/ Language: Русский / Genre:sf_social, sf

Песчаные короли

Джон Уиндем

Джон Уиндем —

Пол Андерсон —

Джордж Мартин —

© Состав, АО “ЭГОС”, 1993

© Оформление, Б.Александров, А. Александров, А.Гимпель, 1993


ПЕСЧАНЫЕ КОРОЛИ

Научно-фантастические романы

ИСТОРИЯ С ЛИШАЙНИКОМ

Похороны поражали своим великолепием. Небольшой хор, облаченный во все в белое с золотом, пел так проникновенно, словно это падшие ангелы о чем-то молили небо.

Когда пение стихло, в переполненной часовне воцарилась такая тишина, что, казалось, было слышно, как в тяжелом воздухе перекатываются волнами запахи тысяч цветов.

Гроб покоился на вершине пирамиды из цветов, у подножия которой неподвижные, как статуи, стояли почетные часовые в традиционном одеянии из пурпурного шелка, с золотыми шнурами поперек груди и золотыми сетками на склоненных головах. Каждый из них держал в руке позолоченную пальмовую ветвь.

Епископ бесшумно поднялся по ступеням на небольшую кафедру, положил на пюпитр библию и обвел взглядом присутствующих

“…отошла возлюбленная сестра наша Диана… остался ее незавершенный труд, который она никогда уже не доведет до конца… ирония судьбы — недосказанное слово, когда говорится про волю господню… В силе господа дать и… взять. Он отбирает свой дар — оливковое древо — еще до того, как созревают его плоды… нам надлежит лишь покориться его воле. Она была сосудом его восхищения… безраздельно отданная свой цели, смелая… стремилась изменить развитие человеческой истории… Тело рабы твоей Дианы…”

Взгляды всей паствы — сотен женщин и нескольких мужчин — обратились к гробу. Его начали бережно снимать; соскользнули и упали на дорожку несколько цветов. Гроб медленно пополз вниз. Тихо заиграл орган. И снова высокие, чистые голоса хора устремились ввысь. Мягко опустилась крышка гроба.

Послышались сдержанные всхлипывания, замелькали носовые платки. Выходя из часовни, Зефани и Ричард оставили отца одного. Зефани оглянулась и увидела его стоящим перед боковым алтарем. В толпе женщин он показался ей выше, чем был на самом деле. Его красивое лицо ничего не выражало. Он казался усталым и, должно быть, не осознавал полностью, что происходит вокруг него.

Снаружи было еще больше женщин — сотни тех, кто не смог попасть в часовню. Многие из них плакали. Цветы, принесенные ими, были разложены яркими дорожками по обе стороны двери, и каждый, кто выходил из часовни, должен был пройти между ними. Кто-то из толпы держал большой крест, сделанный из лилий, перевитых черной шелковой лентой.

Выйдя на посыпанную гравием дорожку, Зефани вытянула Ричарда из толпы и стала наблюдать, бросая взгляды во все стороны. В глазах ее стояли слезы, а на губах блуждала горькая улыбка.

— Бедная, милая Диана, — проговорила она. — Подумать только, как бы все это ее утешило.

Быстрым движением она достала платок и прижала его к глазам. Потом сказала уже несколько бодрее:

— Пойдем. Найдем отца и заберем его отсюда.

А похороны и в самом деле удались.

Газета “Ньюс Рипорт” писала:

“Женщины разных социальных слоев со всех уголков Британии съехались сюда, чтобы отдать покойной последний долг. Многие из них прибыли на рассвете и присоединились к тем, кто уже с ночи ожидал у ворот кладбища. А когда наконец появилась роскошная похоронная процессия, они, прорывая полицейское оцепление, начали бросать цветы под колеса катафалка. Во время медленного продвижения печального кортежа по щекам женщин текли слезы, и тут и там раздавались звуки, похожие на улюлюканье.

Лондон не видел проявления таких чувств женщин к своим сестрам со времени похорон Эмилии Дэвидсон”.

А внизу, опасаясь, как всегда, что читатели могут не все понять, редакция поместила две сноски:

“Улюлюканье — завывания, причитания”.

“Похороны Эмилии Уилдинг Дэвидсон состоялись 14 июля 1913 года.

Она была участницей женского движения суфражисток. Умерла от тяжелых травм, которые получила, кинувшись под копыта королевского коня во время дерби 4 июля того же года”.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Паркет в зале был начищен до блеска. Кому-то пришло в голову украсить стены темными веточками вечнозеленых растений. Кто-то другой оживил эту зелень маленькими блестками. Столы, расставленные вдоль стены, напоминали буфетную стойку, на которой громоздились подносы с сандвичами, пирожками, запеченными в тесте колбасками, кувшины с лимонным и апельсиновым напитками вперемежку с чистой посудой и цветами. Остальная часть зала создавала впечатление движущегося конвейера. В воздухе висел гул голосов.

Мисс Бенбоу, учительница математики, рассеянно слушая нудную похвальбу соплячки Авроры Трегг, блуждала взглядом по залу, отмечая про себя тех, с кем ей хотелось перекинуться хотя бы несколькими словами на протяжении этого вечера. Диана, безусловно, была одной из тех, кто заслуживал ее поздравлений. И, воспользовавшись паузой в беспрерывном потоке болтовни Авроры, мисс Бенбоу бросила несколько похвальных слов соплячке, пожелала ей всего хорошего в будущем и поспешила отойти от нее.

Пересекая зал, она вдруг глянула на Диану глазами постороннего человека. Та выглядела уже не как школьница, а как симпатичная молодая женщина. Возможно, причина этого — платье. Простое платье синего цвета, совершенно неприметное, пока к нему как следует не присмотришься. Мисс Бенбоу была почти уверена, что платье не дорогое, но оно отличалось каким-то особым стилем или, может, ей так казалось? Диана обладала удивительным вкусом в выборе одежды и еще чем-то таким, что делало ее весьма заурядные вещи очень эффектными, придает вида на все двадцать. Это такой дар, рассуждала мисс Бенбоу, которым не следует пренебрегать.

Восемнадцать… да, именно восемнадцать лет было тогда Диане. Довольно высокая, прямая и стройная; ее темно-каштановые волосы отливали красноватым оттенком. Контуры лба и носа не совсем отвечали классическому образцу, однако что-то классическое в них все же было. Губы слегка подкрашены, ибо на такой вечер никто не идет без макияжа. Но от других женщин, губы которых напоминали либо розовые бутоны, либо (из-за резко очерченных контуров) открытые раны, ее опять-таки отличал безукоризненный вкус. Ее губы были красивы от природы, хотя само по себе это еще ни о чем не говорило; их прелесть проявлялась в очаровательной улыбке, которая появлялась на них не так уж часто. Если приглядеться к Диане, то первым, что надолго приковывало ваше внимание, были ее большие серые глаза. И не потому, что они были красивы, а скорее из-за того, что они взирали на все вокруг с каким-то необыкновенным спокойствием. К своему удивлению (ибо она привыкла ценить Диану за ее ум, а не за внешность), мисс Бенбоу поняла, что Диана стала той, кого принято называть красавицей.

Это открытие обрадовало мисс Бенбоу, так как в школе св. Меррин приходилось не только воспитывать детей, но и учить их высиживать в своеобразных джунглях, и чем красивее ученица, тем меньше надежды, что она сумеет выстоять: так много шалопаев крутятся вокруг них.

В этих джунглях тайком обделываются разные темные делишки, порхают бабочки с крыльями в виде радужных банкнотов, искушая воспитанниц гнаться за собой; повсюду развешаны паутины ранних браков; из-за кустов внезапно появляются мамаши с их куриным умом; неуверенно бредут, поминутно спотыкаясь, близорукие папаши; в сумерках гипнотизирующе подмигивают жадные глаза; в лунном свете тамтамы выбивают неумолчную мелодию, а над всем этим висит в воздухе крик пересмешника: какое это имеет значение, если она счастлива?.. Какое это имеет значение?.. Какое значение?..

Так что воспитатель, безусловно, имеет полное право с гордостью смотреть на тех, кому помог пройти через все эти опасности. Однако, нужно отдать ей должное, мисс Бенбоу тут же укорила себя за чрезмерное честолюбие. Диана, откровенно говоря, не причиняла особых хлопот. Ко всем искушениям она относилась так равнодушно, словно их вовсе не существовало. Поэтому надо просто радоваться, что Диана оказалась способной ученицей, и не следует приписывать себе особые заслуги. Она работала упорно и заслужила этот успех. Единственное, что ей еще можно пожелать, — так это не быть такой уж необычной.

В эту минуту мисс Бенбоу оказалась почти рядом, и Диана заметила ее.

— Добрый вечер, мисс Бенбоу!

— Добрый вечер, Диана. Я так рада поздравить вас! Это чудесно, просто прекрасно. Помните: мы все верили в ваш успех и были бы очень огорчены, если бы у вас хоть что-нибудь вышло не так.

— Большое спасибо, мисс Бенбоу. Но это не только моя заслуга. Разве достигла бы я чего-нибудь без помощи воспитателей, без ваших советов?

— Такова наша работа. Однако и мы перед вами в долгу, Диана. Даже в наши дни хорошие знания делают честь школе, а такие, как у вас, — это предмет особой гордости нашего коллектива. Думаю, вы это понимаете.

— Сдается, мисс Фортиндейп по-настоящему рада?

— Она больше, чем рада, она в восторге. Мы все восхищены.

— Спасибо, мисс Бенбоу.

— Ваши родители, конечно, тоже довольны?

— Да, — сдержанно кивнула Диана, — отец очень рад. Ему понравилась мое намерение учиться в Кембридже, потому что он сам когда-то мечтал о нем. Однако, если бы я не получила стипендию о Кембридже не могло быть и речи. Это был бы только Лон… — в этот миг она вспомнила, что мисс Бенбоу окончила Лондонский университет, и тут же поправилась: —… один из обычных провинциальных колледжей.

— Некоторые провинциальные колледжи дают неплохие знания, — ответила мисс Бенбоу с едва заметным укором.

— Конечно. Однако, что ни говори, свои планы меняют только те, кому не везет.

Мисс Бенбоу не дала перевести разговор на эту тему.

— А ваша мать? Наверное, тоже безгранично гордится вашим успехом?

Диана посмотрела на нее своими серыми глазами, которые, казалось, проникали в душу собеседника куда глубже, чем взгляды большинства людей.

— Конечно, — спокойно проговорила она. — Как же иначе?

Мисс Бенбоу чуть приподняла брови.

— Я хочу сказать, что у мамы есть причины гордиться моим успехом, — пояснила Диана.

— Однако же она, несомненно, и гордится? — запротестовала мисс Бенбоу.

— По крайней мере, пытается. И это в самом деле очень мило с ее стороны, — сказала Диана, снова внимательно взглянув на мисс Бенбоу. — Почему некоторые матери считают, что куда пристойнее быть просто самкой, чем блистать умом? — спросила она. — Мне кажется, вы придерживаетесь иного мнения?

Мисс Бенбоу слегка растерялась. Недоговоренность, возникшая в их беседе смутила ее, но она приняла вызов.

— Я думаю, — ответила она задумчиво, — стоило бы заменить слово “пристойнее” словом “понятнее”. Кроме того, сфера интеллекта для большинства матерей — книга за семью печатями. Однако все они, естественно, считают себя более авторитетными в иной области, где им все понятно.

Диана задумалась.

— И все же “пристойнее” здесь больше подходит, хотя я и не знаю, почему, — сказала она, слегка насупившись.

Мисс Бенбоу покачала головой:

— А не смешиваете ли вы пристойность с ортодоксальностью? Не удивительно, если родители пытаются лепить детей по своему образцу и подобию. — Немного поколебавшись, она продолжила: — Или вам никогда не приходило в голову, что когда дочка наперекор матери выбирает свой собственный путь, то она как бы заявляет этим: “Образ жизни, хороший для тебя, мама, мне не подходит”. Поэтому матерям, равно как и другим людям, это вряд ли нравится.

— Вы имеете в виду, что в душе каждая мать надеется: фиаско дочери на пути к карьере подтвердит материнскую правоту?

— А не чересчур ли вы категоричны, Диана?

— Но мои выводы вытекают из всего сказанного, мисс Бенбоу, разве не так?

— Думаю, мы больше не будем делать никаких выводов. Где вы собираетесь провести каникулы?

— В Германии, — ответила Диана. — Правда, мне хотелось бы съездить во Францию, но Германия будет мне полезнее.

Они еще немного поговорили об этом, затем мисс Бенбоу еще раз поздравила Диану и пожелала ей успехов в университетской жизни.

— Я очень признательна вам за все. Я так рада, что вы все довольны мной, — заявила Диана. И добавила задумчиво: — Мне надо было высказаться иначе, потому что, по правде, каждая женщина может стать респектабельной самкой, если хоть немного пошевелит мозгами. Поэтому не понимаю, почему…

Но мисс Бенбоу не захотела продолжать этот разговор.

— А вот и мисс Теплоу! — воскликнула она. — Я знаю, ей не терпится сказать вам несколько слов. Пойдемте!

Она весьма удачно выполнила этот маневр, а когда мисс Теплоу начала приветствовать Диану, мисс Бенбоу, повернувшись, оказалась лицом к лицу с Брендой Уоткинс. Здороваясь с Брендой, новенькое обручальное колечко которой, несомненно, значило больше, нежели стипендия какого-либо университета, она услышала голос Дианы: “Понимаете, быть только женщиной и больше никем — для меня это значит навсегда закрыть перед собой мир. Я хочу сказать, что в этом состоянии не может быть никакого роста, разве не так, мисс Теплоу? Разве что вы станете куртизанкой или кем-то….”

— Я никак не могу понять, от кого она это унаследовала, — раздраженно проговорила миссис Брекли.

— Только не от меня, — ответил ей муж. — Мне иногда хотелось, чтобы наша семья была немного интеллектуальнее, но, насколько я знаю, этого никогда не было. Так не все ли равно, откуда это пришло?

— Но я совсем не имела в виду интеллект. У отца, конечно, была голова на плечах, иначе он ничего не добился бы в своем бизнесе. Нет, то, как она подвергает сомнению все, что сомнению не подлежит, можно назвать независимостью.

— И ведь она находит какие-то удивительные ответы, о чем я время от времени слышу, — сказал мистер Брекли.

— Это какая-то неугомонность, — настаивала на своем Мальвина Брекли. — Конечно, молодые девушки бывают неугомонными, но это уже выходит за всякие рамки.

— И никаких парней, — глухим голосом заметил муж. — Однако не накликать бы беды, дорогая, ведь все еще впереди.

— Это как раз было бы естественно. Такая красивая девушка, как Диана…

— Ее окружали бы десятки поклонников, если бы она захотела. Ей нужно только научиться хихикать и не говорить им такого, что вызывает у них панику.

— Но ведь Диана не самодовольная мещанка, Гарольд.

— Я знаю. Но ее считают такой. В нашей среде бесконечно много условностей. Здесь различают только три типа девушек: спортсменки, хохотушки и самодовольные мещанки. Плохо, что нам приходится жить в такой провинции, и я уверен, ты не хочешь, чтобы Диана увлеклась одним из этих неотесанных парней?

— Ну, конечно же, нет. Именно поэтому…

— Я знаю: так было бы нормальнее. Моя дорогая, когда мы в прошлый раз разговаривали в школе с мисс Патисон, она напророчила Диане блестящее будущее. Она сказала “блестящее”, а это означает — необычное. Блестяще будущее не может быть обычным.

— Для нее важнее быть счастливой, чем знаменитой.

— Моя дорогая, ты думаешь, что счастливы те, кого мы считаем обычными. Это очень сложно. Ты только приглядись к ним… Нет, надо радоваться, что она не влюбилась ни в одного из этих необразованных шалопаев. Тогда для нее не существовало бы никакого блестящего будущего, и подумать только — из-за кого? Из-за какого-то неуча! Да не волнуйся, она найдет свой собственный путь. Нужно только дать ей больше свободы.

— Кстати, припоминаю, у моей матери была младшая сестра, моя тетка Энн, — заметила миссис Брекли. — Она была не совсем нормальной.

— И чего ей недоставало?

— Нет, я не в этом смысле. Ее посадили в тюрьму в тысяча девятьсот двенадцатом или тринадцатом году. За то, что она бросала на Пикадилли петарды.

— Ради бога, зачем?

— Она швырнула их под ноги лошадям, вызвав такое замешательство, что уличное движение остановилось от Бонд-стрит до самой Эдгар-стрит. Тогда она залезла на крышу автобуса и стала выкрикивать: “Право голоса для женщин!”, пока ее не стащили оттуда. За это она получила месяц заключения. Всей семье было очень стыдно. Вскоре после освобождения она швырнула кирпич в окно на Оксфорд-стрит и получила еще два месяца. Из тюрьмы она вышла уже не совсем здоровой, так как пережила там голодовку, и бабушка забрала ее в деревню. Но она сбежала оттуда и успела влепить бутылкой чернил в мистера Бэпфора, поэтому ее снова арестовали и посадили. На этот раз она чуть не спалила целое крыло Холлоуэйской тюрьмы.

— Энергичная особа, эта твоя тетка. Но я не совсем понимаю….

— Как видишь, она была необычной женщиной. Значит, Диана могла унаследовать это от сестры моей матери.

— Я не знаю, что именно унаследовала Диана от твоей воинственной родственницы, и, честно говоря, меня совсем не волнует, откуда это у нее появилось. Для меня важно одно: Диана такая, какой мы ее воспитали.

— Твоя правда, Гарольд. И мы имеем полное право гордиться ею. Но меня тревожит вот что: даже самая блестящая жизнь не всегда самая счастливая, как ты думаешь?

— Трудно сказать, но думаю, можно быть счастливым, не будучи знаменитым. А как чувствуют себя знаменитые люди и что им нужно для счастья — не имею ни малейшего представления. Однако я уверен, что слава может кого-то сделать счастливым. Меня, например, только в одном случае и по весьма эгоистичной причине. Когда Диана была еще маленькой девочкой, я страшно мучился, что не могу послать ее в первоклассную школу. О, я знаю, что в школе св. Меррин хорошие учителя, Диана это уже подтвердила, но это совсем другое. Когда умер твой отец, я думал, что мы наконец-то сможем это сделать. Я пошел к нотариусам и выложил им все. Они посочувствовали, однако были непреклонны. Указания предельно ясны, сказали они. Деньги будут лежать до тех пор, пока ей не исполнится двадцать пять. Их нельзя ни брать, ни вкладывать во что-либо, даже в образование Дианы.

— Ты мне никогда не говорил об этом, Гарольд.

— А зачем было говорить, раз я и сам не знал, чем все закончится. Да ничего и не вышло. Понимаешь, Мальвина, это было самое подлое из всего, что твой папочка сделал нам. Не оставить тебе ничего — это как раз в его духе. Но оставить нашей дочке сорок тысяч фунтов и не дать воспользоваться ими в самые критические, переломные годы ее жизни!.. Правда, для Дианы это оказалось к лучшему. Она сама достигла того, чего я не мог ей дать и чего не дал бы дед. Она утерла нос старому жулику, даже не подозревая об этом.

— Извини, Гарольд…

— Хорошо, дорогая, хорошо… Ведь… я и не говорил о старом скряге все это время, но как вспомню…

Он умолк и обвел взглядом маленькую гостиную. Не такая уж и плохая, немного уже обшарпанная, но выглядит еще вполне пристойно. Однако этот домишко среди целой улицы таких же домишек-близнецов на грязной окраине… Тяжелая жизнь. Каждодневная борьба, чтобы прожить на заработок, который постоянно отстает от роста цен… Так мало из того, о чем, должно быть, мечтала Мальвина… и что ей следовало бы иметь…

— Ты по-прежнему ни о чем не жалеешь? — спросил он ее.

