/ / Language: Русский / Genre:child_tale, / Series: Квартет Дейлмарка

Дорога Ветров

Диана Джонс

Жизнь в Южном Дейлмарке — совсем не та, что в Северном. Говорят, в северных землях людям не приходится платить непомерные подати. Говорят, там можно не бояться, что сосед донесет на тебя и в твой дом явятся солдаты. Еще мальчиком Митт задумал убить жестокого графа и отомстить за отца. Но дорога ветров увела его далеко на север...

Диана Уинн Джонс

Дорога ветров

Моей матери

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Вольные холандцы

1

И как могло случиться, что Митт принес на Морской фестиваль бомбу? Потом он и сам не мог это объяснить толком. О чем он только думал?

Тем более что тогда был его день рождения. Ведь Митт родился как раз в день Морского фестиваля, и его назвали Алхаммиттом не только в честь отца, но и в честь Старины Аммета, главного персонажа любимого празднества холандцев.

Наверное, первым, что Митт услышал, с воплем появившись на свет, был смех его родителей, которых страшно развеселило такое совпадение.

— Ну, он не торопился, — сказал отец Митта, — и день выбрал подходящий. И кто он получается? Соломенный человек, рожденный, чтобы его утопили?

Мильда, мать Митта, весело расхохоталась. Морской фестиваль вообще очень забавное празднество. Каждую осень в этот день Хадд, граф Холанда, наряжается в нелепый костюм, берет чучело в рост человека, сплетенное из пшеничных снопов, и во главе процессии шествует в гавань. Чучело зовут Стариной Амметом или Беднягой Амметом. По пятам за Хаддом идет один из его сыновей — он несет Либби Бражку, жену Бедняги Аммета, сделанную из одних только плодов. А за графом и его сыном валит пестрая, развеселая, шумная толпа. Когда шествие добирается до гавани, на берегу произносится несколько ритуальных фраз, а потом чучела бросают в море.

Никто не знал, почему так повелось. Для большинства холандцев эта церемония была лишь предлогом, чтобы после всю ночь веселиться, чревоугодничать и пьянствовать. С другой стороны, если бы Морской фестиваль по каким-то причинам не состоялся, все сочли бы это дурной приметой.

Поэтому Мильда, хоть и смеялась так сильно, что даже ямочки у нее на щеках спрятались в морщинки, наклонилась над новорожденным и сказала:

— А я думаю, что это к счастью — родиться в такой день. Наш сын вырастет настоящей вольной птахой, как ты, вот увидишь! И поэтому я называю его в твою честь.

— Значит, быть ему песчинкой на пляже, — отозвался отец Митта. — Как мне. Выйди в город и крикни на улице: «Алхаммитт!», так откликнется половина Холанда.

И оба рассмеялись при мысли о том, какое распространенное имя дают младенцу.

В детстве Митт часто слышал родительский смех. Это было счастливое время. Им удалось взять в аренду ферму на графской земле, носившей название Новый Флейт, всего в десяти милях от Холанда. Эту землю отвоевал у приморских топей дед графа Хадда, и на ней росли сочная изумрудная трава, крупные овощи, а на узких полосках земли меж дренажных канав колосились зерновые.

Земля на ферме «Дальняя плотина» была такая плодородная, а холандский рынок так близко, что семья Митта жила безбедно. Хотя графа Хадда называли самым жестоким человеком Дейлмарка и других фермеров Флейта частенько выселяли за неуплату ренты, у родителей Митта денег на жизнь как раз хватало. Они смеялись. Митт рос, беззаботно бегая по дорожкам между посадками и канавами. Никому и в голову не приходило, что малыш может утонуть. Когда ему было два года, он как-то раз упал в канаву и научился плавать. Родители были заняты, помочь было некому, пришлось справляться самому. Митт добрался до берега и выкарабкался наверх, а пока бежал дальше, свежий ветер высушил его одежду.

Шум этого ветра был такой же неотъемлемой частью его воспоминаний, как родительский смех. Если не считать холма, на котором стоял город Холанд, Флейт весь плоский, как стол. Ветер с моря продувает его насквозь.

Иногда он налетает ураганом, прижимая траву к земле, рассекая отраженное в канавах небо на серые галочки и сгибая деревья, так что их листья показывали серебристую изнанку. Но обычно он просто дует, непрерывно и упорно, так что вода в канавах все время морщится, а листья тополей и ольхи тихо звенят. Если пшеница уже поспела, то она сухо шуршит на ветру, словно солома в тюфяке.

Непрестанный ветер вздыхает в траве, гудит в печной трубе и без остановки вращает полотняные крылья больших ветряных мельниц, которые поскрипывают и потрескивают, выкачивая воду из канав и перемалывая зерно. Митта эти мельницы ужасно смешили: их руки так забавно пытались схватиться за небо!

А однажды, вскоре после того, как Митт научился плавать, ветер внезапно прекратился. Такое порой случается в самом начале лета, но Митт тогда впервые в жизни увидел безветренный Флейт.

Крылья ветряных мельниц скрипнули и остановились. Ветви деревьев замерли. В канавах отразились синее небо и перевернутые деревья. Вокруг стало тихо и неожиданно тепло. И откуда-то потянуло необычным запахом. Митт не мог понять, что происходит. Стоя на берегу канавы у самого дома, он настороженно прислушивался к тишине и принюхивался к запаху. Пахло коровьим навозом, торфом и мятой травой, а еще — дымом из трубы. А если постараться, можно было разобрать запах растущей зелени: борщевика, лютиков, чуть-чуть ромашки... И самый сильный — сладкий запах набухающих почек ивы. А за всем этим то появлялся, то исчезал едва заметный, будоражащий душу привкус далекого моря.

Митт был слишком мал, чтобы понять, что это просто стих ветер и в воздухе разлились непривычные запахи. Он представил себе это как место. Ему показалось, что он на миг увидел какой-то невыразимо прекрасный край, теплый и безмятежный, — и он захотел туда попасть. Да, это была такая страна. Она была недалеко, рукой подать, и принадлежала одному только Митту. Он немедленно отправился ее искать, пока не забыл дороги.

Он рысцой добежал до канавы, перешел ее по мостику и потрусил дальше, на север. Знакомые ему места, конечно, не могли быть его страной, он нетерпеливо миновал их и побежал дальше. Так он бежал, пока у него не заболели ноги. Но и тогда он все еще находился в Новом Флейте, плодородном и зеленом, с его канавами, тополями и ветряными мельницами. Митт знал, что его страна не похожа на Флейт, так что ему пришлось брести дальше. И еще через милю-другую он попал в Старый Флейт. Здесь все действительно было другое. Деревьев вокруг не было, одна лишь ширь до самого горизонта. Земля поросла розоватыми болотными растениями. Кое-где виднелись длинные полосы камыша и зеленой ряски — там раньше были канавы и фермы, но теперь все заросло и одичало. Митт не заметил никакой живности, кроме комарья и болотных птиц с жалобными голосами. Дороги, которые пересекали розовые пустоши по насыпям, напоминали вздувшиеся вены на старческой руке. А больше не было ничего, и только на самом горизонте виднелись холмы, которые Митт принял за гряду облаков: там Холанд соединялся с Уэйволдом.

Митт упал духом — чуть-чуть, самую малость. Перед ним была совсем не та страна, которая ему привиделась. Картинка в его голове немного поблекла, и он уже не был твердо уверен, что идет правильной дорогой. Тем не менее он отважно двинулся в сторону безрадостного ландшафта. Ему казалось, что он зашел слишком далеко, чтобы возвращаться. Спустя какое-то время Митт заметил в болоте движение. Он запомнил место и побрел туда. Это было крайне опасно. В Старом Флейте водились змеи. А если бы Митт попал в один из затянутых ряской бочагов, его могло затянуть в трясину. К счастью, он об этом не знал. А еще ему повезло в том, что замеченные им движущиеся фигуры оказались отрядом графских солдат, которые прочесывали Флейт в поисках беглого мятежника.

Митт еще издали понял, что это солдаты. Он встал на поросшую упругой травой кочку посреди чмокающей и чавкающей трясины и стал думать, стоит ли к ним подходить. Когда жители Нового Флейта говорили о солдатах, то получалось, будто солдаты — это те, кого следует опасаться.

Рядом Митт увидел насыпь. Он подумал, не взобраться ли на нее, чтобы убраться с дороги солдат. Но пока он размышлял, с другой стороны на насыпь с трудом взобралась покрытая грязью лошадь. Ее наездник, молодой офицер, натянул поводья и изумленно уставился на очень маленького мальчика, в одиночестве стоящего на кочке посреди болот.

— Что ты тут делаешь, а? — окликнул всадник Митта.

Митт обрадовался тому, что у него появилась компания.

— Ищу дом,— охотно ответил он офицеру. — И я пришел издалека, вот!

— Ясно, — отозвался офицер. — И где твой дом?

— Там. — Митт неопределенно махнул рукой на север.

Он был занят разглядыванием своего нового знакомца. Золото на офицерском мундире потрясло его воображение. И лицо офицера тоже: нос у него выдавался вперед гораздо более резко, чем все знакомые Митту носы, а линия рта показалась мальчику какой-то очень правильной. В общем, Митт почувствовал, что этот человек достоин узнать о прекрасной стране.

— Там все тихо и вода, — объяснил он. — И это — мое место, куда я иду. Только я еще не смог его найти.

Офицер нахмурился. Его собственную маленькую дочь накануне поймали по дороге во Флейт. Она заявила, что там, на горе, у нее есть собственный дом и ей нужно его найти. Похоже, и здесь та же история, подумал он.

— Да, но где ты живешь? — спросил он.

— На «Дальней плотине»,—нетерпеливо ответил Митт. Со стороны офицера нехорошо было спрашивать о таком. — Конечно. Оттуда я и иду. К себе домой.

— Понимаю,— сказал офицер и помахал стоявшим в отдалении солдатам. — Эй! Сюда! Одного хватит!

На его крик кинулись сразу несколько солдат, которые с изумлением обнаружили не взрослого мятежника, а очень маленького мальчика.

— Он съежился от сырости, — предположил один из них.

— Мальчик живет на «Дальней плотине», — сказал офицер.— Пусть один из вас отведет его домой и скажет родителям, чтобы впредь лучше за ним смотрели.

— «Дальняя плотина» мне не дом! Я там просто живу! — запротестовал Митт.

Тем не менее его доставили обратно на «Дальнюю плотину»: он почти висел на руке огромного солдата в зеленом мундире графского войска. Поначалу Митт держался угрюмо: он был огорчен и немного обижен. И еще офицер его глубоко разочаровал. Митт поделился с ним тайной, а тот даже толком не выслушал. Однако солдат оказался человеком добродушным. У него самого были дети, к тому же поиски мятежника на безветренном Флейте, по жаре и сырости, — удовольствие сомнительное. Солдат был рад, что выдалась возможность ненадолго улизнуть от этой работы. Он держался с мальчиком по-дружески, и вскоре Митт повеселел и стал радостно болтать о том, как далеко прошел и что ему, наверное, тоже захочется стать солдатом, когда он вырастет, а еще морским капитаном и водить графские корабли.

Люди в Новом Флейте выходили на порог и смотрели, как Митт рысит мимо, цепляясь за большую теплую руку солдата. Взгляды на них бросали неласковые. Граф Хадд был человеком жестким и мстительным. И именно солдаты выполняли суровые приказы графа. А в последнее время командование солдатами взял на себя второй сын графа, Харчад, а он оказался еще более суровым, чем его отец, и гораздо более жестоким. Но поскольку по всему Дейлмарку граф в своем графстве имел больше власти, чем король в те времена, когда еще были короли, то Харчад и его солдаты делали все, что им заблагорассудится. Вот почему солдат ненавидели.

Митт ничего в этом не понимал, но видел их взгляды.

— Нечего так смотреть! — то и дело кричал он. — Это мой друг, вот!

Солдат чувствовал себя все более неловко.

— Полегче, сынок, — повторял он каждый раз, когда Митт это кричал.

А спустя какое-то время он, похоже, почувствовал, что должен оправдаться.

— Человеку надо как-то жить, — сказал он Митту. — Мне эта работа не нравится, но что еще остается парню с дальнего берега бухты? Вот накоплю деньжат и стану фермером, как твой папка.

— Так ты живешь на берегу? — спросил Митт, который больше ничего в его речи не понял.

Они дошли до «Дальней плотины». Родители Митта хватились его примерно полчаса назад и теперь были в панике. Отец для начала отвесил ему крепкий подзатыльник, а мать крепко-крепко обняла. Митт не понял причины такой встречи. К тому времени картина прекрасной страны уже стерлась из его памяти. Он и сам толком не знал, зачем ушел.

Солдат стоял рядом, напряженный и очень официальный.

— Мальчика нашли в Старом Флейте, — сказал он. — Сказал, что ищет свой дом, или что-то в этом духе...

— Ох, Митт! — радостно воскликнула Мильда. — Какая же ты вольная птаха!

И снова обняла сына.

— И еще, — добавил солдат, — Навис Хаддсон шлет вам поклон и просит, чтобы в будущем вы лучше присматривали за постреленком.

— Навис Хаддсон! — воскликнули хором родители Митта: отец — с удивлением и возмущением, а Мильда — потрясенно. Навис был третьим и самым младшим сыном графа Хадда.

— Очень мило со стороны Нависа Хаддсона, — саркастически бросил отец Митта. — Надо полагать, он прекрасно знает, как растить мальчиков?

— Право, не могу сказать, — ответил солдат и ушел, не желая вступать в спор с таким крепким и напористым мужчиной, как старший Алхаммитт.

— Ну, а по-моему, очень мило, что Навис вот так отправил домой нашего Митта! — сказала Мильда, когда солдат ушел.

Отец Митта сплюнул в канаву.

Тем не менее Мильде запала в душу доброта Нависа. Она рассказывала о ней всегда, когда рядом не было мужа, которого это раздражало. И большинство ее слушателей тоже были глубоко поражены. Как правило, граф Хадд и его родственники не были ни к кому добры. После того случая Мильда расспрашивала о Нависе и разузнала о нем все, что могла. Впрочем, узнать удалось не так уж много. Любимцами старого графа были его старший сын Харл и второй сын Харчад, о них было много пересудов. Но примерно в то время, когда Навис отправил Митта домой, он пользовался несколько большим расположением отца, чем обычно. Дело было в том, что года три тому назад граф выбрал Навису жену, как выбрал их и двум другим своим сыновьям. Мильда слышала, что Навис и его жена обожают друг друга и повсюду ходят вместе. А потом жена Нависа родила девочку. Вот почему граф был доволен сыном.

Граф ценил внучек. Ему не особенно нравились девочки, но внучки ему были нужны, потому что он был человеком крайне вздорным. Внучек можно выдавать замуж за графов и лордов, и тогда в спорах те будут поддерживать графа Холанда. Но до этого девочку родила только жена Харла. Так что когда у Нависа родилась дочка, Хадд был в восторге. Кроме того, Мильда слышала, что жена Нависа ждет второго ребенка и Хадд радостно предвкушает появление еще одной внучки.

Ребенок родился через месяц. Это оказался мальчик, а жена Нависа умерла родами. Говорили, что Навис так убит горем, что даже не потрудился дать сыну имя. Няньки были вынуждены просить, чтобы имя ему придумал граф Хадд, а Хадд был зол, что не получил внучки, и назвал мальчика Йиненом — это было имя лорда, который ему особенно не нравился. Впрочем, еще до конца года Хадд утешился: жены Харла и Харчада родили девочек. Что до Нависа, то он отказался от поста в армии графа и куда-то скрылся. Больше ни о нем, ни о его детях, Хильдриде и Йинене, люди не слышали.

Митт не забыл свою прекрасную страну навсегда. Когда снова выдался редкий безветренный день, он вспомнил о ней, хотя видение было довольно смутным. Но на этот раз Митт не кинулся на поиски чудесного края. Он понимал, что тогда его снова приведут домой солдаты. И это огорчало его. Порой он слышал зов своей прекрасной страны, который доносился из далекого далека. Митт мог услышать ее голос в тишине, в запахах или в шторме, который с ревом налетал с моря, и тогда думал о том удивительном месте, и ему казалось, что сердце его вот-вот разорвется. Но это продолжалось лишь миг, потом Митт отбрасывал тоску прочь и смеялся вместе с отцом и матерью.

Втроем они могли смеяться над чем угодно. Как-то вечером лил дождь, а они с Мильдой веселились вовсю. Митт тогда как раз учил буквы. Они давались ему с таким трудом, что он не мог не смеяться. Тут под порывом мокрого ветра распахнулась дверь, вещи полетели в дальний конец комнаты, а на пороге возник отец Митта. Хохоча и перекрикивая ветер, он сообщил, что корова отелилась. Едва он договорил, как дверь слетела с петель и упала на него. Они втроем хохотали так, что чуть животики не надорвали.

А самое смешное случилось тогда, когда тот теленок вырос в молодого и задиристого бычка. Митт и его родители были на пастбище — пытались укрепить стенку канавы, которая норовила обвалиться. Бык стоял и с любопытством наблюдал за ними. На пастбище ведь довольно скучновато... И тут явился сборщик арендной платы Хадда. Он перелез через ограду и, раздраженно ворча, надменно подошел к канаве.

— Мне пришлось тащиться сюда от самого дома! — начал он.— Почему вы не могли...

Бык озорно сверкнул красным глазом, опустил рога и бросился вперед. Никого из хозяев он бы в жизни не обидел, но чужак — это же совсем другое дело! Должно быть, в его бычьей голове родилась смутная догадка, что семья не очень рада видеть этого человека.

Как бы там ни было, а сборщик вместе со своим кошелем и прочим имуществом описал в воздухе красивую дугу и приземлился прямо в канаву, подняв тучу брызг. Он встал на ноги. Страшно выругался. Подковылял к берегу и попытался выкарабкаться. Но бык его уже ждал и просто столкнул обратно в канаву. Ничего смешнее Митт в жизни не видел. Сборщик никак не мог додуматься вылезти на другую сторону канавы, где быку было бы его не достать. Он упорно карабкался на пастбище, сжимая свой кошель. А бык всякий раз тыкал в него рогами — и мытарь летел в воду. Снова и снова сборщик поднимался на ноги, брел к берегу, плюхался обратно в канаву и, сидя в воде, кудахтал: «Неужели вы не можете справиться со своей скотиной?» А родители Митта ничего не могли сделать — они висели друг на дружке, обессилев от хохота. Наконец Митт, который покатывался со смеху не меньше них, зацепил пальцем кольцо в ноздрях у быка и дал несчастному мытарю выбраться на сушу. Но сборщик не испытывал к нему благодарности.

— Я тебе покажу, как смеяться, мальчишка! — прорычал он.

И показал. Когда он в следующий раз явился за платой, то потребовал двойную. А в ответ на протест отца Митта заявил:

— Я тут ни при чем. Графу Хадду нужны деньги.

Возможно, Хадд и правда поиздержался. Плату повысили по всему Флейту. По слухам, в городе были бунты, и графу требовались деньги, чтобы платить солдатам. Ведь чтобы справиться с бунтовщиками, нужна большая армия. Но только «Дальней плотине» пришлось платить аж вдвое больше прежнего. И с этим ничего было нельзя поделать. Теоретически можно было обратиться в суд и обвинить мытаря в вымогательстве. Но тот был человеком графа, а судьи всегда поддерживали слуг графа, а не простых людей (если, конечно, те не давали судье достаточно большую взятку). У родителей Митта денег на взятку не было. Даже на то, чтобы заплатить аренду, не хватило. Им пришлось продать быка.

В следующий квартал они продали мула. Потом — часть мебели. И к этому времени они оказались в порочном круге: чем больше всего с фермы они продавали, тем меньше у них оставалось, чтобы заработать денег на следующую арендную плату, и тем больше им приходилось продавать. Родители Митта перестали смеяться. В ту зиму отец неделями пропадал в Холанде, пытаясь заработать денег, а мать тем временем пыталась управляться на ферме одна. Митт как мог старался ей помогать. Им приходилось отчаянно трудно. Заботы оставили свой след на хорошеньком личике Мильды — на одной щеке, на том месте, где раньше была ямочка, появилась морщинка. Митт ненавидел эту морщинку. Лица отца, каким оно было в ту зиму, он не запомнил. В памяти остались только злой голос и квадратная спина отца, бредущего по насыпи к Холанду.

Похоже, работы для него в городе почти не находилось. Денег он приносил очень мало, хотя то, что он приносил, позволило им продержаться на «Дальней плотине» все следующее лето. Но Мильда в одиночку не могла справиться с хозяйством, она то и дело о чем-нибудь забывала. Митт помогал ей, как мог, однако они постоянно несли убытки.

И все же несколько раз Митту удавалось отдохнуть, полежать на берегу канавы, любуясь трепещущими на ветру листьями. В такие минуты он с тоской вспоминал о своей прекрасной стране, чем труднее становились времена, тем больше ему хотелось оказаться там, в чудесном краю. Митт мечтал отправиться на его поиски, но он был уже не маленький и понимал, что должен остаться и помогать маме.

Снова наступил день уплаты аренды, а денег не оказалось совсем. Напрасно Мильда умоляла сборщика подождать хоть пару дней. Назавтра он явился с приставом и тремя солдатами графа, и Митта с Мильдой выгнали из «Дальней плотины». Накануне своего восьмого дня рождения Митт помог матери сложить их скудные пожитки в тачку и отвезти их в Холанд, где их ждал отец.

2

Митт всегда страшно не любил вспоминать ту первую зиму в Холанде. Отец снимал комнату в большом доме на берегу. Митт и Мильда стали жить там же. Дом, наверное, построил какой-то богач. На облупившемся зеленоватом фасаде сохранялись остатки красивой росписи: гирлянды цветов, герои легенд, снопы пшеницы и груды фруктов. Но от старости краски так поблекли, что зачастую было не разобрать, что там нарисовано. Да и вообще, Митт редко видел дом снаружи. Внутри были большие комнаты, поделенные на множество тесных каморок. Там царили бедность, шум и жуткая грязь. От ведер, которые выставляли на черную лестницу, воняло. Во всех щелях кишели клопы. По ночам они вылезали и больно кусались. Из-за всего этого Митт почти не мог спать. Он лежал без сна и слушал перебранки родителей. Прежде между ними такого не было.

Митт не мог понять, из-за чего эти ссоры. Казалось, отец был совсем не рад, что они поселились с ним в Холанде. «Повисли на моей шее!» — вот как он об этом сказал.

Он хотел, чтобы они вернулись обратно на «Дальнюю плотину». Когда Мильда закричала в ответ, что платить за землю нечем, он обозвал ее лентяйкой.

— Почему я должна стирать руки до костей, чтобы ты мог тут бездельничать? — завопила на него Мильда.

Но после недели семейных свар она нашла работу в мастерской, где делали красивые вышитые занавески. С тех пор мать проводила там за шитьем целые дни, с утра до ночи.

После этого Митту стало еще труднее взять в толк, почему родители ссорятся. Мама все время твердила отцу: «Ты со своими вольными холандцами! Вольные холандцы, как же! Здесь вообще никакой воли нет!» Митт понятия не имел, что это значит.

Город не понравился Митту. Его раздражали шум и многолюдье. Его ежедневная обязанность заключалась в том, чтобы отнести ведро к берегу и вылить в воду гавани. Как сказала Мильда, единственное преимущество их жилья — не надо было далеко ходить, чтобы избавиться от помоев. Митту отвратителен был запах сального берега, где рыбья чешуя блестела на камнях, словно блестки на грязном платье. Тесная гавань его пугала. Там стояли высокие корабли со множеством мачт и развевающимися вымпелами, торговые корабли, корабли графского флота. Погрузка и выгрузка почти никогда не прекращались. По гавани сновали небольшие переполненные баркасы, гребные шлюпки, катера, прогулочные лодки и не меньше сотни рыбацких шаланд. Митт всегда радовался, когда рыбацкий флот уходил на ловлю, потому что тогда переполненная гавань казалась чуть более просторной.

Когда Митт с ведром возвращался домой, он оставался один, потому что Мильда уходила на работу. Заняться ему было нечем, если не считать того, что приходилось держаться подальше от других детей. Сверстников он не выносил. Это были городские дети, хитрые, шустрые и умелые. Они смеялись над ним за то, что он не разбирается в городских обычаях. Выставляли его дураком, а потом убегали, хохоча.

Обычно Митт прятался от них в темных закоулках и уголках дома или берега. Но однажды он почувствовал, что с него хватит, и вместо этого убежал вверх по склону, прочь от гавани, в более зажиточную часть города. Там, к его удивлению, улицы оказались чище, и чем выше он поднимался, тем шире и красивее они становились. Воздух на холме был почти по-настоящему свежим, в нем ощущались запахи моря и осенние ароматы Флейта. Еще больше Митту понравилось то, что почти все дома были расписаны, и притом яркими, сочными красками, не то что их бедняцкое жилище. Наконец-то он смог рассмотреть картинки на стенах. Он медленно брел, глазея на деревья и плоды, красные спирали и синие цветы, пока не оказался перед особенно красивым высоким домом. Его стены были расписаны не только самыми разными красками, но и золотом. На одной башенке какая-то чопорная дама в зеленом платье протягивала кисть ярко-фиолетового винограда чопорному мужчине на второй башенке, чьи волосы, похоже, были из чистого золота. Митта очаровали эти двое. Чем-то они напомнили ему резные фигуры на носу больших кораблей. И — может быть, из-за того, что воздух пах свежестью, — он снова стал мечтать о своем чудесном крае.

Митт стоял, восхищенно рассматривая дом и грезя, пока слуга торговца, которому принадлежал особняк, не вышел на улицу с палкой и не приказал ему убираться. Слуга обозвал его беспризорником и закричал, что ему нечего здесь делать. Митт испугался и кинулся наутек. На бегу он оглянулся назад, на вершину холма, и увидел графский дворец. Ни один другой дом в городе не мог сравниться с особняком Хадда, таким он был великолепным, белоснежным, огромным и так много было в картинах на его стенах золотой краски. Митту показалось, что дворец вот-вот раздавит его. Так, наверное, чувствует себя яблочное семечко под прессом, когда готовят сидр.

Это был последний раз, когда Митт думал о волшебной стране. Холанд полностью выдавил из него эти воспоминания, оставив его совершенно сбитым с толку.

Через неделю наступил день рождения Митта, а с ним в Холанд пришел Морской фестиваль. Никто не работал, так что повсюду народу толпилось еще больше, чем обычно. Митт смотрел на праздничную процессию, сидя на плечах добродушного мужчины по имени Канден — кажется, отцовского друга. По улице двигалась толпа: бурлящая, шумная, пестрая. Все оглушительно кричали и вопили, и на всех были ленты, плоды и цветы. Некоторые напялили нелепые шляпы. Многие несли на шестах изображения: головы коров и лошадей, на которых тоже были шляпы и ленты. Взрослые парни сновали вдоль и поперек процессии, крича и раскручивая деревянные трещотки. Вокруг было шумно, так шумно...

Время от времени мимо проходила группа людей, исполнявшая традиционную мелодию на традиционных инструментах. Это были трубы, называемые скринелями и звучавшие так же пронзительно, как их название. А еще там были треугольные штуки, на которых надо было играть смычком с конским волосом. Они назывались крадлы — и тоже звучали похоже на свое название. Группы музыкантов шли так далеко друг от друга, что только по чистой случайности могли играть ту же часть мелодии, что и остальные. А потом — бум! бум! бум! — пошли люди, колотившие в барабаны, и грохот заглушил даже скринели. И в центре всего этого Митт увидел соломенное чучело, все сплошь увитое лентами вишневого цвета, которое кто-то нес на шесте.

— Смотри, — сказал добродушный Канден, — вон Старина Аммет. Его несет граф Хадд.

— А что он с ним будет делать? — встревожено спросил Митт, который никогда не слышал, чтобы граф Хадд сделал с кем-нибудь что-то хорошее.

— Бросит в гавань, конечно. На счастье, — пояснил Канден.

Митт пришел в ужас. Похоже, граф Хадд совершенно бессердечный. Он представил себе, как Старину Аммета сбрасывают в воду гавани, словно ведро с помоями, которое каждый день выливал Митт. Аммет начнет намокать, набухать водой, тонуть — и его ленты испортятся.

— А разве он не выплывет? — напряженно спросил Митт.

— Такое бывает не слишком часто, — ответил Канден, не догадываясь о переживаниях мальчика. — Обычно он разваливается на кусочки и тонет в гавани или сразу за ней.

— Нет, неправда! — отчаянно вскрикнул Митт.

Рядом с Канденом стоял еще один друг отца Митта. Его звали Дидео, и все его лицо было испещрено массой тоненьких морщин. Дидео сказал:

— Он не всегда разваливается на кусочки, наш Старина Аммет. Если идет отлив, то его выносит в море целым. Так говорят. И тогда он уплывает на много миль в море. И бывает, что его вылавливают моряки. Люди верят, что тому кораблю или лодке, которая спасла Старину Аммета, будет сопутствовать удача.

Митт представил себе, как Старина Аммет плывет и плывет по морю, один-одинешенек, и ему стало совсем грустно. Он попытался перевести разговор на другое:

— А кто эти парни с трещотками? Канден посмотрел на процессию, где парни в красных и желтых штанах развлекались, раскручивая трещотки под носом у музыкантов.

— Парнишки из дворца. Вся процессия — это люди из дворца, — сказал он Митту и снова повернулся к Дидео. — Я ни разу не видел, чтобы Старина Аммет поплыл. Он тонет почти так же быстро, как Либби Бражка.

— А мне можно будет бегать с трещоткой? — в отчаянии прервал его Митт.

— Нет. Ты родился никем,— ответил Дидео. — Нет, он плавает, — сказал он Кандену. — Ты недавно в Холанде и не знаешь, но один раз его подобрали в добрых десяти милях от гавани. Это был старый «Семикратный», и я слышал, что все, кто был на том корабле, потом разбогатели. Но это единственный раз, когда такое случилось,— с сожалением добавил он. — Тогда мне было примерно сколько сейчас Митту.

Он посмотрел на Митта и, с удивлением заметив, что мальчик побледнел и плачет, ткнул Кандена в бок.

Канден снял Митта со своих плеч и заглянул ему в лицо.

— В чем дело? Хочешь собственного Аммета?

— Нет! — воскликнул Митт.

Тем не менее он оказался перед лотком, на котором были выставлены дюжины крошечных соломенных Амметов. С ними пошел еще один друг отца Митта, мужчина с суровым и непроницаемым лицом. Звали его Сириоль. Он молча стоял рядом, пока Канден и Дидео нависали над Миттом, изо всех сил стараясь его утешить. Может, Митт хочет вон того Аммета? Или как насчет вот этого, с синими лентами? А когда Митт наотрез отказался иметь дело со Стариной Амметом в лентах любого цвета, Канден и Дидео попытались купить ему восковую фигурку Либби Бражки. Но хотя восковые фрукты казались настоящими и очень аппетитными, Митт не захотел и Либби. Ее ведь бросали в море, точно так же, как Беднягу Аммета. Он расплакался и оттолкнул фигурку.

— Но они же приносят удачу! — сказал Канден, который никак не мог взять в толк, в чем дело.

Суроволицый Сириоль взял с другого конца лотка яблоко в тянучке и сунул его во влажный кулачок Митта.

— Держи, — сказал он. — Это тебе понравится, вот увидишь.

И оказался совершенно прав. Митт начисто забыл о своем огорчении, сражаясь с густой тянучкой в попытках прогрызть ее до яблока.

С этими отцовскими друзьями была связана какая-то тайна. Митт знал, что маме они не нравятся. Он слышал, как она ругала их каждую ночь, когда родители ссорились. Наступила зима, и с каждым днем мама все больше поносила отцовских приятелей, пока однажды — дело было накануне Нового года — Митт не услышал, как она говорит:

— Все, я сдаюсь. Если за тобой явятся солдаты, я не виновата!

После этих слов Мильды прошла примерно неделя, и зима была как раз на середине, когда глубокой ночью Митта что-то разбудило. На потолке мерцал красный свет. Он услышал треск и далекие крики и почувствовал запах дыма. Похоже, горел один из больших складов на берегу. Митт приподнялся на кровати, опираясь на локоть, и увидел пожар: огонь рвался в небо и отражался в темной воде гавани. Но проснулся Митт не поэтому. Его разбудило медленное шарканье за дверью. От этого звука у Митта мурашки по спине побежали. Он услышал, как Мильда пытается зажечь лампу и постанывает от спешки и досады, потому что фитиль никак не загорался. А потом лампа наконец зажглась, и Митт увидел, что отца с ними нет. Тени заметались по стенам — Мильда схватила лампу, бросилась к двери и распахнула ее.

За дверью оказался Канден. Он цеплялся за косяк, чтобы не упасть. Митт его плохо видел, потому что Мильда держала лампу совсем неправильно, но он понял, что Канден или ранен, или болен — или и то, и другое. У Митта было такое чувство, будто та часть Кандена, которую заслоняют Мильда и дверной косяк, стала какая-то не такая. И его не удивило, когда Мильда издала жуткий сдавленный крик.

— И-и-и! Что? Я так и знала, что ничего не выйдет!

— Люди Харчада, — сказал Канден презрительно. — Они нас ждали. Доносчики. Дидео, Сириоль и Хам. Они на нас донесли.

После этого Канден содрогнулся от отвращения — и соскользнул вдоль двери на пол. Мильда встала рядом с ним на колени, прижимая лампу к себе и причитая:

— О боги! Что же мне делать? Что мне делать? Почему никто не поможет?

После этого на всей лестнице начали тихо открываться и закрываться двери. Оттуда выходили матроны в ночных рубашках и старых пальто, с лампами и свечами. Начались тревожные перешептывания и утешения, а Мильда все стояла на коленях и стонала. Митт пришел в такой ужас, что не шевелился. Ему не хотелось смотреть на Кандена или на мать, и поэтому он лежал и смотрел в потолок. Суетящиеся дамы решили, что он спит, и спустя какое-то время он, наверное, и правда заснул. Утром Кандена не оказалось. Но ночью он был у двери, это точно. На полу осталось пятно. И отца Митта тоже до сих пор не было.

Митт знал, что и папа, и Канден мертвы. Никто ему этого не говорил, но Митт все равно знал. Не знал он лишь того, хочет ли, чтобы ему рассказали, как это случилось. Мильда некоторое время не ходила на работу. Целыми днями она неподвижно сидела у окна и молчала. Лицо у нее так осунулось от тревоги, что складка на том месте, где раньше была ямочка, стала похожа не на морщину, а на неровный шрам. Митту страшно не понравилось, что у мамы сделалось такое лицо. Он присел на корточки у ее ног и попросил сказать, что случилось.

— Ты слишком мал, чтобы понять, — ответила Мильда.

— Но я хочу знать! — возразил Митт. — Что случилось с папой?

Он задал этот вопрос не меньше сорока раз, пока не получил ответа.

— Погиб, — сказала Мильда.—По крайней мере, я надеюсь, что это так, потому что все говорят, что лучше умереть, чем оказаться в руках Харчада. И я никогда не прощу им того, что они с ним сделали. Никогда, никогда, никогда!

— А что сделали Сириоль, Дидео и Хам? — поторопился узнать Митт.

— Отстань от меня, раз знаешь так много! — раздраженно отозвалась Мильда.

Но Митт продолжал расспросы, и в конце концов Мильда рассказала ему все, что знала.

Похоже, когда отец Митта увидел, что в Холанде почти невозможно найти работу, он так озлобился на графа, что вступил в тайное общество мятежников. В Холанде было множество подобных кружков. Сын графа, Харчад, посылал своих солдат и шпионов выслеживать и ловить подпольщиков. Ни днем, ни ночью не прекращалась охота. Но стоило ему найти одно тайное общество и перевешать его членов, как на его месте возникало новое.

Мятежники, к которым примкнул отец Митта, звали себя вольными холандцами. В него входили в основном рыбаки, которым казалось, что простой люд Холанда имеет право на лучшую и более справедливую жизнь. Они замыслили поднять весь город против графа и, насколько Мильда знала, никогда не шли дальше разговоров. Но когда Мильду и Митта выгнали с фермы, отец Митта так рассердился, что попытался подвигнуть вольных холандцев хоть на какие-нибудь действия. Почему бы им не поджечь один из складов графа, сказал он: пусть граф убедится в том, что намерения у них серьезные!

Канден и другие молодые заговорщики встретили его план «на ура». Этак мы ударим графа по самому чувствительному месту — по кошельку, говорили они. Но те, кто постарше, а в особенности Сириоль, Дидео и Хам, были решительно против. Если поджечь склад, то люди Харчада начнут охоту на вольных холандцев, и как это поможет поднять город на мятеж и свергнуть графа, спрашивали они. Заговорщики разделились. Часть вольных холандцев, самые молодые, отправились с отцом Митта поджигать склад. Старшие остались дома. Но когда мятежники пришли к складу, там их ждали люди Харчада. Сверх этого Мильда знала только, что кому-то все же удалось поджечь склад и что никто домой не вернулся — не считая Кандена, который сказал, что Сириоль, Дидео и Хам на них донесли. А Канден тоже погиб. Митт подумал над маминым рассказом и спросил:

— Но почему Сириоль и остальные донесли? Морщинка тревоги на щеке Мильды стала еще глубже.

— Потому что они боялись, Митт. Как я сейчас.

— Боялись чего? — спросил он.

— Солдат Харчада, — ответила Мильда, дрожа. — Они могут прямо сейчас прийти и постучать в нашу дверь.

Митт задумался над тем, что ему было известно о солдатах. Они не такие уж страшные. Они приводят тебя домой, когда находят бродящим по Флейту.

— А сколько всего солдат? Больше, чем всех остальных людей в Холанде?

Несмотря на все свое горе, Мильда улыбнулась. Митт с облегчением увидел, что складка у нее на щеке на миг снова превратилась в ямочку.

— О нет. Граф не может себе позволить такого множества. А за нами он вряд ли пошлет больше шестерых.

— Тогда, если бы все люди в этом доме или все люди в Холанде были заодно, то они сумели бы помешать солдатам, правда? — спросил Митт.

Мильда невольно рассмеялась. Она не могла объяснить, почему все в Холанде живут в страхе перед солдатами и в еще большем страхе перед соглядатаями Харчада, поэтому она сказала:

— Ах, Митт, ты у меня настоящая вольная птаха! Не знаешь, что такое страх. Как несправедливо, что Хадд и вольные холандцы устроили нам такое, совсем несправедливо!

Митт понял, что ему удалось утешить мать. Он дважды прогнал с ее лица эту гадкую складку тревоги. А что еще лучше, он добился, чтобы Мильда утешала его, называя вольной птахой. Митт не был уверен, что понимает смысл этих слов (ему и в голову не приходило, что мать об этом тоже понятия не имеет), но ему показалось, что быть вольной птахой просто замечательно.

И, стараясь быть достойным такого прозвища, он решительно сказал:

— Ну так больше не тревожься. Я о тебе позабочусь.

Мильда со смехом обняла его.

— Молодчина, мой Митт!

3

Каким-то чудом за Мильдой и Миттом солдаты не пришли. Похоже, Дидео, Сириоль и Хам удовлетворились тем, что избавились от молодых лидеров вольных холандцев, и не потрудились включить в свой донос жен и родственников. Тем не менее Митту с мамой какое-то время приходилось трудно. Когда спустя примерно неделю Мильда отважилась вернуться обратно на работу, то оказалось, что ее место уже занято. Митт страшно рассердился.

— В этом городе так заведено, — объяснила ему Мильда. — Здесь есть сотни женщин, которые готовы стирать пальцы до крови. А богачам занавески нужны вовремя.

— Почему? — спросил Митт. — Разве бедняки не могут собраться и сказать богачам, куда им проваливать?

Именно подобные вопросы заставляли Мильду называть сына вольной птахой. Митт это знал и специально спрашивал о таких вещах. Было приятно чувствовать себя вольной птахой, которая не знает, что такое страх, пока Мильда ходила по разным мастерским. Сам Митт, голодный и несчастный, целыми днями крутился у черных дверей монетных лавок и рядом с доками, надеясь, что его пошлют куда-нибудь с поручением. Митту редко доставались поручения. Он был слишком мал, а в таких местах всегда болталась шайка более взрослых и быстрых городских мальчишек, которые отталкивали Митта и сами брались бежать с поручением. И, конечно, они к тому же смеялись над Миттом. Но Митт говорил себе, что он — вольная птаха, точно, и продолжал терпеливо Ждать. Это очень ему помогало.

Ночами Митту снились ужасные сны. Ему постоянно снилось, что Канден снова шаркает у их двери. А потом дверь распахивалась, и он видел Кандена, повисшего на косяке и медленно разваливающегося на части, как Бедняга Аммет в гавани. «Все погибли», — говорил Канден, а куски от него все отваливались, и Митт просыпался с криком. И тогда Митт лежал и строго говорил себе, что не знает страха. Глубокой ночью в это не всегда верилось. Но иногда на крик Митта просыпалась Мильда и рассказывала ему разные истории, пока он снова не засыпал.

Рассказы Мильды было интересно слушать. В них были волшебство, приключения и сражения, а события происходили в Северном Дейлмарке в те стародавние времена, когда еще были короли. Хотя упоминались в рассказах не только короли, но и графы, и простые люди тоже. Митт много размышлял о маминых историях. Он знал, что Холанд находится в Южном Дейлмарке, но этот Север, о котором рассказывала Мильда, казался настолько диковинным, что мальчик даже сомневался в том, существует ли он на самом деле.

— А на Севере и сейчас есть короли? — спросил он как-то раз, чтобы посмотреть, что скажет Мильда.

Но Мильда знала о Севере до обидного мало.

— Нет, больше королей нет,— ответила она. — Я слышала, что на Севере у них графы, как и у нас, только те графы — борцы за свободу, каким был твой отец.

Митт не мог понять, как граф мог быть таким. А Мильда этого объяснить не могла.

— Знаю одно: я бы хотела, чтобы у нас снова были короли, — сказала она Митту. — От графов никакого толка. Посмотри на Хадда: мы, простые люди, для него лишь ходячая арендная плата. Стоит любому из нас попасть к нему в немилость, и он бросает такого человека в тюрьму, а то и хуже.

— Но он не может . посадить в тюрьму всех! — возразил Митт. — Тогда некому будет ловить ему рыбу и шить ему одежду.

— Ох, ты — умница, Митт! — воскликнула Мильда.

Митт не мог сказать, когда или как это случилось, но во время этих ночных разговоров с Мильдой между ними было решено, что когда-нибудь он отомстит за своего отца и исправит все несправедливости, которые творятся в Холанде.

Мильда довольно скоро нашла работу в другой швейной мастерской, потому что была действительно очень хорошей вышивальщицей. Им удалось вовремя внести плату за комнату, так что хозяин их на улицу не выставил. Но еды все равно не хватало. Остаток своего недельного заработка Мильда потратила на пару туфель.

— Ничего, что я их купила? — спросила она. — Я их случайно увидела. Миленькие, правда?

Митт остался бы голодным, если бы Сириоль, суроволицый доносчик, не отправил к ним свою дочь, Лидду, с корзинкой рыбы. Лидда была добродушной двенадцатилетней толстушкой. Она показала Мильде, как готовить рыбу, и ей очень понравились красивые новые туфельки. Наверное, она рассказала о них отцу. Но по крайней мере, Митт и Мильда наелись, и даже на завтрак еще осталось. Мильда выставила рыбу на окно, чтобы не испортилась. Но ночью из стены наползли муравьи и все съели. Когда Митт открыл окно, чтобы достать завтрак, то нашел там только крошечные косточки. Он печально на них смотрел, когда Сириоль протопал по темной лестнице в своих деревянных башмаках и вошел к ним без приглашения.

— Смотрю, вы остались без завтрака, — сказал он. — Идемте-ка ко мне, там и поедим. И я думаю, Мильда, что пора мальца приставлять к делу. Пусть ходит со мной в море. Я как раз подумывал взять ученика.

— Ну...— сказала Мильда.

— Вольные холандцы о своих заботятся, — заявил Сириоль.

Митт совершенно потерял дар речи — он-то . знал правду про Сириоля.

Он мог только стоять и ждать, что мама откажется за него. Но, к его изумлению, Мильда благодарно улыбнулась Сириолю, несколько раз поблагодарила его и согласилась, чтобы Митт плавал с ним.

— Я не хочу завтракать,— только и смог сказать Митт.

— Приходи ко мне через полчаса, — сказал Сириоль и протопал к себе.

Митт набросился на Мильду.

— Он же доносчик! — горячо крикнул он. — Зачем ты согласилась?

Мильда пожала плечами, и складка у нее на щеке стала очень глубокой и горькой.

— Знаю. Но нам надо как-то жить. А кроме того, может, ты найдешь возможность сквитаться с ним, если будешь рядом.

Это Митта немного утешило. И когда у него появилась работа, они зажили намного лучше. Сириоль был очень щепетилен. Митт получал ученическую долю, так что, если улов был хорошим, он зарабатывал почти столько же, сколько Мильда. Это заставило его смириться со своей работой. Ему не нравилось рыбачить. Ему не нравился Сириоль. Он даже не знал, что ему не нравилось больше.

Ловля рыбы представляла собой сочетание скуки, трудностей и отчаянных авралов. Сириоль был суровым и резким и требовал, чтобы все делалось правильно. Митт очень скоро понял, что ошибаться в море нельзя. В первый день он забыл свернуть канат в бухту, как ему показал Хам. Сириоль взял завязанный в узел конец злополучного каната и вытянул им Митта по спине. Митт гневно повернулся к нему. — Работай, — сказал ему Сириоль. — Работай как надо. Или пеняй на себя. Когда-нибудь будешь мне благодарен.

Хотя Митт и был мал, он стоял вахты вместе с большим медлительным Хамом, подельщиком Сириоля. Он узнал, как штопать парус, чинить сети и потрошить рыбу. Сириоль и Хам научили его править шаландой — сначала днем, что было легко, а потом и ночью, когда находить дорогу приходится по звездам или, если небо затянуто тучами, по натяжению парусов, по силе и направлению ветра и водных течений. Они научили его чуять приближение бури, чтобы не попасть в шторм. Митт также узнал, что такое цыпки и каково бывает подолгу мерзнуть в мокрой одежде. Он ненавидел все это, но накрепко заучил все премудрости морского ремесла, так что оно стало его второй натурой. И поскольку ему было так мало лет, эти знания остались с ним на всю жизнь.

Единственное, что удивило Митта, — это то, что море его совершенно не испугало. Он-то думал, что будет страшно. Когда он впервые неуверенно поднялся на «Цветок Холанда», и шаланда закачалась под ним, и он понял, что не тонет в пучине, как Старина Аммет, только благодаря разбухшим от соленой воды доскам, ему пришлось очень строго напомнить себе, что он — вольная птаха, которой незнаком страх. Но потом «Цветок Холанда» вышел в море вместе с остальным рыбацким флотом, и Митт обо всем этом забыл. Плавание было просто работой, как шитье Мильды.

И было очень здорово быть при деле и зарабатывать деньги, когда множество мальчишек постарше слоняются в гавани без работы.

Иногда, в погожие дни, когда лодка Сириоля шла из гавани вместе с отливом, прогулочные лодки богачей тоже выходили в море из Западного затона. Западный затон был мелководной бухтой сразу за Холандом, но плата за стоянку там была такой высокой, что в нем могли держать лодки лишь очень богатые люди. Митту нравилось смотреть на эти кораблики. Но Сириоль и Хам, завидев их, презрительно сплевывали за борт.

— Игрушки богачей, — говорил Сириоль. — Чуть ли не выскакивают из воды — и это при таком-то слабеньком ветерке! Попади они в шквал, потонут через пять минут!

Уважением Сириоля пользовались лишь величественные торговые корабли. Стоило только «Благородному Аммету» или изящной «Красотке Либби», покачиваясь, выйти из Холанда, как лицо Сириоля светлело — и лицо Хама тоже.

— О! — говорил тогда Сириоль.— Вот это корабль!

И оглядывал свою пузатую и пропахшую рыбой шаланду так, словно разочаровался в ней.

После года рыбной ловли Митт уже не боялся городских мальчишек. Он почти не вырос — наверное, потому, что работа была такая тяжелая, но стал таким же крепким и сообразительным, как любой из его сверстников на берегу, а на язык был даже острее их. Он знал все ругательства, какие только существовали. Он всем умел ответить. Теперь и мальчишки, и девчонки относились к нему с уважением. По правде говоря, многим из них хотелось бы подружиться с Миттом. Но Митт их сторонился. Эти дети — или такие же, как эти, — портили ему жизнь, когда он только приехал в Холанд, и оказалось, что он этого не может забыть. Ему больше нравилось проводить время в компании взрослых. На берегу и в море он отпускал такие шуточки, что медлительный великан Хам покатывался со смеху, и даже Сириоль улыбался. Митту это нравилось. Так он чувствовал себя взрослым и независимым.

И хорошо, что Митт был таким независимым.

Мильда совершенно не понимала, что такое экономия. У нее вошло в привычку «случайно замечать» что-нибудь, когда она возвращалась домой с заработком. В одну неделю это оказывался огромный кекс в глазури, в другую — красивые сережки.

— Надо же сохранять самоуважение, — говорила она Митту, когда он начинал возражать. — Меня топчут ногами, и если я не смогу хоть чем-то поддержать свой дух, то просто пропаду, непременно пропаду.

Может, и так, но если сына не было дома, а то, что Мильда «случайно заметила», стоило больше ее заработка, то она не задумываясь брала и кровные деньги Митта. Ему пришлось прятать свой заработок, иначе они голодали бы. Его ужасно угнетала эта ответственность.

