, хватит и того, что денег теперь в обрез, а в обозримом будущем никаких шансов сорвать крупный куш...»

Ну один-то шанс все-таки, пожалуй, оставался — Уинфилд Лорд-младший. Но очень уж сомнительный. Митча грызло предчувствие, что неприятности нынешней ночи повлекут за собой и другие беды. Но какие? Зирсдейл? Ну что, положим, может ему сделать Зирсдейл? Этот нефтяной магнат, несомненно, найдет, что нос Митча Корлея ничем не замаран. Митч чист, гораздо чище, нежели многие из тех, кто трудится в поте лица изо дня в день. Подобные Митчу Корлею не могут позволить себе даже самых малых шалостей и грешков — ничего такого, на что принято закрывать глаза, снисходительно пожимая плечами. Кража полотенец в отелях, встречи на стороне с чужими женами? Ни в чем подобном Митча Корлея упрекнуть было нельзя по той причине, что в таких мелочах таится опасность, а профессиональному игроку и без них с лихвой хватает риска. Следовательно, Зирсдейлу, если он вознамерится свести счеты с Митчем, придется потратить много времени и основательно попотеть, чтобы найти его ахиллесову пяту.

Конечно, Митч уязвим, если вдруг станет известно, чем он промышляет и в какой связи находится с Рыжей, а еще если всплывет наружу...

Рыжая перекатилась на кровати и обняла его.

— Не надо больше беспокоиться, дорогой, — прошептала она. — Все будет хорошо.

— Конечно. — Он погладил ее по атласному животу. — Извини, что разбудил тебя своим расхаживанием.

— Все нормально. Хочешь, я сделаю так, чтобы ты заснул?

Он хотел, да и она тоже, и это помогло им уснуть. Но сон оказался коротким, как и средство от бессонницы. Минуту Митч спал, а уже в следующую — или это так ему показалось? — Рыжая начала его трясти, приговаривая, чтобы он поторапливался, так как вот-вот принесут завтрак.

Митч покорно вылез из кровати и направился в ванную. Недовольно размышляя, чего ради его так рано разбудили, он пришел наконец к выводу, что у Рыжей, видимо, были на то свои причины. Митч давно усвоил: если Рыжая думает, что он что-то знает или должен вспомнить, то самое лучшее — притвориться, будто так оно и есть. Иначе потом окажешься повинен в худшем, по ее мнению, из преступлений — неведению нечто такого, что представляет для нее огромную важность, а следовательно, и для него тоже.

Он побрился и уже стоял под душем, когда Рыжая просунула голову в дверь. Скоро ли? Завтрак уже принесли. Митч отозвался — он вот-вот выйдет, надеясь, что Рыжая все же обмолвится хоть словом и тем даст толчок его памяти. Когда же его ожидания не оправдались, а она уже стала закрывать дверь, поспешно спросил:

— Сколько еще времени в нашем распоряжении, дорогая?

— Ну, надо постараться быть там в полдень.

«Быть там? Где там?»

— Как тебе будет угодно! — Он выключил душ и начал обтираться полотенцем. — Уф, а где у нас будет ленч?

— Ну... впрочем, знаю! Возьмем с собой. Я распоряжусь, чтобы на кухне нам уложили все необходимое.

— Прекрасно, здорово! — отозвался Митч, отчаянно напрягая память в тщетных попытках припомнить, из-за чего весь этот переполох.

— Может, мне позвонить заранее? Тогда мы не свалимся как снег на голову, — поинтересовалась Рыжая.

— О да, конечно, так будет лучше, — на всякий случай согласился Митч.

Дверь закрылась. Он вышел из душевой кабинки, потянулся за халатом. И неожиданно вспомнил. Ну конечно же! Сегодня они едут в школу к его сыну Сэму. Надо же, у него совсем выскочило из головы! Какой же он плохой отец, если забыл о посещении собственного сына!

Позавтракав, они оделись. Митч облачился в твидовый костюм и темную спортивную рубашку, Рыжая — в желтовато-коричневую пару и шелковую косынку цвета слоновой кости. Пока они спускались на лифте, Митч попросил Рыжую напомнить ему, что подходит срок уплаты подоходного налога. Она пообещала непременно напомнить и взяла с него слово, что весь оставшийся день они не будут говорить ни о чем неприятном.

Таркелсон собственной персоной стоял возле их машины, чтобы вручить им вместительный термос-корзинку с едой. Митч назвал его «парнем» и вручил десять центов на чай. Менеджер принял чаевые, поклонился, насколько позволяла ему его тучность, а затем, когда машина тронулась с места, разразился громким смехом.

На то, чтобы выбраться из Хьюстона, ушло около часа — настолько плотным был поток машин. И только уже на шоссе Митчу удалось набрать более-менее приемлемую скорость. День был теплым, но в стремительно летящей машине скоро стало довольно прохладно. Рыжая придвинулась ближе к Митчу и плотно прижалась к его плечу. Глянув в переднее зеркальце, он с удивлением увидел в ее глазах такую любовь и преданность, что к его горлу подкатил клубок.

— Митч, — произнесла она с нежностью. — Ты для меня самый дорогой и любимый мужчина на всем свете.

— Да, немало понадобилось сил, чтобы заставить тебя прийти к такому выводу, — ухмыльнулся он.

— Я знала это с самого начала. Правда, иногда забываюсь и тогда случается нечто подобное тому, что произошло сегодня утром. Скажи, ты ведь забыл, что мы собирались сегодня повидать Сэма? Верно?

Митч кивнул с виноватым видом.

— Вполне заслуживаю хорошего пинка в задницу.

— Ты просто душка! — констатировала Рыжая. — Надо же, притворился, что помнишь, и только потому, что, я этого от тебя ожидала. И все затем, чтобы меня не разочаровать и не огорчить.

Митч признал, что она угадала все в точности. И тут в его голове возникла не слишком оригинальная мысль: чем больше разнятся между собою женщины, тем больше на поверку они оказываются одинаковыми. Сколько раз Тидди, его мать да и Рыжая тоже делали прямо противоположное тому, чего он от них ожидал! Тидди могла запросто улыбнуться, когда он ждал от нее пощечины. Мать — отвесить оплеуху, когда, исходя из логики, должна была его приласкать. Рыжая... а Рыжая вознаградила его за забывчивость глубокой нежностью, признанием в любви. Конечно, все это совсем не говорит о том, что женщина всегда поступает вопреки ожиданиям мужчины. Просто женщины, как правило, стараются вести себя так, чтобы их было нелегко понять. Всех их роднит свойственный только им вообще дух противоречия.

От своих абстрактных размышлений Митч оторвался за несколько миль до школы, когда они остановились, чтобы заправиться. На бензоколонке красовалась эмблема "3" (от фамилии Зирсдейла). Он и прежде не раз видел этот знак, но тогда не придавал ему никакого значения. А вот сейчас, увидев, задумался — ведь, чтобы стать значимой фигурой в нефтяном бизнесе, от человека требуются совершенно особые качества.

Такой человек неизбежно войдет в конфронтацию с гигантом, носящим множество имен и имеющим девятьсот девяносто тысяч девятьсот девяносто девять шансов из миллиона стереть его в порошок. Этот гигант повсюду по границам своих владений развесил знаки с грозным предостережением: «Держитесь подальше!» И повсюду на всей огромной территории разбросаны переломанные, выбеленные временем кости многих и многих смельчаков, все же рискнувших пересечь запретную черту. Однако постоянно появляются новые жертвы.

Такой жертвой стал, например, Гидзен — человек большого ума и обаяния, вдобавок ко всему пользующийся поддержкой некоторых самых богатых семей на востоке. Но вот его уже нет, словно и не было.

Был еще такой Харланд, который, в отличие от Гидзена, обладал еще и большим политическим весом. И его тоже не стало. И этот список можно продолжать до бесконечности.

Чтобы драться на равных с многоименным гигантом, надо использовать те же самые приемы, что и он. А это не то, чему можно научиться. Это должно быть неотъемлемой частью натуры, войти в плоть и кровь. Надо обладать врожденным инстинктом вцепляться в глотку так, чтобы сразу же перекусывать яремную вену. Надо проникнуться убеждением, что уничтожение врага — насущная необходимость. Надо пренебречь правилами морали, принятыми в обществе, смотреть на ближнего как на законную добычу и считать, что нож в спину — лучший путь к человеческому сердцу.

Не все, конечно, успешные соперники гиганта были именно такими людьми. Всегда есть исключения. Но Митч сильно сомневался, что Зирсдейл относится к числу последних.

«Какого черта? — мысленно спросил он себя. — Я же для него мелкая сошка. Чего ради он станет стараться вывернуть меня наизнанку?»

Сэм ожидал их у ворот школы. Сердце Митча учащенно забилось, когда черноволосый, сероглазый, кажущийся несколько официальным в своей кадетской форме мальчик направился к ним. Точная копия самого Митча Корлея, каким он был давным-давно до того, как стал профессиональным игроком в кости.

Сэм обменялся с ним рукопожатиями, поцеловал Рыжую и рассыпался в комплиментах по поводу ее наряда. Затем бросил жадный и просящий взгляд на приборную доску автомобиля и, выгнув вопросительно бровь, воззрился на отца.

— О'кей, — засмеялся Митч. — Если только твоя тетя Рыжая не станет возражать.

— Конечно не стану, — улыбнулась она. — Я сяду к тебе на колени, Митч.

Митч сдвинулся на сиденье, а Сэм уселся за руль. «Сколько же ему: тринадцать или четырнадцать?» Мальчик повозился с рычагом переключения скоростей, затем плавно повез их мимо ворот, к ближайшему месту для пикника. Митч похвалил его за то, как он водит машину, пока они выгружали содержимое термоса, и сказал, что осталось не так уж много времени подождать, когда Сэм начнет водить свой собственный автомобиль. Мальчик небрежно пожал плечами:

— В таком месте, как это, от машины проку мало.

— Конечно, но когда ты получишь право голосовать, тебя уже здесь не будет.

— Конечно.

Митчу это слово показалось точным отголоском того, как он только что сам его произнес. Он глянул на Рыжую и обнаружил, что она многозначительно смотрит на него.

— Думаю, Сэм, остается не так уж долго до того, как ты покинешь пансион, — услышал он как бы со стороны свой собственный голос. — Рыжая... твоя тетя Рыжая и я, мы надеемся, что сможем через год или два управиться с делами, больше не будем мотаться с места на место и тогда станем жить все вместе.

— Ну, — возразил Сэм, — я не больно-то стремлюсь к оседлому образу жизни. По мне, можно и попутешествовать, хотя и не обязательно.

Митч передал сыну бумажную тарелку с жареным мясом, пробормотав, что прежде, чем пускаться в странствия, ему надо получить образование. Сэм заметил, что Митч, по-видимому, в свое время совмещал и то и другое.

— Нет, я не получил должного образования, — серьезно сообщил Митч. — Мои предки не могли позволить себе поместить меня в пансион, не то, уж можешь мне поверить, они обязательно так и поступили бы.

— А как насчет тети Рыжей?

— Что? О, ну, тетя Рыжая была еще малышкой, когда предки мотались со мной по дорогам. Ее семья прочно обосновалась на одном месте, когда она достигла школьного возраста.

Мальчик перевел печальный взгляд с отца на Рыжую, затем кивнул как бы сам себе и принялся намазывать хлеб маслом.

— Хорошая пища, — похвалил он. — Это ты приготовила, Рыж... тетя Рыжая, я хотел сказать.

— Ну, нет, не сама. В том месте, где мы остановились, самим готовить не разрешают.

— Держу пари, что ты умеешь хорошо готовить, ведь так? Могу поспорить, ты многое можешь делать не хуже, чем любая жена.

— Ч-что? — запинаясь, произнесла Рыжая. — Я, ох, почему ты так говоришь?

— Потому что па больше не женился. Я имею в виду, снова. Ты так хорошо о нем заботишься, что ему не нужна никакая жена.

Густая краска растеклась по лицу Рыжей. Она закусила губу, рука дрожала, когда она тянулась за фруктами. В гнетущей тишине Сэм с невинным видом, даже слишком невинным, посмотрел на отца.

— Меня отпустили на весь вечер, па. Не хочешь, чтобы я показал тебе окрестности или что-нибудь еще?

— Почему бы тебе не показать пока окрестности тете Рыжей? А я присоединюсь к вам позже, — отозвался Митч. — Сейчас, по-моему, самое подходящее время нанести визит вежливости полковнику.

— Он всю неделю пролежит в лазарете, — сообщил Сэм. — Но мне думается, ты можешь зайти к его адъютанту. Он сидит в кабинете полковника, пока его замещает.

— Хорошо. Я так и сделаю, — решил Митч.

Он оставил их в машине и направился пешком к увитому плющом зданию администрации. Пересекая голый плац, открытый солнечным лучам, Митч обогнул небольшую группу кадетов, марширующих под надзором краснолицего сержанта. По-видимому, это были штрафники или неуспевающие в учебе. Пот струился по их напряженным лицам, стекая каплями на серую форму. Они выглядели автоматами, когда синхронно двигались строем. Однако зоркому оку сержанта их действия не казались удовлетворительными. Хриплым, нечленораздельным воплем он приказал кадетам остановиться, превратив их в застывшие, обливающиеся потом статуи. Затем, расхаживая взад-вперед перед строем и время от времени приближаясь к предполагаемому ослушнику настолько близко, что кончик его носа оказывался не далее дюйма от лица провинившегося, разразился такой грозной и оскорбительной тирадой, что даже видавшего виды Митча едва не бросило в дрожь.

Но это была хорошая школа. «Одна из самых лучших», — вспомнил он, поднимаясь по ступеням административного корпуса. Здесь были собраны сыновья самой что ни на есть элиты юго-запада, и ему удалось добиться, чтобы Сэма сюда приняли, только с помощью некоторых его высокопоставленных отельных друзей. Школа была хорошей, как можно это отрицать? Как можно возражать против строгой дисциплины одной из самых лучших частных школ, если твоя собственная юность прошла в служебных коридорных клетушках?

Определенно, Сэм никогда не возникал по этому поводу. Митч ни разу не слышал от сына ни одной жалобы на тяготы казарменной жизни.

Майор Диллингхем, адъютант полковника, вероятно, был сотворен по образу и подобию той же самой модели, что и краснорожий сержант на, плацу. Его оплывшее лицо цвета сырой говядины, казалось, колыхалось над письменным столом, не укрывавшим пузо весьма внушительных размеров. Он протянул пухлую ладонь, которая, как подумал Митч, наверное, могла до бесконечности сжиматься под нажатием его пальцев. Затем выкатился к двери и закрыл ее. При этом хилые ноги майора, казалось, вот-вот подогнутся, настолько нелепыми выглядели сапоги, надетые на нечто такое, что просто не могло служить подпорками для столь рыхлого тела.

Усевшись вновь, Диллингхем удостоил Митча пристальным, проницательным взглядом, если, конечно, так можно было сказать, поскольку его глаз почти не было видно — их практически полностью закрывали заплывшие жиром веки.

— Мистер Корлей, — выдохнул он с присвистом. — Мистер Корлей! Мистер Митчелл Корлей!

Молча глядя на него, Митч ждал. Он словно учуял здесь что-то еще, кроме слабого аромата талька и тяжелого запаха выделений нездоровых почек.

— Вот только что нечто всплыло, мистер Корлей. Такое, что нуждается в объяснении, хотя, на мой взгляд, их просто не может быть. Я собирался обсудить это с полковником, и мне придется это сделать. Боюсь, другой альтернативы просто нет. Но услышав, что вы сегодня собираетесь навестить Сэмюеля... Он прекрасный юноша, мистер Корлей, один из наших лучших воспитанников...

— Мне это известно, — прервал его Митч. — А вот чего не знаю, так это к чему вы клоните и когда перейдете к самой сути.

Такое заявление, казалось, ошарашило адъютанта. На это оно и было рассчитано. Митч всегда считал, что атака — лучший вид защиты. Он небрежно откинулся на спинку стула, пока майор, пыхтя, приходил в себя.

— Это, уф, пришло с сегодняшней почтой, мистер Корлей. Адресовано, разумеется, полковнику, но раз уж я временно его замещаю... Я... Мне трудно это понять, просто невозможно понять!

— Продолжайте, — холодно проронил Митч. Но он знал, что беда уже не за горами. — Я человек дела. Надеюсь, вы тоже?

Майор пережил еще один шоковый момент. Затем со злорадным блеском, едва различимым в заплывших щелках глаз, вытащил конверт из ящика стола и послал его по столешнице. Митч открыл конверт.

Внутри оказалась фотокарточка, вернее, одна из многочисленных ее копий, явно изъятая из полицейского досье — лицо женщины анфас и в профиль. На обратной стороне был перечень ее «подвигов» — шестнадцать арестов и шестнадцать приговоров, и все за одинаковые преступления.

Имя было написано правильно. Эта женщина всегда им пользовалась, не пытаясь укрыться вымышленным, — миссис Митчелл Корлей!

Глава 9

Форт-Уэрт...

Там, где начинается Запад.

Принимайте здесь все как есть, и местный люд окажет вам ту же самую услугу. Одевайтесь, как вам нравится. О вас никогда не будут судить по одежде. Этот неряшливо одетый малый в сапогах и помятых джинсах стоит на самом деле сорок миллионов баксов! Делайте все, что вам заблагорассудится. Поступайте так, как вам диктует совесть. Вот только не стоит переоценивать свою значимость.

Соседний Даллас пустил было злой слушок о своем сопернике. Форт-Уэрт, мол, это такая глушь, что по его улицам при лунном свете рыщут в поисках добычи пантеры. Тогда Форт-Уэрт без колебаний окрестил себя Пантерным городом и объявил ложь святой правдой.

На улицах есть пантеры — это уж точно! Детишкам ведь надо с кем-то играть, не так ли? Кроме того, эти кошки выполняют весьма полезную службу. Каждое утро их сгоняют к текущей на запад реке Тринити, где они и опорожняют свои мочевые пузыри в поток, который снабжает питьевой водой Даллас.

Вот, возможно, в чем кроется причина, почему у людей в Далласе случаются заскоки. Несколько глотков мочи пантер, и вскоре им начинает казаться, что и они ничем не хуже прочих нормальных людей.

Митч с Тидди прибыли в Форт-Уэрт за месяц до рождения сына. И он, как она того желала, стал вести домашнее хозяйство.

Митч чувствовал себя вынужденным временно пойти на это под давлением обстоятельств. Заработок Тидди намного превышал его, а семья из трех человек нуждается в очень многих вещах для нормальной жизни. Митч не мог в столь ответственный для жены период вступать с нею в споры ради удовлетворения своего мужского тщеславия. Кроме того, понимал, что если начнет сам содержать семью, то станет требовать от нее не тратить лишнего, довольствоваться самым необходимым.

Проживая до женитьбы в меблированных номерах за счет отеля, он имел самое смутное представление о расходах, связанных с ведением домашнего хозяйства и содержанием жены, да еще такой жены, как Тидди, и хозяйства, руководимого ее прихотями, капризами. Не узнал он этого и потом, пока Тидди сама делала все покупки, платила по счетам, и всегда принимала часть его заработка, которую он ей выделял, со словами «вполне достаточно». Но теперь до Митча стало постепенно доходить, что Тидди транжирила деньги понапрасну, и это выливалось в огромные суммы.

Она должна была иметь все самое лучшее: еду, напитки, мебель, тряпки, жилье. Но это было еще только начало. Тидди могла заплатить за платье сто долларов и, раз надев, больше его не носить. Покупала новые украшения, затем решала, что они ей не подходят, и сбывала их за гроши. Позволяла себе в высшей степени экстравагантные, с точки зрения Митча, выходки: например, приобретала дюжину шелковых пижам, а затем морщила нос и говорила, что они ей не идут.

Иногда Митчу даже приходила дикая мысль, что Тидди ненавидит деньги, чувствует себя виноватой, когда они у нее есть, и делает все, чтобы избавиться от них как можно скорее.

«Вскоре положение должно в корне измениться, — убеждал он себя. — После рождения ребенка вся эта блажь, связанная с беременностью, выскочит из ее головы, и Тидди быстро начнет приходить в норму».

Так всегда думает мужчина, но так никогда не происходит.

Митч сразу полюбил крошку Сэма — мальчика назвали в честь деда. Но Тидди вовсе не радовалась ребенку. Он ее раздражал. Она рассматривала сына как досадного пришельца, разрушившего ситуацию, которая, по ее мнению, до его рождения складывалась наилучшим образом.

— Моим беби был ты, — не раз повторяла она Митчу. — Ты был тем, в ком я нуждалась.

— Но ты же его мать, — пытался объяснить Митч. — А мать должна заботиться о своем ребенке.

— Что я и делаю! Мне нравится заботиться о тебе.

— Да будь я проклят! Я хочу сказать, дорогая, зачем же ты его завела, если не испытываешь к нему никаких чувств?

— Потому что это ты его хотел. Ты хотел беби, вот я и дала его тебе.

— Но, Тидди...

— Поэтому сейчас это твоя работа — заботиться о нем, — сладко продолжала она. — Ты заботься о своем беби, а я буду заботиться о моем.

Этот разговор состоялся через десять дней после рождения Сэма, и Тидди уже успела вновь выйти на работу. Он проснулся среди ночи и обнаружил, что она уже ушла, оставив на подушке записку. Митч так разозлился, что чуть было не позвонил ее работодателям, и удержался только потому, что в последний момент решил не ставить жену в неловкое положение.

А те даже и не знали, что она замужем. Ее беременность, едва не ускользнувшая от глаз Митча, для них так и осталась незамеченной. Время, требуемое для родов, Тидди взяла под предлогом долгой поездки на похороны близкого родственника. Компания, в штате которой она состояла, твердо придерживалась правила не брать на работу замужних женщин. Поэтому Тидди строго-настрого запретила Митчу звонить ей или появляться у нее в конторе.

Как бы то ни было, он решил пока все оставить так, как оно есть. Митч любил находиться с малышом и заботиться о нем. Кто-то же должен зарабатывать деньги, а у него в это время не было работы.

Митч взвалил на себя бремя хозяйства и стал бессменной нянькой у сына. Он много читал, упорно и долго работал с игральными костями. В погожие дни усаживал Сэма в детскую коляску и вывозил дышать свежим воздухом. Через некоторое время эти прогулки стали приводить Митча в особые номера отелей, задние комнаты бассейнов, бакалейные лавчонки — словом, туда, где можно было найти азартную игру в кости.

Он все больше и больше преуспевал в этом занятии. Правда, ему было еще далеко до того, каким асом он сделался впоследствии, но все же был уже довольно искусным игроком. Часть своих выигрышей Митч помещал в банк, а остальное пускал на хозяйственные расходы. Это давало ему чувство некоторой независимости: по крайней мере, он сам себя содержал. Но до полного удовлетворения было еще далеко.

Митчу нравилось быть с ребенком — это уж точно, но карьеры из этого не сделаешь. Он неплохо управлялся с костями, но оставался нерешенным главный вопрос: где и с кем?

Места, в которых Митч околачивался, вызывали у него отвращение. Это были притоны, а их посетители — дешевая, грубая публика. Еще лет десять посещения таких мест и, чего доброго, начнешь привыкать к этим людям, находить их привлекательными.

Это были мелкие биржевые игроки, нечистые на руку бездельники, перебивающиеся случайными заработками, словом, отстои общества. Митч понимал, что, вращаясь в их среде, он неизбежно рано или поздно станет точно таким же. Но если вы не хотите выйти в тираж, то надо быть там, где ворочают большими деньгами и играют по-крупному.

Однако что было делать с Тидди? Митч любил ее и хотел, чтобы она была счастлива. Он не боялся жены в прямом смысле этого слова, но его бросало в дрожь при одной мысли разозлить ее по-настоящему.

Однако вышло так, что ему ничего не пришлось делать, потому что Тидди тоже перестала устраивать та жизнь, которую они вели. Однажды утром она объявила, что они снимают дом и в нем будет домработница — она же и нянька, так что Митч может устроиться на работу.

— Меня не волнует, какая это будет работа, — сварливо уточнила она, — лишь бы ты нашел ее побыстрей.

— Но... но это именно то, что я все время порывался сделать, — взорвался Митч. — Не ты ли постоянно настаивала, чтобы я оставался дома и...

— А теперь не настаиваю! Какой толк держать тебя дома, если мне никогда не удается побыть с тобой? Когда я на работе, ты спишь, а когда я готова для постели, ты или убираешься, или идешь гулять с ребенком, или делаешь еще что-нибудь в этом роде.

— Я знаю, но...

— Лучше бы тебе не спорить со мной, Митч Корлей! Найди-ка себе работу, как у меня, по ночам. Тогда мы, может, будем видеться всю неделю, а не только по уик-эндам.

Митч сделал так, как ему было велено. Работа швейцара в отеле, которую он нашел, была не слишком обременительной, хотя и не очень прибыльной. Но деньги на тот момент не были самым важным фактором: нехватка наличных компенсировалась другим.

Митч хоть и носил ливрею, но на самом деле работал на гараж, обслуживающий отель. А так как таксомоторная компания, имеющая здесь свой филиал, не могла себе позволить держать в штате лишнего начальника, который руководил бы всего одним человеком, то Митч в некотором роде был сам себе хозяином. К тому же (и это в высшей степени льстило его самолюбию) его больше не называли «парнем». Будучи изъятым из категории безликих служащих, он стал личностью — человеком с именем, с которым консультировались и к которому не без уважения обращались по таким важным вопросам, как содержание ультрадорогих машин.

От двух до шести утра работы было мало, а то и вообще никакой. Митч мог спокойно сидеть в своей клетушке и читать или болтать с постояльцами отеля, которых одолевала бессонница. Одним из наиболее частых его собеседников был коротышка неопределенного возраста, с глазами, таращившимися за толстыми линзами очков, и копной жестких, словно проволока, волос серо-стального цвета. В самом начале работы Митча он озадачил его вопросом.

— Если вы привратник, — поинтересовался коротышка, говоря со слабым акцентом, — то почему вас называют стартером?

— Я это выясню, — ухмыльнулся Митч. — Спросите меня завтра утром.

— Ладно. — Мужчина кивнул, как бы соглашаясь, а затем едва ли не втиснулся в клетушку Митча. — Зачем вы читаете книгу по современному искусству? Вас кто-нибудь спрашивал о нем?

Митч ответил, что выбрал ее сам. Просто слышал, как какие-то важные особы рассуждали о современном искусстве, и решил, что и ему неплохо бы узнать о нем побольше.

— Все-таки получается, что вы делаете это не по собственной инициативе, а с чужой подачи?

— Ну что ж, может быть. Хотя не совсем. Как можно узнать, интересно это тебе или нет, если не имеешь понятия, о чем идет речь?

Мужчина пристально посмотрел на него, затем качнул копной волос.

— Мы должны будем побеседовать снова, — высказал он пожелание.

Такой была первая встреча Митча с доктором медицины, доктором психиатрии, членом федерации ученых Америки, выпускником Сорбонны Фритцем Стейнхопфом. Точно так же доктор перезнакомился со всеми остальными сотрудниками отеля, от управляющего, надменного главы хозяйственных служб, занимающего немаловажную должность в отельном табеле о рангах, до коридорных, уборщиц и прочей обслуги.

Его манера общения была такова, что, будь на его месте кто-то другой, ему непременно указали бы на дверь. Но Фритц Стейнхопф занимал особое положение. В дополнение к своим жилым апартаментам он оборудовал в мезонине приемный кабинет, а среди его пациентов были самые видные, богатые представители юго-запада, включая двух крупных поставщиков, занимающихся снабжением отеля.

Митч не понимал, почему столь значимая личность не концентрируется целиком на своей практике, а лезет еще и в дела таких людей, как он. Однако ответ, который наконец нашел, во многом помог ему разобраться в самом себе. Никому не дано, осенило его, верно оценить личность за один короткий разговор и найти к ней подход. Объективная оценка появляется только на основе широкого спектра субъективных восприятий, а интерес и любопытство — неотъемлемые черты любого исследователя. Ничего из узнанного не остается мертвым грузом — приобретенные знания всегда пригодятся.

Будучи по большей части ничем не занятым в рабочее время, Митч поневоле все чаще и чаще становился объектом изучения для явно страдающего бессонницей Стейнхопфа, любопытство которого с каждым разом становилось все ненасытнее. Психиатр не знал никакого удержу, от него нельзя было отвязаться. Как-то ночью Митч, разозлившись на него, заявил, что должен пойти поесть, тогда Стейнхопф сказал, что он тоже голоден, и трусцой засеменил бок о бок с ним в ночную закусочную отеля...

После этого они вместе ели каждую ночь. Психиатр запихивал в себя без разбору все, что перед ним ни ставили, и вежливо продолжал задавать самые интимные вопросы, а ответы Митча комментировал так, что они то занимали его, то пугали, а то и возмущали до глубины души.

— Игра в кости — это своего рода заменитель, — услышал он однажды от доктора. — Этакое компенсирующее средство. Вас страшит, над вами довлеет импотенция отца. Он так и не нашел, чем ее восполнить, а вам вот повезло.

— Ох, полноте, док! — рассмеялся Митч. — Я мог бы завести гарем.

— Ну и что? Вполне возможно. Но этот страх в вас все равно присутствует. Человеком, уверенным в своей мужской силе, никогда не верховодит жена, как это делает с вами ваша Тидди.

— Это вовсе не так! Я стараюсь следовать доводам рассудка. Она приносит в семью большую часть денег, а значит, вправе ими и распоряжаться.

— Но она ведь всегда зарабатывала больше, не так ли? В этом плане у вас ничего не изменилось. А деньги для нее, очевидно, не представляют никакой ценности — это нечто такое, чем можно швыряться. Как тогда это вяжется с ее стремлением не считать вас за мужчину?

— Проклятие! Я битый час вам толкую, что это не так! Я люблю мою жену! И хочу сделать все, чтобы порадовать ее, сделать счастливой.

— Так и должно быть, — вкрадчиво промурлыкал Стейнхопф. — Конечно, при условии, что и она тоже делает все, чтобы порадовать вас, сделать счастливым.

— Но...

— Понимаю! Поверьте мне, я понимаю! — мягко прервал его доктор. — И прошу вас принять неприемлемое. Вы знаете вашу жену, как никто другой. Между вами нечто особенное, то, что принадлежит лишь вам двоим — неприятности, пережитые вместе, сокровенные слова, интим, тепло и восторги — словом, все то, что является драгоценным и уникальным для каждого брака, каким неудачным он ни был бы на самом деле. Говорят, муж всегда последний, кто узнает печальную правду о своей жене.

Конечно, так оно и есть. А как же может быть иначе? Ведь он к ней ближе всех. Но вдумайтесь, Митч, именно эта близость как правило, и ослепляет мужа, мешает ему быть объективным. Один пациент однажды заявил мне с великой горечью, что я не в состоянии понять, каково это быть негром. Я только и мог, что возразить: он тоже не представляет, каково быть белым.

Митч нахмурился. Ему показалось, будто доктор сказал о чем-то весьма неприличном.

Между тем Стейнхопф мягко продолжал: — Помимо вашей, Митч, крайне субъективной точки зрения, огромную роль играют и обстоятельства детства. Вы росли в условиях, которые нормальными, увы, не назовешь, а поэтому и ваша нынешняя жизнь не шокирует вас в той степени, как должна была бы. Ваша жена не так уж сильно отличается от вашей матери. Она тоже, по-видимому, страдала отсутствием материнских инстинктов, но зато с избытком была наделена сексуальностью. Тидди по сравнению с ней...

Митч вскочил и бросился к выходу. Доктор догнал его и засеменил рядом, обещая, что они еще вернутся к этой теме, объясняя, что это непременно надо сделать, ибо остается еще много недосказанного.

В тот момент Митч думал иначе. Он был по горло сыт и этой беседой со Стейнхопфом. И все же они вернулись к той теме, и не раз, причем по настоянию самого Митча. Неудивительно, ведь он все с большей тревогой начинал задумываться о себе и Тидди.

Митч по-прежнему любил ее или считал, что любит, но их отношения стремительно ухудшались. Чем больше он видел Тидди, тем сильнее в ней разочаровывался.

А видел Митч ее теперь много, почти постоянно. И она затаскивала его в кровать сразу же, едва он переступал порог дома. Но ее в общем-то нормальные требования, предъявляемые к нему, как к мужчине, неожиданно стали для Митча источником отчаяния и отвращения из-за формы, в которую Тидди их облекала. Она не умела спокойно, обстоятельно и откровенно разговаривать на самые простые житейские темы. И почему только он не замечал этого раньше? То, что прежде Митч принимал за ум, было вопиющим невежеством — Тидди, как попугай, повторяла то, что слышала от других.

Оказалось, что у нее напрочь отсутствует чувство юмора.

Подшучивать над Тидди или просто смеяться в ее присутствии было опасно, так как это легко могло привести ее в безумную ярость.

— Тебе лучше не раздражать меня. С муженьками, которые подшучивают над своими женушками, случаются очень плохие веши, — предупреждала она.

Тидди не уделяла никакого внимания маленькому Сэму и злилась, когда Митч занимался с ребенком. От мужа она требовала только одного — секса, желая его вновь и вновь. А когда он уже больше не мог удовлетворять ее, начинала хныкать и дуться, впрочем не скрывая при этом, что в общем-то довольна, хотя была бы не прочь и еще...

Вот почему разговоры Митча с доктором Стейнхопфом возобновились. Более того, он во всех деталях описал ему всю историю его взаимоотношений с Тидди с самого начала.

— По-моему, я был принят за другого малого, — попытался Митч пошутить. — Возможно, того, с кем она была обручена до меня. В нашу первую брачную ночь Тидди плакала и бормотала во сне, что получила письмо от генерала и известие от других людей, что этот парень убит.