Она улыбнулась в ответ:

— Нет, любимый, ни о чем.

Он взял ее на руки и отнес к своему креслу. Она положила голову ему на плечо.

— Ни о чем, — повторила она спокойно. Потом добавила: — Я, например, не стала бы счастливее, если бы получила проценты.

— Любимая, не все люди одинаковы. Я все чаще думаю, что мы с тобой немножко особенные. Разве много тебе приходилось встречать людей, которые чистосердечно сказали бы: “Я ни о чем не жалею”?

— Такие должны быть.

— А мне кажется, что их очень мало. И как бы тебе ни хотелось, ты, конечно, не сможешь заставить других думать иначе. Более того, Диана не очень похожа ни на тебя, ни на меня. Один бог знает, на кого она похожа. Поэтому не стоит переживать, что она не хочет поступать так, как поступала бы ты на ее месте — в восемнадцать лет. Пусть все будет, как есть. Единственное, что осталось нам, — это наблюдать, как наша дочка сама всего добивается, и, конечно, поддерживать ее.

— Гарольд, она ничего не знает про деньги?

— Почему же, знает, что они есть. Но никогда не спрашивала, сколько. И мне не приходилось врать. Я лишь стремился создать впечатление, будто их не так уж много, ну, скажем, три — четыре сотни фунтов. Мне кажется, так лучше.

— Я с тобой полностью согласна.

Через минуту она спросила:

— Гарольд, я понимаю, что покажусь тебе дурой, но скажи мне: чем именно занимаются химики? Правда, Диана уже объясняла мне, что химик — не то же самое, что аптекарь, и я этому рада, но мне все-таки еще не все ясно.

— Мне тоже, дорогая. Лучше мы спросим ее еще раз. Вот такие дела. Цыпленок уже оперился, и мы дожили до того времени, когда он будет учить нас.

Но вышло так, что для семьи Брекли стало все равно, чем занимается химик, ибо Диана переменила свои планы, решив стать биохимиком, а чем занимается биохимик — этого ее родители уже никак не смогли бы понять.

Причиной такой перемены послужила лекция на тему “Некоторые тенденции эволюции в современном представлении”, прочитанная в научном обществе. Тема не вызвала у Дианы особого интереса, и она сама не смогла бы сказать, что именно привело ее на лекцию. Как бы там ни было, она пошла и тем самым сделала шаг, определивший всю ее дальнейшую жизнь. Лекцию читал Френсис Саксовер, доктор наук, член Королевского научного общества, ранее профессор биохимии Кембриджского университета, которого считали еще и отступником-интеллектуалом. Он происходил из семьи, проживавшей на юге Страфордшира. Занимаясь из поколения в поколение мелким гончарным производством, семья эта примерно в середине восемнадцатого века заразилась ярко выраженным вирусом практичности. Этот вирус, столь естественный в атмосфере того века индустриализации, заставил Саксоверов активно действовать. Они разработали новые методы обжига, использовали силу пара, реорганизовали производство, что в конечном итоге позволило им вести торговлю в мировых масштабах и привело к весьма солидному достатку.

Действие этого вируса сказалось и на последующих поколениях. Саксоверы никогда не стояли на месте. Они всегда были первыми в применении новых методов и технологий и даже перешли на изделия из пластмассы, когда поняли, что она может конкурировать с глиной. Во второй половине двадцатого века их дела все еще шли хорошо.

Однако Френсиса этот дух предпринимательства повел совсем в другую сторону. Он был безмерно рад, когда оставил родительское дело в руках двух старших братьев, а сам отправился по своему пути — на университетскую кафедру, считая это своим призванием. Или ему только так казалось?

Но случилось так, что здоровье его отца, Джозефа Сак-совера, с годами пошатнулось. Поняв это, Джозеф, всегда отличавшийся предусмотрительностью, немедленно передал все свои акции двум старшим сыновьям и тем самым сделал их полноправными хозяевами бизнеса.

Таким образом Френсис получил в наследство больше, чем надеялся, и это вывело его из равновесия, словно этот саксоверский вирус снова проснулся, обеспокоенный тем, что капитал не используется. Целый год Френсис провел в разладе с самим собой и наконец оставил кафедру, отказался от уединенной жизни и ринулся в торговые баталии.

С несколькими верными ассистентами он основал частное научно-исследовательское учреждение, чтобы доказать всем на практике, что научные открытия отнюдь не являются прерогативами больших групп ученых, которые работают на промышленные концерны в полувоенных организациях.

Научно-исследовательский центр Даррхауз — заведение было названо по имению, которое приобрел Френсис, — к тому времени работал уже шестой год. Хотя эти пять лет оказались довольно тяжелым они принесли неплохие результаты: центр имел уже несколько важных патентов, которые заинтересовали тузов химической промышленности и вызвали зависть прежних коллег Саксовера. И сейчас они не без злобы поговаривали, что Френсис приехал с лекцией в свои пенаты, не столько стремясь распространять знания, сколько желая завербовать новых сотрудников для своего заведения.

Как ни странно, лекция стерлась из памяти Дианы. Она только помнила, что в самом начале Френсис безапелляционно заявил, что если главной фигурой вчерашнего дня был инженер, сегодняшнего — физик, то завтрашнего станет биохимик. Как только Диана услышала это, она пожалела, что такая идея не пришла раньше в голову ей самой. Взволнованная необычным открытием, она впервые в жизни ощутила всепобеждающую силу призвания и без оглядки положилась на слова лектора; собственно, она думала, что полагается на них, хотя на самом деле не могла вспомнить ни единого слова. Они, казалось, слились в какой-то монолит, который составил основу понятия “призвание”.

Френсису Саксоверу было тогда под сорок. Благодаря худощавой фигуре он казался несколько выше шести футов, хотя на самом деле был на полдюйма ниже. Его волосы все еще были черными, и только виски чуть-чуть тронула седина. Брови, хоть и не очень густые, но какие взъерошенные, немного затеняли глаза, которые из-за этого выглядели посаженными глубоко.

Он говорил легко, без напряжения, просто вел разговор, а не читал лекцию, меряя шагами возвышение, и, чтобы подчеркнуть свои положения, жестикулировал смуглыми руками с длинными пальцами.

Все, что Диана вынесла с этой лекции — это образ самого лектора, сильное впечатление от его целенаправленного энтузиазма, ну и, конечно, чувство того, что только посвященная труду жизнь чего-то стоит…

А отсюда смена химии на биохимию; а отсюда — много упорного труда; а отсюда, через некоторое время, — диплом с отличием.

И наконец — вопрос о будущей работе. Диана пожелала работать в Даррхаузе, но ее идею не сразу одобрили.

— Возможно, если вы сами там отрекомендуетесь… — сказала руководительница. — Саксовер очень привередлив. Он может, конечно, позволить себе это, ибо платит он, да и сотрудники там, говорят, довольно часто меняются. Но почему бы вам не подумать о какой-нибудь большой фирме? Широкие возможности, большая стабильность, ничего показного и, я ручаюсь, хорошая солидная работа, которая в конце концов окупается.

Но Диана стремилась лишь в Даррхауз.

— Мне хотелось бы попробовать там, — твердо ответила она. — А если не добьюсь успеха, то пойду в большую фирму, но я знаю, что там будет еще труднее.

— Ладно, — согласилась руководительница с теплом в голосе. — В вашем возрасте я была такой же. Только ведь родители будут против.

— Мои не будут, — заверила Диана. — Если бы я была парнем, они, очевидно, захотели бы, чтобы я пошла в одну из больших фирм. С девушками совсем иначе. Их увлечения, по мнению родителей, быстро меняются. Так что им все равно.

— Ну что ж, — ответила руководительница, — в таком случае я напишу несколько слов о вас Саксоверу. Там интересно, я полагаю. Вы, может, слышали о том, что он выделил недавно вирус, который вызывает стерильность у самцов саранчи? Есть мнение, что самка саранчи может продолжать продуцировать самок на протяжении нескольких поколений без помощи самцов, но понятно, что раньше или позже это на чем-то скажется, иначе не было бы смысла в половом разделении…

— Безусловно, я верю, что ты получишь это место, если захочешь, дорогая, но что такое этот Даррхауз?

— Это научно-исследовательский центр. Частное предприятие, которым руководит доктор Саксовер, мамочка. Он располагается в большом здании восемнадцатого века, в парке. Доктор Саксовер купил его лет десять назад. Он и его семья живут в одном крыле, остальная часть здания отведена под служебные помещения, лаборатории и так далее. Прежние помещения для карет и конюшен перестроены в жилье для персонала. Кроме того, в имении есть еще несколько коттеджей. Немного позднее он достроил еще корпус для лабораторий и несколько новых домиков для семейных сотрудников. Все это вместе представляет собой нечто типа общины.

— Тебе тоже придется там жить?

— Да, или где-нибудь поблизости. Кто-то говорил мне, что там тесно, и только если мне повезет, я получу одну из маленьких квартир. В главном корпусе есть столовая для персонала, которой при желании можно пользоваться. Ну и, конечно, оттуда можно выезжать на уик-энд. Говорят, это очень красивое место, на лоне природы. Но там нужно много трудиться и быть увлеченным своей работой. Он не любит тех, кто работает только за зарплату.

Миссис Брекли сказала:

— Похоже, это очень хорошее место. Я уверена в этом, хоть мы и мало понимаем в таких делах. Нас особенно волнует, что мы, в сущности, не знаем, чем там занимаются. Что они там делают? Что производят?

— Фактически там ничего не производят. Они находят идеи и дают возможность другим людям претворять эти идеи в жизнь.

— Однако же… если это хорошие идеи, то почему они сами их не осуществляют?

— Это уже не их дело. Понимаешь, Даррхауз — это не фабрика. Вот как оно выглядит на практике… У доктора Саксовера есть, скажем, идея относительно термитов — белых муравьев, которые съедают дома и все другое в тропиках….

— Дома, милая?

— Да, их деревянные части, после чего все остальное обваливается. И вот доктор Саксовер и его сотрудники занялись этим. Известно, что термит пережевывает и проглатывает дерево, но сам переварить его не может, как и люди. У него внутри живет особый паразит, расщепляющий целлюлозу, которая содержится в древесине. И только после этого термит может эту древесину усвоить. Так вот, сотрудники Даррхауза исследовали этого паразита и начали искать химические вещества, которые были бы для него смертельными. Наконец они нашли яд, эффективный и, самое главное, безопасный в употреблении. Его дали термитам; термиты продолжали грызть дерево, но без паразита они не могли его переварить и сдохли с голода. В Даррхаузе это вещество назвали “АР-91”, потом запатентовали, и доктор Саксовер предложил его “Национальному химическому концерну”, указав, что оно будет иметь большой спрос в тропических странах. Концерн опробовал это вещество, подтвердил его эффективность и дал согласие на его производство. И теперь его продают повсюду в тропиках под названием “Терморб-6”, а доктор Саксовер получает проценты с каждой проданной банки. Только одно это приносит ему в год тысячи, а ведь есть еще множество других патентов. Вот тебе общее представление о том, что там делается.

— Белые муравьи! Как страшно! — сказала миссис Брекли. — Я не хотела бы работать с муравьями.

— Но это только одна из проблем, мама. Одновременно исследуется множество других.

— Интересное место. А сколько там сотрудников?

— Точно не могу сказать. Около шестидесяти, я думаю.

— И много среди них девушек?

— Конечно, мама. Но правила благопристойности не нарушаются. Я слышала, что там довольно часто справляют свадьбы. Хоть я совсем не знаю, как ты смотришь на это. Но ты не волнуйся, у меня нет пока ни малейшего желания пополнить ряды замужних.

— Дорогая моя, такие слова всегда означают…

— Знаю, мамочка, знаю… О! Ты еще не видела моего нового платья, которое я купила для предстоящего разговора в Даррхаузе. Пойдем наверх, я покажу тебе его…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Диана никогда не подумала бы, что из-за своего нового платья она рисковала не устроиться на работу. И не потому, что с платьем было что-то не в порядке, как раз наоборот. Оно было сшито из тонкой шерсти светло-зеленого цвета, который так подходил к ее каштановым волосам, и, как почти все ее вещи, выглядело гораздо дороже, чем это было на самом деле. Как известно, нет специальной фирмы для молодых ученых, и по манере одеваться их можно разделить на две категории: те, которые носят не очень хорошо скроенную, но аккуратную одежду, и те, одежду которых опрятной не назовешь. Диана же явно не принадлежала ни к одной из этих категорий. Ее внешний вид вызвал у Френсиса Саксовера недоверие. Квалификация Дианы его удовлетворила. Люди, которые ее рекомендовали, да и сами рекомендации были солидными. Ее собственное письменное заявление оставило у него положительное впечатление. В самом деле, все говорило в ее пользу, пока ее личный приезд не насторожил Саксовера.

Дело в том, что за свое почти десятилетнее руководство Даррхаузом Френсис стал весьма осторожным. Он, вдохновитель и организатор рискованного замысла, не мог предвидеть, что обстоятельства сделают его в какой-то мере патриархом общины, которую он сам создал. Это положение заставляло его внимательно приглядываться к каждому кандидату, и вот сейчас он изучал взглядом, полным подозрения, привлекательную и необычную мисс Брекли.

Что же касается Дианы, то ее удивляло, почему после таких хороших предсказаний и многообещающего начала ее личная встреча с Саксовером оказалась довольно неудачной. Она бы все поняла, если бы смогла хоть одним глазком взглянуть на своих предшественниц, воспоминание о которых промелькнуло в голове ее нанимателя. Он вспомнил некоторых менее необычных личностей, нежели Диана, которые, как выяснилось потом, оказались спичками в пороховом погребе.

Например, мисс Трегарвен — с глазами, как ягоды терновника, и весьма горячим темпераментом. Она была способным биологом, но, на беду, еще и девушкой, комнату которой украшала гирлянда небольших сердец из китайского фарфора; эти сердца она с удовольствием разбивала одно за другим.

Была и мисс Блю, хорошенькая куколка с задатками талантливого химика и насквозь фальшивым выражением ангельской невинности. Всеобщее ухаживание за мисс Блю наконец достигло своего апогея в поединке, который состоялся одним росистым утром, на опушке, между химиком и биологом. Во время дуэли химик ранил биолога в левое плечо, и тот, рассвирепев, отшвырнул оружие и начал тузить противника кулаками. А мисс Блю, которая выскочила прямо из постели в одном белье, чтобы понаблюдать за битвой из кустов, сильно простудилась…

А мисс Котч… Она была мастером своего дела в работе с аминокислотами, но совсем беспомощной в личных делах. Ее чересчур доброе сердце не позволяло ей причинять боль людям, и она ухитрилась каким-то образом тайно обручиться с тремя своими сослуживцами сразу. А потом, не найдя выхода из этого положения, она исчезла.

Если учесть этот горький опыт, то подозрительность Френсиса была полностью оправданной. С другой стороны, в пользу Дианы говорило то, что, как он заметил в ходе беседы, она высказывалась достаточно откровенно, полагаясь на свои положительные качества, и не старалась создать впечатление человека, очарованного только работой. Справедливости ради он решил посоветоваться еще с кем-нибудь, хотя бы со своей женой Каролиной. Поэтому он не представил Диану персоналу в столовой, а пригласил ее на ленч к себе домой.

Во время ленча его опасения развеялись. Диана проявила немало такта, непринужденно беседуя с хозяином и хозяйкой, обменялась кое-какими мыслями с Полом, которому тогда было двенадцать лет, возможной дате успешной экспедиции на Марс, приложила немало усилий, чтобы добиться нескольких слов от Зефани, которая смотрела на ее округлившимися от удивления глазами, почти онемев от восхищения. Потом он спросил Каролину:

— Рискнем или, может, не стоит снова нарываться на неприятности?

Каролина взглянула на него с упреком:

— Френсис, милый, ты должен отказаться от мысли, что Даррхауз может или должен работать, как машина. Этого никогда не будет.

— Я начинаю это понимать, — признал он. — Но…

— Мне нравится эта девушка. Она необычная. Интеллигентная и, я бы сказала, умная, а это не одно и то же. Так что, если у нее есть нужные тебе знания и способности, то бери ее.

Диана получила место и влилась в коллектив Даррхауза.

Ее появление вызвало повышенный интерес как у самоуверенных, так и у осторожных. Те, кто привык к молниеносным действиям, попытали счастья сразу же, но попали впросак. Более тонкие стратеги установили кольцо систематической осады, однако завязли еще на начальной стадии. На основе всего этого в Даррхаузе начало формироваться мнение о Диане.

— Красивая, но немая, — заметил печально один из химиков.

— Немая? О боже! — запротестовал биолог. — Разве это было когда-нибудь препятствием? Кроме того, она говорит немало, но, к сожалению, все впустую…

— Именно это я и имел в виду! — пояснил терпеливо химик. — Она немая тогда, когда не должна быть такой. То есть когда почти любая смазливая девчонка не должна быть немой, — добавил он для полной ясности.

Женщины и заинтересованные девушки тоже позволили себе некоторые соображения.

— Холодная, — говорили они друг другу многозначительно и с немалой долей удовлетворения, однако и не без некоторой манерности: никто из них не верил, что женщина может быть абсолютно равнодушной к мужчинам. Но большинство приняло эту предварительную характеристику, хотя и с некоторой оглядкой, главным образом из-за манеры одеваться, присущей Диане. Трудно было поверить, что можно так страстно мечтать о морских волнах лишь затем, чтобы понаблюдать, как они бесследно исчезают…

Когда Хелен Дейли, жена биохимика Остина Дейли, который был едва ли не вторым по старшинству в Даррхаузе, упомянула об этих сплетнях, ее муж высказал иную точку зрения:

— Каждый раз, когда здесь появляется кто-то новый, выплескивается поток подобных нелепых выдумок. И я не понимаю, почему, — пожаловался он. — Молодежь привыкла порхать вокруг да около, представляя себе, что все они необычные, что с них начинается мир. Их отцы и деды тоже когда-то так считали. Потом они попадают в такую же круговерть, демонстрируют такие же привычки и делают такие же ошибки, как и их предки. Обычнейшая банальность: все они в конце концов превращаются в один из четырех или пяти типов, и самое интересное бывает тогда, когда кто-то из них пытается вернуть себе молодость, что запрещено богом.

— А если приспособить твою теорию к нашим условиям, то в какой тип сформируется наша новенькая? — спросила жена.

— Юная Диана? Об этом еще рано говорить. Она принадлежит к тем, кого в наше время принято называть людьми с запоздалым созреванием. А сейчас она пылает любовью школьницы к нашему Френсису.

— Я так не думаю.

— А я в этом не сомневаюсь. Френсис, может быть, не твой герой, но сг отличный образец патриарха для других. Я заметил это давно. Он, конечно, этого не понимает, как всегда. Все равно, она необычная молодая женщина. И я не отважился бы побитося об заклад, какой путь она выберет, когда пройдет этот процесс.

Был Остин прав или нет, но на протяжении первых недель пребывания Дианы в Даррхаузе она никак не менялась, а просто продолжала идти своим путем, демонстрируя дружелюбную независимость. Ее отношения с мужчинами — коллегами по работе — становились либо товарищескими, либо официальным. И эта ее привычка не забираться в чужие владения помогла ей установить теплые отношения со многими молодыми женщинами; также постепенно она превратилась в их глазах в чудачку. В упорстве, с каким Диана следила за своей внешностью, они увидели, правда, с некоторыми оговорками, именно проявление этого чудачества, что-то типа увлечения, скажем, икебаной или рисованием акварелей, то есть нечто такое, что доставляло ей личное удовольствие. А укрепляло их в этом мнении то, что она охотно давала дельные советы из области своего хобби. Своеобразная форма развлечения, невинная до тех пор, пока ее держат под контролем. Однако и дорогая. По общему мнению, все свои деньги она, очевидно, тратила на одежду и украшения.

