/ / Language: Русский / Genre:det_crime, / Series: Мастера остросюжетного детектива

Побег

Джим Томпсон


Джим Томпсон. Побег Центрполиграф Москва 2000 5-227-00798-5 Jim Thompson The Getaway

Джим Томпсон

Побег

Глава 1

Картер Док Маккой отложил утренний звонок на шесть часов и как раз тянулся к телефону, когда позвонил ночной дежурный. Он всегда просыпался легко и с приятным чувством — человека, не сожалеющего ни о чем в прошлом и глядящего в новый день с завидной уверенностью и самонадеянностью. Двенадцать лет тюремной рутины лишь превратили его естественные склонности в привычку.

— О, я спал превосходно, Чарли! — сказал он своим неподдельно приветливым голосом. — Наверное, мне не следует задавать тебе аналогичный вопрос, а? Ха-ха! Ты уже несешь мне завтрак, да? Отлично, молодец! Ты — джентльмен и умница, Чарли.

Док Маккой повесил трубку, зевнул, сладко потянулся и уселся в большой, старомодной кровати. Сдвинув штору на окне, выходящем в переулок, он бросил взгляд на ночную закусочную, расположенную в квартале от отеля. Негр, помощник официанта, как раз выходил оттуда с покрытым белой салфеткой подносом, балансировавшим на одной руке. Он двигался по улице медленной, но исполненной мрачной непреклонности походкой человека, выполняющего неизбежную и несправедливо возложенную на него миссию.

Док сочувственно ухмыльнулся. Конечно, парень сам виноват. Придумал тоже — хвастаться перед Чарли солидными чаевыми, которые ему давал мистер Крамер, — а то он не знал, что Чарли впредь освободит его от доставки подноса. Хотя Док уже прошел в ванную комнату и начал умываться, все должно быть по-честному: для парня на такой работе, наверное, каждая пятицентовая монетка — не лишняя.

— Ты ведь понимаешь, что к чему, Чарли, — вкрадчиво пояснил он, когда дежурный появился с его завтраком. — Так вот, когда речь идет о таких людях, как мы с тобой, несколько долларов туда, несколько — сюда, они погоды не делают, ты только не забудь передать ему от меня эти пять долларов. Скажи, как только я вернусь в город, обязательно загляну и поблагодарю его лично.

Дежурный просиял. Как же, он и сам мистер Крамер! Да такие люди, как они!.. Он дал бы пятерку этому диск-жокею, даже если бы мистер Крамер не обставил дело так, что он просто вынужден будет это сделать.

Внезапно лицо его вытянулось, будто только что до него дошел истинный смысл сказанных Доком слов.

— К-когда вернетесь, говорите? Значит, вы уезжаете?

— Всего на два-три дня, Чарли. Маленькое дельце, которое не терпит отлагательства. Будь уверен, я вернусь и присоединю этот тайм-аут к концу своего отпуска.

— Ну... — У дежурного чуть ли не ноги подкосились от облегчения. — Мы... я... по-моему, вы ведь знаете, что нам, конечно, приятно, когда вы останавливаетесь у нас, мистер Крамер. Но поверьте, я ни за что не стал бы проводить отпуск в этом месте, будь у меня все в таком ажуре. Будь я на вашем месте, я бы отрывался в Лас-Вегасе или...

— Да брось ты, вряд ли ты бы так поступал, Чарли. Ведь у тебя есть голова на плечах. Очень скоро тебе бы это осточертело, так же как и мне. И ты бы выбрал чудесный городишко, где просто бьешь баклуши и в ус себе не дуешь, а ради разнообразия встречаешься с настоящими людьми. — Он кивнул с серьезным видом, потом вложил банкнот в руку дежурного. — Ты присмотришь тут за моим хозяйством, пока меня не будет, Чарли? Вряд ли я возьму с собой что-нибудь, кроме чемоданчика.

— Не сомневайтесь! Но, Господи, мистер Крамер, совсем не обязательно давать мне двадцать долларов только за то...

— Но они ведь нужны тебе, чтобы не ударить лицом в грязь перед этими красотками, которых ты клеишь. — Док мягко подтолкнул его к двери. — А тебе и невдомек было, что я тебя раскусил, а? Думал, я не знаю, что ты городской сердцеед, — ха-ха? Да ладно, не бери в голову, Чарли.

Чарли распирало от желания узнать, на основании чего мистер Крамер сделал столь лестные для него выводы. Но тут же обнаружил, что каким-то непонятным образом уже оказался в коридоре, а дверь мистера Крамера закрылась у него перед самым носом. Все еще мечтательно улыбаясь, он спустился по лестнице обратно к конторке.

Несколько сигналов светилось на маленьком пульте. Чарли неспешно ответил на каждый из них, проявляя каменное равнодушие, когда слышал возмущенные вопросы: что он там — помер, что ли, или в отпуск ушел. К этому времени всем пора бы уже было уяснить, что он единственный ночной дежурный в отеле Бикон-Сити. И тащит на себе весь воз с девяти вечера до девяти утра; у него и так дел по горло, чтобы просто так торчать в конторке. А если кому-то так уж невмоготу, всегда можно перебраться в другой отель — ближайший находится в двадцати милях отсюда.

Чарли уже говорил многим недовольным, куда им следует отправиться: мистер Парли, владелец отеля, велел ему поступать именно так. Как рассудил его хозяин, этот скупой старый болван, вряд ли кто-нибудь поселится в отеле Бикон-Сити, если его не припрет как следует, и, имей он даже двух ночных портье, ему все равно не сдать больше номеров, чем он сдает с одним.

Чарли сонно зевнул и бросил взгляд на стенные часы в Дубовом футляре. Зайдя за полочку для ключей, он ополоснул лицо в загаженном туалете и вытерся более чистым краешком замызганного полотенца на ролике. «Надо же, „сердцеед“, — размышлял он, изучая в зеркале свое прыщавое отражение. — Эх, вы, красотки!» Порывшись в памяти, он припомнил двух или трех виденных в Бикон-Сити девушек, которых можно было с натяжкой причислить к настоящим обольстительницам; и ни одна из них в упор, как говорится, его не видела. Но — чем черт не шутит — возможно, он просто не слишком внимательно смотрел, а может, не разобрался в ситуации как следует. Потому что этот мистер Крамер — один из самых глазастых и проницательных людей, и уж если у него сложилось какое-то впечатление о человеке!..

Выйдя из-за конторки, Чарли остановился у окна в коридоре, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках вперед-назад. Стекло было настолько пыльным и засиженным мухами, что не слишком годилось в качестве зеркала, но в нем он смотрелся чуточку менее заморышем, чем был на самом деле.

Смазливая дочка китайского рабочего прачечной, по прозвищу Шиповник, прошествовала мимо, держа путь в бизнес-колледж. Чарли подмигнул ей, а она показала ему язык. Дежурный понимающе ухмыльнулся.

После этого воцарились тишь да гладь. Как представлялось Чарли, хоть из пулемета строчи на главной магистрали, ни одной души не подстрелишь. А все из-за недавнего перехода на летнее время, подумалось Чарли: люди еще не привыкли к нему. Вроде часы и показывают, что время уже позднее — семнадцать минут восьмого, — но для людей-то еще и семи нет.

Чарли хотел было отвернуться от окна; потом, поколебавшись и заслышав знакомый скрип колесной тачки, опять повернулся к нему лицом. Эта была старушка Квек, или Чокнутая, как ее называли, городская уборщица мусора, в длинном ободранном свадебном платье, старинной широкополой шляпе со страусовыми перьями и теннисных туфлях с открытым носом. Ее хлипкая тележка была доверху нагружена картонными коробками, тряпьем и бутылками. Замусоленная сигара торчала из уголка впалого рта. Когда Чарли подмигнул ей, десны Квек раздвинулись в безумной усмешке и окурок прилип к переду платья. Это вызвало у женщины очередной приступ безумного хохота, после чего она схватилась за ручки тачки и принялась резво пинать ее по очереди то одной, то другой ногой. Чарли гаденько захихикал и, задрав ногу, потряс ею, как человек, которому в брюки забралась пчела. Потом...

— Вот те раз, чтобы я пропал! — произнес вдруг чей-то глумливый голос. — Ей-богу, сэр, я сейчас упаду.

Это был Мак Уингейт, охранник банка и долгосрочный постоялец отеля. Облаченный в хрустящую серо-голубую униформу и кепку, он скривил свою округлую физиономию, выражая ехидное изумление.

— Так вот, значит, кто она, твоя подружка! — сказал он. — Ты и Чокнутая Квек! Да, по-моему, ты не прогадал.

— Эй, с-слушай, ты! — Дежурный побагровел лицом, его трясло от ярости. Ты лучше... иди заправляй свои чернильницы! И вычищай плевательницы!

— Ты, наверное, страшно горд, а, Чарли? О, да мне и самому теперь нравятся зрелые дамы, а ведь, согласись, старушка Чокнутая — в самом соку. Сразу и не скажешь, откуда этот спелый душок, от нее или от...

— А-а-а!.. — в притворном отчаянии простонал Чарли. — Сдается мне, что ты знаешь — ведь так? — ты все про нее знаешь лучше меня, не правда ли, Мак?

— Да ладно, не волнуйся, парень! Стоит мне только взглянуть на какую-нибудь влюбленную парочку, и я сразу вижу: голубки созданы друг для друга. Так что и не собираюсь вставать между вами.

— Черт возьми, Мак! Ты... — Чарли отчаянно старался придумать какую-нибудь действенную угрозу. — Ты... я тебя в последний раз предупреждаю, Мак! Чтоб больше никакой стряпни в комнате! Еще раз случится такое, и...

Уингейт отрыгнул, исторгнув запах вчерашних булочек с кофе.

— Но ты хоть позволишь испечь для тебя свадебный торт, а, Чарли? Или рассчитываешь, что Чокнутая выудит его из помойки?

Чарли издал сдавленный звук. Тут уж было не до шуток, и он беспомощно опустил плечи. Куда ему тягаться с охранником банка? Он любого в городе заткнет за пояс. Ему что ни скажи — с него все как с гуся вода, а сам он станет наседать на тебя еще настырнее. И нет от него избавления, пока не подыщет кого-нибудь более подходящего, чтобы взять в оборот и подвергнуть издевкам. А такое, видно, ожидалось очень не скоро.

Охранник схватил вялую руку Мака и сердечно ее пожал:

— Хочу первым тебя поздравить, Чарли. Тебе действительно достанется нечто, когда ты заполучишь Чокнутую. Я бы затруднился даже сказать, что именно, но...

— У... убирайся отсюда! — прошипел Чарли. — Т-только расскажи кому-нибудь про это, да я...

— Ну конечно! Еще бы! Ведь ты ног под собой не чуешь! — проговорил Мак Уингейт с ерническим сочувствием. — Не каждый же день у человека помолвка случается. Так что насчет рассылки извещений не беспокойся. Я прослежу, чтобы все...

Чарли резко повернулся к мучителю спиной и зашагал к конторке. Мак засмеялся, озадаченно хмыкнул и стал переходить улицу. На противоположной стороне он какое-то время помедлил, держась за рукоятку пистолета, и не спеша повел глазами справа налево. Примерно в двух кварталах от него медленно заворачивала за угол какая-то машина. В непосредственной близости от него не было видно никого, кроме лавочника, подметающего тротуар, и фермера, который ехал в фургоне на рессорах, — обоих он хорошо знал. Мак повернулся и отпер дверь банка.

Быстро просунув руку внутрь, он отключил сигнализацию. Подошел к порогу и перешагнул через него; а потом — по крайней мере, так показалось Чарли — Мак споткнулся о собственную ногу и растянулся в темном помещении. Дежурный был просто в восторге. Ему хотелось взглянуть на выражение лица Мака, когда тот высунет голову в дверь и быстро оглянется, прежде чем снова ее запереть. После такого дурацкого кувырка он, как пить дать, выглянет наружу, рассудил Чарли. Наверное, перепугался до смерти, что кто-нибудь его наверняка видел и что-нибудь да скажет на этот счет, — тоже мне охранник банка! А кто-нибудь уж точно такое скажет, особенно если Мак станет проезжаться на какую-то другую тему.

К досаде своей, Чарли не мог дальше наблюдать за дверью банка. Потому что как раз в этот момент на пульте загорелся огонек мистера Крамера. А он был единственным человеком, которого Чарли никогда не заставлял ждать.

И мистер Крамер — это воплощение благородства — первым это подтвердит.

Глава 2

Сомнительно, чтобы Руди Торренто случилось хоть раз в своей жизни хорошенько выспаться. Он боялся темноты. В раннем детстве ночь и сон, обычно ей сопутствующий, стали у него неизменно ассоциироваться со страхом; с тем, что об него кто-то спотыкается, что его придавливает пьяная туша; что его кто-то дергает за волосы, держит, беспомощного, жуткой мясистой лапой, пока другая колотит его до бесчувствия.

Он всегда боялся заснуть и в равной степени опасался бодрствовать; начиная с первых проблесков памяти не только ночи, но и дни его тоже отождествлялись со страхом. Однако впоследствии страх стал иного рода. Наверное, загнанная в угол крыса чувствует себя так же, как чувствовал себя Руди Торренто, когда к нему полностью возвращалось сознание. Или змея, голова которой угодила в рогатину. Это был безумно агрессивный, разнузданно-яростный страх, приводящий к самозапугиванию, самоотравлению, — чувство, которое, подобно кислоте, разъедает человека, чье существование зависит от него.

Он был параноиком с невероятно острым чутьем, преисполненным звериного коварства. А также очень тщеславным, уверенным, с одной стороны, в том, что Док Маккой собирается его убить, как только он сослужит службу Доку; а с другой — не мог этого признать. Док слишком умен, чтобы сцепиться с Руди Торренто; уж он-то знает, что никому не обвести Руди вокруг пальца.

Когда первые сероватые проблески дневного света просочились сквозь щели заколоченных досками окон старого фермерского домика, Руди сел, постанывая, все еще с закрытыми глазами, и принялся яростно колотить и массировать свои ребра. Они были ломаны-переломаны, прежде чем он стал достаточно взрослым, чтобы спасаться бегством. К этому времени кости давным-давно срослись, превратившись в малоподвижную массу хрящей и зарубцевавшейся ткани, которая причиняла страшную боль, стоило только продрогнуть или долго пролежать в одном положении.

Поколотив и растерев их так, что немного полегчало, Руди принялся шарить в скомканных простынях, пока не отыскал бутылку виски, сигареты и спички. Он сделал затяжной глоток спиртного, зажег сигарету, глубоко затянулся и вдруг — с запланированной внезапностью — открыл глаза.

Молокосос Джексон пристально смотрел на него. Имея несколько заторможенную реакцию, по крайней мере по сравнению с Руди, тот продолжал глазеть еще какое-то время.

Торренто зловеще улыбнулся ему:

— Что уставился? Морда у меня как кусок пирога, да, юноша? Кусок широким концом книзу.

— А... что? — Юноша внезапно ожил. — Вот ведь потеха — а? Наверное, я сидел тут и спал с открытыми глазами?

Губы Руди разомкнулись в зловещей, лишенной юмора ухмылке. Он сказал: так точно, потеха — прямо обхохочешься. Но конечно, тут и близко не пахло той потехой, какую он производил своим собственным видом.

— Это постарался доктор, мальчик Джеки. Тот, который принимал роды, когда я появился на свет. Башка у меня, знаешь ли, была очень здоровая, так он, чтобы она шла как по маслу, вроде как скосил ее чуток. Вот так я и получил титул — Торренто Голова Пирогом. И долго не знал, что у меня есть настоящее имя. Может быть, тебе тоже нравится называть меня Голова Пирогом, а, мальчик Джеки?

Юноша дернулся, занервничал. Даже в убогом блатном мирке воришек, достающих вещи через разбитые окна и обирающих пьяных, то есть там, где он в основном вербовал подельников, чувствительность Руди в отношении собственной внешности превратилась в легенду. Называть его Головой Пирогом было равносильно тому, чтобы окрестить Бенни Сигеля — Баггси. Одно упоминание о пироге в его присутствии способно было привести Руди в бешеную ярость.

— Тебе нужен кофе, Руди, — мужественно сказал юноша. — Хороший горячий кофе и пара тех шикарных сандвичей, что я купил вчера вечером.

— Я задал тебе вопрос! Отвечай!

— Ну да, конечно, конечно! — уклончиво пробормотал тот и налил чашку дымящегося кофе из термоса, потом робко протянул ее вместе с сандвичем гангстеру.

Какой-то момент Руди оставался неподвижным, не сводя с него нездорово блестевших глаз. Потом внезапно расхохотался, очевидно вспомнив что-то очень забавное. Что-то, что способно было развеселить его, когда ничто другое не в силах было этого сделать.

— А ты, оказывается, отчаянный, Джексон, — сказал Руди, фыркая и давясь словами. — Настоящий сорвиголова — вот кто ты такой.

— Ну, — скромно ответил молокосос, — я бы не хотел говорить этого сам, но большинство моих знакомых расскажут тебе, что когда доходит до настоящего дела, ну, в общем...

— Угу! Ну что ж, посмотрим, Джексон. Мы посмотрим, что у тебя внутри. — Руди опять вздрогнул от смеха, а потом, по прошествии смены его мимолетных настроений, его захлестнула жалость к юноше. — Ешь, Джеки, — вздохнул он. — Наливай себе кофе и пожуй чего-нибудь сам.

Они стали есть. За второй чашкой кофе Руди передал сигареты и дал мальчику прикурить. Джексон осмелел до того, что стал задавать вопросы, и какое-то время гангстер не сыпал в ответ, как обычно, оскорбления и не велел парню заткнуться.

— Ну, полагаю, Док ведь не просто так, с бухты-барахты, взялся за это дело в Бикон-Сити, — сказал Руди. — Док никогда ничего не делает с бухты-барахты. У него есть, понимаешь ли, есть этот план, и вот он подыскивает идеальное место, чтобы его провернуть. Наверное, рыскал вокруг два-три месяца, не меньше, объездил с полдюжины городов, прежде чем поселился в Бикон-Сити. Во-первых, он ищет банк, который не входит в Федеральную резервную систему...

— Ну а потом?

Руди нахмурился оттого, что его перебили:

— Ну а ты сам-то как думаешь — почему?

— Ну, мне понятно, — быстро проговорил юноша. — Федералы не станут заниматься этим делом, правильно, Руди?

— Правильно. Ходят разговоры, что в будущем они будут совать свой нос в любое дело, связанное с ограблением банка, но пока до этого еще не дошло. Ну, как бы там ни было, он изучает дело в этом аспекте, а потом выясняет насчет процентных ставок. Если банк платит по сбережениям мало или совсем ничего не платит, это, как ты понимаешь, означает, что у них гораздо больше бабок, чем они в состоянии ссудить под проценты. Это подсказывает Доку, какие у них могут возникнуть наиболее вероятные перспективы, и тогда все, что ему остается сделать, — это лишь изучить заявление об их финансовом состоянии. Ты ведь видел, что эти сводки печатают в газетах? Сколько у них на руках бабок и все такое прочее?

— Я видел, но никогда ничего в них не смыслил. То есть, хочу сказать, мне всегда дело представлялось так, будто у них только-только хватает, чтобы оплачивать свои счета. Что под конец года у них остается не больше, чем было в начале.

Руди хмыкнул:

— Вот и со мной такая же история, Джеки. Но для Дока эти сводки очень много значат. Он может зачитываться этими штуками, как комиксами.

— До чего хитер, а? Мозги работают как надо! — Юноша восхищенно покачал головой, не замечая, что Руди внезапно бросил на него мрачный взгляд. — Но почему все-таки нам надо так далеко уезжать, наметив пути отступления, Руди? Зачем колесить по стране вдоль и поперек, когда отсюда всего-то каких-нибудь несколько сотен миль до границы?

— Тебе это не нравится? — спросил Руди. — Безмозглый болван, да они же ждут, что мы отправимся кратчайшим путем.

— Конечно, конечно! — поспешно согласился Джексон. — А как насчет того места, где мы собираемся залечь на дно. Они действительно не смогут выслать нас отсюда? Никак?

— Тебе не о чем беспокоиться, — пообещал Руди. И снова он на какой-то момент почувствовал жалость к этому юнцу. — Есть один такой старый хрен, Эль Рей, — это, знаешь ли, означает «король» в Мексике. Так вот, он и его семья, его сыновья, внуки, племянники и так далее, они там заправляют. В штате или провинции, или черт знает как это там у них называется. Они по-настоящему всем заправляют, понимаешь, что я имею в виду? Они там — легавые, судьи и прокуроры и все остальное. Пока ты откупаешься и не лезешь на рожон с местными, ты горя не знаешь.

Юноша понимающе присвистнул:

— Но послушай. Что мешает им выгрести деньги у человека, а потом вышвырнуть его? Я имею в виду, гм... Вообще-то это, наверное, будет не слишком умно, правда? Поползут слухи, и у них совсем не останется клиентов.

— Стоит появиться одному такому, вроде тебя, и они вообще больше никого не примут, — пробурчал Руди. — Ты заразишь их своими идиотскими бактериями, и все население поглупеет.

— Извини — я ничего такого не имел в виду...

— Еще бы ты что-то имел в виду! Большой жирный ноль — вот кто ты такой! — сказал Руди. И тут его жалости пришел конец.

Они побрились накануне, поздно ночью, и сумели кое-как помыться, поливая друг другу на руки из кувшина. Расчесали свои волосы, тщательно вычистили щеткой одежду, а потом, уже совсем одетые, бросили последний взгляд друг на друга, чтобы убедиться, все ли в порядке.

Оба в темных костюмах, белых рубашках и фетровых шляпах; кроме пистолетов в нагрудных кобурах и чемоданчиков, они ничего не взяли с собой, чтобы не вызвать подозрений, когда станут проходить через черный ход к своей машине. Чемоданчики были вместительными — гораздо вместительнее, чем казались; на каждом броские наклейки: «УПРАВЛЕНИЕ ШТАТА» и чуть выше — «ИНСПЕКТОР БАНКА». Машина с форсированным, сверхмощным двигателем казалась самым обычным черным, дешевеньким седаном.

Джексон забрался внутрь со своей поклажей, распахнув дверь со стороны водителя, и завел мотор. Руди заглянул за угол заброшенного дома. Какой-то грузовик только что проехал в сторону Бикон-Сити. Больше ничего не попалось на глаза. Руди прыгнул в машину, дал полный газ и на предельной скорости рванул через заросший сорной травой переулок в сторону автострады.

Проехав юзом, он выскочил на автостраду и чуть расслабился, сбавив скорость и глубоко вдохнув. Возможно, это и не имело бы никаких последствий, если бы кто-то заметил как они выруливают из переулка: они могли заехать туда случайно или для того, чтобы залатать шину на своем драндулете. И все-таки это «может быть» сыграло с ним паршивую штуку. Из-за одного такого незначительного пустячка, которого вроде бы и недостаточно, чтобы выбить из седла, Руди Голова Пирогом загремел в Алькатрас на десять лет.

Ведя машину, он одним глазом то и дело поглядывал на наручные часы. Они оказались в городе, как и планировали, минута в минуту, и Руди заговорил с юношей сухим, негромким голосом.

— Ну вот, все будет в порядке, — сказал он. — Док знает свое дело, я — свое. Ты еще зеленый, но это не имеет никакого значения. Все, что от тебя требуется, — это делать то, что тебе говорят, — просто следовать моим указаниям, — и мы проскочим через это, как дым через трубу.

— Я... я не боюсь, Руди.

— А ты бойся. Какого черта? Только страху воли не давай.

На углу, двумя кварталами дальше банка, Руди повел машину на самой малой скорости, разворачивая ее на чуть более обширном пространстве, чем требовалось, так чтобы ему была видна главная магистраль. Они укладывались в график, а вот Мак Уингейт, охранник банка, — нет. Руди отработанным до автоматизма движением заглушил мотор, потом принялся для вида возиться со стартером. Юноша повернулся к нему с побелевшим лицом:

— Р-Руди, ч-что?..

— Спокойно. Спокойно, Джеки, мой мальчик, — успокоил его Руди. Слова эти он произнес обычным тоном, а нервы так и клокотали — предстояла операция с убийством. — Видишь, охранник немного припозднился, но это ровным счетом ничего не значит. Если он не появится в ближайшее время, мы сделаем еще один круг и...

Они увидели, как охранник вышел из отеля, энергично перешел через улицу. Руди помедлил еще несколько секунд, а потом, плавно заведя мотор, заехал за угол. Меньше чем через минуту охранник вошел в банк, и Руди припарковался у его фасада.

Они с Джексоном вылезли из машины с противоположных сторон; мальчик держался примерно на шаг позади него. Когда они пересекали тротуар, развернув свои чемоданчики так, чтобы была видна служебная маркировка на них, Руди с холодной учтивостью кивнул лавочнику; тот в ответ тупо уставился на него. Облокотившись о свою метлу, он продолжал глазеть, пока Руди стучал в дверь банка.

Юноша тяжело дышал, в волнении наступая Руди на пятки. Гангстер не выдержал:

— Эй, Уингейт! Поживее! — А потом обратил ничего не выражающий, невозмутимый взгляд на лавочника. — Да? — проговорил он. — Что-то не так, мистер?

— Я как раз хотел то же самое спросить у вас, — развязно проговорил тот. — У банка никаких проблем, а?

Очень медленно, тяжелеющим взглядом, Руди оглядел его с головы до ног.

— У банка никаких проблем, — сказал он. — А вы что — пытаетесь их создать?

— Я? — Человек замотал головой встревоженно и протестующе. — Я, знаете ли, просто хотел беседу поддержать. Просто пошутил.

— На такие шутки существует закон, — сказал ему Руди. — Вам, пожалуй, лучше сочинить новую, а?

Лавочник понимающе кивнул, повернулся и заковылял к своему заведению, а Руди с Джексоном вошли в банк.

Руди схватил упавший на пол ключ и запер за собой дверь. Юноша издал хриплый возглас изумления, трясущимся пальцем показывая на распростертое тело охранника.

— Ты посмотри! Похоже, что ему в голову воткнули к-карандаш!

— Ты кто — коронер? — взорвался Руди. — Надевай его кепку! Стаскивай с себя свою куртку и надевай ту, что на нем!

— А этот парень, что снаружи, Руди. К-как ты думаешь, он не...

Торренто тыльной стороной ладони отвесил ему увесистую болезненную оплеуху. Юноша зашатался, и Руди, схватив его за лацканы, притянул к себе, так что тот теперь находился в дюйме от его лица.

— Тебя должны беспокоить только два человека, ты понимаешь, кого я имею в виду? Только ты сам и я. Если же ты и дальше будешь валять дурака, из нас останется только один. — Руди встряхнул как следует парня, приводя в чувство. — Уразумел? Сумеешь это запомнить?

Взгляд у Джексона уже не был остекленевшим. Он кивнул и проговорил довольно спокойно:

— Сейчас я в полном порядке, Руди. Сам увидишь.

Он надел куртку и кепку охранника, надвинув козырек низко на лоб. Потом, поскольку Руди опасался, что покойник вызовет панику среди других служащих и доведет их до истерики, они забросили его тело в отгороженную конторку и накинули на него ковер. А когда снова оказались в вестибюле, Руди устроил юноше последнее испытание. Конечно, не предполагалось, что он должен выглядывать из двери. От него требовалось только погреметь дверной задвижкой, и не более того. И когда он откроет дверь, ему не следовало показываться самому — только высунуть рукав куртки и, может быть, козырек кепки.

— Тебе не нужно морочить им голову, понимаешь? Они не знают, что что-то не так, а если и знают, мы ничего не можем с этим поделать. А теперь... — Руди постучал по стеклянной крышке высокого, на мраморной подставке стола для клиентов. — А теперь еще раз о коде. Ты сразу узнаешь, что это один из наемных рабов, а не какой-нибудь там Джонни Ранняя Пташка, который хочет разменять четвертной, будет «тук-тук-тук», вот так. Потом «тук» и еще один раз «тук». Три и два. Понял?

— Я понял. — Джексон кивнул. — Я запомнил, Руди.

— Ничего себе код, а? Наверное, у Дока ушло два или три месяца на то, чтобы вычислить этот код с биноклем. Но только трое служащих будут использовать код; они могут появиться начиная с этого момента и вплоть до восьми тридцати. Важная шишка приходит сюда примерно в четверть, и он не стучится. Просто гремит дверной задвижкой и говорит: «Уин-гейт, Уингейт!»

Руди бросил взгляд на часы и подал знак. Они заняли свои места с двух сторон двери, Руди вытащил свой пистолет, и тут же послышалось: «тук-тук-тук» и «тук-тук».

Юноша поколебался, замерев на долю секунды. Потом, когда Руди мрачно-поощрительно кивнул ему, к нему вернулось присутствие духа, и он открыл дверь.

Глава 3

За четыре месяца до того, когда стало ясно, что Док получит помилование по своему второму и последнему приговору, его жена, Кэрол, устроила ему дикий скандал, когда навещала его в тюрьме. Объявила, что подает на развод, и действительно начала соответствующие процедуры в отношении мужа; приостановив их временно, до тех пор, пока не сумеет раздобыть денег, чтобы довести дело до конца. Вскоре после этого, объявив о своем намерении сменить имя и начать новую жизнь, она села на поезд до Нью-Йорка — в вагон второго класса, на незабронированное место. Вот вроде и все.

Но только ни в какой Нью-Йорк Кэрол не поехала и никогда не собиралась разводиться: на самом деле никогда, ни на миг, она не испытывала ни малейшего желания начать какую-то другую жизнь, кроме той, которую вела.

Поначалу у нее, возможно, и было такое продиктованное совестью намерение — переделать Дока. Но она не могла и подумать об этом без того, чтобы ее маленький ротик не скривился — гримаса, порожденная скорее замешательством, чем стыдом за нелепость тех взглядов, которых она одно время придерживалась.

Переделать? Изменить? Зачем и в какую сторону? Эти вопросы были лишены смысла. Однажды Док открыл перед ней дверь, и она вошла, приняв новый мир, и была принята этим миром. А теперь уже с трудом верилось, что когда-то для нее существовал какой-то иной. Аморальные взгляды Дока стали ее собственными. В каком-то смысле она была более похожей на Дока, чем сам Док на себя. Более обаятельной, убедительной, когда предпочитала быть такой. Более жесткой, когда казалось, что жестокость необходима.

Док пару раз подначивал ее на сей счет, пока не увидел, что ее это задевает. «Еще немного, — говорил он, — и мы отправим тебя обратно к книжным стеллажам». Его подшучивания даже не злили Кэрол — на Дока было почти невозможно злиться, — но и не вызывали у нее особого восторга. Они создавали в ней самой смутное ощущение чего-то непристойного, будто ее бесчестно выставляли на всеобщее обозрение. Она уже испытывала нечто очень схожее, когда ее родители настаивали на том, чтобы показать гостям одну из ее детских фотографий — набившая оскомину демонстрация младенца, распростершегося голышом на шерстяном белом коврике.

Ну да, это была ее фотография и все-таки на самом деле не ее. Так почему бы навсегда не забыть об этом? И забыть о том, что более чем через двадцать лет после того, как отсняли ту фотографию, она стала настолько скучной, пресной и вообще нежеланной, насколько способна быть несчастная молодая женщина.

Она работала библиотекарем, живя со своими весьма консервативными родителями средних лет и с каждым днем становясь все более закоренелой старой девой. Ее существование, лишенное ярких, живых эмоций, ограничивалось работой и домом. У нее были изящные черты лица, по-своему красивое пышное маленькое тело. Но люди видели не ее саму, а только немодную ее «практичную» одежду и чопорные манеры, считая невзрачной и даже дурнушкой.

Потом пришел Док — освобожденный пока лишь условно; он уже делал наметки по поводу очередного дела — и тут же разглядел в ней женщину, ту, какой она была на самом деле; и своей непринужденной улыбкой, своей благожелательной убедительностью, своей необидной настойчивостью он выманил-таки эту женщину из ее скорлупы. О, это не было делом нескольких минут. Или даже дней. На самом деле она была весьма своенравной. Третировала его, смотрела на него волком, ставя его, как она считала, «на место». Но почему-то с Доком такие вещи не проходили. Почему-то казалось, что тебя это ранит сильнее, чем его. И вот она смягчилась — совсем чуть-чуть — и в следующую минуту, по-видимому, прошла в ту чудесную дверь. И захлопнула ее за собой решительным пинком.

Родители сложили с себя всякую ответственность за нее. «Какие-то там родители!» — презрительно подумала она. Она потеряла своих друзей, свое положение в обществе. Какие-то там друзья, какое-то там положение! На нее завели дело в полиции.

* * *

Кэрол (Эйнсли) Маккой. Клички не имеет. Фотография и отпечатки пальцев истребованы по решению суда. Три ареста; к суду не привлекалась, осуждена не была. Подозревается в соучастии при совершении убийства, вооруженного ограбления, банка, состоит в браке с Доком (Картером) Маккоем. Может работать в качестве стенографистки, делопроизводителя. Может выглядеть привлекательной или непривлекательной, очень дружелюбной и недружелюбной. Пять футов два дюйма, сто десять фунтов; глаза серо-зеленые; волосы каштановые, черные, рыжие или светлые. Возраст тридцать — тридцать пять. Обращаться с осторожностью.

Кэрол улыбнулась самой себе, подмигнула своему отражению в автомобильном зеркале заднего обзора. Какое-то там дело! Наверняка в нем больше дырок, чем в их маленьких заплывших жиром головах.

После мнимого отъезда в Нью-Йорк она работала ресторанным ночным кассиром в маленьком городке в пяти милях от дома. Под другим именем, конечно, и совсем с другой внешностью, нежели сейчас. Накануне утром она уволилась с работы (чтобы отправиться к своему мужу, армейскому сержанту в Джорджии), проспала целый день, пока оформляли ее права собственности на новую машину, и поехала в управлении Бикон-Сити.

В восемь часов утра она была уже в шестидесяти милях от города. Позавтракав булочками и кофе, которые захватила с собой, и наскоро умывшись на заправочной станции, она почувствовала себя вполне отдохнувшей и в состоянии душевного подъема, несмотря на то что провела долгое время на колесах.

Ее облегающий кашемировый свитер с воротом подчеркивал тонкую талию, расширяющуюся полноту пониже и пышные формы над ней. Кепочка авиатора с длинным козырьком на голове была лихо заломлена набок, а волосы — теперь рыжевато-коричневые — выбивались из-под нее, забранные в кокетливый конский хвост. Короткие носочки на лодыжках переходили в слаксы, которые на самом деле сидели на ней далеко не в обтяжку, хотя казалось, что по меньшей мере в одном месте они заполнены до отказа.

Она выглядела сногсшибательно — молодо и нарядно. Выглядела — и что плохого в этом слове? — сексуально. Ощущая приятное возбуждение, Кэрол решила, что в нем нет решительно ничего плохого.

Она не видела Дока со времени их липовой ссоры в тюрьме. Они поддерживали связь только посредством коротких, осторожных и не приносящих эмоционального удовольствия междугородных телефонных звонков. Так было нужно, а Кэрол, как и Док, будучи в значительной степени частью Дока, не ссорилась по поводу того, что было нужно. И все-таки это не помешало ей испытывать почти исступленную радость от того, что долгим месяцам их разлуки пришел конец.

Док останется очень ею доволен, она знала. Тем, как она выглядит, всем, что она сделала за это время.

Цвет машины был крикливо-желтый, с откидывающимся верхом. На заднем сиденье вместе с багажом были сложены клюшки для гольфа, удочки, теннисные ракетки и прочие атрибуты отпуска. Чемоданы тоже были яркие, с ярлыками разнородных отелей и туристических баз. В одном из них лежала кепка, точно такая же, какая была на ней, солнечные очки и яркая спортивная куртка. Это было единственное, что в нем лежало, поскольку он предназначался для добычи из банка.

Они будут очень заметными во время путешествия, и эта заметность обеспечит им безопасность. Чем больше вещь бросается в глаза, чем больше ее выставляют напоказ, учил ее Док, тем меньше вероятность того, что она привлечет внимание.

Кэрол поехала медленнее, все чаще и чаще поглядывая на часы приборного щитка и индикатор пройденного расстояния. В девять она увидела, как вдалеке клубится черный дым, потом как он вздымается маслянистым облаком. Кэрол одобрительно кивнула.

Док, как всегда, сделал все точно в запланированное время. Дым сигнализировал об успешном выполнении второй половины его роли в ходе ограбления. Что означало — поскольку одна часть зависела от другой, — что он справился и с первой частью.

Она опять посмотрела на часы, поехав еще медленнее. На гребне холма остановила машину и стала поднимать брезентовый верх. Грузовик и два автомобиля проехали мимо, водитель одной из них — сбавляя скорость, как будто собираясь предложить помощь. Кэрол помахала ему рукой — давая понять, что она остановилась намеренно, потом снова села за баранку.

Она закурила сигарету; пыхнув ею пару раз, щелчком отбросила в сторону и стала пристально смотреть сквозь ветровое стекло. Девять пятнадцать — нет, уже почти девять двадцать. А она еще не получила сигнала — мигания левой фары. Правда, одна из тех машин вдалеке, что ехали к ней, внезапно исчезла с автострады, — а только что и еще одна, — но это ничего не значило. Тут было много боковых дорог, проходящих по обсаженным деревьями аллеям на ферме или прорезающих — между двумя фермами.

В любом случае, Док никогда не вносил изменений в свои планы в последнюю минуту. Если станет ясно, что изменения необходимы, он просто отменит дело — либо насовсем, либо отложив на более поздний срок. Так что раз он сказал, что будет сигнал...

Кэрол завела машину. Вытащила из бардачка пистолет, сунула его за пояс своих слаксов, натянув сверху свитер. Потом поехала — теперь быстро!

Завтрак Дока Маккоя остыл прежде, чем он успел выпроводить Чарли, ночного дежурного. Но он съел его с удовольствием, может быть, настолько же истинным, насколько явным, а может быть, и нет. В случае с Доком это трудно было определить: неизвестно было, действительно ли кто-то или что-то нравится ему настолько, насколько это казалось. Вряд ли это знал и сам Док. Приятность в обхождении была его оружием. Он настолько впитал в себя это качество, что, казалось, все, к чему бы он ни притрагивался, преображалось и начинало видеться в розовом свете.

Своим лучезарным добродушием и берущим в нем начало неотразимостью натуры Док по большей части был обязан своему отцу, овдовевшему шерифу маленького округа на юге страны. Чтобы как-то компенсировать потерю жены, старший Маккой постоянно собирал полный дом гостей. С любовью относясь к своей работе — и зная, что ему никогда не найти другой, хотя бы даже вполовину настолько хорошей, — он принял надежные меры к тому, чтобы ее сохранить. От него никогда не слышали слова «нет», даже в ответ на просьбу бандитской шайки в отношении заключенного. Он всегда был готов сыграть на скрипке в день свадьбы или всплакнуть на поминках. Ни одна игра в покер, петушиный бой или холостяцкая пирушка не считались полноценными без его присутствия, хотя он регулярно причащался в церкви и был непременным гостем и на самых чинных посиделках. Неизбежно он сделался главным любимцем всего округа, единственным человеком, которого все искренне считали другом. А еще он ничего не смыслил в своей работе и был самым дорогостоящим украшением окружного административного аппарата. Но единственный человек, придравшийся к нему, — кандидат от оппозиции, — едва избежал линчевания разгневанной толпой.

