/ / Language: Русский / Genre:sf_social

Кукушата Мидвича

Джон Уиндем

Действие романа происходит в маленькой британской деревушке под названием Мидвич. Это был самый обычный поселок, каких сотни и тысячи, там веками не происходило ровным счетом ничего, но однажды все изменилось. После того, как один осенний день странным образом выпал из жизни Мидвича (все находившиеся в деревне и поблизости от нее этот день просто проспали), все женщины, способные иметь детей, оказались беременными. Появившиеся на свет дети поначалу вроде бы ничем не отличались от обычных, кроме золотых глаз, однако вскоре выяснилось, что они, во-первых, развиваются примерно вдвое быстрее, чем положено, а во-вторых, являются очень сильными телепатами и способны в буквальном смысле управлять действиями других людей. Теперь людям надо было выяснить, кто это такие, каковы их цели и что нужно предпринять в связи со всем этим…

©


Джон Уиндем

Кукушата Мидвича

1. В Мидвич не попасть

Одно из самых счастливых событий в жизни моей жены — то; что она вышла замуж за человека, который появился на свет 26 сентября. Родись я хоть на день позже, и ночь с 26-го на 27-е мы, несомненно, провели бы дома, в Мидвиче и в полной мере ощутили на себе ее последствия. А так — был мой день рождения, к тому же накануне удалось подписать контракт с американским издательством, вот мы и отправились в Лондон, где устроили небольшой праздник. Все было просто чудесно: несколько дружеских визитов, ужин — скромный, но с омарами, и возвращение в отель, где Джанет и я наслаждались ванной, а затем друг другом.

Наутро, неторопливо собравшись, мы отправились домой. Остановку в Трейне, ближайшем к Мидвичу городке с большим магазином, использовали для покупок, после чего вновь выбрались на шоссе. Когда позади остался деревянный Стоуч, мы привычно свернули направо, предвкушая скорое окончание путешествия, но… Дорога на Мидвич была закрыта, яркая табличка гласила «Проезда нет», а у обочины красовался полисмен. Он поднял руку, я тут же. остановился. Полисмен приблизился, и я отметил, что он не наш, мидвичский, а из Трейна. Странно.

— Извините, сэр, но дорога закрыта.

— Вы хотитесказать, что нам предстоит делать крюк и добираться со стороны Онили?

— Увы, сэр, боюсь, что и там закрыто.

— То есть… Сзади раздался громкий гудок, поглотивший мои возражения.

— Отойдите-ка влево, сэр.

Понемногу начиная волноваться, я отхожу к обочине, и мимо проносится армейский грузовик, набитый ребятами в хаки.

— Революция в Мидвиче? — я еще не утратил чувства юмора, но довольно близок к этому.

— Маневры. Проезд закрыт.

— Но ведь не обе дороги сразу! Послушайте, констебль, мы живем в Мидвиче.

— Я понимаю, сэр. Но дорога закрыта. Советую вам вернуться в Трейн и подождать, пока здесь все не закончится. И не стойте на дороге, можете угодить под колеса.

Джанет, нагрузившись покупками, выбралась из машины.

— Дорогой, я отправляюсь пешком, а ты приезжай, как только откроют дорогу.

Констебль поколебался с минуту и наконец заговорил, понизив голос:

— Что ж, раз вы здесь живете, я скажу, но учтите: это строго между нами. Лучше не пытайтесь добраться до Мидвича, мадам. Никто не может попасть туда, такие вот дела.

Мы уставились на него.

— Это почему же не может? — спросила Джанет.

— Как раз это мы и пытаемся выяснить. А теперь вам пора. Как только дорога освободится, вы узнаете об этом — я позабочусь.

Спорить было бесполезно. Этот человек выполнял свой долг, к тому же делал это по возможности дружелюбно.

— Ладно, констебль, — согласился я. — Меня зовут Гейфорд, Ричард Гейфорд. Мы остановимся в гостинице. В случае чего передайте сообщение через портье.

Я вывел машину на шоссе и, поскольку не было оснований сомневаться, что и вторая дорога на Мидвич перекрыта, повернул назад к Трейну. Но как только мы миновали Стоуч, тут же съехал на проселочную дорогу.

— Что-то слишком уж чудно, — сказал я, давай-ка рванем через поля и поглядим, что там творится.

— Почему бы и нет, — Джанет открыла дверцу. — Этот полицейский был явно не в своей тарелке.

Самое странное во всем этом деле то, что Мидвич был типичной английской деревенькой, где, как известно, ничего и никогда не происходит. Мы с Джанет прожили здесь уже почти год и были абсолютно уверены в справедливости этого мнения. И местные жители лишь посмеивались, оглядываясь на надпись «Не беспокойте Мидвич!», установленную при въезде в деревню. Надобности в ней не было ну никакой.

И почему именно Мидвич был избран ареной жутких событий 26 сентября — навсегда останется загадкой.

Мидвич расположен в восьми милях к северо-западу от Трейна. Вдоль шоссе друг за другом идут деревушки Стоуч и Онили, от каждой из которых отходит дорога к Мидвичу. В центре нашей деревни разбит прямоугольный сквер, по его периметру выстроены церковь, почта, магазин мистера Уолта и несколько коттеджей. А вообще в Мидвиче около 60 коттеджей и домиков, деревянная ратуша, поместье Киль и еще Ферма,

Ферма это аккуратное здание в викторианском стиле, обросшее несколькими современными пристройками, когда здесь разместили исследовательский центр.

Ни полезных ископаемых, ни стратегических объектов, ни автодрома — ничего такого в Мидвиче нет, лишь Ферма иногда вносила в его рутинную жизнь свежую струю.

Веками в Мидвиче растили хлеб, пасли овец, и до того самого злополучного вечера 26 сентября казалось, что так продлится миллионы лет.

Однако нельзя утверждать, будто Мидвич оказался уж совсем на обочине истории.

В 1931 году здесь был центр эпидемии холеры, а еще раньше, в 1916, вражеский дирижабль сбросил бомбу: та упала на вспаханное поле и, слава богу, не взорвалась. К числу значительных событий относится то, что однажды местную конюшню осчастливила своим пребыванием лошадь Кромвеля, а Уильям Уодсворд, посетив развалины аббатства, сочинил один из своих хвалебных сонетов.

В остальном же время, казалось, обходило Мидвич стороной. Спокойными и неторопливыми были его жители. Почти все, исключая викария с женой, семью Зеллаби, доктора, меня с Джанет и, конечно, исследователей, жили здесь уже много поколений с безмятежностью, возведенной в ранг закона. День 26 сентября не сулил ничего необычного.

Правда, мисс Брант — как она заявила позже — обеспокоилась, насчитав у себя на поле целых девять сорок. Да еще мисс Огл расстроилась, так как навидалась во сне всяческих бесчинств, творимых вампирами. Кроме этого, ничто не говорило о том, что в Мидвиче намечалось нечто неожиданное.

Но когда мы с Джанет вернулись из Лондона, события уже развернулись вовсю. И вот вторник, 27-е…

Мы заперли машину, перелезли через ворота и двинулись полем, держась изгороди. Вскоре мы вышли на соседний участок и свернули левее, в сторону холма. Перед нами было большое поле с высокой изгородью, так что пришлось отмахать добрую милю, пока нашлись ворота, доступные для Джанет. По дороге мы миновали довольно высокий холм, с вершины которого был виден Мидвич. Правда, мешали деревья, но кое-что мы все же разглядели: купол церкви в окружении густых клубов дыма.

Чуть поодаль я заметил несколько коров, неподвижно лежащих на земле.

Я не слишком силен в тонкостях сельской жизни, но все же это показалось мне несколько странным. Коровы, что-либо жующие — вполне обычное зрелище, а вот крепко спящие… Но тогда я лишь ощутил смутное беспокойство, не более того.

Мы одолели изгородь и направились через поле со спящими животными.

Слева нас окликнули. Я оглянулся и увидел фигуру в хаки на соседнем участке. Человек кричал что-то невразумительное, но то, как темпераментно он размахивал своей палкой, не оставляло сомнений в смысле его слов. Нам приказывали вернуться. Я остановился.

— О, Ричард, ну пожалуйста, пойдем. Он далеко от нас, — сказала Джанет и побежала вперед.

Я все еще колебался, глядя на фигуру, жестикуляция которой стала еще ожесточеннее. Человек что-то отчаянно кричал.

Я решил последовать за Джанет. Когда я двинулся с места, она отбежала уже шагов на двадцать, но вдруг без единого звука упала на землю и замерла.

Я остолбенел. Если бы она подвернула ногу или просто споткнулась, я бы тут же бросился к ней. Но все случилось так неожиданно, со столь неуловимым оттенком неотвратимости происшедшего, что на мгновение показалось, будто ее застрелили.

Оцепенение длилось недолго. Я рванулся вперед, краем глаза отметив, что человек в хаки все еще машет руками. Но меня он больше не волновал. Я спешил к Джанет. И не добрался до нее. Сознание померкло так быстро, что удара о землю я уже не почувствовал.

2. В Мидвиче все спокойно

Как я уже отметил, 26 сентября в Мидвиче не наблюдалось никаких признаков волнения. Я занимался этим делом вплотную и могу с уверенностью сказать, кто и где находился в этот вечер и что делал.

Несколько молодых людей укатили в Трейн смотреть кино, в большинстве своем те же, кто был там и в прошлый понедельник.

Мисс Огл вязала на почте у коммутатора, исполненная уверенности в том, что беседа с глазу на глаз куда как интереснее, чем общение по телеграфу.

Мистер Таппер, бывший садовником, покуда не сорвал баснословный куш на тотализаторе, пребывал в скверном настроении из-за цветного телевизора, который опять барахлил, и ругался так, что жена не выдержала и ушла спать.

Все еще горел свет в окнах одной из новых лабораторий на Ферме, ничего необычного в этом не было: исследователи частенько просиживали за своими таинственными опытами до поздней ночи.

День, во всем самый обыденный и рядовой, для кого-то все же значил многое. Для меня, например, это был день рождения, и наш с Джанет коттедж стоял темный и наглухо запертый. В поместье Киль в этот день мисс Ферелин Зеллаби заявила мистеру Алану Хьюгу (в то время лейтенанту), что пора бы уж придать их отношениям официальный статус, а для начала хотя бы намекнуть об этом ее отцу.

Алан, правда, не без колебаний, разрешил проводить себя в кабинет Гордона Зеллаби, чтобы ознакомить того с ситуацией.

Он нашел хозяина поместья удобно расположившимся в большом кресле. Его глаза были закрыты, а седая голова, элегантно склонена набок, так что казалось, будто он дремлет под звуки волшебной музыки, наполнявшей комнату. Одна стена от пола до потолка была заставлена книгами, оставался лишь промежуток для дверей, на пороге которых стоял Алан. Еще больше книг было в низких шкафах, разбросанных по всей комнате меж окнами и камином, в котором трепетал приятный, но не столь уж нужный огонь. Один из шкафов был отведен под труды самого Зеллаби в разных изданиях и на многих языках, наверху его еще осталось немного места. Над этим шкафом красовался портрет симпатичного юноши, в котором даже по прошествии сорока лет все еще можно было узнать Гордона Зеллаби. Несколько портретов не менее выдающихся деятелей висело в разных концах комнаты. У камина находились семейные фотографии. Отец, мать, обе сестры мистера Зеллаби, а также Ферелин и ее мать.

Портрет Анджелы, второй жены Зеллаби, стоял в центре стола, за которым рождались труды великого ученого.

Мысль о работах Зеллаби заставила Алана усомниться в том, достаточно ли благоприятное время он избрал для визита. Новая книга определенно находилась в стадии созревания — только этим и можно было объяснить явную рассеянность мистера Зеллаби. «Он всегда такой, когда что-нибудь замышляет, — говорила Ферелин. — В такие моменты он уходит гулять и забирается так далеко, что потом вынужден звонить домой и просить нас отыскать его. Это несколько утомительно, но продолжается недолго и приходит в норму, как только он садится за книгу. Пока он пишет, нужно быть строгим, чтобы вовремя ел и все такое».

Комната в целом — с удобными креслами, мягким освещением и роскошным ковром — представлялась Алану практическим воплощением взглядов хозяина на уравновешенную жизнь. В книге «Пока мы живы», единственной, которую он удосужился прочесть, Зеллаби считает аскетизм и сверхтерпимость признаком плохой приспособляемости. Книга была интересная, но, по мнению Алана; мрачноватая. К тому же автор не уделял должного внимания тому, что представители нового поколения гораздо более динамичны и дальновидны, чем их предшественники.

Наконец музыка смолкла. Нажатием кнопки в подлокотнике кресла Зеллаби выключил приемник, затем открыл глаза и посмотрел на Алана.

— Думаю, вы не были против, — извинился он. — Прерывать Баха — это преступление. Ну, и потом, — он посмотрел на проигрыватель, — обращаясь со всеми этими новшествами, необходимо соблюдать условности. Теряет ли искусство музыканта свою ценность лишь потому, что он сам персонально не присутствует? И как в этом случае быть с вежливостью? Мне считаться с вами? Никогда этого не узнать, ибо это неведомо никому.

Мы ведь не слишком искусны в соединении новаций с общественной жизнью, не так ли? В конце минувшего века узы книжного этикета распались; и с тех пор не существует универсальных правил, регулирующих отношение к чему-либо новоизобретенному. Нет жестких установок — извечного соблазна для бунтарских натур, а это уже само по себе ущемление свободы. Печальный факт, не так ли?

— О, да, да, — попытался вклиниться Алан. — Я, э-э-э…

— Но имейте в виду, — невозмутимо продолжал Зеллаби, — наличие указанной проблемы едва ощутимо. Нашего современника мало волнуют различные аспекты новшеств, он просто использует их с момента появления. И лишь когда сталкивается с чем-то действительно значительным, наконец признает наличие социальной проблемы. И тут уж пробуждается начинает требовать закрытия исследований? свертывания ассигнований как это было с водородной бомбой.

— Э-э, разумеется, все это так. Но, собственно… Мистер Зеллаби чутко уловил колебания Алана.

— Пока вы молоды, — изрек он, — ваша не омраченная заботами о будущем жизнь исполнена романтики. Но так не будет вечно. К счастью, здесь, на Западе, знамя нашей этики еще трепещет на ветру свободы, но старым костям все труднее нести бремя новых знаний. Или вы считаете иначе?

Алан собрался с духом. Воспоминания о подобных беседах с мистером Зеллаби, имевшим место ранее, и не менее насыщенных запутанными высказываниями, вдохновили его на решительную атаку.

— Видите ли, сэр, я собираюсь поговорить с вами совсем о другом деле.

Обычно, когда рассуждения Зеллаби прерывали, он упорно пытался вернуться в старое русло, но сейчас почему-то сдался без боя:

— Конечно, конечно, друг мой. Что произошло?

— Это касается Ферелин, сэр.

— Ферелин? Но ведь она в Лондоне и вернется лишь завтра.

— Э-э, она уже вернулась.

— Что вы говорите? — воскликнул Зеллаби. Он обдумал это утверждение. — Пожалуй, вы правы. Она ведь обедала с нами. Да вы же оба там были! — в его голосе звучал триумф криминалиста, взявшего след.

— Точно, — Алан решился выложить все свои новости сразу, презрев тщательно продуманные домашние заготовки. — Высокочтимый сэр!..

Зеллаби терпеливо выслушал Алана вплоть до заключительной фразы:

— Надеюсь, сэр, вы не станете возражать, если мы официально объявим о помолвке.

На этом месте глаза Зеллаби округлились:

— Дорогой юноша, вы переоцениваете мое положение. Ферелин — вполне разумная девушка, и у меня нет и тени сомнения, что вместе с матерью они приняли правильное решение.

— Но я не виделся с миссис Холдер, — заметил Алан.

— А зря. После встречи с ней дело пойдет гораздо быстрее, Джейн — прекрасный организатор, — Зеллаби с благожелательным видом рассматривал одну из книг на камине. — Что ж, вы похвально выдержали свою роль, и теперь в моем лице имеете надежного союзника.

Очень скоро все собрались за столом. Мистер Зеллаби поочередно оглядел жену, дочь, будущего зятя и поднял бокал.

— Выпьем, друзья мои, — торжественно начал он, — за величие человеческого духа. Брак, как его трактуют церковь и государство, подразумевает, увы, условно-механическое отношение к партнеру. То ли было у Ноя! Но дух человеческий могуч, и случается, любовь выживает даже в столь прозаической форме. Поэтому, расставаться с надеждой…

— Папа, — перебила Ферелин, — уже одиннадцатый час, а Алану еще возвращаться в лагерь. Почему бы тебе просто не пожелать нам счастья и долгих лет жизни?

— О! — только и сказал Зеллаби. — Ты что же, уверена, что этого достаточно? Так ведь неподобающе кратко! Впрочем, если ты так считаешь, ладно. От всего сердца желаю вам долгой и счастливой жизни.

Все выпили.

— К сожалению, Ферелин права, и я вынужден вас покинуть, — сказал Алан.

Зеллаби сочувственно кивнул.

— Представляю, каково вам сейчас в лагере. Кстати, скоро ли конец вашей службе?

Алан ответил, что спустя три месяца намерен распрощаться с армией. Зеллаби вновь кивнул.

— Полагаю, вы приобрели ценный опыт. Порой я жалею, что не довелось служить самому: был слишком молод во время одной войны, другую пересидел в министерстве информации. Работал, конечно, а надо было избрать что-нибудь более активное. Ну, спокойной ночи, мой милый юноша, — он остановился, пораженный внезапной мыслью. — Погодите-ка, Алан, а ведь я, кажется, не знаю вашего полного имени. Давайте же исправим этот досадный промах.

Алан представился по всей форме, и они вторично попрощались. Покидая холл вместе с Ферелин, Алан поглядел на часы. — О, черт, я побежал. Увидимся завтра в шесть. Спокойной ночи, любимая.

В дверях они наскоро поцеловались, и Алан поспешил к маленькому красному автомобилю, стоявшему на дороге. Мягко заурчал мотор, Алан помахал на прощанье рукой и умчался.

Ферелин оставалась на пороге, пока не пропал свет фар и рокот мотора не растворился в вечерней тишине. Затем притворила дверь и вернулась в свою комнату, по пути отметив, что на часах было четверть: одиннадцатого.

Так что в десять пятнадцать в Мидвиче все было нормально.

С отъездом Алана безмятежное спокойствие имело все основания вернуться в деревню, избранную им для постоянного обитания.

Многие коттеджи все еще одаривали мягким светом тихий вечер. Случайные наплывы голосов и смеха были нездешнего происхождения. Они рождались за многие мили от Мидвича, прорывались сюда через теле- и радиоканалы и создавали фон, предваряющий отход местных обитателей ко сну. Старики и самые маленькие уже спали, почтенные дамы наполняли свои грелки горячей водой.

Подгулявшие завсегдатаи кабачка «Коса и камень» собрались пропустить по рюмочке «на посошок» и — по домам. Альфред Уэйд и Гарри Кренкхарт наконец завершили долгий спор о качестве удобрений для огорода.

Единственным событием, которому еще предстояло случиться, оставался приезд автобуса — он доставлял из Трейна немногих местных непосед.

После этого Мидвич мог окончательно укладываться спать. В доме викария в 22.15 Полли Раштон сожалела о том, что не смогла сбежать в спальню на полчаса раньше — тогда она читала бы книгу, без пользы лежащую на камнях, а это гораздо приятнее, чем слушать грызню между дядей и тетей. Дядя Хьюберт пытался послушать радио, но именно что пытался — потому как тетя Дора в это время темпераментно беседовала по телефону со своей приятельницей миссис Клю. В 22.16 миссис Клю подошла к стратегическому вопросу:

— Скажи, Дора, в чем венчаться Кейт: в белом атласе или парче?

«По-моему, в атласе», — решила миссис Либоди, но заколебалась, поскольку ошибка могла стоить ей многолетней дружбы.

— Думаю, юной невесте был бы к лицу… Правда, Кейт не слишком юная… Так что…

— Смелее, смелее, — в голосе собеседницы зазвенели инквизиторские нотки.

Миссис Либоди прокляла неудобную манеру подруги задавать вопросы в лоб, а также приемник своего мужа, из-за которого с трудом соображала.

— Видишь ли, — сказала она наконец, — и то и другое — просто очаровательно, и все же Кейт…

И тут голос ее пропал.

В далеком Лондоне миссис Клю ждала, нетерпеливо поглядывая на часы. Затем нажала рычаг и набрала «О».

— Я хочу подать жалобу, — сказала она. — Мой разговор прервали на самом важном месте.

Перед ней извинились и пообещали возобновить вызов, но — увы — из этой попытки ничего не вышло.

— Я подам жалобу в письменном виде, — в голосе миссис Клю был лед. — И вообще, отказываюсь платить хотя бы за одну минуту неоконченного разговора. Нас прервали ровно в 22.17!

Дежурная телефонистка на станции тактично промолчала и записала время — 22.17, 26 сентября.

3. Мидвич отдыхает

С этого времени сообщения о Мидвиче становятся эпизодическими. Его телефоны не отвечают. Автобус из Мидвича, которого ждали в Стоуче, не прибыл, грузовик, высланный на поиски автобуса, также не вернулся.

В Трейне было получено сообщение о некоем летающем объекте — тот был обнаружен где-то в районе Мидвича и, возможно, совершил посадку. Кто-то в Онили заметил пожар в одном из мидвичских домов. Поскольку пламя никто не пытался погасить, из Трейна тут же выехала пожарная команда — и бесследно исчезла. Трейнская полиция выслала наряд разузнать, что случилось с пожарными, но и Он будто растворился. В Онили тем временем разглядели еще один пожар, до которого также никому не было дела. Позвонили констеблю Робби в Стоуч, он немедля оседлал велосипед и покатил в Мидвич. Больше о нем никто не слышал.

Рассвет 27 сентября был сырой и угрюмый, моросил мелкий дождь. Презрев непогоду, петухи в Онили и Стоуче приветствовали утро победными криками. В Мидвиче не пела ни одна птица.

В Онили и Стоуче, как и везде, сонные жители, чертыхаясь, прерывали звон будильников. В Мидвиче часы трезвонили, пока не кончился завод. В других деревнях жители покидали коттеджи, сонно здоровались с соседями. В Мидвиче никто ни с кем не встречался и не здоровался.

Мидвич пребывал в оцепенении. Пока остальной мир наполнял зародившийся день привычным шумом, Мидвич находился в объятиях Морфея. Мужчины и женщины, лошади, овцы, собаки и даже мыши — все спали. Тишину нарушал лишь шелест листвы да изредка — бой часов на ратуше. Рассвет, бледный и серый, все еще пытался отвоевать у ночи небосклон, когда из Трейна выехал оливкового цвета фургон с надписью «Телефонная служба»: ему предстояло соединить Мидвич с остальным миром. В Стоуче он остановился у телефонной будки проверить, не подает ли Мидвич каких-либо признаков жизни. Тщетно, все та же тишина, что и в 22.17.

— Кор, — обратился один из мастеров к своему напарнику, — что, если весь этот шум из-за мисс Огл и ее телефонного хобби?

— Не думаю, — ответил шофер. — Это верно, что старушка в три смены подслушивает всех и вся, но не может она нарушить все линии связи.

Неподалеку от Стоуча фургон свернул вправо и проехал около полумили в направлении Мидвича. Затем еще раз повернул, и тут пораженный шофер заглушил двигатель.

Впереди на боку, колесами на обочине лежала пожарная машина. По другую сторону дороги застыла черная легковушка, в двух шагах от нее — опрокинутый велосипед и тот, кто на нем ехал!

Фургон потихоньку двинулся вперед, шофер пытался протиснуть его между двумя машинами. До того, как он смог это сделать, собственность «Телефонной службы» вдруг покатилась к ограждению, со скрежетом врезалась в него, продвинулась еще на несколько ярдов и замерла.

Получасом позже первый дневной автобус (без пассажиров — он должен был собрать детей в Мидвиче и доставить их в школу в Онили) на большой скорости вклинился между пожарной машиной и фургоном и окончательно перекрыл дорогу.

Постепенно на дороге со стороны Онили скопилось множество машин, так что утреннее шоссе напоминало автосвалку. Ближе всех к месту аварии оказался почтовый фургон, затормозивший всего в двадцати футах от автобуса. Один из служащих выбрался наружу и отправился разобраться, что к чему. ОН как раз подходил к автобусу, когда без всяких к этому предпосылок вдруг покачнулся и упал на землю. При виде этого у его коллеги, который оставался в машине, отвисла челюсть. Он перевел взгляд дальше и увидел в салоне автобуса головы пассажиров, все совершенно неподвижные. Кое-как придя в себя, он развернул свой фургон и помчался к ближайшему телефону.

Примерно в то же время сходная ситуация была обнаружена на другой дороге, ведущей в Мидвич со стороны Стоуча. Первым во всем разобрался водитель хлебного фургона. Как и почтовый служащий, он тут же сообщил обо всем в полицейский участок и больницу.

Санитарные машины не заставили себя долго ждать. Группа медиков торопливо осмотрела место происшествия. Все понимающе переглядывались, с видом знатоков кивали и очень скоро дружно направились к автобусу. Двое санитаров с носилками, шедших впереди, уже почти добрались до первого тела, когда один из них вдруг беззвучно опрокинулся навзничь. Остальные мгновенно остановились. Кто-то вскричал «Газ!», и люди попятились.

Последовала долгая и напряженная пауза.

Один из. медиков покачал головой:

— Не нашего ума это дело, — изрек он с видом человека, совершившего важное открытие. — Здесь, ребята, работенка для военных.

— Точно, — согласился другой; — Пусть армия разбирается в этой чертовщине. С противогазами это будет сделать проще, чем с носилками.

4. Операция «Мидвич»

Пока мы с Джанет подъезжали к Трейну, лейтенант Алан Хьюг стоял рядом с начальником пожарной службы Моррисом на дороге в Онили. Они наблюдали, как один из пожарных, орудуя длинным шестом с крюком на конце, пытается зацепить потерявшего сознание санитара. Наконец это удалось, и он стал подтягивать тело к себе. Санитар продрейфовал несколько ярдов, затем сел и громко выругался.

Алану показалось, будто никогда еще он не слышал более прекрасных слов. Гнетущая тревога, с которой он ехал сюда, улеглась как только удалось обнаружить, что жертвы странного происшествия хоть и едва заметно, но все же дышат. Теперь же стало ясно, что по крайней мере одна из них, жертв, не выказывает никаких явных дурных последствий пребывания в коме.

— Отлично, — произнес Алан. — Если с одним все в порядке, есть надежда, что так же будет и с остальными. Хотя это и на шаг не приближает нас к разрешению загадки.

Вслед за санитаром из обморочной зоны извлекли почтальона. Он отлеживался дольше, но в целом его выздоровление явилось столь же быстрым и полным.

— Граница зоны, видимо, очень резкая и к тому же стабильная, — продолжил Алан. — Кто-нибудь из вас слышал об абсолютно устойчивом газе, да еще при значительном ветре? Чушь какая-то!

— Это также и не ядовитые испарения с земли: те забирают постепенно, а здесь словно удар молотка — хлоп, и с копыт. Я не слышал о подобных средствах. А вы?

Алан выслушал начальника пожарной охраны и отрицательно покачал толовой.

— Да, и кроме того, испаряющиеся вещества имеют свойство быстро рассеиваться. Более того, испарений не бывает ночью. И еще: ведь автобус заперт почти герметично, как же газ мог проникнуть в салон?

— Интересно, как далеко расползлась эта зараза? — пробормотал его собеседник. — Должно быть, изрядно. Мы ведь так и не видели никого, кто пытался бы добраться сюда из Мидвича.

Он растерянно глядел в сторону загадочно усопшей деревушки. Дальше, за опрокинутыми в кювет машинами дорога казалась чистой и безобидной, чуть блестящей от утренней росы. Сейчас, когда туман растаял, можно было разглядеть купол церкви над оградами полей. Пожарный при содействии солдат Алана продолжал выволакивать из зоны поражения всех, до кого мог добраться. Пережитое не оставляло на жертвах ни малейшего следа. Каждый из них категорически утверждал, что во врачебной помощи не нуждается.

Алан отвлекся от размышлений. Следовало очистить дорогу от трактора, чтобы вытащить остальные машины и тех, кто в них был. Он оставил спасательную команду заниматься своим делом и отправился обозреть окрестности. Тропинка впереди вела на небольшой холм, с него Алан разглядел несколько деревенских крыш, поместье Киль, Ферму и верхнюю часть аббатства. Вид, исполненный безмятежности. Он двинулся дальше и в нескольких шагах обнаружил четырех овец, мирно спавших на поле. Алан обеспокоился — не за животных, им вреда не будет — а оттого, что опасная зона оказалась значительна шире» чем он предполагал. Еще дальше застыли без движения две коровы. Озабоченный Алан зашагал обратно.

— Деккер! — позвал он.

Сержант подошел и браво откозырял.

— Деккер, я хочу, чтобы вы доставили сюда канарейку в клетке.

Сержант захлопал ресницами.

— М-м-м… канарейку, сэр? — неуверенно переспросил он.

— Именно. Впрочем, щегол, полагаю, тоже сойдет. В Онили наверняка есть несколько птиц. Возьмите джип. Скажите владельцам — они получат компенсацию.

— Э-э…

— Не время болтать, сержант. Птица должна быть здесь как можно быстрее.

— Слушаюсь, сэр. Э-э-э… канарейку, сэр? — на всякий случай уточнил он еще раз.

— Да, — ответил Алан.

… Я осознал, что лежу на земле лицом вниз. По меньшей мере странно. Только что я спешил к Джанет и вот, без всякого перехода — это.

Я сел и обнаружил вокруг себя несколько человек, а также устрашающего вида крюк, который отцепляли от моей одежды. Человек из санитарной машины поглядывала меня с интересом. Очень юный рядовой тащил куда-то банку с белилами, столь же юный капрал был экипирован длинным шестом, увенчанным клеткой с канарейкой в ней. В дополнение ко всем этим нелепостям что-то сюрреалистическое было в Джанет, все еще лежащей там, где она упала.

Я поднялся на ноги и внимательно следил за попытками пожарного доставить Джанет к нам. Тот зацепил, наконец, крюком за полу ее пальто и начал тянуть. Пальто, конечно же, сразу порвалось, поэтому Джанет пришлось просто перекатывать, Вскоре она уже сидела среди нас, явно будучи в дурном расположении духа.

— Все в порядке, мистер Гейфорд? — раздался голос рядом со мной.

Я оглянулся и узнал в подошедшем офицере Алана Хьюга — иногда мы встречали его у Зеллаби.

— Да. А что, собственно, здесь происходит?

Он помогал Джанет подняться, поэтому не обратил внимания на мои слова. Пока я собирался повторить вопрос, он повернулся к капралу.

— Я возвращаюсь на дорогу. Продолжайте, капрал. — Есть, сэр! — ответствовал тот. Он опустил свой шест с клеткой на конце и пошел вперед. В какое-то мгновение птичка опрокинулась с перекладины и лежала на дне клетки, задрав лапки кверху. Капрал потянул шест к себе: птичка тут же вспорхнула и уселась на перекладину. Наблюдавший за этим рядовой вышел вперед и кистью провел на земле небольшую белую полоску, затем сделал отметку на карте. Процессия переместилась ярдов на двадцать и повторила всю процедуру.

Теперь Джанет спросила, что же, все-таки, происходит.

Алан рассказал все, что знал сам, и в заключение добавил:

— Совершенно очевидно, что пока это продолжается, шансы попасть в Мидвич равняются нулю. Лучшее, что вы можете сделать — это вернуться в Трейн и подождать, пока все выяснится.

Мы поглядели вслед капралу и его команде. Как раз в этот момент канарейка в очередной раз упала на дно клетки.

Что ж, после того, как мы сами все испытали, спорить было не о чем. Мы поблагодарили молодого Хьюга, распрощались с ним и направились к машине.

В гостинице «Орел» Джанет настояла, чтобы мы сняли комнату — на всякий случай. Позже я спустился в бар. Для этого времени суток он был чудовищно переполнен, причем среди посетителей я не нашел никого из местных. Все разбились на пары или небольшие группы и громко и ожесточенно что-то обсуждали. Я с трудом пробился к стойке, а когда возвращался к столику с бокалом в руке, услышал чей-то голос:

— О, Ричард? Ты-то что здесь делаешь?

Голос был положительно знаком, как и лицо того, кто обратился ко мне, но понадобилось несколько секунд, прежде чем память предоставила ответ. Ничего удивительного — годы берут свое, к тому же вместо, традиционной твидовой шляпки Бернард нахлобучил военную фуражку.

И все-таки я его узнал.

— Бернард, старина! Удивительная встреча! Ну-ка, выбирайся поживей из этой душегубки.

Я крепко сжал его руку и увлек за собой на балкон. Встреча с другом заставила меня вновь, как давным-давно, почувствовать себя молодым. На радостях я послал официанта за дюжиной пива.

Через полчаса бурные восторги улеглись, и Бернард принялся расспрашивать меня.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, — напомнил он, внимательно оглядывая меня, — вот не знал, что ты занимаешься подобными делами, — он кивнул в сторону бара.

— Пресса? — спросил я. Его брови поползли вверх:

— Так ты не из их компании?

— Что ты! Я здесь просто живу.

В эту минуту к нам подошла Джанет, и я представил ее.

— Дорогая, это Бернард Уэсткот. В ту пору, когда мы служили вместе, он был капитаном, майора получил уже без меня.

— Сейчас я подполковник, — улыбнулся Бернард и Сердечно приветствовал мою супругу.

— Очень приятно, — кивнула Джанет. — Муж мне все уши о вас прожужжал, и вот мы, наконец, встретились.

Джанет пригласила Бернарда отобедать с нами, но он отказался, поскольку спешил на важное совещание. Его сожаление было искренним, и Джанет предложила вместе поужинать.

— Если удастся попасть домой — то у нас, если же наше изгнание продлится — тогда здесь.

— Попасть домой? — не понял Бернард.

— В Мидвич, — пояснила Джанет, — это в восьми милях отсюда.

Поведение Бернарда несколько изменилось.

— О, вы живете в Мидвиче? — он переводил взгляд с меня на Джанет. — И давно?

— Почти год, — ответил я. — Вообще-то мы и сейчас должны быть там, но… — тут я рассказал, как мы оказались в «Орле». Он ненадолго задумался, затем, очевидно, пришел к какому-то выводу и обратился к Джанет:

— Миссис Гейфорд, вы позволите ненадолго отнять у вас супруга? Это касается Мидвича, думаю, он сможет нам помочь. Кстати, именно по этому делу я сюда прибыл.

— Вы собираетесь узнать, что там происходит? — спросила Джанет.

— Ну, в общем, да. Ты ведь не возражаешь? — спохватившись, обратился он ко мне.

— Что ж, если я могу помочь… Хотя погоди, а кому это «нам»?

— Объясню позже, — ответил он и посмотрел на часы. — О, черт, уже двадцать минут, как я должен быть там. Поверьте мне, Джанет, я бы и не подумал умыкать вашего мужа, не будь это так важно. В его отсутствие с вами ничего не случится?

Джанет заверила Бернарда, что «Орел» — весьма приличное заведение.

— Да, еще одно, — обронил он перед нашим уходом. — Не позволяйте этой своре из бара докучать вам. Гоните их взашей. Они приставучи по природе своей, а когда узнали, что Мидвичское дело в газеты не попадет — просто взбесились. Ни слова с ними: позже я расскажу, почему.

— Дразнить, но издали! Возбуждать, но молча. Это по мне, — Джанет браво повела плечами, и мы покинули бар.

Когда Бернард и я прибыли на место, канарейки, судя по всему, уже закончили свою работу. Армейский капитан развернул перед нами крупномасштабную карту с правильной окружностью в две мили диаметром, чуть юго-восточнее центра которой была Мидвичская церковь.

— Это результат нашей работы; джентльмены. Удалось установить, что непонятная сила, зона действия которой перед вами, статична, невидима, лишена запаха, не регистрируется радаром и эхолотами. Она производит мгновенное парализующее воздействие на всех живых существ, включая пресмыкающихся и насекомых. Никаких вредных последствий воздействия не обнаружено, если не считать чисто моральных издержек у людей, побывавших в переделке. Это — все.

Бернард задал несколько вопросов, уточнил детали, а мы покинули комнату в поисках полковника Лэтчера, коего обнаружили беседующим с пожилым мужчиной, главным констеблем Уиншира.

Оба стояли на невысоком холмике, озирая местность.

Они напоминали генералов восемнадцатого века, наблюдающих за не слишком удачным сражением.

Бернард представил нас. Полковник внимательно посмотрел на него.

— А, — сказал он, — Вы тот самый человек, который звонил и просил держать все это в тайне.