Стейнхопф заявил, что он сильно сомневается в существовании какого-то другого малого, как, впрочем, и генерала. Все это — сексуальная фантазия. А генерал — воплощение некоего властного начала, пытающегося ее разрушить.

— Вы хотите сказать, — нахмурился Митч, — что она невменяема?

— Мой дорогой Митч, пожалуйста, не произносите этого слова в моем присутствии. Скажем так, Тидди не вполне нормальна в этом смысле, как это неправильно принято понимать.

— Бедняжка! — вырвалось у изумленного Митча. — У меня это не укладывается в голове...

Стейнхопф пожал плечами:

— Должен вам сказать, Тидди — типичный случай отнюдь не редкого душевного расстройства среди американских женщин. Примеров этому, пусть не столь ярких, вы можете найти вокруг себя сколько угодно. Их корни в доминирующей роли матери в семье и обожаемом, но забитом, покорном отце. Кроме того, в тяге к пенису соседского подростка, а возможно, и в детских играх в одиночестве, взаперти. Добавьте к этому зарабатываемые Тидди деньги, которые, как это ни печально, дают ей ощущение превосходства над вами, ну и потребности, нормальные для всякой женщины. Вот это все в самом общем плане, что представляет собой ваша жена. Однако, чтобы сделать окончательный вывод и быть вам более полезным, я должен был бы понаблюдать ее довольно продолжительное время, но такое вряд ли возможно.

— Ну... — Митч смешался. — Если вопрос упирается в деньги...

— Всегда, — веско прервал его психиатр, — в той или иной степени необходимо вознаграждение. Бесплатным бывает только сыр в мышеловке. То, что дается даром, как я убедился, соответственно и расценивается. Но уверяю вас, проблема не в этом. Скажем, я мог бы брать пять долларов вместо моей обычной ставки в сто, да дело в том, что ваша жена не пожелает меня видеть. Она наверняка очень рассердится даже от одного намека на то, что у нее проблемы с психикой, может выкинуть какую-нибудь глупость. — Стейнхопф немного помолчал и наконец заключил: — Ее образ жизни — сексуальная извращенность. И совместное сосуществование с ней возможно только такое. У нее нет желания ничего менять. И эта тенденция к деградации (еще одна деликатная пауза) в дальнейшем будет только усугубляться.

Митч почувствовал, что покраснел. Доктор извиняюще простер к нему руки.

— Разве вам мало имеющихся доказательств, Митч? Женщина с явно ограниченным менталитетом, которая тем не менее много зарабатывает, особые условия труда... по ночам, сексуальная ненасытность и в связи с этим непомерные постоянные требования к вам...

— Благодарю вас, док, — холодно остановил его Митч. — Премного вам благодарен.

— Пожалуйста, ради вас...

Митч повернулся спиной к нему, да так и оставался сидеть. Однако он не мог забыть сказанного Стейнхопфом, и постепенно в его душу закрались подозрения. Митч всячески убеждал себя, что с его стороны очень дурно думать так о матери его ребенка. Сама мысль об этом была ему ненавистна, но в конце концов убедил себя, что ради Тидди и чтобы покончить со всеми своими сомнениями, он должен узнать правду.

Митч отгуливал выходные по графику в те дни недели, на которые они и приходились. Тидди же свои копила и брала на те пять дней месяца, когда у нее была менструация. Таким образом, ему не составило труда за ней проследить, поскольку она не опасалась слежки, и довести до места, хотя сам при этом был готов от стыда провалиться сквозь землю.

Он знал, куда она направилась не потому, что сам там бывал, а по слухам, и при этом далеко не лестным, но все же до конца упорно отказывался в это поверить. Ему казалось, что наверняка должно быть какое-то иное, вполне невинное объяснение, почему Тидди туда зашла.

Он прождал ее снаружи не один час, однако так и не дождался. Тогда снова пошел за нею на следующий день, все еще упорно отказываясь поверить в страшную правду. И на этот раз зашел внутрь.

Это заведение, судя по всему, содержали хорошо. Прямо за дверью на несколько футов тянулся сводчатый тоннель, на конце которого маячила обезьяноподобная фигура с обрезанной бейсбольной битой под мышкой.

— Здесь не распивают. У нас нет грубых развлечений, — привычно отбарабанил этот тип, окидывая Митча быстрым наметанным взглядом. — О'кей, добро пожаловать! — И посторонился, давая ему пройти.

В прихожей за столом, который преграждал, но не блокировал лестницу на второй этаж, сидел вежливый толстячок в опрятном шерстяном костюме.

— Здесь не распивают. У нас нет грубых развлечений, — скороговоркой выпалил он и улыбнулся. — Чем могу быть вам полезен, сэр?

Митч объяснил. Мужчина смешался.

— Думаю, сэр, вы, должно быть, имеете в виду Нидди? Что ж, можете ее увидеть, почему бы и нет? О, пожалуйста, не надо. — Он сделал негодующий жест, когда Митч полез за бумажником. — Вы должны сами отблагодарить молодую леди.

Митч уселся на стул рядом с еще тремя клиентами. Все они тайком поглядывали друг на друга, пряча глаза. По мере того как им дозволяли подняться по лестнице, в помещение впускались другие мужчины, которых встречали одними и теми же словами: «Здесь не распивают! У нас нет грубых развлечений».

Наконец толстячок за столом улыбнулся и кивнул Митчу. Тот устремился к лестнице, напутствуемый объяснениями, что Нидди находится за первой дверью справа.

— Привилегированный номер, сэр! И особая, весьма своеобразная молодая леди.

— Благодарю вас! — буркнул Митч, посмеявшись про себя, что ему светит обслуживание по высшему разряду.

Внешний вид Митча разительно отличался от вида здешних обычных посетителей, поэтому его конечно же хотели заполучить в число постоянных клиентов.

Наверху лестницы Митч остановился, чтобы перевести дух и умерить биение сердца. Затем открыл занавешенную муслином дверь справа и вошел.

Он с трудом дышал — каждый вдох давался с большим трудом. Нервозно придержал дверь, чтобы она закрылась без единого звука и, заставив себя наконец взглянуть на кровать, чуть не вскрикнул от облегчения.

Молодая женщина лежала на животе, уткнув голову в руки, как в подушку. При слабом освещении ее обнаженное тело казалось вырезанным из слоновой кости, прекрасное, но смутно очерченное в полумраке.

Лица женщины Митч не видел, но ее черные как смоль кудри, ниспадающие на плечи, даже при самом пылком воображении никак нельзя было принять за волосы Тидди.

На лбу Митча выступили крупные капли пота. Видит Бог, он испытывал чувство огромного облегчения, но совершенно не знал, что ему теперь делать.

Очевидно, не то, чего ожидал от него содержатель этого заведения. Но как быть? Что подумает или даже, может, сделает эта молодая женщина, если помнить того вышибалу внизу с бейсбольной битой?

Митч не знал, какую выбрать линию поведения. Конечно, он в деталях был наслышан о подобных заведениях, но бывать в них самому ему не доводилось. Он понятия не имел, как себя вести, тем более что оказался здесь с совсем иной целью:

В поисках зацепки — какой-нибудь уловки, которая помогла бы ему выйти из затруднительного положения, Митч обвел глазами комнату.

На туалетном столике без зеркала стояли белый фаянсовый кувшин для воды и такой же тазик. На удобном расстоянии от них находилась небольшая картонная коробка с дезинфицирующим средством пурпурного цвета — так называемым «средством от змеиного укуса» — быстрорастворимыми кристаллами марганцовки. Следы от нее сплошь покрывали тазик и полотенца, которыми до половины была заполнена корзинка возле туалетного столика. Бросилась ему в глаза и еще одна примечательная вещь — большой белый ночной горшок, тоже с разводами от марганцовки.

И это приличное заведение? Место, полезное для общества и отвечающее всем условиям санитарии?

Губы Митча исказились в нервной усмешке. В этот момент молодая женщина перекатилась на кровати, села и уставилась на него.

В целом эта юная леди была весьма и весьма привлекательной, и только ее носик слегка портили веснушки. Митч отказывался поверить, что черный парик с хвостом завитых волос может так изменить внешность.

У него перехватило дыхание. Он не знал, как воспринимать увиденное — как комедию или трагедию. Эмоции раздирали его на грани ужаса и смешного. Затем наступил срыв — защитная реакция организма, направленная на то, чтобы дать выход чувствам, клокотавшим внутри, не дать им разорвать грудь. Он захохотал.

Митч хохотал так, словно его жизнь зависела от того, удастся ли ему высмеяться до конца.

Тидди вскочила на ноги и запустила в него ночным горшком.

Глава 10

Майор ждал, изучая посетителя взглядом, в котором читалась злоба и что-то еще. Зависть? Нездоровое любопытство? Митч все еще лихорадочно пытался проникнуть в душу и мозги этого человека, когда тот вновь заговорил:

— Очень и очень отличный молодой человек Сэмюель. Я весьма огорчен тем, что ему нельзя будет остаться у нас.

— Но почему же нельзя? — поинтересовался Митч.

— О, неужели вам не ясно, мистер Корлей? У нас здесь школа для избранных, как вам известно. Иметь учащегося, чья мать, уф... уф... ну, вы сами должны понимать, что это невозможно.

— Однако семестр заканчивается менее чем через три месяца. А раз так, то почему же ему нельзя остаться здесь хотя бы на это время?

Рот майора беззвучно зашевелился. Он явно не находил слов, чтобы объяснить то, что ему казалось таким очевидным. Наконец что-то беспомощно пролепетал, однако это не произвело на посетителя никакого впечатления.

— Но ведь никто не знает об этом письме, майор, ну, то, что вы его получили? Это же факт, не так ли? И если даже когда-либо в связи с этим возникнет вопрос — а такое маловероятно, то нет никаких доказательств, что письмо побывало в ваших руках.

— Но... но знаете ли, мистер Корлей! Мне-то известно, что я получил это письмо, и мой долг ясно мне диктует, в чем состоят мои обязанности!

Митч ответил, что ему все представляется в ином свете и он уверен, если майор хорошенько подумает, то он тоже посмотрит на это другими глазами. Его первейший долг — воспитывать кадетов, а вовсе не наказывать за грехи их родителей.

— Вы нормальный человек, майор, я это вижу невооруженным глазом. И готов держать пари, что ничто человеческое вам не чуждо. Угадал? — Митч чарующе улыбнулся. — Мужчина, пусть даже столь сильно преданный долгу, как вы, все же может позволить себе немного урвать от жизни. Все мы живем один раз. Есть, конечно, определенные правила, которыми нельзя пренебрегать, но не будете же вы подставлять другого, такого же нормального мужчину только из-за того, что он когда-то по молодости совершил ошибку?

Майор кашлянул. Его распухшая плоть заколыхалась внутри униформы.

— Как вы изволили заметить, мистер Корлей... уф, уф. Такие грешки случаются даже с самыми лучшими парнями. О да! Хм, уф! Была одна девчонка на Филиппинах... — Тут он в тревоге спохватился. — Но сейчас, мистер Корлей, я на самом деле не вижу...

— Никто не знает об этом письме, — ровным голосом продолжал увещевать Митч. — Никто, кроме нас с вами. И на свете нет такой причины, чтобы узнали.

— Но... что вы тогда предлагаете?

— Я не смогу поместить Сэма в другую школу в конце учебного года. И если он будет вынужден покинуть ваше заведение сейчас, у него просто пропадет целый семестр напряженной учебы. Я тут на днях перечел абзац договора относительно стоимости обучения в вашей школе. Точную цифру не помню, но думаю, если вы не нарушите Сэму семестр, то с меня причитается еще около двух тысяч долларов.

Майор в растерянности уставился на него и, как в бреду, услышал слова Митча, что тому пора уходить. Майор пожал протянутую руку и тотчас же отдернул свою, ощутив в ней пачку купюр.

Вот так легко и изящно была улажена неприятная история. Сбитый с толку майор поспешно, насколько это позволяли его хилые ноги, вскочил и, чувствуя себя в некотором роде благодетелем, попытался найти слова, приличествующие тем, с которыми один знающий жизнь мужчина обращается к другому столь же искушенному в ней человеку.

— Мы должны увидеться снова, мистер Корлей! Два таких малых, как мы, кхе! И, уф, позвольте мне повторить, что мы счастливы иметь в числе наших учащихся такого мальчика, как Сэмюель. Надеемся видеть его в наших стенах и на следующий год!

— Очень мило с вашей стороны, — улыбнулся Митч, хотя думал совсем по-другому. «Черт меня подери, если Сэм окажется здесь на будущий год. Только не здесь и не с таким типом, как ты!» И лишь спускаясь по ступеням административного корпуса, слегка изменил свое мнение в лучшую сторону.

Митч привык давать взятки. Майор же был явным новичком в этом деле. Неискушенный бедолага оказался в лапах подлинного профессионала и был одурачен, обведен вокруг пальца, ни минуты не сомневаясь, что поступает так по собственной воле и даже совершает благородный поступок, нарушая строгие правила элитного учебного заведения. Или же... Кто знает? Возможно, и у майора есть своя Немезида, вынуждающая его делать такие вещи? Может, настойчивый и злобный кредитор, или болезнь, превратившая его жизнь в жалкое существование, или женщина, сгубившая беднягу в тот самый момент, когда он вообразил, что с ней покончено...

Вот и Митч тоже! Он знал, что должен объясниться с Рыжей начистоту, коли Тидди вновь вошла в его жизнь. Однако боялся ее потерять. И если Рыжая даже примет страшную правду, то все равно останется еще Сэм, который нуждается в защите от собственной матери. Как можно сказать подростку или позволить, чтобы он узнал, что его мать шлюха и ненавидит его со дня рождения? Как мальчик воспримет такое? Ведь это может принести ему непоправимую моральную травму.

Естественно, Митч мог бы развестись с Тидди, не добившись этим ровным счетом ничего. Разведенная, она наделает ничуть не меньше вреда, чем сейчас. Развод вытащит грязь наружу, разрушив все, что он пытался сохранить.

Вздохнув, Митч загнал эту проблему подальше, на самые задворки сознания, и, придав лицу бодрое выражение, отправился к поджидавшим его Рыжей и Сэму. Они все вместе пошли прогуляться вдоль озера на территории школы, пробыли там довольно долго, беседуя, пуская голыши по воде. Затем, оставив Сэма, Митч и Рыжая покатили обратно в Хьюстон.

Рыжая пребывала в легкой депрессии, как случалось всегда, когда они покидали Сэма. Митч предложил ей где-нибудь выпить и пообедать, но она заявила, что не голодна. Он попытался обнять ее одной рукой, заведомо зная, что из этого ничего не выйдет, но никакого другого способа заставить Рыжую покончить с хандрой не видел. Она воспользовалась случаем и перевела разговор на другую тему, заявив, что Сэм, вероятно, догадывается об их истинных взаимоотношениях.

Покачав головой, Митч уточнил:

— Думаешь, он подозревает, что ты не настоящая его тетка?

— Ну да. Но...

— Это еще не значит, что он подозревает что-либо еще. Нет, полагаю, это, скорее всего, его желание. Он ведь любит тебя. Вот ему и хочется, чтобы ты была его матерью.

Рыжая надолго умолкла, затем тихо, но откровенно призналась, что действительно хотела бы стать ему матерью.

— Послушай, Митч. Давай поженимся, пока не поздно. У нас же есть свыше ста тысяч долларов, не так ли? Этого нам вполне хватит, чтобы... чтобы...

— Для чего? — поинтересовался Митч. — Ведь мы же ничего другого не умеем, кроме того, чем промышляем сейчас.

— Ну... ну, можем и научиться. Неужели не сможем? Мой Бог, другие же могут, притом, что у них нет ста тысяч!

— Мы не другие люди. Мы так долго жили и живем на широкую ногу, что теперь слишком поздно менять привычки и начинать все заново. Как мне представляется, да и тебе тоже, мы уже близки к тому — я про деньги, — чтобы скоро вообще отойти от дел. Причем сделать это с комфортом. Достаточный капитал даст возможность оглядеться без спешки, подыскать солидный бизнес, а не бросаться куда попало очертя голову.

— Но четверть миллиона, дорогой! Неужели нам и в самом деле нужно именно столько?

— Помнишь, мы сошлись на этой сумме? Решили, что нам понадобится именно столько и ни центом меньше!

Рыжая упрямо возразила, что они могли бы пересчитать все заново, — на свете нет такой причины, которая могла бы помешать им зарегистрировать брак прямо сейчас, если... если, конечно, он не передумал взять ее в жены.

— Как ты можешь говорить такое?! — воскликнул Митч. — О Боже, какая чушь!

— Ну, тогда прости. На самом деле я вовсе не имела это в виду.

— Я так и подумал.

— Но... но что нам мешает пожениться, дорогой? Объясни, пожалуйста!

— Конечно, мы можем пожениться, — ответил Митч. — Только не перебивай меня, Рыжая! Потерпи минуту и выслушай! Ну, поженимся, а что потом? Начнем дергать Сэма из школы?

— Почему бы и нет? Разве мы не хотим этого?

— Но для этого должно быть хоть какое-то жилье, где бы он мог навещать нас. И доход, причем легальный, чтобы дом содержать. Или ты думаешь, нам удастся его содержать, обыгрывая ближайших соседей в кости?

— О, конечно нет, глупый! Но...

— Что — но? Уж не собираешься ли ты заявиться в школу и сообщить Сэму, что мы вскоре поженимся? Не вижу, чего ты этим добьешься. Однако, если так хочешь...

Рыжая резко его оборвала, сказав, что он настолько толковый малый, что должен сам себе повесить медаль на грудь. Затем, спустя секунду или две, рассмеялась и потрепала Митча по щеке.

— Извини, дорогой! Ты, конечно, прав. Просто, если кто-то чего-то хочет очень сильно...

— Мы оба хотим этого, и как можно скорей, — тепло отозвался Митч. — Кто знает — может, ждать осталось совсем недолго. Хьюстон — славный город. Возможно, тут нам что-то обломится.

— Жду не дождусь!

— Думаю, нам не мешало бы немного подготовить Сэма к хорошим новостям, которые его ожидают, — продолжал развивать свою мысль Митч, предполагая благоприятное стечение обстоятельств. — Может, следует намекнуть разок-другой, что ты на самом деле не доводишься ему теткой, а являешься дальней родственницей?

Рыжая согласилась, так и надо сделать. Для Сэма это было бы шоком, если бы они прямо в лоб объявили ему о своем браке.

— Я думаю, Митч, — она обернулась к нему с сияющими глазами, — надо, чтобы он присутствовал на нашем обручении. Лучшего гостя не придумаешь!

— Восхитительно! — поддержал ее Митч, наслаждаясь счастьем Рыжей и ненавидя себя за притворство. — Как и ты, не могу этого дождаться!

Они вернулись в отель поздним вечером. Несмотря на страшную усталость, Митч спал плохо, а утром, под предлогом встречи с финансовым консультантом, поехал в деловую часть города.

В банке он обнаружил, что не слишком ошибался насчет суммы, хранящейся в его сейфе. Там осталось только три тысячи долларов, три тысячи вместо ста двадцати пяти тысяч, которые должны были бы быть при его образе жизни. Он взял шесть пятисотдолларовых купюр, купил у банковского кассира на эту сумму чеки и послал их по почте Тидди.

Прошло уже больше месяца, с тех пор как Митч последний раз отправил ей деньги. Правда, тогда он написал, что посылает гораздо большую сумму, чем она обычно самым наглым образом требовала, но в расчете, что ей ее хватит на шесть недель. Таким образом он надеялся получить передышку и избавиться на какое-то время от вечного страха опоздать с переводом денег. Теперь же понял, что свалял дурака.

Тидди все равно обрушилась на Сэма. А сделав это безо всякого предупреждения, тем самым дала мужу понять, что платежи должны поступать в срок. Он сам подсказал ей, что может платить намного больше, ну так вот пусть теперь и платит.

Уже на пути обратно Митч вдруг с ужасом подумал, что следующий раз посылать Тидди деньги придется уже через две недели. По ее понятиям, он ей остался должен, а раз так, то... Но если не рассчитывать на чудо, то он просто не сможет найти нужную сумму так скоро.

Увидев впереди придорожный ресторан, Митч свернул к нему. Попивая кофе мелкими глотками, он лихорадочно производил в уме подсчеты.

Пять тысяч долларов он выложил за номер в отеле. Еще на три тысячи его накрыли в Зирсдейлском загородном клубе. Плюс взятка в две тысячи майору в школе Сэма. Вместе с тремя тысячами, посланными Тидди, это составило тринадцать тысяч долларов. Невероятно! Израсходовать тринадцать тысяч за неполных три дня!

Митч был опасно близок к тому, что вскоре окажется вообще без средств, необходимых для большой игры. Даже без тех пяти тысяч, в которые ему влетел этот чертов отель, он все еще был на плаву. Но следующие восемь — оплошность в клубе, взятка майору и деньги для Тидди поставили его на край пропасти. Непредвиденные расходы? Этому нет оправдания. Человек его профессии должен всегда предчувствовать беды, которые могут на него свалиться, и просчитывать на несколько ходов вперед.

Ну а сейчас... Интересно, сколько у него осталось налички? Митч потянулся за бумажником, но почти сразу же решительно положил его обратно в карман. Лучше не знать точной суммы. Сколько бы там ни было денег, их должно ему хватить. Должно — и все тут!

Так было всегда, так будет и на этот раз.

Подъезжая к отелю, Митч внезапно беспричинно развеселился. Это была веселость фаталиста, который уже пережил самое худшее из того, что могло случиться. В вестибюле он наткнулся на Таркелсона, который приветствовал его новостью, что Уинфилд Лорд уже поселился в отеле и нагрянет к нему следующей ночью во всеоружии, горя желанием сыграть в кости. Митч сказал, что пойдет на это при некотором сотрудничестве Таркелсона. Менеджер более чем охотно согласился посодействовать старому другу.

А посему чувство веселости все усиливалось. Зайдя в лифт, Митч постарался убедить себя, что маятник наконец-то качнулся в другую сторону. Ему непременно должно повезти в Хьюстоне. От будущего надлежало ждать только хорошего.

Плохое начало — хороший конец. Все то плохое, что ему грозило, уже позади.

К тому же — надо ли говорить об этом лишний раз? — их апартаменты в отеле были выше всяких похвал. Полностью изолированные, с воздухоочистителями и кондиционерами, звуконепроницаемые. Просто монумент роскоши, полностью отгороженный от внешнего мира, куда извне даже звук не может проникнуть.

Вот поэтому-то Митч и не получил никакого предостережения. Даже самого малейшего. Он просто вошел в свой пентхаус и обнаружил там поджидающего его Джека Зирсдейла.

Глава 11

Он сознавал, что Рыжая здесь же, в этой комнате, но не мог взглянуть на нее. Знал, что она что-то говорит, но не расслышал ни слова. Это как бы ускользало от его восприятия. Все его внимание сконцентрировалось на Зирсдейле.

Едва переступив порог, Митч застыл на месте не в силах ни пошевельнуться, ни что-либо произнести. Затем внутренний голос — следствие долгого жизненного опыта — наставительно подсказал: «Всегда перехватывай инициативу, всегда встречай опасность лицом к лицу». И тогда, нахмурившись, Митч направился к нефтяному магнату, протянул руку.

— Вот уж никак не ожидал увидеть вас снова, мистер Зирсдейл, — холодно проговорил он. — Рыжая, ты почему не предложила гостю выпить?

— Она уже это сделала, мистер Корлей. — Зирсдейл жестом указал на низкий столик с бокалами. — Ваша сестра очень хорошо встретила меня. — Его широкий рот скривился в улыбке. — Мне остается лишь надеяться, что и вы не уступите ей в любезности. Но если и нет, я не вправе особенно винить вас за холодный прием.

— Мы с сестрой всегда любезны с гостями, — заверил Митч. — С детства к этому приучены. Это в вашем клубе, по-видимому, такого не придерживаются.

Массивное лицо Зирсдейла потемнело. Острые глаза холодно сверкнули. Он засмеялся, но издаваемые им при этом звуки напоминали постукивание льдинок по чистому прозрачному стеклу.

— Мистер Корлей, я пришел сюда без предварительного звонка лишь потому, что боялся, как бы вы не отказались со мной говорить, а то, что я должен вам сказать, очень важно, — пояснил нефтяной магнат. — Ну а теперь могу ли я сесть или вы предпочитаете, чтобы я изложил вам то, с чем сюда пожаловал, стоя?

— Конечно садитесь, если хотите, — ухмыльнулся Митч. — Давайте-ка еще плеснем в ваш бокал немного выпивки, да и мне тоже. — Он направился к бару, где Рыжая уже хлопотала вовсю.

Она вручила ему наполненный бокал после того, как сначала отнесла выпивку Зирсдейлу.

Митч изучал гостя, пока тот изысканно, деликатно пил, что совсем не вязалось с его внешним обликом. Зирсдейл был не из тех, кто считал возможным притворяться. И судя по его поведению в клубе, не больно-то утруждал себя правилами хорошего тона, которые так довлеют над обычными смертными. Если этот человек был к кому-то настроен враждебно, то не скрывал своего отношения. Но сейчас он явно демонстрировал дружелюбие.

— Я пришел сюда, чтобы извиниться, — сказал Зирсдейл. — Джон Бордвелл, ну тот самый, что выиграл у вас три тысячи, действительно шельмовал.

— Понимаю, — кивнул Митч.

— Не могли бы вы мне рассказать, мистер Корлей, как вы сумели подловить его на этом?

— Это было очень просто. — Митч слегка пожал плечами. — Он упорно выбрасывал четверки, шестерки, восьмерки, и больше ничего.

— И вы обвинили его только на этом основании? Довольно рискованно.

— Все было ясно как день. Особенно когда он засунул руку с костями в карман. — Митч сделал паузу, чтобы зажечь сигарету. — А почему вы решили, что я прав?

— Ну... — Зирсдейл смешался. — Может, мне легче будет объяснить, если я поведаю вам кое-что о Бордвелле. Знаете ли, он работает на меня. Его должность — помощник вице-президента.

— Сдается, я кое-что об этом слышал.

— Я не плачу моим людям больших зарплат, мистер Корлей. Они получают не очень много. Знаете ли, нет смысла платить большие деньги с учетом того, какие с нас дерут налоги. Да и любая зарплата все равно не дает людям в полной мере ощущать себя частью того, на что они работают. Как мне представляется, гораздо правильнее выделять им время от времени часть акций основного капитала. Иными словами... но я не уверен, сумел ли довести до вас свою мысль?

Митч небрежно заявил, что, возможно, это и к лучшему — им с Рыжей совсем не обязательно вникать во все тонкости.

— Мы с сестрой гораздо лучше умеем тратить, нежели зарабатывать.

— Тогда продолжим, — улыбнулся Зирсдейл. — Джонни, то бишь мистер Бордвелл, был со мной семнадцать лет. С каждым годом он получал все возрастающее количество акций. Надеюсь, вы понимаете, что это лучше, чем деньги? Каждый доллар, вложенный в них, оборачивается двумя. Поэтому, казалось бы, Джонни должен был бы уже стать зажиточным человеком, хорошо обеспеченным на случай отставки или ухода на пенсию. Но вы посеяли во мне сомнение, и, произведя проверку на скорую руку, я обнаружил, что у него на текущем счете нет ни цента. Все его богатство куда-то уплыло... — Нефтяной магнат сурово нахмурился, по-видимому в равной степени оскорбленный и недоумевающий, как Бордвелл мог так скверно распорядиться своим состоянием. Затем продолжил: — Да, Джонни оказался на нуле. Но через несколько дней ему причитался новый опцион акций на сумму в сто тысяч долларов, и он уже уведомил меня, что их забрал. Ну... — Зирсдейл развел руками. — Эти акции здесь, у меня. Прошлой ночью я отвел Джонни в сторонку и обыскал. Он действительно пользовался поддельными костями, как вы тогда и сказали.

Бросив быстрый взгляд на Рыжую, Митч невольно нахмурился.

— Прошу прощения, если навлек на него беду, — вырвалось у него.

— Он сам навлек на себя беду, — уточнил Зирсдейл. — Это вы пострадавшая сторона, а не он, и я собираюсь возместить причиненный вам ущерб, передать причитающийся ему пай...

И он объяснил, как намерен это сделать. Митч поперхнулся, и нефтяной магнат недовольно насупил брови.

— Разве я сказал что-нибудь смешное? Ваша сестра выглядит весьма обрадованной тем, что я сказал.

— Извините, — произнес Митч. — Мы по достоинству оценили ваше предложение, конечно, но, естественно, принять его не можем.

— О, но почему?

— Да потому, что не можем! Это невозможно. Это равносильно тому, как если бы вы сделали нам подарок в виде ста пятидесяти тысяч долларов.

Зирсдейл пробормотал, что это не то же самое. Он остался им должен за то неловкое положение, в которое их поставил и еще за изобличение Бродвелла как нечистого на руку игрока. Позволяя им выкупить пай Бродвелла за цену вдвое меньшую рыночной стоимости акций, он тем самым возвращает свой долг.

— Вы никого ничего не лишаете, мистер Корлей. Опцион здесь. Если вы не примете его, то пай просто перейдет в другие руки.

— Прощу прощенья. — Митч отрицательно покачал головой. — Извините, но мы и в самом деле не можем.

Он зажег спичку, пытаясь выиграть время на размышление, очень медленно раскурил сигарету. Потом несколько неуверенным голосом вновь повторил, что просит его извинить. При этом Митч всячески избегал встречаться с глазами Рыжей, не желая отвечать на горевший в них откровенный и яростный вопрос о причине его отказа.

— Вы признались, — продолжал настаивать Зирсдейл, — что ни вы, ни ваша сестра не слишком-то разбираетесь в бизнесе. Но вы можете проконсультироваться со своим банкиром.

— Нет, нет! — поспешно улыбнулся Митч. — Дело вовсе не в этом.

— Но все-таки не желаете принять предложение? Признаюсь, я не понимаю такой вид гордости, мистер Корлей. Но если это то, что вы чувствуете... — Он поставил бокал на столик, резко встал, холодно кивнул и направился к двери. Тогда к нему через всю комнату метнулась Рыжая и, как бы извиняясь, дотронулась до его руки.

— Пожалуйста, мистер Зирсдейл! Мой брат вовсе не хотел показаться вам спесивым, но наши фонды все уже задействованы, полностью инвестированы. Мы... ну, это будет довольно трудно, если их...

Митч молча проклял Рыжую, тогда как лицо Зирсдейла прояснилось и стало опять дружеским.

— О! — вымолвил он. — Ну, это-то я могу понять. Сколько вам понадобится времени, как вы думаете, чтобы высвободить часть средств, мистер Корлей?

— Я не уверен, — возразил Митч, — не уверен, что это мне не обойдется дороже.

— Дороже ста пятидесяти тысяч долларов? Какая чушь! — Нефтяной магнат жестко рассмеялся. — Вы просто дайте вашему банкиру возможность войти в контакт со мной. Он-то клюнет, в отличие от вас, и найдет, как высвободить средства.

Митч сказал, что попробует. Что еще, во имя дьявола, он мог ответить после того, как Рыжая загнала его в ловушку?

— Тогда все решено, — провозгласил Зирсдейл. — Позвоните мне через пару дней, о'кей?

— О'кей, — согласился Митч, — еще раз благодарю вас!

Они вместе прошли к двери. Но пока пожимали друг другу руки, на лице Зирсдейла на краткий миг промелькнуло странное выражение. Такой взгляд бывает у человека, которого внезапно осенила невероятная догадка. После этого гость вышел, и Митч плотно прикрыл за ним дверь.

Рыжая смешивала себе коктейль. Отведав его, она повернулась к Митчу:

— Ну? Ну что?

— Да ничего хорошего, — небрежно ответил он. — Хотелось бы, чтобы и на деле это оказалось таким же отличным, как и на словах.

— Ты хочешь сказать, что в действительности все окажется совсем по-иному? И Зирсдейл вел все эти разговоры для того, чтобы повесить нам лапшу на уши?

Митч не мог удержаться от смешка:

— Ты же не дитя. Даже тебе следовало бы знать, что никто на свете не отвалит нам просто так сто пятьдесят тысяч долларов.

— Что ты имеешь в виду, говоря «даже тебе»? — Ее глаза вспыхнули. — Даже такой глупой, как я?

— Хватит об этом! — взмолился Митч. — Христа ради, давай на этом остановимся!

Рыжая сердито замотала головой:

— Я задала тебе вопрос, Митч, и хочу услышать ответ. Почему ты так упорствовал с Зирсдейлом? Не потому ли, что это может вынудить тебя жениться на мне, так как поможет собрать необходимую для этого сумму?

— Что?! — фыркнул Митч. — Что за чушь ты несешь?!

— Вовсе нет! Только вчера мы говорили о четверти миллиона долларов, которые нам необходимы, чтобы покончить с нашим промыслом и осесть на месте. Не хватало всего сотни тысяч к тому, что у нас уже есть. И вот сегодня тебе эту сотню поднесли буквально на блюдечке, а ты чуть не отказался. По какой причине? Ты даже не спросил меня, что я об этом думаю. Просто...

— Вот уж не полагал, что должен тебя спрашивать! Ты же всегда утверждала, что босс — я.

— Ну... — Она запнулась. — Ты всегда был им, Митч. Но...

— Но сейчас уже таковым не являюсь? — Он почувствовал, что она сдается, и стал нажимать сильнее. — Так или иначе, я должен им оставаться, Рыжая!

Она взглянула на него в замешательстве, затем поставила бокал и быстро подошла ближе. Встав на цыпочки, она прижала свои губы к его и слегка нахмурилась, отстранилась, не дождавшись поцелуя.

— Это не должно быть так, как ты себе представляешь. Если ты любишь меня...

— Но ты говоришь, что я не босс?