Таким образом, Док уже родился популярным; появился на свет, где его тотчас же все полюбили и постоянно уверяли в его желанности. Все улыбались, все были настроены дружелюбно, все из кожи вон лезли, чтобы сделать ему что-то приятное. Не будучи избалован — сугубо мужское окружение в доме отца позаботилось об этом, — он обрел непоколебимую веру в свои собственные достоинства; он был убежден, что не только станет, но просто не может не стать любимцем, куда бы он ни отправился. И, живя с таким убеждением, он неизбежно обрел приятные черты и индивидуальность, призванные его постоянно оправдывать.

Руди Торренто замышлял убить Дока, но, как ни злился, его влекло к нему.

Док намеревался убить Руди, но он ни в коей мере не испытывал к Торренто неприязни. Просто тот нравился ему меньше, чем некоторые другие люди.

Закончив завтракать, Док аккуратно сложил тарелки на поднос и выставил его за дверь. Горничная чистила пылесосом коридор, и Док сообщил ей о своем предстоящем отъезде — «на несколько дней» — и о том, чтобы она не утруждала себя и не занималась его комнатой, пока он не уедет. Он справился о здоровье ее мужа-ревматика, отпустил комплимент по поводу ее новых туфель, дал ей пять долларов на чай и, улыбаясь, закрыл дверь. Он принял ванну, побрился и стал одеваться. В нем было пять футов и десять с половиной дюймов роста и сто семьдесят фунтов веса. Его лицо было несколько вытянутое, рот — широкий, с немного тонковатыми губами, глаза — серые и широко посаженные. Его седеющие рыжеватые волосы стали очень редкими на макушке. На одном из его покатых, могучих, хотя это и не бросалось в глаза, плеч белело два шрама от пуль. За исключением этого, не было ничего отличавшего его от многих других сорокалетних мужчин.

Ложе и ствол винтовки были подвешены на петлях с изнаночной стороны его пальто. Док достал их, снова повесив пальто в стенной шкаф, и начал сборку. Ложе было от обычной винтовки 22-го калибра. Ствол и остальные детали оружия были либо изготовлены, либо переделаны самим Доком. Его самой главной особенностью был приваренный цилиндр, с одного конца оснащенный плунжером. Он походил на маленький воздушный насос, каким, собственно, и являлся.

Док заправил в казенник пулю 22-го калибра, закрыл, запер его и, встряхнув, поместил пулю на место. Он принялся закачивать воздух, налегая все сильнее, по мере того, как росло сопротивление внутри воздушной камеры. Когда больше плунжер не проталкивался, он быстро повернул его несколько раз, задраив конец цилиндра.

Закурив сигарету, Док просмотрел утреннюю газету, которую Чарли принес вместе с завтраком, время от времени отрываясь, чтобы бесцельно потрогать намечающуюся заусеницу. Он снова и снова обдумал свое решение разделаться с Руди и не нашел никакой причины, чтобы его изменить. По крайней мере — никакой достаточно веской причины.

Когда они доберутся до Западного побережья, им необходимо будет временно залечь на дно: чтобы разведать обстановку, поменять машины и вообще, как говорится, проложить трассу, прежде чем они рванут в Мексику. В любом случае это будет благоразумно, пусть даже и не абсолютно необходимо. И Руди уже подыскал место, где они смогут на время укрыться. Это была маленькая туристическая база, принадлежавшая каким-то его дальним родственникам. Они были местными гражданами, эта пожилая супружеская чета, почти до болезненности честная. Однако они испытывали не поддающийся разумному объяснению страх перед полицией, который вывезли из страны, где жили раньше. Но еще больше они страшились Руди. Так что скрепя сердце они подчинялись его требованиям как в этом случае, так и в некоторых других.

* * *

Док был уверен, что он вполне управится с ними и без Руди. Он был уверен, что супруги еще более охотно пойдут ему навстречу, если узнают, что он избавил их от жуткого родственничка.

Взглянув на часы, Док закурил еще одну сигарету и взялся за винтовку. Стоя в глубине комнаты, скрываемый полумраком, он прицелился через окно, прищурив один глаз от сигаретного дыма. Сейчас охранник банка мог прийти с минуты на минуту. Он...

Кто-то постучал в дверь. Док поколебался долю секунды, потом пересек комнату двумя размашистыми шагами и приоткрыл дверь на несколько дюймов. Горничная просунула ему охапку полотенец.

— Простите, что побеспокоила вас, мистер Крамер. Я подумала, что, возможно, они вам пригодятся.

— О, это очень любезно с вашей стороны, — сказал Док. — Подождите минутку, я сейчас...

— Да что вы, ничего не нужно, мистер Крамер. Вы и так уже дали мне слишком много.

— А я настаиваю, — приветливо проговорил Док. — Вы подождите прямо здесь, Рози.

Оставив дверь приоткрытой, он прошел через всю комнату на прежнее место и поднял винтовку, прицеливаясь на ходу. Мак Уингейт в этот момент как раз переступал порог банка и почти уже скрылся в его темном нутре. Док нажал на спусковой крючок — и последовал резкий звук выпущенного воздуха, будто кто-то внезапно выдохнул.

Он не стал дожидаться, чтобы посмотреть, как охранник упадет; когда Док стрелял во что-то, он всегда попадал в цель. Будь винтовка помощнее, он прицелился бы и с пятисот ярдов так же точно, как сделал это с пятидесяти.

Он вернулся к двери, дал горничной однодолларовую бумажку, еще раз поблагодарив ее за любезность. Закрыв и снова заперев на ключ дверь, позвонил дежурному:

— Чарли, этот поезд, что идет в город, отправляется в девять двадцать или в девять тридцать? Отлично, я так и думал. Нет, такси не нужно, спасибо. Я, пожалуй, немного прогуляюсь пешком.

Он повесил трубку, перезарядил винтовку и снова стал нагнетать давление: отсоединил ложе, запер его в свой чемоданчик, а остальное снова рассовал по петлям на пальто.

Вытащив пальто, небрежно перебросил его через руку. Какое-то время он прохаживался взад-вперед, потом удовлетворенно кивнул и повесил его обратно в стенной шкаф. А Руди будет невдомек, что у него появится винтовка. Для него это станет полной неожиданностью. Но на тот крайний случай, если не станет...

«Что-нибудь придумаю», — заверил себя Док и перешел к обдумыванию более насущной проблемы.

Среди его багажа было необычно много туалетных принадлежностей: ароматические составы для ванны, тонизирующие средства для волос и тому подобное. А точнее, в нем были емкости для этих составов, заполненные не тем, о чем говорили этикетки, а такими разнородными вещами, как лигроин, сырая нефть, завернутая в марлю четверть динамитной шашки и два часовых механизма.

Они являли собой ингредиенты двух зажигательных дымовых бомб. Док начал их собирать, расстелив сначала на кровати газету, чтобы не запачкать покрывало. Несколько маленьких капелек пота выступило у него на лбу. Движения его пальцев были уверенными, но чрезвычайно деликатными.

Сам динамит, разрезанный на два куска, он считал безопасным, а какую-то четверть шашки — практически безобидной (для того, кто знаком с ее действием), пусть даже она и рванет. Нет, с динамитом все в порядке. Динамитная шашка — покладиста, готова стерпеть практически все, кроме явного надругательства. Опасность таилась в этой прелестной маленькой черной кепочке, которую она носила, когда ее готовили к действию.

Кепочки — ударные капсюли — были размером примерно с послеобеденную мятную конфетку, а их поведение было далеко не безупречным. И притом, что они были такие малюсенькие, одной из них с лихвой хватало, чтобы снести человеку голову.

Док был рад, когда закончил свое занятие, рад, что ему никогда больше не придется заниматься подобным делом. Конечно, бомбы можно купить в готовом виде, но Док не доверял поставщикам подобных вещей: они могут проболтаться. Кроме того, у них отсутствует стимул к тому, чтобы производить товар высшего качества, а что-то менее качественное вполне может оказаться смертоносным для покупателя.

Док положил бомбы в мусорную корзину и прикрыл их сверху скомканной грязной газетой. Он щеткой отскреб в ванной руки и снова опустил засученные манжеты рубашки. Без какой-либо осмысленной причины он вздохнул.

Ему приходилось ходить на дела и покруче этого, но никогда еще не было дела, от успеха которого зависело бы так много. Все, что у него было, ставилось теперь на карту; все, что было у них с Кэрол. Ему скоро стукнет сорок один. Она значительно моложе. Так что еще один арест, еще одна тюремная отсидка — и все, приехали.

Путанные мысли всколыхнулись в глубине его сознания. Нераспознанные и непринятые, нашедшие выражение лишь в этом безотчетном вздохе.

Он больше не смотрел на здание банка, с тех пор как увидел, что Руди и юноша благополучно зашли внутрь. У него была работа, а от созерцания чего-либо все равно нет никакого толку. Если что-нибудь стрясется, он это услышит.

Однако теперь он посмотрел снова, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как президент банка входит в свою дверь. Дверь резко закрылась, едва не прихлопнув его каблук. Док поморщился и покачал головой, так же безотчетно, как он перед этим вздохнул. Времени было без десяти девять. Док поправил галстук и надел пиджак. Сейчас было без пяти. Он поднял корзину для мусора и вышел в коридор.

По вылинявшему красному ковру он прошел до конца коридора, потом свернул вправо, в то крыло, которое покороче. Металлическое ведро для мусора стояло между лестницей черного хода и окном, выходившим в переулок. Док сунул бумаги в ведро, без видимой цели обводя взглядом улицу. Ему повезло гораздо больше, чем он мог рассчитывать. Фермерская грузовая платформа была припаркована задом к обочине. Рядом с ней стоял седан с поднятыми до отказа окнами. Но рядом с ним, припаркованный с наветренной стороны по отношению к ним, приткнулся еще один грузовик — груженный почти до уровня окон отеля на втором этаже.

А гружен он был спрессованным в тюки сеном! Док снова быстро окинул взглядом улицу. Потом швырнул бомбы, попав одной между кабиной и кузовом-платформой, а другой — в уложенное сено.

Он поднял корзину для мусора и вернулся в свою комнату. Сейчас было без двух минут десять — две минуты до того времени, когда должны сработать часовые механизмы бомб, — и перед банком собралось человека три-четыре, ожидающих его открытия.

Док закончил свои приготовления к отъезду, продолжая медленно отсчитывать секунды.

Глава 4

Замок с часовым механизмом на банковском хранилище был поставлен на восемь пятьдесят. На десять с чем-то минут позже Руди и Джексон очистили его от наличности — за исключением однодолларовых бумажек и монет и нескольких тощих пакетов с оборотными ценными бумагами.

Банкир лежал распростершись на полу, почти мертвый после того, как Руди охаживал его пистолетом. Споткнувшись о его бесчувственное тело, Руди, озверев, пнул его в лицо и обратил полубезумные глаза на юношу. Страх переполнял его сейчас, словно безудержный, разнузданный страх перед загнанной в угол крысой. Ему предстояло вовремя остыть, сконцентрироваться и превратиться в смертоносное, срабатывающее мгновенно, как спусковой крючок, коварство, которое провело его через столько передряг. Которое заставляло его выживать спустя столько времени после того, как измученный человек внутри его взмолился о смертном покое. Сейчас, однако, он не чувствовал ничего, кроме невыносимого страха, и ему нужно было на что-то наброситься. На что угодно.

— Ты что-нибудь слышал там, снаружи? — Он мотнул головой в сторону улицы. — Ну так что, слышал?

— Слышал ли что-нибудь? Ч-что...

— Бомбы, болван ты длинноухий! Какую-нибудь возню...

— А-а-а-а... Да вряд ли мы могли услышать, а, Руди? Я хочу сказать, там, в хранилище, мы... Н-нет! Н-не... надо! — Юноша издал сдавленный крик. Он попытался выхватить из-за пояса пистолет. Потом завалился вперед, схватившись за свой наполовину выпотрошенный живот, за кишки, за наличие которых Торренто его насмешливо хвалил[1].

Руди захихикал. Он издал звук, который странным образом походил на всхлип. Потом вытер свой нож о книгу записей, убрал его в карман и поднял два чемоданчика.

Он донес их до двери банка, снова поставил. Повернулся и задумчиво посмотрел на троих банковских служащих. Они валялись на полу в коридоре, с заклеенными скотчем ртами, их запястья и лодыжки были тоже связаны клейкой лентой. Они все смотрели на него, закатив глаза, и Руди, колеблясь, потрогал свой нож.

Они знают, что на нем висит ограбление, убийство юноши. А если дело не выгорит, Док, несомненно, сумеет спихнуть на него и смерть охранника. Уж Док останется чистеньким, он и эта смазливая маленькая змея — его женушка! Но как бы там ни было, эти мужланы могут показать на него пальцем — отобрать его клиновидное изображение среди миллиона рож на фотографиях. Так что, поскольку его все равно нельзя отправить на электрический стул или удавить больше чем один раз, почему бы не...

Он опять достал нож. Ходил от одного служащего к другому, перерезая путы, стягивающие их лодыжки, пиная, осыпая ругательствами и рывком ставя их на ноги.

Толкая людей впереди себя, он загнал их обратно в хранилище. Потом резко захлопнул за ними дверь, несколько раз повернул дверную ручку.

Нет никакого смысла их убивать. Его видели, когда он заходил в заведение, и наверняка увидят, когда он будет выходить. Снаружи уже поднялась страшная суматоха; она усиливается с каждой секундой, и даже здесь чувствовался запах дыма. И все-таки кто-то, множество этих «кого-то» увидят, как он уходит. Максимум, на что он может надеяться, — что никто из них не попытается ничего предпринять. Никто из них ничего и не предпринял. Док рассудил правильно: у них и без того было слишком много интересного, чтобы обращать внимание на него. Да и что, в конце концов, забавного в человеке, выходящем из банка в часы, когда совершаются банковские операции?

Переулок был запружен толпой, время от времени откатывающейся к тротуару, когда принесенный ветром дым угрожал ее окутать. Сноп искр взметнулся кверху от горящего сена. Бензобак взорвался, извергнув в воздух искрящийся огненный фонтан. Толпа взревела, создавая давку, и устремилась обратно на перекресток, люди же с перекрестка пытались протолкнуться вперед. Несколько людей в красных шлемах суетились вокруг, тщетно крича и жестикулируя. Пожарные в красных шлемах устремились по улице, таща за собой двухколесную тележку с брандспойтом. Колокол в башне здания суда звонил не переставая.

Руди погрузил чемоданчики в машину. Он сделал U-образный поворот, просигналив паре мужланов, чтобы те ушли с дороги, и поехал в сторону городских окраин.

Через квартал Док сошел с тротуара на проезжую часть и подсел к нему. Они поехали дальше, Руди гаденько ухмыльнулся, заметив ту скрываемую под нарочитой беспечностью осторожность, с которой Док обращался со своим пальто. Маккой спросил, как у них все прошло.

— Две сотни в облигациях. Где-то сто сорок наличными.

— Сто сорок? — Док стрельнул в него взглядом. — Понятно. Наверняка было много однодолларовых бумажек и серебра.

— Ну, может быть, и больше, черт возьми! Ты думаешь, я считал на арифмометре?

— Да ладно тебе, Руди, — увещевал Док, — не обижайся. А как все прошло с мальчиком?

— Что ты под этим подразумеваешь — как все прошло? А как это, по-твоему, должно было пройти?

— Да, конечно. Плохо, — туманно сказал Док. — Мне всегда как-то не по себе, когда возникает необходимость в чем-то таком.

Руди фыркнул. Он сунул в рот сигарету, положил левую руку в карман пиджака, якобы ища спички. А вытащил ее с тяжелым автоматическим пистолетом, который навел, держа руку поперек коленей.

— Бросай винтовку, Док. Кинь ее в кювет.

— Можно и так. — Док словно не замечал автоматического пистолета. — Вряд ли она нам понадобится.

Он вытащил винтовку, стволом кверху, и выбросил в окно. Руди снова фыркнул.

— Вряд ли она нам понадобится! — поиздевался он. — Да и этот револьвер, что в твоем пиджаке, тоже, пожалуй, тебе не понадобится, Док, так что не тянись за ним. Просто сними пиджак и брось его на заднее сиденье.

— Послушай, Руди...

— Давай!

Док сделал и это. Руди заставил его наклониться вперед, потом откинуться назад, быстро обшарив его брюки. Он кивнул, разрешив Доку зажечь сигарету. Док чуть повернулся в кресле, глаза его под полями шляпы были печальными.

— Это не имеет смысла, Руди, — если это то, что я думаю.

— Это то самое. Именно то, что ты замышлял в отношении меня.

— Ты ошибаешься, Руди. Этого я мог бы тебе не говорить. Как бы я добрался до семейства Голи без тебя? Они твои родственники, и, если мы с Кэрол прикатили бы туда сами по себе...

— Они, наверное, подарили бы тебе золотые часы, — мрачно пошутил Руди. — Хватит мне лапшу на уши вешать, Док. Ты меня за дурака держишь или как?

— В данном случае — да. Возможно, мы обошлись бы и без тебя, но...

— И без меня? Да вам так было бы куда лучше... и ты это знаешь.

— Я с тобой не согласен, но опустим это. Мы тебе понадобимся, Руди. Кэрол и я.

— Ну конечно. Только другая машина и какие-нибудь другие шмотки. Да, и еще ваша доля добычи. Это все.

Док поколебался, посмотрел через ветровое стекло. Он взглянул на спидометр:

— Слишком быстро, Руди. Эдак мы нарвемся на легавого.

— Ты хочешь сказать, что мы опережаем график? — ухмыльнулся Руди. — Это ты хочешь сказать, не так ли?

— По крайней мере, подай Кэрол сигнал. Если ты не подашь его, она подумает, что что-то случилось. И может даже сбежать от нас.

— Только не от тебя. — Смех у Руди был завистливо-злобный. — Она будет знать, что ты собирался меня грохнуть, и...

— Нет, Руди. Как...

— ...и она смекнет, что у тебя случилась какая-то загвоздка, так что она подключится к делу и попытается тебя выручить.

Док не стал спорить на этот счет. По сути дела, он вообще прекратил спорить. Просто пожал плечами, повернулся в кресле и погрузился в молчание.

То, что он так быстро и явно смирился, беспокоило Руди. Не потому, что он боялся, что у Дока есть в запасе какой-то хитроумный трюк. Он явно не мог иметь такового. Ощущение это было порождено чем-то еще — изматывающей, глубоко укоренившейся потребностью находить себе оправдание.

— Послушай, Док, — выпалил он с раздражением. — Я не обманывался насчет того, что ты собирался со мной сделать. Ты был бы простофилей, если бы поступил как-то иначе, и я буду простофилей, если поступлю как-то иначе. Так о чем тут плакать?

— А я и не заметил, что плачу.

— И не имеешь на это никакого права, — упрямо сказал Руди. — Посмотри. Сто сорок наличными. Где-то сто двадцать пять в облигациях. Считай, четверть миллиона. Когда их поделишь на троих, это уже будут не бабки — учитывая, что это твое последнее дело, после которого ты будешь всю свою жизнь прятаться у Короля. У него ведь ничего не получишь, пока не выложишь денежки, и немалые.

— Именно так. — Док уничижительно улыбнулся. — Так что это было бы отличной идеей — не просто проживать свою наличность наличными, не так ли? Распорядиться ею таким образом, чтобы обеспечить себе солидный доход на протяжении всей своей жизни.

— Что ты под этим подразумеваешь? — Руди выжидал. — Открыть ресторанчик, где готовят мексиканскую толченую кукурузу с мясом и красным перцем, а? — съязвил он. — Или, может быть, казино? — Он снова подождал. — Ты собираешься потягаться с Королем?

Док негромко рассмеялся. Это был смех взрослого человека над кривлянием маленького ребенка.

— Ей-богу, Руди. В твоем случае я предложил бы цирк. Ты был бы сам себе клоун.

Руди нахмурился и неуверенно облизал губы. Он начал было что-то говорить, но остановился. Откашлялся и сделал еще одну попытку:

— Хм, так что у тебя на уме, Док? Может быть, наркотики? Контрабанда? Я так думаю, что туда соваться бесполезно, но... А ну тебя к черту, Док! У меня на руках все козыри, а ты пытаешься откупиться пустой болтовней.

— Отлично. Тогда почему бы нам не оставить все как есть? — непринужденно предложил Док.

Нога Руди чуть отпустила газ. Два чувства боролись в нем: врожденная подозрительность и постоянный страх оказаться в нужде. Док водит его за нос — или нет? Станет ли такой ловкач, как Док, подставлять себя под удар, пока не увидит, что ему подвернулось что-то более выгодное? И... и что делает человек, когда у него кончаются бабки, а он не может отобрать их у кого-то другого?

— Ничего у тебя нет, Док, — пробормотал он. — Имей ты что-нибудь, что бы ты потерял, рассказав об этом мне?

— Очень мало. Но что бы ты приобрел? Возьмем такую простую вещь, как внешняя политика Мексики, ее связи, я бы сказал, на всеобъемлющей основе по сравнению с ее латиноамериканскими соседями. Ситуация нисколько не изменится. А если изменится, положение дел станет еще более благоприятным. Оно напрямую связано с денежным рынком — с обменным курсом валют, если воспользоваться более ходовым термином, — и при существующих инфляционных тенденциях, при цене на золото, удерживаемой на отметке тридцать пять долларов за унцию, потенциал умелого биржевого маклера составляет... — Док замолчал. — Ладно, Руди, не важно, — продолжал он сладким голосом. — Мне это представляется достаточно простым, но я вовсе не рассчитывал, что ты это поймешь. Это нечто такое, что приводит в замешательство многих высокоинтеллектуальных людей — людей, которые добивались больших успехов в своих конкретных профессиях.

— Наверное, таких, как заумные разговоры? — глумился Руди. Но произнес он это не слишком уверенно. Существовали определенные слова, фразы, которые находили отклик в его сознании, — такие, как иностранная валюта, инфляционные тенденции, денежный рынок... Эти термины ассоциировались с сюжетами новостей, которые он неизменно пропускал мимо ушей, но догадывался, что для многих людей они означают большой навар.

— Да, таких, как заумные разговоры, — повторил Док. — Да, именно так это и должно для тебя звучать. И я не могу сказать, что хоть немного виню тебя за это. Наверное, так же это звучало бы и для меня, если бы я не провел большую часть своей последней четырехлетней отсидки почитывая на эту тему.

— Ну...

— Нет, это бесполезно, Руди, — твердо сказал Док. — Я бы с удовольствием. Это хорошая сделка — и совершенно законная, — и ты мог бы стать как раз тем человеком, который был бы на подхвате. Но мне не выразиться яснее, я уже сделал это, так что тут и говорить больше не о чем.

Руди не слишком быстро соображал — если, конечно, те причудливые процессы, которые происходили у него в голове, можно было называть соображением. Но когда он принимал решение, то принимал его быстро. Он резко сунул пистолет в карман и сказал:

— Ладно, Док! Я еще не покупаю, но, будь уверен, сделаю выбор.

Док кивнул. Он не решался ничего сказать.

— Я оставлю у себя твою пушку, — продолжал Руди. — И заберу любое железо, которое будет у Кэрол, когда она появится. Мы сделаем привал ночью, вас двоих свяжем. Днем, если мы задумаем остановиться пожрать или еще зачем-нибудь, один из вас будет оставаться со мной. Если один попробует выкинуть какой-нибудь фокус, то на этом все и закончится. Ты знаешь, что я имею в виду. Договорились?

— Я точно знаю, что ты имеешь в виду, — вкрадчиво проговорил Док. — И конечно же мы договорились.

Они переехали по мосту через маленький ручей. И как только оказались на другой стороне, Руди вырулил прямо на дорожную насыпь, потом повел машину берегом ручья. Колеса подскакивали высоко в воздух; руль дергался и изворачивался в его руках. Руди старался повернуть его влево, направляя машину вверх по каменистому руслу обмелевшего ручья. Еще через двести ярдов, под сенью раскидистых деревьев, он остановился.

Док достал из кармана носовой платок, вытер лоб. Он деликатно сказал, что боялся сломать шею.

Руди засмеялся. Док выбрался из машины и снял шляпу, продолжая вытирать пот, пока вылезал Руди.

— Знаешь, ты меня просто убил, Док. — Руди все еще пофыркивал над шуткой. — Ей-богу, ты иногда без ножа меня режешь. Я...

— А что тут такого? — сказал Док. И когда Руди опять разразился смехом, он достал из своей шляпы пистолет и выстрелил. — Попал прямо в сердце, — сказал Док Кэрол. — Один из тех очень редких случаев, когда человек в буквальном смысле умер смеясь.

— Именно так он и умер, — поморщилась Кэрол. — Когда этот тип находился рядом, мне всегда было как-то не по себе. У меня возникло такое чувство, что он вот-вот набросится на меня как раз с той стороны, откуда я не жду.

— Эх, бедняга Руди!.. — тихо проговорил Док. — Но как обстоят твои дела, дорогая, — если перейти от смешного к великому?

— Ну... — Кэрол искоса бросила на него сладострастный взгляд. — Думаю, завтра мне будет гораздо лучше. Ну, ты понимаешь. После того, как я хорошенько отосплюсь ночью.

— Ну и ну! — улыбнулся Док. — А я вижу, ты все такая же молодая грешница.

Они проехали через Бикон-Сити, с удивлением высказываясь по поводу едкого дыма, окутавшего округу, с любопытством разглядывая беспорядочно движущиеся толпы; и теперь уже уехали по автостраде далеко от этого места — на другой конец города. Док вел машину, поскольку Кэрол провела за рулем всю ночь. Она сидела в кресле повернувшись боком, лицом к нему, поджав под себя ноги.

Их глаза встречались снова и снова. Они снова и снова улыбались друг другу. Док погладил ее по маленькому округлому боку, и она на какой-то момент задержала его руку, схватившись за нее почти яростно.

— О чем ты беспокоишься, Док?

— Беспокоюсь?

— Я всегда вижу. Это из-за Голи? Ты думаешь, что если с нами нет Руди...

Док покачал головой:

— Не беда! Я бы не сказал, что меня что-то беспокоит. Просто я в некотором замешательстве по поводу нашего друга Бейнона.

— А, — сказала Кэрол. — Ну да.

Бейнон был прокурором, председателем комиссии по помилованию и условно-досрочному освобождению. Док был обязан ему своим помилованием, и в уплату за это ему причиталось еще пятнадцать тысяч долларов. Он владел маленьким ранчо в дальнем уголке штата. Он холостяком жил на нем, когда не был занят каким-нибудь судебным делом или выполнением своих должностных обязанностей. Сейчас они ехали туда.

— Док... — Кэрол не отрываясь смотрела в ветровое стекло. — Давай кое-что переиграем. Отправимся отсюда прямиком в Мексику.

— Мы не можем этого сделать, детка. Это слишком очевидно. Мы еще совсем близко...

— Но ведь твое участие в этом деле не установлено. Если и случится какой-то прокол, пройдет не один день, прежде чем это произойдет.

— Это мало что даст. Мало! Ведь дело такое крупное и это произошло так близко от границы. Они выставят дорожные посты через каждые пятьдесят миль по эту сторону Эль-Пасо. Станут обыскивать всех. Каждому, кто попытается пересечь границу, лучше быть абсолютно чистым и уметь это доказать, а иначе он попадет в переплет.

— Хорошо! Но с другой стороны, Док, Бейнон находится за многие мили от нашего маршрута, и, если ты думаешь, что он, возможно, что-то затевает, почему бы... почему бы...

— Не кинуть его? — Док задумчиво посмотрел на Кэрол. — Ты именно это собираешься предложить, Кэрол?

— А почему бы и нет? Что он может с этим поделать? Док криво усмехнулся, почти раздраженный ее предложением. Оставить Бейнона, который уже приготовил мешок для своих пятнадцати тысяч? Человека с таким связями, как его, который так много про них знает? Это было бы слишком нелепо, чтобы даже обсуждать. Они должны прибыть на его ранчо так быстро, как только в состоянии добраться туда из Бикон-Сити, и им, черт возьми, лучше не терять времени в дороге.

— Что он сможет сделать? — упрямо повторила Кэрол. — Зачем откупаться от него, если он все равно доставит нам неприятности?

— Я еще не знаю, доставит ли он неприятности. Но если у него есть такие планы и если я не смогу его от этого отговорить... — Док не докончил фразу, его зоркие глаза за темными очками стали задумчивыми. Поведение Бейнона не укладывалось в обычные рамки. То, что он сделал, было совершенно не в его характере, и, поведя себя подобным образом, он должен был руководствоваться мотивами, отнюдь не поверхностными. — Что ты о нем думаешь, Кэрол? спросил Док, проведя рукой по подбородку и рассеянно качая головой. — Я имею в виду — помимо того факта, что он амбициозный человек, которому есть куда потратить деньги. Сделал ли он, сказал ли что-нибудь такое, что прояснило бы, зачем ему понадобилось ввязываться в такое дело?

Кэрол не ответила ему. И когда Док хотел было повторить свой вопрос, он увидел, что она спит.

Глава 5

Док поехал в Нью-Йорк той весной, когда закончил среднюю школу, через несколько недель после смерти отца. Он был слишком молод, чтобы занимать какую-то административную должность, а в городе не нашлось сколько-нибудь стоящей работы. С другой стороны, он, как и его бесчисленные друзья, пребывал в уверенности, что на самом деле сможет выбирать из множества возможностей, открывающихся в большом городе.

На поверку все оказалось по-иному. У него не возникло трудностей с получением работы, даже во времена экономической депрессии. Но он не продержался ни на одной должности и нескольких недель: как выяснилось, оказывал разлагающее влияние на коллектив, ввергая в хаос любое учреждение, в котором появлялся. Служащие, его коллеги, имели пагубную склонность собираться вокруг него, оставляя собственную работу недоделанной. Инспекторы низшего уровня баловали его и оказывали всяческие любезности. В качестве ответственного сотрудника верхнего эшелона он, скорее всего, был бы бесценен для любой компании, но ни по годам, ни по опыту не мог претендовать ни на что, кроме работы в низшем звене, а в этом качестве он причинял одни неудобства.

Работая недолго и редко, Док жил по большей части в кредит, занимая небольшие суммы. Его беспокоили финансовые обязательства («Не подводи своих друзей», — учил его отец), и поэтому он с готовностью согласился, когда один из кредиторов, владелец бара, предложил списать все его долги и даже выдать ему небольшое вознаграждение за «небольшую услугу».

Услуга была оказана: владелец бара получил сумму, на которую застраховался от кражи со взломом. Несколькими днями позже он представил Дока владельцу подпольного клуба игроков в кости — человеку, которому срочно потребовались большие деньги и который не мог зависеть от азартных игр в том, что касалось их добывания. Док был рад сотрудничать я с ним. Он сорвал банк при незначительной, но искусной помощи со стороны хозяина, и они поделили выручку.

Позднее игрок представил его кое-каким «правильным» ребятам; Док опять сорвал банк в одной из игр, без предварительной договоренности и уже без дележа выручки — это, как он считал, никоим образом не противоречило отцовскому кодексу дружбы. Напротив, Маккой-старший считал, что лучший друг человека — это он сам, а недруг — любой, кто перестал быть полезным, и что это в большей или меньшей степени является моральным обязательством — наживаться на любом человеке, принадлежащем к этой категории, когда это можно сделать не подвергая себя опасности и без всякой перспективы ответного удара.

Док изначально словно был рожден для преступлений, по-настоящему крупных дел, в которые он, как никто, быстро вникал. Никто не умел войти в курс дела с такой легкостью, как он, никто не умел разрабатывать такие хитроумные планы, никто не сохранял при исполнении дела такую невозмутимость и хладнокровие.

Он любил свою работу. Начав с сурового приговора к тюремному заключению в двадцать восемь лет, он оставался верен ей и в дальнейшем. Его доход на протяжении последних пяти лет составлял более ста тысяч в год. Ради таких денег человек может позволить себе и посидеть какое-то время. Он всегда использовал свою вынужденную праздность, чтобы отдохнуть, завести новые связи, расширить криминальные познания и спланировать новые дела.

Последние восемь лет, проведенные Доком за решеткой, были вполне комфортными и нередко в высшей степени приятными. В конце концов, тюрьма не может функционировать без сотрудничества с ее обитателями; по крайней мере, не может функционировать удовлетворительно или в течение долгого времени. Так что человек, способный верховодить своими товарищами по отсидке, способный сделать так, чтобы они тоже стали сотрудничать или молчать о чьем-то сотрудничестве, может получить почти все, о чем он попросит. И практически единственным лишением, которому подвергался Док, были потери в его доходах.

При тех же самых обстоятельствах он воспринимал бы свой второй и последний приговор к лишению свободы так же легко, как и первый. Но обстоятельства изменились коренным образом. Он был женат — да еще на женщине почти на двенадцать лет моложе него. А ему было сорок.

Док не изводил себя, оказавшись в таком положении. Он никогда не отказывал себе ни в пище, ни по ночам в сне, не провел ни единого мига предаваясь бесполезному раскаянию. У него была только одна проблема — выйти на волю прежде, чем это потеряет смысл. Ну что ж, хорошо, если это нужно сделать, он это сделает.

Он оставил шестьдесят тысяч долларов на воле, у Кэрол. С этой суммой и с высококлассным адвокатом по уголовным делам он сумел добиться, чтобы двадцать лет, к которым его приговорили, сократили до десяти. Это был немалый шаг на пути к свободе; если бы не случилось непредвиденных неприятностей, он получил бы право на условно-досрочное освобождение приблизительно через семь лет. Но Дока это не устраивало. В его представлении семь лет были все равно что семьдесят. И ему больше не хотелось никаких условно-досрочных освобождений. Пытаясь заниматься делом, будучи условно-досрочно освобожденным, он как раз и загремел туда, где находился теперь.

В комиссию по помилованиям и условно-досрочному освобождению, помимо ее председателя, Бейнона, входило еще четыре члена. Воспользовавшись своими исключительными привилегиями, Док подъехал по очереди к каждому из них. Входившая в комиссию женщина средних лет была без ума от него; он сумел подкупить ее обходительной беседой. Трое других ее членов были не против того, чтобы им предложили наличные.

К несчастью, с деньгами у Дока было очень, очень туго. У него даже не набиралось суммы, близкой к той, которая требовалась для подкупа этих троих мужчин. А его адвокат, который обычно сам не гнушался «хорошими» предложениями, отказался играть роль банкира.

— Не то чтобы я тебе не доверял, Док, — объяснил он. — Я знаю, что получу свое из добычи от первого же твоего дела. Вся штука в том, что не будет вообще никакого дела, потому что не будет никакого помилования. Ты бы сперва переговорил со мной. Я бы сказал тебе, что ты напрасно теряешь время.

— Но на моей стороне будут четыре члена комиссии. Большинство!

— Большинство, большинство! Трое из них — жулики, а баба, действующая из лучших побуждений, — идиотка. Бейнон наложит вето на их решение. Если они попытаются наседать на него, он начнет отбиваться. Поднимет такую вонь, что тебе, наверное, придется залечь на дно до конца своей жизни.

— Тогда поменяем все местами. Если они не могут надавить на него, тогда может ли он надавить на них?

— Он бы смог. Он мог бы заставить их отплясывать в юбочках на ступеньках Капитолия, если бы задался такой целью. Но забудь про это, Док. Он не пойдет на такое ради шальных денег.

— Тем лучше для него. Чем лучше репутация, тем меньше риск.

— Да ну? — Адвокат горько усмехнулся. — Хочешь познакомиться с человеком, которого едва не исключили из адвокатской коллегии за то, что он предложил Бейнону сигару? Ну, тогда давай пожмем друг другу руки.

Дока это не убедило. Ему и прежде проходилось иметь дело с честными парнями, и они никогда не оказывались настолько чистыми, насколько это предполагалось. Так что он устроил встречу с Бейноном с глазу на глаз — практически только это он и сделал. Просто увиделся с ним. И откланялся слишком быстро, как только мог: он был слишком проницательным, слишком хорошо умел истолковывать выражение лица человека, интонацию его голоса, его общий настрой, чтобы предпринимать что-либо еще. Бейнон явно хотел, чтобы он попытался дать взятку. Было также очевидно, что у него возникнут какие-то очень неприятные планы в отношении Дока, едва это произойдет.

— Так что мне придется придумывать что-то другое, — сказал Док Кэрол во время ее следующего посещения. — Я не знаю, что это будет, но Бейнон определенно исключается.

— Может быть, и нет. Мы не можем быть в этом уверены, пока не попробуем.

— Я уверен. Бейнон не возьмет.

— Ты хочешь сказать, что он никогда не брал? — упорствовала Кэрол. — Он не возьмет у тебя или адвоката. В обычной ситуации он не взял бы и у меня. Но, предположим, я порвала с тобой, Док, ну для вида. Тогда у него есть отговорка на тот случай, если кто-то захочет сделать ему пакость. Если у нас с тобой все будет кончено, тогда, естественно — логически, я не стану давать ему взятку. А когда мужчину бросает жена, считается, что это наказание. Неужели ты не понимаешь, Док? У меня не было бы никакой причины давать ему взятку, а у него появились бы основания дать тебе шанс.

Для Дока это звучало малоубедительно. Но Кэрол хотела попробовать; и прошло уже долгих четыре года с тех пор, как он попал в пенитенциарное учреждение. Так что он велел ей действовать.

Прошло два месяца, прежде чем он снова увидел ее. Никто не смог бы удивить его больше, чем она, когда сообщила об успехе. Бейнон продаст ему помилование. Цена пять тысяч сразу и пятнадцать тысяч в течение девяноста дней.

* * *

Этим утром новости об ограблении передавали в эфир начиная с десяти тридцати. Кэрол и Док слушали их по радио, отрегулировав звук до шепота, пока ели ленч в придорожном ресторане для автомобилистов.

Личность Руди установили по фотоснимкам преступников из полицейского архива. Не считая Джексона, которого он убил, не было никаких упоминаний о сообщнике. Руди ограбил банк. Руди нахально уехал из города с «более чем тремястами тысячами награбленных долларов». Власти «озадачены» тем, как он сумел проникнуть в банк, чтобы убить охранника. Но никто не поднимал вопроса, он ли застрелил охранника Уингейта.

Это произойдет дня через два, размышлял Док, выруливая на машине обратно на автостраду. Траектория пули и сама пуля побудят навести справки о «безымянном бизнесмене, который проводил отпуск в Бикон-Сити». А еще через два-три дня установят имя бизнесмена, как и род его «бизнеса». Но к этому времени это уже не будет иметь значения.

Выпуск новостей подошел к концу, уступив место диск-жокею. Кэрол опять задремала, и Док наклонился, чтобы выключить радио. Потом внезапно он прибавил громкости, они с Кэрол стали молча, напряженно слушать последнюю сводку новостей.

Вскоре они закончились. Кэрол повернула выключатель, медленно, с широко открытыми глазами, повернулась к Доку:

— Док?..

Док поколебался, потом твердо покачал головой:

— Нет. В конце концов, это случилось почти в шестидесяти милях от Бикон-Сити. Это не могло иметь какое-то отношение к...

— Почему не могло? Кто еще способен бы такое вытворять?

— Да кто угодно. Какой-нибудь пьяный, потерявший голову. Какой-нибудь разжившийся пистолетом подросток.

— На самом деле ты в это не — веришь, Док. Я знаю, что не веришь, — сказала Кэрол. — Ты не убил его! Руди до сих пор жив.

Посланная прямо в сердце, пуля Дока свалила Руди Торренто, подобно вспышке молнии. Он перестал дышать, прекратил всякое осознанное движение. Его глаза остекленели, его клиновидное лицо превратилось в застывшую шутовскую маску, и он молча завалился назад — идиотская кукла, которую отшвырнул хозяин.