Прежде чем Бернард успел открыть рот, констебль продолжил:

— Хранить в тайне! Легко сказать! Эта штука полностью покрыла местность окружностью в две мили, а вы хотите удержать это в секрете.

— Таковы инструкции. Это предпринято в интересах безопасности.

— Но чем, черт побери, они думают?.. Полковник Лэтчер прервал его:

— Мы попытаемся представить это, как тактический армейский эксперимент. Неубедительно, конечно, но хоть что-то же надо сказать. Вся беда в том, что это вполне может оказаться результатом действительно наших усилий, направленных не в то русло. В наши дни все так засекречено, что никто ни черта ни о чем не знает. Не знаешь, что есть у других и даже что есть у тебя самого. Все эти яйцеголовые в своих лабораториях попросту разрушают нашу профессию. Скоро военное дело превратится в колдовство, настоянное на мистике…

— Представители Агентства новостей устроили нам форменную осаду, — сердито буркнул шеф полиции. — Некоторых удалось спровадить, но вы не знаете, что это за люди: они будут неутомимо рыскать вокруг и повсюду совать свой нос. Уж что-нибудь они наверняка раскопают. И как заставить их сохранить все в тайне, когда вынюхивать секреты — их профессиональный долг?

— Успокойтесь, — сказал Бернард, — кроме профессионального, есть еще долг гражданский. По нашему делу уже было распоряжение Министерства внутренних дел. Газетчики крайне огорчены, но обещали молчать. Все зависит от того, обнаружится ли что-нибудь действительно сенсационное.

— Хм-м, — полковник рассеянно глядел в направлении Мидвича, — отнесет ли пишущая братия феномен «спящей красавицы» в разряд сенсаций?

За два с лишним часа перед нами прошла целая вереница людей, представляющих самые различные ведомства, гражданские и военные. У дороги, ведущей на Онли, поставили большую палатку, в 16.30 здесь состоялась конференция. Полковник Лэтчер открыл ее, подробно осветив сложившуюся ситуацию. Когда он заканчивал, вошел капитан угрюмого вида и положил на стол перед полковником большую фотографию.

— Вот, джентльмены, — хрипло сказал он, — два хороших парня на хорошем самолете — это стоило им жизни. К счастью, мы не потеряли другой самолет.

Он выдержал короткую паузу.

— Грех говорить так, но то, что они раздобыли, стоит любых жертв.

Мы столпились вокруг, пристально разглядывая фотографию и сравнивая ее с картой.

— А это что такое? — спросил майор из разведки и указал на объект, вызвавший его интерес.

Это была бледная овальной формы штуковина, чем-то напоминающая опрокинутую тарелку. Шеф полиции наклонился, пытаясь разглядеть ее как можно лучше.

— Можно лишь догадываться, — заметил он, — выглядит, как сумасшедший дом, выстроенный пациентами. Кстати, с неделю назад я побывал на развалинах Аббатства — ничего подобного там не было. К тому же территория принадлежит Британской ассоциации старины. Разрушать они умеют неплохо, но вот строить…

Один из присутствующих переводил взгляд с фотографии на карту и обратно.

— Что бы это ни было, оно находится в геометрическом центре окружности. Должно быть, оно приземлилось здесь, причем недавно, поскольку пару дней назад его еще не было.

— Если только это не сарай с отбеленной крышей, — обронил кто-то.

Шеф фыркнул:

— Обратите внимание на масштаб: оно превосходит размерами дюжину сараев.

— Что же это, черт побери? — выразил общую мысль майор.

Мы поочередно разглядывали странную штуковину через лупу.

— Вы что, не могли сделать более четкую фотографию? — недовольно спросил один из армейских чинов. Капитан презрел субординацию:

— А вы попробуйте слетать туда сами! Ведь фотографировали с высоты — ни много, ни мало, 10 тысяч метров: ниже спускаться опасно.

Полковник Лэтчер прокашлялся:

— Двое моих офицеров считают, что зона имеет форму полусферы.

— Возможно, — согласился капитан, — или ромба, а может, двенадцатиугольника…

— Я думаю, — мягко оборвал его полковник, — они наблюдали птиц, влетавших в зону и отмечали, когда те попадают под влияние. Они утверждают, что контуры зоны не поднимаются вертикально, то есть это не цилиндр. Стороны сходятся кверху, и дополнительные наблюдения дают основания полагать, что зона — это все-таки сфероид.

— Что ж, это первая реальная помощь, которую мы получили, — признал капитан. Если ваши офицеры правы и это сфера, то ее верхняя точка должна быть где-то в районе пяти миль над центром. Есть ли возможность установить это достоверно, не подвергая опасности жизни людей?

— Это не так просто, — ответил полковник Лэтчер, один самолет мы уже потеряли. Разве что использовать вертолет с канарейкой на шесте — но только нашесте длиной в пару сотен футов.

— Мысль неплохая, — заметил капитан. — Во всяком случае, на земле этот метод себя оправдал.

— Да, надо бы взять на заметку того парнишку, который до этого додумался. Жаль, что сегодня уже поздно заниматься этим на практике, оставим эту идею на утро. Не помешает также сделать снимки с меньшей высоты, может, всплывут какие-то детали.

Молчание, повисшее вслед за словами Лэтчера, прервал майор разведки.

— А я думаю о бомбах, — сказал Он задумчиво, — разрывных, к примеру, или осколочных.

— Бомбы? — переспросил капитан, подняв брови.

— Почему нет? Думаю, пора призвать ублюдков, которым там, внутри, к порядку. Никогда ведь не знаешь, что на уме у этих Иванов. Закрыть зону наглухо, чтобы комар не пролетел, и — бомбы.

— Не слишком ли круто? — возразил шеф полиции. Я имею в виду, не лучше ли оставить объект неповрежденным?

— Возможно, — кивнул майор, — но не забывайте, как легко им удается держать нас на расстоянии.

— Но что в этом захудалом Мидвиче может привлечь их интерес? Как хотите, а я считаю, что они совершили вынужденную посадку и используют силовой экран, чтобы избежать постороннего вмешательства. Как только они устранят поломку…

— Но здесь есть также Ферма, — вмешался кто-то робко.

— Как бы то ни было, чем скорее мы получим разрешение властей вывести эту штуку из строя, тем лучше, — заключил майор. — Ей нечего делать на нашей земле. В любом случае главное — не дать ей уйти. Не говоря уже о том интересе, который она представляет сама по себе, этот эффект экрана: он мог бы быть очень полезным.

— Сделаем же все возможное, чтобы овладеть ею в неповрежденном виде. Уничтожать лишь при необходимости!

Последовало горячее обсуждение; непродолжительное, ибо основным свойством всех докладов явилась их краткость. Были приняты лишь два определенных решения: о необходимости ежечасного спуска на парашютах осветительных ракет — для возможности обзора местности, и о новой попытке произвести более точные фотографии с вертолета.

Я никак не мог понять, почему Бернарду взбрело в голову затащить меня сюда, и что он сам здесь делает — за все время он так и не произнес ни слова. На обратном пути я позволил себе поинтересоваться:

— Скажи, Бернард, почему ты занимаешься этим делом?

— Ну, мой интерес имеет… профессиональную окраску.

— Ферма? — высказал я догадку.

— Да. Она входит в сферу наших непосредственных интересов и, естественно, все необычное в ее окрестностях привлекает наше внимание. Согласись, все случившееся достаточно необычно.

Под «нами», как я понял, подразумевалась военная разведка в целом либо один из ее отделов.

— Я всегда считал, — сказал я, — что такими вещами занимается Специальный отдел.

— У нас куча всяких отделов, — туманно ответил он и сменил тему.

Бернарда удалось устроить в «Орле», после чего мы вместе пообедали. Я надеялся после обеда вытянуть из него кое-какие подробности, но Бернард искусно обходил все попытки затеять разговор о Мидвиче. Все равно это был прекрасный вечер.

Дважды я звонил в полицию Трейна и справлялся о Мидвиче, оба раза мне ответили, что все остается без изменений. Осушив по последнему бокалу, мы с Бернардом расстались.

— Исключительно приятный мужчина, — подвела итог Джанет. — Я боялась, что асе превратится в одну из тех встреч старых сослуживцев, что так утомительны для их жен, но Бернард вел себя совсем по-иному. Кстати, зачем он брал тебя с собой?

— Сам удивляюсь, — признался я. — Если какие-то планы и были, мне о них он ничего не сообщил. И вообще, Бернард стал еще более скрытным, чем раньше.

— Странно, — Джанет словно, впервые поразилась происходящему. — что же, ему совсем нечего сказать обо всем атом?

— Ни ему, ни другим, — заверил я ее. — Они знают только то, о чем сказали им мы: что установить момент поражения невозможно, и что никаких вредных последствий нет.

— Ну, это хоть немного успокаивает. Будем надеяться, что никто в деревне не пострадал.

Мы еще спали, когда утром 28-го офицер-метеоролог сообщил, что туман над Мидаичем рассеивается. Вертолет с экипажем из двух человек шумно пошел вверх. В кабине болталась клетка с парой живых, но тревожно попискивающих хомяков.

— Они считают, — заметил пилот, — что шесть тысяч — вполне безопасно. Давай для уверенности начнем с семи. Если все будет нормально, станем потихоньку снижаться.

Наблюдатель установил свои приборы и занялся клеткой.

— Готово, — сказал он через некоторое время.

— Тогда спускай их, и начнем.

Шест с клеткой на конце выдвинули далеко вниз. Вертолет описал круг, пилот сообщил на землю, что собирается сделать подобный круг над Мидвичем.

Наблюдатель улегся на пол, поглядывая в бинокль за хомяками. Зверушки неустанно копошились в своем временном жилище. Наблюдатель решил, что было бы нелишним оглядеть Мидвич.

— Эй, шкипер! — позвал он.

— Чего?

— Та штука, что мы должны сфотографировать у аббатства…

— Ну, что там с ней?

— Хм, или это был мираж, или она улетучилась.

5. Мидвич оживает

В тот самый момент; когда наблюдатель сделал свое открытие, пикет на дороге Стоуч — Мидвич проводил обычную пробу. Сержант из наряда швырнул кусок сахара за белую линию, которая пересекала дорогу, и стал следить за собакой. Она бросилась вперед, пересекла черту и жадно накинулась на лакомство. Сержант бесстрастно наблюдал за ней несколько секунд, затем сам приблизился к линии. Тут он слегка помедлил, но все-таки сделал решающий шаг. Линия осталась позади. И ничего не произошло. С растущей уверенностью он продвинулся дальше. Все в норме, лишь грачи закричали, пролетая над ним. Сержант проводил их глазами. Грачи направлялись к Мидвичу.

— Эй, на связи! — крикнул сержант. — Пораженная зона, кажется, чиста. Подтверждение дадим после дополнительного осмотра.

Немногим раньше в поместье Киль Гордон Зеллаби с трудом шевельнулся и издал стон. Он осознал, что лежит на полу и что в комнате, еще мгновенье назад ярко освещенной и теплой (даже слишком), почему-то стало холодно и не видать ни зги.

Он поежился и пришел к выводу, что никогда еще так не замерзал. Тело продрогло насквозь, каждая клеточка его болела.

В темноте послышался какой-то звук. Дрожащий голос Ферелин произнес:

— Что случилось? Папа? Анджела? Где вы? Зеллаби пошевелил непослушной рукой и позвал ее:

— Я здесь, моя девочка. Живой, но очень замерз… Анджела?

— Рядом с тобой, Гордон, — ее голос прозвучал совсем близко.

Он протянул руку и наткнулся на что-то, но руки так окоченели, что было не понятно, на что. В другом конце комнаты раздался шум.

— О боже, как я окоченела, — пожаловалась Ферелин. — Даже не верится, что вот это мои ноги. — Она запнулась. — Что это еще за стук?

— Подозреваю, что это мои зубы. — с усилием произнес Зеллаби.

Послышались неясные звуки, затем стук колец на оконных шторах, и комната наполнилась светом.

Зеллаби взглянул на камин и не поверил своим глазам. Минуту назад он подбросил в огонь новое полено, а сейчас там не было ничего, кроме кучки золы.

Анджела и Ферелин оторопело глядели туда же.

— Да что же это, в самом деле! — начала было Ферелин.

— Шампанского? — Зеллаби попытался разрядить обстановку.

— Что ты, папа!

Игнорируя дружные протесты семьи, м-р Зеллаби попробовал встать. Процедура Оказалась слишком болезненной, и он решил немного собраться с силами.

Ферелин неуверенно подошла к камину, протянула к нему руки и стояла так. дрожа.

— По-моему, он погас, — сказала она. — И довольно давно.

Ферелин потянулась к газете, но окоченевшие пальцы не слушались. Наконец она сжала газету ладонями и положила в камин. Следом отправилось нсколько щепок из корзины, а вот зажечь спичку никак не удавалось.

— Мои пальцы не хотят меня слушаться, — в голосе девушки зазвенели слезы.

После упорной борьбы одна из спичек наконец вспыхнула. Ферелин поднесла ее к газете, и вскоре в камине заплясали веселые языки пламени.

Анджела встала и, покачиваясь, приблизилась к огню. Зеллаби подобрался к камину на четвереньках. Щепки бодро потрескивали. Все трое стали жадно греть руки. Онемевшие пальцы понемногу отпустило.

— Удивительно, — вздохнул Зеллаби сквозь зубы, — вот я дожил до вполне преклонных лет, и лишь сейчас осознал, почему люди, поклоняются огню.

По обе стороны Мивича было оживленное движение. Сплошной поток санитарных, пожарных, полицейских машин, джипы и армейские грузовики, — все это съезжалось к месту загадочного катаклизма.

Транспорт сгрудился на поляне в центре деревни, изредка попадались и частные автомобили. Армейские грузовики окружили аббатство.

Покинув основную группу, маленькая красная машина юркнула в поместье Киль и остановилась у дверей дома. Алан Хьюг ворвался в кабинет м-ра Зеллаби и сгреб в охапку Ферелин, сидевшую на ковре у камина.

— О господи! Любимая, с тобой все в порядке?

— Милый… — только и сказала она, будто в этом заключался ответ.

Тишину нарушил Гордон Зеллаби:

— С нами, между прочим, тоже все в порядке, хотя мы изрядно замерзли. А вы не думаете…

Алан, кажется, только сейчас заметил его.

_ О! — начал он и запнулся. — Что-нибудь согревающее, и мигом! — Алан пулей вылетел из комнаты, потянув Ферелин за собой.

— Согревающего, и мигом! — мечтательно повторил Зеллаби. — Сколько прелести в такой простой фразе.

Когда мы с Джанет в восьми милях от Мидвича спустились к завтраку, на нас обрушился шквал новостей. Переваривая их, я понял, что Бернарду не повезло: подполковник Уэсткот уехал пару часов назад, а наша славная деревушка возьми да и проснись!

6. Мидвич принимается за дело

На дороге Мидвич — Стоуч все еще стоял полицейский пикет, но мы, будучи местными жителями, миновали его без проблем. Разглядывая по пути такие знакомые и совершенно обыденные пейзажи, мы очень скоро добрались до своего коттеджа.

Мы не раз пытались гадать, в каком виде найдем наш дом, но причин для беспокойства, как оказалось, не было. Коттедж стоял нетронутый.

Оглядевшись и расположившись, мы начали заниматься текущими делами. Никаких неприятных изменений не ощущалось, исключая разве молоко, прокисшее в холодильнике — электричество было отключено.

Прошло часа два, и кошмарные события предыдущего дня стали казаться мне нереальными. Побеседовав с соседями, я убедился, что чувство нереальности случившегося у них гораздо сильнее.

Ничего удивительного в этом не было. Мистер Зеллаби, например, сказал, что позавчера вечером по невыясненной причине хлопнулся в обморок, а пришел в себя сегодня утром, довольно далеко от постели и жутко окоченевший. Больше о событиях он не знает ничего. Конечно, раз весь мир утверждает, что его беспамятство длилось больше суток, то так оно и есть, но сам Зеллаби не считает все это заслуживающим подобного ажиотажа.

— Интересным, — менторским тоном сказал он, — может быть лишь осознанное!

И в заключение посоветовал обращать на все меньше внимания. Просто выбросить этот дурацкий день из жизни, словно его и не было. Такой выход, кстати, для многих оказался неожиданно удобным — но лишь на время.

Правда, было в этом несколько многообещающих фактов, но они себя не оправдали. Пресса ожидаемой сенсации не получила. Даже одиннадцать несчастных случаев, из которых что-то можно было извлечь, ввиду отсутствия подробностей и очевидцев не давали возможности возбудить читательский интерес. Рассказы тех, кто пережил сонное оцепенение, были однообразны и начисто лишены драматизма. Все помнили лишь одно: бр-р-р! — холодное пробуждение.

Что ж, теперь мы могли залечить наши раны, подсчитать потери и прийти в себя после событий, получивших название «Утраченный день».

Среди тех одиннадцати, от кого в критический момент отвернулась судьба, были: мр. Уильям Транк, фермер, его жена и маленький сын — их жизни унес пожар в коттедже; другой фермер, Герберт Флеп, найденный мертвым у дома миссис Гарриман, что было несколько странно; еще одна супружеская пара, также сгоревшая в своем доме. Гарри Кренкхарт, обнаруженный у кабачка «Коса и камень», погиб от удара при падении. Четыре другие жертвы были старыми людьми и расстались с жизнью от переохлаждения организма.

Еще где-то с неделю военные наезжали в Мидвич, их машины сновали туда-сюда, но центром внимания была не сама деревня, поэтому жители не очень беспокоились.

Внимание гостей было приковано к развалинам аббатства, там выставили постоянный патруль для охраны огромной воронки, о происхождении которой строили всяческие догадки. Ученые наблюдали этот феномен, производили различные опыты и непрестанно фотографировали объект. Всевозможные специалисты вдоль и поперек излазили воронку с миноискателями, счетчиками Гейгера и бог знает чем еще. Затем интерес военных к этому делу резко уменьшился. Забрав технику и снаряжение, армейская братия убралась восвояси.

Исследования на Ферме продолжались дольше, среди работающих там был и Бернард Уэсткот. Несколько раз он заезжал к нам, но сам ничего сообщить не пожелал, а мы не очень расспрашивали. Так что узнали мы не больше, чем все остальные в деревне.

Я не особенно из-за этого расстраивался: секретные работы — они и есть секретные.

Бернард не говорил с нами о злополучном утраченном дне, пока не пришла пора прощаться. В день своего отъезда в Лондон он сказал:

— У меня к вам предложение. Если оно подойдет…

— Выкладывай, разберемся, — подбодрил его я.

— Суть вот в чем: нам очень важно, чтобы кто-то наблюдал за Мидвичем и был в курсе всего, что здесь происходит. Конечно, мы могли бы оставить одного из наших людей, но: во-первых, ему надо быть своим человеком в деревне; во-вторых, не так просто найти ему здесь работу. Если же мы найдем надежного человека из местных, который станет письменно сообщать нам о всех новостях, это будет выгодно во всех отношениях. Итак, что вы об этом думаете?

Я размышлял недолго:

— Знаешь, вообще-то нам это не очень нравится. Все зависит от того, в чем конкретно будут заключаться наши обязанности. — Я поглядел на Джанет, сидящую рядом.

— Это выглядит так, словно нам предложили шпионить за друзьями и соседями. Думаю, нам это не подходит.

— Верно, — поддержал я супругу. — В конце концов, нам здесь жить.

Бернард кивнул, будто ожидал именно такой реакции.

— Вы считаете себя частью этого общества? — понимающе спросил он:

— Мы стремимся к этому, — ответил я. Он опять кивнул.

— Это хорошо, что вы чувствуете обязательства по отношению к Мидвичу. Это очень важная черта для наших представителей.

— Я не понимают зачем вообще нужна слежка, — я начинал сердиться. — Сотни лет Мидвич прекрасно обходился без этого.

— Ты прав, — Он был невозмутим. — Обходился. До сегодняшнего дня. Теперь же Мидвич нуждается во внешней помощи. И он ее получит, конечно, но вот насколько своевременно — будет зависеть от степени нашей информированности о здешних делах.

— Какого рода информация вас интересует?

— Всевозможная. В настоящий момент — в основном о тех, кто лезет не в свое дело. Друг мой, неужели ты думаешь, что события в Мидвиче не попали на страницы газет лишь по чистой случайности? А то, что в день пробуждения Мидвича здесь не было репортерских орав — ты считаешь, это из-за отсутствия у них интереса?

— Конечно же, нет, — ответил я. — Естественно, я знаю, что это дело ваших рук, ты мне сам об этом говорил. Но я, например, совершенно не знаю, что делается на Ферме, и вряд ли узнаю — как быть с этим?

— Ферма пусть тебя не волнует, — Бернард повеселел. — Зона поражения гораздо шире. Твой боевой пост — это Мидвич. А Ферма: видимо, она была главным объектом воздействия. Похоже, влияние просто не удалось сконцентрировать на меньшей площади, и Мидвич явился случайной жертвой, так сказать, пострадал попутно. А в Мидвиче считают иначе?

— Да нет, так же, с незначительными вариациями.

— Значит, все валят на Ферму?

— Надо же найти козла отпущения. Да в Мидвиче ведь больше ничего интересного и нет.

— Ну, а если я скажу, что есть факты, согласно которым Ферма не имеет со всем этим ничего общего?

— Тогда все превращается в сущую бессмыслицу.

— В той же мере, в какой бессмыслицей является любая катастрофа или авария.

— Катастрофа? Ты имеешь в виду вынужденную посадку?

Бернард пожал плечами.

— Этого я утверждать не могу. Во всяком случае объект приземлился в Мидвиче не оттого, что здесь находится Ферма. Да, Гордон, хочу спросить тебя: почему вы — все, кто побывал под влиянием странного воздействия — убеждены, что это воздействие прекратилось?

Мы с Джанет уставились на него.

— Ну, — Сказала она, — прилетели, затем улетели, а что здесь такого?

— Просто прилетели, посидели на полянке и умчались, не оставив следов. Так, да?

— Не знаю. Но ведь никакого видимого влияния не отмечено.

— ВИДИМОГО влияния, — с нажимом повторил Бернард». — В наши дни это слово почти ни о чем не говорит, не правда ли? Вы, например, можете схватить серьезную дозу облучения, и все это без определенного видимого результата. Да вы не волнуйтесь, это я просто к примеру: что-нибудь в этом роде мы сумели бы обнаружить, все в порядке. Но что-то, безусловно, присутствует. Это «что-то» не по зубам нашим приборам. Нечто совершенно чуждое нашей природе, но способное вызвать памятное вам состояние, — назовем его «искусственный сон». Уверены вы, что никаких последствий необъяснимого состояния не окажется в будущем?

Бернард явно истолковал наше молчание как ответ, и закончил:

— Так нужно или нет следить за всем, что происходит в Мидвиче?

Джанет стала понемногу сдавать позиции:

— Вы имеете в виду, что мы или кто-то другой должен выявлять и записывать эти последствия?

— В том числе. Но мне нужна также и общая информация о Мидвиче. Я хочу быть в курсе дел, чтобы знать все обстоятельства, когда необходимо будет что-либо предпринять.

— Теперь это выглядит вполне благородной миссией.

— В каком-то смысле так оно и есть. Мне нужны регулярные доклады о состоянии умов, здоровья и нравственности в Мидвиче, тогда я могу по-отечески приглядывать за ним. И ради бога, выбросьте из головы мысли о шпионаже. Вы будете действовать в интересах Мидвича!

— А как вы думаете, Бернард, что может произойти?

— Знай я это, зачем нужны были бы наблюдатели. Но все меры предосторожности приняты. Мы не в состоянии наложить на Мидвич карантин, но зато можем наблюдать. Похоже, мне удалось добиться вашего понимания, — в его голосе прозвучал вопрос.

— Еще не знаю, — вздохнул я. — Дай нам пару дней, я позвоню тебе.

— Хорошо, — просто ответил Бернард. И разговор перешел на другую тему.

Мы с Джанет обсуждали предложение Бернарда несколько дней.

— Бернард сказал нам не все, утверждала Джанет. — У него что-то на уме, но что?

И еще:

— Думаю, Гордон, с этической стороны это будет сродни медицинскому вмешательству: нехорошо, но во блага. И еще:

— Если не мы, то кто-нибудь все равно согласится. И будет неприятно, если ему придётся приглашать кого-то со стороны.

Кого Джанет уговаривала больше, себя или меня — это еще вопрос. Но уговорила.

В итоге, зная о стратегическом пункте мисс Огл на почте, я не позвонил, а написал Бернарду, что мы принимаем его предложение и получил ответ, в котором меня просили приехать в Лондон. В письме не было и тени благодарности, одни лишь инструкции.

Следуя им, мы следили во все глаза. Но ничего достойного внимания не попадалось. Спустя две недели после Утраченного дня лишь немногое напоминало о нем. Меньшинство, обиженное тем, что интересы безопасности воспрепятствовали им попасть в газеты и пополнить ряды национальных героев, уже успокоилось, остальные были рады, что их жизнь вошла в привычную колею.

Мнения жителей Мидвича разделились во взглядах на Ферму. Одни считали, что ее загадочная деятельность имеет самое непосредственное отношение к событиям. Другие полагали, что лишь благодаря Ферме удалось избежать более серьезных последствий.

Артур Кримм, директор Фермы, снимал один из коттеджей в поместье Зеллаби. Встретив однажды своего постояльца, м-р Зеллаби в беседе с ним выразил мнение большинства жителей деревни, согласно коему Мидвич в неоплатном долгу у исследователей. Правда, при этом интерпретировал его на свой манер:

— Ваше присутствие ниспослано нам Господом. Если бы не вы, и не интересы Безопасности, Мидвич ждала бы катастрофа гораздо худшая, нежели сам Утраченный день. Наше драгоценное уединение было бы разрушено, а наша чувствительность оскорблена тремя современными фуриями — печатью, радио и телевидением. Так что можете смело рассчитывать на благодарность жителей Мидвича, чье спокойствие осталось действенным.

Мисс ПоЛи Раштон, едва ли не единственная гостья, пребывавшая тогда в Мидвиче, завершила свои каникулы у тетушки и вернулась в Лондон.

Алан Хьюг, к своему ужасу, узнал, что его задерживают на службе на несколько недель, а в довершение всего еще и отправляют на север Шотландии. Большую часть своего времени он посвящал отныне спорам с начальством, а остальная уходила на переписку с мисс Зеллаби. Миссис Гарриман, у дома которой обнаружили тело Герберта Флепа, устала упражняться в сочинении правдоподобных объяснений и находила выход из щекотливой ситуации, постоянно напоминая мужу о его давних похождениях.

Почти все остальные жили как прежде. Три недели прошло после известных событий, и все казалось уже глубоким прошлым. Даже свежие надгробия, казалось, находятся на кладбище долгие годы. Овдовевшая миссис Кренкхарт оправилась от постигшей ее утраты и была (прости ее Господь!) даже более жизнерадостной, чем раньше.

Нахлынувший водоворот событий, по сути, лишь всколыхнул вечно сонную деревушку — в третий или четвертый раз за последнее столетие.

Несколько замечаний о манере изложения рассказчика. Если бы я подавал информацию в том порядке, в каком она ко мне поступала, читателю было бы не просто разобраться в мешанине людей и событий, последствий, опережающих причины и т. п. Мне было необходимо осмыслить весь массив информации независимо от времени ее поступления. Проделав это, я расставил все события в хронологическом порядке. И уж потом вынес на суд читателя. Так что если кому покажется, будто писавшего эти строки отличает некая сверхнаблюдательность, он ошибается — это лишь следствие того, что я повествую о событиях давно минувших.

В повсеместной безмятежности, воцарившейся в Мидвиче, иногда наблюдались вспышки беспокойства.

Именно в эти дни мисс Ферелин Зеллаби в одном из писем Алану Хьюгу, своему жениху, упомянула, что ее подозрения полностью подтвердились. В каждой строке письма сквозило отчаяние. Ферелин знала, что без определенного рода действий подобный результат невозможен. Но факт остается фактом — она беременна. Сомнения, еще недавно питавшие ее надежду, после визита к доктору окончательно отпали. Поэтому не будет ли Алан столь любезен, чтобы приехать на недельку и кое-что обсудить?

7. События назревают

Кстати, позже я понял, что Алан был не первым, кто узнал о сюрпризе, уготованном Ферелин судьбой. Еще за несколько дней до того, как обратиться к Алану, она решилась поставить в известность семью. Причин было несколько. Во-первых, девушка нуждалась в объяснении факта непорочного зачатия, в которое, признаться, никогда не верила. Во-вторых, подобный шаг она считала более достойным, чем трепетное ожидание неизбежного момента, когда все само всплывет наружу.

Ферелин решила, что роль дуэньи более других к лицу Анджеле. Мама, конечно, тоже неплохо, но лучше сказать ей попозже, когда что-то будет предпринято (волновавшая Ферелин тема была одной из немногих, способных вывести маму из себя).

Как оказалось, принять решение куда легче, чем его осуществить. Утром в среду Ферелин была настроена крайне решительно. Сейчас она улучит момент, уведет куда-нибудь Анджелу и все объяснит.

К несчастью, удобный момент все не наступал. Миновала среда, за ней утро четверга, днем у Анджелы было заседание женского института, с которого она вернулась предельно уставшая. Выдалась было минутка в пятницу, но все же не совсем подходящая: отец беседовал с посетителем в саду и уже накрывали стол к чаю. То так, то эдак, но к субботе Ферелин все еще не открыла перед Анджелой своей постыдной тайны.

«Сегодня или никогда», твердо сказала она себе в субботу.

Гордон Зеллаби уже заканчивал завтрак, когда Ферелин вышла к столу. Он рассеянно поцеловал ее, затем отдался работе: вначале в глубокой задумчивости обошел сад, затем направился в свой кабинет.

Ферелин отведала хлопьев, выпила кофе и принялась за яичницу с ветчиной. Одолев пару кусочков, она отодвинула свою тарелку так решительно, что Анджела прервала размышления и посмотрела на нее с интересом.

— Что-то не так? — спросила она с противоположного конца стола. — Яйца несвежие?

— О, с этим все в порядке, — ответила Ферелин. — Просто не хочется есть.

Но Анджела Не спросила «почему?», как того ждала Ферелин. Приходилось брать инициативу в свои руки. Она задержала дыхание.

— Видишь ли, Анджела, мне с утра что-то нездоровится.

— О, в самом деле? — спросила мачеха и отрезала кусочек хлеба. Намазывая его мармеладом, она негромко добавила:

— И мне тоже. Странно, правда? Ферелин решила довести дело до конца:

— Дело в том, что мне плохо не без причин. У меня… будет ребенок.

Анджела несколько мгновений смотрела на нее с интересом, а затем медленно кивнула:

— У меня тоже.

И с удвоенным тщанием намазала на хлеб остальной мармелад.

Ферелин изумленно открыла рот. К великому стыду своему, она была явно шокирована. Но… Собственно, почему бы и нет. Анджела всего на каких-то шестнадцать лет старше, и все это вполне естественно, вот только… кто бы мог подумать… в конце концов, папа был совсем дедушкой… Очень уж это неожиданно… Не то чтобы Анджела вдруг стала хуже, нет… я ее очень люблю… как старшую сестру…

Она продолжала смотреть на Анджелу, тщетно пытаясь проронить хоть слово. В голове все перепуталось, Анджела уставилась в окно. Ее темные глаза сияли. Сияние нарастало, и вскоре превратилось в две слезинки, сбежавшие по ее щекам. Ферелин все сидела, как парализованная, не в силах шевельнуться. Она никогда не видела Анджелу в слезах — в критических ситуациях мачеха предпочитала действие.

Анджела наклонилась вперед и уронила голову на руки. Ферелин вскочила, словно освободившись от чего-то. Она подбежала к Анджеле, обняла ее, прижала к себе и стала гладить ее волосы, шепча слова утешения.

В это время Ферелин вдруг осознала всю необычность происходящего. Ситуация складывалась примерно так, как она и ожидала… вот только они с Анджелой поменялись ролями. То есть Ферелин, конечно, не собиралась рыдать, как сейчас Анджела, но в остальном…

Очень скоро Анджела взяла себя в руки. Ее дыхание выровнялось, а рука искала платок.

— Ради бога, проСти, но я так счастлива!

— Да, — сказала Ферелин.

— Понимаешь, — объяснила Анджела, — я долго не могла поверить, но вот сказала тебе — и это вдруг стало реальностью. Я всегда мечтала о ребенке, но ничего не происходило. Я уже почти была готова забыть об этом, заняться делами. А теперь это случилось, и я…

Анджела снова заплакала: на этот раз тихо, умиротворенно.

Вскоре она окончательно успокоилась, вытерла глаза и решительно убрала платок.

— Ну, хватит, — сказала она. — Никогда не думала, что в слезах есть какой-то толк. И ошибалась. Однако… — она взглянула на Ферелин, — я становлюсь полной эгоисткой. Извини, моя дорогая.

— Что ты, все нормально. Я гак рада за тебя, — сказала Ферелин великодушно. И, помолчав, добавила:

— Я вот не собиралась плакать, просто немного испугалась.

Анджела слегка удивилась. Она не ожидала от Ферелин таких слов. Пожалуй, лишь сейчас она постигла всю важность ситуации.

— Испугалась? Но этого не следует бояться. Немножко неприятно, конечно, но мы с папой не будем строгими пуританами. А первым делом нужно убедиться, что ты права.

— Уже убедилась, — мрачно ответила Ферелин. — Но я не понимаю, как все произошло. У тебя все иначе — ты замужем и… ну, и все такое…

Анджела ничего не поняла.

— Дадим знать Алану, и все образуется.

— Наверное, — согласилась Ферелин безо всякого энтузиазма.

— Ну конечно, глупышка. Да он с первого взгляда производит впечатление джентльмена. Не удивлюсь, если он будет несказанно рад. В чем дело, Ферелин?

Она замолчала, озадаченная выражением лица собеседницы..

— Ты не поняла меня, Анджела: Алан здесь ни при чем.

Симпатию с лица Анджелы как ветром сдуло. Оно стало холодным и непроницаемым. Мачеха собиралась встать.

— Нет! — отчаянно вскричала Ферелин. — Не то, Анджела, не то, о чем ты подумала! У меля никого не было, понимаешь? Поэтому я и боюсь.

В течение этой недели в Мидвиче три молодые девушки исповедались викарию, м-ру Либоди. Он крестил их когда-то и прекрасно знал их, так же как и их родителей. Все они были особами воспитанными и отнюдь не распущенными. И каждая исступленно повторяла:

— Никого не было, понимаете! Поэтому я и боюсь. Когда Гарриман, пекарь, случайно узнал, что его жена была у врача, он тут же вспомнил тело Герберта, найденное неподалеку от дома, и задал ей изрядную трепку. Она, вся в слезах, повторяла раз за разом, что Герберт и на порог не ступал, как и любой другой мужчина.

Молодой Том Дорри, вернувшийся домой после восемнадцатимесячной службы на флоте, когда узнал, что жена в положении, собрал вещи и ушел к матери. Та велела возвращаться к перепуганной девчонке. Когда он наотрез отказался, благочестивая матушка поведала ему, что она и сама… того… и не знает, как это случилось.

Отворив дверь дома, Том нашел жену лежащей на полу в кухне, и возле нее — склянку из-под снотворного. Ударившись в панику, он помчался за доктором.

Одна очень юная девушка купила велосипед и стала гонять по Мидвичу с сумасшедшей скоростью. Ранее пристрастия к спорту за ней не наблюдалось.

Две почтенные дамы были найдены в обмороке при приеме горячих ванн.

Три молодые женщины неожиданно падали, споткнувшись на ровном месте.

Несколько женщин пострадало от необычного желудочного отравления.

Даже мисс Огл была замечена на почте поедающей странную пищу, состоящую из корченой сельди, хлеба и маринованных корнишонов.

Кульминацией всего явился вызов врача на дом к Рози Плетч, поглотившей содержимое пузырька с надписью «Яд». Хорошо, что там было совсем не то, чего искала бедная Рози, но все равно врачу довелось попотеть. Закончив, доктор задрожал от бессильной ярости. Рози Плетч едва исполнилось семнадцать.

8. Держаться вместе!

Безмятежное спокойствие, в котором Зеллаби находился после свадьбы Ферелин и Алана вот уже два дня, было разрушено появлением доктора Уиллерса.

Все еще расстроенный недавним несчастьем с Рози Плетч, доктор находился в таком возбужденном состоянии, что Зеллаби никак не мог понять цель его визита.

Мало-помалу, однако, выяснилось, что доктор с викарием решили просить его помощи. Собственно, не столько его, сколько Анджелы, и в деле не совсем понятном.

Доктор Уиллерс предполагал обратиться к м-ру Зеллаби попозже, но неприятности с дочкой Плетч а ускорили его миссию.