— Я такого не говорила, Митч. Это ты говоришь, а не я. Если я не требую от тебя объяснений, то это еще не значит, что ты не должен предлагать мне их сам.

Ее непонятливость начала действовать Митчу на нервы. Вспылив, он заявил:

— Я не думаю, что Зирсдейл искренен. Не знаю, чего он пытается этим добиться, но лично я вовсе не намерен отдавать ему мои последние доллары!

— Он же посоветовал тебе проконсультироваться с твоим банкиром, — не сдавалась Рыжая. — Уж он точно не сделал бы такого предложения, если бы намеревался тебя надуть.

— Это еще ничего не доказывает. Что ты можешь знать о бизнесе?

Митч прошел к бару, едва не оттолкнув Рыжую. Наливая себе виски, он свирепо думал, что для полного счастья ему только этого и не хватало. Его уже сломали так, что спинной хребет вот-вот переломится и, проткнув кожу, вылезет наружу. Со всех сторон к нему подступают с требованиями денег. А тут еще и Рыжая насела, требуя объяснить необъяснимое.

Он резко повернулся и вновь оказался лицом к лицу с ней.

— Ну? Какие еще будут заумные вопросы?

— Не смей говорить со мной в таком тоне, Митч!

— А ты не веди себя как последняя дура, тогда и я... Ох! — вырвалось у него, когда Рыжая внезапно влепила ему пощечину. — Какого дьявола ты это сделала?

— И сделаю снова, если еще раз назовешь меня «последней дурой»! Моя мать терпела такое всю свою жизнь, но я терпеть не собираюсь!

— Что? К чему ты приплела сюда свою мать?

— К слову пришлось. Прекрати меня оскорблять!

— Да будь ты проклята! Я...

Рыжая снова заехала Митчу по щеке. Он сграбастал ее и поволок визжащую и брыкающуюся к дивану, где, перегнув через колено и задрав халат, отвесил ей звучный шлепок по голому заду.

— А сейчас, когда мы в расчете, давай выкинем это из головы, — предложил он, рывком ставя ее на ноги. — Забудем Зирсдейла, поняла меня? Ни слова больше!

— О нет, ничего еще не кончено, мистер Митч Корлей! — возразила Рыжая. Волосы закрывали ей лицо. Она откинула пряди назад; груди колыхались и дрожали, пока их хозяйка пыталась справиться со своей яростью. — Я скажу тебе, когда будет «все», Митч. Когда ответишь на один вопрос. Есть ли у нас те самые сто тысяч долларов или их и след простыл?

— Что-о? — Он сделал жалкую попытку рассмеяться. — Это еще что за нелепый вопрос?

— Ответь мне, Митч!

— Твой вопрос ни в какие ворота не лезет! Ты же была со мной все эти годы. Как я мог ухлопать на себя такую кучу денег — более ста тысяч?

На миг она растерялась, затем заколебалась:

— Ну, я же не говорю, что ты истратил их на себя. Но...

— И на том спасибо! Я всегда давал тебе больше, чем брал себе. Все, что я делал, я делал для тебя. Почему же, о мой Бог, ты...

— Погоди, — оборвала его Рыжая с нетерпеливым жестом. — Просто скажи мне правду, Митч. Это все, чего я прошу — правду! Есть ли у нас деньги?

— Да, да, да! — Он выхватил из кармана ключ от банковского сейфа. — Деньги здесь, в этом городе. Не хочешь ли прокатиться и взглянуть на них?

Рыжая покосилась на ключ. Затем посмотрела Митчу прямо в глаза.

— Да, — согласилась она, — хочу!

— Что? В самом деле?

Рыжая утвердительно кивнула:

— Не думаю, что ты говоришь мне правду, Митч. Поэтому да, я на самом деле хочу, чтобы ты отвез меня в банк и показал деньги.

— Сдается, ты не знаешь, что говоришь. — Митч помотал головой. — Мы должны доверять друг другу, Рыжая. Иначе не сможем работать вместе.

— Мне это известно. Да вот только начинаю сомневаться, известно ли тебе.

Он пожал плечами и согласился поехать в банк, раз она на этом настаивает.

— Да, настаиваю, хочу увидеть собственными глазами.

— Хорошо. — Митч взглянул на часы. — Можем съесть ленч где-нибудь в пути. Или ты предпочитаешь перекусить здесь?

— Перекусим позже, — объявила Рыжая. — После того, как увижу деньги. И не надейся, что сумеешь отговорить меня от этой затеи!

Глава 12

Такой банкир есть, пожалуй, в любом большом городе. Пост у него довольно важный — помощник кассира, а то и выше. В техническом плане он не делает ничего нелегального (еще бы! Это стоило бы ему работы!), но вовсю снимает обильный навар с разного рода проходимцев.

Возможно, они-то, мошенники всех мастей — шулера, брачные аферисты, торговцы воздухом и профессионалы игроки, — его и создали или просто открыли. Впрочем, вопрос, как такой банкир мог явиться на свет, сродни тому, почему из яйца вылупляется цыпленок. Он возник вместе со своими клиентами, которые почти никогда на самом деле не бывают клиентами банка, и существует, пока есть проходимцы, и будет существовать, ибо от этого никуда не денешься.

За свои услуги этот банкир дерет непомерно много и не потому, что рискует вылететь с работы — такая опасность невелика, а из-за того, что он позарез нужен своим клиентам, в то время как они ему хотя и нужны, но не до такой степени. У клиентов выбор невелик — или платить, или катиться ко всем чертям. Но если они согласны платить, тогда...

Хотите взглянуть на чужой вклад? Банкир может вам это устроить.

Хотите произвести впечатление на профана? Банкир будет обращаться с вами, как с только что найденным любимым братом.

Хотите втереть очки внушительной пачкой денег? Банкир почтительно пересчитает их в вашем присутствии. (Только не пытайтесь смыться с деньгами!)

В Форт-Уэрте несколько лет тому назад группа мошенников продала одному ранчеро чужой участок за семьдесят пять тысяч. Это было надувательство чистой воды, причем шитое белыми нитками. Мальчики все, как один, угодили за решетку, но банкир — ключевая фигура в той афере — ничуть не пострадал. В его действиях так и не нашли состава преступления.

Был такой банкир и в Хьюстоне.

...Митч вывел машину и подождал, пока выйдет Рыжая. Потом, когда они катили по городу, он ловил на себе ее бросаемые исподтишка взгляды. Спокойствие Митча, казалось, не возымело на нее ожидаемого эффекта. Он не говорил ничего, и она хранила упорное молчание.

Митч поставил автомобиль на парковочной стоянке банка, помог Рыжей выйти из машины и провел ее в банк. Наконец здесь ее решимость начала слабеть. Она ничего не знала о банках. Ее контакты с ними были косвенными и далеко не приятными — все по поводу денежных затруднений в отцовской семье.

— Митч, — ее заметно бросило в легкую дрожь, как только они оказались под сводами обширного зала, — да ну его, дорогой!

Митч ответил, что уже слишком поздно, да так оно и было. Взяв Рыжую за руку, он решительно повел ее к огражденному барьером месту, где сидели банковские служащие высшего эшелона, зашел за ограждение и остановился возле стола помощника вице-президента.

Его звали Ли Эгейт. Это был средних лет мужчина с бескровными губами, в очках без оправы и розовой, как живот ребенка, плешью, едва прикрытой жиденькими волосами.

— О, вот что? — произнес он, принимая протянутый ему Митчем ключ от личного отделения банковского сейфа. — Буду только рад оказать вам эту услугу. Если не возражаете, посидите пока здесь.

Они уселись, а мужчина удалился. Митч вытащил пачку сигарет и предложил Рыжей. Она отказалась, нервно покачав головой, но он закурил.

Вскоре Эгейт вернулся, поставил на стол продолговатую коробку и отошел на несколько футов, чтобы не мешать им своим присутствием. Митч взял коробку и перевернул ее вверх дном.

На стол вывалились пачки с купюрами большого достоинства. Откинувшись на спинку стула, Митч велел Рыжей их пересчитать.

— Ах нет, Митч... — Она вновь нервно качнула головой. — Давай скорей уйдем отсюда!

— Считай! — настойчиво потребовал он.

Она бросила на него умоляющий взгляд, а затем еще один — сердитый. Потом взяла одну пачку, подержала ее в руках и положила. Наугад взяла другую и, приложив ее к первой, с отчаянием вскочила.

— Митч... — умоляюще прошептала Рыжая. — Пожалуйста, милый...

— Да? — отозвался он. — Так ты удовлетворена?

— Да! Я удовлетворена, будь ты проклят!

— Ну...

— Пожалуйста! Пожалуйста, пошли отсюда!

Митч заявил, что должен остаться, когда деньги отнесут и вернут ему ключ. Рыжая сказала, что подождет его в машине, и поспешно направилась к выходу, даже не оглянувшись.

Через несколько минут он последовал за ней. Рыжая явно чувствовала себя неловко, но Митч не испытывал ни малейшего удовольствия от своего триумфа. Он слишком сильно любил Рыжую.

Когда же они подъезжали к отелю, он сказал, что ей придется побыть немного одной. Она испуганно взглянула на него, но Митч ободряюще улыбнулся.

— Нам обоим надо прийти в себя. Поэтому давай так и сделаем, а потом забудем, что случилось.

Рыжая закусила губу, заморгала, чтобы сдержать слезы, и, запинаясь, выговорила:

— Это все по твоей вине, черт бы тебя побрал! Т-ты... ты не д-должен был...

— ...Просить тебя доверять мне? — закончил за нее Митч. — Больше я этого никогда не сделаю, малышка.

— Что? — Рыжая повернулась к нему, полыхнув глазами. — Да как ты смеешь говорить такое!

— Но ты же...

— Молчи! Лучше молчи!

Почти бегом она ринулась в отель. Ноги в колготках так и мелькали.

Митч покатил обратно в город.

В отдельном кабинете шикарного ресторана он встретился за ленчем с Эгейтом, объяснил ему подробности выгодной сделки с Зирсдейлом и попросил помочь ее провернуть. Эгейт вникал в предложение, тщательно прожевывая кусок вишневого торта. Наконец, проглотив его, сделал глоток кофе и только после этого отрицательно покачал головой.

— Нет, не пойдет, Митч. Такая сделка непременно должна пройти через банк, а это будет означать запросы и прочее и прочее или же солидное обеспечение.

— Но акции — это уже само по себе обеспечение.

— Ох, спустись на землю! Ты не получишь акции, пока не перечислишь деньги.

— Ну и что? Заплатишь деньги и получишь пай. Какой здесь риск?

Эгейт вынужден был согласиться, что риск вроде бы невелик. И все же...

— Это одна из тех вещей, которую можно сделать, имея деньги, Митч. Или если ты из состоятельных, добропорядочных граждан, каким тебя считает Зирсдейл. В таком случае банк обратится к нему за подтверждениями, насколько это верно, что его, в свою очередь, может побудить начать наводить о тебе справки. А это может кончиться плохо.

Митч натянуто ухмыльнулся:

— Глас из ада, не так ли, Ли? Если захочу сойти с кривой стези, то ты станешь моим наставником. Но я же предлагаю тебе не аферу, а легальную сделку.

— М-м-м, — промычал Эгейт, вновь набивая рот. — Приятного аппетита, Митч!

— Ли, я мог бы провернуть все за один день. Получить у тебя деньги утром, оплатить пай наличными и передать тебе акции еще до закрытия банка.

— Кхе-кхе. — Банкир чуть не поперхнулся, и его глаза от ужаса полезли на лоб. — Не смей говорить такие вещи, Митч!

— Я разрежу каравай прямо по центру, Ли. По семьдесят пять тысяч на каждого.

— Нет! И речи быть не может! — Эгейт даже содрогнулся. — О мой Бог! Как ты можешь просить меня взять сто тысяч банковских денег и передать их какому-то... уф...

Митч понял — уговаривать его бесполезно, и все же сделал еще одну попытку:

— Ты же знаешь меня, Ли. Тебе известно, что я тебя не подведу.

— Нет, Митч! Нет, нет и нет!

— Тогда почему бы, черт возьми, тебе самому не прошвырнуться со мной за компанию ради такого дела? Куда логичней? Семьдесят пять тысяч баксов только за то, чтобы предпринять со мной небольшую прогулку!

— Нет, сэр! Я и шага не сделаю наружу с банковскими деньгами.

— Тогда воспользуйся своими собственными. Их-то ты можешь вынести наружу, не так ли? Ну? Такого шанса больше может и не представиться никогда в жизни, Ли! Семьдесят пять тысяч долларов, почти ничего не делая!

— Ничего? — Эгейт зло рассмеялся. — Выложить сто тысяч — это, по-твоему, ничего?

— Для тебя — да! А в виду огромной прибыли — тем более.

— Ну...

Митч видел, что банкир заколебался. Слава Богу, лед, кажется, тронулся. И он осторожно закинул еще одну удочку:

— Ладно, забудь об этом, Ли! У меня есть пара мест, где я, возможно, смогу достать необходимую сумму.

— Погоди немного! — тут же отозвался Эгейт. — Думается, я смогу это сделать. Мне причитается восемьдесят пять тысяч баксов, я не ошибаюсь?

— Восемьдесят пять? Откуда! — Митч оторопел. — Ах да, я же обещал тебе пятнадцать за сегодняшний спектакль. Так, что ли?

Эгейт подтвердил, что именно такую сумму Митч назвал.

— Знаешь, я теперь иду на обман не чаще одного раза в год. И если мне не предлагают большого куша, пальцем не пошевельну.

— Да вот только мне от этого спектакля никакой радости, — поделился Митч. — Эти пятнадцать тысяч выброшены на ветер.

— Так надо было и сказать... — Эгейт пожал плечами. — Правда, если бы кто-нибудь другой позвонил и попросил меня менее чем за час набрать наличными сто двадцать пять тысяч долларов, я бы послал его ко всем чертям.

— Нужны были позарез... крайний случай, Ли!

— Знаешь, — Эгейт улыбнулся, но улыбка не могла скрыть его нервозности, — тысяч восемьдесят я наскребу плюс пятнадцать, которые ты вручишь мне сейчас...

— Отлично, — Митч кивнул, — получится почти требуемая сумма. Как скоро ты сможешь собрать деньги?

— Не сразу, не в данный момент, во всяком случае.

— А когда?

— Послушай. — Неожиданно глаза Эгейта холодно сверкнули за стеклами очков. — Может, ты собираешься спросить меня, не тревожусь ли я насчет того... насчет получения с тебя моих пятнадцати тысяч? Так мой ответ — нет. Чего ради мне тревожиться? Я слишком многое о тебе знаю.

Изменение, произошедшее с банкиром, было столь разительным, что даже уют и покой ресторана Митчу вдруг показались зловещими. Эгейт забарабанил пальцами по столу и напрягся в ожидании. Его бескровные губы сжались в плотную складку. Он наблюдал за собеседником и выжидал. Этот человек больше не выглядел благожелательным педантом, добрым знакомым — сейчас он, скорее всего, напоминал расчетливую шлюху, каковой, по сути дела, и был по своей натуре.

Митч одарил его обаятельной улыбкой:

— Дай мне несколько дней, Ли, что тебе стоит? Я немного поиздержался за эту поездку.

— Об этом в нашем соглашении не было ни слова.

— Если честно, тогда мне было не до этого. Мой Бог, ты же знаешь — я хороший человек!

— Человек хорош до тех пор, пока держит свои обещания, — заметил Эгейт.

В общем-то в душе Митч не мог с ним не согласиться, но он никак не думал, что банкир так круто с ним обойдется.

— Ты прав, Ли. Мне следовало бы тебя предупредить, что я расплачусь через несколько дней. В действительности уже через два дня. Но ты ведь знаешь, эти пятнадцать тысяч от тебя не уйдут.

— А вот это бабушка надвое сказала.

Эгейт сложил салфетку, швырнул ее на стол и резко встал. Митч тоже поднялся, взял счет, но банкир выхватил его у него из пальцев.

— Уплатишь как-нибудь в другой раз, когда будешь при деньгах. Скажем, дня через два.

— Зачем ты так, Ли? — как от боли, поморщился Митч. — Мне бы хотелось...

— Пятнадцать тысяч, — отрезал тот. — И лучше, чтоб они у тебя были! — С этими словами Эгейт повернулся и направился к выходу, приглаживая жиденькие волосы на розовой плеши.

Митч хмуро смотрел банкиру вслед, понимая, что ему необходимо достать пятнадцать тысяч к указанному сроку и еще что он упустил возможность заполучить пакет акций Зирсдейла.

Глава 13

Многие большие состояния в Техасе создавались очень давно — еще в средние века, во времена конкистадоров и великих испанских грандов. Их основателями были скотоводы — речь идет о крупном рогатом скоте, — а уж потом дело продолжили их потомки, вплоть до нынешних дней. Открытие нефти для них не выглядело счастливым случаем, скорее наоборот. Нефть, по их мнению, была вонючей жижей, портящей воду и загрязняющей пастбища. Но уж коли она тут появилась, они смирились с ней, как и с теми миллионами, которые им принесла эта липкая, отвратительно пахнущая жидкость. Отношение к нефти долго носило вежливо-презрительный характер, как и к богатствам, которые на ней наживали: «Знаете ли, эти нувориши — жалкие выскочки. Они покушаются на права поистине цивилизованных людей, чьи отцы и прадеды веками вели правильную жизнь».

Никто не может считать себя по-настоящему униженным, если получает от ворот поворот, пытаясь проникнуть в круг избранных. Правда, возможно, «униженным» — не то слово, ибо о каком унижении может идти речь, если некая персона просто не признает сам факт твоего существования? Какие могут быть обиды, если эта персона вполне искренне приходит в недоумение при упоминании Кэботов и Лоджесов? «Да кто они такие? Ах западники!..»

И этим все было сказано!

Таков истинный техасский богатей, чье состояние обязательно должно уходить корнями в незапамятные времена безраздельного господства скотоводов. Образно говоря, он пытается жить, обволакиваясь, как в плащ, в сознание своего превосходства. Его поведение безупречно. Он преданный друг и великодушный враг. Чурается бахвальства. С леди — галантен, с мужчинами — джентльмен. Добропорядочный семьянин и уважаемый член общества.

Уинфилда Лорда-младшего никоим образом нельзя было отнести к настоящим техасцам, так как он не обладал ни одним из выше перечисленных качеств. Не принадлежал он и к нуворишам, сколотившим состояние на нефти. В действительности Лорды не подпадали ни под одну из общепринятых категорий, а скорее представляли собою сплав сразу из нескольких.

Основатели рода Лордов были белые подонки, сбежавшие в Америку из английских тюрем, которые побирались на лагерных стоянках, когда Пять Цивилизованных Племен, подобно стаду, брели по Тропе Слез.

Своим богатством Лорды тоже были обязаны скоту, который они приобретали, убивая законных владельцев.

В местах, именуемых ныне Оклахомой, где тогда обосновались выходцы из Пяти Цивилизованных Племен, Лордов изгоняли из всех поселений белых людей. И так продолжалось до тех пор, пока они не оказались в 1845 году на земле осаджей. Осаджи не являлись нацией, так как не считались цивилизованными. Правительство Соединенных Штатов следило за тем, чтобы они не покидали отведенных им границ, но во всем остальном они были вольны поступать так, как им вздумается.

Вот им вскорости и вздумалось растянуть четырех Лордов на земле, раскрыть им палками рты и лить в них воду до тех пор, пока все четверо не захлебнулись.

Этот печальный факт, по-видимому, возымел положительный эффект на оставшихся членов клана. Сбежав на запад Техаса, они, судя по всему, воздерживались от предосудительных поступков на протяжении жизни почти целого поколения. Затем грянула Гражданская война и Лорды опять взялись за старое.

В то время как все их соседи, способные держать оружие в руках, отправились отстаивать звезды и полосы национального флага, Лорды бросились грабить оставшиеся без владельцев владения, убивая других, взятых себе в помощь ренегатов, после того как те становились им ненужными. К концу войны Лорды контролировали уже целые округа. К закону обращаться было бессмысленно. Они сами вершили суд и расправу.

Мало-помалу эти кровавые «успехи», былые дружки, невоздержанность и крайности сделали то, чего прежде никому не удавалось: один за другим Лорды довели себя до преждевременной смерти, за исключением тех, кто погиб от рук таких же негодяев, какими они были сами.

Уинфилд — высокий, смуглый, симпатичный сукин сын высшего разряда — был их последним представителем по мужской линии.

И это, по мнению Митча, было тем единственным, что можно было сказать о нем хорошего.

Он и Лорд находились в меньшей из двух спален пентхауса. Покрывало было снято, одеяло туго натянуто на кровати. Возле спинки, в противоположной стороне от того места, куда должны были покатиться кости, которые вот-вот собирался метнуть Лорд, лежало две тысячи долларов.

Последовал резкий бросок. Кости ударились о стену и отскочили на одеяло. Выпала тройка. Уинфилд сразу же схватил кости и полыхнул взглядом в сторону Митча.

— Это не в счет! Они выскользнули у меня из руки.

— О, Бога ради, Уинни! — Это было так нелепо, что Митч не мог удержаться от смеха. — Неужели у тебя так трясутся руки?

— Говорю тебе, выскользнули. Это нельзя считать настоящим броском.

— Ладно, кидай еще раз, — вымученно согласился Митч.

Лорд энергично потряс костями. Затем дыхнул на них, поцеловал их и метнул. Но снова выпал «крапс» — единичка с двойкой. Митч взял деньги и кивнул наследнику скотокрадов.

Как он понимал, это было все. У Лорда не осталось ни цента наличными, а Таркелсон больше не желал принимать от него чеки. Теперь Митчу только и оставалось, что выставить партнера из номера, конечно же с помощью Рыжей, потому что он делал вид, будто не прочь продолжать игру.

— Оставь пока кости, Уинни. Ты еще не сделал ставки.

Лорд объявил, что поставит на кон пять тысяч долларов.

Митч ответил, что не возражает, но лишь после того, как увидит деньги своими глазами.

— Только не пытайся всучить мне твои чеки. Я их не возьму.

— Что за дела? — Тут Лорд икнул, дыхнув крепким перегаром из изящного, словно выточенного резцом скульптора, рта. — Хочешь сказать, что мои чеки не вызывают у тебя доверия?

— Хватит о чеках! Я же сказал тебе, играем на наличные или не играем вообще. Поэтому, если у тебя нет при себе больше денег...

Лорд выругался и схватил телефонную трубку. Заполучив на другом конце провода Таркелсона, он потребовал, чтобы тот оторвал толстую задницу от стула и доставил ему пять тысяч долларов. Встретив отказ, обрушился на менеджера с весьма нелестной тирадой, которую закончил угрозой спуститься вниз и оторвать ему яйца.

— Черт бы тебя подрал и твою дыру с кондишинами! — заявил Лорд, швырнув трубку на рычаг. — Мог бы с таким же успехом остановиться в сортире.

— Ну, всегда может быть и другая ночь, — небрежно проронил Митч. — Приготовить тебе выпить, Уин?

Он повернулся, намереваясь выйти в гостиную, но Лорд опередил его, заявив, что всегда делает себе выпивку сам, не нуждаясь в посторонней помощи.

— Я дока по этой части. — Он схватил бутылку шотландского виски и налил из нее в пивную кружку. — Я начал смешивать себе коктейли, как только научился стоять на ногах. Сначала берешь...

Его прервал звук дверного звонка.

Митч пересек комнату и открыл дверь Рыжей. На ней было черное вечернее платье без пояса, настолько плотно облегающее, что казалось влитым. Кружка выпала из руки Лорда и разбилась, а Рыжая, одарив его чарующей улыбкой, с укором обратилась к Митчу:

— Что такое? Ты даже еще не одет?!

— О Боже! — простонал Митч. — Только не говори мне, что мы договаривались устроить вечеринку сегодня!

— А то как же? Там еще будет Харвей. Алиса уже там, внизу, дожидается нас в машине.

Митч извинился, представил Рыжую Лорду как Хелен Харкоурт и объяснил разыгрываемую сценку:

— Мы с Хелен и ее сестрой Алисой должны были встретиться сегодня вечером с моим другом, но у меня это совсем выскочило из головы.

— И тебе не стыдно? — Рыжая надула губки. — Готова поспорить, вот мистер Лорд не позабыл бы. Ведь вы не позабыли бы, мистер Лорд?

— Можешь поспорить на свою хорошенькую попку — ни за что не позабыл бы, — галантно ответил Уинфилд. — А что, твоя сестра похожа на тебя, детка?

— Ох нет! — жеманно улыбнулась Рыжая. — Алиса в нашей семье самая хорошенькая.

Лорд пустился во все тяжкие.

— Разве могут быть еще более хорошенькие, чем ты, крошка? Да у тебя такой задок, каких я в жизни не видел.

— Это вы говорите просто из вежливости. — Рыжая подарила ему ледяную улыбку. — Только для того, чтобы выглядеть джентльменом.

— Нет, я вполне серьезно! — продолжал настаивать Лорд. — Самый хороший задок из виденных мною за всю мою жизнь. А я, уж будь уверена, насмотрелся на них!

Митч решил, что с него уже хватит. Более чем достаточно. Помимо его собственного желания поскорее выставить Лорда, ему не хотелось, чтобы Рыжая и дальше выслушивала эту похабщину.

— Может, тебе лучше пока спуститься к Алисе? — предложил он. — И давайте перенесем встречу на другой вечер.

— Ну... — В глазах Рыжей Митч прочел, что с ней все в порядке. — Я вот просто думаю, может, Лорд составит нам компанию? Алиса была бы не против.

— О, скорее всего, он не захочет себя утруждать. Уже поздно, и мы собирались немного поиграть в кости.

Уинфилд заявил, что ему плевать на игру, на то, что уже поздно, и, покачнувшись, отвесил поклон Рыжей.

— Должен извиниться за мой заплетающийся язык, лапочка, но я буду как стеклышко сразу же после хорошей дозы спиртного.

— Догадываюсь, — пробормотала Рыжая. — Надеюсь, вы не против того, чтобы переодеться в обеденный пиджак?

— Да нисколечко, крошка! Какой цвет предпочитаешь — черный, шотландку, белый?..

— Черный — это что надо! Мы с Алисой подождем вас в машине, Митч.

Рыжая выпорхнула из комнаты, одарив Лорда еще одной ослепительной улыбкой. Тот решительно вернулся к бару, сделал изрядный глоток прямо из бутылки и, икнув, поставил ее на место. Затем, медленно повернувшись к Митчу, начал его изучать долгим, задумчивым, но, как ни странно, протрезвевшим взглядом.

— А я тебя раньше видел или нет? — поинтересовался он.

— Видел ли? — ушел от прямого ответа Митч.

— Да вроде вместе с этой рыжей стервой?..

— Мы с ней и прежде бывали вместе, — кивнул Митч. — Впрочем, я тебя тоже где-то видел.

— Вот удивил! Кто меня не видел? Я личность известная повсюду.

— В этом, пожалуй, ты прав. А теперь не лучше ли тебе переодеться, если мы хотим встретиться с девочками.

— Не будь так прямолинеен, — насупился Лорд. — Не видишь, что я дохожу до кондиции?

— Можешь взять бутылку с собой, если хочешь.

— Пытаешься опекать меня? — возмутился Лорд. — Ведешь себя так, словно у меня нет и своего виски.

Митч вздохнул, невольно подумав, что у него поистине собачья жизнь. Вскоре Лорда наверняка придется тащить на себе в его номер, если тот еще хоть немного задержится в их апартаментах. Весь вид партнера по игре говорил о том, что он вот-вот вырубится. Однако не исключалось, что еще и покуролесит. Про Уинфилда Лорда-младшего ничего нельзя было сказать наперед.

Он всегда вел себя как сумасброд. Выражался вульгарно до непристойности. Алкоголь настолько впитался в его кровь, что состояние опьянения стало нормой. Сейчас Лорд находился на той стадии, когда спиртное могло возыметь обратный эффект — несколько отрезвить.

— Сказать, где я тебя видел? — продолжал между тем Уинфилд. — В клетке в зоопарке! Ты пытался через прутья пролезть к другой обезьяне.

— Подумать только! — зевнув, ответил Митч. — А я и не знал, что кто-то подглядывал.

— Да я тебя просто проверяю, — слегка обидевшись, пояснил Лорд. — Я всегда подкидываю людям такой тестик. Пусть поволнуются, пусть подумают, что я вспомнил, кто они такие, и не пытаются подстроить мне какие-нибудь пакости.

— Ловко, ничего не скажешь! — кивнул Митч. — Ну, тогда, выходит, ты не видел меня до сегодняшнего вечера?

Лорд признался, что не видел и, черт возьми, благодарен за это судьбе.

— Я всегда проверяю всех и вся, — продолжил он объяснять. — А когда натыкаюсь на такого, как ты или эта рыжеволосая шлюха, тем более. И знаешь, почему я так поступаю?

— Чтобы заставить их поволноваться.

— А ну-ка, заткнись, тогда я тебе скажу! — заорал Лорд. — Вот моя задница, видишь? — Для большей наглядности Уинфилд хлопнул себя по указанному месту. — А вот здесь весь остальной чертов мир. — Он ткнул в пространство указательным пальцем правой руки. — И этот проклятый мир только и ждет шанса, чтобы дать мне хорошего пинка под зад. — Его голос сорвался, он всхлипнул, затем, взяв себя в руки, свирепо уставился пылающим взглядом на свой протянутый палец. — А поэтому что же я делаю? Что делает старина Лорд Уинни, когда весь мир начинает указывать на него пальцем? Хо! Ха! Ну, так я тебе отвечу! Он откусывает этот палец!

Митч сграбастал Уинфилда, отчаянно пытаясь заставить его открыть рот, чтобы вытащить оттуда палец. Борясь, налетая на мебель, они закружились по комнате и чуть было не вывалились из окна. Наконец Лорд открыл рот и расхохотался.

— Господи Иисусе! Как же я тебя надул!

Оказывается, все это время его палец был согнутым. На нем не осталось даже отметин от зубов.

Странно, но Митч был почти благодарен Лорду за эту глупую шутку. Теперь у него исчезли все остатки угрызения совести за то, что нагрел его на тридцать три тысячи долларов. Сейчас ему казалось, он заработал их за все свои муки.

И это чувство еще больше усилилось, когда Уинфилд вдруг вспомнил про Хелен и Алису. Митч предложил ему пойти в свой номер, чтобы они оба успели переодеться, не тратя времени на переходы. Но Лорд никак не поддавался на его уговоры:

— Нет, сэр! Нет, клянусь Богом!

По его мнению, сначала должен был переодеться Митч, затем отправиться с ним и подождать, пока он тоже переоденется.

— Не хочу спускать с тебя глаз, понял? Ты наверняка хочешь смыться со своей рыжей.

— Ладно, будь по-твоему! — сдался Митч. — Можешь еще приложиться к бутылке, пока я буду переодеваться.

— Прекрати командовать мной! — окрысился Лорд. — Кто ты такой, чтобы мне приказывать?

Наконец они выбрались из пентхауса. Пока спускались на лифте, Лорд старался держаться прямо и поэтому выглядел как на сцене актер-любовник.

Митч привел Уинфилда в его номер, там усадил, подкатил к нему передвижной бар на колесиках, а сам устроился напротив. Уинфилд начал поочередно прикладываться ко всем бутылкам, чтобы вновь, как он пояснил, дойти до кондиции. Митча это не волновало. Как можно жалеть того, кто имел все, но так и не сумел ничем воспользоваться? Но все же не мог не задуматься над тем, как странно порой складываются судьбы.

Можно было вполне определенно сказать, что Лорд мерзавец. Это было сушей правдой. Да он и не мог быть никем иным, если иметь в виду его наследственность. И это тоже правда. И все же существовало нечто большее выше перечисленного — какая-то ужасная нота, которую невозможно было уловить в лейтмотиве его жизни.

Почему Лорд стал таким, какой он есть? Почему его предки избрали для себя то, что они избрали? Почему иные люди, имеющие все, что другим и во сне не приснится, пускаются во все тяжкие, сбиваются с истинного пути?

Где ответ на эти вопросы? Они в них же или существуют сами по себе?

Однажды, оказавшись на территории большого университета, Митч решил пройтись по одному из инженерных корпусов. Внутри него на сто ярдов тянулся длинный коридор, на стене которого было высечено число «пи» — 3,14159... Оно заняло всю стену, но и этим не заканчивалось, о чем свидетельствовал знак плюс, стоящий после последней цифры.

Где-то в беспредельных глубинах математики, возможно, и кроется та последняя цифра числа «пи», за которой можно поставить точку, хотя вероятнее всего, что конца ему нет. Но, может, загадка таится не в самом числе, а в том, как оно людям представляется? Вот так же, вероятно, существует и какое-то иное измерение, способное высветить глубочайшие уголки человеческого сознания, включая подоплеку таких вконец испорченных людей, как Лорд Уинни.

Мучительно выжидая, когда наконец Лорд вырубится, Митч решил, что не в его силах понять как не поддающееся никакому подсчету число «пи», так и причину порочности человечества.

Однако не мог не порадоваться, что сам он Митч Корлей, с проблемами Митча Корлея, а не Уинфилд Лорд-младший с его заморочками.

Лорд наконец дозрел. Митч пощупал его пульс, дабы убедиться, что он жив. Уинфилд был всего лишь мертвецки пьян. Затем осмотрел номер — не осталась ли где непотушенная сигарета, накрыл спящего одеялом и вернулся в пентхаус.

Глава 14

Уютно расположившись на диване, Рыжая и Таркелсон потягивали из высоких бокалов напитки и закусывали их печеньем. Митч заметил, что Рыжая уже немного на взводе, поэтому глянул на них с напускной свирепостью.

— Что за денек! — произнес он, проводя рукой по лбу. — А тут, оказывается, вот что происходит, пока я в поте лица катаю игральные кости.