Как-то вечером он вернулся домой совершенно без сил и обнаружил, что Мильда купила Целый бочонок устриц. Это стало последней ... каплей. К тому же мать откупорила бочонок и оставила его на солнце под окном. Устрицы уже пахли как-то странно, и муравьи ползли вверх по стенкам бочонка, намереваясь обследовать его содержимое.

— Зачем тебе понадобилось их покупать! — закричал Митт.

Мильда страшно обиделась.

— Ох, Митт! Я же хотела побаловать тебя лакомством...

— Но их же тут тысячи! — заорал он.— Как нам съесть такую уйму? Если тебе хотелось устриц, то я бы достал тебе их. Даром, у Дидео! Честно, за тобой нужно смотреть как за ребенком! Ты и дальше будешь вытворять такое?

— Ты говоришь точь-в-точь как твой отец, — холодно заявила Мильда. — Если хочешь знать, эти устрицы были очень даже выгодной покупкой: всего две серебряных монеты. Так что тебе бы следовало радоваться.

— Две серебряных монеты! — Митт воздел свои обветренные руки к потолку. — Это не выгодная покупка. Это грабеж среди бела дня, вот что это!

Митт, Мильда и муравьи ели устрицы на ужин и на завтрак, а потом матери с сыном стало нехорошо, зато муравьи остались такими же бодрыми, как раньше. Хам помог Митту выбросить остаток бочонка в гавань.

— А она взяла и заплатила за это две серебряных монеты! — ворчал Митт.

— Не ругай ее слишком сильно. Она привыкла к лучшему, — сказал Хам. — Она — милая и добрая женщина, право.

Митт воззрился на него.

— Если бы меня уже не мутило, — воскликнул он, — то начало бы от этих твоих слов.

И он поплелся наверх, с отвращением бормоча себе под нос: «Милая и добрая женщина!»

Конечно, он понимал, что его мать по-прежнему молода и хороша собой, даже несмотря на гадкую складку на щеке, где должна была бы быть ямочка. И он знал, что она — не такая, как те другие женщины из их дома, которые вечно крутятся на берегу и подлизываются к матросам, когда корабль приходит в гавань. Но чтобы Хам сказал такое! Митт не замечал, что Хам без ума от Мильды. Но Хам был слишком неуклюж и робок, чтобы дать ей это понять. А Митту казалось, что все женщины рождаются дурами, а с возрастом становятся только глупее.

Альда, жена Сириоля, была хуже всех. Митт решил, что ему следовало бы радоваться, что его мать не тратит всех денег на аррис, как Альда. Та обычно была слишком пьяной, чтобы торговать рыбой, которую вылавливали Сириоль, Хам и Митт. Она сидела на бочке в углу палатки, а Лидда тупо стояла за горами рыбы, отдавая ее покупателям по слишком низкой цене. Это не давало Митту покоя.

Они в поте лица до полуночи вытаскивали сети под холодным дождем, а какая-нибудь домоправительница богатого торговца или щеголь из дворца только тыкали пальцем в гору ароматных снетков — и Лидда покорно снижала цену вдвое! Это было нечестно. Те, кому по карману было заплатить полную цену, всегда покупали по дешевке. Но так уж было заведено в Холанде.

Наконец Митту стала невыносима покорная бесхребетность Лидды. Если уж продавать рыбу дешево, то по крайней мере продавать достойным людям. Он оттер Лидду в сторону и попробовал продавать рыбу сам.

— Харл... харл... хорошая пикша! Годится даже для графа — а отдается за грош! — Когда люди стали останавливаться и изумленно таращиться на него, Митт схватил пикшу и начал ею размахивать. — Харл... хорошая рыба. Ну же, покупайте! Графская рыба вас не слопает — это вы ее съедите. А вот граф... то есть я хочу сказать краф... то есть краб. Кто хочет свежего графа на ужин?

Это было страшно весело — а рыба продавалась отлично.

После этого рыбу всегда продавал Митт. Лидда ее только взвешивала и заворачивала, а ее мать сидела на своем бочонке, смеялась словам Митта и дышала на покупателей перегаром. Митт очень уставал. Руки у него были все в цыпках и мелких порезах от рыбьей чешуи, зимой и летом, но дело того стоило — хотя бы потому, что он мог выкрикивать гадости про графа.

— Поосторожнее, Митт, — говорил Сириоль, когда слышал, как Митт зазывает покупателей.

Однако он не запрещал Митту торговать.

Ведь вокруг их палатки всегда толпились смеющиеся покупатели. Даже дворцовые лакеи хихикали, когда делали покупки.

А однажды, как только «Цветок Холанда» вышел из гавани и никто не мог их услышать, Сириоль спросил Митта, не хочет ли он вступить в общество «Вольных холандцев». Митт был потрясен.

— Мне надо подумать, — ответил он.

И следующим утром он не пошел продавать рыбу, чтобы успеть домой и спросить Мильду о том, что ему делать, пока она не ушла на работу.

— Я ведь не могу вступить, правда? — спросил он. — После того, что они сделали с папой?

Но Мильда кружилась по комнате, и юбки у нее надувались, серьги раскачивались, а ямочка на щеке так и играла.

— Вот твой шанс! — воскликнула она.— Разве ты не видишь, Митт? Вот твой шанс наконец с ними поквитаться.

— О да, — отозвался Митт. — Наверное. Так Митт стал вольным холандцем, и это оказалось ужасно весело. Поначалу ему просто нравилось быть посвященным в тайну — и иметь свою собственную тайну насчет мести за отца, о которой никто, кроме него, не знал.

Митт молча ухмылялся обеим своим тайнам, стоя за рулем «Цветка Холанда», и кружившие у него над головой звезды, казалось, искрились от смеха.

— А, заткнись, он нам пригодится, — сказал . Сириоль Хаму, когда Хам попробовал протестовать. — Кого заинтересует парнишка, который похож на всех остальных парнишек? Люди считают, что парнишки не в счет. Посмотри, что ему сходит с рук, когда он продает рыбу. Он в большей безопасности, чем мы.

Доставка сообщений для вольных холандцев стала для Митта настоящим блаженством. Он наслаждался, незаметно пробираясь по людным улицам. Как хорошо быть маленьким и неприметным и обманывать солдат и шпионов Харчада! Он тщательно запоминал послание и ускользал, продав всю рыбу. Он смешивался с толпой на улице, глазел на драку в переулке, болтался возле казарм, перебрасываясь шутками с солдатами, — и оставался вне подозрений. И больше всего он забавлялся, попадая в облаву, когда солдаты перекрывали оба конца улицы и допрашивали всех подряд.

Харчад довольно часто отдавал приказ устраивать такие проверки, не только для того, чтобы ловить революционеров, но и чтобы держать народ в страхе. В напряженной тишине, которую нарушал только стук солдатских сапог, его люди обходили одного прохожего за другим, обыскивая сумки и карманы и спрашивая каждого, что он делает на этой улице. Митт с удовольствием выдумывал себе какое-нибудь дело. И ему очень нравилось называть свое имя. Как великолепно было иметь самое распространенное имя в Холанде! Говоря совершенную правду, Митт мог назваться Алхамом Алхамсоном, Хамом Хамсоном, Хаммитом Хаммитсоном и Миттом Миттсоном или соединить эти имена так, как ему заблагорассудится. А в долгие скучные часы в море он забавлялся тем, что придумывал новые способы обмануть людей Харчада.

Единственное, что не нравилось Митту в обществе «Вольных холандцев», — это собрания. Он никак не мог взять в толк, зачем они нужны. Когда новизна прошла, он начал зевать на собраниях до слез. Обычно вольные холандцы собирались у кого-нибудь на чердаке или в сарае, часто даже без свечи, и Сириоль начинал говорить о тирании и угнетении. Потом Дидео заявлял, что вожди будущего придут снизу. Снизу чего? Митт не мог этого понять. Кто-то заводил длинную историю о несправедливости Хадда, потом еще кто-то начинал шепотом рассказывать всякие ужасы о Харчаде. И рано или поздно Хам принимался стучать кулаком по столу и говорить:

— Мы смотрим на Север, вот что! Пусть Север покажет себя!

Когда Хам сказал это в первый раз, Митта пробрала дрожь возбуждения. Он знал, что Хама за такие слова могут арестовать. Но Хам повторял их так часто, что они потеряли для Митта всякий смысл. Вскоре он уже приходил на собрания только затем, чтобы поспать. В последнее время ему все никак не удавалось выспаться.

Митт чувствовал, что так не годится. Если он собирается отомстить вольным холандцам, ему нужно знать, что они замышляют.

— Что они все-таки делают? — спросил он как-то у Мильды. — Сплошное смотрение на Север, перешептывание о Харчаде или тирании и все такое. К чему все это?

Мильда нервно осмотрелась.

— Тише! Они собираются устроить мятеж или восстание... Я надеюсь.

— Что-то они с этим не спешат, — недовольно сказал Митт.— Они вообще никаких планов не строят. Вот хорошо бы ты сама побывала на их собрании и попробовала сама разобраться.

Мильда рассмеялась.

— Я бы пошла — но готова спорить, что меня не примут.

Когда Мильда смеялась, морщинка на ее щеке снова уступала место ямочке. Митт всегда старался делать так, чтобы противная складка исчезла. Поэтому он сказал:

— Спорим, они тебя примут. Ты могла бы их немного расшевелить и заставить хоть что-то придумать. Меня уже тошнит от их вечной тирании и прочего! — И, поскольку это заставило Мильду широко улыбнуться, Митт постарался задержать у нее на лице улыбку.— Вот что я тебе скажу, — добавил он. — Я, конечно, отомщу им за донос, но хорошо бы насолить и старому Хадду тоже. Пусть заплатит за то, что он столько лет вытирает об тебя ноги!

— Что ты за мальчик! — сказала Мильда. — Ты совсем не знаешь, что такое страх, правда?

Теперь и Мильда знала, что цель у Митта — двойная: уничтожить «Вольных холандцев» и избавить мир от графа Хадда. Митт не сомневался, что сможет сделать и то, и другое. И Мильда тоже.

Мильда вступила в общество «Вольных холандцев».

Митт был в восторге. Он возлагал на это большие надежды. Мильда приходила на собрания и говорила не менее красноречиво, чем другие. Она обожала говорить. Ей страшно нравилось наклоняться вперед в слабом свете ночника и видеть вокруг себя в полутьме внимательные лица. Но привело все это только к тому, что Мильда стала такой же горячей сторонницей свободы, как все остальные. Она твердила Митту о революции всякий раз, как он оказывался дома.

— Горелый Аммет! — с отвращением проворчал Митт. — Теперь я все время провожу на собраниях!

Тем не менее разговоры Мильды помогли Митту лучше понять все, что происходит. Вскоре он уже мог говорить об угнетении и восстании, тирании и руководстве снизу — и говорить со знанием дела. А поразмыслив на досуге (время для размышлений у него выдавалось, пока «Цветок Холанда» упрямо плюхал к местам лова), он пришел к выводу, что Дейлмарк делится на две части: Север, где люди таинственно свободны и счастливы, и Юг, где графы и богачи свободны и счастливы, но зорко следят за тем, чтобы простые люди вроде Митта и Мильды были как можно несчастнее.

«Хорошо, — сказал себе Митт. — Положим, так и есть. А теперь возьмемся за дело и как-то это изменим».

Однако похоже было, что вольных холандцев вполне устраивают разговоры, и Митт начал все сильнее на них досадовать. Он очень обрадовался, когда другое тайное общество взяло и убило четырех соглядатаев Харчада. А вот Сириоль был недоволен. Он с мрачным удовлетворением сообщил Митту, что теперь дела пойдут гораздо хуже. Так оно и получилось.

Харчад ввел комендантский час. Всех, кто оказывался на улице после наступления темноты, куда-то уводили, и больше их никто не видел. Сириоль запретил Митту передавать сообщения, пока действует комендантский час. Митт не мог взять в толк почему.

Однажды вор попытался ограбить человека в гавани. Он сбил его с ног и как раз отбирал у него кошелек, когда обнаружил на внутренней стороне его куртки золотой значок с изображением снопа пшеницы — гербом Холанда. Вор знал, что такой значок Харчад дает всем своим шпионам, и так перепугался, что прыгнул в воду и утонул. Митт в этой истории ничего не понял.

— Ну, если ты сам не понимаешь, я тебе объяснять не стану, — только и сказал Сириоль.

А потом граф Хадд поссорился сразу с четырьмя другими графами. Весь Холанд застонал. Как все ни ненавидели Хадда, его склочность вызывала почти что восхищение.

— Опять поссорился с графом Хендой, а? — говорили женщины в швейной мастерской Мильды.— Право, другого такого злыдня на всей земле не сыщешь!

Однако на этот раз Хадд испортил отношения не только с Хендой, но и с графами Кандерака, Уэйволда и Дермата. А эти графы были настолько влиятельными и владели такими огромными землями, что в Холанде даже засомневались, сможет ли Хадд выстоять против них.

— На этот раз старый греховодник уж точно откусил больше, чем сможет проглотить, — сказал Митту Дидео. — Может, тут-то и наступит время «Вольных холандцев».

Митт очень на это надеялся. Однако Харлу, старшему сыну Хадда, удалось завоевать восхищение отца, подсказав ему, как справиться с четырьмя графами. Хотя Харл и был жирный и ленивый, иногда его видели с братом Нависом, толпой загонщиков, слуг и собак: он выходил на равнины Флейта, чтобы пострелять птиц из длинного ружья с серебряными насечками. Харлу как сыну графа разрешалось иметь ружье. Остальным, за исключением лордов и их дружинников, это запрещалось, из-за того что на Юге было так много мятежей. Большие корабли вооружались пушками, чтобы защищаться от кораблей Севера, но в целом огнестрельное оружие было под запретом. Однако, сказал Харл, почему бы не вооружить ружьями и всех солдат? Тогда четыре графа не раз подумают, стоит ли нападать на Холанд.

Хадд согласился, и это положило конец надеждам Митта и всех остальных вольных холандцев. Сразу же повысили налоги, пошлины и ренту. Жители Холанда неохотно признали, что Хадд за себя постоять умеет.

— Это неправильно! — заявил Хам. — Если люди Харчада получат ружья, они станут в десять раз хуже, чем сейчас. Но нельзя не восхититься Хаддом. Это только честно.

Но Хадд тоже предпринял меры предосторожности.

Побережье к северу от Холанда принадлежало к Кандераку, и у тамошнего графа был довольно крупный флот, который он мог в случае необходимости послать против Холанда. У Холанда тоже был флот. Но чтобы себя обезопасить, Хадд помолвил свою внучку Хильдриду с владетелем Святых островов к северу от Кандерака. Святые острова славились своими кораблями. Как сказал Хаму Сириоль, флот Святых островов был, наверное, главной причиной, по которой Север все никак не мог покорить Юг и подарить всем свободу.

Мильда, которая с тремя другими женщинами вышивала синими и золотыми розами большое покрывало, думала о другом. Одна из вышивальщиц сказала, что Литару, лорду Святых островов, двадцать лет. А вторая добавила, что Хильдриде Нависдотер не больше одиннадцати.

Мильда вспомнила, что когда-то интересовалась Нависом и его семьей.

— Раз так, это совершенно несправедливо! — с жаром сказала она.

4

Хильдрида Нависдотер тоже считала, что это совершенно несправедливо. Сначала она решила, что провинилась. Они с братом, Йиненом, отправились кататься на яхте. Им надоело слышать, что они слишком малы, чтобы выходить на лодке одним, им надоело чопорно плавать вдоль берега, когда судном правят нанятые графом матросы. Йинену хотелось самому стоять у штурвала. Так что они незаметно, улизнули и позаимствовали яхту своих кузенов. Это было необычайно здорово — и к тому же страшно. Йинен положил яхту почти набок у самого выхода из Западного затона, пока не приноровился к ветру. И они дважды чуть не сели на мель сразу за затоном. Однако брат и сестра справились. И привели яхту назад — и даже не стукнулись о причал.

А потом, как только они вернулись во дворец, Хильди вызвали к отцу. Естественно, она решила, что отец узнал об их плавании.

«Это уж слишком! — думала Хильдрида, пока на нее надевали нарядное платье и причесывали спутанные ветром волосы. — Я буду очень зла. Я скажу, что нам никогда ничего не разрешают делать. Я скажу, что во всем виновата я, и не позволю, чтобы он наказал Йинена. И еще я скажу ему, что если мы и утонем, так это не важно. Ведь мы никому не нужны!»

Фрейлина, которая за руку вела Хильдриду по величественным коридорам в комнаты Нависа, решила, что девочка узнала, какая участь ей уготована. Фрейлина еще никогда не видела ее такой бледной и гневной и радовалась, что ей не нужно быть на месте Нависа.

Навис прекрасно знал, что у его дочери трудный характер. Когда Хильди привели к отцу, он сидел на подоконнике с книгой в руках. Его спокойный профиль четко вырисовывался на фоне равнины Флейта, глаза были устремлены на песню Адона. Хильдриду это раздосадовало. Фрейлины говорили ей, что Навис все еще горюет о ее покойной матери, но Хильди в это не верилось. Она считала Нависа самым холодным и ленивым человеком из всех, кого она знала.

— Я здесь, — пронзительно проговорила она, чтобы немного его расшевелить,— и мне ничуть не жаль.

Навис чуть заметно вздрогнул, но продолжал внимательно смотреть в книгу. Однако он, как и фрейлина, решил, что Хильдрида уже узнала о своей помолвке, и почувствовал искреннее облегчение.

— Ну, если тебе ничуть не жаль, то, надо полагать, ты рада, — сказал он. — Кто бы тебе ни проговорился, он избавил меня от хлопот. Теперь можешь идти — и хвастаться, если пожелаешь.

Хильди озадачило то, что ее не отругали. Однако ей показалось, что отец, как всегда, от нее отворачивается, а ей хотелось с ним повоевать.

— Я никогда не хвастаюсь, — заявила она, — хотя и могла бы. Мы ее не утопили.

Нависа это удивило настолько, что он оторвал взгляд от книги и посмотрел на Хильди.

— О чем ты говоришь?

— Почему ты меня вызвал? — парировала Хильдрида.

— Ну, чтобы сообщить тебе, что тебя только что помолвили с лордом Святых островов, — ответил отец. — А ты как думала?

— Помолвили? Не спросив меня? — ахнула Хильди.

Это было таким потрясением, что на секунду она совершенно забыла о своей проделке.

— Почему мне не сказали?

Навис обнаружил, что дочь только что не побелела от гнева.

— Я тебе говорю, — сказал он и поспешно взялся за книгу.

— Когда уже слишком поздно! — сказала Хильдрида, не дав ему времени найти то место, на котором он остановился. — Когда все уже решено. Ты мог бы спросить меня. Хоть я и маленькая, но я ведь тоже человек.

— Все мы — люди, — отозвался Навис, отчаянно пытаясь найти в книге нужное место.

Он уже жалел, что взялся читать Адона. Адон говорил вещи вроде: «Истина — огонь, что гром приносит», а это неприятно подходило под характер его дочери.

— И теперь ты очень важная персона, — добавил он. — Ты создаешь нам союз с Литаром.

— Какой он, Литар? Сколько ему лет? — вопросила Хильдрида.

Навис нашел нужное место и прижал к нему палец.

— Я видел его всего один раз. — Он не знал, . что еще сказать. — Он еще очень молодой человек — ему всего лишь около двадцати.

— Всего лишь!..— Хильди чуть не лишилась дара речи.— Я не хочу быть помолвленной с таким стариком! Я слишком маленькая. И я его никогда не видела!

Навис поспешно поднял книгу, спрятав за ней лицо.

— Время исправит и то, и другое.

— А вот и нет! — бушевала Хильдрида. — А если ты не перестанешь читать, то я... я... я тебя ударю, а потом порву книгу!

Осознав, что пришло время решительных мер, Навис снова положил книгу.

— Послушай, Хильди. Такое происходит со всеми членами нашей семьи. Твою кузину Хариллу помолвили с графом Марки, а эту... как ее... дочь Харчада... с лордом...

Хильди прервала его пронзительным воплем. Ее отец может сколько угодно называть ее «Хильди» (обычно это делал только Йинен), но мысль о том, что ее равняют с гадкими кузинами, была уже совершенно невыносима.

— Изволь меня распомолвить! — приказала она. — И немедленно, иначе пожалеешь!

— Ты же знаешь, что я не могу этого сделать, — сказал отец. — Это сделал твой дед, а не я.

— Тогда он тоже пожалеет! — объявила Хильди и направилась к дверям.

Навис окликнул ее. Ему легче было обращаться к ее спине.

— Хильдрида! Не устраивай недостойной сцены, будь добра. Это ничего не изменит. Я советую тебе вместо этого пойти в библиотеку и почитать о Святых островах. Ты убедишься, что там довольно много любопытного.

Хильди приостановилась, взявшись за ручку двери. Острова — это места, окруженные водой, кажется так? Возможно, ей удастся извлечь из этого известия хоть какую-то пользу.

— Мне следует научиться ходить под парусом, если я поеду на Святые острова? — сказала она.

— Да, наверное,—ответил Навис. Несколько успокоенный тем, что она перестала бушевать, он добавил: — Но ты не поедешь туда еще несколько лет.

— Тогда у меня есть время, чтобы научиться, — объявила Хильди. — Если я обещаю не устраивать шума, ты купишь мне собственную яхту?

— Э-э... если хочешь,— сказал Навис.

— Хочу. Но ты должен подарить эту яхту и Йинену тоже, потому что он никогда ничего не получает, — сказала Хильди. — Иначе я устрою скандал дедушке и шум на весь дворец.

В эту минуту Навису хотелось только одного: снова остаться наедине со своей книгой.

— Да-да, — сказал он. — Если ты сейчас уйдешь как хорошая девочка и не будешь устраивать сцен, то вы с Йиненом получите самую лучшую лодку, какую только можно купить за деньги. Это тебя устроит?

— Да, спасибо, отец, — чопорно и с горечью ответила Хильди и удалилась.

Дворцовая прислуга держалась от нее подальше.

Даже ее кузины, увидев, как Хильдрида, бледная и прямая, шагает по коридорам с лицом, похожим на маску, поняли, что лучше ей не попадаться. Все знали, что Хильдрида унаследовала характер от своего дедушки Хадда. Только Йинен осмелился к ней подойти — но и он не решился сказать ни слова. Хильди прошествовала к себе в комнату. Там она собрала все украшения, начиная с позолоченных часов и кончая ночным горшком, расписанным золотом, сложила все в кучу на полу и разбила кочергой. Йинен сидел на подоконнике и вздрагивал при каждом ударе. Он не решился заговорить с Хильди, даже когда она отшвырнула кочергу (несколько погнувшуюся) и уселась за туалетный столик, где долго и внимательно рассматривала в зеркале свое худое бледное лицо.

Она специально для этого оставила зеркало целым.

— Я человек,— проговорила она наконец. — Так ведь?

— Да, — отозвался Йинен. — Что случилось, Хильди?

— Я не вещь! — объявила Хильди. — А случилось то, что я помолвлена. И никто мне не сказал. Как будто я — вещь. Как ты думаешь, мне следует сидеть тихо, не обижаться и быть вещью? Кузин тоже помолвили.

— Они устроят шум, — предсказал Йинен. — Тебе запретили выходить в море?

— Нет,— ответила Хильди.— Мы с этого получаем яхту. С острова на остров ведь надо как-то перебираться. Пожалуй, теперь я пойду в библиотеку.

Она встала и отправилась исполнять задуманное. Йинен пошел с ней. Он все еще ничего не понимал, но он к этому привык. Надо только потерпеть — рано или поздно он все равно услышит об обещанной яхте.

Библиотека была очень просторная, сложенная из пятнистого мрамора. Через застекленный купол в высоком своде лился свет. Хильдрида, казавшаяся очень маленькой, в сопровождении еще более маленького Йинена прошествовала к библиотекарю.

— Дайте мне все книги про Святые острова, какие у вас есть, — сказала она.

Несколько удивившийся библиотекарь отправился выполнять ее распоряжение. Вскоре он вернулся с одним большим старинным томом — и одним небольшим и довольно новым.

— Ну, вот. Боюсь, это не так уж много. Советую вам взять маленькую книгу. Ее легче читать, и в ней есть картинки.

Хильдрида бросила на него презрительный взгляд и взяла большую книгу. Она прошагала к ближайшему столу и открыла ее. Растерявшийся библиотекарь отдал меньшую книгу Йинену и оставил их в покое.

— В этой книге одни картинки, — грустно объявил Йинен.— Прочти мне твою.

— Молчи, — сурово ответила Хильдрида. — Мне надо сосредоточиться.

Но ей не хотелось, чтобы Йинен покорно сидел рядом и скучал, и потом, книга оказалась сложной, старинной — а такое легче читать вслух. И она прочла:

— «И действительно, люди говорят, что Святые острова из всех марок Юга — единственные, где обитает волшебство».

— Здорово, — сказал Йинен. — А что такое марки?

— Так раньше называли графства. Молчи. «Легенды, что ходят в тех местах, повествуют о заколдованном быке, который появляется неведомо откуда, то на одном острове, то на другом. Некоторые сказания утверждают, что этот зверь исполняет желания, и встреча с ним предвещает очень большую удачу. Далее, в ясную погоду между островами слышна бывает свирель, очень звонкая и приятная для слуха, но свирельщика увидеть нельзя. И эта свирель, как и бык, переходит с острова на остров. Ее слышали многие, и многие добрые корабли потонули, следуя за ее пением. И там же являются людям кони морские, а порой, говорят, само и море — в образе старика-островитянина. Обычно старик любезно беседует с теми, кто его встречает, но иногда бывает груб и зол.

Никто не усомнится, что Святые острова — красивая земля, добрая, плодородная и полная удобных бухт».

— Звучит чудесно, — сказал Йинен. — Мне бы хотелось туда попасть.

Хильди закрыла книгу.

— Попадешь,— пообещала она.— Ты сможешь поехать со мной, когда я туда отправлюсь. Наверное, я все-таки не стану устраивать недостойной сцены. Я — важная персона. В марке ведь волшебных быков нет, правда?

— Никогда о них не слышал, — ответил Йинен. — А когда мы получим яхту?

— Не знаю. Но отец обещал, — сказала Хильдрида.

Позже в тот же день их кузина Харилла узнала о том, что помолвлена с лордом марки, и повалилась навзничь на лестнице, барабаня пятками и вереща. Фрейлины с нюхательными солями устроили над ней настоящий переполох. Хильди улыбнулась. Это была сухая, натянутая улыбка — но очень горделивая. А по мере того, как ее четыре остальные кузины по очереди узнавали о своих помолвках и следовали примеру Хариллы, улыбка Хильди становилась все более и более высокомерной. Она по-прежнему не была рада своей помолвке, но когда в Западный затон привели яхту «Дорога ветров», Хильдрида почти утешилась.

Навис сдержал свое обещание. Конечно, ему рассказали о разбитых украшениях, но, зная характер Хильдриды, он посчитал, что она проявила огромное самообладание. «Дорога ветров» оказалась вдвое больше лодки кузенов: Навис решил, что его детям еще рано плавать в одиночку, поэтому он предусмотрел место для команды. Яхта была настоящей красавицей, начиная с золотых колосьев пшеницы, вырезанных у нее на носу, и кончая розовыми яблоками, украшавшими корму. Корпус у нее был синий, надстройка — белая с золотом, паруса — белоснежные. И к радости Йинена, на ней было два фока. По правде говоря, Хильди решила, что ради выражения полного блаженства на лице Йинена она согласилась бы на сколько угодно помолвок.

5

Той осенью, когда праздничная процессия, трещащая, стучащая и цветастая, двинулась к гавани, чтобы утопить Старину Аммета, ее охраняли солдаты с новыми ружьями. Митт не хотел на них смотреть. Каждый фестиваль приносил ему ночные кошмары, в которых Канден подходил к двери их комнаты и разваливался на куски. Однако дом находился так близко от гавани, что не увидеть процессию было крайне сложно. В этот год к ним пришел Дидео. Он высунулся из окна между Миттом и Мильдой и стал с завистью глазеть на новые ружья.

— Та штука, которую в них используют, может разнести на куски человека — если ею умело воспользоваться,— объяснил он.— Много лет назад я ходил в море с парнем, который где-то ее добывал. Мы ею для промысла пользовались. Может, по отношению к рыбе это и нечестно. Но я до сих пор помню, как делается бомба. И я как раз думал, что если бы бомбу бросить во время шествия Аммета, то можно было бы в один миг и избавить мир от Хадда, и устроить восстание во всем Холанде.

Митт с матерью обменялись изумленными взглядами поверх корявой шляпы Дидео. Вот оно! Какая мысль! Они принялись возбужденно ее обсуждать, как только шествие закончилось и Дидео ушел.

— Если бы ты смог достать бомбу и бросить ее в старого Хадда... бомбы ведь бросают, да? — говорила Мильда, — то ты мог бы крикнуть, что тебе велели это сделать Дидео и Сириоль.

— Но меня могут не услышать, — возразил Митт. — Нет. Надо, чтобы меня поймали. Тогда, когда Харчад начнет меня допрашивать, я скажу ему, что меня подучили «Вольные холандцы». Но как нам заполучить эту ружейную штуку?

— Достанем,— ответила Мильда. — Придумаем как. Но тебе надо это сделать, пока ты еще мал и тебя нельзя повесить. Я не вынесу мысли, что тебя схватили и повесили!

Она пришла в такое возбуждение, что пошла на улицу и потратила остатки своего заработка на фрукты и сладости, чтобы отпраздновать.

Митт посмотрел на связки яблок в карамели так же кисло, как Сириоль, и вздохнул. Было ясно, что ему придется отложить бросание бомбы на то время, когда он заработает достаточно денег, чтобы арендовать для Мильды новую ферму. Если его арестуют и ей придется жить одной, она умрет с голода. Он решил, что ему придется ждать, пока он не станет по крайней мере таким же старым, как Дидео.

Но все случилось не так. Неделю спустя Митт пришел домой, продав рыбу, — вонючий, склизкий и осунувшийся от холода. Ему хотелось одного: лечь в постель. Но, к его досаде, у матери был гость. Гостем оказался кряжистый серьезный мужчина, выражение лица которого напомнило Митту что-то — или кого-то. Одежда на нем была гораздо более приличная, чем та, которую обычно носили прибрежные жители. И что еще больше раздосадовало Митта, на этот раз Мильда потратила свой заработок на бутылку кандеракского вина для гостя. Митт остановился в дверях, возмущенно глядя на него.

— О, Митт! — радостно проговорила Мильда. Она была очень хорошенькая, и на ее щеке снова появилась ямочка. — Ты помнишь Кандена?

Митт, конечно же, помнил Кандена — даже слишком хорошо. Его до сих пор, с того злополучного фестиваля, преследовали кошмары о нем. Когда Митт услышал имя Кандена, ему пришлось изо всех сил вцепиться в дверной косяк, чтобы не упасть. Мильда, совершенно не подозревая о его чувствах, продолжала:

— Ну, так вот это — брат Кандена, Хобин. Он приехал из Уэйволда. Хобин, это мой сын, Митт.

Гость улыбнулся и направился к Митту, протягивая ему свою квадратную, мозолистую руку. Митт содрогнулся, сжал зубы и протянул в ответ ладонь, пропахшую рыбой.

— Я весь в рыбе, — сказал он, надеясь, что гостю не захочется до него дотрагиваться.

Однако теплая квадратная рука обхватила его ладонь и пожала.

— О, я знаю, каково бывает прийти с работы грязным, — сказал Хобин. — Я сам оружейник, и порой мне кажется, что я никогда не ототру сажу. Иди мойся и не обращай на меня внимания.

Митт неуверенно улыбнулся. Он понял, что брат Кандена — очень славный человек. Но это не меняло того, что его брат — ночной кошмар. Митт пошел к стоявшему в углу ведру, чтобы умыться, втайне надеясь, что Хобин вернется обратно в Уэйволд и больше его в Холанде не увидят.

Эта надежда развеялась почти мгновенно.

— Да, у меня славный домик на улице Флейт, — говорил Хобин Мильде. — Внизу мастерская, а наверху большие жилые комнаты. Граф Хадд принял меня хорошо.

Митт понял, что Хобин приехал жить в Холанд. Он пришел в такое отчаяние, что громко спросил:

— И кого граф Хадд выгнал оттуда, чтобы хорошо вас принять?

— Ах, Митт! — воскликнула Мильда, а потом сказала Хобину: — Не обращайте на него внимания. Он — вольная птаха, мой Митт.

Митт пришел в ярость. Она не имела права говорить незнакомцу такие личные вещи.

— Да, — сказал он. — Мы тут для вас слишком бедные и простые, так ведь?

И чтобы Хобину не захотелось снова их навещать, он стал ходить по комнате, сыпля самыми гадкими ругательствами. Это явно встревожило Хобина. Он все время бросал на Митта серьезные озабоченные взгляды. Мильду поведение сына тоже обеспокоило. Она все время извинялась за Митта, отчего тот злился еще сильнее. Когда Хобин наконец протянул руку, чтобы попрощаться, Митт повернулся к нему спиной и сделал вид, что ничего не заметил.

— Зачем ты так себя вел, Митт! — укоризненно сказала Мильда, когда Хобин ушел. — Разве ты не понял? Он же оружейник! И видно, что он любил Кандена. Если бы только мне удалось уговорить его присоединиться к вольным холандцам, то мы получили бы бомбу — или даже ружье, что еще лучше. Тогда ты смог бы застрелить Хадда прямо из этого окна!

Митт только хмыкнул. Он предпочел бы отнять ружье у солдата на улице, чем получить его от брата Кандена.

К глубокому огорчению Митта, Хобин снова зашел к ним — и не один раз. Потребовалось много месяцев таких визитов, чтобы Митт смог забыть о том, что у Хобина был брат, который в его кошмарах распадался на куски. А когда все-таки забыл, то обнаружил, что Хобин ему нравится. Тем временем Хобин твердо, но очень добродушно сопротивлялся убеждениям Мильды стать борцом за свободу. Он соглашался с тем, что графы делают жизнь непомерно тяжелой. Он соглашался с тем, что дела в Холанде идут плохо. Он жаловался на налоги не меньше других. Однако он говорил, что не признает борьбы за свободу. Он называл Кандена — печально, но довольно сурово — мальчишкой, который играет с огнем. А когда Мильда горячо выступала против несправедливости, он улыбался и говорил, что это связано с ее положением. Спустя некоторое время он начал добродушно выговаривать ей за то, что она покупает для него вино, которое ей не по средствам.

В течение зимы Хам становился все мрачнее. Митт не мог понять почему — до одного весеннего утра, когда «Цветок Холанда» скользил по воде, выходя из гавани с отливом.

Сириоль спросил:

— Твоя мать собирается выйти замуж за этого Хобина?

— Нет! — возмущенно воскликнул Митт.

— Для дела будет хорошо, если она выйдет, — заметил Сириоль.

Хам вздохнул.

— И для нее тоже,— великодушно сказал он.— Хобин — человек хороший.

Митт пришел в ярость. И когда Сириоль и Хам оказались правы, он затаил на них еще одну обиду. На свадьбе Митт бормотал себе под нос, что сквитается с Сириолем и Хамом, пусть даже это будет стоить ему жизни. И, наверное, так оно и будет, решил он. С прошлого фестиваля он жил так, словно в будущем его ничего не ждет — вот подложит бомбу под графа Хадда, и все. Единственным плюсом этой свадьбы он считал то, что теперь будет жить рядом с запасами пороха.

Мильда с Миттом переехали в дом на улице Флейт, немного к западу от берега. Это был хороший дом, хотя и небольшой и облупившийся. У него даже был двор с катком для белья, а на грязной кирпичной стене была закреплена мишень — там Хобин пристреливал ружья, которые делал.. Митта это чрезвычайно заинтересовало.

Впервые за много лет у Митта появилась отдельная комната — и, хотя гордость не позволяла ему в этом признаться, ему было там очень одиноко. Мильда бросила работу вышивальщицы и сновала по четырем комнатам верхнего этажа, напевая и смеясь, и горестная морщинка, похоже, навсегда исчезла с ее лица. Митту было грустно видеть это: ему самому удавалось развеселить мать только изредка — а вот Хобин сделал ее счастливой. Хобин предложил отправить Митта в школу, но мальчик предпочел продолжить работу. Вольным холандцам не будет прока от мальчишки, который целыми днями сидит за уроками. И потом, Митту казалось, что борьба за свободу оставалась последним звеном, соединявшим его с Мильдой.

Именно тогда Хобин продемонстрировал неожиданную строгость.

— Ты дурак, Митт,— сказал он.— У тебя есть мозги, и тебе следовало бы научиться ими пользоваться, а не тратить свое время на болтовню о свободе с кучкой лодочников, которые даже не понимают значения этого слова. Когда ты вырастешь и станешь мужчиной, ты пожалеешь, что не занялся чем-то еще.

Такие доводы всегда были неприятными. Митт ерзал на месте и молчал. Ему хотелось сказать, что он не вырастет — вместо этого он убьет графа Хадда, — но под взглядом серьезных голубых глаз Хобина ему не хотелось этого делать.

— Ну, если уж тебе обязательно нужно работать,— сказал Хобин,— то ты можешь выполнять одну работу — и только одну. Ты можешь учиться у меня моему делу, или делу Сириоля у него, или продавать рыбу. Но нельзя делать больше одного.

Митту страстно хотелось продавать рыбу и дальше.

Ему нравилось выкрикивать гадости о Хадде — даже больше, чем обманывать солдат Харчада. Что до рыбной ловли, то он был рад любому предлогу, чтобы больше ею не заниматься. С другой стороны, он понимал, что у него будет гораздо больше возможностей заполучить немного пороха, если он станет учеником Хобина. Он помялся, глядя в пол, и наконец сумел справиться со своим раздражением настолько, чтобы неохотно проговорить:

— Тогда я буду учиться твоему делу.

— Молодец, Митт! — воскликнула Мильда и радостно его обняла.

Митта это немного утешило. Однако он испытал неожиданную неловкость, когда Хобин пошел с ним к Сириолю домой, чтобы объясниться с рыбаком и выкупить у него остаток его ученичества. Альда обхватила Митта обеими руками и запечатлела на его щеках пропахшие аррисом поцелуи. По лицу Лидды медленно катились слезы.

— Мне будет не хватать тебя за прилавком, Митт,— сказала она.

К этому Митт был готов. А вот к чему он не был готов — так это к выражению разочарования и огорчения, которое появилось на лице у Сириоля.

— Мне следовало бы это предвидеть, — сказал Сириоль, доставая бутылку арриса и наливая всем по стакану, из чего Митт понял, что нынче — особый случай.

— Да, мне следовало бы это предвидеть, — повторил Сириоль, когда они все в напряженной тишине сидели за столом. — На твоей стороне право, Хобин, и Митт заслуживает лучшего ремесла, чем ловля рыбы. Но мне это нелегко — ведь у меня нет собственного сына.

Хобин явно смутился. Лидда и Альда плакали. Митт ерзал на стуле.

— Я из-за этого чувствовал себя каким-то склизким,— признался он потом Мильде. — Словно весь вымазался в рыбной требухе. И я ненавижу вкус арриса.

Сириоль принес мятый лист бумаги, который два года назад за Митта подписала Мильда. Сначала он отказывался взять за него деньги. Хобин настаивал. Все чувствовали себя все более неловко, пока Хама не позвали в качестве свидетеля договора. Хам хлопнул Хобина по плечу и очень долго тряс Митту руку. Мальчик даже испугался, что не сможет больше ею работать. И вообще Хам держался так весело и был так рад за Митта, что вся неловкость исчезла. Все выпили еще по одному стакану арриса (Митт тайком перелил свою порцию Альде), а потом они с Хобином ушли.

— Но мне действительно неприятно, правда, — сказал Мильде Митт. — Как будто я обязан сказать им, что нам нужен порох.

— А почему бы и впрямь не сказать им об этом? — отозвалась Мильда. — Дидео знает, как делать бомбы. Так что неплохо заставить им нам помогать.

— Ты хочешь сказать — привлечь вольных холандцев к этому делу? — переспросил Митт.

Ему показалось, что это — хорошая мысль.

К несчастью, в эту минуту вошел Хобин, который услышал слова «Вольные холандцы». И он снова продемонстрировал неожиданную твердость.

— Я не желаю, чтобы в доме шли разговоры о борьбе за свободу,— сказал он.— Глупые шпионские шуточки! И не думайте, будто я боюсь Харчада. Он прекрасно знает, что я могу вернуться в Уэйволд, если захочу. Меня просто достает то, что эти лодочники никак не хотят повзрослеть. Для них это — игра, как это было и для Кандена. И в моем доме никто в эту дурацкую игру играть не будет!

Митт с Мильдой смогли продолжать свои разговоры только по секрету, урывками, либо когда Хобин уходил в гильдию оружейников. Но на следующее собрание вольных холандцев Митт выбраться сумел. Для этого пришлось наврать Хобину, а мать его поддержала. На собрании он изложил им свой план: он украдет достаточно пороха, чтобы сделать бомбу, и бросит ее в Хадда, когда тот в следующий раз понесет Старину Аммета в гавань.

Это предложение было встречено изумленным молчанием. Его нарушил Хам, который укоризненно сказал:

— Я был за тебя рад не из-за пороха, Митт. Надеюсь, ты так не подумал.

— Странно. А я был уверен, что ты этого от меня и ждал, — отозвался Митт, которому всегда трудно было удержаться, чтобы не поддразнить Хама.

— Ну, Митт... — начал было Хам.

— Тихо, — сказал Сириоль. — Научись понимать шутки, Хам. Митт, это опасно. Очень опасно. Тебя арестуют.

Для Сириоля это было очень смелое высказывание. Он действительно считал эту мысль достойной того, чтобы обдумать. Страшно обрадованный Митт поспешил заверить его в том, что не собирается дать себя арестовать.

— А что, если на мне будет желтое с красным, как на дворцовых мальчишках? Они не поймут, кто я, пока не будет слишком поздно. И я умею бегать.

— Знаю, что умеешь, — отозвался Сириоль.— Но ведь твоя мать на такое не согласится, правда?

— Спросите у нее, — ответил Митт. — Только когда Хобина рядом не будет. Она может сшить мне костюм — если мы достанем ей материю.

Сириоль задумался — надолго и глубоко.

— Митт похож на всех остальных мальчишек, — вступил в разговор Дидео. — Я частенько и сам кого-нибудь за него принимаю. С превеликой охотой сделаю бомбу.

По правде говоря, всем вольным холандцам затея понравилась. Они подались вперед, тихо переговариваясь в тусклом свете ночника.

— Бум! — и Хадд взлетает на воздух! — говорил кто-то. — Здорово!

— И весь Холанд поднимается по нашему призыву, — добавил еще кто-то. — Митт и впрямь может справиться с этим делом, Сириоль.

— Тихо! — потребовал Сириоль. — Я знаю, что может. Но потом ему надо будет унести ноги. А это нужно как следует спланировать.

Митт примчался домой на улицу Флейт в полном восторге.

— У нас получилось! — прошептал он Мильде, которая встретила его на лестнице. — Все решено!

— И ты ничуть не боишься? — изумленно прошептала Мильда.

— Нисколечко,— ответил Митт.

И это была правда. Он не боялся, он предвкушал. Он только и думал, что о своем будущем подвиге.

Вольные холандцы начали строить планы — тщательно и неспешно, как все, что делал Сириоль. А Митт и Мильда строили свои планы. И все они очень скоро поняли, что во время ближайшего фестиваля бросить бомбу не получится. Как и сказал Сириоль, им необходимо точно выяснить, каким путем движется процессия, и когда именно Митту безопаснее всего действовать. И продумать пути бегства, и подготовить возможные убежища для него.

Поскольку Митт не имел намерения сбегать, то он не слушал Сириоля, когда тот говорил об этих вещах. Но проработав неделю учеником Хобина, он понял, что ему понадобятся целые годы для того, чтобы украсть достаточно пороха на бомбу. Хобину выдавалось очень мало взрывчатого порошка — ровно столько, сколько нужно было для проверки тех ружей, которые он изготавливал. Оружейные инспекторы Харчада приходили каждую неделю и проверяли, не осталось ли лишнего пороха. Иногда они устраивали неожиданные проверки, чтобы удостовериться наверняка. Инспекторы взвешивали порох и пересчитывали ружья, и, если везде не стояли их печати, оружейнику не разрешалось работать. Это страшно раздражало Митта, хотя Хобина, похоже, не трогало. Он перешучивался с людьми графа так, словно они были друзьями.

Вскоре Митт выяснил, что порох изготавливается из трех составных частей, которые Хобин тщательно смешивал сам. Одной из них был древесный уголь. С ним было проще всего: Дидео легко мог достать его. А вот серу и селитру, насколько знал Митт, нигде нельзя было раздобыть — только украсть. Митт предполагал, что их как-то изготавливают, но ему так и не удалось выяснить, как именно. Инспекторы приносили их в опечатанных мешках, и Хобин держал их под замком. В течение первых нескольких месяцев Митту даже не разрешалось до них дотрагиваться. Вместо этого ему приходилось заниматься плавкой свинца и изготовлением скучных пулек, которые отливались в цепочке маленьких форм, похожих на сосиски. И еще — смотреть, смотреть, смотреть. Самой большой помехой планам Митта был сам Хобин. Он был таким осторожным человеком — и таким терпеливым! Митт подозревал, что даже без инспекторов Хобин все держал бы под замком. На его услуги был огромный спрос. Почти все время в мастерской находился кто-то, кроме Митта и Хобина. Солдаты и офицеры приносили ружья, с которыми что-то было не так. Другие оружейники заходили, чтобы обсудить с Хобином сложные технические вопросы. Митт узнал, что Хобин изобрел способ, как сделать так, чтобы ружье стреляло более метко. Для этого внутри ствола делалась бороздка, идущая по спирали. Вот почему пульки, отливка которых заставляла Митта так скучать, были заостренными, а не круглыми, как дробь, которой пользовался Харл во время охоты на птиц на Флейте. Дважды Хобина даже вызывали к Харчаду, чтобы получить его совет.

К тому времени, когда Митту было позволено вырезать приклады и даже отвешивать понемногу пороха, он понял, что Хобин — лучший оружейник в Южном Дейлмарке. Митт очень этим гордился и радовался за мать. Но это означало и то, что он выбрал самого неподходящего человека для обворовывания. Хобин имел репутацию честного человека. В гильдии его уважали. И очень долго Митт не решался ничего предпринять и притворялся, что он тоже честный.

Хобину искренне хотелось, чтобы Митт учился и стал, по его словам, «добропорядочным гражданином». Митту пришлось лучше одеваться (в хорошей одежде, конечно, зимой было теплее, но он из принципа ее презирал). Каждый день, когда они поднимались наверх после работы, надо было мыться. Раз в неделю его заставляли мыться целиком, несмотря на его уверенность в том, что мытье отнимает у человека силы. И каждый вечер Хобин доставал книгу. Она называлась «Хрестоматия для бедных» и вызывала у Митта страшную зевоту. «Раз не хочешь ходить в школу, учись дома», — говорил Хобин и заставлял Митта прочитывать вслух по странице — каждый вечер, после ужина.

Митт только диву давался, как он в тот первый год не умер от скуки. Ему казалось, что он ожил только тогда, когда наконец смог относить Дидео крошечные пакетики с серой и селитрой. Это было даже интереснее, чем беготня с поручениями от вольных холандцев. Митт придумывал какую-нибудь отговорку для Хобина («Врал, как весы торговца рыбой», так он говорил Мильде) и ускользал со своим пакетиком из дома, зная, что если его поймают с этой ношей, то ему не поздоровится. Ему нравилось ощущение опасности, и так приятно было знать, что наконец-то дело движется.

Хотя и не слишком быстро. Хобин был человеком терпеливым, но порой он сердился на Митта. Мысли Митта были сосредоточены только на добыче пороха. Он не намерен был становиться оружейником, так что прислушивался к Хобину не больше, чем к Сириолю, когда тот учил его рыбачить. Тем временем Мильда родила ребеночка, а спустя год — еще одного. Митт страшно удивился, обнаружив, что обзавелся двумя сестренками задолго до того, как обзавестись бомбой. Девочки оказались довольно серьезной помехой. Они плакали, у них резались зубки — и они отнимали время у Мильды тогда, когда она была нужна Митту.

Однако они не подозревали, что они — помеха. Стоило Мильде впихнуть Митту одну из сестренок, как малышка принималась смеяться и гулить у него на руках, словно ее брат вовсе не досадовал на нее.

А потом Митт начал расти. Это тоже его изумило. Он привык к тому, что он — самый маленький мальчишка на улице. А теперь он стал одним из самых больших, с длинными-предлинными худыми ногами. Женщине, которая украла красную и желтую материю на костюм, в котором Митту предстояло бросить бомбу, пришлось украсть еще — и Мильда отложила шитье до того времени, когда станет ясно, что Митт из одежды не вырастет.

— Оно и к лучшему, — заметил Сириоль. — Если ты и дальше станешь так расти, то уже через год после побега так изменишься, что даже шпионы Харчада тебя не узнают.

Беда была в том, что Митту нужно было много есть — а денег у Хобина становилось все меньше. Хадд опять повысил ренту по всему Холанду. Его ружья мало ему помогли. Все остальные графы Южного Дейлмарка тоже поспешили обзавестись ружьями. Хадду пришлось просить мира, а это стоило денег. Митт радовался, когда Хобин стал ворчать не меньше других и первым подписал прошение гильдии оружейников, в котором испрашивалось позволение повысить цену ружей. Хадд отказал им.

— Ну, теперь ты разве не согласен, что в борьбе за свободу есть прок? — спросил его Митт.

— От этого только хуже, — ответил Хобин.