Он стукнулся затылком об один из камней, которыми было выложено русло ручья. Удар усугубил и продлил его похожее на смерть состояние. Так что, далекий от того, чтобы всадить в него вторую пулю, Док Маккой удостоил его еще одним взглядом.

А менее чем через тридцать минут после ухода Дока Руди вернулся к жизни.

У него ужасно болела голова, и в качестве первого движения он перекатился на живот, заколотив по злосчастному камню кулаками. Потом вернулась память; страх захлестнул его, и он вскочил на ноги, скребя себя ногтями, стаскивая пальто и кобуру, взрезая рубашку и майку, срывая с себя весь этот окровавленный ком, созерцая и чувствуя свою пунцовую уродливую плоть.

Он беззвучно рычал, завывал, поскуливал, сокращая голосовые связки. Запрокинув голову назад, издал протяжный, беззвучный вопль — дрожащий, рвущий душу крик умирающего зверя. Теперь это было выполнено, последний ритуал, к которому понуждал инстинкт. Теперь он мог перейти к самому процессу умирания. Дыхание его все учащалось.

Душный, ядовитый воздух врывался в его легкие, его сердце пускалось вскачь и замирало, а тело стало подергиваться и деревенеть.

«Я знал это, — думал он тупо; это были почти последние его мысли. — Тогда, много лет назад, когда я был совсем еще мальчишкой, с тех пор, как я себя помню, я знал, что все будет именно так. Становится все холоднее и холоднее, и темнота становится глубже и глубже... и я знал. ЗНАЛ!»

«Знал». Это слово грохотало в его сознании, посылая сигнал через годы, через тысячи миль, через мрачные серые стены и холодные стальные решетки тюрьмы особо строгого режима. А обратно, через время и расстояние, пришел голос, который сообщил Руди Голова Пирогом, входящему в первую десятку социально опасных элементов общенационального масштаба, что он — глупое маленькое дитя, совершеннейший несмышленыш.

Руди заморгал, и на его посеревшем лице проступил легкий румянец.

— Макс?.. — прошептал он с надеждой. — Ты... ты здесь, Макс?

— Ну конечно, я здесь. А где мне еще быть, когда мой маленкий малтщик Руди в беде? А теперь делай, что я тебе говорю, сейчас же!

Руди сделал. Нечего и говорить, что он был совершенно один, наедине с журчащим, наполовину высохшим ручьем и густыми тенями выгнувшихся деревьев и солено-сладким запахом собственной крови. Но мысленно он был не один. С ним был единственный человек, которого он когда-либо любил и который любил его. Маленький Макс. Герр доктор Макс. Макс Вондершейд, доктор медицины, доктор философии, доктор психиатрии — подпольный акушер, врач для уголовников; человек, который никогда не мог сказать «нет» нуждающемуся, независимо от законов и профессиональной этики.

Они с Руди были сокамерниками в течение трех лет. Эти годы, проведенные в так называемой тюрьме строгого режима, принесли человеку по прозвищу Голова Пирогом то единственное подлинное счастье, которое он когда-либо испытывал. Такие вещи не забываются, не забываются такие люди. Начинаешь дорожить каждым его поступком, каждым его словом.

Руди распластался на земле, закрыл глаза. Расслабился настолько, насколько мог, и на какой-то момент задержал дыхание. Потом стал медленно считать. Один, два, три, выдыхая и вдыхая на счет. Когда он три раза досчитал до десяти, его дыхание почти пришло в норму, а его сердце перестало колотиться как сумасшедшее. Он продолжал держать глаза закрытыми, выжидая, и голос снова обратился к нему.

У него хорошо получилось — о, просто замечательно! Он вспомнил, что шок — страшный убийца; во-первых — шок, во-вторых — инфекция. Если ты поддашься шоку, даже очень маленькая рана может оказаться смертельной.

— Но, Макс. — Руди почувствовал, как на миг его снова охватила паника. — Она не маленькая! Между нами и десяти футов не было. И он выстрелил мне прямо в...

Руди сел. Хриплый смех клокотал у него в горле. Прострелил сердце? Черт возьми, да случись такое, его бы и в живых не было! Он снова осмотрел свой торс, задавшись вопросом, что именно случилось и как.

До некоторой степени загадка оставалась загадкой. Вернее, здесь присутствовал элемент чуда. Окованный металлом кончик кобуры, очевидно, заставил пулю чуть отклониться, а еще больше она отклонилась из-за крепкого, как железо, нагромождения поломанных костей и хрящей, образовывающих его грудную клетку. И все-таки ему очень повезло, что он остался жив, хотя рана была совсем не шуточной.

Начиная от точки прямо над его сердцем мясо было взрезано до самой кости поперек груди, а оттуда разрез доходил до середины его левого бока. Вероятно, из-за того, как он упал, — его грудь плотно прилегала к одежде и ремню кобуры, — крови у него вытекало сравнительно мало, в любом случае гораздо меньше, чем вытекло бы при обычных обстоятельствах. Но теперь, из-за того, что он двигался, рана его открылась широко и он терял кровь с угрожающей быстротой.

Руди сделал повязку из своей майки, крепко связав ее с брючным поясом и ремнем кобуры. Это помогло, но не слишком; помогло не намного больше и когда он добавил к повязке свои носки и носовой платок. У него оставалась одна вещь, вернее, две вещи, вполне пригодные для того, чтобы положить их на рану. Две толстые пачки денег, которые он урвал из добычи в банке. Но если он воспользуется ими, перепачкает их в крови... Хотя от них, наверное, и так не будет никакого проку...

Гм. Ему нужно сохранить эти бабки. До тех пор, пока у него есть бабки, и пушка, и машина, — но в первую очередь — бабки, у него есть шанс. Выжить. И догнать Дока с Кэрол. Дальше этого — того, чтобы догнать их и убить, — он не способен был думать в настоящий момент. Для него это было одновременно и средством, и целью. В их смертях каким-то образом он обретет жизнь для самого себя.

Он кое-как забрался в машину и запустил мотор на полную мощность, с ревом проехав вверх по руслу ручья и вырулив на дорогу, пробуксовывая, продвигаясь со встрясками и толчками. Так было нужно. У него не хватило бы сил для разведки — сил и времени. Все, что он мог сделать, — это действовать быстро и надеяться на лучшее.

Ему по-прежнему везло: никто не встретился с ним по дороге. Удача продолжала сопутствовать ему и когда он проехал глухими переулками Бикон-Сити и снова вырулил на автостраду по другую сторону. Потом быстро, вместе с его кровью, удача начала иссякать.

Он порылся в бардачке машины, достал наполовину полную бутылку виски в одну пинту. Сделал осторожный глоток, потом, почувствовав, что согрелся и окреп, глоток побольше. Прикрыл бутылку ладонью, вытащил из кармана сигареты. Нашел одну, которая все еще годилась, и зажег, втягивая дым глубоко в легкие. Внезапно, без всякой причины — за исключением того, что он был пьян, — он грубо загоготал.

Смеясь, он сделал еще один глоток, еще одну долгую затяжку сигаретой. Внезапно бутылка выпала из его руки, и машина бешено вильнула в сторону кювета.

Сигарета спасла его. Стараясь справиться с управлением и не попасть в кювет, он зажал горящий окурок между ладонью и рулем, и боль не давала угаснуть его сознанию, придавая ему ту остроту, в котором оно нуждалось. Но оно начало угасать почти сразу же после того, как вернулось к нему.

Он то находился в сознании, то неумолимо, стремительно опять терял его.

«Глупый Руди. У него так мало крови. А он смешивает ее с алкоголем!»

Руди притормозил, ведя машину зигзагами. Неуклюже, задыхаясь от слабости, он привстал в кресле и повернулся, дотянувшись до пола в задней части салона. Его пальцы нашли то, что искали. Сомкнув их, дрожащие от напряжения, он снова плюхнулся в кресло.

Два сандвича были черствыми и несвежими. Кофе в термосе — холодным и с кисловатым привкусом. Но Руди выпил его весь и съел всю еду.

* * *

Нужно есть, когда теряешь кровь. Нужно набить брюхо, чтобы протрезветь. Нужно, нужно...

Нужно обратиться к доктору.

Он опять поехал. Он не помнил, как тронулся с места, но ветер хлестал его по лицу, а автострада бешено скакала под машиной.

— Д-доктор, — сонно бормотал он. — Нужно поспешить и обратиться — обратиться к доктору и... — Сознание снова накатило на него. Он выругался яростно, с горечью, его смуглое лицо скривилось в озадаченную гримасу.

Как он может пойти к доктору? Там будут другие люди — пациенты, медсестра, может быть, и его жена. И даже если он сумеет с ними со всеми справиться и добиться, чтобы ему оказали медицинскую помощь, что тогда? Ну конечно, он прикончит костоправов, как только работа будет закончена, но это ведь не поможет. Доктора — очень занятые люди. Им то и дело звонят, к ним то и дело приходят, и...

— Не обязательно, мой малтщик! С докторами определенного рода это не так. Ну, возможно, к нему кто-то и будет приходить. Но посетителей будет сравнительно немного, и у них не будет такой насущной необходимости, как у большинства...

Руди смахнул пот с глаз. Он стал сбавлять скорость, чтобы присматриваться к почтовым ящикам с надписью «R.F.D.», периодически попадавшимся вдоль обочины автострады.

Сельский врач? Об этом вел речь Макс? Гм. Сельские врачи живут не в сельской местности. А в самом городе, как и любые другие. И если один из них будет убит или пропадет без вести, поиски начнутся быстро. Быстрее быстрого — в такой близости от места, где ограбили банк. Не нужно быть Эдди Гувером, чтобы сообразить, что... что...

Автострада перед ним начала расплываться; все стало расплываться, утопать в какой-то серой мути. Он наклонился к рулю, то и дело проводя рукой по глазам. Прямо перед тем, как он окончательно потерял сознание, он успел свернуть на боковую дорогу.

Он не мог вспомнить ничего из сделанного потом, хотя сделал он очень многое. Столько, сколько он сделал бы, если бы полностью отдавал себе отчет в своих действиях! Страшного настоящего больше не существовало: он будто заново родился, свободный от страха и жуткой свирепости, которая вызревала в нем. Потому что с ним был маленький Макс. Макс Вондершейд с львиной головой и горбатым телом карлика. И он смеялся так, как он никогда не смеялся до того или после.

— А, ха-ха! Да ты опять меня дурачишь, маленький старый голландский шельмец?

— Ну что же тут такого смешного, мой бедный друг-параноик? Ты бы почитал Джонатана Свифта. Это расширит твой кругозор.

А почему бы и нет? Образование имеет много аспектов. Можно даже сказать, что он должен знать о медицине и анатомии гораздо больше, чем гордый доктор медицины. Какое между ними основное различие? Только то, что пациенты обычно более достойные и неизменно менее требовательные.

Руди снова пришел в сознание так же быстро, как потерял его.

В тот момент сознание не покинуло его и он чувствовал себя значительно бодрее, — в тот момент, когда другая машина свернула на боковую дорогу, по которой ехал Руди. Он присел на пол салона, прежде чем потерять сознание, при этом верхняя половина его туловища осталась лежать на сиденье. Так его не было видно, если только кто-то не заглянул бы прямо в машину. И теперь он затаился, не делая никаких движений, помимо того, что еще крепче сжал пистолет, который не выпускал из руки.

Не было необходимости ни в каких движениях. Он уже сделал все, что можно было сделать в таких чрезвычайных обстоятельствах. Оба окна с левой стороны были опущены. Правые колеса почти повисли на краю кювета. Зеркало заднего обзора было вывернуто под таким углом, который позволял ему смотреть в него не поднимая головы.

Это была черно-белая патрульная машина. В ней сидели два человека, один — молодой, другой — средних лет, очевидно стажер и кадровый сотрудник. Они вылезли с разных сторон машины и двинулись вперед — к нему. Руки — на рукоятках пистолетов, они держались на приличном расстоянии друг от друга, двигаясь к подозрительному объекту по разным траекториям.

Это, конечно, был и есть надлежащий порядок, от которого нельзя отступать ни при каких обстоятельствах. Однако из-за того, как была поставлена машина, было бы затруднительно — если не невозможно, придерживаться его до конца. И поскольку машина, очевидно, была пуста, в этом, казалось, не было необходимости.

Так что, помедлив какой-то момент, один из них пожал плечами, а другой засмеялся, и они пошли вместе. Почти плечо к плечу — только раз нарушив инструкции.

А через долю секунды после, того как Руди приподнялся над сиденьем, они оба были мертвы.

Он забрал их оружие и боеприпасы. И помчался на своей машине, сделав U-образный поворот, переехав тело человека постарше и снова выскочив на автостраду. Он знал, что ему теперь нужно делать, и это знание придавало силы. Оно одновременно и забавляло его, и он засмеялся, как тогда, когда Макс Вондершейд дал ему наводку, которую он сейчас собирался использовать.

Нет, и все-таки — каково? Кто вообще в силах разгадать такую уловку? Чтобы тебя приводил в порядок ветеринар, лошадиный доктор?!

Глава 6

Величайшим недостатком и основным достоинством Дока Маккоя была его самоуверенность. Он оказывался прав так часто и на протяжении такого долгого времени, что даже помыслить не мог о возможности чего-либо другого. Он мог весело признать свою ошибку, добродушно взять на себя ответственность за ошибку другого. Но это был просто Док — часть его маскарада. В душе он никогда не был не прав — именно никогда — в том, что действительно имело значение. И оттого, что возникли сомнения по поводу того, действительно ли он убил Руди, — вопрос одновременно простой и жизненно важный, — он готов был взорваться от гнева, как никогда.

— Послушай, Кэрол. — Голос его был напряженным, как скрипичные струны. — Я не знаю, кто застрелил тех двоих легавых. Мне на это наплевать. Все, что я знаю, — что это сделал не Руди Торренто.

— Ну... если ты так говоришь, Док. Но...

— Посмотри на это вот с какой стороны. Я находился ненамного дальше от Руди, чем сейчас от тебя. Допустим, я решил замочить тебя прямо сейчас. Как ты думаешь — я убью тебя или нет?

Кэрол нервно засмеялась. Он улыбался ей — шутка, конечно. Никто не знал лучше ее, как много Док думает о ней, как далеко он готов пойти ради нее. Но если бы она не знала — если бы она не была уверена, что Док хотел ее и нуждался в ней после ограбления банка точно так же, как до этого...

Эта мысль уязвляла ее, поэтому она заговорила таким тоном и в такой манере, которые практически не отличались от его собственных.

— Допустим, я решила замочить тебя прямо сейчас, — сказала она, улыбаясь игриво и пристально глядя на него. — Как ты думаешь — я убью тебя или нет?

— Прости, — сердечно сказал Док. — Отвечая на твой вопрос — я не стал бы тебя винить, если бы ты именно так и поступила.

— Мне не нравится, когда мне затыкают рот, Док. Я не собираюсь с этим мириться.

— И ты совершенно права, моя дорогая.

— Тогда не нужно больше так с мной разговаривать. Никогда, никогда, понял? Я знаю, ты думал не так, как это прозвучало, но...

Док свернул на проселочную дорогу. Остановившись прямо на гребне маленького холма, он молча повернулся и заключил свою жену в объятия. Он поцеловал ее, прижимая все крепче и крепче к себе. Он поцеловал ее снова, его уверенные руки сжимали и ласкали ее маленькое упруго-мягкое тело.

А после, когда они поехали дальше, они снова были не разлей вода: один — продолжением другого.

Их короткая ссора была забыта. Никто из них не вспоминал о Руди. Кэрол была рада, что ее убедили, что у нее появилась уверенность — Руди мертв.

По большей части они хранили молчание, счастливые и довольные уже тем, что они вместе. Но когда солнце на небосклоне опустилось ниже, снова возник разговор о Бейноне. Этот человек — скорее, мотивы его поведения — по-прежнему не давал покоя Доку. Трудно было поверить, что главный по помилованиям собирается сцапать всю добычу из банка вместо сравнительно маленькой доли, на которую он согласился. Мысль о том, что такой человек совершит убийство — а ему пришлось бы — ради какого бы то ни было количества денег, была просто смехотворной. С другой стороны, было ли это более смехотворным, нежели то, что он так явно продался с риском для своей карьеры и репутации — за какие-то жалкие крохи?

Кэрол мало чем могла помочь с разгадкой этой загадки. Она, казалось, совершенно не интересуется ответом, чуть утомленная, чуть рассеянная. Потом, за несколько миль от места, где жил Бейнон, она, просветлев лицом, повернулась к мужу почти весело:

— У меня есть идея, Док. Давай я отнесу Бейнону его пятнадцать штук.

— Ты? — Док быстро взглянул на нее. — Без меня, ты хочешь сказать?

— Да. Ты возьмешь сумку с деньгами, и...

— И куда же я ее возьму? Где буду ждать? На обочине дороги или в одной из этих маленьких глухих деревушек, в каком-нибудь приметном месте на дороге, где на любого чужака пялят глаза и где к нему может пристать с расспросами любой городской клоун?

— Мы обдумаем это. Пожалуйста, Док. Ну, так что ты скажешь?

— Что не могу поверить, будто ты это всерьез, — ответил Док ровным голосом. — Я, конечно, ценю, что ты беспокоишься за меня. — Он покачал головой. — Однако просто так дело не пойдет, голубка. Как я уже говорил тебе, если Бейнон что-то и замышляет, мы должны узнать об этом сейчас. И должны уладить это сейчас.

— Я смогу это уладить.

— Но он не раскроет карты, если ты будешь одна. В любом случае то, как уладить это дело, — если в этом есть необходимость, — я хочу решать сам.

Кэрол начала было что-то говорить, потом пожала плечами и погрузилась в молчание. Док закурил сигарету и протянул ей пачку, но она покачала головой, не произнеся ни слова. Они объезжали маленькую деревушку со шпилями церкви, торчащими из рощицы. Док сбавил скорость, чтобы взглянуть на дорожную карту, потом поехал с прежней скоростью. Еще через несколько миль он свернул на узкую грунтовую дорогу, которая лентой протянулась через холмы.

До заката оставалось менее часа, и поднялся прохладный юго-западный ветер. До этого, на холмах, Доку время от времени попадались на глаза дома на ранчо или дом с надворной постройкой. Ему это не нравилось. В расположенной на отшибе местности любую машину могли заметить с очень дальнего расстояния, а такую броскую, как у них, наверняка запомнили бы.

Одна дорожка сошлась с другой. На изрытом колеями перекрестке два почтовых ящика стояли по диагонали друг к другу. На одном черной краской было грубо намалевано имя: «Бейнон». Док остановил машину и обвел внимательным взглядом пустынную, холмистую местность.

Скорее всего, перекресток не просматривался ни из одного из двух домов, которые должны были стоять где-то поблизости. Он поразмыслил над этим фактом, рассеянно проговорив, что дом Бейнона должен находиться сразу за холмом, справа от них.

Кэрол пробормотала что-то в знак согласия. Док задумчиво почесал щеку, потом протянул руку в заднюю часть салона и переложил сумку с деньгами на переднее сиденье. Он открыл ее, отсчитал пятнадцать тысяч долларов и сунул их во внутренний карман пальто. Потом, поскольку это все равно нужно было сделать, он дал Кэрол несколько сотен долларов мелкими купюрами, затолкал в свой кошелек еще несколько сотен и набрал третью стопку, на общую сумму примерно в тысячу. Это были деньги для бегства — бабки, которые необходимо держать наготове. Док связал их вместе с двумя пачками бумажных денег из банка, положил на самый верх чемоданчика, снова закрыл и запер его.

Потом вышел, отпер багажник и положил туда чемоданчик. Он не сразу опустил крышку багажника; вместо этого, поймав взгляд Кэрол в зеркале заднего обзора, он улыбнулся ей и подмигнул:

— Это твоя идея. — Он улыбнулся. — Если ты не возражаешь против ее модификации, а также против того, чтобы немного посидеть в тесноте.

Лицо Кэрол просияло. Она выскочила из машины и, обогнув, подошла к ней сзади; вытащив пистолет из-за пояса, она двумя сухими металлическими щелчками проверила патронник, прежде чем засунуть его обратно. В глазах Дока, наблюдавшего за ее действиями, промелькнуло неодобрительное выражение. Он положил ладонь на ее руку, и она стала забираться в багажник.

Она должна относиться к этому очень спокойно, предупредил он. И ничего не предпринимать без его указаний. Бейнон — не убийца. Он — очень видный человек, а им — ей и Доку — предстоит долгий путь.

Кэрол понимающе кивнула. Она залезла в багажник, и Док опустил крышку, не задвигая язычок замка.

Как он и предполагал, жилище Бейнона оказалось всего в нескольких сотнях ярдов, сразу же за гребнем ближайшего холма. Дом был одним из тех старомодных жилищ на ранчо, двухэтажным и выкрашенным в белый цвет, с длинной верандой, или галереей, тянущейся вдоль фасада.

Вниз по склону, с задней стороны дома, стоял большой красный амбар, теперь разделенный перегородкой с одной стороны, для того чтобы у Бейнона был гараж для машины. К нему прилегал дощатый загон для скота, который в дальнем конце выходил на поросшее буйной травой пастбище. На нем паслась пара скаковых лошадей и несколько штук белоголового скота. Бейнон не держал никаких рабочих; ранчо, если его можно было так называть, было для него всего лишь хобби. Когда ему приходилось отлучаться по своим делам, за его маленьким стадом присматривал сосед.

Док припарковал машину во дворе, под сенью шишковатого трехгранного тополя. Он вылез наружу, между делом отряхнув одежду, и огляделся вокруг. Было очень тихо. В большом старом доме с его черными, зашторенными окнами, казалось, никогда никто не обитал. Машина Бейнона — модель трехлетней давности — стояла в гараже, но ничто не говорило о присутствии хозяина.

Док зашагал по двору, насвистывая что-то негромко без всякой мелодии. Взошел на крыльцо. Парадная дверь была открыта. Он окликнул через другую решетку: «Бейнон» — и постоял, выжидая и прислушиваясь. Ответа не последовало — ни единого звука. Но это само по себе — отсутствие звука и полная тишина — было своего рода ответом.

Док открыл решетку. Снова захлопнул ее — снаружи. Потом сошел с крыльца и молча прошел вокруг дома к черному ходу. Она также была открыта, а решетка не была закрыта на щеколду. Он заглянул внутрь, щуря глаза в полумраке.

Негромко вздохнув, зашел внутрь. Бейнон сидел за длинным кухонным столом, подпирая руками голову. На клетчатой клеенке перед ним стояли опрокинутый стакан и полупустая бутылка виски емкостью в одну кварту.

«Пьяный, — подумал Док с меньшей терпимостью, чем обычно была ему свойственна. — У большого человека проблемы, вот он и напился».

Взяв из раковины стакан, он обошел вокруг стол и сел напротив главного по помилованиям. Он налил себе выпивки, сделал глоток и закурил сигарету. Он намеренно пустил дым в человека напротив — это был, вероятно, самый верный способ привести его в чувство не напугав. Голова Бейнона с буйной черной шевелюрой нервно дернулась; потом, внезапно, он сел прямо.

Не считая совсем легкой хрипотцы в голосе, он выглядел вполне трезвым. Либо он расплескал гораздо больше виски, чем выпил, либо уже проспался. Его жгучие, черные глаза были ясными. В них было столько презрения и столько понимания в отношении Дока! Как тогда, в тюрьме.

Док улыбнулся, слегка повел стаканом:

— Надеюсь, ты не возражаешь? Очень уж денек выдался нелегкий.

— Где твоя жена? — проговорил Бейнон.

— Мы путешествуем в разных машинах. Она приедет где-то через час.

— До чего мило с ее стороны, — сказал Бейнон своим грудным, мелодичным голосом. — Просто очень-очень мило с ее стороны, что она приезжала меня навестить. — Он налил себе выпивку и осушил все одним глотком. — А теперь, может, и не приедет, — сказал он. — Возможно, ее приходы и уходы прекратились навсегда.

Док безмятежно пожал плечами:

— Если ты намекаешь, что я ее убил...

— Скажи, а где Руди, Маккой? Где твой друг Торренто? Он тоже в другой машине?

— Да. И ни он, ни машина не на ходу, если тебя это интересует. Я думал, тебе в первую очередь будет интересно узнать, что в моей машине — деньги из банка.

Это была наживка! Но Бейнон не клюнул на нее. Док снова помахал ею перед ним:

— Ты получил от меня пять тысяч долларов, вернее, от моей жены. Я согласился заплатить еще пятнадцать тысяч. Откровенно говоря, — Док посмотрел как можно более искренне, — откровенно говоря, я не думаю, что этого достаточно, мистер Бейнон. Мы получили на этом деле не так уж и много, как рассчитывали, но это не ваша вина. И...

— Пока убиты три человека, Маккой. И кто, по-твоему, в этом виноват?

— Да будет вам. — Док развел руками. — Вы только не подумайте...

— Кэрол — твоя жена — говорила мне, что никого не убьют. Она поклялась, что это будет так.

— Мне жаль. Как мне представляется, она просто старалась щадить ваши чувства. Но, возвращаясь к теме...

— Как ни крути, это убийство, Маккой. Сколько их еще будет, прежде чем все это закончится? Если это когда-нибудь вообще закончится. Сколько еще жизней будет на мне?

Док поколебался, ему хотелось придумать какой-то успокаивающий комментарий. Потом он немного наклонился вперед и заговорил неожиданно резко. Бейнону лучше бы перестать беспокоиться о других. У него есть, или будет, немало оснований для беспокойства на свой собственный счет.

— Это лишь вопрос времени — когда дело в Бикон-Сити повесят на меня. Когда это произойдет, человеку, ответственному за мое помилование, — то есть тебе — придется отвечать на очень непростые вопросы. И на них есть только один ответ: что я — убийца и вор.

Бейнон посмотрел на него как-то странно: взглядом тупого удивления:

— Итак, ты это предвидел. Ты точно знал, чего мне это будет стоить. Моей карьеры, позора, исключения из коллегии. Может быть, длительного тюремного срока. Ты знал все это, и все-таки, все-таки...

— Да брось ты драматизировать ситуацию, — осторожно вставил Док. — У тебя какое-то время будут неприятности, но вовсе не такие серьезные. У тебя много друзей, настоящая репутация. Это общепризнанный факт — что ты за свою жизнь не взял ни одного нечестно нажитого гривенника. При таких...

— Ни одного гривенника, Маккой? — Бейнон хрипло засмеялся. — А ты не считаешь, что я взял штук эдак тридцать?

— Я имел в виду, — объяснил Док, — что в данных обстоятельствах у тебя все должно пройти гладко. Наверное, самое худшее, в чем тебя могут обвинить, — это в грубой судейской ошибке. — Он промолчал, чуть нахмурившись, когда Бейнон снова засмеялся. До него донесся металлический скрип, слабый, почти потонувший в ночном бризе. Автомобильный багажник — то ли открывающийся, то ли закрывающийся. — В судейской ошибке, — повторил он, не сводя глаз с главного по помилованиям. — Так вот, это не так уж ужасно, правда? Это будет легче пережить, учитывая, что вместо дополнительных пятнадцати тысяч ты получишь — ну, скажем, двадцать семь с половиной?

— Двадцать семь с половиной, да? — Бейнон кивнул с серьезным видом. — Двадцать семь тысяч пятьсот просто для того, чтобы это пережить. А сколько я, по-твоему, должен получить, Маккой, чтобы посмотреть в глаза самому себе?

— Нисколько, — сказал Док. — Ни единого гроша. — Он устал, ему надоело нянчиться с Бейноном. Он не видел никакой на то причины. Этот человек не совершит ничего скоропалительно; он не сделает ничего по прошествии времени. Он просто хотел поплакаться — устроить как бы демонстрацию совести, которая благополучно спала в то время, пока он торговал своей должностью. — Ты — жулик, — продолжил Док. — И особо гнусной разновидности. Так что хватит сражаться с фактами. Просто прими их, извлеки из них как можно больше пользы. Поверь, ты обнаружишь вскоре, что это не так уж плохо.

— Понятно! — Уродливая ухмылка исказила изможденное лицо Бейнона. — Ты считаешь, что мы одного поля ягоды, да?

— Нет, — произнес Док ровным голосом, — ты гораздо хуже меня. Ты знал, что я за человек, а я никогда не притворялся кем-то другим. Ты знал, если только ты не круглый дурак, что я играю жестко, когда считаю это необходимым. Ты не обязан был давать мне помилование; никто тебя за руку не тянул. Ты сделал это ради денег, да и деньги-то были совсем небольшие, если уж на то пошло. Ведь небольшие, скажи?

Ухмылка Бейнона стала еще шире. Он негромко произнес:

— А ты не заблуждаешься на сей счет, Маккой? Не был ли здесь задействован другой фактор и был ли у меня выбор?

— Я не знаю, что бы это могло быть.

— Нет. — Бейнон медленно кивнул. — Нет, ты действительно не знаешь, правда? Я был уверен, что ты знаешь, что все это было подстроено заранее. Я был в этом уверен, несмотря на то что мне очень хотелось думать обратное. А теперь — выпьем чуток, мистер Маккой? Хотя нет, я думаю, обстоятельства требуют, чтобы мы выпили как следует. — С мрачной учтивостью он плеснул виски в стакан Дока. Потом наполнил свой собственный, сочувственно выпятив губы, когда Док резко отставил выпивку в сторону. — Я вас нисколько не виню, сэр. О, поверьте мне, я понимаю ваши чувства. Можно сказать, что одно время они полностью совпадали с моими.

— Я спешу, — выпалил Док. — О чем ты говоришь?

— Ты все еще не понимаешь? Ну что ж, вероятно, ты поймешь, если я упомяну слово «шанташ».

— Шантаж? Что...

— В высшей степени оригинальная его форма, мистер Маккой. Почти привлекательная форма. Для того чтобы он удался, человека так или иначе нужно заставить действовать в соответствии с желаниями шантажиста. Но в бронированном кулаке — или мне следует сказать «в грязном кулаке»? — также зажат приз: нечто поистине восхитительное. Человеку даже щедро позволяют его отведать, чтобы убедить его — он стоит того сотрудничества, которого от него добиваются...

Он дал своему голосу стихнуть, намеренно выжидая и продлевая эту изощренную пытку, усугубляя мучительную, сдавливающую сердце неопределенность. Потом, хотя больше ничего не требовалось рассказывать, он заговорил снова. Растолковал все по буквам, говоря с притворным сочувствием, которое было хуже любой ненависти. Говоря с бесстыдно поблескивающими глазами, с мокрым от похоти широким ртом. «Он пьян, — думал Док. — Он лжет. Он зол, вот и наносит ответный удар, нащупав единственное уязвимое место».

В наполненном шорохами полумраке время от времени было слышно, как кто-то осторожно двигал решеткой. Док, чье внимание было приковано к Бейнону, не слышал этого звука.

— Давай обо всем по порядку, — говорил между тем Бейнон. — Рассмотрим вопрос со всех сторон. Первая. — Он выставил палец и повел им в псевдосудейской манере. — Первая. Мы имеем в высшей степени привлекательную женщину, ту, которая исчерпывающе продемонстрировала свою желанность. Вторая. — Он поднял другой палец. — Мы имеем мужа этой женщины, вероятно самого искусного грабителя банков в этой стране, который отбывает длительный тюремный срок. Третья. — Еще один палец. — Мы имеем могущественного политика, человека, должность которого позволяет ему освободить мужа-грабителя. А зачем он должен быть освобожден? Ну, естественно, чтобы ограбить банк, таким образом хорошо обеспечив женщину и политика на всю оставшуюся жизнь; неприятности по службе тут в расчет не принимались. Теперь — не хотите ли отгадать ничуть не менее важное — мотив, мистер Маккой? Нет? Очень хорошо, тогда...

Его голос звучал вкрадчиво, будто он вонзал и проворачивал нож в ране, выводя Дока Маккоя из равновесия, отрубая то единственное, на что тот мог положиться и во что еще верил.

— Поразмыслите, мистер Маккой. Наш грабитель известен своей изобретательностью и беспощадностью. Он также предан своей жене. Если он потеряет ее, если она уйдет к другому человеку, он, скорее всего, убьет их обоих, как только представится такая возможность — то есть когда он закончит отбывать свой срок. Это, конечно, им совсем не улыбалось. И все-таки, если только они не откажутся друг от друга и не предадутся жизни с минимальным комфортом или вообще лишенной такового, остается только одна альтернатива: освободить грабителя банков, дать ему обогатить их, а потом, выманив его в такое уединенное место, как это... — Бейнон наклонился вперед, его голос понизился до резкого заговорщического шепота: — А потом, мистер Маккой, когда он потеряет бдительность, когда у него уже не будет уверенности относительно своего положения, относительно того, кто он — пленник или тот, кто захватил в плен, когда, уже все зная наверняка, он тем не менее не осмелится что-либо предпринять; тогда, мистер Маккой, надо убить его!

Док наконец услышал решетку, услышал, как ее закрыли, — твердо, не пытаясь сделать это бесшумно.

Краем глаза он увидел, как из полумрака выходит Кэрол. И увидел пистолет в ее руке, который она держала очень твердо.

Был ли он направлен на него? Если он пошевелится, будет ли он направлен на него — отправив его в небытие прежде, чем он успеет завершить свое движение?

Будет — он был уверен. Кэрол — практичная. Она может быть такой же безжалостной, как он. Несомненно, она слышала большинство, если не все из того, что сказал Бейнон. Если она думает, что он, Док, поверил этому человеку, — а так ли уж трудно было ему поверить? Не содержится ли большая доля правды в том, что он сказал, — если она подумала, что он поверил Бейнону и собирается действовать соответственно...

Он не знал, что делать. В высшей степени умно — или с убедительностью пьяного, мучимого угрызениями совести человека — Бейнон обставил дело так, что любое движение или неподвижность могли оказаться смертельными.

— Это... Это глупо, — сказал он, и его голос звучал весело и глубоко искренне, придавая сказанному одновременно характер заявления и просьбы. — Неужели ты действительно думаешь, что я купился на такую чушь собачью?

— Хитрый вопрос, — тут же отметил Бейнон. — Ты ведь не знаешь — действительно ли это чушь собачья или нет. Если честно, я тоже не знаю. Очевидно, я верил малышке Кэрол, нашей Кэрол — наверное, так мне следует ее называть? — одно время. Но после того как были убиты три человека, несмотря на ее обещание, что не будет убит ни один, — так вот, было ли ложью одно лишь это обещание или все они? И еще...

— Хватит! — перебил его Док. — Это был ловкий ход, Бейнон, но...

— И еще. — Бейнон повысил голос. — Возможно, она была совершенно искренна и правдива со мной. Возможно, она просто не знала, что будет три убийства — в дополнение, конечно, к твоему собственному. Но, увидев, в какое смятение меня повергли эти убийства, и из-за страха перед тем, что я могу стать слабым звеном... — Это было низко, жестоко. А он все еще не закончил. Фальшиво улыбаясь, он вбил последний гвоздь в крест сомнений Дока. — Кэрол, милая. — Бейнон оттолкнул назад свой стул и встал, протянув одну руку так, будто собирался ее обнять. — Надеюсь, вы не станете думать о ней плохо, мистер Маккой. В конце концов, вы долго сидели под замком — это первая ваша разлука с тех пор, как вы поженились, не так ли? — а она — здоровая, полная энергии молодая женщина, на долю которой, пожалуй, выпало чересчур...

Кэрол издала приглушенный стон. Она стремительно подошла к нему и вдавила пистолет ему в живот. И комната содрогнулась от отрывистых выстрелов.

Бейнон дико завопил; странным образом, но это прозвучало подобно смеху. Он согнулся пополам и замер в позе человека, хлопающего себя по коленям; потом рухнул замертво, изрешеченный пулями, прежде чем его тело описало полный круг.

Пистолет выпал из руки Кэрол. Она стояла очень прямая, зажмурив глаза, и рыдала от бессилия:

— Он... он врал, Док! Подлый, м-мерзкий, грязный! Жаль, что я не могу убить его еще раз!

— Ну все, все. Не заводись! — Док обнимал ее, ласкал своими ладонями, все еще влажными от пота. — Я сейчас принесу тебе выпить, и...

— Он врал, Док! Т-ты веришь мне, да? Того, о чем он рассказывал, и в помине не было.

— Конечно не было, — сердечно сказал Док. — Я ни на секунду не подумал, что это было.

— Я... я просто вела себя с ним по-дружески. П-просто притворялась. У меня не было другого выхода. Я должна была вести себя доброжелательно, вызвать у него желание познакомиться со мной, а иначе он бы не...

Прошло какое-то мгновение, прежде чем Док осознал, что она говорит только про один-единственный аспект, осмысленный Бейноном: про ее то ли мнимую, то ли действительно имевшую место неверность. Вот все, что не давало ей покоя, все, что она отрицала. И это должно было означать, что больше отрицать было нечего.

Эта была успокаивающая мысль, и он яростно прижал ее к себе в каком-то порыве смущения. Потом осознал, что если та часть истории, которая не оспаривается, — вымысел, то другая часть должна быть правдой. И с трудом сдержался, чтобы не оттолкнуть ее.

— В-вот почему я не хотела приходить сюда, Док. Я... я боялась, что он скажет что-нибудь, н-нагородит кучу вранья, просто чтобы расквитаться со мной, и...

Док сел на стул и привлек ее к себе на колени. Ласково улыбаясь, он заставил ее выпить, ласково вытер ее слезы носовым платком.

— А теперь давай посмотрим на это вот с какой стороны, — сказал он. — Ты хотела вытащить меня на волю. Единственный способ, каким ты могла это сделать, — это скомпрометировать его, так что — да подожди же! — между вами должно было что-то произойти. В конце концов, если у тебя не было дубины, чтобы занести над его головой, то... — Он осекся. Выражение ее глаз остановило его. Он выдавил из себя смех, который прозвучал довольно естественно, потом встал, держа ее на руках. — Он очень умный человек. — Док улыбнулся. — Трудно им не восхищаться. Но, думаю, он достаточно поиздевался над нами со своими шуточками, так что, пожалуй, пора нам забыть об этом?

Кэрол чуть повеселела:

— Значит, ты все-таки веришь мне, Док?

— Верю тебе? — искренне проговорил Док. — Ну а с чего бы это я тебе не поверил, дорогая?

Он отнес ее наверх и уложил на кровать. Она вцепилась в его ладонь, когда он хотел выпрямиться, заставила его посидеть возле себя, пока она рассказывала, как скомпрометировала Бейнона. Это звучало убедительно. Док, похоже, был удовлетворен. Уговорив Кэрол, чтобы она попыталась заснуть, он снова отправился вниз и уволок тело Бейнона в подвал.

Это было минутным делом — захоронить труп в бункере для угля. После этого он встал у раковины, отскребая руки мылом с песком для механиков и вытирая их ветошью. Потом, погруженный в свои мысли, он остался стоять там — задумчивая тень почти в полной темноте подвала.

Кэрол. Почему он не может принять ее объяснения? Бейнон временами здорово выпивал. Кэрол приходилось наведываться к нему в номер, чтобы разговаривать с ним. И вот, играя на его слабости, она так его спаивала, что он отключался. И он все еще лыка не вязал рано утром на следующий день, когда она потихоньку выбиралась оттуда. Это было все, что от нее требовалось, не считая, конечно, того, что лифтер и портье видели, как она приходила и уходила. Это все — было более чем достаточно. Для такого заметного человека, как Бейнон, главы комиссии штата по помилованиям и условно-досрочному освобождению, — чтобы жена знаменитого уголовника на всю ночь оставалась у него в номере...