— Это все Тарк, — объявила Рыжая. — Он просто насильно накачивает меня спиртным.

— И в халат, как я предполагаю, это тоже он тебя облачил?

— Да, именно он, — подтвердила Рыжая. — Точно, его рук дело. И не знаю, что случилось бы дальше, не приди ты вовремя.

Таркелсон захихикал и хрюкнул; его брюшко заколыхалось от восторга. Митч уселся, отсчитал три тысячи триста долларов и протянул их менеджеру.

— Десять процентов от тридцати трех тысяч. О'кей, Тарк?

— Мой Бог! Еще бы! — выдохнул тот. — На самом деле это даже много, Митч. Я ничего не сделал, чтобы заслужить такой кусок.

— Ты сделал достаточно. А как, на твой взгляд, его чеки? Они не липовые?

— Смотри сам, — ответил Таркелсон, протягивая Митчу выписанные Лордом чеки.

Все они скорее предназначались для оплаты какой-то отдельной компанией или конкретным лицом, нежели банком, но в целом выглядели вполне легальным обязательством, что при предъявлении будут заменены долларами.

Митч вернул чеки менеджеру и впервые за последние дни позволил себе немного расслабиться. Теперь он мог расплатиться с Эгейтом, и у него еще останется более чем достаточно на насущные нужды. А после этого...

Ну, после этого и будет «после этого». Главное, что сейчас ему было хорошо.

Рыжая принесла Митчу выпивку и выбрала для него несколько печений. Он слегка нахмурился, когда она наполнила свой бокал, но затем ухмыльнулся и даже ей подмигнул. Рыжая все еще чувствовала себя не в своей тарелке из-за того, что вынудила его отвезти ее в банк. Было приятно видеть, что теперь она начинает приходить в себя и уже в состоянии подшучивать.

Она никогда не напивалась, да и сейчас явно рисовалась: Рыжая была слишком честной, чтобы скрыть, что ее мучают угрызения совести.

— Все забыто, любимый? — спросила она, глядя на Митча поверх бокала. — Полностью и окончательно?

Он засмеялся:

— Ну как ты? Уинни задал тебе нелегкую работенку?

— Фу! Так набрался, что мне даже стало его жалко.

— Вот уж нечего его жалеть! — решительно возразил Митч. — Одна женщина как-то раз вот так его пожалела, за что едва не лишилась носа, который он ей почти откусил. Я не шучу. — Митч глянул на Таркелсона. — Ты ведь помнишь, Тарк, бедняжку официантку из галвенстонской пивной?

— Помню, — кивнул менеджер. — Лорды оспаривали этот случай во всех инстанциях вплоть до Верховного суда. Ей не удалось от них добиться даже оплаты счета, выставленного врачом.

Рыжая возразила: пусть даже и так, зато ей Лорд сделал потрясающий комплимент.

— Ты же слышал, Митч. Он сказал, что у меня самый прелестный задок из тех, что ему доводилось видеть.

— Ну, тут он несколько преувеличил, — отозвался тот. — Ты же знаешь, что такое техасцы!

— А как думаешь ты? Ты тоже считаешь, что у меня самый хорошенький задок, или нет?

— Мне не с чем сравнивать. — Митч беспомощно развел руками. — Ты единственная женщина, которую я когда-либо знал.

— М-м-м, — промычала Рыжая. — М-м-м. Придется тебя за это поцеловать, когда мы останемся одни. — Затем, повернувшись к Таркелсону, окинула его испытующим взглядом. — А вот насчет тебя я в сомнении...

— Ты о чем? — недоуменно поинтересовался Тарк. — Так спроси!

— О'кей, но ты должен пообещать, что ответишь как на духу. — Она склонила голову набок. — Обещаешь, толстяк?

— Обещаю, — хихикнул он.

Рыжая встала коленями на диван и что-то прошептала ему на ухо, отчего оно, лицо и шея менеджера стали пунцовыми.

— Ну, — дерзко потребовала Рыжая, — как ты думаешь?

— Уф, я, уф, думаю, что мне лучше уйти, — в отчаянии пролепетал Таркелсон, оттягивая пухлым пальцем галстук. — Я...

Он с трудом поднялся, но Рыжая схватила его за полы пиджака и потянула обратно.

— Ты обещал сказать правду. Если не скажешь, понесешь наказание. И знаешь какое?

Она опять что-то ему нашептала и откинулась назад с торжествующим видом. Толстяк, казалось, вот-вот задохнется.

— Ну как? — настаивала Рыжая. — Или ты сейчас же скажешь правду, или я с тобой кое-что сделаю... Митч! Митч, отпусти меня, будь ты проклят!

Ухватив Рыжую, Митч зажал ее под мышкой. А пока она визжала и брыкалась, ухитрился обменяться рукопожатиями с Таркелсоном.

— Счастливо тебе, друг! Увидимся утром.

— Ох да. Ну ты даешь, Митч! — Менеджер начал бочком пробираться к двери.

— Проверь, как там Лорд. Но никаких телефонных звонков! Ему незачем подниматься сюда на лифте, понял?

— Конечно, конечно! — отчаянно закивал Таркелсон. — Я... позволь мне поскорее отсюда выбраться, Митч.

В ту же секунду, как менеджер вышел, Рыжая наконец вырвалась и, сделав пируэт, застыла в театральной позе.

— Прошу немного музыки, профессор!

— Сейчас? А не поздновато ли, любимая?

— Не спорь! — возмутилась она. — Хочу музыки!

— Ну ладно. Только недолго.

Митч никогда не брал уроков музыки, но у него была великолепная память и, естественно, сверхчувствительные пальцы. Усевшись за пианино, он нажал заглушающую звуки педаль, секунду разглядывал клавиши, затем положил на них руки и очень тихо заиграл мелодию песенки «Это было желе, потому что джем так не трясется».

Рыжая сделала па с резким поворотом, дрыгнула ногой, и слетевшая с нее тапочка взмыла в воздух. Сделав еще один поворот, она дрыгнула другой ногой, и вторая тапочка тоже взлетела вверх.

Митч передвинул руки на басовые клавиши, и пианино гулко отозвалось: том-том. На лице Рыжей появилось выражение экстаза. Откинув голову назад и изогнув спину, она начала срывать с себя халат.

Кружевное белье было следующим, на что ушло не более двух минут.

Митч пробежался пальцами по клавишам, аккорды зазвучали настойчиво и властно. Руки Рыжей легли на застежку лифчика, но, казалось, пальцы упорно сопротивлялись желанию хозяйки. Однако, когда пианино зарыдало, как бы умоляя, Рыжая внезапно сорвала лифчик.

Потом были трусики. Затем...

Затем снимать стало нечего. Рыжая осталась в чем мать родила — зрелая, с великолепным телом, мечта художника, рисующего пастелью.

Несколько секунд они молча взирали друг на друга, после чего Рыжая повернулась и показала Митчу почти незаметный синяк на ягодице.

— Видишь? Это твоя работа. Осталось после того, как ты отшлепал меня по заднице.

— Жизнь не безоблачна, — философски заметил Митч. — Выпадают и дождливые дни.

— И ты не собираешься ничего с этим сделать?

— Ну, я мог бы, — признался Митч, — если бы был уверен, что ты не одна из тех, кто перекрасился под рыжую.

Рыжая ответила, что он и сам видит — она без подмены, на что Митч возразил, это, мол, такая вещь, которую не обнаружишь невооруженным глазом.

— Знавал я одну блондинку, которая выдавала себя за брюнетку. Ее дружок был шахтером, и у него была ярко выраженная аллергия к воде и мылу.

Рыжая сделала огромные глаза.

— Боже милостивый! Да сжалятся надо мною Небеса! Так неужели нет никакого способа удостовериться, что я не подсадная утка?

— Ну есть, конечно, — сжалился Митч. — Этот метод я отрабатывал годами, испытывая при том величайшее наслаждение. Как у тебя со временем?

— Вся ночь в моем распоряжении.

— Выходит, ты свободна, — констатировал Митч. — Но боюсь, одной ночи будет маловато. Как насчет следующих сорока или пятидесяти лет?

Рыжая заверила, что вытерпит эту пытку. Что такое сорок или пятьдесят лет, если речь идет об интересах науки?

Митч встал и величественным жестом указал на спальню: — Тогда милости просим в мою лабораторию, мадам. Тесты начнутся немедленно, и я шутить не намерен.

Глава 15

Уинфилд Лорд-младший зарезервировал номер в отеле на три дня, включая день прибытия, но вопреки этому жил в нем уже шесть дней. И за это время с его стороны не было ни малейшей попытки добраться до Митча. Вполне возможно, учитывая его состояние, он даже и не помнил, что играл с ним. Но это было лишь предположение, а вовсе не уверенность. Принимая во внимание его любовь к разным штукам, он мог просто тянуть время и выжидать подходящий момент, чтобы учинить очередную бучу, которыми славился или, точнее, за которые получил печальную известность. Еще выкинет что-нибудь такое, что привлечет внимание полиции и газетчиков.

Сам Митч, естественно, не мог напомнить ему о своей скромной персоне и предложить сыграть еще раз. Это было слишком рискованно. Тридцать три тысячи слишком большая сумма, чтобы безнаказанно забрать ее у такого скользкого типа. И Таркелсон тоже запросто подставил бы свою шею, продолжая играть дальше роль кассира. В общем, как говорится: знай край и не падай!

Лорд в основном отсиживался в своем номере, потребляя изрядное количество спиртного и очень мало еды, принимая у себя время от времени «девушек по вызову» и в связи с этим — врача. А потому Митчу и Рыжей тоже приходилось безвылазно торчать в пентхаусе. Конечно, Лорд вполне мог о них забыть и даже наверняка забыл, но они не имели права позволить себе нечаянно на него наткнуться.

Подстерегать жертву в засаде — обычная рутинная работа каждого игрока-профи. Иногда гораздо проще как бы случайно встретиться с ней на стороне. Но поскольку Лорд отсиживался в номере, рассчитывать на неожиданную встречу с ним в городе не приходилось. Так что оставалось лишь выжидать в укрытии. Впрочем, по мнению Митча, это не было столь тяжко, как могло бы быть в иных обстоятельствах. Можно ли сетовать на судьбу, сидя в шикарном пентхаусе вместе с прелестной куколкой и имея на руках пухлую пачку зеленых? Рыжая находила все это восхитительным и не позволяла Митчу скучать ни минуты. Сам он тоже не имел бы ничего против этого, если бы мог хоть на минуту заставить себя не думать об Эгейте.

Он нарушил данное ему обещание. Прошло уже больше двух дней, и это становилось опасным. Банкир знал о нем такие вещи, которые, выплыви они наружу, могли обернуться для Митча крупными неприятностями.

Он сильно сомневался в том, что Эгейт удовлетворится чем-либо иным, кроме наличных, однако на третий день после полудня, когда Рыжая принимала душ, позвонил ему. Разговор был кратким.

— Ладно, — оборвал банкир путаные объяснения Митча. — Сейчас ты не можешь выбраться. А когда сможешь?

— Точно сказать трудно, Ли. Надеюсь, удастся завтра, но...

— Тогда забудь про завтра. А как насчет послезавтра?

— Ну, я...

— А послепослезавтра?

— Послушай, Ли... Я просто не могу сказать с полной уверенностью. Но...

— Ясно. Сейчас у тебя горяченькое дельце, и ты хочешь, чтобы я обождал, пока ты не урвешь куш.

— Ах нет, Ли! Все совсем не так...

Эгейт бросил трубку, и Митч больше уже не решился ему позвонить. Впрочем, ничем хорошим это для него не кончилось бы.

Ничего другого, кроме как ждать и тревожиться, не оставалось.

Отъезд Лорда из отеля пришелся на уик-энд. Поэтому только в понедельник Митч смог уведомить Эгейта, что готов отдать ему пятнадцать тысяч.

Тот, узнав его голос по телефону, казалось, остолбенел.

— Но... я думал, что...

— Ну так теперь знай, что ошибся, — заявил Митч, не дожидаясь, пока банкир придет в себя. — Так что, на том же самом месте и в то же самое время, о'кей? У нас будет ленч.

— Ну, хм-м, я не уверен... хм-м...

— Ты хоть сможешь выпить со мной, если не согласен на ленч? Или, если хочешь, могу заскочить в банк и там передать тебе деньги.

— Только не в банке! — всполошился Эгейт. — Лучше уж давай выпьем.

Они встретились в том же самом тихом и шикарном ресторане, где сидели неделей раньше. Митч вручил банкиру конверт, и тот целую секунду тупо взирал на то, что оказалось в его руках. Затем открыл клапан, пробежался пальцами по банкнотам и медленно поднял глаза.

— Ну? — спросил Митч. — Все в порядке?

— Что? — Эгейт захлопал глазами. — Ох да! Да, здесь все полностью. — Он задумчиво постучал конвертом по столу. Затем, брезгливо сжав губы, заявил, что Митч опоздал. — Ты настолько опоздал, что уже никакие оправдания не помогут. И ты не имеешь права меня винить за то, что я предпринял некоторые шаги.

— Только до тех пор, пока не узнаю какие, — пожал плечами Митч.

— У тебя нет на это ни малейшего права, Митч. — Эгейт с раздражением помотал головой. — И тебе, как никому другому, это должно быть известно. Ты нарушил данное мне обещание. Просто лег на дно, наобещав с три короба, и объявился лишь тогда, когда сам выкрутился. А теперь ожидаешь, что и все остальное образуется?

— А что стряслось-то, Ли? — опешил Митч. — Разве не все путем? Если что-то не так, тебе лучше выложить это начистоту и прямо сейчас, пока я перед тобой.

Однако Эгейт продолжал придираться. У него не было иного выхода. Только под такой маской он мог скрыть свое смущение, неуверенность и даже страх за содеянное. Теперь Эгейт хотел обвинить Митча в том, что тот вынудил его пойти на предательство. Но и это не мог выложить без утайки, поскольку нуждался в полученных пятнадцати тысячах. Его пугала сама мысль, что сделает Митч, если узнает страшную правду.

— Ну же, Ли! — подталкивал его между тем Митч. — Разве что-то не в порядке? Разве мы не квиты?

— Сейчас речь не об этом, — гнул свою линию банкир, — ты должен признать, что...

— Хватит бубнить! — перебил его Митч. — Я не могу сидеть здесь весь день, выслушивая твои нападки. Короче, сколько ты хочешь еще за просрочку? Две с половиной, пять? Я думал, пятнадцати тысяч вполне достаточно, но если ты клонишь к этому, то могу и добавить.

— Речь не о сумме, — пробормотал Эгейт. — Разве я сказал хоть слово, что хочу больше денег?

— А по-моему, хочешь именно этого. — Митч настороженно следил за ним. — Если бы не хотел, не нес бы такой околесицы. — И, не спуская глаз с банкира, он сделал глоток вермута.

Эгейт одним махом допил остатки своего двойного шотландского виски и поежился, нервно вертя в руке пустой бокал. О Боже, почему он не подождал? Какого дьявола так поспешил?

Внезапно ему показалось, что он нашел выход. Способ был глупый и на самом деле вел в никуда, но отчаяние вкупе с парами спиртного заставили его ухватиться за него, как утопающий хватается за соломинку, и он счел свою идею просто блестящей. Улыбаясь, банкир сунул конверт с деньгами в карман и протянул руку.

— Пятнадцати хватит за глаза, — сообщил он. — Извини, что устроил тебе выволочку. У меня в банке выдалось трудное утро.

Митч смешался и еще секунду продолжал изучать Эгейта. Но объяснение прозвучало вполне правдоподобно. Утро понедельника — трудное время после уик-энда. А какая еще может быть причина?

— Такое бывает и с лучшими из нас, — согласился Митч. — Значит, между нами все улажено и мы по-прежнему друзья?

— Конечно друзья! А то как же? Просто дай мне знать, Митч, когда будешь нуждаться в моей помощи. Боюсь, не смогу много сделать для тебя в том дельце с Зирсдейлом, но в чем-то другом...

Митч кивнул, не будучи особенно разочарованным. Пакет акций Зирсдейла находился под дальним прицелом, являясь чем-то таким, за что стоило побороться, но ожидать полного успеха не приходилось. Достаточно и того, что он оказался в состоянии рассчитаться с банкиром, у него прямо-таки отлегло от сердца, когда это свершилось.

Появился вышколенный официант и выжидающе поочередно посмотрел на каждого из них. Митч предложил ленч, но Эгейт отрицательно покачал головой.

— Я ограничусь выпивкой. Еще один двойной, пожалуйста, — распорядился он и обратился к Митчу: — Не могу тебя задерживать, мне надо кое-что обмозговать, а для этого побыть одному. Митч извинился и тут же поднялся. Едва он удалился, как официант принес банкиру его заказ, и тот с жадностью отхлебнул внушительный глоток из граненого стакана. Затем со вздохом откинулся на спинку стула в обшитом драпировками отдельном кабинете и по меньшей мере целую секунду представлял себя в мечтах, распаленных парами спиртного, дельцом крупного калибра.

Жена и дети Эгейта не интересовали. Его сослуживцы не вызывали у него ни симпатии, ни уважения, равно как и он у них. По счастливой для себя случайности Ли оказался у своего работодателя под рукой в то время, когда смерть собирала обильную жатву, изрядно выкосив ряды более достойных, взявшихся из-за чувства долга за оружие и отправившихся на войну. Только поэтому он занимал теперь нынешнюю должность. И никто лучше самого Эгейта не знал, насколько не по праву он является помощником вице-президента большого банка. Простое стечение обстоятельств, угодливость, отсутствие воображения и амбиций, усидчивость — вот что помогало ему удерживаться в седле и следовать по проторенной дорожке более тридцати лет.

В банк он пришел сразу после высшей школы, а теперь, в преддверии пятидесятилетия, все больше осознавал свою несостоятельность и все меньше чувствовал себя способным скрывать ее от окружающих. По мере того как время иссушало его, ответственность на работе возрастала. Чем сильнее гремел он костями, сидя на табурете, тем чаще начальство испуганно и недовольно косилось в его сторону. Но было бы в высшей степени неловко, да и непрактично выставить за дверь работника с тридцатилетним стажем, к тому же из высшего эшелона власти. Внешний вид Эгейта находился в постоянном противоречии с его сущностью. За чисто банковской личиной, которую ежедневно видели окружающие, скрывалось настоящее ничтожество. Однако снаружи было столько показного, что вполне логично предполагалось и внутреннее богатство, ну точь-в-точь как у айсберга, у которого на поверхности лишь малая часть огромной массы.

Это-то ошибочное умозаключение и не позволяло начальству разглядеть, что представлял из себя на самом деле человек, который в действительности был, образно говоря, самым уязвимым звеном в их крепкой цепи. Невозможно даже представить, что было бы, если бы вдруг обнаружилось, что подлинный Эгейт вот уже пятнадцать лет якшался с проходимцами.

Но таким был Ли Джексон Эгейт.

Под действием алкогольных паров, игнорируя факты и воспринимая себя едва ли не самым могущественным среди высокопоставленных персон, он мысленно спорил сам с собой, убеждал себя, что добился больших успехов. А разве не так?

У него прекрасный дом, два отличных автомобиля, солидный запас акций и сбережений. Правда, есть небольшие долги, наделанные по опрометчивости, но зачем тревожиться о подобных пустяках? Что значат долги для человека, который может под свои обязательства добыть средства вдвое их превышающие?

Дом Эгейта был записан на жену — будь она проклята! — как и весь его черный нал. Но то, что, уступая ее домогательствам, он пошел на это, ни в коем случае не меняло закона Техаса, который гласит: замужняя женщина не может владеть собственностью и ее доходы находятся под легальным контролем мужа. Так что он волен был поступать со всем тем, что, как она предполагала, находилось в полном ее распоряжении — ах чтоб ее! — по своему усмотрению. А посему надо срочно поделить пополам с Митчем сто пятьдесят тысяч долларов, чтобы впоследствии его жена сама убедилась, какой у нее ловкий муж...

Ну, было время, когда они с ней жили душа в душу. В самом начале их отношения действительно были очень хорошими. И так продолжалось до тех пор, пока не нагрянули его родители, не имеющие источников для существования, чтобы жить вместе с ними. И очень быстро все хорошее стало плохим. Жена их возненавидела и его тоже за то, что он оказался слишком сентиментальным и не позволил им умереть с голоду. Они были благожелательными, хотели как лучше — а какие родители не хотят добра? — но оказались жалкими профанами. В своем желании быть для всех приятными и стать для всех хорошей компанией, его родители снабдили невестку средствами отмщения ему на всю оставшуюся жизнь.

«Па, — как-то сказала мать, — ты помнишь, как однажды наткнулся на Ли, когда он тайком развлекался сам с собой?» — «Ма, — не отставал от нее отец, — а ты не забыла, как Ли отправили из школы домой, потому что у него в штанах оказались вши? Кто-то сказал ему, что если долго сидеть в гнезде курицы, то можно научиться откладывать яйца».

Или еще: «Иисусе, наш Ли — это просто смех, да и только! Как-то уснул в церкви да еще с широко разинутым ртом, и ему в глотку залетела здоровенная муха. Пришлось молотить его по горбу молитвенником, чтобы он смог ее выплюнуть».

И так далее и тому подобное, все в таком же духе. Пока Ли выслушивал все это, пытаясь изобразить жалкую улыбку, поскольку был не в силах одернуть родителей, глаза его жены наполнялись злорадством. И позже, когда его обуревала страсть, или охватывала нежность, или ему хотелось понимания, жена с презрительным смешком предлагала ему развлечься с самим собой, называя тупицей, извращенцем, неуклюжим недотепой и пентюхом, — словом, всеми теми нелестными эпитетами, которые почерпнула из анекдотических случаев, рассказанных его отцом с матерью по простоте душевной.

Естественно, такое отношение жены не могло не передаться детям. В результате Эгейт не мог ни одернуть их, ни высказать им своих пожеланий, не рискуя быть осмеянным. Он давно оставил всякие попытки повлиять на них, и еще больше утекло воды с той поры, когда последний раз позволил себе прикоснуться к жене, если не считать того, что иногда чмокал ее в щеку. Конечно, жена возненавидела его за такое отношение, а дети презирали за то, что он легко отказался от главенствующей роли в семье. Возможно, по большому счету они были правы и вина за все это лежала только на нем самом.

В американской семье вообще так сложилось, что мужчина, подобно буйволу, должен всегда держаться в стороне, за исключением тех случаев, когда он обязан защитить семью или повлиять на поведение жены, детей. На стороне будь ты хоть нейрохирургом, но дома тебе не дадут заточить даже карандаша. Будь ты хоть шеф-поваром шикарного ресторана, вскипятить воду — не твоя забота.

Возможно, в этой приниженной роли мужчины и кроются причины все возрастающих случаев импотенции, невменяемости, алкоголизма, гомосексуализма, самоубийств, разводов, абортов, убийств, цензуры и появления недоучек с дипломами. И все же мужчина пытается выглядеть молодцом на фоне любимых домочадцев, которые хотят от него только денег и готовы сожрать с потрохами. Он превращает в дом свой офис, и источником его гордости становится работа. Неотрывно предаваясь любимому делу, мужчина постепенно утверждает свою значимость и со временем обретает такую моральную силу, что даже его дети начинают это замечать и уже воздерживаются ругать при посторонних, а милая женушка сама предлагает то, что прежде предоставляла только после многократных просьб и заверений, что она премиленькая и хорошенькая.

К несчастью для Ли Эгейта и его семьи, у него не было работы. Именно работы в точном смысле понимания этого слова. Создание, которое выглядит как утка, крякает, как утка, и ведет себя подобно утке, может без риска и выдавать себя за утку. Но Эгейт, походивший внешне по всем признакам на высокопоставленного банковского служащего, на самом деле был лишь слепком с него — одной видимостью, не более. Находясь на работе, он постоянно испытывал страх, а не чувство удовлетворения. Уверенные манеры, резкость в обращении были всего лишь агрессивным камуфляжем для вечного страха, вызванного все возрастающим сознанием своей неполноценности.

А поэтому...

Поэтому он просто не появится сегодня на работе после полудня, будь они все прокляты! Пусть побегают! Верно?

Еще как верно!

Он же работник с тридцатилетним стажем, разве не так? Функционер-исполнитель. Помощник вице-президента. Хи-хи-хи, хе-хе-хе, ха-ха-ха!

Эгейт внезапно выпрямился на стуле и придал лицу суровое выражение — губы сложились в тонкую линию, глаза засверкали за стеклами очков. Он огляделся, но, похоже, никто особенно не наблюдал за ним, или же все поспешно отвели глаза (он имел в виду общий зал, который просматривался через открытую дверь отдельного кабинета). Ну что ж, смотрите, если хотите! Перед вами большая шишка. Капитан коммерции. Иногда и великому человеку надо немного расслабиться, выпустить пар.

Официант принес ему четвертую выпивку и поставил перед ним нарочито медленно. Эгейт обдал его холодным пристальным взглядом, и тогда тот спросил, не желает ли гость взглянуть на меню.

Эгейт ответил, что не желает. А вот что желает — так это поговорить по телефону, притом немедленно.

— Прямо сейчас, понимаете! Какой это к черту сервис, если под рукой нет телефона?!

Его глаза засветились триумфом, когда официант поспешно выскочил из кабинета. Эгейт сделал два основательных глотка из бокала. В настороженной тишине дождался, когда подключат телефонный аппарат к гнезду в кабинете.

За многие годы работы в банке у него было немало контактов с самыми видными и влиятельными людьми Хьюстона, в том числе и с Зирсдейлом. В таких случаях Эгейт по большей части оказывался в роли мальчика на побегушках, но сейчас, проникнувшись сознанием собственной важности, забыл об этом. Под воздействием паров спиртного он возомнил себя на равных с этими людьми. Они были «своими ребятами», он для них — «свой в доску парень», а раз так, то почему бы Джеку Зирсдейлу не уступить славному малому Ли Эгейту пай акций за две пятых их рыночной цены?

Почему бы и нет? Верно? Be...

Нет, не верно. Во всяком случае, не сейчас. Возможно, позже. Но Джеку Зирсдейлу все равно надо позвонить, а то как же? Просто необходимо звякнуть по поводу старины Митча Корлея. Эгейт снова выпрямился. Важность того, что он собирался сделать, произвела впечатление даже на его затуманенные мозги, потребовав от их владельца собраться с мыслями, насколько он был в состоянии это сделать. И, подключившись к внешней линии, Эгейт набрал номер.

Ему ответил секретарь, соединив затем с исполнительным секретарем, который в свою очередь связал его с секретарем помощника. Наконец, после целых десяти минут предварительных переговоров, ответил сам Зирсдейл.

К этому времени мозги Эгейта вновь успели затуманиться, и он чуть ли не заржал в телефонную трубку. К счастью, поперхнулся, а поэтому промямлил, запинаясь:

— З'ните меня, мистер Зирсдейл!

На другом конце провода секунду помолчали, затем Зирсдейл с хрипловато-музыкальными нотками в голосе произнес:

— Извиняю! Кто это?

— Я тот малый, кт'рый — ик — звонил вам на той неделе, — выдавил из себя банкир. — Ну о Митче Корлее, п'мните? Ну, звонил вам на п-п-ослой неделе насчет... ну о Митче — ик — Корлее. Я тот...

— Пожалуйста, не могли бы вы говорить чуть громче? — попросил нефтяной магнат. — Нас, по-видимому, плохо соединили.

— Г'омче, п'жалста. — Эгейт заорал в трубку. — С'зал... я тот малый, что на той н'деле з-звонил вам о Мише... Митче...

— Громче, пожалуйста. И немного помедленней!

— Я сказал, — громко выдохнул Эгейт, изо всех сил стараясь говорить внятно, — что я тот самый малый, который звонил вам на прошлой неделе о Митче Корлее. Ну, вспомнили?

— М-м-м, похоже, вспомнил, — пробормотал Зирсдейл. — У вас что, появилась о нем дополнительная информация?

Эгейт решительно покачал головой. Затем рассмеялся над самим собой, когда до него дошло, что по телефону его не видят.

— Ну ты и подшутила надо мной, — обратился он к телефонной трубке и затем в деталях объяснил собеседнику, чем был вызван его смех.

Зирсдейл из вежливости тоже засмеялся.

— Я немного ограничен во времени, — сказал он. — Возможно, вам лучше все-таки объяснить причину вашего звонка.

— Чего? Ох да. Да, конечно! — промямлил Эгейт. — П'осто хотел сказать, что кругом ошибался насчет Митча. Навел тут справки сам, ну... и нашел, что сделал страшную ошибку. Не решался — ик — позвонить вам, но потом подумал, что мужчина должен уметь признаваться в этом.

— Понимаю, — задумчиво проговорил Зирсдейл. — И теперь вижу.

— Ну я про то, — продолжил Эгейт, — что все неверно от начала до конца. Основано на сомнительной информации. Я сам ее проверил и...

— Возможно. Пока только возможно, — рассудительно согласился нефтяной магнат. — Но я склонен думать, что вы говорите мне неправду. Я могу судить по голосам, и ваш мне кажется неискренним.

— Вот как? — Эгейт полыхнул взглядом на микрофон. — А сейчас слушайте сюда, приятель...

— Заткнитесь! — резко оборвал его Зирсдейл.

— Хм? Что вы сказали?..

— Заткнитесь! — повторил нефтяной магнат. — И еще: прекратите пить. Вы не владеете собой, а когда протрезвеете, поймете, какого огромного дурака сваляли.

Во рту Эгейта внезапно пересохло. Губы шевелились в тщетной попытке заговорить.

— Я не верю ни одному вашему слову, — продолжал между тем Зирсдейл, — а поэтому постараюсь выяснить всю правду о Корлее сам. Только прошу вас не говорить ему об этом. И ни малейшей попытки предостеречь его! Если ослушаетесь, я сделаю вас самым несчастным человеком в Техасе, обещаю вам это, мистер Л.Дж. Эгейт!

Упоминание его имени подействовало на Эгейта как слабительное. Он сразу же протрезвел и испугался так, как еще ни разу не пугался в своей наполненной страхом жизни.

— Ч-что? — прокаркал он. — Что вы собираетесь сделать?

— "Сделать"? — почти промурлыкал Зирсдейл. — Да ничего, просто приглашу мистера Корлея отобедать со мной. — И он бросил трубку.

Эгейт тоже положил свою, взглянул на выпивку, потянулся было за ней, но тут же отдернул руку, словно дотронувшись до пламени.

«Мне лучше вернуться в банк, — подумал он. — Нет, лучше пойти домой. Нет, лучше пойти к...»

Подошел официант, все еще напуганный тем, как Эгейт разговаривал с ним в последний раз. Банкир выпрямился, пригладил жиденькие волосы, нахмурился, чтобы произвести впечатление, открыл рот, собираясь заговорить, и тут его стошнило так, что едва не вывернуло наизнанку.

Глава 16

День выдался жарким и влажным; мало того что зной донимал, еще и дышать было трудно. Казалось, можно заживо свариться в собственном поту, настолько он был горячим и обильным. И все же это не такой уж необычный день, как его пытались представить общественные организации горожан. Эти организации готовы были признать, что погода в Хьюстоне временами оставляет желать лучшего. Но тут же спешили сделать оговорку — не без доли правды, — мол, каким бы неприятным ни был день, ночи всегда восхитительно прохладны. Для того, кто не привык к здешнему климату, так называемая «восхитительная прохлада» здорово смахивала на холод. И пока Митч пропускал по маленькой перед обедом с Зирсдейлом, он испытывал благодарность за то, что в камине, сложенном из грубых камней, чтобы походить на очаг, ярко горел небольшой огонь.

Камин находился в кухне дома Зирсдейла. Хозяин в нарукавниках и в переднике, как у мясника, провел его сюда сразу, как он приехал. И теперь они восседали за огромным деревянным столом, наподобие тех прочных рабочих столов, которые можно увидеть на кухнях ресторанов, и потягивали из оловянных кружек великолепный эль.

Нефтяной магнат вздохнул с явным удовлетворением, вытер пену с губ и окинул взглядом огромное помещение из деревянных балок.

— Думаю, так бы и жил здесь, если бы решился перенести сюда кровать, — признался он. — Тут ощущается нечто такое, что дает мне возможность расслабиться и пребывать в мире с самим собой.

— Да, кухня великолепная! — улыбнулся Митч. — Такую мне не приходилось видеть даже в самых больших отелях.

— И никогда не увидите! — заверил Зирсдейл, кивая на плиту, которая тянулась почти по всей длине помещения. — Тут могут работать три повара одновременно. Если надо, за день здесь можно приготовить не менее пяти тысяч блюд.

— Готов поверить в такое. Вероятно, вы устраиваете приемы у себя дома?

— Практически нет. — Зирсдейл отрицательно покачал головой. — Так уж вышло, что я люблю большие, хорошо оборудованные кухни. Мне нравится здесь находиться и любоваться окружающей обстановкой. Я не женат, поэтому все приемы устраиваю в клубе. Но, думаю, желание иметь шикарную кухню уходит корнями в мое далекое детство. А как насчет вас, Корлей? Какой дом был у вас, когда вы были мальчишкой?

Митч ответил, что дома в общепринятом смысле этого слова у него не было.

— Мы постоянно жили в отелях. Отец торговал не поймешь чем, а моя мать работала вместе с ним.

— Должно быть, они на что-то рассчитывали, раз занимались этим постоянно?

— Боюсь, лишь на чистую удачу, — ответил Митч. — Многого я не знаю, так как в то время был еще ребенком. Но мне известно, что они делали деньги на вещах, которые трудно было назвать стоящими. Дело это было нелегкое.

Зирсдейл налил ему еще эля, заметив, что их судьбы в чем-то схожи.