— Нет, послушай, — попытался убедить его Митт. — Можно заставить всех графов воевать друг с другом, а потом устроить восстание. И тогда Север придет нам на помощь. Обязательно придет!

— Если Север это сделает, — возразил Хобин, — то графы перестанут воевать друг с другом и набросятся на Север. И ты окажешься на их стороне, Митт. Ты бы ничего не смог поделать. Ты же родился южанином. И Север понимает это лучше, чем ты. Это — история. Восстанием делу не поможешь.

— Ты слишком терпеливый, вот в чем твоя беда! — заявил Митт.

Несмотря на свою терпеливость, к весне вид у Хобина стал немного усталый. Ему нужно было кормить Митта и малышек. А Мильда по-прежнему бегала на улицу и «случайно видела» дорогие вещи — в последнее время это была в основном мебель. Хобин начал серьезно поговаривать о том, чтобы переехать обратно в Уэйволд.

— Мы же не можем уехать! — в ужасе сказал Мильде Митт.

— Знаю. Ведь я столько лет тебя обучала, — согласилась Мильда. — Но если Хадда не будет, Хобину ни к чему будет уезжать. Сбегай и отыщи Сириоля.

И она разбила целую миску яиц только для того, чтобы у Митта появился предлог уйти из дома.

Митту посчастливилось поймать Сириоля, когда он садился на «Цветок Холанда». Сириоль стоял на причале и думал так долго, что Митт уже решил, что он пропустит отлив.

— А, — наконец сказал Сириоль. — Да. Значит, тебе следует действовать этой осенью.

— Значит, осенью! — согласился Митт, и от волнения у него задергались мышцы на икрах ног. — И слава богам! После трех горелых лет, я уже больше не могу ждать!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Морской фестиваль

6

Этой весной дули сильные ветры. Море в двух местах прорвало плотины, и даже в гавани яхты бросало в разные стороны, и мачты ломались, как щепки. Сириоль две недели не мог выйти в море, и жители Холанда отсиживались по домам, потому что ветер на улице бросал песок и соль в лицо, так что почти ничего не было видно. Митт был очень занят. Умер граф Южного Дейла, и все графы Юга начали собираться в Холанде, чтобы согласно обычаю облечь властью нового графа. Люди спрашивали друг друга, удастся ли Хадду перессориться со всеми графами или только с половиной из них. Митт решил, что Хадд просто не сможет не поссориться со всеми. Хобин днем и ночью изготавливал новые ружья и приводил в порядок старые. Наверное, дворец был уже ими битком набит. Митту так и не удалось посмотреть на графов. Правда, как-то раз он видел одного продутого ветром щеголя, который, судя по его виду, предпочел бы сидеть дома, но никто не мог сказать Митту, граф это или нет.

— Все равно — долой его, — пробормотал Митт, поспешно возвращаясь в дом.

А потом за отмелями появился незнакомый корабль, который пробирался в гавань. Все очень заволновались. Говорили, что этот корабль — с Севера. Митт только о нем и мог думать.

— Придется пойти и посмотреть, пока ты не испортил все пули, — сказал Хобин.

Они с Миттом надели моряцкие куртки, чтобы защититься от ветра, и отправились в гавань — как и большинство жителей Холанда.

Корабль качался на громадных волнах сразу за молом: он казался черным в желтоватом свете, льющемся с хмурого неба. Хотя все паруса у него были свернуты и он двигался только на обрывках штормового, Митт сразу же убедился в том, что это действительно корабль с Севера. У него были прямые паруса, которые на южных кораблях в последнее время почти не использовали. Люди, стоявшие вокруг Митта, качали головами и говорили, что глупо было выходить в такой шторм на маленьком корабле с прямыми парусами, но ведь северяне все глупцы. И было ясно, что кораблю приходится туго. Какое-то время Митт сомневался в том, удастся ли ему вообще войти в гавань. А потом он обогнул мол — и все поняли, что корабль уцелеет.

По всей гавани выстроились солдаты, готовые встретить чужаков. За ними стояло много простых людей с ножами и камнями. А Митт наблюдал за происходящим с самыми смешанными чувствами.

Он был рад, что корабль спасся. Но как они посмели! Как они посмели вот так взять и зайти в гавань Холанда! Корабль, явно заполненный водой, тяжело привалился к причалу. Когда матросы увидели поджидающих их солдат, некоторые из них бросились в воду гавани, чтобы их не схватили.

— Какие трусы! — сказал Митт Хобину.

— Им надеяться не на что, — отозвался Хобин. — Бедняги!

Северян, оставшихся на борту, арестовали, как только солдаты смогли прыгнуть на борт. Митт почти ничего не видел за толпой. Однако он успел разглядеть, как их повели в гору, ко дворцу, — группу промокших, усталых людей со светлыми волосами и смуглыми лицами, которые выглядели более плотными и здоровыми, чем все жители Холанда, хотя и явно были настолько измучены, что еле соображали, что с ними происходит. Митт потрясенно подумал, что они совершенно обычные люди. Он-то ожидал, что по свободным людям каким-то загадочным образом сразу видно, что они свободны. Но они понуро брели, шаркая ногами, как все, кого арестовывали люди Харчада.

Их появление вызвало не меньшее волнение и во дворце. Там все и так уже бурлило из-за облечения властью нового графа. Пиры, хлопоты и приготовления шли уже неделю. Всех детей убрали подальше: им было велено, чтобы их было видно, но не слышно. И видно было бы только в том случае, если за ними послали. Было много хихиканья и подглядывания. К вящему презрению Хильди, все ее кузины назвали нового графа Южного Дейла «потрясающе интересным» и подсматривали за ним почти все время. Всем хотелось быть помолвленными с ним, а не с тем, с кем они на самом деле были помолвлены. А Хильди Толиан показался каким-то злобным. И она совершила ошибку, поделившись этой мыслью с Хариллой.

— Ну и ладно, Леди Особенная! — обиделась та. — За это я не скажу тебе, откуда подсматриваю, вот! Иди и ищи себе другое место.

Хильди это нисколько не огорчило. Они с Йиненом лучше других умели находить места, откуда можно было видеть, что происходит.

Они долго наблюдали за пиром и музыкой, пока не стало ясно, что лорд Святых островов не приедет.

— А почему? — недоуменно спросила Хильди.

— Кажется, он не входит ни в один союз, — ответил Йинен. — Его дело — не пускать сюда флот Севера.

А потом стало известно, что по крайней мере один корабль с Севера все-таки проплыл мимо Святых островов. Половина графов были уверены в том, что это — первый корабль вторжения.

Дворец превратился в разворошенный муравейник. А когда туда привели промокших пленников, переполох поднялся пуще прежнего. Чужаков допросили. Оказалось, что двое из них благородного происхождения. Больше того — они были сыновьями самого графа Хан-нарта. На Юге граф Ханнарт был объявлен вне закона. Йинен рассказал Хильди, что в молодости граф Ханнарт приезжал «а Юг и участвовал в большом восстании, словно простой бунтовщик.

Судьба северян уже не вызывала сомнений. Их всех судили и приговорили к смерти.

Все знают, что, если человека с юных лет к чему-то приучить, он к этому привыкает. Хильди и Йинен привыкли к тому, что людей судят и вешают чуть ли не ежедневно. Их не слишком тревожила казнь северян. Большинство жителей дворца говорили, что чужаки сами напросились — зачем они сунулись в Холанд? Но Хильди и Йинену очень хотелось взглянуть на детей графа Ханнарта, пока они еще живы. Это оказалось непросто. Хадд боялся, как бы кто-то из борцов за свободу из Холанда не попытался освободить северян, так что к пленникам никого не подпускали. Однако в последний день суда Хильди и Йинену удалось притаиться в арке неподалеку от того места, где держали в заключении младшего из сыновей Ханнартского графа.

Они увидели, как выходят солдаты. Они увидели среди них своего дядю Харчада, а с ним — графского сына. И когда группа поравнялась с ними, Хильди с изумлением увидела, что сын графа очень молод — не старше сына самого Харчада, совсем еще мальчишка. И когда они проходили мимо арки, Харчад вдруг повернулся и ударил пленника ногой. И вместо того, чтобы гневно посмотреть на Харчада или обругать его, как это сделала бы сама Хильди или любой из ее двоюродных братьев и сестер, парнишка только съежился и закрыл голову рукой.

— Не надо! — сказал он. — Перестаньте!

Хильди проводила взглядом солдат, сопровождавших пленника. Ей уже доводилось видеть, как ежатся под ударами бунтовщики. Она думала, что так ведут себя только простолюдины. И ее до глубины души потрясло, когда она увидела, что и графского сына забили до такого жалкого состояния.

— Как ты думаешь: дядя Харчад очень жестокий? — спросила Хильдрида у брата.

— Конечно, — ответил Йинен. — А разве ты не знала?

И он принялся рассказывать ей то, что слышал от своих двоюродных братьев.

Хильди изумленно воззрилась на него. Хотя она поняла, что Йинен потрясен не меньше, чем она, некоторые вещи, рассказанные им, заставили ее похолодеть. Хильди налетела на бра. та и оттолкнула к стене, чтобы заставить замолчать.

— Хватит! Неужели тебе все равно?

— Вовсе нет, — ответил Йинен. — Но что я могу поделать?

Пленных повесили на следующий день. Хадд . разрешил дворцовым детям посмотреть на казнь, если они захотят. Йинен сказал, что не хочет. Хильди пыталась решить, хочется ли ей идти на казнь после того, что она уже видела, и тут им принесли известие от Нависа. Он запретил Хильди и Йинену смотреть. Хильди обнаружила, что чувствует облегчение.

Но вот странность: если что-то ужасное происходит далеко и ты этого не видишь, становится только страшнее. Хильди старалась не смотреть на часы, но совершенно точно знала, когда именно началась казнь. Когда со двора Донесся приветственный крик, похожий на стон, Йинен заткнул уши. Еще ужаснее было то, что их кузину Ирану унесли со двора в истерике, а их кузина Харилла по-настоящему упала в обморок, а всех остальных — и мальчиков, и девочек — вырвало.

— Наверное, это было совершенно ужасно! — сказала Хильди, обмирая.

После этого они с Йиненом старались по возможности держаться от дяди Харчада подальше.

Шторм стих, и все графы разъехались по домам. Кузина Хильди Ирана Харчадсдотер лихорадочно перебегала от окна к окну, стараясь в последний раз взглянуть на графа Южного Дейла.

Хильди презирала сентиментальные глупости. Она не сдержалась и сказала:

— Не понимаю, почему ты так ломаешься. Он ведь даже на тебя не взглянул. И я готова держать пари, что он в два раза более жестокий, чем твой отец. Взгляд у него еще подлее.

Ирана разрыдалась. Хильди со смехом отправилась в первое в этом году плавание на «Дороге ветров». Но Ирана в слезах пошла к кузине Харилле и рассказала ей, какой гадкой была Хильди.

— Она так сказала, да? — отозвалась Харилла. — Ладно же. Пора дать Леди Гордячке урок. Пошли со мной к дедушке. Готова спорить, что он не знает о ее плаваниях.

Хадд не знал. Он и так был в отвратительном настроении, потому что сильно поругался с графом Хендой. А появление корабля с Севера напомнило ему, насколько важен его союз с лордом Святых островов. Мысль о том, что в эту минуту драгоценный союз может утонуть из-за внезапно налетевшего шквала, совершенно вывела его из себя. Он так разозлился, что Харилла почти пожалела о том, что пошла к нему. Она получила оплеуху, словно сама была виновата. Потом к графу вызвали Нависа. Хадд добрых полчаса отчитывал его. А когда вернулась Хильди, ей устроили самую страшную выволочку в жизни. Ей категорически запретили снова выходить в море, на любой яхте или лодке.

В течение следующих трех дней Йинен даже подходить к Хильди боялся. Она стащила у своей тетки меховой ковер и, завернувшись в него, сидела на крыше дворца, глядя на прекрасное манящее море с полосами серого, сине-зеленого и желтого — там, где пролегали песчаные отмели. Она была так зла, что даже плакать не могла. «Это — просто союз. Я ему совершенно безразлична», — думала она. А потом, спустя два дня, она вспомнила, что сможет плавать по морю, как только окажется на Святых островах. «Хотела бы я уехать туда прямо сейчас, — думала она. — Подальше от этого ужасного, жестокого места». Остаток дня она провела, делая чудесный рисунок с изображением «Дороги ветров». Когда он был закончен, она аккуратно разрезала его пополам и надписала на одной половине «Йинен», а на другой — «Хильдрида». А потом она зачеркнула «Хильдрида» и на этой половине тоже написала «Йинен». После этого она спустилась с крыши и вручила обе половинки Йинену.

— Держи. Теперь она вся твоя.

Йинен сидел и держал обе половинки рисунка. Он был рад — но все-таки это было несправедливо. Хильди пришлось дорого заплатить за то, что она важная персона. Йинен подумал, что этой осенью он хотя бы станет достаточно взрослым, чтобы участвовать в Морском фестивале. Он пообещал себе, что умрет, но даст деду по носу трещоткой. Хадд, как никто, заслужил такое. А потом он вспомнил о сыновьях графа Ханнарта и подумал: «Хорошо бы, чтоб дядя Харчад тоже принял участие в шествии. Ему достанется хорошая плюха!»

А в Холанде все по-прежнему говорили о северянах. Мильда сказала, что нехорошо было их вешать, они ведь просто хотели укрыться от шторма. Хобин ответил, что иного и нельзя было ждать. Митт постепенно забыл о своих смешанных чувствах. Со временем он все более отчетливо вспоминал, что северяне шаркали ногами, как все арестованные. Он решил, что это что-то значит, если тирания Холанда может заставить свободных людей Севера выглядеть такими жалкими. По правде говоря, он немного презирал северян за это.

Большинство горожан жалели казненных. В то лето графа стали ненавидеть еще больше, чем прежде. А потом прошел слух о том, что северяне одержали победу над Югом в большом сражении и закрыли последний перевал через разделявшие Северный и Южный Дейлмарк горы. После этого даже те, кто был на стороне Хадда, стали винить его во всем. Он привел их к позорному поражению, ни за что ни про что повесив двадцать человек.

— Отлично, — сказал Сириоль. — Дела складываются в нашу пользу.

Все лето вольные холандцы вновь разрабатывали планы. Помимо прочего, Митт и Мильда вдруг сообразили, что никто не должен увидеть связи между Хобином и Миттом, когда Митт бросит свою бомбу. Если только дать шпионам Харчада хоть крошечный повод — Хобина повесят, сказал Митт. Но Митт был уверен, что сможет лгать достаточно убедительно, чтобы на Хобине это не отразилось.

— Я много лет тренировался врать, — сказал он. — Удивительно даже, что я еще до сих пор не забыл, как говорить правду. Но сам-то Хобин не будет лезть на рожон?

В этом и была вся загвоздка. Хобин редко ходил смотреть на фестиваль. Однако если ему вдруг взбредет на ум пойти и он увидит, как Митта хватают солдаты, он вполне способен сдаться вместе с Миттом и все испортить.

— Очень уж он честный, вот в чем беда, — заметил Митт.

Митт пришел посоветоваться к вольным холандцам. Они начали думать вместе. И придумали. Хам, которому всегда нравился Хобин, завязал с ним настоящую дружбу. Они все лето вдвоем ходили на прогулки по Флейту. Хам действовал неожиданно хитроумно. Он постепенно приучал Хобина ко все более долгим прогулкам. К концу лета приятели проводили на пустошах весь день, ужинали на каком-нибудь постоялом дворе и возвращались в Холанд уже затемно.

— Вот видишь? — сказал Хам Митту, медленно и широко ухмыляясь.— А в день фестиваля мы пойдем до Высокой мельницы, это в двадцати с лишним милях, и нас там будут видеть. Я позабочусь о том, чтобы владелец постоялого двора мог поклясться, что мы там были.

А потом, к великой досаде Митта, в дело вмешалось другое общество борцов за свободу. Оно назвалось «Руки, протянутые на Север». Оно прикрепило объявления к воротам дворца и к баракам, где корявым почерком и еще более корявым языком обещалось убить Хадда во время Морского фестиваля. «И исчо стоко ваших, скоко получица».

— Ну, все! — сказал Митт, как только услышал об этом.

Мильда снова разбила все яйца — и в придачу еще кувшин с молоком, и они с Миттом схватили по малышке и побежали к Сириолю.

— Что нам делать? — спросил Митт. — Теперь весь город будет кишеть шпионами и солдатами. И вообще, кто они, эти «Руки, протянутые на Север»?

— Я их не знаю, — ответил Сириоль. — Это плохо. Граф может отменить празднование.

— Пусть даже и не думает! — воскликнула Мильда. — Я столько лет готовила Митта к этому! И если нам придется ждать еще год, то костюм на него не налезет.

Сириоль думал — как всегда, неспешно.

— Если дворец решит не выходить на процессию, то слухи об этом до нас дойдут быстро. А тем временем надо постараться посеять немного паники. Ходите и говорите, что отмена фестиваля будет для Холанда очень дурным предзнаменованием, и все такое прочее.

И вольные холандцы роняли словечко тут, словечко там. Большинство из них ограничивались только намеками на дурные приметы. Но Митт чувствовал, что не может оставить все на волю случая. Всякий раз, когда Хобина поблизости не было, Митт страстно шептал всем, кто оказывался в мастерской, о наводнениях, пожарах, голоде и чуме.

— И это еще самое меньшее, что будет, если старый Хадд побоится устроить фестиваль, — заключал он и строил страшные рожи, намекая на множество других, не поддающихся описанию несчастий.

Когда Мильда ходила за покупками, то говорила о том же.

Спустя четыре дня этот слух вернули Митту инспекторы, пришедшие со своим еженедельным визитом.

— Слышали, что говорят? — сказал один из них. — Говорят, что если Хадд отменит фестиваль, то море поднимется и выплюнет на Холанд чудовищ! И еще кучу всяких небылиц рассказывают...

— Да, — поддержал его второй. — Чудовищ с лошадиными головами и рогами, как у быков. Я хочу сказать — конечно, это смешно, Хобин, но приходится признать: когда люди услышат, что фестиваль в этом году все-таки состоится, в городе станет намного спокойнее.

Когда они ушли, Хобин еще долго смеялся.

— Чудовища! — говорил он. — Не вздумай слушать такие глупости, Митт.

— Не беспокойся! — откликнулся Митт. В душе он был удивлен тем, как разрослись эти слухи.

На следующий день Хадд объявил, что фестиваль будет проходить как обычно. Граф не был трусом. И дураком он тоже не был. Известия, которые приносили соглядатаи Харчада, ясно показывали, насколько сильно его ненавидят в Холанде. Он понимал, что отмена праздника может вызвать волнения. И он не стал его отменять. Однако он запретил всем своим внукам принимать участие в шествии. В этот год процессия должна была состоять из слуг, торговцев и их сыновей — из тех, кого можно не принимать в расчет.

Эта новость стала для Йинена большим ударом. Он уже много месяцев предвкушал фестиваль. Он рассчитывал на то, что ударит Хадда трещоткой. Он представлял себе, как будет вращать трещотку прямо под длинным крючковатым носом деда, все ближе и ближе — и наконец бам! А теперь... Йинена ничуть не утешило позволение пойти на пир, который будет потом. А последней каплей стало известие о том, что его отец участвовать в шествии будет. Харл был рад остаться во дворце, где ему ничего не грозило. Но кому-то из родственников графа надо было нести Либби Бражку, и Хадд выбрал Нависа. Навис был его самым ненужным сыном. И потом, Хадду Навис не слишком нравился.

— Это нечестно! — сказал разочарованный Йинен Хильди. — Почему отцу позволено участвовать в процессии, а мне — нет?

— Теперь ты знаешь, что чувствую я, — без всякого сочувствия ответила Хильди.

Девочкам вообще никогда не разрешали участвовать в шествии.

Когда эти известия окольными путями дошли до вольных холандцев, Сириоль обрадовался.

— Меньше шансов на то, что нашего Митта узнают, — сказал он.

Другие меры безопасности вызвали у заговорщиков больше беспокойства. За неделю до фестиваля всем шаландам было приказано перейти в дальнюю часть гавани. Сириолю пришлось ставить «Цветок Холанда» к самому дальнему причалу бок о бок с шестью другими суденышками, которые бились и терлись друг о друга. Он раздраженно ворчал. И он заворчал еще сильнее, когда в последние два дня перед праздником лодкам вообще запретили выходить из гавани и входить в нее, а каждые несколько часов солдаты их обыскивали. В это же время Харчад распорядился снести все жилые дома вдоль берега, где расчистили большое пространство, засыпанное мелкими обломками. Это было уже серьезнее. Улица, на которой Митту предстояло присоединиться к процессии, исчезла. Им поспешно пришлось выбрать другую улицу, дальше от берега. Мильда с Миттом были в бешенстве. Ведь когда-то они жили в одном из снесенных домов!

— Столько домов снесено — и только для того, чтобы его мерзкий старый папаша остался цел! — воскликнул Митт.

— Их следовало бы снести уже давно,— отозвался Хобин. — Там были сплошные клопы и крысы.

— Но бедняг, что там жили, выгнали на улицу! — запротестовала Мильда.

— На улице и то чище, — заявил Хобин. Он причесывался, готовясь уйти на собрание гильдии оружейников.— И вообще я точно знаю, что три товарищества предложили им поселиться в помещении своих гильдий, включая и оружейников. Но для них строятся новые дома, дальше от берега, на Флейте.

— Граф строит им дома? — недоверчиво переспросил Митт.

— Нет, — ответил Хобин. — Неужели граф стал бы делать такое? Нет. Это один из его сыновей. Кажется, Навис.

Он надел свою нарядную куртку и начал спускаться вниз. Митту показалось, что отчим немного раздосадован тем, что Навис отнял у оружейников всю славу.

— Когда он вернется, то снова начнет говорить об Уэйволде, — сказал Митт, когда внизу хлопнула дверь и Хобин ушел. — Вот увидишь. Ну, после завтрашнего уже не страшно, если вы туда и уедете.

— Митт, я волнуюсь! — воскликнула Мильда.— Все наши планы!..

А Митт испытывал только приятное возбуждение.

— Ты что, мне не доверяешь, что ли? — спросил он. — Перестань. Давай посмотрим костюм.

Мильда взволнованно рассмеялась и принесла красно-желтый костюм, который был спрятан под ее недавно купленным ковром.

— Право, ты не знаешь, что такое страх, Митт! Точно, не знаешь! Ну, вот. Проверь, впору ли он тебе.

Костюм был странный и довольно нелепый. Штаны доходили Митту до тощих икр. Одна из них была красная, другая — желтая. Куртка тоже была сшита из разноцветных кусков — так, чтобы над красной штаниной была желтая пола, а над желтой — красная. Куртка немного болталась на Митте. Но он застегнул ее и завершил наряд озорной шапкой, на макушке которой торчал двойной хохолок — как петушиный гребень.

— Ну, как я выгляжу? Мильда была в восторге.

— Ох, какой ты красавчик! Ты — вылитый купеческий сынок!

Митт посмотрелся в зеркало, готовясь с ней согласиться. Он чувствовал себя настоящим щеголем. И испытал легкое потрясение. Он хорошо смотрелся в ярком наряде, это правда. Но на его лице было то, чего никогда не было на гладких лицах богатых мальчиков: морщинки, которые делали его хитрым и старым. Это было смышленое лицо бедного городского паренька, который бегает по улицам, предоставленный сам себе. И в то же время — и это поразило Митта сильнее всего — это было младенческое лицо. Он никогда еще не видел, чтобы У мальчишки были такие чистые, лишенные выражения черты. А глаза его были такими же широко открытыми и невинными, как у его маленьких сестер. Митт поспешно изменил выражение лица, изобразив свою самую задиристую улыбку. Щеки наморщились, глаза хитро заблестели. Митт тряхнул верхом шапки.

— Кукареку! — воскликнул он. — Приходи, фестиваль!

А потом он отвернулся от зеркала и больше в него не смотрелся.

7

В день фестиваля Хам зашел за Хобином почти на рассвете. «Ну, от него избавились!» — решил Митт, прислушиваясь к шагам отчима вниз по лестнице. Сказать по правде, он спал не так хорошо, как обычно. Но поскольку день был праздничный, он остался лежать в постели еще с добрый час. «Наверное, сегодня всю ночь меня будут допрашивать, — подумал он. — Лучше заранее отдохнуть как следует». Но когда его позвала Мильда, он с радостью вскочил и надел свой собственный праздничный наряд поверх фестивального. Хобину и прочим они сказали, что весь день проведут у Сириоля. Так что первым делом они направились именно туда. Пошли все: Мильда, обе малышки и Митт, который в одном костюме поверх другого чувствовал себя ужасно неуютно и потел. Они не должны были появляться на улице до тех пор, пока не узнают, что процессия уже вышла из дворца.

Шествие начало свое движение около полудня. Йинен смотрел на него из верхнего окна расписанного дома какого-то торговца. Вокруг него толпились дружинники и сыновья дружинников, которые все получили строгий приказ заботиться о безопасности Йинена. Из-за них Йинену даже плохо была видна процессия. И вообще его наблюдательный пункт был первым и самым неудачным. Все его кузены находились в домах, из которых открывался хороший обзор на расчищенное пространство у гавани. Йинен мог его увидеть, только если вытягивал шею и выглядывал из окна, но если он выглядывал из окна, то кто-нибудь обязательно хватал его сзади за куртку и почтительно оттаскивал назад.

Йинену это было невыносимо, и он начал терять терпение задолго до того, как мимо дома прошла голова процессии. Когда он наконец услышал бой праздничных барабанов, за которым последовал визг скринелей, а потом и стоны крадлов, его досада стала почти безграничной. Возможно, у него было неважно со слухом. Эти звуки показались ему самыми волнующими на свете. Потом он услышал крики. И дивный, чудесный шум трещоток. И наконец показалось начало шествия: на нелепых шляпах развевались ленты, музыканты колотили, дули и пиликали на ходу, увитая лентами бычья голова раскачивалась над ними, а счастливые мальчишки с трещотками сломя голову носились между ними. Счастливые красно-желтые мальчишки!

— Ах, почему все эти бунтовщики не подохли! — взвыл один из сыновей дружинника.

Йинен тоже жалел, что этого не случилось. Если бы не «Руки, протянутые на Север», он был бы сейчас внизу, в этом волнующем шуме и пестроте нарядов. А дальше шел его дед, который выглядел странно и довольно глупо. Йинен прекрасно разглядел недовольное лицо Хадда под шляпой, нагруженной плодами и цветами. На плечах графа красовалась великолепная кремовая накидка, расшитая алым, вишневым и золотым. Она была длинная и волочилась по земле. Поверх накидки висела гирлянда из колосьев пшеницы и винограда. Остальную часть Хадда рассмотреть было трудно — мешал Старина Аммет. Йинен видел только колосья пшеницы, щетинившиеся на голове чучела, на руках и ногах, вишневые ленты и пояс из яблок. Самое большое впечатление на Йинена произвели тощие ноги Хадда, семенившие под Стариной Амметом. Йинена рассмешило то, как важно ступали эти ножки. Раньше он не замечал, какой его дед тщеславный и как ему нравится быть графом. При виде этих тощих семенящих ножек Йинену страшно захотелось схватить трещотку и раскрутить ее прямо перед лицом деда. К его вящей досаде красно-желтые мальчики вели себя примерно. Никто из них не решался махнуть трещоткой на Хадда. «Если бы только кто-то из них осмелился!» — подумал Йинен, высовываясь из окна, и снова был оттащен назад.

Следом за графом шел Навис. Йинен снова захихикал. Ноги его отца были обуты в ботинки с пряжками, так что выглядели не так нелепо, как у Хадда. Но у него были ленты на коленях и плоды на шляпе. А из Либби Бражки вытекал сок, который лился по расшитым лентами рукавам Нависа. Вокруг нее кружили мухи. Вид у Нависа был недовольный — что было крайне нехарактерно для него. Он явно сомневался, сможет ли донести Либби Бражку до гавани так, чтобы она не развалилась на куски.

За Нависом шли два торговца, которых заставили участвовать в процессии. На одном была шляпа с ушами, на втором — с рогами. Они выглядели настоящими идиотами и понимали это. Все мальчишки у окон покатились от смеха. Йинен снова высунулся из окна и стал выкрикивать обидные слова, которые потонули в звуках крадлов. После этого в процессии шли одни музыканты, люди, несущие головы зверей на палках, и мальчишки с трещотками. Она становилась все меньше и меньше — и наконец скрылась внизу. Йинен со вздохом сел. Он отчаянно завидовал Хильди. Она с кузинами, как самые важные потомки Хадда, получила место у окна дома на самом краю расчищенной набережной.

Митт в это время стоял в проулке с Мильдой, Сириолем и Дидео — и поспешно вылезал из своей одежды. Перед ними находились спины людей, выстроившихся вдоль главной улицы. Это были сплошные вольные холандцы и их семьи.

Большинство из них стояли тут с рассвета, чтобы не потерять нужное место. Митт уже слышал бой и скрежет: шествие было совсем близко. Пока он передавал свою куртку Сириолю и надевал на голову шапку с хохолком, над головами толпы проплыла голова быка на палке. Шум стал оглушительным.

— Будь осторожен, Митт, — сказал Сириоль. — И не забудь: тому, кто тебя встретит в Хоу с повозкой, ты должен сказать: «Я пришел на встречу с племянницей Флинда». Если он ответит: «Она ждет еще одного малыша», тогда с ним можно ехать. Запомнил?

— Да, я все держу в голове,— ответил Митт, который пропустил слова Сириоля мимо ушей — как и всегда, когда тот говорил о планах на будущее.

От воплей скринелей у него начали дергаться икры ног.

— Старина Аммет приближается! — сказал кто-то в толпе. — Передайте назад.

— Старину Аммета уже видно.

Сириоль вручил Дидео зажженный факел.

Дидео склонился над узлом, который он держал.

— Ах, Митт, будь осторожен! — сказала Мильда.

Она выглядела одновременно и радостной, и печальной. Митт перевел взгляд с нее на сестру, которую она держала на руках, а потом вниз, на вторую сестренку, которая нетвердо стояла на ногах, схватив Мильду за руку. Посмотрел — и расстроился. Он не мог придумать, что бы им сказать.

Он обрадовался, когда Дидео передал ему узелок на тесемке. Узелок был алым, под цвет левой стороны куртки Митта, и из него высовывался клочок бумаги, из которого вырывались клубы дыма.

— Ну, держи, — сказал Дидео, и по его лицу разбежалась сеть улыбчивых морщинок. — Этой длины хватит до расчищенной площадки.

Он потрепал Митта по плечу, пока тот вешал на него мешок.

Сириоль подал Митту трещотку и хлопнул его по второму плечу.

— Ступай. Удачи тебе.

Митт скользнул в толпу, и она расступалась, пропуская его. После стольких лет ожиданий он действовал — и едва мог в это поверить. Он уже был рядом с солдатами, которые стояли шеренгой перед толпой. Им следовало бы его задержать.

Солдат опустил глаза и увидел красно-желтый костюм.

— Извини, сынок, — сказал он и посторонился, пропустив Митта.

Митт оказался в дудящей, пиликающей, текущей вперед процессии. На одну — единственную секунду он почувствовал себя маленьким и глупым и даже не поверил, что он действительно у цели. И тут был Хадд. Митт раньше никогда не видел Халда вблизи, но узнал его по Старине Аммету, которого тот нес. Злое старческое лицо оказалось именно таким, каким Митт его представлял. Он сказал себе, что такое лицо так и просит, чтобы у него под носом покрутили трещоткой, перед тем как взорвать. И он отправился это делать, снуя от одного края шествия к другому, хлопая гребешком шапки, раскручивая трещотку и опасливо приглядывая за пыхтящим узлом у себя под мышкой. Он догнал Хадда как раз на краю расчищенной площадки. Хильди хорошо разглядела его с того места, где она сидела у окна в тесном окружении пяти кузин. С ними в комнате были солдаты, внизу стояли солдаты, и новое свободное пространство у гавани тоже было окружено солдатами. Они были в безопасности. Тем не менее ее кузины страшно нервничали и визжали по любому поводу. Они завизжали, когда первые музыканты прошли между солдат и медленно поплелись по открытому пространству. Они завизжали при виде бычьей головы.

— Ах, смотрите! — заверещала Ирана, когда Митт пробежал перед Хаддом, ловко раскрутив трещотку под самым его сердитым носом.

Проделав это, Митт остановился. Холанд казался таким странным без зданий вдоль берега и кораблями, согнанными в дальний конец гавани, что его снова охватило чувство, будто все происходящее ему только кажется. Однако узел у него под мышкой зашипел. Вместе с дымом из него стали вылетать искры. Митт понял, что настало время от него избавиться. Он повернулся и бросил узел прямо под алые ноги Хадда. А потом он замер, не зная, что делать дальше.

Ноги Хадда остановились. Его сердитое лицо не изменилось. Граф просто застыл, как статуя, держа Старину Аммета.

Они оба уставились на Митта — а Митт уставился на них. Кузины вокруг Хильди при виде дымящегося узла на земле завизжали уже по-настоящему. Позади Нависа участники процессии начали наталкиваться на спины тех, кто шел перед ними, — а Хадд все стоял. И Митт тоже не двигался. Хильди не могла понять, что делает этот паренек. Он вел себя слишком глупо даже для бунтовщика. Бедняга Аммет таращился на мальчишку из-под пшеничных бровей, словно полностью разделял недоумение Хильди.

Из узелка сыпались искры. Навис понял, что больше никто ничего предпринимать не намерен. Он бросил Либби Бражку и рванулся вперед. Такого Митт не ожидал. Он приготовился делать вид, что убегает. Но, к его изумлению, Навис не обратил на него никакого внимания. Вместо этого он изо всех сил пнул ногой шипящий узел. Митт увидел, как перевязанная лентами нога поднялась, как ботинок с пряжкой ударил в узел, и тот, оставляя дымную дугу, улетел за расчищенное пространство.

«А этот тип даже глазом не моргнул! — с удивлением подумал Митт. Ему хотелось крикнуть Навису: — Эй! Я жизнь посвятил этому! А ты все испортил!»

К этому времени торговец с ушами на шляпе тоже немного пришел в себя. Он довольно неуверенно попытался схватить Митта. Мальчик легко от него увернулся.

Это навело Митта на мысль: «Заставлю-ка я их попотеть».

Он повернулся, чтобы бежать. В этот момент раздался взрыв, отбросивший его в сторону. Взрыв был такой сильный, что все стекла зазвенели, а в лицо Хильди ударил порыв ветра. Кузины снова завизжали. Участники шествия за спиной Нависа напирали вперед: некоторые вопрошали, что случилось, другие бросились за Миттом. Хадд повернулся к одному из командиров и сделал ему знак, что Митта надо поймать живым. Поскольку Хильди знала, что ждет паренька в случае поимки, она чуть содрогнулась и стала смотреть, как он убегает. Он бежал, словно олень, трепеща лентами, уронив трещотку — прямо на солдат, которые вышли из-за толпы ему навстречу. Хильди решила, что будь она на его месте, то побежала бы к краю воды и прыгнула в нее.

Митт сделал бы то же самое — если бы хотел убежать. Но он собирался сделать так, чтобы его поймали. От взрыва у него заболели уши. Казалось, будто их набили шерстью. Он видел, как солдаты открывают рты, но не слышал ни слова. Митт увертывался и петлял так, как может это делать только тот, кто вырос в самых бедных районах Холанда. Он решил, что так все будет выглядеть более естественно. Громадная рука протянулась к его лицу. Митт поднырнул под нее и отскочил в сторону. Мелькнул распахнутый рот на смазанном от скорости лице. Рот, похоже, извергал ругательства. Тяжелые сапоги надвигались со всех сторон. Митт бросался то туда, то сюда. Он перескочил через чей-то сапог, увернулся от следующего, проскользнул мимо гигантской вытянутой руки и споткнулся о еще один громадный сапог. Рывок и неожиданное ощущение холода на спине сказали ему то, чего не смогли заложенные уши: его схватили за куртку, но она порвалась. Только что он лежал ничком — но уже в следующую секунду снова бежал. Его до сих пор не поймали! Митт почувствовал, как выскакивает из куртки: рывок, еще рывок — и продолжал нестись вперед. «Такая удача долго не продлится», — решил Митт и нырнул в . толпу массивных тел простолюдинов, собравшихся позади солдат.

«Ну же, кто-нибудь! Поймайте меня!» — думал он. Но ни у кого не получалось, хотя Митту и показалось, что кое-кто пытается. Он уже едва-едва различал их голоса:

— Держите его! Не дайте ему убежать!

«Ага. Уши отходят понемногу, — решил Митт. — Это хорошо. Я не смог бы читать по губам те вопросы, которые мне будут задавать».

Он пробирался дальше, радуясь тому, что не оглох. И вскоре голоса вокруг него звучали уже совсем громко.

— Так что случилось-то?

— Кого ты толкаешь?

Митт, к своему изумлению, вынырнул позади толпы в узкий переулок. «Эй! — подумал он.— Так не пойдет!» Он остановился, повернул обратно — и увидел, как спины людей, заполнивших улицу, двигаются и дергаются из-за того, что мимо них пытаются пробраться солдаты. Он с тоской посмотрел на узкий переулок. Он действительно мог бы убежать и скрыться. Им в их сапожищах за ним не угнаться.

«Надо облегчить им дело», — со вздохом решил Митт и снова нырнул в толпу.

На открытом пространстве процессия снова выстроилась и медленно двигалась к краю воды.

Хадд держался так, будто ничего не случилось. Как только бунтовщик скрылся из виду, граф пошел вперед, словно происшедшее не заслуживало даже минутных размышлений. Хильди невольно им восхитилась.

Именно так и должен вести себя граф! Хадд держался так властно, что Хильди и все остальные вскоре уже стали смотреть, как процессия расхаживает вдоль причалов под бой барабанов, завывание труб и визг смычков — словно мальчишки с бомбой никогда и не было.

Митт стоял в толпе прямо под окном Хильди. Он заметил, что на нем все еще остались красный и желтый рукава. Они ему мешали — и он снял их и бросил на землю. Шапку он, похоже, потерял. Он стоял в своей выношенной нижней рубахе и надеялся, что солдаты опознают его по двухцветным штанам. Но его окружали высокие горожане, так что никто его не замечал. Сквозь шум процессии он слышал, как по узкому переулку топают солдатские сапоги.

«До чего же некоторые люди глупы! — подумал Митт.— Надо мне им показаться».

Он стал пробираться вдоль раскрашенной стены дома, пока не дошел до его парадной двери. К ней вели шесть ступенек — большинство домов Холанда строили на высоких фундаментах, чтобы не залило во время наводнения. Люди толпились на ступеньках, глядя в сторону гавани. Митт забрался наверх и протиснулся между ними. Его было бы легко заметить, если бы кто-нибудь смотрел в его сторону. Но все наблюдали за праздничной процессией.

Участники шествия выстроились на причале, Хадд и Навис — в центре. Головы на шестах опустили. Гирлянды сняли. Все стали махать ими, делая вид, будто бьют по воде. На самом деле вода была слишком далеко внизу и они до нее не доставали, но фестиваль уходил к тем временам, когда гавань Холанда была всего лишь узким кругом камней, и с тех пор никаких изменений в церемонию не вносили. Произносились все те же старинные слова:

К бегущему теченью и волнам вздымающимся,
Теперь иди и вернись семикратно.
По морям прошли они, по дороге ветров —
Теперь иди и вернись семикратно.
К хранящим гаваням и растящим землям.
Теперь иди и вернись семикратно.

Эти слова трижды повторили все участники процессии, составив рычащий нестройный хор. И все же к третьему повтору руки Хильди покрылись мурашками от настоящего трепета, причины которого она сама не понимала. Митт, как всегда, невольно насторожился — и рассердился на себя за то, что на него производит впечатление такая устаревшая чушь. А потом музыканты взяли низкий стонущий аккорд. Хадд поднял Старину Аммета над головой и приготовился бросить его в гавань.

На секунду на одном из кораблей, стоявших у края гавани, расцвела маленькая звездочка пламени. Хадд дернулся, наполовину повернулся — и тихо упал на землю. Поначалу могло показаться, что он вдруг решил аккуратно положить Аммета к ногам Нависа. А потом раздался слабый далекий щелчок.

Секунду никто не понимал, что случилось. Одна из кузин Хильди рассмеялась.

Но вдруг кто-то из женщин завизжал. В толпе поднялся крик. К нему присоединился и голос Митта:

— Горелый Аммет! Меня обставили!

Толстуха, стоявшая рядом с ним, повторяла снова и снова:

— Ах, как плохо! Ах, до чего это плохо!

Митт не знал, имеет ли она в виду, что плохо Хадду или всему Холанду. Где-то наверху рыдали нарядные девицы. Митт прижался головой к раскрашенной парадной двери и начал сыпать проклятьями. Он мог думать только об одном: неизвестный стрелок его ограбил.

— Половина моей жизни — и все впустую! — говорил он. — Впустую. Потрачена зря!

Наверху кузины цеплялись за Хильди и друг за друга, скуля и плача. Хильди вдруг заметила, что твердит:

— О боги, о боги, о боги!

Солдат в комнате за ними крикнул:

— Он на том корабле — на «Благородном Аммете»! Бегите — мы его схватим!

— Им нельзя уходить! Мы в опасности! — завопила Харилла.

Но солдаты уже убежали. Дверь за спиной Митта распахнулась — и солдаты выскочили на крыльцо. Всех, стоявших на ступенях, оттолкнули так, что они полетели в разные стороны. Толстуха повалилась на Митта и сбила его с ног. Когда он поднялся на ноги и помог встать ей, солдаты уже умчались.

— Заткнись! — прикрикнула на Хариллу Хильди.

Она пыталась увидеть, что происходит на берегу.

Навис склонился над Хаддом, а остальные участники процессии толпились вокруг них. Солдаты бежали к гавани. Люди, составлявшие толпу, подавались вперед, чтобы рассмотреть, что происходит. Дядя Харчад, предусмотрительно державшийся в толпе, тоже куда-то бежал. Хильди увидела, как ее отец выпрямился и указал на корабль, с которого был сделан выстрел, махнул рукой солдатам и сделал толпе знак отступить. А потом он наклонился и снова встал во весь рост, держа Старину Аммета. Он повернулся в разные стороны, показывая людям, что делает, а потом с традиционным возгласом бросил чучело в воду. Затем он взял Либби Бражку и швырнул ее следом.

Хильди почувствовала смесь гордости и страшного смущения. Она поняла, что ее отец пытается показать горожанам, что случившееся не принесет сплошных несчастий. Однако она сомневалась в том, что кто-то это заметил. Люди бестолково метались по берегу. Солдаты бежали к «Благородному Аммету» по изогнутому молу. Крики и вопли заглушили голос Нависа. Тем не менее остальные участники процессии последовали его примеру. Нестройно и неубедительно гирлянды начали свешиваться с причала и лететь в воду. К этому моменту дядя Харчад уже добрался до берега.

Хильди смотрела, как он и Навис становятся на колени рядом с ее дедом, а вокруг них летят в воду красные и желтые гирлянды, так что вскоре гавань наполнилась плодами, покачивающимися на волнах, и мокрыми цветами. Хильди пыталась угадать, что чувствуют ее отец и дядя. Она видела, что Хадд мертв, но сама она не испытывала по этому поводу совершенно никаких чувств.

8

Толстуха была очень благодарна Митту. Она вцепилась в него, так что ему пришлось отвести ее на улицу за домом.

— Ты такой милый мальчик, — все повторяла она. — Пойдем к лоткам, и я что-нибудь тебе куплю.

Митт отказался. Ему необходимо было попасть туда, где есть солдаты. Другого выхода у него не оставалось. Половину его жизни перечеркнула чужая пуля. «Будь прокляты эти "Руки, протянутые на Север!"» — думал Митт и понимал, что теперь уже не сможет отомстить Хадду.

Но у него осталось еще одно дело. Нужно, чтобы его поймали и допросили, и тогда он крайне неохотно признается, что бомбу ему поручили бросить Сириоль, Хам и Дидео. И как только он избавился от толстухи, снова вернулся на берег.

К тому времени все внимание уже отвлек на себя второй убийца. Солдаты кричали, чтобы люди расходились по домам, а другие солдаты пытались проложить путь остаткам процессии, которая теперь несла тело Хадда. Еще какие-то солдаты заходили в дом, где сидели визжащие девчонки, и выбегали оттуда. Множество людей в мундирах, в праздничных костюмах или нарядной одежде очень деловито сновали в разные стороны. Так что на улицах царила полная неразбериха. Единственное, чего не происходило, с горечью понял Митт, — это революции, которую с такой уверенностью ожидали вольные холандцы после убийства Хадда.

Митт пожал плечами. Не имея лучшего плана, он поступил так, как делал три года назад, и присоединился к группе совершенно незнакомых людей. Вместе с ними он позволил оттеснить себя вдоль берега к противоположной части гавани. «А когда мы там окажемся, — подумал он, — то готов спорить, что нас заставят поспешить обратно, откуда мы пришли».

Он оказался прав. Около мола их остановил какой-то офицер:

— Дальше могут проходить только те, у кого есть разрешение.

Группа Митта послушно повернула обратно.

— Значит, Алхам пошел к рыбному рынку, — проговорил кто-то озабоченно, и все двинулись в противоположном направлении.

Митт приотстал и дал им уйти. Отсюда ему видны были мачты небольших яхт: они качались, когда тяжелые солдаты перепрыгивали с одного судна на другое, разыскивая убийцу. Даже мачты крупных кораблей чуть покачивались, так много солдат вели на них обыск. Группу матросов с кораблей вели по молу, бесцеремонно подталкивая в спины.

«Его-то они поймают!» — обиженно думал Митт.

Возле него внезапно образовалась новая группа людей. Эти люди явно были влиятельными: офицеры с золотыми галунами, упитанные мужчины в добротной одежде. А в центре их группы стоял высокий худой человек с бледным резким профилем. Одежда этого мужчины была на удивление сурово-роскошной. Митт разглядел гладкий отблеск бархата, мех и неяркие искры драгоценных камней, надетых неприметно, — этот человек настолько привык к роскоши, что и не думал выставлять ее напоказ. Митт узнал его бледное угловатое лицо, хотя видел впервые в жизни. Оно обладало такими же злобными чертами, что и лицо Хадда. И нос был такой же, как тот, под которым он раскрутил свою трещотку. Это мог быть только Харчад!

«Вылитый папочка, — подумал Митт, с интересом его разглядывая. — Надел на себя шесть ферм и десять лет уловов и в ус не дует!»

— А, прекрати свое блеяние! — огрызнулся Харчад на человека с самыми широкими галунами.— Пусть этих матросов допрашивают, пока не добьются толка. И мне наплевать, если ты их всех убьешь. Мне нужен щенок, который бросил бомбу. Они явно действовали сообща. И когда ты его поймаешь, приведи ко мне.

Впервые в жизни у Митта похолодело сердце. Он оторвал взгляд от лица Харчада и осторожно попятился. «Интересно, какой у него был бы вид, если бы он узнал, что я стоял рядом с ним? — подумал он.— Сообщник? Да? Горелый Аммет! Все пошло не так».

Он поспешно скользнул в сторону, намереваясь присоединиться к ближайшей группе быстро идущих людей.

Мужчина в галунах закричал:

— Вот он! Это он!

— Кто?

— Щенок, который бросал бомбу!

Митт мельком успел увидеть, как они все повернулись к нему. Лицо Харчада выступило среди них так, что у Митта пересохло во рту и язык прилип к нёбу. Он чуть было не завопил. Это было так же ужасно, как его кошмар с Канденом. Он повернулся и, не раздумывая, бросился бежать. Единственное, чего он хотел, — это заставить свои ноги двигаться быстрее быстрого. Ему необходимо было скрыться от крика, который звучал позади него все громче. Ему необходимо было уйти от этого лица. Он пронесся вдоль берега, не разбирая дороги. Возможно, он сбил кого-то с ног, возможно, нет. Он свернул на ближайшую улицу и помчался по ней изо всех сил. Позади него ее наполнил топот ног. Митт побежал еще быстрее, свернул за угол и бежал, и бежал опять. Единственное, что он замечал, — это крики и топот бегущих у него за спиной. И он не прекращал бега, пока эти звуки не стали слабеть, а потом затихли.

Отдышавшись, он устало завернул за угол, на соседнюю улицу. Ему было ужасно стыдно. Что на него нашло? Что заставило его, вольную птаху, бесстрашного Митта, который ни разу не вздрогнул, разнося послания для вольных холандцев, впасть в панику при одном виде Харчада, так что он бросился наутек? Митт не знал. Почему все пошло не так, как они задумали?

— Эй, дружок. Держи-ка это и утешься.

Митт поднял голову и обнаружил, что оказался на просторной респектабельной улице, довольно далеко от берега. Здесь было много красиво раскрашенных домов. Митт смутно помнил один из них, чуть выше по склону, с башенками, на которых были нарисованы две чопорные фигуры. На улице было много спокойных добродушных людей в нарядных костюмах, которые что-то покупали с лотков, расставленных вдоль всей улицы. Казалось, будто сюда не донеслось и отзвука событий, происшедших на берегу. Здесь царили покой и сдержанное веселье.

С Миттом заговорила женщина, стоявшая за одним из лотков. Она подалась вперед над рядами маленьких Амметов и Либби, протягивая Митту яблоко в карамели. Когда он посмотрел на нее, она улыбнулась и маняще покачала яблоком на палочке.

— Вот. Возьми на счастье. Лицо у тебя вытянутое, как канава на Флейте, милый.

Митт постарался ухмыльнуться. Из-за бега его рот наполнился густой горькой слюной. Ему не хотелось яблока в карамели. Но он понял, что женщина пытается сделать ему приятное.