Больше ни в чем не было необходимости сомневаться, так что весьма проблематично, что имело место что-то еще. А что касается денежной взятки — ну, поскольку Бейнон увяз, не было никакого смысла отказываться от некоторого количества смазки.

Все сходится, думал Док. И все-таки он мог по пунктам разнести все это вдребезги. Его мысль работала и работала, двигаясь по кругу, и он отказывался верить каждый раз, когда уже готов был проверить.

Он был готов признать, что его шаткая вера объясняется личными пристрастиями. Как профессиональный преступник, он приучил себя к мысли, что никому не следует доверять до конца. И, как преступник, он научился увязывать супружескую неверность и предательство. Она свидетельствует либо об опасном изъяне в характере, либо о столь же опасном изменении в привязанностях. В любом случае женщина — большой риск в игре, где недопустим никакой риск. Так что... Внезапно Док разорвал мучительный круг своих размышлений, взглянув как бы со стороны на себя — встревоженного, одолеваемого сомнениями существа, которым являлся сейчас. Сравнив с тем обходительным, уверенным и непоколебимым Доком Маккоем. И его передернуло от этого сравнения.

«Так вот, все, хватит! — внушил он себе; мягко улыбнулся. — Больше — ни-ни, ни сейчас, ни после».

Кэрол вымыла кухню. Теперь она стояла у керосиновой плитки, отсыпая кофе в эмалированную кружку. Док подошел и обнял ее. Она повернулась нерешительно, чуть боязливо, и заглянула ему в лицо.

Док пылко поцеловал ее. Сказал полунасмешливо-полусерьезно:

— Мадам, вы отдавали себе отчет в том, что ваш муж — совершеннейший болван?

— Ах, Док! Док, милый! — Она прильнула к нему, спрятав свое лицо у него на груди. — Это я виновата. Я хотела рассказать тебе правду тогда, в самом начале, но...

— Но ты боялась, что я отреагирую именно так, как я отреагировал, — сказал Док. — Этот кофе хорошо пахнет. Как насчет того, чтобы съесть с ним несколько сандвичей?

— Хорошо. Но разве нам не нужно делать отсюда ноги, Док?

— Ну, — Док криво усмехнулся, — конечно, я не рекомендовал бы оставаться здесь на неопределенное время. Но, по-моему, никакой особой спешки нет.

Он неторопливо подошел к холодильнику, заглянул внутрь и вытащил запеченный окорок.

— Бейнон ведь не знал точно, когда мы появимся. А потому обеспечил, чтобы никто другой не наведывался к нему сегодня вечером.

— Наверное, мне не следовало его убивать, да, Док? Это усложняет нам жизнь.

Док расставил на столе тарелки и серебряные приборы. Выложил масло и хлеб. Сказал, что смерть Бейнона — прискорбное событие, но она была неизбежна; когда соучастник настолько раскисает, не остается ничего другого, как его ликвидировать.

— Не знаю, насколько это усложнит нам жизнь, возможно, совсем не усложнит. Но это определенно вынуждает нас менять наши планы.

Кэрол кивнула и сняла кофе с плиты.

— Хочешь налить мне сливок, дорогой? — спросила она. Потом: — Но как это их поменяет?

— Вот как я себе это представляю.

Док сел за стол и нарезал мяса им в тарелки.

— Нашу машину наверняка заметили, пока мы ехали сюда. По крайней мере, мы должны допустить, что это так. Опять-таки, чтобы обезопасить себя, мы не можем исключить возможность того, что кто-то нас видел. Может быть, какой-нибудь мальчишка, который ловил кролика у дороги, или сующая во все свой нос домохозяйка, которая располагала временем и биноклем...

— Могло случиться и такое, — согласилась Кэрол. — Тогда сменим наши шмотки. Оставим нашу машину здесь и поедем на машине Бейнона.

— Правильно. Попытаемся создать впечатление, что уехали куда-то втроем и что еще вернемся. Но, — Док отхлебнул кофе, — вот тут есть одна загвоздка. Мы не знаем, что за планы были у Бейнона и не назначил ли он кому-нибудь встречу. Судя по тому, что мы знаем, он, возможно, должен был встретиться или позвонить кому-то завтра утром или кто-то планировал навестить его здесь или позвонить сюда. Потом, есть еще скот — это серьезная наводка. Когда выяснится, что Бейнон исчез, не поставив в известность своего нанятого на неполный день помощника, — Док покачал головой, — нам придется съехать с дороги. Мы не можем рисковать даже на один момент дольше, чем это необходимо.

— Нет, не можем? — Кэрол нахмурилась. — Значит, мы должны залечь на дно?

— С чего ты так решила? У кого мы заляжем на дно?

— Ну, я просто подумала, что если — ведь у тебя, кажется, была хорошая подруга в той стороне? Я имею в виду, недалеко от Мексики. Ну, ты понимаешь, та старуха — Ма Сантис.

Док с сожалением сказал, что нет: Ма Сантис живет совсем в другой стороне Мексики, там, где Южная Калифорния. По крайней мере, ходили слухи, что она там, хотя, похоже, никто не знал точно, где именно.

— Я даже не знаю, жива ли она, но сдается мне, что, скорее всего, нет. Когда ты так известна, как Ма Сантис и ее ребята, ты ведь еще долго мерещишься людям, спустя годы после того, как умерла.

— Ну что ж! Если нет места, где мы могли бы залечь на дно...

— Полагаю, нам лучше находиться в движении. — Док отодвинул тарелку и встал. — Мы можем обговорить это, пока будем собираться.

Они помыли посуду и убрали ее. Переоделись в старомодную одежду. Что касается разговоров — обсуждения их планов, — то их было очень мало. Решение было принято за них, они оба ясно это понимали. Им придется двигаться гораздо быстрее, чем они собирались, и неразумно будет пользоваться автострадой. Им оставалось только одно. Не считая того, что они прибрались на кухне и расправили покрывало на кровати, они ничего не сделали, чтобы устранить следы своего недолгого пребывания в доме. Правда, Док предложил протереть все, чтобы удалить отпечатки их пальцев, но это была шутка, и Кэрол с готовностью улыбнулась ей. Преступники вовсе не так осторожны в отношении отпечатков пальцев, как это принято думать. По крайней мере, крупные воротилы, которые относятся к преступлению как к профессии, требующей высокой квалификации. Они знают, что опытный специалист по дактилоскопии может проработать весь день в своем собственном доме и не отыскать ни одного распознаваемого отпечатка своих собственных пальцев. Они также знают, что отпечатки пальцев, как правило, являются лишь подкрепляющей уликой; что, скорее всего, их заподозрят в совершении преступления и объявят в розыск задолго до того, как установят их причастность к этому делу по отпечаткам пальцев — если это вообще произойдет.

Док заправил машину Бейнона бензином из бочки в гараже, а также наполнил две канистры емкостью по пять галлонов, которые поставил в заднюю часть салона. Он выкатил машину во двор, и Кэрол загнала внутрь автомобиль с открывающимся верхом; а потом они отправились в путь.

После двухчасовой езды они достаточно отъехали от проселочных дорог и вернулись на автостраду. Остановились там ненадолго, чтобы свериться со своими картами дорог и выбрать оптимальный маршрут до Канзас-Сити. Город находился далеко на севере, скорее дальше, чем ближе от их конечного пункта назначения. Но это, конечно, было и его преимуществом. От них меньше всего ожидали, что они отправятся именно в это место. И как отправная точка оно не давало никакого ключа к разгадке того, куда они направляются.

По их плану им предстояло бросить машину в Канзас-Сити и сесть в поезд, идущий на запад. Они знали, что этот план далеко не идеален. На поезде ты ограничен в своих перемещениях. Ты принадлежишь к относительно небольшой группе людей, и, соответственно, тебя легче вычислить. И все-таки альтернатива была только одна — лететь самолетом, и поезд все-таки подходил им больше. Ночь была прохладная, а то, что они на большей скорости мчались на север, делало ее еще холоднее.

В неотапливаемой машине Кэрол дрожала и теснее прижималась к своему мужу. Он похлопывал ее покровительственно, заметив: как жаль, что им пришлось оставить автомобиль с открывающимся верхом.

— Это была чудесная машина. Наверное, ты долго ее выбирала, а?

— О. — Маленькое плечико Кэрол потерлось о его плечо. — Это очень мило с твоей стороны — сказать такое, Док, — добавила она. — Даже просто подумать о том, что я испытываю разочарование или неудобство в такое время, как сейчас.

Док сказал, что тут нет ничего особенного: это выходит совершенно естественно у любого чудесного во всех отношениях человека вроде него. Кэрол укорила его, легонько ущипнув.

Они ехали уютно устроившись плечо к плечу, и каким-то образом, несмотря на то что температура падала, в машине, казалось, становилось теплее. Кэрол успокоилась и приободрилась. Док оставался Доком — ласковым, забавным, успокаивающим, излучающим передающееся другим людям добродушие, которое объяснялось его абсолютной уверенностью в себе.

Так было в прошлые ночи. Хорошие ночи (всегда кажется, что хорошее было в прошлом) до тюремной отсидки Дока. Кэрол не смогла бы сказать, что именно нарушило эту благостную атмосферу. Но постепенно она обнаружила, что отстраняется от Дока, сдвигаясь в сторону своего сиденья. Она начала задумываться над словами Дока, над интонацией его голоса, сменой выражений на его красивом неброской красотой лице.

То ли Док заметил перемену, то ли нет, то ли знал, что является тому причиной, то ли нет... Но что характерно и очень правильно: он не всегда позволял себе знать, что думает или чувствует. Он пришел к некоему решению и решил придерживаться некоей линии поведения. Если нельзя преодолеть препятствие, не следует обращать на него внимание. До тех пор, пока это возможно. Или до тех пор, пока сама собой не наклюнется более удачная линия поведения.

За пару часов до рассвета он заправил машину из двух канистр. Снова отправившись в путь, он наконец спросил Кэрол, не встревожена ли она чем-то.

— Если я сделал или сказал что-то...

— Нет, — ответила она. — Наверное, дело в том... Ладно, не важно! Не обращай на меня внимания, Док.

— Конечно же я буду обращать на тебя внимание, — сердечно сказал Док. — Сейчас и в любое другое время. Так что давай разберемся с этим делом, что бы это ни было.

— Ну, вообще-то это пустяк, но... — Она заколебалась, посмеиваясь нервно и виновато. — Наверное, мне просто пришло в голову, что если ты... если ты настроен определенным образом, я, вероятно, не узнаю об этом.

— Да? — Его голос устремился вверх. — Я не уверен, что понимаю.

— Я говорю про Бейнона!

— Про Бейнона? — Он с любопытством посмотрел на нее. — Но что о нем говорить? Ты все объяснила. Я поверил тебе. Все разрешилось.

Снова над машиной сомкнулась тишина. Они мчались по тоннелю, который фары высвечивали в ночи, и черные стены сходились позади них. Время и пространство существовали лишь в каждый конкретный момент. Позади и во все стороны от них была одна темнота.

Док подвинулся в кресле и достал из кармана сигареты. Он закурил две из них и передал одну ей. И через некоторое время после того, как с этим было покончено, она снова придвинулась ближе к нему.

Он притянул ее еще ближе. Вытащил из-под себя нижнюю часть полы пальто и обернул ею колени Кэрол.

— Так лучше? — спросил он мягко.

— Лучше. — Она кивнула. Потому что так оно и было. Стало теплее. Друг или враг, по крайней мере, с ней кто-то был, и это было лучше, чем совершенное одиночество.

— Я понял, о чем ты говорила, — продолжал он негромко. — Я просто не знал, как на это ответить. Или что с этим делать.

— Я понимаю, Док.

— Это ставит меня в безвыходное положение. Если я соглашусь, это притворство. Если нет — это также повод для беспокойства. Понимаешь, дорогая? У тебя просто не должно быть таких мыслей. Это глупо, и это опасно, и... ты понимаешь это или нет?

— Я понимаю. — Она кивнула; а потом отчаянно, почти срываясь на крик, спросила: — Значит, все в порядке, Док? Честно? Ты не сердишься и у тебя нет никаких подозрений? Все так, как было всегда?

— Я уже сказал об этом. Я сделал все, что в моих силах, чтобы показать тебе это.

— Но ты в любом случае мог это сделать! Ты мог быть слаще меда и все это время замышлять... замышлять...

— Кэрол, — сказал Док успокаивающе. — Моя бедная милая девочка.

Она отрывисто всхлипнула, вздохнула и заснула у него на плече.

Глава 7

День был в самом разгаре, когда Док высадил Кэрол у железнодорожного терминала Канзас-Сити-Юнион. Поскольку из них двоих она была гораздо менее эмоциональной и более «холодной», вероятность того, что ее личность установят, была гораздо меньше, поэтому она оставила сумку с деньгами при себе. В то время как Док уехал, чтобы избавиться от машины, она зашла в здание вокзала и направилась к окошкам, где продавались билеты в пассажирский вагон с сидячими местами. Она купила билет до Лос-Анджелеса в одном вагоне, а на значительном удалении от него, уже в другом, — второй. Потом, поколебавшись и посмотрев на вокзальные часы, снова взяла сумку с деньгами и другую, с самыми необходимыми вещами.

До поезда еще оставался почти час — Док предварительно изучил расписание по телефону. Он должен был появиться в последнюю минуту, так что ей предстояло куда-то убить почти час времени и оставаться единственной хранительницей приблизительно двухсот пятидесяти тысяч очень «горячих», очень кровавых долларов.

Прежде ей никогда не доводилось делать ничего, что требовало подобного нервного напряжения. Сейчас она должна была взять это на себя, и все-таки где-то в глубине души ей льстило, что это взвалили на нее.

Она огляделась по сторонам в сводчатом тоннеле, потом, чуть согнувшись под тяжестью сумки, отправилась в женскую комнату отдыха. Сделав где-то с дюжину шагов, она поставила сумку и хотела было переложить ее в другую руку. И сквозь какое-то движущееся пятно — при том страхе и нервозности, которые она испытывала, это показалось размытым пятном — она ощутила, как сумку подхватывают с пола.

Это был носильщик, один из нескольких, которые уже предлагали свои услуги. Но в этот момент он не являлся для Кэрол каким-то конкретным человеком: он был просто кистью руки, рукой, спиной, расположенной к ней вполоборота, — чем-то, что вот-вот пустится наутек с ее сумкой.

Разглядев ее выражение лица, он сказал:

— Надеюсь, я не напугал вас, мэм. Я просто подумал, что надо бы...

— Дайте сюда! — Она яростно вцепилась в сумку и отняла ее. — Вы меня слышите? Отдайте!..

— Да она вроде как уже у вас, мэм. — Он любезно улыбнулся ей. — Разве нет? Ну а как насчет того, чтобы я сдал ее в багаж?

— Нет! — Она попятилась от него. — Я хочу сказать — я не хочу сдавать ее в багаж. Я п-просто...

— Тогда давайте я внесу ее вам в поезд. Уж очень тяжелая сумка для такой маленькой дамочки, как вы.

— Нет! И вообще, лучше отстаньте от меня, не то я... я...

— Ладно, мэм, — холодно сказал он. — Слушаюсь, мэм!

Немного придя в себя, она забормотала какие-то невнятные объяснения. Отчетливо сознавая, что он провожает ее взглядом, она торопливо двинулась по сводчатому тоннелю. У нее заныла рука. Она задыхалась, вспотев от напряжения. У нее было такое чувство, что все здесь наблюдают за ней, воспринимают ее с удивлением.

В конце концов — показалось, что позади остались часы, мили, — и она вышла наконец из зала ожидания, направляясь в боковое крыло здания вокзала. Помедлив там с облегчением, она прислонила сумку к стене и прижала ее носком туфли. Отдышавшись, утерла пот с лица, остыла, успокоилась и невольно почувствовала стыд за себя. У нее не было никаких причин для паники. Это сумка выглядела как любая другая. И если даже полиция поднята по тревоге, нет даже одного шанса из десяти тысяч, что они ее вычислят. Все, что от нее требуется, — это следовать наставлениям Дока: держаться в толпе, все время держать сумку при себе, самой внести ее в поезд. Все было достаточно просто. Это было то, что она могла сделать и самостоятельно, без подсказки Дока. Но...

Никаких но. Это то, что она должна делать. Служащие камеры хранения постоянно теряют вещи. Выдают их не тем людям, колотят по чемоданам, пока они не распахиваются настежь. Столь же рискованно иметь дело с красными кепками — носильщиками. Естественно, ничего никогда не случалось с чемоданом за два доллара, в котором лежала одежда еще на несколько. Но как только в поклаже оказывалось что-то незаконное — деньги, драгоценности, или наркотики, или часть расчлененного трупа — это как пить дать случится.

Подобное происходило все время, достаточно почитать газеты, чтобы узнать об этом.

Док опасался, что сумка окажется слишком тяжелой для нее. Она подняла ее, заверила, что справится. Она также заверила его в том — причем в довольно резкой форме, — что у нее хватит нервов справиться со всем этим. Но это было тогда, и каким-то образом с тех пор все переменилось. Уверенность, которую она испытывала рядом с ним, растаяла; и внезапно, охваченная паникой, она поняла почему.

Ей не только никогда не приходилось иметь дело с подобной ответственностью, она никогда не имела дело даже с чем-то отдаленно ее напоминающим. Ни с чем, что являлось бы вопросом жизни и смерти; ни с чем таким, в чем Док бы не направлял ее и не работал вместе с ней. Она раньше думала, что это так; Док тактично поддерживал в ней эту уверенность. Но они неизменно действовали в паре. Единственное, что она провернула самостоятельно, — это сделка с Бейноном; и, независимо от последствий, было очевидно, что как раз ее-то лучше было бы не проворачивать.

Вообще-то говоря, Кэрол не приходилось много разъезжать. Она практически не путешествовала. До тех пор пока не повстречалась с Доком, она никогда не выезжала из своего родного города. С тех пор было много поездок на машине, но на поезде она ездила только раз в своей жизни.

Она не привыкла к железнодорожным вокзалам. Даже без сумки с деньгами она наверняка испытывала бы некоторую неуверенность. «Которую, черт возьми, лучше бы было преодолеть», — мрачно подумала она. Если Док ненароком увидит ее, действующую подобным образом, стоящую в уголке, на отшибе... Она не додумала мысль. Ему бы это не понравилось. Слишком уж много произошло такого, что было ему не по нраву.

Она решительно подняла сумку и опять отправилась в зал ожидания. Решительности ее хватило на несколько метров, а потом она начала замедлять шаги, колебаться. Если бы только она могла избавиться от этой штуки на несколько минут. Нет, на достаточно долгое время, чтобы убедиться, что ее не вычислили; выпить, немного привести себя в порядок. В выпивке она особенно нуждалась. В хорошем глотке чего-нибудь крепкого, позволившем бы ей взять себя в руки и...

Она услышала глухой стук металла о металл, отскочила в сторону, скосила на звук глаза. Это, оказывается, просто кто-то захлопнул дверь багажной камеры. Она двинулась к залу ожидания дальше, а потом ее сердце подпрыгнуло от облегчения, и она почти радостно устремилась к ряду камер на другой стороне крыла.

Она ничем не рискует, оставив сумку в индивидуальной камере. Док не мог бы возражать против этого — вообще-то говоря, ему даже не обязательно об этом и знать. Она сможет забрать сумку прежде, чем он появится на вокзале.

Кэрол пересекла вестибюль с мраморным полом, поставила рюкзак и сумку. Достала из кошелька монетку в четверть доллара и встала перед пустой камерой. Нахмурившись, она тщетно искала щель для монетки. Потом, выпрямившись, принялась читать инструкцию на металлической табличке, когда мимо не спеша прошел молодой человек. Молодящийся человек с небольшими каштановыми усиками и преждевременно поседевшими волосами.

Он был аккуратно одет, обладал приятными манерами. Он был бы даже красив, если бы не некоторая заостренность его черт.

— Что-то вроде китайской грамоты, да? — проговорил он. — А вот как это делается.

Прежде чем Кэрол успела возразить против его вмешательства, он взял из ее руки монетку в четверть доллара, вставил ее в трудную для попадания щель и распахнул дверцу.

— Как мне представляется, вы хотите оставить дорожный несессер при себе, правильно? — Он улыбнулся. — Ну что ж, тогда ставим сюда эту здоровую штуковину. Теперь, — он захлопнул дверцу и подергал ее, — мы только убедимся, что она заперта, возможно, вам самой лучше проверить.

Кэрол проверила. Он отдал ей ключ от замка с желтой кромкой, любезно отклонил слова благодарности и не спеша двинулся в зал ожидания.

В дамской комнате привокзального гриль-бара Кэрол подкрасилась и позволила обслуге почистить щеткой свою одежду. Потом, выйдя в бар, заказала и выпила два двойных мартини. Она хотела заказать третий — не столько ради самой выпивки, сколько как повод, чтобы остаться здесь. Просто остаться ненадолго там, где было прохладно, не жарко и тихо, и чувствовать, как по ней разливаются сила и уверенность. Чувствовать себя в безопасности. Но стрелки часов служили ей грозным напоминанием: до поезда оставалось каких-то десять минут.

Допив последнюю каплю из своего стакана, она торопливо вышла из бара. Отыскала свою камеру, вставила ключ и повернула его. Вернее, попыталась. Он не поворачивался. Не поворачивался ни в какую!

У нее все внутри сжалось и две порции спиртного подступили к горлу. Мучительно сглотнув, она вытащила ключ и осмотрела его; озадаченно и недоверчиво прочитала номер.

Быть этого не может! Она знала, что положила сумку в эту камеру, единственную с этого конца. Но если верить тому, что написано на ключе...

Она отыскала другую камеру, единственную, номер которой соответствовал номеру на ключе. Трясущимися руками она открыла ее, и конечно же она была пуста.

А над нею голос в динамике гремел и отдавался эхом:

«Последний раз объявляем посадку на поезд Калифорния... гм-м-м-м... Калифорния — пункт такой-то — туда-то и туда-то отправляется от ворот номер три через... Просим пассажиров занять свои места на поезд Калифорния...»

Пять минут! В ее распоряжении всего лишь пять минут!

Она лихорадочно вернулась к первой камере, снова попыталась ее отпереть. Снова, как и в первый раз, попытка оказалась тщетной. Снова выпитое устремилось наверх. После бара с кондиционером жара ударила ей в голову.

Она немного походила зигзагами. По-дурацки, поскольку ей больше ничего не оставалось делать, пошла обратно к второй камере, единственной, к которой подходил ключ. А потом замерла на месте как вкопанная. Стоя возле входа, в шляпе, низко надвинутой на глаза, за ней наблюдал Док. Наблюдал, а потом пошел к ней.

В нескольких шагах от нее он встал лицом к ряду камер, порылся в кармане, как будто искал монетку. Его отрывистый шепот хлестал по ней откуда-то из уголка его рта:

— Успокойся и быстро говори, что случилось?

— Я... Я не знаю, Док! Я положила сумку вон в ту камеру, но у меня ключ от...

— От другой камеры, пустой, верно? Как он выглядел?

— Он? Что ты...

— Да поторопись ты, ради Бога! Кто-то помог тебе. Положил сумку внутрь вместо тебя, потом подменил твой ключ. Это один из самых старых мошеннических трюков в стране.

— Но откуда же мне было знать? — выпалила она. — Ты оставил на меня все...

— Спокойно, детка, спокойно. Я тебя не виню. — Его голос стал вкрадчиво-спокойным — полное скрытого напряжения спокойствие поверх бушующего средиземноморского шторма. — Сколько времени прошло с тех пор, как ты оставила сумку? Когда ты первый раз зашла внутрь — где-то час назад?

— Нет. Самое большее — тридцать минут. Но...

— Хорошо. Он думал, что ты оставляешь багаж на более долгое время. Если он работает по всем правилам, то попытается проделать этот трюк несколько раз, прежде чем уедет.

Он отошел от камеры, резко мотнул головой:

— Идем. Держись впереди меня. Если заметишь его, дай мне понять.

— Но, Док... Ты не должен этого...

— Есть много такого, чего не следует делать! — Его слова снова подстегивали, как плетка. — А теперь идем!

Она тронулась с места быстрой походкой, потом еще прибавила ходу, поскольку он, со своим размашистым шагом, едва не наступал ей на пятки. Почти что трусцой она добралась до зала ожидания, окинула его тревожным взглядом. Понукаемая настойчивым покашливанием Дока, торопливо огляделась по сторонам. Потом — и теперь она действительно передвигалась трусцой — она направилась к воротам, через которые надо было выходить к поездам. От быстрой походки икры обжигало огнем. У нее отлетела пуговица от блузки, и она бежала, придерживая ее одной рукой, мчалась по коридору как одержимая — известная преступница, идущая по следу четверти миллионов украденных и вновь украденных долларов, и где-то внутри нее ребенок, которым она была в этот тяжелый и страшный миг, рыдал от гнетущей жалости к себе. Так нечестно! Ей это все осточертело, и она больше не хочет играть. Начать с того, что она никогда не хотела играть!

И все это было бесполезно. Человек этот уже уехал, что бы Док ни говорил. Деньги у него и при нем останутся. А у них — у них нет ничего. Их ищет вся страна, и убежать невозможно. Денег нет, кроме той сравнительно небольшой суммы, которую они носили с собой.

Она споткнулась и едва не упала. Но устояла на ногах, встала вполоборота, посмотрев на Дока с болью и злостью. А потом она увидела вора.

Он стоял у ряда камер возле ворот, не более чем в двадцати футах от станционного служащего в униформе, который дежурил у ворот номер три — их ворот, — сверяясь с часами. Обворожительно улыбаясь, он открыл камеру перед хорошо одетой пожилой женщиной, поместив туда два дорогих чемодана из воловьей кожи.

Он захлопнул дверцу, проверил ее. Передал ей ключ и поднял сумку с деньгами. Дотронувшись до шляпы, он отвернулся. И внезапно увидел Кэрол.

У него даже не изменилось выражение лица. Он шагнул ей навстречу улыбаясь, как будто собираясь сказать «привет». А потом, совершив вдруг движение одновременно резкое и непринужденное, исчез за камерами.

— Док! — Кэрол сделала слабый жест.

Док уже высмотрел сумку, понял, что перед ним вор. Он прошел мимо нее размашистым шагом, и после секундной нерешительности она последовала за ним.

К тому времени, когда она оказалась за камерами, не было видно ни Дока, ни вора. Они исчезли так быстро и бесповоротно, как будто пол разверзся и поглотил их. Она повернулась, хотела было вернуться обратно — и если бы она это сделала, то увидела бы вора, спешащего через ворота к поезду, и Дока, энергично его преследующего. Вместо этого, однако, она двинулась дальше, вдоль ряда камер, свернула в проход, образованный другим рядом, и дошла до самого его конца, прежде чем снова выйти на открытое пространство. И конечно, к этому времени Док и вор давным-давно скрылись из виду.

Она встала там, в коридоре, поглядывая то в одну, то в другую сторону, и, казалось, она съеживается, становится все меньше и меньше в его громадном чреве. Она никогда не чувствовала себя настолько потерянной, настолько озадаченной, настолько одинокой. Док — куда он делся? Как она его найдет? Что произойдет, если она не сможет его отыскать?

Здравый смысл подсказывал ей, что он, должно быть, проследовал за вором в поезд. Но и здесь здравый смысл ставил под вопрос собственное утверждение: выбрал бы умный вор поезд в качестве пути для отступления? И стал бы Док преследовать его — без единого слова или знака, обращенных к ней?

Конечно, он торопился. Он, несомненно, полагал, что она следует за ним по пятам, даже если он следует по пятам за вором. Но, предположим, она ошибалась. Предположим, что погоня привела их обратно на вокзал.

Она не узнает, что его нет в поезде, пока не посмотрит, а к этому времени...

Она содрогнулась от этой мысли. Она — в поезд, а Док здесь — они двое разлучены во враждебном и зорко следящем за ними мире. Он бы не осмелился наводить справки, искать ее, даже дожидаться на вокзале ее возвращения. Если уж на то пошло, у него не могло даже быть уверенности, что она не сбежала от него. После прошлой ночи, этих пьяных, исполненных ненависти россказней Бейнона...

А может быть, Док сбежал от нее? Может быть, он вернул свои деньги и бросил ее? Он имеет на нее зуб, подумала она; или, если точнее, он подозревает... Она нуждалась в нем, но он в ней не нуждался. А когда Док больше не нуждается в человеке...

Кондуктор внимательно посмотрел на нее. Потом, бросив последний взгляд на свои часы, он сунул их в карман и пошел через ворота.

— Мистер! — Кэрол поспешила к нему. — Здесь не проходили только что двое мужчин? Один — довольно высокий, постарше, другой — с...

— Двое мужчин? — Проводник был изумлен и несколько раздражен. — Мадам, да их тут прошло, наверное, с сотню. Я не могу...

— Но это было где-то с минуту назад! Тот, что шел первым, — с седыми волосами и маленькими усиками!

— Они торопились на поезд, идущий в Калифорнию?

— Я... Я не знаю. То есть, я хочу сказать, наверное, да, но...

— Ну так вот, если да, то они прошли здесь. Если нет — значит, нет. — Он нетерпеливо поигрывал створками ворот. — А как насчет вас? Вы будете садиться на поезд?

— Я не знаю! — Кэрол едва не плакала. — Я хочу сказать, что не знаю толком, должна я это сделать или нет. Вы не могли бы вспомнить...

— Нет. Не могу, — резко оборвал он ее. — Вроде бы они садились, но я не могу утверждать наверняка.

— Но это так важно! Если бы вы только...

— Мадам. — Он повысил голос. — Я сказал вам, что не уверен, видел ли я их или нет, и это все, что я могу вам сказать, и если вы садитесь на поезд, вы должны это сделать прямо сейчас. Он отправляется на две минуты позже...

— Но...

— Решайтесь, дама. Так как же все-таки?

Кэрол посмотрела на него беспомощно.

— Пожалуй, — сказала она. — Пожалуй, мне все-таки стоит — нет, не стоит...

— Да? — выпалил он. — Ну так как?

Нахмурившись, он подождал еще секунду-другую. Потом, поскольку она все еще оставалась в нерешительности, он захлопнул ворота и пошел по пандусу.

Глава 8

В амбаре царила приятная прохлада — было чисто, стоял душистый запах свежей соломы и нового сена. В глубине его, в стойле, довольно ржала лошадь с глубокой седловиной. Из отгороженной конуры, тоже в глубине, доносилось счастливое тявканье выводка щенков.

В передней части амбара располагались два закутка, маленькие комнатушки с полом, выходящие в конец прохода. Руди Торренто был в одном из них, он полулежал на койке, в то время как ветеринар трудился над ним. Напротив, в другой комнате, находилась жена доктора. Доктора звали Гарольд Клинтон, так что она, конечно, была миссис Клинтон. Фрэн, как назвал ее муж. Когда же обращался к ней ласково, то «милочка», «лапочка» или «ягненочек». Но Руди, когда он смотрел на нее, не приходило на ум ни одно из этих обращений.

Ему приходилось видеть эту детку и прежде — то есть ее многочисленных двойников. Он знал ее родню, дальнюю и близкую. Всех ее мамаш, сестер, тетушек, кузин и что там еще бывает. И он знал, что имя ее Тварь с большой буквы "Т". Он нисколько не удивился, застав ее в таком антураже. Нет, не удивился, после того как она попадалась ему в качестве свояченицы надзирателя, помощника казначея окружного банка и инспектора по условно-досрочным освобожденным. Такие детки попадаются сплошь и рядом. Она изначально была Детка — ни богу свечка, ни черту кочерга. Но она никогда не изменится ни на йоту. В ней текла кровь добротной Твари, и подходящий человек при желании может это всегда выявить.

Усевшись на высокую табуретку, скрестив свои голые молочно-белые ноги и чинно обхватив подбородок ладонью, она с влажными губами наблюдала, как ее муж заканчивает свою работу. На ней была дорогого вида клетчатая юбка, которую не мешало бы выстирать и погладить, и плотно обтягивающий белый свитер, похоже кашемировый. Туфли ее поистерлись, каблуки-шпильки на них слегка сбились. Но ее волосы цвета спелой кукурузы были безупречно уложены и ногти поблескивали ярко-красным лаком.

Сойдет, решил Руди; да, сэр, мисс Тварь как раз то, что надо. Но этот красный лак надо будет убрать, пусть даже вместе с ее крошечными мизинчиками.

Он встретился с ней взглядом и подмигнул ей. Она чопорно нахмурилась, потом опустила ресницы и разгладила свитер, так чтобы он чуточку больше ее обтягивал. Руди засмеялся в голос.

— Полегчало, а? — Доктор выпрямился, одарив его профессиональной улыбкой. — Это глюкоза. Ничто так быстро не ставит человека на ноги, как хорошая внутривенная подпитка глюкозой.

— И ведь правда? — Руди ухмыльнулся. — Держу пари, вы этого не знали, а миссис Клинтон?

Она проговорила что-то едва слышно, потом похихикала, что она даже не знает, как пишется «глюкоза». Руди сказал ей, что ее муж — невероятный умница.

— Невероятный, — повторил он. — Некоторые высококлассные доктора медицины, которым случалось меня латать, не знают о медицине и половины того, что знает ваш муженек.

— О, благодарю вас. — Худое лицо Клинтона зарделось от удовольствия. — Эх, вот если бы еще местные жители были бы обо мне столь же высокого мнения.

— Да? Вы хотите сказать, что они его не разделяют?

— Ну...

— Не разделяют, — коротко вставила жена. — Они считают его болваном.

Клинтон сощурился на нее из-за стекол очков. Он то ли не почувствовал обиды, то ли уже давно смирился с подобными обидами; несомненно последнее, решил Руди.

— Ну, Фрэн, — мягко сказал он. — Я бы выразился несколько по-другому. Просто у них косные взгляды, и, гм, молодой человек вроде меня, который, вероятно, больше интересуется теорией заболеваний, чем врачебной практикой, ну...

— Так ведь на этом месте свет клином не сошелся, — сказал Руди. — Если у людей не хватает ума, чтобы вас оценить, почему бы вам не отправиться куда-то, где ума у людей хватает?

— А где... где хватает? — Доктор поколебался. — Боюсь, я не знаю, гм, где...

Руди на какое-то время оставил эту тему. Он спросил, как доктор находит его состояние, и Клинтон ответил, что оно отличное.

— Вы чудесно сложены, мистер Торренто. Можно даже сказать — ха-ха! — что вы сложены как лошадь.

— Ха-ха, — сказала Фрэн Клинтон. — Это просто здорово, Гарольд.

— Это классно, — сказал Руди. — Но как насчет перевязей, Клинтон, раны? Как часто мне следует ее обрабатывать?

— Ну, наверное, раза два в день. Это — гарантия от каких-либо неожиданностей.

— Что ты имеешь в виду под неожиданностями?

— Ну, гм, жар. Любые признаки гангрены или нагноения. Но я уверен, что ничего этого не будет. Только содержите ее в чистоте и перевязывайте два раза в день следующие два дня — и... и... — Он вдруг осекся. Потом продолжил, избегая встречаться глазами с Руди: — Впрочем, если хорошенько подумать, для вас, возможно, было бы разумнее... вообще ее не трогать. Это может, знаете ли, разбередить рану. Помешать ее заживлению.

— Может быть. — Руди кивнул. — Я не знаю. Ты, наверное, не стал бы меня дурачить, Клинтон, а, старичок?

— Д-дурачить? Да с чего бы я стал...

— А с того, что ты хочешь поскорее от меня избавиться, и рассудил, что если за мной потребуется какой-то уход, то выбор падет на тебя. — Руди достал из-за пояса тяжелый пистолет 38-го калибра, покрутил его, держа за спусковую скобу, и шмякнул рукояткой о ладонь. Свирепо ухмыляясь, он прицелился доктору в живот. — А теперь, может быть, тебе лучше еще раз хорошенько подумать, — сказал он. — Просто как следует подумать и выложить мне все как на духу. Нужен будет потом за мной уход или нет?

— В-вам... в-в-в... — Это было все, что смог выдавить из себя доктор.

— Нужен или нет, а? — Руди снова взмахнул пистолетом и сунул его обратно за пояс. — Так вот, это все, что я хотел знать. Ты только не пытайся со мной ловчить, и у тебя будет не больше неприятностей, чем у блохи в собачьей конуре. Так вот, — бросил он мимоходом, — сдается мне, ты хочешь, чтобы я убрался отсюда.

Клинтон кивнул чуть виновато, опускаясь на брезентовый походный стул:

— Ну, вы так обещали, мистер Торренто. Вы сказали, что...

— И я сдержу свое обещание, — солгал Руди, — если тебе этого хочется. Я уйду, а ты позовешь легавых, и...

— Н-нет! Нет, мы не станем, мистер Торренто! Я...

— ...а потом, может быть, сегодня ночью, а может быть, годиков эдак через пять, к тебе нагрянут гости. Наверное, это буду я, потому что у меня слава человека, который выбирается из всяких передряг. Но если у меня это не получится, это будет кто-нибудь из моих корешей. Как бы там ни было, к тебе придет гость — как было с тем парнем, что настучал на Вилли Саттона[2]. И ты знаешь, что он с тобой сделает, Клинт, с тобой и с твоей душечкой, прежде чем он окажет вам большую услугу, прикончив вас?

Он рассказал им, попугал тем, что случится, по-волчьи скаля зубы, не сводя с них пристального, немигающего взгляда рептилии. Он закончил беседу, и внезапное молчание было подобно крику.

Капелька пота скатилась, поблескивая, с носа ветеринара. Его жена судорожно глотала воздух и зажимала ладонью рот, говоря через сплетенные пальцы.

— Мы... Не вызовет он никакую полицию, — сказала она с побелевшим лицом. — Пусть он только вид подаст, что собирается это сделать, и я его своими руками удушу!

— Ну, может быть, он считает, что должен это сделать, — сказал Руди. — На меня спустили всех собак. Мне нужна медицинская помощь. Скажи, что у меня три шанса к одному выкарабкаться, и то для меня это будет достаточно хорошо. Ты так не считаешь, Клинтон?

Клинтон откашлялся. Он открыл рот, хотел было что-то сказать, потом снова его закрыл. Руди фальшиво улыбнулся ему:

— Это из тех предложений, когда согласишься — плохо, а не согласишься — еще хуже, — да, Клинт? Кликнешь легавых — и ваши с Фрэнни дни сочтены. Не сделаешь этого — и все равно тебе хана. У них на меня достаточно, чтобы шесть раз поджарить на электрическом стуле. А значит, вам с Фрэн, как соучастникам, светит лет эдак сорок или пятьдесят.

— С-соучастникам? — заикаясь, проговорил доктор. — Но как они узнают, что...

— Я им расскажу, — бодро сказал Руди. — Я назову вас соучастниками.

— Н-но... но почему? После того, как мы помогли...

— Потому что сдается мне, что вы лохи, — сказал Руди, — а с лохами я быстро выхожу из себя. У меня предложение...

Клинтон в замешательстве покачал головой. Не зная, что делать, он с надеждой посмотрел на свою жену. В выражении ее лица произошла какая-то не поддающаяся определению перемена, что-то такое, что заставляло холодеть от шока и в то же время казалось совершенно естественным для нее. У него возникло такое чувство, что он не видел ее никогда такой прежде; что перед ним незнакомый ему человек, а для Торренто вроде старая приятельница.

— В чем, — сказала она, — в чем заключается твое предложение, Руди?

— А ты как думаешь? В том, чтобы ты и мальчик Клинт отправились со мной.

— И?..