— Мы содержали столовую для бурильщиков скважин. Вернее, моя мать и я, отец обычно подрабатывал по мелочам на буровой. Бурение не прекращается ни на минуту все двадцать четыре часа в сутки, а это означает, что и кормить людей надо круглосуточно. Не думаю, что нам с матерью удавалось урвать для сна больше двух часов кряду. — Он покачал головой и вновь обвел взглядом экстравагантное кухонное оборудование. — Мы готовили на четырехконфорочной плите, которая топилась нефтью, и спали там же, где стряпали. Мы... ну да ладно, хватит! Нет ничего интересного в такой прозе, как работа до упаду.

— Напротив, очень даже интересно, — возразил Митч. — Я бы не прочь послушать и дальше.

— Ну, — Зирсдейл пожал плечами — тогда буду, по возможности, краток...

Владелец буровой на арендованном у них участке, продолжал он, здорово им задолжал. Настолько здорово, что к тому времени, когда скважину пробурили и наконец забил нефтяной фонтан, они уже владели большей частью его собственности. Занимая деньги у друзей, владелец буровой попытался откупиться, выплатить часть долга наличными. Когда же они отказались, пошел на обман — тайком от них вступил в сговор с компанией, владеющей нефтепроводом.

Компания заключила контракт на перекачку нефти, на что имела право и в чем была кровно заинтересована. Но выплаты по контракту могли быть сделаны лишь тогда, когда нефть начнет поступать, иными словами, когда нефтепровод будет подключен к скважине. Однако вскоре стало ясно, что это время никогда не наступит, пока Зирсдейлы владеют своей частью оборудования. Отсрочки следовали одна за другой. Тактика проволочек — обычное дело, когда нужно потянуть время. Но необходимы деньги, чтобы доказать это через суд.

— Мой отец был за то, чтобы пойти на попятный и договориться, боюсь, он вообще не был сильным человеком. — В голосе Зирсдейла послышалась презрительная нотка. — Но моя мать и я, мы придерживались иного мнения. Раз отец не может управиться, то мы должны все взять в свои руки. Должны, понимаете, Корлей? Можно было причинить огромный ущерб, и закон при этом оказался бы бессилен предпринять что-либо против тех, кто нанес этот вред. Вот почему мы и должны были оказаться теми самыми людьми... Мне было четырнадцать, но полученный тогда урок я никогда не забуду — сильные люди ничем и никому в этом мире не обязаны. Как понимаете, именно это и делает их сильными. Они вправе убрать любого, кто встанет на их пути...

— М-мда. Весьма интересно, — промолвил Митч. — Но что же все-таки сделали вы и ваша мать?

— Ну... — Зирсдейл ухмыльнулся. — Никто не сможет доказать, что мы вообще хоть что-то сделали, Корлей. Даже и не предполагают, что такое может статься. Сочли это несчастным случаем, хотя последствия инцидента были ошеломляющими. Выгляните из окна, какая земля вокруг? Одни ранчо. Насколько хватает глаз, повсюду видны необозримые пастбища со стадами скота. Когда разразился пожар, естественно, мы с матерью находились уже далеко...

— Пожар? — Митч уставился на собеседника во все глаза. — Хотите сказать, что вы...

— Да, пожар. Из-за утечки вокруг скважины. Этого не произошло бы, если бы трубопровод подсоединили к скважине должным образом, а посему компанию признали виновной в нанесенном ущербе. Десять миллионов долларов плюс еще сто тысяч за ликвидацию пожара. Помимо этого, нам выплатили стоимость каждого барреля сгоревшей нефти. — Зирсдейл опять мрачно ухмыльнулся. — А после этого уже не было никаких проволочек, никаких неприятностей. Ни от них, ни вообще от кого бы то ни было.

Он заставил Митча пойти с ним в огромный холодильник, в который нужно было входить как в комнату, чтобы помочь ему выбрать бифштексы к обеду. Зирсдейл приготовил их со знанием дела. К счастью, Митч был голоден. Иначе он не мог бы отделаться от картины, которую в его воображении нарисовал их запах: выжженные дотла пастбища, усеянные, насколько мог видеть глаз, обуглившимися телами сгоревших заживо животных.

После обеда Зирсдейл вымыл и вытер тарелки, вежливо, но твердо отклонив предложение Митча помочь.

— Я старый дока по этой части, Корлей, можно сказать, профи, и в некотором роде даже люблю эту работу. Господь знает, что у меня не было бы недостатка в квалифицированной прислуге, если бы мне не хотелось это сделать самому.

Митч высказал предположение, что слуги появятся позже, но Зирсдейл пояснил, что их вообще не будет.

— Они нуждаются в личном времени не меньше меня. Кроме того, большинство из них служат здесь уже давно — со времен, когда я еще жил с матерью. Я не хочу, чтобы они задерживались на работе.

Он снял передник, вытер о него руки и покачал головой на замечание Митча, что хозяин уж очень великодушно обращается со слугами.

— Нет, боюсь, что нет, Корлей. Человек не может быть великодушным при наличии у него полмиллиарда долларов — во столько оценивается моя сеть, раскинутая по всему миру. Он утрачивает способность восторгаться тем, что делает. Нет никакой жертвы в том, чтобы отдать миллион, или особой заслуги, когда приобретаешь еще один. Сейчас я изо всех сил стараюсь быть хорошим и полагаю, что по большей части мне это удается. Но вы встретите множество людей, которые ни за что с этим не согласятся. Такие, как, — тут он с отвращением поморщился, — наш с вами общий знакомый Бордвелл.

Воспоминание об этом преждевременно поседевшем мужчине с его легким смехом и симпатией к нему окружающих, заставило Митча ощутить неловкость.

— Никак не могу заставить себя не огорчаться из-за него, — признался он. — Почти жалею о случившемся. Надо бы мне было промолчать, раскусив его хитрости.

— И я тоже огорчен, — мрачно заметил Зирсдейл. — Он лишился прекрасной карьеры. Да и семью обрек на жалкое существование. Но Бордвелл сделал это сам, не вы и не я. Однако нельзя игнорировать порок и уж тем более вознаграждать за него.

— Он же имел у вас хороший послужной список, не так ли?

Был с вами много лет.

— Я держал Джонни на хорошем счету, — согласился нефтяной магнат. — И всегда воздавал ему по заслугам, поэтому был обязан наказать за мошенничество. Или вы не согласны со мной?

Митч смешался, глядя на толстогубое лицо с холодными цепкими глазами, но в данный момент вполне искренними. Затем, не выдержав, отвернулся.

— Мне сдается, на вас лежит весьма неприятная ответственность, — проговорил он. — Приходится как бы быть Богом.

— Да! — радостно воскликнул магнат. — Вот именно те слова! Быть как бы Богом!

Его глаза еще целую секунду не отрывались от Митча, а тот с большим трудом заставил себя не рассмеяться, вовремя подумав, что нефтяной туз только этого и ждет, чтобы со всей силы заехать ему по печени. Нельзя забывать про тот небольшой штрих — пожар на скважине!

Внезапно Зирсдейл ухмыльнулся и сказал, что нынешним вечером им вряд ли придется заниматься решением глобальных проблем, не так ли?

— А как насчет пая акций? — поинтересовался он. — Полагаю, вы все-таки не откажетесь выкупить их по дешевке?

— В данный момент я смотрю на это несколько иначе. — Митч с сожалением покачал головой. — Пока еще я не представляю себе полную картину, но вроде бы вот-вот буду втянут в долговременную программу, сулящую в обозримом будущем хорошие прибыли. Поэтому сейчас не могу вот так просто высвободить средства.

— Понимаю. Мне кажется, я знаю, что вы имеете в виду, — небрежно отозвался хозяин дома. — А как насчет того, чтобы малость развлечься? — И он сделал жест, имитирующий метание костей.

— Как пожелаете, — улыбнулся Митч.

Они прошли в гостиную, и нефтяной магнат достал из длинного бара, похожего на те, что встречаются в салунах, бренди. Потом Зирсдейл отправился, как он выразился, «за амуницией», а Митч в это время не спеша подошел к столу для игры в кости, отвечающему всем требованиям, крытому зеленым сукном. Потолок над ним оказался зеркальным, что немало озадачило профессионального игрока. Митч терялся в догадках, зачем тут зеркало? Он подобрал кости с зеленого фетра и сделал несколько пробных бросков.

Вернулся Зирсдейл, похлопывая одна о другую двумя пачками купюр. Та, что состояла из стодолларовых банкнотов, была перевязана банковской лентой.

— Набиваете руку? — грубовато засмеялся он. — Что ж, посмотрим, кто кого? Не хотите ли размяться?

Они оба бросили по одной кости. У Митча выпала шестерка, у Зирсдейла тоже.

Следующий раз, не желая выглядеть уж слишком хорошим игроком, Митч выбросил пятерку. Зирсдейл — снова шестерку. Затем он подобрал обе кости и потряс ими.

— Называйте ставку, Корлей. Бакс или пара баксов?

— Пара — то, что надо, — ответил Митч и бросил на стол двести долларов.

— Две из этой, — отозвался Зирсдейл и, положив пачку сотенных, метнул кости.

Выпал «змеиный глаз». Он проиграл ставку, но право метнуть кости за ним осталось.

— Иду на четыре, — сообщил Зирсдейл и выбросил кости.

На этот раз выпала твердая семерка.

Вновь подобрав прозрачные кубики, он глянул на Митча.

— На все восемь или на часть, Корлей?

— На восемь, — кивнул тот и выложил деньги.

Следующие два броска магната дали ему шестерку и семерку. Добродушно хохотнув, он похлопал ладонью по пачке сотенных.

— Шестнадцать моих, дорогой друг. Хотите катануть?

— А то как же! — отозвался Митч. — Ставлю на все.

Он все еще старался не выглядеть слишком уж хорошим игроком, поэтому бросил на «очко». «Очко» на костях — это десять, но у него выпала семерка.

Секунду Митч никак не мог поверить своим глазам. Как, черт возьми, такое могло случиться? Ему пришла на ум одна-единственная причина, но в сознании она не укладывалась.

Деньги к деньгам — так в большинстве случаев и происходит с богатыми, даже без особых усилий с их стороны. Богатым всегда везет. Удача, приведшая к успеху в самом начале карьеры, не покидает их и впоследствии. Возможно, этому феномену есть какое-то иное объяснение, но пока еще его никто не дал.

Митч не исключал возможности, что просто свалял дурака. Такое случалось с ним и прежде — своего рода знак, что пора, пока не поздно, остановиться. Но при этом он всегда как бы чувствовал, что теряет контроль: происходило нечто вроде короткого замыкания между нервными окончаниями пальцев и клетками головного мозга. Однако на этот раз Митч не ощутил ничего подобного.

Тогда он назвал десятку, уверенный, что так и выкинет. Но вместо нее выскочил «дьявол».

И все же, пока у него была возможность покрыть деньги Зирсдейла, шанс выиграть оставался. Поэтому, несмотря на беспокойство, идущее от суеверия игрока, что никакое мастерство не может превзойти удачу, он согласился вновь удвоить ставку.

— Рискнем, — заявил Митч, выкладывая деньги на зеленое сукно. — Тридцать две сотни — приятное круглое число.

— Идет! — провозгласил Зирсдейл. — Теперь моя очередь. — И пошло-поехало.

Выпали: шестерка с пятеркой, шестерка с единичкой, пять с двойкой, четверка с тройкой, восьмерка, еще восьмерка, затем одиннадцать...

Глянув в бумажник; Митч лукаво ухмыльнулся, так, словно только что выбросил пустой спичечный коробок, а не выложил все до последнего цента, и приятным голосом произнес:

— Полагаю, игре пришел конец. В следующий раз я пожалую к вам более подготовленным.

— Вовсе не обязательно играть на наличные, — возразил Зирсдейл. — Можете выписать чек или дать расписку, как вам удобнее.

— Нет, это нечестно по отношению к вам. — Митч отрицательно покачал головой. — Не по-мужски ставить бумагу против наличных.

— Ну, тогда займите у меня! Прямо сейчас, — весело предложил Зирсдейл. — Уж больно захватывающей стала игра.

Митч возразил, но не столь активно, как против чеков. Наконец, уступив настояниям нефтяного магната, согласился взять взаймы десять тысяч долларов. А вместе с деньгами к нему вернулась и уверенность.

Митч твердо верил, как и любой другой игрок, что вместе с деньгами Зирсдейл отдал ему и свою удачу. Ведь теперь он будет ставить против своих же собственных денег, и госпожа фортуна не преминет его за это наказать.

Как только Митч начал встряхивать кости, где-то наверху раздался странный лязг. Он вздрогнул, удивляясь, что это может быть за шум в столь основательно построенном доме, а Зирсдейл посмотрел вверх с мрачной досадой на лице. Затем пробормотал, что если их помощнику-черту неймется, то пусть лучше спустится к ним.

— Итак, иду на тридцать две сотни, — провозгласил он. — Вы как?

— Отвечаю на все, — кивнул Митч.

Магнат метнул. Кости ударились друг о друга, завертелись и, как бы в насмешку над ним, показали тройку. Зирсдейл передал кости партнеру, и тот начал основательно готовиться.

Он был уверен в себе, но очень осторожен. Полагающийся ему примерно раз в году промах уже случился, и магия вновь была с ним. Но Митч не хотел рисковать. Он мог контролировать кости, когда они были у него в руках, но нельзя же их держать до бесконечности!

Первым делом он понизил ставку до пяти сотен долларов — а что, разве они играют не потехи ради? И, подстраховавшись таким образом на случай неудачи, дважды выиграл по тридцать пять сотен. Затем, намеренно выкинув «крапе», передал кости Зирсдейлу.

Нефтяной магнат заказал «очко» и пролетел.

Митч снова принялся за работу, позволив себе всего лишь два «пасса», прежде чем заказал «очко» и, наконец, сделал «неудачный» бросок после того, как выиграл еще тридцать пять сотен долларов. При этом он не забывал делать вид, говорящий, что есть, мол, вещи и посложнее столь нехитрой игры.

Это была утомительная работа, но она стоила того. Через полтора часа после того, как Митч оказался по уши в болоте, он вознесся на самую вершину — вернул заем, все свои кровные и вместе с ними заполучил восемнадцать тысяч Зирсдейла. Но на этом дал костям уплыть. Зирсдейл зевнул, из вежливости прикрыв рот, и оставил кости на сукне.

— Я немного устал, а вы? Что скажете насчет того, чтобы выпить?

— Может, мне лучше уже пойти? — предположил Митч. — Конечно, только в том случае, если вы не хотите продолжать игру. Мне не очень удобно уходить победителем.

Зирсдейл возразил: разве не будет следующей ночи?

— Мы с вами еще увидимся, Корлей. Можете не сомневаться. А сейчас, если вы уверены, что не хотите выпить...

Он проводил гостя до двери. Они пожали друг другу руки, пожелали доброй ночи, затем Зирсдейл не спеша закрыл дверь. После этого он поднялся по лестнице — его квадратное, грузное тело двигалось с кошачьей легкостью — и вошел в небольшую комнату.

Она находилась прямо над гостиной. Примерно в самом центре ее часть досок пола была вынута, образуя зияющий провал, через который можно было видеть все, что происходит внизу, благодаря стеклу, которое с другой стороны производило впечатление обычного зеркала. Рядом с «провалом» стояла передвижная кинокамера.

Когда Зирсдейл вошел в комнату, тощий, средних лет негр закрывал крышку на бобине с пленкой. Не скрывая страха, застывшего в его водянистых глазах, он сразу же рассыпался в извинениях".

— Я ужасно огорчен, сэр. Ужасно, ужасно огорчен. Неожиданно поскользнулся и задел ногой штатив...

— Это могло все испортить, — заметил Зирсдейл. — Насторожить его, а меня выставить дураком. Ты, случайно, не принимаешь меня за него, Алберт?

— М-мистер Зирсдейл! — Негр побледнел, насколько это позволял цвет его кожи. — Пожалуйста, сэр, м-мистер Зирсдейл.

— Я никогда не гнул тебя до земли, разве не так, Алберт? — продолжал между тем хозяин дома с хрипловато-музыкальными нотками в голосе. — Всегда обращался с тобой как с белым и даже лучше, чем со многими белыми. Ты жил ничуть не хуже меня. Я плачу тебе тысячу в месяц за то, что ты просто околачиваешься вокруг, делая вид, будто следишь за порядком. Уж не воображаешь ли ты, что и на самом деле заслуживаешь такой кучи денег? Да ты не стоишь и тысячи центов! Я просто даю тебе тысячу, чтобы ты мог учить своих детей в школе. Негр, дрожащий и беспомощный, низко склонил голову.

— Ну ладно, хорошо, — смягчился магнат. — Я не даю моим людям упасть, но и не позволяю им делать мне подножки. Что насчет фильма?

— Да, сэр, да, сэр, вот он. — Негр схватил бобину и робко протянул ее хозяину. — Думаю, вы его накрыли, сэр. Точно не уверен, но, по-моему, это так.

Зирсдейл сказал, что хорошо, если так, потом спросил:

— Как детишки, Алберт? Еще учатся?

— Джек заканчивает, сэр. Ему остается год до окончания юридической школы. А Аманде учиться на преподавателя колледжа еще два года.

— Аманда, — протянул Зирсдейл. — Моя мать оценила бы по достоинству, что девочку назвали в ее честь.

— Да, сэр, а Джек был назван в вашу честь, сэр. Он очень гордится этим, мистер Зирсдейл. Да, сэр, в самом деле гордится.

— Рад это слышать, — кивнул нефтяной магнат. — Мне ненавистна сама мысль, что кто-то с именем как у меня может не иметь гордости. Человек без гордости — это нехорошо. Надеюсь, ты со мной согласен, Алберт? Если нет гордости, то нет и фундамента, на котором можно построить все остальное. Мне такой человек неприятен. Конечно, могу иметь с ним дело, но не более того. Если мужчина не может постоять за себя, предпочитает оплеванный нос разбитому, я не хочу да и не могу его любить. И как долго ты уже лижешь мне задницу, Алберт?

— М-мистер Зирсдейл... мистер З-зирсдейл...

— Двадцать три года, верно? Ну, это достаточно долго. Все, ты уволен!

Глава 17

Шторы в спальне были задернуты, поэтому в помещении все еще царил полумрак. Вновь закрыв глаза, Митч перевернулся на другой бок и рукой поискал Рыжую. Ночь прошла прекрасно. Это была какая-то необыкновенная, удивительная, сумасшедшая ночь. Потом даже во сне его не оставляло чувство удивления и восторга. И сейчас он опять это ощутил, уловив слабый аромат тела Рыжей, вспомнив ее страстное прерывистое дыхание.

— Рыжая, — простонал Митч, тиская руками простыни. — Рыжая, где ты? — Открыв широко глаза, он сел на кровати с отчаянным воплем: — Рыжая!

В ванной послышался звон. Дверь с шумом открылась, Рыжая выбежала в спальню. На ней были туфельки, чулки, узенькие трусики и лифчик. Поскольку она была невысокой, но полнотелой, то считала, что ее трусы и лифчик непременно должны быть узенькими.

Рыжая обвила Митча руками, прижала его голову к своей груди и принялась шепотом успокаивать. Потом спросила, что стряслось. Смущаясь, он объяснил, что увидел плохой сон. Она его опять поцеловала и извинилась за то, что в такой страшный момент не оказалась рядом.

Затем Рыжая попыталась встать, но Митч удержал ее за резинку трусиков.

— Зато сейчас ты здесь, — констатировал он. — Это даже лучше.

— Но... но я... — Она запнулась и изобразила бодрую улыбку. — О'кей, любимый. Только позволь мне натянуть сетку на волосы, будь добр.

— Нет, обожди, — быстро выпалил он. — Ты ведь собиралась этим утром выйти, не так ли?

— Ну, собиралась, но это может и подождать. В конце концов...

Митч перебил ее, твердо заявив, что не станет нарушать ее планов, коли она уже приготовилась к выходу.

— Я просто подразнил тебя, — солгал он. — Ты мчись по своим делам, а я еще посплю.

Она так и сделала, но Митч не уснул. Только лежал с закрытыми глазами, немного обеспокоенный, но в целом довольный своим поступком, думая об их интимной близости и о том, что для него открыла в ней Рыжая.

Она была женщиной и постоянно напоминала ему, порой без особой надобности, что он — мужчина. А любой мужчина, как и любая женщина, нуждается в получении друг от друга того, чего не могут взять больше ниоткуда. Рыжая постигла это уже давно, так как росла в большой семье, ютящейся в лачуге. Бывали времена, когда она злилась на Митча, и тогда ему было лучше держаться от нее подальше. Но во всех других случаях стоило ему лишь попросить или хотя бы намекнуть, как Рыжая охотно и с готовностью давала ему то, чего он хотел.

Мой Бог, а разве может быть иначе? Но что, если она не придерживается такого же мнения?

Может, Рыжая желает его только потому, что никогда не знала другого мужчины? При их постоянных переездах завести любовника довольно сложно. Но если она и не получает такого же удовольствия, как он, то это проблема. На все про все уходит несколько минут, ну, иногда, положим, больше, однако если она не успевает за это время насладиться, значит, просто его не любит.

Кровать неожиданно заскрипела. Митч вздрогнул, повернулся и тут же попал в объятия Рыжей.

— Ах, Митч, дорогой, мой любимый! Как я могла уйти, когда ты нуждаешься во мне?!

— Но, детка... Ты же одета...

— Ну так все сорви! Сорви и приведи меня в ужасный беспорядок! Потом я снова оденусь, приведу себя в божеский вид и... Митч!

...Часом позже после вынужденной задержки Рыжая отправилась за покупками, а точнее, в свой весьма своеобразный рейд. Каждый раз, когда, как и сейчас, у них выпадало свободное время, она совершала такую экскурсию. На это уходил целый день, поскольку сумма, которую Рыжая позволяла себе истратить, не превышала пяти долларов. Все свои приобретения она делала исключительно в самых дешевых магазинах и лавочках.

Это было то, о чем Рыжая мечтала будучи ребенком и, в отличие от всех известных Митчу взрослых, по-видимому, сумела воплотить в жизнь. Осторожно переходя от прилавка к прилавку, она тратила десять центов у одного, пятнадцать у другого и четвертак у третьего. Потом делала паузу, чтобы съесть мороженое на палочке или даже решиться на ленч в такой дешевой забегаловке, при одной мысли о которой у Митча обычно начинались спазмы в желудке. Поглотив с аппетитом ужасную стряпню, например вялый латук с сосисками, вдобавок ко всему поданный девицей с прыщавым лицом и наманикюренными ногтями, Рыжая предпринимала новую атаку на прилавки, подгадывая так, чтобы истратить последние десять центов перед самым закрытием магазинов.

Она очень болезненно воспринимала все, что касалось сделанных ею покупок, которых, по ее словам, была целая куча (обычно через день или два они исчезали неизвестно куда). Однажды Митч подшутил над ней, спросив, не забыла ли их Рыжая в лавке? Она вспыхнула и обозвала его жадным, глупым, старым дураком. Митч поднял ее на руки, как ребенка, и начал укачивать, расхаживая взад-вперед по комнате, стараясь унять рвущиеся из ее груди горькие рыдания. И в его глазах тоже стояли слезы, так как он наконец-то понял причину ее печали. Это было равносильно потере невинности до момента созревания, такое происходит с жителем тихой глубинки, когда его внезапно оглушает ритм огромного индустриального города.

Рыжая была особым случаем, и он — тоже. Но обитательница фермерской лачуги и вечный постоялец отелей были всего лишь крайними в мире, который всех равняет по своим меркам. Митчу даже не надо было особо гадать, какие у нее возникали мысли, когда она узнала из школьной книжки о приключениях Мэри Джейн и ее волшебного пони. Он подозревал, что по-своему они были сродни его собственным при чтении о веселом сговоре между Банни Кроликом и мистером Сторком, когда наверху вовсю скрипели пружины кровати.

Вот почему Рыжая плакала, и он заодно с ней. Нет, не из-за идеализированных мечтаний давно минувших дней, а из-за горьких реалий настоящего. Не из-за утрат, а из-за того, чего никогда не было. Не из-за того, что могло бы быть, а из-за того, что и быть никогда не могло.

Выплакавшись, она фыркнула, выпрямилась и улыбнулась. Затем объявила, что и впредь будет ходить за покупками лишь по самым дешевым магазинам. Надежда умирает последней. И еще оставались признаки того, что мечтам, возможно, суждено сбыться.

Этим утром, впрочем, как и всегда, Рыжая запланировала ранний старт. Поэтому, несмотря на отсрочку по вине Митча, отчалила, когда было всего лишь начало десятого.

А тридцать минут спустя, вымытый, выбритый и одетый, Митч сидел на террасе, читал утреннюю газету и завтракал. Он не мог припомнить, когда еще чувствовал себя таким же довольным собой и настолько уверенным, что мир представлялся ему устрицей, на которую у него есть бесспорные права. Хьюстон оказался для него чертовски подходящим городом. А разве он не говорил так всегда? Отправляясь сюда, Митч знал, что поездка будет удачной, но действительность превзошла все его ожидания. Тридцать три полновесные «штуки» от вонючки Лорда и еще восемнадцать от Зирсдейла! Пятьдесят одна тысяча в кубышке, а месяц еще не кончился.

Конечно, и расходы тоже ужасающие, но...

Неожиданно на террасе появился Таркелсон.

Он не постучал, не позвонил, просто открыл дверь запасным ключом и вошел. Митчу хватило одного взгляда на его лицо, чтобы возблагодарить Бога за то, что Рыжая ушла. Менеджер что-то сжимал в руке, и это могло быть лишь одной вещью.

Митч вскочил и повел его в гостиную. Там насильно усадил на диван и налил ему спиртного.

— Все хорошо, Тарк. (Какое там к черту хорошо!) Давай-ка прими на грудь и успокойся!

Таркелсон жадно схватил стакан с выпивкой. Митч тем временем мягко высвободил из его другой руки неприятный груз.

Чеки. Общей стоимостью на тридцать три тысячи долларов. И на каждом красными чернилами написано: «В платеже отказано».

Он знал, что означают эти слова, но увидеть их воочию — совсем другое дело. Митч внезапно ощутил пустоту, холодок на спине и комок в горле. Он готов был взвыть из-за крушения всех его планов, но вместо этого лишь натянуто рассмеялся и ободряюще подмигнул Таркелсону.

— Вот это да, приятель! И это все, что они тебе завернули?

— "Все"? — ошалел менеджер. — Мой Бог, разве этого недостаточно?

— Я имею в виду его законные издержки. Счет за отель, например? Он и его оплатил чеком, ведь так?

— Ох да, хоть с этим все в порядке. Двенадцать сотен долларов и прочее...

— А ты, конечно, всучил ему квитанцию по всей форме с подробным перечислением всех расходов, — кивнул Митч.

Вот так обстояли дела. Лорды вряд ли окажутся в состоянии доказать, что эти тридцать три тысячи ушли на игру, как и доказать, что у Уинни просто не могло быть таких денег. Но не это главное.

Лорды должны были оплатить чеки. Даже представить было невозможно, что они откажутся это сделать. Но раз отказались...

Таркелсон плеснул в стакан еще виски, сделал такой глоток, что лицо его побагровело, и выругался.

— Проклятье, Митч, нельзя дать этой семейке увильнуть от оплаты! Как ты думаешь, они могут уклониться или не могут?

— Надо еще посмотреть. Если не нам, то уж мне точно. На данный момент все выглядит так, что они уже уклонились.

— Но это же незаконно! У них нет ни малейшего права так поступать.

— Тарк, — Митч сделал жест, изображающий нетерпение, — а как ты можешь поступить? Представить это дело стряпчим отеля? Чтобы они затеяли тяжбу и протащили это дельце по всем судам вместе с нами? Лордам к такому, сам знаешь, не привыкать. У них полным-полно адвокатов, которые будут только рады показать, на что способны.

— Но, Митч, если ты знал, что все так обернется...

Митч огрызнулся — они оба знали, что такое возможно. Вот чего не знали, так это того, что именно так и будет.

— Поэтому остается лишь признать, что наши худшие опасения подтвердились. И не будем дурачить друг друга, утверждая, что это не так, потому что быть такого не может. Это все равно что говорить копу, будто он не может тебя арестовать. Пусть у него и нет такого права, да только он уверен в обратном.

Пораженный Таркелсон уставился на Митча, и тот тут же смягчил голос:

— Ладно, с этим будет все о'кей. Гарантирую, что так оно и будет. Судя по тому, как сейчас обстоят дела, наличка отеля уменьшилась на тридцать три тысячи? Как скоро тебе надо восполнить недостачу?

— Тянуть нельзя! В контору каждый день приходят требования на оплату тарифов и услуг. Конечно, я могу снова представить эти чеки к оплате, включить их в кредитную строку...

Митч перебил его, посоветовав этого не делать. Чеки наверняка снова завернут, такая большая сумма в кредитной строке неизбежно вызовет подозрения и приведет к дознанию.

— Мы продулись в кости, Тарк. Ничего другого не остается, как оплатить проигрыш.

Он вытащил бумажник, отсчитал тридцать три тысячи долларов и невольно скривился, увидев, как мало у него осталось.

Таркелсон выглядел смущенным.

— Митч, я боюсь, что у меня сейчас нет...

— Забудь об этом, — предложил Митч. — Просто перепиши эти чеки на мое имя. — Он не ждал, что Таркелсон вернет ему свои десять процентов от сделки. У него была мать-ипохондричка, старая перечница, которая бухала все деньги сына на пребывание в больницах и на так называемое лечение.

Все еще встревоженный, но уже испытывающий облегчение Таркелсон обменял чеки на наличные.

— Сам дьявол подставил тебе ножку, Митч. Знаю, что для тебя это еще не крах, но ты уверен, что сумеешь получить по чекам?

— А я и не собираюсь.

— Что?!

— Как быстро ты сумеешь достать мне билет на самолет до Далласа? Это-то ты можешь, надеюсь? А мне надо собирать вещички.

Митч избежал дальнейших вопросов благодаря тому, что тут же вышел из комнаты. Через час, оставив Рыжей короткую записку, он был уже в дороге.

Глава 18

Даллас.

Город с большой буквы.

Нью-Йорк юго-запада.

Это то, где вы все найдете, мистер. Все, чего бы вы ни искали, там есть.

Мода? Она приходит сюда прямо из Парижа, да и наша ничем не хуже. Пища? Считайте, что вы просто не жили, если еще не ели в наших ресторанах. Финансы? Да у нас здесь прокручивают такое...

Самые хорошенькие и богато одетые женщины — это Даллас. Самые изощренные и агрессивные бизнесмены — это Даллас.

Хотите купить реактивный самолет за миллион долларов? Пожалуйте по первому проходу и сразу направо, рядом со стендом, где выставлены удилища. Хотите девочку за тысячу на ночь? Тогда прошу сюда, и наслаждайтесь на всю сумму до последнего цента. Хотите запрыгнуть на шлюху за бакс? Да только оглянитесь! Их пруд пруди. Хотите нанять на работу тысячу человек? Ради Бога, готов держать пари, что среди них не окажется ни одного фашиста или коммунистического агитатора. Хотите носить оружие? Ну, сейчас с этим никаких проблем. Хотите кого-нибудь «заказать»? Это можно организовать, сэр. Хотите начать кампанию ненависти и создать группу? Тогда вы здесь желанный гость, приятель.

Только не надо делать ничего предосудительного.

* * *

...Было уже около полудня, когда Митч покинул борт самолета. Он прошел багажный контроль и покатил на лимузине, принадлежащем авиалинии, в деловую часть Далласа. Так как время было не слишком удачное для того, чтобы нанести визит Фрэнку Даунингу, он зашел в гриль-бар, который запомнил в последнее посещение города. Но его самого, как оказалось, там не помнили.

— Прошу прощения, сэр, — бармен лениво протирал стойку бара влажным полотенцем, — но закон Техаса запрещает продажу спиртных напитков.

— И что с того? — засмеялся Митч. — Не иначе как вы тут новый человек. Где Джиггс Макдоналд?

— У нас нет никого с таким именем, сэр. Не хотите ли чашку кофе?

Митч сердито ответил, что не хочет никакого кофе. Он был усталым, встревоженным, изнывал от жары, и ему внезапно чертовски захотелось выпить.

— Сейчас же подайте мне бурбон с водой! — потребовал он. — Что за дьявольщина! Вот уже сколько лет я покупаю здесь выпивку.

— Нет, сэр! Мы такие заказы не обслуживаем.

— Черта с два не обслуживаете! — Митч кивком указал на мужчину, сидящего через несколько табуретов от него. — А он что пьет, если не спиртное?

Мужчина повернулся и посмотрел на него. Митч хорошо разглядел его широкое лицо с очень узким лбом, заканчивающимся прямо над бровями. Мужчина побренчал кубиками льда в своем стакане, затем поднялся, подошел к Митчу и поинтересовался:

— Ты чего хочешь, кофе или неприятностей?

— Думаю, я не прочь глотнуть свежего воздуха, — ответил Митч и поспешно покинул заведение.

Он чувствовал себя как девять дураков, вместе взятых. Всегда глупо переть на рожон, а он чуть было не полез в бутылку из-за пустяка. Митч переживал худшие дни своей карьеры, поэтому ему, как никогда, необходимо быть быстрым, сообразительным, умным и стремительным. Однако он то и дело сам подставляет свою шею под удар, словно напрашиваясь, чтобы ему снесли голову.

Однако инцидент на него плохо подействовал. Митч заставил себя успокоиться и еще раз взглянуть на то, в каком состоянии он находится. В результате отменил визит к Тидди, которую намеревался воззвать довольствоваться в своих требованиях чувством меры. Тидди всегда была глуха к голосу здравого смысла. Только чувство утопающего, хватающегося за соломинку, позволяло ему надеяться, что теперь случится иначе.