— Ох, нет. Спасибо, леди. Видите ли, только что пошло прахом дело всей моей жизни, так что есть мне совсем не хочется.

— Наоборот, тебе надо попробовать что-нибудь вкусненького! — отозвалась женщина и попыталась сунуть яблоко Митту в руку.

Митт почувствовал, что на самом деле и думать не может о липкой карамели и кислом яблоке, и попятился.

— Нет, спасибо, леди. Честно! Очень вам признателен.

— Ну, как хочешь, — сказала она. — Но мне надо тебе что-то дать, раз уж я начала, иначе нам обоим удачи не будет. Держи. — Она взяла одну из крошечных фигурок Либби Бражки из ряда на краю прилавка и протянула Митту.— Тогда возьми ее. Я все равно уже собираюсь уходить.

Митт не знал, действительно ли женщина хочет приманить удачу или просто пытается его ободрить, но он взял маленькую фигурку и снова попытался улыбнуться.

— И не пытайся ее съесть. Она из воска, — добавила торговка. — Счастья тебе на весь год.

— Счастлив корабль и берег, — вежливо отозвался Митт, как было положено.

Он побрел по улице, сжимая в руке комковатую фигурку и гадая, что с ней делать. «Может, подарить ее Харчаду?»— подумал он.

Он миновал следующие три лотка, когда по брусчатке у него за спиной загрохотали сапоги. Шесть солдат с офицером во главе вышли из-за угла, откуда пришел Митт, и остановились у прилавка той женщины.

— Эй, ты. Не видела мальчишку в фестивальных штанах и без куртки, очень тощего?

Серьезный и респектабельный гул улицы мгновенно стих. Никто даже не шевелился. Митт застыл на месте, склонившись над прилавком, рядом с которым он оказался, и делая вид, будто рассматривает маленьких Амметов. Он попытался заставить себя броситься по улице, увлекая за собой солдат. Но почему-то об этом не могло идти речи. Он мог только ждать, чтобы женщина, подарившая ему Либби Бражку, выдала его солдатам.

— Да, я действительно видела его, сударь, — ответила она.— Всего минуту назад. Я предложила ему яблоко в карамели, и он пошел дальше по улице.

Солдаты кивнули и тоже двинулись по улице.

Митт стоял, сжимая в руке яркую копию Либби Бражки, а вторую вытянув так, чтобы коснуться переплетенной соломы Аммета, и все еще не мог пошевелиться. Он не винил ту женщину. Другие видели, как она говорила с Миттом, и она не смела этого отрицать. В прежние времена его забавляло и немного возмущало то, что даже вполне респектабельные люди боятся солдат Харчада. Из-за этого ему казалось, что он — единственный свободный человек во всем Холанде. Но теперь он вдруг перестал им быть. Он не смел шелохнуться. Ему нужно было стоять на месте и ждать, пока солдаты его не заметят.

Солдаты приближались. Митт видел и чувствовал, как все переводят взгляды с него на зеленые мундиры. Однако никто не произнес ни слова. Сапоги прогрохотали дальше, в конец улицы, и смолкли. Кругом начали вздыхать и шевелиться. Кто-то позади Митта, кто, похоже, заслонил его от солдат, проговорил:

— Давай, паренек. Беги, пока можно. Митт не увидел, кто это сказал, и побежал. «Ну, до чего это похоже на жителей Холанда! — думал он, направляясь обратно к тому же углу и бросаясь вниз по склону к гавани. — Они всегда добры, когда могут. Но на это никогда нельзя рассчитывать». Вчера такая доброта его забавляла. Теперь же, казалось, ему больше не над чем смеяться. На бегу у него по щекам текли слезы: он снова думал о долгих годах подготовки, которые закончились ничем.

«Может, это со мной что-то не так? — думал он. — Очень похоже на то».

Он попытался стереть с лица слезы и почувствовал, что трет щеки чем-то комковатым. Он посмотрел — и обнаружил крошечную Либби Бражку из восковых вишен, шиповника и миниатюрных яблок, которые блестели от его слез.

— Хе! — сказал Митт и раздраженно засунул ее в свой алый карман.

Слезами делу не поможешь. Когда он в следующий раз столкнется с солдатами, то больше ошибки не допустит. Он даст себя поймать.

Он снова спустился в старый город, пройдя по улице с облупившимися домами, через распахнутые двери которых веяло запахом нищеты: грязи, влажной штукатурки и дешевой еды. Все дети из этих домов играли на дороге. Ближе всего прыгали в «классики», чуть дальше играли в камушки, а потом шли две игры с беготней и криками. И на фоне пронзительных криков Митт ощутил приближение солдат. Ритм их шагов словно пропитал воздух.

Митт не стал решать, что делать. Он двигался бездумно — обогнул классики и присел на корточки в круге более маленьких мальчишек с камушками.

Такой фокус он часто проделывал три года тому назад. Если мальчишки не занимались чем-то очень секретным, то они, как правило, не возражали. Но поспешно вытирая слезы запястьем, Митт изумился себе.

«Ну вот, — подумал он. — Что это я делаю?»

Ритмичные шаги сотрясали грязную мостовую под ним — и зеленый строй солдат вышел из-за угла. При виде детей их шаги замедлились и стали тише.

Они пошли вразнобой и двигались по улице медленно, очень внимательно глядя на мальчишек.

Крики и игры прекратились. Дети стояли неуклюжими рядами и смотрели. Маленькие мальчики вокруг Митта уже больше не играли в камушки. Они ждали, чтобы солдаты ушли. И Митт сидел, скорчившись, среди них, в таком ужасе, что почти ослеп и оцепенел. Он и не думал, что страх бывает таким сильным. Он знал, что выделяется среди этих мальчишек, как чирей. Он был почти вдвое больше любого из них. Его красная нога пылала, желтая — светилась. И он не мог быть уверен, что такие малыши его не выдадут — случайно или намеренно, за то, что он испортил им игру. В любую секунду пронзительный голосок может сообщить: «Вот кто вам нужен, господин!»

Пока солдаты медленно приближались, Митт вдруг ясно понял, что он делает. Он старается не попасться. И, чувствуя, как на него одна за другой накатывают волны страха, он знал, что и дальше будет стараться. К тому времени, как солдаты поравнялись с ним, его ужас был сильнее, чем любая боль, какую ему приходилось испытывать. Митт пригибался к своим ярким ногам, сжимался, стараясь казаться совсем маленьким, и заставил себя вытянуть руку, взять камушек и небрежно выбросить его на середину круга. Каждое движение требовало огромных усилий. Казалось, ему легче было бы провести по тротуару шаланду Сириоля. На то, чтобы бросить камушек, ушли все силы.

Как только камушек покинул его руку, Митт вдруг понял, что совершил ошибку. Мальчик рядом с ним бросил на него очень сердитый взгляд. Медленные шаги почти остановились, словно движение привлекло внимание солдат. Митт чуть не потерял сознание, так ему было жутко. Время текло — тошнотворно медленно и нечетко.

Сапоги прошли мимо классиков, остановились и двинулись дальше, делая по шагу. Топ-топ-топ... и постепенно затихли.

— Вали отсюда, — сказал мальчишка. — Ты мне партию испортил.

Митт с трудом поднялся. У него кружилась голова и все тело затекло, словно после зимней ночи в море. Ему пришлось идти по улице, хромая. Ни одна игра снова не началась. Все дети наблюдали за Миттом так же, как наблюдали за солдатами. Плохо. Они обязательно расскажут о нем кому-нибудь. Митт только надеялся, что они сделают это не сразу, потому что он так устал, что больше не мог бежать. Ему хотелось прилечь у ближайших дверей и плакать, пока не заснет.

«Возьми себя в руки! — сердито приказал он себе. — Ты в бегах, вот и все. Здесь люди постоянно пускаются в бега. Не знаю, как это получается, но я просто не могу не бежать. Что со мной происходит?»

На этот вопрос Митт ответить не мог. Он знал только, что утром проснулся с тем же намерением, что и последние четыре года, — одним ударом покончить с Хаддом и вольными холандцами. И теперь, когда ему не удалось прикончить Хадда, он мог думать только о том, как бы его не поймали.

«Эй, погоди-ка!» — Митт остановился и сделал вид, будто решил передохнуть в подворотне.

Оставались ведь еще вольные холандцы. Если он так испугался, что не может дать себя поймать, он может легко пойти домой к Сириолю или Дидео.

Теперь туда, куда бы Митт ни пошел, вскоре явятся люди Харчада. Чем не способ сделать так, чтобы вольных холандцев арестовали? Но Митт остановился, привалившись к столбу ворот и уставившись в никуда, потому что не испытывал ни малейшего желания это сделать. «Ни малейшего желания!» — повторил он себе. И это было так. Тут не было ничего картинного. Митт не стал бы говорить, что скорее умрет, чем пойдет домой к Сириолю (он понимал, что сделает что угодно, лишь бы не умереть), но все же он не собирался туда идти. И к Дидео тоже. «Тогда за кого же ты их считаешь? За друзей?» — презрительно спросил себя Митт.

Похоже, что так оно и было. Он вспомнил, как сморщилось от улыбки лицо Дидео, когда Митт принес ему первый пакетик селитры. И как Сириоль гневно смотрел на него поверх веревки — но не бил его ни разу после того первого дня. «А, наверное, стоило бы»,— подумал Митт. Он вдруг заметил, что улыбается. Сириоль всегда понимал его шутки, а Хам — почти никогда. А потом были еще Альда, обдававшая всех запахом арриса, и Лидда, собиравшаяся замуж за матроса с «Красотки Либби». «Я слишком хорошо их узнал»,— подумал Митт.

Но ему нельзя было стоять на месте, улыбаясь и глядя в пространство. Митт пошел дальше. Он решил, что лучше всего будет воспользоваться планами побега, которые так тщательно составил для него Сириоль.

— Нет! — воскликнул Митт.

И дело было не в том, что он не хотел ими воспользоваться. Он хотел. Он бы уши себе отрезал, чтобы это сделать. Но он не смог их вспомнить. Считая, что бежать ему не придется, он слушал Сириоля еще менее внимательно, чем Хобина, когда тот рассказывал ему об оружии. Он только смутно помнил, что где-то должна быть повозка... и какой-то пароль. Но больше ничего. Какого же он свалял дурака!

Но что ему делать? Он не может остаток жизни прятаться на улицах Холанда. Если он начнет разыскивать все повозки подряд, то его определенно поймают. Солдаты об этом подумают. Домой идти он не посмел бы. Тогда арестуют и Хобина с Мильдой. Единственное, на что он может решиться, — это податься на Флейт, как делали до него многие борцы за . свободу. Но он кое-что об этом знал. Там ведут охоту. И жизнь там ужасная — если только у тебя нет ружья, чтобы стрелять болотных птиц себе на обед. У Митта оружия не было. Но он знал, где оно есть: заперто в мастерской Хобина. А туда идти нельзя. Ох, он движется по замкнутому кругу. Ну, почему он не слушал Сириоля? Но Митт прекрасно знал почему. Он просто не думал ни о чем после той минуты, когда должен был бросить бомбу. «Похоже, ты совсем спятил! — сказал себе Митт. — Да делай же что-нибудь, слышишь?»

Ему хотелось домой — вот что ему хотелось. Но он не смел.

Или смел? Хобин ушел на весь день. Мильда с малышками у Сириоля. Если Митт пойдет домой, за ним следом придут шпионы. Но шпионы, скорее всего, и так туда придут, потому что у Хобина есть порох. А что, если Митт пойдет, возьмет ружье и заряды и сделает так, чтобы это было похоже на ограбление? Это все равно будет похоже на ограбление, потому что ему придется сломать замки и снять печати инспекторов. Хобина не смогут винить за то, что его ограбили. Так можно будет отвести от него подозрения. По правде говоря, чем больше Митт об этом думал, тем более необходимым ему представлялось пойти и ограбить Хобина. А потом? Наверное, уйти на Флейт и попытаться пробраться на Север...

Появление новой цели сильно изменило дело. Митт больше не чувствовал себя таким разбитым. Улица Флейт была совсем близко. Митт намеренно отправился туда кружным путем. Ему хотелось, чтобы его заметили в самых разных местах: так можно было сбить соглядатаев со следа. Когда Митт наконец очутился за высокой скользкой стеной, которая затемняла заднюю часть мастерской, он был почти уверен в том, что любой шпион, который попытается пойти по его следам, не попадет сюда раньше завтрашнего дня. А скорее всего, даже через два дня. Однако он сказал себе «завтра», потому что никогда не следовало недооценивать шпионов Харчада.

Стена составляла одну сторону переулка, а по другую сторону в него выходила такая же слепая стена. Митт стал лицом к ней, глубоко дыша. Кто-нибудь может заметить, как он перелезает через стену. Если он даст этому кому-то время привести подмогу и взломать парадную дверь мастерской — или вызвать солдат, чтобы это сделали они, — то у него как раз хватит времени на то, чтобы взять все необходимое, а потом устроить небольшой беспорядок. Но времени у него будет очень немного. Митт понимал, что дело будет рискованным. И ему очень хотелось, чтобы у него не тряслись поджилки и не подгибались колени. Он не привык так бояться!

9

— И я все пропустил! — обиженно сказал Йинен, когда Хильди наконец вернулась во дворец и ему удалось ее отыскать.

Во дворце ощущались сомнения, все разговаривали приглушенно, будто не знали, что делать дальше. Одно было ясно: Хадд мертв, и графом Холанда теперь стал Харл. Но это было все. Никто не знал, было ли восстание, надо ли снимать нарядные костюмы и будет ли пир. Харл ничего не делал — просто сидел у себя в комнате. Он не отдал ни единого приказа. Харчад появлялся и исчезал и постоянно распоряжался, но толку от этого не было никакого.

— Ну, значит, восстания нет, — довольно резко заявила Хильди, когда Йинен рассказал ей об этом.— По дороге обратно мы видели только солдат.

Ей, пожалуй, хотелось побыть одной, но у Йинена был такой потерянный вид, что она осталась с ним. Они вместе бродили по лестницам и коридорам среди людей, которые, как я они, не знали, что делать.

Йинен пересказал Хильди кое-какие слухи об убийце. Он оказался недовольным матросом. А еще — опасным революционером и агентом Севера. Он был метким стрелком. Он был глупцом, который случайно сделал меткий выстрел. Он использовал новое секретное оружие Севера. Он отравился. Он прыгнул в гавань и скрылся. Никто не знал, где правда. — А теперь скажи мне, как все было там, в гавани, — попросил Йинен.

— Не знаю, — совершенно честно ответила Хильди. — И вообще, ты знаешь, как бывает, Когда у Хариллы истерика.

Но она тут же постаралась рассказать, что знала. Йинен ведь был не виноват в том, что все пропустил.

— Неужели отец действительно все это сделал? — спросил Йинен.— Я и не знал, что он может быть таким проворным. — И он уныло добавил: — Хотелось бы мне увидеть, как тот мальчишка раскрутил трещотку у деда под носом.

— Это было не так смешно, как тебе кажется,— отозвалась Хильди.— Это... это было странно. Он не убегал. Наверное, его уже поймали.

Тут она почувствовала, что ей действительно необходимо побыть одной, и отправилась к себе. Но Йинен пошел с ней, и у нее не хватило духа прогнать его. Он устроился на подоконнике, а Хильди уселась на середине своей большой кровати, скрестив ноги.

Тут Хильди уже в сотый раз попробовала разобраться в своих чувствах. То, что деда убили, должно было потрясти ее до глубины души. Это она знала точно. И время для его убийства выбрали неподходящее. Все говорят, что это обещает ужасные несчастья. Хильди обнаружила, что она не столько гордится тем, как ее отец попытался спасти положение, сколько стесняется этого. Больше всего ее смущало то, что никто этого не заметил. Но само убийство заставляло ее сердце трепетать от ужаса и благоговения. И еще при мысли о нем ей становилось нехорошо, так что двигалась Хильди осторожно и тихо и хотела быть одна. И это было странно. Ее обуревали чувства, но она не знала, к чему они относятся. Это напомнило ей то, что она испытывала; когда узнала о помолвке с Литаром. Тут Хильди вскочила.

— Подожди, — сказала она Йинену, который тоже вскочил.

Йинен со вздохом сел, а Хильди помчалась в комнаты отца.

Она постучала в тяжелую дверь. Ответа не было. Хильди немного нерешительно повернула ручку и вошла. В первой комнате никого не оказалось. Она прошла во вторую.

Навис сидел у окна, так и не сменив своего праздничного наряда. Возможно, он тоже пытался разобраться со своими чувствами. По крайней мере, он не читал книгу, которую держал в руке. Он смотрел на Флейт.

Хильди с первого взгляда поняла, что отец снова превратился в того холодного, ленивого и надменного человека, которого она знала. Никто не заставит его сделать что-нибудь сверх необходимого. Хильди заскрежетала зубами от ярости. Почему там, на берегу, он был на высоте, а теперь опять стал вялым и бездеятельным? Если он до сих пор горюет по ее матери, то Хильди совершенно ему не сочувствовала. Слишком уж долго он горюет!

— Отец! — окликнула она. Навис чуть вздрогнул.

— Я забыл запереть дверь?

— Я сейчас уйду, — сказала Хильди. — Тебе жалко, что дед умер?

— Э-э...— отозвался отец.— Он был уже старым.

Хильди гневно подумала, что это не ответ. Она хотела было польстить ему, сказать, что он очень хорошо держался в гавани. Но это не относилось к делу, это было неправдой... И в любом случае, вряд ли помогло бы.

— Я пришла тебя спросить, — сказала она, произнося слова очень отрывисто из-за того, что так рассердилась, — нужно ли мне теперь выходить замуж за Литара.

— Причем здесь это? — спросил Навис.

— Помолвку устроил дед, — объяснила Хильди, изо всех сил сдерживаясь. — Но я не хочу выходить за Литара. Так что не будешь ли ты так добр это отменить?

Навис посмотрел на свою книгу, словно предпочел бы заниматься ею, а не Хильди.

— Думаю, ты увидишь, что этот союз сейчас ценится так же высоко.

— Что это значит? Что ты не можешь разорвать помолвку? — вопросила Хильди.

— Сомневаюсь, — сказал ее отец.

— Неужели тебе все равно? — возмутилась Хильди.

— Наверное, нет, — признался Навис. — Но сейчас такое неспокойное время...

Хильди вышла из себя.

— Боги! Здесь всем все равно! И ты хуже всех! Ты просто сидишь здесь, после всего что случилось, и тебе даже нет дела до того, что никто не знает, состоится ли пир!

— Неужели? — переспросил Навис, немного удивившись.— Однако, право, Хильди, сейчас больше ничего не остается, кроме как сидеть и ждать. Мне очень жаль...

— Ничего тебе не жаль! — вспылила Хильди. — Но я заставлю тебя пожалеть! Вот увидишь!

Она повернулась, собираясь удалиться из комнаты.

Навис окликнул ее:

— Хильди!

Она обернулась и обнаружила, что у него довольно встревоженный вид.

— Хильди, постарайся, чтобы вы с Йиненом были там, где я смогу вас найти.

— Зачем? — высокомерно осведомилась девочка.

— Вы можете мне срочно понадобиться.

Это было настолько невероятно, что Хильди только презрительно фыркнула и ушла из отцовских апартаментов, хлопая каждой дверью изо всей силы. Она была так зла и так , полна решимости заставить отца пожалеть, что добралась до галереи перед комнатами своего дяди Харла в приливе такой слепой ярости, что даже толком не поняла, как она там оказалась. Она пришла в себя, столкнувшись со своими кузинами Хариллой и Ираной. Они быстро шли в противоположную сторону. Лицо у Хариллы все еще было в красных пятнах после недавней истерики. Ирана была вся пунцовая.

— Бесполезно,—сказала Ирана. — Если ты идешь туда, куда я думаю. Они оба свиньи.

Харилла всхлипнула:

— Я хочу умереть! — и снова разрыдалась. Ирана ее увела.

Хильди недоумевала, что с ними случилось на этот раз. Увидев, что у двери апартаментов ее дяди стоит охрана, она решила, что Харл отказался их видеть. Она подошла к охранникам, готовясь к бою. Но они уважительно посторонились и открыли перед ней дверь. Хильди вошла в прихожую, немного удивляясь. Находившиеся там слуги поклонились ей. Она услышала из соседней комнаты голос дяди Харла:

— Говорю тебе, я у того типа в долгу! Он же убил мерзкого старикана, так? Пусть убегает.

— Не глупи, Харл! — сердито ответил ему Харчад.

— С моими наилучшими пожеланиями,— добавил Харл.

— Послушай, Харл, если мы его не поймаем...

Харчад раздраженно замолчал, увидев вошедшую Хильди.

Харл посмотрел на нее и громко захохотал. Он сидел, сняв башмаки и положив ноги на стул. Стол под его толстым локтем был заставлен винными бутылками. Харл казался очень довольным. Его широкое красное лицо блестело от пота. Харчад, напротив, напряженно сидел на самом краю стула и нервно крутил в руке нетронутый бокал. Его лицо было бледнее, чем обычно.

— Ха! Ха! — громыхал Харл. — А теперь это Хильдрида. Мы имеем полный набор. У нас ведь больше никого нет, а, Харчад? Дочерей, . племянниц и прочих?

— Нет, — ответил Харчад. Он, похоже, не находил это особенно забавным.— Будь добра, Хильдрида. Мы пытаемся обсуждать важные дела. Быстро скажи, что хотела, и уходи.

Хильди воззрилась на них. Она никогда раньше не обращала особого внимания на своего дядю Харла. Он всегда был ленивым, серьезным, молчаливым — и таким обыкновенным. Он не делал и не говорил ничего значительного. Но сегодня дядя Харл был пьян — пьянее даже, чем солдаты в увольнении. И пил он вовсе не потому, что был погружен в печаль. Он праздновал. И дядя Харчад тоже нисколько не жалел о деде. Но он был испуган — страшно боялся, как бы его не застрелили следующим.

Пьяный Харл ткнул пальцем в Хильди.

— Можешь не говорить. Мы знаем. Остальные уже сказали.— Он заговорил высоким писклявым голосом: — «Дядя, пожалуйста, разорвите мою помолвку!» С кем она помолвлена? — спросил он у Харчада.

— С Литаром,— ответил Харчад. — Святые острова. И ответом тебе будет «нет», Хильдрида. Нам нужны все союзники, каких мы только можем заполучить.

— Так что просить бесполезно, — добавил Харл.

Он пошевелил затянутыми в чулки пальцами ног и с хрустом потянулся.

Тут гнев Хильди вспыхнул с новой силой.

— Вы ошибаетесь, — высокомерно заявила она. — Я не собиралась просить. Я собиралась вам объявить. Я не намерена выходить замуж за Литара или еще за кого-то, кого вы мне подберете. Я это твердо решила, и вам меня не заставить.

Ее дяди переглянулись.

— Она твердо решила, и нам ее не заставить, — проговорил Харл. — Ну, конечно, она не такая, как прочие. Ее отец — Навис.

— Боюсь, ты убедишься в том, что ошибаешься, Хильдрида, — сказал Харчад. — Мы можем тебя заставить. И заставим.

— Я могу отказаться, — парировала Хильди. — Наотрез. И вы ничего не сможете поделать.

— Она откажется наотрез, — повторил Харл.

— Не откажется, — отозвался Харчад.

— Да пусть отказывается, если хочет, — сказал Харл. — Все равно брак будет заключаться по доверенности. Мы же не можем ждать, чтобы Литар ехал в такую даль. Отказывайся, милочка,— разрешил он Хильди.— Отказывайся, сколько хочешь, если так тебе будет приятнее. Нас это не смутит. — Он снова пошевелил пальцами ног.

Хильди сжала зубы, чтобы не закричать на него.

— Литара мой отказ может смутить. Харл захохотал во весь голос, и даже по лицу Харчада скользнула улыбка.

— Ну, так его недовольство падет на тебя, не так ли? — сказал Харл. — Меня это не пугает!

Он откинулся в кресле и ухмыльнулся.

— Ладно,— сказала Хильди.— Не говорите потом, что я вас не предупреждала.

Она резко повернулась и удалилась, держа спину очень прямо, а подбородок — очень высоко и сдерживая слезы, пока не прошла мимо слуг и охранников. А потом она побежала. Ей нужно было срочно найти Йинена. Он был единственным добрым человеком во всем дворце.

Хильдрида не смогла его отыскать. Она утерла слезы рукавом и мрачно принялась разыскивать его повсюду, наверху и внизу, пока не спустилась в кухню. Там сыпали проклятьями повара. Хильди обнаружила, что Навис все-таки дал себе труд отменить пир. Она разозлилась еще сильнее. Подумать только — из всего, что она ему сказала, он прислушался только к этому! Ей хотелось кусаться и что-нибудь порвать. Она гневно удалилась к себе, пытаясь решить, что будет лучше рваться: простыня или штора.

Йинен оказался у нее: он по-прежнему сидел, примостившись на подоконнике. К этому времени он уже совсем расстроился. Хильди стало немного стыдно, ведь она совершенно забыла, что велела ему ждать ее здесь.

— Хильди, — жалобно проговорил он, не успев заметить ее состояния, — почему все так ужасно?

— А сам не соображаешь почему? — огрызнулась она.

Она схватила покрывало с кровати, крепко взялась за края — и рванула. Оно подалось с весьма приятным треском.

Йинен округлил глаза. Он уже жалел о том, что заговорил. Но теперь ему нужно сказать что-то еще, иначе Хильди набросится за него за то, что он сидит тут, как немой дурачок.

— Да, — сказал он. — Это потому, что никто даже не притворяется, будто им жаль, что дед умер.

— До чего ты прав! — зарычала Хильди. И она аккуратно и даже с удовольствием оторвала от покрывала длинную полосу.

Йинен встревожено наблюдал за ней — и продолжал говорить:

— Все больше жалеют о том, что праздник испорчен. И твердят насчет дурных примет. А самое ужасное, — поспешно добавил он, видя, что Хильди берется за следующую полосу, — так это то, что мне тоже деда не жалко. Я потрясен, огорошен, но мне вовсе не жаль его. И из-за этого мне кажется, будто я — плохой.

Хильди оторвала вторую полосу. А потом принялась за третью, подняв кулаки и расставив локти.

— Плохой! Что за глупости! Дед был отвратительным стариком, и ты это знаешь! Если кто-то что-то делал не так, как ему хотелось, Хадд приказывал его убить — или судил за предательство, если это был знатный человек. — Она довела третью полосу до кромки и с силой рванула, чтобы справиться и с ней, а потом принялась за четвертую. — Единственные, кто осмеливался с ним спорить, это были другие графы, и он с ними постоянно ссорился. С чего тебе его жалеть? И все равно, — прибавила она, отрывая четвертую полосу,— меня затошнило, когда дядя Харл назвал его мерзким стариканом.

Йинену показалось, что Хильди начинает остывать, и он решился улыбнуться.

— Но его так все называли!

— Жаль, что я не знала, — отозвалась Хильди. — Я бы так ему и сказала.

Йинен заключил, что она уже почти успокоилась.

— Хильди, — сказал он, — это было хорошее покрывало.

Покрывало действительно было хорошим. Оно было синим и золотым, и на нем был узор в виде роз. Холандские вышивальщицы работали над ним почти месяц. После того как Хильди оторвала четыре полосы, от него осталась неровная мятая тряпка длиной в три локтя.

— А мне наплевать! — заявила Хильди. Ее гнев вспыхнул с новой силой. Она схватила мягкий квадрат ткани и начала рвать его на мелкие куски. — Ненавижу хорошие вещи! — бушевала она.— Нам дают красивые покрывала, позолоченные часы, яхты, но не из любви или в порыве заботы. Они думают только о том, можно ли нас использовать в своих целях!

— Меня вообще никто не собирается использовать,— проговорил Йинен.

На самом деле это и было причиной его уныния, но прежде он не решался в этом признаться.

Хильди возмущенно сверкнула на него глазами, и он весь сжался.

— Я убить их готова за такие мысли! — ярилась она.— Почему тебя вообще должны использовать? Ты — добрый! Ты — единственный добрый человек во всем этом мерзком дворце!

Йинен покраснел. Он был очень польщен, но ему хотелось бы услышать, что от него тоже может быть польза. А еще ему хотелось, чтобы Хильди поняла, что ему страшно, когда она сердится из-за него — так же сильно, как когда сердится на него.

— Я намерена дать им урок! — объявила Хильди.

— Они, наверное, и не заметят, — сказал Йинен. — Как бы мне хотелось, чтобы мы уехали и жили где-то в другом месте. Мне говорили, что отец предпочитает жить за городом. Как ты думаешь, если я его попрошу...

Хильди прервала его, пронзительно и гневно рассмеявшись:

— Иди и попроси об этом какую-нибудь статую в тронном зале! Она и то обратит на тебя больше внимания.

Йинен знал, что сестра права. Но теперь, когда он заговорил о том, чтобы уехать из дворца, он вдруг понял, что это — единственное, чего ему хочется.

— Хильди, а нам нельзя уйти до конца дня? Оставаться здесь противно. Нельзя ли нам выйти на яхте... О, я забыл. Тебе ведь больше не разрешают, да?

— Не дури! Кругом полно бунтовщиков. Нас не выпустят,— возразила Хильди. Но в окно за спиной у Йинена было видно, что погода стоит самая подходящая для плавания. — А разве сегодня у матросов не выходной?

Йинен вздохнул.

— Да. Я остался без команды.

Однако от мысли сбежать из дворца отказываться все-таки не хотелось, и он сказал:

— А что, если мы проедемся верхом до Высокой мельницы?

Но Хильди стояла и переводила взгляд с испорченного покрывала на окно. За покрывало ей влетит. Ужасно глупо получать выволочку из-за такой мелочи. Следует натворить что-нибудь похуже. Ей страшно хотелось сделать что-нибудь по-настоящему ужасное. И она вспомнила, что Навис попросил их оставаться там, где он сможет их найти. И она решилась.

— Давай отправимся в море, Йинен, — сказала она. — Давай всех напугаем. Давай свяжем из покрывала веревку и вывесим ее из окна. Пусть все решат, что мы убежали. — Йинен посмотрел на сестру неуверенно. — Я буду вместо матроса, — добавила Хильди. — Я могу управлять парусом. А ты будешь капитаном, потому что яхта — твоя.

— А ты не боишься неприятностей? — спросил Йинен.

— Не боюсь! — заявила Хильди.

Йинен вскочил — такой радостный и озорной, что стал сам на себя не похож.

— Тогда пошли! Нам нужно тепло одеться — и хорошо бы прихватить какой-нибудь еды. Нам все равно надо будет прокрасться мимо кухни.

Хильди рассмеялась при виде того, как брат изменился. Схватив две полосы от покрывала, она связала их, туго затянув узел. При этом послышался угрожающий треск рвущейся ткани.

— Эта штука не выдержит и воробья, — сказала она.

— Надо только, чтобы показалось, будто мы вылезли из окна, — напомнил Йинен. — Связывай покрепче, но так, чтобы они не рвались.

Он помог ей сделать узлы, а потом привязать распускающуюся ткань к раме. Самодельную веревку вывесили за окно. Она оказалась очень короткой.

— Сойдет, — оптимистично решил Йинен. — Мы могли спрыгнуть вниз на крышу библиотеки.

Хильди выглянула в окно вместе с ним. Веревка свесилась на жалкие шестнадцать локтей.

— Все удивятся, что мы не сломали себе шеи,— сказала она.— Иди и возьми теплую одежду. Я приду к тебе в комнату, как только переоденусь.

Йинен убежал — совершенно другой мальчишка, нежели тот, что полдня грустил на подоконнике. Переодеваясь в короткое шерстяное платье, морские сапоги, носки и куртку, Хильди твердила про себя, что поступает правильно. Она по-прежнему чувствовала себя настоящей бунтаркой, но одновременно ей было немного страшно. В Холанде были люди с ружьями и бомбами. Она сама их видела.

— Нас никто не узнает, — сказала она своему отражению в зеркале. — И мне надоело быть важной персоной.

Она распустила волосы и заплела их в две косички, чтобы выглядеть как можно обыкновеннее, а потом постаралась собрать по углам побольше пыли, чтобы испачкать ею лицо. После этого она забросила свою нарядную одежду в дальний угол шкафа и отправилась в комнату Йинена.

По коридору шли ее кузины Харилла и Ирана. Хильди нырнула за огромную фарфоровую вазу. Она слышала, как они заходят к ней в комнату. Харилла говорила:

— Ну что, Хильди, тебе разрешили разорвать помолвку? Не думай, будто... О!

Хильди выскочила из-за вазы и побежала по коридору так быстро, как могла, несмотря на сапоги.

— Быстро! — сказала она Йинену. — Харилла нашла покрывало.

— Везде сует свой нос, да? — отозвался Йинен.

Прокрадываясь к кухне, они услышали, как во дворце поднялась тревога. Сверху слышны были голоса и беготня. Но, похоже, все решили, что Хильди и Йинена можно будет обнаружить где-то около библиотеки, так что они без труда смогли спрятаться от тех, кто бежал в ту сторону из кухни. А когда добрались до кухни, то там почти никого не оказалось. Вернее, кто-то насвистывал и гремел посудой, и звуки гулко отдавались в пустоте. Йинен рискнул открыть дверь в кладовку.

— Ты только посмотри! — воскликнул он.

Кладовка была до отказа набита печевом: глазированными пирожными, золотистыми пирогами, заварными булочками, ватрушками, мясными пирогами, пирогами с фруктовыми начинками, пирогами, украшенными цветами и птицами...

— Дай сюда пару вон тех мешков, — сказал Йинен.— Пусть все подумают, что мы запаслись едой на неделю.

Они закрыли за собой дверь кладовки и в полутьме стали хватать пироги, которые подворачивались им под руку, набивая ими мешки. Пока они этим занимались, в коридоре раздались торопливые шаги. Люди прошли сначала в одну сторону, потом в другую. Дожидаясь, пока дорога освободится, Йинен и Хильди съели по пирожку с мясом.

— Похоже, все тихо, — прошептала Хильди. — Идем!

Они стерли с губ сок и крошки и на цыпочках вышли из кладовки. Двери кухни были совсем рядом. Шаги, которые Хильди и Йинен слышали, принадлежали Харчаду и его людям. Сам того не подозревая, дядюшка оказал племянникам услугу: солдаты, которым следовало охранять дверь снаружи, стояли навытяжку внутри кухни и вместе с поварятами подобострастно слушали своего господина.

— Вы совершенно уверены, что никто здесь не проходил? — говорил Харчад.

— Совершенно уверены, сударь.

— Если вы кого увидите, то приведите их ко мне, понятно? Ко мне, а не к графу Харлу, — сказал дядя Харчад.

Никто не увидел и не услышал, как Йинен и Хильди на цыпочках прокрались к воротам, открыли маленькую калитку, прорезанную в одной из створок, и выскользнули из дворца со своими мешками.

10

Митт в последний раз глубоко вздохнул, разбежался и вскарабкался на стену.

Ноги соскальзывали, дыхания не хватало, пальцы цеплялись и срывались с гладких кирпичей. Правой рукой Митту удалось зацепиться за трещину, а левой — за гребень стены. Потом, хрипя, извиваясь и скользя, он перелез на другую сторону и оказался на собственном заднем дворе, перепуганный шумом, который поднял.

Как странно! Двор уже казался ему незнакомым.

Митт не помнил, чтобы он был таким маленьким и грязным, чтобы мишень на стене была настолько дырявой, а каток для белья — таким ржавым. Пробираясь по скользкой земле, мальчик едва мог поверить в то, что, как обычно, сможет долезть до окошка мастерской и открыть задвижку на задней двери. Однако он сунул руку — и холодная задвижка со щелчком ушла вверх у него под пальцами. Митт открыл дверь, которая протяжно скрипнула, и скользнул в сумрачную закопченную мастерскую.

«Надо не забыть разбить окно, — подумал он. — Шумное дело. Жаль. Сделаю в последнюю очередь».

Он прокрался по мастерской и взял ломик. Посмотрел на шкаф с законченными ружьями: заперт, и с замка свисает печать Холанда. Сундуки с порошками — каждым по отдельности — тоже заперты, и на них тоже печати Холанда. Митт пожалел о том, что Хобин настолько аккуратен.

Придется ломать все, смешивать порох самому и заряды тоже делать.

Спиной он ощутил какое-то тихое, но целенаправленное движение. У Митта заколотилось сердце, а язык вдруг так опух, что еле помещался во рту. Он стремительно обернулся, сжимая влажной рукой ломик. Хобин запирал на засов дверь, которая вела наверх.

— Это ты, Хобин? — пролепетал Митт.

Его охватило холодное отчаяние. Все пошло не так. Хобину следовало сейчас быть на Высокой мельнице — а он вместо этого оказался здесь, и к тому же в нарядном костюме, словно и не ходил на прогулку.

Хобин кивнул.

— Я надеялся, что ты объявишься. Вижу, что ты все-таки немного соображаешь.

Он неспешно прошел через мастерскую, еще более суровый и серьезный, чем обычно. Митт невольно попятился, хотя и понимал, что будет отрезан от черного хода. Так и получилось. Хобин встал у заднего окна, и Митт понял, что отчим все рассчитал.

— Но ты же ушел...— проговорил мальчик.— С Хамом...

— И вернулся, — ответил Хобин. — Без него.

— А... — Митт резко ткнул ломиком в сторону потолка. — Моя мать. Она дома?

Хобин покачал головой.

— Она у Сириоля, кажется? Лучше мы ее в это впутывать не будем. Митт, каким я должен быть дураком, чтобы дать себя провести такому, как Хам? И чего ты хотел добиться?

Митт судорожно сглотнул.

— Я... я пришел за ружьем. Я хотел сделать так, чтобы казалось, будто тут были воры.

— Честно, Хобин, я не хотел, чтобы у тебя были неприятности.

— Нет, я имел в виду — там, на берегу, — пояснил Хобин.

— О! — отозвался Митт.

— Ты действительно считал меня дураком, да? — сказал Хобин. — Я могу оценить количество моего пороха с точностью до крупинки.

— Я знал, что ты его берешь, но мне и в голову не приходило, что именно ты им воспользуешься. А кто застрелил графа? Еще один из твоих драгоценных рыбаков?

— Не знаю. Кто-то не наш, наверное. Хобин,— попросил Митт,— разреши мне взять ружье. А потом я уйду и больше никогда тебя не потревожу. Пожалуйста. Все пошло не так.

— Я видел, как оно шло не так, — отозвался Хобин. — Когда ты кинул свою хлопушку, я был рядом с тобой. И тебе повезло, что тебя не поймали после того, как Навис ее отбросил. Потом я уже ничего не мог сделать — только надеялся, что у тебя хватит ума не рассчитывать на то, что эти рыбаки помогут тебе скрыться. Потому что у тебя по-настоящему крупные неприятности, Митт. И это не смешно. На этот раз.

— Знаю! — воскликнул Митт.— Я знаю! Завтра сюда придут шпионы и начнут про меня спрашивать...

— Завтра? — переспросил Хобин. — Ты, должно быть, шутишь! Они будут здесь уже вечером. К тому времени они уже сообразят, что графа застрелили из моего оружия!

— Из твоего? А откуда ты знаешь?

Митту хотелось, чтобы Хобин отошел от задней двери. Он чувствовал себя загнанным в тупик.

— Только мое могло так метко выстрелить с такого расстояния, — ответил Хобин. — И оно стреляло в первый раз. Теперь ты понимаешь, почему я стараюсь быть в хороших отношениях с инспекторами по оружию? Или ты именно на это рассчитывал?

— Нет, ничуть, — ответил Митт подавленно. — А как ты думаешь, зачем я напустил на тебя Хама? И вообще, что ты сделал с Хамом?

— Ничего, просто улизнул от него, — ответил Хобин. — Он человек недалекий, должно быть, до сих пор бродит кругами по Флейту и ищет меня. Нет, я не знал, что ты задумал, но не мог не злиться из-за Хама. Я Хама вижу насквозь — лучше, чем через это стекло. — Хобин указал на грязное оконце и наконец отошел от задней двери.

Митт прикидывал расстояние до нее и пытался решить, не стоит ли ему к ней рвануть, но тут Хобин спросил:

— А что ты собирался сделать после того, как украдешь ружье?

Митт услышал звон ключей и, обернувшись, увидел, что Хобин отпирает шкаф с ружьями.

Он едва верил глазам. Он понимал, насколько отчим рискует.

— Пойти на Флейт, — ответил он.— Послушай, я правда не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Пусть это выглядит так, будто я его украл.

Хобин посмотрел на него через плечо, словно его это позабавило.

— Ты все время принимаешь меня за дурака, Митт. Я не собираюсь дать тебе одно из них. Если человек может сделать одно ружье, то может сделать и два, правда? — Вся стойка с ружьями вдруг повернулась, и Хобин вынул из стены за ней два свободно лежащих кирпича, запустив руку в пустое пространство за ними. Шаря там, он проговорил: — Скажи-ка мне, Митт, что тебя заставило заняться этой глупой борьбой за свободу? Это ты из-за отца, или было еще что-то?

— Наверное, из-за отца, — проговорил Митт. Так больной ветрянкой мог бы сказать, что у него вскочил прыщик, не в силах признаться, что их множество. И, словно принимая свое поражение, Митт осторожно положил на пол ломик.

— Я так и подумал. — Хобин аккуратно уложил кирпичи на место и закрыл шкафчик, а потом осторожно повернулся, держа в руках странное толстое и короткое ружье.

— А я надеялся, что ты повзрослеешь, Митт. Тебе пора жить своей жизнью. — Хобин опустил ружье.

— Ты никогда не задумывался над тем, что за человек мог оставить вас с Мильдой одних? — спросил Хобин.

Это был такой нехороший вопрос, что Митт был не в состоянии на него ответить. — Что это за ружье? — спросил он.

— То, которое я держал в кармане, пока ты кидал свою бабахалку, — ответил Хобин. — На случай неприятностей. Я его для тебя зарядил. Но я могу дать тебе только те шесть патронов, которые в нем, так что береги их. Я могу обманывать инспекторов не больше, чем ты.

— Шесть патронов? — переспросил Митт. — А как же его запалить?

— Никак. Ты не задумывался над тем, что я делаю с теми капсюлями, которые ты для меня делал? — отозвался Хобин. — Они здесь, видишь, на конце патрона. Ударник попадает по капсюлю. Каждый заряд установлен в своем стволе. После выстрела поворачиваешь его вот так и ставишь на место следующий ствол. Ружье не очень дальнобойное, иначе я бы его тебе не дал. Оно для того, чтобы помочь тебе выбраться из неприятностей, а не еще сильнее в них увязнуть, понял? Если бы не Мильда с девочками, я бы оставил тебя здесь и врал бы до посинения, что ты все время был со мной, как я это делал раньше для Кандена. Но теперь я должен думать и о них. Держи.

Он вложил ружье в руки Митту. Как и все оружие Хобина, оно было идеально уравновешенным. Митт почти не ощутил его веса.

— А для чего ты его сделал?

— Это — опытный образец,— ответил Хобин.— А еще потому, что когда-нибудь здесь, на Юге, начнется настоящее восстание. Графы не могут вечно угнетать людей. Так что я подготовился. Я надеялся, что ты проявишь терпение и тоже будешь готов. Ну, что ж. Твоя куртка на лестнице, там же найдешь и мой ремень, чтобы подвесить к нему ружье.

Митт пошел к двери на лестницу. И действительно, там оказались его старая куртка и ремень отчима.

— Ты... ты все это приготовил... — смущенно проговорил он.

— А чего ты ждал? — откликнулся Хобин. — Иногда мне кажется, что из меня вышел бы лучший борец за свободу, нежели из вас всех. Я хоть немного головой работаю. И я дам тебе совет. Не уходи на Флейт.

Митт замер, не успев застегнуть ремень Хобина.

— А?

— А? — передразнил его Хобин. — Вы все одинаковые. Делаете то, что делали до вас другие. У тебя же есть мозги, Митт! Сообрази! Тебя будут ждать на Флейте. Если ты туда отправишься, то тебя поймают уже завтра к обеду. Лучше иди вдоль берега и попробуй раздобыть лодку в Хоу или Малом Флейте. Или посмотри в Западном затоне.

— За теми грязными канавами? — возмутился Митт.

— Тебя это не убьет, а он ближе всего. Но я не знаю, как яхты охраняются. Посмотри, как все пойдет. И если ты попадешь в Кандерак или Уэйволд, где есть оружейники, то иди к ним и говори, что тебя послал я. Меня все знают. Ну, идем,— заключил Хобин.— Я подсажу тебя на стену.

Митт засунул ружье за пояс и надел куртку.

— Но что ты скажешь, когда они придут — шпионы?

— Для начала заколочу гвоздями это оконце, — ответил оружейник. — Тогда ты, может, и пытался сюда вломиться, но не смог. Я буду очень огорчен и разочарован в тебе, Митт. Тебя больше в мой дом и на порог не пустят.

Хотя при этих словах Хобин чуть улыбнулся, Митт понимал, что, скорее всего, больше никогда не увидит отчима. И, идя за ним по двору, Митт неожиданно почувствовал, что это его ужасно огорчает. Он никогда не отдавал Хобину должное, никогда не думал о нем так, как следовало. Ему хотелось попросить прощения.

Но времени на разговоры не было. Хобин уже переплел пальцы рук, чтобы мальчик мог на них встать. Митт вздохнул и поставил на них ногу.

— С днем рождения, — прошептал Хобин. — Счастлив корабль и берег.

За всем случившимся Митт совершенно забыл о том, что у него день рождения. Ему хотелось поблагодарить Хобина за то, что он об этом вспомнил. Но отчим подбросил его вверх. Митт оказался на стене. Он успел только мельком улыбнуться Хобину — и сполз на другую сторону.

Похоже, его никто не заметил. Митт отправился к самой низкой части Холанда, которая находилась между насыпной дорогой к Западному затону и дюнами. До нее было недалеко. Улица Флейт располагалась на западной стороне города. И Митт понял, что Хобин был прав, когда велел ему идти в эту сторону. Ему попался всего один отряд солдат, и мальчик легко спрятался от них в дверном проеме.

Пока солдаты проходили мимо, он осторожно ощупывал свое толстенькое ружьецо и думал: «Лучше не приближайтесь. Хобин сделал мне ко дню рождения подарок, который вам не понравится».

Солдаты прошли, не заметив его. Митт двинулся дальше. Город перешел в пустошь, на которой стояли хибарки, построенные из обломков лодок. Кругом никого не было видно. Митт и чайки были на берегу одни. Митт порадовался, что надел куртку. Резкий ветер срывался с дюн по левую руку от него и дул с моря, которое тянулось за дюнами до самого горизонта и казалось выше суши. Впереди начинались зеленые заросли: там через дюны проходила сеть канав с солоноватой водой. Митту нужно было пройти через них, чтобы попасть к молу Западного затона. Эта идея по-прежнему ему не очень нравилась. Но за черной стеной мола показались мачты — несколько сотен прогулочных яхт, больших и маленьких, ждали Митта.

«Спасибо, Хобин!» — подумал Митт, хлюпая ногами по болотистой почве пустоши.

А потом начались канавы. Это были серо-зеленые мутные протоки, слишком широкие, чтобы через них можно было перепрыгнуть. Они бежали по пропитанному водой зеленому участку перед молом сложным узором вроде тех, что Мильда вышивала для дворцовых занавесок. Когда-то это был просто заболоченный берег моря, а теперь в них отводили дворцовые сточные воды. Поскольку шел отлив, то вода в них затхло пузырилась и отступала к морю, оставляя на берегу полосы серой грязи. Митт брезгливо выдохнул и бросил отчаянный взгляд на насыпь, гадая, не стоит ли решиться пойти по ней. Однако там были люди — он видел, как их силуэты мелькают между деревьями. И снова этот ужасный, непривычный страх охватил его. Он не решался пошевелиться. «Лучше мне дождаться темноты»,— подумал он.

Однако люди — кто бы они ни были — продолжали сновать между деревьями. Дрожащими руками Митт вырвал старый кол и ткнул им в ближайшую канаву. Отвратительная вода была ему только по колено.

«Попробую!»— решил Митт. Он соскользнул в прокисшую, соленую жижу.

— А, дрянь! Экая гнусь! — прошептал Митт.

Он прошел через нее и вылез на другой берег. Через десяток шагов проходила вторая канава.

— Побереги ружье, — предостерег он себя. — Вторая, — добавил он, съезжая в нее с содроганием. — А теперь, — добавил он, вылезая, еще одна.

Он как раз выбирался из этой канавы, когда на насыпи раздались крики. Между деревьями забегали люди, а потом неохотно начали прыгать с насыпи на пустошь — зеленые фигуры, более темные, чем болото. Харчад подумал и о Западном затоне. Митт спустился в следующую канаву и вылез из нее быстрее, чем крысы, снующие по отбросам на берегу. Он переправился через следующие две, а солдаты еще только добирались до первой. Стремительно соскальзывая с очередного берега, Митт увидел, как они остановились — всего в нескольких сотнях шагов от него.

Он решил, что солдаты не сразу решатся зайти в канаву. До мола тоже оставалось всего сотня-другая шагов. Митт понял, что не успеет до него добраться. Это было безнадежно. Он пригнулся и побежал вдоль канавы, хлюпая и поднимая брызги, прижимая одной рукой куртку над ружьецом.

«Надо, чтобы оно не намокло. Может, одного-двоих удастся подстрелить»,— сказал он себе.

Канава повернула и слилась с другой. Когда Митт выглянул из нее, то увидел, что затон стал заметно ближе. У стены виднелся контрфорс, по которому он смог бы на нее вскарабкаться. Но чтобы до него добраться, придется вылезти из канавы. Митт выскочил на берег и понесся по влажной зеленой траве.