— В общем, странная девушка, — заметила как-то Каролина Саксовер. — Голова ее приспособлена к одной сфере жизни, а остальное — совсем к другой. Сейчас она, кажется, находится в состоянии полного равновесия этих сфер и чувствует себя в нем достаточно комфортно. Наверное, ее интерес к жизни пробудится внезапно. И, по всей вероятности, скоро.

— Ты имеешь в виду, что однажды мы столкнемся с еще одним эмоциональным взрывом и потеряем еще одну работницу? — хмуро спросил Френсис. — Я становлюсь старомодным. Не понимаю, зачем молодым женщинам, которые стоят несколько выше уровня тупиц, позволяют тратить время на высшее образование. Это стало одной из самых дорогих статей нашего бюджета. Я считаю, что даже специальный тест на глупость не дает полной гарантии. И все равно не перестаю надеяться, что когда-нибудь мы сможем собрать вместе нескольких девушек, личные устремления которых будут отличаться от их стадных инстинктов.

— Может, лучше сказать не стадные инстинкты, а сексуальные? — запротестовала Каролина.

— Лучше? Я не уверен. По-моему, в отношении молодых женщин здесь нет никакой разницы, — пробормотал Френсис. — Во всяком случае, будем надеяться, что эта выдержит больше, чем месяц или два.

Миссис Брекли, однако, думала совсем иначе.

— Диана, кажется, довольна своим местом, хотя это и не такая уж приятная новость, — заметила она после того, как дочка побывала дома. — Но вполне вероятно, что она там не задержится. Диана не такая девушка.

Такое утверждение не требовало комментариев, и мистер Брекли ничего не сказал.

— Диана, видимо, очень увлечена этим доктором Саксовером, — добавила его жена.

— Как и многие другие люди, — ответил мистер Брекли. — У него солидная репутация среди ученых. Люди, у которых я спрашивал о нем, были просто поражены, узнав, что Диана там работает. А это уже что-то значит.

— Он женат и имеет двух детей. Двенадцатилетнего мальчика и девочку, которой около десяти, — сообщила миссис Брекли.

— Тогда все хорошо. Или ты считаешь, что нет? — спросил он.

— Не будь смешным, Гарольд. Этот человек почти вдвое старше ее.

— Ив самом деле, — согласился он. — Но о чем это мы говорили?

— Как раз о том, что ей сейчас там нравится. Но из ее рассказов, я делаю вывод: это не то место, где такая привлекательная девушка, как Диана, должна запрятать себя надолго.

На это мистер Брекли также ничего не сказал. Он не мог понять, то ли это решение Дианы найти с матерью общий язык ввело Мальвину в заблуждение, то ли женская уверенность, что любая дочь — это прежде всего игрушка, кукла, была просто непоколебима.

Тем временем Диана осела в Даррхаузе. Френсис Саксовер, не обнаружив у нее никаких признаков стадного инстинкта, вздохнул с облегчением. Что же касается окружения, то в Диане было какое-то сдерживающее начало, словно она воздвигала прочную стену, которую каждый по собственному желанию мог рассматривать и как декорацию, и как неотъемлемую часть пейзажа.

— Она вроде бы с нами, и все-таки она не одна из нас, — заметил Остин Дейли под конец ее двухмесячного пребывания в Даррхаузе. — В этой девушке есть что-то большее, чего сразу и не увидишь. У нее есть привычка смеяться не тогда, когда это надо. Раньше или позже она себя еще покажет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прошло уже почти восемь месяцев с того дня, как Диана приехала в Даррхауз. Однажды утром дверь в комнату, где она работала, резко отворилась. Диана оторвалась от микроскопа и увидела, что в дверях стоит Френсис Саксовер с тарелочкой в руке.

— Мисс Брекли, — начал он недовольно, — мне сказали, что вы решили присматривать за кошкой Фелицией по ночам. Если это и в самом деле необходимо, в чем я сомневаюсь, ибо она даже не притронулась к вашему угощению, — но если в этом все-таки есть нужда, то, будьте добры, в будущем ставьте тарелку не там, где ходят люди. Я лично уже в третий раз спотыкаюсь о собственную ногу, пытаясь обойти эту тарелку.

— О, простите, доктор Саксовер, — извинилась Диана. — Я, конечно, понимаю, что ее нужно убирать, когда я прихожу. Кошка обычно выпивает молоко. Возможно, это буря, разыгравшаяся прошлой ночью, напугала ее.

Диана взяла тарелку с молоком у него из рук и понесла к столу.

— Я, понятно, буду следить, чтобы… — Диана поставила тарелку и заинтересованно посмотрела на жидкость.

За ночь молоко скисло, и только небольшое пятно примерно с полдюйма диаметром, которое сконцентрировалось вокруг темного ядра, выглядело совсем иначе. Казалось, что там молоко было свежим.

— Странно, — заметила она.

Френсис тоже взглянул на тарелочку, а затем присмотрелся внимательнее.

— С чем вы работали вчера вечером, перед тем как налить молоко? — спросил он.

— С новой партией лишайников. От Макдональда. Ими я занималась почти целый день, — ответила она.

Френсис нашел чистое предметное стеклышко, выловил темное пятно и поместил его на стекло.

— Попробуйте определить, что это такое, — предложил он.

Диана положила стекло под микроскоп. Френсис рассматривал переплетения серо-зеленых листочков под другими покровными стеклами.

— Это из той партии, — пояснила Диана, показывая на кучку сухих веточек, по краям которых виднелись желтые пятнышки. — Пока что я назвала этот лишайник “Лихенис Имперфектус Тертиус Монголенсис Секундус Макдональди”.

— Неужели? — удивился Френсис.

— Знаете, — сказала она, оправдываясь, — это не так просто. Почти все лишайники так или иначе являются “имперфекти”, а это уже третий такой из партии Макдональда.

— Ну, ладно, — согласился Френсис. — Но мы должны помнить, что название это временное.

— Антибиотик, как вы считаете? — спросила Диана, всматриваясь в пятно.

— Возможно. Многие лишайники обладают свойствами антибиотиков, так что это вполне возможно. Сто против одного, что этот антибиотик не полезный. Но все же не стоит пропускать такую возможность. Я заберу его и проверю, а потом дам вам знать.

Он взял пустую колбу, наполнил ее лишайником, оставив на полу под накидкой еще полкучи. Потом повернулся, собираясь выйти. Но не успел он дойти до двери, как голос Дианы остановил его:

— Доктор Саксовер, как сегодня чувствует себя миссис Саксовер?

Когда Френсис снова повернулся к ней, он выглядел уже совсем другим человеком, словно с его лица упала маска, под которой он скрывал отчаяние. Он чуть заметно покачал головой.

— В больнице сказали, что сегодня утром она была довольно бодрой. Надеюсь, это правда. И это все, что они могут сказать. Она же ничего не знает, понимаете? Она все еще уверена, что операция прошла удачно. Я думаю, так лучше.

Он отвернулся и вышел, прежде чем Диана успела что-либо сказать.

Каролина Саксовер умерла через несколько дней. Френсис был в трансе. Приехала его вдовая сестра Ирен и взяла на себя ту часть домашних забот, которыми занималась Каролина. Френсис почти не замечал сестры. Она попыталась уговорить его уехать на какое-то время, однако он не захотел. Две недели или чуть более того он слонялся по дому, как тень. Казалось, что душа покинула его тело и пребывала где-то в другом месте. Потом он заперся в своей лаборатории. Сестра посылала ему туда еду, но он часто даже не касался ее. Он почти не выходил оттуда несколько дней. Его постель оставалась нетронутой.

Остин Дейли, который чуть ли не силой вломился туда, рассказал, что Френсис работает, как безумный, причем над несколькими проблемами одновременно, и уверил всех, что это закончится нервным расстройством.

В тех редких случаях, когда Френсис появлялся за столом, он вел себя так отчужденно и сдержанно, что дети даже пугались его. Как-то после обеда Диана натолкнулась на рыдающую Зефани. Сначала она попыталась успокоить девочку, а потом забрала ее в лабораторию и позволила поиграть с микроскопом. На следующий день, в субботу, она взяла ее с собой на прогулку, почти за двенадцать миль от дома.

Тем временем Остин прилагал все усилия, чтобы жизнь в Даррхаузе не останавливалась. К счастью, ему были известны несколько проектов Френсиса, и он смог развернуть работу над ними. Изредка ему удавалось заставить Френсиса подписать тот или иной документ. И все же в Даррхаузе появились признаки упадка, персонал начал беспокоиться.

Но Френсис не сломался. От этого его, очевидно, спасло воспаление легких, которое он перенес достаточно тяжело. Но когда Френсис начал понемногу набираться сил, оказалось, что его душевная боль уже утихла, и он начал постепенно возвращается в нормальное состояние.

Но теперь его нормальное состояние стало уже немного другим.

— Папа сейчас спокойнее, чем был раньше, — говорила Диане Зефани, — он более ласковый. Порой это доводит меня до слез.

— Он очень, очень любил твою маму. Наверное, он почувствовал себя страшно одиноким без нее, — сказала Диана.

— Да, — согласилась Зефани, — но он теперь может говорить о ней, а это уже куда лучше. Он любит о ней рассказывать, даже когда это причиняет ему боль. Зато очень много времени проводит просто так, сидя и обдумывая что-то, тогда он совсем не грустный. Как будто что-то вычисляет в уме.

— Видимо, так оно и есть, — проговорила Диана. — Ты не знаешь, сколько нужно расчетов, чтобы работал Даррхауз. А дела немного пошатнулись, пока он болел. Так вот, сейчас он именно о том и думает, как побыстрее все наладить.

— Надеюсь, это ему удастся, — вздохнула Зефани.

За разными хлопотами вопрос о возможных свойствах антибиотика в “Лихенис Тертиус и т. д.” как-то отошел на второй план, и только через несколько месяцев Диана вспомнила о нем. Она была почти уверена, что Френсис тоже забыл о лишайнике, иначе он что-нибудь ей сказал бы. Ибо одной из черт педантичного Френсиса было не перехватывать чужих заслуг. Открытия, патенты, авторские права становились собственностью Даррхауза, но заслуги принадлежали отдельным людям или группам исследователей.

Наверное, Френсис отложил колбу еще тогда, когда умерла Каролина, и лишайник просто сгнил, считала Диана. Но как только Френсис выздоровел, она подумала, что должна же существовать хоть какая-то запись о свойствах Тертиуса, даже если результат оказался отрицательным. Она решила при первом же удобном случае напомнить об этом Френсису. Наконец такая возможность представилась во время одной из вечеринок. Их начала проводить еще покойная Каролина, чтобы сблизить сотрудников Даррхауза.

Френсис, уже почти окончательно взявший себя в руки, по своей старой привычке разговаривал то с одним, то с другим участником вечеринки. Подойдя к Диане, он поблагодарил ее за доброту, проявленную к его дочери.

— Это очень помогло ей. Бедный ребенок, в те дни ей так нужна была женская ласка и поддержка, — сказал Френсис Диане. — Для нее это было очень важно, и я вам безгранично благодарен.

— О, мне это доставляло огромное удовольствие, — ответила ему Диана. — Мы подружились. Как сестры. Я всегда жалела, что у меня нет родной сестры, так что, возможно, я и вознаграждена.

— Я очень рад. Вы так расхвалили ее. Но не позволяйте ей навязываться.

— Не буду, — заверила его Диана. — И не потому, что это необходимо. Вы знаете, она чрезвычайно чуткая девочка.

Через минуту, когда он уже собирался продолжить обход гостей, она вдруг спросила:

— О, кстати, доктор Саксовер, я уже давно хотела спросить вас: помните тот лишайник Макдональда — один из Тертиусов, это было где-то в июне-июле? Он оказался интересным?

Она была почти уверена: он ответит, что забыл о лишайнике. На какой-то миг — нет, она не ошиблась — он показался ей захваченным врасплох. Но Френсис быстро овладел собой, хотя какое-то замешательство все же было в его взгляде. Немного поколебавшись, прежде чем ответить, он сказал:

— О, моя дорогая! Как некрасиво с моей стороны. Я должен был сообщить вам уже давно. Нет, боюсь, что я тогда ошибся. Оказалось, это не антибиотик.

Через несколько секунд он уже двинулся дальше, чтобы переговорить с кем-то другим.

Сначала Диана лишь подсознательно почувствовала: в этом ответе что-то не так. А позднее она поняла, что такой ответ был для Френсиса просто нелепым. Но тогда она была склонна объяснить это перенапряжением и болезнью, которую он перенес. Однако ее мозг постоянно сверлила одна мысль. Если бы он сказал, что. забыл про лишайник, так как был занят другими делами, или что лишайник оказался чересчур токсичным, так что его не стоило исследовать дальше, либо же, наконец, привел ей с полдесятка еще каких-нибудь ответов, то в каждом отдельном случае это ее вполне удовлетворило бы. Но по неизвестным причинам ее вопрос вывел Френсиса из равновесия, вызвал непродуманный ответ, который абсолютно не относился к вопросу. Почему он уклонился от прямого ответа?

Ей почему-то казалось, что его фраза — “оказалось, что это не антибиотик” — была не обычной, а какой-то особенной попыткой выкрутиться. К такой уловке прибегает очень правдивый человек, захваченный врасплох и неспособный быстро придумать какую-нибудь ложь… Лишайник Тертиус, конечно, обладал свойствами, которые напоминали свойства антибиотика; но раз это не антибиотик, то что же это такое?.. И почему Френсис старался это скрыть?..

Диана никак не могла понять, почему этот вопрос продолжал — словно бы подсознательно — мучить ее. Явная попытка вывернуться никак не вязалась с ее мнением о Френсисе. Это нужно было проверить…

Несколько лет спустя она говорила: “Здесь не было ни интуиции, ни здравого смысла. Все началось с логического вывода, который едва не был отброшен предубеждением, а затем спасен системой. Я легко могла пропустить это и долгое время работать совсем в другом направлении, поэтому я считаю, что тут был элемент удачи. Даже перепроверив несколько раз, я все еще не могла поверить. Я пребывала в каком-то нервном шоке, мое профессиональное “я” приняло существование этого вещества и не могло принять противоположного, значит, оставалось в это поверить; однако мое неслужебное “я” было не в состоянии воспринять это так, как, скажем, воспринимают положение, что земля круглая. Думаю, именно это заставило меня так упорно молчать. Я очень долго время я совсем не понимала значения того, с чем мне пришлось столкнуться. Это было просто интересное научное открытие, которое я намеревалась доработать до стадии практического использования, поэтому я сконцентрировала внимание на выделении активного агента и даже не допускала мысли о возможных последствиях…”

Диана с головой ушла в работу, отдавая ей все свободное время, нередко засиживаясь далеко за полночь. Она стала реже навещать родителей во время уик-эндов, и даже бывая дома, всегда оставалась задумчивой. Зефани, которая уже училась в пансионе, жаловалась, что редко видит Диану во время своих каникул.

— Вы вечно работаете. И выглядите утомленной.

— Думаю, скоро все закончится, — ответила Диана. — Если не случится ничего непредвиденного, я должна завершить работу через месяц или два.

— А что это такое? — захотела узнать Зефани.

Однако Диана только покачала головой.

— Это чересчур сложно, — ответила она. — Я просто не могу объяснить все тому, кто недостаточно знает химию.

Свои эксперименты Диана проводила главным образом на мышах, и ей потребовалось больше года, чтобы она стала по-настоящему доверять полученным результатам. Тем временем она наткнулась на группу животных, которых Френсис использовал для своих опытов, и то, что она получила возможность наблюдать за ними, еще больше подбодрило ее. Главная работа была уже позади. Результаты, несомненно, служили самым лучшим доказательством. Оставались только эксперименты и эксперименты, которые дали бы достаточные данные для надежного и точного контролирования процесса, — обычная работа, которая отнимала не так уж много времени и позволила Диане немного отдохнуть. И только после того, как Диана смогла расслабиться, она вдруг задумалась: а что же она, собственно, открыла?..

На начальных стадиях своей работы Диана время от времени вспоминала о поведении Френсиса и удивлялась: что он собирается делать со своим открытием? Теперь этот вопрос стал для нее самым важным: нелегко было осознавать, что в своей работе он опережает ее, должно быть, на шесть месяцев. Он, наверное, еще летом был полностью уверен в результатах своих экспериментов и знал, как применить их на практике, практического применения, но не обмолвился об этом ни словом. Это уже само по себе было удивительным. Френсис доверял своим сотрудниками обычно соблюдал такую секретность, пока это было необходимо, не снижало трудоспособности и не противоречило принципу общих усилий. Все понимали это, и очень редко какая-нибудь информация просачивалась из Даррхауза. Но это вовсе не означало, что в самом Дарре нельзя было дознаться о работе, которой кто-либо занимался. На сей раз никто не знал ничего.

Насколько это была известно Диане, Френсис все делал сам и результаты сохранял только для себя. Возможно, он собирался провести переговоры с промышленниками о производстве вещества в широком масштабе, но ей как-то не верилось — дело было чересчур серьезным, чтобы дать ему обычный ход. Наконец она пришла к выводу, что Френсис, очевидно, сделает доклад об этом в научном обществе. В этом случае ей пришлось бы немедленно опубликовать результаты своих исследований. Однако если он и в самом деле намеревался это сделать, то зачем же так тщательно хранить тайну от собственных сотрудников, особенно если учесть, что все его эксперименты должны быть уже закончены.

И Диана решила ждать… Кроме того, ее волновало и собственное положение — с точки зрения этики оно было более чем шатким. Это не касалось чисто юридической стороны, здесь все говорило в ее пользу. По условиям подписанного ею контракта каждое открытие, сделанное в стенах Даррха-уза, становилось собственностью этого заведения. Все это было так. Но с другой стороны… Если бы она случайно не бросила лишайник в молоко, не было бы никакого открытия. Да и она первая обратила внимание на действие растения… Во всяком случае, она не крала открытия у Френсиса. И, по сути, можно считать, что ее собственное любопытство побудило ее исследовать явление, которое она сама же и заметила. Она упорно работала над этим и добилась результатов самостоятельно. И пока в этом не было нужды, ей вовсе не хотелось все это отдать. Так что она выжидала и приглядывалась, какой шаг собирается сделать Френсис.

Ожидание давало больше времени для размышлений, а размышления — больше оснований для предчувствия чего-то неприятного. Она имела возможность отойти немного в сторону и взглянуть на все это с такого расстояния, когда все деревья сливаются в сплошной лес, и, как оказалось, зловещий лес. Действительно, то, что произошло и о чем она никогда раньше не думала, начало надвигаться на нее со всех сторон. Постепенно она поняла, что Френсис тоже, наверное, чувствует это, и его поведение перестало быть для нее загадкой.

Так день за днем она продолжала ждать, осознавая, что они держат в руках один из самых ценных, но и самых взрывоопасных секретов мира.

Через несколько лет она говорила:

“Теперь мне кажется, что тогда я ошибалась, ничего не делая, а только выжидая. Как только мне стали ясны возможные последствия, я должна была пойти к нему и рассказать обо всем, что открыла. Это, по крайней мере, дало бы ему возможность с кем-то поделиться, и, вполне вероятно, помогло бы ему решить, как поступить с открытием. Но он был известным ученым. Моим руководителем. Я нервничала, ибо мое положение было, мягко говоря, двусмысленным. А самое худшее — я была чересчур молода, чтобы устоять перед возможным контрударом”.