— Я раскошеливаюсь на новую машину. Я оплачиваю все расходы и не поскуплюсь на такие мелочи, как норковая шубка. Ты получишь все, что ни пожелаешь, как только мы будем в безопасности и сможем это купить. Ты поедешь через всю страну первым классом, а когда доберемся до Калифорнии, там тебя будет ждать приз в десять штук.

Ее глаза мягко заблестели.

— Неплохо звучит, — промурлыкала она. — Это очень даже неплохо звучит, Руди.

— Еще бы, — сказал Руди. — Это просто отлично. Большие бабки, новая машина и шикарная поездка. И ни малейшего шанса, что нас сцапают. Клинт делает мне перевязки, так что никто не видит, что там у меня, — я попал в тяжелую аварию, понятно? Потом...

— Я не стану этого делать. — У Клинтона наконец прорезался голос. — Мы не поедем с вами, мистер Торренто.

— Да заткнись ты! — Жена посмотрела на него с яростью. — Кажется, я могу сказать, как мы поступим!

— Да ладно тебе, смотри на вещи проще, — посоветовал Руди. — Что плохого в этой сделке, Клинт? Я думал, тебе это понравится, но, может быть, я могу немного ее подсластить.

— Что в ней плохого? — Доктор яростно замахал руками. — Да... да все плохо! Я уважаемый гражданин, профессионал. Я просто не могу бросить все, что у меня есть, и отправиться колесить по стране с... гм... я не смог бы это сделать за любые деньги!

— Почему ты не можешь? — с интересом спросил Руди.

— Да... потому! Я только что вам сказал!

— Ах, уважаемый гражданин? Но ты им не будешь, вспомни! Все равно ты им долго не пробудешь, если только не собираешься стать покойником, шкурой, полной переломанных костей, с фунтом сырого гамбургера вместо лица.

— Он уже покойник! — презрительно выпалила его жена. Потом, избрав другую тактику поведения, она соскочила со стула, пересекла проход и опустилась на колени возле Клинтона. — Ну же, Гарольд, милый! — уговаривала она. — Почему ты так себя ведешь? Разве ты меня больше не любишь? Разве ты не хочешь, чтобы я была счастлива? Мы могли бы так замечательно жить вместе, милый. Без того, чтобы без конца беспокоиться и дергаться из-за денег, и люди будут уважать тебя и смотреть на тебя снизу вверх, вместо того чтобы смеяться и подшучивать, как...

— Но, Фрэн! — изворачивался доктор. — Я... ты знаешь, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива, но...

— Отсюда все твои беды, милый. Деньги! У тебя просто не было денег, чтобы достойно начать. О, я знаю, какой ты умный, какой чудесный, мой ягненочек, даже если не всегда это показывала, и мне иногда просто плакать хочется, когда я думаю, что все могло бы быть иначе. Ты только подумай, ягненочек! Начать в совершенно новом месте, когда у нас будет все, что нужно, чтобы произвести хорошее впечатление. Хорошая одежда, шикарная машина и достойное жилье. И настоящий кабинет для тебя, милый. Чудесный большой кабинет и прекрасная большая лаборатория, где ты смог бы ставить свои опыты...

Она прижала его к себе и подмигнула Руди из-за его плеча. Клинтон дергался и брызгал слюной, одновременно пытаясь — как казалось — ответить на ее объятия и высвободиться из них. Его сопротивление становилось все слабее и слабее. Наконец в качестве последнего средства он заявил, что у него есть желание пуститься в это предприятие, что он хотел бы этого, но грозящая им опасность делала это немыслимым.

— Мы можем попасть в аварию, и они обнаружат, кто такой мистер Торренто. Или полиция может просто остановить нас по подозрению — знаешь ли, одна из этих рутинных проверок. Многих преступников именно так и отлавливают, и...

— Многих людей заклевали насмерть дикие утки. — Руди зевнул. — Но я скажу тебе, что я сделаю, Клинт. Если мы попадем в паршивую историю, вроде той, о которой ты только что упомянул, то вы с Фрэн можете стать заложниками. Я вам в этом помогу. Вы помогаете мне, потому что я бы вас убил, если бы вы не согласились.

Клинтон вздохнул и сдался. Всю свою жизнь он сдавался. Он не знал, почему это происходило; почему человеку, который не хотел ничего, кроме как жить честно, деятельно и приносить пользу, — который, говоря в нескольких словах, просил только о привилегии отдавать и помогать, — приходилось идти на компромиссы и сдаваться на каждом шагу. Но именно так обстояло дело, и, очевидно, так уж ему было на роду написано.

— Полагаю, вам не кажется, что я во многом вам уступаю, мистер Торренто, — сказал он подавленно. — Но для меня... — Он помолчал, взгляд его случайно остановился на кобыле с глубокой седловиной, и его голос обрел новую силу. — Они ужасно умные, мистер Торренто. Вы даже не поверите, насколько они умные и какие же они бывают чудесные. О, возьмите к примеру свинью или хоть даже ленточную змею[3] и приласкайте ее, накормите и подлечите, если с ней что-то не так, просто обойдитесь с ней так, как вы хотели бы, чтобы обходились с вами, будь вы на ее месте...

— Тьфу, опять завел свою песню! — Жена Гарольда вскочила на ноги. — Нас ждут дела.

Машину Руди завезли на заросшее сорняками каменистое пастбище, похоронили под стогом гниющего сена. (Она до сих пор там — если кто-то вдруг удосужится убедиться.) Дела доктора, в том числе и профессиональные, уладили двумя короткими телефонными звонками, сообщив о прекращении аренды дома и передав его практику другому ветеринару. Ни домовладелец, ни другой ветеринар не удивились ни самому поступку, ни его кажущейся внезапности. Клинтон едва сводил концы с концами. Запущенные земли, обветшавший дом, сдаваемый вместе с мебелью, заставляли пасть духом и гораздо более находчивых и упорных людей, чем он.

Снова измерив у Руди температуру и убедив его в необходимости отдыхать, Клинтон уехал в своем допотопном драндулете. В бумажнике у него было более трех тысяч долларов Руди. Местом его назначения был близлежащий город, где покупка машины за наличные не вызвала бы никаких подозрений.

Фрэн Клинтон любовно помахала ему на прощанье из-за двери амбара, потом медленно прошествовала обратно, покачивая бедрами, и снова уселась на табурет напротив Руди.

— Ну что, — она самодовольно улыбалась, — нравится тебе, как я управилась с этим дураком?

— С Доком, ты хочешь сказать? — Руди поманил ее согнутым пальцем: — Иди-ка сюда.

— Зачем?

Руди пристально смотрел на нее, не отвечая. Понимающая улыбка на ее лице чуть дрогнула, но она соскочила с табурета и пересекла проход. Стала заходить в закуток, где лежал Руди. Нисколько не изменившись в лице, он пнул ее в живот; немигающим взглядом наблюдал, как она, упав, барахтается и охает на соломе в проходе.

Она, покачиваясь, поднялась на ноги, тяжело дыша, с глазами, залитыми слезами гнева и боли. Она яростно спросила: в чем дело? Да кем он вообще себя возомнил? Потом, беспомощно, поскольку он продолжал молча глазеть на нее, она зарыдала:

— Я ничего такого не сделала. Я... я старалась вести себя х-хорошо, делать то, что ты от меня хочешь, а ты...

Ее переполняла жалость к себе. Слепо, как будто притягиваемая магнитом, она снова приблизилась к Руди. А он зацепил ее ногой, вволок, спотыкающуюся, в закуток, поставил на колени, потянув цепкой рукой. Переместил руку на ее затылок. Грубо прижал ее губы к своим. Она судорожно ловила ртом воздух и боролась какое-то время; потом с жадным стоном сдалась, корчась и прижимаясь к нему своими мягкими формами.

Внезапно Руди оттолкнул ее.

— Так ты уразумела, в чем тут дело? — сказал он. — Когда я говорю тебе что-то делать, ты это делаешь. Быстро! Запомнишь это?

— О да, — сказала она, глаза ее мягко поблескивали. — Все, что ты скажешь, Руди. Ты только скажи мне — что бы это ни было — я...

Он сказал ей, что она должна делать. Потом, когда она смотрела на него с вытянутым лицом, он, вывернув ей руку, отдал команду.

— А ну-ка, — сказал он, — сними эту красную краску со своих когтей. Меня от нее мутит.

Глава 9

Док через ворота проследовал за вором на поезд, потом по петляющему пандусу к погрузочной платформе. Когда он выскочил из тоннеля, того уже и след простыл. Но Док и не ожидал его увидеть. Отступив за ближайшую колонну, он осторожно выжидал. И через минуту-другую вор бочком вышел из-за другой колонны и отправился обратно к платформе.

Док внезапно вырос перед ним.

— Все в порядке, мистер, — сказал он. — Я только... — Его рука потянулась к сумке, почти что схватилась за ручку. Вор перекрутил ее, дернул и потрусил назад по платформе. Док направился за ним размашистыми шагами.

Он знал, что сделал ошибку. Там, на станции, ему следовало, закричать на вора, закричать, что он — вор. И тогда этот человек наверняка бросил бы сумку и убежал. Но он боялся поднимать крик, даже решил, что в этом нет необходимости. Пойманный за руку, вор удерет — во всяком случае, должен удрать.

К несчастью, этот человек был настолько же нелюбезным, насколько проницательным. Он украл сумку этого высокого джентльмена или сумку его жены. Жена страшно нервничала из-за нее, а теперь этот человек, ее муж, не стал поднимать никакого шума. Наверняка — потому что не мог этого сделать.

Соответственно, вор удрал, прихватив с собой сумку, в значительной степени надеясь на то, что Док не рискнет его преследовать. Его в равной степени охватили ликование и тревога, когда он увидел, как Док преследует его по пятам. Это должен быть какой-то жирный куш, если он так не хочет с ним расставаться. А притом, что Док не мог закричать, у вора были хорошие шансы сбежать с этим кушем. Или, по крайней мере, с частью его. Он мог потребовать свою долю того, что находилось в сумке.

Надо сказать, вор был очень самоуверенным; при его специфической криминальной профессии ему приходилось быть таковым. А также — и вряд ли есть необходимость об этом упоминать — ему не доводилось знаться с преступниками такого калибра, как Док Маккой.

Только две двери поезда были открыты, одна в секции спальных вагонов, другая — чтобы могли войти пассажиры вагона с сидячими местами. Вор подошел к последнему, втиснулся в очередь позади пожилой пары. Кондуктор остановил их, когда они стали забираться в поезд.

— Билеты, билеты, пожалуйста, — проговорил он нетерпеливо. — Предъявите ваш билет, мадам, мистер.

Оказалось, что билеты находятся у дамы на дне ее сумочки. Пока она лихорадочно шарила там, стараясь их отыскать, вор прошмыгнул мимо нее и закинул ногу на ступеньки.

— Билет? Билет, мистер? — окликнул его кондуктор.

Но вор уже был в вагоне. Кондуктор помрачнел. Пожилая женщина достала один из двух билетов, потом, роясь в поисках другого, она рассыпала горсть мелочи по платформе. Она и ее муж тут же нагнулись, чтобы ее собрать. Кондуктор умолял их отойти в сторону.

— Билеты, билеты. Будьте любезны, предъявите ваши билеты.

Но его самого оттерли в сторону, когда другие пассажиры устремились вперед и стали забираться в поезд по двое и трое. И поскольку ему то и дело создавали новые хлопоты, он не только лишился возможности проверить билеты, но и вообще махнул на это рукой.

С жестом, означавшим «пропади оно все пропадом», он отошел в сторону, чтобы поболтать с сочувственно улыбающимся тормозным кондуктором.

А тем временем Док сел на поезд, отставая от вора лишь на расстояние, равное длине вагона.

Этот человек повернул направо, направляясь к голове поезда. Он передвигался относительно неспешно до тех пор, пока находился в поле зрения Дока. Но, теряя его из виду при переходе из одного вагона в другой, он пускался бежать. У него было намерение — или, скорее, надежда — соскочить с поезда так, чтобы Док остался в нем. Но на это требовалось время, как выяснилось, при его торопливой попытке открыть дверь наружу. Ему потребовалась бы по меньшей мере пара минут, чтобы спрыгнуть и скрыться, и потому он побежал.

Пассажиров становилось все меньше и меньше, по мере того как он приближался к головной части поезда. Он мчался по вагону, в котором вообще никого не было; а потом, достигнув двери в его конце, он резко остановился. Впереди него был грязный вагон для курящих с плетеными сиденьями, который был совершенно пуст, как и тот, в котором он находился, и примыкал к первому из почтовых вагонов. Иными словами, дальше идти было некуда. И ему по-прежнему не хватало времени или он боялся, что не хватало, чтобы спрыгнуть.

И его воровской ум оценил ситуацию, приняв почти мгновенное решение. Метнувшись через занавески мужского туалета, он потянул вниз штору на окне, швырнул сумку на кожаное сиденье и нажал на замочки, на которые она закрывалась, собираясь вытащить что-нибудь из этого баула. По крайней мере, убедиться, что оттуда есть что взять. В конце концов, на свете полно чудаков, и может статься, что в этой сумке всего-навсего старые этикетки от спичечных коробков или...

У него захватило дух, когда он увидел, что находилось внутри. Он машинально вытащил толстую пачку банкнотов и сунул во внутренний карман своей куртки. Потом, услышав приближающийся тревожный звук, закрыл сумку, запихнул ее под койку и прижался к стене у дверного проема.

Поезд дернулся и пришел в движение. Быстрые шаги Дока раздавались все ближе. Потом шторы зашелестели, и в зеркале над туалетом вор увидел, как его преследователь заглядывает внутрь.

Потом раздалась приглушенная ругань разочарования. Потом занавески снова упали, и дверь вагона с присвистом открылась и закрылась. Вор оставался на месте, недвижимый, едва дыша. Прошло секунд тридцать. Поезд медленно набирал скорость. Он по-прежнему ехал не слишком быстро, так что можно было бы с него спрыгнуть, но...

Раздался приглушенный лязг. Скрежет и скрип металла по металлу. Потом тишина, не считая щелканья колес. Вор торжествующе выдохнул.

Он вытащил сумку из-под койки и вышел в коридор. Металлическая платформа над ступеньками свободно раскачивалась, и нижняя половина наружной двери была приоткрыта. Вор засмеялся вслух. Вот повезло! Господи, вот ведь повезло! Он мчится в Калифорнию с сумкой, набитой деньгами, а там, на вокзале, его ищет человек. И он даже пикнуть не смеет о своей пропаже!

Ухмыляясь, он снова закрыл и запер наружную дверь. Зашел в следующий вагон, для курящих, занял два места и закинул сумку на полку у себя над головой. Сел, с удобством положил ноги на сиденье перед собой.

И тут Док отошел от задней стенки вагона и уселся сбоку от него. Вор ахнул: на его застывших губах читался немой вопрос. Док отрывистым кивком показал через плечо.

— Вон там, — сказал он. — Ты был примерно в том же месте, когда прятался в комнате отдыха. Я кое-что тебе скажу, — добавил он. — Когда ты видишь кого-то в зеркале, тебя тоже видно.

— Н-но... — Вор беспомощно покачал головой. — Но...

— Я хотел выманить тебя из туалета, и это не слишком хорошо смотрелось бы, если бы я тебя вынес оттуда — а вдруг кто-нибудь увидел бы. И конечно же ты направился сюда, чтобы вернуться туда, откуда пришел. — Он неприятно улыбнулся, ткнув вору под ребра своим пистолетом. — Это, знаешь ли, отличительная черта шпаны. Она любит верняк. И предположительно, ты соскочил бы с поезда, а он ехал быстро. И все-таки у тебя не хватило духу пройти по вагонам обратно. Ты боялся, что я могу разглядеть тебя с платформы и запрыгнуть в поезд.

Вор очень его раздражал. Этот человек доставил ему массу неприятностей, а вследствие этого еще более худшие неприятности ему могла доставить Кэрол. Он видел ее перед самой посадкой, подал ей знак, когда она, колеблясь, заходила в вагон у него за спиной. И хотя с такого расстояния он не слишком хорошо разглядел выражение ее лица, он видел, что она злится. Он понял, что она должна разозлиться, еще до того, как она показалась, — когда он загнал вора в угол и у него появилось время подумать о чем-то еще.

— Убери пушку, мистер. — Вор улыбался, уже приходя в себя. — Ты не пустишь его в ход.

— Вот еще одна отличительная черта шантрапы, — сказал Док. — Она не знает, когда нужно бояться.

— Ты не сможешь им воспользоваться. Тебе нельзя поднимать шум. Если бы ты мог, ты бы уже это сделал. — Он по-приятельски подмигнул Доку. — Мы с тобой одного поля ягода. Ты...

— Ну вот что, — сказал Док, — это уже заходит слишком далеко. — И он резко выбросил ствол пистолета вверх.

Удар пришелся в основание подбородка вора. Его глаза остекленели, и его тело обмякло, словно куль. Док методично сомкнул одну руку у него на голове, другой обхватил его поперек спины и дернул.

Все закончилось через долю секунды. Если человек способен умереть мгновенно, то с вором так оно и случилось.

Док чуть отклонил сиденье назад, подправил положение тела человека так, чтобы он сидел чуть откинувшись на спинку. Положил его ногу на переднее сиденье и надвинул шляпу ему на глаза.

Док придирчиво осмотрел труп. Наложив еще несколько мелких штрихов — закрыл вытаращенные глаза, засунул тощую руку в карман, — он остался доволен. Как ни посмотри, человек этот выглядел спящим. Даже Кэрол так решила — или решила бы, не знай она, что дело обстоит иначе.

Она села лицом к Доку, злость ее отчасти прошла, благодаря облегчению, которое она испытала, воссоединившись с ним. Она понимала, что ему тоже пришлось нелегко. А в жуткой кутерьме на вокзале скорее была виновата она, а не он. И все-таки...

Она не могла ясно определить причину своего гнева, объяснить, почему она смотрела на него и почти на все, что он делал, с недоверием и неприязнью практически с момента их встречи после ограбления. Дело, как она полагала, было не столько в том, что он делал, сколько в том, чего он не делал. Не столько в том, каким он был, сколько в том, каким он не был. И мысленно она проливала девичьи слезы по тому, что она потеряла — или думала, что потеряла; по чему-то такому, чего никогда не существовало за пределами ее сознания.

«Он обращается со мной не так, как прежде, — думала она. — Он уже не тот человек, что прежде».

— Кэрол. — Док заговорил с ней второй раз. — Я сказал, что мне очень жаль, дорогая.

Она холодно посмотрела на него, пожала плечами:

— Ладно. Какой у нас теперь план действий?

— Это зависит от обстоятельств. Кондуктор проверил твой билет — нет? Ну что ж, это хорошо. Но он все-таки видел тебя, когда ты садилась?

Кэрол покачала головой:

— Поезд уже тронулся. Если бы носильщик не спрыгнул и не помог мне... ну да ладно, не важно. Чем меньше говорить об этом, тем лучше.

— Наверное. По крайней мере, сейчас. — Док посмотрел назад через дверь, увидел кондуктора, бредущего по проходу соседнего вагона. — А теперь дай мне один билет — для моего друга, который здесь, — и просто действуй по моей подсказке.

Кондуктор принялся ворчать, выражать недовольство, еще не успев подойти к ним. И какой смысл им было тащиться сюда? И им здесь неудобно, и ему лишние хлопоты. Док стал негромко извиняться. Их друг собрался было в вагон-ресторан; а когда зашел так далеко не в ту сторону, то решил остаться.

— Мы с женой сходим на первой остановке, — добавил он, прилагая к билету купюру. — Мы не собирались...

— Вы сходите? — взорвался кондуктор. — Это вам не какая-нибудь пригородная электричка, мистер. Вам не следовало садиться без билета, и уж во всяком случае не следовало оставаться здесь.

— А мы и не собирались. Но этому джентльмену стало плохо и...

— Да и ему не следовало садиться! Или надо было покупать билет в пульмановский вагон. — Он сунул квитанцию в зажим окна, вырвал из книжки отрывной талон и бросил его на сиденье. — Здесь недостаточно денег, мистер, — бросил он Доку. — По расписанию первая остановка у этого поезда в десять часов вечера.

Кэрол нервно скривила рот. Десять часов — через девять с лишним часов! У них никак не получится так долго разыгрывать спектакль со «спящим» человеком. Кондуктор уже приглядывался к нему, сощурившись, а потом подозрительно посмотрел на Дока.

— Кстати, что это с ним? — спросил он. — По виду он не то пьяный, не то накачался наркотиками, не то еще что-то. Эй, вы! — Он хотел было схватить труп за плечо. — Что...

Док поймал его руку, с мрачным видом поднялся с кресла.

— Я расскажу вам, что с ним, — сказал он. — Его здорово помяли, когда он садился на поезд. И старая травма шеи дала о себе знать. Вы не заметили, потому что стояли в сторонке, болтали с приятелем, вместо того чтобы заниматься своим делом. Но у меня есть несколько свидетелей происшедшего, и если вы нарываетесь на неприятности, то я с удовольствием вам их доставлю.

Кондуктор открыл рот, открыл еще раз. Он натужно сглотнул. Док смягчил тон, согрел его сочувственным взглядом, говорившим: все мы люди.

— Ладно, я знаю, человек не может везде поспеть, — сказал он. — Я сам не всегда так уж точно следую правилам и не жду этого от других. И раз уж мой друг не получил серьезной травмы, мы оба склонны забыть об этом происшествии. С другой стороны...

Он дал словам повиснуть в воздухе. Кондуктор взглянул на свои часы, вытащил квитанционную книжку.

— Полагаю, мы сделаем остановку для вас примерно через час? Наверное, я бы мог устроить это и пораньше, но там мы все равно останавливаемся по требованию, и...

— Через час? Это замечательно, — сказал Док.

— А, гм, с вашим другом все в порядке? Я имею в виду, как вы считаете, он не... гм...

— Напишет жалобу? Да выбросьте вы это из головы, — сердечно сказал Док. — Я гарантирую, что не напишет.

Когда кондуктор ушел, он снова сел и сунул железнодорожный билет в нагрудный карман пальто покойника. Кэрол наблюдала за ним чуть затуманенными глазами, испытывая внезапный порыв рабской преданности и обожания, которые, как казалось ей, уходили в прошлое.

Все было так скверно. Все, казалось, стало настолько по-другому: она, Док — все! Но теперь все скверное ушло, ошибки и недоразумения были отметены или отодвинуты в сторону. И Док был именно тем Доком, о котором она мечтала и к которому стремилась в течение последних четырех лет.

Облегчение охватило ее. Облегчение и благодарность за то, что ее оттащили от роковой черты, когда чаша ее терпения уже готова была переполниться. Она тонула, распадалась изнутри, а Док спас ее и снова сделал ее единым целым. Импульсивно она протянула руку и стиснула его ладонь.

— Док, — сказала она. — Окажи мне услугу.

— Практически любую. — Док тут же проникся ее настроением.

— Если я когда-нибудь опять стану вести себя как последняя паршивка, пни меня хорошенько в задницу.

Док сказал, что вначале он прикинет, а не будет ли перелома: у него очень хрупкие ноги. Потом он засмеялся и засмеялась она. И трясущийся в такт поезду покойник, казалось, тоже смеется.

Когда они сошли с поезда, Док, улыбаясь, помахал на прощанье в сторону окна, потом сообщил кондуктору, что с его другом все замечательно.

— Я дал ему аспирин, и он еще поспит какое-то время. Все, что ему нужно, — это отдых и покой.

Кондуктор сказал, что нет никаких причин, по которым джентльмен бы их не получил.

— Если это зависит от меня, то он может спать хоть до Судного дня!

Док поблагодарил его за любезность и сердечно пожал ему руку. Когда поезд отправился, кондуктор осмотрел банкнот, который получил во время рукопожатия. И, просияв от радости, говоря себе, что джентльмена сразу видать, он двинулся обратно. Его радостные размышления были внезапно прерваны убийственным для нервов требовательным выкриком: «Руки вверх!»

Обладатель голоса сидел пригнувшись между двумя креслами. Ему было лет семь, одет он был в ковбойский наряд и вооружен пулеметом.

— Что ты здесь делаешь? — возмутился кондуктор, у которого буквально волосы встали дыбом на голове. — Я уже раз пятнадцать говорил тебе, чтобы ты держался около своей ма...

— Тра-та-та! — закричал мальчик. — Ты — старый вонючий бука и я тебя сейчас пристрелю!

Он присел, нажал на спусковой крючок пулемета. Тот весьма натурально завибрировал, издавая лающий звук. Еще более натуральной была вода, струя которой ударила из его ствола и забрызгала перед накрахмаленной белой рубашки кондуктора. Кондуктор протянул руку, чтобы схватить мальчика, но тот убежал, кривляясь и смеясь, выкрикивая оскорбления, угрозы и наводя ужас на другие шесть вагонов, пока добирался до спасительного прибежища возле своей матери. Она отреагировала на жалобы его преследователя с игривым возмущением:

— О Господи! Столько шума из-за одного маленького мальчика! А что вы от него ждете — что он будет просто сидеть сложа руки?

Улыбаясь, она обвела взглядом пассажиров, ища у них поддержки. И не находила. Кондуктор сказал, что, как он надеется, мадам присмотрит за своим сыном, проследит, чтобы он немедленно прекратил свою шумную игру.

— Я серьезно говорю, мадам. Я настаиваю на этом. И не желаю, чтобы этот молодой человек снова оказался за пределами этого вагона.

— Но я просто не понимаю! — Женщина мило нахмурилась. — Что изменится, если бедный ребенок немного подвигается? Ведь он никому не причиняет вреда.

— Но вред могут причинить ему самому. И это, — мрачно добавил кондуктор, — вполне вероятно. И вы же первая станете жаловаться, если это случится.

Служитель удалился, заметив, что вот такие маленькие паршивцы и такие матери обеспечивают неопровержимыми аргументами защитников смертной казни. Тра-та-та! Он горько задумался. Ну кто он такой? Старый вонючий бука. Хотелось бы его пугануть!

Если бы только кондуктор мог заглянуть на несколько часов вперед... но он, к счастью, был лишен этой возможности. И это было бы слишком тяжелым испытанием, учитывая его настроение, — видеть, как мальчика обласкали, назвав, пусть и на короткое время, мужественным, храбрым, умным, — словом, чуть ли не национальным героем.

А именно так оно и случилось.

Док Маккой имел в голове превосходную карту Соединенных Штатов, удивительно подробную и настолько часто обновляемую, насколько он был в состоянии это делать. Так что, сойдя с поезда, он навел тотчас справки о том ориентире, который помнил — хотя прошло десять лет с тех пор, как он бывал в этих местах. И, узнав, что он по-прежнему существует, они с Кэрол на такси отправились к этому месту. То была расположенная примерно милях в пяти, на автостраде, семейная придорожная закусочная, стоявшая на нескольких акрах лужайки для пикников. Они съели в заведении ленч; потом, прихватив несколько бутылок пива, поставили в сторонке столик для пикника и расположились на короткий привал, дожидаясь приближающихся сумерек.

До этого времени они не могли раздобыть машину — в любом случае было бы весьма неблагоразумно заниматься этим. И, учитывая то, каким способом они собирались ее раздобыть, ночное путешествие было предпочтительнее. На угнанной машине всегда спокойнее ехать ночью — при том условии, конечно, если о ее пропаже не заявлено и люди ведут себя не так настороженно. Резко снижается риск наткнуться на какого-нибудь мужлана, который знал владельца.

— И спешить особенно некуда, — отметил Док. — У меня предчувствие, что наш покойный попутчик проедет до самой десятичасовой остановки; никто не потревожит его, не станет будить. Даже если они до этого времени обнаружат причину столь долгого сна, это уже не будет иметь серьезного значения. О теле нужно будет сообщить куда следует. На это уйдет время, и этого нельзя сделать в какой-нибудь там захолустной деревеньке. Потом, есть еще версия кондуктора о застарелой травме шеи — прибавь сюда бюрократическую волокиту. — Он негромко рассмеялся. — Если я хоть немного разбираюсь в человеческой психологии, он будет клясться, что наш друг был жив и находился в добром здравии, когда мы его покинули.

Кэрол кивнула, засмеявшись вместе с ним. Это говорил прежний Док, ее Док. Ей хотелось от него большей теплоты и подбадриваний, и Док всеми силами старался ей это предоставить.

— Конечно, нас заподозрят в том, что мы повинны в смерти джентльмена, — продолжал он. — Когда-нибудь, скажем завтра, когда выяснится, что кондуктор чист, и будет точно установлено, что перелом шеи произошел скорее по чьему-то умыслу, а не в результате несчастного случая. Но кто мы такие? Что толку в наших приметах, если они не могут ими воспользоваться? Вот если бы что-то указывало на то, что мы ограбили банк, нас бы вычислили за пять минут. Почти настолько же быстро, насколько пачка фотокарточек людей, находящихся в розыске, может быть пропущена через сортирующее устройство.

— Этого, надеюсь, не случится, — твердо сказала Кэрол. — Так что давай не будем об этом говорить.

— Правильно, — сказал Док. — В этом нет никакого смысла. Но все-таки разумнее было съехать с автострады. Еще одна ночь — вот наибольший риск, который мы можем себе позволить.

— Ну, может быть, ты несколько преувеличиваешь. Нас не вычислят с помощью машины Бейнона, и мы улучшили наши шансы, совершив этот большой прыжок на север. Давай просто скажем, что железная дорога, похоже, самый лучший для нас вариант.

Очевидно, продолжал он, они не могут вернуться на ту ветку, по которой ехали. Более того, любой из маршрутов, ведущих на запад, был очень рискованным; если только — а этому препятствовал временной фактор — у них не будет возможности проделать этот путь вдоль северной оконечности Соединенных Штатов.

— Так что, по-моему, нам нужно сделать вот что. Предпринять еще одно отступление: совсем сойти с этого маршрута — восток — запад. Мы можем поднажать сегодня ночью, к утру добраться до Талсы или Оклахома-Сити и сесть на поезд, идущий на юг. Так мы можем проехать мимо Лос-Анджелеса. Въехать в Калифорнию через ущелье Каррисо и потом махнуть прямиком в Сан-Диего. Если все пойдет как надо, мы можем уложиться за сорок восемь часов.

— Так оно и будет, Док. — Кэрол стиснула его ладонь. — Я это знаю!

— Конечно, так оно и будет, — кивнул Док. На самом деле их реальное положение вызывало у него немалое беспокойство. Ему многое не нравилось. Но поскольку уже ничего нельзя было изменить, он старался делать вид, что все складывается наилучшим образом, хотя втайне, возможно даже подсознательно, тяготился необходимостью это делать.

Конечно, вина за значительную долю их злоключений лежала на Кэрол. И ей следовало быть абсолютно откровенной с ним относительно Бейнона. Не сделав этого и уже совершив одну серьезную ошибку, она должна была, чтобы избежать следующей, держать при себе сумку на станции Канзас-Сити. Уж этой-то малости можно было от нее ожидать! Это было так просто. Но нет, она снова дала промашку, снова вынудила его к импровизации, что всегда является синонимом опасности. А теперь бы ей почувствовать себя по-настоящему виноватой, посмотреть в лицо фактам, так нет — ее еще нужно приободрять и уговаривать.

«Если бы я знал, что она так себя поведет», — подумал Док... И не стал додумывать до конца. Отпил еще пива, улыбаясь жене и внутренне ухмыляясь кривой, обиженной ухмылкой человека, который обо что-то больно ударился локтем.

— Док. — Она потупила глаза на стол, машинально царапая ногтем облупившуюся краску. — Док. — Она подняла глаза. — Я очень изменилась, да? Ты так считаешь?

— Ну, видишь ли, — начал Док. — В конце концов, это было...

— Поверь, я иногда испытываю то же самое в отношении тебя, Док. Порой ты мне кажешься почти незнакомым человеком. Я имею в виду... ну, ты не подумай, что я критикую, или обвиняю тебя, или еще что-нибудь. Я, кажется, постоянно поступаю по-дурацки, а ты смотришь на все это гораздо снисходительнее, чем следовало бы. Но...

— Да не думай ты об этом. — Док положил свою руку поверх ее руки. — Нам немножко не повезло. До этого мы еще ни разу не попадали в такой переплет.

— Не думаю, что проблема в этом. Настоящая проблема. У нас и раньше бывали трудности, и они, кажется, не имели значения. Мы были настолько ближе, и... — Она поколебалась, раздумывая. — Наверное, в этом все дело, а? Мы стали какими-то чужими. Мы — не те, какими были четыре года назад.

— В основном такие же, — не согласился Док. — Давай скажем лучше так — мы, возможно, забыли, какими были тогда. Я имею в виду — в общем. Мы забыли все, что было плохого в те времена, забыли те неприятности, когда доставляли друг другу огорчения, и запомнили только все хорошее.

— Ну, может быть, да, — неуверенно согласилась Кэрол. — Наверное, это так.

— Я знаю, что это так. Как только мы заново привыкнем друг к другу, получше узнаем, когда у нас появится время для чего-то еще, кроме как убегать...

— Док! — Она опять опустила взгляд, по ее щекам разлился нежный румянец. — Ты знаешь, мне кажется, нам нужно в самом деле по-настоящему познакомиться заново. Думаю, нам это еще предстоит. Очень скоро. Н-не могли бы мы... может быть, у нас как-то получилось бы... побыть вместе?

Док тихо проговорил, что уверен — могли бы. Под столом он нежно прижал ее лодыжку к своей, и шелковистая плоть затрепетала в ответ. И ему она стала видеться в гораздо более радужных красках — она и все остальное тоже. В нем снова проснулся его врожденный оптимизм, приглушивший все тревоги, как бы воссоздав его восхитительный, неотразимый образ, который так ярко все еще был жив в памяти Кэрол.

— Я знаю, мы не имеем права мешкать и останавливаться где-нибудь, — сказала она. — Но, как ты считаешь, могли бы мы поехать вместе на поезде? Взять купе, или места в спальном вагоне, или...

Док сказал, что он тоже так считает, что он совершенно в этом уверен (хотя совсем не был уверен).

— Во всяком случае, мы будем на это рассчитывать. Я буду на это рассчитывать, дорогая.

Тут Кэрол зарделась и очаровательно поежилась от смущения. В обманчивой полутьме сумерек Док прошел по автостраде с пару сотен ярдов и спрятался за живой изгородью. Тем временем Кэрол заняла позицию на краю лужайки для пикников — невидимая из-за сгущавшихся на подъездной аллее сумерек, но так, что дорога оставалась в пределах быстрой досягаемости.

Док слышал, как две машины притормозили где-то возле нее, потом помчались дальше, так и не остановившись. Вскоре подъехала третья машина, открылась и захлопнулась дверца. И Док вышел из своего укрытия.

Машина рывком остановилась; Кэрол приставила пистолет к ребрам водителя. Док залез на заднее сиденье и, приставив пистолет к голове этого человека, приказал ему бросить руль. Тот так и поступил в страхе, слишком напуганный, чтобы что-то сказать, едва двигая конечностями, когда перебирался в другое кресло. С Кэрол в качестве водителя они поехали дальше.

Естественно, машина приехала из другого штата; будь на ней местные номера, Кэрол ни за что бы в нее не села. Владелец был торговцем, человеком лет тридцати с небольшим, с пухлым, упитанным лицом и широким добродушным ртом. Док заговорил с ним мягко, стараясь успокоить его настолько, насколько позволяли обстоятельства.

— Нам жаль, что приходится так поступать, — извиняющимся голосом проговорил он. — Поверьте, прежде мы никогда не делали ничего подобного. Но у нас кончились деньги, а жена не перенесет еще одной ночи на дороге, так что, надеюсь, вы понимаете. Полагаю, вы сами женатый человек.

Торговец был не женат. Он когда-то попытался связать себя брачными узами, но из этого ничего не вышло.

— Ах вот как. Очень жаль, — негромко проговорил Док. — Послушайте, не могли бы вы отвезти нас в Оклахому? Я могу раздобыть там денег, и...

— К-конечно, могу! С удовольствием! — Торговец был жалок в своем рвении. — Нет, я серьезно. Я и сам собирался махнуть в Талсу, просто так, знаете ли, встряхнуться. В Чикаго мне еще три дня можно не появляться, но я уже нанес все визиты...

Док ударил его стволом пистолета. Тот крякнул и повалился вперед. Кэрол подтолкнула его, спихивая на пол машины.

— На боковую дорогу, Док? — проговорила она через плечо.

* * *

А в поезде мальчик в ковбойском костюме подремал, перекусил и возобновил свои игры, слоняясь по вагонам. После более долгого отсутствия, чем обычно, он вернулся к матери, нахально заявив, что он только что убил грабителя.

— Я правда это сделал! — закричал он, когда она снисходительно засмеялась. — Я сказал ему: «Лапы кверху», он не подчинился, и я продырявил его. Он упал замертво, а деньги, которые он украл, выпали из его кармана, и я их поднял! Вот они! — Он вытащил толстую пачку банкнотов из своей куртки, взволнованно помахал ими.

Пассажир на другой стороне прохода протянул руку и забрал их у него; нахмурился, вздрогнул, когда прочитал оттиск на бумажной ленте: «Банк Бикон-Сити»! О, да ведь это то самое место, которое ограбили накануне утром! Он вскочил и отправился на поиски кондуктора.

* * *

Док обыскал торговца, забрав его бумажник и все остальное, по чему можно было установить его личность. Потом, слыша, как у него за спиной стихает бормочущее в машине радио, отволок его по кювету к водопропускной трубе и вставил ему в рот ствол пистолета. Он дважды разрядил пистолет и, засунув его за пояс, принялся заталкивать не имеющее теперь лица тело в трубу.

— Док! — донесся до него встревоженный голос Кэрол. — Док!

— Сейчас приду, — с готовностью откликнулся он. — Вот только...

Стартер машины заурчал. Мотор кашлянул и взревел. Док торопливо взобрался наверх по склону кювета, рывком открыл дверь и залез внутрь.

— Что случилось? — требовательно спросил он. — Неужели тебя нельзя оставить даже на пару минут без того, чтобы... — Потом осекся, недоверчиво прислушиваясь к отрывистому голосу диктора:

«...Личность мужчины установлена, это, вне всякого сомнения, Док (Картер) Маккой. Печально известный грабитель банков и выдающийся криминальный ум. Полиция уверена, что женщина, которая была с ним, — его жена, Кэрол. Передаем описание их внешности...»

Глава 10

Руди Торренто и чета Клинтонов отправились в Калифорнию на следующее утро после того, как он приехал к ним. У него держалась небольшая температура, и он чувствовал себя хуже, чем накануне. Обеспокоенный, Клинтон предложил не гнать лошадей слишком быстро и повременить денек-другой. Но Руди, боясь, что Док с Кэрол могут ускользнуть от него, даже не желал об этом слышать. Они должны добраться до Калифорнии через три дня, разве не ясно? Через три дня и три ночи размеренной езды. Если понадобится, он сам сменит их за рулем, и, если ему паче чаяния действительно придется это сделать, они об этом пожалеют.

Позже, в тот же вечер, он услышал в новостях про Дока и Кэрол и тут же понял, что больше нет никакой необходимости спешить, потому что они наверняка на это не способны. Насколько ему представлялось, он мог, вероятно, прокатиться на роликах в Калифорнию — до турбазы Голи — и поспеть туда раньше них.

Так что он по-дружески сообщил Клинтонам, что передумал и решил в конце концов последовать совету мальчика Клинта, потому что какой, черт возьми, прок от доктора, если ты его не слушаешься? Так или иначе, они, как и сказал Клинтон, не станут надрываться, просто не будут торопиться и получат хоть какое-то удовольствие от поездки; а начнут они прямо сейчас, с того, что заедут в хороший мотель. Они взяли смежные номера, но лишь для видимости: пользовались лишь одним из них, спали втроем в одной кровати, лежа крест-накрест и полураздетые, с Фрэн Клинтон посередине.