Что-то пронзительно взвизгнуло у его уха и с резким хлопком вошло в берег ближайшей канавы.

Митт обнаружил, что бежит, выпрямившись. От страха ему было так худо, будто он подцепил какую-то жуткую болезнь: ноги болели, Дышать было трудно, голова кружилась. Вокруг визжали и хлопали пули. Куренок тоже бегает со свернутой шеей, подумал Митт. Он был совершенно уверен в том, что уже умер.

«Эге!» Митт вдруг обнаружил, что оказался на краю очередной канавы. Взи-и-и — бах! Он вскинул обе руки, повернулся и упал. Но на лету он успел передернуть ремень так, что ружье оказалось у него за спиной, в безопасности. Он упал лицом на холодный соленый дерн и позволил телу соскользнуть вбок, в пузырящуюся жижу в канаве. Он почти не заметил вони.

Вдали послышались крики, потом их сменило сосредоточенное молчание.

«Отлично!» — подумал Митт и на карачках пополз по канаве.

— Там очень много народа, — тревожно сказал Йинен, когда они с Хильди прошли половину насыпи. — Кажется, солдаты. У ворот затона.

Брат с сестрой растерянно остановились и оттащили мешки с пирогами на обочину, под прикрытие деревьев.

— Наверное, это восстание, — предположила Хильди. — Как ты думаешь, нас пропустят, если я дам им золотой? При мне есть одна монета.

— Не знаю. Их ужасно много.

Они медленно двинулись вперед, не выходя из-под деревьев. Было трудно решить, что делать. Возможно, солдаты и не стали бы их останавливать. С другой стороны, на кухне дядя Харчад велел охранникам, чтобы беглецов привели к нему. Он вполне мог передать этим солдатам такой же приказ.

— И было бы ужасно обидно, если бы нас отправили обратно именно сейчас,— заметила Хильди.

Не успели они приблизиться к затону настолько, чтобы ясно видеть — или чтобы их смогли разглядеть, как фигуры у конца дороги вдруг метнулись в сторону и по очереди исчезли за деревьями. Похоже, все они спрыгнули с насыпи.

— Может, они не хотят, чтобы мы их заметили? — спросила Хильди, думая о бомбах и революционерах.

— А, бежим! — сказал Йинен и бросился вперед. — Быстрее, пока их нет!

Хильди догнала его, и они помчались со всех ног.

Пироги тыкали их в спину, ветер свистел в ушах. Ниже дороги раздались отрывистые хлопки. Между деревьями поднялись клубы дыма и замелькали вспышки. Это заставило Хильди и Йинена спуститься по другую сторону насыпи. Вдоль ее подножья они снова побежали вперед, хотя и чуть медленнее. Обоим нисколько не хотелось попасть в сражение.

Но после нескольких залпов стрельба прекратилась. Йинен пропыхтел, что надо бы добраться до ворот, пока туда не вернулись солдаты. Так и вышло, Хильди и Йинен подбежали к большим просмоленным воротам раньше, чем охрана. А около двадцати солдат не очень-то торопясь двигались по болоту слева от насыпи, прыгая и скользя по вонючим канавам. Они заглядывали в каждую и перекликались между собой, что нужно проверить следующую. У некоторых в руках были колья, которыми они тыкали в грязь.

— Они кого-то ищут, — с огромным облегчением понял Йинен.— Готов спорить, что это — тот убийца.

— Наверное, они его подстрелили, — согласилась Хильди. — Йинен, как удачно получилось! Они не закрыли ворота. Наверное, они обыскивали затон.

Ей даже в голову не пришло, что удачу им принесло чье-то несчастье.

Митт с трудом вполз на контрфорс. «Я похож на отвратительного большого слизня, — подумал он и перекатился по стене. — И след за мной остается склизкий», — заметил он, глядя на широкую полосу серо-зеленой жижи у себя за спиной. Внизу солдаты тыкали кольями в канавы, не сомневаясь в том, что беглец погиб. Митт скатился со стены и грузно приземлился на причал, пока никто из солдат не успел поднять голову и пересмотреть свое мнение. Он лежал, опираясь на локти, промокший и почти обессилевший, и пытался решить, которую из маленьких яхт ему выбрать. Он понимал, что это должно быть такое суденышко, которым ему легко можно будет управлять одному. Именно поэтому он отверг красотку, стоявшую у причала всего в нескольких шагах от него.

— Слишком уж ты велика, — сказал он ей. — И к тому же ты из тех, в чей адрес Сириоль так плевался.

Он осмотрел остальные. Некоторые были слишком велики, другие — слишком неуклюжи, третьи — совсем ненадежны. Митту казалось, будто он оценивает каждую, но на самом деле он сравнивал их с той синей красавицей, которая стояла ближе всего, — и рядом с ней они все казались мусором.

Какой-то солдат на болоте громко закричал. Митт вскочил на четвереньки, словно обезьяна, и, не успев опомниться, скатился по крыше надстройки синей яхты в кокпит. Митта это очень устроило — по крайней мере, там его солдаты не увидят.

Однако передышка оказалась недолгой. Раньше чем Митт успокоил бешено стучавшее сердце, на причале у яхты раздались шаги. Он распахнул двустворчатую дверь каюты и нырнул в нее.

Если бы он так не спешил, то замер бы в благоговейном изумлении. Он не представлял себе, что внутреннее помещение корабля может быть таким красивым: синие одеяла, синий плюш, плита на древесном угле, белая и золотая краски, и все украшено резьбой и безделушками и блестит, словно это не яхта, а плавучий дворец.

«А, я же всегда говорил, что на меня не угодишь!» — подумал Митт и на цыпочках отошел в дальний конец каюты, оставляя за собой след из зеленой слизи. На всех одеялах оказалось вышито название яхты. Митт не удержался, чтобы не прочесть имя, которое носила вся эта роскошь. «"Дорога ветров",— прочел он и подумал: — Очень подходяще. Как раз для меня».

В следующую секунду «Дорога ветров» накренилась и закачалась под чьими-то ногами.

— Какая же она красавица! — сказал Йинен, сбрасывая мешок на рундук.

Митт, вспотев от страха, поспешно открыл позолоченный шкаф — и обнаружил перед собой ведерко с позолоченным сиденьем. Ведерко было расписано розами.

«Горелый Аммет! — подумал Митт.— На этой яхте действительно все самое лучшее!» Он задвинул отполированную до блеска медную задвижку на двери и привалился к позолоченной стене, прислушиваясь к быстрому топоту ног и пронзительным голосам на палубе.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Дорога ветров

11

— Помоги мне поднять грот, а потом приготовься отдать швартовы, — сказал Йинен. — Ох, ты только посмотри! Тут повсюду грязь! Я так и знал, что эти бессовестные матросы ловят на ней омаров, когда меня нет!

— Я все потом отчищу, — пообещала Хильди. — Но давай отчаливать, пока не появились солдаты. Запачкан-то в основном чехол.

Она прыгнула на крышу каюты и помогла Йинену снять парусиновый чехол.

Рядом с ней Йинен деловито развязывал шнуровку. Он редко сердился, но сейчас был зол. Кто-то забирался на «Дорогу ветров», его сокровище, единственную чудесную вещь, которая ему принадлежала, и всю ее изгваздал, пока его не было. Он этого не простит.

— Нет, ну ты подумай! — возмутился Йинен. — Зеленая вонючая грязь! Ты доверяешь людям, а они этим пользуются.

— Отец говорит, что нельзя их за это винить, — отозвалась Хильди. — Я буду сворачивать чехол с моей стороны. Так быстрее. Он говорит, что бедняки смотрят на богатых как на свою законную добычу.

— Как это на него похоже! — раздраженно сказал Йинен. — Складывай, а не мни! Но, конечно, он, скорее всего, прав. В будущем я попрошу, чтобы ее охраняли.

— Несколько солдат как раз входят в ворота, — сказала Хильди.

Услышав это, Митт неподвижно застыл в своем шкафу, сжимая кулаки. Он понятия не имел, кем могут быть эти высокомерные беглецы и почему они так торопятся, но понимал, что ему их спешка только на руку.

— Тогда отдавай швартовы и отталкивайся от причала! — крикнул Йинен. — А я тем временем подниму парус.

«Да, и поживее, ради Старины Аммета!» — мысленно добавил Митт.

Хильди поспешно отцепила причальные канаты и бросила их на палубу, чтобы свернуть после. А потом она изо всех сил навалилась на причал. По качке яхты Митт догадался, что происходит. Он услышал ритмичный треск — это Йинен поднимал грот, перебирая снасти руками. Потом снова затопали ноги, и яхта резко накренилась: Йинен пробежал на нос, чтобы поднять фок, а Хильди метнулась к рулю и развернула «Дорогу ветров», ловя ветер. После этого начался медленный плеск. «Дорога ветров» двинулась вперед и скользнула по проливу в открытое море.

«Теперь нас будет не так-то легко остановить»,— подумал Митт.

Кто бы ни были эти богатенькие подростки, но управлять яхтой они умели. Наверное, ему следовало радоваться тому, что это так. Но он по-прежнему дрожал от страха. Он не надеялся, что им удастся уйти.

Хильди и Йинен тревожно наблюдали за тем, как мимо них проплывает мол затона — и жалели, что так медленно. По причалу, оставшемуся позади, уже бежали четыре или пять солдат. Они спотыкались о канаты и кричали.

— Что они хотят? — спросил Йинен. Хильди нервно хихикнула.

— Кажется, орут: «Стойте!»

— И что я должен сделать? Натянуть вожжи? — сказал Йинен и тоже засмеялся.

На стене, окружавшей гавань, появились солдаты.

Они вылезали из болота, находившегося за ней, — большинство были в грязи, и все страшно спешили.

Как только они увидели «Дорогу ветров», гордо скользящую мимо них и чуть кренящуюся под морским ветром, как они пришли в полное смятение. Они перекликались друг с другом и требовали, чтобы Хильди и Йинен вернулись. Некоторые даже начали поднимать ружья.

— Они ужасно близко! — сказала Хильди.

— Знаю, но я боюсь сойти с фарватера, — отозвался Йинен.

Солдаты показались ему такими рассерженными, что он решил их немного успокоить. Он вспрыгнул на сиденье рулевого, уперся ногой в румпель и помахал рукой.

— Все в порядке! — жизнерадостно прокричал он. — Мы только решили поплавать.

Один из солдат навел на него ружье. Йинен от изумления потерял равновесие и рухнул в кокпит, задев ногой румпель. «Дорога ветров» отклонилась в сторону, и пуля просвистела там, где только что была голова Йинена, едва не задев чудесный белый парус.

— О боги! — воскликнула Хильди, бросаясь к румпелю.

Ветер надул парус, и она почувствовала, как киль царапает илистое дно затона. Еще одна пуля с визгом пронеслась позади Хильди.

Йинен перевернулся как ужаленный и встревожено посмотрел на парус.

— Грязная свинья! Если он продырявил мой , парус, я пущу его кишки на подтяжки!

Хильди с трудом передвинула румпель. «Дорога ветров» с парусом, полным ветра, величественно набрала скорость и, вспенивая волны, миновала стену. Если солдаты и продолжали стрелять, то звуки выстрелов потонули в шуме волн и свисте свежего ветра.

— Теперь им нас не остановить! — сказала Хильди. — Но, Йинен, они же в нас стреляли! Что это на них нашло?

— Наверное, это были мерзкие бунтовщики,— отозвался Йинен. Он еще не пришел в себя. — Когда мы вернемся, я позабочусь о том, чтобы их всех повесили.

— Мне кажется, что это была ошибка, — возразила Хильди, напуганная ненамного меньше брата.

«Еще какая ошибка! — подумал Митт, которого била дрожь. — Они приняли вас за меня. Теперь вы отведали, каково бывает всем остальным. Не понравилось, да? И зачем только я выбрал эту яхту? Я сегодня все делаю не так, это точно! Если бы только я залез на какую-нибудь другую, я смог бы затаиться, и пусть бы солдаты думали, что эти двое — это я».

— Да, наверное, это была ошибка, — согласился Йинен, немного успокаиваясь.— Я просто разозлился — боялся, что они испортят яхту. Мы со всем разберемся, когда вернемся.

— Может, и не разберемся, — ответила Хильди. — Не забывай, что, когда мы вернемся, нас будут ждать крупные неприятности.

— А, давай сейчас об этом не думать! — предложил Йинен. — Уступи мне румпель. Надо держаться подальше от отмелей.

Митт никак не мог понять, что затеяли эти двое. Сначала они убегали от солдат так же резво, как и он сам. А теперь они говорят о возвращении. Единственное, в чем Митт был уверен, так это в том, что он заставит их передумать. Он неслышно отодвинул защелку, вышел из позолоченного шкафа... и вдруг почувствовал страшную усталость. Он постоял, прислушиваясь к тому, как волны струятся мимо бортов, как поскрипывают и трещат снасти. По палубе протопали ноги: это Хильди принялась сворачивать канаты и закреплять1 фок. А потом послышалось звяканье опущенного за борт ведра. Звуки шварканья швабры и льющейся воды сказали Митту, что кто-то смывает грязь, которую он натащил на борт.

«Правильно, — подумал он. — Не ленитесь. Сириоль приучил меня содержать судно в порядке. Ох, я чувствую себя выжатым, как тряпка!» И поскольку спутники Митта явно не намеревались входить в каюту, он плюхнулся на левую койку, чтобы отдохнуть. Он может повременить с переменой их планов. В каюте, как и в любом тесном помещении, скоро стало довольно душно. Грязь на Митте, одеялах и полу засыхала большими зелеными хлопьями. Митт задремал.

Когда Хильди закончила мыть палубу, то присоединилась к Йинену у руля.

— Как мне нравится, когда ветер дует в лицо и холодит глаза! — сказала она.

— Я тоже люблю это больше всего на свете,— согласился Йинен.

Митту хотелось, чтобы они замолчали. Ему неприятно было подслушивать их глупые личные разговоры. Он обрадовался, когда Хильди сказала:

— Земля уже очень далеко.

— Сейчас отлив, — объяснил ей Йинен. — Через минуту мы уже пройдем отмели. И тогда повернем на север.

— Юг мне нравится больше! — запротестовала Хильди.

— Мне тоже. Но ветер неподходящий. Нам пришлось бы идти в крутой бейдевинд, а я не решусь убрать грот на время ужина.

— Но на севере ведь идет течение, да? Если мы в него попадем, то нам дотемна не вернуться, особенно при этом ветре, — напомнила ему Хильди.

— А я не собираюсь заплывать настолько далеко, — ответил Йинен. — Я подумал, что мы будем плыть на север до конца отлива, а потом вернемся обратно с приливом.

— Ужин между отливом и приливом — это хорошая идея, — согласилась Хильди. — Кроме того, ты ведь капитан, тебе и решать.

Митт подумал, что ужин в любое время — это хорошая идея. «И вы поделите его на три части,— подумал он.— Две мне и одну вам. А потом мы посмотрим, кто здесь капитан, и поплывем дальше на север. Он заставил себя достать ружьецо Хобина и проверить, как оно пережило путешествие по канавам. К его огромному облегчению, ружье оказалось сухим. Митт положил его рядом, у подушки, и снова задремал. «Дорога ветров» качалась на волнах. Ветер скрипел в ее парусах. Вода шлепала о борта. Йинен и Хильди почти не разговаривали. Они были слишком счастливы. Время и земля уплывали прочь.

Когда Митт снова пришел в себя, «Дорога ветров» шла медленнее. Хильди сердито говорила:

— Почему ты утверждал, будто знаешь, когда на самом деле не знал?

Йинен отвечал ей терпеливо и чересчур уверенно, как говорят люди, которым надо убедить не только собеседника, но и самих себя:

— Я действительно знаю. Вон там должен быть мыс Хоу, и я уверен, что за ним — Малый Флейт. Я сказал только, что мы заплыли немного дальше, чем я ожидал.

Митт заморгал, глядя в бело-золотые иллюминаторы, и с удивлением понял, что еще светло. Даже с учетом отлива, который помогал «Дороге ветров», яхта оказалась на удивление хорошим и быстрым судном. Если, конечно, уже не настало завтра. В этот день с Миттом произошло столько всего, что у него было такое чувство, будто этот день длится недели две, и это чувство появилось еще до того, как он попал на борт яхты.

— Ты хочешь сказать, что мы попали в то течение, да? — резко спросила Хильди. — Потому что если это так, то нам следует немедленно поворачивать.

— Нет-нет. Это только пауза между приливом и отливом, — с тревогой заверил ее Йинен. — Я это вижу по тому, как яхта плывет.

Митт задумался над тем, как стала двигаться «Дорога ветров». Ему казалось, что яхта попала в течение — что его вполне устраивало. И в этом случае они вовсе не там, где считает этот горелый любитель, который ведет судно.

— А где начинается течение? — вопросила Хильди.

— В том-то и вопрос, — признался Йинен. — Может, у мыса Хоу, а может, только на уровне Малого Флейта. Я точно не знаю.

Митт поднял глаза к изящно расписанному потолку.

Течение начиналось у мыса Хоу, а мыс Хоу был за Малым Флейтом. «А я считал, что все это знают! — подумал он. — И вообще, к чему вся эта суматоха? Можно выйти далеко в море, а потом все равно вернуться».

Но «Дорога ветров» была всего лишь прогулочной яхтой. Йинен никогда не уходил на ней так далеко, чтобы не видно было берега. И раньше с ним всегда были матросы, которые знали побережье.

— Наверное, лучше тебе принести сюда карту, — сказал он Хильди. — Она на сетке над правой койкой.

— Думаю, так будет лучше, — согласилась Хильди и пошла к каюте.

«Ого!» — подумал Митт, услышав ее шаги.— Пора действовать». Он схватил ружье Хобина, взвел курок и поспешно встал с койки. А потом он спрятался за дверь и выскочил из-за нее как раз в тот момент, когда Хильди попыталась войти.

Они с силой столкнулись. Хильди оказалась чуть выше Митта и весила намного больше. Но Митт двигался вдвое быстрее. Хильди с визгом отшатнулась назад. Митта отбросило на стену каюты. Ружье выстрелило, рявкнув и дернувшись так сильно, что чуть было не вырвалось у Митта из руки. Было такое чувство, будто его ударили по запястью молотком. Пуля рассыпала щепки, пропахав палубу, и улетела в море. Палубу наполнил остро пахнущий дым.

— О боги! — взвыла Хильди.

Ей показалось, что у нее сломана спина.

Митт ловил ртом воздух, привалившись к дверям каюты, и сквозь дым возмущенно смотрел на ружьецо. Он думал, что Хобину следовало бы предупредить его насчет отдачи. А потом дым рассеялся, и он увидел перед собой Йинена. Тот цеплялся за румпель и снасти грота и был страшно бледен. Он смотрел на длинную расщепленную полосу, появившуюся на великолепной палубе «Дороги ветров». «Настоящий неженка, — решил Митт. — Яхта его волнует больше, чем его брат... то есть сестра». Хильди с трудом приподнялась на локте и яростно смотрела на Митта.

Митт окинул брата с сестрой презрительным взглядом. Оба были такими приглаженными, сытыми и благополучными. Сразу было видно, что им ни разу в жизни не доводилось ощутить голод. И что внушило ему самую сильную неприязнь — хотя он этого тогда и не осознал, — так это то, что Хильди и Йинен унаследовали внешность от отца. Глядя на Йинена, Митт видел чуть смягченный вариант носа Хадда, а у

Хильди было бледное узкое лицо, как у Нависа и Харчада. И хотя Митт этого не понял, но не понравились они ему с первого взгляда. А поскольку о женщинах он вообще был невысокого мнения, то, встретив яростный взгляд Хильди, подумал: «Фу, какая противная! Даже хуже, чем ее братец!»

Неудивительно, что они отнеслись к Митту точно так же. Они уставились на юное-старое лицо Митта и его редкие тусклые волосы. Они увидели, что его костлявая рука сжимает ружье, которое похоже на коллекционное, что куртка у него в дырах, а с длинных худых ног облетают хлопья зеленой грязи. Они поняли, что он — из прибрежного сброда. И заподозрили, что к тому же он вор.

— Ну, теперь мы знаем, что искали солдаты. И откуда взялась грязь, — сказала Хильди.

— Ты сильно ушиблась? — спросил у нее Йинен.

Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Он не решался отпустить румпель, чтобы помочь Хильди, не смел и повернуть яхту, направив ее прямо на Холанд: как ему ни хотелось это сделать, он боялся, что этот отвратительный незваный пассажир снова выстрелит из своего ружья.

— Нет, со мной все в порядке, — ответила Хильди и с трудом поднялась на ноги.— Он, конечно же, промахнулся.

— А я и не собирался в тебя попадать, — крайне презрительно заявил Митт. — Ты налетела на меня, как целое стадо коров. Надо бы вам быть поосторожнее. Это ружье из торопливых.

— Вот это да! — воскликнула Хильди.

— А если оно такое торопливое, то почему бы тебе его не убрать? — предложил Йинен.

Митт не стал ему отвечать. Он посмотрел наверх, на парус и вымпел, развевающийся на мачте. Ветер был самый подходящий для Севера. Справа была видна земля — низкие голубые холмики. Митт с первого же взгляда увидел мыс Хоу, оставшийся в миле позади. Мыс, который Йинен принял за Хоу, назывался Кандеракская Голова. На Митта это произвело глубокое впечатление. А ведь до заката оставался еще час! Он невольно ухмыльнулся.

— Ну-ну,— проговорил он.— У вас хорошая быстрая яхта. Собрались на Север, да?

Йинен побледнел еще сильнее, поняв, что планирует их незваный пассажир.

— Мы не собираемся везти тебя на Север, — сказал он, — если ты это имел в виду.

— А у вас ведь нет выбора, кажется, — отозвался Митт. Он сделал вид, будто трет ружье о рукав. На самом деле он к рукаву не прикоснулся, опасаясь, что оно может снова выстрелить. — У меня ведь есть ружье, так?

— Можешь застрелить меня, если хочешь, — заявил Йинен. — Но я тебя на Север не повезу.

Он подумал, будет ли это очень больно, и решил, что, наверное, будет. Он мог только надеяться, что умрет быстро.

— Йинен, не глупи! — воскликнула Хильди.

— Он думает, что я не посмею, — сказал Митт. — А я посмею. Потому что я человек отчаянный.

Ему понравилось, как это прозвучало. И к тому же это было правдой. Митт Начал получать удовольствие от происходящего.

— Если ты не повезешь меня на Север,— добавил он, — я не стану тебя убивать. Я просто всажу пулю тебе в ногу. А может, в обе ноги.

Он с удовольствием поймал разгневанный взгляд Хильди.

— А потом в нее, — продолжил он. — И мне будет приятно немного попортить эту яхту: поцарапать красивую краску, вырезать на палубе глупые картинки, и все такое прочее.

Как Митт и надеялся, последняя угроза по-настоящему испугала Йинена.

— Только посмей тронуть мою яхту, ты, оборванец!

— Он же ничего не понимает, — сказала Хильди.

— Я так и думал, что это тебя встревожит, — в полном восторге заявил Митт. — А чтобы мне помешать, тебе только надо, что не сходить с курса, которым ты сейчас идешь. Просто продолжай плыть на Север.

Йинен с Хильди безнадежно переглянулись. За считанные секунды они попали из полной идиллии в настоящий кошмар. Хильди не понимала, как она могла втравить Йинена в такое. Она ведь знала, что в городе неспокойно. Им следовало остаться во дворце. А Йинен думал в основном об этом течении и о том, как убедить парня, что «Дорога ветров» просто не может довезти его до самого Севера.

— Послушай, — сказал Йинен, стараясь говорить рассудительно и честно, — мы не можем плыть на Север. Нам надо сегодня же вернуться в Холанд, иначе о нас будут беспокоиться. А что, если мы на обратном пути где-нибудь тебя высадим? Как насчет...— Йинен посмотрел в сторону берега и не смог не встревожиться при виде незнакомого ландшафта,— мыса Хоу? — неуверенно предложил он.

Митт надеялся, что его смех прозвучал злобно.

— Плыви дальше! Тебе все равно не попасть сегодня в Холанд, даже если бы ты повернул сию секунду! Мы в славном и быстром северном течении, и при этом ветре тебе бы повезло, если бы ты добрался в Холанд к утру. Течение начинается у мыса Хоу, а мыс Хоу вон там, позади, горелый ты неумеха! Посмотри на свою карту, если мне не веришь.

Он увидел, что лишил богатеньких деток последней надежды. У Йинена запылали щеки, и он смотрел на Хильди так, словно пришел конец света. Митт был так доволен, что добавил:

— Я плавал в этих местах еще до того, как вы появились на свет.

Это было ошибкой. Хильди бросила на него насмешливый взгляд. Митт нахмурил брови.

— Просто плыви на Север, и без глупостей, — потребовал он. — Тогда и я глупить не буду. Большего обещать не могу.

Хильди вздохнула, чтобы не выдать своих мыслей.

Каким бы этот мальчишка ни был противным, судя по лицу Йинена, насчет течения он сказал правду. Но это не означало, что он все предусмотрел.

— Пожалуй, нам лучше делать, как он говорит, Йинен.

Она пристально посмотрела на брата и медленно прикрыла глаза, а потом широко их открыла, чтобы показать, что рано или поздно этому мальчишке захочется спать.

Митт это тоже понимал. Даже такая славная яхта, как «Дорога ветров», не дойдет до вод Северного Дейлмарка раньше чем через три-четыре дня. Никто не смог бы продержаться без сна так долго. А Митт уже чувствовал себя смертельно усталым. Он решил, что единственный выход — это совершенно запугать этих детей, держась с ними как можно более грубо. Похоже, начал он неплохо.

Так что, когда Йинен серьезно кивнул Хильди, показывая, что он ее понял, Митт заорал:

— Так, ладно! Раз мы все решили, иди и неси еду! Я умираю с голода. Пошевеливайся!

Хильди бросила на него ядовитый взгляд. Но было время ужина, и ей самой хотелось есть. Она встала и вытащила из рундука один из мешков с пирогами. Йинен сделал осторожный вдох, надеясь, что он не станет последним, и сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы ты не говорил так с моей сестрой.

— А что она сделала, чтобы заслужить лучшее? — злобно отозвался Митт. — Полегче, слышишь? — Его раздосадовало, что эта парочка обменялась взглядами, которые никак нельзя было назвать испуганными. — Шевелись! Что в этом мешке?

Он с облегчением увидел, что там оказались пироги. Он не знал, как сможет есть, не выпуская из руки ружье Хобина. Он боялся, что если отпустит его хоть на минуту, то его столкнут за борт. Но пирог можно есть одной рукой.

Пироги уже не выглядели так соблазнительно, как раньше. Из некоторых вытекла подлива, из других сок. Все это смешалось и намочило другую выпечку.

Но Митту было все равно. Он ничего не ел с самого завтрака. Он намеревался продолжить свое запугивание тем, что будет есть с громким чавканьем и рыганьем, но, как только у него в руке оказался пирог, он забыл обо всем, кроме того, насколько голоден. Он думал только о еде. Он едва замечал великолепные, незнакомые вкусы — настолько ему хотелось насытиться. Он съел пять пирогов с мясом, слойку с фазаном, шесть заварных пирожков с устрицами, один курник, четыре творожника и девять фруктовых пирожных. Постепенно завершая трапезу, он решил, что его обжорство подействовало на детей так же запугивающе, как шумная еда. Они смотрели на него во все глаза, и вид у них был весьма бледный. Митту без труда удалось чудовищно рыгнуть, чтобы показать им, насколько он грубый и мерзкий.

На самом деле Йинен и Хильди были просто ошеломлены. Они не знали, что можно испытывать такой голод.

«Теперь понятно, почему у него такие ноги»,— подумала Хильди, глядя на Митта.

Солнце таяло в море в окружении маслянистой дымки. В его ярких лучах Хильди увидела, что с ног мальчишки осыпалась почти вся грязь, и оказалось, что на нем надеты странные старомодные штаны и одна штанина у них красная, а вторая — желтая. Это зрелище настолько потрясло Хильди, что она выпалила:

— А я знаю, кто ты! Ты бросил ту бомбу, которую оттолкнул мой отец!

12

Митт переводил взгляд с Хильди на Йинена. Теперь он увидел сходство. Сытный ужин сделал его медлительным и почти невыносимо сонным. Первая мысль его была о том, что это забавно. Хадд испортил ему жизнь. Навис нарушил его планы. А теперь дети Нависа волей-неволей вынуждены его спасать. Он тихо засмеялся.

— Вот это я понимаю, справедливость! — сказал он. — Значит, Навис — ваш папаша?

Хильди вздернула подбородок и постаралась внушить Митту трепет.

— Да,— высокомерно объявила она.— И еще учти: я помолвлена с Литаром, лордом Святых островов.

— А, заткнись, — смущенно пробормотал Йинен. — Ты говоришь точь-в-точь как кузины.

Хильди и в самом деле пыталась подражать тому, как кузина Ирана хвасталась своей помолвкой. Ей было неприятно, что Йинен это заметил. Она повернулась к нему спиной и посмотрела на Митта, надеясь, что хотя бы немного его обеспокоила.

Митт расхохотался:

— Помолвлена!

Обычно помолвки заключали ровесницы Лидды, им было по восемнадцать, и они были взрослыми. А Хильди была всего лишь девчонка с косичками.

— Ты ведь немного мала для этого, а?

А потом он осознал, что это значит. Он действительно встревожился, чего и добивалась Хильди, но не подал виду и продолжал смеяться. Да, эта девчонка действительно важная птица. Он вспомнил, что ему рассказывала о Литаре Мильда. Выходило, что за ними отправят в погоню корабли из Холанда, а другие корабли выйдут наперехват со Святых островов. Митт понял, что яхту придется увести в океан. Плавание растянется на много дней, и все равно их могут нагнать. От одной мысли об этом его охватила тоска.

— Ну, это твое дело, а меня оно не интересует, — сказал он, поднимаясь. — Я решил навестить это глупое ведро в шкафу. То, на котором розы. И никаких фокусов, пока меня не будет.

В желтом свете лицо Йинена стало розовым.

— Это не розы. Это маки, — сказал он.

— Розы, — заявил Митт. — И к тому же с золотым ободком. Удивительно, до чего люди вашего пошиба любят делать все красивеньким!

Он удалился в каюту.

После того как Митт посмеялся над Хильди и ее помолвкой, она приняла решение его перехитрить.

— У меня есть одна мысль насчет того, как его усыпить,— прошептала она.

— И тогда мы повернем, — согласился Йинен. — А что за мысль?

— О чем вы там шепчетесь? — заорал Митт.

Они больше не смели шептаться. Йинен посмотрел на длинный след от пули на палубе «Дороги ветров» и содрогнулся. Уже начало смеркаться. Солнце опустилось за горизонт, оставив за собой желтое небо с ровными черными облаками. Море тоже было желтым, словно в него впитался солнечный свет. Лицо Хильди на его фоне казалось темным.

— Мы говорим, что надо зажечь фонарь на топе, — громко ответила она Митту. — Закон так говорит.

— Я с законом дел не имею, — прокричал в ответ Митт. — Или вы не заметили?

— В отличие от тебя нас приучили слушаться законов! — крикнула Хильди. — Можно мне хотя бы зажечь огонь в каюте?

Митт вышел из шкафа и ощупью пробрался через каюту. Действительно, уже темнело. Он чувствовал горечь и печаль, и все тело у него болело. После сытного ужина красно-желтые штаны стали ему тесны. Он вышел из каюты и плюхнулся на рундук.

— Как хочешь, — ответил он.

На него навалилась ужасная усталость. Хильди чуть заметно улыбнулась и ушла в каюту. Там она какое-то время возилась в темноте, а потом зажгла лампу — такую же желтую, как небо у горизонта. После этого она перешла к пузатому бочонку с водой, который был закреплен на специальной полочке над плитой. Она ослабила крепление и потрясла бочонок. Он оказался полным — настолько полным, что вода даже не плескалась. Хильди понадобились все силы, чтобы убедительно его потрясти, но она была к этому готова. Бочонок всегда был наполнен: никто не посмел бы заставить родственников Хадда испытывать жажду.

— Ой! — сказала Хильди, удивляясь, как убедительно это у нее получается.— Здесь совсем нет воды! А мне так хочется пить!

Это была правда, но она решила, что ради благого дела можно и потерпеть.

Как только она это сказала, Митт понял, что среди множества вещей, которые его терзают, есть и ужасающая жажда. Дело было в острых пирогах, которые он съел. При мысли о том, что в течение всего пути на Север ему придется обходиться без воды, он чуть было не разрыдался. Йинен расстроился почти так же сильно. Во рту у него внезапно совершенно пересохло, и на секунду ему захотелось пожаловаться на невнимательных матросов дяде Харчаду. Он облизнул обветрившиеся губы и сказал:

— В рундуке у правой койки иногда бывает вино. Посмотри там, Хильди, ради Старины Аммета!

Хильди отвернулась, чтобы скрыть торжествующую улыбку, и принесла две бутылки, которые она уже успела найти. Одна была наполовину полна вина. Вторая оказалась угловатой бутылкой арриса. Она была полна до того, как Хильди влила щедрую порцию в вино. Она решила, что так или иначе справится с этим ужасным мальчишкой.

— Которую выберешь? — спросила она, показывая Митту в тусклом свете обе бутылки.

Митт знал, что за грубое и противное питье этот аррис, и он его терпеть не мог.

— Я буду вино! — заявил он и вырвал бутылку у Хильди.

Он решил, что сможет тем самым продемонстрировать свою грубость и мерзость, и сделал долгий булькающий глоток прямо из горлышка, не дожидаясь, чтобы Хильди принесла ему из каюты чашку. Он намеревался выпить все. Но вкус у вина оказался довольно неприятным. Он отдал бутылку Хильди, когда там оставалось чуть меньше четверти содержимого.

Хильди с отвращением вытерла горлышко бутылки и разлила остаток на две чашки: себе и Йинену. Они медленно выпили свою порцию и стали ждать, пока сумерки постепенно переходили в ночь.

Вскоре Йинен почувствовал веселость, а Хильди — легкое головокружение. Что до Митта, то вино, в сочетании с его усталостью и сытным ужином, произвело неотвратимое действие. Низкие черные холмы берега стали расплываться у него перед глазами, как огромные кляксы. Вышедшие звезды казались какими-то размытыми. Он начал клевать носом. Наконец он неуверенно поднялся.

— Иду поспать, — сказал он. — И чтоб никаких флупых гопусов. У меня уши на затылке.

Он проковылял в каюту, а Хильди и Йинену пришлось держать себе рты, чтобы не расхохотаться во весь голос. В каюте Митт тяжело рухнул на левую койку.

Хильди многозначительно ткнула Йинена в бок и села, уперевшись спиной в рундук, откуда ей видна была каюта. Они стали ждать, чтобы Митт заснул. Но, несмотря на все свое желание это сделать, Митт заснуть не мог. Качка «Дороги ветров» не ладила с качкой, которую устроило у него в голове вино. Иногда ему казалось, что яхта попала в водоворот. Иногда — что ноги у него подняты выше головы. Несколько раз он садился, чтобы понять, что происходит. И каждый раз нарядная маленькая каюта оказывалась именно в таком виде, в каком ей и следовало находиться: она плавно поднималась и опускалась, а лампа раскачивалась. Наконец он понял, что все странные вещи начинаются только тогда, когда он закрывает глаза. Так что он стал держать их открытыми.

В результате у него в полусне начались ужасные видения. Застыв от ужаса, Митт смотрел на лицо Харчада, появившееся в позолоченном иллюминаторе. Потом бесконечно долго убегал от солдат, перебирался через бесчисленные канавы. Несколько раз ему выстрелили в живот. Один раз он бросил перед Хаддом бомбу, а Бедняга Аммет наклонился, вытянул свои соломенные руки и швырнул дымящийся сверток в лицо Митту. «У тебя серьезные неприятности», — сказал он голосом Хобина. И развалился на куски, как Канден. Митт вскочил, заорав от ужаса. Когда он снова лег, некоторое время ему удалось спокойно подремать, пока не настала очередь Либби Бражки. Она бросилась на Митта, так что ее глаза-ягоды замотались на черенках, и кинула бомбу прямо в него. «Я растила тебя для этого, Митт», — укоризненно проговорила она. А потом бомба взорвалась, и Митт с криком сел.

Хильди и Йинену ужасно хотелось, чтобы он перестал вопить и заснул. Им хотелось повернуть и поплыть к дому. Его крики не давали им покоя. Должно быть, этот мальчишка — ужасный грешник. И его вопли заставили их думать о тех вещах, которые они слышали про своего дядю Харчада и про тот ужасный день, когда повесили северян. Тем временем наступила ночь, и Йинену стало по-настоящему страшно. Никогда раньше он не держал румпель так много часов подряд. Он замерз, устал и закостенел и боялся мелей, которых ночью не видно. А то, что было видно, пугало его еще сильнее. Темнота была здесь не такой, как в закрытом помещении. Море было рядом, невидимое, но ощутимое, оно бесконечно поднималось и опускалось. Небо казалось гигантской пустой чашей темно-синего цвета, расписанной звездами, а земля превратилась в далекое нечто, которое слабо угадывалось где-то справа. Шум парусов, шипение и плеск волн только подчеркивали, как мала и одинока «Дорога ветров». Йинен вдруг очень остро ощутил, что у них под килем— — бездна. Он висел в пустоте, один-одинешенек. Он сжал зубы и сурово держал бушприт так, чтобы Северный Крест был прямо над ним, и едва сдерживался, чтобы не заорать, как мальчишка в каюте.

Только в полночь Хильди осмелилась дать знак, что Митт заснул. На самом деле он спал все это время, но настолько беспокойно, что Хильди этого не поняла. Она тихо прикрыла дверь каюты и задвинула изящную маленькую задвижку.

— Ну, наконец-то! Ты иди к фок-мачте, — прошептал Йинен.

Хильди прокралась вперед по правому борту, чтобы не шуметь рядом с Миттом. Йинену хорошо было ее видно на фоне бледных парусов. Как только сестра приготовилась, он с силой повернул румпель. «Дорога ветров» стремительно описала тугую дугу. Паруса натянулись и прогнулись назад. Ветер вдруг словно бы стал вдвое сильнее. Удерживая румпель ногой, Йинен стал отчаянно тянуть грот. Хильди схватила канаты хлопающих парусов на фок-мачте и потащила в противоположную сторону. «Дорога ветров» развернулась носом против ветра и на миг застыла. А потом поворот закончился, и она чуть накренилась и помчалась по волнам... То есть это только так казалось, на самом деле яхта продвигалась против течения очень медленно. Йинен постарался лечь как можно круче к ветру, чтобы не менять галсы, так что теперь они двигались обратно к Холанду. Хильди вернулась к нему, и оба облегченно расслабились.

Холанд означал безопасность, постели и теплые комнаты. Они справились с этим ужасным мальчишкой. Поначалу брат и сестра просто радовались этому. А потом оба вспомнили, какие неприятности их ожидают по возращении. Конечно, выволочки не избежать, вот только почему при мысли о наказании нахлынуло такое острое ощущение одиночества и ненужности? Дети не питали пустых надежд, будто отец защитит их от дядьев. С другой стороны, Харчад, возможно, простит их, если они приведут к нему мальчишку, который бросил бомбу.

Хильди с Йиненом посмотрели друг на друга, пытаясь понять, по душе ли им эта идея. Этот мальчишка — преступник. Он пытался убить их деда. Возможно, он друг того, кто это потом сделал. Но все равно, он был человек, почти ровесник им, и в каюте его мучили дурные сны. Они оба вспомнили о том, как дядя Харчад ударил ногой сына графа Ханнартского, и как тот съежился. Было нетрудно представить на месте графского сына этого тощего самоуверенного мальчишку — и это было бы ничуть не лучше.

— Но мы могли бы высадить его на мысе Хоу, правда? — прошептал Йинен, что очень успокоило Хильди.

Митт во сне схватился разом со Стариной Амметом и Либби Бражкой. Они бросились на него с двух сторон. Мир закружился... и что-то в нем стало неправильно. Митт открыл глаза. Однако и наяву мир был неправильным. Он двигался резко, рывками и наклонялся не в ту сторону. За детские годы, проведенные с Сириолем, Митта накрепко выучился понимать море. «Странно, — подумал он. — Идем круто к ветру и против течения. Горелый Аммет!» Он схватил ружье Хобина и выскочил из каюты.

То, что дверь была закрыта на задвижку, он даже не заметил.

Снаружи ему достаточно было ощутить ветер лицом, чтобы понять: он не ошибся. Испуганные лица детей в свете лампы это подтвердили, как и Северный Крест, стоявший низко за кормой.

— Поворачивайте обратно, живо! — закричал он. — Ах вы, подлые ленивые богатеи! Думаете, можете делать все, что вам хочется, да? Ну же, поворачивайте обратно!

И тут, несмотря на его ружье, Хильди вышла из себя. Он испортил весь ее план, а теперь еще оскорбляет!

— Нечего говорить нам о том, что мы делаем все, что нам хочется! — Она так распалилась, что встала и кричала это прямо Митту в лицо. — Ты пробрался на борт нашей яхты, обращаешься с нами, как с мразью, ешь нашу еду и заставляешь нас плыть туда, куда хочешь ты, а потом имеешь нахальство говорить, что мы всегда делаем все, что нам хочется! Ты... ты хуже... хуже деда! По крайней мере он был честный!

— Честный? — заорал Митт. — Это старый Хадд — честный? Не смешите меня! Он же столько лет грабил весь Холанд!

— И поэтому ты хотел его убить, а теперь еще и обращаешься с нами, словно мы ничтожества! — взвизгнула Хильди.

— Потому что вы и есть ничтожества! — загремел Митт, размахивая ружьем.— Поворачивайте яхту!

Йинен судорожно сжимал румпель, опасаясь за жизнь Хильди. На самом деле Митт забыл взвести курок. И не повернул ствол. Но ни он сам, ни Йинен этого не заметили.

Хильди вообще не знала о тонкостях обращения с оружием и нисколько об этом не переживала.

— Ну, если мы — ничтожества, — зарычала она,— то мне страшно подумать, кто твоя родня!

— Да заткнись ты! — Митт навел ружье на Йинена. — Поворачивай яхту, тебе говорят!

Во второй раз за эту ночь Йинен решил, что его вот-вот застрелят. Но он принял это с хладнокровной безнадежностью.

— Ты же и правда пытался убить нашего деда, — сказал он. — Назови мне хоть одну убедительную причину, почему мы должны тебе помогать.

Митт навел на Йинена ружье — и понял, что тот не считает ружье убедительным доводом. Это его немного отрезвило. Он почувствовал немалое уважение к этому гладколицему мальчугану с орлиным носом, но что до его сестрицы...

— Ну что ж, — ответил он. — Твой драгоценный дед разбил мою семью. Это довод?

— Как он это сделал? — спросил Йинен, дрожа от холода и усталости.

А Хильди гневно добавила:

— И что бы он ни сделал, мы тебе ничего не делали!

— Я вам расскажу, — сказал Митт.

Он положил руку на крышу каюты и начал говорить — сначала отрывисто и гневно, а потом все более разумно, поскольку заметил, что они оба не пытаются его прерывать. Он рассказал им, как родился на «Дальней плотине», как им удвоили ренту и как из-за этого его отцу пришлось работать в Холанде, а потом их выгнали с фермы. Он рассказал им, что его отец так и не нашел настоящей работы и поэтому вступил в общество «Вольных холандцев», как его предали во время поджога склада (тут Митт не стал называть никаких имен) и он исчез, оставив его с Мильдой жить одних. Митт описал, как они жили после этого, и, рассказывая, невольно подумал, какой он выбрал странный способ поведать историю своей жизни: «Дорога ветров» прыгает на волнах в темноте, а освещенные лампой лица внуков Хадда устремлены на него, пока он говорит. Он рассказал им и о Хобине.

— И если бы не он, — добивал Митт, — то нас бы выгнали на улицу, когда ради безопасности сносили дома перед фестивалем.

— Но тех людей ведь не просто выгнали, да? — спросила Хильди.— Мне казалось...

— Отец велел построить им дома, — сказал ей Йинен.— Но, думаю, больше никого они не интересовали. — Тут он снова повернулся к Митту: — Но все равно ведь вы с матерью к тому времени уже жили в другом месте. У вас все было в порядке. Ты так и не назвал мне убедительно причины.

— Разве это не причина? — вопросил Митт. — Хобин не смел чихнуть лишний раз, так боялся инспекторов, и мы жили почти так же бедно, как раньше, ведь Хадд все время повышал ренту. Но цен на ружья он не повышал, нет уж! Нам приходилось платить огромные деньги на содержание всех этих солдат, а они нас так запугивали, что мы и пальцем не могли пошевелить! Вы не понимаете... Вы можете себе представить, каково это, когда люди вокруг все время боятся до колик? Никому нельзя доверять. В любое время на тебя могут донести, даже за то, в чем ты не виноват, — просто потому, что они не хотят, чтобы их самих арестовали однажды ночью. Так люди жить не должны.

— Конечно, — согласилась Хильди.

— Я это признаю, — сказал Йинен. — Но ты говоришь обо всем вообще. Ты не назвал мне ничего, что дед сделал бы тебе. Я все равно не вижу, почему мы должны тебе помогать. Но я кое-что слышал о дяде Харчаде. Я не против высадить тебя на мысе Хоу, чтобы ты мог попробовать скрыться.

«Ага, — подумал Митт, — на виду у всех кораблей, которые будут их разыскивать. Очень безопасно». Говорить с этим мальчишкой — все равно что приминать слабую травинку, которая упорно снова поднимается.

— Можете с тем же успехом привести меня прямо в Холанд, — сказал он. — Если меня не поймают, пока я буду высаживаться, меня почти сразу же поймают на Флейте.

— Ну, ты ведь бросил бомбу! — сказал Йинен.— И я не понимаю, зачем ты это сделал. В Холанде наверняка было множество людей, которым жилось гораздо хуже, чем тебе. Почему это сделал ты?

Это был трудный вопрос. Сутки назад Митт мог бы дать на него несколько самых разных ответов. Он мог бы сказать им, что так он смог бы отомстить Сириолю, Дидео и Хаму. Однако он приложил все силы к тому, чтобы им не отомстить. И он бежал, бежал и бежал. Он не знал, что при этом думал. И ему пришлось ответить тоже вопросом:

— А ты мог бы смотреть на все плохое, что творится вокруг, и не попытаться это изменить?

А этот вопрос оказался трудным для Йинена и Хильди. Они и правда видели плохое. Все, на что хватило духу у Йинена, — на мечту покрутить у Хадда под носом трещоткой. А Хильди просто разорвала покрывало и бросала пустые угрозы. Потом они отправились плавать на яхте — и столкнулись с этим парнишкой. И он не только рассказал им еще много всего, что идет не так, но и потребовал, чтобы они ему помогли. Но в результате они сейчас плывут обратно в Холанд, чтобы доставить его к дяде Харчаду.

— Йинен...— сказала Хильди.

— Знаю, — отозвался Йинен. — Ладно. Нам следует отвезти тебя на Север. Хильди, ты не могла бы снова заняться фоком?

Митта это несколько огорошило. Он понимал, что так и не назвал Йинену веской причины. Он почувствовал себя обманщиком, и ему стало стыдно. Что станет на Севере с этими детьми? Он вспомнил о том, как северяне плелись через Холанд, чтобы их судили и повесили.

— Послушайте, — сказал он. — Вам достаточно высадить меня около Королевской гавани или этого... Аберата. И со мной все будет в порядке. Или можно попробовать Тулфу. А потом вы вернетесь на Святые острова. С вами тоже все будет в порядке, раз она помолвлена с Литаром... Кстати, как тебя зовут?

— Хильдрида,— ответила Хильди.— Или просто Хильди. А это — Йинен. А тебя как зовут?

— Митт, — сказал Митт.

— Ох, нет — еще один Алхаммитт! — воскликнула Хильди.— Я знакома по крайней мере с двадцатью!

— Нас пруд пруди, — согласился Митт.

Йинен обдумал предложение Митта. Несмотря на усталость, он заулыбался.

— Давай поплывем на Святые острова, Хильди. Мне так хочется их увидеть!

Хильди не представляла себе, как это она приплывет на Святые острова и объявит, что она — будущая жена Литара. При этой мысли ей стало нехорошо.

Но она посмотрела на Йинена и решила, что он слишком устал, чтобы с ним можно было спорить.

Митт тоже заметил, как сильно устал Йинен. Он вспомнил, каково было ему самому выдерживать долгие вахты на «Цветке Холанда».

— Ну, раз уж мы вроде решили, куда плывем, может, тебе пора передохнуть? — предложил он. — Я могу повести ее за тебя. А твоя сестра умеет управлять яхтой?

— Конечно умею! — высокомерно заявила Хильди.

Было решено, что остаток ночи они разделят на три вахты. Йинен неохотно убрал онемевшую руку с румпеля и стал смотреть, как Митт устраивается на его месте. Ковыляя к каюте, Йинен терзался сомнениями. Но он решил, что если Митт даже во сне почувствовал, когда они повернули обратно, то сможет управлять «Дорогой ветров». Укладываясь на койку, он услышал, как Хильди неуверенно пробирается на нос, полуослепленная светом из каюты. Он увидел, как костлявая рука Митта уверенно двигает румпель. «Дорога ветров» начала поворачивать. Ее паруса обвисли, захлопали — и снова наполнились. Загремели снасти, перевязываемые Миттом и Хильди. И скоро Йинен ощутил рывок вперед — это «Дорога ветров» снова понеслась на север. Убедившись, что Митт действительно может управлять яхтой, Йинен заснул под скрип снастей и плеск быстрой воды.