Это было, видимо, главным препятствием. Еще на школьной скамье Диана поверила в то, что знания, как и сама жизнь, — дар божий, а значит скрывать знания — грех. Искатель истины не ищет ее для себя; он действует под влиянием особой заповеди: донести до людей все, что ему самому удалось открыть.

Мысль о том, что один из ее наставников хочет нарушить эту заповедь, пугала ее, а то, что им может быть Френсис Саксовер, перед которым она преклонялась и которого считала образцом профессиональной честности, поразило ее так глубоко, что она вконец растерялась.

“Я была слишком молодой — бескомпромиссной идеалисткой. Френсис был моим идеалом, и вдруг выяснилось, что он совсем другой, чем я его представляла. Это все мой собственный эгоцентризм. Я не могла оправдать его: мне казалось, что он подвел меня. Я находилась в страшном смятении, которое вдобавок усугублялось моим негибким характером. Это был настоящий ад. Один из тех ударов, сильнее которого мне еще не доводилось переживать, когда кажется, что что-то утрачено и мир уже никогда не станет таким, каким был раньше, и, конечно, он уже не такой…”

Пережив этот удар, она стала более решительной. Теперь она даже и не думала о том, чтобы рассказать Френсису о своей работе с лишайником. Он совершил преступление, скрыв знания, так пусть это останется на его совести, а она вовсе не собирается становиться его соучастницей. Она еще немножко подождет. Может, он опубликует свое открытие, а если нет, то она сама постарается, чтобы мир получил его…

Но когда Диана начала более детально обдумывать все возможные последствия, оказалось, что перед ней стоят одни лишь препятствия. Чем больше внимания уделяла она этому делу, тем большее беспокойство охватывало ее — из-за целой вереницы различных неблагоприятных обстоятельств, связанных с веществом, добытым их лишайника. Выяснилось — и совсем неожиданно, — что здесь не существует просто выбора, объявлять или не объявлять об открытии. Теперь она начала понимать дилемму, перед которой Френсис оказался еще полгода назад. Однако это не вызвало у нее сочувствия, наоборот, она решила бросить ему вызов: если он не смог разрешить эту дилемму, то она сможет…

Всю зиму Диана обдумывала сложившуюся ситуацию, а когда наступила весна, оказалось, что она не приблизилась к развязке ни на шаг.

В день своего двадцатипятилетия Диана вступила во владение наследством, которое оставил ей дед, и удивилась, осознав себя вполне зажиточной. Она отметила это событие тем, что купила себе кое-какие туалеты в известных домах моды, куда раньше и не надеялась попасть, а также небольшой автомобиль. К удивлению матери, Диана решила не покидать Даррхауз.

— Ну почему я должна оставить Дарр, мамочка? Мне там все нравится: и местность, и моя интересная, полезная работа, — сказала она.

— Но у тебя теперь есть деньги, делающие тебя совершенно независимой, — запротестовала мать.

— Я понимаю, мама, разумная девушка оставила бы работу и постаралась купить себе мужа.

— Я, конечно, так не сказала бы, милая. Но в конце концов женщина должна выйти замуж, только тогда она будет счастлива. Тебе уже, как ты знаешь, двадцать пять. Если ты не будешь сейчас серьезно не позаботишься о создании семьи, то потом будет поздно. Ты даже оглянуться не успеешь, как тебе стукнет тридцать, а потом и сорок. Жизнь коротка. Особенно ясно это понимаешь, когда начинаешь глядеть на нее с противоположного конца. Не так уж и много времени нам отпущено.

— Я вовсе не уверена, что хочу создать семью, — ответила ей Диана. — И так уже на свете довольно много семей.

Миссис Брекли встревожилась.

— Но ведь каждая женщина в глубине души хочет иметь семью, — не отставала она. — Это же совершенно естественно.

— Это — обычно, — поправила ее Диана. — Один бог знает, что случилось бы с цивилизацией, если б мы всегда делали то, что естественно.

Миссис Брекли нахмурилась:

— Я тебя не понимаю, Диана. Неужели тебе совсем не нужен собственный дом, своя семья?

— Не горю желанием, мамочка, иначе я еще раньше предприняла бы что-нибудь. Возможно, я и попробую, но только потом. Может быть, мне и понравится. У меня еще есть время.

— Не так уж его много, во всяком случае, меньше, чем ты думаешь. Не надо об этом забывать.

— Верю, что ты права, дорогая. Но не кажется ли тебе, что даже когда ты все прекрасно понимаешь, то не всегда можешь повлиять на последствия? Не волнуйся из-за меня, мамочка, я знаю, что делаю.

Итак, Диана осталась в Даррхаузе.

Зефани, которая приехала домой на каникулы, жаловалась, что Диана все еще задумчива.

— Вы не выглядите такой утомленной, как тогда, когда так много работали, — призналась она. — Но вы чрезвычайно много думаете.

— А как же иначе, такая уж у меня работа. В этом она главным образом и состоит.

— Но ведь нельзя же все время думать так напряженно.

— Это, по-видимому, относится не только ко мне. Скажем, теперь ты тоже не думаешь так много, как раньше, когда только пошла в школу. Но если ты и дальше будешь воспринимать то, что тебе говорят, не обдумывая, то превратишься в рекламную куклу и кончишь жизнь домохозяйкой.

— Но ведь большинство женщин и становятся ими, — сказала Зефани.

— Знаю. Домохозяйками, экономками, домоправительницами и так далее. Ты этого хочешь? Все эти слова — ложь! Скажи женщине: “Твое место в доме” или: “Занимайся своей кухней” — это ей не понравится; но скажи ей, что она образцовая хозяйка, а это одно и то же, и она всю жизнь будет тянуть это ярмо, сияя от гордости. Моя двоюродная бабушка несколько раз попадала в тюрьму, сражаясь за женские права, и чего она достигла? Принуждение сменилось обманом, и ее внучки даже не знают, что их обманывают, а если бы и знали, то, очевидно, их это не очень-то взволновало бы. Наше самое слабое место — это ортодоксальность, а наша самая большая добродетель — это восприятие всего таким, как оно есть…

Зефани выслушала эту тираду молча, а затем спросила:

— Но вы же не несчастны, Диана? Я имею в виду, что вы не об этом думаете все время?

— Слава богу, нет, малышка. Я просто решаю задачки.

— Подобные геометрическим?

— Да, думаю, что-то вроде человеческой геометрии. Плохо, что тебя это тревожит. Я постараюсь на некоторое время забыть их. Давай возьмем автомобиль и съездим куда-нибудь, хорошо?

Но задачки оставались задачками. И чем больше Диана убеждалась, что Френсис капитулировал и все забросил, тем более решительно она искала решения.

Настало лето. В июне она с товарищами по Кембриджу поехала на каникулы в Италию и вернулась в Даррхауз за две недели до того, как у Зефани окончились школьные занятия и она приехала домой на каникулы.

Как-то вечером они бродили по большому лугу, только что скошенному, а потом уютно примостились возле копны сена. Диана расспрашивала Зефани об ее успехах в учебе. Зефани скромно заверила, что они не так уж и плохи, особенно в рукоделии и теннисе; однако этого нельзя сказать про крокет.

— Очень нудная игра, — согласилась Диана насчет крокета. — Это еще одна дань эмансипации. Свобода для девушек означала тогда делать то, что делают парни, каким бы скучным это не было.

Зефани продолжала отчитываться о своих делах, перемешивая эти сведения со своими мыслями о школьной жизни. Наконец Диана похвалила ее, кивнув головой:

— Что ж, кажется, они не готовят вас исключительно на роль домохозяек.

Зефани немного подумала над словами Дианы.

— А вы не собираетесь выходить замуж, Диана?

— Может, когда-нибудь и выйду.

— А если не выйдете замуж, то что вы будете делать? Или вы хотите стать похожей на вашу родственницу и бороться за женские права?

— Ты немного запуталась, малышка. Моя родственница, как и родственницы других людей, завоевали все права, необходимые женщинам, еще столетие назад. С тех пор единственное, чего нам не хватает, — это гражданской смелости, чтобы пользоваться ими. Моя родственница и ей подобные считали, что можно добиться победы, просто уничтожив мужские привилегий. Они не понимали, что самый злой враг женщин — вовсе не мужчины, а сами женщины: глупые, ленивые, самоуверенные. Из них самые опасные — это самоуверенные. Их призвание — быть просто женщинами, они ненавидят любую другую женщину, которая достигла успехов в какой-то иной области. Это создает у них двойной комплекс — неполноценности и превосходства.

Зефани тщательно обдумала все это.

— Мне кажется, вы не в восторге от женщин, Диана. — Таков был ее вывод.

— Слишком общее утверждение, малышка. Чего я не люблю в нас, так это нашей готовности покориться, легкости, с которой нас заставляют не желать ничего лучшего, кроме как стать просто женщинами и людьми второго сорта, и учат нас жить каким-то придатком, а не человеком со своими собственными правами.

Зефани снова задумалась, а потом сказала:

— Я рассказала мисс Роберте — она преподает нам историю — о ваших словах, что принуждение сменилось обманом, чтобы заставить женщину выполнять те же обязанности.

— Неужели? И что же она ответила?

— Представьте себе, она согласилась. Однако добавила, что на этом стоит мир, в котором мы живем. В этом мире очень много плохого, а жизнь чересчур коротка, и лучше всего каждой женщине смириться и делать все, чтобы сохранить свой собственный образ жизни. Она сказала, что все могло бы быть совсем иначе, если бы у нас было больше времени в запасе, но времени у нас чрезвычайно мало, и мы ничего не успеем изменить. Когда подрастут наши дети, мы постареем, а потому и не стоит что-либо начинать; а затем то же самое будет с нашими детьми и… Так что же делать, Диана?..

Диана ничего не ответила. Она сидела, глядя прямо перед собой своими серыми, широко раскрытыми глазами, словно зачарованная.

— Диана, вам плохо? — Зефани потянула ее за рукав.

Диана медленно повернула к ней голову:

— Так вот оно что! — сказала она. — Боже мой, именно это! Вот в чем суть, которая все время была передо мной, а я никак не могла уловить…

Она прижала руку ко лбу и прислонилась спиной к копне. Зефани со страхом наклонилась над ней.

— Диана, что случилось? Чем я могу вам помочь?

— Ничего плохого, Зефани, милая. Абсолютно ничего. Просто я наконец поняла, что мне делать.

— Что вы имеете в виду? — удивилась спросила Зефани.

— Я нашла свое призвание.

Диана произнесла это каким-то странным голосом и вдруг начала смеяться. Закинув голову, она истерично смеялась, не переставая, и это было так необычно, что Зефани перепугалась….

На следующий день Диана добилась разговора с Френсисом и сообщила ему, что хочет покинуть Даррхауз в конце августа.

Френсис глубоко вздохнул. Затем взглянул на ее левую руку и явно удивился.

— О! — воскликнул он. — Значит, это не из-за банальной причины?

Она заметила его взгляд.

— Нет.

— Вам следовало бы одолжить у кого-нибудь обручальное кольцо, — сказал он. — Это дало бы мне возможность поспорить с вами.

— Я не хочу спорить, — ответила Диана.

— Но вы просто обязаны. Меня знают как человека, который всегда спорит с ценными работниками, когда Гименей стоит у них на пороге. И когда его нет, я тоже спорю. Так что же случилось? Что мы такого сделали, или… не делаем?

Этот разговор, который, как надеялась Диана, должен был быть просто формальностью, несколько затянулся. Диана объяснила, что получила небольшое наследство и хотела бы совершить кругосветное путешествие.

— Хорошая идея, — похвалил он ее. — У вас будет возможность увидеть собственными глазами действие некоторых наших тропических препаратов в природе. Считайте это своеобразным отпуском.

— Нет, — решительно возразила Диана. — Мне не нужен отпуск.

— Вы не собираетесь сюда возвращаться? А мне хотелось бы, чтобы вы вернулись. Нам будет не хватать вас, понимаете? Я имею в виду не только профессиональные интересы.

— А, не в этом дело, — проговорила она с несчастным видом. — Я… я… — В горле у нее пересохло, и она замолчала, глядя ему в глаза.

— Или кто-то предложил вам лучшую работу?

— О, нет, нет. Я бросаю всякую работу.

— Вы имеете в виду — исследовательскую работу? Она кивнула.

— Но это же абсурд, Диана. С вашими способностями… — Он продолжал еще что-то говорить, но вдруг замолчал, вглядевшись в ее серые глаза, ибо понял, что она не слышала ни одного его слова. — Это совсем не похоже на вас. Тут должна быть какая-то очень важная причина, — предположил он.

Диане стало не по себе, она заколебалась, почувствовав опасность, словно оказалась на краю пропасти.

— Я… — начала она и тут же замолчала, словно задохнувшись.

Она глядела на Френсиса через стол. Он заметил, что она дрожит, и пока обдумывал, как ей помочь, какая-то болезненная гримаса промелькнула по ее всегда спокойному лицу, словно в душе ее шла страшная борьба.

Он поднялся, чтобы обойти стол и приблизиться к ней, но она уже до некоторой степени овладела собой. Почти задыхаясь, она быстро проговорила:

— Нет, нет! Вы должны меня отпустить, Френсис! Должны!

И выскочила из комнаты, прежде чем он успел задержать ее.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Я рад, что вам обоим удалось вырваться, — сказал Френсис своим детям.

— Я мог бы и не приходить, — заметил Пол, — но для тебя это, видимо, очень важно.

— Несомненно, это очень важное дело, а насколько срочное — об этом еще можно поспорить. У меня лично нет на этот счет никаких сомнений, но вот четвертый член нашего квартета опаздывает. Не знаю, помните ли вы ее. Она покинула Дарр около четырнадцати лет назад. Диана Брекли.

— Я, кажется, помню, — задумался Пол. — Высокая, элегантная, правда?

— Ну а я, конечно, помню ее очень хорошо, — вставила Зефани. — Я была влюблена в нее. Всегда думала, что она самая красивая и умная на свете, после тебя, папочка. Я очень по ней скучала, когда она уехала.

— Это было так давно. Не понимаю, что она так срочно хочет сообщить нам? — поинтересовался Пол.

— Я должен вам кое-что пояснить, — ответил ему Френсис. — Поэтому, может, и лучше, что она задерживается.

Он критически посмотрел на сына и дочь. Полу двадцать семь лет, он инженер, но выглядит совсем мальчишкой, и даже его борода не придет ему солидности. Зефани выросла гораздо более красивой, чем можно было предполагать. Она унаследовала от матери золотые вьющиеся волосы, лицом удивительно напоминала отца, правда, ее черты были значительно мягче, чем у него, а вот темно-карие глаза достались ей неизвестно от кого. Сейчас в своем ситцевом летнем платье, с растрепавшимися еще с дороги волосами она больше походила на девочку, заканчивающую школу, нежели на аспирантку одного из университетов.

— Вы, наверное, подумаете, что я должен был рассказать вам все гораздо раньше. Возможно, так оно и есть, но мне казалось, что существует немало причин молчать. Я надеюсь, вы поймете, когда хорошенько все обдумаете.

— О, папочка, это звучит как-то зловеще. Мы, случаем, не подкидыши или что-то подобное? — спросила Зефани.

— Да нет, конечно же, нет. Однако это длинная история, и, чтобы вы все лучше поняли, я начну с самого начала и постараюсь говорить только самое главное. Это началось в июле того года, когда умерла ваша мама…

Он коротко рассказал им, как было найдено пятно лишайника в тарелочке с молоком, а потом продолжил:

— Я взял посудину с лишайником в свою лабораторию, чтобы исследовать его. Вскоре после этого умерла ваша мать. Я тогда чуть не сошел с ума. Проснувшись однажды утром, я вдруг понял: если не возьмусь за какую-нибудь работу, способную захватить меня, то совсем пропаду. И я пошел в лабораторию. Там меня ожидали десятки дел, и я работал над ними дни и ночи, чтобы голова была все время занята. Одним из этих дел был лишайник, который я принес от Дианы.

Лишайник — удивительное растение. Это не единый организм, это фактически две формы жизни, сосуществующие в симбиозе, — плесень и водоросль. Они зависят друг от друга. Долгое время считалось, что от лишайников нет никакой пользы, разве что один вид служит кормом для оленей, а другой дает краску. Однако сравнительно недавно открыли, что некоторые лишайники обладают свойствами антибиотиков, но над ними еще нужно много работать.

Конечно, сначала я был уверен, что ищу именно такой антибиотик. И, казалось, в какой-то степени у этого лишайника были такие свойства, но об этом как-нибудь в другой раз. Главное же состояло в том, что немного погодя я убедился: это не антибиотик, а нечто совсем другое. У него даже не существовало названия. Поэтому мне и пришлось его придумать. Я назвал это антигероном.

Пол был удивлен. Зефани сразу же спросила:

— Что это означает, папа?

— Анти — против, герон — возраст, или, буквально, старый человек. Кажется, теперь никто не обращает внимания на смешивание латинского и греческого корней, так пусть будет антигерон. Можно было бы дать более точное название, однако и это неплохо.

Активный концентрат, выделенный из лишайника, я назвал просто лейкнином. Физико-химическое воздействие его на человеческий организм чрезвычайно сложны и их еще придется изучать, однако его общий эффект выражен явно — это вещество замедляет обычную скорость обмена веществ в организме.

Его дочь и сын молчали, напряженно обдумывая услышанное. Зефани первая нарушила молчание.

— Папочка, папа, ты хочешь сказать, что ты нашел… о нет, этого не может быть!

— Однако это так, дочка. Именно так, — подтвердил Френсис.

Зефани сидела неподвижно, всматриваясь в отца, не в состоянии высказать то, что она чувствовала.

— Ты, папочка, ты… — проговорила она, все еще не веря.

Френсис улыбнулся:

— Я, моя дорогая, но ты не должна приписывать мне слишком много заслуг. Кто-то должен был наткнуться на это — раньше или позже. И случилось так, что этим кем-то стал я.

— Так просто и стал, — сказала Зефани. — Именно так, как другим кем-то был Флемминг, открывший пенициллин. Ох, папочка, мне даже страшно…

Она встала, несколько неуверенным шагом подошла к окну и остановилась, прижавшись лбом к холодному стеклу и глядя в парк.

Пол, волнуясь, произнес:

— Извини, папа, но, боюсь, я чего-то не понял. Это известие, кажется, совсем ошарашило Зеф, значит, тут что-то должно быть, но я только обычный инженер-строитель, не забывай.

— Не так уж и тяжело это понять, труднее в это поверить, — начал объяснять Френсис. — Возьмем процесс деления и роста клеток.

Зефани у окна как-то внезапно напряглась. Она резко повернулась к отцу и впилась взглядом в его профиль. Потом взглянула на большую, оправленную в рамку фотографию Френсиса — он был сфотографирован вместе с Каролиной за несколько месяцев до ее смерти — потом снова на Френсиса. Глаза ее расширились. С интересом наполовину проснувшегося человека она подошла к зеркалу на стене и стала в него всматриваться.

Френсис прервал на полуслове свои объяснения и повернул голову, следя за Зефани. Оба замерли на несколько секунд. Глаза Зефани немного сузились, она заговорила, не отрываясь от зеркала:

— Как долго?

Френсис не ответил. Он мог и не слышать ее. Взгляд его задержался на портрете жены.

Зефани внезапно задержала дыхание и обернулась с неожиданной злостью. Напряжение всего тела передалось и ее голосу.