— Пока все обходится, — сказал Уиллерс, — но это уже вторая попытка самоубийства за неделю. В любой момент возможна еще одна, и нет никаких гарантий, что она не окажется успешной. Необходимо прояснить это дело и снять напряжение в обществе. Малейшая отсрочка может обойтись дорого.

— Что касается меня, то никаких возражений нет: дело нужно прояснить. Но о чем вы, доктор?

Уиллерс глядел на него с минуту, затем потер лоб.

— Извините. Я совсем замотался и забыл, что вы не в курсе. Я о всех этих внезапных беременностях.

— Внезапных? — Зеллаби удивился.

Уиллерс как мог объяснил суть удивительных событий, потрясших женскую половину Мидвича.

— Распространение явления ограничено четкими пределами. Мы с викарием разработали теорию, из которой следует, что это связано с Утраченным днем.

Зеллаби рассматривал доктора и напряженно думал. В чём не приходилось сомневаться — так это в искреннем беспокойстве Уиллерса.

— Очень любопытная теория, — наконец сказал он.

— Теория подождет, — отмахнулся Уиллерс, — а вот женщины — они сейчас на грани истерии — ждать не могут. К тому же многие из… гм… пострадавших — мои пациентки, — доктор не договорил, покачивая головой.

— И скольких постигла эта участь? — поинтересовался Зеллаби.

— Не могу сказать точно.

— А примерно? Я хочу составить по крайней мере общее представление.

— Чтобы не соврать — где-то от 60 до 70.

— Что?! — Зеллаби присвистнул, чего обычно себе не позволял. В услышанное верилось с трудом.

— Я уже говорил, что проблема дьявольски серьезная.

— Но если точных данных нет, почему вы определили нижний порог в 60 человек?

— Потому что именно столько женщин в Мидвиче способно иметь детей.

Поздно вечером, когда они отправили спать Анджелу, усталую и потрясенную, Уиллерс сказал:

— Нелегко наносить столь болезненный удар, но она все равно скоро узнала бы. Надеюсь, другие женщины обнаружат хотя бы половину хладнокровия вашей супруги.

Зеллаби кивнул.

— Замечательная она у меня, правда? Еще неизвестно, как вы или я вели бы себя на ее месте.

— Сплюньте, — посоветовал Уиллерс. — И подведем итог. Если замужние женщины отнеслись к своему положению в целом спокойно, то у большинства незамужних прогрессирует невроз. Иного пути, кроме как обо всем им рассказать, я не вижу.

— Вы полагаете, это выход? Й можете спрогнозировать их реакцию? Я весь вечер думаю, а не лучше ли оставить все как есть? Тайна — это еще не самое худшее.

— Беда в том, что таинственным является лишь способ деяния, в результате же никакой тайны нет.

Зеллаби уже открыл рот, чтобы ответить; как вдруг взгляд его остановился на фотографии Ферелин.

— Господи боже мой! — вскричал он. — Ферелин тоже?

Уиллерс заколебался и деликатно промолчал.

Зеллаби откинулся в кресле, взъерошил волосы. Минуты две он задумчиво изучал узоры на ковре, затем вскочил на ноги и заговорил:

— Есть три, нет, четыре вероятных предположения. Есть и возражения против них, но к ним я перейду позднее.

— Хорошо, — согласился доктор.

— Итак, начнем: известны случаи, когда способность к продолжению рода удавалось стимулировать.

— Только не среди высших форм, насколько мне известно, — прервал, его Уиллерс.

— Гм… да. Ладно, а как насчет искусственного осеменения?

— Это возможно, — милостиво согласился доктор.

— Но вы так не думаете?

— Нет.

— Я тоже. Тогда, — Зеллаби помрачнел, — остается лишь возможность внедрения. Его логическим продолжением является то, что было названо (мистером Хаксли, если я не ошибаюсь) «ксеногенезис». То есть воспроизводство форм, не похожих на родителей, вернее, в этом случае скорее «носителей».

Доктор Уиллерс нахмурился.

— Надеюсь, это не придет в голову нашим пациенткам?

— Расстаньтесь с надеждой, друг мой. Если они и не поймут этого сразу, то со временем самые образованные из них все равно обо всем догадаются. Мы ведь окончательно отбросили все прочие возможности? Следовательно, как это ни печально, остается лишь вариант внедрения. Во время Утраченного дня жертвам наверняка имплантировали оплодотворенное яйцо.

Вид у Уиллерса был довольно несчастный, но похоже, окончательно его еще не убедили.

— А почему вы не допускаете наличия других вариантов, которые попросту не пришли нам в голову?

Зеллаби нетерпеливо ответил:

— А вы давайте, предложите иной способ оплодотворения, так, чтобы он не вошел в противоречие с основными научными положениями? Нет? Очень хорошо. Тогда вам остается признать, что налицо факты не зачатия, но инкубации! — Уловив в своем голосе нотки не подобающего случаю торжества, Зеллаби смущенно умолк. Доктор вздохнул:

— Ваша взяла, убедили. Но меня, честно говоря, больше беспокоит не столько то, как это случилось, сколько благополучие моих пациенток.

— А вы не торопитесь расходовать нервные клетки. Поберегите их до того момента, когда потребуются все ваши силы. У всех беременных одинаковый срок, так что… — Зеллаби приумолк, что-то прикидывая, — да, в первую неделю июля у вас выдадутся жаркие деньки. Конечно, если ничего не случится раньше, — добавил он..

— Сейчас, — решительно заключил Уиллерс, — наша главная цель — унять беспокойство, а не накалить его до предела. Поэтому мы с вами должны сделать все возможное, чтобы скрыть теорию внедрения на максимально длительный срок. В противном случае вспыхнет паника. Во имя несчастных женщин прошу вас, мистер Зеллаби, на время стать лицемером: если на людях кто-то обратится к вам с теорией, похожей на вашу собственную, призовите на помощью всю свою эрудицию и раскритикуйте его в пух и прах!

— Что ж, я согласен, — произнес Зеллаби после некоторого раздумья, — вещь неприятная, но ничего не поделаешь. Трудно вообразить реакцию женщины, присутствуй она при нашем разговоре. Могу сказать лишь, что будь мне дарована судьбой возможность произвести на свет новую жизнь, эта перспектива уже сама по себе привела бы меня в ужас, а малейшее подозрение, что плод явится непредсказуемой формой жизни, свело бы с ума. Большинство женщин, конечно, более устойчивы в этом смысле, но все же, все же… — он задумался. — Нам с вами необходимо разработать стратегию действий для Анджелы. Прежде всего оговорим такую вещь, как невозможность огласки.

— Это само собой разумеется, — сказал Уиллерс, — Если вдруг пресса об этом пронюхает…

— Упаси бог! Можно себе представить: ежедневные комментарии, дебильные гипотезы; еще, чего доброго, конкурс прогнозов и предсказаний! «Я полагаю, у них будет по семь пальцев, на руках и ногах». Б-р-р!

Все-таки здорово, что Сикрет Сервис удалось сохранить Утраченный день в тайне. Посмотрим, что они смогут сделать теперь.

— Да, нам нужна поддержка. Ох, как нужна!

9. Держать в секрете

Мы назвали это «специальной чрезвычайной встречей Большой Важности для каждой женщины в Мидвиче». Подготовка к нему велась интенсивно. В составлении обращения, адресованного всем женщинам Мидвича, принял активное участие сам Гордон Зеллаби. Его стараниями в тексте был привнесен элемент драматического напряжения.

Когда в деревне узнали, что занятия по ГО и тому подобная чепуха не имеют к мероприятию никакого отношения, все удивились: отчего тогда доктор, викарий, сестра-акушерка и оба Зеллаби обзванивали всех подряд и клятвенно заверяли, что не будет никакого сбора пожертвований, а наоборот, даже подадут бесплатный чай?

Бес любопытства бесчинствовал вовсю, так что к назначенному часу зал был битком набит.

Анджела Зеллаби, несколько более бледная, чем обычно, и доктор с викарием сидели на возвышении. Доктор нервно курил, викарий был погружен в размышления, от которых изредка отрывался, чтобы перемолвиться словечком с миссис Зеллаби. Минут десять они ждали, пока уляжется шум, затем доктор проверил двери, взошел на трибуну и открыл собрание энергичным, но непонятным призывом отнестись ко всему серьезно. И предоставил слово викарию.

Святой отец закончил свое краткое выступление так: — Прошу вас внимательно выслушать все то, что скажет миссис Зеллаби. Мы все обязаны ей за согласие выступить здесь. Я и доктор упросили ее сделать это только потому, что уверены: женщина женщину поймет лучше. Кроме меня и доктора Уиллерса, мужчин в зале нет. А сейчас и мы покидаем вас, но будем ждать в вестибюле. Когда миссис Зеллаби закончит, мы, если потребуется, вернемся сюда и постараемся ответить на ваши вопросы. А теперь прошу вашего внимания к миссис Зеллаби. — Он кивнул доктору, и оба вышли через дверь на возвышении. Она закрылась за ними, но неплотно.

Анджела осушила стакан с водой и посмотрела на свои руки, лежащие на записях. Подняла голову, ожидая, пока стихнут разговоры. Когда воцарилась тишина, она внимательно оглядела зал, всматриваясь в каждое лицо.

— Во-первых, хочу предупредить вас, — начала она. — Мне будет нелегко объяснить, а вам еще труднее понять то, что вы сейчас услышите.

Она опустила глаза и продолжала:

— Я жду ребенка. Я очень, очень этому рада, скажу больше — счастлива. Желание иметь ребенка вполне естественно для женщины. Как естественно и то, что беременность ей в радость. И неправы те, кто боится этого. Дети это благо. К несчастью, в Мидвиче есть женщины, которые в этом положении боятся и испытывают чувство стыда. Ради них мы собрались, нужно помочь им и избавить от переживаний.

Анджела вновь оглядела зал.

— То, что случилось с нами, — со всеми женщинами Мидвича, способными иметь детей — очень странно.

В зале не раздавалось ни звука, все взгляды сосредоточились на Анджеле. Продолжая говорить, она почувствовала какое-то движение справа от себя. Повернувшись, Анджела удостоверилась, что оно исходит от мисс Латерли. Оборвав предложение на середине, она прислушалась. Слов было не разобрать, но мисс Латерли явно чем-то возмущалась.

— Мисс Латерли, — громко сказала Анджела, я не ошиблась? Вы считаете, что тема нашего разговора к вам не относится?

Мисс Латерли встала и, дрожа от возмущения, торжественно заявила:

— Вы поняли правильно! Еще ни разу в жизни мне не приходилось… гм… я имею в виду, еще никогда я не… Миссис Зеллаби, свой протест против злобной напраслины, возводимой вами на наше общество, я выражу позднее.

Она презрительно повернулась и помедлила, прежде чем уйти — явно ждала, что мисс Ламб, ее подруга, последует за ней.

Однако мисс Ламб не двинулась с места. Мисс Латерли нетерпеливо нахмурилась и призывно посмотрела на нее. Мисс Ламб упрямо продолжала сидеть. Мисс Латерли открыла было рот, собираясь что-то сказать, но выражение лица приятельницы остановило ее. Та определенно избегала ее взгляда. Она сидела, уставившись прямо перед собой, а на лице ее медленно разгорался яркий румянец.

Протяжный звук, нечто среднее между стоном и вздохом, вырвался из груди мисс Латерли. Она протянула руку, чтобы ухватиться за стул. Ни слова не говоря, она все смотрела на свою подругу. На глазах у всех за несколько минут Она постарела и осунулась.

Рука ее бессильно упала со спинки стула. Ценой чудовищных усилий ей удалось справиться с собой. Дет ржась прямо, мисс Латерли в одиночестве последовала к выходу. Виду нее был значительно менее уверенный, чем поначалу.

Анджела молчала. Ожидаемого взрыва комментариев так и не последовало. Аудитория была в шоке и выглядела потерянно. Все лица вновь обратились к Анджеле. Она продолжила выступление, одновременно пытаясь снять эмоциональное напряжение, оставшееся от поединка с мисс Латерли. Довести речь до конца стоило немалых трудов, зато когда Анджела умолкла, вопросы хлынули неудержимым потоком. Спрашивали Анджелу, спрашивали друг друга, спрашивали всевышнего.

Она отпила из стакана и промокнула платком вспотевшие ладони.

С возвышения было видно, как мисс Ламб наклонилась вперед, украдкой вытирая глаза, а добрейшая миссис Брант пытается ее утешить. В утешении нуждалась не только мисс Ламб: то здесь, то там вспыхивали подобные истерики, но взрыва паники, которого они так боялись, затевая собрание, так и не случилось.

Довольная собой, Анджела с чувством облегчения продолжала наблюдать за поведением зала. Сочтя обстановку благоприятной, она постучала по столу. Всхлипывания прекратились, все повернулись к ней. Анджела глубоко вздохнула и заговорила:

— Никто не ждет от жизни справедливости так страстно, как ребенок. Да, жизнь трудна и для многих из нас станет еще труднее. Нравится нам это или нет, но все мы — одинокие и замужние — по прихоти судьбы оказались в одной лодке. Все мы в одинаковых условиях, среди нас нет лучших или худших. И если какая-нибудь замужняя дама сочтет себя более добродетельной, чем остальные, пусть лучше спросит себя, от кого ребенок, растущий в ее утробе.

Мы должны сплотиться. Стыдиться нечего, и вся разница между нами только в том, что за одними есть кому ухаживать, а другим предстоит бороться в одиночку.

Утвердив идею равноправия будущих матерей перед лицом судьбы, Анджела перешла к следующей теме:

— Все это — наше личное дело, и больше ничье. То, что случилось, касается только нас и мы должны справиться с этим без постороннего вмешательства.

Все вы, должно быть, знаете, как падки бульварные газетенки на все хоть сколько-нибудь необычное. Они всегда готовы выставить людей на всеобщее обозрение, словно на ярмарке. Упаси бог угодить под их перо: жизнь людей превращается в ад, их тайны становятся поводом для сплетен.

Вы, наверное, помните о том случае, когда в Эссексе появилось на свет сразу четверо малышей. Газеты написали об этом и что же? Вмешались медицинские светила и при поддержке правительства отняли детишек у их родителей. Нужно нам это? Кто как, а я не собираюсь терять своего ребенка подобным образом.

Имейте в виду: если то, что произошло в Мидвиче, станет общеизвестным, нам перемоют все косточки в клубе, баре и прочих общественных местах (можете представить, о чем и КАК там будут говорить), Кроме того, детей могут просто отнять, под предлогом изучения, например.

За пределами деревни нельзя никому не то что говорить, а даже намекать о наших делах. Разберемся сами, без вмешательства газет и ведомств!

Рот на замок, милые дамы! Дружно делаем вид, будто в Мидвиче нет ничего необычного. Если мы выполним это и заставим также молчать наших мужчин, Мидвич оставят в покое.

Она внимательно обвела взглядом аудиторию, совсем как в начале своего выступления. И закончила:

— Сейчас я попрошу викария и доктора Уиллерса вернуться. Если никто, не возражает, я присоединюсь к вам через несколько минут и отвечу на все вопросы,

Анджела скользнула в маленькую комнату за сценой. — Великолепно, дитя мое, просто великолепно! — приветствовал ее мистер Либоди.

Доктор Уиллерс крепко пожал ей руку.

— Вы справились превосходно, дорогая моя, — сказал он, следуя за викарием на сцену.

Зеллаби проводил ее к креслу. Анджела рухнула в него и откинулась на спинку, закрыв глаза. Лицо ее было бледным и измученным.

— Думаю, тебе лучше пойти домой, — обратился к. супруге Зеллаби.

Она отрицательно покачала головой.

— Пару минут — и я буду в форме. Мне нужно вернуться к ним.

— Там обойдутся без тебя. Ты сделала все, что от тебя требовалось, и на высшем уровне.

Она улыбнулась.

— Я знаю, что сейчас чувствуют эти женщины. Это так невероятно, Гордон. Надо дать им возможность выговориться. Пусть свыкнутся с тем, о чем только что услышали. Поверь мне, это непросто. Им всем нужна поддержка, — улыбка Анджелы стала шире, — и мне, впрочем, тоже.

Она отвела волосы с лица.

— Ты знаешь, Гордон, а ведь я им лгала.

— В чем. дорогая? Ты так много говорила.

— В том, что я рада и счастлива. Два дня назад это было так. Мне даже снился наш будущий ребенок — твой и мой. А теперь я боюсь. Очень боюсь. Гордон.

Зеллаби нежно обнял ее. Она со вздохом положила голову на его плечо.

— Любимая, — сказал он, лаская ее волосы, — все образуется. Мы присмотрим за тобой.

— Но ты подумай — что-то внутри меня растет, оживает, а я ниче-го-шень-ки о нем не знаю! Я начинаю чувствовать себя животным.

Он коротким поцелуем коснулся ее щеки, продолжая гладить волосы.

— Тебе не следует так волноваться. Я вот готов спорить: когда он, или она, появится на свет, хватит одного взгляда, чтобы воскликнуть: «Поглядите-ка на этот нос! Да это же вылитый Зеллаби!» А если нет, мы вместе постараемся справиться с участью, выпавшей на нашу долю. Ты никогда не должна чествовать себя одинокой. Я с тобой. Уиллерс тоже. Мы здесь, чтобы помогать тебе всегда.

Она повернула голову и поцеловала его.

— Спасибо, дорогой. Прости, я должна идти. Зеллаби некоторое время смотрел ей вслед, затем придвинул кресло поближе к незапертой двери, достал сигарету и весь обратился в слух, пытаясь определить по женскому разговору настроение деревни.

10. Решение принято

Для комитета, взвалившего на свои плечи тяжесть принятия решений, главной задачей января было ослабить потрясение и сформулировать определенное отношение к происшедшему. Минувшее собрание можно было считать успешным. Атмосфера ощутимо разрядилась и женщины, выведенные из угнетенного состояния духа, единогласно поддержали предложение о всеобщей солидарности.

Как и ожидали организаторы, несколько человек, не склонных к коллективизму, держались особняком, но и они, так же как остальные, не имели ни малейшего желания допускать в «вою личную жизнь посторонних.

А те немногие, кто был непрочь устроить шумиху, натолкнулись на жесткий бойкот всего Мидвича.

Когда смущение уступило место уверенности, что дело находится в надежных руках, когда установилось равноправие между незамужними девушками и чопорными семейными матронами, когда барометр нравственного самочувствия указал на «солнечно», вновь утвержденный комитет удостоверился в том, что в наведении порядка достигнут немалый успех.

Состав комитета — доктор Уиллерс с семьей Либоди и м-р Зеллаби, в скором времени пополнил мистер Артур Кримм, избранный, дабы защитить интересы возмущенных исследователей с Фермы, вдруг обнаруживших, что и они вовлечены во внутреннюю жизнь маленького Мидвича.

Когда комитет спустя пять дней собрался в полном составе, его члены первым делом констатировали — завоеванное надо сберечь.

Общественное отношение к происходящему, сформированное достаточно удачно, если его постоянно не поддерживать, может измениться к худшему.

— Надо организовать что-то вроде общества по спасению при стихийных бедствиях. Не акцентируя, естественно, внимания на том, что ситуация впрямь соизмерима с бедствием.

Предложение вызвало всеобщее одобрение, лишь миссис Либоди засомневалась.

— Но, — сказала она, — мы должны быть честны перед собой.

Присутствующие посмотрели на нее с легким недоумением.

— Думаю, никто не станет спорить, — продолжала она, — что происшедшее на самом деле с полным основанием можно отнести к разряду бедствий. А без причины ничего не случается. Наверняка причины есть и в нашем случае. Призываю выявить их, и побыстрее.

Анджела насупила брови.

— Что-то я вас никак не пойму.

— Я хочу сказать, что любое кризисное положение имеет подоплеку. Вспомните хотя бы бедствия Египта или Содома…

Последовала напряженная пауза. Зеллаби почувствовал необходимость как-то разрядить обстановку.

— Не обессудьте, но бедствия древнего Египта я считаю не более чем скверным примером небесного запугивания. Подобная техника неплохо изучена и имя ей — политика силы. Что касается Содома… — тут он был остановлен предостерегающим взглядом жены.

— Э-э-э, — протянул викарий, намереваясь внести свою лепту в разрешение сложной ситуации, но не зная толком, как это сделать.

Анджела своевременно пришла ему на помощь.

— Вряд ли ваше беспокойство обоснованно, миссис Либоди. Классической формой господнего наказания является бесплодие, это верно. Но в истории не найти примера, где возмездие обрело форму плодородия. И что за странная идея — наказать женщину ребенком?

— А это, милочка, зависит от того, каким будет плод. На этот раз пауза продолжалась дольше. Все взгляды были прикованы к миссис Либоди. Доктор Уиллерс попытался поймать взгляд сестры Даниэла, потом вновь повернулся к Доре Либоди. Та не показывала вида, что всеобщее внимание ей неприятно. Она обвела всех виноватым взглядом.

— Извините, мне не хотелось вас расстраивать, — сказала она.

— Миссис Либоди, — начал доктор. Она протестующе воздела руку.

— Вы очень добры и хотите пощадить мои чувства. Но пришло время сознаться: я грешница. Появись мой ребенок на свет двенадцать лет назад — все было бы прекрасно. Теперь же мне предстоит искупить грех, вынашивая дитя, зачатое невесть от кого. Приговора судьбы не избежать. Мне только очень жаль, что из-за этого страдаете все вы.

Викарий, красный как рак и до крайности обеспокоенный, вмешался, не дав ей закончить:

— Я думаю, вы не осудите нас слишком строго… Задвигались стулья. Сестра Даниэла завязала беседу с миссис Либоди. Доктор Уиллерс наблюдал за ними, пока не заметил рядом с собой викария. Он ободряюще потрепал его по плечу.

— Боюсь, слова супруги явились для вас потрясением. Честно говора, я ожидал чего-то в этом роде. Крепитесь, друг мой и поскорее уложите Дору в постель — хороший сон все изменит. 3автра утром я к вам заскочу.

Четверть часа спустя все разошлись по домам, задумчивые и подавленные.

Политика, избранная Анджелой, имела значительный успех. Остаток января принес обретение столь полного душевного взаимопонимания между жителями Мидвича, что мы только диву давались.

В конце февраля я со спокойной совестью написал Бернарду, что у нас все о'кей. Я сообщил ему все подробности жизни Мидвича, исключая настроения на Ферме — ученые, возможно, в силу укоренившейся привычки, секретничали напропалую во всем и вся. Единственным связующим звеном между Фермой и деревней оставался мистер Кримм, но выудить из него информацию можно было, лишь раскрыв мою официальную роль, либо организовав его встречу с Бернардом. Мое начальство предпочло последнее. Свидание состоялось во время ближайшего визита Кримма в Лондон. На обратном пути шеф Фермы зашел к нам, его просто распирало от забот.

— Как все это скверно, — пожаловался он. — Даже не знаю, как нам быть. Шесть пунктов программы, проблемы с увольнениями… И потом, это ломает нам весь план работы. Я объяснил полковнику Уэсткоту, что если его Департамент всерьез намеревается сохранить все в тайне, пусть делают это на должном официальном уровне. В противном случае мы вскоре предоставим своему начальству полные комментарии. Кажется, он уяснил мое положение. Но клянусь жизнью, не вижу, что в этом деле может заинтересовать Службу Безопасности.

— Вот не везет так не везет, — заключила Джанет. — А мы-то надеялись, что вы, поговорив с полковником, узнаете что-нибудь и поделитесь с нами.

Со стороны жизнь Мидвича в эти дни казалась безукоризненно спокойной. Но стоило одному из подводных течений вырваться наружу, и проблемы обрушились лавиной.

После заседания, преждевременно свернутого из-за миссис Либоди, комитет приостановил дальнейшую деятельность по наведению порядка в деревне. После непродолжительного отдыха миссис Либоди предложила считать досадный инцидент случайностью, на что все немедленно и с радостью согласились. Но вот в один из мартовских дней священник из Трейна, сопровождаемый своей женой, на машине доставил ее домой. Они встретили ее, как объяснил он мистеру Либоди с некоторым смущением, на рынке, где досточтимая дама проповедовала, взобравшись на перевернутый ящик..

— Проповедовала? — в удивлении мистера Либоди была изрядная доля неловкости. — А… о чем?

— О, это было нечто фантастическое, — туманно ответил священник.

— Договаривайте, я должен знать. Да и доктор наверняка заинтересуется.

— Ну, это очень смахивало на призыв к покаянию перед судным днем. Жителям Трейна якобы следует немедля покаяться и молить всевышнего о прощении в страхе перед муками и геенной огненной. Довольно пораженческие мотивы, сказал бы я. И венчал все это строгий запрет на любые контакты с жителями Мидвича, уже вкусившими божьей кары за грехи свои. Если же Трейн недостаточно серьёзно отнесется к ее словам, наказание постигнет и его.

— О, — едва сдерживая себя, сказал Либоди, — а она не сказала, какую форму примет наказание?

— Грешников ждет божья кара в облике детей. Последнее утверждение вызвало со стороны слушателей поток сквернословия. Правда, как только моя жена обратила их внимание на… э-э… состояние миссис Либоди, страсти улеглись. Тем не менее, все это весьма печально. А вот и доктор Уиллерс! — воскликнул священник с облегчением.

На следующей неделе миссис Либоди облюбовала в качестве трибуны нижние ступеньки Военного Мемориала. Стремясь соответствовать образу, она облачилась в одежды из дерюги. Босая, с посыпанными пеплом волосами, она торжественно вещала о мрачном будущем, уготованном человечеству.

К счастью, в это время на улицах безлюдно, и миссис Брант удалось проводить ее домой до того, как проповедница окончательно вошла в раж.

Слухи об этом скоро расползлись по всей деревне, но содержания речи никто не знал.

Немного времени спустя последовала новость: миссис Либоди по рекомендации доктора Уиллерса отправилась в санаторий — отдохнуть и подлечиться. Это известие было воспринято скорее с жалостью, чем с удивлением.

В середине марта Алан и Ферелин впервые после свадьбы посетили Мидвич. Пока Ферелин дожидалась отставки Алана в Маленьком шотландском городишке, мачеха не решалась беспокоить ее положением дел в Мидвиче. Теперь же это пришлось сделать.

Озабоченность Алана еще углубилась, когда он узнал все. Ферелин слушала не перебивая, лишь изредка поглядывала на мужа. Она первой прервала молчание:

— У меня такое чувство, будто это чья-то глупая шутка, — она замолчала, пораженная неожиданной мыслью. — Какой ужас! Ведь это может быть основанием для развода… Дорогой, ты же не хочешь развестись со мной?

М-р Зеллаби наклонился, с удивлением глядя на дочь, Алан нежно обнял Ферелин.

— Мы еще немного повременим с этим, ладно? — мягко спросил он.

— Любимый! — выдохнула Ферелин, крепко сжав его руку.

Она повернулась к Анджеле и попросила рассказать О памятном совещании во всех подробностях. Полчаса спустя они вышли, оставив мужчин наедине.

Алан дождался, пока дверь плотно закрылась.

— Знаете, сэр, по-моему, это удар под дых.

— Вы правы, юноша. Подверженность предрассудкам — болезненное свойство человеческой натуры. Я говорю о нас, мужчинах, с женщинами дело обстоит еще серьезнее.

— Это ужасный удар для Ферелин. Да и для Анджелы, — поправился Алан. — Конечно, Ферелин вряд ли сразу поймет все детали, в такие вещи нужно вникнуть.

— Дорогой мой, — сказал Зеллаби. — Как муж Ферелин вы имеете право составить о ней любое мнение. Единственное, чего нужно избегать — для вашего же собственного спокойствия — это ее недооценки. Уверяю вас, она поняла много больше и глубже, чем вы считаете. Просто она немножко схитрила. А ее озабоченность сыграна для вас, на всякий случай, так вы станете больше о ней беспокоиться.

— Вы так думаете? — уныло спросил Алан.

— Да. Более того, ее поведение вполне благоразумно. Чрезмерные волнения утомительны. Лучшее, что может сделать человек в подобной ситуации — это определить причины беспокойства и предпринять необходимые практические шаги.

Я исхожу сейчас из своего богатого опыта. Вы даже не представляете, сколько старинных поговорок, цыганских предсказаний припомнили в деревне за последние месяцы. Все женщины превратились в ярых собирательниц фольклора. Они усвоили, что в их положении опасно проходить через кладбище в ночь на пятницу и самоубийству подобно носить зеленое. Что если оброненная игла втыкается острием в пол, то непременно будет мальчик. Как замечательно, правда? Я даже подумываю о том, чтобы собрать все эти перлы да и подсунуть с серьезным видом своим издателям — возможно, тогда они наконец оставят меня в покое…

Повинуясь долгу вежливости, Алан поинтересовался, как продвигается работам-pa Зеллаби. Тот грустно улыбнулся.

— «Британские огни» я должен завершить к концу месяца — по договору. По сути же готовы только три главы, и если бы я помнил, о чем там идет речь, то, вероятно, счел бы их устаревшими. Так много всего произошло!

— Чему я поражаюсь больше всего, это как вы ухитрились сохранить в тайне все происходящее. Это же адова работа!

—: Так оно и есть, — подтвердил Зеллаби. — Пришлось попотеть. Впрочем, нам на руку сыграл фактор, который я нарек «эффектом голого короля» — слишком уж необычна правда, чтобы в нее верить. Но заметьте, в Онили и Стоуче циркулируют упорные слухи о Мидвиче, хотя — благодарение богу! — о действительных масштабах событий там не имеют понятия. Говорят в основном о том, что мы все якобы приняли участие в некоем старинном и предосудительном действе накануне Дня всех святых. Некоторые отворачиваются, когда мы проходим мимо.

— И вы абсолютно уверены, что за пределами Мидвича никто ни о чем не знает?

— Уверен. Если кто и наслушался выступлений несчастной миссис Либоди, то наверняка счел это бредом. Уиллерс был стократ прав, утверждая, что защитный рефлекс оградить нормального человека от подобных сенсаций. Чтобы пробить этот барьер, необходимы выступления прессы — вот тогда это цивилизованное стадо будет готово поверить чему угодно. А до тех пор, наблюдая славные животики наших дам, циники из Стоуча и Онили лишь упражняются в злословии.

Далее м-р Зеллаби подробно остановился на всех последних событиях. Самым тяжелым испытанием в первые недели после того, как тайное стало явным, явились нервные срывы среди женщин.

Мужья, удостоверившись, что никто не сможет посмеяться над ними, вели себя разумно.

Разногласия между миссис Ламб и миссис Латерли были улажены через несколько дней после того, как последняя пережила потрясение. Миссис Ламб до краев переполняла преданность, и в отношениях между подругами отныне явственно прослеживалось тираническое начало.

Одно время было трудно с Гилли. О, надо было видеть эту светловолосую юную толстушку, когда она уверяла всех, что предпочитает заниматься куклами, а живые малыши — это для нее слишком сложно!

В заключение Зеллаби поведал еще пару интересных случаев. Переварив все услышанное, Алан произнес:

— Вы говорили, что еще добрый десяток женщин мог быть втянутым в это дело, но остался вне его?

— Да, пять из них находились в автобусе у края зоны поражения. За ними наблюдали в течение всего Утраченного дня, и ничего с ними не случилось. Это, по крайней мере, опровергает теорию «детородного глаза», модную нынче в Мидвиче.

Для оплодотворения необходим был контакт с жертвами. И он состоялся.

11. Браво, Мидвич!

Свершилось!

«Сожалею, что обстоятельства не позволяют официально поздравить Мидвич с успешным завершением операции», — написал Бернард.

«Она проводилась предельно осторожно и при столь полной поддержке, что, честно говоря, всех нас удивила. Большинство в Службе считало: без официальных жестких мер не обойтись. Сейчас, спустя семь недель, мы убедились, что в этом нет необходимости. Много хлопот доставила мисс Фрезер с Фермы, но деревня здесь ни при чем. Ее отец, капитан флота, после встречи с дочерью повел себя довольно странным образом. К счастью, мы вовремя организовали его встречу с влиятельными людьми, и все уладилось.

Как вы там сейчас, какие настроения? Не знаю дальнейшего хода событий, но все равно — браво, Мидвич!»

Эмоциональному письму обычно сдержанного Бернарда предшествовал тревожный период.

По мере приближения «дня X» напряжение возрастало. Внешне все оставалось спокойным, но чувствовалось — самый маленький детонатор может взорвать все, что создавалось ценой таких усилий.

У нас были свои взлеты и падения. Радуясь одним, мы стойко преодолевали другие.

Иногда тревога являлась ниоткуда и распространялась, как инфекция. Для наиболее предрасположенных к панике доктор Уиллерс организовал рентген. Каждый плод развивался в пределах нормы.

Положение на май можно было охарактеризовать как улучшение. Все рвались в бой! Доктор Уиллерс — он предлагал отправить рожениц в Трейнский госпиталь — отказался от этой затеи. Если дети родятся с отклонениями, в Трейне об этом немедленно растрезвонят, и все предыдущие усилия, направленные на поддержание секретности, пойдут прахом. С другой стороны, Трейн попросту не готов к такому сюрпризу, как одновременное появление всей женской половины Мидвича — в госпитале, чего доброго, не хватит мест.

После долгих размышлений решено было принимать роды на месте. Засучив рукава, доктор Уиллерс окунулся в подготовку ответственного события. Без устали трудилась и сестра Даниэла, и вся деревня благодарила Бога за то, что Утраченный день пришёлся на ее отсутствие. Доктор Уиллерс, что вполне понятно, в начале июня пригласил помощника из Лондона, а чуть позже выписал целую бригаду акушерок. Маленькую комнату в муниципалитете отвели под склад, и к тому времени в ней уже громоздились ящики с эмблемами мануфактурных и медицинских фирм.

Почти выбился из сил и мистер Либоди. Вся деревня жалела его после несчастья с супругой, и то, что печальное событие не сломило его, выбывало уважение.

Миссис Зеллаби стойко держалась своей линии на солидарность и при поддержке Джанет насаждала уверенность, что любой исход Мидвич встретит плечом к плечу.

Я внимательно наблюдал за всеми. Некоторые трудности возникли у мистера Кримма. В письме полковнику Уэсткоту он заявил, что начальство требует информации, и единственной возможностью избежать громкого скандала является перевод Фермы из гражданского подчинения в военное.

Мистер Кримм так и не смог понять причину интереса Службы Безопасности ко всей этой истории.

В середине мая кое-что произошло. К этому времени в настроениях людей, измученных долгим ожиданием, появилось нездоровое напряжение.

— Пора приниматься за дело, — обратился доктор Уиллерс к Зеллаби.

— Меня беспокоят страхи той части наших пациенток, которые уже в возрасте. Это нытье неплохо бы прекратить.

— Надо попробовать их успокоить. Призовем на помощь миссис Зеллаби. Что бы мы без нее делали?

Зеллаби немного помялся, затем все же решился:

— Я очень озабочен ее состоянием, Уиллерс. Не могли бы вы поговорить с ней?

— Поговорить? О чем?

— Она обеспокоена гораздо больше, чем показывает. Это началось два дня назад. Не было ни ссоры, ничего, но я вдруг осознал, что жена смотрит на меня ненавидящими глазами. По меньшей мере странно — вы же ведь знаете, как она ко мне относится. А потом — заметьте, я молчал! — она воскликнула: «Для мужчины все просто, он не проходит через все это сам. Ему ли нас понять! Впрочем, они к этому и не стремятся. Они могут переживать, но всегда со стороны. Мужчины не знают, что ЭТО собой представляет, даже когда все о'кей, а уж то, что происходит сейчас… Одному богу ведомо, что значит долгими ночами мучиться мыслью о том, что тебя просто использовали, словно ты не личность, а какой-то инкубатор.

И как быть дальше? Это все невыносимо, это убивает душу. Я не выдержу всё это, я сойду с ума!»

Зеллаби замолчал, сокрушенно качая головой.

— Обидно, что мы почти ничего не можем предпринять. Я думал, ей станет легче, если она выговорится, и даже не пытался ее остановить. Но если вы можете поговорить с ней, успокоить, я был бы несказанно рад. Результаты всех анализов прекрасные, и ей об этом известно, но вот вбила себе в голову эти глупости…

— Увы, — сказал доктор, хотя насчет анализов вы совершенно правы. Не знаю, что бы я делал, будь что-то не в порядке. Не беспокойтесь, я побеседую с миссис Зеллаби, и все будет хорошо.

Через неделю стало ясно, что осторожное предсказание Уиллерса было лишь бледной тенью реальности. Напряженность возрастала и всё более явственно ощущалась день ото дня. Энтузиазм Объединенного фронта Мидвича несколько иссяк. Тяжкая ноша всеобщей тревоги угнетала мистера Либоди, хотя он делал все возможное: организовал ежедневный медицинский осмотр, без устали разъезжал от одной пациентки к другой, подбадривая каждую, как мог.