— Вот теперь мы не потеряем друг друга, — объяснил Руди, ухмыляясь. — Клинту не придется беспокоиться — я не улизну в полицию и не донесу, что он занимается врачебной практикой без лицензии.

Миссис Клинтон хитровато ухмыльнулась. Руди подмигнул ее мужу:

— Все в порядке, а, Клинт? У тебя никаких возражений?

— Да нет. Нет, конечно нет! — поспешно согласился Клинтон. — Это, гм, очень разумно. — И он поморщился, когда его жена в открытую засмеялась.

Клинтон не знал, как возразить. При его врожденной деликатности и порядочности он не мог допустить, что может возникнуть какой-то повод для возражений. Он слышал все, что происходило между ними этой ночью и в последующие во время неторопливого путешествия на запад. Но предпочитал отворачиваться и закрывать на все глаза, не чувствуя уже ни стыда, ни гнева, только нарастающую душевную боль.

Едва переехав границу Калифорнии, они остановились для ленча-пикника в придорожном парке для туристов. Потом, пока Руди дремал в машине, а Фрэн Клинтон листала журнал для любителей кино, ее муж отправился побродить между деревьями. И с этой прогулки не вернулся. Когда они обнаружили его, он лежал лицом вниз в луже крови, все еще сжимая в маленькой руке бритвенное лезвие, которым перерезал себе горло.

Руди упал на землю возле него. Обхватив себя руками, он стал раскачиваться взад-вперед, со стонами и охами, которые миссис Клинтон ошибочно приняла сначала за приступ смеха. Едва ли ее можно было винить в этой ошибке: она еще никогда не видела Руди, охваченного скорбью. Да кроме того, Голова Пирогом в приступе скорби или смеха выглядел почти одинаково.

И она начала смеяться вместе с ним, думая, что поддерживает его. А Руди внезапно оправился от припадка отчаяния и ударил ее в живот. Он избил ее до синяков, не оставил ни одного живого места, кроме лица. Если бы она не была ему нужна, он бы забил ее насмерть. Потом заставил ее отнести тело в кусты и завалить камнями.

Никогда больше она не давала ему повода бить себя. Напротив, никто не мог боготворить его сильнее или быть внимательнее к его причудам. И все-таки после их прибытия в этот штат не проходило и дня без того, чтобы он не отлупил ее, по крайней мере хоть один раз, — потому, что она раздражала его своим раболепием. Потому, что он места себе не находил. Потому, что он очень беспокоился относительно Дока.

— Ну давай, парень, — яростно бормотал он, сидя, сгорбившись, перед радио. — У тебя получится, Док! У тебя получалось раньше и опять получится!

Он редко упоминал Кэрол в этих бормотаниях, редко думал о ней. Она будет с Доком, и до тех пор, пока он в безопасности, она — тоже. Руди не представлял, как они могут расстаться, приесться друг другу настолько, чтобы им захотелось расстаться. Нравятся они ему или нет, но это двое просто с ума сходили друг от друга. И Руди был уверен: ничто, кроме тюрьмы или смерти, не способно их разлучить. Впрочем, если только...

Руди дьявольски ухмыльнулся, размышляя о возможности невозможного — размолвки между Кэрол и Доком. Этого не могло случиться, но, если бы случилось, это все равно ничего бы не изменило.

Кэрол нуждалась в Доке: она никогда прежде не была в бегах и ни за что не справится без него. А поскольку не справится, Док не может расстаться с ней или допустить, чтобы она рассталась с ним: слишком велика вероятность того, что она наведет на него, откупится за его счет.

Они были связаны узами, которые невозможно было разорвать. И Руди зашелся в сумасшедшем смехе, когда подумал, что произойдет, если кто-то из них попытается отвязаться. Вот это будет зрелище, когда один из них попытается получить преимущество над другим! Черт возьми, это будет все равно что пытаться сделать что-то с правой рукой без ведома левой.

О них по-прежнему много говорили. О самом Руди упоминали часто, но в основном внимание было сосредоточено на Кэрол и Доке.

Их видели в Нью-Йорке, Флориде и Новом Орлеане. Они садились на поезд, идущий в Канаду, самолет, летящий в Южную Америку, корабль, плывущий к поселениям в проливе. По большей части эти слухи были чушью собачьей, как догадывался Руди, из разряда тех небылиц, которыми всегда обрастает громкое имя или громкое убийство. Но не все.

У Дока везде находились друзья. И по-настоящему хитроумные байки, те, над которыми полицейским пришлось как следует поломать голову, должно быть, их работа, выполненная в счет оказанных им прежде услуг или просто ради того, чтобы протянуть руку товарищу по несчастью. Даже Руди на какое-то время поддался на эти выдумки.

Два трупа были найдены в сгоревшем дотла доме в Вашингтоне. Они обуглились до неузнаваемости, но были таких же размеров, что Кэрол и Док, а на почти расплавившемся кольце женщины было выгравировано: «К. от Д.». В качестве решающей улики был обнаружен почерневший от огня холодильник, в котором лежало несколько пачек с мелкими купюрами, все — перехваченные лентами банка Бикон-Сити.

Полиция была уверена, что нашла останки Кэрол и Дока. В этом же был почти уверен и Руди. Потом какой-то неугомонный трудяга из криминалистической лаборатории умудрился отыскать непроявленный отпечаток пальца на трупе мужчины, неоспоримо свидетельствующий о том, что это временный работник преступного мира, который для достоверности приобрел дурную репутацию. И, располагая такими исходными данными, полиция вышла на типографию, из которой были взяты банковские ленты. Владелец отрицал, что ему известно о них что-либо, помимо того, что они были изготовлены из его сырья и при помощи его литер. Он, однако, придерживался того мнения, что ленты были произведены во время кражи со взломом в его типографии — о вышеупомянутой краже было надлежащим образом заявлено в полицию за несколько дней до этого.

Так что мошенничество открылось, пусть и не с помощью самих мошенников. Похоже было, что никто не заинтересован в том, чтобы установить личности сгоревших. Похоже было, никому нет дела до того, кем была несчастная женщина. Руди заинтересовался ею в своей причудливой, патологической манере и, сам того не желая, позавидовал Доку. Временный работник был бродяга, никудышная личность, не обладающий ни физической привлекательностью, ни наличными, чтобы приглянуться какой-то женщине. Так что, очевидно, друзья Дока просто-напросто подсунули ее ему. Просто подсунули некую даму, отвечавшую определенным требованиям. И в отличие от мужчины они не таили на нее никакой злобы. Можно было ставить сто к одному, что они даже не были с ней знакомы, просто воспользовались ею и убрали ее просто для того, чтобы помочь Доку.

Руди был вынужден признаться, что у него не было таких хороших друзей. Даже маленький Макс Вондершейд никогда никого не убил бы, чтобы ему помочь. И не то чтобы его это как-то задевало, — если у такого пройдохи, как Док, есть друзья, то он, Руди, может вполне без них обойтись. И все-таки...

— Ну давай же, Док! — молил он. — Иди к Руди, Док! Что тебе мешает это сделать, черт возьми?

Глава 11

Бегство включает в себя многие элементы. Нечто чистое и стремительное, вроде скольжения птицы по небу. Или что-нибудь грязное и связанное с ползанием; серия крабьих движений в слякоти, в переносном и буквальном смысле, процесс ползания вперед, прыжков в сторону, отбегания назад...

Это ночевки в полях и руслах рек. Это ползание на брюхе на протяжении целых миль вдоль водосточных канав. Это проселочные дороги, железнодорожные тупики, задний откидной борт «левого» грузовика, ворованная машина и имитация влюбленной парочки в каком-нибудь укромном местечке. Это еда, ворованная из товарных вагонов, одежда, снятая с бельевых веревок; грабеж и убийство, пот и кровь. Сложное, которое превращается в простое через алхимию необходимости.

Ты не можешь делать то, что должен делать, без помощника. Так что, пока ты борешься, ползаешь и бежишь, воруешь и убиваешь, ты ищешь помощи. И если ты жив, ты ее рано или поздно находишь. Руди Торренто обрел ее раньше, в лице Клинтонов. Док нашел ее позже в лице семьи сезонных сельскохозяйственных рабочих, издольщиков, превратившихся в бродяг и живущих попрошайничеством.

Их было девять человек, муж с женой и семеро детей-погодков: самый младший — едва научившийся ходить карапуз, самый старший — худенький мальчишка, который был маленькой тенью своего отца. Они расположились лагерем у мутного, сочившегося тонкой струйкой ручейка. На их допотопном грузовичке спустили два колеса, а его аккумулятор стоял на земле. Одежда на них была истрепанной, но чистой. Когда Док появился из зарослей и приблизился к ним с Кэрол, нервно семенящей за ним, они сомкнулись в некоторое подобие фаланги, и на загорелом лице каждого из них застыло одно и то же настороженно-флегматичное выражение.

У Кэрол не было никаких оснований нервничать. Док знал людей и, будучи рожден среди них, очень хорошо знал эту их разновидность. Их существование было сосредоточено на самом существовании. У них не было никакой надежды на что-то большее, даже никакого понимания того, что в жизни может быть вообще нечто большее. В некотором смысле, они были анатомическим организмом, функционирующим внутри общества, которое было организовано так, чтобы раздавить их. Закон не защищал их; для него они являлись всего лишь инструментом для придирок, средством согнать с места, когда переселение было не в их интересах, или задержать, когда им было невыгодно оставаться.

Однако Док хорошо их знал. И знал, как нужно разговаривать с ними.

Не считая небрежного кивка, он проигнорировал жену этого человека и его выводок. У них отсутствовал какой бы то ни было авторитет, и предполагать наличие такового у них было бы крайне невежливо.

Отведя мужчину в сторонку, Док заговорил с ним непринужденно, опустившись на корточки, заговорил с той же апатичной настороженностью, какая была присуща и этому мужчине. Иногда целые минуты проходили в полном молчании, а заговорив, они, казалось, обсуждают чуть ли не все на свете, но только не ту проблему, которая напрашивалась сама собой.

Однако они поняли друг друга и на этот раз, довольно быстро придя к соглашению. Док вручил мужчине несколько купюр, не так много, но ни одной крупной. Потому что честность нельзя купить, а они были просто люди, попавшие в трудное положение, помогающие друг другу. Потом мужчина, растягивая слова, дал указания членам своей семьи.

— Эти люди — друзья, — сказал он. — Они пойдут с нами, и мы никому об этом не проболтаемся — ни единым словом.

Отправив старшего мальчика и следующего по старшинству в город за «новыми» подержанными шинами, аккумулятором и продуктами, они стали готовиться к отъезду. А утром отправились на запад, и, лежа ничком в кузове грузовика, Док и Кэрол слышали надтреснутый голос женщины, произносящий спиричуэл, и вдыхали дым от пятицентовой сигары мужчины.

Семеро детей набились в кузов грузовика вместе с ними; те, что постарше, сидели сгорбившись, чтобы не задевать низко натянутый брезентовый верх. Дети окружали их со всех сторон, закрывая от постороннего взгляда, пряча так надежно, что создавалось ощущение, будто они находились на дне колодца. Но при всей физической близости Кэрол и Дока их разделяли теперь целые миры.

Кэрол улыбнулась одной из девочек, а та в ответ тупо уставилась на нее. Она хотела было погладить по голове самого маленького и едва успела отдернуть руку, не то бы он ее укусил. Старший тут же покровительственно взял на себя ответственность за ребенка.

— Вам лучше не делать этого больше, мэм, — посоветовал он Кэрол с холодной учтивостью. — Он никогда не ладит с чужими.

Из этого грузовичка можно было выжать от силы тридцать миль в час. Несмотря на то что они рано отправлялись в путь и поздно останавливались на привал, они редко делали больше двухсот миль в день. Их пища была уныло однообразной, практически не меняющейся от застолья к застолью. Соленая свинина с подливкой, бисквиты или маисовая каша и кофе с цикорием на завтрак. На ленч — маисовая каша или бисквиты и соленая свинина, которые они съедали холодными, пока ехали. А на обед опять бисквиты, соленая свинина с подливкой, порой со сладким десертом (сорго) и салатом из зеленых овощей, разварившихся вместе со свининой в жирную, безвкусную массу. Док ел с аппетитом все подряд. Кэрол, которую тошнило от всей этой дряни, съедала ровно столько, сколько было необходимо, чтобы оставаться в живых. Она заработала себе болезненное, причинявшее ей массу неудобств расстройство желудка. Ее маленькое тело постоянно ломило оттого, что грузовик трясло и подбрасывало. Она все больше злилась на Дока — особенно из-за ощущения того, что она одна виновата в своих злоключениях, и еще потому, что не осмеливалась роптать.

Она понимала, что не нравилась этим людям. Они терпели ее только потому, что она была женщиной Дока (его женщиной, Боже мой!). И без Дока она бы пропала.

Догадывалась ли семья, кто они такие, — самые разыскиваемые преступники в стране! — вопрос спорный. Но вряд ли они это знали, не читая газет, не имея радио, обретаясь в своем собственном мирке, где существуют для того, чтобы существовать. И вероятно, будь у них возможность получить какую-либо информацию, они бы все равно остались глухи к ней.

Эти люди кормили их. Чем занимались они — это было их собственным делом.

Не задавай никаких вопросов, и не услышишь лжи. От любопытства кошка сдохла.

Меньше знаешь — крепче спишь.

Старенький грузовичок тащился на запад, увозя Дока и Кэрол далеко за пределы опасной зоны с заграждениями на дороге и полицейскими контрольно-пропускными пунктами, в некогда безопасную Калифорнию. А там, еще через день-другой путешествия, они расстанутся с семьей.

Док не хотел, чтобы семья знала их с Кэрол место назначения и что они уже почти подъехали к нему. Это означало бы напрашиваться на неприятности, а кто напрашивается, тот их обычно и получает. Кроме того, семья не хотела забираться дальше на юг — в места, где традиционно враждебно относятся к бродягам или к любому, кто может стать бродягой. И они рассчитывали, что им удастся поджарить другой рыбки или, скорее, нарвать яблок на северо-западе тихоокеанского побережья.

Так что слова прощания были односложными, последний денежный обмен довольно вялым; потом семья двинулась дальше, а Кэрол с Доком остались... как это ни нелепо звучало, но в Городе Ангелов.

Док был одет в синие рабочие брюки, джемпер и полосатую кепку железнодорожного рабочего. Он передвигался нарочито сутулясь; старомодные очки в металлической оправе были нацеплены на нос, и он близоруко смотрел поверх них, когда платил за свой билет, вынимая кошелек с долларами на насущные нужды. Металлическая коробка для завтрака торчала у него под мышкой. Под одеждой — у обеих — был пояс для ношения денег больше стандартного размера.

Кэрол вошла в здание вокзала на железнодорожной станции через несколько минут после Дока. Она тоже сутулилась по-старушечьи. На ней было длинное бесформенное платье, и в тени ее платка лицо казалось исхудалым и почерневшим от солнца.

Они сели на поезд порознь, Кэрол заняла место в хвостовой части, Док вошел в мужской вагон люкс. Потом, когда проверили билеты и поезд отъехал достаточно далеко от сортировочной станции, он перебрался и сел возле нее.

Он открыл коробку для завтрака и достал пинтовую бутылку виски. Жадно отпил из нее, вытер шею рукавом и протянул бутылку Кэрол.

Она покачала головой, с отвращением наморщив нос.

— Тебе обязательно нужно все время глушить эту дрянь? — нахмурилась она.

— Все время глушить? — Он тоже нахмурился. — Я первый раз выпил за несколько дней.

— Что-то это многовато в такое время, как сейчас! Если тебе интересно мое мнение, то я...

— Мне неинтересно. — Он сделал еще один затяжной глоток, потом снова убрал бутылку в коробку для завтрака. — Послушай, — сказал он рассудительно. — Что ты все-таки намерена делать? Порвать со мной? Действовать в одиночку? Мне хотелось бы знать.

— Как будто ты еще не знаешь! Какая, черт возьми, разница — что я хочу?

— Ну ладно, — сказал Док. — Тогда ладно.

На самом деле он не хотел разлучаться с ней. Даже если это было бы целесообразно, он бы этого не хотел. И, несмотря на все, что она говорила и делала, он знал, что она чувствует то же самое. Они по-прежнему любили друг друга — так же сильно, как прежде. Странным образом, но ничто не изменило этого положения.

Его глаза постепенно закрылись. Он спрашивал себя, где сейчас семья издольщиков, и подсознательно жалел, что он не с ними. Оно было вовсе не таким уж плохим, это долгое путешествие через половину Соединенных Штатов. Ничего не делаешь, только едешь себе и едешь, и каждый новый день в точности такой же, как и предыдущий. Ни хлопот, ни решений, которые нужно принимать. И в довершение всего свобода, по сути дела, отпавшая необходимость разговаривать.

Он никогда прежде не понимал, какое это благо — молчание, вернее, свобода хранить молчание по собственному желанию. Почему-то он никогда не сознавал, что ему может быть даровано такое блаженство. Он был Доком Маккоем, а Док Маккой с рождения обязан был быть отличным парнем. Личностью; способным убедить, побудить к чему-то; коварно-обаятельным, добродушным и невозмутимым. Один из самых распрекрасных людей, с какими когда-либо доводилось встречаться, — вот кто он такой — Док Маккой. Он был вылеплен из особенного теста. И конечно, Доку нравились люди, и ему нравилось, когда он нравился. И ему воздавалось сторицей за его усилия в этом направлении. И все-таки — да, вот оно как все обернулось. Жизнь стала требовать усилий, превратилась во что-то иное, чего он недопонимал.

Может быть, он просто очень измотан, подумал Док устало. И очень встревожен, потому что был озабочен вопросом: чем именно они станут заниматься, что делать после того, как доберутся до семейства Голи. Он не знал ответа на этот вопрос.

— Док, — позвала Кэрол. — Какой будет следующая остановка, когда мы доберемся до семейства Голи?

Док поморщился: она читала его мысли!

— Я думаю об этом, — сказал он. — И еще не решил.

— Ты не знаешь, что делать, да? У тебя нет никакого плана?

— Ну, это слишком сильно сказано. Мне нужно будет оглядеться и... — Ее презрительная улыбка остановила его. — Ну хорошо, — признался он. — Я не знаю.

Она выжидала, требовательно глядя на него. Он на ощупь, робким жестом открыл коробку для завтрака и сделал еще один глоток, потом быстро все убрал и закрыл ее.

— При обычных обстоятельствах это было бы достаточно просто, — объяснил он. — Я имею в виду, если бы мы могли сделать это прежде, чем все будут поставлены на ноги, чтобы найти нас. Всех возвращающихся из Мексики они проверяют самым дотошным образом. Но едущих туда они почти не смотрят. Ты можешь просто перейти границу пешком или переехать и...

— Хорошо! Но это то, что мы могли сделать!..

— Ну... может быть, мы все еще что-то можем. Здесь, кажется, из-за нас не поднялось такого уж сильного шума. Может быть... — Он осекся, не в силах продолжать явную ложь. Может быть, они еще и не объявлены в розыск по всему Западному побережью, но пограничную охрану наверняка уже подняли по тревоге. — Посмотрим, — пробормотал он. — Мне нужно будет оглядеться. Может быть, я смогу разузнать что-нибудь о Ма Сантис.

— Ма Сантис! — Кэрол с отвращением фыркнула. — Так, значит, ты собираешься разузнать что-нибудь о Ма Сантис, а? Ты ведь говорил мне, что, как ты считаешь, она мертва, а даже если и нет, хотела бы я знать, как ты собираешься разузнать что-нибудь о ней или о ком-нибудь еще. Ты же не можешь наводить никаких справок. Ты не можешь расхаживать открыто...

— Это верно. Не могу, — коротко ответил Док; он встал и зашел в комнату отдыха.

Сидя на длинном кожаном сиденье, он закурил сигарету, устало выглянул в лунную ночь. Он всегда думал, что это самая прекрасная часть страны, эти места с апельсиновыми рощами или авокадо, покатыми черно-зелеными холмами, домами с черепичными крышами — похожими друг на друга и такими разными, тянущимися без конца вдоль бесконечного изогнутого пляжа с белым песком. Он подумывал о том, чтобы когда-нибудь осесть здесь, и, хотя эта идея была нелепой, он все-таки думал об этом. Он видел себя и Кэрол в патио одного из этих невероятно живописных домов. Жарящими мясо или неспешно пьющими изрядные порции спиртного и глядящими на море. Дует прохладный бриз, в меру прохладный и пахнущий солью. И...

— Док! — вдруг промурлыкала из-за двери Кэрол.

Он сказал:

— Иду, — и снова подсел к ней.

А она погладила его по руке и одарила долгой улыбкой.

— Знаешь что, Док? — прошептала она. — Это будет наша первая ночь, проведенная вместе. Наша первая ночь, проведенная вместе и наедине.

— А как же! — Док постарался придать своему голосу сердечность. — Это кажется невероятным, правда?

— И я не допущу, чтобы что-нибудь ее испортило. Что угодно! Мы просто сделаем вид, что сегодня ночью нам ни до чего на свете нет дела. Просто выбросим все из головы, и будем долго нежиться в теплой ванной, и поедим что-нибудь, и — и... — Она стиснула его ладонь. Почти яростно.

— Сан-Диего-о! — завопил кондуктор. — Следующая остановка — Сан-Диего!

Глава 12

Водитель такси принял чаевые от Дока, что-то удивленно пробормотав; эти двое показались ему скупердяями или даже любителями прокатиться на дармовщинку. Они были приезжими, как он догадался, и еще не освоились здесь. И он поспешил предоставить себя в их распоряжение.

— Может быть, вы хотите съездить куда-нибудь перекусить? — предложил он. — Я хочу сказать, после того, как вы немного... ну... приведете себя в порядок.

Док нерешительно взглянул на Кэрол:

— Я не знаю точно, как долго мы...

— Или я мог бы привезти вам чего-нибудь, если вы не хотите никуда выходить. Сандвичей, цыплят с картофельной стружкой, может быть, китайской или мексиканской еды. Все что хотите — пива, спиртного или болонской копченой колбасы, и никакой платы за услуги. Только — по счетчику за езду и простой.

— Вы, пожалуй, подождите немного, — сказал Док. — Я должен сначала определиться с коттеджем.

Толстый маленький Голи нервничал, но, с другой стороны, Голи всегда нервничал; у него имелись на то причины. Так что Док не мог сказать, что именно сейчас вызывало у него беспокойство. Он походил, осматривая разные коттеджи, наконец выбрал тот, что располагался в дальнем конце двора. Но его усилия распознать близкую опасность, которую он почуял, определить источник его дурных предчувствий ничем не увенчались.

Выйдя из конторы, он сообщил водителю такси номер своего коттеджа и дал двадцатку; заказал две порции цыплят, сигареты и коробку кофе. Водитель отсалютовал и умчался прочь, а Док с Кэрол прошли вдоль длинного единственного ряда коттеджей к последнему из них. Он отпер дверь, включил свет. Кэрол дернула книзу штору, сделала пируэт и плюхнулась на кровать, высоко задрав ноги.

— Господи! — проговорила она задыхаясь. — До чего же хорошо! — Потом поманила его пальцем: — Иди сюда! Сейчас же!

Док сделал шаг к ней, потом вдруг резко остановился, нахмурился:

— Послушай! Ты что-нибудь слышишь?

— Да будет тебе, Док. Конечно, я что-то слышу. В конце концов, мы — не единственные люди во дворе.

Док смотрел на нее отсутствующим взглядом, задумчиво морща лоб. Кэрол вскочила и обняла его. Прильнула к нему, улыбаясь ему в лицо. Это будет ночь, которую они проведут вместе, разве он не помнит? Их первая ночь за более чем четыре года. Так что пусть он будет так любезен — перестанет вести себя по-дурацки, дергаться, и...

— Вот оно в чем дело! — Глаза Дока внезапно сузились. — Семейство Голи! Никого из них нет поблизости, ты не заметила? Ни даже этой его разжиревшей жены, а она не отходила и на двадцать футов отсюда с тех пор, как сюда приехала. Нам нужно выбираться отсюда, Кэрол! Сейчас же!

— В-выбираться? Но... но...

— Он отослал всех куда-то, неужели ты не понимаешь? Наверняка! И на то есть только одна причина.

— Но... — Кэрол посмотрела на него недоверчиво. — Но почему? Что может...

— Я не знаю! Это не важно. Может быть, уже слишком поздно, но...

Действительно, было слишком поздно. В ту же минуту снаружи послышался хруст гравия. Потом вежливый стук в дверь. И женский мягкий голос:

— Мистер Крамер? Миссис Крамер?

Док напрягся, выхватил пистолет из-под верхней части комбинезона. Он схватил руку Кэрол, подержал какой-то момент, потом кивнул ей.

— Да? — отозвалась Кэрол. — Кто там?

— Горничная, мэм. Я вам принесла полотенца.

Док заглянул в ванную и медленно покачал головой. Он показал на платье Кэрол, беззвучно проговаривая слова:

— Будьте любезны, оставьте их на ступеньках. Я не одета.

Последовало долгое молчание, шепот, такой тихий, что его можно было принять за что угодно. Но это была подсказка: с горничной, если это была горничная, был кто-то еще. Кто-то дававший ей указания.

Док быстро огляделся. Он снова стиснул руку Кэрол и показал на ванную, а его губы изобразили слово «окно». Кэрол яростно пока ала головой и попыталась повиснуть на нем; потом поморщилась и, бледная, кивнула, когда он снова больно стиснул ее руку.

Он молча поднял окно. Услышал, как горничная сказала:

— Я не могу оставить их снаружи, мэм. Может быть, ваш муж может за ними выйти?

— Одну минуту, пожалуйста, — отозвалась Кэрол. — Он сейчас в ванной.

Док выскочил через окно. Он на цыпочках прошел по задворкам дома, обогнул его торец и осторожно выглянул из-за угла.

Руди! Пистолет в его руке непроизвольно дернулся. Откуда, черт возьми? Он совсем сбросил его со счета, выкинул из головы; изумление — вот что им владело — невыносимое ощущение того, что его надули. Факты оставались фактами: то, что нужно было принять и с чем приходилось иметь дело, и факт заключался в том, что Руди находился здесь.

С ним была женщина — Фрэн Клинтон, но, похоже, невооруженная. Руди, с пистолетом в руке, стоял сбоку от нее, спиной к Доку.

Руди, конечно, не хотел пускать в ход пистолет. Он не мог позволить себе шуметь, так же как и Док с Кэрол. У него была точно та же цель, что и у Дока, — расквитаться, будучи скрытым от посторонних глаз и ушей в укромном коттедже.

Док поднял свой пистолет, вскинул ствол на уровень плеча. И бесшумно стал заходить за угол здания.

Сначала Руди — одним сокрушающим череп ударом пистолета. Потом, прежде чем женщина успеет пошевельнуться или закричать, сильный хук слева свободной рукой.

Не сводя с них глаз, Док медленно поднял и опустил ступню. Она попала на кирпич с торчащим кверху углом, один из нескольких, некогда огораживающих клумбу. И упал головой вперед.

Падая, он разрядил пистолет; это все, что он мог сейчас сделать.

Руди мгновенно повернулся, паля из пистолета и поставив женщину перед собой. Но его пули пролетели мимо Дока, а пули Дока продырявили и его и женщину.

И через несколько секунд они лежали мертвые на земле, кисть Руди все еще удерживала ее руку за ее спиной.

В нескольких кварталах от них водитель такси услышал шум. Но не разобрал, что он доносится от Голи, и уж наверняка не связывал его с недавними пассажирами. Потом он увидел Дока и Кэрол, бегущих по улице к нему, — вот это да! Стоило взглянуть, как неслась эта баба! Озадаченный, он остановил такси и вышел.

— Что-то не так, ребята? Кто-то причинил вам неприятности?

— Да, — сказал ему Док. — Я все объясню, пока вы будете везти нас в город.

— В Диего? Ну а как насчет вашей жратвы? Что...

Док ткнул его пистолетом в живот, подтолкнул его к такси:

— Ты хочешь жить дальше? Хочешь? Тогда делай то, что я тебе говорю!

Водитель подчинился, но с недовольным видом. С нарочитой неспешностью большого упрямца. Когда они добрались до автострады и повернули в сторону города, он окинул Дока самоуверенным взглядом.

— Это ничего тебе не даст, Мак, — сказал он. — Я не знаю, чего ты добиваешься, но так ты вообще ничего не добьешься.

Док посмотрел на него, плотно сжав губы. На заднем сиденье встревоженная Кэрол подалась вперед:

— Док, я думаю, он прав. Наверное, из-за нас уже всех подняли по тревоге. Теперь Голи расколется вчистую. Как далеко мы можем уехать в этом драндулете?

Док резко спросил ее, как далеко они смогут уехать без него. И притом, что по радио объявили тревогу, каковы их шансы захватить другую машину?

— Полицейские не будут знать, на чем мы едем. И едем ли вообще. Может быть, мы успели бы добраться до границы до того, как они это выяснят?

— До границы! Но что...

— У тебя это никак не получится, Мак, — упрямо вставил водитель. — Самое лучшее, что вы можете сделать, — это сдаться. Сейчас... а-а-а!..

— Не нравится?! — Док еще раз ткнул его пистолетом. — Хочешь еще?

Скрипя зубами, тот покачал головой.

— Ну вот и хорошо, — мягко сказал Док. — Сверни налево, вот здесь, и езжай прямиком по долине Мишн, до тех пор пока я не скажу тебе повернуть.

Такси вырулило влево. Они мчались по изогнутой, затененной скалами дороге, и через некоторое время Док заговорил через плечо с Кэрол. Они не смогут проехать через пограничные ворота, сказал он. Это, очевидно, будет невозможно. Но может быть, им удастся проскользнуть через границу в каком-нибудь неохраняемом месте?..

— Люди все время так делают, — продолжил он. — Это не самый лучший вариант, и у нас все равно будут проблемы, если когда мы и попадем на ту сторону, но...

— У вас ничего не получится, — настойчиво повторял водитель. — Ни в одном месте поблизости от ворот, где бы вы ни попытались. Я знаю эту границу, мистер, и говорю вам, что...

Его фраза закончилась истошным криком. Такси пошло юзом, и он обратил обезумевшие от боли глаза на Дока.

— Т-только попробуй еще раз это сделать! — проговорил он, задыхаясь. — Еще раз сделаешь это, и увидишь, что случится!

Док пообещал, что больше он этого не сделает:

— В следующий раз я тебя пристрелю. А теперь езжай направо на следующем повороте. Мы проедем по городу до Тихуанской автострады.

Такси повернуло, сердито заелозив шинами. По уводящей круто вверх дороге они помчались на Мишн-Хиллз, потом по длинной магистральной улице, окаймляющей деловой район Сан-Диего. Движение становилось менее интенсивным. Послышалось завывание сирены, мрачно затихающее вдалеке.

Над ветровым стеклом, в селекторном устройстве, невнятное бормотание превратилось в решительный женский голос:

«Такси номер семьдесят девять! Такси номер семьдесят девять! Семьдесят девятый, выйдите на связь...»

Водитель отнесся к этому с деланным безразличием. Док взглянул на идентификационную табличку на приборном щитке и резко сказал:

— Это тебя вызывают. Отвечай!

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Скажи ей, что везешь двух человек осматривать достопримечательности. Что ты будешь занят примерно час.

— Осматривать достопримечательности? — Водитель заерзал в кресле. Он чуть наклонился к рулю. — Она никогда на такое не клюнет, мистер. Она будет знать, что у меня тут пара жуликов, которые едут в Тихуану.

— Что? — Док нахмурился. — Откуда это она будет знать?

— Просто будет знать. Она даже будет знать, где мы сейчас находимся. Поворачиваем к Нэшнл-Сити.

Тут Дока осенило. Он увязал бессмысленные, казалось бы, речи водителя с глухим молчанием селекторного устройства. И, озверев, не сдержав свои нервы, обрушил ствол пистолета на упрямое, рыхлое лицо этого человека.

Он ударил по нему, ударил еще раз. Водитель застонал и привалился к дверце машины. Дверца распахнулась, и он, кувыркаясь, вывалился и покатился по земле.

Дверца снова захлопнулась. Док справился с управлением машины, уведя ее от столкновения со встречным автомобилем. Кэрол хранила ледяное молчание — изумленное молчание. Потом, отвечая на ее незаданный вопрос, послышался голос из селекторного устройства:

«Семьдесят девятый? Семьдесят девятый — я считываю ваши данные, семьдесят девятый...»

Док нашел тумблер и выключил его. Он резко свернул с автострады и помчался почти параллельно по щебеночной дороге, находящейся в ведении округа. Потом спросил:

— Там, сзади, есть радио?

Кэрол ответила, что нет. Но это, конечно, не имело значения. Оба они знали, что сейчас произойдет.

Дорога, находящаяся в ведении округа, дала им возможность проехать вокруг Нэшнл-Сити, а потом неумолимо вывела обратно к автостраде.

Док попытался съехать с нее. С выключенными фарами он петлял на такси по хитросплетению боковых улиц. Это позволило им лишь чуточку продвинуться на юг и в конце концов снова вырулить к автостраде. Док остановился прямо перед ней, его мозг работал с молниеносной быстротой на фоне ленивой вибрации двигателя такси.

Уйти в поля — побежать на своих двоих? Нет, нет, слишком поздно. Так же нецелесообразно и невозможно, как пытаться захватить другую машину.

Ну что ж, тогда как насчет... как насчет того, чтобы вломиться к кому-нибудь из пригородных жителей? Спрятаться вместе с ними, продержать семью в заложниках до тех пор, пока не появится шанс прорваться?

Опять нет. Нет — когда одни заперты на таком маленьком пространстве. Спрятаться — значит просто свести на нет почти призрачный шанс, который у них еще оставался.

Док бессознательно пожал плечами. Он наблюдал за периодическими вспышками света впереди, прислушивался, как машины проносятся мимо перекрестка, со свистом рассекая воздух. И наконец, поскольку ничего другого не оставалось, он снова заехал на автостраду.

Другие машины мчались мимо них — смех, обрывки веселых разговоров выплескивались в ночь. Это любители развлечений, торопящиеся начать вечер с выпивкой и закуской по ту сторону границы, которым если и есть чего опасаться, так только утреннего похмелья. Люди, которые заработали свое веселье.

Док ехал медленно. Первый раз в жизни у него не было плана. Он не видел никакого выхода. Они не могли повернуть обратно. И не могли пересечь границу через ворота или где-либо еще.

От полиции требуется только ждать их. Затягивать силок, пока они не запутаются в нем.

Через некоторое время он снова свернул с автострады, придерживаясь петляющей тропинки, и так ехал до тех пор, пока она не закончилась тупиком у океана. Он дал задний ход, двигаясь в том направлении, откуда приехал. А потом снова оказался на автостраде, двигаясь к югу.

Другие машины теперь ехали не так быстро. Они проносились мимо такси, потом, в нескольких сотнях ярдов от них, начинали замедлять ход. И, вглядевшись в даль, Док понял почему. И Кэрол тоже поняла и заговорила, впервые за последние несколько минут. Заговорила тоном одновременно сердитым, испуганным и чуточку радостным:

— Ну что, Док? Что ты намерен делать теперь?

— Делать?

— Впереди дорожный блокпост. Что ты собираешься предпринять? — Ее голос срывался от истерики. — Просто двигаться на него? Просто ехать себе и сказать: да, сэр, я — Док Маккой, а э... это моя жена, Кэрол, и... и?..

— Заткнись! — оборвал ее Док. — Смотри!

— Может быть, ты скажешь мне, на ч... на что смотреть?

— Да вон там, впереди нас. Вон на ту штуку на обочине дороги.

Казалось, что он подвешен примерно на высоте шести футов над дорожным ограждением, освещенный продолговатый шар, поверх которого располагался более крупный и тусклый шар. Потом, когда такси подползло к нему, очертания двух шаров стали более отчетливыми, и оказалось, что это женское лицо под мужской шляпой.

В руке она держала электрический фонарик, луч которого освещал ее лицо. На другой руке свободно болтался дробовик. Костлявая, гигантских размеров женщина была одета в комбинезон и бараний тулуп. Она пристально смотрела на них — или, скорее, на такси, освещая его прыгающим лучом фонарика.

Потом она быстро взмахнула им, свет исчез, и она тоже.

Док издал негромкий возглас. Он бросил быстрый взгляд через плечо, подождал, пока проедут две находившиеся у него за спиной машины.

Кэрол яростно тряхнула его:

— Док, что с тобой? Кто... что это было?

И Док засмеялся чуть диковато, пробормотал, что ему самому в это не верится. А потом он резко включил первую передачу, вывернул колеса вправо и с ревом проехал поверх ограждения в поле.

Это был пустырь, пространство, покрытое выветрившимися, не прикрытыми землей каменными породами. Впереди них высокая тень женщины поманила к себе, а потом стала быстро удаляться, увлекая за собой вверх по склону и вниз, в чашеобразную долину.

Там стоял дом, сумрачный, заброшенный — похожий на лачугу. Две огромные туши выскочили из-за него — мастифы — и стремглав бросились в гробовом молчании к такси. Но женщина что-то крикнула им, махнула рукой, и они присмирели, потрусили рядом с женщиной, когда она прошла мимо лачуги, в темноту за ней.

— Док! Ты меня слышишь? Я хочу знать, что все это значит?

Док не ответил. Возможно, он считал, что уже дал ей исчерпывающие объяснения, и все его мысли были теперь сосредоточены на женщине и спасении, которое она олицетворяла.

Примерно в ста ярдах, за домом, она остановилась; повернулась лицом к ним, неторопливым жестом предлагая пройти вперед, что они и сделали, пока почти не поравнялись с ней. Потом она остановила их отталкивающим движением руки и рывком открыла дверцу такси.

— У тебя здесь есть что-нибудь, что ты хотел бы сохранить, Док? Ну, тогда выгребай! Мы избавляемся от нее навсегда.

Сразу за тем местом, где стояла женщина, располагалась широкая большая яма, луна тускло поблескивала на темной воде, которой она была наполнена.

— Гравийный карьер, — коротко пояснила женщина. — Я так и не обнаружила у него дна. А теперь нужно только хорошенько подтолкнуть этот драндулет...

Они, напрягаясь, подтолкнули, потом медленно потрусили, когда такси стало набирать скорость. Затем женщина, буркнув что-то предостерегающее, остановилась, а машина переехала через край карьера, рухнула вниз и с гулким всплеском исчезла с маслянистой поверхности.

Женщина повернулась и схватила Дока за руку:

— Док, до чего же я рада тебя видеть, ей-богу! Я едва поверила, что это ты, когда вчера вечером услышала сообщение по радио.

— А уж как я-то рад тебя видеть — нечего и говорить, — тихо проговорил Док. — Ты ждала нас там, на автостраде?

— Ну да. Я знала, что ты поедешь этой дорогой. Так — на всякий случай — вдруг ты меня углядишь. Да, кстати, — ее голос чуть изменился, — не то чтобы мне было до этого большое дело, но что произошло между тобой и Руди?

— Ну... — Док поколебался. — Ты знаешь Руди. У него никогда не было порядка с головой, а теперь она стала намного хуже. Чем разумнее стараешься себя с ним вести, тем...