— Я спросила, как долго? — повторила она. — Как долго я буду жить?

Френсис снова взглянул на нее. Их глаза на долгий миг встретились, и затем он отвел взгляд. Несколько секунд он внимательно изучал свои руки, потом снова поднял глаза. Какой-то странный педантизм сгладил всякие эмоции в его голосе, когда он ответил:

— По моим предположениям — двести двадцать лет.

Во время паузы, наступившей за этим заявлением, послышался стук в дверь. На пороге появилась мисс Бирчет, секретарша Френсиса.

— Мисс Брекли из Лондона на линии, сэр. Она хочет сообщить что-то важное.

Френсис кивнул и вышел из комнаты, оставив своих детей, которые напряженно смотрели ему вслед.

— Неужели это правда? — воскликнул Пол.

— О, Пол! Разве можешь ты представить себе, чтобы отец сказал что-то подобное, если бы это не было правдой?

— Думаю, нет. — И добавил в замешательстве: — И я тоже?

— Конечно. Только немножко меньше, — ответила ему Зефани.

Она подошла к одному из кресел и резко села.

— Не понимаю, как ты смогла все так быстро понять, — проговорил Пол с нотками подозрения.

— Еще не все. Это напоминает головоломку. Он сделал определенные намеки, и все вдруг встало на свои места.

— Что встало на свои места?

— О, детали. Много отдельных деталей.

— Но я не понимаю. Все, что он сказал…

Пол замолчал, потому что дверь отворилась и Френсис вошел в комнату.

— Диана не приедет, — сообщил бы. — Опасность миновала.

— Какая опасность? — спросила Зефани.

— Я еще толком не знаю, в чем там дело, только ей казалось, что про это могут дознаться, и она хотела меня предупредить. Поэтому я и решил, что настало время рассказать вам все.

— Однако я не понимаю, при чем тут Диана? Она что, твой агент? — спросила Зефани.

Френсис покачал головой:

— Нет, она не мой агент. Еще несколько дней назад я даже не догадывался, что еще кто-то знает об этом. Но она заявила достаточно определенно, что знает все, причем уже давно.

Пол насупился:

— И все же… Ты хочешь сказать, что она украла твое открытие?

— Нет, — ответил Френсис, — не думаю. Она говорит, что все исследовала сама и может показать мне свои лабораторные журналы, чтобы доказать это. Я склонен ей верить. Но даже в этом случае вопрос, кому по закону принадлежит открытие, касается совсем иной сферы.

— А что за опасность там была? — спросила Зефани.

— Насколько я понял, она использует лейкнин. Случилась какая-то неприятность, и на нее подали в суд, чтобы она компенсировала причиненный вред. Она боится, что, когда дело дойдет до суда, все откроется.

— А она не может или не хочет платить и желала бы занять у тебя денег, чтобы избежать суда? — предположил Пол.

— Не надо делать поспешных выводов, Пол. Ты не помнишь Диану, а я ее помню. Прежде всего, к суду привлекают не ее лично, а фирму, с которой она связана. Они могут заплатить, безусловно, однако, по ее собственным словам, они попали в ловушку. Требование оплатить убытки чересчур категорично и равнозначно шантажу. Если они заплатят, то это приохотит других тоже требовать немыслимые суммы; если не заплатят, то дело получит огласку. Очень неприятная ситуация.

— Я не понимаю… — начала Зефани и замолчала. — Ты хочешь сказать, что она давала это вещество…

— Лейкнин, Зефани.

— Лейкнин. Она давала его людям без их ведома?

— Наверное. Ведь если бы они об этом знали, то всему миру стало бы известно про лейкнин уже через пять минут? Как ты думаешь, почему я не рассказывал об этом даже вам вплоть до сегодняшнего дня?.. Чтобы использовать вещество без особых опасностей, я вынужден был прибегать ко всяким хитростям; очевидно, и ей приходилось делать то же самое.

— Наша иммунизация! — вдруг воскликнул Пол. — Так вот что это было!

Он вспомнил день — это было вскоре после его семнадцатилетия, когда Френсис достаточно подробно объяснил ему, что некоторые бактерии выработали иммунитет к обычным антибиотикам, и убедил его воспользоваться новым препаратом, который станет доступным для массового использования только через несколько лет. Пол не видел никаких причин для отказа, и они пошли в лабораторию. Там отец сделал ему небольшой разрез на руке и поместил в него пилюлю в форме маленького веретена, потом зашил ранку несколькими стежками и наложил повязку. “Этого хватит на год”, — сказал он, и с тех пор повторял эту процедуру ежегодно, обычно сразу же после дня рождения. Позднее, когда Зефани минуло шестнадцать, отец подверг ее такой же операции.

— Верно, — согласился Френсис.

Сын и дочь какое-то время сидели молча, внимательно глядя на отца.

— Все в порядке, папа. Мы — это мы, а ты — это ты, в этом нет ничего удивительного. Но совсем иное дело с Дианой. Как же она могла?..

Зефани вдруг замолчала, сраженная воспоминанием о том, как Диана истерически смеялась, прислонившись спиной к копне сена. Что она тогда сказала?.. “Я поняла наконец, что мне делать!..”

— А что это за фирма у Дианы? — спросила она.

Френсис точно не знал.

— Какое-то странное название, — ответил он. — Что-то египетское, но не “Клеопатра”.

— А случайно не “Нефертити”? — подсказала Зефани.

— Да, именно так. “Нефертити”.

— Боже мой! И Диана… Не удивительно, что она тогда так смеялась! — воскликнула Зефани.

— Фирма под названием “Нефертити” звучит для меня более абсурдно, чем странно, — сказал отец. — Чем она занимается?

— О милый папочка, где ты живешь? Это же один из самых известных салонов красоты в Лондоне. Страшно дорогой и фешенебельный.

Смысл сказанного не сразу дошел до Френсиса, но когда он все понял, на его лице отразилась борьба самых разнообразных чувств. Сначала он молча смотрел на дочку, словно мгновенно потерял дар речи. Наконец отвел взгляд. Потом вдруг наклонился вперед, закрыл лицо руками и начал смеяться, истерично всхлипывая.

Зефани и Пол встревоженно поглядели друг на друга. Затем Пол приблизился к отцу и положил ему руку на плечо. Френсис, казалось, ничего не заметил. Пол нажал сильнее и немного потряс.

— Папа! — позвал он. — Успокойся!

Зефани подошла к буфету, дрожащей рукой налила в бокал немного бренди и протянула его Френсису. Тот уже сидел прямо, по его щекам текли слезы. Он взял бокал и одним глотком выпил почти половину содержимого.

— Извините, — сказал он. — Но ведь смешно же, правда? Все эти годы… Все эти годы сохранять в тайне… Величайшее открытие столетия… никому ничего не говоря… И вдруг такое! Забота о красоте… Смешно, правда? Как вы считаете, ведь смешно?.. — Он снова начал смеяться.

Зефани обняла его и прижала к себе.

— Тс-с, папа. Ляг и попробуй расслабиться. Вот так, милый. Выпей еще глоток. Тебе станет лучше.

Френсис откинулся на спинку дивана. Поглядел на дочку. Поставил пустой бокал на пол и взял руку Зефани. Глядел на руку какую-то минуту. Потом поднес ее к губам и поцеловал. И сразу же посмотрел на портрет жены.

— О боже! — проговорил он и зарыдал.

Через полтора часа, после сытного ленча, Френсис полностью пришел в себя и снова повел своих детей в кабинет, чтобы рассказать им о своих исследованиях.

— Как я вам уже говорил, — начал он, — я внес в открытие лейкнина немного. Все началось со случайности, и Диана, как выяснилось, тоже сумела этой случайностью воспользоваться. Самое трудное началось, когда я понял, что именно открыл.

Сейчас на научном горизонте намечается с полдюжины важнейших открытий, однако ничего не делается, чтобы подготовить к ним человечество. Идея антигерона того или иного типа, наверное, уже давно возникла, однако я не слышал, чтобы кто-нибудь серьезно задумывался над теми проблемами, которые он с собой принесет. У меня самого не было ни малейшего представления, как поступить с антигероном, и чем больше я думал об этом, тем сильнее тревожился, ибо понимал, как огромен диапазон действия этого вещества. Оно не дает такого яркого зрелища, как атомный фейерверк, но, уверен, оно еще более взрывоопасно и одновременно куда важнее и потенциально благороднее…

Но представьте себе, какова будет реакция на обнародование такого материала… реакция на то, что найден способ продления человеческой жизни. Это будет то же самое, что пожар в прериях. Подумайте, как будут расписывать это газеты. “Одно из самых заветных мечтаний человечества наконец осуществилось!” Вообразите двадцать миллионов экземпляров газеты “Ридерс Компакт”, которые провозглашают на десятках языков: “Ты тоже можешь быть Мафусаилом!” Хитрости, интриги, подкупы, возможно, даже побоища — вот во что ударятся люди, чтобы первыми урвать хоть несколько добавочных лет, и хаос охватит мир, который и так уже перенаселен из-за высокой рождаемости. Перспективы были и остаются ужасными. Три или четыре столетия назад мы, возможно, могли бы противостоять и овладеть ситуацией, но теперь, в современном мире… Все это вызывало у меня ночные кошмары. Вызывает и теперь иногда…

Но это еще не самое худшее. Сделать открытие не в том столетии — это плохо, но я сделал еще хуже: я открыл не тот антигерон.

Я уверен, что если уж существует одно такое вещество, то могут быть и другие. Они могут быть более или менее эффективными, однако они должны быть. Основные трудности с лейкнином заключаются в том, что его получают из особого вида лишайника, который нам присылает ботаник-путешественник Макдональд. Но, насколько известно, этот лишайник растет только небольшими колониями на территории в несколько квадратных миль. Иными словами, его количество мизерно. То, что есть, надо законсервировать. Кроме того, нельзя чересчур часто собирать урожай. Согласно моим данным, если собирать весь лишайник, его хватит для лечения, скажем, трех или четырех тысяч человек и не больше.

Итак, теперь вы понимаете, что может случиться, или, по крайней мере, имеете об этом представление. Вы заявляете об открытии, а затем уточняете, что только три или четыре тысячи человек могут им воспользоваться. Боже мой! Начнется борьба не на жизнь, а на смерть! и смерти. Кто будут те счастливцы, которые смогут жить дольше? И почему? Более того, цена лишайника подскочит до астрономических цифр. Паника будет напоминать золотую лихорадку, только куда более опасную. За неделю — две, может, даже за несколько дней, весь лишайник уничтожат, сотрут с лица земли, а значит, кончится и лейкнин. Финиш.

Чтобы получить, хотя бы приблизительно, необходимое количество лейкнина, нужно культивировать лишайник на площади больше тысячи квадратных миль, но даже этого будет недостаточно. Даже если бы и удалось найти такой участок земли, пригодной для выращивания лишайника, все равно никто не смог бы его вырастить, хотя бы потому, что эту плантацию пришлось бы охранять, а охрана такой огромной территории — дело невозможное.

Вот уже пятнадцать лет я вижу только один выход — найти метод синтеза этого вещества. Но у меня ничего не получается.

Правда, есть надежда, что кто-нибудь наткнется на другой вид антигерона, который можно будет получать из более богатого источника. Однако это может случиться как завтра, так и через много лет…

И что же мне было делать? Мне очень был нужен человек, которому можно довериться. Мне нужны были ассистенты, чтобы помочь работать над синтезом. Но как найти людей, которые устояли бы перед искушением заработать миллионы всего за несколько слов, дающих ключ к разгадке. Но только надежных людей недостаточно, тайна все равно могла просочиться. Для этого довольно всего лишь одного-двух неосторожных слов, даже обычного намека, что мы занимаемся чем-то подобным, чтобы кое-кто начал делать определенные допущения, а затем и выводы… А потом — преждевременное разглашение и, разумеется, как я уже вам говорил, конец лишайника!..

И вот я решил, что единственный человек, действия которого я смогу полностью контролировать — это я сам. Пока все находится под моим наблюдением, я могу быть уверенным, что ничто никогда не раскроется…

А с другой стороны, если никто не воспользуется открытием, это будет равносильно тому, что его вообще не было. Меня полностью удовлетворяли результаты моих экспериментов над животными. Пора было испытать препарат на себе. Я сделал это, и все получилось лучшим образом, Тогда назрел вопрос о вас обоих.

Если кто-то и имел право воспользоваться моим открытием, то это прежде всего вы, мои дети. Но тут снова возникла все та же опасная проблема. И я решил ничего вам не объяснять.

Затем я понял, что мое открытие не может бесконечно долго оставаться в тайне. Неминуемо настанет время, когда вы сами — или кто-то другой — обратите внимание на действие лейкнина и начнете связывать концы с концами. Ибо, хотя уже и прошло десять лет с тех пор, как я сделал Полу первую подсадку, но за это время я не сдвинусь с места в своих исследованиях.

Вот как сейчас обстоят дела. Я сделал все, что в моих силах, однако этого оказалось недостаточно. Что же касается дел Дианы Брекли, то сейчас уже не важно, разобралась она со своими неприятностями или нет. Пройдет совсем немного времени, и кто-нибудь скажет: “Странно, как молодо для своего возраста выглядят эти трое Саксоверов”. А это заставит удивиться и других. Так что, возможно, пришло время и вам узнать об этом. Тем не менее для всех нас лучше сохранять все в тайне как можно дольше. Может, что-то за это время изменится, и ситуация станет менее острой. Так что надо выиграть время.

Зефани молчала несколько минут, потом сказала:

— Папа, как ты на самом деле относишься к Диане и ее делу?

— Это очень сложный вопрос, доченька.

— Мне кажется, ты воспринял все очень спокойно — до тех пор, пока я не сказала тебе про “Нефертити”.

— Я никогда еще спокойно не реагировал на необычные развязки. И очень жалею, что так открыто проявил свои чувства. Кроме всего прочего сначала это меня просто рассердило. С ее стороны здесь только нарушение условий, но не кража — и я рад этому. У меня было целых пятнадцать лет, чтобы решить, что делать, и я потерпел поражение. Поэтому, думаю, это справедливая расплата. К тому же я не знаю, что делает сейчас Диана, но ей как-то удалось сохранить эту тайну. Если бы она ее не сохранила, это обернулось бы трагедией, но теперь… Как я уже говорил, так долго продолжаться не может. Нет, я не гневаюсь, мне даже легче от того, что я уже не один. Но все же хочется как можно дольше оттягивать время, когда все раскроется…

— Если Диана сказала правду и она счастливо выберется из создавшегося положения, то ничего не изменится, разве не так?

Френсис покачал головой:

— Три дня назад я был один. Теперь я знаю, что и Диана владеет той же тайной. Значит, нас стало вдвое больше.

— Но это только мы, папа, — Пол и я. Если Диана не рассказала еще кому-нибудь.

— Она уверяет, что нет.

— Тогда все хорошо. И в самом деле, ничего ведь не изменилось.

Пол подался вперед в своем кресле.

— Все это очень хорошо, — вставил он. — Возможно, для вас ничего не изменилось, но не для меня. У меня есть жена.

Отец и сестра удивленно посмотрели на него. Он продолжал:

— Пока я ничего не знал — это одно дело. Но теперь, мне кажется, моя жена тоже имеет право знать.

Френсис и Зефани не ответили. Зефани сидела неподвижно, ее волосы поблескивали на фоне темной спинки кресла. Френсис старался не смотреть сыну в глаза. Молчание стало гнетущим. Наконец Зефани нарушила его:

— Ты не должен говорить ей сразу, Пол. Нам самим нужно время, чтобы освоиться с этим, осмыслить все последствия.

— Попробуй поставить себя на ее место, — предложил Пол. — Что бы ты подумала о муже, который скрыл бы от тебя это?

— Это особый случай, — ответила Зефани. — Я не говорю, что ты можешь подождать, пока мы не придумаем какой-нибудь план.

Однако Пол настаивал на своем:

— Она имеет право ждать откровенности своего мужа.

Зефани повернулась к Френсису:

— Папа, скажи ему, чтобы он не торопился…

Френсис ответил не сразу. Он до блеска начистил трубку, некоторое время рассматривал ее со всех сторон и, наконец, поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с сыном.

— Именно это, — сказал он, — и висело надо мной целых четырнадцать лет. Я никому не рассказывал, ибо никому не мог полностью довериться, никому — с тех пор, как умерла ваша мать. Если уж какая-то идея посеяна, то никто не сможет сказать, где и когда она даст всходы. Как я и думал, единственный надежный способ удержать ее под контролем — это совсем не сеять ее и тем самым не давать ей возможности размножаться, и это, как оказалось, гораздо разумнее, чем я даже допускал.

Он поглядел на часы.

— Прошло только три с половиной часа, как я выпустил джина из бутылки — доверился вам. А он все растет и растет, и неизвестно, остановится ли…

Он замолчал на минуту, а потом продолжил:

— Если бы я только мог апеллировать к трезвому рассудку, то не думаю, что здесь возникли бы какие-нибудь трудности. К сожалению, мужья редко проявляют рассудочность в отношении жен, а жены — еще менее, когда речь идет о мужьях. Ты не думай, что я не понимаю твоего положения. И все же я должен тебя предупредить: если ты можешь взять на себя ответственность за всю бездну несчастий — в масштабах, каких ты себе никогда не представлял, — то ты сделаешь то, что тебе кажется достойным джентльмена; но если у тебя есть разум, то ты не скажешь никому, абсолютно никому.

— И все-таки, — напомнил Пол, — ты сам только что сказал: если бы мать была жива, ты доверился бы ей.

Френсис ничего не ответил на это. Он продолжал внимательно рассматривать сына.

— Хорошо. Я понял. Не надо мне больше ничего говорить, — задиристо воскликнул Пол. — Я знаю, вы никогда не любили Джейн, никто из вас. А теперь вы заявляете, что не доверяете ей. Разве не так?

Зефани переменила позу, словно собираясь что-то сказать, но, видимо, передумала. Френсис тоже промолчал.

Пол встал. Не глядя на них, он вышел из комнаты, с треском захлопнув за собой дверь. Через несколько минут они услышали шум отъезжающей машины.

— Не удался мне этот разговор, — огорчился Френсис. — Думаю, он ей расскажет.

— Боюсь, что так, папа. И будет по-своему прав. Кроме того, он боится скандала, когда она узнает, что у него были от нее секреты.

— И что будет? — спросил Френсис.

— Видимо, она придет к тебе просить для себя курс лейкнина. Не думаю, что она расскажет еще кому-то об этом. Во всяком случае, пока.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Зефани вышла из лифта и, раскрыв сумочку, начала искать в ней ключ от квартиры. С безобразного кресла, поставленного на лестничной площадке скорее для того, чтобы заполнить пустоту, нежели для того, чтобы в нем сидеть, поднялся высокий мужчина. Когда Зефани приблизилась к двери, он пошел ей навстречу. Выражение ее лица изменилось за какой-то миг от полной отчужденности — через припоминание — к страху.

— О, милый! — проговорила она голосом, который абсолютно не отвечал смыслу сказанного.

— Неужели милый? — иронично спросил молодой человек и нахмурился. — Еще час назад я должен был зайти за тобой. И я зашел.

— Я страшно провинилась перед тобой, Ричард. Я очень…

— Но, оказывается, ты просто забыла об этом.

— О нет, Ричард, нет — я помнила об этом еще сегодня утром. Но с тех пор так много всякого случилось. И это… ну, просто выскочило у меня из головы.

— Неужели выскочило? — передразнил ее Ричард Тревверн. Этот высокий, крепко сложенный, довольно красивый молодой человек внимательно смотрел на нее. То, что она была искренне взволнована, немного успокоило его? — Так что это за событие? — спросил он.