— «Недооценка опасности — уже опасность», — как говорил один мой знакомый с пороховой фабрики, — мистер Зеллаби был исполнен беспокойства, — я почти физически чувствую, что в любую минуту может случиться нечто страшное и необратимое. Тем не менее нам ничего не остается, кроме как ждать и надеяться, что ничего не произойдет. Честно говоря, просто не знаю, как нам пережить оставшийся месяц.

Возникшие проблемы получили неожиданное развитие. Причиной тому стала миссис Лимб, у которой вошло в привычку совершать небольшие прогулки под присмотром мисс Латерли. Кто-то случайно опрокинул одну из молочных бутылок, выстроенных в ряд у задней стены коттеджа. Миссис Лимб наступила на нее и упала. Подруга внесла ее обратно в дом и тут же бросилась к телефону. Когда пять часов спустя машина доктора подъехала к Дому, миссис Уиллерс еще не ложилась — дожидалась супрута. Открылась дверь. Он стоял на пороге небритый и смертельно уставший. Таким ей доводилось видеть его всего раз или два за всю совместную жизнь. Она обеспокоенно схватила его за руку.

— Чарли, дорогой, ну что там?

— Извини, Милли, я немного пьян. Не обращай на меня внимания.

— Но. Чарли, ребенок… он…

— Ребенок прекрасный, понимаешь ли. Никаких oтклонений, никаких осложнений. Ни-ка-ких! Пожалуй, поэтому я и пьян. От облегчения.

— Слава богу! — миссис Уиллерс даже захлопала в ладоши.

— У него золотые глаза, — мягко улыбнулся доктор, — и он забавный. Надеюсь, никто ничего не имеет против золотых глаз?

— Что ты, дорогой. Ну конечно, нет!

— Знаешь, он само совершенство, — мечтательно произнес Уиллерс. — Никаких отклонений… Только золотые глаза.

Жена помогла ему разоблачиться и проводила в гостиную. Доктор рухнул в кресло, затем вдруг выпрямился, ошалело озираясь по сторонам.

— Как глупо, а! — сказал он. — Вся эта паника, хлопоты… А он безупречен… Я… я… — и он неожиданно разрыдался.

Миссис Уиллерс опустилась рядом и нежно обняла мужа.

— Ну, ну, родной мой, все уже позади, — она повернула его к себе и крепко поцеловала.

— Он ведь мог родиться черным, желтым или зеленым, как мартышка. К черту анализы — мы же с этим еще не сталкивались! Он мог… Чёрт!.. А родился замечательный мальчуган. Если все женщины Мидвича последуют за миссис Лимб, я поставлю ей икону в церкви.

— Хорошо, дорогой. Только не тревожься больше так сильно. Ты ведь сам сказал, что он безупречен.

Уиллерс утвердительно кивнул.

— Ну да, безупречен, — повторил он и вновь кивнул. — Только вот золотые глаза. Прекрасные золотые глаза. Безупречно золотые… О, боже, как я устал, Милли!

Ровно месяц спустя Гордон Зеллаби мерял широкими шагами комнату ожидания Трейнского роддома. Он расхаживал так достаточно долго, пока не понял, что нужно пересилить себя, сесть и успокоиться. В его годы подобное поведение выглядит смешным, — сказал он себе. Конечно, для молодого человека вполне естественно так вести себя, но… он больше не молод. Сейчас он чувствовал себя вдвое старше, чем год назад. Однако, когда через десять минут вошла сестра, она обнаружила его по-прежнему мечущимся из угла в угол.

— Мистер Зеллаби, все в порядке, — сказала она. — У вас мальчик, и миссис Зеллаби велела передать, что у него ваш нос.

12. Праздник урожая

Прекрасным июльским утром Гордон Зеллаби встретил маленькую семейную процессию, направляющуюся из церкви. В центре ее была девчушка с запеленутым ребенком на руках. Она была почти школьницей и выглядела слишком юной для матери. Зеллаби лучезарно улыбнулся, и все улыбнулись ему в ответ. Но когда они прошли, взгляд его, устремленный вослед, был исполнен грусти.

Когда Зеллаби ступил на церковный двор, навстречу ему вышел викарий.

— Приветствую вас, мистер Либоди. Все еще поете на крестинах? — в тоне Зеллаби было больше утвердительных интонаций, нежели вопросительных. Викарий чуть улыбнулся:

— Уже легче. Осталось всего двое или трое. Они неторопливо зашагали по тропинке.

— Крестили всех без исключения?

— Почти. Должен признаться, я не ожидал подобного единодушия. Тем не менее, я очень рад. — Он помолчал. немного. — Вот эта молоденькая Мэри Христин. Она выбрала имя «Теодора».[1] Прекрасное имя, не правда ли?

— Конечно, — кивнул Зеллаби. — А знаете, доктор, помимо всего прочего они выражают этим свое признание вам.

Мистер Либоди выглядел польщенным.

— Не мне одному. В том, что Мэри нарекла свое дитя «Даром божьим», вместо того, чтобы стыдиться его — заслуга всей деревни.

— Совместный труд хорошей команды во главе с прекрасным капитаном — миссис Зеллаби.

Некоторое время они шествовали молча, затем Зеллаби сказал:

— Однако факт остается фактом, как бы оптимистично девочка это не воспринимала. У нее похитили отрочество. Из ребенка она сразу превратилась во взрослую женщину. По-моему, это печально. Ей даже не дали возможности расправить крылья. Время поэзии и романтики для нее прошло, не начавшись. Когда-нибудь она будет грустить об этом.

— Возможно, кто-то с вами и согласится, но я смотрю на это иначе. Романтики сейчас все меньше, но дело не только в этом. Сегодня в людях больше энергии и трезвого взгляда на жизнь, и тот переход, о котором вы говорите, для них гораздо проще, чем в наши времена.

— Полагаю, вы правы. Всю свою жизнь я жалел слишком юных матерей. И с удивительным постоянством почти все они доказывали мне, что это их нисколько не волнует.

— Правда, есть и такие, по отношению к которым я бы назвал все происшедшее скорее благом.

— Безусловно. Я только что заглянул к мисс Огл. Она еще немножко растеряна, но явно довольна. Ведет себя так, будто сотворила некое чудо, сама не ведая как.

Он помолчал и продолжил:

— Моя жена сказала, что через пару дней возвращается миссис Либоди. Мы очень рады это слышать.

— Да, врачи удовлетворены ее состоянием.

— А как ребенок?

— О, с ним все в порядке, — отвечал викарий с легкой грустью, — она его обожает.

Он остановился у садовой калитки.

— А что с мисс Фоуршем? — спросил Зеллаби.

— Она очень занята. Все еще пребывает в убеждении, что щенки куда интереснее детей, но публично это мнение уже не решается высказывать.

— Что ж, после сражения все утихает, — философски изрек Зеллаби.

— После сражения да. Но сражение — лишь кульминация борьбы. А бороться еще предстоит немало.

Зеллаби внимательно посмотрел на него, и мистер Либоди продолжал:

— Кто они, эти дети? В их золотых глазах есть что-то странное, они… — он поколебался и добавил, — вряд ли это является формой контакта. Скорее я склоняюсь ко мнению, что это какая-то проверка.

— Кого? И кем? Викарий покачал головой.

— Возможно, мы никогда этого не узнаем. Видимо, первый тест мы уже прошли. Мы ведь можем отвергнуть вмешательство и… избавиться от детей, но поступим иначе.

— Будем надеяться, что мы поступили правильно, — после продолжительной паузы сказал Зеллаби, — знать бы только, как нам действовать дальше.

На том они и расстались. Либоди намеревался проведать кого-то, а Зеллаби отправился гулять дальше. Почти тотчас же он встретил мисс Бринкман. Она поспешно толкала перед собой коляску с ребенком. Внезапно она остановилась ка «к вкопанная, обеспокоенно глядя на свое чадо. Затем извлекла ребенка из коляски, присела на ступени Военного Мемориала и, расстегнув блузку, принялась кормить его грудью. Зеллаби некоторое время наблюдал за ней, потом шагнул навстречу. Приблизившись, он вежливо приподнял шляпу. Мисс Бринкман раздраженно взглянула на него, покраснела, но кормления не прервала.

Она заговорила, словно защищаясь:

— Мое поведение естественно, не так ли? — Конечно, — заверил ее Зеллаби.

— А раз так, уходите! — сказала она и заплакала.

Зеллаби медлил.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Можете — уходите. Или вы считаете, что мне доставляет удовольствие чувствовать себя выставочным экспонатом?

Зеллаби помялся, но остался на месте.

— Она голодна, — сказала мисс Бринкман, — впрочем, вы бы сумели понять меня, только если бы ваш ребенок был одним из них. А теперь, пожалуйста, уходите.

Зеллаби еще раз приподнял шляпу и удалился, как его и просили. Он шел, озадаченно хмурясь, будто сознавал, что где-то что-то упустил.

На полдороге к своему поместью Зеллаби обернулся на шум нагоняющей его машины. Автомобиль остановился позади него. Присмотревшись, он против ожидания обнаружил не продовольственный фургон, а маленький черный седан Ферелин.

— Дорогая, как это мило с твоей стороны. Я и не подозревал, что ты собираешься приехать. Жаль, что меня об этом не предупредили.

Ферелин не ответила на его улыбку. Ее лицо, слегка бледное, было очень усталым.

— О том, что я приезжаю, не знал никто. Включая меня. Я не собиралась никуда ехать, — она поглядела на ребенка, в люльке, притороченной к соседнему сидению. — Это он заставил меня приехать, — закончила она.

13. Мидвич съезжается

Утро следующего дня было отмечено возвращением в Мидвич нескольких его жителей. Первой была Маргарет Хексби из Норвича. Она приехала вместе с ребенком. Она не числилась в штате Фермы уже почти два месяца, однако вернулась именно на Ферму и потребовала приютить ее. Два часа спустя прибыла Диана Доусен из Глочестера, также с ребенком и также с требованием предоставить ей место. С ней проблем было меньше, поскольку ее рабочее место оставалось вакантным.

Третьей гостьей оказалась мисс Пелли Уотсон. Она прикатила из Лондона и все еще пребывала в состоянии глубокой депрессии после известных событий.

Миновал день, и Мидвич Осчастливили своим появлением еще две бывших сотрудницы Фермы, которые почти подписали бумаги на увольнение, но сейчас почему-то решили, что Ферма обязана найти для них комнаты в Мидвиче.

После обеда приехала молоденькая миссис Дорри, обосновавшаяся было в Дейвенпорте. По количеству багажа, выгруженного у коттеджа миссис, было понятно, что назад к мужу она отправится нескоро.

Еще неделю спустя вернулись все остальные женщины, покинувшие Мидвич с детьми, рожденными в один день.

Новоприбывших встречали по-разному. Мистер Либоди был безусловно ряд племяннице.

Доктор Уиллерс был несколько озадачен, а его жена не скрывала тревоги, опасаясь за предстоящий доктору отпуск, на который она уговорила его с немалым трудом.

Гордон Зеллаби наблюдал за происходящим с философской сдержанностью.

Единственным человеком, на которого массовое возвращение повлияло немедленно и значительно, был директор фермы, мистер Кримм. Он отправил Бернарду несколько срочных посланий. Кримм жаловался, что он не в состоянии самостоятельно справиться со всеми возникшими неурядицами: дети появились в Мидвиче помимо желания их матерей; что совершенно очевидно, и чтобы избежать огласки, необходимо принять срочные меры. План по уходу за детьми должен быть принят на самом высоком официальном уровне.

Три послания сочинил и доктор Уиллерс. Первое пестрело медицинскими терминами и предназначалось для протокола. Второе, более популярное, было адресовано всем желающим ознакомиться с ситуацией. Из всего написанного можно выделить следующее:

«… выживаемость — 100 %.

Всего родилось — 61 человек;

девочек — 30, мальчиков — 31;

Текущий осмотр позволяет выделить также закономерности: глаза нормальной структуры, но с уникальной окраской роговицы — яркого, почти флюоресцентного золотого цвета у всех без исключения малышей;

волосы мягкие, русые;

пальцы и ногти несколько более узкие, чем предусмотрено нормой; никаких предпосылок о перспективном образовании клешней, когтей и т. п. не обнаружено.

В предыдущем отчете было высказано предположение о чуждом происхождении новорожденных. Основано оно на тождестве отличительных признаков всех малышей. Тот факт, что они не похожи на своих родителей, подтверждает это мнение. В существующей литературе мне не удалось обнаружить иных случаев гуманоидного ксеногенезиса (внедрения), однако это не значит, что он невозможен в принципе. Наиболее образованные из матерей уверовали в теорию инопланетного зачатия, прочие считают ее унизительной и попросту не заслуживающей внимания.

Все дети абсолютно здоровы, хотя своим поведением отличаются от нормальных детей того же возраста. Их основные отличительные признаки: соотношение размеров головы и тела, более характерное для детей постарше, а также едва заметный, но бесспорно странный серебристый оттенок кожи — еще один предмет волнений среди родителей».

В отличие от большинства обитателей Мидвича, Джанет ознакомилась с полным вариантом доклада.

— Послушайте, доктор, но почему вы не упомянули о вынужденном возвращении матерей с младенцами, вы же не собираетесь вот так просто опустить этот факт?

— Я считаю это событие незначительным; просто одна из форм коллективной истерии, по всей видимости, временная, — ответил Уиллерс.

— Ну уж нет: все матери, как образованные, так и не очень, сходятся на том, что вернуться в Мидвич их вынудили дети. Все как одна утверждают, что внезапно почувствовали острейшую тревогу, от которой можно избавиться лишь по возвращении в Мидвич. Видимо, это чувство все переживали по-разному, так как в его описании расходятся: Одни ощущали душевный дискомфорт, у других он осложнялся голодом и жаждой, у третьих голова разрывалась от страшного шума. Ферелин, например, отметила, что ее просто скрутило от невыносимой головной боли. Но как бы то ни было, каждая из них указала, что все это связано с Детьми и единственный способ избавиться От страданий — привезти их сюда.

Это относится и к мисс Лимб. Поскольку она болела и не могла покинуть постель, принуждение переключилось на миссис Латерли и не дало той дохнуть свободно, пока она не доставила ребенка в Мидвич.

— Дорогая моя; если мы станем принимать все эти сказки на веру, если мы пойдем на поводу у женских сплетен, ничего хорошего из этого не получится. Какова реальная ситуация? Есть несколько женщин, ставших жертвами необъяснимого феномена, и несколько детей, которые по существу не их дети. Каждая женщина склонна считать своего ребенка лучшим из всех. Но для того, чтобы иметь возможность сравнивать, мальца необходимо окунуть в среду ровесников. И для этого лучше места, чем наш Мидвич, не найти. Именно поэтому все мамаши золотоглазых сорванцов и съехались в деревушку.

— Мне кажется, это не совсем так, — тихо возразила Джанет, — кстати, а что вы скажете о мисс Велт?

Вопрос был с подтекстом: однажды миссис Брант обнаружила мисс Велт за довольно странным занятием. Вся в слезах от боли, она раз за разом колола себе пальцы иглой. Перепуганная миссис Брант доставила бедняжку к доктору. Приняв успокоительное, мисс Велт поведала, что, меняя пеленки, нечаянно уколола младенца. Тот пристально посмотрел на нее своими золотыми глазами и… она принялась тыкать себя иглой, словно наказывая за небрежность.

— Ну, знаете ли, — возмутился Уиллерс, — это уж совершенные глупости. Все эти припадки с выдиранием волос и прочее, — однако, тон доктора был куда менее убедительным, чем ему хотелось бы.

— А Гарриман? — не унималась Джанет. Гарриман не так давно ввалился в приемную доктора в жутком виде: разбит нос, глаза опухли, недостает двух зубов. По его словам, трое неизвестных мужчин подвергли его жестокому и немотивированному избиению. А несколько позже местный мальчишка рассказал всему Мидвичу, что видел в окно, как Гарриман истязал себя собственноручно. А на лице его ребенка кто-то заметил небольшой синяк.

Уиллерс пожал плечами.

— Честно говоря, я не буду удивлен, даже если этот недоумок сообщит, будто его топтало стадо розовых слонов. Его репутация…

— Ладно, доктор, — прервала его Джанет, — как хотите, но если вы не коснетесь этих фактов, я буду вынуждена составить дополнительный рапорт.

И это было сделано. В заключение Джанет подчеркнула: «Вопреки утверждениям мистера Уиллерса, перечисленные факты не могут быть отнесены на счет истерии. Что бы это ни было; оно, бесспорно, нуждается в тщательном исследовании».

Указанные исследования явились темой следующего доклада доктора Уиллерса, выполненного в форме протеста:

«Я не могу понять, какое вообще дело до всего это Милитари Сервис. Если предмет и нуждается в изучении, при чем здесь военная разведка. То, что военные суются во многие отрасли науки почем зря — не секрет. Что ж, изучайте, наблюдайте, но предоставьте такую возможность и профессионалам, в конце концов. Зачем же устраивать из этого тайну?

Вспомните о трудностях, которыми сопровождалось наблюдение обычных тройняшек. А у нас шестьдесят — шестьдесят! — малышей, похожих настолько, что матери не всегда в состоянии отличить их друг от друга. Вы представляете, какую научную ценность могут составить результаты их наблюдения в условиях одинакового окружения? Закрывая тему для исследования, вы наносите непоправимый вред…»

Дальнейшие усилия доктора возымели весьма скромное действие. В Мидвич с краткосрочным визитом прибыл Бернард. Долгая дискуссия с доктором закончилась расплывчатым обещанием последнему расшевелить Министерство здравоохранения.

Когда мы остались втроем, Бернард сказал: — Что ж, теперь официальный интерес к Мидвичу перестанет быть тайным. Думаю, нам было бы очень полезно заручиться поддержкой мистера Зеллаби. Можете ли вы организовать встречу с ним?

Я позвонил Зеллаби и быстро обо всем договорился. После обеда я отвез Бернарда в Киль Мейн и оставил его там. Вернувшись двумя часами позже, он выглядел очень задумчивым.

— Ну, — спросила Джанет, — что там с нашим философом?

Бернард посмотрел на меня.

— Он меня заинтересовал, — проговорил он, — ваши рапорты в целом превосходны, Джанет. Но вот то, что касается высказываний Зеллаби… Боюсь, вы понимаете его неверно. Да, он говорит излишне много, и зачастую его слова лишь сотрясение воздуха, но то, о чем вы писали — это скорее форма его высказываний, нежели их содержание.

— Извини, если я направил тебя по ложному следу, — сказал я, — вся беда в том, что сущность речи Зеллаби очень уж уклончива, зачастую это только намеки. Лишь немногое из сказанного им я считал нужным отмечать в рапорте — он говорил о вещах вскользь, и неясно, всерьез это всё или же только очередное умозрительное заключение.

Бернард кивнул.

— Можешь не объяснять, я ведь только что говорил с ним, и прекрасно тебя понимаю. Я спросил его, не является ли цивилизация своеобразной формой декаданса — ухода человечества от остального живого мира. На что последовал ответ, согласно которому разрыв между хомо сапиенс и прочими совсем не так велик, как мы привыкли думать, и что человек зря претендует на роль единственного сапиенса. Это то, что я сумел понять, — Бернард почесал в затылке и на минуту смолк, — очень многого я понять так и не сумел. Но несомненно одно — он замечает все. Кстати, он солидарен с доктором по вопросу о необходимости исследования малышей экспертами. Да, а вам известно, что дочь мистера Зеллаби пыталась увезти ребенка отсюда?

— Нет, мы об этом не знали, — ответила Джанет, — а что значит «пыталась»?

— Только то, что, проехав шесть миль, она сдалась и повернула обратно. Зеллаби это очень не понравилось. «Плохо, когда ребенка угнетает родительская власть, — сказал он, — но когда мать находится под влиянием ребенка — это трижды скверно».

В общем, Гордон Зеллаби убежден, что пора что-то предпринимать.

14. Надвигаются события

По разным причинам прошло почти три месяца, пока Алан Хьюг сумел выбраться в Мидвич на уик-энд, поэтому намерение Зеллаби перейти к решительным действиям пришлось отложить.

К этому времени нежелание Детей (в письменных сообщениях стали употреблять заглавное «Д», чтобы отделить их от нормальных ровесников) оказываться за пределами Мидвича стало привычным и было принято всеми, как хлопотная, хотя и разрешимая проблема.

Надо сказать, что это доставляло определенное неудобство — на время отлучки родителей Детям приходилось подыскивать няньку. Но общественное мнение в этом вопросе оставалось весьма умеренным: что ж, еще одно неудобство вдобавок к остальным, дети есть дети.

Впрочем, у Зеллаби была собственная точка зрения, отличная от общепринятой, но он терпеливо дожидался воскресного вечера, когда удалось увлечь зятя в сад, и лишь там, в маленькой беседке, где никто не мог нарушить их уединение, он решился высказать ее:

— Мой мальчик, должен заявить вам следующее: я был бы счастлив, если бы вы забрали Ферелин отсюда.

Алан посмотрел на него с некоторым удивлением:

— Но я только об этом и думаю, можете мне поверить… — Дорогой Алан, боюсь, что думать об этом — в сложившихся обстоятельствах недостаточная мера.

— Так ведь однажды Ферелин уже пыталась сделать это, — напомнил Алан.

— Да, но в тот раз она собиралась уехать вместе с ребенком. Что из этого получилось, мы знаем. И, судя по всему, новая попытка закончится тем же. Действовать нужно иначе — увезите ее без ребенка. Если вы сумеете уговорить ее, мы обеспечим малышу прекрасный уход. Возможно, когда матери не будет рядом, он утратит свое пагубное влияние на нее.

— Но если верить Уиллерсу…

— Доктор поднимает шум, только чтобы показать, что он сам не напуган. Он не замечает того, чего не хочет видеть. Подобные методы еще никому не помогали.

— Вы что же, думаете, что причиной возвращения Ферелин и остальных была не истерия?

— А что такое истерия? Функциональное расстройство нервной системы. Да, нечто подобное наблюдалось, Уиллерс правильно это отметил. Вся беда в том, что он остановился там, откуда должен был начать. Вместо того, чтобы честно спросить себя, чем объясняется нервное расстройство матерей, он окутал себя пеленой общих рассуждений о «неизбежном остаточном возбуждении» и т. д. и т. п. Я не обвиняю его — он сделал многое, теперь выдохся и заслуживает отдыха. Но это не значит, что нам позволено принимать искаженную трактовку фактов, исходящую от него. Почему, например, развивая свои спорные умозаключения, он игнорирует тот факт, что все без исключения случаи «истерии» наблюдаются лишь в присутствии Детей?

— В самом деле? — спросил Алан.

— Все до одного. Душевней дискомфорт зарождается лишь вблизи ребенка. Откатите коляску подальше — и неудобство тут же исчезает.

— Мне не совсем понятен механизм всего этого.

— Увы, мне тоже. Можно, правда, предположить наличие гипнотического воздействия. Но так или иначе, бесспорно одно — Дети сознательно воздействуют на своих родителей. Именно поэтому все вернулись в Мидвич.

— Да, и с тех пор никому не удавалось увезти ребенка дальше, чем на шесть миль.

— Но если ребенок останется дома, мать может отправиться в Трейн, и вообще куда угодно. Уиллерс утверждает, что истерика, преследующая женщин при попытке выбраться из Мидвича, проистекает из чувства страха — мол, пока ребенок в деревне — он в безопасности. Так пусть ребенок остается здесь; вы же поможете Ферелин решиться.

Алан задумался.

— То есть вы предлагаете поставить Ферелин перед выбором: ребенок или я. Не находите ли вы это жестоким?

— Дорогой юноша! Тот ультиматум, который выдвинул вам обоим ребенок уже самим фактом своего появления на свет, является куда более жестоким. Кроме варианта действий, предложенного мной, у вас есть лишь один: самому перебраться в Мидвич на постоянное жительство.

— Но я смогу сделать это, только дезертировав из армии.

— Тогда увозите Ферелин. Она уже в течение нескольких недель пытается найти выход из создавшейся ситуации, и вы должны ей в этом помочь.

Алан медленно произнес:

— Я вижу, вы требуете от меня решительных действий.

— А как иначе? И не переживайте так, по большому счету ребенок ведь не ваш.

Алан что-то промычал в поисках подходящего ответа.

Зеллаби продолжал:

— Это также и не ее ребенок. Если бы Ферелин, как и другие женщины, не была против воли втянута в эту авантюру, я не стал бы об этом даже говорить.

Учтите, ваш Ребенок не имеет с вами ничего общего, лишь неведомая сила вынуждает Ферелин нянчить его. Даже Уиллерс не оспаривает тот факт, что отличительные признаки мидвичских Детей не свойственны ни одной земной расе. Нам не известно, кто они, хотя определить процесс их появления мы можем — как и наши предки, Дети явились результатом генезиса, развития, только это развитие было инициировано таинственной внешней силой. Все Дети — пришельцы. Кукушата. Кукушка отложила шестьдесят одно яйцо. Так получилось, что она избрала наше гнездо, человеческое. Почему? Это не столь важно. Гораздо интереснее вопрос, что станет делать птенец? Мой ответ — его поведение, основанное на инстинкте самосохранения, будет характеризоваться агрессивностью и жестокостью. События, происшедшие со дня рождения Детей, пока лишь подтверждают мое мнение.

Алан покраснел от волнения.

— Вы действительно считаете, что аналогия с кукушатами уместна?

— Я готов голову дать на отсечение, что нам их подбросили.

На некоторое время в беседке повисла тишина. Зеллаби неподвижно застыл в своем кресле, Алан стоял, задумчиво устремив взгляд вдаль. Молчание было напряженным: Наконец юноша не выдержал:

— Ладно. Большинство надеется, что в один прекрасный день все образуется само по себе. До сегодняшнего вечера я относил себя к их числу. Сейчас вижу, что это заблуждение. Но позвольте спросить, каким вы видите дальнейшее развитие событий?

— Могу утверждать лишь одно — ничего хорошего оно нам не сулит. Кукушки выживают за счет наглости и бесцеремонности.

Вот почему я и хочу, чтобы вы с Ферелин оказались подальше отсюда. Увезите ее, чего бы это ни стоило. Заставьте ее забыть обо всем, вернуться к нормальной жизни. Это нелегко, но было бы стократ труднее, будь ребенок ее собственный.

Алан нахмурился.

— Вы предлагаете мне сразиться с материнским инстинктом? Вы же не станете отрицать, что Ферелин привязана к Ребенку?

—. Так и должно быть. Бедная пеночка потому и выбивается из сил, пытаясь прокормить прожорливых кукушат, что эксплуатируется ее инстинкт материнства. Наличие этого инстинкта обязательно для продолжения рода, это несомненно. Но — в животном мире. Люди же не должны быть обмануты чувством ложного материнства.

— А как бы вы поступили, будь у Анджелы такой же Ребенок?

— Так же, как сейчас советую поступить вам. Увез бы Анджелу из Мидвича, продал дом; словом, разорвал бы все нити, связывающие ее с этим проклятым местом. Я не против и сейчас поступить так, хоть она и не вовлечена в эту историю. Но подожду: все зависит от того, как повернутся события. Я не слишком верю в чудеса, тем не менее потенциальные возможности Детей могут таить многое. Так что чем скорее вы увезете Ферелин, тем лучше.

Мне не хотелось бы говорить с ней об этом. Во-первых, это ваше личное дело, во-вторых, возможно, предрекая сейчас всяческие страсти-мордасти, я окажусь неправ. Однако если вам трудно решиться на разговор с Ферелин, я и Анджела готовы помочь.

— Надеюсь, это не понадобится. Для того, чтобы начать действовать, мне нужен был толчок. Сегодня я получил его. Я улажу вопрос с Ферелин.

Они продолжали сидеть в молчании, размышляя каждый о своем.

Алан испытывал огромное облегчение — его смутные предчувствия и опасения наконец-то приняли осязаемую форму, возник план конкретных действий. Беседа с тестем произвела на него сильное впечатление. Тот, словно волшебник, ответил разом на все вопросы, мучившие юношу. Алан хотел было возобновить разговор, но тут увидел Анджелу, пересекающую лужайку.

Она опустилась в кресло рядом с мужем и попросила сигарету, Зеллаби протянул ей пачку.

Некоторое время мужчины наблюдали за тем, как она нервно затягивается.

— Что-то не так? — спросил Зеллаби.

— Я еще не уверена в этом. Только что звонила Маргарет Хексби. Она уехала.

Брови Зеллаби взметнулись.

— Ты имеешь в виду, из Мидвича? — Да, она говорила из Лондона.

— Ум-гу, — сказал Зеллаби и задумался. Алан спросил, кто такая Маргарет Хексби.

— Прошу прощения. Вы с ней не встречались. Одна из бывших сотрудниц Кримма. Очень талантлива, насколько я поняла… Доктор Маргарет Хексби из Лондона.

— Одна из них? — поинтересовался Алан.

— Из самых «обиженных», — ответила Анджела. — Так сказать, решила покончить с этим делом и уехала, оставив Ребенка на попечение Мидвича. А для официального заявления посчитала меня самым подходящим человеком и просила все уладить.

— Где Ребенок теперь?

— Там же, в доме миссис Дори.

— Так что, она просто взяла и ушла?

— Вот именно. И миссис Дори еще об этом не знает. Вот мне и придется пойти и все ей рассказать.

— Не хотел бы я оказаться в такой ситуации, — сказал Зеллаби. — Могу представить, каково женщинам, которым оставляют своих детишек эти кукушки. Они вполне способны вышвырнуть их на улицу, пока девушки с фермы не смотались из Мидвича, как Хаксби. Может, подождать возвращения Кримма? В конце концов, Мидвич не обязан нести ответственности за этих женщин. Да и одуматься она может. Алан покачал головой.

— Сомнительно, по крайней мере касательно этой мадам. Она прекрасно отдает себе отчет в своих действиях. Ее линия поведения и отношение к своему положению — она сама в Мидвич не просилась, ее сюда направили. Отправь ее, к примеру, в район, зараженный желтой лихорадкой и работодатель нес бы ответственность за все осложнения, могущие возникнуть по ходу дела. А так, она оказалась здесь и пришла к выводу — выпутывайтесь, дескать, сами.

— Хм, — сказал Зеллаби. — Однако высшие круги могут не принять и не понять такого сопротивления…

— Тем не менее, это ее решение. Она оставляет Ребенка, потому что считает себя не более ответственной за него, чем если бы его подбросили к ее двери. Отсюда вывод — нечего из-за этого ломать себе жизнь, бросать работу, науку и заниматься детскими пеленками. Она говорит, что даже не хочет знать, кто виноват: Мидвич или Ферма, это не ее дело. Она даже пенса не заплатит, пока соответствующие инстанции не заставят. И тогда миссис Дорри или другая добрая душа, которая приютит ребенка, будет регулярно получать два фунта в неделю.

— Пожалуй, что так, моя дорогая. Она все продумала. И это следовало предусмотреть. Я считаю, что ответственность за Детей должна быть установлена законом. Так что — привлекать ее к суду?

— Кто знает? Но она, пожалуй, предусмотрела и такую возможность. И если процесс все же состоится, она так просто не сдастся. Медицинское освидетельствование установит, что в роли матери ей довелось быть не по своей воле. Отсюда — никакой ответственности она не несет. Вот так. Ну, а не получится так, она сама возбудит дело за нанесение оскорбления и причинение ущерба.

— Будет довольно забавно.

— Впрочем, она полагает, что дело до суда не дойдет.

— И в этом она права, — согласился Зеллаби. — Мы делали и делаем все возможное, чтобы сохранить нашу историю в тайне. А процесс такого толка соберет журналистскую шушеру со всего мира. Бедняга Кримм и полковник Бернард. Интересно, хватит ли их власти теперь? Зеллаби задумался.

— Дорогая, я только что говорил с Аланом о возможности увезти отсюда Ферелин. При нынешнем положении это просто необходимо ускорить. Пройдет не так много времени, и о поступке Маргарет Хаксби станет известно всему городу и ее примеру последуют многие.

— Кто-то и вправду последует, — согласилась Анджела.

— Надо подумать, что можно сделать, чтобы это предотвратить. Как думаешь?

— Вмешается общественное мнение.

— Дело не в общественности, дорогая. А если вдруг выяснится, что Дети не желают оставаться в Мидвиче одни, как не желают покидать его?

— Ты, похоже, впрямь в этом уверен.

— Не знаю. Я только пытаюсь представить себя на их месте. Они должны стараться всячески противостоять дискомфорту и противодействовать снижению внимания родителей по отношению к ним. И совсем не обязательно быть кукушонком, чтобы осознавать такую необходимость. Это всего лишь предположение, но стоит того, чтобы призадуматься.

— Как бы то ни было, а Ферелин лучше подальше уехать из Мидвича, — сказала Анджела. — Пусть попробует уехать недели на две-три, а там посмотрим, — обратилась она к Алану.

— Хорошо, с этого и начнем, — ответил Алан. — Где Ферелин?

— Наверное, на веранде.

Алан пересек лужайку и исчез за углом дома. Зеллаби проводил его взглядом, а затем повернулся к жене.

— Мне кажется, не все так страшно, — сказала Анджела. — Естественно, Ферелин захочет остаться с Ребенком. У нее слишком развито чувство ответственности. А тут еще это… Она очень устала.

— А сильно ли она привязана к Ребенку?

— Трудно сказать. Традиции, общественное мнение давят на нее. Хотя каждый должен исходить в своих действиях от голоса совести и из личных убеждений.

— Так как же поступит Ферелин? — напряженно спросил Зеллаби.

— Она натерпелась, вынашивая Ребенка — своего ребенка. Теперь же ей придется осознать, что золотоглазый — не ее сын, стало быть не она его мать. Тут есть о чем подумать.

Несколько минут она задумчиво молчала, устремив свой взор куда-то вдаль.

— Каждый день перед отходом ко сну я молюсь. Не знаю, слышит ли Бог мои молитвы, но я благодарна Господу за своего ребенка.

Зеллаби нежно взял ее за руку.

— Любой биологический вид борется за выживание и использует для этого любые возможные средства, даже самые грязные..

— Что у тебя на уме, Гордон?

— Кукушата. Они настойчивы в стремлении выжить. Есть только единственный способ избавить от них гнездо. А ведь я — гуманист.

— Да, Гордон.

— Более того, я цивилизованный человек. И я не могу одобрить некоторые вполне очевидные и необходимые вещи. То же могу сказать о об остальных. В результате: мы, как бедные пеночки, будем выкармливать инопланетных чудищ, предав тем самым собственную культуру. Странно, не так ли? Люди способны без всяких угрызений совести топить котят и в тоже время заботливо взращивать совсем уж чужеродных существ.

— Ты действительно считаешь, что нам придется сделать ЭТО?

— Да, дорогая.

— На тебя это не похоже.

— Это потому, что мы еще не сталкивались с подобной ситуацией. Мне вдруг пришло в голову, что тезис «живи сам и дай жить другому» применим лишь до определенных границ. Вот наш случай. Я вполне был с ним согласен. Но вот почувствовал, что мое место под солнцем под угрозой и я уже начинаю сомневаться в целесообразности такого тезиса.

— Но Гордон, дорогой, тебе не кажется, что твои опасения слегка преувеличены? В конце концов, что значат несколько малышей, немного отличающиеся от других…

— И которые способны вызвать у родителей невроз. Не забывай Гарримана — они обладают очень мощной защитой, и могут заставить выполнять свои желания.

— Все может измениться, когда они подрастут. Кроме того, мы уже многое о них знаем. Ну, там, гипноз…

— Очень немногое. Да и, все-таки, шестьдесят один ребенок? Самые практичные и самовлюбленные детки, за все время существования этой планеты. Крайне самоуверенные. Не удивительно, что они могут получить все, что пожелают. Сейчас они еще маленькие и желаний у них немного. Но придет время, я это чувствую.

— Доктор Уиллерс…

— Доктор Уиллерс, милая, ведет себя, как зазнавшийся страус. Его вера в истерию — патология. Очень надеюсь, что отпуск пойдет ему на пользу.

— Но Гордон, он ведь хоть как-то пытается объяснить…

— Дорогая, я достаточно спокойный человек, но не испытывай моего терпения. Уиллерс — тупица. Он и не пытался объяснить происходящее. Он принимал во внимание отдельные факты, когда никакого другого объяснения не оставалось. Все остальное он просто старается не замечать, И это ты хочешь назвать отношением к делу?

— Но ведь можно же все как-то объяснить?

— Безусловно.

— Ну и?

— Нам придется еще ждать. Детишки вырастут и выдадут нам новую информацию к размышлению.

— Но идеи-то есть?

— Ничего обнадеживающего.

— А все-таки?

Зеллаби в ответ только покачал головой.