— Ну да, разумеется. И в конце концов снес ему башку, а? Что ж, я давно этого ожидала. — Женщина глубокомысленно покачала головой. — Ну да черт с ним, с бедолагой. Сейчас мы спрячем тебя и — и... — Она помолчала с грубоватой деликатностью, бросив взгляд на Кэрол.

Док поспешно извинился:

— Прошу прощения. Ма... миссис Сантис, я хотел бы познакомить вас с моей женой, Кэрол.

Едва ли стоило удивляться тому, что рукопожатие Кэрол было совсем вялым. Она так много слышала об этой гигантской женщине с резкими чертами лица и на протяжении такого долгого времени, что стала воспринимать ее почти как миф.

Ма Сантис. Дочь преступника, жена преступника, мать шестерых сыновей-преступников. Двое мальчиков Ма погибли в перестрелках с полицией; еще двое, подобно их отцу, закончили жизнь на электрическом стуле. Из оставшихся двоих один сидел в тюрьме, а другой, Эрл, был на свободе. Сантисы были горцы, скорее мятежники и изгои, нежели преступники в обычном смысле этого слова. Они никогда не забывали добра и не прощали обиды. Они были тем редким явлением в преступном мире, людьми с самым что ни на есть подлинным чувством чести. В другую эпоху они могли бы стать пиратами или солдатами удачи. Это было их собственной бедой и, возможно, бедой всей нации в целом, что они родились в цивилизации, которая настаивала на послушании и не прощала никакого отступления от ее законов, независимо от потребностей или мотивов человека.

Сантисы были не способны повиноваться. Они скорее бы погибли — и действительно гибли, — чем попытались бы это сделать. И теперь, в шестьдесят четыре года — и имея за плечами более двадцати лет тюрьмы, Ма была все такой же, абсолютно неперестроившейся, какой была и в четырнадцать. Ее сын Эрл живет в сельской глуши, пояснила она. Довольно долго занимался фермерством, чтобы выглядеть респектабельно, и как сыр в масле катался, благодаря деньгам, припрятанным из награбленного.

— Столько времени прошло с тех пор, как я или он проворачивали дело, что люди начисто о нас забыли! — хмыкнула Ма. — Вот я и решила, что, пожалуй, нам лучше поехать сюда, а не куда-нибудь еще. Вы просто затаитесь там, куда я вас спрячу, до тех пор, пока не появится Эрл, и — кстати — вы держите путь в Эль-Рей, Док?

— Именно так.

— Ну что ж, и не сомневайтесь, что вы туда доберетесь, — твердо пообещала Ма. — Мы с Эрлом помогли многим друзьям попасть туда — Пэту Ганглони, Реду Ридингу, Айку Моссу и его женщине. Конечно, на вас, наверное, идет охота посерьезнее, чем на любого из них, но... идите-ка сюда.

Она повернулась и снова прошла к краю карьера; опустилась там на корточки, светя лучом своего фонарика.

— Видите, вон там? Те две купы кустов? А теперь посмотрите прямо под ними, там есть такие тенистые места чуть ниже уровня воды.

— Я их вижу. — Док кивнул. — Пещеры?

— Можно их назвать и так. На самом деле они не намного больше нор. Места хватает только для того, чтобы заползти внутрь и скрыться из виду, но ведь это все, что вам нужно, да? — Ма весело засмеялась.

Док поколебался, бросив быстрый взгляд на напряженное лицо Кэрол:

— Ты думаешь, это необходимо, Ма? Я имею в виду...

— Я бы не подбивала вас на это, если бы так не думала. — В ее голосе сквозила некоторая язвительность. — Но ведь все не так плохо, Док. Свежий воздух каким-то образом просачивается внутрь, и там не настолько уж тесно. Пэт Ганглони выдержал это, а ты знаешь Пэта. В него вместится два человека ваших размеров, да еще половинка останется.

Док заставил себя посмеяться шутке.

— Нам, наверное, придется раздеться?

— Пожалуй, да. Хотя штаны можете оставить. Там, внутри, есть одеяла — с ними все теплее.

— Отлично, — сказал Док. — Ну...

Он расстегнул свой джемпер и бросил его на землю. Сел и начал снимать ботинки и носки. Ма посмотрела на Кэрол и сказала:

— Возможно, понадобится веревка. — И тут же исчезла в темноте.

Кэрол осталась стоять, недвижимая, вовсе не собираясь раздеваться.

— Кэрол, — позвал Док. Потом еще раз: — Кэрол!

— Нет, нет! — проговорила Кэрол дрожащим голосом. — Нет, я не могу! Откуда я знаю, что... что...

— Ты со мной. Ты едешь по моему билету. Ну же, раздевайся!

Он встал, снял джинсы. Расстегнул пояс для денег и бросил его поверх вороха одежды. Он выждал какой-то момент с ободряющей улыбкой, стараясь придать теплоту своему голосу. Потом, вытянув руку, шагнул к Кэрол.

Она в отчаянии отпрянула от него.

— Н-нет! Нет! — задыхаясь, проговорила она. — Я знаю, что у тебя на уме. Ты заманишь меня туда и...

— Перестань! А что тебе еще остается?

— Я тебя знаю! Я никогда оттуда не выберусь! Она — твоя подруга, а не моя! Она... в-вы оставите меня там, под землей, и...

— А вот и я. — Фигура Ма Сантис внезапно снова выросла рядом с ними.

— Какие-то проблемы?

— Прости, — сказал Док. — Моя жена немного расстроена.

— Ага, — протянула Ма. — Мне тоже так показалось по ее разговору. Ну, я и сама немного расстроена. Думала, что не зря прошла такой долгий путь, чтобы оказать вам услугу, а теперь я в этом не уверена. И нам лучше внести ясность в это дело, прежде чем я предприму что-то еще.

Док повторил, что ему жаль. Ма повела дробовиком, зажатым под мышкой, а два мастифа у нее за спиной внезапно насторожились. Она выжидала, с каменным выражением лица глядя на Кэрол. И, как будто откуда-то издалека, Кэрол услышала свой собственный голос; почувствовала, как на лице застыла примирительная улыбка.

Она просит прощения. Она совсем не это имела в виду. Она очень благодарна Ма. Она... она осеклась, нагнулась, чтобы стянуть через голову широкое черное платье. Почти нетерпеливо она расстегнула пояс для денег, нерешительно протянула его пожилой женщине. Ма сделала короткое движение дробовиком.

— Просто положи его на ворох. И не беспокойся — ничего оттуда не пропадет.

— Бери сама, сколько тебе нужно, — сердечно сказал Док. — Я серьезно говорю, Ма. Мы...

Ма кивнула. Она знала, что он говорит серьезно, но ей ничего не было нужно.

— Я всегда считала тебя отличным парнем, Док. Пару раз мне проходилось слышать кое-что другое, но ты со мной всегда поступал по-честному. Среди нас нет ни одного, кто бы не был о тебе очень высокого мнения.

— И я точно так же думаю о тебе, Ма.

— Но... — продолжила она. — Я в чужих драках не участвую. И не стану влезать во все это глубже, чем уже влезла. Если у вас двоих случилась ссора, которая, по мне, так лучше бы у вас не случалась, улаживайте ее где-нибудь в другом месте. А иначе я ее улажу, и тогда той стороне, которая заварила кашу, придется невесело.

Она помолчала, переводя взгляд с одного на другого и ожидая, когда они подтвердят, что ознакомлены с ее заявлением. Кэрол сделала это с несколько большей готовностью, чем Док.

— Ну вот и отлично, — мягко кивнула Ма. — А теперь... в норах есть немного воды, возможно чуточку затхлой, но вы сможете ее пить, если вас по-настоящему одолеет жажда. Конечно, никакой жратвы. Пока будете там сидеть, можете обойтись без нее. Никакого курева и никаких спичек — там для этого недостаточно воздуха. Ну вот, кажется, и все. Хочешь, чтобы я помогла вам спуститься, Док?

Док покачал головой:

— Спасибо, я сам вполне справлюсь. Ты имеешь какое-нибудь представление о том, как долго это продлится, Ма?

— Ну, я бы сказала, что до завтрашней ночи. Но ты знаешь, как это бывает, Док. Поживем — увидим. — Она гортанно засмеялась. — Ах да, я кое-что забыла! Таблетки снотворного. Не могу точно сказать, где они, но вы пошарьте там вокруг, и найдете их.

— О, отлично! Я как раз собирался о них спросить. А теперь, будь любезна, посвети мне.

Ма снова опустилась на корточки, навела луч фонарика на стенку карьера. Док внимательно ее осмотрел, потрепал ее по плечу и встал, балансируя на краю.

— Хорошая ночь, — сказал он, коротко улыбнувшись Кэрол, — очень хорошая ночь для тебя, дорогая. — Потом он прыгнул — солдатиком. Было слышно, как он крякнул, войдя в воду, нырнул и вынырнул. А потом, схватившись за кусты, оттолкнулся и снова исчез под водой. И больше не показывался.

— Теперь он уже там, — спокойно сказала Ма. — Док отличный парень. Это я на тот случай, если ты этого не знаешь.

— Я знаю, — сказала Кэрол.

Она взяла веревку, которую ей протянула Ма, обмотала вокруг талии. Распластавшись на земле животом вниз, она занесла ноги над краем карьера и, извиваясь, стала медленно продвигаться ногами вперед. Помедлила там, наполовину подвешенная в пустоте, очень часто дыша. Потом подняла глаза и кивнула Ма, чтобы та опускала ее.

— Если у тебя камень на душе, — Ма какое-то время подержала ее в таком положении, — может быть, тебе лучше снять его, пока представляется такая возможность.

— Я... кажется, никакого. Просто хочу спросить насчет снотворного. Я имею в виду, почему для вас и для Дока это как будто само собой разумеется, что они нам понадобятся.

— Почему? — Ма недоверчиво нахмурилась. — Э, да ты, я вижу, не так уж и много повидала в своей жизни, да, милочка?

— Пожалуй, что так.

— Гм, — сказала Ma. — Ну и ну! Так вот, я скажу тебе кое-что насчет этих таблеток. Не сомневайся, что они тебе понадобятся. И не дожидайся, пока это случится, чтобы их выпить. Проглоти несколько штук в самом начале, а когда их действие начнет ослабевать...

Она потянула веревку кверху, потом чуть отпустила ее. Кэрол свесилась с края и стала медленно опускаться к воде.

— То что? — крикнула она, задрожав, когда ее ноги соприкоснулись с водой. — Когда их действие начнет ослабевать?.. То что?..

— Выпей еще, — посоветовала Ма.

Нора располагалась под наклоном и на протяжении первых двух-трех футов по большей части была затоплена водой, так что дышать было невозможно до тех пор, пока не проплывешь их.

Кэрол залезла внутрь, отчаянно карабкаясь; продолжала карабкаться дальше с закрытыми глазами, задержав дыхание, до тех пор, пока не стукнулась головой о камень в конце норы. А потом с облегчением, жадно глотая воздух, распласталась лицом вниз.

Как ни странно, но здесь не стояла кромешная тьма. Оттуда же, откуда потихоньку просачивался воздух, потихоньку просачивался и свет, если только мрак этой потайной пещеры не разбавлялся более светлой по сравнению с ним ночью, царящей снаружи.

Это все равно что лежать в гробу, подумала она. Тускло освещенном, хорошо проветриваемом гробу. Это, правда, не причиняло неудобств; по крайней мере пока. Лишь стесняло в движениях. До тех пор, пока ты был согласен оставаться в нем и не пытался выбраться...

Внезапно она отвлеклась от своей мысли.

Пошарив в темноте и пробежав пальцами до упора, она наткнулась на овальную, обтянутую брезентом поверхность фляги. Встряхнула ее, ощутив, как плещется и переливается жидкость внутри. Положила ее на место и опять стала шарить, до тех пор, пока не обнаружила маленькую, плотно закрытую бутылочку. Она сняла крышку и понюхала содержимое. Вытащив одну из капсул, она зажала ее пальцами и прикоснулась к ней языком: чуть горьковатый, слегка солоноватый вкус. Она бросила ее обратно в бутылочку и снова закрутила крышку.

Ей не нужна эта дрянь. Она не собирается принимать что-либо, что сделает ее еще более беспомощной, чем она уже есть теперь. Ма сказала ей, и совершенно недвусмысленно, что ей нечего бояться. И она и Док — под защитой Ма, до тех пор, пока опять не начнут действовать самостоятельно. И все-таки она не станет одурманивать себя наркотическими таблетками. Возможно, Ма делает все по-честному. Возможно. Но Док может обвести вокруг пальца любого человека, вроде нее, как нечего делать. И если он решил сделать все по-своему, если считает, что так будет надежнее, — ладно, не важно. Но снотворное — это не для нее...

Если это, конечно, снотворное.

Ее мысли снова и снова кружились вокруг этой темы, крутились с какой-то смутной настойчивостью. Без какого-либо последовательного осмысления событий она пришла к убеждению — к этому склонны люди, которым в принципе присуща неуверенность; неуверенность, зерна которой непременно заронены раньше, берущая начало в неверии в родительский авторитет, который становится авторитетом вообще. Позднее, с наступлением зрелости, — понятие весьма растяжимое, — она может быть высмеяна, изничтожена имеющим четкую направленность ясным мышлением. Или может культивироваться через самоуничижительную злость и лелеемую жалость к себе. Она может разрастаться до глобальных размеров до тех пор, пока изначальный авторитет не становится невыносимым, а изменения не превращаются в насущную потребность. Но не радикальные изменения в образе мыслей — это было бы слишком хлопотно, слишком болезненно. Просто обращение к авторитету в другом облике, который, в свое время и при каком-то сильном потрясении, вызовет еще большее недоверие и возмущение, чем изначальный.

Анализируя эту ситуацию — и свои ощущения, — Кэрол спрашивала себя, почему она так боится Дока, — как она может бояться Дока и быть не в состоянии ему доверять. И продолжать любить его так, как она никогда не сможет полюбить никого другого.

Даже сейчас, несмотря на свой страх и недоверие, она отдала бы все за то, чтобы он был вместе с ней.

Он был с ней всегда, или почти всегда, такой спокойный и уверенный в себе. Он всегда знал, что именно нужно делать и как это сделать. У него на душе могли кошки скрестись, но никогда не узнаешь это по его поведению. Он остается таким милым и любезным, будто у него ни забот ни хлопот. С таким человеком нужно держать ухо востро — никогда не узнаешь, что у него на уме. Но...

Охваченная нежностью, она вздохнула, чуть поежившись. Док Маккой — отличный парень, как назвала его Ма. И этим, кажется, сказано все.

Просто на свете не было больше такого человека, как Док, и никогда не будет.

Кэрол поигрывала бутылочкой с таблетками. Потом, повернувшись на бок, стукнула ею по стенке. Наверняка он недалеко от нее, их разделяет всего несколько футов этого холодного, застывшего камня. Если она сумеет достучаться до него и если он ответит ей — это будет замечательно. Обоим станет легче на душе, убеждала она себя, узнав, что с другим все в порядке.

Она постучала еще раз и прислушалась. Постучала и прислушалась, нахмурилась, охваченная какой-то злой нервозностью. Потом, просветлев лицом, повернулась и постучала в противоположную стенку. Возможно, он там, с той стороны. В конце концов, Док просто должен быть там, ведь так? Он должен быть либо с одной стороны, либо с другой.

Она стучала и прислушивалась. Стучала и прислушивалась. Тишина в промежутках между постукиваниями давила, смыкалась вокруг нее. Она превращалась в нечто болезненное, в вакуум, возопивший о том, чтобы его заполнили. Это было непереносимо, а поскольку непереносимое нельзя вытерпеть, в дело вмешалось ее воображение, этот доброхотствующий враг.

Она совершенно отчетливо услышала ответное постукивание Дока. Ну, может быть, не совсем отчетливое — воображение имеет свои пределы, — но она его услышала.

Она постучала, и он постучал. Сигналы передавались туда и обратно. Величайшее облегчение охватило ее; а потом, следом за ним, перекрывая его, пришло чувство нарастающего беспокойства и раздражения.

Что толку просто перестукиваться, просто производить бессмысленный шум? Вот если бы она могла послать ему весточку. Спросить его, сказать ему, чтобы... чтобы...

Но может быть, он уже подумал об этом. И решил, что это невозможно. И может быть, так оно и есть.

Она оттолкнулась к стене, потом измерила расстояние до противоположной стены. Похоже было, что здесь достаточно места для двух человек, вот так-то. Конечно, им пришлось бы тесновато, но это не должно было продолжаться бесконечно. На короткое время, на какой-нибудь час или около того, это было бы замечательно.

А пространство у нее над головой? Так. Она прикоснулась ладонями к потолку норы, вздрогнув от ощущения, насколько он близок от нее. Из-за тусклого освещения казалось, что он находится гораздо дальше. Она нажала на него, не осознавая, что нажимает. И вдруг забарабанила по потолку кулаками.

Она очень быстро прекратила это занятие и несколько минут пролежала в полной неподвижности, до тех пор пока сердце не перестало колотиться как сумасшедшее. Потом, отталкиваясь пятками и локтями, она устремилась к выходу.

Ее ноги соприкоснулись с водой. Она отдернула их. Снова опустила их туда и подержала там какое-то время. А потом, неохотно смирившись, вытащила. Потому что определенно не могла покинуть это место, вылезти обратно в карьер: кто-нибудь мог увидеть ее. Судя по тому, что она знала, к этому времени, возможно, все вокруг уже кишело полицейскими.

В любом случае, карьер был очень глубокий — бездонный, как сказала Ма, — а Кэрол едва умела плавать. Если она не отыщет нору, в которой находится Док, не сумеет забраться в нее или опять забраться в эту...

Возможно, они так все и замыслили. Они надеялись и рассчитывали, что она попытается вылезти, зная, что в этом случае она утонет.

Но как бы там ни было, даже речи не могло быть о том, чтобы выбраться. Ей придется оставаться здесь до тех пор, пока ее не достанут, а ее — маятник ее сознания снова качнулся обратно — ее достанут, внушала она себе. Док вытащит ее. В конце концов, она его жена, и они вместе прошли через многое, и она много для него сделала. И... и... если уж он в самом деле хотел от нее избавиться, у него прежде была уйма возможностей.

Он вытащит ее обязательно, как только это будет безопасно. Ма заставит его.

Здесь, у входа в нору, было чуточку попросторнее. Потолок располагался чуточку выше. Она измерила расстояние при помощи выгнутых кверху ладоней, думая о том, что здесь почти достаточно места, чтобы сесть. И как только эта мысль пришла ей в голову, она уже знала, что должна сесть.

Должна. Она не может все время лежать ничком и ни минуты больше не может провести полулежа, опираясь на локти.

Прижав подбородок к груди, она попробовала приподняться. Шесть дюймов, фут, фут и полфута — ее голова прижалась к камню. Она упрямо тыкалась в него, потом со сдавленным «Ай!» снова отпрянула на пол.

Какое-то время она отдыхала, потом попробовала снова. На этот раз как-то боком, подтянув колени кверху. Так ей удалось забраться чуть дальше, хотя и этого было далеко недостаточно. Но это подсказало ей — или ей так показалось, — как можно выполнить этот трюк.

Она была очень гибкой и проворной, сейчас — в большей степени, чем когда-либо, после их изнурительной, способствующей похуданию поездки по стране. Так что она втянула в себя живот, плотно прижала к нему колени и прижалась к ним подбородком. И в таком виде, напоминая приплюснутый мяч, стала забираться все выше и выше.

Ее голова ударилась о потолок с ужасным стуком, потом заелозила по нему со скребущим звуком, оставляя тонкий след из волос и кожи с черепа. Она остановилась бы при первом же болезненном ударе, но инерция тела гнула ее вперед. А потом, наконец, она приподнялась. Или, скорее, просто оказалась в сидячем положении. При том, как она была наклонена вперед, было бы далеко не точно говорить, что она приподнялась.

Потолок давил ей на шею и плечи. Ее голова была по необходимости опущена. Ее широко разведенные ноги были прижаты к полу, и для опоры ей пришлось поместить руки между ними. Она подняла одну из них, чтобы вытереть лицо, но напряжение было просто невыносимым, так что она поспешно вернула ее обратно, чтобы поддерживать спину.

Она отдохнула, тяжело дыша, точнее вообще едва дыша в таком скрюченном положении, и думая: «Ну что же, по крайней мере, теперь я знаю, что могу это сделать. Я могу сесть, если захочу». Потом, когда неуклюжая поза стала мучительной, она попыталась снова лечь. И почти не двинулась с места, оставшись точно в том же положении, в котором находилась.

Она не могла смириться с этим фактом. Это было слишком ужасно. «Но ведь наверняка, — подумала она, — раз я приняла эту позу, то могу принять и предыдущую. Если я могу выпрямиться, значит, могу — могу снова лечь».

— Конечно могу, — говорила она, бормоча вслух. — А почему нет?

Безусловно, на то была веская причина.

Подтянуть ноги кверху, как она сделала в первый раз, было невозможно. Вообще было почти невозможно ими двигать. А насчет того, чтобы свернуться калачиком, — она уже согнулась в три погибели, даже в большей степени, чем изначально. Но теперь этот калачик было начисто лишен упругости. Ее тело было подобно пережатой пружине, которая придавлена такой тяжестью, что способна лишь прогибаться дальше и никогда не распрямится.

— Нет, — тихо проговорила она. — Нет. — Потом, на повышенных тонах: — Нет, нет, н-нет! — Она выждала, тяжело дыша, кровь прилила к ее голове, а волосы упали на глаза. У нее пульсировало в запястьях, локти ее ныли от боли. И внезапно руки ее подломились, туловище накренилось вниз, и с губ сорвался мучительный крик.

Столь же мучительно всхлипывая, она снова собралась с духом. Слезы бежали по ее лицу, и она не могла их смахнуть. При тех муках, которые она испытывала, и нарастающей истерике это казалось самым непереносимым из всего.

— Н-не могу, не могу даже пальцем шевельнуть, — рыдала она. — Не могу даже пошевелить... — Потом, так тихо, что ее едва можно было расслышать: — Ма сказала — завтра ночью. Завтра ночью, может быть.

Эти слова растворились в безмолвии. Ее дыхание становилось все более затрудненным. Она сипела и кашляла, она стонала, подергиваясь всем телом, и слезы бежали все сильнее.

— Я не могу это вынести! — проговорила она, задыхаясь. — Ты слышишь меня? Я не могу это вынести! Не могу это вынести, не могу это вынести, не-е-е могу-у-у-у это вынести... не могу это вынести-и-и-и-и...

Она кричала, и боль от напряжения заставляла ее кричать еще громче, и этот крик выжимал из ее горла еще один. Она извивалась и кричала, охваченная неистовством боли и ярости. Ее голова билась о потолок, ее пятки зарывались в пол и колотили по нему, а ее локти совершали кругообразные движения, ударялись и скребли удерживающие ее в заточении стены норы.

Кровь на ее лице смешивалась со слезами. Она ручьем бежала по ее спине и рукам, по ногам и бедрам. Она струилась из сотен крошечных порезов, царапин и вмятин, покрывая ее тело; теплая красная кровь, которая становилась склизкой, перемешиваясь с грязью норы.

Она так и не узнала, когда освободилась. Или как. Она вообще этого не поняла. Она все еще билась, все еще кричала, когда сорвала крышку с бутылочки и опрокинула ее содержимое в рот...

Недовольная, она вынырнула из приятного мрака. Что-то стискивало ее лодыжку, и она пыталась вырваться. Но эта штука держала ее крепко. Она рванула, протащив ее по норе, снова обдирая кожу на теле. Она закричала протестующе, и крик внезапно захлебнулся, когда над ней сомкнулась вода.

Давясь и отбрыкиваясь, она выскользнула из норы в карьер. Снова была ночь — или по-прежнему была ночь? И при свете луны она, как в тумане, заглянула в самые безучастные глаза, которые когда-либо видела.

— Я — Эрл, — ухмыльнулся он, обнажив кривые зубы. — А теперь держись крепче, и я тебя...

— Пусти! — Она яростно рванулась назад. — Оставь меня в покое! Я никуда не хочу идти! П-пожалуйста, пожалуйста, не заставляй меня! Просто дай мне о-остаться там, где...

Она вцепилась в кусты, попыталась залезть обратно в нору. Удерживаясь на воде, Эрл отвесил ей сильную пощечину.

— Мать честная! — пробормотал он, обматывая ей веревку вокруг талии и подавая сигнал Ма и Доку. — Неужто сорок восемь часов для тебя мало?

Глава 13

Прикрытые драной мешковиной, Док и Кэрол лежали в кузове старого грузовика Эрла, и им предстояло по ухабам проехать через холмы, обратно к дороге, находящейся в ведении округа, а оттуда — несколько миль к так называемой ферме, где жил Эрл. Это был ветхий, обшарпанный дом, с лишенным травяного покрова, захламленным двором, коровой, несколькими цыплятами, фруктовыми деревьями, занимавшими пару акров, и двумя-тремя огородными культурами. Однако внутри изъеденного ненастьями дома, с его голыми, покоробившимися полами и заколоченными досками окнами, стоял огромный цветной телевизор, огромная морозильная камера, холодильник и гигантский очаг, который топился дровами.

Эрл явно гордился этими своими приобретениями, и Док нахваливал их. Без лишних слов, стараясь скрыть свое удовольствие, Сантис вытащил из духовки большой ростбиф и без всякой тарелки швырнул его на стол. Пока он разделял его на огромные окровавленные куски, Ма раскладывала другие «харчи» — холодную вареную капусту, хлеб, кофейник, кувшин емкостью в галлон с виски — и оловянные кружки и тарелки. Потом все расселись, и все, кроме Кэрол, принялись жадно есть. Она сидела осоловевшая и безразличная, чувствуя спазмы в животе, едва в силах выносить вид и запах пищи.

Ма посмотрела на нее оценивающим взглядом и потянулась за кувшином с виски. Потому наполовину наполнила оловянную кружку — это произносилось как «оловянна-кружка» — белой жидкостью и толкнула ее через стол.

— Ну-ка, выпей это! — приказала она. — Давай! Не заставляй повторять тебе дважды.

Кэрол выпила. Она поспешно сглотнула, стараясь превозмочь тошноту, а потом приятный огонь растекся по ее желудку и на лице проступил легкий румянец.

— А теперь ешь, — сказала Ма.

И Кэрол стала есть. А после того, как она откусила первые несколько раз, еда показалась ей очень вкусной.

Оба ее глаза были слегка подбиты. Ее губы распухли и покрылись кровоподтеками, а ее лицо и руки сплошь все были в царапинах и порезах. Но никто не сказал ни слова по поводу ее вида, не интересовался что да почему. Бывалые люди из темных закоулков преступного мира, они прекрасно понимали, что с ней случилось.

Она не поднимала от тарелки глаз, не принимая никакого участия в разговоре и настолько безразличная к нему, будто он не имел к ней никакого отношения.

Нет нужды повторять, что их с Доком по-прежнему усиленно разыскивали. Для них было бы невозможно перейти мексиканскую границу и проникнуть в глубь страны по суше. Но Ма и Эрл наладили хорошее сообщение по морю — через капитана одного маленького португальского рыболовного суденышка, который и прежде проворачивал для них такие дела.

— Конечно, людей, которых бы искали так, как вас, еще не было. — Ма как следует отхлебнула виски, отрыгнула и вытерла рот тыльной стороной ладони. — Сейчас он артачится, всячески уклоняется от этого дела, но через пару дней дозреет — когда увидит, что это ни к чему не приведет.

— Ты хочешь сказать, — Док настороженно нахмурился, — ты хочешь сказать, он знает, кто мы такие?

Ма ответила, что — конечно, естественно — знает.

— А кто бы еще стал давать деру из страны именно сейчас? Но насчет этого ты не думай, Док. Он знает все о нас, Сантисах, и тебе не о чем беспокоиться.

— Понятно, — сказал Док. — Я уверен, что ты права.

Рой Сантис выйдет из тюрьмы через год или около того.

Это развяжет руки им троим, не говоря уже об их многочисленных родственниках и друзьях. И ни один человек, который хотя бы понаслышке знал о том, какая репутация закрепилась за Сантисом, не станет их обижать. Любой, кто это сделает, в надежде на вознаграждение или из страха перед наказанием, не останется в живых, чтобы когда-нибудь похвастаться этим.

Когда застолье подошло к концу, Эрл наполнил глиняный кувшин водой и провел Кэрол с Доком по своему изрытому оврагами заднему двору к куче навоза размером со стог сена. Сейчас куча была частично разрыта, не прикрыта досками, на которые был набросан навоз. Обращенный в противоположную от дома сторону вход закрыли куском брезента, от которого за версту несло коровьим навозом, сейчас, правда, высохшим, но, очевидно, измазанным, когда тот был еще свежим.

Эрл нерешительно отдал Доку кувшин с водой.

— Я еще жратвы для вас прихватил. Если она вам нужна, Док. Просто решил, что вам захочется поесть ночью, когда вы сможете выйти наружу.

— Конечно, — сказал Док. — Сейчас мы ничего не хотим, Эрл.

— Ну да, конечно. Курить нельзя — я, наверное, мог бы и не говорить тебе об этом. Наверно, я бы даже и спички не зажег, будь на твоем месте. Небольшой дымок или огонек далеко видно.

— Понимаю. Ничего такого не будет, — пообещал Док.

— А как насчет жвачки? Я прихватил с собой побольше жевательного табаку, могу поделиться.

— Ну да, наверное, это не помешает, — сказал Док. — Большое тебе спасибо, Эрл.

Эрл вернулся обратно, к дому, а Док вежливо придержал брезентовую дверцу, пропуская вперед Кэрол.

До рассвета оставался час или около этого. Без единого слова Кэрол свернулась калачиком на полу и почти тотчас же заснула. Док присел на корточках у стены и положил в рот щепотку табака. Сам он выспался за последние двое суток. Теперь сон станет неким занятием, когда ему станет невмоготу бодрствовать; тем, что нужно держать про запас в качестве средства от тоски, что преследует наяву. Он жевал и сплевывал, каждый раз тщательно прикрывая плевок. Время от времени он смотрел на черную тень — Кэрол, и взгляд его становился глубоким и задумчивым.

С первыми лучами солнца куча навоза стала нагреваться. А к десяти часам, когда Кэрол внезапно проснулась, Док разделся догола, не считая ботинок и носков, и сидел скрестив ноги на ворохе своей одежды.

Он предостерегающе покачал головой, когда она стала вздрагивать от разбирающего ее смеха, потом усмехнулся с добродушным самоуничижением.

— Что, по-твоему, тут смешнее? — прошептал он. — Я или символичность ситуации?

— Я не могу решить. — Она негромко засмеялась. — Пожалуй, мне лучше самой принять участие в этом действе.

Она разделась, вытерев пот своей одеждой и сделав из нее подушку, как Док сделал из своей. И теперь, когда они были одни, Док выказал немалую озабоченность по поводу ее многочисленных порезов и кровоподтеков. Кэрол же не придавала им особого значения; она их заслужила, сказала она, тем, что вела себя как круглая дура. Но ей была приятна его забота, и, совсем отдохнувшая и расслабившаяся, она почувствовала, что настроена очень благосклонно по отношению к нему.

Склонив голову набок, она бросила на Дока озорной взгляд. Потом, внезапно наклонившись вперед, взяла своими ладонями его щетинистое лицо и...

Увлажненная масса шлепнулась ей на лоб, растеклась по лицу. Она резко выпрямилась, оттираясь и отряхиваясь.

— Тьфу! — Она с отвращением сплюнула, наморщив нос. — Фу! Какая мерзость, грязь!..

— Да, какая досада, — посочувствовал Док. — Это, наверное, из-за жары. От нее эта штука размягчается и...

— Прошу тебя! — Кэрол поморщилась. — Разве это само по себе уже не достаточно гнусно без того, чтобы ты рисовал мне подобную картину?

На этом их любовные утехи закончились. Док спрятался за невозмутимой маской на лице, а Кэрол снова погрузилась в апатию. Пока тянулись долгие часы тишины, она безмолвно разговаривала сама с собой, насмехаясь над ними обоими и мысленно ругая себя и Дока за то, что они оба такие дураки.

Вот потеха, а? Ну еще бы! Прямо как в кино! Поистине драматично и волнующе. Двое знаменитых, первоклассных, башковитых грабителей банков прячутся голыми в куче навоза!

Из-за жары налетели тучи мух, появились полчища личинок трупного цвета, которые падали им на головы и спины или заползали с пола, если находились под ними. Из-за жары появилось удушливое, вышибающее слезу зловоние, которое, казалось, проникает в каждую пору кожи.

Один раз, в отчаянии, Кэрол хотела было уже распахнуть брезентовую дверь, но Док решительно оттолкнул ее:

— Не делай глупостей! Попробуй пожевать табак.

— Табак? Он отобьет запах этой гадости?

— Нет. Но от него пропадет ее привкус во рту.

Она поколебалась, потом протянула руку:

— Дай мне. Хуже все равно уже не будет!

Она положила в рот маленькую щепотку, но от этого ее затошнило еще сильнее. Это была иная разновидность тошноты, и она даже принесла некоторое облегчение. Они с Доком сидели, жуя и сплевывая и не удосуживаясь зарывать плевки, не видя в этом на сей раз необходимости. Навоз срывался вниз, плюхаясь им на головы. И мухи роились, и жуки ползали. И так тянулся нескончаемый день, и наконец наступила ночь.

Эрл принес из дома несколько ведер воды, и они смыли с себя часть грязи. Но зловоние и привкус ее, приглушенный табаком, остались. Они сдабривали то небольшое количество пищи, которое были в состоянии съесть; в воображении они даже уже чувствовали этот привкус и в виски, которое Эрл налил им из карманной бутылки.

В доме никого не было, так что Эрлу нужно было быстро туда вернуться. А это означало, что Кэрол и Док не смогут чуть дольше задержаться на свежем воздухе, как они надеялись. Неохотно они ушли обратно за брезентовую дверь, чтобы провести там еще одну ужасную ночь. Док устроился настолько удобно, насколько мог. Кэрол беспокойно перебиралась с места на место, ерзая по грязному полу.

«Почему?» — яростно шептала она. Почему они должны быть здесь? Сначала эти ужасные подводные норы, из которых сбежала бы даже крыса, и теперь это... это... место! Бессмыслица какая-то. В конце концов, их очень активно искали после того, как они спрыгнули с поезда, и тогда им пришлось прятаться. Но никогда еще не забивались в такие скверные места, какие им предоставили Сантисы.

— Тогда мы все время находились в движении, — мягко заметил Док. — И мы не были обложены на таком крошечном пятачке.

— Мне плевать! Я говорю, что мы с таким же успехом могли бы спрятаться в каком-нибудь месте, где по крайней мере могли бы продержаться — я имею в виду, в сносном положении.

Док сказал, что до сих пор они вроде бы и здесь выдерживают. Потом, очень терпеливо, он продолжал объяснять, что всегда лучше всего прятаться в том месте, которое кажется совершенно непригодным для человеческого обитания. Например, в водных норах: как она заметила, даже крысы обходили их стороной. А сейчас вот, продолжил он, в куче навоза. Если от этой гадости тошнит даже на расстоянии, кому придет в голову, что кто-то спрятался внутри ее?

Кэрол уныло слушала. Потом перестала. Перестала и думать. Как она догадывалась, лучше ей больше не жаловаться. Положение ее и так было достаточно неопределенным. Однако, в отличие от Дока, она не научилась мириться с тем, что была не в силах изменить, так что просто стала нечувствительной к этому. Ничего не видя, олицетворяя полную безжизненность, при которой время не имело уже конечного предела, равно как и не существовало его самого.

Они пробыли в навозной куче еще два дня и две ночи.

На третью Эрл пришел к ним без своей обычной поклажи — провизии.

— Закусите в доме, — объяснил он. — И приведете себя в порядок. Похоже, вы отправляетесь в путь.

Эрл торчал на крыльце, в окружении своры суетливых, злобного вида шавок. За кухонным столом сидели Ма, капитан судна, Кэрол и Док. Волосы Кэрол были коротко острижены. И она и Док были одеты в вязаные шапки с отворотами и помпонами, джинсы и свободно сидящие майки. По всем внешним признакам, они входили в команду капитана — наряду с тремя родственниками, которые стояли за его стулом, сияя, хмурясь, улыбаясь — в зависимости от обстоятельств, — в утрированном виде передавая выражение его лица. В данный момент они все хмурились.

— Но двадцать пять тысяч! — Капитан закатил глаза к небу. — Что такое двадцать пять тысяч за такой риск? Да это курам на смех!

— Так, значит, на самом деле ты не против риска, — сухо сказала Ма, — если только тебе за него достаточно заплатят. Так обстоит дело, Пит?

— Ну...

— Конечно так. Так что ты идешь на больший риск и получаешь большие деньги. В два раза больше, чем ты получал когда-нибудь раньше. И это более чем справедливая цена, больше ты не получишь.

Два пояса для денег лежали на столе. Ма открыла их и отсчитала равное количество из каждого.

Капитан продолжал возражать, театрально жестикулируя:

— Так дело не пойдет, сеньора! Сам-то я не против. Мы — старые друзья, а с друзьями человек не скупится. Но моя команда... — Он повернулся и покачал парням головой. — Видите? Они не станут этого делать! Они настаивают, чтобы...

— Кого ты дурачишь? — Ма засмеялась. — Эта рвань даже не знает, о чем мы говорим.

Капитан нахмурился, потом, совершенно изменив поведение, тоже засмеялся:

— Ну так что же, попытаться ведь всегда надо? Даже с друзьями — а как же иначе. Но теперь, когда мы пришли к договоренности... — Он потянулся за деньгами.

Ма накрыла их рукой, похожей на окорок.

— Ты их получишь, когда вернешься, — сказала она. — Когда до меня дойдет весть от этих людей, что они добрались туда, куда держали путь, целые и невредимые и со всем своим скарбом.

— Но... но... — забормотал капитан, наливаясь краской. — Вы думаете, я стукач? Вы мне не доверяете, да?

— Ну, ничего подобного я не говорила.

— Тогда почему? А, предположим, случится какая-то неприятность? Что, если я не смогу вернуться, а?

— Тогда ты не получишь деньги. И... — Она посмотрела на него немигающим взглядом. — Они тебе не понадобятся, Пит.

Он опустил глаза. Безвольно пробубнил, что тут не о чем спорить, он вполне согласен подождать своих денег. Ма кивнула, скатала купюры в трубочку и засунула к себе за пазуху. Эрл зашел в дом с крыльца. Все обменялись рукопожатиями, и Док как бы между делом предложил Ма и Эрлу отправиться в путешествие вместе с ними. Они отказались, перемигнувшись между собой и ухмыляясь, будто какой-то только им известной шутке:

— Пожалуй, нет, Док. Нам с Эрлом и тут вроде неплохо живется.

— Да, — сказал Эрл! — Да, сэр, нам тут нравится, еще как нравится.

— И уж конечно, мы никак не можем уехать, особенно сейчас, когда Рой все еще сидит в кутузке.

Док сказал, что все понимает. Настал неловкий момент, когда никто, казалось, не может ни заговорить, ни двинуться с места. А потом, побуждаемый чем-то в поведении Ма, Док почувствовал, что он просто вынужден предложить плату за помощь, которую они с Эрлом оказали им с Кэрол.

— Ей-богу, так я чувствовал бы себя гораздо лучше, — сказал он со всей своей неискренней искренностью. — Я знаю, вы говорили, что вам не нужны никакие деньги, но...

— Ну, давай это обмозгуем, — сказала Ма. — Как ты думаешь, сколько это должно тебе стоить, Док?