13

Ночь казалась невероятно длинной. Митт оставался на вахте столько, сколько мог. Ему хотелось отплыть как можно дальше на север. Как хорошо было снова управлять кораблем — тем более таким чутким, как «Дорога ветров»! Но с этими приятными ощущениями соседствовала долгая, бессмысленная скука. Делать было нечего: только смотреть на медленно вращающиеся звезды и слушать шум огромного моря. Митт несколько раз честно пытался решить, что же все-таки он делал там, в Холанде. Но всякий раз, как он начинал думать, спустя какое-то время встряхивался и обнаруживал, что не думал вообще ни о чем. Наконец звезды начали совершать коротенькие прыжки по небу. Митт не мог сказать, спал ли он в тот момент, когда они двигались, или не спал, но ему стало ясно, что с него хватит. Он закрепил румпель и разбудил Хильди.

Хильди была такая сонная, что встала на вахту, почти ничего не соображая. Казалось, это длилось очень долго. А потом Хильди обнаружила, что больно навалилась на румпель. Светало.

Море стало темным и глянцевым. Ее разбудил белый барашек, с шипеньем пронесшийся рядом. Ковыляя, словно старуха, Хильди пошла и разбудила Йинена.

Йинен за шесть часов отлично отдохнул (Хильди подумала, что это нечестно) и радостно вышел под рассветное небо. Полоса тумана на месте берега показалась ему слишком близкой. Напевая, Йинен откорректировал курс и закрепил снасти, а взошедшее солнце красно-желтым шаром вынырнуло из тумана. Теперь, когда все было решено и они плыли на север, Йинену показалось, что жизнь неожиданно преподнесла ему подарок. Когда спустя какое-то время из каюты вышел Митт, «Дорога ветров» быстро шла под хорошим ветром. Небо было в серую полоску. Суша казалась размытой меловой чертой, а мощные серые волны тоже мчались на север, разделясь вокруг острого носа «Дороги ветров» на две пенные полосы. Хильди выползла еще позже, постанывая. Было так рано!

Они достали пироги. С тех пор как они ужинали, печево зачерствело, расползлось и перестало быть таким аппетитным.

— Думаю, — сказал Митт, — что к тому времени, как мы доберемся до Королевской гавани, мы возненавидим пироги — если их до того времени хватит.

— Должно хватить. У нас два мешка, — отозвался Йинен и невольно рассмеялся, когда у Митта вытянулось лицо.

— Тогда остается только где-то набрать воды, — заметил тот.

— Ну, на самом деле бочонок с водой полный, — призналась Хильди.

Секунду Митт даже не мог поверить в то, что его так провели. А потом, к огромному облегчению Хильди, он захохотал во весь голос.

— Готов спорить, ты ужасно обозлилась, когда я не стал пить аррис! — сказал он. — Нам, неотесанным парням, положено его любить, да?

Хильди понурила голову, ужасно смутившись. И еще сильнее она смутилась, когда Митт отпил из бочонка и сказал, что слаще ничего никогда не пил. Их-то с Йиненом едва не передергивало из-за привкуса: вода застоялась и пропахла деревом.

«О, боги! Какую же воду тогда пьют в Холанде?» — подумала Хильди. Ей стало так неловко, что она вскочила и убежала на нос, пробормотав невнятно, что, похоже, следует заняться фоком.

— Тебе помочь? — крикнул ей вслед Митт. Хильди не знала, что сказать, и потому не ответила. Митт уже поднимался, чтобы пойти к ней, когда Йинен, в голове которого слышалось огромное удивление, окликнул его:

— Смотри-ка! Как они тут оказались? Митт посмотрел за борт. К его огромному удивлению, на волнах рядом с лодкой качались, словно поплавки, несколько яблок. Он смотрел, как они взбираются на волну, а потом отстают от нее, что бывает со всеми плавающими предметами. Их оказались десятки — ярко-красных и желтых пропитавшихся водой яблок, окруживших «Дорогу ветров». А еще там оказались какие-то пучки травы и несколько почти совсем затонувших цветков.

— О, я понял! — воскликнул Йинен. — Это, должно быть, гирлянды с фестиваля. Наверное, отлив унес их в море.

— Наверное, яблоки уже несъедобные? — предположил Митт.

И тут тревожно вскрикнула Хильди. Она взволнованно тыкала пальцем вперед — там на волнах качалось что-то еще. На одну жуткую секунду Митту и Йинену показалось, что это утопленник. Вот намокшие льняные волосы и протянутая в сторону рука... А потом фигура перевернулась и стала похожа просто на циновку из белого тростника.

— Как вы не видите! — завопила Хильди. — Это же Старина Аммет!

«Дорога ветров» вильнула в сторону и содрогнулась — это Йинен, разволновавшись, чуть было не отпустил румпель. Митт метнулся от борта к борту. Несмотря на все свои различия, они были холандцами и понимали, что такая удача приходит только раз в жизни.

— Мы его упустим, упустим! Быстрее, Митт! — закричала Хильди.— Давай мне багор!

Митт прыгнул прямо на Йинена и перехватил у него румпель.

— Иди. А я разверну яхту.

Йинен понимал, что сам он с таким маневром вряд ли справится. Едва дождавшись, чтобы Митт за него перехватил румпель, мальчик прыгнул на палубу и побежал к сестре, схватив на бегу швабру и багор. Он сунул швабру Хильди, и они вдвоем, размахивая своими инструментами, восторженно устроились на остром носу яхты. Когда Митт провел «Дорогу ветров» мимо Аммета и снова повернул ее против ветра, он опасался, что один из них или даже оба присоединятся к Старине Аммету в воде. Однако «богатеи» крепко цеплялись за бушприт. Митт убрал грот, чтобы «Дорога ветров» пошла помедленнее, и она заплюхала вперед. Волны ударились о нос и обрызгали Хильди и Йинена с ног до головы. Когда до плавающей соломенной фигуры оставалось всего несколько локтей, Митт поставил «Дорогу ветров» прямо против ветра, так что она почти остановилась, содрогаясь и хлопая парусом. Хильди с Йиненом улеглись на палубе и потянулись за Стариной Амметом.

Митт с тоской наблюдал за их стараниями. Эта парочка совершенно не знала, как что-то достают из моря. Хильди тыкала шваброй. Йинен повис под бушпритом, словно обезьяна, и пускал насмарку тонкие маневры Митта, отталкивая Старину Аммета все дальше. Убедившись, что еще немного — и они его упустят, Митт закрепил румпель и отправился помогать. «Дорогу ветров» тут же развернуло бортом к волне, так что сильный ветер чуть было не наполнил паруса яхты. Митт понял, что так они перевернутся, и поспешно вернулся к румпелю.

— Своенравная ты, однако! — сказал он «Дороге ветров». — Изволь меня слушаться, а не то я всех вас потоплю, так и знай!

Но эта резкая перемена курса дала Йинену лишний локоть. Ему удалось зацепить соломенное чучело багром. Хильди прижала его сверху шваброй, чтобы он не вывернулся, и вдвоем они забросили Беднягу Аммета на палубу, словно сноп пшеницы, которым он, в сущности, и был.

Митт изумился тому, что мог принять эту массу сложно переплетенных колосьев за утопленника. У Старины Аммета по-прежнему были руки, ноги и лохматая голова, но теперь его форма больше напоминала медузу, а не человека. Почти все красивые ленты исчезли, лицо искривилось и разъехалось. Вот уж воистину — Бедняга Аммет. И все же они были страшно рады его видеть. Они крикнули: «Добро пожаловать на борт, Старина Аммет, сударь!» — поскольку знали, что говорить положено именно это. Митт радостно вернул «Дорогу ветров» на прежний курс. Хильди с Йиненом сначала неуклюже исполнили торжествующую пляску на крыше каюты, а потом принялись закреплять Старину Аммета на бушприте, вместо резного носового украшения — потому что это тоже полагалось сделать.

Старина Аммет оказался квелым и намокшим. Превратить его в носовое украшение оказалось непросто. Йинен притащил мотки шпагата и веревку. Митт выкрикивал советы. Хильди искала в каюте что-нибудь, что поддержало бы раскисшую и отяжелевшую пшеницу. Митт настолько замучил ее советами, что Хильди огрызнулась:

— Отстань! Можно подумать, ты каждый год вытаскиваешь из моря по десятку Амметов!

На это ответить было трудно. Митт разобиделся и замолчал, утешившись тем, что пробормотал себе под нос:

— Глупые бабы! Все они одинаковые. Ничего не понимают.

Он высокомерно наблюдал за тем, как Старину Аммета нанизывают на веник, позолоченную раму от картины и две деревянные ложки, а потом приматывают к позолоченной дверце от гальюна. После этого его очень крепко привязали к бушприту, где он начал гордо подниматься и опускаться на волнах вместе с яхтой. Митт понимал, что и сам бы лучше сделать не смог, поэтому авторитетно сказал:

— Он станет жестче. Он пропитался солью. Но учтите — он может немного завонять. — Но потом он поддался чувству честной гордости и добавил: — Хорошо смотрится, правда?

Йинен и Хильди были полностью с ним согласны.

— А почему никто никогда не находит Либби Бражку? — спросила Хильди.

Она легла на живот и заглянула под грот, словно рассчитывала где-то поблизости, на другой стороне серого бурного моря, увидеть Либби Бражку.

— Она же из винограда и мягких ягод, — сказал Йинен. — Сразу намокает и тонет. Было бы чудом, если бы нам досталась и она тоже.

Митт расхохотался и хлопнул себя по карману красно-желтых штанов.

— А я о ней совсем забыл! Это и правда чудо. Вот. Смотрите.

Он вытащил из кармана маленькое восковое изображение Либби Бражки. Как и Аммет, она не слишком хорошо выглядела. Восковые ягоды расплющились, на них отпечатался рисунок ткани. Ленты превратились в грязные шнурки. Однако Хильди и Йинен обрадовались ей больше, чем новой и сверкающей фигурке.

— Ох, красота! — сказал Йинен. — Мы — самая удачливая яхта в мире. Можно, я закреплю ее на корме?

— Давай! — согласился Митт.

— Какая прелесть! — проговорила Хильди, поглаживая Либби Бражку, пока Йинен отматывал кусок бечевки. — Мне всегда хотелось такую, но нам не разрешали покупать что-то на лотках. Эти ягоды шиповника! Откуда она у тебя?

— Пока я был в бегах, — ответил Митт, — мне ее на счастье подарила одна торговка.

— Ты хочешь сказать — она знала, что ты в бегах? — спросила Хильди, неохотно отдавая Либби Бражку брату, чтобы тот смог привязать ее позади румпеля.

— Нет,— ответил Митт, глядя на плавно вздымающийся горизонт. Ему хотелось, чтобы эта дуреха поняла, каково в Холанде живется таким, как он. — Она узнала, что я в бегах, сразу же после этого. Пришли солдаты и стали обо мне спрашивать. Она подарила мне Либби Бражку, чтобы меня подбодрить: видишь ли, лицо у меня было вытянутое, словно канава на Флейте, — я ведь не знал, куда мне податься и что делать. А потом, когда солдаты спросили торговку, ей пришлось сказать, что она меня видела. Она не посмела не сказать. Таковы люди. У вас все по-другому.

Йинен обдумывал услышанное, пока тщательно привязывал восковую фигурку.

— Мы ведь сейчас тоже в бегах, в каком-то смысле. Почему у нас все по-другому? Если какой-нибудь рыбак увидит «Дорогу ветров», то расскажет об этом. И меня это ничуть не расстраивает.

Йинен упустил главное. Митт подумал о Мильде, Хобине и малышках и обо всех прибрежных жителях, которым нравилось, как он продает рыбу, о десятках людей, которых он больше никогда не увидит... Подумал — и так разозлился на Йинена, что ему захотелось спихнуть богатенького мальчишку в море.

— Но вы ведь не поставили себя вне закона, так?

— Нет, поставили, но по-другому,— возразила Хильди.

Ей тоже показалось, что Йинен упустил главное, и она решила, что загладить это можно, только убедив Митта в том, что у них тоже есть свои трудности. Она рассказала ему об их притворном бегстве при помощи разорванного покрывала, а потом — о настоящем, с пирогами. Митт едва удержался от ухмылки. Для них все это было игрой.

А вот Йинен вовсе не считал, будто он что-то упустил. Он с восторгом смотрел на Либби Бражку, которая уже блестела от мелких водяных брызг, и с гордостью — на Старину Аммета, поднимавшегося и опускавшегося на бушприте, и обдумывал все, что он теперь знал о Митте. Все это не складывалось как надо, и ему захотелось понять, в чем дело.

— Послушай, — сказал он. — Ты ведь должен был знать, что тебе придется пуститься в бега и каково тебе будет после того, как ты бросишь бомбу. Разве ты не строил никаких планов бегства?

— Ты стоял и ждал, пока взорвешься? — спросила Хильди, вспомнив странное поведение Митта на берегу.

Митт устремил взгляд на вздымающийся и опадающий горизонт. Он решил, что ему следует все рассказать своим попутчикам, раз уж они поведали ему о своем глупом побеге с пирогами. Однако в истории Хильди была какая-то странность — что-то не совсем складное. Митт ощущал это так же ясно, как, похоже, это чувствовал в отношении него Йинен.

— Планы были, их составили «Вольные холандцы», — объяснил он. — Но я не слушал их, потому что собирался дать себя поймать. Я хотел убить Хадда, а потом, после ареста, сказать, что меня подучили «Вольные холандцы». Так я отомстил бы за донос на моего отца. Это ведь они его выдали! Я планировал это полжизни. Можно сказать, что моя мать растила меня для этого. А потом ваш отец взял и за полсекунды все испортил. Вот почему я там застыл — из-за того, что все пошло прахом!

Йинен и Хильди молчали. Митта не удивило то, что он их ошеломил. Он оторвал взгляд от горизонта и заметил, как они переглянулись — не потрясено, а очень недоуменно.

— Все пошло прахом! — зло, напористо повторил он. — Я три года собирал порох. Мы с матерью строили планы целых пять лет. А потом ваш отец, вместо того чтобы хватать меня, пинком отшвыривает бомбу! Я бегу прямо на этих дурней-солдат, а они меня упускают! И что мне было делать потом? Идти к дворцовым воротам и кричать: «Вот он я!»?

— Дело не в этом, — отозвался Йинен. — Ты говоришь, что все доносят из-за того, что им страшно. И я тебе верю. Но тогда почему ты винишь за донос вольных холандцев и не винишь ту женщину, которая подарила тебе Либби Бражку?

— Она ведь не была мне другом, так? — резковато бросил Митт.

Наступило новое молчание, удивленное и неловкое.

Его заполняли только звуки снастей «Дороги ветров» под ветром, который, похоже, стал слабеть. Хильди и Йинен снова переглянулись. Оба думали о сыне графа Ханнартского и пытались решить, как высказать то, о чем думают.

— Мне трудно судить о том, какой должна быть мать, поскольку я свою маму не помню, — осторожно проговорила Хильди.— Но...

Она замолчала и растерянно посмотрела на Йинена.

— Но ведь ты же знал, — выпалил Йинен, — и твоя мать знала, что случается с теми, кого арестовывают за такие вещи? Ты знаешь про моего дядю Харчада?

Лицо Харчада и тот жуткий страх, который вселился в Митта при виде него, теперь соединились в его подсознании с кошмаром о Кандене, ковыляющем к двери. Его кожа под курткой покрылась мурашками. Но он не собирался признаваться Хильди и Йинену в том, что он чувствует.

— Я кое-что слышал о нем. Хильди содрогнулась.

— Я видела. Кое-что.

— Вот почему мы сказали, что отвезем тебя на Север, — добавил Йинен.

— Спасибо, — отозвался Митт.

Он снова пристально уставился на горизонт. Ему было непонятно, что с ним происходит. Ему было холодно и тошно. Он постарался прогнать Кандена и Харчада из своих мыслей, но все равно ему казалось, что на него лег тяжелый груз, от которого болела голова и очень хотело поморщиться. Йинен и Хильди изумленно смотрели на него: лицо Митта вдруг стало совсем старым, так что в нем не осталось почти ничего детского.

— Послушайте, — сказал Митт минуту спустя. — Я снова устал. Ничего, если я пойду и лягу?

Хильди безмолвно приняла от него румпель. Митт нырнул в каюту и провалился в тяжелый сон.

— Йинен, зачем тебе понадобилось все это говорить? — прошептала Хильди, что было совершенно несправедливо.

— Потому что я не понял, — ответил Йинен. — Я и сейчас не понимаю. Почему он вдруг пошел спать?

— Думаю, потому что ты... мы слишком сильно расстроили его, — предположила Хильди. — Он страшно запутался. Наверное, это потому, что он необразованный.

— Он и меня запутал, — сердито буркнул Йинен. — Я даже не знаю, жалеть его или нет.

Начал накрапывать дождь.

Йинен с Хильди нашли брезент и завернулись в него. Дождь стал усиливаться, а ветер постепенно крепчал, и волны стали такими крутыми, что Хильди было трудно управлять яхтой и одновременно удерживать парус. Парус стал желтовато-серым и тяжелым от дождевой воды.

— Гадко! — бросила она.

С кончика ее носа и подбородка капала вода.

— Не знаю — может, стоит взять рифы?[1] — сказал Йинен.

Ближе к полудню Митта разбудила сильная качка. Он решил, что ветер переменился и стал дуть со стороны берега.

Он сонно проковылял к румпелю — и обнаружил, что идет настоящий ливень. Дождь заливал место рулевого и струился по палубе, барабаня по брезенту, которым накрылись Хильди с Йиненом, и оставляя мириады оспин на желтовато-серых волнах. Митту совершенно не понравилась клыкастая форма этих рябых волн.

— Я как раз думал, не стоит ли на всякий случай взять рифы, — сказал Йинен.

Митт посмотрел на него и сонно нахмурился под холодными струйками дождя, побежавшими по его лицу. Позади Йинена крошечная фигурка Либби Бражки блестела от дождя, как новенькая. А за ней через серебряную пелену дождя смутно просматривалось нечто, походившее на гигантскую гору, шагающую в небо с суши, — чудовищную, черную и близкую.

— Что ты скажешь насчет рифов? — спросил Йинен.

Митт в ужасе воззрился на гору черной грозы. Когда он в последний раз видел нечто подобное, Сириоль поспешно повернул «Цветок Холанда» к Малому Флейту — и они едва успели прийти туда. А этот шторм был вдвое ближе. Шансов добраться до берега у них не было. Эта парочка сидела спиной к туче, но все-таки!..

— Горелый Аммет! — воскликнул Митт.

— Ну, я подумал, что рифы взять стоит, — неуверенно проговорил Йинен.

— Да что ж это я стою и слушаю твои вопросы? — отчаянно бросил Митт. — Надо было разбудить меня еще час назад! Берем три рифа, и побыстрее, ради Старины Аммета! Готов держать пари, что эта яхта очень плохо слушается руля в шторм!

Йинен был поражен.

— Три?

Хильди от изумления выпустила из рук мокрый румпель. «Дорога ветров» накренилась, и гик пронесся у них над головами. Митт поймал его, с трудом преодолел давление ветра и промокшего паруса и с такой поспешностью закрепил, что Йинену стало понятно: происходит нечто серьезное. Он вылез из-под брезента и под ударами дождя забрался на крышу надстройки, к снастям, опускавшим грот. Когда же он увидел шторм, который скрывал от него брезент, он больше не удивлялся приказу Митта. Самому Йинену не приходилось бывать в море во время такой плохой погоды, но он знал, что, когда небо так выглядит, все суда поворачивают и на полном ходу возвращаются в Холанд. Он подобрал огромный треугольник паруса на пару локтей. Митт начал подвязывать образовавшуюся складку к буму с помощью веревок, свисавших с паруса. Он старался работать как можно быстрее.

— У нас есть штормовой парус! — крикнул ему Йинен.

Митт покачал головой: он понимал, как много времени займет у двух мальчишек уборка такого большого и намокшего паруса и постановка другого.

— Нас поймает с голым задом. Может, мы уже попались. У нее ужасно высокая посадка. Подвязывай. Живее!

Они вязали холодные и мокрые рифовые узлы до боли в пальцах. Хильди стояла на сиденье рулевого, удерживая румпель ногой, и подвязывала ту часть паруса, которая была у нее над головой. Митт с Йиненом ползали по крыше надстройки и подвязывали парус там. Потом они проделали это во второй и в третий раз. После этого парус «Дороги ветров» превратился в нелепый крошечный треугольник, над которым поднималась длинная пустая мачта. Теперь дождь уже хлестал потоками. Они почти ничего не видели за пределами серого круга диаметром локтей в тридцать. Но внутри этого круга волны стали серо-зелеными, высокими и острыми. Голая мачта раскачивалась вперед и назад. Палуба поднималась и опадала до тошноты круто.

— Не отвязывай гик, пока мы не уберем фок! — крикнул Хильди Митт.

Вокруг стало вдруг шумно, хотя источник всех этих звуков определить было трудно. Митт с Йиненом подтягивали и хватали хлопающие паруса на носу, поскальзываясь на мокрых досках палубы рядом со Стариной Амметом. Они то летели к небу, взмывая среди потоков дождя, то Старина Аммет несся вниз, словно на санках, прямо к веснушчатой коричневато-серой воде.

Йинен судорожно сглотнул.

— Будет плохо? — крикнул он. Митт не пытался его обмануть.

— Еще как! — заорал он в ответ.

Но он был рад, что не имеет возможности объяснить Йинену, что такие осенние штормы порой длятся несколько суток. Митт понимал, что они утонут уже в первый день. Теперь, полностью проснувшись, он с отвратительной ясностью осознал, что «Дорога ветров» перевернется. Он чувствовал это по тому, как яхта двигается. В конце концов, это же была всего-навсего прогулочная яхта богача. И когда Старина Аммет яростно бросился вниз по еще одной покрытой оспинами водяной горе, Митт перепугался не меньше, чем накануне в Холанде, когда сидел, скорчившись, рядом с игравшими в камушки мальчишками.

Он ослеп от ужаса, словно убежал от самого себя, и внутри его головы осталась одна пустота. Митт понимал, что так не пойдет. Йинен не справится без него. Он подхватил охапку мокрой парусины и проковылял с ней к люку. После того, как он запихнул парус внутрь, закрыл крышку и одним ударом загнал защелку на место, ему показалось, что от прежнего бесстрашного Митта уже совсем ничего не осталось. Ему еще никогда не приходилось командовать судном. Ему хотелось заскулить из-за того, что рядом нет Сириоля.

Они с Йиненом поползли обратно по отчаянно раскачивающейся крыше каюты. Увидев их приближение, Хильди начала отвязывать гик, как распорядился Митт. Она понимала, что они с Йиненом были идиотами: сидели под брезентом и позволили шторму подобраться вплотную к яхте. Он решила, что больше не повторит ошибки и будет соображать и действовать как следует. Ей не хотелось, чтобы люди вроде Митта считали ее дурой. Но она не представляла себе, насколько яростным стал ветер. И она распустила главный узел.

Ветер вырвал гик у нее из рук. Парус резко отбросило в сторону, так что «Дорога ветров» встала к следующему громадному валу бортом. Гик пронесся над каютой и с силой ударил Йинена по голове. Мальчик потерял сознание — и его потащило к борту.

14

Хильди отчаянно закричала. Митт рванулся за Йиненом и обеими руками сумел ухватить его за лодыжку. На них с грохотом обрушилась вода, жесткая и тяжелая, а потом отхлынула, потащив Йинена и Митта, который держал его, вниз по накренившейся крыше надстройки. Митт не мог объяснить, каким чудом им удалось уцелеть. И Хильди тоже не поняла, как это получилось. Она чувствовала, что «Дорога ветров» пулей несется на гребне волны, резко кренясь набок. Но девочке было совершенно непонятно, как она смогла одной рукой удержать вырывающийся румпель, а другой — шкот.

— О боги! Прости! — крикнула она Митту, увидев, как он, вымокший и испуганный, соскальзывает с надстройки и стаскивает за собой Йинена.

— Больше так не делай! — крикнул ей Митт. Теперь «Дорога ветров» неслась вниз, и он воспользовался этим, чтобы затащить Йинена в каюту. К его глубочайшему облегчению, Йинен был жив: он шевелился и что-то жалобно бормотал. Но Митт не мог с ним оставаться. Он поспешно подоткнул под него одеяло, чтобы Йинен не катился по полу.

— Не двигайся! — проорал он, хотя в каюте было почти тихо.— Тебя порядком стукнуло.

Тошнотворно подрагивая, «Дорога ветров» снова начала карабкаться вверх. Митт бросился по наклонной палубе к скамье рулевого и вырвал румпель из слабых рук Хильди. Гроза гремела, пытаться перекричать ее было бесполезно.

Митт обнаружил, что успел как раз вовремя.

Яростный осенний шторм ревел, выл и бесновался вокруг них. «Дорога ветров» шла почти бортом в ложбине между двумя вздымающимися стенами воды — ее подхватил отлив от предыдущей волны. Что еще хуже, в таком положении вода почти наполовину закрывала ее от бушующего ветра. Парус стремительно заваливался набок, грозя опрокинуть судно. Орудуя непослушным румпелем, Митт закричал Хильди и замахал рукой, требуя, чтобы она тянула шкот и держала парус. Ему показалось, что полжизни прошло, прежде чем она поняла его и визжащий на блоках шкот не оказался у нее в руках. Лицо у нее по-прежнему оставалось глупым и недоумевающим, но у Митта не было на нее времени. Он мог только благодарить Старину Аммета, что с той поры, когда он, Митт, в последний раз ходил под парусом, он вырос и стал сильнее. Управлять «Дорогой ветров» было очень трудно. Яхта никак не желала поворачивать. Они по-крабьи ползли на огромный водяной холм, все выше и выше, а потом зависли, почти завалившись набок, прямо под ревущим гребнем волны. «Дорога ветров» явно была склонна к самоубийству. Митт почувствовал, как она начинает опрокидываться, и рванул непослушный румпель.

И в тот момент, когда он это сделал, на них обрушилась вся сила шторма. Митт с Хильди завопили в один голос — крик вырывался у них против воли, они ничего не могли с этим поделать. Ветер налетел с ревом и грохотом. Шкот рванулся из пальцев Хильди, чуть не вывихнув ей оба плеча. Огромные массы воды поднялись и обрушились на нос, ударили в надстройку, промчались над Хильди и Миттом, не только насквозь промочив юных мореплавателей, но и отлупив их, а потом с шипеньем отхлынули, оставив после себя клочья пены.

Потрясенный Митт даже не очень-то удивился, когда увидел на носу яхты мужчину с развевающимися на ветру волосами. Тот, видно, понял опасность и подался к волне, словно таща за собой «Дорогу ветров». Яхте не хотелось двигаться, но Митту показалось, что мужчина силой бросил ее вперед. На миг Митт увидел его совершенно ясно: волосы у него были такими же белыми, как и рычащая пена, и он руками отгонял коней, которые носились под волнами и пытались затоптать «Дорогу ветров». А потом яхта перевалила за гребень и понеслась вниз по следующему водяному склону, и Митту пришлось прилагать все силы, чтобы не давать ей вильнуть. Рядом с ним, к его великому облегчению, Хильди пыталась удержать шкот, который снова стал с грохотом втягиваться, когда «Дорога ветров» нырнула вниз.

Митту не удалось удержать судно на прямом курсе.

«Дорога ветров» соскользнула с волны и. пошла боком, твердо намереваясь больше не подниматься. Но мужчина стоял там, у покрытой пеной поверхности черной скользящей воды, и тащил, тащил за собой «Дорогу ветров». Митту хотелось его поблагодарить, но к этому времени яхта снова начала свой тошнотворный подъем, чтобы лечь на борт на следующем гребне.

Так они и плыли. Они метались между гибелью и гибелью так часто, что уже потеряли счет тому, сколько это длится. Мир кипел и ревел, «Дорога ветров» содрогалась и ударялась так, что ее всю трясло. Митта и Хильди вода шлепала постоянно, так что они почти перестали замечать ее удары. Вода затекала в каюту и омывала Йинена. Брезент плавал в луже под ногами, но у Хильди и Митта не было времени, чтобы от него избавиться. Все силы Хильди уходили на то, чтобы удержать шкот, который то разматывался, то натягивался, а Митт сражался с румпелем, наблюдал за порывами «Дороги ветров» покончить с собой и за жестами человека на носу яхты, когда на них раз за разом набрасывался шквал.

Они с Хильди уже привыкли видеть незнакомца там, на носу,— он был либо серым от проливного дождя, либо более светлым на фоне черной стены воды. Это зрелище вселяло в их души надежду. Но их обоих пугали кони. Это были прекрасные серые скакуны: они мчались галопом, изгибали шеи под развевающимися гривами, взбегали по склонам волн, резвились и становились на дыбы на гребнях. У Митта с Хильди не было времени, чтобы как следует их рассмотреть, но уголком глаза они постоянно их замечали. Они понимали, что у них видения. Матросы рассказывали о конях, которые резвятся вокруг обреченных кораблей, ликуя в предвкушении гибели смертных. Митт и Хильди предпочли бы их не видеть. Они старались смотреть вперед, откуда приближалась очередная опасность. Однако кони продолжали скакать по обе стороны от их корабля, хотя впереди были только кипящая пена, содрогающиеся морские валы, и порой мелькал человек со светлыми развевающимися волосами.

«Вот он-то точно не вредит нам!» — думал Митт.

В каюте Йинен приподнялся на локтях и потрогал огромную налитую болью шишку у виска. Он был готов поклясться, что кто-то его растолкал и велел вставать. Однако он был один и лежал в пропитавшихся водой одеялах.

— Брр! — поежился он.

Он чувствовал, как «Дорога ветров» кренится и содрогается, и пытался понять, откуда берется это ужасное неуклюжее движение.

Дверь каюты распахнулась, ударив о плиту, и на Йинена хлынул поток грязной воды, промочив его до нитки. Он посмотрел на задравшуюся кверху палубу — и увидел две пары поскальзывающихся ног и воду, плещущуюся вокруг них. «Боги! — подумал он. — Сколько же мы черпаем воды!»

Подумав это, он встал и полез из каюты.

Первое, что он увидел, — это прекрасную голову породистого серого коня, который пролетел мимо, среди дождя и брызг. Жеребец тут же исчез, словно мчался быстрее, чем плыла «Дорога ветров». Йинена окатили струи дождя, и он ахнул. Дождь хлестал, словно кнутом. Он едва мог различить съежившихся и продутых ветром Митта и Хильди, не говоря уже о женщине, которая стояла на коленях на корме позади них. Йинен смог только разобрать, что у женщины длинные рыжевато-золотые волосы, которые рвет и треплет ветер. Он увидел, как она помогает Хильди с парусом, — или так ему показалось, а потом он заметил, что женщина толкает румпель, который изо всех сил тянет Митт. Из-за дождя Йинен плохо соображал, но потом понял, что незнакомка указывает ему на рундук, в котором находится помпа.

— Да, конечно, — сказал ей Йинен.

Он все еще до конца не опомнился, но откинул крышку, снял со шпигата[2] брезент и начал откачивать воду.

Шторм бушевал еще час или больше. Йинен все качал. Он не надеялся выкачать всю воду, которую зачерпнула яхта, просто делал все, что мог, чтобы «Дорога ветров» не затонула. Порой ему становилось обидно, как иногда бывает обидно в дурном сне, что леди на корме не желает помочь и ему тоже, хоть он и понимал, что ей хватает забот с Миттом и Хильди. А порой ему казалось, что мужчина с носа мог бы вернуться и подсобить ему. Он понимал, что думать так — значит проявлять неблагодарность. Мужчина несколько раз не дал «Дороге ветров» перевернуться, к тому же он отгонял коней. Но у Йинена так болели руки!

Наконец рев и грохот начали стихать. «Дорога ветров» уже больше не взбиралась и не спускалась, а только подпрыгивала и дергалась. Спустя какое-то время волны уже стали разбиваться о ее нос, почти не перехлестывая через борта. Они плыли в странном коричневом свете. Дождь лил с каким-то шипением и, казалось, еще больше приминал бурное море. А потом и дождь прекратился. Продолжавший качать Йинен вдруг взмок.

— Мы справились! — воскликнула Хильди. — Все позади.

И как раз в эту минуту Йинен услышал хлюпанье, говорившее о том, что в трюме воды почти не осталось. Он был рад выпрямиться.

Прямо впереди по курсу сияло ослепительное солнце, висевшее над самым морем. Штормовые тучи образовывали над солнцем жирную черную черту, которая стремительно уменьшалась. Стало жарко. С палубы «Дороги ветров» начал подниматься пар, и на ней стали образовываться кристаллы соли, похожие на изморозь. Треугольничек паруса обвис. Повсюду валялись перепутанные снасти, а яхту качали такие мощные и крутые волны, каких Йинен и Хильди еще никогда не видели. Митт знал, что такая качка бывает в океане. Он оглянулся назад, на крохотную, покрытую солью фигурку Либби Бражки и оглядел море. Берега нигде не было.

Хотя все они были ослабевшими и дрожали, но принялись разговаривать и смеяться чрезмерно громкими охрипшими голосами, рассказывая друг другу, что каждому из них показалось самым страшным. Йинен сказал, что для него это было мгновение, когда он увидел, что прямо на него летит гик. Хильди призналась, что больше всего ее напугали кони.

— Нет, — возразил Митт. — Хуже всего было, когда яхта впервые попыталась перевернуться, как раз перед тем, как мы увидели того человека.

— Я тоже так думала, пока нас не окружили кони, — отозвалась Хильди. — И я старалась убедить себя, что они мне просто кажутся из-за того, что я так напугана и устала. Но я все равно знала, что они есть.

— Я видел одного совсем близко, как раз перед тем как Либби Бражка велела мне встать к помпе, — сказал Йинен. — Ну и быстро же они скакали!

— Эй, послушайте! — воскликнул Митт, — но мы же все не сошли с ума, правда?

— Конечно нет, — ответил Йинен. — Либби Бражка сидела позади тебя и помогала тебе управлять яхтой, а Старина Аммет стоял на носу, не давая «Дороге ветров» утонуть и отгоняя коней. Я видел обоих.

Хильди встревожено посмотрела на огромный лиловый синяк у Йинена на лице, а потом — на крошечную, покрытую солью фигурку Либби Бражки на корме.

— У меня не было возможности оборачиваться, но разве она не слишком маленькая?

— А Старину Аммета должно было смыть той самой первой большой волной, — отозвался Митт и с трудом залез на надстройку, чтобы это проверить.

Ему была видна охапка побелевшей соломы, которая плавно поднималась и опускалась на носу. Он пополз вперед, едва решаясь верить своим глазам.

Вопреки всему, Старина Аммет по-прежнему был на месте — и чудесным образом не потерял ни единого колоска, вплетенного в его тело. Вокруг него обмотались ленты водорослей, они запутались в его пшеничных волосах, словно море вернуло ему все украшения, только сперва покрасило их в зеленый и коричневый. А на его шее висела растрепанная гирлянда из пшеницы, лопнувших виноградин и поникших цветов.

— Идите и посмотрите-ка на это! — заорал Митт.

Они предоставили «Дороге ветров» плыть самостоятельно и стали шеренгой, в парящей на солнце одежде и глядя на Старину Аммета и его праздничную гирлянду.

— Думаю, нам следует поблагодарить его и Либби Бражку, — сказала Хильди.

Митта такая мысль сильно смутила, но он заставил себя проворчать: «Спасибо вам, сударь», — вместе с Хильди и Йиненом. А потом они повернулись и сказали Либби Бражке: «Спасибо вам, сударыня». В конце концов, они ведь собственными глазами видели Старину Аммета.

А потом Хильди начало трясти. Митт знал, что ей нужно. Он перебрался через намокшие одеяла в каюте и принес бутылку арриса. Сначала он заставил Хильди и Йинена сделать по доброму глотку, а потом выпил и сам. И они втроем стояли у румпеля, брезгливо фыркая и корча жуткие рожи.

— Мерзкий вкус, да? — сказал Митт. — Но погодите минуту. Внутри будет какой-то такой «бум!», а потом даже в ушах станет тепло.

«Бум!» был. И они почувствовали себя настолько лучше, что достали пироги и жадно на них набросились. Руки у них во время еды тряслись, пальцы были белые, сморщенные и покрытые волдырями — даже у Митта, который в мастерской Хобина немного растерял свои мозоли.

— Я не смогу сидеть на румпеле всю ночь, — устало призналась Хильди.

— У нас есть морской якорь,— сказал Йинен и вопросительно посмотрел на Митта.

Митт тоже устал, как собака. Но осенние штормы часто приходят один за другим. Он не знал, что делать.

— А я знаю! — заявила Хильди и поползла к мачте.

Митт, сидевший рядом с раззевавшимся и клюющим носом Йиненом, смотрел на ее подошвы и слушал, как она говорит:

— Прошу вас, Старина Аммет, вы не могли бы этой ночью присмотреть за яхтой? Но если подойдет новый шторм, то вы не могли бы разбудить Митта и сказать ему? Пожалуйста!

— Правильно! Вали все на меня! — крикнул Митт. — Меня прозвали Неутомимым Миттом. Думаешь, я вообще не устаю? — Он повернулся к фигурке Либби Бражки. — Простите меня, сударыня. Она хочет, чтобы вы разбудили меня, если начнутся неприятности. Она считает, что я сделан из того же материала, что и вы. Так что если я понадоблюсь и вам придется меня расталкивать, то не могли бы вы разбудить и ее тоже? Тогда она могла бы сидеть рядом и время от времени давать мне глотнуть арриса!

Этой ночью в каюте было тесно и душно. Одеяла никому не нужны были, так что их повесили сушиться. Все спали как убитые. Если Старина Аммет и Либби Бражка и пытались той ночью разбудить Митта, он их не слышал, но утром все оказалось в порядке. Море было спокойное, солнце проложило мокрую желтую дорожку прямо к медленно дрейфующей «Дороге ветров».

— Кажется, я уже ненавижу пироги! — заявила Хильди.

— А ты попробуй их есть вприкуску, — посоветовал ей Митт. — Например, вишневый с мясным.

— Ты жульничаешь, — возразил Йинен. — Они все равно склеились. А попробуй яблочный и устричный, Хильди. Получается... ну... необычно.

После этого весьма странного завтрака они привели «Дорогу ветров» в порядок и при этом сильно вспотели. Жара сказала им, что они еще достаточно далеко от Севера. Никто из них не имел ни малейшего представления о том, где они оказались. Земли нигде не видно было, так что Йинен не мог свериться по карте. Единственное, в чем они были уверены, — это в том, что их унесло далеко в океан, и, скорее всего, не столько на север, сколько на запад.

— Я буду править на северо-восток,— решил Йинен. — Когда покажется земля, пойдем так, чтобы она оставалась на горизонте, пока мы не увидим что-то, что сможем узнать. Остров Тулфа будет легко найти. И мы знаем, что он принадлежит Северу. Давайте поднимать паруса.

Вскоре паруса уже были подняты и при слабом ветре «Дорога ветров» двинулась дальше. Митт лениво сидел почти над самым Стариной Амметом, слушал, как вода бежит вдоль бортов яхты, и восхищался тем, как легко ее нос режет волны. В хорошую погоду «Дорога ветров» была настоящей красоткой. Он едва мог поверить в то, что накануне она изо всех сил старалась их утопить.

— С правого борта что-то видно! — крикнул Йинен. — Ты не можешь различить, что это?

Митт посмотрел сначала слишком далеко, потом — слишком близко и наконец разглядел какой-то небольшой темный предмет, качавшийся на зыби примерно в четверти мили от них.

— Может, лодка! — воскликнул он.

— Я тоже так подумал! — крикнул в ответ Йинен и повернул румпель, так что изящный нос «Дороги ветров» шумно разрезал волны.

— Эй! Что ты делаешь? — крикнул Митт, вскакивая.

— Плыву посмотреть. Если это лодка, значит, она пережила шторм, — ответил Йинен и впервые за сутки посмотрел на Митта с явной неприязнью.

Сидевшая рядом с ним Хильди устремила на Митта такой же взгляд.

Митт почувствовал обиду и досаду.

— Нечего вам так на меня смотреть! Я же не хочу, чтобы меня увидели и схватили, так?

— Если там кто-то и будет, то тебе они ничего сделать не смогут, — ответил Йинен. — Но я должен проверить. Это — морской закон.

— Или тебя растили так, чтобы не следовать никаким законам? — поинтересовалась Хильди.

Митт решил, что Хильди вовсе не обязательно было говорить такое. Он знал это правило не хуже ее.

— Не говори глупостей! — бросил он.— Неужели вы оба не можете вбить себе в головы, что мы не на увеселительной прогулке?

Хильди побледнела и набрала в легкие побольше воздуха, готовясь ответить, а Митт добавил:

— Но делайте что хотите, продолжайте развлекаться. Можете не обращать на меня внимания. Я ведь всего лишь пассажир.

Теперь он уже точно видел, что загадочный предмет — это действительно шлюпка. Наверное, ее сорвало бурей. Митт решил, что тут никакой опасности нет.

Однако когда «Дорога ветров» подошла еще ближе, приятно рассекая небольшие волны, то они убедились в том, что судно не такое уж маленькое: оно было примерно как треть «Дороги ветров». На нем была мачта, на которой продолжали развеваться обрывки снастей и лоскутки парусов. Никаких признаков жизни видно не было.

— Она и правда прошла через бурю! — чуть слышно проговорила Хильди.

— Я подведу яхту ближе, — сказал Йинен.

Митт встал, собираясь предложить сделать это вместо него, но Йинен притворился, будто этого не заметил. «Дорога ветров» была его яхтой! Митт угрюмо сел у мачты. Значит, Йинен подозревает, будто он мог бы проплыть мимо? Что ж! Митт ухмыльнулся, когда Йинен начал поворот слишком рано и с силой ударился о меньшее суденышко. Йинен поморщился, переживая за краску «Дороги ветров». Лодка же просто закачалась сильнее. Она была просолена, побита и опутана водорослями. Митт решил, что она должна была обладать очень хорошей плавучестью, раз пережила шторм. В ней было пусто, не считая комка брезента на дне. Судя по всему, Йинен зря оцарапал свою «Дорогу ветров».

Хильди прочла название, написанное на борту брошенной лодки: «Семикратный».

— Странно! — заметил Митт, который подошел ближе, чтобы посмотреть на нее. — Это название большого торгового корабля Холанда. В день фестиваля он стоял в гавани. А что здесь делает лодка с него и к тому же с парусом?

— Наверное, они отплыли позже и попали в шторм, — предположил Йинен. — Наверное, команда села в... Ой!

Ком брезента начал горбиться и шевелиться. Из-под него вылезла мокрая нечесаная голова: похоже, ее владелец с трудом встал на карачки. Хриплый и несчастный голос проговорил:

— Возьмите нас на борт, будьте милосердны!

Такого никто не ожидал. Хильди и Йинен расстроились не меньше Митта. По правде говоря, Митт опомнился первым и сказал:

— Ну, так поднимайтесь сюда. Сколько вас?

— Только я, хозяин, — ответил мужчина и снова рухнул ничком.

Митт обменялся с Йиненом взглядом, в котором читалось смирение с судьбой и сомнение, а потом спрыгнул в лодку. В худшем случае это окажется кто-то, кто его знает. Он поднял пропитанную дегтем парусину. Под нее потекло несколько дюймов воды, а в луже лежал вымокший небритый мужчина в матросской одежде. Это был коренастый и сильный человек — только такой и мог уцелеть во время давешнего шторма, решил Митт. Подхватив матроса под мышки, он попытался его поднять.

Этого человека Митт не знал. Однако, когда он с трудом смог поставить его на колени, ему показалось, что матрос смутно знаком ему. Наверное,1 видел его на берегу. Одно можно было сказать о нем определенно: этот человек был гораздо более упитанный, чем большинство жителей Холанда. Митт просто не мог его поднять.

Они смогли перетащить этого мужчину на борт «Дороги ветров» только потому, что он в достаточной степени пришел в себя, чтобы немного им помочь. Митт подталкивал его сзади, Хильди перегнулась через борт и тащила его вверх. Мужчина, испуская стоны и вяло двигаясь, перевалился через борт и снова потерял сознание. Им понадобилось немало времени, чтобы затащить его в каюту и уложить на койку. Тем временем Йинен оставил шлюпку качаться на волнах и повел яхту прежним курсом.

— Хотите воды? — спросила Хильди, решив, что мужчина, должно быть, умирает от жажды.

Ответом было невнятное ворчание, из которого можно было разобрать только «маленькая дама» и «аррис».

— Дай ему глотнуть, — посоветовал Митт. — Это приведет его в себя.

Хильди принесла бутылку и приложила к бледным и распухшим губам мужчины. Тот сделал такой долгий глоток, что она даже встревожилась. Когда ей наконец удалось отнять у него от губ бутылку, мужчина сделал слабую попытку ее удержать.

— Арра!

Хильди поспешно попятилась. Он был похож на злобного дикого зверя. Однако он почти сразу же успокоился и пробормотал что-то еще, где упоминалась «маленькая дама». А потом они услышали, как он сказал:

— Чуток посплю.

— Правильно. Спи. Тебе станет лучше,— добродушно сказал Митт.

Он взял ружье Хобина с полки, куда довольно давно его положил, и сунул себе за пояс -просто на всякий случай.

Хильди, руководствуясь теми же мыслями, убрала бутылку с аррисом в рундук и закрыла задвижку. Когда они выходили из каюты, она оглянулась и увидела, что глаза у мужчины широко открыты. Возможно, он за ними наблюдал. Но он мог и впасть в забытье.

— Как ты думаешь, с ним все в порядке? — шепотом спросила она.

— Везет же нам на неотесанных типов, — сказал Йинен, сердясь на свое слишком острое зрение.

— Будет жить, — заявил Митт, — если ты меня об этом спрашивала. Раз он до сих пор жив, значит, он по-настоящему крепкий. Будем надеяться, что когда он выспится, то станет приятнее.

— Хотелось бы надеяться,— согласилась Хильди.

Глаза на широком, заросшем черной щетиной лице чужака по-прежнему были открыты и смотрели на троих путешественников.

15

Остаток дня их новый пассажир спал, повернувшись лицом к стене. Все посчитали, что оно и к лучшему. Они оставили его в покое и почти забыли о его присутствии.

Йинен остался у руля. Таким образом он после шторма снова заявил свои права на корабль. Он не то чтобы обиделся, когда командование взял на себя Митт, но все-таки «Дорога ветров» принадлежала ему! Она была самой красивой и удачливой яхтой во всем Холанде, и Йинен страстно ее любил. Поэтому Хильди и Митту оставалось только лежать на крыше надстройки. Хильди прекрасно понимала Йинена.

Митта это позабавило, хотя он должен был признать, что, если бы ему посчастливилось быть владельцем «Дороги ветров», он, возможно, вел бы себя так же. «И больше бы заботился о ее краске»,— подумал он.

«Дорога ветров» изящно скользила на северо-восток.

Суши не видно было. Выискивая взглядом берег, они начали разговаривать — в основном о Холанде. Митт раздражал Хильди, потому что считал, будто жизнь во дворце была сплошным блаженством. Поэтому она стала рассказывать ему, как там жилось на самом деле. Ей трудно было как следует описать ту пустоту и чувство одиночества и заброшенности, с которыми жили они с Йиненом, но она могла рассказать Митту, что Хадд был у себя дома не меньшим тираном, чем в своем графстве.

— Все были такими... такими... покорными, Ни у кого характера не было, — сказала она. — Тети — просто аристократки. А уж кузины! Сплошные «да, дедушка» и «нет, дедушка», и красивые платьица, и презрение к тем, кто не желает быть послушным.

— А мальчишки и того хуже, — с чувством добавил Йинен. — Послушные и покорные, но в душе они о себе здорово воображали!

— Как и дядья,— согласилась Хильди.— По-моему, дядя Харл все время только и делал, что ползал перед дедушкой, пока тот был жив, а еще вечно улыбался и был ужасно скучный. Л когда дедушку застрелили, дядя Харл от радости напился. Меня от всего этого тошнило. И надо отдать отцу должное — он был не такой.

— А какой? — возмущенно спросил Йинен. — От рыбы на разделочной доске и то больше толку добьешься!

— Только рыба над тобой не подшучивает, — добавила Хильди.

— А вот с рыбой я знаком хорошо — и на разделочной доске, и нет, — отозвался Митт. — Вид у нее, как правило, очень грустный. И, будучи знатоком в этом деле, я должен признать, что мне очень жаль вашего отца, когда я слышу, что вы говорите. Счастливая вы семейка, да?

— Жаль ЕГО! — возмущенно воскликнула Хильди.

— Знаю. Не мне такое говорить, правда? — согласился Митт. — Но, насколько я вижу, ему ничего не позволяют делать, разве что играть в войну и изредка ходить на охоту. Ему можно только торчать среди своих счастливых родных и выполнять чужие приказы, и поскольку ему графом не стать, то так и будет до самой его смерти. Не очень-то веселая жизнь, правда? Правильно вы сказали — на разделочной доске, и так до самой могильной.

Хильди с Йиненом какое-то время переваривали этот необычный взгляд на своего отца. Но даже после этого Йинен смог только с сомнением протянуть:

— Ну, не знаю...

Они выглядели такими озадаченными, что Митт попытался их развеселить историями о том времени, когда он ходил на промысел рыбы с Сириолем, и о том, как он потом эту рыбу продавал. Это ужасно позабавило Хильди и Йинена. Хильди чуть не скатилась за борт от смеха, а Йинен скорчился над румпелем. Но эти истории подвели беседу к другой щекотливой теме.

Йинен распрямился, ласково поправил курс «Дороги ветров» и спросил:

— А Сириоль — вольный холандец? Похоже, он был к тебе очень добр.