— Я не готов к ответу, — сказал он, — Но как женщине, не лишенной разума; хочу задать тебе такой вопрос: если бы ты захотела вдруг получить власть над обществом, вполне устойчивым обществом, к тому же хорошо вооруженном, что бы ты сделала? Приняла его условия или действовала бы радикальней? А может, использовала бы «пятую колонну»?

15. Постановка вопроса

Последующие недели внесли в жизнь Мидвича ряд перемен.

Доктор Уиллерс оставил практику, передав ее молодому врачу, который помогал ему во время кризиса. Вместе с миссис Уиллерс доктор отправился в круиз в состоянии нервного истощения. Ко всему прочему, он перессорился со всем начальством.

В ноябре город охватила эпидемия гриппа, унесшая троих стариков и троих детей. Одной из жертв оказался ребенок Ферелин. Когда мальчику стало хуже, ей сообщили об этом. Но по приезде она уже не застала его в живых. Грипп забрал и двух соседских девочек.

Перед самой эпидемией эвакуировали Ферму. Об эвакуации объявили в понедельник, грузовики прибыли в среду, а в конце недели новейшие лаборатории с дорогостоящей аппаратурой совсем опустели. Эдакое цирковое представление, по мнению местных жителей. Мистер Кримм со своим штатом тоже убрался восвояси. И осталась там только четверка золотоглавых малышей, которым еще нужно было найти приемных родителей.

Неделей позже некто Ферманы заняли бывший коттедж Кримма. Ферман представился специалистом по социальной психологии, а его жена — доктором медицины. Нам намекнули, дескать они будут изучать развитие Детей по поручению одного официального лица. Чем они и принялись усердно заниматься, шныряли по деревне, что-то высматривали и вынюхивали, ходили в гости. Их часто видели у Грина. Многие жаловались на их агрессивность, явно преобладающую над конспирацией. В общем, они восстановили против себя всю деревню, хотя их упорство и настойчивость, с которыми они делали свое дело, вызывало нечто вроде уважения.

Мы с Бернардом попытались кое-что выяснить о них. Оказалось, что к его департаменту они не имеют никакого отношения, однако с документами у них все в порядке. Похоже, сия пара была инструментом Уиллерса для изучения Детей. Что бы там, ни было, мы предоставили им свободу действий. Как бы интересны они не были в научном отношении в первый год жизни, теперь уже немногое могло привлечь к ним всеобщее внимание. Кроме непонятного желания оставаться в Мидвиче, никаких других пересудов не ходило. Перестали даже упоминать об их чудовищной силе. Да и были они, как выразился Зеллаби, на удивление умными и спокойными Детьми.

Время медленно текло в спокойном русле и все, включая нас с Джанет, начали сомневаться, а не пригрезилось ли нам все случившееся.

Как-то летом ранним утром Зеллаби совершил открытие, ускользнувшее от неусыпных Ферманов. Он явился в наш коттедж и потребовал от меня выйти с ним на пару минут по делу. Я сказал, мол занят. Это его, впрочем, не остановило.

— Знаю, мой дорогой… Но откладывать тоже нельзя. Мне нужны надежные свидетели.

— Свидетели чего? — поинтересовался я. Но Зеллаби только головой покачал.

— Ничего не буду рассказывать. Я просто попрошу вас посмотреть на мой эксперимент и сделать соответствующие выводы. А вот и наш приборчик, — он пошарил по карманам и выложил на стол маленький резной ларчик с секретом, немногим больше спичечного коробка с замочком и двумя маленькими пластинками — поверни их правильно и ларчик откроется. — Зеллаби потряс его. Там что-то застучало.

— Конфеты, — объяснил он. — Одна из новинок фирмы «Ниноус». Кажется, никак не откроешь. Но чуть нажмешь на пластинку — и конфета ваша. Зачем было ломать голову, чтобы создать подобную штуковину, знают только японцы. Но для нас она сослужит хорошую службу. Кого из мальчиков выберем?

— Никто из них не достиг и годовалого возраста.

— С другой стороны, их развитие соответствует никак не меньше двум годам. Да и предлагаю я тест не на знания. И вообще, я ни в чем не уверен. Итак, имя мальчика?

— Хорошо, пусть будет малыш миссис Брант, — предложила Джанет.

Туда мы и направились.

Миссис Брант проводила нас на задний дворик, где играл Ребенок. Он и выглядел на все два года. Зеллаби вручил ему ларец. Тот потряс его, радуясь грохоту внутри, затем догадался, что там нечто есть и попытался открыть. Тщетно. Зеллаби дал ему поиграть, затем достал из кармана конфету и обменял ее на все еще не открытый ларчик.

— Ну. и что вы собираетесь этим доказать? — спросила Джанет, когда мы покинули гостеприимную миссис Брант.

— Терпение, моя дорогая, терпение, — сказал Зеллаби ободряюще. — Кто следующий?

Джанет предложила ребенка викария, но Зеллаби отрицательно мотнул головой.

— Этот не подойдет, И девочка Полли Раштон тоже.

— То есть? Что за загадки? — рассерженно спросила Джанет.

— Мои свидетели должны быть удовлетворены полностью. Назовите кого-нибудь еще.

Мы остановились на малыше миссис Дорри. Представление повторилось. Однако, мальчик, поиграв немного с ларчиком, протянул его Зеллаби и выжидательно посмотрел на него. Тот показал малышу как ларец открывается и позволил ему сделать это самому и вынуть конфету. Зеллаби положил внутрь другую конфету, закрыл коробочку и протянул ее мальчику.

— Попробуй еще разок, — предложил.

Малыш без труда открыл ларец и получил вторую конфету.

— А теперь, господа, давайте-ка вернемся к нашему первому подопытному, сыну миссис Брант, — предложил Гордон Зеллаби.

В саду он снова дал Ребенку коробочку. Малыш миссис Брант взял ее с нетерпением. Без малейших колебаний он нажал и сдвинул пластину и вытащил конфету, словно всю жизнь только этим и занимался. Зеллаби взглянул на наши ошарашенные лица и довольно улыбнулся. Снова закрыл коробочку и протянул ее малышу. Представление повторилось.

— Ну, кого-нибудь еще?

Мы побывали еще в трех семьях в разных концах деревни. Никто из Детей ни на минуту не был озадачен. Они открывали ларец так, словно были досконально знакомы с его устройством и содержимым.

— Интересно? — поинтересовался Зеллаби. — А теперь давайте примемся за девочек.

И мы полностью повторили эксперимент, за исключением того, что Зеллаби открыл секрет не второму, а третьему ребенку, однако результат был тем же.

— Они очаровашки, не правда ли? — улыбнулся Зеллаби. — Может, еще чего-нибудь придумаем?

— Чуть позже, — попросила Джанет. — Сейчас я хочу чая.

Все вместе мы вернулись к нам в дом.

— Я надеюсь, вы достойно оценили идею с коробочкой, — удовлетворенно сказал Зеллаби, скромно уминая сэндвич с огурцом. — Эксперимент прошел просто великолепно.

— Так, значит, вы уже пробовали другие идеи? — спросила Джанет.

— О, массу. Одни были трудновыполнимые, другие не полностью завершенные. И потом — у меня совершенно не было нити, за которую можно было потянуть.

— А теперь что — такая нить появилась? Что-то я очень сомневаюсь.

— Не скромничайте, моя милая.

Зеллаби сжевал еще один сэндвич и посмотрел на меня двумя вопросительными знаками вместо глаз.

— Вы считаете, что тут же начну подтверждать выводами результаты вашего эксперимента? Дескать, что знает один мальчик — знают и все остальные, и что у девочек процесс этот протекает иначе. Я вполне с этим согласен, ежели тут не наблюдается какого-нибудь подвоха.

— Уважаемый…

— Но согласитесь, что выводы вот так, сразу не получатся. Все это еще нужно перетереть между полушариями мозгов.

— Да, конечно, я понимаю. Я в целом и сам не сразу дошел, — кивнул Зеллаби.

— Но вы посчитали необходимым посвятить нас в свои результаты?

— Естественно.

— Сделать выводы много труднее, нежели просто съесть информацию.

— Минуточку, — перебила меня Джанет. — Мистер Зеллаби, вы утверждаете, будто сказав что-то одному мальчику, вы, тем самым, говорите и всем остальным?

— Совершенно справедливо. Впрочем, подобный способ коммуникаций не является для них чем-то из ряда вон выходящим.

Джанет скептично хмыкнула. Зеллаби вздохнул.

— Попробуйте проэкспериментировать самостоятельно, коль хотите убедиться во всем сами, — он отвесил мне увесистый взгляд. — Так что вы думаете о моей гипотезе?

Я наклонил голову в знак согласия с выводами многоуважаемого Зеллаби.

— Вы отметили, что ваши выводы весьма предварительны. Что дальше?

— Я считаю, что даже столь незначительное изменение в человеческой природе способно опрокинуть всю нашу социальную систему.

— Hо ведь нечто подобное наблюдается у близнецов, у матери с детьми и, хотя очень редко, между совершенно незнакомыми людьми, — размышляла вслух Джанет. Может, это явление того же класса?

— Не думаю, — Зеллаби а сомнении потрогал верхней губой нос. — Если только в данном случае это явление не развелось до такой степени, что вышло на принципиально новый уровень. К тому же — наши малыши не близнецы. Плюс у нас имеются две отдельные группы, не обладающие экстра-коммуникацией между собой. Меня волнует другой вопрос: сколь велики индивидуальные способности каждого Peбенкa и всех Детей вместе? И еще: можно ли говорить о них, как о самостоятельных:личностях, или, исходя из их способности поддерживать контакт на расстоянии, строить свои будущие взаимоотношения с ними, как с единым Разумом? Ведь когда я задаю один и тот же вопрос разным мальчикам, я получаю один и тот же ответ. Когда они выполняют чисто механические действия, различия в движениях у Детей намного менее заметны, нежели у обычных малышей. Но главное — на любой вопрос отвечает вся группа в целом. Так вот.

Джанет нахмурилась:

— Мне не совсем понятно…

— Давайте посмотрим на вопрос с другой точки зрения, — продолжил Зеллаби. — Итак, у нас имеются пятьдесят восемь маленьких индивидуумов. Но такая реальность обманчива. В действительности же мы имеем лишь двух индивидуумов — мальчика и девочку. Мальчик состоит из тридцати компонентов, девочка — из двадцати восьми. Каждая из этих двух индивидуальностей имеет свою отличную физическую структуру и внешность. Последовала пауза.

— Для меня — все это слишком сложно, — сказала Джанет.

— Для меня, естественно, тоже, — согласился Зеллаби.

— Но послушайте, — прервал я очередную паузу в разговоре, — вы что, всерьез во все это верите? Может, вы все-таки чересчур драматизируете события?

— Я лишь выявил факты и представил доказательства. Я хмыкнул:

— Единственное, что вы сумели доказать — их таинственную способность общаться друг с другом на расстоянии. Это, конечно, не лезет ни в какие ворота, но личность, состоящая из многих индивидуумов — не слишком ли?

— Возможно. Вы были свидетелями только одного опыта, а я их проводил пачками. И все результаты сходятся на одном — мы имеем дело с коллективным разумом. Все не так странно, как могло показаться вначале: это, пожалуй, определённая уловка во избежание природного отбора. Многие формы жизни, на первый взгляд, могут казаться разумными из-за внешнего вида результатов их жизнедеятельности. Вы видите, некое технологическое проявление, а оказывается, что это — лишь колония простейших. Или насекомые. Их размеры невелики, но они достигают вполне ощутимых результатов в совместных действиях. Мы сами объединяемся в группы сознательно. Почему бы природе не придумать чего-нибудь этакое — способное воспользоваться нашими слабостями? В конце концов, мы стоим, перед барьером на пути к дальнейшему развитию и должны искать обходные пути. Ученые предлагают в качестве первого шага увеличить срок человеческой жизни до трехсот лет. Это вполне может быть выходом из создавшегося положения. Несомненно — продление жизни будет серьезным вызовом закоренелому индивидуализму. Но существуют и другие пути. Например, создание новой ветви эволюции среди высших животных. Очевидно, такое решение для природы невыполнимо…

Мимолетный взгляд в сторону Джанет сказал мне, что она уже в отключке. Это всегда бывает, когда она решит, что. собеседник несет явную чушь. В таких случаях она не тратит сил на понимание, а просто отгораживается, словно стеной. Я прошелся по комнате и выглянул в окно.

— Я чувствую себя хамелеоном, которому не удается перекраситься под цвет места, куда его насильно перетащили. Если я вас правильно понял, эти две группы суть — два этаких суперразума. Значит ли такое положение вещей, что этот тридцатиединый мальчик и двадцативосьмиединая девочка обладают силами нормальных людей, только помноженными на соответствующее число?

— Не думаю, — голос Зеллаби был серьезен. — Вполне вероятно, что их умственная способность вряд ли выше нормы в тридцать раз. Это выше всяческого понимания. Будь так, их коллективный разум обладал бы такими невообразимыми потенциальными возможностями, что трудно даже себе представить. Но вот сила их желаний… М-да, это серьезная проблема. Ноль информации о том, как происходят такие внушения. То есть, когда просто желание не выполняется, его уровень концентрируется и, в итоге, оно все-таки выполняется. Наглядный пример перехода количества в качество. Впрочем, это только мои измышления.

— Невероятно сложно для понимания.

— В деталях, в принципе действия — может быть, — согласился Зеллаби. — Но в целом, абстрагируясь, не так уж сложно, как кажется. Вы же согласитесь, что главное качество человека — воплощение его духа?

— Безусловно.

— Ну, а дух — это живительная сила, а значит, он не может находиться в статическом состоянии. Он либо развивается, либо атрофируется. Его эволюция предполагает превращение в более сильный дух. А теперь давайте представим, что этот превратившийся супердух появляется на сцене. Какой у него может быть вид? Простой человек немного не так скроен и потому неудобен как оболочка. Супермен тоже не подходит. Так, может, он решит пренебречь, пусть удобным в плане мобильности, одним телом и перейти к размещению в группу тел? Это, как энциклопедия, которой становится тесно в одном томе. Бог его знает. Но если дело обстоит именно таким образом, то нечего удивляться, что два таких супердуха появились у нас вот в таком виде.

Зеллаби помолчал, наблюдая за кружащими над кустами лаванды шмелями.

— Я много размышляю о наших детишках. И даже подумываю дать им, я имею ввиду суперразумам, имена. И лучшие из них — Адам и Ева.

Парой дней позже я получил письмо. Мне сообщалось, что я могу рассчитывать на одну очень интересную работу в Канаде. Однако я должен был немедленно отправиться туда. Что и сделал, оставив Джанет утрясать дела. Позже она должна была присоединиться ко мне. Когда мы вновь воссоединились, у нее было не много новостей из Мидвича. Только то, что вражда между Зеллаби и Ферманами вылезла наружу.

Зеллаби, как выяснилось, рассказал Бернарду Уэсткоту о своей находке. Эта весть долетела до Ферманов, которым такая идея была не в новинку и, что естественно, неприемлема. Они тут же разработали свою систему тестов и мрачнели с каждым проведенным опытом.

— Надеюсь, они не примут всерьез мысль насчет Адама и Евы, — добавила Джанет уже от себя. — Бедняга Зеллаби. Но я буду вечно благодарить Господа, что нам удалось убраться из Мидвича в Лондон именно в тот день. Я достаточно натерпелась и не сильно огорчусь, если никогда не услышу даже слова «Мидвич».

16. Нас теперь девять

Несколько лет мы появлялись дома редко и задерживались ненадолго. Навещали родственников, встречались с некоторыми людьми с целью расширения деловых контактов. И лишь восемь лет спустя мы устроили себе двухмесячный отпуск и я навестил Бернарда Уэтскота в Лондоне. Мы зашли немедленно выпить во «Внутри и снаружи». Честно говоря, я ожидал услышать от него, что положение в Мидвиче пришло в норму. Более того, я ожидал, что о Детях вообще забудут, а их способности, как это часто бывает с малолетними гениями, сошли на нет. Я надеялся услышать, что они превратились в обычных деревенских детишек и последнее, что их выделяет от остальных — их необычная внешность. Какое-то время мы молчали.

— Я как раз должен ехать в Мидвич, — сказал Бернард и опрокинул в себя рюмку. — Не хочешь составить мне компанию? Повидаешь старых знакомых, то да се.

Я был свободен — Джанет уехала погостить к школьной подруге куда-то на север.

— Ты все еще следишь за событиями? Ну, что ж, я о удовольствием принимаю твоё предложение. Зеллаби пребывает в добром здравии?

— О, да. Он из породы людей, которые не болеют и не стареют.

— В одну из наших последних встреч он поведал мне о своей идее коллективной личности. Он создал довольно убедительную концепцию. Расписывал об Адаме и Еве. Что-то еще, уже не помню.

— Там немногое изменилось, — сказал Бернард. Мы опрокинули еще по рюмочке. Бернард не стал продолжать тему.

— Дело, из-за которого мне придется туда отправиться, довольно печально. Следствие, допросы. Пусть тебя это не волнует.

— Кто-нибудь из Детишек?

— Нет, нет, — он отрицательно покачал головой. — Дорожное происшествие с местным мальчиком, Полом.

— Пол, — задумчиво повторил я. — Ах, да, у его семьи ферма в направлении Онили.

— Трагическая случайность.

Мне было неловко расспрашивать его и я переменил тему, поведав ему о своих успехах в Канаде.

Следующим утром с первыми лучами восходящего солнца мы отправились в путь.

В машине Бернард разговорился Видимо, почувствовал себя свободнее, нежели накануне в баре.

— Ты обнаружишь в Мидвиче кой-какие перемены, — сказал он. — Ваш бывший коттедж занимает теперь чета Уэлтон! Не припомню, кто сейчас живет в доме Кримма; после Ферманов там сменилось много хозяев. Но более всего тебя поразит Ферма. Табличку закрасили и там нынче значится «Мидвич Гранж» — спецшкола Министерства образования.

— Для Детей, что ли? — поинтересовался я.

— Так точно, — кивнул Бернард. — Экзотическая идея многоуважаемого Зеллаби оказалась не такой уж из ряда вон выходящей. Его концепция нанесла настоящий удар, к вящему неудовольствию Ферманов. Он представил их настолько некомпетентными, что им просто пришлось убраться восвояси.

— То есть, оправдалась его идея Адама и Евы? — я недоверчиво пожевал губами.

— Не совсем так. Имеется ввиду существование двух групп умственного развития. В возрасте двух лет один мальчик научился читать простые слова.

— В два года?! — воскликнул я.

— Это — четыре года для обычного ребенка, — напомнил Бернард. — На другой день выяснилось, что все мальчики способны читать, они распознали те же слова. А через неделю и девочки начали читать. Но только после того, как одной из них пояснили как это делается. Затем одного мальчика научили ездить на велосипеде, чем незамедлительно воспользовались остальные. Миссис Брикман научила свою девочку плавать. Впрочем, могу дальше не рассказывать, все и так видно и понятно. После того, как Зеллаби открыл этот феномен и его наличие было проверено, никаких сомнений о том, что у Детишек существует некая неоткрытая система передачи знаний, не осталось. Предполагается, что это простая передача мыслей на расстоянии, а детишки обладают сильно развитым шестым чувством.

Честно скажу, я не удивился услышанному. Бернард продолжал:

— Так или иначе, все это лишь научные измышления. Остается голый факт: Детишки незримо общаются в своем кругу. Обычная школа им не подходит и на Ферме организовали этот спеццентр, больше исследовательского, чем образовательного толка. А у Детей явно отличная от нашего система общения. Она для них более важна, чем любые другие чувства. Даже если речь идет о родном доме, то есть, конечно, о месте жительства. Как результат, многие отказались от них и последовало решение разместить их на Ферме. Часть переселилась сразу. Другие присоединились позднее.

— Гм. И что обо всем этом думают жители? — спросил я.

— Одни с облегчением избавились от навалившейся ответственности, другие привязались к Детям и все еще любят их и переселение подействовало на таких несколько подавляюще Но, рано или поздно, все приняли такое изменение, как должное. И переезд никто не пытался остановить. Трое женщин сохранили свое доброе ним отношение и Дети отвечают им взаимностью. Некоторые даже частенько захаживают к своим, с позволения сказать, матерям и иногда живут у них по несколько дней. Некоторые же семейные связи разорвались сразу и навсегда.

— Странноватое решение, — резюмировал я. Бернард улыбнулся.

— Ну, коль память у тебя не коротка, и начало выглядело довольно странновато, — напомнил он.

— И что они делают на Ферме?

— Разумеется, в основном это школа. Там есть учителя, врачи и психолог. К ним приезжают преподаватели и читают лекции. Вначале устроили классы. Но потом убедились в ненужности такой формы обучения. Нынче на уроки ходят попарно — один мальчик и одна девочка. Обучаются одновременно шесть пар разным предметам. А каждая группа в отдельности уже как-то сортирует и усваивает полученные знания.

— Бог ты мой, да они же небось впитывают знания, как губка.

— Совершенно правильно. Да еще и фору дают некоторым учителям.

— А как же вам удается удержать в тайне их существование?

— В этом отношении все складывается как нельзя лучше. С прессой у нас полное взаимопонимание. Ну, а других путей для широкой огласки просто нет. Относительно окрестностей Мидвича пришлось попотеть. Население здесь никогда не отличалось высоким уровнем образования и культуры. В соседних деревнях думают, что Мидвич — нечто сродни сумасшедшему дому, только что без ограды из колючей проволоки и высоких-превысоких стен. Ну, что ж, для пользы дела мы даже подогреваем такое отношение — дескать, после того Дня здесь все послетали с рельсов, а уж дети — в особенности. А жалостливое правительство открыло для них спецшколу. О, безусловно, ходит уйма сплетен, но нам всегда удается представить их не вполне удачными шутками.

— Предугадываю, что вам пришлось привлечь мощные силы в инженерии и управлении, — добавил я. — До чего я никак не могу дойти своим слабым умишком — с чего бы это вы так пеклись о сохранении тайны. Ошивающаяся повсюду служба безопасности в Тот День — вполне понятно все же что-то непонятное свалилось с небес на нашу грешную Землю. В конце концов, такая у вас работа. Но теперь!.. Столько канители и только ради того, чтобы широкая общественность не прознала про Детишек… Эта странная контора на Ферме… Да и правительству содержание такой спецшколы влетает в копеечку.

— Ты что, считаешь, что Департамент Соцобеспечения проявляет такую заботу о детях захолустного городка по своей воле и под свою ответственность?

— Слушай, Бернард, давай не будем, а? — попросил я.

Мы перекусили в Трейне и въехали в Мидвич после двух. Я не нашел видимых изменений; складывалось впечатление, что прошла всего неделя, а не восемь долгих лет. На площади, где должен был происходить допрос возможных свидетелей, уже собралась толпа.

— Возможно, тебе лучше было отложить свой визит. Гляди: вся деревня собралась, — кивнул на толпу Бернард.

— Ты считаешь, что допрос съест много времени? — Простая формальность, как надеюсь. Может, полчаса…

— Ты тоже будешь давать показания? — спросил я и удивленно подумал, что если эта простая формальность, то зачем ему было так беспокоиться, бросать другие дела и мчаться сюда из Лондона?

— Да нет. Надо же кому-нибудь присмотреть здесь за порядком, — ответил он.

Я про себя решил, что он был прав относительно неудачного времени моего визита, но все же последовал за ним на холм.

Театр во время премьеры, да и только; свободных мест нет. Я заметил в толпе несколько знакомых лиц. Без сомнения, на процедуре решили присутствовать все. Юный Джим Пол был знаком всем. Но по атмосфере чувствовалось; что не это главное и что вполне можно ожидать некоего взрыва. Однако, ничего такого не произошло. Допрос действительно был формальным и быстрым, и уложился в обещанные мне Бернардом полчаса. Я обратил внимание что Зеллаби исчез сразу по окончании сборища. Он стоял на ступеньках и явно ждал нас. Его приветствие выглядело так, будто мы в последний раз встречались с ним вчера.

— Какими ветрами? — спросил он затем. — А я-то думал, вы в Канаде.

— А я и есть в Канаде. Здесь оказался по чистой случайности, — пояснил я и рассказал о своей встрече с Бернардом

Зеллаби повернулся к Бернарду:

— Вы удовлетворены?

— А что же еще? — пожал тот плечами. Тут какая-то пара ребятишек прошествовала мимо нас и потопала по дороге сквозь расходящуюся по домам толпу людей. Я едва скользнул по ним взглядом, вздрогнул и уставился им вслед.

— Постойте-ка. Неужели это они?

— А как же, — указал Зеллаби, — они самые, родимые. Вы на глаза обратили внимание?

— Невероятно! Ведь им должно быть не больше девяти лет!

— По календарю — согласился Зеллаби. Я тупо наблюдал за удаляющейся парочкой.

— Невозможно!

— Невозможное, как мы имели печальный опыт, вполне оказывается возможным в Мидвиче, — веско заметил Зеллаби. — Невозможное и невероятное принимается с трудом, но мы научились не удивляться. А что, полковник вас не переубедил?

— Ну, в общем, — кивнул я. — Но эти двое выглядят на все шестнадцать-семнадцать лет!

— Я уверен, что физически им как раз столько. Я ошеломленно молчал.

— Ежели вы не торопитесь, предлагаю зайти в гости и выпить чаю, — Зеллаби склонил голову набок.

Бернард внимательно, изучил мое лицо и услужливо предложил воспользоваться своим автомобилем.

— Не возражаю, — согласился Зеллаби. — Только вы там поосторожней, особенно после того, что сами тут порассказали.

— Я никогда не гоню, — покачал головой Бернард.

— Малыш Пол вроде как тоже не носил титул лихача и он был весьма неплохим водителем, — сказал Зеллаби.

Мы проехали вверх по дороге и увидели поместье Киль в солнечном свете. И оно, на мой взгляд, совсем не изменилось.

— Когда я увидел, его в первый раз, — сказал Зеллаби, — мне казалось, что именно в таком месте можно спокойно скоротать оставшуюся жизнь. Но, относительно спокойствия, теперь все эти мысли кажутся не совсем уместными.

Мы двигались дальше. Машина Бернарда въехала в ворота и остановилась у входа. Зеллаби провел нас на веранду и усадил в большие мягкие кресла.

— Анджела ненадолго отлучилась, но обещала поспеть к чаю, — сказал он.

Зеллаби повернулся и посмотрел на лужайку перед домом. За прошедшие девять лет он сам мало в чем изменился. Те же убеленные мудростью волосы блестели под лучами августовского солнца, те же морщинки, их не стало больше. Вот только лицо немного осунулось, черты заострились. А так он — все тот же Зеллаби.

Он вернул свое внимание нам и обратился к Бернарду:

— Итак, вы удостоверились и считаете, что на этом все кончилось?

— А что тут непонятного или сверхъестественного? И потом, мы, я надеюсь, приняли самое оптимальное решение, — ответствовал Бернард.

Тогда Зеллаби спросил меня:

— Ну, а вы, как сторонний наблюдатель, что вы по этому поводу думаете?

— Я не знаю. Сам процесс проходил в какой-то гнетущей атмосфере. Но юридически все было правильно и процедурный порядок сохранялся. Мальчик ехал неаккуратно, сбил пешехода и решил сбежать. Не вписался в поворот и врезался в стену возле церкви. А вы что, считаете, что смерти от несчастного случая не бывает?

— Все правильно — это несчастный случай, — сказал Зеллаби. — Но есть одно «но». Перед этим был еще один, с позволения сказать, несчастный случай. Позвольте, я поведаю вам эту историю. У меня не было возможности подробно рассказать ее полковнику.

Зеллаби возвращался домой со своей обычной вечерней прогулки. Свернув с дороги, ведущей к Онили, на улицу Хикмана, он заметил четверых направляющихся в городок Детишек — троих мальчиков и девичку. Мальчишки выглядели вылитыми близнецами; многие в деревне из-за этого испытывали вполне понятные неудобства.

Зеллаби с неослабевающим интересом изучал Детей, но всякий раз поражался их непонятно быстрому развитию. Уже это одно сильно отличало их от обычных людей. Они были более стройными, чем обычные дети их физического возраста, что тоже являлось признаком их типа. Зеллаби хотел изучить их как можно более досконально. Он терпеливо старался войти к ним в доверие, но тщетно. Дети воспринимали его не больше остальных взрослых. Внешне казалось, что Зеллаби удалось завести с ними нечто вроде дружбы. Они с удовольствием общались с ним, внимательно слушали, учились. Однако, до настоящей дружбы этим взаимоотношениям было очень далеко. И Зеллаби чувствовал, что они никогда всерьез с ним не подружатся. Всегда рядом незримо присутствует барьер и их собственное «я» лежит за ним. Их жизнь проходила в собственном замкнутом мирке, надежно изолированном от внешних посягательств, и чем-то напоминавшем племена амазонок с их этикой, обычаями и образом жизни. Дети собирали знания.

Зеллаби шел вслед за Детьми, прислушиваясь к их разговору. Он вдруг поймал себя на мысли, что все время размышляет о Ферелин; она стала редко бывать дома. Внешность Детей беспокоила ее, а он, старый осел, считал, что она просто счастлива находиться со своими малышами. Интересно, подумал Зеллаби, смог бы он отличить золотоглазого мальчика Ферелин, если бы тот выжил, от вышагивающих впереди него ребят? Сомнительно. Только мисс Огл не имела такой проблемы, считая каждого встречного мальчика своим сыном. И что самое забавное, Дети и не пытались ее как-то переубедить.

И тут квартет свернул за угол и исчез из поля зрения Зеллаби. А когда он достиг поворота, его обогнала машина и дальше все произошло у него на глазах.

Двухместный автомобиль с открытым верхом двигался не очень быстро. Дети же стояли за углом посреди дороги и обсуждали, куда идти дальше. Водитель сделал все от него возможное. Он повернул руль направо, дабы не задеть Детей. И это ему почти удалось. Еще бы пару дюймов — и он бы благополучно проехал мимо. Но как раз этих дюймов и не хватило. Левое крыло машины зацепило одного из мальчиков и отбросило его от дороги на ограду соседнего дома.

Этот момент крепко запечатлелся в голове Зеллаби, отпечатался, как на кинопленке: мальчик у ограды, трое других Детей, будто пригвожденных к мостовой, молодой человек в машине в попытке выровнять ее. Остановилась ли машина, Зеллаби не знал. А если и остановилась, то лишь затем, чтобы вновь фыркнуть двигателем и умчаться. Водитель нажал на педаль газа, автомобиль рванул вперед… Парень будто забыл, как пользоваться рулем. Он больше не пытался никуда сворачивать. Машина разогналась и врезалась в стену церкви…

Кто-то истошно закричал. Несколько человек бросились к машине. Зеллаби не смог даже пошелохнуться. Он пребывал в глубоком шоке от катастрофы, происшедшей на его глазах, невидящим взором глядя на полыхающее желтое пламя и черный дым, бьющие из остатков автомобиля. Усилием воли Зеллаби заставил себя оторваться от места катастрофы просмотреть на Детей. Они тоже глядели на обломки, с одинаковым выражением на одинаковых лицах. Впрочем, Зеллаби не успел как следует рассмотреть их реакцию; все трое одновременно повернулись к мальчику, постанывающему у забора.

Дрожь прошибла тело Зеллаби. Он с трудом преодолел несколько метров до скамейки, буквально рухнул на нее. Он будто мгновенно лишился сил.

О дальнейшем развитии событий я узнал не от Зеллаби, а от миссис Уильямс из кабачка «Коса и камень».

— Я слышала, как машина промчалась мимо и затем раздался ужасный грохот. Я выглянула в окно и увидела бегущих к церкви людей. Потом я увидела мистера Зеллаби. Он, как сомнамбула, прошествовал к скамейке и сел. Он выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание. Я тут же выбежала к нему. Он и вправду находился почти в бессознательном состоянии. Но все же сумел произнести два слова: «таблетки» и «карман». Я достала, он принял сразу две штуки. Это не помогло и я дала ему еще две таблетки. На нас никто не обращал внимания — все бежали к месту аварии. В конце концов, таблетки, вроде, помогли и я смогла отвести мистера Зеллаби в дом и уложить на кушетку. Он старался успокоить меня, сказал, что сейчас все будет в порядке, только немного отдохнет. Тогда я вышла выведать, что там случилось с машиной. Когда я вернулось, лицо мистера Зеллаби было уже не таким бледным, но он все еще лежал, силы не возвращались к нему.

«Простите меня, миссис Уильямс», — сказал он.

«Может, лучше позвать доктора, мистер Зеллаби?» — он только отрицательно покачал головой.

«Пожалуйста, не надо, мне уже лучше, — он еще раз покачал головой. — Миссис Уильямс, вы умеете хранить секреты?»

«Как все», — ответила я.

«Я вам буду очень признателен, если никто не узнает о моем приступе».

«Ну, я не знаю. По-моему, вам все же следует обратиться к врачу».

Опять отрицательное движение головой.

«Я посещал много врачей; дорогих и весьма самоуверенных. Но ни один еще не прописал мне средства против старения. Даже самая идеальная машина все равно изнашивается, рано или поздно».

«О, мистер Зеллаби…»

«Не нужно так огорчаться, миссис Уильямс. Я еще достаточно крепкий орешек. Но, давайте подумаем о тех, кого мы любим и кто любит, нас. Стоит ли их лишний раз расстраивать? Не будет ли это слишком жестоко? Надеюсь, вы согласны со мной».

«Да, конечно. Если вы так уверены, что с вами ничего серьезного…»

«Совершенно уверен. Я и так ваш должник, миссис Уильямс. Тем не менее, я хотел бы попросить вас не упоминать того, что со мной произошло. Хорошо?»

«Бог с вами».

«Спасибо, миссис Уильямс».

«Того, что пришлось наблюдать, вам вполне достаточно, чтобы получить инфаркт», — констатировала я.

«Вы не видели, случайно, кто сидел за рулем?»

«Молодой Джим Пол с фермы Дарк».

Мистер. Зеллаби, казалось, совсем расстроился.

«Я его помню. Хороший парень».

«Да, сэр, милый такой мальчик. Не из этих теперешних психованных. Одно только не лезет в голову как это он так умудрился разбиться насмерть, да еще посреди деревни. Это на него непохоже».

Мы помолчали. Потом мистер Зеллаби произнес:

«Перед катастрофой он задел одного из Детей. Вроде и не сильно, как мне показалось. Того всего только с дороги отбросило».

«Дети… — начала было я и осеклась, так как поняла, что мистер Зеллаби хотел сказать. — О, нет. Боже мой, но не могли же они в самом-то деле…» — и замолчала под его пристальным взглядом. Как он на меня посмотрел!

«Другие тоже видели всю сцену, более здоровые и менее впечатлительные. Может, и меня бы не хватил удар, наблюдай я воочию когда-нибудь в своей жизни совершение такого вот преднамеренного убийствах

Зеллаби остановил свой рассказ на моменте, когда он обессилено повалился на скамейку. Я посмотрел на Бернарда. Тот ничего не сказал и тогда я прервал воцарившуюся тишину:

— Итак, виновниками той автокатастрофы, по вашему предположению, были Дети. Они, стало быть, заставили бедного парня врезаться в стену.

— Я не предполагаю, — склонил голову Зеллаби. — Я это утверждаю. Вспомните только, как они заставили своих матерей вернуться в Мидвич.

— Но, если, как вы сказали, вы сообщили этот факт следствию…

— Ну, и что с того? Представьте, хоть на мгновение, себя на их месте. Как бы вы себя повели, не зная некоторых деталей о кой-каких обитателях данной местности, если бы вам представили такую сумасбродную идею? Дескать, мальчика подчинили злой воле темные силы и заставили покончить с собой. Здорово! Ну, и как, по вашему, суд отреагирует на такое заявление? Ну, пусть судьи вам даже поверили. В результате — нужно проводить доследование, а то и вообще новое следствие начинать. Да нет, вам даже не поверят. Да и с чего вдруг?

— Теперь о доказательствах. Вот вы — читали мои книги и, так же будучи писателем, достаточно высоко меня оцениваете и оказываете свое расположение, к тому же вы просто со мной знакомы. Тем не менее, вы не можете переступить через ваш, обывательский, образ мышления. Признайтесь, первое, о чем вы подумали после моего рассказа — как такой бред забрался ко мне в голову. Вы не в состоянии поверить мне. Но вспомните только — ведь вы находились в Мидвиче ато время и попробуйте объяснить, как Детишки заставили своих мамочек сломя голову. вернуться к ним.

— Да, но это совсем другой уровень происшествия, — возразил я.

— Неужели? Может, вы еще попробуете объяснить разницу между обычным невероятным происшествием и невероятным происшествием со смертельным исходом? Ну, давайте! Вот то-то и оно, вы уехали и реальность подчистую вымела у вас сознание невероятности. Здесь же, в Мидвиче, неординарные события — суровая реальность нашей жизни.