— Семейные дела, — пояснила Зефани рассеянно. Она положила руку на лацкан его пиджака. — Не сердись, пожалуйста, Ричард. Я ничего не могла сделать. Мне пришлось неожиданно уйти. Это одно из таких дел… — Она снова пошарила в сумочке и, наконец, нашла ключ. — Заходи и садись. Дай мне всего десять минут на ванну и переодевание, и я буду готова.

Он проворчал, входя вслед за ней в комнату:

— В эти десять минут входят и те пять, на которые мы опаздываем в театр. Если б их было только десять!

Зефани помолчала, неуверенно глядя на него.

— О, Ричард! А ты не очень рассердишься, если мы вообще не пойдем? Может, просто сходим куда-нибудь спокойно пообедать? Я понимаю, что веду себя по-свински, но сегодня я не могу идти в театр… Если ты сейчас позвонишь туда, они еще успеют продать наши места…

Он уставился на нее:

— Семейные дела? Кто-то умер?

Зефани покачала головой:

— Просто небольшой шок. Это пройдет, если ты поможешь мне, Ричард.

— Хорошо, — согласился он. — Я позвоню в театр. Так что не о чем волноваться. Кроме одного — я начинаю хотеть есть.

Она положила ему руку на плечо и подставила щеку для поцелуя.

— Милый мой Ричард, — шепнула она и направилась в спальню.

Однако после такого неудачного начала вечер уже был испорчен. Зефани как-то искусственно стремилась разрядить атмосферу. Она выпила два мартини еще перед тем, как они вышли из дома, и еще два уже в ресторане. Увидев, что это не дает желанного эффекта, она потребовала шампанского, заявив, что только оно может поправить ее настроение. Ричарда это заставило немного побеспокоиться, но шампанское действительно на какое-то время сделало свое дело. К концу обеда она настолько решительно потребовала двойного бренди, что он, пересилив себя, заказал напиток. Тут настроение Зефани, слегка улучшенное с помощью вина, снова упало. Она начала хныкать и плакать, требуя еще бренди. Когда Ричард решительно отказал ей, она посчитала, что с ней плохо обошлись, и попыталась слезными мольбами вызвать сочувствие у метрдотеля. Но тот повел себя с большим тактом и помог Ричарду ненавязчиво увести Зефани из ресторана.

Когда они вернулись домой, Ричард помог Зефани снять пальто и усадил ее на диван в гостиной. Она свернулась калачиком и тихонько заплакала. Он вышел в кухню и вскоре вернулся с кофейником крепкого черного кофе.

— Пей. Полную чашку, — приказал он ей.

— Не насилуй меня, Ричард.

— Пей, — настаивал он, пока она не выпила все до дна.

Она снова устроилась в уголке дивана и перестала плакать. На ее лице не осталось никаких следов недавних слез, только глаза все еще блестели и веки были слегка покрасневшими. В целом же ее лицо было ясным и свежим, каким бывает только лицо ребенка. “И, правда, — подумал он, глядя на нее, — трудно поверить, когда она сидит вот так сгорбившись и теребит свой носовой платок, отводя глаза, что ей уже больше двадцати пяти лет”.

— Итак, в чем дело? — проговорил он тепло. — Что случилось? Какая беда?

Она ничего не ответила, только покачала головой.

— Не глупи, — мягко сказал он. — Такие, как ты, не станут напиваться без причины. А тем, кто имеет привычку напиваться, нужны куда большие дозы, чем та, от которой ты опьянела.

— Ричард, ты говоришь, я пьяна? — спросила она обиженно.

— Конечно. Выпей лучше еще чашечку кофе, — ответил он.

— Нет.

— Да, — настаивал он. Насупившись, она выпила полчашки.

— Ну, а теперь выкладывай.

— Нет. Это секрет, — отозвалась Зефани.

— К черту секреты! Я умею хранить тайны. Как я могу помочь тебе, если не знаю, в чем дело?

— Ты не сможешь помочь мне. Никто не сможет. Это Секрет с большой буквы.

— Часто уже возможность выговориться приносит облегчение, — пояснил Ричард.

Она поглядела на него долгим внимательным взглядом. Глаза ее заблестели, наполнились слезами, и она снова разрыдалась.

— О боже! — воскликнул Ричард. Он поколебался, а потом подошел, сел рядом с ней на диван и взял ее за руку. — Послушай, Зеф, милая, временами то, что нас окружает, приобретает жуткие очертания, особенно когда ты остаешься со всем этим ними один на один. Давай разберемся во всем вместе, что бы там ни было, и подумаем, что делать. Это не ты, Зеф, это совсем на тебя не похоже.

Она схватила его за руку, и слезы полились из ее глаз.

— Я боюсь, Ричард. Я не хочу этого. Я не хочу.

— Чего ты не хочешь? — спросил он, глядя на нее.

Она покачала головой.

Внезапно его поведение резко изменилось. Он хмуро взглянул на нее, а потом спросил:

— И ты только сегодня об этом узнала?

— Сегодня утром, — ответила она. — Но сначала… как бы тебе сказать… сначала это показалось мне чем-то интересным.

— О! — простонал он.

Почти минуту они молчали. Потом он повернулся к ней и взял ее за плечи.

— О боже, Зеф… Зеф, дорогая… Почему ты не подождала меня?

Зефани глянула на него каким-то одурманенным, жалостным взглядом.

— Ричард, милый, — проговорила она печально.

— Кто он? — допытывался Ричард с гневом. — Ты только назови мне его, и я… я… Кто это сделал?

— Как кто? Папа, конечно, — сказала Зефани. — Он хотел как лучше, — добавила она миролюбиво.

У Ричарда от изумления открылся рот и опустились руки. Какое-то время он стоял ошарашенный, словно его ударили молотком по голове. А когда пришел в себя, хмуро пробурчал:

— Кажется, мы говорим о совсем разных вещах. Что же оно такое, чего ты так страшно не хочешь?

— Ох, Ричард, не будь злым, — жалобно попросила она.

— К черту все это. Нет, я добрый. Но я тоже в шоке. И теперь единственное, чего я хочу, — это знать, о чем это мы, черт возьми, говорим?

Она рассеянно посмотрела на него.

— Обо мне говорим, конечно. Обо мне и о том, как я живу, живу, живу. Только подумай, Ричард. Все старятся, дряхлеют и умирают, и только я живу, живу, живу, совсем одна, и все живу, живу, живу. Теперь это уже не кажется мне интересным, я боюсь этого. Я хочу умереть, как другие люди. Не просто жить и жить, а любить и жить, и постареть, и умереть. Это все, чего я хочу.

Она закончила, и слезы еще сильнее потекли у нее из глаз.

Ричард внимательно слушал ее.

— Ну, а сейчас ты, кажется, больна, — сказал он.

— Так это и есть болезнь — жить, жить и жить. Чрезвычайно тяжелая болезнь, — согласилась она.

Он решительно приказал ей:

— Хватит, Зеф. Давай покончим с этим бесконечным “жить, жить”. Тебе пора спать. Постарайся утешить себя мыслью о печальной стороне жизни: утром все зеленеет и растет, а вечером — вянет и засыхает. Что касается меня, то я хотел бы немного больше этого “жить, жить”, чтобы оттянуть увядание и засыхание.

— Но двести лет ведь слишком много, чтобы жить, жить, жить, я думаю. Пройти такую длинную-длинную дорогу совсем-совсем одинокой. Двести лет это… — Она вдруг замолчала, глядя на него широко открытыми глазами. — О, милый! Я не должна была этого говорить. Прошу тебя — забудь, Ричард. Секрет. Очень важный секрет, Ричард!

— Хорошо, Зеф, милая. Я сохраню его. А теперь ложись спать.

— Не могу встать. Помоги мне.

Он поднял ее, провел в спальню и уложил в постель. Она крепко обвила руками его шею.

— Останься, — попросила она. — Побудь со мной. Прошу тебя, Ричард.

— Ты немного пьяна, моя милая. Попытайся успокоиться и заснуть. Завтра будешь здорова.

— Но мне же так одиноко, Ричард. — Снова потекли слезы. — Я боюсь. Совсем одна. Ты умрешь, все умрут, а я буду жить, жить, жить.

Ричарду удалось освободиться из ее объятий, силой опустив вниз ее руки. Она отвернулась и заплакала в подушку. Он постоял с минуту возле постели, наклонился и нежно поцеловал ее за ухом.

Оставив дверь в спальню слегка приоткрытой, он вернулся в гостиную и закурил сигарету. Не успел он еще ее докурить, как всхлипывания начали затихать и наконец совсем утихли. Он подождал еще какое-то время, потом на цыпочках вошел в спальню, услышал равномерное дыхание Зефани и выключил свет. Затем вышел, осторожно закрыл дверь, взял свое пальто, шляпу и покинул дом.

Оказалось, что рассказать обо всем Джейн было отнюдь не так просто, как представлял себе Пол. Прежде всего он забыл, что в этот вечер они приглашены на коктейль, очень для нее важный. Его поздний приезд домой она встретила ледяным укором. Стоило ему лишь заикнуться о том, что лучше бы им остаться дома, он получил такой отпор, что предпочел отправиться на коктейль. Сам коктейль, плавно перешедший в скромный ужин, продолжался целый вечер. Затем последовал легкий ужин дома, который дополнил мизерную закуску в гостях. Так что у Пола совсем не было возможности сообщить такую новость, и он решил все рассказать жене, когда они лягут спать. Но Джейн сразу же закуталась в одеяло и отвернулась от Пола, всем своим видом показывая, что больше всего на свете хочет тут же уснуть. Пришлось перенести разговор на следующий день.

Джейн воспитывалась совсем в иной среде, нежели Пол. Сколько она себя помнила, родителей всегда особенно волновали их финансовые дела. В семье Саксоверов деньги никогда не были главным; они, казалось, возникали сами по себе. Постоянной же заботой семьи Джейн, сколько она себя помнила, были проценты с капитала, который неуклонно уменьшался.

Френсис Саксовер мечтал совсем о иной жене для Пола. Кроме того, он прекрасно понимал, что блестящее положение Саксоверов сыграло определенную роль в ее выборе. Но, вспомнив всех предыдущих девушек своего сына, он сделал вид, что очень доволен Джейн. Джейн была красива и самоуверенна. Ее манеры и поведение были именно такими, каких и следовало ожидать от молодой женщины ее среды. Ее социальные инстинкты были хорошо развиты, а уважение ко всем заповедям, по которым в то время жило общество, было безоговорочным. Не приходилось сомневаться, что она станет весьма приличной женой и способной хозяйкой. К тому же, она знала, что делать и что ей нужно, — это тоже говорило в ее пользу.

И все же Пол прекрасно понимал, что ни отец, ни сестра не любят Джейн, хотя они стремились не показывать этого. Зефани как-то призналась:

— Извини, папа, я сделала все, что в моих силах, но мне все чаще кажется, будто она и я из разных миров. Она ни о чем не думает, она словно бы запрограммирована, как электронно-вычислительная машина. Она слушает и воспринимает, затем отбирает, соответственно срабатывают барабаны — клац-клац — и ответ готов в виде специального кода, который понятен людям, использующим тот же код.

— Разве это так плохо? — заметил Френсис. — В конце концов разве все мы не такие, если говорить честно?

— До определенной степени, — согласилась Зефани. — Но некоторые люди ведут нечестную игру, чтобы добиться своей цели…

Френсис испытующе посмотрел на свою дочь.

— Думаю, нам лучше оставить это, — сказал он. — Я верю, что мы сделаем все возможное, чтобы сохранить в нашей семье цивилизованные отношения.

— Конечно, — согласилась Зефани, а потом добавила: — Хотя слово “цивилизованные” и есть одно из тех, которые она расшифровывает совсем иначе, чем мы.

С тех пор Зефани начала медленно отдаляться от своего брата, что раздражало их обоих.

И все-таки Пол надеялся, что Джейн отнесется к его сообщению снисходительно.

Утро, понимал Пол, не идеальное время для обсуждения важных вопросов. С другой стороны, вечером они снова куда-то собирались, так что он снова окажется в такой же ситуации. Он также понимал, что чем дольше будет тянуть, тем сильнее позиции будут у Джейн. Наконец он отважился на прямой ход и за второй чашкой кофе все ей выложил.

Вряд ли можно себе представить, что ответит молодая женщина, когда муж за завтраком вдруг сообщает ей, что он проживет двести лет.

Джейн Саксовер взглянула на Пола совершенно равнодушно.

— Что ж, — сказала она спокойно, — продолжительность жизни намного увеличилась за последние пятьдесят лет. Возможно, уже следующее поколение будет жить до ста лет.

— Я не сказал сто, — подчеркнул Пол. — Я сказал: двести лет.

Джейн испытующе поглядела на мужа:

— Пол, а ты хорошо себя чувствуешь? Я же предупреждала тебя вчера, чтобы ты не смешивал напитки. Это всегда на тебя плохо действует…

Обычное хладнокровие покинуло Пола.

— О, боже! — воскликнул он. — Разве не я привез тебя домой? Неужели у тебя нет ни капельки воображения, чтобы понять это?

Джейн поднялась из-за стола:

— Если ты нарываешься на ссору…

— Сядь! — резко проговорил он. — И хватит разыгрывать один и тот же. спектакль. Сядь и слушай. То, что я хочу рассказать, касается и тебя.

Джейн понимала, что если она сейчас уйдет, то оставит противника в замешательстве и последнее слово, как всегда, останется за ней. Но Пол выглядел по-настоящему взволнованным, вел себя совершенно непривычно, и она заколебалась.

Когда он снова прикрикнул на нее, она села на место.

— Так вот, — сказал Пол, — если ты будешь слушать и хоть на минуту удержишься от ненужных заявлений, то поймешь, что я должен тебе рассказать о чем-то очень важном.

Джейн выслушала его, а потом заявила:

— Пол, неужели ты и в самом деле надеешься, что я в это поверю? Это фантазия. Твой отец, наверное, пошутил.

Пол сжал кулаки, но вдруг как-то обмяк.

— Очевидно, они были правы, — пробормотал он устало. — Лучше бы я ничего не говорил тебе.

— Правы кто?

— Отец и Зефани, конечно.

— То есть они велели, чтобы ты не рассказывал мне ничего?

— Да. Но почему это тебя вдруг взволновало? Все это шутка. Ты сама так сказала.

— А по-твоему нет?

— Бог мой! Во-первых, ты достаточно долго знаешь моего отца, чтобы понять, что он не станет шутить в таких делах, во-вторых, шутка должна вызывать смех. Что же смешного ты нашла в моем сообщении?

— Но почему же они не хотели, чтобы я знала об этом?

— Это не совсем так. Они хотели, чтобы я молчал, пока мы не выработаем какой-то определенный план действий.

— Но ведь я твоя жена и член вашей семьи!

— Отец не говорил об этом даже мне и Зефани вплоть до вчерашнего дня.

— Ты мог бы и сам догадаться. Как долго уже все это продолжается?

— С тех пор, как мне исполнилось семнадцать лет, а Зефани — шестнадцать.

— И ты надеешься, что я поверю, будто ты на протяжении десяти лет ни о чем не догадывался?

— Все, что случилось, было…

Он рассказал ей о выдуманной его отцом истории про новый способ иммунизации.

— Ранка быстро заживала, не оставляя ничего, кроме небольшой шишечки под кожей. Это повторялось каждый год. Откуда я мог знать, что это не иммунизация?

Во взгляде Джейн появилось сомнение.

— Но это должно было как-то проявиться. Ты так ничего и не замечал?

— Нет, — ответил Пол. — Я заметил, что очень редко простужаюсь. У меня лишь дважды за десять лет был легкий грипп. И что порезы и царапины почти никогда не гноятся. Это я замечал потому, что следил за этим. А зачем мне было следить за чем-то другим?

Джейн с минуту молчала.

— А почему двести лет? Почему так точно? — спросила она затем.

— Потому, что это вещество так действует. Я еще не знаю всех деталей, и, может, я их и не пойму. Из его рассказа я понял лишь, что оно замедляет скорость деления клеток и весь обмен веществ до одной трети от нормального. Значит, с тех пор, как мне было введено это вещество, я, проживая три года старею только на один.

Джейн на миг задумалась.

— Понимаю. Значит, теперь твой фактический возраст двадцать семь лет, а физический — немного больше двадцати. Ты это имеешь в виду?

Пол кивнул.

— Именно так я это понимаю.

— А ты никогда не чувствовал этой разницы?

— Конечно, я замечал, что выгляжу моложе своего возраста, вот почему я отпустил бороду. Однако есть много людей, которые кажутся моложе, чем на самом деле.

Джейн скептически посмотрела на него.

— Чего ты хочешь? — воскликнул он. — Стремишься убедить себя, будто я что-то скрывал от тебя? Теперь, когда мы знаем, мы, конечно, видим и доказательства. Почему, черт возьми, ты сама никогда не замечала, как редко я бреюсь? И как редко я обрезаю ногти? Почему же ты не сделала из этого никаких выводов?

— Ну, — протянула Джейн задумчиво, — если ты и не подозревал ничего, то Зефани-то, наверное, догадалась…

— Не понимаю, почему она должна быть более догадливой, чем я. У нее даже меньше фактов: ей не нужно бриться, — ответил Пол.

— Дорогой, — въедливо сказала она, — не пытайся со мной хитрить.

— Я не… О, я понял, что ты имеешь в виду. Все равно я не думаю, что она догадывалась, хоть она и более сметливая. Она как-нибудь выдала бы себя.

— Она должна была догадаться, — повторила Джейн. — Она часто бывает в Дарре. И даже если бы сама ничего не заметила, то могла бы услышать от кого-то, кто считал, что она знает.

— Но ведь я уже сказал, — терпеливо объяснил Пол, — никто другой ничего не знает об этом. Отец хочет, чтобы так было, пока все само не раскроется.

— Как ты можешь быть таким наивным, Пол? Мне кажется, ты даже не представляешь себе, что это означает. Это стоит миллионов. Сотни мужчин и женщин охотно платили бы тысячи в год, чтобы удлинить себе жизнь. Это то, чего не могли купить даже самые богатые люди за всю историю мира. И теперь ты хочешь, чтобы я поверила, что твой отец за эти четырнадцать лет ввел свой препарат только вам двоим?

— Но ты же ничего не понимаешь. Дело совсем не в этом. О, я не скажу, что отец совсем равнодушен к славе или деньгам. Но не это волнует его сейчас. Во-первых, это даст ему много времени…

Внезапно Джейн перебила его:

— Ты хочешь сказать, что он и себя омолаживает?

— Конечно. Уж не думаешь ли ты, что он сделал бы это с нами, не проверив препарат на себе?

— Так не хочешь ли ты сказать, — Джейн так стиснула кулаки, что косточки пальцев побелели, — что он собирается жить двести лет?

— Да, но, может, не все двести. Он начал эту процедуру в зрелом возрасте.

— Но он же может прожить больше ста лет?

— Я так полагаю.

Джейн посмотрела на своего мужа. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но замялась и промолчала. А Пол продолжал:

— Теперь суть в том, что он не знает, как пустить в ход это вещество, как воспользоваться им без особых осложнений.

Джейн сказала:

— Но я не вижу здесь никаких трудностей. Покажи мне хоть одного богатого человека, который не отдал бы все свое богатство за такую возможность омолодить себя и не держал бы все это в секрете — в своих же собственных интересах. Кроме того, я могу побиться об заклад, что уже не один именно так и делает.

— Намекаешь на то, что мой отец поступает, как какой-нибудь шарлатан?