— Да. — Митт принялся ковырять пузырь, который появился на краске надстройки после шторма.

Поймав на себе взгляд Йинена, он прекратил это занятие и постарался ухмыльнуться. На лице Йинена начало появляться то озадаченное и серьезное выражение, которого Митт уже привык опасаться.

— Ладно. Он был одним из доносчиков. Так что говорю тебе прямо: не знаю, как я к нему отношусь. Да, он был ко мне добр. Да, я не захотел идти к нему после бомбы, потому что боялся привести к нему солдат. Больше я ничего не знаю.

Йинен открыл было рот, чтобы задать еще какой-то вопрос, но Хильди увидела, что лицо Митта снова стало старческим. Она ткнула Йинена локтем и поспешно достала пироги.

Уцелевший с «Семикратного» все еще спал, так что Хильди положила довольно сильно сморщившийся мясной пирог между его головой и стеной. Когда она снова вернулась на палубу, Митт все еще походил на старика, а по лицу Йинена было видно, что он вот-вот снова начнет задавать вопросы.

Хильди начала оживленно говорить о Святых островах. Она и сама не знала, зачем пытается сменить тему. Если не считать того, что чувства Митта были в смятении, отчего ему было явно больно — а она немного понимала, каково это. Возможно, Святые острова были не таким уж удачным выбором. Чувства Хильди по отношению к ним и Литару были такими же противоречивыми, как у Митта по отношению к вольным холандцам. Из-за этого — и еще из-за того, что Хильди не хотелось ранить чувства Митта, — она начала хвастаться. Весь этот длинный день, пока «Дорога ветров» мягко скользила по невысоким синим волнам, Хильди сидела на крыше надстройки и хвасталась знаменитым флотом Литара и красотой и необычностью Святых островов. Она рассказала Митту о волшебном Быке, о таинственной свирели, о старике из моря и его конях. Она говорила, что Святые острова — это самое благодатное место в Дейлмарке. Вскоре Хильди уже начало казаться, что ей и впрямь удивительно посчастливилось, что она туда поедет, и она снова стала рассказывать Митту о славе и красоте Святых островов, и ее слова звучали еще более восторженно.

На третьем повторе Митт почувствовал, что с него хватит.

— Ладно, — сказал он.— Тебе так повезло с помолвкой, что ты сбежала при первой же возможности. Так что перестань чваниться.

— Да, хватит, Хильди, — поддержал его Йинен, которому это надоело не меньше, чем Митту.

Хильди немедленно озлилась:

— Почему это?

Йинен посмотрел на ее побелевшее лицо и промолчал. Митт тоже увидел, что Хильди вне себя, но он не считал, что это причина для того, чтобы промолчать.

— Потому что ты уже три раза сказала, что собираешься стать святой Хильдридой, — отозвался он. — Ты будешь кататься на быке, дудеть в маленькую свистульку и прыгать с острова на остров, выполняя заветные желания. А теперь расскажи нам, как к этому относится бедняга Литар. Не удивлюсь, если его тошнит.

Хильди встала на надстройке, такая обжигающе яростная, что Йинен вздрогнул. Как Митт смеет над ней смеяться! И ведь она же старалась ему помочь! А он отплатил ей, как последний уличный мальчишка, какой он и есть. Она так разозлилась, что даже хотела прыгнуть на него и стукнуть побольнее. А Митт, нисколько не смутившись, ухмыльнулся ей, задрав голову. Хильди сообразила, что он, наверное, сильнее и крепче ее.

— Ты просто гадкий маленький убийца, — заявила она. — И не забывай об этом!

Она резко развернулась на каблуках и удалилась на нос яхты.

Митт понял, что зашел слишком далеко. Сначала ему стало немного стыдно. Но когда Хильди просто продолжала сидеть, бледная и разгневанная, глядя поверх головы Старины Аммета, он тоже разозлился.

— Давай мне румпель,— сказал он Йинену. — Тебе так и так нужно отдохнуть. И пойди скажи своей сестрице, чтобы прыгала в море.

Вместо этого Йинен отнес Хильди пирог. Но она упорно сидела надувшись и не желала разговаривать. Тогда он отнес пирог человеку с «Семикратного». Тот не съел и первого пирога. Йинен как раз собирался уйти, когда мужчина пришел в себя. Когда Йинен спросил его, не хочет ли он пирога, он зарычал. Единственное слово, которое Йинен разобрал, было «хозяин». Он немного опасливо наклонился ближе и спросил матроса, как его зовут. Мужчина прорычал, чтобы хозяин звал его Ал. А потом он протянул руку и схватил пирог, который Йинен собрался убрать. Йинен ушел на корму, считая себя единственным добродушным человеком на борту.

— С ним ужасно трудно иметь дело, — сказал он Митту.

— Настоящий зверь, — согласился Митт. — Но, конечно, завтра он может стать лучше.

Они распределили вахты на ночь, причем Йинену пришлось сновать между Миттом и Хильди, потому что Хильди с Миттом не разговаривала. Митт взял себе предрассветную вахту. Ему хотелось быть у руля на тот случай, если они приблизятся к земле.

Но к утру земля так и не появилась. Ветер посвежел, и день обещал быть ясным. Митт привалился к борту, поставив ногу на скамью, и напевал под нос, чувствуя себя более бодрым и спокойным, чем когда-либо за последние несколько лет. Он гадал, что будет делать, когда попадет на Север. Наверное, снова станет рыбачить или наймется работать на ферму. Но он не сомневался в том, что сможет справиться и с сотней других дел, которых просто пока не придумал.

Он чувствовал себя настолько весело и уверенно, что по-настоящему обиделся, когда Хильди вышла из каюты и протиснулась мимо него, не сказав ни слова.

— Что я такого сделал, не считая того, что немного тебя подразнил? — поинтересовался Митт.

— А почему я должна это терпеть? — вопросила Хильди. — Не тебе меня критиковать.

— А, пойди и сделай хороший глоток арриса! — с отвращением бросил Митт.

Хильди смотрела на него, разрываясь между желанием рассмеяться и вцепиться ему в горло, когда «Дорога ветров» задрожала от ругани. Хильди никогда ничего подобного не слышала. Даже Митту редко случалось слышать такую длинную цепочку бранных слов. Ал высунул голову из каюты и воззрился на Митта налитыми кровью глазами.

— Что, на этой богами забытой лохани нет бритвы?

— Может, и есть, — ответила Хильди. — Матросы часто оставляют здесь свои вещи. Я посмотрю.

— Нет, я не вам говорил, дамочка. Я говорил ему, — сказал Ал. — Пусть он смотрит.

— Я на руле, — ответил Митт. — И я не знаю, где смотреть.

Ал бросил на него еще один сердитый взгляд.

— Тогда пусть лучше она посмотрит, — сказал он и снова ушел в каюту.

Хильди последовала за ним и отыскала бритву. Митт держал румпель и хмурился, слыша:

«Ее не помешало бы заточить», — а потом как бритва, которую точила Хильди, шаркает по ремню для правки.

— А больше у вас мыла нет? Спасибо вам, дамочка, очень признателен, только для бритья нужно еще немного горячей воды.

Это означало, что Хильди пришлось разжигать плиту, набирать воду, ставить ее на огонь, а потом работать мехами для плиты. Митт смотрел, как она трудится, с напряженным и сердитым лицом, пока Ал спокойно сидит на койке, и жалел, что они не оставили ту лодку гнить в море.

Когда Йинен встал, он жалел о том же, но сказал только:

— Земли пока нет? А Митт ответил:

— Нет. Похоже, шторм унес нас далеко в море.

Но он видел, что Йинен понимает его чувства.

Наконец Ал вышел из кабины, потирая гладкий подбородок. Вид у него был очень довольный. Он забрался на крышу надстройки и потянулся. Он был коренастый и крепко сбитый. Его лицо, которое они теперь могли рассмотреть как следует, оказалось широким и неприметным, если не считать злых складок у рта и самодовольного выражения. Его одежда хоть и смялась и выцвела от морской воды, но была в гораздо лучшем состоянии, чем показалось Митту вначале, и он был таким упитанным, что Митт решил: на «Семикратном» Ал мог быть помощником капитана или боцманом.

— Чего уставился? — прорычал Ал. Хильди смотрела на него с возмущением.

Йинен был озадачен: ему казалось, что он уже где-то видел Ала. Ал захохотал и обвел взглядом «Дорогу ветров».

— Везучий корабль, а? — сказал он, кивком указывая на Старину Аммета и Либби Бражку. А потом он кивнул Митту. — Давай румпель и устрой нам поесть.

— Я сделаю, — предложил Йинен, открывая рундук, где лежал еще нетронутый второй мешок с пирогами.

— Не вы, хозяин,— возразил Ал.— Пусть он.

— У Митта еще вахта не кончилась, — ответил Йинен.

— Да, но это его место, — сказал Ал. — Вам не положено стряпать.

— Стряпать никто не будет,— заявил Митт. — И за кого ты меня принимаешь?

Ал пожал широкими плечами:

— За слугу. Телохранитель, судя по ружью у тебя за поясом.

Митт с досадой опустил взгляд, жалея, что не застегнул куртку поверх ружьеца Хобина.

— Я не слуга, — заявил он.

— Да что ты говоришь! — громко захохотал Ал.— Надо думать, ты явился на борт и увез хозяина и дамочку под дулом ружья!

Митт не мог смотреть на своих спутников. Хильди вырвала мешок из рук Йинена и бросила на крышу надстройки.

— Заботьтесь о себе сами, — сказала она. — На борту этой яхты все так делают.

— Премного благодарен, дамочка, — отозвался Ал.— После вас. После хозяина.

Он не брал пирога, пока Хильди с Йиненом не взяли себе еду. После этого он взял пирог, заметив, что Митт может поесть, когда отстоит вахту. Йинен немедленно передал Митту свой пирог, а себе взял другой. Но Ал был явно не из тех, кто понимает намеки. Ткнув куском устричного пирога в Йинена, он с набитым ртом спросил:

— И нельзя ли узнать, куда направляется эта яхта, хозяин?

Они жевали в неловком молчании, сообразив, что не подумали сочинить какую-нибудь историю, которую можно было бы ему рассказать.

— В Королевскую гавань, — ответил наконец Йинен высокомерным тоном, надеясь, что это заставит Ала заткнуться.

Ал уважительно кивнул.

— Простите за вопрос. Простите за вопрос, хозяин. Не в моих правилах обижать людей благородных. Друзья на Севере, да? Немногие холандцы могут этим похвастаться. Я хочу сказать — прошу прощения, конечно, но вижу, что яхта из Холанда — это ясно по фигуркам на носу и корме. И она ведь не рассчитана на то, чтобы выходить в открытое море, так? Скорее — прогулочная яхта.

Хильди гордо выпрямилась, как это делали ее тетки, когда бывали недовольны:

— Но ваша и такой не была, так ведь? Ал закрыл глаза и начал бормотать:

— Ох, это было жутко. Мерзкая лоханка. Никогда в жизни меня так не укачивало!

Это их удивило: ведь матросу не положено страдать от морской болезни! Но остальные слова Ала настолько их встревожили, что они постарались смотреть сочувственно. Ал ухмыльнулся.

— Я лег на дно и решил, что пусть все будет, как будет. Все равно я не знал, что делать. Это было после того, как я потерял ружье. Проклятая волна его унесла. Ружья жаль. Оно было не хуже, чем то, что у тебя.

Митт вдруг обнаружил, что глаза Ала уже широко открыты и устремлены на ружье Хобина у него за поясом.

— Не дашь посмотреть?

— Извини,— ответил Митт,— но оно мне Дорого. Я никому не разрешаю его трогать..

— Ну, что ж, — согласился Ал, к немалому облегчению Митта.

Митт доел пирог, передал румпель Хильди и ушел в каюту. Ал уже успел сильно ему надоесть, и он от всей души желал, чтобы до Королевской гавани оказалось недалеко. Там им обязательно надо будет избавиться от Ала. Митт не доверял Алу. Ему не нравилось демонстративное почтение, которое он выказывал Хильди и Йинену, его явное намерение не шевелить и пальцем и больше всего — его самоуверенность и любопытство.

У себя над головой Митт слышал, как Ал спросил, нет ли у них какой-нибудь другой еды, кроме пирогов. И недовольно добавил, что пироги — слишком тяжелая пища. «Ага, и пусть у тебя снова начнется морская болезнь!» — подумал Митт и отправился в гальюн к расписанному розами ведру.

Когда он оттуда вышел, голос Ала уже звучал от румпеля:

— Не в обиду будь сказано, дамочка. Не мне возражать против провизии. Я просто подумал, что вы могли бы заставить этого ленивого парня хоть иногда половить рыбу. Такие, как он, легко забываются, если позволить им лениться.

— Можете сами ловить рыбу, если хотите, — ответил Йинен. — Мы ведь не хотим, чтобы и вы ленились.

— Верно, хозяин! — добродушно согласился Ал. — Я пойду и велю ему взяться за дело, так?

Наступило растерянное молчание. Ал наклонился и вошел в каюту. Митт уперся спиной в оставшуюся половину двери шкафа, готовясь прошмыгнуть мимо Ала на палубу. Ал скоро убедится в том, что Митт никому не прислуживает.

Ал двинулся вперед. Выжидавший этого момента Митт бросился бежать. Но вместо того, чтобы проскользнуть у Ала под локтем, Митт налетел на его плотное тело и хрюкнул от неожиданности. Его держали безжалостной хваткой. Ал рассмеялся ему в ухо:

— Не выйдет!

С Миттом уже очень давно ничего подобного не случалось. Он чувствовал не только злость, но и унижение. Он вырывался изо всех сил. Они ударились о шкаф, о койку — и снова о шкаф.

— Отпусти меня! — пропыхтел Митт, когда их отбросило от позолоченной двери.

К этому времени Ал уже зажал обе руки Митта одной своей, так что тот ничего не мог сделать.

— А как же! — сказал он.

Он вытащил ружье у Митта из-за пояса и тут же выпустил Митта. Митт снова отлетел к койке.

— Как вы смеете! — возмутилась Хильди.

— Отдайте обратно, пожалуйста, — сказал Йинен.

Они оба тоже вошли в каюту, чем и объяснялось то, что «Дорогу ветров» начало так кренить. Митт понял это, скатываясь на пол.

Ал поднял ружье.

— Займитесь яхтой, хозяин, — сказал он и пошел к выходу из каюты.

Йинен, Хильди и Митт испуганной кучкой отступали перед ним, наталкиваясь друг на друга из-за качки. Йинен схватился за румпель и снова выпрямил «Дорогу ветров», а двое остальных забились на место рулевого рядом с ним, чтобы оказаться как можно дальше от Ала.

— Вот так, — сказал Ал. — Теперь все правильно. Мне было неспокойно, когда ружье было там. Оно ведь уже один раз выстрелило, так? — добавил он, указывая на расщепленный след на палубе. Он начал восхищенно вертеть ружье в руках. — Где ты его спер? — спросил он у Митта. — Его сделал Хобин — это одно из его особых ружей.

Митт упрямо сжал губы. Он не собирался говорить с Алом о Хобине.

— Ну, теперь оно в хороших руках, — продолжил Ал.— В нем пять зарядов. Еще есть?

— Нет,— отрезал Митт.

В тишине, которую нарушали только плеск воды и скрип снастей, Ал подтянулся и сел на крыше надстройки, свесив ноги вниз и пристроив ружье себе на колени. Митт наблюдал за его широким самодовольным лицом, и ему было так стыдно, что впору было заплакать. Он понимал, что теперь на своей шкуре переживает то, что чувствовали Йинен и Хильди, когда он сам первый раз вышел из каюты, и ему было тошно. И самым несправедливым было то, что Йинен и Хильди снова должны через это проходить.

— А теперь давайте договоримся друг с другом, — сказал довольный собой Ал. — У меня в последнее время было немало неприятностей, отчего я стал нервный. И новых мне не нужно, понятно... хозяин? дамочка? ты?

— Меня зовут Митт, — заявил Митт. — Что за неприятности?

— Я вам расскажу, — сказал Ал, — чтобы у вас не было никаких сомнений насчет меня. Я — меткий стрелок. Лучший на всем Юге. Поэтому я предпочитаю, чтобы это ружье было в руках у меня. Ничего личного. А что до остального, то я имел счастье состоять на службе у одного благородного человека в Холанде... ну, назовем его Харлом, а?.. чтобы сделать один из моих самых метких выстрелов в некоего графа... назовем его Хаддом, чтобы не играть в кошки-мышки...

Хильди и Йинен невольно посмотрели друг на друга. «Дорога ветров» резко вильнула в сторону. Митту пришлось ткнуть Йинена в бок, чтобы тот пришел в себя.

— И я это сделал, — очень серьезно продолжил Ал.— Выстрел получился отличнейший, и Хадд рухнул как подкошенный. Но потом начались неприятности, потому что мне же надо было скрыться, так? Естественно, Харл пообещал мне, что мне ничего угрожать не будет, но я-то знал, что на такое обещание полагаться не следует. Благородные господа, устраивая такие дела, всегда предпочитают, чтобы ты тоже погиб. И Харла тут винить нельзя. Я на его месте и сам бы так сделал. Так что я тоже немного потратился на некоторых солдат, чтобы они не обыскивали корабельную шлюпку, в которой я спрятался. Но солдат оказалось так много, и они были такими рьяными, что мне пришлось сбросить парочку в воду и спустить эту мерзкую лохань на воду. В меня стреляли и пытались догнать на веслах, и если бы я не попал в отлив, то меня бы сейчас здесь не было. Так что мне больше неприятности не нужны. Вы ведь меня не вините, правда, дамочка?

— Не могу сказать, что нет, — ответила Хильди.

Ал несколько удивленно заморгал и почесал лохматую голову. Он несколько недоверчиво улыбнулся Йинену.

— Остра на язык. Ваша сестра, да? Хорошо, что я никогда не обращаю внимания на то, что говорят люди. — Он передвинул лежавшее у него на коленях ружье Хобина так, чтобы оно было наставлено на Митта.— Ты. найди снасти и поймай нам на обед рыбы.

— Раз ты не обращаешь внимания на то, что говорят люди,— нет,— ответил Митт.

Ал взвел курок, так что ружье Хобина было готово выстрелить.

— Можешь говорить все, что угодно, — если сделаешь что тебе велено, — заявил он и так посмотрел на Митта, что ни у кого не возникло сомнения: Ал застрелит его без колебаний.

— Вон в том рундуке может найтись какая-нибудь снасть, — сказал Митту Йинен медленно и серьезно, как люди говорят только тогда, когда они по-настоящему боятся.

16

Весь остаток дня Митт сидел с удочкой. Но ни оленина, ни устрицы, ни фазан рыбу не соблазняли. Митт угрюмо наблюдал за леской, которая рисовала на воде узкую морщинку, и с каждом часом ненавидел Ала все сильнее. И его не утешало то, что Йинен и Хильди тоже его ненавидят, потому что Ал старался во всем отделять их от Митта.

Алу нравилось говорить. Он развалился на крыше каюты, между Миттом и Хильди с Йиненом и болтал обо всем на свете, постоянно обращаясь к внукам Хадда с глубоким почтением, а к Митту — без всякого. Он говорил им, что Север вовсе не такой свободный, как думают, что если есть одни пироги, то начнется цинга, и что в Уэйволде живется лучше, чем в Холанде. А потом он заговорил о Старине Аммете и Либби Бражке.

— Забавное суеверие — держать на яхте пару кукол, — сказал он, махнув рукой сначала в сторону соломенной фигуры, а потом — восковой. — И не то чтобы вы, холандцы, в них верили. Когда я жил в Уэйволде, там говорили, что холандцы завели себе богов, которых не признают. И это правда. Готов спорить, вы и не знаете, что эти чучела когда-то были богами.

— А с ними и сейчас все в порядке, — сказал Митт.

— Мы знаем, что они необыкновенные, отозвался Йинен.

— Ну, конечно, хозяин. Не обижайтесь. Но я весь прошлый год провел на Святых островах, так что знаю немного побольше вашего. Эти две штуки там называют богами. Понимаете, оттуда и пошло название островов. Но вот что смешно: там у них нет имен. Вы спрашиваете, как звать эти два чучела, а на вас только молча смотрят. Ох, там живет забавный народ — наполовину чокнулись со своим суеверием, если хотите знать. А эти боги — всего лишь два чучела!

— По-моему, вы можете разрешить Митту больше не ловить рыбу, — сказала Хильди.

— Дамочка, — ответил Ал, — сердечко у вас доброе. И он может перестать, когда поймает рыбу. Слышал? — обратился он к Митту. — Она — милая девчушка. Чуткая. Все благородные люди такие. Они могут позволить себе быть откровенными, прямыми и к тому же щедрыми. У них есть на это средства, видишь ли, тогда как такие, как ты и я, этого себе позволить не могут. Это слишком большая роскошь — быть милым.

Митт раздраженно ссутулился. Он был уверен, что Ал прав. Ал не мог бы более точно описать то, как с ним все это время обращались Хильди и Йинен. Он попал в точку.

Пока Ал продолжал разглагольствовать, Йинен сказал Хильди:

— Кто он такой? Я его уже когда-то где-то видел.

Хильди знала, что у Йинена память на лица гораздо лучше, чем у нее.

— Мне без разницы, кто он,— ответила она. — Я все равно столкну его в воду.

И она говорила это совершенно честно.

Однако Ал был слишком опытным, чтобы дать одному из них шанс ему навредить. Отделив их друг от друга, он болтал, пока они не оцепенели от скуки. А потом он потребовал еды. А потом он снова болтал до темноты, но земля по-прежнему не появилась.

— Ну, — объявил Ал сразу после ужина, — думаю, я пойду спать.

Они попробовали предложить, чтобы он отстоял ночью вахту.

— Кто — я? — переспросил Ал. — Я в этом ничего не понимаю. Я человек сухопутный.

— Вы же подняли парус на своей лодке, — возразил Йинен. — И вы — холандец. Я вас раньше видел. А холандцы — не сухопутные люди.

— А я и не спорю, хозяин. Но это было очень давно, когда вы еще не родились. Ну, доброй ночи.

И поскольку никто из них не мог ему помешать, Ал удалился в каюту и заснул, положив ружье под себя, так что до него нельзя было добраться.

Пока Митт угрюмо прятал снасти в рундук, Хильди с отвращением посмотрела в каюту.

— Он точь-в-точь как наши двоюродные, Йинен. Только его я ненавижу еще сильнее.

— Я ненавижу его все больше с каждым разом, когда он называет меня «хозяин»,— откликнулся Йинен.

— А он иначе не может, — сказал Митт и пнул ногой рундук, чтобы дать хоть какой-то выход своим чувствам. — Он тебя уважает.

Его так и подмывало спросить у них, был ли он таким же отвратительным, как Ал, но не решился. Он и так знал, что был. Вместо этого он начал распределять ночные вахты и держался при этом скованно и сухо. Себе Митт опять оставил предрассветную вахту. Он нутром чувствовал, что землю они увидят на рассвете.

На самом деле тупая ненависть, которую они все испытывали к Алу, была очень не похожа на то, как Хильди и Йинен отнеслись к Митту. Ведя «Дорогу ветров» в темноте, Йинен размышлял над этим. Поначалу Митт ужасно их напугал. Но Йинен никогда не чувствовал себя неровней Митту — в отличие от Ала. Как только Митт начал с ними спорить, Йинен перестал его бояться. С Миттом у них было нечто общее, а вот с Алом — ничего. Ему нельзя было доверять и с ним нельзя было спорить. Йинен надеялся, что днем ветер будет свежим, потому что в этом случае — и если Ал опять развалится на крыше каюты — он почти не сомневался, что решится резко повернуть румпель и сбросить Ала с крыши с помощью гафеля «Дороги ветров».

Хильди провела свою вахту в неприятных мыслях о дяде Харле. О боги! Это было все равно, как если бы она или Йинен заплатили Алу, чтобы тот застрелил Нависа. Хильди было так тошно, что она почувствовала искреннюю благодарность к Митту за то, что он заставил их плыть на Север, подальше от этих ужасных обстоятельств. Только теперь с ними на борту

Ал! Хильди понимала, что им с Йиненом, да и Митту тоже понадобится вся их смекалка, чтобы избавиться от Ала, когда они доплывут до суши. А она взяла и поссорилась с Миттом. И надо же было выйти из себя из-за такой глупости! После всех слов Ала Митт не поверит никаким дружеским словам Хильди. Она возненавидела Ала за то, как он обращался с Миттом. Дядя Харчад так же вел себя с сыном графа Ханнартского — только Ал вместо ударов использовал слова.

Она попыталась показать Митту свое дружелюбие, ведя себя очень вежливо, когда будила его на вахту. Митт почти с ней не разговаривал. Он притворился совсем сонным и проковылял мимо нее к румпелю, пробормотав что-то невнятное.

Когда он взялся за румпель и пустил «Дорогу ветров» мчаться по чуть серебрящемуся морю, он был настолько озадачен и расстроен, что едва замечал, что делает. Он мог думать только об ужасном сходстве между собой и Алом.

«Он сделал это ради денег, а я — ради дела, другой разницы между нами я не вижу, — сказал он себе. — Но ради какого дела?»

Тут он ощутил резкий толчок в спину. Подняв голову, он увидел, что «Дорога ветров» резко вильнула вбок по белому морю на фоне белого неба. Ветер ослаб и изменил направление. Митт выровнял «Дорогу ветров», застегнул куртку и повернулся, чтобы хорошенько разглядеть Либби Бражку. Она была крошечной темной фигуркой — и слишком далеко, чтобы его подтолкнуть. И все же она это сделала!

— Послушайте, сударыня, — сказал ей совершенно расстроенный Митт, — можно мне с вами поговорить? Вы мне ответите?

Темная шишковатая фигурка не пошевелилась и не дала ему никакого знака.

— Вот что я хочу знать, — продолжил Митт. — Раз я начал так рано, то стану хуже Ала?

Либби Бражка как будто его и не услышала.

— Ладно,— сказал Митт.— В будущем я обещаю больше убийствами не заниматься. Вы мне сейчас поможете?

Тишину нарушал только плеск воды.

— Я не умею думать молча, мне приходится все проговаривать вслух,— объяснил ей Митт. — Всю жизнь я считал, что стою на правильной стороне... что я из хороших парней, понимаете? А теперь я вижу, что я не лучше Ала. Так что мне надо снова все это обдумать. Я хочу понять, что я все-таки пытался сделать там, в Холанде.

Либби Бражка по-прежнему не подавала ему никакого знака. Она сидела на конце румпеля в своих бечевках, и к ней начали возвращаться слабые цвета, потому что уже вставало солнце. Митт больше не решался говорить, на тот случай, если его услышат в каюте. Он стал смотреть на ставшие более высокими желтые волны. Земли по-прежнему не было видно.

В течение всего дня земля так и не появилась. Ветер превратился в легкий порывистый бриз, так что все застегнули куртки и все равно мерзли и стучали зубами. Похолодало так сильно, что никто больше не сомневался: яхта вошла в воды Севера. Это стало их единственным утешением. Пироги пахли странно, воды осталось мало — и стало еще меньше после то-то, как Ал отказался бриться морской водой. И еще был сам Ал.

Ал объявил, что ему скучно.

— Ты же взял с собой колоду карт или кости, — сказал он Митту, видимо решив, что такое следовало ожидать именно от него.

С тех пор как на рассвете Митта толкнула Либби Бражка, он почувствовал себя способным немного противостоять Алу.

— Я? — изумился он. — Такие, как я, не могут себе позволить играть.

Ал какое-то время бродил по яхте и ворчал. А потом вдруг наклонился и выпрямился с бутылкой арриса.

— Тогда придется обойтись этим, — сказал он. — Должно как раз хватить. Учтите, дамочка: я не жалуюсь, но перед отплытием следует позаботиться, чтобы бутылки были полные.

Он устроился на крыше надстройки и напился. Им всем было видно ружье Хобина, заткнутое у него за пояс, но рука Ала всегда была рядом, а время от времени он ласково по нему похлопывал. Ал начал петь. Йинен с тоской посмотрел на парус, но ветер был такой слабый, что было ясно: если повернуть яхту, гик только слегка толкнет Ала. Йинен со вздохом уступил румпель сестре, надеясь, что ей повезет больше.

Когда Ал выпил половину арриса, то снова разговорился. Они старались его не слушать. Это оказалось довольно легко. После своих ночных вахт они и так были полусонные. В течение часа никто не слышал ни слова из того, что говорил Ал. А потом он принялся раскатисто хохотать и кричать на них:

— Говорю же — я жизнь знаю! И мой вам совет: всегда ведите две игры! Богатые против богатых, потому что те лучше платят, но если не выходит, то богатые против бедных. Говорю вам... Я вам скажу... Эй, идите и смотрите, вы все!

Хильди держала румпель, но Йинен и Митт не посмели ослушаться. Они неохотно подошли к крыше надстройки, где Ал возился со своей курткой, глядя на них злыми затуманенными глазами. Когда они подошли к нему, ему удалось вывернуть свою куртку наизнанку, чтобы продемонстрировать тусклую полоску тесьмы на подкладке. К тесьме был прикреплен крошечный золотой кругляш со снопом пшеницы на нем.

— Вот! Знаете, что это?

— Да, — отозвался Йинен. — Вы из шпионов Харчада.

Ал торжествующе хлопнул себя по боку.

— Верно! — воскликнул он. — Верно, верно, верно! Уже семь лет как я работаю на Харчада. Так что вы поняли, что я сделал? — хитро вопросил он, и тут же серьезно и доверительно сообщил, не дожидаясь их ответа: — Богатые против богатых — это лучше всего. Харл заплатил мне, чтобы я пристрелил старика Хадда. И Харчад дал мне премию, чтобы я застрелил старика Хадда. И оба обещали мне защиту. С Алом так и так ничего не случится — видите?

— Именно такого мы от тебя и ожидали, Ал,— сказал Митт.

Йинену было невыносимо оставаться рядом с Алом еще хоть секунду. Он попятился обратно к Хильди и был рад, когда она сняла с румпеля холодную руку и до боли сжала ему плечо.

А Алу, похоже, вполне хватило внимания Митта.

Он расхохотался и погрозил Митту пальцем.

— Послушай моего совета и займись двойной игрой. Делай то, что сделал я. Графов не победишь, так что лучше к ним присоединиться. Найди борцов за свободу — и присоединяйся к ним с графского благословения. А потом выдай их. Я проделывал это по всему Южному Дейлмарку. Харчад платит: ему нужна информация. Графы платят. Отличная жизнь.

Слушая его, Митт чувствовал, как его лицо снова становится старческим. Казалось, что между ним и Алом бесконечно много общего. Он отвернулся от нацеленного на него пальца Ала и увидел, что Хильди и Йинен потрясены не меньше его самого.

Они безнадежно понурили головы, а лица у них стали совсем невыразительными. Митту хотелось бы сказать что-нибудь Алу, какую-нибудь грубость, чтобы немного их ободрить. Но он не мог.

Он соскочил на палубу и стал пробираться к носу «Дороги ветров».

— Самые закаленные борцы за свободу живут в Уэйволде, — заявил Ал. — Эй, ты куда отправился?

— Поговорить со Стариной Амметом, — ответил Митт. — Он — хороший слушатель. Все время молчит.

— Но самое теплое местечко, — продолжил Ал, словно не слыша Митта, — было у меня на Святых островах. Там вообще не знают, что такое борьба за свободу. Только я Харчаду об этом говорить не собираюсь. Я там слишком хорошо устроился. — Он снова захохотал. — Там меня так ценят! И все из-за моего имени. Вы знаете, что меня зовут Алхаммитт? Но в Холанде я об этом не рассказываю. Иначе половина Холанда заявится туда, чтобы хорошо жить.

— Ох, да заткнись ты! — прошептала Хильди.

Но Ал все говорил и говорил, пока аррис в бутылке почти не кончился. А потом запел балладу «Как был повешен Филли Рэй».

— Он хотя бы понимает, чего заслуживает! — сказал Йинен. — Хильди, я вспомнил, где я его видел. На прошлой неделе он был во дворце. Когда я его увидел в первый раз, он был с дядей Харчадом. А второй раз — в дальней части города, где отец строит те новые дома. Боюсь, что Ал приходил туда поговорить с отцом.

По тошнотворному оцепенению, которое ее охватило, Хильди поняла, что этого она опасалась с самого начала.

— Ты... ты не думаешь, что отец тоже заплатил ему, чтобы он застрелил дедушку?

Если Навис ожидал, что кто-то убьет Хадда, то это объяснило бы его необычное самообладание.

— Не знаю, — отозвался Йинен расстроено. — Он ведь отшвырнул бомбу Митта!

— Но он мог это сделать потому, что она не входила в план, — ответила Хильди, и они оба посмотрели на Митта, ссутулившегося у мачты.

Теперь они были совершенно уверены в том, что Митт не захочет больше иметь с ними дело.

Песня закончилась. Ал допил остаток арриса. А потом он встал и нетвердо заковылял к румпелю. Совершенно перепугавшиеся Хильди и Йинен отодвинулись к самой корме и уставились на его раскачивающееся ухмыляющееся лицо. Они совершенно не представляли себе, что Алу вздумается делать дальше.

— Забавное дело, хозяин и дамочка, — невнятно проговорил Ал. — Вид у вас такой, словно призрака увидели. И еще забавно — я себя как-то странно чувствую. Пойду-ка я лягу.

Он соскользнул с края крыши и приземлился на колени. Хильди и Йинен не в силах были до него дотронуться. Они отодвинули ноги подальше от него, а он неловко повернулся и уполз в каюту. С третьей попытки он улегся на койку и вскоре захрапел.

— Ружье опять под ним, — безнадежно сказала Хильди.

Они ждали, чтобы Митт присоединился к ним. Сейчас важнее всего на свете для них было то, чтобы Митт подошел и поговорил с ними по-дружески. И вовсе не потому, что Митт — брат и сестра в этом не сомневались — был единственным из них, кто способен перехитрить Ала. Просто если бы Митт от них отвернулся, у них вообще никого не осталось бы. Но Ал храпел целых два часа, прежде чем Митт пошевелился. Старина Аммет помог его горю не лучше, чем Либби Бражка, хотя Митт несколько раз поднимал руку и умоляюще прикасался к жесткой просолившейся соломе, из которой тот был сделан. Митт понимал, что ему придется с кем-то поговорить. Он умел думать только вслух.

Ход «Дороги ветров» стал меняться. Килевая качка усилилась, хотя ветер по-прежнему оставался слабеньким холодным бризом. Митт понял, что они снова оказались в прибрежных водах. Он резко встал, но земли пока не видно было. Он поспешно прошел по крыше надстройки, чтобы поделиться своими мыслями с Хильди и Йиненом, но когда он посмотрел на брата с сестрой, сидевших внизу, то засомневался, сможет ли вообще с ними разговаривать. Их пытливые взгляды и сами их лица смутили его. Нос у Йинена обгорел до волдырей, но это по-прежнему был нос Хадда. Косички у Хильди расплелись и распушились, и пряди черных волос липли к ее узким щекам, но острое загорелое лицо все равно оставалось похожим на лицо Харчада.

Хильди попыталась заговорить о Нависе.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала она Митту.

— Я плохо умею думать, — грустно ответил Митт. — Не то что вы.

Это прозвучало гораздо противнее, чем ему хотелось.

Хильди приняла это за насмешку и замолчала.

После этого никто из них не пытался заговорить о чем-то важном, как бы им всем этого ни хотелось. То, что рассказал Ал, стало болячкой, которую никому не хотелось бередить. Результат оказался очень странным. Они поймали себя на том, что болтают о всяких пустяках и даже смеются, так что человеку постороннему они показались бы хорошими друзьями. Они снова достали пироги и выбрали те куски, которые еще не испортились. Остальное — больше половины — им пришлось выбросить в море.

Они как раз заканчивали есть, когда Хильди воскликнула:

— Чайки!

Белые птицы качались на волнах за кормой, такие же изящные, как сама «Дорога ветров». Другие кружились над яхтой на больших изогнутых крыльях, и бусинки их глаз высматривали новые куски пирогов. Йинен посмотрел на Митта.

— Земля, — сказал Митт. — Наверняка она близко.

Они радостно переглянулись. Их плавание не только подходило к концу: если им удастся добраться до берега, пока Ал не проснется, у них появится реальная возможность от него избавиться.

Йинен прокрался в каюту и собрал шуршащие карты, которые были свернуты на полке над койкой. Ал даже не пошевелился. Йинен на цыпочках вынес их в колодец. Большинство карт, естественно, были подробным изображением вод вокруг Холанда, но нашлась одна, на которой был показан весь изгиб берега от Аберата на крайнем Севере до песков вокруг Термата на Юге. И примерно на середине изгиба находился большой, похожий на ромб остров Тулфа. Он лежал в тридцати милях от Королевской гавани. Ниже Королевской гавани находился острый выступ мыса Дозорная Вышка, разделявший воды Северного и Южного Дейлмарка. А ниже и гораздо ближе к берегу были рассеяны большие и мелкие пятнышки — Святые острова.

— Мы его обязательно узнаем, — прошептал Йинен, указывая на остров Тулфа. — И, думаю, Дозорную Вышку тоже. Она похожа на отвесную скалу. Хотел бы я знать, насколько далеко на Север мы заплыли.

— На Тулфе должен гореть маяк, если... — начал Митт.

Ал выскочил из каюты, словно подстреленный медведь.

— Что вы все шепчетесь и шепчетесь, хозяин? Неужели человеку нельзя поспать?

Все трое обменялись недоуменными взглядами.

— Тебя разбудили чайки? — спросил Митт.

— Для чаек карты не достают, — ответил Ал. Он обвел горизонт налитыми кровью глазами, и отсутствие берега, похоже, раздосадовало его не меньше, чем их. — Переполошились впустую. Где еда?

Они с удовольствием сообщили ему, что пирогов больше нет. На самом деле у них еще остался кусок творожного кекса, но желания отдавать его Алу не было. К их огорчению, Ал принял это философски. Он заявил, что у него все равно неважно с желудком, и собрался снова лечь.

Йинену пришло в голову, что если уж Ал не спит, то следует его использовать.

— Насколько хорошо вы знаете побережье? — спросил он у него.

— Как свои пять пальцев, хозяин, — бросил Ал через плечо. — Я же говорил вам, что немало поездил.

— Тогда не могли бы вы остаться на палубе? — попросил Йинен.

Ал ничего не ответил. Он просто ушел в каюту и снова заснул.

Оказалось, однако, что в тот день им не понадобились ни Ал, ни карты. Ветер оставался очень слабым. Земля так и не появилась. Было ясно, что им предстоит еще одна ночь, во время которой придется отстаивать вахты.

— Нам лучше плыть точно на Север, — сказал Митт. — Иначе на этом курсе мы можем ночью наскочить на мель.

И он снова взял себе предрассветную вахту.

Йинен поднял Митта раньше обычного — небо только-только начало бледнеть. Но Йинену ужасно хотелось спать. Он все время клевал носом и постоянно чувствовал, как Либби Бражка мягко его расталкивает. А в последний раз тычок был уже не таким мягким. Йинен резко очнулся и понял, что воздух стал одновременно холодным и душным: что-то изменилось. «Дорогу ветров» подбрасывало высоко и резко. Йинен не чувствовал такой качки с того дня, когда они подобрали Беднягу Аммета, и на секунду ему стало так же страшно, как в ту первую ночь, когда вокруг него была бескрайняя пустота, а в каюте вскрикивал Митт. Он дотронулся до Либби Бражки, чтобы успокоиться, и понял, что ему необходимо разбудить Митта.

— Кажется, мы в прибрежных водах, — сказал он Митту, падая на теплую койку, с которой тот встал.

Митт знал, что в прибрежных водах они находятся со вчерашнего дня. Он взялся за румпель, еще толком не проснувшись. Отчаянно дергая шкот паруса, который Йинен завязал так, что Сириоль его за это хорошенько отхлестал бы, Митт почувствовал, что «Дорога ветров» идет по мелководью.

Он всматривался в более бледную часть неба, но видел только туманную мглу. Однако ему слышен был рев и рокот прибоя. — Горелый Аммет! Тут где-то рифы! — воскликнул Митт.

Он отер внезапно вспотевший лоб и снова стал смотреть вперед, в светлеющий сумрак. Ему казалось, что от напряжения у него вот-вот лопнут глаза. Он ясно слышал шум разбивающихся волн, но совершенно ничего не видел.

Фигура с развевающимися светлыми волосами, полускрытая гротом, указывала направо и чуть вперед. Да, но что это означало? Что там камни, или что туда нужно плыть? Митт растерялся. Румпель у него под рукой твердо повернулся влево. «Дорога ветров» легла на левый борт, в резком плеске и звоне течения. Волны загрохотали слева от Митта, и он увидел туманную белую пену над скалами, которые они едва-едва сумели миновать.

— Фью! — присвистнул Митт.— Спасибо, Старина Аммет. Спасибо, Либби. Хоть я и не понимаю, с чего вы помогаете яхте, на борту которой я и Ал. Но, наверное, вам нужно думать о Хильди и Йинене. Но все равно — спасибо.

Говоря это, он услышал прибой у новых скал прямо впереди. На этот раз он, не колеблясь, повернул яхту туда, куда указала светловолосая фигура. И Аммет почти сразу же протянул руку в другую сторону.

Волны грохотали по обе стороны от «Дороги ветров», в разгорающемся рассвете пена казалась желтовато-белесой. Митт обнаружил, что, следуя указующей руке Старины Аммета, ведет яхту через такой лабиринт рифов, о каком ему даже думать было страшно. Пару раз, несмотря на всю помощь Старины Аммета, глубоко сидящий в воде киль «Дороги ветров» скрежетал по камням, и ее бросало вбок оттоком волны. Тогда Митт ощущал, что Либби Бражка помогает ему налегать на румпель, снова выравнивая яхту. И он улыбался, несмотря на страх. Небо стремительно светлело. Если так пойдет и дальше, то скоро можно будет как следует разглядеть рифы. Старина Аммет с каждой минутой все больше походил на человека. А если Митт чуть скашивал глаза, то видел белую руку, лежавшую на румпеле позади его собственной. Ради такого стоило пройти через опасности.

Последний риф он уже ясно увидел сам. Там кипела и металась желтая вода. Уже почти рассвело. А потом настал день. Солнце встало, и море стало выглядеть так, словно его осыпали битым стеклом. Грот казался сшитым из золотой парчи, остров перед ними был наполовину золотым, а кружившие над ним птицы походили на ослепительно белые мазки краски. Туман по правому борту стал расплавленным берегом. И единственным признаком присутствия Старины Аммета была щетина освещенной солнцем соломы за мачтой. Либби Бражка снова превратилась в разноцветную комковатую фигурку, привязанную бечевкой. И Митта это так разочаровало, что он больше ни о чем не мог думать.

А потом он опомнился. Нагнувшись, он прошептал в сторону каюты:

— Впереди остров! Идите смотреть!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Святые острова

17

В каюте зашевелились и начали спотыкаться. К глубокому отвращению Митта, на палубе появился Ал. Он моргал и потирал щетинистый подбородок. Ал посмотрел в сторону острова. А потом хладнокровно открыл рундук, взял последний кусок творожного кекса и стал жевать, глядя на остров. Йинен и Хильди тоже вылезли из каюты. Они посмотрели сначала на исчезающий кекс, а потом — на остров.

— Это — остров Тулфа, — заявил Ал с набитым ртом.

— Вы уверены? — спросил Йинен. — Я считал, что он гораздо больше этого.

Остров был похож на большую скалу, окруженную плавающими чайками, которые издавали протяжные жалобные крики.

— Совершенно уверен, — ответил Ал. — Нам туда. — Он махнул рукой в сторону закрытой туманом бухты.

— Попробую, — с сомнением ответил Митт.

Ветер был слабый, да и тот время от времени прекращался вовсе. Митт повернул румпель и стал опускать грот. Плавно покачиваясь, «Дорога ветров» вплыла в облако тумана, скрывавшего землю.

— Осторожнее! — крикнул Йинен.— Берег ужасно близко!

Митт уже и сам это понял. Это был невысокий зеленый холм, окутанный туманом, и до него оставалось всего сотни три шагов. Он снова резко передвинул румпель. «Дорога ветров» изящно повернулась и пошла вдоль берега, не заходя в туман.

— Это неправда! — гневно сказал Митт Алу. — Вблизи от Тулфы нет земли. Так ты знаешь, где мы, или нет?

— Более или менее представляю, — отозвался Ал. — Поворачивай обратно.

Чтобы это сделать, нужно было идти галсами. И кроме того, Митт совершенно не доверял Алу. Он колебался — и посмотрел назад, за Либби Бражку... И увидел выходящий из тумана корабль.

Солнце упало на его топсели и многочисленные шитые золотом вымпелы. Митт снова повернулся обратно: — Какого...

Молчание Йинена и Хильди почти подсказало ему, что происходит. Ал снова держал в руке ружье Хобина. Митт обнаружил, что смотрит в шесть его смертоносных дул.

— Делай, что тебе сказано! — рявкнул Ал.

Он сделал шаг к Митту, и тот приготовился к тому, что сейчас его застрелят. Ему стало горько и обидно. С другой стороны, он полагал, что заслужил это. И еще очень опасался, что будет больно.

А потом совершенно неожиданно Ал просто его ударил. Сильный удар попал Митту в живот, и мальчик тяжело сел на рундук, кашляя и задыхаясь. Он чувствовал страшную ярость, смущение — и полную беспомощность. «Дорога ветров» вильнула под слабым ветерком. Йинен положил руку на румпель и снова убрал ее, когда толстый короткий ствол повернулся в его сторону. Опасности не было. «Дорога ветров» просто закачалась, скрипнула и обмякла — точь-в-точь как Митт.

Большой корабль подплыл ближе. Уже слышно было, как скрипят его снасти, и видны сияющие капли, оставленные туманом на его парусах. Он навис над «Дорогой ветров» словно дом и заслонил последние остатки ветра. Ал с ухмылкой рассматривал высокий борт и был очень доволен собой.

— Все получилось просто прекрасно! — заявил он.

Прыгнув на крышу надстройки, он побежал вдоль борта, крича:

— Эй, на «Пшеничном снопе»! Эй, вы там! Бенс! Бенс на борту есть?

Большой корабль повернулся. Паруса тихо обмякли, и вскоре он стал дрейфовать в нескольких десятков локтей от «Дороги ветров». Держась за отбитый живот, Митт поднял лицо и увидел людей, рассматривающих их через борт. А мужчина, оказавшийся выше других, свесился вниз и закричал Алу:

— Ал! Куда ты подевался? Все только и метались, вопрошали и гадали, где ты. Хочешь на борт?

Тот радостно захохотал.

— А ты как думаешь, Бенс? Меня уже тошнит от этой лохани. Проследи, чтобы ее завели в гавань, а мне брось канат.

— А они что? — спросил Бенс, кивком указывая на Хильди, Йинена и Митта.

— А они пусть плывут со своей лоханкой! — заявил Ал.

Наверху начали выкрикивать команды. Два маленьких ловких человечка перелезли через борт большого корабля и стали спускаться по канатам, словно два быстрых белоголовых паучка, пока легко не спрыгнули на борт «Дороги ветров». Пока она продолжала качаться на волнах, они передали свои канаты Алу. Он ухватился за них, и его втянули наверх, не без неловких толчков и рывков. Когда он поднялся достаточно высоко, множество рук потянулись к нему и втащили на борт. В ту же минуту большой корабль повернулся. Его паруса заскрипели, наполняясь ветром. Волны громко плескались, пока он не исчез в тумане — так же стремительно, как появился.

Хильди, Йинена и Митта оставили болтаться на «Дороге ветров» с двумя малорослыми смуглыми матросами. Но зато, похоже, от Ала они избавились. Юные мореплаватели облегченно вздохнули по этому поводу, хотя и смотрели на матросов с немалым подозрением. Йинен поспешно взялся за румпель. «Дорога ветров» была его кораблем!

Матросы, похоже, не торопились. Они вдвоем стояли у мачты, оглядывая «Дорогу ветров» — Старину Аммета, помятый и порванный вымпел и Либби Бражку за спиной у Йинена. При этом они перебрасывались короткими мелодичными фразами. А потом они вдруг быстро направились к Йинену.

— Вы не подвинетесь, чтобы нам хватило места, малыши? — добродушно спросил один из них.

У него был мягкий певучий говор, совершенно непохожий на все, что им доводилось слышать прежде.

Йинен стиснул пальцы на румпеле.

— Это моя яхта.

— Значит, ты должен управлять ею и дальше, — отозвался матрос.

— Но ты должен слушаться нас. Впереди подстерегают опасности, — добавил второй. — И, может, двое других малышей перейдут к мачте, чтобы освободить нам место?

Митта так заворожил их напевный говор, что он даже не сразу понял, что матросы просят его перейти на другое место. Он встал, держась руками за живот, и увидел, что и Хильди их не поняла. Митт легонько толкнул ее, и она вздрогнула, словно просыпаясь. Они с трудом забрались на надстройку. Матросы устроились по обе стороны от Йинена так естественно, словно каждый день плавали на «Дороге ветров», и стали мягко подсказывать ему, что следует делать. Митт с Хильди стояли на коленях на крыше каюты и озирались, а «Дорога ветров» повернулась и тихо вошла в начавший рассеиваться туман.

Матросы были щуплые и смуглые, с темными глазами и необычно светлыми волосами цвета новых канатов. И почему-то с ними было спокойно. Они были такими теплыми и коричневыми, как сама земля. Даже Йинен чувствовал какое-то умиротворение и не тревожился. Митт и Хильди не могли избавиться от ощущения, будто видят сон — приятный сон, который им уже несколько раз снился раньше.