У меня зачесался языки я не выдержал:

— А как же Уиллерс и его теория истерии?

— Он отказался от нее незадолго до смерти, — ответил Зеллаби.

У меня отвисла челюсть. Я собирался справиться о докторе раньше, у Бернарда, но тогда забыл.

— Я не знал, что он умер. Ему же было, ну, чуть больше пятидесяти. Как это случилось?

— Слишком большая доза барбитала. — Уж не считаете ли вы его… Он не из той поводы людей.

— Согласен. Официальное заключение: «… расстройство нервной системы». Весьма многозначная фраза. И ничегошеньки не объясняющая. Конечно, можно настолько доистязать собственный мозг, что сумасшествие покажется наилучшим выходом. Однако, никто так и не понял, почему он так поступил. Удовлетворяйтесь официальными объяснениями.

Помолчали.

— До вердикта по делу молодого Пола я и не вспоминал Уиллерса.

— Что ж, по-вашему, причиной смерти доктора тоже были Дети?

— Не знаю. Но вы ведь сами только что сказали, что Уиллерс не из той породы. Получается, что жизнь в Мидвиче даже более опасна, нежели предполагалось. Прямо скажем, неприятнее резюме. Мы просто должны осознать, что любой из нас мог оказаться на месте Пола. Я или Анджела, кто угодно. Любой из нас может причинить Детям боль или другое сколь-нибудь серьезное неудобство. Малыш Пол не был виноват. Он сделал все возможное, но не смог избежать столкновения. И вот Они, в каком-то неистовом гневе отомстили ему. Смертью. Каким же будет наше решение? Лично для меня Дети — самый интересный объект внимания за всю мою жизнь. Мне очень хочется выяснить, как они проделывают все эти свои штучки. Но Анджела еще молодая женщина, да и Майкл все ещё от нее зависим. Его-то из Мидвича мы уже отправили и я не знаю, должен ли я убедить и ее уехать. Не хочется пороть горячку. Это с одной стороны. С другой — как бы не было поздно. Последние несколько лет напоминали жизнь на вулкане. Разумом понимаешь, что он только внешне спокоен, а внутри его кипит и зреет лава и вот-вот тонкую защитную корочку в его жерле прорвет и произойдет извержение. Время идет и нас тревожат лишь слабые толчочки. Начинаешь верить, что так будет вечно, что никакого извержения не будет, не будет никакого «дня Помпеи». Я спрашиваю себя — случай с Полом, простой ли это толчок или первый всплеск назревающего извержения? Опять же — не знаю. Все чувствуют присутствие опасности. Может случиться так, что все планы, которые мы строили в течение многих лет, станут ненужными. И вот — нам напрямую напомнили, где мы живем. Положение дел меняется. Угроза уничтожения родного дома становится такой реальной.

Зеллаби беспокоился по-настоящему. Да и Бернард относился к нему и его идеям без признаков скептицизма. Я понял, что должен извиниться:

— Похоже, воспоминания об Утраченном Дне притупились в моих мозгах и потребуется некоторое время, чтобы вновь привыкнуть к Мидвичу, точнее, к тому, что он сейчас собой представляет. Как вы говорите, мы подсознательно стараемся не замечать неудобств, надеясь, что с годами отличительные черты Детей будут сходить на нет.

— Все мы стараемся так думать, — мрачно сказал Зеллаби, — и уверовать в светлое будущее. Есть ли оно, это наше будущее?

— Но вы все еще не разобрались в механике такого принуждения?

— Ваш вопрос сродни другому — как одна личность в нашем обществе способна преобладать над другой? Вот загвоздочка-то: как один человек может подчинить себе целую группу? Особенно, если такой человек сам из этой группы. А у Детишек эти способности, помноженные на их дополнительную сигнальную систему, дают фантастические результаты. Но вот механика?..

Анджела Зеллаби мало изменилась со Дня нашей последней встречи. Она появилась на веранде, через несколько минут. Ее отягощенный тяжкими думами мозг не сразу отреагировал на присутствие в доме гостей.

— Ричард и полковник присутствовали на следствии — сказал Зеллаби. — В общем, все произошло, как и ожидалось, ты слышала?

Анджела кивнула.

— Да, я была на ферме Дарк с миссис Пол и ее мужем. Нам сообщили. Бедная женщина вне себя… Она боготворила Джима. С трудом удалось удержать ее от похода на следствие. Она хотела напрямую обвинить Детей. Мы с мистером Либоди приложили немало сил, но отговорили ее. Иначе она могла бы навлечь неприятности и на себя, и на всю семью. А пользы от такого заявления никакой. Поэтому мы и были с ней, пока продолжался опрос свидетелей.

— Там был другой сын Пола Дэвид, — сказал Зеллаби. Он несколько раз порывался выступить. Однако, отец ему не дал.

— Сейчас я думаю, что было бы неплохо, если бы кто-нибудь все же высказался по этому поводу, — сказала Анджела.

— Рано или поздно, но что-нибудь в этом роде должно было произойти. Вот вам! И это уже не простое дело о собаке и быке.

— О собаке и быке? — переспросил я. — Ничего об этом не слышал.

— Пес укусил одного из них за руку и через несколько секунд выскочил на дорогу прямо под трактор. Бык тоже задел кого-то из их компании и упал в шахту, — пояснил Зеллаби.

— Но ведь теперь счет пошел уже на людей! А это далеко не одно и то же.

— О, я сомневаюсь, что они видят разницу. Может, они всерьез были напуганы, и у них таким вот образом сработал инстинкт самосохранения. Я не оправдываю их, ибо все равно они совершили убййство. Вся деревня это знает. И теперь асе собираются с этим покончить раз и навсегда. Мы просто не имеем права допустить безнаказанности. Они даже не переживали после всего. Ни один даже не покраснел от угрызений совести. А они должны переживать. Сегодняшний день четко и ясно показал, что убийство им сходит с рук. Что они наверняка приняли к сведению.

Не знаю, о чем думал Бернард, когда мы прощались с гостеприимными хозяевами и спускались к машине. В целом, говорили мы малой почти не высказали своей точки зрения. Но я почувствовал облегчение от мысли, что возвращаюсь в обычный мир.

Меня преследовали тягостные чувства. Я постепенно привыкал к реальности существования Детей с их фантастическими способностями. А для Зеллаби они были живым фактором, делом всей жизни.

Могу предположить, что и Бернард пребывал в состоянии внутреннего напряжения. Наверное поэтому мы с необычайной осторожностью ехали по Мидвичу мимо места, где разбился автомобиль Пола. Скорость возросла только на дороге в Онили. Но впереди показались четыре до боли знакомые фигурки Детей.

— Притормози-ка немного, Бернард. Мне хочется получше их рассмотреть.

Он тут же снизил скорость. Мы плелись, как черепахи, проезжая мимо них. Дети шли навстречу, одетые в некое подобие униформы: мальчики в голубых хлопчатобумажных рубашках и серых вельветовых брюках, девочки в коротких серых юбках и бледно-желтых кофточках. До сих пор я видел их лица лишь мельком. И вот теперь я смог хорошо их разглядеть. Они были похожи друг на друга даже больше, чем я ожидал. Их кожа странно отсвечивала. Это было заметно еще когда они были совсем малышами. Сейчас на фоне загара это сияние бросалось в глаза. Волосы у всех были одинакового темнозолотистого цвета. Но самое главное, что отличало их от людей Земли — цвет глаз. Разницу же между самими Детьми я не заметил вовсе. Сомневаюсь, смог бы ли я отличить девочек от мальчиков, будь они одинаково подстрижены. Я всмотрелся в их глаза. Они были не просто желтыми. Их зрачки сияли пронзительным золотом. Непривычно. Но, если не обращать на это внимания, они выглядят очень красиво, словно драгоценные камни. Я зачарованно разглядывал их. Когда мы проезжали мимо них, они бросили мимолетный взгляд на нашу машину и свернули к Ферме. Я почувствовал непонятную тревогу. Мне стало ясно, почему многие семьи позволили Детям уйти на Ферму.

Несколько минут мы смотрели им вслед. Бернард вздохнул и повернулся к рулю.

Неожиданный грохот где-то совсем рядом заставил нас содрогнуться. Я резко повернулся и увидел падающего мальчика. Трое оставшихся Детей мгновенно замерли.

Бернард открыл дверь. Один из мальчиков посмотрел на нас тяжелым недобрым взглядом. На меня неожиданно напала слабость. Мальчик медленно повернул голову в другую сторону. Из-за изгороди напротив дороги раздался второй выстрел, более глухой. Затем вдалеке послышался крик.

Бернард выскочил из машины. Я за ним. Девочка присела возле раненого собрата и прикоснулась к нему. Тот застонал. Лицо второго мальчика перекосила гримаса боли. Он тоже застонал. Девочки заплакали. За деревьями, скрывавшими Ферму, послышался еще один стон. И вторя ему округу прорезало много стонущих голосов. Бернард резко остановился. Волосы у меня на голове встали дыбом. Плач повторился и разнесся по округе, полный боли и ужаса.

Будто парализованные, стояли мы на дороге и смотрели, как шестеро возникших из тьмы ужасно похожих друг на друга мальчиков подбежали к лежащему и подняли его на руки. И только когда его унесли, я понял, что за изгородью звучит совсем другой плач. Я направился туда и увидел в траве девушку в легком платьице. Лицо она закрывала руками, ее тело вздрагивало от рыданий. Прибежал Бернард и мы вместе перемахнули через изгородь,

Я увидел человека, лежащего у ног девушки. Рядом валялось ружье. Девушка услышала нас и подняла голову. В ее глазах плясал ужас. Она разглядела нас и вновь зашлась в рыданиях. Бернард осторожно взял ее за плечи и поднял. Я взглянул на тело. Просто кошмар. Я снял пиджак и постарался прикрыть то, что осталось от его головы. Бернард повел девушку прочь, поддерживая ее под руку.

Послышались возбужденные голоса. Над изгородью показались несколько голов.

— Это вы кричали? — спросил мужчина. Я покачал головой.

— Там мертвый человек, — сказал Бернард. Стоявшая рядом с ним девушка вздрогнула и запричитала.

— В самом деле? — спросил мужчина. Девушка зарыдала еще громче.

— Это Дэвид. Они убили его. Сначала Джима, теперь и Дэвида тоже… — и задохнулась в слезах.

Один из новоприбывших подошел ближе» — О, боже, Эльза, это ты? — воскликнул он.

— Я пыталась остановить его, он не послушался, — проговорила она сквозь слезы. — Я знала, что они убьют его. Он даже слушать не стал, — она обессилен но замолчала и, дрожа, прислонилась к Бернарду.

— Нужно увести ее отсюда, — сказал я. — Вы знаете, где она живет?

— Да, — сказал другой мужчина и решительно взял девушку, словно маленькую девочку, за руку.

Они ушли к машине. Бернард обратился к другому мужчине:

— Будьте добры, останьтесь здесь, пока не приедет полиция.

Мужчина взобрался на холм и взглянул туда.

— Это и есть Дэвид Пол?

— Она сказала, что это Дэвид, — ответил Бернард.

— Да, это он, — подтвердил человек и перелез через изгородь. — Лучше вызвать полицейских из Трейна, — он посмотрел на тело. — Убийцы. Дети-убийцы.

Меня высадили у Киль Мэна. Я воспользовался телефоном мистера Зеллаби и вызвал полицию. Я положил трубку и обнаружил, что сам Зеллаби стоит у меня за спиной со стаканом в руке.

— Глядя на вас, можно подумать, что вы имеете к этому делу непосредственное отношение.

— Да, имею, — кивнул я. — Самое прямое, хоть и несколько неожиданное.

— Как это произошло?

Я изложил ему события, свидетелем которых мне довелось быть. Двадцатью минутами позже вернулся Бернард и добавил некоторые детали.

— Братья Пол были очень расстроены смертью Джима, — начал он (Зеллаби кивнул). — Так вот, Дэвид решил, что раз следствие оказалось таким мягкотелым, то его святая обязанность свершить правосудие. Девушка, Эльза, заходила на ферму Дарк сразу после его ухода. Обнаружив отсутствие ружья, она бросилась за Дэвидом в порыве остановить его. Тот даже слушать не стал. Запер девушку в сарае и отправился осуществить задуманное. Она потратила какое-то время, чтобы выбраться. Добравшись до поля, она не сразу нашла Дэвида. Заметила только, когда прогремел выстрел. Увидела направленное на дорогу ружье. Потом Дэвид вдруг направил ствол в собственную голову и выстрелил еще раз.

Пауза.

— Для полиции проще не придумаешь, — задумчиво нарушил тишину Зеллаби. — Дэвид считал Детей ответственными за смерть брата. Он решает отомстить, убивает одного из них. Потом испугался возможного наказания и кончает жизнь самоубийством. Вполне логично для простого обывателя.

— Все это время я был скептиком по отношению к вашим, как мне казалось, слегка сумасшедшим идеям, — заметил я. — С сегодняшнего дня от моего скептицизма не осталось и следа. А как тот мальчишка посмотрел на нас! Я убежден, что на мгновение он подумал, что стрелял кто-то из нас с Бернардом. И только убедившись, что в наших руках нет оружия, он переключил свое внимание. Трудно описать те ощущения. Ужас? Не то слово. Ты тоже почувствовал? — спросил я Бернарда.

— Странное, очень неприятное, какое-то липкое чувство, — развел руками Бернард. — Страшно мерзкое ощущение.

— О, господи! — воскликнул я, треснув себя рукой по лбу. — Я был так потрясен, что забыл сообщить полиции о раненом мальчике. Нужно вызвать скорую на Ферму.

Зеллаби отрицательно махнул рукой:

— У них в штате свой врач. Еще пауза.

— Мне совсем это не нравится, полковник, — сказал Зеллаби. — Совсем не нравится. Может, я и ошибаюсь, но мне кажется, что начинается кровная вражда.

17. Мидвич протестует

Обед в Киль Мэйне пришлось отложить, чтобы мы с Бернардом могли дать показания в полиции. Поэтому, когда с формальностями было покончено, я вдруг понял что такое революция. Мой желудок настойчиво требовал пищи. Я был благодарен чете Зеллаби за любезное приглашение поужинать и провести ночь в их доме. Вечернее происшествие заставило Бернарда изменить планы относительно возвращения в Лондон. Он решил, что обязательно должен находиться если и не в самом Мидвиче, то где-то не дальше Трейна. Так что мне предстояло решать, составлю ли я ему компанию или отправлюсь в столицу поездом. Кроме того, я в корне изменил свое отношение к Зеллаби и считал своим долгом извиниться.

Немного смущенный, я маленькими глоточками потягивал ликер. Зеллаби понимал, что мы достаточно сыты последними событиями, и старался удерживать беседу на темах, далеких от Мидвича. Однако вскоре насущные проблемы городка вновь окружили нас в лице мистера Либоди. Он выглядел очень озабоченным и постаревшим больше, чем я мог ожидать, не общаясь с ним на протяжении восьми лет.

Анджела принесла еще одну чашку и предложила новому гостю кофе. Его усилия поддерживать отвлеченную беседу были заметны. Он поставил на стол пустую чашку, всем своим видом показывая, что больше не может сдерживаться.

— Что-то надо делать, — заявил он.

— Дорогой мой викарий, — как можно мягче обратился к нему Зеллаби, — мы уже давно об этом думаем.

— Я подразумеваю безотлагательные действия. Мы делали все от нас зависящее, старались сохранить какое-то равновесие, что ли, найти Детям место в этом мире. Наши взаимоотношения с ними строились чисто эмпирически. Настало время издать законодательный акт, определяющий статус Детей, описывающий их возможности и влияние на окружение. Суд должен иметь основания для своих решений. Раз закон не способен вершить правосудие, люди начинают презирать такой закон и переходят к самостоятельным действиям. Что и подтвердилось сегодня. И даже замни мы сегодняшний кризис, завтра он вновь всплывет в еще более страшной форме. И использовать закон для принятия, незаконных решений тоже нельзя. Расследование сегодня утром больше напоминало фарс, как и дело Джима Пола. Просто необходимо принять решение, позволяющее как-то контролировать поступки Детей на законном основании. Пока не начались новые неприятности.

— Вспомните, — сказал Зеллаби, — когда мы еще предвидели подобные трудности. Меморандум даже посылали на имя полковника. Мы не могли предугадать, что события развернутся по столь кровавому сценарию, но всегда хотели, чтобы и действия Детей подпадали под наши законы. И что же было дальше? Очень просто: вы, полковник, передали наш меморандум в вышестоящие инстанции и сверху нам выразили благодарность за проявленное беспокойство и заверили, что соответствующие учреждения вскоре разработают надлежащие инструкции и правила поведения для Детей. Короче, дело запихнули под сукно в надежде, что все обойдется. А начни эти «соответствующие учреждения» разрабатывать такие инструкции, оставались бы им только посочувствовать. Я лично не представляю, как можно заставить Детей подчиняться каким-то правилам, если они того сами не захотят.

Мистер Либоди постукивал костяшками пальцев по краю стола и выглядел совершенно беспомощным.

— И все же мы должны что-то предпринять, — повторил он. — Ситуация стала непредсказуемой. Взрыва можно ждать в любую минуту. Почти все мужчины Мидвича собрались в «Косе и камне». Никто не созывал собрания. Все собрались стихийно. Женщины ходят по домам, шепчутся. Такое впечатление, что все только и ждали повода.

— Повода? — переспросил я. — Не понял. Какого повода?

— Ку-ку, — сказал Зеллаби. — Кукушата, то есть. Уж не думаете ли в самом-то деле, что жители Мидвича любят своих, так называемых, Детей? Преданный взгляд только успокоительная маска для жен. А сколько гнева и даже ненависти скопилось там, глубоко в подсознании? Они его стараются упрятать. И это делает им честь. Женщины же в большинстве своем таких жестоких чувств не испытывают. Пусть они даже сто раз знают, что Дети — это не их малыши. Но они испытали все трудности вынашивания и боль родов. Пусть они обижены на внушение, примененное Детьми по отношению к ним. Все равно женскую привязанность к своим отпрыскам трудно разорвать. А такие, как мисс Огл или мисс Ламб, все равно любили бы Детей, имей те даже хвост и копытца. И единственное, на что можно надеяться, это терпение мужчин.

— Все так запуталось, — добавил мистер Либоди. — Нарушились нормальные семейные отношения. Вот-вот что-то должно произойти. Что-то страшное.

— Вы считаете, дело Полов окажется фатальным? — спросил Бернард.

— Не исключено. Если и не это дело, так другое, — мистер Либоди выглядел совсем потерянным. — Сделать бы что-то, пока не поздно…

— А вот не получится, мой дорогой, — решительно заявил Зеллаби. — Я уже говорил вам это раньше. Пора бы уже поверить мне. Вы многое делали, чтобы сглаживать углы, утрясать конфликты. Но ни вы, ни кто другой из нас не в состоянии предпринять что-нибудь основательное. Инициатива-то далеко не в наших руках. Она у Детишек. С уверенностью могу заявить, что знаю их гораздо лучше любого из нас. Я внимательно изучал их еще с младенчества. И тем не менее заявляю, что совсем их не знаю. Трудно даже сказать, знаем ли мы, хотя бы в общих чертах, чего они хотят или какой у них образ мышления. Кстати, что с тем парнем, в которого стреляли?

— Скорую отослали назад. За ним присматривает доктор Андерби. А Дети сами удаляют осколки. Их в теле множество. Но Андерби считает, что там будет все в порядке, — ответил викарий.

— Молю Бога, чтобы он поправился. А то тут такое начнется, — сказал Зеллаби.

— Мне кажется, уже началось, — грустно молвил Либоди.

— Э-э, нет, — возразил Зеллаби. — Пока что агрессором выступали люди, а для серьезного конфликта необходимы активные действия и второй стороны.

— Неужто убийство двух братьев Пол не такие действия?

— Ну нет, это не агрессия. Уж поверьте, у меня есть некоторый опыт с Детьми. В первом случае сработал простой инстинкт самосохранения. Во втором же — необходимая оборона. Не забывайте, в ружье находился еще один патрон, который готов был повергнуть вторую жертву. В самой основе это непреднамеренные убийства; провоцировали Детей, а не наоборот. И единственный, кто делал попытку убить специально, был Дэвид Пол.

— Ежели кто зацепил вас машиной, а вы за это его убили, так как это называется? Дэвид ожидал от следствия правосудия. Его ожидания не оправдались. И тогда он сам решился быть и судом и палачом. Так что же совершил Дэвид? Преднамеренное убийство или правосудие?

— Только не правосудие, — твердо заявил Зеллаби. — Скорее, начало междоусобицы. Но одно стало кристально ясным — законы, естественные для одного вида, не применимы к другому.

Викарий покачал головой:

— Не знаю, Зеллаби, просто не знаю. Я запутался. Даже не знаю, можно ли Детей приговорить за убийство.

Зеллаби вздернул брови.

— Бог сказал, — продолжил Либоди, — сотворим человека по своему образу и подобию. Хорошо. Но что же такое Дети? Образ — не внешний вид, но внутренний мир, дух, душа. Вот вы сказали и я поверил, 'что у Детей нет индивидуальности, значит, нет души. Я хотел сказать, что они имеют всего две души на всех: одну для мужского пола и другую для женского. Каждая из них гораздо могущественнее, нежели у любого простого смертного. Так что же тогда такое Дети? Внешне они — люди, но другого происхождения. И если они другой природы, то может ли убийство кем-нибудь из нас одного из них считаться убийством? Получается — нет!. А коль они не подходят под запрет «не убий», да еще сами ему не подчиняются, то как же мы тогда должны к ним относиться? Вот сейчас мы наделяем их всеми правами Хомо Сапиенс. Вправе ли мы так поступать? А может, нам необходимо бороться с ними всеми возможными способами, чтобы защитить истинный род Хомо? Обнаруживав доме змею или какое-нибудь другое опасное существо, мы совершим вполне понятные и не противоречащие нашей этике и законам действия. Не знаю. Я в затруднении.

— Да, да, мой дорогой викарий. Вы именно запутались, — согласился Зеллаби. — Несколько минут назад вы с пылом твердили, что Дети убили двоих Полов. А если просуммировать все ваши размышления вслух, то получается вот какая картина: если они убивают нас — это убийство, а если нам придется их убить, то это нечто совсем другое. Непонятны мне и ваши сентенции о схожести. Если ваш Бог — просто земной бог, то вы, вне всякого сомнения, правы. Так как, несмотря на отрицание самой такой идеи, Дети были нам подброшены извне, хоть их и рожали наши матери. Hо, насколько я понимаю, ваш Бог — вселенский, то есть, для всех солнц и планет и, значит, воплощает в себе некую универсальную форму. Нельзя же в самом деле возомнить себе, что он снизойдет в безмерном великодушии до какой-то незначительной планетенки на краю Галактики и позволит воспользоваться своей формой для создания разумных ее обитателей. Мы по-разному воспринимаем вещи.

Он остановился при звуке возбужденных голосов в холле и вопросительно посмотрел на жену. Никто не успел даже пошевелиться; распахнулась дверь, влетела взволнованная миссис Брант.

— Простите, — пролепетала юна и бросилась к Либоди. — О, сэр, вы должны немедленно идти туда.

— Миссис Брант…

— Вы должны, сэр, — повторила она в отчаянии. — Все направляются к Ферме. Они хотят поджечь ее. Остановите же их, ради Бога!

Либоди недоуменно уставился на нее. Миссис Брант крепче сжала его руку:

— Они уже выходят. Только вы способны их остановить, викарий. Они хотят сжечь Детей. Пожалуйста, торопитесь.

Мистер Либоди встал и повернулся к Анджеле Зеллаби:

— Простите меня, но похоже мне действительно нужно…

Миссис Брант прервала его, потащив к двери.

— Кто-нибудь вызвал полицию? — спросил я.

— Сомнительно. Они не успеют, — ответила миссис Брант, дергая викария за рукав.

В комнате нас осталось четверо. Мы сидели и смотрели друг на друга. Анджела резко поднялась и рывком захлопнула дверь.

— Пойду-ка я верну его, — сказал Бернард.

— Может, и мы чем поможем, — согласился Зеллаби. Вполне естественно, я к ним присоединился. Анджела решительно преграждала нам путь, опершись о дверь.

— Ну уж нет. Хотите сделать что-то полезное? Тогда лучше позвоните в полицию.

— Дорогая, — вздохнул Зеллаби, — но ведь это вполне в состоянии сделать и ты. А мы тем временем…

— Гордон, — отчеканила она каждое слово, будто отчитывала провинившегося ребенка, — остановись на секунду и подумай. И вы, полковник Уэсткот, тоже подумайте. Вы наделаете больше вреда, чем пользы. А вы, полковник, ко всему прочему, еще отвечаете за интересы Детей.

Мы остановились перед ней с чувством легкого смущения.

— Так чего ты опасаешься, Анджела? — удивленно вздернул брови Зеллаби.

— Я даже не знаю, как это выразить словами… Полковника могут линчевать.

— Но, Анджела, — запротестовал Зеллаби, — ты же знаешь, как важно мое присутствие там. Я видел, как Дети управляли отдельными людьми. Мне представляется уникальный шанс увидеть, как они справятся с толпой. Если они такие сильные, им достаточно будет только захотеть и толпа повернется и уйдет. Интересно, смогут и удосужатся ли…

— Чепуха, — молвила Анджела упрямо; Зеллаби от неожиданности моргнул. — Не это их основная способность, — продолжила Анджела. — Будь так, они бы просто заставили Джима Пола остановить машину, а Дэвида — сделать второй выстрел в воздух. Однако, этого не произошло. Они не умеют отступать, они сразу контратакуют.

Зеллаби снова моргнул.

— Слушай, Анджела, — удивленно сказал он, — а ведь ты права. Как это мне в голову не пришло. Их реакция чрезмерна.

— Вот именно. И как бы они не обошлись с толпой, я не желаю, чтобы ты был там. Это и вас касается, полковник, — добавила она, обращаясь к Бернарду. — Вы нужны нам живой, вам предстоит избавлять нас от неприятностей, когда они появятся. Я довольна, что вы здесь, а не там.

— Может, я понаблюдаю? С расстояния? — слабым голосом предложил я.

— Если вы не сошли с ума, вы тоже останетесь. Нечего лезть на рожон, — Анджела кивнула и повернулась к мужу. — Гордон, мы зря теряем время. Звони в Трейн. Узнай, вызвали ли полицию, а заодно позвони на «скорую».

— «Скорую»? Не слишком ли, э-э…, преждевременно? — возразил Зеллаби.

— У тебя своя теория, у меня своя, — ответила Анджела. — Давай звони, или я позвоню сама.

Зеллаби с видом обиженного ребенка пошел к телефону:

— Мы же ничего не знаем. Только то, что сообщила миссис Брант. Э-э…

— По-моему, миссис Брант достаточно надежный источник информации и не имеет склонности сгущать краски, — сказал я.

— Это правда, — подтвердил Зеллаби. — Ну, что ж, рискнем своим добрым именем.

Дозвонившись, он повернулся к нам и предпринял еще одну попытку убедить Анджелу.

— Дорогая, не считаешь ли ты, что кто-то еще, кроме меня, способен удержать Детей? В конце концов, я один из немногих, кому Дети хоть как-то доверяют. Они, вроде, мои друзья…

Анджела его решительно оборвала:

— Гордон, не пытайся провести меня. Повторяю, это все чепуха. Ты сам в ней пытаешься себя убедить, хотя знаешь не хуже меня, что у Детей нет и не может быть друзей.

18. Беседа с одним из Детей

Констебль из Уиншира заглянул в Киль Мэйн следующим утром, как раз во время мадеры и бисквитов.

— Прошу прощения за беспокойство, мистер Зеллаби. Ужасные события, просто кошмар какой-то. И похоже, в деревне никто не может ничего объяснить. Может, вы хоть в общих чертах опишите картину?

Анджела подалась вперед.

— Так, мистер Джон, рассказывайте. У нас еще не было официальной информации.

— Все очень плохо, господа, — констебль покачал головой, — Четыре трупа — трое мужчин и одна женщина. Еще тринадцать человек госпитализировано. Трое в очень плохом состоянии. Еще несколько, тех, что не в госпитале, выглядят так, что и их было бы лучше туда отправить. А если суммировать показания — все били всех. В чем причина? Ничего сколь-нибудь вразумительного.

Он повернулся к Зеллаби:

— Вы вызвали полицию, сказали, что в Мидвиче назревают беспорядки. Я вас слушаю.

— К этому шло, — начал Зеллаби. Его перебила жена:

— Информация исходила от миссис Брант, — и она рассказала о том эпизоде. — Обратитесь к мистеру Либоди, он, должно быть, видел больше нас. По крайней мере, он был там.

— Действительно, был, — согласился констебль. — Потом с трудом добрался домой и сейчас он, как и многие, пребывает в Трейнском госпитале.

— О, боже, бедный мистер Либоди. Он сильно пострадал?

— Я не в курсе. Доктор сказал, что его сейчас лучше не беспокоить. Хорошо, — блюститель порядка вновь обратился к Зеллаби. — Вы сообщили моим людям, что толпа движется к Ферме с намерением ее поджечь, так? Откуда у вас была эта информация? Зеллаби удивился.

— Моя жена уже поведала вам, что это была миссис Брант.

— Так. Сами вы любопытства не проявили?

— Нет, — ответил Зеллаби.

— То есть, некая истеричка примчалась к вам в дом, наговорила вам черт знает что, вы поверили и принялись названивать в «скорую помощь»?

— На этом звонке настояла я, — вмешалась Анджела. — Ну и, как видите, оказалась права.

— Только со слов этой женщины, как бишь ее…

— Я давно знакома с миссис Брант. И никакая она не истеричка.

Тут же вмешался Бернард:

— Не отговори нас миссис Зеллаби от похода, и мы тоже могли бы оказаться на койках в госпитале, а может, где и похуже.

Констебль устало поднял глаза.

— Эта ночь измучила меня, как никакое другое дежурство, — медленно сказал он. — Может, я чего и не понял. Итак, вы утверждаете, что жители Мидвича, добропорядочные английские граждане, собрались поджечь школу, в которой живут их же собственные дети…

— Не совсем так, сэр. Такой акт собирались предпринять мужчины, женщины в большинстве своем были против, — разъяснила Анджела.

— Допустим. В таком случае, мужчины, простые деревенские парни, собирались пойти поджигать школу с детьми. И вы считаете такую информацию нормальной? Считаете столь невероятное предположение чем-то само собой разумеющимся? Вы не пытались перепроверить, лично убедиться, да, черт возьми, просто полюбопытствовать, что же, в конце концов, происходит. Вы просто снимаете трубку и звоните в полицию. И исходите лишь из того, что считаете миссис Брант вполне разумной женщиной, отвечающей за свои слова и поступки.

— Совершенно верно, — сказала Анджела.

— Сэр Джон, — ледяным тоном обратился к полицейскому Зеллаби, — я понимаю ваши чувства и знаю, как вы устали за последние сутки. Но, если мы будем вести разговор в таком русле, нам его лучше тут же и закончить.

Констебль слегка покраснел и опустил глаза.

Затем яростно потер их своими большими ручищами и извинился, сначала перед Анджелой, лотом и перед Зеллаби.

— Мне не за что зацепиться, — сказал он. — Я ничего не понимаю. Я не обнаружил никаких следов готовящегося поджога. Люди вообще не пошли к Ферме. Они просто дрались друг с другом. Мои слабые мозги этого не воспринимают. Где причины побоища? Никто никого не пытался остановить, кроме священника, его и слушать не стали. Ничего не понимаю. Помню, мой предшественник, старина Боджер, что-то толковал мне о странностях Мидвича. Он был прав. Но что из того.

— Лучшее, что я могу вам предложить — обратитесь к полковнику Уэсткоту, — сказал Зеллаби и показал на Бернарда. — Его ведомство сохраняет постоянный интерес к Мидвичу на протяжении вот уже девяти лет, что, кстати, заставляет меня лично недоумевать. Может, он знает больше, нежели;мы, здесь живущие.

Сэр Джон моментально переключил свое внимание на Бернарда.

— Что это за ведомство, сэр? — Поинтересовался констебль.

Бернард ответил. Полицейский округлил глаза и растерянно заморгал.

— Вы сказали, военная разведка? — тупо переспросил он.

— Да, сэр, — ответил Бернард.

— Сдаюсь, — констебль поднял в воздух обе руки и посмотрел на Зеллаби с видом загнанного в угол зверя.

Еще бы, военная разведка туда же.

Пока констебль добирался до Киль Мейна, один из Детей — мальчик — неторопливо шествовал по дороге из Фермы. Двое полицейских у ворот прервали свою беседу и один из них направился в его сторону.

— Куда направляешься, сынок? — дружелюбно поинтересовался полицейский.

Мальчик взглянул на него без всякого выражения, хотя сам выглядел несколько возбужденным.

— В деревню.

— Не ходил бы ты туда, — посоветовал полицейский, — Они к вам не очень-то хорошо относятся, особенно после вчерашнего.

Мальчик даже не притормозил. Полицейский развернулся и пошел к воротам. Его приятель удивленно хмыкнул.

— Парень, — сказал он, — ты, кажется, не выполняешь приказ, а? Мы ведь должны убеждать их не нарываться на новые неприятности.

Первый гюлицейский остановился и озадаченно глянул вслед мальчику;

— Забавно, — он поёжился и покачал головой. — Н-да, в следующий раз попробуешь сам, Барт.

Через минуту появилась и девочка.

— Так, — сказал Барт. — Надлежит по-отечески предостеречь.

Он направился было к девчушке, но через несколько шагов тормознул и вернулся к воротам. Оба уставились на малышку. Та гордо прошествовав мимо, даже не посчитала нужным одарить их взглядом,

— Что за чертовщина? — произнес Барт убитым голосом.

— Черт знает что, — согласился первый полицейский. — Собираешься сделать одно, а выходит совсем другое. Не скажу, что я в восторге. Эй! — позвал он. — Эй, мадемуазель!

Девочка и не обернулась. Полицейский было двинулся за ней, но тут же застыл, будто напоролся на невидимую стену. Девочка скрылась за поворотом. Полицейский расслабился и вернулся к приятелю. Оба тяжело дышали и были весьма озадачены.

— Мне определенно не нравится это место, — сказал первый полицейский.

Второй слабо кивнул.

Автобус «Онили — Трейн» делает остановку в Мидвиче. Около дюжины женщин разных возрастов терпеливо ожидали, когда сойдут двое нагруженных багажом пассажиров, а затем рванулись к дверям. Во главе штурмующих оказалась мисс Латерли. Она взялась за поручень и собиралась взобраться на ступеньку. Но ничего не произошло. Казалось, обе ее ноги приклеились к земле.

— Ускоряйте посадку, пожалуйста, — объявил кондуктор.

Мисс Латерли сделала вторую попытку влезть в автобус — с тем же успехом. Она беспомощно посмотрела на кондуктора.

— Будьте так добры, станьте в сторонку, мэм, позвольте войти остальным. Сейчас я вам подам руку,

Мисс Латерли подавленно последовала совету. Мисс Дорри оказалась теперь впереди и уцепилась за поручень. Большего она достичь не смогла. Подошел кондуктор и потянул ее за руку внутрь автобуса. Но ее ноги никак не хотели переместиться с земли на ступеньки. Попытки остальных были столь же бесплодны.

— Что за дурацкие шутки? — рассерженно спросил кондуктор, и тут вдруг заметил выражения женских лиц. — Прошу прощения, леди. Без обид. Что за беда с вами стряслась?

Тут мисс Латерли заметила одного из Детей. Тот сидел к ним лицом на скамейке у «Косы и камня», лениво покачивая ногой. Она направилась туда, по пути внимательно изучая его лицо.

— Ты, случайно, не Джозеф? (Мальчик едва заметно качнул головой). Я хочу попасть в Трейн, чтобы проведать мисс Фоуршем, мать Джозефа. Она была ранена прошлой ночью и лежит в госпитале.

Мальчик продолжал так же молча смотреть на нее. Слезы гнева навернулись на глаза мисс Латерли.

— Вам мало того, что вы уже сделали? Чудовища! Мы только хотим проведать наших раненых родных и близких, которые оказались в госпитале, кстати, по вашей вине.

Мальчик сохранял молчание. Мисс Латерли в порыве протянула к нему руки, но вовремя опомнилась.

— Ты ничего не понимаешь? У вас осталась хоть капля гуманизма?

На заднем плане кондуктор, наполовину высунувшись из автобуса, озадаченный и рассерженный пытался уговорить женщин:

— Решайтесь же, леди, эта старая развалина, автобус, не кусается. Не можем же мы вас ждать целый день.