Прежде всего надо было решить собственную проблему — раздобыть тридцать три тысячи долларов или что-то около того. Без них у него нет будущего, во всяком случае, такого, частью которого могла бы быть Рыжая. Без этих тысяч он банкрот. «А как может оказаться банкротом человек, у которого в банковском сейфе полным-полно денег?» — вправе спросить Рыжая.

Митч остановил такси. Водитель оглянулся через плечо, когда он назвал адрес.

— Слишком рано, мистер. В это время дня они еще не могут быть открыты.

— Увидим, — возразил Митч.

— А я вам говорю, что закрыты. Почему вы не хотите, чтобы я отвез вас в другое, более подходящее место?

— А почему бы вам, ради всего святого, не отвезти меня туда, куда я хочу? — вскипел Митч. — Или вы это сделаете, или мне придется позвонить Фрэнку Даунингу, сообщить ему ваше имя, номер лицензии и объяснить, что не могу явиться на встречу в назначенное время, потому что...

Такси рвануло с места. И в течение следующих тридцати минут водитель больше не вступал в пререкания со своим пассажиром, которого высадил возле кованых железных ворот, ведущих во владения Даунинга.

Митч вылез из машины и расплатился. Средь бела дня ворота конечно же были открыты, и он отправился по длинной извилистой подъездной дорожке к дому.

Люди поселились здесь, у подножия холмов, еще во времена зарождения города, и каждый отхватил себе участок земли, занимающий теперь целый квартал, построил четырехэтажный особняк, два этажа которого отводились под жилые комнаты.

Даунинг подцепил себе один из этих величественных старых домов уже давно и основательно его переделал, а на границах своих владений воздвиг живописную кирпичную стену под старину.

Парадная дверь была настежь открыта. Внутри, как в улье, все гудело от деловой активности людей, занимающихся уборкой — повсюду сновали мужчины и женщины со швабрами, щетками и пылесосами. Помимо вежливого взгляда или кивка, никто из них не удостоил Митча никаким вниманием, поскольку о нем должен был позаботиться тот, в чьи обязанности это входило.

И с таким человеком он встретился, когда пробирался маленьким боковым коридором к кабинету Даунинга. Тощий, с усталым видом мужчина возник перед ним так неожиданно, будто материализовался из тени.

— Что-нибудь продаете, мист... — Тут мужчина запнулся, и по его глазам стало ясно, что он узнал посетителя. — Что скажешь, Митч?

— Да все, что хочешь, — отозвался тот. Они пожали друг другу руки: Митч правой, мужчина — левой, так как правую он держал в кармане. — Босс у себя, Эйс?

— Это тебе лучше знать, — ответил Эйс. — Он должен был бы сообщить тебе, будет здесь или нет.

— Боюсь, мы заранее не договорились. Я оказался в Далласе по чистой случайности...

— Так-так, — осуждающе пощелкал языком Эйс. — Тогда будь паинькой!

Взяв Митча за локоть, он подвел его к кабинету Даунинга, явно условленным стуком постучал в дверь, обождал секунду, и наконец они оказались внутри.

Делец сидел за письменным столом, как всегда гладко выбритый, прилизанный и тщательно одетый, если не считать закатанных рукавов рубашки. Перед ним лежали горы бухгалтерских книг и бланков, тут же стояла счетная машинка. Даунинг как раз делал на ней какие-то подсчеты, а поэтому даже не поднял глаз, пока не закончил.

Потом, не удивившись появлению гостя и даже не поприветствовав, огорошил его вопросом: как у него обстоят дела с подоходным налогом?

— Хочешь спросить, что мне о нем известно? Ничего! — ответил Митч. — Я обычно нанимаю бухгалтера.

— Я вот тоже нанял троих. Как думаешь, этого достаточно или нет? — Даунинг покачал головой. — В принципе должно хватить, чтобы составить колонку доходов и верно подбить итог.

— Полагаю, этим ребятам надо быть очень осторожными, чтобы не засветить то, что ты не желаешь афишировать...

Даунинг объяснил, что велел им сделать по-другому:

— Я наказал им ни в коем случае ничего не утаивать от правительства, просчитать все, как есть, а потом взять от этого десять процентов. Так надежнее. Порядок, Эйс!

Эйс вышел, на прощанье ободряюще хлопнув Митча по спине.

Митч принял предложение Фрэнка сделать самому себе выпивку по вкусу, а Даунинг налил себе кофе из термоса. Затем, отпив глоток, спросил, как поживает Рыжая.

— Мне нравится эта малышка. Клянусь Господом, я ее люблю. Как же так вышло, что ты не прихватил ее с собой?

— Да я и сам не знал, что окажусь здесь, — объяснил Митч. — Решение пришло спонтанно. Видишь ли...

И он рассказал про чеки. Даунинг слушал с непроницаемым выражением лица, а когда Митч закончил, поинтересовался:

— И ты хочешь, чтобы я собрал по ним деньги для тебя?

— Попал в точку. Или же хочу попросить перевести их на тебя.

— Тогда валяй, попроси. А я с улыбкой отвечу: «Катись ко всем чертям!»

— Ты слишком добр, даже в ущерб самому себе, — вздохнул Митч. — А как насчет тех пятидесяти тысяч, которые ты сумел выколотить у Лордов по чекам в свое время?

— Точнее, шестидесяти тысяч. Именно столько я поимел с процентами, пока выколачивал пятьдесят. — Даунинг пожал плечами. — У меня есть свои подходы, но они не про твою честь.

Митч был разочарован, но не удивлен. Он заявил, что торопится, поскольку должен поспеть на самолет.

— Ночью буду в Биг-Спринге. Таким образом, утром смогу попасть на ранчо.

— Лучше избавь себя от этой изнурительной поездки, — посоветовал делец. — Я могу и здесь открутить тебе башку.

Митч оценил шутку и высказал предположение, что Лорды, конечно, сволочи, но не до такой же степени.

— Давай смотреть правде в лицо, Фрэнк, — сказал он. — Это все же Техас, и сейчас двадцатый век.

— С чего бы мне дурить тебя? — отозвался Даунинг. — Да они просто выдернут твои гланды через твою задницу, Митч. Тебе придется снимать штаны, чтобы почистить зубы.

— Хочешь повеселить меня? — упорствовал Митч. — В любом случае спасибо, Фрэнк. Я...

— Сядь!

— Хотел бы, да некогда...

— Садись! — приказал Даунинг. — У меня есть к тебе вопросы, которые я хочу задать.

Митч неохотно сел, не решаясь ослушаться и ломая голову, что же такое нашло на дельца?

Даунинг раскурил сигарету и посмотрел на него сквозь дым.

— А теперь объясни мне твою линию поведения, а то до меня что-то не доходит. Лорды недвусмысленно дали тебе понять, что платить по чекам не намерены. Так как же ты собираешься заставить их платить? Чего рассчитываешь добиться, явившись в их маленькое королевство?

— Сам не знаю, — признался Митч. — Просто ничего другого не остается.

— Почему?

— Что почему?

— Угу, почему? Ты же игрок. А раз так, то должен уметь просчитывать шаги. Множество раз ты сносил и не такое, а теперь готов на все наплевать, ради весьма сомнительного шанса получить несколько вонючих тысчонок.

— Вонючих? Это тридцать-то три тысячи?!

— Ты знаешь, о чем я толкую, — разозлился Даунинг. — У тебя же большая кубышка. Ты запросто можешь позволить себе проглотить такую пилюлю, как потеря каких-то тридцати тысяч. Так объясни, почему вместо этого ты очертя голову хочешь сунуться в медвежью берлогу?

— Тебе-то что за дело, Фрэнк? — небрежно отозвался Митч. — Вот уж не знал, что моя судьба так тебя волнует.

— Я задал тебе вопрос. Ты сам мне до лампочки. Но мне нравится эта рыженькая, и я знаю, что она от тебя без ума. Полагаю, если что-то случится с тобой, это разобьет ей сердце. Поэтому и хочу знать: с чего это ты вздумал во что бы то ни стало дать свернуть тебе башку?

Митч смешался, выискивая пути для отступления, хотя заведомо знал, что таких у него нет. Наконец тихо признался:

— Я на нулях, Фрэнк. Кубышка пуста.

— Так я и думал! — кивнул Даунинг. — А Рыжая, конечно, не в курсе. Вот почему ты не взял ее с собой. Зная правду, она никогда не позволила бы тебе пойти на такое.

— Если бы она узнала правду, — уточнил Митч, — то убила бы меня.

Даунинг отрицательно покачал головой.

— Не понимаю, как ей это удастся, когда я сам намереваюсь тебя убить? А может, у тебя есть настоящая причина оставить на бобах самую прелестную малышку из всех виденных мною?

— Ах, Фрэнк, ради Бога!..

— Хватит тянуть резину, — окрысился Даунинг. — Выкладывай все как на духу, да поживее, а не то, клянусь Богом, ты просто окажешься не в состоянии это сделать, потому что будешь беседовать с черепахами на дне Тринити. — Его мрачное лицо побелело от гнева.

Митч поспешно заговорил. Он рассказал все, как было и есть, начав со своей женитьбы на Тидди, рождения сына и неожиданного открытия, что его жена шлюха. Не скрыл и того, как встретил Рыжую, искренне веря, что Тидди либо умерла, либо с ним развелась. Поведал и о том, как она возникла вновь и принялась его шантажировать.

— Вот и вся история, Фрэнк! Доложил тебе все, как на исповеди. Теперь ты в курсе, куда ушли все мои деньги.

Даунинг смотрел на него уже не столько сердито, сколько озабоченно.

— Сдается мне, ты кое-что опустил, — произнес он. — Не сказал главного, почему ты позволил этой недоделанной шлюхе остричь тебя чуть ли не наголо?

— Я же объяснил. Чтобы заставить ее успокоиться.

— А что, разве это единственный способ? Не мог придумать ничего лучшего, чем отбирать у женщины, которая тебя любит, и отдавать той, которая ненавидит?

— Ну а что еще? — Митч осекся, заглянув в ледяные глаза Даунинга. — Нет, Фрэнк, я не могу сделать ничего подобного.

— А кто сказал, что должен именно ты? Можно организовать.

— Для меня это одно и то же. Я не играю в такие игры.

— Дьявольщина! Почему? И вовсе незачем кого-то искать, чтобы убить. Хватило бы и того, чтобы над ней хорошенько поработали.

Митч повторил, что он не способен на такое, хотя согласился с тем, что Тидди никогда не успокоится, и если ему удастся выпутаться на сей раз, то это только отложит до поры до времени открытие ужасной правды. Согласился Митч и с тем, что Тидди вполне заслуживает всего, что бы с нею ни произошло. Но...

Конечно, это был бы самый простой выход, легкий и окончательный. Всего лишь несколько слов нужным людям, больше уже никогда не придется ожидать от нее неприятностей. Однако вполне возможно, что потом возникнут неприятности с этими людьми. И еще есть опасность, что решение проблемы таким путем может войти в привычку, а она со временем подменит талант, смекалку и прочие качества, отличающие его пока от тех животных, чьими платными услугами он воспользуется, а там недалеко и до того, чтобы стать на них похожим.

— Ты уж прости, Фрэнк, — промямлил Митч, действительно огорченный. — Уж больно это соблазнительно легко. Может, я олух, но этот путь не для меня.

Даунинг насупился, затем рассмеялся и развел руками, как бы смиряясь с несговорчивостью приятеля.

— Ладно, оставим это! Твои проблемы, тебе виднее, как с ними управиться. Не подкинуть ли деньжат на дорогу?

— Нет. Я еще не совсем пуст.

— Тогда удачи с Лордами! Можешь припугнуть их мною, если хочешь.

— Вот за это спасибо! — ответил Митч. — Чертовски любезно с твоей стороны, Фрэнк!

Они пожали друг другу руки, и Даунинг вновь склонился над своими гроссбухами. Счетная машинка начала гудеть и щелкать, как только Митч, слишком тронутый радушием дельца, чтобы задумываться о подлинной ее причине, вышел за дверь. Между тем, совершенно не подозревая того, эту причину, причем даже две причины, а не одну, он увидел, как только вышел из бокового коридорчика и оказался в главном.

Это оказались молодые люди — черноволосые, с кожей оливкового цвета, ухоженные, стройные, по-ребячески драчливые и веселые. На них были белые льняные пиджаки, тщательно отутюженные темные брюки и черно-белые ботинки. Подлинные имена этих близнецов — единственное, что у них осталось от давно позабытых родителей, — были Фрэнки и Джонни.

Парни начали хихикать и перешептываться, как только завидели Митча. И хотя он изо всех сил старался сделать вид, что не замечает их, дружно набросились на него.

— Митч, душка ты наш! Как поживаешь, детка? Да ты никак и впрямь стал похож на взрослого, красивого мужика!

Оба повисли на нем, пожимая руки, хлопая по спине, пересмеиваясь, от души наслаждаясь его замешательством и растерянностью.

Митч сначала прижал к себе, а затем резко выбросил в стороны локти и таким образом отбросил братьев в стороны.

— И вот что, негодяи, — сердито проговорил он. — Если еще дотронетесь, пеняйте на себя!

— Ну как же так, беби? Мы просто хотели тебя поцеловать.

— Прочь с дороги! — свирепо огрызнулся Митч и ринулся мимо.

Их смешки сопровождали его до конца коридора.

Видимость обманчива, он-то знал, каково этим ребятам приходится на самом деле. Их работа заключалась в том, чтобы отваживать людей, делать так, чтобы они их боялись и ненавидели.

Все, что Митч мог бы о них рассказать, было не в их пользу. Но единственное, чего он не понимал, это как они умудрились дожить до своих лет.

Митч поймал такси и поехал через город в аэропорт. После ленча, отправив телеграмму Рыжей с сообщением о своих планах, сел на самолет, летящий до Биг-Спринга. Оттуда до ранчо Лордов предстояло еще несколько часов езды, но это был ближайший от них город, где можно было взять напрокат машину. Кроме того, в Биг-Спринге у Митча был знакомый, который, вполне возможно, мог ему помочь.

Глава 19

Распечатав пятый десяток лет, Тидди была уже не в состоянии с прежним успехом подвизаться в своем бизнесе. В средствах она не нуждалась — того, что выкачивала, шантажируя Митча, с избытком хватало на расточительную жизнь и привычку сорить деньгами. Более того, ей редко теперь удавалось испытать настоящее плотское наслаждение, поскольку это случалось только в том случае, если покупателями ее прелестей оказывались молодые и симпатичные ребята. К несчастью, молодые и симпатичные мужчины, имея на рынке проституток огромный выбор, неизменно отдавали предпочтение тоже молодым и привлекательным представительницам древнейшей профессии. Увы, Тидди таковой уже не была.

У нее еще сохранялась хорошая фигура, не сногсшибательная, как когда-то, но хорошая. И мордашка пока что неплохо смотрелась. Но сорок лет — это сорок лет, а для молодых так даже вполне древний возраст. Желанной Тидди оставалась только для своих ровесников и, естественно, мужчин более старых. Но точно так же, как ее отвергали молодые, она воротила нос от пожилых, а такими ей казались все, кто не был хотя бы чуточку моложе ее самой. «Старики» всегда ей были противны. Но то, что раньше ею воспринималось с подчеркнутой брезгливостью и пренебрежением, ныне переросло в настоящую фобию — они вызывали у нее чувство гнетущего страха. И Тидди не могла побороть в себе невольную дрожь, когда кто-нибудь из таких «старцев» к ней приближался.

На пороге сорокалетия женщины, как правило, достигают пика в своих сексуальных потребностях, поэтому Тидди все еще нуждалась в мужчинах. Но они должны были быть молодыми. Молодость — вот что она желала от них, а вовсе не денег. Тидди готова была им сама заплатить, только бы они были молодыми и привлекательными.

Такая нужда заставляла ее совершать непривычные поступки. Однажды на улице она подцепила моложавого мужчину с голодным блеском в глазах и привела его к себе домой. Такого никто не мог ожидать! Клиент вдруг начал умолять Тидди встать рядом с ним на колени и вместе с ним помолиться о ее душе.

В другой раз она присмотрела подходящего для себя кандидата в баре и тоже доставила его в свои апартаменты. Какое-то время ей казалось, что с ним-то все будет в полном порядке. Он изъяснялся на городском жаргоне, как заправская шпана, так что уже одна его речь доставляла удовольствие. Клиент распорядился насчет двух «кувшинов крепкого пойла», что тоже было неплохо — с годами аппетит Тидди к виски значительно возрос. Но проходили часы, она изнывала от вожделения, а он так и не приступал к делу. Наконец, когда Тидди дошла уже до точки и готова была силой затащить его в постель, он всучил ей сорок долларов и свою визитную карточку. Даже ей было известно название той психиатрической клиники, где этот тип работал. В довершение ко всему он заявил, что намерен ей платить не менее пятидесяти долларов в месяц, если она будет посещать клинику не реже двух раз в неделю!

Тидди была вне себя от ярости. Она оказалась восхитительной историей болезни — подлинным кладезем для человека, изучающего сексуальные аномалии! Ну и ну!

— Это же исключительная возможность для вас, миссис Корлей, — уговаривал он. — Вы все еще привлекательная женщина, и у вас впереди много лет жизни. Просто окажите мне содействие, и эти годы не пройдут для вас бесследно.

— Ах ты, скользкий сукин сын! Ты, т-ты, ты, ты... Ты сукин сын! — отреагировала Тидди и после этого прекратила попытки завязывать знакомства на стороне. Кто знает, на кого еще нарвешься? Она сидела в своей квартире, и иногда к ней забредал кто-нибудь из ее прежних клиентов, которым она еще подходила по возрастным меркам. Время от времени, когда интервалы между клиентами оказывались настолько велики, что становилось невтерпеж, Тидди предлагала себя рассыльным или разносчикам товаров, словом, любым парням, случайно оказавшимся у ее двери. Однажды даже хотела заполучить четырнадцатилетнего подростка, торгующего газетами, но этот сопляк завопил во всю глотку и побежал домой жаловаться родителям. Дело могло обернуться большими неприятностями, но, к счастью для Тидди, никто не стал обращать особого внимания на жалобы каких-то ниггеров.

Свежая после ванны, она стояла обнаженная перед зеркалом в гостиной и восхищалась своим телом, когда раздался стук в дверь. Это был осторожный, негромкий стук, какой обычно означал для нее появление мужчины. Тидди поспешно накинула халат, и все ее тело замерло в предвкушении. Сначала она приоткрыла дверь на дюйм, выглянула, а затем распахнула ее настежь. Тидди пришла в такой восторг, что громко рассмеялась.

Их было двое. Не один, а двое! И каких двое!

Черноволосые, с кожей оливкового цвета, молодые. На вид им можно было дать по двадцать, но вели они себя точь-в-точь как школьники. Белые льняные пиджаки излучали свежесть, ботинки сверкали, брюки привлекали внимание отутюженными складками. Несмотря на мальчишескую дурашливость и ребячество, в парнях тем не менее весьма основательно ощущалось нешуточное мужское начало. В том, что они вполне зрелые самцы, Тидди не сомневалась.

Она понятия не имела, кто бы их мог прислать. Но слухами, как известно, земля полнится, так какого черта ломать себе голову над тем, каким образом они здесь очутились? Главное, вот они, тепленькие, восхитительно свежие.

Фрэнки, задвинув на двери щеколду, захихикал и подмигнул Джонни. Тот, захихикав в ответ, подмигнул Фрэнки. Затем братья хором поприветствовали Тидди:

— Приветик!

— Привет! — отозвалась она.

— Приветик! — снова произнесли они.

И тут все трое дружно рассмеялись.

Тидди позволила халату соскользнуть на пол, бросила провокационный взгляд на гостей и поинтересовалась, кто же из них хотел бы пройти с нею в спальню первым. Парни заявили, что они привыкли все делать вместе, но Тидди скривила губки, посоветовала им быть паиньками, во всем слушаться свою мамочку, а потому трахать ее по очереди.

— Конечно, но мы можем одновременно и в хвост и в гриву, — возразил Джонни. — Ты что предпочитаешь, верх или низ?

— Низ, — ответил Фрэнки.

— И я тоже выбираю задницу, — сообщил Джонни.

— Эй, обождите минутку, — счастливо засмеялась Тидди. — Вы же не можете сразу оба заполучить мой зад?

Парни возразили, что могут, потому что ее задница — это именно то, зачем они сюда пришли.

Тидди вновь счастливо засмеялась:

— Я знаю, но вам придется для этого здорово извернуться. Видите ли, дорогие...

Не переставая подшучивать, парни надвинулись на нее. Потом, когда они подошли почти вплотную, каждый взял немного в сторону, и ей пришлось поворачиваться, чтобы видеть одного и другого. Таким образом получилось так, что Тидди смотрела на Джонни, когда к ней обратился Фрэнки.

— Как вышло, — спросил он, похохатывая, — что дырка в жопе у тебя начинается сразу же под носом?

— Что? — У Тидди отвисла челюсть.

— Он спрашивает, ты кто — гермик с сиськами? — хихикнул Джонни.

Тидди резко повернулась в его сторону:

— Эй, глядите-ка сюда оба! Разве не видите...

Внезапно Фрэнки врезал ей в живот. Тидди побледнела, позеленела, потом медленно склонилась пополам и рухнула на пол лицом вниз. Ее будто парализовало — даже застонать не было сил. Тидди все еще не произнесла ни звука, когда Джонни угостил ее энергичным пинком в задницу.

— Смотри, — загоготал он. — Зад-то сверху, так что мы оба не внакладе.

— Да она вся состоит из одной задницы, — отозвался Фрэнки. — Как тут отличить перед от зада? — Он схватил ее за волосы, приподнял голову и, приблизившись лицом почти вплотную к ее лицу, потребовал отвечать ему с полной откровенностью: — Скажи, ты ведь не баба в полном смысле этого слова? Признайся, ты одна из этих сучьих гермофродиток, не так ли?

— Нет, она точно баба, — хихикнул Фрэнки. — Видишь, сиськи висят.

Джонни заспорил, что это еще ничего не значит — гермики всегда покупают себе резиновые сиськи, чтобы сойти за баб.

— Смотри! — упорствовал он. — Видишь, что я имею в виду? — Он начал злобно мять в руке грудь Тидди, сжимая ее со страшной силой.

Наконец-то у нее вырвался стон — от крика Тидди удерживало только отсутствие воздуха в легких. Но Джонни, казалось, его не услышал.

— Видишь, она же ничего не ощущает. Это потому, что сиськи не настоящие. Она гермик, работающий под бабу.

— Ты так думаешь? Ну, может быть... — Фрэнки внезапно ухватил Тидди за другую грудь и с силой вывернул ее.

Она попыталась вскрикнуть, но опять не смогла, так как получила удар в солнечное сплетение. Тидди потеряла сознание, а когда пришла в себя, то обнаружила, что сидит на конфорке кухонной плиты. Придерживая ее, парни заламывали ей пальцы и говорили почему-то тихо, словно какие-то конспираторы.

— Сейчас мы малость постряпаем, — бормотал Джонни. — Ты догадываешься, о чем я, дорогуша? Поэтому, если ты не гермик, то будешь вопить во всю глотку, а мы наконец узнаем, кто ты на самом деле.

— Сейчас ей лучше не выть, — так же тихо возразил Фрэнки. — Вот когда начнет поджариваться, сама все скажет.

В конфорке раздался звук, означающий, что пламя охватило горелку. Это была не та конфорка, на которой сидела Тидди, но она подумала, что именно та. Послышались еще два щелчка, и Тидди почувствовала, как пламя охватило ее ягодицы. Она ощутила, как жар проникает ей вовнутрь, уловила запах поджариваемого мяса и все-таки по-прежнему не могла закричать. Ее пальцы были выгнуты так, что еще немного и они будут сломаны, кроме того, она боялась нового удара в грудь. Тидди оставалось только терпеть. Слезы градом катились по лицу, мышцы судорожно подергивались, в самой сокровенной части тела все горело, пылало, жгло...

— Итак, ты не дама, верно? Дама же не станет выжимать из мужа последние соки и осложнять жизнь своему собственному ребенку? Так?

— Ох нет! Нет, нет, нет!

— Ты ведь будешь хорошо себя вести, верно? Быстро, тихо разведешься и больше никогда не причинишь Митчу ни малейшей неприятности?

— Ох да! Да, да, да!

— Ты постараешься быть женщиной или останешься стервой?

— Женщиной, женщиной, женщиной...

Еще несколько подобных вопросов и столь же коротких ответов, однако содержащих правду, и только правду, которая до конца выявляется лишь тогда, когда приходится выторговывать у смерти право на жизнь.

Ведь где кроется правда! В пространстве, отделяющем падающее вниз бренное тело от булыжной мостовой, в мгновении между принятым ядом и последним вздохом, в триллионной доле дюйма, оставшейся между пулей и мозгом, словом, тогда, когда человек делает последний шаг из жизни в смерть.

Поэтому Тидди, еще не совсем мертвая, узнала счастье и мир, которых до сих пор не ведала. Это выглядело так, словно вместе с горячей мочой, которую заставило вскипеть чувство страха, из нее вышла и вся грязь — ее аномалии, заскоки, дикая извращенность и связанная с этим деградация. Она ощутила себя чистой, будто заново рожденной.

Заботливо укутанная простынями, Тидди лежала в постели и с любовью смотрела на Фрэнки и Джонни, а те лучезарно поглядывали на нее сверху. Они были в своей тарелке и чувствовали себя отлично, словно только что сделали доброе дело и радовались тому, как хорошо справились с работой. Оставалось только уточнить детали.

— Так как же насчет развода, дорогуша?

— О, я займусь этим прямо сейчас. Дождаться не могу, так не терпится.

— Никто и не сомневается в твоем желании. Но вот как у тебя насчет денег? Их хватит, чтобы оформить развод?

Тидди счастливо пролепетала, что денег у нее много, и даже сказала сколько. Улыбки на лицах Фрэнки и Джонни исчезли, они обменялись взглядами. Не могло быть и речи, чтобы поживиться. Даунинг непременно об этом проведает — у него просто невероятный талант узнать про все грешки своих подчиненных, как бы те ни старались их скрыть. Он не поручал им грабить Тидди, а значит, вполне мог обвинить в ослушании и дурном поведении. Тогда как же поступить?

Даунинг велел им нагнать на женщину такого страха, чтобы впредь она и думать не могла причинить Митчу хоть малейшую неприятность. Вот и все, что, кстати сказать, они уже и сделали. Однако возникло непредвиденное обстоятельство. Надо же, эта чертова свинья лежит на матрасе, битком набитом деньгами, и они...

Обождите-ка минутку! Всего лишь одну минутку! Если нельзя отнять деньги, то это еще не означает, что они не вправе совершить акт справедливости. Разве допустимо, что эта свинья купается в зелени, в то время как они, прекрасные молодые люди, постоянно испытывают некоторый недостаток в средствах?

Фрэнки и Джонни вновь обменялись взглядами, в их глазах появилась злоба. Когда они вновь повернулись к Тидди, ее улыбка тут же угасла, она опять задрожала от ужаса.

— Это не твои деньги, — холодно сказал Фрэнки. — Ты вытянула их с кровью Митча.

— Н-но...

— Ты стерва, — объявил Джонни. — Никакая шлюха не станет обворовывать собственного мужа.

— Н-но... но...

— И ты вернешь их ему обратно, — распорядился Фрэнки. — Деньги его, и они должны быть у него.

— И сделаешь это как можно быстрее, — добавил Джонни.

Тидди пошевелила губами, пытаясь выразить вслух диаметрально-противоположные приказы, которые ей давали ее сознание и подсознание. Один требовал больше никоим образом не причинять Митчу неприятностей, и это она теперь прочно усвоила, другой же сулил ему новые беды...

«Сделай это!», «Не делай этого!», «Держись подальше от Митча!» «Держись к нему ближе!».

Ребята угрожающе склонились над ней. Она хотела им все объяснить, но от страха речь была бессвязной, а мысли путались.

Фрэнки и Джонни остались глухи к ее словам.

— Ты что тут вякаешь, свинья? Какие еще хлопоты ты можешь добавить Митчу? Что за бред. Как могут возвращенные деньги обернуться для него неприятностями?

— Я... Я... Я...

«Это неверно. В корне неверно, что бы они ни говорили...»

— Ей понравилось поджариваться, — предположил Фрэнки. — Все стервы это любят.

Он высек пламя из зажигалки и поднес его к ней. Тидди закричала, Джонни ударил ее в грудь.

— А это нравится, свинья? — поинтересовался Фрэнки. — Пришлось по душе? Так ты собираешься вернуть нахапанное законному владельцу или нет?

У нее вырвалось:

— О да! Да, да!

После полудня Тидди прибыла в Хьюстон. Митча в городе не оказалось, поэтому она отдала деньги Рыжей.

Глава 20

Биг-Спринг.

Ничейная метрополия. Начало западного Техаса.

Биг-Спринг — это нефтяные скважины, продажа комплектов для них и запчастей, очистительные заводы, инструменты, похоронные принадлежности, механические мастерские, большие отели, крупные банки, огромные магазины и видные люди. Ведите себя здесь потише, пришелец! Будьте обходительны. На то, чтобы познакомиться, нужно время. То, что выглядит как бесцеремонность, на самом деле не более чем откровенность и нежелание тратить слова попусту.

Торгаш, возможно, велит вам катиться куда подальше, если вас не устроят его цены. Но это будет скорее дружеское пожелание, нежели оскорбление. Обыватель будет долго пялить на вас глаза, прежде чем ответить на ваш вопрос, а то и просто покачает головой, не сказав ни слова. Но это вовсе не означает, что он невежлив. Дело в том, что прежде ему надо хорошенько обдумать свой ответ, а при этом, естественно, глупо не проявить к вам никакого интереса, но если он наконец решит, что сказать ему нечего, так ничего и не скажет.

Такое отношение характерно для людей, рожденных в прериях, привыкших к одиночеству и крайне редко вообще разговаривающих по причине того, что вокруг мало тех, с кем можно общаться. Такие повадки — отсутствие поблизости других ранчо, настоятельная необходимость делать, а не говорить, и настороженность ко всем незнакомцам прямое следствие занятия скотоводством.

Видите ли, Биг-Спринг в недалеком прошлом был всего лишь городом скотоводов — особым местом на пыльной дороге, появившимся вокруг здания суда и прилегающей к нему площади. По его улочкам и улицам гуляла пыль, крытые железом здания летом плавились от зноя, а зимой покрывались инеем от порывов ледяного ветра, более свирепого, чем на Северном полюсе.

Вот так он выглядел, когда его впервые посетили два авантюриста — дыра дырой у черта на куличках. Город же, со своей стороны, отнесся к ним с чуть большей благосклонностью. Здесь уже привыкли к искателям приключений — охотникам за нефтью, хотя эти двое не вполне вписывались в общую картину.

Во-первых, они привезли с собою передвижную буровую установку «Стар-30», которая занимала вместе со всеми причиндалами две железнодорожные платформы. Никто из прежних авантюристов не имел ничего подобного — это оборудование стоило целого состояния. А во-вторых, эти двое, пожалуй, меньше всех прочих людей на свете могли бы претендовать на роль ее владельцев.

Это были мужчина преклонного возраста и его сын. Отец выглядел явным неудачником, человеком, который бесконечно бурил лишь пустые скважины. Сын производил впечатление жадного, противного и очень болезненного малого, что полностью соответствовало действительности, если не считать того, что к выше перечисленному следовало добавить целый ряд других существенных недостатков.

В эту бурильную установку и ту работу, которую ей приходилось выполнять, старик ухлопал все, что у него было, вплоть до последнего цента. Однако это была сущая прорва, требующая все новых и новых вложений, а поэтому сын и саму установку, и все с нею связанное просто ненавидел. Он был одинок с того момента, как научился ходить, и очень рано пришел к выводу, несвойственному детям, что весь мир — это одно большое отхожее место, окруженное колючей проволокой, и он брыкался в нем, как только мог, со временем находя в этом все больше и больше удовольствия. В его понимании ему абсолютно все были должны. И вот теперь, когда его отец соорудил ад на колесах, он колесил вместе с ним по свету, собирая долги.

Когда они прибыли в Биг-Спринг, ему было уже девятнадцать лет. Он страдал от туберкулеза, кровоточащей язвы и хронического алкоголизма.

Старика и его сына сопровождали рабочие, бурильщики, ремонтники. В бурильную установку впрягли огромные трактора, и они поволокли ее за девятнадцать миль от города к месту, где, как предполагалось, должна была быть нефть. Конечно, ни о какой дороге не могло быть и речи. Проложить ее через прерию, потоки, топи и пески только еще предстояло.

На этот переход ушла куча денег. Они по уши влезли в долги еще до того, как приступили к работе. А потом, когда начали бурить и ушли на глубину в сто двадцать пять фунтов, каждый последующий фут тоже стал влетать в крупную сумму, выброшенную на ветер. Но бурильщик ничего не может знать наперед, ему только и остается, что вгрызаться в недра дальше.

Авантюристы всегда полагаются на удачу. Они оказываются на неизведанной территории, и никто не может сказать заранее, чем все это кончится, пока не будет уже слишком поздно. А наши искатели приключений ко всему прочему имели на своем счету уже сотню пустых скважин.

Паровой котел рвануло. Буровую охватило пламенем. Крепеж затрещал. Резцы, насадки и трубы бесследно терялись в скважине. Бурильный трос оборвался и чуть не снес полголовы буровому мастеру.

Сын заявил, что с него хватит. У него уже ничего не осталось, кроме задницы и штанов на ней, да и то протертых до дыр. Его отец возразил, что они так или иначе выпутаются, он непременно найдет источник финансирования.

Скважину наконец-то пробурили. Нефтяной фонтан не забил, но запасы нефти оказались хорошими, обещающими неплохие перспективы. Поколебавшись, старик спросил сына о его планах на будущее.