— Какая милая и послушная яхта! — заметил один из матросов. — Ты не опустишь немного паруса на фок-мачте? Дженро это сделает, малыш. А ты сейчас поверни румпель влево.

Дженро, второй матрос, взялся смуглыми руками за снасти фока. Йинену было немного стыдно видеть, насколько лучше стал ход у «Дороги ветров».

— Очень послушная, — согласился Дженро. — А под каким именем она ходит?

— «Дорога ветров»,— ответил Йинен. Темные глаза матросов встретились у него над головой.

— Вот как? — сказал Дженро. — А кто же плывет на «Дороге ветров»? Как их имена?

Йинен неуверенно посмотрел на мечтательные лица Хильди и Митта и решил, что не будет ничего дурного, если он ответит.

— Меня зовут Йинен. Мою сестру зовут Хильдрида, а имя нашего друга — Алхаммитт.

Митт заморгал. Оба матроса смотрели на него и тепло улыбались. Он улыбнулся им в ответ. Оба странно дернули головами, словно поклонились. Митт в ответ наклонил голову.

— Это Дженро, а я — Рисс, — сказал первый матрос— Не забудьте о нас в грядущие времена.

— Да. Да, конечно, — неуверенно ответил Митт.

«Дорога ветров» плавно прошла мимо зеленого холма, окутанного туманом. Пока они плыли, туман продолжал рассеиваться. Когда Митт отвел взгляд от лиц матросов, то с изумлением обнаружил, что они плывут среди островов, и этих островов было так много, что даже сосчитать невозможно. Некоторые были высокими и зелеными, с серыми скалами, нависающими над лугами и деревьями, цепляющимися за утесы. Другие острова были зелеными и низкими. Третьи были совсем маленькими. Другие, вдалеке, имели в длину несколько миль. Почти на всех из них Митт разглядел дома, которые, как правило, стояли совсем близко от берега, словно улицей для них служило море, а остров был их фермой или садом. На пастбищах, поднимавшихся за домами, паслись овцы и коровы.

Из труб поднимался дым. Море вокруг было так защищено островами, что казалось теплым и спокойным, как озеро. Митт чувствовал, как запах морской соли сливается с запахами земли, дыма и скота, составляя густую и странную смесь. Он огляделся, нюхая воздух и ощущая тепло и радость, недоумевая, почему чувствует себя таким счастливым и почему ему здесь так уютно. Куда бы он ни посмотрел, повсюду виден был поразительный изумрудно-зеленый цвет новых островов.

— Где это мы? — подозрительно спросил Йинен.

Дженро ему улыбнулся.

— Это Святые острова, малыш.

Хильди резко подняла голову. Ее мечтательное спокойствие исчезло, сменившись напряженностью и тошнотой. Она отошла за мачту и опустилась там на колени одна, нервно сцепив руки и зажав их коленями. Почему-то так ей было лучше. Йинен неуверенно посмотрел на Митта. Это был не Север! Митту по-прежнему необходимо было скрываться — и Йинену хотелось попросить у него прощения. Его удивило, что Митт не выглядит ни раздосадованным, ни испуганным.

Наверное, Митту и вправду следовало бы испытывать досаду и страх.

Но острова обворожили его, и он лишь улыбался и принюхивался. Над яхтой с криками летали птицы. Дженро гордо, но вежливо принялся называть Йинену острова, по мере того как они проплывали мимо них, а Рисс время от времени мягко советовал, куда направить яхту. Их голоса звучали для Митта как песня, которую он слышал когда-то давно и так и не сумел выучить ее слова.

— Это был Чиндерсей, а вот — Малый Шуль. А дальше будет Большой Шуль. А потом — Холлисей, и Йеддерсей, и Фарн...

— Сейчас направо, а потом сразу же налево...

— ...И Прест, и Престсей. А вон там Малый Тросс. А большой — это Оммерн.

— ...грот, но осторожно. У Тросса всегда дует порывистый ветер. И чуть-чуть так направо...

И «Дорога ветров» плавно скользила между высоких изумрудных холмов и мимо пологих склонов, а Митт все слушал и слушал, стараясь запомнить эту песню.

— Потом идут Оммерсей и Уиттес — и мы проходим мимо чудесного Святого острова, самого священного из всех. А потом вы увидите Диддерсей и Доэн и три острова Гантер...

То, что творилось в душе у Митта, было похоже на песню. Хотя это была не совсем песня. Может быть, его заворожил удивительный запах плодородной земли, доносившийся с островов, кто его знает... Однажды, много лет назад, ему пригрезилось это место. Он тогда отправился его искать! И в этом был как-то замешан Навис. Митт так обрадовался воспоминаниям, что он перебрался к Хильди и широко ей улыбнулся.

— Эй, я беру обратно все, что говорил об этом месте! Тебе здесь очень понравится!

И его немного ранило то, какой бледный и высокомерный взгляд бросила на него Хильди.

— Это, — заявила она, стискивая руки, — не Север.

— Ну и что? — отозвался Митт. — Думаю, я и сам попробую здесь остаться. Я был бы не прочь — совсем не прочь!

— ...теперь налево...

— ...а там Троссавер и рядом с ним — Латсей...

«Дорога ветров» скользнула между длинным высоким Троссавером и комковатым Латсеем и оказалась в бухте, окаймленной островами, где стояло на якоре множество больших кораблей. Один как раз поднимал паруса. Второй проплывал в широкий пролив напротив, словно возвращаясь с дозора, но большинство стояли. неподвижно, с убранными парусами. Среди стоящих на якоре кораблей Митт узнал «Пшеничный сноп». Конечно, он плыл быстрее, ловя ветер, который от «Дороги ветров» закрывали острова, однако он так сильно их опередил, что Митт стал подозревать, не провели ли Рисс и Дженро их вокруг всех Святых островов с ознакомительной прогулкой. Это Митта вполне устраивало, но он не понимал, зачем это понадобилось матросам.

Они подплыли к причалу в форме подковы, к которому было пришвартовано множество небольших судов. За ним располагался город с серыми и белыми домами, за которыми маячил высокий особняк правителя. Еще дальше шла земля, такая же зеленая и каменистая, как на прочих островах.

— А это Гард. Самый близкий к материку, — объяснил Дженро.

— А в гавани — наш флот, — гордо добавил Рисс.

Хильди постаралась вести себя непринужденно.

— Кораблей здесь больше, чем в Холанде, — сказала она.

Ей показалось, что она говорит так же снисходительно, как ее тетки: Йинен чуть заметно поморщился. Поэтому она рассердилась и замолчала.

Когда «Дорога ветров» подошла к причалу, Рисс и Дженро вдруг засуетились. Митт едва успел встать на ноги и предложить свою помощь, как паруса уже были убраны, швартовы брошены, и «Дорога ветров» мягко ткнулась в каменную кладку. Она стала к причалу, и ее долгий путь закончился. Митт с Йиненом посмотрели друг на друга — усталые, грустные и немного растерянные. Тем временем Рисс уже стоял на причале и разговаривал с несколькими крупными мужчинами с непроницаемыми лицами.

— Вы пойдете с ними? — спросил он, вернувшись к Митту и указывая на мужчин.— Они не с островов.

Они явно были не с островов. Они были тяжеловесными и темноволосыми, как многие мужчины в Холанде. Но поскольку они стояли шеренгой по всему причалу, Митт решил, что выбора нет.

— Наверное. Мы все?

— Да, пожалуйста, — ответил Рисс. — Мы еще с вами увидимся.

Они с Дженро пожали Митту руку, тепло улыбнулись и быстро удалились по пристани. Чувствуя себя брошенными, Митт, Йинен и Хильди тоже сошли на причал. Мужчины окружили их со всех сторон, чтобы увести с пристани. Это было довольно страшно, но в то же время очень глупо, потому что в течение минуты они трое идти не могли. Когда они делали шаг вперед, то земля либо почему-то отсутствовала, либо вздымалась и ударяла их раньше, чем они ожидали.

— Мы слишком долго были в море! — с трудом выдавил из себя Митт.— Вам придется подождать.

Рослые мужчины ждали, молча и нетерпеливо, Йинен тем временем налетел на Митта, а Хильди — на них обоих, и Йинен с Миттом начали громко хохотать, и даже Хильди невольно рассмеялась. Ни один из мужчин не улыбнулся — даже когда они наконец зашагали через город враскачку, словно старые моряки, и не переставая хихикать. Они не смогли толком рассмотреть город, хотя Митт заметил, что там среди домов почему-то оказались поля, на которых паслись коровы или было жнивье.

По дороге им то и дело попадались короткие столбы, доходившие примерно до пояса, с квадратными навершиями, на которые люди аккуратно укладывали цветы, фрукты и колосья. Но людей они почти не видели — было еще раннее утро.

Они дошли до особняка лорда, и их ввели в дом через маленькую дверь. Хильди немного успокоилась. Маленькая дверь означала, что они, наверное, пленники — а значит, никто не догадывается, кто она такая. Она была рада, потому что намеревалась быстро это исправить. Митт не был ни в чем уверен. Он просто не представлял себе, что происходит, и решил, что им остается только ждать, что будет дальше.

Они с трудом поднялись по пологой лестнице на залитую солнцем площадку. Там им пришлось ждать, пока один из мужчин ходил к двери и стучал в нее. А потом вдруг — бабах! — где-то прозвучал взрыв. Все окна задребезжали. Все трое вздрогнули, а Митт еще и покрылся холодным потом.

Он испугался почти так же сильно, как во время шторма. Однако рослый человек даже и ухом не повел, продолжая стучать в дверь. За ней раздался шум. Рослый открыл дверь.

— Они здесь. Ввести их?

— Если хочешь,— ответили изнутри.

Мужчина резко кивнул. Хильди, Йинен и Митт прошли через дверь в длинную солнечную комнату, где пахло едой и порохом: сочетание не менее странное, хотя и не такое приятное, как смешанный запах островов и моря. Запах еды шел от стола рядом с дверью. Рядом с ним сидел Ал — спиной к столу, пристроив ружье на спинку стула. Еще один стол стоял у стены в дальнем конце комнаты. На нем стоял ряд бутылок, а на бутылках были пристроены чашки. Одна бутылка была расколота. Ал выстрелил снова, как только закрылась дверь. Звук был оглушительный. Чашка подпрыгнула и разбилась, что вызвало бурный хохот.

— Теперь я с этим ружьем освоился, Литар, сказал Ал.

— Давно пора,— заявил Бенс, капитан «Пшеничного снопа»: он сидел на стуле у окна и ел яблоко.

Третий из тех, кто был в комнате, воскликнул:

— Ох, Ал! Я так давно не видел, как ты это делаешь!

Одежда на Литаре была почти такая же богатая, как на Харчаде, но выглядел он в ней далеко не так хорошо. У него оказалась светлая всклокоченная шевелюра над смуглым лицом жителя Святых островов и длинный-предлинный подбородок.

Похоже, он был неплохо сложен, но сидел, странно ссутулившись, так что его костюм весь шел складками. Когда он посмотрел на Йинена, Хильди и Митта, те не могли понять, сколько же ему лет, потому что лицо у него было странно морщинистым, одновременно и старым и юным. Хильди решила, что это похоже на то, как выглядит Митт, и посмотрела на него, чтобы сравнить этих двоих. Но Митт был подростком, худым из-за плохого питания, тогда как...

Хильди испытала ужасное потрясение, запоздало увидев, что Литар почти идиот. Ей вдруг показалось, что все ее будущее — и все ее прошлое тоже — куда-то исчезло, и она, маленькая девочка с нечесаными волосами, оказалась одна в солнечной комнате, полной порохового дыма. Хильди прежде и не осознавала, сколько надежд у нее было связано с Литаром и Святыми островами. И все они оказались тщетными.

Митт сразу почувствовал это. Увидев Литара, он посмотрел на Хильди — и понял: с девочкой сейчас происходило то, что с ним самим произошло в Холанде. Только он себе в этом не признался. Все, что он считал Миттом — бесстрашным пареньком, вольной птахой, трезвомыслящим борцом за свободу,— развалилось там на куски, точно так же, как это делал Канден в его снах или Старина Аммет в гавани. Осталось только то, что было настоящим. И это напугало его до смерти. Митт решил, что его лицо должно сейчас быть таким же бледно-восковым, как и у Хильди. «Надеюсь, что им обоим хватит ума не говорить, кто они такие, — подумал он. — Нам надо бы побыстрее отправляться на Север».

— Кто вы? — спросил Литар, удивленно мотнув своим длинным подбородком.

Митт с Йиненом открыли было рты, чтобы начать две разные завиральные истории, но Ал их опередил.

— Это — маленький подарок, который я вам привез, — заявил он. — Он вам нравится?

Литар хихикнул.

— Ну... не очень-то, Ал. Если только они не показывают фокусы. Может, вы акробаты какие-то? — спросил он у них. — Неопрятные дети, правда? — Это уже было сказано Бенсу.

Ал развернул свой стул и наклонился к Литару, держась с ним совершенно по-свойски.

— Они неопрятные, потому что были в море. Забыли захватить с собой расчески. Но вы знаете, кто они? Кто она? Она — ваша маленькая нареченная. Племянница Харла, из Холанда. А длинноносый щенок — ее братец.

Хильди пролепетала:

— Как вы...

Ал ухмыльнулся в ответ.

— Вы же сидели на крыше каюты, дамочка, и полдня хвастались своей помолвкой с Литаром, а потом еще спрашиваете меня, откуда я знаю! Имейте совесть!

— Я думала, вы спите, — сказала Хильди.

— Ну, нет! — заявил Ал. — Слишком тошно было. Ну, Литар? Вы мне скажете спасибо?

Чтобы лучше усвоить то, что сказал Ал, Литар подцепил на вилку еду и отправил себе в рот. Митту его жареная рыба показалась невероятно вкусной. Они с Йиненом с тоской смотрели на стол. Им ужасно хотелось есть. Литар жевал, раскачивая подбородком, похожим на носок коричневого башмака.

— Наверное, она вырастет, — проговорил он недовольно, не проглотив свою рыбу. — Но ее брат мне не нужен.

— Нет, нужен, — возразил Ал, тоже принимаясь за еду.

Сделав паузу, он махнул нагруженной вилкой Бенсу, что Митт счел особо неприятным.

— Ну-ка, Бенс,— потребовал он,— повтори нам те известия из Холанда, которые ты сообщил мне на борту.

Бенс поднял брови и посмотрел на Хильди и Йинена так, словно ему не хотелось рассказывать это при них. Ал гневно махнул в его сторону вилкой со следующей порцией еды:

— Ну же!

Бенс был из тех краснолицых, волосатых мужчин, которые кажутся решительными, но на самом деле они довольно слабовольные. Он явно привык слушаться Ала.

— Я просто подумал... — пробормотал он. — Ну, новости из Холанда вот какие: несколько дней назад старого графа застрелили, а его сыновья передрались из-за графства. Старший сын, Харл, убил среднего сына, Харчада, и его семью. А третий сын, Навис, и его семья испугались и убежали. Вот и все, что я слышал, Ал.

Хильди с Йиненом обменялись безнадежными взглядами, а Ал тем временем с громким хохотом наставил вилку на Литара.

— Понимаете?

Литар многозначительно кивнул, хотя явно ничего не понимал.

— Харл, — пояснил ему Ал, — вышел победителем. Но Навис еще не умер — по крайней мере пока. У вас здесь семья Нависа. Девица вам так и так нужна. Она стоит союза, договоров и массы денег. Но парень вам тоже нужен. Он Харлу мешает. У Харла есть свои мальчишки, так что он дорого заплатит, чтобы избавиться от этого. А если дела пойдут неожиданно и победителем окажется Навис, тогда вы оказали ему услугу, правильно? И не тревожьтесь из-за девицы. Она вырастет.

— Непременно. Они все так делают, — добродушно поддержал его Бенс.

Морщинистое лицо Литара по-прежнему выражало недоумение, но он адресовал Хильди улыбку (все еще с набитым ртом), а Йинену — неуверенный кивок. А потом указал вилкой на Митта.

— А ты кто? Ал о тебе не говорил.

— Я — совсем никто, — быстро ответил Митт.

Ал откачнулся назад на стуле и посмотрел на него.

— Это еще неизвестно. Ведь ты убийца, правда?

Литар пришел в восторг:

— О! Как ты, Ал?

— Нет. Хотя этот мальчишка чуть было мне не помешал, — ответил Ал. — Я за это держу на тебя зуб, — сообщил он Митту. — Харл захочет получить и его, Литар. Мальчишка пытался убить Хадда. У него ничего не вышло, но его можно будет обвинить во всем: он подвернулся очень удачно. Можете предложить отправить его обратно, но не даром.

Литар наклонил свою длинную голову.

— Сколько мне просить?

Митту хотелось что-нибудь сказать, но он был в такой панике, что голова у него стала совершенно пустая. Откуда Ал это узнал? Наверное, он выдал себя так же, как Хильди, считая, что Ал спит. А его красно-желтые штаны по-прежнему на нем и это доказывают.

Йинен посмотрел на Митта, и по его лицу понял, что тот сейчас чувствует. Йинену было очень горько. Они обещали отвезти Митта на Север. Но тут ему вспомнились слова Ала — и то, как вели себя матросы.

— Вам не следует это делать,— сказал он Литару. — Его зовут Алхаммитт.

— Так зовут половину Холанда, — поспешно и очень громко заявил Ал.

Но Литар посмотрел на него с укоризной.

— Что же ты, Ал! Здесь, на Святых островах, мы с этим именем не рискуем. Уж ты-то должен это знать. Я не могу отправить его на Холанд. Я — человек богобоязненный.

— Вы — суеверный осел, — отозвался Ал. — Его надо отослать.

— Не могу,— ответил Литар и умоляюще улыбнулся, словно извиняясь перед Алом.

Широкое лицо Ала стало совершенно непроницаемым. Он положил вилку и снова взял ружье Хобина. В нем кончились заряды. Похоже, он истратил их все, демонстрируя оружие Литару. Ал хмыкнул. А потом раздраженно обернулся, потому что дверь снова открылась. В комнату вошла маленькая смуглая старушка с седыми волосами. Она была худенькая и прямая, в островном платье с зеленой вышивкой.

— Малышам приготовлена одежда и еда, — сказала она Литару.

Литар захихикал:

— Малыши! Больше уважения, будь любезна, Лалла. Ты не догадываешься, что это за важные персоны! Мне отправить их с ней? — спросил он у Ала.

Тот пожал плечами.

18

К глубокому облегчению Митта, Лалла увела их из этой опасной комнаты. За дверью их ждала целая толпа низеньких и смуглых островитянок с красивыми коричневыми лицами и волосами, которые были либо белоснежными, либо светло-русыми. Невозможно было быть более добрыми и внимательными, чем эти женщины. Они быстро повели всех троих наверх, в комнаты, где их ждали ванны.

Несмотря на свое незавидное положение, Хильди и Йинен были счастливы вымыться в ванне. А вот Митт ужасно смутился. Он не привык принимать ванны. Он не привык раздеваться перед посторонними. Две добрые женщины помогали ему: намыливали, оттирали, вытирали полотенцами, все время горестно качая головами и обсуждая его мягкими голосами, почти такими же прекрасными, как и их лица.

— Он слишком худой. Посмотри на его ноги, Лалла. Но посмотри на плечи — какой у них разворот. У него сложение крупного мужчины, а мяса — как на воробье.

Митт корчился от смущения.

Наконец, с таким чувством, словно его пропустили между мельничных жерновов, Митт нетвердо вышел в длинную приветливую комнату с зарешеченными окнами, где Хильди и Йинен дожидались его, чтобы начать завтракать. Митт едва их узнал. Хильди дали вылинявшее синее платье островитянки с вышивкой на груди, в котором она стала выглядеть очень взрослой и высокомерной. Черные волосы Йинена были приглажены и еще не высохли. Ему дали поношенный костюм, такой линялый, что цветом он напоминал зеленовато-голубую даль. Митту стало страшно неловко за новый бутылочно-зеленый костюм, который велели надеть ему. Он в жизни не надевал ничего и наполовину такого нарядного. Это заставило его думать, что где-то произошла ошибка: ведь его костюм был определенно лучше, чем у Йинена!

Их оставили завтракать одних. Перед ними оказались горы дымящейся жареной рыбы, свежевыпеченный хлеб с хрустящей корочкой и влажной мякотью, соленое сливочное масло и кисти зеленого винограда, который оказался более мелким и сладким, чем тот, что выращивали в Холанде. Как сказал Йинен, это внесло приятное разнообразие в их меню. Но Хильди ничего не ела, только сидела с очень гордым и надменным видом, и чем дальше — тем больше дулась.

Митта это начало сильно раздражать.

— Да ешь ты! — сказал он. — Набирай силы.

— Не могу, — отозвалась Хильди напряженно и монотонно. — Дядя Харчад мертв. И половина наших двоюродных братьев и сестер — тоже.

— Ну и что? Туда им и дорога, если хочешь знать мое мнение, — ответил Митт.

— Дядя Харл — убийца, — заявила Хильди. — Он не лучше Ала.

— Ну, так ты это и раньше знала, — напомнил ей Митт. — И тогда это не отбивало у тебя аппетита.

— Да, поешь, Хильди, — поддержал его Йинен.

— Неужели вы не понимаете? — спросила Хильди. — Дядя Харл, наверное, убил и нашего отца. — По ее узким щекам медленно покатились две слезинки.— А раз мы сбежали, то все думают, что он с нами.

Йинен с ужасом посмотрел на Митта. Митт вздохнул — не без досады. Ему казалось, что своих неприятностей у него вполне достаточно и новые беды ему не нужны. Размышляя вслух, он проговорил:

— Мне все время казалось, что в вашем рассказе о побеге из дворца что-то не так. Похоже, ваш дядя Харчад собирался и вас убить.

— Ты хочешь сказать, что когда те солдаты в Западном затоне в нас стреляли, то не потому, что приняли нас за тебя, а потому что дядя Харчад приказал им нас задержать? — спросил Йинен.

Митт кивнул.

— Вполне может быть. Харчад или Харл. Если хотите знать, то, по-моему, вам тогда крупно повезло.

— Повезло! — воскликнула Хильди.— Ты называешь это везением, когда отец, скорее всего, убит, а Ал собирается продать нас дяде Харлу! — Теперь слезы уже струились у нее по щекам.— Литар — идиот!— сказала она.— А я так хвасталась! Никакого везения вообще нет. Жизнь отвратительна. Я все ненавижу! И, наверное, всегда ненавидела.

— Тебе нравилось ходить на «Дороге ветров»,— возразил Йинен, обидевшись.

— С двумя убийцами на борту, — отозвалась Хильди,— и прямо в плен!

Она опустила голову на светлый дубовый стол и жалобно заплакала. Митт оскорбился.

— Прекрати! — сказал он. — Если бы мне не нужно было скрыться, ты бы сейчас уже лежала в Холанде мертвая, и ты прекрасно это знаешь. Йинену хуже, чем тебе, а он не плачет. Это значит только, что нам надо отсюда убежать и пробираться на Север. Так что прекрати плакать и ешь!

Обрызгав столешницу слезами, Хильди подняла голову и возмущенно воззрилась на Митта.

— Ты мне отвратительнее всех на свете! — заявила она. — Даже Ал лучше.

Она схватила кисть винограда и стала его есть, не замечая вкуса.

— А как нам убежать? — встревожено спросил Йинен.

Митт встал и проверил дверь. Она оказалась заперта.

Несколько смутившись, он посмотрел на зарешеченные окна. Почему-то он не ожидал, что островитянки их запрут.

— Решетки чугунные, — сказал Йинен.

— Конечно, дурачок! — ответила Хильди. — Это же детская. Решетки стоят для того, чтобы дети не выпали.

Пока она ела виноград, то поняла, насколько сильно проголодалась. Теперь она начала уписывать полуостывшую рыбу.

— Боги! — проговорила она, не переставая жевать.— Меня не запирали в детской уже... давно.

Йинен и Митт оставили ее есть, а сами пошли посмотреть на окна. Оттуда им виден был материк, у самой линии горизонта, и галечная насыпь, которая вела к причалам от особняка Литара. Вдоль нее, уткнувшись носами в гальку, стояли небольшие лодки. Сразу под окнами был внутренний двор, ворота которого выходили на насыпь. Во дворе было много народа, и по насыпи тоже все время кто-то шел.

— Мы могли бы спуститься, — сказал Йинен. — Из соседнего окна. Там есть водосток, который проходит до самого двора. Надо подождать, чтобы народа стало меньше, и тогда попробовать.

Митт осторожно открыл окно над водостоком и проверил, может ли он просунуть голову между прутьями решетки. Оказалось, что с трудом, но может. А он по опыту знал, что где проходит его голова, проходит и все туловище, если повернуться боком. Поскольку он больше Йинена, то это значит, что Йинен определенно сможет здесь пролезть. Может, и Хильди тоже. Так что они устроились ждать, пока народа внизу станет меньше.

Подходящий момент наступил спустя час. Митт просунул голову сквозь решетку, развернул плечи и оттолкнулся ногами. Ему еле-еле удалось протиснуться сквозь прутья. Он решил, что, наверное, вырос. Живот пролез не сразу. К тому времени, когда Митт наконец выбрался на карниз, ему уже казалось, что он оттянул себе живот до колен. Он повернулся, держась за решетку, чтобы помочь вылезти Йинену и Хильди.

Но Йинен пролезть сквозь решетку не смог. Он был слишком упитанный. Плечи у него оказались чересчур толстыми. Он отталкивался, извивался и протискивался, а Митт с риском для себя тащил его наружу, но все оказалось бесполезно. Поцарапанному и расстроенному Йинену пришлось отступить. С Хильди все было еще хуже. Она оказалась крупнее Митта во всем и даже голову просунуть не смогла. Они с Йиненом понуро стояли у окна, а Митт скорчился наружи. От напряжения у него болели колени, было ужасно неудобно, ему казалось, что он слишком заметен. А главное, он не знал, что делать теперь.

— Мне залезать обратно или как? — сердито спросил Митт.

— А ты не мог бы спуститься, зайти обратно и отпереть дверь, чтобы... — начал Йинен.

— О боги! — воскликнула Хильди. — Там отец! Смотрите!

Лицо у нее покраснело, и, похоже, она готова была снова расплакаться.

Митт повернулся на карнизе, чтобы посмотреть, о чем она говорит. По галечной насыпи шел мужчина в одежде фермера и больших сапогах, но это определенно был Навис. Митт узнал его по походке и — даже с такого большого расстояния — по лицу, которое было так похоже на лица Харчада и Хильди.

— Это и правда он! — сказал Митт.— Ну, вам везет как Старине Аммету!

— Это вовсе не везение, — возразил Йинен.

— Митт, спустись и предупреди его. Быстрее! — попросила Хильди. — Скажи ему, что мы в плену и что ему здесь опасно. Быстрее, пока Ал его не увидел!

— Но он меня узнает! — возразил Митт. Испуганная Хильди затрясла решетку.

— Не может он тебя узнать — в этом костюме. А если ты не пойдешь, то мне придется кричать, и кто-нибудь услышит.

— Ладно, ладно! — пробурчал Митт. — Я ему скажу. А потом приду и выпущу вас. Неутомимый Митт снова работает за всех.

— Да перестань ты болтать! — застонал Йинен.

— И поторапливайся! — прибавила Хильди. Митт скорчил им рожу и скользнул вниз по водосточной трубе. «Митт спешит на помощь!»— подумал он. Ему удалось добраться до земли незаметно для всех. И никого особенно не заинтересовало то, что он спрыгнул со стены и побежал к воротам.

Навис как раз собирался в них войти. Вблизи Митт заметил, что лицо у него уставшее и плохо выбритое. Большие сапоги были облеплены грязью. Навис не обратил внимания на Митта, выскочившего ему навстречу. Это Митта ободрило. Навис его не помнил! В конце концов, графский сын ведь видел его всего полминуты в день фестиваля.

— Эй! — сказал Митт.— Не ходите туда. Это опасно.

Митт не подумал о двух вещах. Навис уже несколько дней был беглецом и жил за счет собственной сообразительности. И у него была такая же хорошая память на лица, как и у Йинена. Или, возможно, не только на лица: он опознал Митта главным образом по сложению и по тому, как он бежал. И поскольку у Нависа не было оснований думать, что Митт захочет оказать ему добрую услугу, то он просто посмотрел на парнишку так, как люди смотрят, когда к ним обращается совершенно незнакомый человек, и прошел мимо него на двор.

Митта так раздосадовало это высокомерие, что он бросил бы свою затею. Но на него смотрели Йинен и Хильди, и он побежал за Нависом и схватил его за рукав. Тот стряхнул с себя руку мальчика и пошел дальше. Митту пришлось бежать рядом с ним, пытаясь объясниться.

— Послушайте, вам опасно туда идти. У Литара с головой не в порядке, и им командует человек, который застрелил Хадда. И он держит Хильди и Йинена в плену. Они вон там, в той комнате с решетками. Посмотрите.

Поскольку вокруг было мало народа, Митт рискнул указать Навису на их окна. Однако Навис не соизволил туда посмотреть. Он шел вперед, удивляясь, зачем этот юный убийца пытается навешать ему лапшу на уши, и совершенно не замечая Митта.

— Отец не слушает! — воскликнула Хильди, прижав голову к решетке. — Как это на него похоже!

— Может, он только притворяется, что не слушает, потому что так безопаснее, — с надеждой предположил Йинен.

Митт тоже на это надеялся.

— Меня послали Хильди и Йинен, — объяснил он, не сомневаясь в том, что это убедит Нависа.

Но тот упрямо прошел в главную дверь особняка в большую каменную комнату, так и не услышав Митта. В комнате оказалось полно народа. Митт застыл в дверях, не зная, можно ли ему идти за Нависом. В основном это были островитяне, и в комнате звучали их мелодичные голоса. Митт решил, что там достаточно безопасно, и бросился вслед за Нависом, чтобы сделать еще одну попытку.

— Пожалуйста, выйдите отсюда! — сказал он, подныривая Навису под руку. — Они продадут вас Харлу, чтобы он вас убил. Честно.

Навис посмотрел на кого-то, кто стоял за Миттом, и громко сказал:

— Прошу вас увести этого неприятного ребенка!

Митт ощутил в толпе какое-то движение и приготовился бежать.

— Неужели вы не можете меня выслушать, осел упрямый! — воскликнул он.

— Закрой свой противный рот! — сказал Навис. — Стража! Уберите его, немедленно!

Митт повернулся и бросился бежать. Однако стража оказалась ближе, чем он думал. Двое рослых мужчин схватили его, как только он повернулся. Тут Митт вышел из себя. Он лягался, вырывался и адресовал Навису немало слов, выученных на берегу.

— О, опять он тут! — сказал Ал за спиной у Митта. — Не беспокойтесь, сударь. Я им займусь, сударь.

Наверху, в зарешеченной детской, Хильди и Йинен мучительно ждали. Долгое время они были уверены, что, как бы ни закончилась встреча Митта с их отцом, Митт вот-вот вернется и отопрет детскую. Они глубоко верили в его находчивость. Но когда пришедшие островитянки принесли им обед на двоих, даже Йинен потерял надежду.

— По-моему, Митт даже не пытался ничего объяснить отцу, — гневно заявила Хильди. — А теперь он просто о нас забыл. Такие люди все одинаковые!

— Я не думаю, чтобы он мог о нас забыть, — возразил Йинен.

— Нет, мог! Ему представилась прекрасная возможность убежать одному, и он ею воспользовался! — сказала Хильди.

— Мне казалось, он считает, что должен... — неловко начал Йинен.

— Ничего подобного он не считает! — бросила Хильди. — Единственное, о чем он думает, — это будто мы ему задолжали за то, что его жизнь в Холанде была такая гадкая.

Это было так похоже на то, что говорил сам Митт, что Йинен больше не мог спорить.

Спустя долгие часы они пытались играть в «угадай, что я вижу». Хильди была настолько расстроена, что даже не могла сосредоточиться.

— Я сдаюсь, — сказала она. — В этой комнате нет ничего, что начинается с «о».

— Окно, — уныло отозвался Йинен.

В эту минуту открылась дверь и в детскую шаркающей походкой вошел Литар. Хильди этого не заметила.

— Откуда мне было знать, что ты задумал такое тупое слово! — огрызнулась она, не сдерживая раздражения.

Потрясенный Литар воззрился на нее.

— По-моему, я не хочу на тебе жениться, — сказал он.

— А я тоже! — парировала Хильди. — Мне даже смотреть на вас противно!

Литар обиженно повернулся к Алу, который вошел следом за ним. Позади Ала шли двое рослых мужчин, удерживавшие Нависа.

— Ал, — сказал Литар, — мне ведь не обязательно на ней жениться, правда? Она не женственная.

Ал со смехом похлопал его по плечу.

— Ну вот, Хильдрида. Ты только что выслушала первый комплимент, — заметил Навис. — Возможно, и последний.

— Где Митт? — спросил Йинен у Ала. Тот со смехом пожал плечами.

— Вы ведь знаете, да? — не успокоился Йинен. — Вы его убили?

Ал продолжал смеяться.

— Поздоровайтесь с папой, как хороший мальчик.

— Не стану, пока не скажу вам, какое вы гадкое животное! — воскликнул Йинен.

— Он тоже нехороший! — пожаловался Литар. — Давай уйдем.

— Я за вами, — отозвался Ал, и все снова ушли из детской, оставив Нависа стоять у запертой двери.

Хильди с Йиненом посмотрели на отца. Он был усталый, грязный и подавленный. Хильди стало его жаль. Она была почти уверена в том, что рада его видеть. Она двинулась было к Навису, чтобы сказать ему об этом, но все-таки не решилась и остановилась. А потом как-то так получилось, что она бездумно бросилась к нему и повисла у него на шее. В первое мгновение Навис растерялся. А потом Хильди почувствовала, что ее обнимают, отрывают от пола и кружат — а отец выглядит одновременно более довольным и более огорченным, чем когда бы то ни было. Когда к Навису робко подошел Йинен, Навис освободил одну руку и для него тоже, так что они втроем прижались друг к другу.

— Кто сказал вам бежать? — спросил Навис. — И как вы справились во время того жуткого шторма?

— Никто. Это вышло случайно. И нам помогали Митт, и Либби Бражка, и Старина Аммет, — ответили они и начали рассказывать о своих приключениях на «Дороге ветров».

Вскоре Навис отпустил их и сел слушать, прижимая к уголкам глаз пальцы, словно у него болела голова. Они заметили, что он хмурится и прижимает пальцы крепче всякий раз, когда они упоминали об Але и Митте.

— Почему ты сюда пришел? — наконец спросил у него Йинен. — Ал... работал на тебя? Я видел, как ты разговаривал с ним в Холанде.

Навис с удивлением посмотрел на Йинена.

— Конечно нет. Наверное, ты видел его тогда, когда он пришел с предложением открыть мне — за большие деньги, конечно, — заговор против графа. Ты не представляешь себе, как часто мне такое предлагали, — добавил Навис уныло. — Я нашел Ала крайне неприятным типом. Но я упомянул об этом в разговоре с Харчадом, а Харчад по иронии судьбы рассказал мне, что он отправил на Святые острова агента, чтобы тот держал Литара в руках — на случай нападения Севера. Если бы я знал, что это тот самый Ал, я бы здесь не появился. Но тут есть корабли. Я был готов хорошо заплатить за то, чтобы меня доставили на Север. А еще я надеялся узнать что-нибудь о вас двоих. Но, похоже, Ал решил, что Харл заплатит за нас больше, чем я — за корабль. Конечно, он не просчитался. Так что нас продают Холанду.

Наступило мучительное молчание.

— А дядя Харл не отпустит нас, если мы все дадим подписку, что не хотим быть графами? — спросила Хильди.

Навис покачал головой, с силой зажав переносицу.

— Он мне не доверяет. Никогда не доверял. И потом, я ударил его ногой в живот, когда он пришел, чтобы меня арестовать. Это так его разозлило, что он лично отправился в погоню за мной на Флейт, несмотря на то что была буря. Он чуть не наступил на меня, когда я прятался в канаве.

Йинен рассмеялся, хоть и понимал, что отец не шутит.

— Но разве Митт не пытался тебя предостеречь?

Навис наморщил лоб.

— Если Митт — это тот мальчишка, который пытался устроить взрыв во время Морского фестиваля, то да, пытался. Я подумал, что он лжет, и позвал стражников, чтобы его увели. Это — еще одна моя ошибка?

— Да, — подтвердил Йинен.

— Ты же не знал, — утешила его Хильди. — Я тоже не доверяю Митту. У него в голове страшная путаница. Но если Ал его убил, то я попрошу Старину Аммета и Либби Бражку отомстить этому гадкому человеку.

— Я искренне надеюсь, что они быстро тебе ответят,— сказал Навис.

Но когда примерно за час до заката Ал пришел в детскую в сопровождении нескольких самых рослых стражников, он был таким же здоровым и беззаботным, как раньше, и еще более довольным собой.

— Ну, поднимайтесь, сударь, — сказал он. — И вы, хозяин. Бенс выполнил то маленькое поручение, которое я ему дал. Старый «Пшеничный сноп» готов, отлив вот-вот начнется — и мы опять отправляемся в плавание.

Навис медленно поднялся на ноги.

— Вы хотите сказать, что везете нас обратно в Холанд?

— Быстро он соображает, ваш папка, — сказал Ал, обращаясь к Хильди. — Это так, сударь. Мы везем вас и мальчика, а девочку оставляем здесь.

— Почему вы оставляете мою дочь? — спросил Навис.

Ал посмотрел на Хильди. Той захотелось ударить его, завизжать и устроить как можно больше шума, но ей казалось, что она не должна этого делать, раз отец держится так спокойно.

— Будьте же благоразумны, сударь,— ответил Ал. — Она помолвлена с Литаром. У нас есть о чем поторговаться. Сумма, которую предлагает Харл, должна увеличиться, и намного — как раз из-за вашей дочери. А если он не предложит нам достаточно много, то может получиться так, что мы вернемся с вами сюда через денек-другой. Так что надейтесь на лучшее, сударь.

— О, так тут есть лучшее? — удивился Навис.

— Для некоторых из нас, — жизнерадостно подтвердил Ал. — А теперь потрудитесь пройти с нами.

Они напряженно попрощались. Никому из них не хотелось в присутствии Ала говорить о чем-то важном. Нависа и Йинена увели стражники. Хильди осталась стоять в центре комнаты, сжав руки в бесполезные кулаки и глядя, как за ними закрывается дверь. Она была твердо намерена не плакать, пока дверь не закроется.

Дверь снова открылась, и в нее заглянул Ал.

— Кстати, дамочка, — сказал он, — что-то говорит мне, что в пути с Литаром может случиться небольшая неприятность. Он ведь поплывет с нами, знаете ли. Тогда на Святых островах появится новый лорд, за которого вам можно будет выйти замуж.

Хильди посмотрела на ухмыляющееся лицо в двери и так разозлилась, что ее затрясло.

— Если вы имеете в виду себя, — сказала она, — то я готова биться об заклад, что у вас уже есть не меньше двух жен.

С лица Ала сбежало всякое выражение.

— Кто-то рассказал тебе свою историю, да?

— Нет, — ответила Хильди. — Я просто знаю. Вы такой человек.

— Тогда тебе лучше помалкивать,— бросил Ал.

Дверь за ним захлопнулась, и ключ со скрипом повернулся в замке.

Хильди осталась стоять на месте. Теперь она была слишком расстроена и испугана, чтобы плакать. Она понимала, что сделала очень большую глупость, сказав Алу об этом. Но после всего, что произошло, это почти не имело значения. Она решила, что с тем же успехом может теперь сесть.

Хильди как раз поворачивалась к стулу, когда заметила, что дверь снова открывается. За ней, в темном коридоре, Хильди увидела одну из островитянок. Похоже, это была Лалла.

— Вы сейчас не выйдете? — спросил голос с мягким выговором.— Пора ехать... если вы желаете ехать.

— О, конечно, я поеду! — отозвалась Хильди и поспешно пошла к ней.

Лалла повернулась и зашагала по коридору. Девочка пристроилась рядом. Было так странно снова оказаться на свободе, что даже не верилось. Ей казалось, что это сон. И как во сне она прошла с Лаллой вниз по какой-то лестнице, а потом — по еще одному коридору.

— Куда мы идем? — спросила Хильди, когда они оказались на еще одной лестнице и снова стали спускаться.

— На дорогу. Там вас ждет Рисс.

Несмотря на все свои беды, Хильди чувствовала смутную радость. Из двух маленьких матросов Рисс понравился ей больше.

— А куда Рисс меня повезет?

— На Север, если вы захотите ехать туда.

Они дошли до конца лестницы и оказались в большой каменной комнате, где Митт сделал свою последнюю попытку переубедить Нависа. Сейчас она была пустой, довольно холодной и даже сумрачной — из-за того, что вечернее солнце так ярко пылало в арочном проеме, выходящем во двор. Их шаги тихо отражались от камня. Среди отзвуков Хильди расслышала вопрос Лаллы:

— Вы пожелаете снова вернуться на острова?

Хильди обдумала этот вопрос, пока они шли по гулкому каменному полу. Она не удивилась бы, обнаружив, что больше никогда не захочет сюда возвращаться. Но оказалось, что это не так. Пока они плыли мимо Святых островов на «Дороге ветров», направляясь навстречу опасности, эти места пленили ее сердце.

— Мне бы очень хотелось, — ответила она. — Но только если здесь не будет Ала.

— Мы можем избавить вас от ваших врагов, — сказала Лалла, — если вы готовы довериться Алхаммитту.

— Алхаммитту? — переспросила Хильди. — С Миттом все в порядке? — А потом ей стало стыдно, что Лалла знает, насколько она не доверяет Митту, и ей захотелось объясниться. — Это не из-за того, что он сделал. Дело в том, как он думает и как его воспитывали. То есть я понимаю, что, наверное, и сама была бы ничем не лучше, если бы росла в гавани, но я росла во дворце! И я тоже не виновата в том, что меня так воспитывали. Кажется, он просто меня раздражает. И, наверное, я тоже его раздражаю. Вот в чем дело.

С этими словами Хильди подошла к двери и оказалась в ослепительно оранжевом солнечном свете. Во дворе стоял бык. Это было огромное животное, казавшееся в заходящем солнце почти красным. Во всем его теле ощущалась сила: в каждой крепкой ноге, и от хвоста с кисточкой и узкого крупа до широченных плеч и треугольной головы. Казалось, он свободно ходит по двору: никто за ним не присматривал. Хильди остановилась как вкопанная и воззрилась на быка. А бык поднял голову с двумя опасными рогами, поднимающимися над густыми завитками каштановой челки, и посмотрел на Хильди. Хильди не понравилось выражение его огромного красного глаза. Она растерянно повернулась к Лалле.

Яркое закатное солнце ослепило ее, но Лалла вдруг стала словно бы выше. Сквозь пелену волосы ее показались Хильди не седыми, а рыжими или каштановыми. Но прежний напевный голос островитянки произнес:

— Я задала вам всего два вопроса. Вернетесь ли вы снова на острова и доверитесь ли вы Алхаммитту?

Хильди почувствовала, как сотрясается земля под приближающимся к ним быком. Это нечестно, что Либби Бражка пытается ее напугать.

— А что будет, если я отвечу на эти вопросы «нет»? — вызывающе спросила Хильди.

Дама, стоявшая в сумраке, похоже, немного удивилась.

— Ничего не будет. Вы уйдете с миром и будете спокойно жить.

И тут Хильди почувствовала, что ей важно правдиво ответить на оба вопроса. Она стояла, задумавшись, а бык крутил хвостом и тяжело расхаживал на солнце.

— Да, я хочу снова сюда вернуться, — сказала она наконец. Это-то было легко. — И... и, наверное, на самом деле я все-таки доверяю Митту. Я доверяла ему во время шторма. Просто, когда я злюсь, я замечаю, какие мы разные, но, наверное, это не одно и то же. Правда?

Она обернулась к Либби Бражке, чтобы получить ответ, но рядом никого не оказалось. Каменная комната была пустой. Потрясенная Хильди выглянула на двор. Он тоже был пуст.

— Значит, я ответила неправильно? — спросила Хильди.

Ее одинокий голос эхом разнесся по комнате.

Поскольку здесь делать было нечего, Хильди вышла на теплый солнечный двор и прошла к открытым воротам. Там ее встретил влажный запах островов. Море набегало на галечную насыпь мириадами крошечных волн, заставляя ожидавшую гребную шлюпку утыкаться носом в камни.

Когда под ногами у Хильди захрустела галька, Рисс встал в шлюпке и тепло ей улыбнулся.

— Вы доверитесь лодке и сядете в нее, малышка? Мы поплывем к вашему кораблю.

У Рисса за спиной, там, где было глубоко, стояла «Дорога ветров», ожидавшая на полпути между насыпью и материком. Хильди видела, как яхта плавно покачивается на волнах. Она радостно улыбнулась Риссу.

— Кажется... — сказала она, скидывая туфли на гальке и подтыкая свое островное платье, чтобы оно не намокло, — кажется, я только что разговаривала с Либби Бражкой.

— Мы здесь этим именем не пользуемся, — отозвался Рисс. — Ее зовут Та, Которая Воздвигла Острова.

19

Ал бросил Митта в комнату, которая, скорее всего, служила кладовой, и оставил его там, а сам пошел заниматься Нависом. В маленьком каменном чулане было только одно окно, под самым потолком, такое маленькое, что в него было бы не протиснуться даже Митту. Мальчик сидел, заложив руки за голову, гневно смотрел на окошко и всем сердцем ненавидел Нависа. Все его беды были из-за Нависа. У Митта было такое чувство, что на этот раз Навис не отпихнул бомбу, а ударил по зубам его самого. А ведь Митт хотел помочь!

— Больше никогда ничего не стану делать для этой компании! — пообещал он себе и погрузился в долгие и яростные мечты о том, что сделает с Нависом.

Он представил себя знаменитым бунтарем, объявленным вне закона, за спиной у которого стоит несколько сотен закаленных боями товарищей. И он представил себе, как покоряет город, полный перепуганных лордов, и приказывает всем им сдаться. И они выходят — и среди них Навис, съежившиеся Харчады, трясущиеся Хадды, десятки Хильди и несколько испуганных Йиненов. И все они понурили головы и идут, шаркая ногами, как шли через Холанд те северяне. И Митт приказывает их всех убить, а Нависа оставляет напоследок, для поистине страшной казни.

Это было очень интересно. Уже много лет Митт был слишком занят делами, так что ему было не до грез. Только теперь он обнаружил, что ему чего-то не хватало. Он снова прокрутил в голове эту историю, только город сделал крупнее, а себя — еще более сильным и безжалостным. Он начал понимать, что действительно способен стать таким бунтарем, и сильно себя зауважал. Он повторил эту историю в третий раз и покорил весь Южный Дейлмарк, безжалостно преследуя Нависа, пока наконец не поймал его.

Он как раз убивал Нависа — очень медленно и с огромным вниманием к каждой детали, — когда вернулся Ал. Митт вскочил и попятился в дальний угол тесной комнатушки. Лицо Ала было в высшей степени невыразительным и противным. Поскольку сам Митт думал о том, что сделает с Нависом, он очень хорошо понял, какую боль ему может причинить Ал — если захочет.

Но Ал только привалился к двери и стал рассматривать Митта.

— Ты мне очень мешаешь, — объявил он. — И я собираюсь быстро от тебя избавиться. Сколько людей знает, где ты?

Митт неуверенно посмотрел на Ала. Он не понимал, в чем его обвиняет Ал.

— Ну, выкладывай! — потребовал Ал. — Или мне надо это из тебя выбивать? Навис знает, что это ты бросил бомбу. А Хобин об этом знает? Он сам дал тебе ружье, не иначе. Вряд ли ты бы стибрил особое оружие Хобина. Он слишком хорошо за ним присматривает. А Мильда тоже знает, где ты?

Митт затряс головой, продолжая молча смотреть на Ала. Из очень далекого прошлого пришло воспоминание о том, как голос Ала возвещает о том, что корова отелилась, а квадратная спина Ала удаляется в сторону Холанда, чтобы найти работу, но он не мог заставить себя в это поверить.

— Будь ты кто-то другой,— раздраженно продолжил Ал, — я мог бы отправить тебя обратно в Холанд с остальными двумя, и туда бы тебе была и дорога! Но я не допущу, чтобы ты рассказал обо мне Хобину. Он раззвонит об этом всем оружейникам страны, и без помощи Харчада я больше не смогу доставать ружья. Он и так осложнил мне дело. И все потому, что я один раз хватил лишку и рассказал, как выдал вольных холандцев. Он сказал, что поедет в Холанд присматривать за тобой и Мильдой, но я-то знаю, что ему просто хотелось мне досадить.— Заметив, как на него воззрился Митт, Ал расхохотался.— Ну, скажи «привет» своему папке, давай!

— Разве ты совсем мной не гордишься? — спросил у него Митт.

Теперь уже Ал изумленно на него уставился.

— Яблочко от яблоньки и все такое? — добавил Митт.

Тут Ал сплюнул на пол, и Митт вспомнил, как отец часто плевал в канавы.

— Гордиться тобой? У меня трое в Нитдейле, так от них, вместе взятых, хлопот меньше, чем от тебя одного! Начал с того, что потерялся, так что я был в долгу у Нависа. Потом дал быку бодать сборщика ренты. Потом висел у меня на шее в Холанде. А потом, когда я уже решил, что наконец-то от тебя избавился, выскакиваешь, одетый шутом гороховым, и бросаешь бомбу перед Хаддом как раз, когда я навел на него ружье! Конечно, — добавил Ал, — тогда я не знал, что это ты, но если б знал, то сказал бы, что во всем Мильда виновата. Очень уж похоже на е