Женщины стояли в нерешительности, явно напуганные. Миссис Дорри предприняла еще одну попытку сесть в автобус. Бесполезно. Две женщины повернулись и зло посмотрели в сторону мальчика. Тот, даже не пошевелившись, выдержал их взгляд.

Мисс Латерли беспомощно попереминалась с ноги на ногу и пошла прочь.

Терпение кондуктора лопнуло:

— Все! Если вы не садитесь, автобус немедленно отправляется.

Никто не отреагировал. Кондуктор решительно дернул шнурок звонка и автобус тронулся. Пассажиры обратили внимание, каким грустным взглядом провожали оставшиеся женщины автобус. Кондуктор только и смог, что пробормотать что-то себе под нос. пожать плечами и пойти к водителю поделиться впечатлением.

Полли Раштон и миссис Либоди отправились в Трейн навестить викария. Мистер Либоди серьезно пострадал: переломы бедра и ключицы, многочисленные ушибы. Тем не менее, он будет рад гостям.

Но они отъехали от Мидвича всего на несколько сотен метров. Полли вдруг ни с того ни с сего, затормозила, развернула машину и поехала в противоположном направлении.

— Мы что-то забыли? — удивленно спросила миссис Либоди.

— Я не могу ехать дальше, — сдавленно ответила ПОлли.

— Милочка, что ты?!

— Тетя Дора, я сказала «не могу», а не «не хочу».

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — удивилась миссис Либоди.

— Замечательно, — Полли вновь развернула автомобиль. — Давай, садись ты за руль и посмотрим, что из этого выйдет.

Миссис Либоди нехотя заняла место водителя; она не любила водить машину. Они тронулись. Но через минуту миссис Либоди затормозила точно на том же самом месте, что и Полли. Сзади кто-то просигналил клаксоном и мимо пронеслась автолавка с трейнскими номерами. Дамы проводили ее взглядом. Миссис Либоди попыталась нажать на педаль акселератора. Ногу как будто парализовало.

Полли выглянула из машины. Рядом, наполовину скрытая ветками изгороди, сидела девочка. Из Детей. С минуту Полли старательно ее разглядывала, пытаясь распознать.

— Джуди? Твоя работа? Девочка кивнула.

— Ты не должна этого делать. Мы едем в Трейн проведать дядюшку Хьюберта. Ты же знаешь, что он ранен и лежит в госпитале.

— Вам нельзя ехать, — ответила девочка извиняющимся тоном.

— Hо, Джуди, я должна выслушать его поручения и выполнить их, пока дядюшка болен и не может заниматься делами.

Девочка отрицательно покачала головой. Полли вдруг поймала себя на том, что начинает терять контроль над собой. Она глубоко вздохнула в поисках подходящего выражения, но ее опередила миссис Либоди:

— Не провоцируй ее, Полли. Нам что, мало прошлой ночи?

Эти слова отрезвляюще подействовали на Полли. Она подавленно смерила девочку взглядом и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы обиды.

Миссис Либоди развернула машину. Они немного отъехали, затем вновь поменялись местами и Полли молча повела автомобиль назад, в Мидвич.

В Киль Мейне все еще разбирались с констеблем. — Ваши слова только подтверждают факт, что жители направились на Ферму, чтобы поджечь ее, — протестовал он.

— Да, это так, — согласился Зеллаби.

— Но вы также утверждаете, и полковник с вами соглашается, что виновники побоища — Дети с Фермы, что именно они спровоцировали драку.

— Все так и было, — кивнул Бернард. — Ну и что мы можем сделать?

— То есть как? Вы хотите сказать, что нет свидетелей? Это уже наша, полиции, работа.

— Нет. Я не имею в виду отсутствие свидетелей. Дело в том, что вы не сможете привлечь их к ответственности.

— Послушайте, — сказал констебль с явным нетерпением, — четверо человек убиты, повторяю — убиты, тринадцать в больнице, еще черт знает сколько людей получили повреждения. Не так-то просто сказать на это «какая жалость» и прекратить дело. Нам предстоит решить, на ком лежит ответственность и вынести свой вердикт. Вы-то должны это понимать.

— Это не совсем обычные дети…

— Знаю, знаю. Старик Бодер рассказывал мне, когда я только занял свой пост. Не все шарики-ролики на месте, спецшкола и тому подобное.

Бернард вздохнул:

— Сэр, они не ненормальные. И спецшкола была открыта потому, что они иные. Морально — они ответственны за события прошлого вечера, что, однако, совсем не означает, что они отвечают перед законом. Вы просто не в состоянии вынести им обвинение.

— Кто-то должен быть обвинен, пусть даже тот, кто за них несет ответственность. Вы заявляете, что девятилетние дети могут как-то вызвать побоище, в котором умирают люди, и выйти сухими из воды?! Так не бывает!

— Я уже не раз повторял, что Дети — иные. Их физический возраст не имеет значения, разве только, если принимать во внимание, что они все-таки дети и их поступки более жестоки, нежели намерения. Закон не может их тронуть и мое ведомство, ко всему прочему, против огласки.

— Так, уже становится смешно, — сказал констебль. — Слышал я об этих школах. Детям нельзя расстраиваться, расчетверяться. Самовыражение, самообразование, самочетвертование… Чушь собачья! Они расстраиваются не больше нас с вами. И если какое-то там ведомство думает, что раз правительство обращает особое внимание на данную школу и к ее питомцам якобы совершенно другое отношение, то такому ведомству вскоре придётся изменить свое мнение на сей счет.

Зеллаби и Бернард обменялись многозначительными взглядами. Бернард предпринял еще одну попытку все объяснить:

— Эти Дети, сэр Джон, обладают огромной силой внушения. А поскольку в законе ничего не говорится о такой форме насилия, то невозможно доказать в суде ее существование. И, значит, преступление, каким его принято считать в глазах общественности, или никогда не имело места, либо должно быть соотнесено к ответственности других людей. Итак — суд просто не найдет ничего общего между Детьми и совершенным преступлением.

— Если исключить факт, что они его совершили.

— А по мнению суда, они вообще ничего не сделали противозаконного. Собирайте ваши доказательства, формулируйте обвинение — вы ничего не добьетесь. Дети немного на вас повоздействуют и вы не сможете их арестовать, даже просто задержать, сколько бы не пытались.

— Оставим выяснение вины для присяжных. Нам же нужно только одно — доказательства, — сказал констебль.

Зеллаби отвлеченно разглядывал шторы. Бернард, казалось, занимался медленным счетом от нуля до десяти и в обратном порядке. Я вдруг поймал себя на странном покашливании.

— Школьный наставник на Ферме, как его… а — Торренс, — продолжал констебль, директор. Значит, ответственность за этих детей несет он. Я видел его прошлой ночью. И он поразил меня своими уклончивыми ответами.

— Доктор Торренс больше психолог, чем наставник, — пояснил Бернард. — И сейчас он в замешательстве в поисках линии поведения.

— Психолог, — повторил сэр Джон подозрительно. — Вы кажется упоминали, что здесь нет помешанных детей.

— Здесь нет сумасшедших детей, — терпеливо сказал Бернард.

— Тогда непонятно, в чем же, собственно, сомневается мистер Торренс? В истине? Ведь любой лояльный гражданин в ходе расследования должен говорить полиции правду, одну только правду и ничего, Кроме правды. Если же вы нарушаете этот принцип, вас ждут большие неприятности.

— Не так все просто, — возразил Бернард. — Если вы еще раз сходите поговорить к мистеру Торренсу, но уже сo мной, он более охотно ответит на ваши вопросы и лучше обрисует ситуацию.

С этими словами Бернард поднялся на ноги. Остальные тоже встали. Бернард и констебль вышли.

Зеллаби откинулся в кресле, глубоко вздохнул и рассеянно потянулся за сигаретой.

— Я не знаком с доктором Торренсом, но очень ему сочувствую, — сказал я.

— В вашем сочувствии нет необходимости, — ответил Зеллаби. — Осторожность полковника Уэсткота пассивна, а Торренса агрессивна. Но сейчас меня больше волнует отношение нашего полковника. Я надеюсь, они найдут общий язык с сэром Джоном и тогда он поведает нам нечто новое. Вообще-то, я полагал, что именно такой ситуации полковник и старался избежать с самого начала. Тогда почему он выглядит ничуть не озабоченным?

Тут появилась Анджела. Зеллаби посмотрел на нее туманным взором и не сразу заметил ее выражение лица.

— Что случилось, дорогая? — спросил он и добавил, вспомнив: — Ведь ты, кажется, собиралась в Трейнский госпиталь, не так ли?

— А я и поехала. И тут же вернулась. Похоже, нам не дозволено покидать Мидвич. Зеллаби выпрямился.

— Ерунда. Этот осел не имеет права держать под арестом всю деревню.

— Это не сэр Джон. Это Дети. Они пикетируют все дороги, никому не давая покинуть городок.

— Вот как? — воскликнул Зеллаби. — Ужасно интересно.

— К черту! — рассердилась миссис Зеллаби. — Это совсем неприятно. И совершенно неясно, что за этим воспоследует.

Зеллаби попросил подробностей. Анджела рассказала и закончила так:

— Запрёт наложен только на местных жителей. Остальные свободно въезжают и выезжают.

— Силы они не применяли?

— Разумеется нет. Принуждают тебя остановиться и все. Кто-то обратился в полицию, те попытались вмешаться, но… Можешь сам угадать, что из их вмешательства вышло. Дети не стали их как-то останавливать и -полицейские просто не поняли, из-за чего поднялся сыр-бор. А те, кто только слышал, что Мидвич наполовину помешался, в этом совершенно уверились.

— Но у Детей должна быть какая-то причина для столь радикальных действий, — задумчиво произнес Зеллаби.

Анджела обиженно на него глянула:

— Возможно, это и имеет значение для социологии, но я хочу знать, что будет дальше.

— Дорогая, — мягко сказал Зеллаби, — мы уважаем твои чувства. Однако согласись — по опыту мы знаем, что не можем препятствовать им воздействовать на нас. И, естественно, не можем даже догадываться, что у них на уме.

— Но, Гордон, в Трейне наши родственники, друзья и знакомые. Многие тяжело ранены и мы хотим их навестить.

— Дорогая моя. Я не вижу иного пути, кроме как — разыскать одного из них и как-то им растолковать. Я думаю, они способны нас понять. Однако, все зависит от причину, по которой они препятствуют выезду из Мидвича. Ты с этим согласна?

Анджела нахмурилась и помотала головой. Она уже открыла рот, но передумала и вышла. Дверь закрылась.

— Высокомерие мужчин питает зависть. А вот женское… Мы думаем, как динозавры, и подсчитываем дни до нашего конца. Но только не женщина. Для нее вечность сродни вере. Великие войны и катаклизмы сотрясают мир, империи разваливаются в смертельных страданиях. Но она, женщина — вечна. Она — первородное, главное и потому вечное. Она не верит в динозавров и вряд ли верит в существование мира до нее. Мужчины будут забавляться своими игрушками, а женщина останется навеки в великой тайной связи с древом жизни.

Он замолчал и тишину нарушил я:

— А как в отношении сегодняшнего дня?

С лица Зеллаби слетел налет поэтичности, он посерьезнел.

— Если вы боитесь, что миссис Зеллаби не понимает чего-то, ясного для нас, то мне за вас страшно. Для человечества существуют две альтернативы — либо вымирание, либо уничтожение конкурирующих видов жизни. Мы столкнулись с видом, превосходящим нас умом и силой воли. И что мы можем им противопоставить?

— Ваши слова звучат, как акт о капитуляции. Уж не слишком ли вы категоричны в анализе событий, происходящих в маленькой английской деревеньке?

— Моя жена высказалась почти точь-в-точь. Я тщетно пытался ее убедить, что отнюдь неважно, где происходит. Важно, что все-таки происходит.

— Я больше беспокоюсь не о месте действия, а о вашей уверенности в своей правоте, — сказал я. — Ведь вы считаете, что Дети могут творить, что им заблагорассудится, и ничто не сможет их остановить.

— Наивно так думать. Возможно, нам будет трудно с ними справиться. Но ведь люди физически слабее многих животных. Однако, мы берем верх над ними, благодаря развитому мозгу, разуму. Победить нас могут только существа с еще более развитыми умственными способностями. Может показаться невероятным, что такие существа появятся. Но еще невероятнее, что мы позволим таким существам занять господствующее положение в мире. Вот вам факт — эдакая штучка из ящика Пандоры — объединенные мозги. Две сети — одна из тридцати, другая из двадцати восьми элементов. И что можем мы, с нашими разобщенными мозгами, против тридцати, работающих, как один?

Я возразил в плане, что даже в такой ситуации у нас преимущество: Дети вряд ли могли за семь лет усвоить достаточно наших знаний, чтобы успешно противостоять всей сумме человеческого разума. Зеллаби только покачал головой.

— У правительства были свои причины снабдить их прекрасными преподавателями. Так что сумма их знаний тоже весьма значительна. Френсис Бекон как-то выразился — знания сами по себе еще не сила. Британская энциклопедия ничего не стоит, если не уметь ею пользоваться. Знания — топливо. А нужен еще мотор, чтобы превратить это топливо в силу. И более всего на свете меня пугает мысль: сила понимания знаний, тридцать раз превышающая мою. Я не могу себе это даже представить.

Я нахмурился. Как всегда я немного недопонимал Зеллаби.

— Вы всерьез уверены, что у нас нет путей увести Детей с дороги, по которой они направились?

— Уверен, — твердо ответил Зеллаби. — У вас есть предложения? Про события минувшей ночи у вас есть представления. Жители Мидвича намеревались атаковать Ферму. Итог — они избили друг друга. А пошли с той же миссией полицию или регулярную армию, произойдет тоже самое, если не хуже.

— Возможно, — сказал я. — Но должны быть и другие методы. Насколько я понял из ваших слов, о них никто ничего толком не знает. Эмоционально они отделились от матерей в очень раннем возрасте, если вообще к ним применимо понятие эмоции. Большинство из них пошло на полный разрыв семейных уз. В итоге деревня оказалась отрезанной от любой Информации о них. До недавнего времени о них думали, как об индивидуальностях. Но вот их стало трудно отличать и мы видим в них уже только коллектив, состоящий из двух личностей.

— Вы совершенно правы, мой дорогой друг. Идет явная потеря контактов и симпатий. Но в этом торопятся и преуспевают они, а не мы. Я старался быть с ними как можно в более близких отношениях и все равно нахожусь как бы на расстоянии. И несмотря на все свои усилия, я вижу в них двух, так сказать, людей, а не пятьдесят восемь. И думаю, что у всех сотрудников Фермы та же история.

— Вопрос остается открытым — как получить побольше сведений о них?

Помолчали.

— Вам не пришло в голову, дорогой друг, — сказал Зеллаби, — что ваше место — здесь? Сможете ли вы теперь спокойно отсюда уехать? В обоих смыслах. Может, Дети считают вас одним из нас?

Для меня это была новая и необычная идея. Я твердо решил ее проверить.

Бернард уехал на машине констебля, а я взял его легковушку и отправился на изыскания. Ответ я получил сразу же по выезде на дорогу в Онили. Странное чувство. Мои руки и ноги без моего ведома остановили машину и повернули назад. Одна из девочек сидела на обочине и смотрела на меня безучастным взглядом. Я попробовал повторить попытку. Но руки не слушались. Ногой я так и не смог дотянуться до педали. Тогда я сказал девочке, что живу не в Мидвиче и хотел бы попасть домой. Та только покачала головой. Мне не оставалось ничего лучшего, кроме как вернуться.

— Гм, — молвил Зеллаби. — Итак — вы почетный гражданин Мидвича. Я так и предполагал. Я уже попросил Анджелу сказать кухарке, чтобы готовила и на вас. Так-то, мой дорогой друг.

Пока происходила наша с Зеллаби беседа в Киль Мейне, похожий разговор шел на Ферме. Доктор Торренс почувствовал себя более свободным в присутствии полковника Уэсткота и старался более четко отвечать на вопросы. Но констебль опять ничего не понял.

— Боюсь, я вряд ли смогу более ясно обрисовать ситуацию, — сказал доктор.

Констебль нетерпеливо заворчал.

— Мне все говорят, что никто здесь не в состоянии объяснить ситуацию. Все мне талдычат, что эти дети каким-то образом ответственны за трагедию минувшей ночи. Даже вы, кто с моей точки зрения отвечает за них. Я соглашаюсь, что не понимаю, как пацанятам позволили выйти из-под контроля и они наделали столько бед. Странно только, что все ждут, что я все пойму. Как констебль я хотел бы выслушать и зачинщиков.

— Сэр Джон, я уже пытался растолковать вам, что здесь нет зачинщиков.

— Знаю, знаю, вы уже говорили. Что-де, они все одинаковые и такое прочее. Это хорошо в теории. Но ведь в любой компании есть лидеры. Возьмите их и вы справитесь со всеми остальными.

Констебль замолчал. Доктор Торренс обменялся беспомощным взглядом с полковником Уэсткотом. Бернард пожал плечами и кивнул. Доктор Торренс стал выглядеть еще более несчастным.

— Хорошо, сэр Джон. Вы собрались приказывать и мне придется подчиниться. Но, предупреждаю вас, следите за своими словами — Дети очень чувствительны.

Последнее слово было выбрано не совсем удачно. На языке констебля оно обычно употребляется заботливыми мамашами в разговоре о своих испорченных чадах. И оно никак не расположило констебля к Детям.

Констебль неодобрительно забормотал. Доктор Торренс поднялся и вышел из комнаты. Бернард собрался было подкрепить слова доктора, но потом решил, что этим только ухудшит дело. Они молча ждали, пока доктор не вернулся с одним из мальчиков.

— Это Эрвин, — представил доктор Торренс. — Сэр Джон хочет задать тебе несколько вопросов. В обязанности констебля входит доложить о случившемся выше.

Мальчик кивнул и повернулся к сэру Джону. Доктор занял свое место у стола и стал напряженно наблюдать за обоими. Взгляд мальчика был спокоен; внимателен, но нейтрален. Сэр Джон встретил его глаза так же спокойное

«Здоровый мальчик, — подумал констебль — Худоват. Хотя нет, скорее хрупок».

По чертам лица было трудно судить, Лицо мальчика было привлекательным, однако его трудно было назвать миловидным. Но и силу оно не раскрывало. Рот немного маловат, Глаза впечатляли больше. Сэр Джон был наслышан об удивительных золотистых глазах. Но то, как они лучились, светились изнутри, передать на словах было просто невозможно. На мгновение констебль испытал неловкость, но потом взял себя в руки, напомнив себе, что предстоит разговор с неким маленьким уродцем девяти лет от роду, но который выглядит на все шестнадцать и который воспитывал себя сам. Сэр Джон решил относиться к мальчику, как к девятилетнему ребенку и начал беседу в той практичной манере, отличающей отношения между мальчишками и взрослыми мужчинами.

— То, что произошло вчера, очень серьезно, — сказал констебль. — Наша работа — выяснить, что же все-таки произошло и кто отвечает за случившееся. Мне сказали, что ты и другие дети с Фермы были там. Что ты на это ответишь?

— Нет, — быстро сказал мальчик.

Констебль кивнул. Никто и не ожидал немедленного признания,

— Так что же произошло?

— Люди пришли, чтобы сжечь Ферму.

— Откуда такая уверенность?

— Они сами так сказали. И вряд ли у них был другой повод приходить сюда так поздно.

— Ладно. Не будем вдаваться в подробности. Пусть так. Ты говоришь, что одни люди пришли поджечь Ферму, а другие пытались им помешать. Началась драка.

— Да, — согласился мальчик, но не очень уверенно.

— Тогда ты и твои друзья не имеют к этому делу ни малейшего отношения. Итак — вы были просто наблюдателями?

— Нет, — ответил мальчик. — Мы должны были защищаться. Это было необходимо, иначе они сожгли бы дом.

— То есть, вы попросили других, чтобы они помешали потенциальным поджигателям?

— Нет, — мальчик старался выглядеть терпеливым. — Мы заставили их драться друг с другом. Мы могли просто их отослать. Сделай мы так, они захотели бы вернуться еще раз. Теперь они этого не сделают, так как поняли, что нас лучше оставить в покое. Констебль помолчал.

— Ты сказал, что вы их заставили драться друг с другом? Как вы это сделали?

— Это трудно объяснить. Вряд ли вы поймете. Сэр Джон слегка покраснел.

— Я бы всё-таки хотел услышать.

— Это будет бесполезно, — сказал мальчик.

Он сказал это просто, словно констатировал факт. Лицо констебля приобрело цвет спелого кирпича. Доктор Торренс поспешно вставил:

— Сэр Джон, это дело действительно тяжело понять. По крайней мере, очень немногие способны хотя бы частично понять. Так что вряд ли разъяснится, если сказать вам, что Дети ПОЖЕЛАЛИ, чтобы люди бросились друг на друга.

Сэр Джон посмотрел на Торренса, потом на мальчика. Злился он страшно. Но старался держать себя в руках. Он несколько раз глубоко вздохнул и вновь вернулся к прерванному разговору, теперь уже менее сдержанно.

— Ладно, вернемся к нашим баранам. Ты подтвердил, что ответственность за случившееся лежит на вас.

— Наша ответственность только в том, что мы оборонялись, — равнодушно сказал мальчик.

— Ценой четырех жизней и тринадцати увечий. Хотя ты сам признался, что вы могли их просто вернуть назад.

— Они хотели убить нас Продолжительный взгляд констебля.

— Не понимаю, как вы этого добились, но в той ситуации вернуть людей было бы единственно правильным решением.

— Они бы пришли снова. Другого выхода не было, — повторил мальчик.

— Нельзя быть таким самоуверенным. Это чудовищно. Вы хоть чувствуете раскаяние?

— Нет, — ответил мальчик. — Да и с чего вдруг? Вчера один из вас стрелял в одного из нас. Мы должны защищаться.

— Но не мстить. В конце концов, существуют еще законы…

— Но закон не в силах был защитить Уилфреда. Прошлой ночью он был совершенно беззащитен. Закон наказывает преступника, совершившего преступление. Мы же просто оборонялись.

— Вы отрицаете, что ответственны за гибель людей?

— Может, все сначала? — предложил мальчик. — Я отвечал на ваши вопросы для того, чтобы вы лучше могли разобраться в сложившейся ситуации. Вы не уловили хода мысли и я постараюсь объяснить вам проще. Если кто-то станет вмешиваться в наши дела или излишне тревожить нас, мы будем защищаться. Мы доказали свою способность к этому и надеемся, что наше предупреждение избавит всех от будущих неприятностей.

У сэра Джона отвисла челюсть. Он привстал из кресла, будто собирался броситься на мальчика. Снова сел, Что-то замычал и, наконец, смог выдавить из себя:

— Маленькие негодяи, недоумки! Как ты смеешь разговаривать со мной в подобном тоне? Ты хоть соображаешь, что перед тобой представитель полиции Англии? А если нет, то скоро сообразишь! Так разговаривать со старшим! Хм, стало быть, ежели вас побеспокоить, вы будете, хм, защищаться? Тебе еще многому предстоит научиться, мой мальчик…

Внезапно, на полуслове, он остановился и уставился на Эрвина. Доктор Торренс подался вперед.

— Эрвин! — запротестовал он, но с места не сдвинулся.

Бернард Уэсткот продолжал сидеть и наблюдать.

Губы констебля скривились, челюсть отвисла, глаза расширились и, казалось, вот-вот вылезут из орбит, волосы стали дыбом. На лбу выступили капельки пота, а потом по лицу потекли целые струйки. Одновременно из его глаз брызнули слезы. Тело прошибла мелкая дрожь, но констебль казался парализованным. Медленно-медленно сэр Джон приходил в себя. Смог пошевелиться, поднял руки и ощупал свое лицо. Из горла вырвался клекот. Он сполз со своего кресла и повалился лицом на пол. Он ползал, извивался, прижимался к ковру, словно собирался слиться с ним. Потом замер.

Мальчик перевел взгляд на присутствующих:

— Не беспокойтесь, с ним все в порядке. Он пытался нас запугать и мы показали ему, что значит испугаться по-настоящему. Теперь он все поймет. Он уже приходит в себя.

После этих слов он резко повернулся и покинул комнату.

Бернард вытащил платок и вытер со лба капельки пота. Доктор Торренс не шевелился; его лицо отливало смертельной белизной. Оба смотрели на лежащего констебля. Тот лежал тихо и, похоже, был без сознания. И еще издавал, прерывистые, гортанные звуки и изредка вздрагивал.

— О, боже! — воскликнул Бернард и глянул на Торренса. — И вы смогли жить здесь годами?!

— Я ни разу не видел ничего подобного, — ответил доктор. — Мы подозревали многое, но еще не сталкивались с таким проявлением враждебности. Слава тебе, Господи, что не сталкивались!

— Могло быть и хуже, — ответил Бернард и снова посмотрел на сэра Джона. — Нам лучше удалиться. Свидетелей таких вещей не любят. Позовите пару полицейских, пусть его заберут. И скажите им, что констеблю просто стало вдруг плохо.

Пятью минутами позже они стояли на ступеньках перед домом и наблюдали, как увозят констебля, еще не пришедшего в себя.

— Похоже, они уничтожили еще одного человека.

19. Тупик

После пары рюмок двойного виски глаза Бернарда утратили загадочный блеск, озарявший его лицо еще в Киль Мейне. Он пересказал нам разговор между констеблем и мальчиком.

— Знаете, в Детях есть одна черта, присущая земным — неспособность правильно оценивать свои силы. Чтобы они ни делали, их усилия чрезмерны. Можно прощать страшные намерения, но осуществление их ужасно. Они хотели проучить сэра Джона за неразумное вмешательство в их дела, но зашли слишком, далеко и довели беднягу до состояния безумного страха. Унизили человеческое достоинство и совсем напрасно это сделали.

Зеллаби сказал своим мягким голосом:

— Не смотрим ли мы на все слишком уж с нашей колокольни. Вот вы, полковник, говорите непростительные вещи и думаете, что Дети только того и ждут, что им все простят. Но с чего вдруг? Разве мы заботимся, чтобы нас простили волки или шакалы за то, что мы их убиваем? Нет, мы их просто ликвидируем, когда в этом возникает необходимость. Дети раньше нас уяснили себе, что мы для них представляем угрозу. Мы же до сих пор этого не понимаем. Учтите — они твердо намерены выжить и будут действовать по своему разумению, без жалости и сомнений.

Зеллаби говорил спокойно й внушительно.

— Вещи имеют тенденцию изменяться, — сказал Бернард. — Кроме нескольких незначительных инцидентов, они не совершили ничего, способного заставить нас прибегнуть к ответным мерам. И вдруг — взрыв, фейерверк несчастий. Вы можете растолковать, как такое могло случиться? Что это — случайный всплеск или нечто, вызревавшее постепенно? До случая с Полом было что-нибудь подобное?

— Неприятно и неопределенно, — подтвердил Зеллаби. — И ни одного прецедента нам в помощь. В нашей фантастике инопланетяне показаны этакими хитрыми и коварными существами с отталкивающей внешностью. Вспомните хотя бы марсиан Уэллса. Их поведение предсказуемо — развернули войнушку и грохали все, что мешало.

— Осторожно, дорогой, — сказала миссис Зеллаби.

— А? Что? А — кофе. А сахар где?

— Слева от тебя.

— Спасибо. Так на чем я остановился?

— На марсианах, — ответил я.

— Ах да, конечно. Прототип орды пришельцев. Сверхоружие против слабого вооружения человека, которого спасает чистая случайность. В Америке по-другому. Что-то приземляется, кто-то появляется и нате вам — благодаря развитым средствам передачи информации, в стране ширится паника, от побережья до побережья. Отовсюду бегут люди, автострады переполнены. А в Вашингтоне перепуганные толпы, запрудившие площади, стоят, устремив свой взор к Белому Дому. А тем временем, в каком-нибудь Кэтсхилле, богом забытый профессор с дочкой и преданным молодым помощником снуют повитухами вокруг, так сказать, «детища лаборатории», которое в последнюю секунду спасает мир. Предугадываю, что сообщение о вторжении типа нашего будет там встречено заматерелым скепсисом. Впрочем, американцы лучше себя знают. А у нас? Просто еще одна заварушка. Упрощенные мотивы, усложненное оружие, но все — то же самое, В результате, мы не можем выдать ни одного прогноза, ни одного сколь-нибудь значительного вывода. Ничего полезного, что может пригодиться, когда что-то действительно случается.

— Для меня всегда большая проблема, когда понимать вас буквально, а когда начинать выискивать смысловые слои, — сказал я.

— В данном случае, понимайте буквально, — Зеллаби покосился на полковника. — Хм, вы даже не возражаете? — спросил он. — Скажите-ка, полковник, и когда вы приняли теорию вторжения?

— Лет восемь назад. А вы?

— О, почти тогда же. А может, даже и раньше. Мне она не нравилась, но пришлось ее принять. Однако, я не знаю, какая теория ходит в официальных кругах. Так что у вас на уме?

— Сделать все возможное, чтобы максимально их изолировать от внешнего мира и проследить за их развитием.

— Замечательно. Ну и?

— Погодите, — встрял я, — У меня опять проблемы с иносказанием. Вы что, оба считаете, что Дети — пришельцы? Что, серьезно прилетевшие из Космоса?

— Вот видите, — сказал Зеллаби, — никакой паники? Просто скептицизм. Что я вам говорил?!

— Согласен, — сказал Бернард. — это единственная теория, которую не нужно отстаивать в моем департаменте, хотя там есть люди, ее не принимающие. Однако, у нас больше фактов, нежели те, которыми обладает мистер Зеллаби.

— Ага! — воскликнул Зеллаби… — Вот мы и подошли вплотную к интересу военной разведки ко всему этому делу.

— Я не вижу причин, по которым я не могу вам об этом рассказать. Раньше вы не пытались вмешиваться в наши дела и искать корни нашего пристального интереса к Мидвичу. Но вы наверняка задумывались о нем, хотя вряд ли можете догадываться о причинах.

— Ну и? — поинтересовался Зеллаби.

— Всего-то-навсего — Мидвич не единственное место, где случилось Вторжение. За три недели по всему миру зарегистрировали ещё несколько НЛО.

— Будь все проклято! Напрасно, все напрасно! — вопль Зеллаби пронзил комнату. — Ну, и где другие Дети? Где, я вас спрашиваю?

Бернард не торопился. Он выдержал паузу и спокойно продолжил:

— Вторжение было в небольшом селении на севере Австралии. Обнаружилось тридцать три беременности. Большинство Детей умерли впервые же часы жизни. Остальные — в пределах нескольких дней. Другой сигнал пришел из эскимосского поселка на острове Виктория в северной Канаде. Местное население старается на эту тему не распространяться. Но, скорее всего, они были так напуганы и разъярены непохожестью Детей с их малышами, что постарались тут же от них избавиться. Во всяком случае, ни один не выжил. И это происходило как раз в то время, когда мидвичские ребятишки уже заставили своих мамочек вернуться. Сила внушения Детей, очевидно, развивается не сразу. Еще один Утраченный День…

Зеллаби поднял руку.

— Стойте, дайте самому угадать. Где-то за «железным занавесом»?

— Там столкнулись со Вторжением дважды, — ответил Бернард. — Один случай был под Иркутском недалеко от монгольской границы. Там вообще решили, что женщины спали с дьяволом. Результат легко угадать. Второй случай произошел на Дальнем Востоке в Гежинске, местечке в горах под Охотском. Возможно там были и другие случаи, о которых нам неизвестно. Точно было где-то в Африке и Южной Америке. Но проверить трудно; тяжело поладить с местным населением. Может быть и такое, что где-то Вторжение попросту не заметили. Соответственно, Детей тоже будет трудно выявить. В большинстве случаев, нам известных, Детей считали уродами и уничтожали. Но где-то их могли и спрятать.

— Вряд ли в Гежинске. Бернард усмехнулся.

— Вы хороший аналитик, Зеллаби. В Гежинске Вторжение произошло за неделю до событий в Мидвиче. Мы узнали об этом в три дня. Русские страшно беспокоились. Лишь когда у нас случилось то же самое, они немного успокоились, сообразив, что это не наших рук дело. Наш агент все время следил за событиями в Гежинске и слал донесения. Он-то нам и сообщил, что в Гежинске эпидемия беременности. Тогда мы не обратили на это внимания. Но когда и у нас произошло то же самое, мы начали более пристально следить за очагами Вторжения. Когда в Мидвиче родились Дети, нам было проще, чем русским. Русские закрыли Гежинск, по размерам в два раза крупнее Мидвича, и информация оттуда стала скудноватой. Мы же не могли сделать Мидвич закрытым, поэтому действовали иначе. И, мне думается, более успешно.

Зеллаби кивнул:

— Ясно. Никто толком не знал что у кого. Но окажись у русских группа потенциальных гениев, и нам не грех иметь такую же, в противовес. Ведь так?

— Что-то вроде того.

— Я должен был это предвидеть, — сказал Зеллаби и грустно покачал головой. — Мне и в голову прийти не могло, что Мидвич далеко не уникален. Теперь я понимаю ваше отношение к нам, вы имели на это право. Так что же произошло в Гежинске, что мидвичские Дети так на нас ополчились?

Бернард аккуратно положил на тарелку свои нож и вилку, внимательно изучил получившийся натюрморт и затем посмотрел на нас.

— Дальневосточная армия, — медленно произнес он, — недавно получила новое атомное оружие. На прошлой неделе они проводили первое испытание… Города Гежинска больше не существует.

Мы воззрились на него. Анджела в ужасе подалась вперед:

— Вы хотите сказать, что там?.. Бернард кивнул:

— Да. Весь город. Никого нельзя было предупредить — могли узнать Дети. Официально это можно было списать на ошибку в вычислениях или на диверсию. — пауза. — Официально, то есть и для внутригосударственного, и для международного спокойствия. Мы сильно рисковали, но получили необходимую информацию по развитию ситуации в Гежинске, вплоть до самой развязки. Для нас это было серьезное предупреждение. Через третьих лиц мы получили из русских источников описание Детей. Но главное, о чем говорилось в том сообщении — предупреждение, что Дети могут представлять не только бедствие национального масштаба, но и опасность для всей человеческой расы. И еще там был призыв ко всем правительствам мира приложить все усилия для скорейшей нейтрализации очагов Вторжения. Несколько панический призыв, конечно.

Зеллаби потрогал свой нос. — И какова же реакция разведки? Пытаются выяснить, что заставило русских так поступить?

— Одни интересуются, другие пожимают плечами.

— Вы сказали, что они разделались с Гежинском на прошлой неделе? Когда именно?

— Во вторник, второго июля, — ответил Бернард.

— Интересно, а откуда они узнали?..

Сразу после завтрака Бернард объявил, что вновь отправляется на Ферму.

— Я не мог поговорить с Торренсом, пока там был сэр Джон. А потом, как вы знаете, было не до того.

— Могу предположить, вы не будете высказываться по поводу дальнейшей судьбы мидвичских Детей, да? спросила Анджела.

Бернард отрицательно покачал головой.

— Даже будь у меня какие-то идеи на сей счёт, они представляли бы служебную тайну. И как раз поэтому я хочу выслушать соображения Торренса. Буду через час.

Он вышел на улицу и уже собирался было взяться за ручку дверей своего автомобиля, но передумал и зашагал по дороге на Ферму, решив, что небольшая прогулка его освежит.

За забором дома Зеллаби стояла женщина в голубом твидовом костюме. Она посмотрела на Бернарда, мгновение поколебалась, и шагнула навстречу. Тот приветливо приподнял шляпу.

— Полковник Уэсткот, я мисс Лимб. Мы лично не встречались, но здесь все вас знают.

Бернард ответил легким кивком и подумал, много ли «все» знают о нем, что именно и как давно.

— Чем могу быть полезен?

— Дети, полковник. Что вы собираетесь делать?

Бернард честно признался, что никакого решения на этот счет ещё нет. Она внимательно выслушала объяснения, но ее руки в перчатках то сжимались в кулаки, то вновь разжимались.

— Ничего серьезного, да? — спросила мисс Лимб. — Да, я знаю, что прошлая ночь была одним сплошным кошмаром. Но ведь они в этом не виноваты. Они еще многого не понимают. В конце концов они — Дети! Пусть даже и выглядят несколько старше своего возраста. Это же не очень существенно, ведь так? Они не собирались совершать ничего дурного. Вы бы тоже испугались, увидев толпу, намеревающуюся поджечь ваш дом. И вас бы никто не мог осудить за самозащиту. Случись это с моим домом, и я бы защищалась, как могла, пусть даже с одним топором в руках.

Бернард в этом и не сомневался. Но эта маленькая женщина никак не умещалась в образ защитницы стопором против разъяренной толпы.

— Но их средства самозащиты были ужасны, — напомнил он мягко.