— Ну... — Он продолжал сердечно улыбаться, но в животе его образовался холодный комок. Он уже несколько раз сложил вместе деньги в поясах и разделил на два. — Ну, я не стану называть сумму, Ма. Это должно стоить столько, сколько ты скажешь, и, что бы ты ни сказала, я соглашусь с этим на все сто процентов.

— Как насчет пяти штук?

— Пять! — Он ожидал — ну, он сам не знал, чего именно. Но когда люди устраивают тебе такую сделку, обычно они берут за это большую часть твоей наличности. И у тебя просто нет другого выхода, кроме как быть довольным.

— Этого недостаточно, — заявил он, расщедрившийся от облегчения. — Я настаиваю на десяти.

— Я знала, что ты так это воспримешь. — Ма удовлетворенно покачала головой. — И Эрлу говорила об этом, ведь так, сынок? Но это не для нас, Док. У меня вот что было на уме: если ты уверен, что пять или десять тебя не разорят...

— Десять. А даже если бы и разорили, это не имеет значения!

— Ну что же! Я хотела бы, чтобы ты передал их Пэту Ганглони. Я говорила тебе, что, по-моему, он там. Он имел при себе не слишком много, когда ударился в бега, и я очень за него беспокоюсь.

— Старина Пэт, — проговорил Док. — Я позабочусь о том, чтобы он их получил, Ма...

— Я бы и сама ему помогла. Но он ужасно торопился, а наспех я ничего не смогла собрать. Так что... — Она крепко пожала Доку руку. — Я очень рада, что ты присмотришь за ним. Знаю, что ты говоришь не просто так, а иначе ты бы так не говорил.

— Считай, что это уже сделано, — пообещал Док. — В конце концов, Пэт и мой большой друг тоже.

Они поехали в машине капитана, Док — на переднем сиденье, между ним и человеком из его команды, а Кэрол — на заднем, между двумя другими членами экипажа. Над Сан-Диего сгущался туман, медленно опускаясь на залив. Машина осторожно пробиралась сквозь него, въехав на причал с севера, потом объехав по кругу административный центр города и вернувшись с юга.

Судно было пятидесятифутовым крепышом, пришвартованным примерно посредине длинной пристани. По обе стороны от него располагались два других морских судна, сейнер для ловли креветок и катер для увеселительных прогулок, но на обоих царили тишина и мрак. Капитан припарковал машину и положил ключи в бардачок. (Их предстояло забрать его родственнику.) Он открыл дверцу, быстро заговорил на португальском и английском:

— А теперь нам нужно спешить, так чтобы выбраться отсюда с приливом. Но мы не бежим. Мы торопимся не спеша, да?

Его зубы блеснули в напряженной улыбке. Он вышел, остальные последовали за ним и с неторопливой поспешностью двинулись по набережной. Капитан запрыгнул на борт, протянул руки Кэрол. Док приземлился на палубе на секунду позже ее, и капитан, отдавая негромкие команды через плечо, показал им на свою маленькую каюту. Она переходила в их пользование на время путешествия, сам он будет спать с командой.

Он закрыл за собой дверь; раздался гул голосов и невнятная мешанина из звуков. Потом рев — быстро стихший — парных судовых дизелей. И они поплыли в залив.

* * *

Капитан вернулся, задернул шторы на иллюминаторах и включил свет.

— Вы будете вести себя очень тихо, да? — Он улыбнулся своей белозубой, нервной улыбкой. — На воде звук разносится далеко.

Он снова ушел. Почти незаметно судно набирало скорость. Они погружались все глубже и глубже в туман, и его серая масса смыкалась позади них.

Док рыскал по каюте, машинально осматривая ее, как он осматривал бы любое незнакомое место. Он не искал чего-то конкретного. Просто смотрел — большинство преступников экстракласса имеют такую привычку. Она несколько раз спасала Доку жизнь, соответственно унося чью-то другую жизнь или чьи-то другие жизни.

Он проверил маленькую книжную полку и аптечку. Заглянул под койку, виновато улыбнувшись Кэрол, которая уже улеглась на нее. Порылся в ящичках для бумаг письменного стола, отыскал кольцо с ключами, открыл и осмотрел все выдвижные ящики. Снова закрыл их на ключ, оставив содержимое в точности в том виде, в каком его нашел, — и тут обратил внимание на тяжелый сундук у изголовья койки.

Он был закрыт на висячие замки с обоих концов. Док перебрал ключи на кольце, с первой попытки нашел нужные и поднял тяжелую дубовую крышку. Внутри лежало некоторое количество серых шерстяных одеял, а также уложенные между ними несколько коробок с патронами, две магазинные винтовки и два двуствольных дробовика 12-го калибра. У Дока загорелись глаза. Потом, с почти рассеянным видом, он зарядил дробовики, положил их поверх сундука и опустил крышку. Он снова вставил замки в скобы — не запирая, хотя по виду казалось, что они заперты. На этом его осмотр и непосредственно вытекающие из него действия закончились, он снова спрятал ключи в ящичек для бумаг и налил себе выпивку.

Лежа на койке, Кэрол какое-то время наблюдала за своим мужем, потом повернулась на бок и закрыла глаза. Его поведение было всего лишь еще одной из разновидностей нормы. Если бы за этим крылось нечто большее, он сказал бы ей. Когда и если возникнет необходимость в том, чтобы сказать.

Она заснула.

Но почти немедленно, как показалось сразу, она опять проснулась.

Где-то там, в ночи, раздавалось странное эхо судовых дизелей. Или нет — это было не эхо, а нарастающее урчание другого двигателя. А за зашторенными иллюминаторами упрямо пробивался сквозь густой туман размытый луч света.

В каюте было темно. Стояла тишина — напряженная, выжидающая, а потом раздался резкий шепот Дока. Теперь Кэрол могла рассмотреть его, почувствовав, что он сидит подле нее. А возле двери она разглядела поблескивающие белые зубы капитана.

— Делай то, что я тебе сказал, Пит. Моя жена и я будем отдыхать.

— Нет! Пожалуйста, сеньор! Я не могу — в этом нет необходимости! Только маленький катер, не больше трех человек, я знаю! Все...

— Тем лучше.

— Пожалуйста! Говорю вам, у нас нет в этом необходимости! Я клянусь, что это так, да к тому же я знаю этих людей из береговой охраны. Я что — чужой для них? Разве я не делал такие же ходки много раз? Мы, возможно, поболтаем некоторое время, и...

— И они задержат тебя на какое-то время. Выяснят, кто ты такой, куда держишь курс. Выведают все, что им нужно, чтобы нас заарканил крейсер.

— Но... но... — В темноте раздался всхлип отчаяния. — А потом, сеньор? Как быть с этим? Его местонахождение будет известно, и будет известно, что я, мое судно были...

— Ты можешь все валить на меня. Моя жена и я пробрались на борт без твоего ведома и завладели вашими стволами и патронами.

— Ха! Да чтобы они поверили в эту историю?!

— А почему нет? Она очень даже неплохая. — Док зловеще замолчал. — На самом деле я бы сказал, что она гораздо лучше, чем другая.

— Вот сказали! Сказать просто — какая другая?

— Та, что тебе придется рассказать Ма Сантис. Хотя вряд ли тебе от этого будет какая-то польза, Пит. Что бы ты ей ни рассказал, от этого не будет никакого проку.

— Но...

Капитан тяжело вздохнул. Урчание моторного катера превратилось в монотонный гул.

— Мне это тоже не нравится, Пит, — искренне сказал Док. — Я ненавижу убийство, и особенно ненавижу это. Но что еще я могу сделать?

— Что еще? — Это теперь едва ли напоминало прежний капитанский голос. — Да, что еще, сеньор? Что может быть дороже собственной жизни?

Он повернулся и ушел. Момент спустя раздался крик:

— Эй, на судне! Эй, «Елена Изабелла»!

Потом легкий стук и скрип дерева об дерево.

Док взвел курки у дробовиков. Протянул один из них Кэрол и молча открыл два иллюминатора. На катере было три человека: стрелок, рулевой и капитан, молодой младший лейтенант. Он стоял обхватив одной ногой борт своего судна, в фуражке, сдвинутой на затылок. Рулевой ссутулился рядом с ним, перекинув руку через ветровое стекло. Засунув руки в карманы, стрелок стоял около установленного на корме пулемета.

Док пригляделся к нему, положил ладонь на руку Кэрол, сдерживая ее:

— Подожди! Возможно, эти трое расположатся кучнее.

— Что за спешка такая, Пит? — Лейтенант говорил дружелюбно, растягивая слова, словно друг обращался к другу. — Ты, часом, не пытался от меня сбежать, а?

— С-сбежать? — Капитан засмеялся, преодолевая дрожь. — Кто это бежит? Кто спешит?

— Ты сегодня вечером не забрасывал сеть, а? Почему?

— Почему? Потому что я делал это сегодня днем. А еще я запасся льдом, топливом, продовольствием, поцеловал свою жену...

— Ладно, ладно! — хмыкнул лейтенант. — Есть у тебя кофе на камбузе? Джек, сходи-ка туда с нашей лоханкой.

Стрелок вышел вперед с жестяным котелком. Лейтенант протянул его наверх, держась для устойчивости за стрелка.

— Давай! — сказал Док.

Он снял двоих из них, почти разрезав их пополам в талии одним двойным выстрелом. Они согнулись, повалились в темную воду между двумя судами. Кэрол попала рулевому в лицо и грудь. Он все еще был жив, когда два человека из команды рыболовного судна выбросили его за борт, и, ослепший, без лица, он сумел выплыть на поверхность. Один из людей милосердно размозжил ему череп топором. Потом они пробили дыру в днище катера и снова запрыгнули на борт своего собственного судна.

Дизели яростно взревели. Судно устремилось на волны, подобно испуганному существу. Мчась так, будто все никак не могло убежать достаточно далеко, будто ему предстояло убегать вечно. А потом, по прошествии часов, замедляя свой ход. Поскольку что сделано, то сделано, и сейчас, по крайней мере, не было никакой необходимости бежать. А что касается Кэрол и Дока...

Они лежали в объятиях друг друга, пресытившиеся, наконец воссоединившиеся. И Док очень крепко прижимал ее к себе, покровительственно гладя ее по голове. Потому что она была его женой, гораздо более дорогой для него, чем среднестатистическая жена для среднестатистического мужа. И если обстоятельства вынуждали его временами думать о ней как о противнике — а он не был уверен, что это так, пока еще нет, — то думал он о ней с не меньшей любовью и с огромной долей сожаления.

Она дрожала, приникнув к нему, издавая приглушенные звуки, прижавшись к его груди. Он произнес несколько подобающих мужу «ну что ты, что ты», пробормотал, что теперь все в порядке. Потом, поняв, что она смеется, нежно поцеловал ее:

— Эй, что тебе так смешно, а?

— Т-ты!.. Я... я... Не сердись, Док, но...

— Конечно, я не рассержусь. Так что же я сделал такого, что тебя так развеселило?

— Н-ничего! Это было — ну, просто ты!.. — Она радостно засмеялась. — На самом деле ты никогда не собирался оставаться в Мексике, правда? Ты никогда не переставал надеяться, что сможешь. Когда-нибудь, как-нибудь ты собирался это сделать. Я это видела. Я наблюдала за твоим выражением лица, когда мы ехали на поезде в Сан-Диего, и — и...

— И?..

— Ну, ты знаешь. Теперь ты не можешь. Нет — после того, что случилось сегодня ночью.

— Поправка, — сказал Док. — Теперь мы не можем.

Глава 14

Крошечная местность, где Эль Рей — некоронованный король, не обозначена ни на каких картах и, по сугубо практическим причинам, официально не существует. Это породило слухи о том, что такого места на самом деле не существует, что это всего лишь иллюзия, родившаяся в умах грешников. А поскольку никто пользующийся репутацией человека правдивого и заслуживающего доверия никогда оттуда не возвращался...

Так что, видите?

И все-таки она была там, без всякого сомнения. Расположенная в маленьком прибрежном гористом районе, она подвержена внезапным и резким погодным изменениям. Приноровиться к ним практически невозможно; одежда, которой только-только хватает на один час, в следующий заставляет вас изнемогать от жары, становясь совершеннейшей обузой. И каким-то образом, несомненно вследствие этого климатического феномена, там всегда испытываешь легкую жажду. Хотя многим разновидностям тропического и субтропического климата присущи те же недостатки, и еще более худшие. И вот что следует сказать о королевстве Эль Рея: оно здоровое. Болезни тут почти неизвестны. Даже такие создаваемые человеком недуги, как недоедание и голодное истощение, в значительной степени лишены здесь своей обычной силы воздействия, и человек может почти сгореть от них, прежде чем от них погибнет.

Это место чудесное во многих отношениях. Здоровое. И с климатом, который любому придется во вкусу. Охраняемое самыми многочисленными полицейскими силами в мире в пересчете на душу населения. И все-таки в среде его покинувших свою родину гостей не стихает ропот. Как ни странно, один из самых распространенных поводов для жалоб — это то, что все удобства — все, что приходится покупать, — только первоклассные.

Понимаете, не то чтобы цены на них были непомерно высокими. Совсем наоборот. Вилла с четырьмя ваннами, которая, возможно, стоила бы несколько тысяч в месяц на каком-нибудь курорте, вроде Французской Ривьеры, сдается не более чем за несколько сотен. Но за меньшую сумму вы не получите ничего. Вы должны заплатить эти несколько сотен. То же самое с едой и выпивкой, с одеждой, косметикой, табаком и сотнями других вещей: либо ничего, либо все самое лучшее. Все это вполне стоит тех денег, за которые продается, и все-таки удручающе дорого для людей, которые располагают определенной суммой, а большую им взять неоткуда.

Эль Рей выказывает величайшую озабоченность по поводу этих жалоб, но с насмешливым огоньком в своих неопределенного возраста старческих глазах.

Естественно, он обеспечивает своих гостей только самым лучшим. А разве не этого они всегда хотели где-нибудь в другом месте? Разве не настаивали на том, чтобы это иметь, независимо от стоимости? Ну а потом... Он переходит к той теме, что менее изысканное жилье и материальные блага привлекут иммигрантов нежелательной разновидности; людей, с которыми его нынешним гостям не хотелось бы себя отождествлять. Потому что, если это случится, они, очевидно, уже не будут теми, кем они были, и не будут там, где находились.

Наблюдая, как их средства тают, более того, утекают во всех направлениях, люди ломают голову, лихорадочно пытаясь экономить. Они урезывают себя в еде, они обходятся без выпивки, они ходят в поношенной одежде. А в результате остаются в убытке точно так же, как если бы они покупали то, в чем себе отказывают.

Что подводит нас к теме банка Эль Рея, еще одного повода для горьких жалоб.

Конечно же банк не дает никаких кредитов. Кому он будет их давать? Так что единственным доступным источником дохода являются проценты, но не которые выплачиваются вкладчику, а которые выплачивает он сам. При балансе от ста тысяч долларов и более ставка составляет шесть процентов, но при меньших суммах она резко повышается, достигая убийственных двадцати пяти процентов при сумме в пятьдесят тысяч и ниже. Короче говоря, это почти обязательно, чтобы клиент постоянно имел на своем счету сто тысяч или больше. Но он не сможет добиться этого при помощи программы урезания расходов и отказа от чего-либо. Когда сумма, ежемесячно снимаемая со счета, становится меньше произвольно устанавливаемого минимума — приблизительно та сумма, в которую ему обходится жизнь по преобладающему первому разряду, — с него взимаются определенные сборы за неактивный депозитный счет. И они, присовокупляемые к суммам, которые он снимает со счета, неизменно дают этот требуемый минимум.

Конечно, все примерно так, как и должно быть. Эль Рей должен следить за тем, чтобы в его хозяйстве всего было вдоволь, а сделать это он может только на постоянной патронажной основе. Такое правило действует почти на каждом первоклассном курорте. С каждого гостя взимают плату по установленному тарифу, а пользуется ли он тем, за что платит, или нет, — это его сугубо личное дело.

Еще одна аналогия: никого не заставляют держать свои деньги в банке Эль Рея. Но администрация курорта, и конкретно полиция, не будет нести никакой ответственности, если их украдут — что в высшей степени вероятно. Есть веские основания считать, что сама же полиция и ворует у тех, кто не является вкладчиками банка. Но доказать это нет никакой возможности, и уж точно ничего нельзя с этим поделать.

Так что жалобы не утихают. Эль Рей ведет себя нечестно. У него нельзя выиграть. (Вы будете спорить со мной о честности, сеньор? А с чего бы это вам рассчитывать на выигрыш?) Он любезно выслушивает все жалобы, но вы не получаете от него никакого удовлетворения. Он обращает против вас ваши собственные слова, отвечает вопросами на вопросы, опровергает вас при помощи язвительных и ироничных иносказаний. Скажите ему, что то-то и то-то плохо, и предложите хорошую замену, а он процитирует вам древнюю притчу о короле, у которого было два сына, которых звали Всякий и Никакой. "Кто-то поинтересовался их характерами, сеньор. Хорошие они мальчики или плохие и кто из них хорош, а кто плох. И что ответил король? «Всякий — никакой, а Никакой — всякий».

Люди ругают его. Они называют его дьяволом и обвиняют в том, что он возомнил себя богом. И Эль Рей кивает на оба обвинения. «А в чем разница, сеньор? В чем разница между наказанием и наградой, когда человек получает только то, о чем он просит?»

Большинство иммигрирующих в королевство приезжают парами, это женатые пары или просто пары. Поскольку путешествие изнурительно, его редко когда можно совершить без преданного помощника. Поначалу каждый будет распоряжаться своими собственными деньгами, аккуратно внося ровно половину от общих расходов. Но это неудобно, это приводит к спорам, и, сколько бы всего ни было у человека, он никогда не избавится от призрака нужды. Так что очень скоро как бы невзначай начинают обсуждаться преимущества совместного счета, и как бы невзначай достигается соглашение о том, что им следует открыть единый счет. И с той поры — ну, исход зависит от того, кто из двоих находчивее, хладнокровнее и кому требуется меньше сна.

А тот, кто выжил и, соответственно, имеет в своем распоряжении банковский счет, не долго будет оставаться в одиночестве. Он будет иметь стимул к тому, чтобы искать другого партнера, или тот отыщет его. А когда их союзу придет конец, как это и должно быть, то будет заключен еще один.

А процесс все идет и идет — неизбежный, непреложный.

Это просто, как дважды два.

Мы уже упоминали о полиции Эль Рея, о покровительстве, которое она оказывает населению. Но это слово можно трактовать широко. Если человеку оказывают покровительство, он не должен слишком докучать. Он должен помнить, что жизнь принадлежит миру живых. У него хватит благоразумия не переступать черту само собой разумеющихся обязательств, чтобы извести негодяя, которого, может быть, и не существует.

Стрельба — неслыханное дело в вотчине Эль Рея. Не бывает такого, чтобы кого-то застрелили, пырнули ножом, забили дубинкой, придушили — словом, умертвили при помощи обычных орудий убийства.

По сути дела, убийств нет. Официально — ни одного. Очень высокий уровень смертности обусловлен многочисленными случаями самоубийств и предрасположенностью иммигрантов к несчастным случаям со смертельным исходом.

Прекрасные плавательные бассейны многочисленных вилл редко используются. Лошади, за недостатком упражнений, в государственных конюшнях нагуливают жирок, а корабли гниют в доках. Никто не рыбачит, никто не охотится, никто не играет в гольф, теннис и дартс. Короче говоря, если не считать ежегодного большого бала Эль Рея, общественной жизни практически нет. Любой человек, который приближается к другому человеку, — подозреваемый или подозрителен.

* * *

Док просто не знал, куда себя деть. Однажды, через несколько месяцев после своего приезда сюда, он прогулялся пешком к холмам и там набрел на деревушку, угнездившуюся в живописной долине и спрятанную от города. Единственная улица была красиво вымощена камнями; здания недавно побелены. Он чувствовал запах жарящегося перченого мяса, приносимый бризом. Единственными людьми, попавшимися ему на глаза, были двое мужчин в конце улицы, которые подметали камни мостовой метлами с длинными ручками. Док узнал их: ему пару раз пришлось раскланиваться с ними в городе. Он приподнял руку в приветствии. Но, очевидно не заметив его, они закончили подметать и исчезли в здании.

— Да, сеньор? — Карабинер в синей униформе вышел из двери поблизости. — Могу я вам чем-то помочь?

— Ничем. — Док улыбнулся. — Мне вдруг показалось, что я узнал этих двоих людей.

— Дворников? Это ваши друзья?

— О нет. Вовсе нет. Вообще-то я с ними едва знаком.

— Понятно. Ну, они вновь прибывшие, эти двое. Теперь они будут жить здесь — если вас удивляет их отсутствие в тех местах, куда они часто наведывались.

Док огляделся по сторонам, отпустил замечание по поводу того, как приятно выглядит это место. Карабинер согласился, что, действительно, все содержится в большом порядке.

— Таковы требования. Каждый житель вносит посильный трудовой вклад.

— Ага. — Док кивнул. — Это кооператив, да? Трудовой вклад вместо денежного?

— Совершенно верно, сеньор.

— Гм... — Док снова обвел окрестности оценивающим взглядом. — Так вот, я хотел бы узнать. У нас с женой чудесная вилла в городе, но...

— Нет, сеньор. Вас сюда не пустят.

— Ну, насчет этого я не знаю, — начал Док, но офицер перебил его.

Он был уверен, что Дока не пустят. Когда он получит на это право, его известят.

— Вы можете в этом не сомневаться, сеньор. А пока вам, возможно, захочется пройтись — посмотреть, что представляет собой ваш будущий дом.

Док сказал, что ему хочется, и они отправились вдоль широкой, сверкающей улицы. Дым клубился над трубами домов, но никто не стоял в дверях и не выглядывал из их окон, и оттуда не доносилось почти никаких звуков. Очень сухой воздух казался необычно теплым, и Док остановился и вытер лицо.

— Где тут у вас бар? Я куплю чего-нибудь выпить.

— Его тут нет, сеньор. Тут вы не купите никакой выпивки.

— Ну, тогда кофе.

— И этого тоже не купите, сеньор. Никакого питья и никакой еды.

— Нет? — Док нахмурился. — Вы хотите сказать, что все привозится из города? Не думаю, чтобы мне это понравилось.

Офицер медленно покачал головой:

— Вам бы это не понравилось, сеньор. Но нет, я не это имел в виду. Из города не привозят ничего. Ничего, кроме самих людей. — Слова эти словно повисли в воздухе — задумчивое послание, начертанное поверх тишины. Карабинер, казалось, вглядывается в них, смотрит сквозь них в глаза Дока. И говорит мягко, будто отвечая на вопрос. — Да, сеньор, именно так обстоит дело. Несомненно, вы уже заметили отсутствие кладбища.

— Н-но... — Док провел по губам трясущейся рукой. — Н-но...

Этот запах, который стоял в воздухе. Запах перченого, жарящегося мяса. Перец можно достать где угодно, собрать, попросить, но мясо...

— Полное соответствие, а, сеньор? И ведь до чего простая трансформация. Человеку нужно только зажить буквально так, как он всегда жил фигурально.

Он красиво улыбнулся, а у Дока комок подступил к горлу; только так он удержался от того, чтобы не ударить этого человека.

— Соответствие? — пробурчал он. — Это... это мерзость, вот что это такое! Это гнусно, чудовищно, бесчеловечно...

— Бесчеловечно? Но при чем тут это, сеньор?

— Не нужно язвить на мой счет! Я управлялся и не с такими, как вы, без всякого...

— Я в этом уверен. И поэтому вы здесь, да? Но подождите... — Он показал рукой. — Вот, по-моему, человек, который вас знает.

Человек этот только что вышел из одного из домов. Он было намного выше шести футов, наверное дюймов на пять или шесть. И его обычный вес, должно быть, составлял — наверняка составлял! — не менее двухсот пятидесяти фунтов. Но в своем нынешнем состоянии в нем едва ли было больше трети от этого веса.

Его глаза были огромными на его лишенном плоти лице скелета. Его шея была не толще, чем запястье Дока. Казалось невероятным, что он все еще жив; но, конечно, в королевстве Эль Рея очень здоровый климат и многие люди доживают до ста лет и более.

Он, пошатываясь, побрел к Доку, беззвучно шевеля губами, настолько он ослабел. Своим беспомощным молчанием, преувеличенной медлительностью движений он напоминал человека, находящегося во власти какого-то мучительного кошмара.

— Пэт, — проговорил Док мучительным шепотом. — Пэт Ганглони. — Он невольно отшатнулся от призрака; а потом, собравшись с духом, заставил себя шагнуть вперед и заключил Ганглони в объятия. — Все в порядке, Пэт. Не бери в голову, мальчик. Теперь у тебя все будет нормально. — Он похлопал скелет по плечам, и Ганглони тихо заплакал.

Карабинер наблюдал за ними с непривычным для него сочувствием во взгляде.

— Прискорбный случай, — пробормотал он. — Да, уж очень прискорбный. Он не в состоянии уйти сам. Он пробыл здесь уже гораздо дольше, чем многие.

— Это к делу не относится! — Док зло повернулся к нему. — Вы можете раздобыть мне машину — такси? Что-нибудь, на чем можно увезти его отсюда?

— Ну-у да. На это уйдет немного времени, но я могу это сделать.

— Ну так сделайте это! Давайте!

— Прошу прощения, сеньор! — Карабинер не двинулся с места. — Вы сказали, что хотели бы увезти его отсюда. Отсюда — куда?

— Куда? Да к себе домой, естественно! Куда-нибудь, где я смогу о нем позаботиться. Снова поставить его на ноги.

— А потом, сеньор?

— Потом?

— Вы и дальше будете его содержать?

— Ну, гм... — Док немного помедлил. — Ну да, конечно. Наверное, так. Я хочу сказать... гм...

— От вас этого потребуют, сеньор. До тех пор, пока вы будете в состоянии обеспечивать себя самого. В противном случае это было бы лишено смысла. Настолько жестоко, бесчеловечно, как вы только что сказали.

Ганглони стала бить неудержимая дрожь. Он не мог говорить, но он все слышал; подобно человеку, находящемуся во власти кошмара, он знал, что происходит. Док сделал слабую попытку высвободиться, и руки скелета обхватили его крепче.

— Он — хороший друг, да? Вы многим ему обязаны? — Карабинер был само сочувствие. — Я могу это понять. В этом человеке, я бы сказал, есть внутреннее изящество. Он — человек убеждений, принципов, возможно искаженных и перевернутых, но...

Док резко освободился из объятий Ганглони, попятился по булыжной мостовой, морщась и виновато бормоча:

— Я... я вернусь позже. Я... вы понимаете? Кое-что улажу вначале. П-поговорю со своей женой. Уверен, что она не станет возражать, н-но... но вы знаете. Я имею в виду — знаете, что это за народ — женщины. Я — я... Пэт! Не смотри на меня так! Не... — Он повернулся и пустился бежать.

А голос карабинера преследовал его, доносимый внезапно похолодевшим бризом:

— Хаста ла виста, сеньор. До встречи.

* * *

Вы говорите себе, что это скверный сон. Вы говорите себе, что вы умерли — вы, а не другие — и проснулись в аду. Но вы все прекрасно понимаете. Вы все прекрасно понимаете. У снов, бывает конец, а этот не заканчивается. К тому же, когда люди умирают, они мертвые — кому, как не вам, об этом знать?

Эль Рей делает лишь то, что должен. Его заповедник для преступников значительно усовершенствован по сравнению с многими другими. Он не убивает вас за вашу добычу. Он дает вам за ваши деньги нечто равноценное. Он держит первоклассное заведение, и он был бы не в состоянии этого делать, если бы вам позволили скаредничать. Он также не может позволить вам засиживаться, когда ваши деньги закончились. Если он позволит, то не останется места для вновь прибывающих; и, когда вам позволят скапливаться, вы и вам подобные вскоре захватите бразды правления в свои руки. Вы окажетесь на его месте, а он — на вашем, на мощенной булыжником улице с сияющими выбеленными зданиями. И он это знает. Он и его подданные из коренных жителей знают это. Этим объясняется их склонность к иронии, символизму; к тому, чтобы постоянно держать перед вами зеркало, так чтобы вы видели себя таким, какой вы есть и каким они вас видят.

Нет, это невозможно — обмануть самого себя. Королевство — там, невзирая на карты и бюрократизм. Оно там, называйте его как хотите. Если принять во внимание все это, вероятно, это лучшее место такого рода. А его худшие черты, такие, каковы они есть, берут начало не в Эль Рее, а в его гостях.

Он не обманет вас. Он не убьет вас. Он не может и не будет содержать вас, но он не положит конец вашей жизни, как бы долго вы ни прожили. А в этом странно целительном климате вы, кажется, проживете целую вечность.

В вотчине Эль Рея бывает только одна ночь в году — ночь ежегодного большого бала — когда не происходит никаких «самоубийств» или «несчастных случаев» со смертельным исходом. Всех вежливо, но тщательно обыскивают, прежде чем они войдут в «Паласио-дель-Рей», где проводится празднество. Всех ставят в Известность, что любое несчастье, произошедшее с гостем, будет воспринято с величайшим неудовольствием. Прошло уже много лет с тех пор, как имел место такой несчастный случай, а жертва упала с четвертого этажа действительно случайно. На всех присутствующих наложили большой штраф, а предполагаемый виновник инцидента — муж женщины — поплатился за это полной конфискацией своего банковского счета. Так что в настоящее время никто не только не делает никаких неуместных движений, но все выказывают величайшую заботу относительно благополучия всех. Стоит вам чуточку повысить голос, и на вас тут же устремятся сотни тревожных взглядов. Стоит резко потянуться за носовым платком или сигаретой, и десятки людей устремятся к вам.

Очень заметный в белой бабочке и фраке, Док Маккой стоял на отграничивающей большой бальный зал аллее для прогулок, лучезарно улыбаясь толпе кружащихся в танце людей, то кланяясь одной паре, то улыбаясь другой, то любезно склоняя перед кем-то голову. Выхоленный, с висками, тронутыми сединой, он был воплощением непринужденности воспитанного джентльмена, изысканности и обаяния. Но редко когда он чувствовал себя менее непринужденно или более несчастно.

Вина за физический дискомфорт — за его онемевшие ноги и ломоту в спине — в основном лежала на женах двоих верховных судей Эль Рея. Рост обеих дам не превышал пяти футов, однако их общий вес составлял куда больше четверти тонны, и они были ближе к неистощимости, чем кто-либо другой когда-либо встречавшийся Доку. Он танцевал по очереди то с одной, то с другой, бормоча галантные извинения, когда они хихикали и шептали комплименты, в то время как его спина кричала от постоянных сгибаний. О, он умаслил дам; и хорошо, потому что они прослыли настоящими чудовищами в частной жизни и фактически хозяйками своих мужей-подкаблучников. Потом, когда Док молча поздравлял себя, он увидел Кэрол, танцевавшую в объятиях шефа полиции. И понял, что его мучительные усилия пропали даром. Шеф полиции против верховных судей; если у кого-то и есть преимущество, то оно на стороне судей. Она, вероятно, может поплатиться за это, если он попадет в число местных самоубийц или станет жертвой несчастного случая. Но ему это в любом случае не пойдет на пользу.

Прошел уже час с тех пор, как он последний раз видел ее и шефа полиции, и его тревога усиливалась. Ему придется очень быстро соображать, или этот большой бал может стать последним, на котором он присутствовал.

Он в последний раз оглядел бальный зал. Потом, повернувшись, вероятно, не заметил, как женская рука помахала ему из толпы; он медленно прошел по отграниченной пальмами аллее. И по какой-то причине мысленно вернулся к тому дню из далекого прошлого в Канзасе — к лужайке для пикников, куда они с Кэрол отправились, сойдя с поезда.

«...нужно по-настоящему познакомиться заново. Я думаю, нам это предстоит!»

Док криво улыбнулся самому себе. Познакомиться? О нет, у них не было в этом необходимости. Что на самом деле не давало им покоя, так это то, что они слишком хорошо друг друга знают. Они жили беря от жизни то, что хотели. Избавляясь от любого, кто вставал у них на пути и переставал быть для них полезными. Это была их устоявшаяся модель поведения — это были они. И даже в случае открытого столкновения они выказали бы не более милосердия друг к другу, чем выказывали другим, столь многочисленным людям...

Погруженный в мысли, Док неторопливо шел по аллее, бросая рассеянные взгляды на дверные проемы бесчисленных залов, гостиных и баров. Из одного толстый Айк Мосс поприветствовал его приглушенным возгласом; указал жестом, с набитым ртом, на длинный, уставленный яствами стол. Но Док, улыбаясь, покачал головой и прошел мимо. Айк Мосс, подумал он с отвращением. До чего же человек может быть вульгарным, начисто лишенным чувства приличия! Не далее как на прошлой неделе его жена утонула в ванной, и вот он здесь, одетый с иголочки, и жрет все, что попадается ему на глаза.

Наверное, устроил набег на холодильник после того, как ее прикончил, подумал Док. И он беззвучно похихикал над представшей перед ним картиной.

Он дошел до маленькой бильярдной и хотел было пройти мимо нее. Потом резко остановился, распрямил плечи и прошел в дверь.

Доктор Макс Вондершейд стоял у единственного стола для игры. Его карликовое горбатое тело было облачено в черную, порыжевшую от времени материю, фалды плохо сидевшего фрака едва не волочились по полу. А его седая львиная голова возвышалась над столом всего на несколько дюймов. И все-таки в его облике были строгая красота и достоинство; и он посылал бильярдные шары, сталкивающиеся на зеленом сукне, с почти волшебной точностью!

Он отправил в лузу последние два сложным ударом от двух бортов. Док негромко зааплодировал, и Вондершейд поставил кий на пол тупым концом вниз и оперся о него, глядя на Дока:

— Да, герр Маккой? Чем могу служить?

Он говорил почти без акцента; Док заметил, что так было почти всегда, за исключением тех случаев, когда он находился рядом с Эль Реем. Он и Эль Рей были, по-видимому, в очень хороших отношениях, последний делал невероятные послабления доктору в том, что касалось аренды и других расходов. И все-таки Вондершейд должен иметь какой-то источник дохода, а практика у него здесь наверняка была небольшая.

— Итак? — В глазах горбуна появился какой-то особенный блеск. — Возможно, вы не в силах принять решение?

— Прошу прощения, — поспешно сказал Док. — Я был настолько поглощен созерцанием вашей игры, что... Но... да, думаю, вы могли бы мне помочь. Я... гм... по правде говоря, я очень беспокоюсь за свою жену. Я думаю, что с ней не все так благополучно.

— Понимаю. И что?

— Ну... — Док понизил голос. — Это все очень конфиденциально, доктор. Я хотел бы обсудить все строго с глазу на глаз.

Вондершейд повернулся и осмотрел комнату, его взгляд лишь на какой-то момент задержался в уголке, прикрытом пальмами. Вскинув брови, он снова повернулся к Доку.

— Похоже, что место достаточно укромное, — сказал он. — Да, как раз то, что нужно. Итак, что там насчет вашей жены и почему вы пришли с этим делом ко мне?

Док принялся осторожно объяснять. Он далеко еще не закончил, когда Вондершейд перебил его нетерпеливым жестом:

— С вашего позволения, герр Маккой! Так много разговоров из-за такого заурядного дела! Вы хотите, чтобы я осмотрел вашу жену, да? Предложить ей это, не упоминая о том, что это ваша инициатива? А потом вы хотите, чтобы я сказал ей, что ей нужна операция. Чтобы я убедил ее в этом. А во время операции я должен...

— Совсем необязательно проговаривать это открытым текстом, — быстро возразил Док. — В конце концов, очень много людей умирает во время хирургических операций. Так вот, не будете ли вы так любезны сообщить мне размеры вашего гонорара...

— Если бы я это сделал, это бы ничего не стоило. Убрать из общества вас или вашу жену было бы и удовольствием и привилегией. К сожалению, я не могу этого сделать. Меня зовут Вондершейд, а не Каценджеммер. Я — доктор, а не убийца.

— Одну секундочку. — Док нахмурился. — Боюсь, вы меня не так поняли, доктор. Ведь вы, конечно, не подумали, что я...

— С вашего позволения! — Вондершейд перебил его, стукнув кием. — Не спрашивайте меня, что я думаю о вас или вашей жене, о том, что вы сделали с вашими превосходными телами, с вашими интеллектами, вашими безграничными возможностями. Если бы только я обладал половиной всего этого или бедный Руди Торренто...

— Так вот оно в чем дело! — сказал Док зло и язвительно. — Вы с Руди были друзьями, так что, естественно... — Он осекся.

Вондершейд сделал шаг назад, встал и, схватившись за кий обеими руками, взмахнул им со зловещим видом. И Док обнаружил, что ему больше нечего сказать.

— Вы закончили, Маккой? — Доктор яростно усмехнулся. — Тогда закончу и я. Руди был моим другом, да. Он был сумасшедшим; с ним жестоко обращались почти с рождения; из него сделали то, чем он был, и он никак не мог стать чем-то другим. У него никогда не было друзей, и я стал ему другом. Я не смотрел на него как на преступника. Не в большей степени я считал таковым лишь себя, потому что нарушал законы. Итак!.. Итак, это все, герр Маккой, не считая двух вещей. Ваша жена всего каких-то несколько минут назад подошла ко мне с тем же предложением, что и вы. Более того, она до сих пор должна находиться там. — Он показал на купу высаженных в горшки пальм. — Так что на тот случай, если вы захотите поплакаться друг другу...

Он зло засмеялся, бросил свой бильярдный кий на стол и вышел.

Док закусил губу. Он какой-то момент оставался на месте, а потом с каким-то унылым безразличием обогнул стол и прошелся вдоль пальм.

Перед Кэрол был разложен портативный бар. Он молча сел возле нее, а она молча налила ему выпивку; ее взгляд был теплым и сочувственным.

— Он так грубо с тобой обошелся, Док. Мне жаль.

— Да ладно. — Док вздохнул. — Надеюсь, с тобой он не вел себя так же гнусно, дорогая.

— Мне нет дела до себя. Меня отчитывали знатоки своего дела. Но такой человек, как ты, человек, которого все всегда любили...

Она погладила его по руке, утешая, и Док повернулся к ней с задумчивым удивлением.

— Ты знаешь, — сказал он, — я верю, что ты на самом деле меня любишь.

— Люблю тебя? — Она нахмурилась. — Еще бы! Конечно люблю. А ты меня разве не любишь?

— Да. — Док неторопливо кивнул. — Да, Кэрол, как ни странно, я очень сильно тебя люблю. Всегда любил, и всегда буду любить, и никогда не смог бы полюбить кого-то еще.

— И я бы не смогла. Я... О, Док, Док!

— И это ничего не меняет, ведь так, Кэрол? Или меняет?

— Меняет? — Она утерла глаза носовым платком. — С-ска-жи мне, что да, Док, и я скажу тебе, что да. И что это, черт возьми, изменит?

Док неопределенно кивнул. Он снова наполнил их стаканы. В большой башне дворца огромные часы начали отбивать двенадцать часов. А в бальном зале оркестр заиграл мелодию «Дом, милый дом».

— Ну что же, — сказала Кэрол. — Сдается мне, что дело движется к концу, Док.

— Да, — согласился Док. — Движется к концу, Кэрол.

— Ты! — сказала она, и ее голос внезапно стал злым, напуганным, измученным. — Я пью за тебя, Док, милый!

— О, как это мило с твоей стороны! — Док дотронулся своим стаканом до ее стакана. — Будь что будет!

— За тебя! За тебя и наш успешный побег!

— И за тебя, дорогая, — сказал Док. — И еще за одну такую победу.