— Ты имеешь в виду, что я буду делать, когда вырасту? — саркастически уточнил тот. — В любом случае тебе-то что за дело? Когда тебя вообще интересовало, что я хотел бы делать?

— Сынок, — старик печально покачал головой, — неужто я и впрямь до такой степени плох?

— О, дьявольщина, ты меня не понял. Просто я предпочитаю не распространяться о таких вещах. Начнешь говорить о том, что собираешься делать, а на поверку ничего не получится.

Отец воспринял слова сына как камешек в свой огород. Возможно, он слишком часто увлекался пустой болтовней.

— Я полагаю, — произнес он робко, — ты рассчитываешь на то, что сумеешь сколотить кучу денег?

Сын ответил: а почему бы и нет? Они напали на хорошую скважину, а вокруг еще сотни незанятых акров, которые не составит труда взять в аренду. По большому счету на этом можно хапнуть несколько миллионов долларов.

— Но я готов довольствоваться ста восьмьюдесятью двумя тысячами. Я не проживу столько, чтобы потратить более крупную сумму.

— Сто восемьдесят две тысячи? Почему именно такая цифра?

— С семи лет я веду черную книгу, — пояснил сын. — В ней сто восемьдесят два имени — это столько сволочей, основательно наступивших мне на мозоль. Начну копать под них, но чтобы вырубить каждого, в среднем мне понадобится тысяча долларов.

— Сынок, — отец снова печально покачал головой, — что с тобой такое стряслось? Как ты можешь так думать?

— Мысли об этом помогают мне выжить, — признался сын. — Я умру счастливым, только твердо зная, что прихватил с собой в ад всех этих мерзавцев.

Отец решил, что самое время просветить сына. Тот слушал его с мрачным удовлетворением, давно привыкнув к тому, что мечты никогда не сбываются.

— Итак, выходит, у нас нет ничего такого, чем мы могли бы владеть?

— Увы, это так!

— А бурильная установка и приспособления к ней?

— Все пришлось продать, чтобы пробурить эту скважину. Грузовики, нашу машину, словом, все.

— Проклятье! — заметил сын. — Эти сто восемьдесят две сволочи вполне могли бы умереть со смеху прямо на этом месте, узнай они, во сколько нам влетела скважина.

У него было полное право сожалеть, но он, как ни старался, ничего подобного не ощущал. И чем больше думал о случившемся, тем сильнее ему хотелось расхохотаться: надо же, работали, работали — и на тебе!

Сын начал было готовить себе выпивку, да решил, что, пожалуй, не хочет. Тогда закурил сигарету, заметив с удивлением, что боль от язвы вроде бы не ощущается. Кашлянул в носовой платок и не заметил следов крови.

— О Боже, — обратился он к отцу со страхом в голосе. — Боюсь, мне еще придется пожить.

Потом они оба отправились прочь, причем с пустыми руками и на своих двоих. Биг-Спринг с открытием нефти начал быстро преображаться. Старик обернулся, глянул на оставшийся позади город, и в его измученных глазах зажглась гордость.

— Мы сделали это, сын, — сказал он. — Ты и я. В такой глуши расцвел город. Мы создали историю.

— Да, но только вот переночевать нам негде, — заметил тот. Но затем рассмеялся и дружески хлопнул отца по спине. За последние два года улучшилось не только его физическое здоровье. Здесь, в этих прериях, где время, казалось, застыло и прекратило свой бег, где природа давила своими масштабами человека, молодой человек открыл лично для себя новую перспективу. Все его когда-то огромные проблемы как-то сжались в размерах, а сам он несоизмеримо вырос в собственных глазах, потому что понял наконец, что терпение и труд единственные качества, необходимые для достижения успеха.

Сын и старик пошли вместе по дороге туда, где, будь для этого подходящий час, должен был бы заниматься рассвет. Так они и шли рука об руку. Молодой человек стал мужчиной и избавился от книги, где были записаны сто восемьдесят два имени, а заодно с ней избавился еще и от многого другого. И больше уже никогда не заводил черной книги.

Глава 21

— Замечательная история, Арт! — рассмеялся Митч. — Значит, так появился Биг-Спринг?

— Уж не намекаешь ли ты на то, будто я лжец? — раздраженно отозвался тот и рассмеялся. — Все очень близко к тому, как было на самом деле, скажем так, серединка на половинку. Никакая история не бывает доподлинной, если ты не располагаешь достоверными фактами и достаточным временем, чтобы их изложить. А я, увы, не имею ни того ни другого. Ты что, решил завладеть всей бутылкой или все же передашь ее мне, как подобает джентльмену?

Митч ухмыльнулся и подвинул к нему бутылку виски. Арт отхлебнул из нее солидный глоток и, ничуть не изменившись в лице, начал скручивать цигарку. Ему было восемьдесят — это-то Митч знал точно, — но выглядел он лет на шестьдесят, не более. В прошлом пастух, игрок, ранчеро и даже банкир. О своем нынешнем времяпрепровождении он говорил, что охотится за девушками и дегустирует местные вина.

Они сидели в номере Митча в одном из лучших городских отелей. Старик вряд ли был в состоянии выписать чек с указанием точного адреса отеля, однако тщательно затушил цигарку и спрятал окурок в карман поношенной рубашки.

В отдаленных западных городах Митч видел немало стариков, делающих то же самое. Это были мужчины с подгибающимися коленями, лицами коричневыми, как седельная кожа, и настолько крупными состояниями, что даже сами толком не знали, какие они у них. Они просиживали в вестибюлях отелей Биг-Спринга, Мидленда и Сан-Анджело, почитывая газеты, оставленные другими людьми, многократно раскуривали одну и ту же цигарку, скрученную из коричневой папиросной бумаги. И все это вовсе не по причине крайней скупости — жадными они не были. Просто эти люди выросли в ту эпоху и в тех местах, когда мало что можно было купить, а возможностей для этого было и того меньше. Та же самая газета тогда месяцами ходила по рукам, ибо была редкостью и ею дорожили не меньше, чем сокровищем. Из тех же соображений мужчине приходилось очень бережно расходовать имеющийся у него запас табака, так как могло пройти немало времени, прежде чем ему предоставлялась возможность пополнить свой кисет. Эти старики были такими, какими их сделала жизнь в пору их молодости. Они умели ценить то, что для большинства современных людей не представляет никакой ценности.

— Так о чем мы говорили перед тем, как ты спрятал виски и все запутал? — спросил Арт Сейвидж — друг Митча.

— О миссис Лорд, — ухмыльнулся Митч. — А как это возможно такое — спрятать от тебя виски?

— Эй, не корчи из себя умного мальчика! А что касается Гаджи Лорд, о которой я больше привык думать, как о Гаджи Партон, так вот я порядком за ней ухаживал перед тем, как она вышла замуж за Уина Лорда. Я был немного ее моложе, но она, по-видимому, ничего не имела против этого обстоятельства. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы Уин не оттер меня в сторону, так как Гаджи была девчонкой что надо...

Сейвидж сделал паузу. Его выцветшие голубые глаза как бы смотрели в прошлое, пытаясь разглядеть, что могло бы из этого произойти. Митч вывел его из раздумий, передав ему бутылку виски.

— Так ты не видел ее все последующие годы? — поинтересовался он.

— Какой дьявол мог сказать тебе такое? — возмутился Сейвидж. — Конечно видел. Через два-три месяца после ее замужества мы снова стали встречаться. Нельзя сказать, что это было порядочно с моей стороны — в Техасе не больно-то поощряют, когда волокутся за чужими женами. Но Гаджи сама так хотела. А если учесть, что Уин не просыхал от пьянства и вечно путался со шлюхами, то и я не могу сказать, что чувствовал себя виноватым. Но в конце концов мы порвали наши отношения, когда она забеременела. Думаю, пожалуй, это я ее бросил, так как к этому времени она успела многое перенять от Уина и могла бы с полным успехом потягаться с ним на равных. Над чем это ты ухмыляешься?

— Я? — с самым невинным видом изумился Митч. — Ну, если честно, ни над чем. Просто пришло в голову, что, возможно...

— Да как ты смеешь? — вскипел Сейвидж. — Как твой язык мог чуть не ляпнуть такое? Всякий раз, когда я вижу эту тварь Уинни Лорда-младшего, я готов оторвать ему башку! Он точная копия Уина, никому даже в голову не может прийти никаких сомнений. Вот уж воистину «по образу и подобию»! Если бы ты мог увидеть их в одном возрасте, то никогда бы не различил.

В оправдание Митч пробормотал, что никогда всерьез не думал, будто отличный мужчина, Арт Сейвидж, может оказаться отцом такого скунса.

— А что ты скажешь по поводу чеков, Арт? С какой стороны, по-твоему, с ними лучше подъехать?

— Через суд. Все оформить законным порядком и судиться до победы.

Митч объяснил, что об этом не может быть и речи. Сейвидж почесал мыском ботинка лодыжку и снова потянулся за виски. Вполне возможно, заявил он, что сутяжничество ничего и не даст, только ухлопаешь кучу времени и денег на адвокатов.

— Лучше подумай, почему Гаджи так упорно отказывается платить по этим чекам. Ведь она делает все возможное, чтобы уклониться от оплаты, хотя это чревато неприятностями.

— Да? — переспросил Митч. — Не вполне уверен, что понял тебя, Арт.

— Да уж куда как трудно понять! Ранчо под угрозой, деньги под вопросом — все это толкает на размышления.

— Но как такое может быть? Свыше миллиона акров земли, двести или триста работающих нефтяных скважин и...

Сейвидж объяснил, как такое происходит. Потому что ранчо не заканчивается миллионом акров. Оно тянется до Нью-Йорка, в Южную Америку и даже в Иран, на Ближний Восток. На ранчо находятся склады и магазины, многоквартирные дома, судостроительные, промышленные компании и еще черт знает сколько других вещей, о которых Гаджи Лорд, возможно, даже сама толком не знает, что они из себя представляют.

— О, конечно, у нее есть куча людей, которые заправляют всей этой мешаниной. Только в Нью-Йорке ими кишмя кишит целое административное здание. Но даже самые лучшие люди в мире не смогут помочь, если к ним не желают прислушиваться. — Сейвидж хохотнул с мрачным удовлетворением. — Сказал я ей как-то по-дружески еще давно, что она уж больно широко растягивается — вот-вот лопнет. И знаешь, что она ответила?

— Полагаю, что-то весьма и весьма неприятное?

— Ну да, конечно, это можно назвать и «неприятным», хотя, по-моему, слишком мягко для оценки низкопробной матерщины. Хотел ей об этом напомнить, когда она была у нас последний раз с визитом, но у меня язык не поворачивается произносить подобные вещи перед леди, пусть она таковой и не является.

Сейвидж не стал скрывать, что Гаджи Лорд пыталась занять у него деньги, естественно, безуспешно. Банки уже битком набиты ее бумагами и отказываются принимать их наотрез, и она сейчас бьется как рыба об лед, чтобы залезть в карман к кому-нибудь из прежних знакомых. Ей нужны двадцать миллионов — так она, по крайней мере, сказала — и более половины этой суммы срочно.

— Я спросил Гаджи, если ей приходится так туго, то почему бы не наложить арест на имущество Уинни? Но она конечно же никогда ничего подобного не сделает. Возможно, боится доконать сынка окончательно, а кроме того, сдается, он все так просвистел в кулак, что там уже и ловить-то нечего.

— Ну, я так не думаю, — возразил Митч, — учитывая, как он позволяет себе развлекаться.

— Это уж точно, развлечения — его любимое занятие.

Они закончили бутылку, а точнее, расправился с нею главным образом старик. Митч проводил его до двери, и они обменялись рукопожатиями.

— Ну, благодарю, что заскочил, Арт. Встретимся снова, когда я окажусь в здешних краях.

— В любое время, — отозвался Сейвидж. — Только свистни, и я тут же примчусь галопом. Ну как, услышал от меня чего-нибудь полезного?

— Полезного?

— Угу. Например, насчет того, стоит ли тебе ехать завтра на ранчо?

— Ну, что-то не припомню. Но...

— Тогда повторю тебе прямо: не стоит! — Арт твердо кивнул и пошел через холл к лифту, прямой как палка, раскачиваясь на мысках ботинок.

На следующий день в восемь утра Митч отправился на ранчо.

Первые сорок миль он легко проехал по шоссе, затем свернул на проселочную дорогу, которая, постоянно и круто петляя, еще миль через сорок резко оборвалась у подножия небольшой горы.

Вдоль нее в три ряда колючей проволоки тянулся забор. На верхней проволоке висела и со скрипом покачивалась на непрекращающемся техасском ветру ржавая жестяная вывеска:

"ЛОРД.

Держитесь подальше!"

За забором виднелось что-то похожее на вытоптанную тропу, которая вела через колышущиеся заросли травы куда-то в юго-западном направлении. Митч свернул на нее, и днище машины тут же заскребло о почву. Он поехал очень осторожно, все время на самой малой передаче. Машина цеплялась кузовом за землю, билась об ухабы, из-под капота начала выбиваться струйка пара.

Лорды мало проявляли интереса к дорогам. Большей частью они путешествовали на самолете или вертолете. С другой стороны к ранчо подходила ветка железной дороги, по которой доставлялось все, что они покупали, и увозилось предназначенное на продажу. А поскольку они редко пользовались дорогами, то, естественно, и не заботились об их содержании. Местные и окружные власти, ведающие сбором налогов, давно перестали даже пытаться заставить Лордов привести дороги в порядок.

Не прошло и часа, как Митч вынужден был остановить машину, чтобы дать мотору остыть. Подняв капот, он прислонился к бамперу и прочистил глаза от пыли. Потом оглянулся на неровную линию забора с жестянками-предупреждениями «Лорд. Держитесь подальше!», висящими друг от друга на расстоянии в пятьдесят футов, скрипящими на ветру, и подумал: «О'кей, пожалуй, в этом есть доля правды». С каждого пятого или шестого заборного столба свисал выбеленный временем череп быка — наглядное доказательство того, что жизнь на ранчо не мед. Один из них находился от Митча не далее чем в пяти футах. Рога угрожающе нацелились на него под немыслимым углом, а нижняя челюсть отвисла так, словно череп хотел ему что-то сказать.

Вздрогнув, Митч отвернулся и, не сдержавшись, громко спросил сам себя:

— Боже, что я здесь делаю?

Но так и не смог найти на это вразумительного ответа. Он явился сюда потому, что не знал, как еще поступить, но верил — даже из самого, казалось бы, безвыходного положения все-таки можно найти выход. И если ему удастся его найти и использовать, то он сможет остаться в игре и сохранить Рыжую. Ну а если упустит этот шанс один на миллион, что ж, получит пинок под зад. В любом случае хуже не будет.

Митч вновь забрался в машину и поехал дальше, с мрачной решимостью, стиснув зубы, борясь с сосущим под ложечкой страхом. Отступать было нельзя, а поэтому стоило пойти на этот риск, с дальним прицелом на будущее. И все-таки все его инстинкты игрока вопили против этого. Прошло слишком много лет с тех пор, как он вращался в кругах, где признавался только закон дубинки. И теперь Митч с тревогой размышлял, а не забыл ли он еще преподанные ему тогда уроки, и понимал, что вскоре убедится в этом на собственной шкуре.

Тропа с милю или больше шла на подъем, потом вдруг резко спустилась на ровную местность. Грубые, покрытые дубовой порослью утесы, нагромождения камней и провалы вокруг них исчезли, начали появляться кое-какие признаки жизни: сначала бурильные установки, затем телефонные столбы с гирляндами изоляторов и многими линиями проводов, следом быки с белыми мордами, лениво жующие траву и нетерпеливо машущие хвостами. Неожиданно справа появились постройки и откуда-то за ними в небо стрелой взвился самолет, быстро исчезнувший в ослепительной голубизне неба.

Тропа сделала еще один резкий поворот направо и через милю закончилась возле ворот на вытоптанном скотом участке земли. Сразу же за воротами, преграждая дорогу, которая вела дальше на ранчо, стоял джип. Из него торчала толстая антенна радиопередатчика. В джипе за рулем сидел молодой ковбой, разговаривал по радиотелефону. Когда он смеялся, его белые зубы ослепительно блестели.

Ковбой приветствовал Митча, приподняв ружье, которое затем наставил на него, давая понять, чтобы тот и не пытался вылезти из машины. Митч остался за рулем. Через пару минут пастух повесил трубку и направился к нему.

Помимо ружья в руках, у него были кобура с пушкой и патронташ. Митч впервые видел ковбоя в такой экипировке. Парень просунул свою патлатую голову к нему в окошко, оскалил рот в широкой ухмылке и вопросительно промычал: — Гм-м?

Митч объяснил, что хотел бы видеть миссис Лорд и ее сына. Ухмылка пастуха, и так достаточно глупая, ничего не выражающая, стала еще шире.

— Уинни здесь нет. А зачем вы хотите видеть его ма?

— Это мое личное дело.

— Настолько личное, что не можете мне сказать?

— Да, боюсь, это так.

Пастух шевельнул ружьем, поскреб им о бок машины и указал стволом направление.

— Эта дорога ведет обратно в город, мистер. Та же самая, по которой вы сюда приехали.

Тогда Митч поведал ему о чеках, причем во всех подробностях, ибо ничем меньшим этот тип не желал довольствоваться.

Затем он сидел и ждал, слушая, как сердце тревожно колотится в груди, а пастух куда-то названивал из джипа. Это продолжалось достаточно долго, или Митчу так показалось, потому что пастух в основном смеялся в трубку. Наконец он ее повесил, задом отвел джип с дороги и сделал Митчу знак проезжать.

Он так и поступил, врезавшись в ограду для скота. Ковбой просигналил ему, и Митч резко притормозил вровень с джипом.

— Все время прямо, мистер. Мимо никак не проедете.

— Благодарю, — отозвался Митч. — Большое спасибо!

— И никуда не сворачивать! Вильнете в сторону — схлопочете пулю.

Митч кивнул и поехал дальше. Дорога устремлялась вверх. С вершины холма он увидел хаотически разбросанные строения ранчо, в центре которого находилась своего рода резиденция — двухэтажное здание из белого кирпича, крытое тяжелой красной черепицей. Веранда с навесом из той же черепицы тянулась по всей длине первого этажа, создавая тень для стульев и шезлонгов, стоящих на ней в изобилии.

Гул деловой активности доносился отовсюду, сливаясь в неясный шум, состоящий из рева джипа и трактора, потрескивания радио, клацания и щелканья механизмов, неразборчивых разговоров, взрывов приглушенного смеха и каких-то криков.

По дорожкам между строениями туда-сюда сновали мужчины. Кто-то нес на плечах седло, кто-то мешок, двое других тащили тяжеленный металлический предмет, предназначение которого Митч так и не смог определить. Какой-то тип в белом переднике выплеснул помои из окна, и тогда другой тип, оказавшийся под ним, выпрямился и яростно погрозил кулаком.

Митч припарковал машину на выложенной гравием площадке двора, выбрался из нее и только пошел по заросшей травой лужайке к дому, как услышал позади себя оклик:

— Корлей?

Он обернулся. Слева, сразу же за каким-то сараем возвышалась, судя по всему, заброшенная, так как не было видно никаких подводов к ней и иного оборудования, кургузая нефтяная вышка. От нее, выбравшись из-за железной ограды, к нему шли девушка и два пастуха. Причем девушка тут же подняла руку в знак того, что это именно она окликнула Митча. Он тоже неуверенно ей махнул и поспешил навстречу.

Девушка непременно должна была быть членом семьи, потому что прислугу вряд ли сопровождали бы сразу двое ковбоев. Однако Митч не слышал ни о какой особе женского рода в семействе Лордов, за исключением самой миссис Лорд.

Девушка была настолько загорелой, что он не мог разглядеть издали ее лица, да и, по правде сказать, не пытался этого сделать, так как не мог отвести взгляда от ее фигуры, казавшейся обнаженной. Да, именно обнаженной, несмотря на то, что на ней были штаны для верховой езды и блузка. Она была так восхитительно сложена, что, даже укутав ее в дюжину пальто, все равно казалось бы, что на ней ничего нет. Более того, даже издали было видно, что самой девушке это известно и очень нравится.

Это была сучка, настолько привыкшая демонстрировать свое тело, что это стало неотъемлемой частью ее натуры. Она и приближалась к Митчу по-сучьи, многообещающе виляя стройными бедрами, покачивая, подергивая экстравагантными грудями. Жар, исходящий от нее, начал ощущаться уже на расстоянии пятидесяти футов.

Митч не без усилия оторвал взгляд от выставленных напоказ манящих прелестей женского тела и даже прищурил глаза, как от яркого солнечного света. Тут ее каблучки застучали по гравию, и он, наконец глянув ей в лицо, обомлел. Перед ним собственной персоной стояла уже вовсе не молодая Гаджи (Агата) Лорд.

Волосы у нее были грязновато-серого цвета, лицо так обожжено солнцем и выбелено ветром, что напоминало ритуальную маску дикаря, глаза казались совершенно бесцветными, а во рту вместо белых зубов виднелась коричневая полоска на фоне еще более коричневой кожи.

Миссис Лорд протянула к нему руку, Митч протянул навстречу свою, но она злобно хлопнула его по ладони.

— Чеки, Корлей! Дайте чеки!

— Буду только рад, — ответил Митч. — В обмен на тридцать три тысячи долларов.

— Давайте!

Пастухи встали по бокам хозяйки, образуя таким образом полукруг, заложили пальцы за пояса и застыли. Их крепкие челюсти лениво перемалывали жвачку, а холодные глаза уставились на Митча.

Он слегка пожал плечами и изобразил ухмылку, которой постарался придать веселый оттенок.

— Ну, — Митч передал чеки, — раз уж вы так настаиваете... — Потом вытащил пачку сигарет и предложил всем окружающим закурить.

Митч всем своим видом старался изобразить из себя добряка, рубаху-парня, пытаясь таким образом обаять обоих мужчин — ведь это было единственное оружие, которым он располагал на данный момент. Но на мужчин его старания никак не подействовали. Они по-прежнему стояли, засунув пальцы за ремни, не спуская с Митча немигающих глаз.

Миссис Лорд между тем рассмотрела один за другим чеки, разорвала их и затем неожиданно запустила прямо в лицо Митчу.

— Грязный вымогатель! А ты знаешь, как мы тут поступаем с вымогателями?

— Держу пари, вы собираетесь мне об этом поведать.

— Я собираюсь тебе это показать. Что мы делаем с вымогателями, Эл?

Позади Митча послышался хриплый смешок.

— Сажаем их в яму, мэм.

Митч развернулся, но недостаточно быстро. Да и никакая стремительность уже не помогла бы. Никто не смог бы убежать с этого места. В воздухе просвистела веревка и опустилась на него. Затем ее резко дернули, и Митч, не удержавшись на ногах, упал, сильно ударившись головой о гравий, из глаз брызнули искры, он потерял сознание.

Когда Митч очнулся, то обнаружил, что лежит на полу буровой. Ноги его были крепко связаны, хотя руки и ладони оставались свободными. Кое-как приподнявшись, он протер глаза от пыли.

Двое мужчин выламывали в центре пола половицы. Двое других натягивали трос на шкив бурильной установки. Еще один, совсем еще молодой, стоял около миссис Лорд, одной рукой обняв ее за талию, а другой похлопывая по ее аппетитным ягодицам.

Заметив, что Митч смотрит на них, они засмеялись и немного отодвинулись друг от друга.

Митч помассировал разламывающуюся от боли голову и глянул вверх на буровую установку. Но он не успел еще ничего сообразить, как оказался поднятым за ноги футов на тридцать над полом. Потом его начали медленно опускать точно в зияющую дыру, образовавшуюся на месте выломанных половиц.

Гаджи ухватила его за волосы, приблизив к нему искаженное злобой лицо.

— Догадываешься, где ты сейчас окажешься?

Митч это знал.

Практически на всех современных нефтяных вышках землю проходят при помощи вращающихся труб, снабженных на концах бурами. По мере того как буры вгрызаются глубже, трубы сверху наращиваются новыми кусками. Таким образом, отверстие получается относительно небольшим, одинаковым по диаметру на протяжении всей длины. Однако до 1930 года все без исключения скважины делали по-другому. Сначала рыли яму определенной глубины, потом в нее вбивали достаточно широкую трубу и через нее пропускали трос с буром, затем использовали трубу меньшего диаметра и так далее. Чем глубже требовалось пробурить скважину, тем уже она была внизу и, естественно, шире наверху.

Яма, над которой висел Митч, оказалась огромной — так называемая «большая дыра» для бурения глубокой скважины. Но в итоге она так и была пробита, ибо через двести футов бур наткнулся на пласт гранита. Ничего не оставалось, как начать бурить в другом месте.

Однако Лорды не стали заделывать скважину, планируя в дальнейшем использовать ее именно так, как это делалось сейчас. Правда, их репутация очень долго не позволяла им воплотить эту идею в жизнь без риска для себя.

Митча опустили через отверстие в полу и глубже в дыру, вырытую в земле. Он не сопротивлялся. Это было бесполезно. Единственно надеялся на то, что смерть будет быстрой и безболезненной.

Он вытянул руки перед собой, как ныряльщик, вытянулся и напрягся. Падать вниз в ином положении было опасно — легко и удариться, разбиться. И Митч погрузился в темноту, лишь касаясь стен скважины. Кровь прилила к голове, в ушах зашумело, но он постарался собрать нервы в кулаке.

Дело обернулось чертовски плохо и все-таки не более того. Сам Митч не собирался умирать, а они вряд ли собирались его убить. Все глубже и глубже погружаясь в скважину, он твердил себе: «Они не станут меня убивать, они не станут меня убивать...»

И был не прав.

Они собирались его убить. Преднамеренно.

С тех пор как скважину последний раз открывали, в ней скопилась вода, о чем никто не знал, так как сверху ее не было видно.

Митч погрузился в нее головой вниз, и вода сомкнулась над ним.

Глава 22

Фрэнк Даунинг никогда не спал крепко. В молодости ему пришлось вращаться в том мире, где с теми, кто крепко спал, случались инциденты с фатальным исходом. Теперь, конечно, Даунинг находился от того мира на огромном расстоянии, но привычка спать урывками все равно осталась. Он ложился за полночь и непременно рано просыпался.

Обычно делец выпивал не менее шести чашек кофе перед завтраком и еще столько же после еды, только после этого он начинал испытывать благосклонность к людям — на свой лад, конечно, и при условии, что они того заслуживали.

Фрэнки и Джонни к таковым не относились. Ему приходилось их использовать, но, по его мнению, они годились лишь на то, чтобы прислуживать за столом, и он давно искал предлог, как сделать из них лизоблюдов.

Поскольку вечером и ночью Даунинг был занят, Фрэнки и Джонни все еще не доложили ему о своем визите к Тидди. Точнее сказать, могли бы это сделать, если бы очень постарались, но им хотелось показать ему, будто порученная им работа оказалась гораздо более трудной, чем она оказалась на самом деле, а поэтому затянули с отчетом до утра.

Для дельца это было не лучшее утро, поскольку он провел бессонную ночь. Кроме того, желая произвести на босса хорошее впечатление, ребята прибыли раньше назначенного срока, лишив его тем самым возможности выпить необходимое количество кофе. Весьма довольные собой, они рассказали ему о том, что сделали, перебивая друг друга и пересмеиваясь. Услышав об их самодеятельности, Даунинг непроизвольно дернул рукой и пролил на себя дымящийся кофе.

Он заметил их перемигивание, усмешки и постарался стереть пролитый кофе салфеткой. Никто не мог бы догадаться, что Даунинг собирается выкинуть на самом деле, поскольку, казалось, он был в хорошем расположении духа, словно проведенная без сна ночь, нарушенный утренний ритуал с кофе, пятно на одежде стоимостью в три сотни баксов и прямое нарушение его приказов парой недоумков — все это лишь полезный жизненный опыт.

«Проклятье, — думал между тем Даунинг. — Какой удар для Митча! Кто бы мог подумать, что эти олухи продемонстрируют всю свою дурь?!»

Он благосклонно улыбнулся им и похвалил за проявленную сообразительность.

— Толково, — произнес делец. — Ничего не скажешь, что ловко, то ловко. И как я сам до этого не додумался?

— Ох, ну... — извинил его Джонни тоном патрона. — Человек не может предвидеть всего.

— Хм-м, — пробормотал Даунинг. — «Человек не может предвидеть всего». Это чертовски верно, Джонни. Запомню на будущее.

— В любом случае, — вклинился Фрэнки, — вы же не знали, что все деньги Митча оказались при ней. Думаю, если бы знали, распорядились бы соответственно, но...

— Но ты оказался на высоте, — закончил за него Даунинг. — Человек не может думать обо всем. Полагаю, мне стоит подрядить вас, ребята, чтобы вы помогали мне думать. — И добавил: — Извините, я вас на минуту покину.

С этими словами делец их оставил, а вернувшись, уселся перед ними на краю стола, засунув сжатые в кулаки руки в карманы пиджака.

— Между прочим, как так вышло, что вы узнали адрес Митча? — поинтересовался он.

— О, Тидди знала, где его можно накрыть, — захихикал Джонни. — Наклеивать ярлыки на Корлея стало частью ее жизни.

— Но теперь придется поискать себе другое занятие, — не преминул вклиниться и Фрэнки.

Даунинг доверительным кивком подозвал их ближе.

— Должен сообщить вам кое-что веселенькое, мальчики. Вы малость дали маху. — Он широко улыбнулся, плотнее сжав кулаки. — Митч на пару дней покинул Хьюстон. Любой, кто зайдет к нему, наткнется на девушку, с которой он живет, малышку с крутым темпераментом, которая и знать не знает...

Фрэнки и Джонни не стали дожидаться окончания его фразы и попятились назад, мешая друг другу. Кулаки Даунинга сверкнули в воздухе. Он заехал им обоим точно в пах с быстротою молнии. Затем, когда они скорчились, с силой врезал в подбородки, да так, что оба отлетели к стене, ударившись о нее затылками.

Ребята все еще были без сознания, когда в комнату вошел Эйс. Глянув на них, он поднял бровь и осуждающе качнул головой в сторону Даунинга.

— Не следовало бы вам, босс, позволять этим щенкам здесь спать. Создается не очень хорошее впечатление.

— По-моему, что-то неладное в самой атмосфере этой комнаты, — сообщил Даунинг. — Они стали клевать носами и засыпать с начала нашей беседы.

— Ну, с их стороны это по меньшей мере невежливо, — заметил Эйс, глядя на лежащих вповалку молодых людей. — А как у вас со слухом в последние дни, босс?

— Да не совсем ладно. Тех последних молодчиков, которых ты дубасил в кегельбане, я почти не слышал.

Эйс изобразил беспокойство и напомнил, что кегельбан находится всего в ста ярдах отсюда.

— Может, стоит устроить еще один тест для проверки слуха? Даунинг согласился с ним. Эйс поднял Фрэнки и Джонни. Он славился своим умением приводить людей в чувство. Даже тех, кто, казалось, уже никогда не проснется. Ребята поднялись на ноги за считанные секунды, воя, дергаясь, издавая те же самые звуки, что и попавшая к ним в руки Тидди. Эйс забрал их в кегельбан с глухими стенами.

— Ну а теперь, — донесся голос Даунинга за сто ярдов от них, — пора приступить к тесту для проверки на слышимость.

Глава 23

Темнота.

Черная вода и никакого просвета.

Борись с удушьем, пока ноги пытаются освободиться от веревки.

Лови ртом воздух, слабо поступающий сверху вместе с неясными звуками, похожими на крики. Кашляй, отплевывайся до боли в груди, чтобы...

Хриплые голоса сверху, пропитанные виски, доносились все неразборчивее.

Митч дергал головой и сжимал зубы, не давая влить в себя виски. Он упорно не открывал глаза, цедя сквозь сомкнутые губы что-то невразумительное. Митч был уже в сознании, но хотел выиграть время, чтобы разобраться в обстановке.

Из его одежды лилась вода, перемешанная с нефтью. Вокруг него сгрудились какие-то люди, видимо пастухи, пытаясь вернуть его к жизни. Наконец он понял, что сидит, обмякнув, на кожаном диване, а комната, в которой они все находятся, достаточно большая, так как голос Гаджи Лорд доносился до него откуда-то издалека:

— Ох нет! Определенно нет! С ним ничего плохого не сделали. Он просто оступился и упал в... Один момент, пожалуйста. Я уверена, что он прямо сейчас уже приходит в себя...

Она положила трубку на стол в тот самый момент, когда Митч наконец открыл глаза. Сделав знак пастухам удалиться, Гаджи бросилась к нему через всю комнату.

— Я чертовски огорчена, Корлей! Клянусь Богом, не знала, что эта дыра...

Митч встал на ноги, преднамеренно пошатываясь. Было что-то подлежащее немедленному выяснению — причина тревоги и паники миссис Лорд. Ключик, который, возможно, приведет к тому самому шансу — одному на миллион.

— Пожалуйста, Корлей. — Она повисла у него на руке, прижавшись к нему пышным бюстом, помогая дойти до стола. — Не ссорь меня с ним, пожалуйста! Не дай сбить с ног, Бога ради! Скажи ему, что все о'кей, а я клянусь... — Она растянула в улыбке дубленую кожу лица. Ее блеклые, молочного цвета глаза смотрели умоляюще, изъявляя готовность во всем пойти навстречу.

Митч поднял лежащую на столе трубку и назвал себя. На другом конце провода ему ответил хриплый, с музыкальными нотками голос. У Митча тут же оказался ключ к разгадке.

Банки буквально ломились от бумаг Гаджи Лорд, они больше не желали иметь с ней дела. А поэтому она обшаривала весь штат в поисках солидных заимодавцев. Одним из них был человек, который мог быстро оценить подлинную стоимость всех владений Лордов, равно как и всю неэффективность их менеджмента, был...