— Глупости. Он тонкий бизнесмен. Ты сам всегда это говорил. И я спрашиваю тебя: разве может деловой человек допустить, чтобы такие возможности не использовались целых четырнадцать лет? Это же нонсенс!

— Но разве из того, что эту штуку нельзя выбросить на рынок как обычный лечебный препарат, вытекает, что он вынужден заниматься нелегальной торговлей?

— А какая польза он нее, если ее нельзя продавать другим способом? Раньше или позже ее будут продавать. Очевидно, единственное, что здесь можно выиграть, если не продавать препарат сразу же открыто — это высокая цена за него. И какая высокая! Предоставь только убедительные доказательства, и тебе будут предлагать за него полкапитала.

Помолчав немного, она продолжила:

— Что вы имеете с этого? Он все это время кладет в карман прибыли, а вы ничего и не знали, пока где-то что-то не раскрылось. Он понял, что все самое лучшее уже позади, а вы все равно про это узнаете, потому и рассказал все сам. Он уже, наверное, нажил на этом миллионы. И все это держит для себя… еще и продлил себе жизнь… Как долго еще надо ждать, пока хоть один из этих миллионов достанется нам, — столетие или больше?

Пол взглянул на свою жену с тревогой. Она, поняв его состояние, сказала:

— Нужно глядеть правде в глаза, ведь это вполне естественно, что старики умирают, а их дети получают наследство.

Но Пол думал совсем о другом.

— Но ты же все поняла неправильно, — запротестовал он. — Не богатство, а труд — вот что больше всего на свете интересует и всегда интересовало отца. Его волнуют последствия сделанного им открытия. Даже само допущение, что он мог действовать, как какой-то подпольный акушер с темной улицы, есть не что иное, как несусветная выдумка. Ты должна думать о нем лучше.

— Каждый человек имеет свою цену, — начала Джейн.

— Смею сказать, это не всегда деньги.

— Если не деньги, то власть, — заявила Джейн. — Деньги — это власть. Много денег — это неограниченная власть, так что все это едино.

— У него нет мании величия. Он просто страшно озабочен действием этого вещества. Если бы ты поговорила с ним…

— Если бы… — передразнила она. — Мой милый Пол, именно это я и намереваюсь сделать. У меня есть что ему сказать. Хотя бы спросить для начала, почему он исключил нас из этого бизнеса, пока не появились признаки краха. И не только это. Ты, кажется, даже не задумываешься о том, как он поступил со мной, твоей женой и своей невесткой. Если все, что ты сказал, правда, тогда он сознательно позволил мне постареть на два года, в то время как я могла стать старше лишь на восемь месяцев. Он хладнокровно обманул меня на шестнадцать месяцев жизни! Что ты на это скажешь?..

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Я хотел бы все-таки попробовать. Там есть кое-что стоящее внимания. Уверен в этом, — сказал Джеральд Марлин.

— Это какое-то нечистое предприятие, эта “Нефертити”. Твои доказательства убедительны, черт возьми, — ответил редактор “Санди Проул”.

— Разумеется, это первоклассный материал о скандале в высших сферах.

— М-м, — неуверенно пробормотал редактор.

— Послушай, Билл, — настаивал Джеральд. — Эта Уилбери выжала из них пять тысяч. Пять тысяч! Она с радостью взяла бы пять сотен, если бы дело дошло до суда. Они, конечно, срезали сумму. Предыдущая ее претензия была на десять тысяч. Здесь чем-то пахнет.

— Шикарные заведения, как это, платят дорого, чтобы не доводить дело до суда. Боятся разглашения.

— А пять тысяч?

— Это входит в статью расходов. — Он помолчал и продолжил: — Говоря откровенно, Джеральд, я сомневаюсь, что там что-то не в порядке. У этой Уилбери оказалась аллергия. Такое может случиться с каждым. Подобные случаи довольно часты. Когда-то было популярным требовать возмещения убытков у парикмахеров — за аллергию на краску для волос. Один бог знает, что они кладут в кремы, лосьоны, туалетную воду и всякую всячину, которой пользуются в таких заведениях. Представь, что у тебя аллергия к китовому жиру.

— Если бы у меня была аллергия к китовому жиру или ворвани, я не пошел бы в дорогой салон красоты, чтобы установить это.

— Я имею в виду такой случай, когда кто-то появляется и говорит: “Вот последнее достижение науки красоты! Чудесное вещество и редкостный дар Природы — оно вырабатывается в левом желудочке рабочих ос только в июле, откуда эту драгоценность добывают капля за каплей опытные специалисты, чтобы сделать вас необычайно красивыми!” Откуда ты знаешь, не вызовет ли у тебя эта липкая дрянь аллергию? Большинство переносит все это нормально, но ведь всегда найдется один клиент на сто тысяч, которому это повредит. Если таких окажется много, то придется выдумывать что-то новое, ну а один — другой время от времени — это просто издержки производства. И эта Уилбери именно одна из них. Она предусмотрена в убытках, так же как и усушка, утряска и тому подобное. Но, конечно, никому не хочется огласки, особенно, если ее можно избежать.

— Да, но…

— Мне кажется, дружище, что ты даже не представляешь, какие прибыли загребают в таких первоклассных салонах, как этот. Я не поверил бы, если б мне сказали, что в среднем выходит меньше, чем три сотни с клиента в год.

— Что ж, возможно, мы взялись не за то, что надо, Билл. Но все равно в этом заведении есть что-то подозрительное. Эта Уилбери с радостью согласилась бы на три или даже на две сотни, но ее адвокат настаивал на пяти тысячах и получил их. Для этого должна быть какая-то причина. — Но это не наркотики. По крайней мере, у Скотланд-ярда нет никаких доказательств, а ты ведь знаешь, как внимательно они следят за подобными заведениями.

— Но если полиция ничего не имеет…

— Однако кроме наркотиков может быть что-то другое.

Какое-то время они обдумывали план действий.

— Кроме всего, есть что-то загадочное в самой Брекли, женщине, которая руководит этим бизнесом. У меня на нее есть подробное досье.

Он пошарил в кармане, вытянул несколько листков и передал их через стол.

Шеф разгладил их. Заголовок гласил: “Диана Прицилла Брекли — предварительные данные”. Тот, кто отпечатал на машинке текст, больше заботился о скорости, чем о точности. Не обращая внимания на орфографические и стилистические ошибки, стараясь разобраться в неправильных сокращениях, редактор прочел следующее.

“Д.П.Брекли, 39 лет, однако, как говорят, выглядит гораздо моложе (проверю, правда это или выдумка, может просто профессионально созданная внешность). Прекрасно выглядит. Пять футов с лишним, темно-каштановые волосы, правильные черты лица, серые глаза. Дьявольски водит чудесный “ройлс” — говорят, стоит семь тысяч. Живет в Дормингтон-менсон, 83, рента астрономическая.

Отец — Гарольд Брекли — умер, банковский клерк, Уэссекский банк. Женат на Мальвине, второй дочери Валентина де Траверса, богатого подрядчика, тайное бегство. Валентин де Траверс — строгий отец: “Никогда не переступите порог моего дома, не получите ни пенни” и т. д.

Брекли жили на Деспент-роуд, 43, полуособняк. Д.П. — единственный ребенок. Местная частная школа до одиннадцати лет. Потом средняя школа св. Меррин. Закончила успешно. Кембриджский стипендиат. Диплом с отличием и рекомендациями. Биохимия. Три с половиной года работала в Даррхаузе, Окинхейм.

Тем временем В.д. Т. умер. Дочь и зятя не простил, но наследство оставил внучке. Д.Б., как считают, в двадцать пять лет владела сорока — пятьюдесятью тысячами фунтов… Проработала в Даррхаузе еще шесть месяцев после этого. Построила дом для родителей около Эшфорда, Кент. Совершила кругосветное путешествие — один год.

Вернувшись, купила небольшой салон красоты “Фрешен” на Мейфере. Через два года выкупила его у партнера. За год превратила “Фрешен” в новое предприятие — “Нефертити” (деталь — номинальный капитал сто фунтов). С тех пор занимается красотой только самых привилегированных из привилегированных.

Данные о личной жизни чрезвычайно скупы, несмотря на скандальный характер такой профессии. До настоящего времени, насколько это известно, не была замужем. Естественно, что везде фигурирует под девичьей фамилией. Живет на широкую ногу, но не экстравагантно. Много тратит на туалеты. Никакого побочного бизнеса, хотя и проявляет интерес к Джоннингамам, химическим промышленникам. Ничего подозрительного в заведении не замечено. Кажется прямолинейной. Деловая репутация безукоризненна. Весь персонал “Нефертити” тщательно подобран, подозрительных лиц не принимают. Чересчур уж все безукоризненно, чтобы быть чистой правдой. Как вам кажется? Очень дорожит репутацией. Даже игнорирует сплетни конкурентов.

Любовные отношения: никаких данных. Создает впечатление не такой, как все, несовременной. Сбор информации продолжается”.

— Та-ак, — сказал редактор, дочитав до конца. — Вырисовывается не совсем человеческая фигура, правда?

— А это лишь приблизительные, черновые данные, — заметил Джеральд. — Добудем еще больше. Мне это кажется очень интересным. Например, ее работа в Даррхаузе. Там работают только самые одаренные, это все равно, что титул рядом с вашей фамилией. И везде открыты двери. А потому я спрашиваю себя: что заставило такого человека уйти из первоклассного научно-исследовательского центра и заняться столь старомодным бизнесом?

— И на этом фоне “роллс-ройлс” и соответствующие туалеты, — добавил редактор.

Джеральд покачал головой:

— Что-то тут не так, Билл. Если бы ее основной целью было выставлять себя напоказ, то про нее было бы больше известно. Настоящие продавцы красоты обычно любят выглядеть королевами — это составная часть рекламы. Посмотри на нее с этой точки зрения. Не принадлежа к этому кругу людей, она идет на рынок, где торгуют красотой — в среду темных людей с улыбкой на губах и камнем за пазухой. И что из этого получается? Она не только выживает, но и добивается успеха. Каким образом? На это может быть лишь один ответ, Билл, — какой-то трюк. У нее есть что-то, чего нет у других. Информация из досье наводит на мысль, что, занимаясь научными исследованиями в Дарре, она натолкнулась на что-то и решила этим воспользоваться в своих собственных целях. Чистое это дело или нет — это уже другой вопрос, но я считаю, что этим стоит заняться.

Редактор продолжал раздумывать. Потом кивнул в знак согласия.

— Хорошо, Джерри. Займись этим. Но будь осторожен. Услугами “Нефертити” пользуются многие представительницы высокопоставленных кругов. Если ты найдешь что-то, что может вызвать грандиозный скандал, то в нем будет замешано множество известных леди. Помни об этом!

— Я передам мадам, что вы пришли, мисс, — сказала; служанка и вышла, прикрыв за собой дверь.

Комната показалась Зефани несколько старомодной. Зефани подошла к окну. За стеклянной дверью на нескольких квадратных метрах крыши был разбит небольшой садик. Карликовые тюльпаны цвели на маленьких грядках. На краю, в тени изящно подстриженных кустов, росли фиалки. В углу миниатюрного лужка был устроен маленький фонтан в виде античной головки. Большие стеклянные щиты, выступавшие из углублений в стене, защищали с одной стороны сад от ветра. Если смотреть поверх невысокой железной изгороди на запад, то можно увидеть парк, казавшийся сплошным массивом деревьев, покрытых молодой зеленью; за ним неясно просматривались контуры зданий.

— Какая красота! — воскликнула Зефани в искреннем восхищении.

Услышав, что дверь открывается, она обернулась. Перед ней стояла Диана в скромном, отлично сшитом сером шелковом платье. Ее украшали простой золотой браслет на запястье, золотая булавка на лацкане и ажурное золотое ожерелье.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

Диана почти не изменилась с тех пор, как Зефани последний раз видела ее. Теперь ей должно было быть около сорока, она же выглядела от силы на двадцать восемь, не больше. Какая-то неуверенная, невыразительная улыбка появилась на губах Зефани.

— Я снова чувствую себя маленькой девочкой, — смущенно проговорила она.

Диана улыбнулась ей в ответ:

— Да ты и выглядишь девочкой-подростком.

Какое-то время они молча рассматривали друг друга.

— Значит, это правда. Значит, оно действует, — прошептала Зефани скорее сама себе.

— Ты только посмотри в зеркало, — сказала Диана.

— Со мной все проще. Но вот вы… вы и сейчас так же прекрасны, Диана, как и тогда, вы совсем не постарели.

Диана притянула Зефани к себе и обняла ее.

— Чувствую, что все это немного ошеломило тебя.

Зефани кивнула.

— Особенно сначала, — призналась она. — Я почувствовала себя страшно одинокой; но сейчас я понемногу отхожу.

— Твой голос звучал по телефону как-то напряженно. Я подумала, что нам лучше встретиться у меня, где мы сможем поговорить спокойно, — объяснила Диана. — Но об этом потом. Сначала я хочу услышать, как дела у тебя, у твоего отца и, конечно, все про Дарр.

Они разговорились. Постепенно Диане удалось успокоить Зефани. А после ленча Зефани уже чувствовала себя легко и свободно. Так хорошо ей не было с того времени, как отец сразил ее своей новостью. Когда они вернулись в гостиную, Диана повела разговор о том, что привело к ней.

— Ну, а теперь, чем я могу помочь тебе, моя дорогая? Что у тебя за беда? По твоему мнению, конечно.

Зефани неуверенно начала:

— Вы уже и так много сделали. Вы успокоили меня. У меня было ощущение, что я какая-то ненормальная, что ли, сама не знаю. Но я хочу понять, что вообще происходит. Я в таком смятении. Отец сделал открытие, которое… ну, как бы это сказать?., знаменует собой поворот в истории человечества. Я думаю, это ставит его вровень с Ньютоном, Дженнером и Эйнштейном. И вместо того чтобы огласить его и стать признанным во всем мире первооткрывателем, он все держит в тайне. Кроме того, он был уверен, что про это больше никто не знает, а оказалось, вам все это было известно, но вы также молчали. Я ничего не понимаю. Я знаю, отец говорил, что лейкнина на всех не хватит, но ведь так всегда бывает с чем-то новым. Раз уж известно, что такое возможно, это уже половина дела: начинаются активные исследования, и появляются люди с аналогичными открытиями. И в конце концов, если этого лишайника мало, то не такая это уж и беда: сообщение об этом может натолкнуть людей на поиски другого антигерона — так отец называет этот препарат. И последнее: я начала задумываться о побочном действии антигерона. Например, можно ли иметь детей, если принимаешь его, и так далее.

— Можешь не волноваться, — заверила ее Диана. — Никакой разницы нет, но ведь ты, конечно, не захочешь быть беременной так долго, как слониха. В этом случае достаточно перестать принимать лейкнин, и все возвращается к старой норме, скрытых побочных эффектов я пока не заметила. Существует, правда, незначительное замедление реакций, которое можно обнаружить только с помощью специальной аппаратуры; но оно куда слабее того, что наступает после двойной порции джина. Все остальные последствия ясны.

— Ладно, — сказала Зефани, — одной заботой меньше. Однако, Диана, я словно блуждаю в темноте во всем этом деле. Кстати, я не знаю и о том, как вы пришли к этому открытию, и про “Нефертити”, и про бизнес на красоте, и про ваши неприятности и их устранение. И так далее.

Диана вытащила сигарету, легонько постучала по ней и задумчиво ее оглядела.

— Хорошо, — ответила она. — Знать что-то наполовину до какой-то степени небезопасно. Я лучше расскажу все с самого начала.

Она зажгла сигарету и рассказала, как Френсис принес тарелочку с молоком, и о том, что из этого вышло.

— Таким образом, юридически, — подвела она итог, — я правонарушительница, а морально я имею такое же право на открытие, как и твой отец, но сейчас это не имеет значения. Главное — и на этом мы оба завязли — это освоение открытия. Чтобы понять, насколько я завязла, не нужно было много времени. Я думала, вскоре найду выход, но чем больше я об этом размышляла, тем больше возникало трудностей. Как раз тогда мне стало ясно, как это открытие важно. Я не знала, что с ним делать. И тогда твои слова навели меня на неожиданную мысль, и я избрала этот путь.

— Мои слова? — переспросила Зефани.

— Да. Мы говорили о том, что женщин обманывают, помнишь?

— Припоминаю. Это была ваша любимая тема, — улыбнулась Зефани.

— Сейчас тоже, — ответила Диана. — Ты говорила тогда, что рассказала об этом одной из твоих учительниц, и она ответила, что нужно как можно лучше приспосабливаться к условиям, в которых оказываешься, потому что жизнь слишком коротка, чтобы наводить в мире порядок. Что-то в этом роде.

— Я не уверена, что помню это.

— Не важно. Но суть такова. Конечно, подсознательно я обо всем этом знала. Действительно, то, что открыли твой отец и я, может коренным образом изменить всю будущую историю человечества. Я представила себе, как женщины начнут новую долголетнюю жизнь, поначалу и не подозревая об этом. Позднее они узнают, но к этому времени, я надеюсь, их будет уже достаточно, причем самых достойнейших, способных повлиять на общество. А для этого необходимо собрать группу людей, любую группу, убедить их, что долголетняя жизнь абсолютно реальна, и заставить их бороться за хомо супериор, совершенного человека. И вдруг я поняла, как это сделать. Люди, которым будет дана долгая жизнь, не смогут от нее отречься. Они будут упорно бороться за право сохранить ее.

Зефани нахмурилась.

— Я, кажется, не все понимаю, — сказала она.

— Ты должна понять, — ответила Диана. — Сейчас ты немного взволнована и расстроена, но ведь ты же не собираешься отказываться от долгой жизни, правда? И ты будешь отстаивать свое право на нее, если кто-то захочет отобрать ее у тебя?

— Да, думаю, что так. Но я знаю, что не хватит сырья.

— О, вскоре что-нибудь придумают, ты сама же говорила. Главное, есть попытка. Нужны только деньги, чтобы привлечь к этой работе достаточное количество людей, и больше ничего.

— Но по прогнозу отца настанет хаос.

— Конечно, будет и хаос. Создать хомо супериор невозможно без родовых мук. Но и это не важно. Самое важное — не дать ему задохнуться при рождении. Вот в чем проблема.

— Это мне непонятно. Как только люди узнают, они начнут бороться, чтобы добыть это вещество и продлить свою жизнь.

— Ты говоришь об отдельных людях, моя дорогая, но индивиды подчиняются общественным законам. Трудность состоит в том, что, как мне кажется, как раз законы против этого.

Дело в том, что существование большинства учреждений преследует две основные цели: во-первых, осуществление администрирования в широком масштабе, а во-вторых, сохранение непрерывности своих функций, что позволяет избежать трудностей, которые возникают из-за краткости жизни членов общества. Наши учреждения — это продукт наших условий, они призваны увеличить наши собственные ограниченные возможности с помощью постоянной смены отработавших свое частей. Другими словами, здесь действует система продвижения по службе.

Поняла? Хорошо. Тогда спроси себя, сколько людей поддержит перспективу долгой жизни, скажем, в две — три сотни лет, будучи на положении подчиненных? Понравится ли кому-нибудь идея о бессменном директоре, президенте, судье, руководителе, партийном лидере, папе, шефе полиции на все двести лет? Обдумай это хорошенько, и ты увидишь, что наши учреждения работают так, как они организованы, ибо в основе их деятельности лежит положение, что продолжительность нашей жизни составляет примерно шестьдесят-семьдесят лет. Ликвидируй это условие, и большинство из них перестанет функционировать.