— Я понимаю. Но поставьте себя на их место и сбросьте груз ваших лет. Молодости легко быть неразборчивой в средствах. Когда я была ребенком, обиды заставляли меня прямо-таки сгорать от ненависти и порывов мщения. Будь у меня сила, ой, не знаю, что бы я тогда натворила.

— К несчастью, Дети обладают силой, — сказал Бернард. — И мы не имеем права допускать, чтобы они так ею пользовались.

— Да, конечно. И они поймут это, когда станут достаточно взрослыми. Уверена, не будут. Поговаривают, что их нужно выслать. Но вы же не станете этого делать? Они еще так молоды. Я знаю, они обладают сверхчеловеческой мощью. Но им еще не хватает жизненного опыта и они напуганы. Ведь раньше они не были такими. Мы нужны им. Если они останутся, мы сможем научить их любви и терпению, Они увидят, что никто не хочет им зла.

Бернард посмотрел на женщину. Ее руки сжаты, умоляющие глаза полны слез. Лицо полковника приобрело несчастное выражение. Он поразился той преданности, которая заставляет эту женщину видеть в шести смертях детские шалости. Он почти видел в ее глазах боготворимую хрупкую фигурку. Она никогда не осудит, не обвинит, не перестанет любить. И никогда не поймет. Для нее это единственное, что есть в жизни. Сердце Бернарда преисполнилось сочувствия. Он только и смог, что попытался объяснить, что решение вне его компетенции, уверить, что ее слова обязательно попадут в рапорт. Он вежливо простился с мисс Лимб и пошел своей дорогой, всей спиной ощущая жалобный взгляд женщины.

Деревня встретила полковника подавленной тишиной. Одинокий полицейский был погружен в свои мысли. Преподанный Детьми урок был усвоен.

Двое из них восседали на скамейке у дороги. Они так углубились в созерцание неба, что не заметили, когда Бернард Приблизился к ним. Он остановился и попытался сообразить, чем это Дети занимаются. И тут услышал шум реактивного самолета и поднял голову. На фоне голубого неба четко прорисовывался контур машины. Пять тысяч метров, прикинул Бернард. В этот момент за самолетом показались черные точки и в небе раскрылись пять парашютов. Дети обменялись довольными взглядами. Бернард посмотрел на них, потом снова на самолет. Легкий бомбардировщик дальнего действия «Кари» с экипажем в пять человек.

Наконец его присутствие заметили. Все трое принялись пристально друг друга разглядывать.

— Дороговатая модель, должен сказать, — наконец произнес Бернард. — Кто-то будет очень недоволен такой потерей.

— Всего лишь предупреждение, — пожал плечами мальчик. — Но, возможно, им придется потерять несколько машин, пока они поверят в его реальность.

— Что-то новенькое для вас. Вам что, не нравятся гудящие над головой самолеты?

— Ага, — согласился мальчик. Бернард кивнул.

— Теперь понятно. Но почему всегда столь суровые предупреждения? Неужели нельзя просто повернуть самолет назад?

— Мы могли заставить его разбиться вместе с экипажем, — сказал девочка.

— Уверен, что могли. В таком случае, мы должны поблагодарить вас за то, что вы этого не сделали. Но, если честно, возврат выглядел бы эффективнее. К чему столь грубые методы?

— Большее впечатление. Нам бы пришлось слишком часто возвращать самолеты, прежде чем кто-нибудь сообразил, что это наших рук дело. Потеря же самолетов сразу расставит всё по своим местам, — сказал мальчик.

— Так, понятно. То же имелось ввиду в конфликте той ночью. Простая переориентация толпы не дала бы желаемых результатов. Стало быть, послужила бы недостаточным предупреждением, — констатировал Бернард.

— Вы и впрямь считаете, что ваш вариант подействовал бы? — поинтересовался мальчик.

— Все зависит от того, как это сделано. Нет никаких сомнений, что совсем не обязательно было заставлять людей избивать друг друга, тем более до смерти. Не переусердствуйте, когда вызываете гневи ненависть.

— И страх тоже, — заметил мальчик.

— Вы что, хотите внушить людям страх?

— Пусть не пристают к нам. Как бы мы себя ни вели, рано или поздно вы постараетесь избавиться от нас, попросту уничтожив. Мы укрепим свои позиции, если перехватим инициативу.

Мальчик говорил совершенно невозмутимо, ровным голосом. Но его слова острыми иглами вонзились полковнику в мозг. Бернард старался воспринимать сказанное, как речь взрослого человека, не забывая при этом, что перед ним девятилетний мальчишка, хоть и выглядевший на все шестнадцать. Его ошеломило такое несоответствие. Он мысленно содрогнулся. В памяти всплыла сцена с констеблем. То же ужасное сочетание детской внешности и неумолимой значимости произносимых слов.

— Это ты, Эрвин? — спросил Бернард.

— Нет, — ответил мальчик. — Иногда я — Джозеф. Но сейчас я просто один из Нас. Вам не нужно Нас бояться. Побеседуем?

Бернард присел на лавочку рядом с Детьми и как можно спокойнее начал:

— Желание убить вас — самонадеянное желание. Но если ваше поведение не изменится, вас будут ненавидеть все больше и в конце концов начнут обороняться сами. Неужто вы так нас ненавидите? А если нет, почему бы нам не прийти к какому-нибудь соглашению?

Бернард посмотрел на Детей в слабой надежде перевести разговор в детское русло. Но следующие слова мальчика развеяли ее.

— Вы все еще рассматриваете наши взаимоотношения в старом ключе. Никакой ненависти, никакой симпатии. По этому поводу можно долго полемизировать, но нашего с вами конфликта этим не разрешить. А ненависть?.. Что ж, между нами стоит биологический барьер. А вы не можете сейчас позволить себе расправиться с нами, так как уже осознаете, что в этом случае с вами будет попросту покончено. Что касается соглашения, о котором вы упомянули, то это политическая необходимость. И здесь потребуется участие ваших высших кругов власти. Хотя мы думаем, что кое-кто из ваших лидеров уже подумывал, а не последовать ли русскому примеру.

— Так, о русских вы тоже знаете.

— Естественно. Пока в Гежинске все было спокойно, у нас не было забот. Но вот Детей там уничтожили и баланс оказался нарушенным. Русские поняли, что мы представляем для них потенциальную опасность и что биологическая и политическая необходимости совпадают и уничтожили нас. Эскимосы сделали то же самое, но их побудил к этому примитивный инстинкт. Но результат один и тот же. Для вас здесь такой выход представляется несколько менее приемлемым. Вы верите, что государство призвано служить человеку и тревожитесь от того, что вынуждены признать такое право и за нами. Момент нашего первого страха и смятения прошел. Мы серьезно испугались, узнав о действиях русских против Нас. Вы тоже могли быстренько организовать что-то подобное здесь. Но вы. решили, что сможете избежать хлопот с нами. Теперь же пострадавшие от ночного побоища лежат в трейнском госпитале и уже наверняка поведали о Нас другим людям. Шанс для вас организовать какой-нибудь «несчастный случай» сведен на нет. Ну, и что вы намерены предпринять сейчас, чтобы обезвредить нас?

Бернард покачал головой.

— У нас цивилизованная страна и она известна своей способностью находить компромиссы. История учит нас терпеливому отношению к меньшинствам.

— Дело не в цивилизованности, — вступила в разговор девочка. — Если дать нам возможность жить дальше, мы станем доминировать. Неужели вы согласитесь сместиться на вторые роли? Плюс политическая проблема: может ли государство позволить себе мириться с существованием могущественной группы людей, меньшинством, как вы выразились, способной держать его под контролем? Ясное дело — нет! Стало быть, последуют какие-то действия. Мы находимся в безопасности, пока вы об этом твердите. Но кто-то попримитивней обязательно захочет нас уничтожить. Священники забеспокоятся об этической стороне дела. Ваше правительство неохотно будет идти на радикальные меры. В итоге, оппозиция увидит свой шанс поменять правительство и бросится защищать нас, обиженное меньшинство. Их лидеры будут искренне негодовать и требовать для нас равных прав, сочувствия. Потом кому-то взбредет в голову, что мы действительно серьезная проблема. И, чтобы одержать над нами верх, они сменят свою сердечность на холодную настороженность. Были доброжелатели, и вот их уже нет.

— Похоже, вы не слишком высокого мнения о наших политиках, — сказал Бернард.

— Как доминирующий на этой планете вид, вы можете позволить себе оторваться от реальности и забавляться абстракциями. Однако в течение всей этой возни, многим придет в голову, что проблема отношений с нами, более совершенным видом, со временем не упростится. И наступит время практических действий. Минувшей ночью мы продемонстрировали, что будет с солдатами, посланными против нас. Пошлете самолеты — они разобьются. Наступит очередь артиллерии и управляемых ракет, что, собственно, и сделали русские — отправили на Гежинск ракету. На электронику-то мы воздействовать не можем. Но случись вам сделать так, и Мидвич тоже не уцелеет. Но это вряд ли возможно здесь. Какое правительство в этой стране сможет удержаться у власти после массового истребления целого населенного пункта? На это никакая из ваших партий не осмелится. Их лидеров могут попросту линчевать.

— Детали могут меняться, но нечто в этом роде будет непременно, — вновь вступил мальчик. — И вы, и мы имеем единственную цель — выжить. Все мы игрушки в руках природы. Вас она наделила силой в коллективе, но обделила умственным развитием. Нас же сделала слабыми физически, но предоставила в наше распоряжение мощный умственный аппарат. А затем столкнула два наших вида лбами и сидит себе в сторонке, наблюдает, что из всего этого получится. Жестокий спор двух рас. Спор старый, как мир. Правда есть некоторые точки соприкосновения, но они какие-то нечеткие, размытые, — мальчик улыбнулся. — Зеллаби, к примеру, наш первый учитель… Да, так вот — мы, кажется, нашли возможность отсрочить серьезную схватку. Как раз об этом мы и собирались поговорить с вами.

20. Ультиматум

— Ну, это уже совсем ни к чему. Нет никакого смысла так ограничивать мое передвижение, — пытался Зеллаби втолковать девочке, уютно примостившейся на ветке дерева возле тропинки. — Вы же знаете, что я всегда совершаю вечернюю прогулку и возвращаюсь домой к чаю. Тирания легко становится дурной привычкой. А если уж вам так приспичило, то у вас в заложниках остается моя жена.

Девочка обдумала его слова.

— Хорошо, мистер Зеллаби, — согласилась она. Зеллаби ступил вперед. Теперь получилось. Он пересек невидимый барьер, остановивший его минуту назад.

— Совсем другое дело. Спасибо, дорогая, — он вежливо склонил голову и обратился ко мне: — Пойдемте, Гейфорд.

Мы углубились в лес, оставив ревностного стража тропинки беспечно болтать ногами и озирать окрестности.

— Одна из наиболее интересных для меня тем — взаимоотношения между коллективом и личностью, — завел речь Зеллаби. — Восприятие Детей безусловно индивидуальное, но вот мышление — коллективное. А чувства? Если один из них ест конфету, остальные получают такое же удовольствие? Не думаю. Хотя эти другие в результате должны получить представление, что конфета штука вкусная. И то же самое происходит при обучении. Фактически им достаточно, чтобы на моих лекциях присутствовали двое — остальные получают ту же информацию — так они обучаются. Однако они все поголовно посещают мои занятия. Содержание фильма можно передать, но само визуальное ощущение теряется. Именно поэтому они предпочитают видеть собственными глазами. Они ускользают от разговора на эту тему, но одно ясно — индивидуальное, личностное впечатление от будь то фильма или конфеты их удовлетворяет больше. Встает целая вереница новых вопросов.

— Может быть, — согласился я. — Что касается меня, то я по горло сыт самой проблемой Детей.

— О, — только и смог вымолвить Зеллаби. — Вы не открыли Америки. Здесь, в Мидвиче, все мы существуем этой проблемой.

— Мы здесь живем. А Дети — пришельцы в этом мире. — Не воспринимайте теоретические экзерсисы за непреложный факт, мой дорогой. Нам с детства вдолбили, что мы на Земле жили всегда, развившись из обезьяны. Единственное — мы не можем найти некоего утраченного звена эволюционной цепочки. И у нас нет никакого доказательства, что такое звено вообще существовало. Вот так. Что, вы можете осознать разницу между разными человеческими расами, якобы появившимися из одного источника? Мне, к примеру, понять это ну никак не удавалось. Точно так же я не понимаю какие такие черты определяют принадлежность к той или иной расе. Ну. там острова… Но на континентах, этих огромных цельных кусках суши. Ну, в некоторых случаях ощущается влияние климата. Хотя монголоидные признаки остаются неизменными от экватора до полюса. А бесконечная череда промежуточных типов, вроде бы существовавших до человека, и остатки которых наши археологи выкапывают в разных культурных слоях. Вот и подумайте, сколько поколений должно отделять нас от того момента, когда из одного общего предка возникли белые, красные, черные, желтые… Мы знаем намного больше об эволюции земноводных, нежели о развитии человека. Еще бог знает в какие стародавние времена мы имели полную генеалогию лошадей. Будь возможным выявление такого эволюционного дерева для человека, его бы уже давно сотворили. А у нас в руках непонятно что. Никакой полной эволюционной картины.

В течение получаса я выслушивал лекцию о неудовлетворительном исследовании генеалогии человечества, которую Зеллаби завершил извинениями, что не смог уложить теорию в пять-шесть предложений, как намеревался.

— Я надеюсь, однако, что вы уловили ход моей мысли, — завершил он.

— А если ваши предположения окажутся несостоятельными? — спросил я.

— Не знаю. Но я не хочу принимать плохую теорию только потому, что нет лучшей. Из-за этого я и занимаюсь собственными изысканиями. Так вот, я не вижу чего-то шокирующего и непонятного в появлении Детей. Более того, я приравниваю это к появлению на сцене любой другой человеческой расы. Все они явились уже готовенькими и без четко прослеживаемой линии развития.

Такой вывод был совсем на Зеллаби не похож. И я предположил, что у него имеется собственная теория.

— Нет, — Зеллаби покачал головой и скромно добавил: — каждый человек обязан шевелить мозгами. Правда, иногда этот процесс не очень приятен. Для рационалиста типа меня очень неприятно думать, что на Земле существуют силы отнюдь не внешние, которые управляют ею. Иногда я воспринимаю наш мир этаким полигоном, местом для опытов. А почему бы и нет? Некто или нечто подбрасывает новый фактор «X» и смотрит, что из этого получится. Смешно вообразить, как Создатель наблюдает с лупой за созданием, оправдывающем его надежды, как вы считаете? Так сказать, определить насколько удачную модель он сотворил и насколько удачно эта модель превращает жизнь других моделей в ад. А? Я же говорил, что иногда способность мыслить может быть неприятной.

— Скажу вам, как мужчина мужчине: вы слишком много говорите и, при этом, несете много чепухи, хотя и стараетесь, чтобы все выглядело наполненным смыслом. Несколько неудобно для слушателя.

Зеллаби обиделся. — Мой дорогой друг, я всегда стараюсь говорить со смыслом. Такой вот у меня недостаток. А вам следует отличать форму и содержание.

— Мне лишь интересно узнать, есть ли у вас своя теория вместо отмененной вами теории эволюции?

— Вам, видать, не понравилось мое размышление о Творце. И мне оно, поверьте, не нравится. Но у этой посылки есть одно существенное достоинство — она не приемлема настолько, насколько приемлемо любое другое религиозное предположение. В слове «Творец» я совсем не обязательно подразумеваю некоего отдельно взятого индивидуума, реально метафизирующего абстракции… Скорее это будет некая группа. Мне даже кажется, что если какой-нибудь коллектив наших биологов и генетиков получил бы в свое распоряжение отдельный остров для исследований, они бы с величайшим интересом принялись экспериментировать с инстинктами самой Природы. Ну, а чем же еще, как не таким островом, является наша планета. Хотя, собственно, эти мои размышления отнюдь не теория.

Мы вышли на дорогу, ведущую в Онили. На подходе к городку со стороны Фермы показалась одинокая задумчивая фигура. Зеллаби окликнул, и Бернард остановился, отвлекшись от дум.

— У вас вид, будто доктор Торренс ничем вас не утешил, сказал Зеллаби, когда мы приблизились к полковнику.

— Я до него не дошёл, — ответил Бернард. — Дa теперь и нет нужды его беспокоить. Я поговорил с парой ваших Деток.

— С парой? — спросил Зеллаби. — Их всего двое…

— Ладно, ладно, принимаю вашу поправку. Я говорил со всеми Детьми. Но, должен сказать, в их разговорном стиле прослеживается влияние Зеллаби. Зеллаби довольно ухмыльнулся:

— Приятно знать, что имеешь образовательное влияние. Ну, и как вы поговорили?

— Если это можно назвать разговором, — сказал Бернард. — Меня проинформировали, так сказать. Я получил инструкции по передаче ультиматума.

— Вот так так, — присвистнул Зеллаби. — И кому?

— У меня нет особой уверенности, но, очевидно, кому-то, кто способен снабдить их воздушным транспортом.

Брови Зеллаби полезли вверх: — Куда?

— Они не сказали. Но, и так ясно, что куда-нибудь, где их не будут беспокоить.

И он вкратце пересказал свою беседу с Детьми.

— В общем, все сводится к одному, — резюмировал Бернард. — Их присутствие здесь — вызов властям, от которого уже нельзя уклоняться. Фактор их существования нельзя игнорировать. Однако, любое правительство, которое попытается иметь с ними дело и, в результате, потерпит фиаско, навлечет на себя огромные политические неприятности.

— Угу, — проворчал Зеллаби. — У Детей появилась настоятельная потребность в выживании. Чтобы потом доминировать в этом мире.

— В интересах обеих наших политических партий снабдить-таки Детей средствами, чтобы они покинули страну.

— То есть — подыграть Детям, — добавил Зеллаби и погрузился в размышления.

— С их точки зрения это довольно рискованное предприятие, — сказал я. — Они ведь собираются лететь одним самолетом?

— О-о, — протянул Бернард. — Они все предусмотрели, приняли во внимание массу деталей и рассчитывают на несколько самолётов.

— Хм. Я вам не завидую в этом деле, — сказал я. — Трудно же вам будет передавать ультиматум.

— Ультиматум может и не совсем подходящее слово, — Бернард покачал головой. — Я бы назвал это требованиями. Я сказал им, что на их требования никто из властей не обратит внимания. Мне сказали, что если я не смогу сам доставить их послание, то они тогда пошлют кого-то вместе со мной для второй попытки.

— Будьте осторожны. И не забывайте, что стало с констеблем. А почему они не хотят сами пройтись по государственной лестнице? С их-то способностями.

— Видимо, так и случится, — вновь вступила разговор Зеллаби, — Не ожидал я, что они созреют для этого так быстро. Я полагал, что должно пройти по крайней мере еще несколько лет… Русские предвосхитили это. Да и для Детей получился, пожалуй, большой сюрприз. Они отлично понимают, что ещё не готовы к активным действиям. Вот почему они хотят где-нибудь укрыться и достичь зрелого возраста а спокойной обстановке. Нам же необходимо сделать выбор: в первом случае — наша цивилизация с целью сохранения своей культуры и себя в целом обязана ликвидировать Детей, ибо, в лучшем случае, они будут доминантой в ней и их культура просто подавит нашу; с другой стороны, именно наша культура привила нам такие качества, как ненависть и неприятие незащищенных меньшинств. Но у этой палки есть еще и третий конец: отпустить Детей на менее развитую в технологическом и образовательном плане территорию — в этом случае нам останется только вспоминать уэллсовских марсиан — там хоть не стоял так остро моральный вопрос.

Мы молча слушали размышления Зеллаби вслух. Мне захотелось высказаться, но Зеллаби продолжал:

— При такой ситуации любое решение представляется аморальным. Что ж — единственное, что остается — действовать на благо большинства. От Детей следует как можно скорее избавиться. Жаль, я успел полюбить их за прошедшие девять лет. Что бы вам ни говорила моя жена, я лично думаю, что сумел с ними подружиться.

Он помолчал.

— Да, только одно-единственное решение, — сказал Зеллаби. — Но власти не способны его принять. Чему я, в принципе, даже рад. Потому, что не представляю, как его можно воплотить в жизнь, не затрагивая всю деревню.

Он остановился и глянул на заполненный солнечным светом Мидвич.

— Я стар и долго не протяну. Но у меня молодая жена и маленький сын. Мне нравится думать, что им еще предстоит долгая и, я надеюсь, счастливая жизнь. Конечно же, власти могут воспротивиться, но, если Дети захотят уйти, они уйдут. А наш гуманизм пересилит биологическую необходимость. День расплаты будет лишь отложен. Вот только незадача — на какой срок?

После чашки чая Бернард поднялся и начал прощаться с Зеллаби.

— Большего мне уже не узнать, — сказал он. — Чем скорее я представлю требования Детей властям, тем скорее дело сдвинется с места. У меня больше нет никаких сомнений. Я постараюсь убрать Детей за пределы страны, как можно дальше и как можно быстрее. Я многое повидал на своем веку, но не встречал зрелища страшнее обезличивания констебля. И, естественно, я постараюсь держать вас в курсе дела.

Он посмотрел на меня.

— Едешь, Ричард?

Я колебался. Джанет все еще была в Шотландии и должна была вернуться не раньше, чем через два дня. Я совершенно спокойно мог все это время не возвращаться в Лондон. К тому же меня очень заинтересовала проблема Детей в Мидвиче.

Анджела заметила мою неуверенность.

— Оставайтесь, коль желаете, — сказала она. — Сейчас мы только будем рады компании.

Я понял, что она хотела сказать и согласился остаться.

— В любом случае, — обратился я к Бернарду, — мы не знаем, сколько человек Дети намерены выпустить. Может, я все еще невыездной.

— Ох уж этот смехотворный запрет, — сказал Зеллаби. — Придется серьезно с ними поговорить по этому поводу. Совершенно абсурдная мера.

Мы проводили Бернарда до двери и посмотрели, как он Спускается к шоссе.

— Да, игра для Детей… — сказал Зеллаби, когда машина полковника скрылась за поворотом. — Уладить дело… Потом, позднее, — он пожал плечами и покачал головой.

21. Зеллаби из Македонии

— Дорогая, — Зеллаби посмотрел через стол на жену. — Если ты вдруг сподобишься отправиться сегодня в Трейн, прихвати на обратном пути большую коробку карамелек. Ладно?

Анджела оторвалась от тостов и посмотрела на мужа.

— Дорогой, — мягко сказала она без тени раздражения, — во-первых припомни вчерашний день; о поездке в Трейн нечего и мечтать. Во-вторых, у меня нет никакого желания снабжать Детей конфетами. В-третьих, это значит, что ты собираешься сегодняшним вечером показывать свои фильмы на Ферме, а я категорически против.

— Начнем по порядку. Во-первых, они сняли запрет на передвижение; вчера я объяснил им, что это глупо и никому не нужно. Никто не собирался покидать Мидвич. Я уже не упоминаю мисс Лимб и мисс Огл. И еще, я им пригрозил, что прекращу свои лекции, если половина из них все время будет околачиваться на дорогах и тропинках вокруг деревни.

— И они что, так сразу с тобой и согласились?

— Конечно. Их нельзя обвинить в отсутствии ума и они прислушиваются к разумным советам. Уж так у них получилось.

— Так, тосты готовы. Отменили, стало быть, запрет. И это после всего, что мы здесь пережили?

— А что делать? — пожал плечами Зеллаби. — Возбужденные и напуганные, они совершают глупые поступки. Что, мы их не совершаем? Они молоды и не брезгуют грязными приемами. А что, мы в молодости — были сильно разборчивыми? Они нервничают. А что, мы бы не нервничали, если бы над нами висело нечто, сродни Гежинску?

— Гордон, — перебила жена. — Я тебя не понимаю. Они УБИЛИ шесть человек, которых мы все очень хорошо знали. И еще многие получили серьезные ранения и увечья. В любой момент тоже самое может постигнуть и нас. Как ты можешь их оправдывать?

— Я их не оправдываю, дорогая. Я только хочу объяснить, что в возбужденном состоянии они совершают те же ошибки, которые совершили бы и мы. Тем не менее, для собственного выживания им необходимо избавиться от нас. Они это понимают, нервничают и начинают совершать одну ошибку за другой, думая, что их время уже пришло.

— Так значит мы должны покачать головками и сказать «мы сожалеем, что вы убили шесть человек, давайте о них забудем».

— Ну и что, ты предлагаешь выступить против них? — Да нет. Но если закон запрещает прикасаться к ним, я не понимаю тогда, что толку в таком законе. Нет необходимости делать вид, что ничего не случилось. Есть же еще и социальные меры воздействия.

— Они продемонстрировали нам чего стоят эти меры.

— Мне трудно понять тебя, Гордон, — сказала Анджела. — У нас вроде бы всегда были похожие взгляды на разные вещи. Теперь мне кажется, мы с тобой теряем нить взаимопонимания. Любая попытка просчитать будущее в настоящий момент больше напоминает соглашательство и даже поощрение действий Детей.

— Мы просто смотрим на данный вопрос по-разному. Ты в своем мнении исходишь из законов общества и определяешь сложившуюся ситуацию, как элементарную борьбу за существование, — Последнюю фразу Зеллаби выговорил странным, непохожим на него, тоном. — Мудрая овца не гневит льва. Она отдается в его лапы в надежде на лучшее. Дети любят карамельки и будут трепетно их ждать.

Глаза Зеллаби и Анджелы встретились. Растерянность исчезла с лица жены, она доверчиво заморгала. Меня лично эта сцена даже несколько смутила. Зеллаби повернулся ко мне.

— Дорогой мой друг, у меня сегодня масса дел. Может, вы пожелаете отпраздновать поднятие шлагбаума? Составьте компанию Анджеле, хорошо?

Незадолго перед вторым завтраком мы вернулись в Киль Мейн. Зеллаби сидел в кресле на веранде. Он не слышал звука моих шагов. Я поразился выражению его лица. Перемена была разительной. Еще за завтраком он выглядел моложавым и достаточно сильным. А сейчас передо мной сидел уставший больной человек. Остро очерченное лицо, тяжелый взгляд, устремленный вдаль. Легкий ветерок шевелил его волосы.

Половицы под моими ногами заскрипели. Зеллаби встрепенулся. Отрешенно-пустое выражение слетело с его лица. И передо мной вновь предстал Зеллаби, каким я его всегда знал. Я сел в кресло рядом с ним и поставил на стол большую металлическую банку с карамельками. Зеллаби внимательно посмотрел на нее.

— Они их просто обожают. Ведь это всего лишь дети.

— Послушайте, Зеллаби, — сказал я, — не хочу быть назойливым, но, по-моему, вряд ли стоит идти туда сегодня. Сложившееся положение повернуть нельзя. Они должны осознавать, что против них могут быть приняты меры. Их ультиматум сразу в расчет не примут, если вообще примут. И они нервничают, вы сами говорили, и остаются крайне опасными.

Зеллаби покачал головой.

— Только не для меня, мой дорогой. Я стал их учителем еще до того, как власти наложили на нас лапу. И я продолжаю их учить. Не скажу, что полностью их понимаю, но, по крайней мере, знаю о них больше любого другого человека. И еще — они мне доверяют.

Зеллаби откинулся в кресле.

— Доверяют… — повторил он.

В комнату вошла Анджела с подносом в руках. На нем стояла бутылка вишневой наливки в окружении нескольких стаканов. Зеллаби тут же принялся расспрашивать её, о чем говорят в Трейне и как там относятся к нам.

За обедом, обычно разговорчивый, он в основном молчал. По окончании трапезы тут же встал и ушел в кабинет. Чуть позже я видел его направлявшимся к шоссе — обычный путь его ежедневной прогулки. Однако он почему-то не пригласил меня составить компанию. В итоге я битый час валялся в кресле ничего не делая. Зеллаби, как всегда, вернулся к чаю и тут же посоветовал мне плотно поесть, поскольку из-за его лекции на Ферме ужин будет перенесен.

Без особой надежды Анджела спросила:

— Гордон, но ведь ты уже показывал эти фильмы по крайней мере дважды. Неужели ты не можешь подождать, найти новый фильм и тогда устраивать показ?

— Но, дорогая, это очень хороший фильм. Его можно смотреть бесконечное число раз, — немного обиженно парировал Зеллаби. — И ведь я никогда не повторяюсь в своих объяснениях. А о Греции всегда есть что сказать.

В половине седьмого мы начали загружать машину. Оказалось, Зеллаби брал с собой довольно много вещей. Бесчисленные коробки с проектором, усилителем, динамиками, лентами, магнитофоном. И все очень тяжелое Уложив все и окинув взглядом, мне показалось, что Зеллаби собрался не на вечернюю лекцию, а в длительное путешествие. Сам Зеллаби крутился вокруг, поправляя, проверяя, пересчитывая. Затем сверху пристроил банку карамелек и с довольным видом повернулся к Анджеле.

— Я попросил Гейфорда проводить меня на Ферму и помочь разгрузиться, — сказал он. — Не беспокойся, — он обнял жену, прижал к себе и поцеловал.

— Гордон, — сказала она. — Гордон…

Зеллаби слегка отстранился и поглядел ей в глаза.

— Не волнуйся, дорогая, я знаю, что делаю.

Он повернулся, сел в машину. Мы выехали на шоссе. Анджела осталась стоять на ступеньках дома — одно большое, сжатое в комок, горе.

Я не совсем уверен, что при подъезде к Ферме у меня не возникало дурных предчувствий. Однако, внешне Ферма не вызывала тревоги. Довольно большое здание старого образца, сильно изуродованное новейшими пристройками — бывшими лабораториями мистера Кримма. Лужайка перед домом еще носила на себе следы ночного побоища двухнедельной давности. Наш приезд заметили и еще до того, как я успел открыть дверцу машины, парадная дверь распахнулась и около десятка Детей, шумно галдя, сбежали по ступенькам.

— Здравствуйте, мистер Зеллаби!

Они мгновенно открыли заднюю дверь машины и мальчики принялись вытаскивать вещи и нести их в дом. Девочки взяли с собой микрофон и свернутый рулоном экран. Банка карамелек вызвала всеобщий бурный восторг.

— Подождите, — остановил их Зеллаби, когда они дошли до тяжелых ящиков. — Это очень хрупкие инструменты, обращайтесь с ними аккуратно.

Мальчик улыбнулся ему в ответ и легко поднял большой черный ящик. Ничего страшного или загадочного сейчас в Детях не было. Разве что их потрясающая схожесть, словно они все были из хора театра музкомедии. В первый раз со времени своего приезда я увидел в них просто детей. Трудно было представить в этих симпатичных смышленых мальчиках и девочках нечто, несущее угрозу всему человечеству. Я даже подумал, а те ли это Дети, которые уничтожили в констебле человека и спровоцировали кучу других бед в Мидвиче. И еще труднее было поверить, что это именно они предъявили свой зловещий ультиматум.

— Надеюсь, на сегодняшней лекции будут присутствовать все, — полуутвердительно произнес Зеллаби.

— Все, кроме Уилфреда, мистер Зеллаби, — заверили его. — Он еще в санчасти.

— Ага. И как он там?

— Спина все еще болит, но повязку уже сняли и доктор уверил, что все будет в порядке.

Смешанное чувство удивления и недоумения продолжало расти во мне. Мне все труднее было принять факт, что они умудрились прикончить шесть человек. Меня так же удивлял Зеллаби. Словно не он говорил сегодня утром о смертельной угрозе со стороны Детей.

Последние ящики вынесли из машины и тут я вспомнил, что они уже находились там, когда мы начали грузиться. Ящики были очень тяжелыми, каждый несли вдвоем. Зеллаби провел глазами последний ящик и повернулся ко мне:

— Большое спасибо за помощь.

Я разочарованно выгнул шею. Мне бы остаться и поизучать Детишек поближе. Зеллаби уловил мои чувства.

— Я бы пригласил вас остаться, — пояснил он, — но, должен признаться, мне не дают покоя мысли об Анджеле. Она выглядела немного нездоровой, волновалась. Всегда чувствует себя неуютно, когда дело касается Детей. Последние несколько месяцев сильно ее огорчали. Я очень надеюсь, мой дорогой друг… Это было бы весьма любезно с вашей стороны…

— Конечно, сказал я. — Непростительно с моей стороны не подумать о ней. Конечно, — повторил я.

А что еще можно было сказать? Зеллаби улыбнулся и протянул мне руку.

— Отлично. Я вам очень благодарен, мой дорогой. Я был уверен, что смогу на вас рассчитывать.

Он повернулся к Детям, возбужденно шумящим рядом и улыбнулся им.

— Заждались, — сказал Зеллаби. — Пошли, Присцилла.

— Я — Хелен, мистер Зеллаби.

— Ага. Хорошо. Неважно. Пойдемте, мои дорогие, — проговорил он и все вместе они поднялись по ступенькам.

Я вернулся в машину и неторопливо поехал по Мидвичу. «Коса и камень» выглядели, как обычно, и я подумал было остановиться здесь и пропустить рюмочку, а заодно разузнать о настроениях местного населения. Но вспомнил просьбу Зеллаби и проехал Мимо. В Киль Мейне я поставил машину так, чтобы в любую минуту можно было выехать и забрать Зеллаби после лекции, и вошел в дом. Анджела сидела в гостиной перед распахнутыми настежь окнами и слушала концерт Гайдна. Я посмотрел на ее лицо и осознал правильность просьбы Зеллаби. Он правильно сделал, что отправил меня домой.

— Встречен с энтузиазмом, — сказал я. — Из всего увиденного позволю себе сделать вывод, что более всего Дети напоминают толпу обыкновенных школьников. И несомненно другое — они ему, безусловно, доверяют.

— Может быть, — согласилась она. — Только я им не доверяю. И мое недоверие началось в тот самый день, когда они заставили своих матерей вернуться в Мидвич. Я старалась не очень волноваться из-за этого. Но потом было убийство Джима Пола. И теперь я их боюсь. Слава богу, я не колебалась и сразу отослала Майкла. Трудно даже вообразить, что они в один прекрасный миг могут натворить. И они нервничают, с этим согласен даже Гордон. Мы здесь, как на иголках, и глупо оставаться здесь в сознании того, что в любую секунду можешь стать мишенью детского страха или злости,

— Вы можете себе представить, что кто-то всерьез воспримет их ультиматум? Я — не могу. Отсюда следует, что Детям придется устроить нечто такое, способное обратить на них внимание. Убедить яйцеголовых тупиц, заставить себя выслушать. Как они справятся с этой задачей одному Богу известно. А может, и ему не ведомо. И им абсолютно все равно, что станет с нами.

— Повторение Мидвича вряд ли им поможет, — я пытался хоть как-то ее успокоить. — Один из них должен поехать с Бернардом в Лондон. Устрой они там что-нибудь из своих штучек и…

Яркая вспышка заставила мой язык прилипнуть к небу. Донесся раскат взрыва. Дом тряхнуло.

— Что?

Это все, что я смог вымолвить. Взрывная волна хлынула в дом через окно и чуть не свалила меня с ног. Потом был только дикий, ревущий грохот. Казалось, крыша дома вот-вот обрушится на нас. И вдруг грохот резко оборвался и наступила не менее оглушающая тишина. Еще не до конца осознавая свои действия, я выпрыгнул вслед за Анджелой на поляну. В воздухе роились листья, сорванные с деревьев. Я повернулся и посмотрел на дом. Со стены свалились два куска штукатурки. В окнах не осталось ни единого целого стекла. Я взглянул в другую сторону. За деревьями яростно бушевало белое пламя.

Я понял все.

Анджела не отозвалась на мой зов. Я вернулся в гостиную, но ее там не было. Я нашел ее в кабинете Зеллаби.

Пол комнаты устилало битое стекло. Анджела сидела за письменным столом, уронив голову на обнаженные руки. Она не пошевелилась и не произнесла ни звука, когда я вошел. Из дверного проема потянуло сквозняком. Он подхватил со стола лист бумаги и бросил его мне под ноги. Я нагнулся и поднял его. Это было письмо, написанное рукой Зеллаби. Мне не было необходимости читать его. Все стало ясно, когда я увидел столб пламени над Фермой и вспомнил те несколько тяжелых ящиков, которые я принял за коробки с проектором. К тому же письмо адресовалось не мне. Я положил его обратно на стол рядом с неподвижно сидящей Анджелой и лишь случайно мне попались на глаза несколько строк:

«…доктор подтвердит, мне осталось всего несколько недель, в лучшем случае, пару месяцев. Так что постарайся не слишком огорчаться, моя дорогая, моя единственная…..нельзя забывать, что жизнь — сплошная борьба за существование. Есть такая поговорка: «Si fueris Romae, Romani vivito more».[2] Умные слова. Но можно сказать и проще: «Если хочешь выжить в джунглях — живи по их законам…»