— Мистер Зирсдейл, — произнес Митч. — Так приятно услышать ваш голос по прошествии столь недолгого времени.

— И мне не менее приятно услышать от вас такое, — промурлыкал Зирсдейл. — Ваша сестра сказала, что я могу застать вас на ранчо Лордов.

Митч сообщил нефтяному магнату, что его звонок раздался как раз вовремя. Еще минута, и его, возможно, уже бы не было. Зирсдейл ответил, что рад это слышать.

— Может, еще успеете на небольшую вечеринку, которую я устраиваю сегодня вечером? Ваша сестра выразила желание приехать, если это устроит вас.

— Премного вам благодарен, — отозвался Митч. — Как насчет, скажем, восьми часов? Пожалуйста, подождите секунду, если вам нетрудно...

Он уже стал поворачиваться к миссис Лорд, но его остановил внезапно ставший резким голос Зирсдейла:

— Вы, случайно, не попали там в беду, мистер Корлей? Прошу вас, будьте со мной откровенны. Это ранчо не пользуется репутацией гостеприимного.

— Ну... — Митч смешался.

— Полагаю, вы сообщите миссис Лорд, что я пригласил вас сегодня вечером к себе на вечеринку. Скажите ей, что я буду весьма разочарован, если вы не сможете на ней присутствовать.

— Видите ли, дело в том, — начал Митч, — что нам тут надо уладить одно маленькое дельце. Если приступим прямо сейчас, то, пожалуй, много времени на это не уйдет, но...

— Тогда скажите ей... Нет, лучше дайте ее мне!

Митч передал трубку Гаджи Лорд. По тому, как она ее схватила и каким нежным голосом заговорила, Митч пришел к следующему заключению.

Она уже получила от Зирсдейла заем или большую его часть, естественно, на условиях нефтяного магната, а потому не могла рисковать, вызвав его неудовольствие, поступив вопреки его желанию. Гаджи Лорд висела на крючке, надо же, сама Гаджи Лорд! Ей поневоле надо было быть обходительной, дабы не получить весьма болезненный пинок в свою восхитительную попку.

Она передала Митчу трубку, улыбаясь, вернее, гримасничая, готовая буквально перед ним расстелиться. Митч подмигнул ей, и Гаджи тут же направилась к настенному сейфу, начала набирать комбинацию.

— Мистер Корлей... — услышал Митч в трубке. — Я уверен, что сейчас миссис Лорд полностью уяснила ситуацию.

— Я тоже уже не сомневаюсь на сей счет, — уверил Митч. — Премного вам благодарен.

— Не стоит! Кстати, у меня есть самолет в Мидленде. Если желаете, он вас доставит домой.

— Благодарю! — ответил Митч. — Но мне хотелось бы с пользой для себя проехаться в обратном направлении. Я бы попросил вас об одной услуге, если, конечно, вам это не будет слишком обременительно.

— Слушаю вас.

— Обратный путь отсюда до Биг-Спринга долог и труден. Можно мне выходить с вами на связь каждые два-три часа, чтобы вы знали, что со мной, хм, не случилось по дороге никаких инцидентов?

— Непременно, так и сделайте. — Зирсдейл сразу же уловил суть дела. — Буду ждать от вас сообщений, мистер Корлей.

Они одновременно повесили трубки после того, как обменялись на прощанье вежливыми, ничего не значащими фразами.

Миссис Лорд закрыла сейф, вернулась, отсчитала тридцать три тысячи долларов и пустила их по крышке стола к Митчу.

— Не хотели бы вы немного почиститься? Могу вам дать и другую одежду.

Митч сказал, что это то, что надо, но прежде он хотел бы выпить и закурить. Она быстро обеспечила его сигаретами и виски, налила и себе. Затем, когда он откинулся на спинку стула, нервно заговорила:

— Может, вам следует поторопиться? Ведь до города несколько часов езды.

— О... — Митч, смакуя, сделал еще глоток. — Вы думаете, у меня могут быть неприятности по пути туда?

— Да нет, вы туда попадете. Даже если для этого мне придется тащить вас на собственном горбу.

Митч издевательски ухмыльнулся.

Не в его привычках было злорадствовать над кем бы то ни было, оказавшимся поверженным, но Гаджи Лорд отличалась от всех прочих. Она чертовски походила на убийцу. Его убийцу. Он просто чувствовал себя обязанным лишний раз ее уколоть.

— Я профессиональный игрок, — признался Митч. — Пришел сюда один, чтобы встретиться лицом к лицу со всем вашим гадючником. И заставил вас, как безвольный игральный автомат, мне заплатить. Думаю, то, что случилось, послужит вам хорошим уроком, миссис Лорд.

— Поэтому... — Она замолчала, так и не высказав всего, что вертелось на ее языке.

Нефтяной магнат, возможно, и не знал, что он игрок, но все равно Зирсдейл оставался Зирсдейлом, и только он один мог заставить ее вести себя так, как ему было угодно. Ей надо было принять трепку. Это факт, и черт со всем остальным!

— Вам даже не любопытно? — поддразнил ее Митч. — Даже нисколечко не интересно, почему такой человек, как Зирсдейл, уделяет мне так много внимания?

— Нет, не интересует, — просто ответила она. — И я не любопытна, Корлей. Но вот вам, может быть, не помешало бы проявить больше любопытства по этому поводу.

Глава 24

Митч попал в Биг-Спринг сразу после полудня. Поставив Зирсдейла в известность о своем благополучном прибытии, он скинул позаимствованные лохмотья, принял горячую ванну и переоделся в имеющиеся у него смену белья и другой костюм. Затем позвонил Рыжей и попросил ее встретить его в аэропорту Хьюстона.

Ее голос звучал несколько холодно и отчужденно, но, по мнению Митча, это было вполне естественно. Он уехал не предупредив ее заранее, а она всегда яростно возражала против его поездок, сопряженных с такими, как была нынешняя, опасностями. Теперь, когда они миновали, Рыжая намеревалась наказать Митча за испытанный ею страх.

Придется, решил он, приготовить вполне убедительное объяснение. Или, может, раз уж это оказалось таким глупым поступком с его стороны, лучше ничего не говорить? Просто сказать, что вышел из себя, когда завернули чеки, и очертя голову ринулся в эту авантюру, зная, что делать этого не надо, но из-за упрямства решив не отступать.

Рыжая могла понять, что такое «выйти из себя». Кому, как не ей, это было знать?

А главное, Митч чувствовал себя настолько хорошо, что просто не желал ни о чем тревожиться.

Обедал он в самолете. Стюардесса оказалась из Далласа, о чем он сразу догадался по ее сметливости. Она добродушно подшучивала над мужчиной, сидящим рядом с ним, жителем Форт-Уэрта, отнюдь не деревенщиной, но несколько тугодумом, хотя и вполне откровенным, сердечным человеком. Митч послушал их разговор о разнице, существующей между Востоком и Западом, а потом позади него заспорили между собой южанин, выращивающий хлопок, и фермер, возделывающий пшеницу на севере Техаса. И он опять поразился, как всегда, когда у него было время задуматься о подобных вещах, той парадоксально разительной смеси, какую представляет собою население его родного штата.

В разных его частях существует отличие не только в произношении, но и в самом языке. Так, например, пруд в других местах называют резервуаром, сухари — хлебом, полуденное время — вечером и так далее.

Одеваются техасцы тоже удивительно разнообразно, сохраняя особенности одежды, присущие местности, где живут, даже в наши дни, когда все меняется с такой быстротой. А сложившиеся устои и взгляды так просто ревностно берегут. Скажем, в Хьюстоне в ресторан для белых ни за что не пустят негра, будь он хоть иностранным монархом, между тем как в Остине негры учатся наравне с белыми в университете. В каких-то городах Техаса национальные меньшинства не участвуют в муниципальных выборах, в других (Эль-Пасо, например) — пользуются всеми правами остальных граждан.

Это Техас. На первый взгляд тут нет общего знаменателя, чего-то единого, объединяющего проживающих на его территории людей. Однако, сделав такой вывод, вы уподобитесь иностранцам, которые судят об американцах по голливудским фильмам. Они считают, что это нация сексотов и любителей побаловаться оружием, которые только тем и занимаются, что обжуливают друг друга, и прерывают это занятие лишь для того, чтобы напиться до чертиков.

Да, среди техасцев еще можно найти таких, которые кичатся своим невежеством. Кроме Библии, они не читали ни одной книги и даже ни разу в жизни не покидали пределы штата. («А я и не собираюсь отсюда уезжать!» — вот весь их ответ.) Возможно, причина тому уходит корнями глубоко в историю Техаса, когда чиновники-ортодоксы официально провозглашали, что незачем держать детей в школе, если их родители против этого. Не перевелись и сегодня такие, считающие, что одиннадцати лет обучения вместо двенадцати для молодежи вполне достаточно.

Однако в последние годы здесь значительно повысился образовательный ценз, хотя все еще и популярны старые идеалы.

Прежде чем вызубрить алфавит, техасский школьник учится уважать старших, обращаться к мужчинам (джентльменам) со словом «сэр», а к леди (все женщины — леди) — «мэм», и обязательно говорить: «пожалуйста», «благодарю вас», «извините меня». И это усваивается навсегда. Больше человеку уже никогда не приходится напоминать, что надо быть вежливым, галантным, не обижать слабых и старых. А если школьник не постигнет этих основополагающих правил, то очень скоро обнаруживает, что ему грозят серьезные неприятности.

Из сказанного ясно, что все же есть нечто общее, характерное для всех техасцев, что можно со всей определенностью заявить, что распущенность, пренебрежение моралью и правилами честной игры, ставшие обычными в других штатах, в Техасе совершенно не привились. Здесь нет ничего такого. Лицемерие? Да, с чем-то подобным тут можно столкнуться, как и с теми, кто готов найти этому оправдание. Но если человек привык жить за чужой счет, то лучше всего ему постараться скрыть этот факт от окружающих.

В других штатах Америки на улицах городов бесчинствуют банды хулиганов, состоящие из неотесанных переростков-неучей, над которыми слишком долго пускали слюни всякого рода доброхоты из общественных организаций, хотя на самом деле все, в чем эти подонки в свое время нуждались, так это в хорошей порке; бродят садисты, слепые и глухие к воплям тех, на чьи права посягают, но готовые тут же заскулить, как только им самим приплетут хвосты; шныряют лодыри, питающие глубокое отвращение к повседневному труду и требующие от сограждан, чтобы те их содержали. Все эти распоясавшиеся грубые скоты, которые издеваются над мирными горожанами, наносят им увечья, грабят среди бела дня и даже убивают, появляются только потому, что они знают — им все сойдет с рук, раз сотни людей, взирая на их бесчинства, не решаются вмешиваться.

Однако в Техасе такого позорного зрелища никогда не увидишь.

Ни один техасец не останется в стороне, если дюжина хулиганов примется избивать до смерти беззащитного человека.

Ни один техасец, сколько бы ему ни было лет — девять, девятнадцать или девяносто, будь он богатый или бедный, ортодокс или либерал, не будет безучастно смотреть на то, как насилуют женщину.

* * *

...В Далласе Митчу пришлось подождать полчаса до пересадки на другой самолет. Он зашел в телефонную будку и заказал разговор с Рыжей, намереваясь предупредить ее, что запаздывает. Но в пентхаусе никто не ответил, а клерк отеля через секунду или две сообщил, что Рыжая несколько минут назад отправилась в аэропорт.

Конечно, с ее стороны было разумно выехать пораньше, учитывая столпотворение машин на дорогах и возможные пробки на улицах. Митч собрался уже выйти из телефонной будки, но передумал и заказал разговор с Даунингом.

Он чувствовал, что обязан ему позвонить, хотя бы из вежливости. Посвященный теперь во все перипетии нелегкой жизни Митча, делец был вправе узнать и о благополучном завершении его злоключений.

— Привет с того света! — сказал Митч, когда услышал на другом конце провода голос Даунинга. — Меня отпустили, чтобы сообщить тебе, что ты чуть было не оказался прав. Слышал про подземные воды Стикса?

Даунинг немного помолчал, затем рассмеялся.

— Что-то из мифологии? Наверное, мы это проходили, когда меня не было в школе. Но не лучше ли обсуждать такие вещи, смачивая глотки выпивкой?

Митч засмеялся в ответ:

— Насчет выпивки, Фрэнк, спасибо, но сегодня я вряд ли смогу, до вылета остается совсем немного времени.

Даунинг вздохнул и сообщил, что у него для Митча припасено нечто вроде поэмы.

— И вот тебе ее начало, парень: «Я тут сижу с разбитым сердцем».

— А дальше? — Митч улыбнулся в ожидании. — Что ты имеешь в виду под таким многообещающим началом, Фрэнк?

— То, что я изменил собственному правилу и попытался оказать тебе услугу. А что из этого вышло... Слушай, соберись с силами прежде, чем я тебе расскажу...

Митч набрался духу.

Увы, это ему мало помогло.

Глава 25

Митч отнял трубку от уха и посмотрел на нее. От обуревавших его эмоций он лишился дара речи, поэтому только и мог, что покачать головой.

— Фрэнк, — обрел наконец он голос, — даже гремучая змея бренчит погремушкой на хвосте перед тем, как вонзает ядовитые зубы в бедную жертву.

— Я огорчен до глубины души, малыш. Я ведь только... просто хотел помочь.

— Помочь? — Митч готов был разорвать его на клочья. — Чем? Забив женщину чуть ли не до смерти? Даже пещерный житель не решился бы на такое. Кто ты после этого, черт тебя возьми, человек или мул?

— Надо же! — заметил Даунинг. — Я уже котируюсь рангом выше. Только что ты называл меня гремучей змеей.

— Проклятье, Фрэнк! — Митч теперь почти кричал. — Чего ради ты подложил мне такую свинью? Ты же знаешь, я противник всякого насилия. Тебе известно, я не из тех, кто играет мускулами и запугивает женщин. Клянусь Богом, у меня есть голова на плечах, и я уверен, что смог бы ею воспользоваться, самостоятельно разобраться с моими проблемами. С чего ты взялся опекать меня, как нянька?!

— Митч, — взмолился Даунинг, — приезжай и пристрели меня, идет? В любое время, даже не договариваясь заранее.

— Сначала постараюсь обзавестись копьем, — с горечью ответил Митч. — С таким троглодитом, как ты, от пули никакого толку не будет, но раньше, чем через неделю, копья не достать — в здешних местах с музеями не густо. — И с грохотом повесил трубку.

Вылетев из будки, Митч сделал несколько сердитых шагов, но тут опомнился, вернулся и вновь набрал номер дельца. Ведь Даунинг хотел ему помочь, даже извинился перед ним, а что в таких случаях остается делать, как не прощать? Кроме того, еще оставался шанс...

— Извини, Фрэнк, что спустил кобеля. Хочу спросить насчет Фрэнки и Джонни. Как ты полагаешь, может, им все-таки не удалось заставить Тидди вернуть деньги?

— Нет, — с явным сожалением отозвался Даунинг. — Эти щенки знают свое дело. Тидди, ни секунды не мешкая, отправилась выполнять то, что они ей приказали.

— Проклятье! — выдохнул Митч. — Почему бы им было не воспользоваться случаем и не взять деньги себе?

— Это означало бы кражу, — пояснил Даунинг. — Они знали, что в любом случае мне все станет известно.

— Да, пожалуй, ты прав.

— В конце концов, нет худа без добра, малыш. Ты получишь развод и больше никогда не увидишь эту шлюху. Да у тебя сейчас гора должна с плеч свалиться.

Митч не мог с этим не согласиться, хотя и заметил, что теперь ему все равно, так как он потерял Рыжую. В этом Митч был уверен. Даунинг возразил, что, возможно, Митч недооценивает Рыжую, а она от него без ума, поэтому, возможно, все поймет, простит и забудет. У этой малышки доброе сердце, добавил он. Митч ответил, что такое может случиться, если допустить, что вчера и сегодня — это одно и то же. На столь печальной ноте их разговор закончился.

Казалось, самолет едва покинул аэропорт в Далласе, как тут же начал снижаться для посадки в Хьюстоне. Митч пристегнул ремень и беспомощно погрузился в беспросветную тьму возникшей перед ним новой проблемы.

Очевидно, Рыжая еще не совсем с ним порвала. Иначе сообщила бы ему об этом еще по телефону. Почему-то решила отложить все объяснения до встречи, а это означает...

Ему показалось, что он даже услышал ее голос, когда вспомнил слова, которые Рыжая не уставала повторять: «Не лги мне, Митч. Что угодно, только никогда не лги!»

Он вспомнил, как она себя вела, когда подумала, что Митч обманывает ее насчет наличных денег, хранящихся в банковском сейфе, ее холодность и нежелание отказаться от намерения увидеть их собственными глазами. Припомнил, в какую ярость приходила Рыжая каждый раз, когда он пытался говорить с нею свысока или как с ребенком, ее ужасные приступы гнева, которые могли длиться день или больше, когда она едва сознавала, что делает.

Митч обманывал Рыжую тысячи раз, громоздя одну ложь на другую, из-за боязни предстать перед нею в истинном свете. Он давал ей тысячи обещаний, хорошо зная, что не выполнит ни одного из них. Он...

«Ну, тогда ладно! Раз ты не женат, то это не важно, ведь мы все равно скоро поженимся. И я не стыжусь, что живу с тобой... Но если женат, то лучше так и скажи! Если ты солгал мне...»

Митч вышел из самолета и направился в здание аэропорта. Войдя в зал ожиданий, он услышал, что его имя объявили по радио, и замер, весь обратившись в слух. Затем подошел к справочной, чувствуя, как сердце наполняется страхом.

Сообщение оставила Рыжая, с виду вполне обычное: «Мисс Корлей ожидает мистера Корлея на автостоянке».

Он забрал багаж и вышел из здания аэропорта.

Рыжая стояла возле «ягуара». На ней были черное вечернее платье, короткое, с глубоким вырезом, длинные, белого цвета перчатки и накидка из белой норки, в руке она держала небольшую сумочку.

Митч остановился, не доходя до нее пару шагов. Заметив, как напряглось ее лицо, он растерялся, не зная, что сказать. Затем сделал робкое движение, как бы желая заключить Рыжую в объятия.

— Не надо! — Она быстро отступила назад. — Я... я имею в виду, что ты помнешь платье.

— Рыжая! — взмолился он. — Позволь мне все объяснить! Я...

— Нет. — Она нервно дернула головой. — Нечего объяснять... У нас нет времени на разговоры.

— Из-за того, что мы опаздываем к Зирсдейлу? Но мы не можем ехать на вечеринку в таком состоянии.

— Тем не менее поедем! Мы обещали быть там и, значит, будем. Если мужчина не может сдержать свое обещание, то он... он... — Она запнулась и отвернулась. — Давай не будем, Митч!

Рыжая открыла дверцу машины и забралась вовнутрь; платье высоко задралось на ее коленях. Митч положил свои вещи в багажник и сел за руль. Он не знал, как себя вести, чтобы овладеть ситуацией — возможно ли вообще такое? — но чувствовал, что все делает неправильно.

Ему следовало перехватить инициативу, а не идти на поводу у Рыжей. И уж никак нельзя везти ее на вечеринку, когда она, подобно грозовой туче, в любой момент готова обрушить на его голову ливень.

Он заметил на ее коленях маленькую сумочку и потянулся за ней. Рыжая резко ее убрала.

— Не надо! Не смей дотрагиваться!

— Но... Но я просто хотел для твоего же удобства положить ее к себе в карман.

— Не хочу, чтобы ты ее брал. Желаю сама нести мою сумку.

— Вижу, — произнес он. Митч действительно видел это и многое другое.

Он знал, почему ей хочется оставить сумочку при себе.

Митч тронулся с места, вывел автомобиль с парковочной стоянки и быстро погнал к дому Зирсдейла. В салоне царило молчание. Один раз Рыжая попыталась заговорить: Митч понял это по тому, как она украдкой бросила взгляд в его сторону, слышал ее затаенное дыхание, что обычно предшествовало словам. Но сейчас он догадался о ее планах и не хотел, да и, пожалуй, не мог прийти ей на помощь. Рыжей ничего не осталось, как промолчать.

Свернув на подъездную дорожку к дому нефтяного магната, Митч почувствовал в душе необъяснимую пустоту и даже попытался с этим бороться, хотя на многое ему уже было наплевать.

Почему она так поступает? Какой смысл ехать на вечеринку, если она замыслила такое?

Он припарковал машину и помог Рыжей выбраться наружу. Они вместе поднялись по ступеням, хотя она слегка его сторонилась. Ее губы кривила слабая, нервная улыбка, щеки пылали.

Зирсдейл сам открыл дверь, как и тогда вечером, когда Митч нанес ему визит. Непринужденно разговаривая, он провел их в небольшую приемную и предложил выпить. Рыжая отрицательно покачала головой и слегка нахмурилась.

— Нет, не сейчас, благодарю вас. А что, разве мы первые?

— "Первые"? — переспросил Зирсдейл.

— Ваши первые гости, — уточнил Митч и тоже нахмурился.

Зирсдейл небрежно ответил, что есть и другие.

— Это же большой дом, как вам уже известно. Ну так как насчет выпивки?

— Нет, спасибо! Мы выпьем за компанию с остальными, если вы не возражаете.

— Лучше бы вам выпить сейчас с дороги, — настаивал Зирсдейл и, когда Митч вновь отказался, предложил: — Ну тогда пойдемте, хочу вам кое-что показать.

Каким-то образом он ухитрился вклиниться между ними, когда они покидали комнату, да так и провел их в другое помещение, больших размеров, где на одной стене висел огромный, как в кинотеатре, экран, а у противоположной стоял кинопроектор.

— Усаживайтесь вот сюда, Корлей. Да, прямо здесь, — указал Зирсдейл. — А вы, мисс — могу я называть вас Рыжей, — садитесь вот сюда. Остальные уже видели этот фильм, поэтому... Да садитесь же, Корлей!

— Нет, — отказался Митч. — Нет, я не стану садиться, Зирсдейл! Я уйду отсюда, и Рыжая уйдет вместе со мной, и не пытайтесь нас остановить.

В комнате воцарилась тишина. Гостеприимство на лице Зирсдейла сменилось гневом, на какой-то миг, стараясь оценить ситуацию, он, видимо, растерялся. А Митч в это время молча проклинал самого себя.

Это зеркало на потолке над столом для игры в кости, затем внезапный металлический лязг наверху, пока они с Зирсдейлом играли, и то, как сегодня магнат употребил силу своих долларов, воздействуя на Гаджи Лорд, только чтобы заполучить Митча на «вечеринку»...

Как он мог упустить все это из виду? Ради всего святого, как он позволил завлечь Рыжую в такую западню?

Рыжая. Он глянул на нее, маленькую и беспомощную, почти потерявшуюся в огромном кресле, и увидел, что ее праведный гнев буквально у него на глазах сменился страхом. С этой секунды для него уже ничто не имело значения, им овладело только одно желание — вывести ее отсюда в целости и сохранности.

Митч улыбнулся ей и произнес с полной уверенностью:

— Не бойся, дорогая. Мы сейчас отсюда уйдем.

Она, дрожа, улыбнулась в ответ и начала подниматься, но тяжелая рука Зирсдейла легла ей на плечо, заставив вновь опуститься в кресло.

— Мисс Рыжая останется здесь, — заявил он. — Вы оба останетесь.

— Зирсдейл... — Митч шагнул к нему, — вы здорово ошибаетесь!

Зирсдейл словно застыл на месте. Рыжая вскрикнула, предупреждая. Но Митч успел сделать лишь пол-оборота, прежде чем ему на загривок с силой опустился кулак, а следующий удар по почкам огнем отозвался во всем теле. Затем его потянули назад и швырнули в кресло, да так, что чуть не сломали позвоночник.

Глава 26

Над ним склонились трое — молодые жилистые ребята, демонстрирующие, какие они крутые, слегка пахнущие хлоркой бассейна и горячей ванной. Если вы знаете кого-то, кто знает кое-кого, а тот, в свою очередь, тоже знаком кое с кем, то сможете их сами подрядить по дешевке. Но придется поспешить, так как над их головами уже зависла коса.

Один из этой славной троицы — парень с крошечной головой и близко посаженными глазами был явным кандидатом в покойники. Второй молодчик? Ну, натолкнувшемуся на него можно дать один совет — бить ему в голову, он все равно ею не пользуется, и оставить где-нибудь в темной аллее с разбросанными вокруг мозгами. Что же до третьего молодца (назовем его Красавчиком), то это была сама скупость, ибо ему никогда не хватало духу выложить более пяти долларов за визит к врачу. Поэтому он также, только на свой лад, был объектом для черепно-мозговой травмы. Подойдите к нему ближе, вглядитесь и быстро увидите, что с ним будет в самом ближайшем будущем. Заметили замытые пятна крови на брюках? Зайдите после него в туалет, обнаружите валяющийся на полу шприц, а рядом с ним странный предмет, который при ближайшем рассмотрении окажется кончиком откушенного языка. Из-за боли этому молодчику пришлось лишиться его части. Но половина языка — это все же лучше, чем вообще никакого, верно? Ха, ха, ха! В любом случае зачем язык тому, кто захлебывается от внутреннего кровоизлияния?

* * *

...Зирсдейл сделал жест, и все трое отступили за спинку кресла, приняв боевые стойки, готовые в любую секунду вновь обрушиться на Митча. Рыжая быстро оправилась от страха и встретила извиняющуюся улыбку нефтяного магната ледяным взглядом.

— Прошу меня простить, если был несколько груб секунду назад, мисс Рыжая. Эти кадры, которые я хочу вам показать... ну, мне подумалось, что вам следует их увидеть. Но если вы на самом деле не хотите...

— Ей незачем их смотреть, — перебил его Митч. — Рыжая, это заснята игра в кости, которой наш любезный хозяин меня развлекал в нашу предыдущую встречу. Думаю, ему кажется, что в игре не все было ладно.

— Он и сейчас так думает? — поинтересовалась Рыжая. — И что же, по его мнению, ему следует предпринять на сей счет?

Зирсдейлу, очевидно, не понравился ее тон. С явным усилием он изобразил на лице отеческую улыбку.

— Мне понятны ваши чувства. Вы еще больше, чем я, жертва этого человека. Конечно, я знаю, что вы ему не сестра.

— Итак, вы знаете, что я ему не сестра, — в тон Зирсдейлу подхватила Рыжая. — Ну и что из этого следует?

— Девочка, девочка... — Нефтяной магнат укоризненно покачал головой. — Он ведь заставил вас поверить, будто женится на вас, не так ли? Наверняка обещал жениться. Но вы не знаете, что он уже женат. Мне стоило немало трудов навести о нем справки, и...

— А зачем?

— Зачем? Ну я, хм...

— Зачем? — повторила Рыжая. — Кто просил вас об этом? Какое вам до этого дело? Кто вы такой?

— Он мнит себя Богом, — подсказал Митч. — Так и объяснил мне сам лично.

Зирсдейл вспыхнул от гнева и сказал, что лучше им обоим заткнуться, но Рыжая посоветовала заткнуться ему самому.

— Да, именно заткнитесь, черт побери! Я знаю, что Митч женат, как и то, что вскоре он разведется и, как только это произойдет, женится на мне. О да, да, душка ты мой! — Она подарила Митчу ослепительную улыбку. — Я так разозлилась, когда узнала про твою жену, что готова была тебя убить. Я и в аэропорт поехала, поклявшись, что убью тебя... непременно. Но твой самолет запоздал, я начала понемногу за тебя тревожиться и... — Она обернулась к Зирсдейлу; в глазах ее сверкали слезы. — И не смейте мне ничего говорить о нем! Митч и сам не знал толком, женат ли он, когда встретился со мной. А узнав, что все еще женат, не смог сказать, потому что не хотел причинить мне боль. Ведь он любит меня и хотел сохранить... эй, нечего на меня так смотреть! Это не ваше дело, большая вы обезьяна!

Она закончила тем, что презрительно фыркнула. Митч проглотил комок, подступивший к горлу, и на миг был готов отдать жизнь, лишь бы иметь возможность заключить Рыжую в крепкие объятия. Теперь все встало на свои места. Он знал, почему она держалась с ним так натянуто и отчужденно, а теперь понял, почему хотела сначала немного побыть в обществе других, прежде чем остаться с ним наедине. Кризис в их отношениях дал ей новое, внутреннее видение зрелой женщины, и ей нужно было время, чтобы заглянуть в те, доселе неведомые ей, глубины, которые она открыла в самой себе.

— Боюсь, я ошибался насчет вас, — нахмурился Зирсдейл. — Вы, по-видимому, такая же, не лучше и Корлея.

— Ох, заткнитесь! Вам просто завидно, — ответила Рыжая.

— Да, такая же дрянь, как и он. — Зирсдейл мрачно кивнул. — А посему и должна быть наказана наравне с ним... Прекратите это, Корлей! Не смейте щелкать пальцами, пока я говорю!

— Мне нужен огонь. — Митч показал сигарету. — Прикажите одному из ваших апостолов дать мне прикурить.

Зирсдейл кратко распорядился, и один из его подручных поднес Митчу горящую зажигалку.

Митч схватил его за запястье и резко рванул на себя, одновременно пинком отшвырнув кресло, с которого вскочил.

Отброшенный им малый налетел на другого, и они вместе грохнулись на пол. На Митча, размахивая кулаками, бросился третий, но тот поднырнул ему под руку и резко вскинул голову. Раздался глухой звук, и детина с разбитым носом, как куль, рухнул на пол. Однако двое других были уже на ногах и надвигались на него с налитыми кровью глазами. Митч прыгнул точно между ними, раскинув руки. Он обхватил их за шеи и стиснул изо всех сил. Затем, не дав отдышаться, ударил головами друг о друга. Парни сначала зашатались, затем, когда Митч ударил их по ногам, лишив опоры, шмякнулись на пол.

— Митч, на, возьми, дорогой! — Рыжая протянула ему маленький пистолет, из которого собиралась его убить.

Он схватил оружие и хладнокровно навел на Зирсдейла.

— Ладно, — окрысился Митч. — Вы во всеуслышание заявили, что я обжулил вас в кости. У вас это не вызывает никаких сомнений, поэтому вы пригласили сюда этих громил, чтобы устроить мне с Рыжей хорошенькую жизнь. А сейчас я хочу знать, с чего это вы решили, будто я нечестно у вас выиграл?

Нефтяной магнат пристально посмотрел на здоровенных парней, корчившихся на полу, затем перевел взгляд на Митча, не скрывая изумления в глубоко посаженных глазах.

— Где вы так научились драться, Корлей? Признаться, думал, что так умею только я.

— По большей части в подсобках отелей. Я долгое время был коридорным.

— Весьма интересно. Готов побиться об заклад, вы были хорошим коридорным, не так ли?

Митч начал закипать от гнева. Три минуты назад этот тип готов был его измордовать, а сейчас, похоже, не прочь затеять разговор.

— Не будем отклоняться от темы, — напомнил он. — Вы сказали, что я вас обжулил. А я утверждаю, что победил, потому что у меня за плечами большой опыт и хорошая школа. Любой, кто хочет участвовать в большой игре и выигрывать, должен обладать соответствующим опытом и навыками. Взять, к примеру, хотя бы вас. Разве вы пойдете на крупную сделку, не просчитав все заранее?

— Что? — Глаза Зирсдейла вновь обратились к поверженным подручным. — Ох, не надо путать одно с другим, Корлей! Вы профессиональный игрок. Можете делать с костями что вздумается.

— Кто, я? И что же, по-вашему, всегда могу? Тогда почему же вы вначале разделали меня под орех?

— Ну... Но вы же все-таки вышли победителем.

— Вы обыграли меня в пух и прах, — гнул свою линию Митч. — Вы раз за разом выигрывали, и я готов был уже пожелать вам «доброй ночи», откланяться. Именно так я и намеревался поступить, как делал много раз перед этим, чтобы уже совсем не остаться на бобах. Но вы сами не пожелали такого конца. Заставили взять у вас взаймы, чтобы продолжить игру. Так что же, прав я или нет? Вы выиграли у меня, и вам некого винить, кроме себя, что в итоге не остались при выигрыше.

— Ну. — Зирсдейл в замешательстве облизнул губы. — Это была туфта чистой воды. Вы проигрывали мне преднамеренно.

— Ох, да полноте, Бога ради! Выходит, я вел себя глупейшим образом только для того, чтобы вынудить вас еще на одну игру? Да как я мог знать, что мне это удастся? Зачем было так рисковать? Не проще ли мне было поиметь вас во время первой игры?

Он ждал ответа, нахмурившись. Зирсдейл пожал плечами.

— Говорите все, что хотите, Корлей. Я не в том положении, чтобы спорить с вами.

— Это еще почему? — Тут Митч глянул на пушку в своей руке. — Из-за этой игрушки? Сейчас мы все уладим. — Он подошел к нефтяному магнату и, вложив пистолет ему в руку, сделал шаг назад. — Теперь можете спорить со мной в свое удовольствие. Или хотите, чтобы ваши громилы прежде навалились на меня?

Зирсдейл выглядел несколько ошарашенным. Он смешался, затем кивнул своим подручным.

— Ладно, больше я в вас не нуждаюсь.

Парни попятились к двери, не спуская настороженных глаз с Митча, а он кивнул им, как бы их успокаивая.

— Корлей... мистер Корлей, я... я просто не знаю, что и сказать. Мне редко приходилось ошибаться в людях, но...

— Если не знаете, что сказать, лучше вообще ничего не говорите, — посоветовал Митч. — А если выслушаете меня, то, возможно, кое-чему и научитесь.

— Ладно, валяйте! — кивнул Зирсдейл. — Там будет видно.

— Хорошо, — произнес Митч. — Вы спрашива