— Ну, это все слишком общо, — проговорила Зефани с сомнением.

— Подумай еще раз хорошенько. Вот пример. Ты мелкий служащий, конечно, ты захочешь жить долго, пока не поймешь, что это означает протирание штанов на том же месте мелкого служащего и в следующие пятьдесят-шестьдесят лет. И тогда ты начнешь сомневаться, что долголетие тебе нужно.

Или, скажем, ты одна из тех девушек, что выскакивают замуж при первой возможности. Тогда тебя вряд ли обрадует перспектива двухсотлетней семейной жизни с партнером, подхваченным еще в юности.

Или возьмем образование. Те поверхностные знания, которые удовлетворяют нас сейчас, когда мы живем шестьдесят лет, абсолютно не пригодны для двухсот и более лет жизни.

Таким образом, нас ждет борьба не на жизнь, а на смерть между человеком как личностью и казенным человеком, в результате которой следует ожидать богатого урожая шизофрении.

И вряд ли здесь возможен личный выбор, хотя бы только потому, что каждый выбравший долгую жизнь закроет тем самым продвижение по службе людям, которые этого не сделали.

И поскольку учреждения есть нечто большее, чем сумма их слагаемых, а каждый индивид является одновременно частью какого-либо общественного или профессионального учреждения, то из этого вытекает, что учреждения, постоянно работающие над тем, чтобы выжить, всячески будут требовать отказа от лейкнина.

Зефани покачала головой:

— Нет, я не могу в это поверить. Это полностью противоречит нашему природному инстинкту самосохранения.

— Это, пожалуй, не следует принимать во внимание. Один бог знает, от скольких инстинктов пришлось уже отказаться цивилизованному обществу. Мне думается, отказ от лейкнина вполне возможен.

— Но даже если бы и существовал официальный запрет, он оказался бы нежизнеспособным, ибо сотни тысяч людей стремились бы обойти закон, — настаивала на своем Зефани.

— Я в этом не совсем уверена. Может возникнуть своеобразный черный рынок, где небольшая группа людей привилегированного класса за большие деньги будет покупать себе долголетие. Но не думаю, что это продолжалось бы долго — власти вмиг ликвидировали бы его.

Зефани повернулась к окну. Несколько минут она наблюдала за тем, как маленькие, освещенные солнцем облачка плыли по голубому небу.

— Я пришла сюда, немного испуганная за себя, — сказала она. — А также и взволнованная, так как считала, будто начинаю понимать, что открытие отца — ваше и отца, конечно, — приведет нас в новую, чудесную эру истории человечества. Однако папа думает, что люди будут драться друг с другом из-за него, а вы думаете, что они будут бороться за его запрещение. Какая же тогда от него польза? Если оно не принесет ничего, кроме борьбы и несчастья, тогда лучше бы его вообще не было.

Диана, задумавшись, глядела на нее.

— Ты не должна так думать, милая. Ты, точно так же, как и я, хорошо знаешь, что в мире господствует беспорядок, который с каждым днем все усиливается. Мы не можем сдержать даже те силы, которые сами же и освобождаем, и пренебрегаем проблемами, которые необходимо разрешать. Погляди вокруг — тысячи новых людей каждый день. Приблизительно через сто лет нас ожидает голод. Мы, может быть, отодвинем самое худшее на день — два, а когда разразится катастрофа, она будет настолько страшной, что водородная бомба в сравнении с ней покажется благодатью.

Я не преувеличиваю. Я говорю о том времени, — и есть только слабая надежда, что удастся его предотвратить, — когда человек будет охотиться на человека в поисках пищи. И мы позволяем человечеству плестись в этом направлении с животной безответственностью, ибо из-за того, что наша жизнь коротка мы не увидим этого ужаса. Разве наше поколение заботит мысль о страданиях наших потомков? Нисколько. “Это их забота, — говорим мы. — Черт побери детей наших Детей — лишь бы нам было хорошо”.

Мне думается, избежать этого можно лишь в том случае, если хоть некоторые из нас смогут жить так долго, чтобы их это коснулось. И еще мы должны жить дольше, чтобы больше знать. Мы учимся до старости, но нам не хватает времени, чтобы использовать мудрость для наведения порядка в мире. Иначе мы вымрем с голоду, словно сверхплодовитые животные. Будем умирать миллионами в самый черный из всех черных веков человечества.

Таким образом, долгая жизнь нам нужна, чтобы успеть, пока еще не поздно, поумнеть и контролировать над свою судьбу, чтобы подняться над поведением высших животных и чтобы цивилизовать самих себя.

Она замолчала и грустно поглядела на Зефани.

— Извини за такую выспреннюю проповедь, моя милая. Это такое блаженство, когда можно с кем-то поделиться. На деле это означает: какой бы хаос это не вызвало сейчас, альтернатива будет куда худшей. Выбора нет.

Зефани помолчала несколько минут, а потом спросила:

— Вы видели все в таком свете еще тогда, в Дарре?

— Нет, я только теперь пришла к этому. В те дни я считала, что это дар, который мы обязаны использовать, ибо он казался мне, как я уже говорила, шагом в эволюции, новым этапом, который поднимет нас на еще более высокую ступень в сравнении с животными. Только потом я начала понимать всю своевременность этого открытия, настоящую нужду в нем. Если бы я осознала это сразу, то и действовала бы иначе. Очевидно, стремилась бы опубликовать результаты, как это принято, и, думаю, потерпела бы поражение… Но тогда мне казалось, что спешить не надо. Самым важным для меня было организовать группу людей-долгожителей, которые ничего бы об этом не знали, а потом обрели бы интерес к борьбе за долгую жизнь и оказались бы достаточно влиятельными в нужное время.

Она снова чуть заметно улыбнулась:

— Я знаю, что способ, с помощью которого я это осуществила, кажется смешным. В глазах твоего отца он даже глуп, все равно, что наполнить чашу святого Грааля обыкновенной шипучкой… но я сейчас не вижу иной возможности действовать. Я собрала уже около тысячи женщин, которые замужем либо за влиятельными людьми, либо за их родственниками. Как только они осознают свое положение, горе тому, кто попытается лишить их привилегии долгожительства.

— Как вы это сделали? — спросила Зефани.

— После того как у меня появилась идея, я долго обдумывала, как наилучшим образом осуществить ее. Я вспомнила, что когда-то поймали контрабандиста, который перевозил настоящие жемчужины в одной партии с искусственными….

Кроме того, каждое издание для женщин пестрит призывами: “Заботьтесь о своей внешности”, “Берегите свою молодость” и так далее. Никто, конечно, ни одному подобному слову не верит, но это своего рода костер, который постоянно поддерживается горением человеческих мечтаний, и люди, кажется, выработали у себя стойкую привычку пробовать и надеяться. Таким образом, если бы я могла показать результаты, то женщины были бы в восторге, однако их уже столько раз обманывали, что они никогда бы не поверили по-настоящему, что это реально… Они будут поздравлять друг друга, что им повезло больше, чем другим. Они будут приписывать это диете. Они даже пойдут дальше, допуская, что у меня, наверное, лекарства лучше, чем у моих конкурентов. А вот поверить, что это действие реально существующего препарата, после сотен лет фальшивых рецептов сохранения молодости… Нет, нет, они не поверят!

Я не могу не признать, что и сама сначала была шокирована такой идеей. Но я сказала себе: “Это открытие стоит двадцатого века, эры глупостей, времени хитростей. Рассудительность осталась где-то на задворках, где она производит приспособления, с помощью которых заставляют людей реагировать заданным образом”. И когда я говорю “людей”, то имею в виду женщин. К черту рассудительность! Надо, заставить их тем или иным способом покупать то, что вы захотите…

Таким образом, оказалось, что я иду в ногу с современным искусством торговли. Как только я увидела, что мой замысел можно осуществить, я решила увериться в запасах сырья. Мне нужно было знать, смогу ли я иметь постоянный запас того, что твой отец называет лейкнином, а я назвала терцианином. Поэтому я объявила всем, что собираюсь на год в кругосветное путешествие.

Я и в самом деле отправилась в это путешествие, но почти все время провела в Восточной Азии. Сначала я поехала в Гонконг, где наладила контакт с агентом твоего отца. Этот агент познакомил меня с неким мистером Крейгом, другом мистера Макдональда; который присылал нам лишайник Тертиус. Этот Макдональд умер еще за год до моего приезда, однако мистер Крейг свел меня с несколькими людьми, которые работали с Макдональдом. И, наконец, я встретила некоего мистера Макмерти, человека, бывшего именно в той экспедиции, которая нашла наш лишайник. Я наняла мистера Макмерти, он предпринял несколько попыток и получил каким-то образом разрешение от Китая.

Надеюсь, отец уже говорил тебе, что я использовала слово “Монголенсис” в названии, которое дала первой партии лишайника, но оказалось, что это неверно. Лишайник на самом деле происходит из Хок-Янга, одной из провинций Маньчжурии, которая находится к северу от Владивостока. К счастью, разрешение было получено весной, и мы смогли отправиться немедленно.

Мистер Макмерти привел нас на то место без особых трудностей, но нас ждало разочарование: лишайника Тертиус там было немного. Он рос небольшими кучками вокруг озера, на площади около тысячи акров. Это было хуже, чем я ожидала. Мы нашли семью, которая собирала и высылала этот лишайник, и, поговорив с ними, я выяснила, что лишайника мало и что его совсем не останется, если мы решим собирать его в этом месте. Однако они считали, что это место не единственное, и мы организовали поиски на достаточно большей территории. Никто нам в этом не мешал. Это была болотистая, поросшая мхом местность, с делянками, пригодными для пастбищ. Всего мы открыли еще пять колоний лишайника Тертиус в радиусе приблизительно двадцати пяти миль.

Это уже было лучше, но даже если удастся найти лишайник еще где-нибудь, все равно нет сомнения, что его запасы ограничены. Однако я составила договор с местными жителями на сбор определенного количества лишайника в год, а мистер Макмерти организовал доставку его в Дайрен, а оттуда кораблем, через Нагасаки, до места назначения. Я приложила все усилия, чтобы определить, сколько можно собрать лишайника, чтобы не уничтожить его колонии, но Тертиус так медленно растет, что мои расчеты вряд ли чего-то значат. К сожалению, я никак не могу разузнать, в каком состоянии он там сейчас, а уж тем более поехать туда и поглядеть. Мы не можем увеличить поставки, пока не найдем других колоний или не откроем какой-нибудь другой вид, из которого можно будет получать вещество, подобное лейкнину.

Фактически положение с поставками лишайника меня никогда полностью не удовлетворяло. Пока это возможно, но только потому, что, кроме нас, им никто не интересуется. Однако любые волнения в тех краях могут полностью прекратить поставки лишайника.

Чтобы скрыть источник, я использую целый арсенал камуфляжа, который при необходимости запутает любого. Я уверена, у твоего отца также есть такие методы. Ну а если тебя будут когда-нибудь расспрашивать, то, во-первых, ты ничего ни про какой лишайник не знаешь, а во-вторых, у тебя нет ни малейшего представления, откуда он берется. Еще раз напоминаю: жизненно необходимо сберечь источник поставок в тайне, но так же важно, чтобы сведения об этом источнике не пропали. Либо я, либо твой отец, либо мы оба сразу станем, без сомнения, главной мишенью — и все может случиться… Это будет делом жизни и смерти, как ты понимаешь…

— Начинаю понимать, — ответила Зефани.

— Так вот, как только я все это сделала, — продолжала Диана, — я вернулась назад и принялась за дела. И, — добавила она, окинув взглядом комнату и сад, — сделала довольно много. Как ты считаешь?

Зефани не ответила. Она сидела, углубившись в свои мысли, и тупо смотрела на картину, висящую на стене. Наконец она повернулась к Диане:

— Лучше бы вы не рассказывали мне об этом. — Я имею в виду источник лишайника.

— Если бы ты знала, сколько раз мне самой хотелось, чтобы я никогда в жизни не слышала ни про какой лишайник, — вздохнула Диана.

— Нет, не в этом дело. Просто мне нельзя доверять, — ответила Зефани и рассказала ей всю историю с Ричардом.

Диана внимательно выслушала ее.

— Конечно, у тебя был шок, и довольно сильный. Я не думаю, что нечто подобное может случиться во второй раз.

— Нет. Сейчас я уже все лучше понимаю. Тогда я была в таком смятении… Мне казалось, что я так одинока. Одна стою перед будущим. Я была перепугана, а сейчас, когда я знаю, что нас таких много, то чувствую себя совсем иначе. Но все равно мне нет оправдания — я выдала тайну.

— А он поверил этому или же подумал, что ты просто болтаешь ерунду?

— Я… я не уверена. Он мог подумать, что в этом что-то есть.

Диана немного поразмыслила.

— Этот Ричард… Что он за человек? Ты ему доверяешь?

— Я собираюсь за него замуж.

— Это не ответ. Женщины всегда выходят замуж за тех, кому они не доверяют. Чем он занимается?

— Он юрист.

— Тогда он должен понимать, как надо хранить чужие тайны. Если ты доверяешь ему, отведи его к своему отцу и введите его в курс дела. Если нет, скажи мне это сразу.

— Я доверяю ему, — ответила Зефани.

— Очень хорошо. Тогда сделай это до того, как он попытается все узнать сам, на свой собственный страх и риск.

— Но…

— Что значит “но”? Или скажите ему все, или заставьте его молчать.

— Хорошо, — согласилась Зефани покорно.

— Чудесно, — проговорила Диана с чувством исполненного долга. — А теперь я хочу узнать немного больше о тебе. Какой коэффициент использовал отец для тебя?

— Какой что?

— Коэффициент. Во сколько раз он продлил твою жизнь? В три, четыре, пять?

— Понимаю. Он сказал, что в три — для меня и для Пола.

— Ясно. Очевидно, хочет быть с вами осторожным. Могу побиться об заклад, что для себя он взял больший коэффициент.

— А разве может быть еще больший? Я не знала.

— Я сама применяю пятикратный. А клиенткам “Нефертити” обычно удлиняю жизнь в два, два с половиной или три раза.

— И все-таки, как вам удается это делать без их ведома?

— О, это совсем просто. Чего только не делают ради красоты. И кто может определить, что вызывает те или иные последствия? И кто об этом волнуется, пока все хорошо? — Диана нахмурилась. — Кого я по-настоящему боюсь, так это тех несчастных, которые сразу не сообщают нам, что они беременны, чтобы мы могли своевременно приостановить введение лейкнина и таким образом избежать разительной разницы в сроках. Я всегда боюсь, что в один прекрасный день кое-какие врачи обменяются мыслями, а какой-нибудь пройдоха, обратившись к статистике, начнет доказывать, что в среднем у клиенток “Нефертити” беременность продолжается дольше нормального. Это было бы ужасно — ведь так трудно объяснить это хоть сколько-нибудь правдоподобно. К счастью, ничего подобного пока еще не случалось… В общем, дела у нас шли гладко, пока мы не нарвались на эту миссис Уилбери с ее проклятой аллергией. Ей просто не повезло. Аллергия в очень тяжелой форме. Она, бедняжка, страшно опухла, по всему ее телу пошла сыпь, возникло воспаление дыхательных путей. Несомненно, ей было очень плохо, но она с радостью согласилась бы и на несколько сотен, если бы ее адвокат не повлиял на нее. Он подбивал ее на десять тысяч! Десять тысяч за незначительный рецидив симптомов после очередного употребления грибов! Ты веришь?! И он уперся, как мул, на пяти тысячах, что тоже немалая сумма. Грибы, о боже!

Диана слегка смутилась, но только на минуту.

— С этим мы как-то справились, — сказала она, — но все равно, очень долго нам уже не продержаться…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Секретарь перехватил Пола, когда тот выходил из кабинета.

— Доктор Саксовер просит вас к телефону, сэр. Пол вернулся обратно и взял трубку.

— Это ты, Пол? — в голосе Саксовера-старшего не было приветливости.

— Да, папа.

— Сегодня утром твоя жена нанесла мне визит, Пол. Думаю, ты, по крайней мере, мог бы предупредить меня, что все ей рассказал.

— Я говорил тебе, что должен рассказать все, папа, и объяснил ей ситуацию так, как сам ее понимал. Так же я понимаю ее и сейчас.

— Когда ты это сделал?

— На следующее утро.

— Пять дней назад, так? А говорила ли она, что пойдет ко мне?

— Да, говорила. Но я не был уверен, что она так и поступит. У нас… ну, мы говорили тогда на несколько повышенных тонах. А раз она не пошла в Дарр сразу же, я подумал, что она изменила свое намерение и решила немного подождать.

— Недолго же она ждала.

— Чего она хотела?

— В самом деле, Пол, как ты думаешь, чего она требовала?

— Ты это сделал?

— Да. И думаю, тебе лучше знать об этом.

В телефоне послышался щелчок: на противоположном конце положили трубку. Пол еще минуту подержал свою трубку в руке, а затем медленно опустил ее на рычаг.

Когда он пришел домой, Джейн еще не вернулась. Она появилась в половине десятого и прошла прямо в спальню. Тут же зашумела вода в ванной. Через полчаса Джейн, одетая в белый стеганый халат, вошла в гостиную. Пол, который начинал уже третью порцию виски, бросил на нее недружелюбный взгляд. Она сделала вид, что ничего не замечает.

— Я была в Дарре, — сказала она вызывающе.

— Знаю. Почему ты не сказала мне, что собираешься туда?

— Я говорила.

— Ты же не сказала, когда.

— А разве это изменило бы что-нибудь?

— Я мог бы предупредить его, что ты придешь.

— Мне не хотелось, чтобы он был предупрежден. Зачем ему давать время придумать еще несколько причин и не допустить меня до всего этого, оставив мне короткую жизнь, в то время как все вы будете жить долго. Я знала, что мне нужно, и получила это.

— Понятно. Он был довольно лаконичен, когда говорил по телефону.

— Не думаю, чтобы это ему понравилось. А как ты считаешь, мне понравилось, что он умышленно исключил меня?

— Все это совсем не так. Неужели ты не можешь понять, что ему нужно быть очень осторожным, чтобы ничего не раскрылось. Он боится того хаоса, который наступит уже при одном намеке на подобное. Ответственность… Почему ты так на меня смотришь? Это совсем не смешно, Джейн. И очень далеко от смешного.

— А я считаю все-таки, что немного смешно. Наивно и даже сентиментально. Послушай, милый, кажется, ты и в самом деле веришь всему, что говорит твой знаменитый отец, да? А не пора ли тебе повзрослеть, мой котик? Или, может, это вещество так влияет на разум, что он тоже не дозревает?

Пол уставился на нее:

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— О твоем отце, мой милый, и о его обязанностях перед человечеством. Ты не удивишься, если я скажу тебе, что твой знаменитый папочка законченный лицемер?

— Послушай, Джейн, я не хочу…

— Да, я вижу, это вещество и в самом деле влияет…

— Джейн! Я не собираюсь…

Но Джейн не обратила внимания на его слова. Она продолжала:

— Ты просто принял на веру все, что тебе сказали. Тебе даже не пришло в голову спросить, кто такая Диана Брекли и чем она занимается.

— Я знаю, что она делает. Она хозяйка салона красоты “Нефертити”.

Джейн на минуту смешалась.

— Ты никогда не говорил мне об этом.

— А почему я должен был говорить?

Она внимательно посмотрела на него:

— Я действительно начинаю думать, что твой отец загипнотизировал тебя или что-то еще. Ты знал об этом, однако никогда даже допустить не мог, что уже много лет через нее реализуется это вещество. О, она не выставляет его под названием антигерон. Она просто ведет процветающий бизнес. Назначает любую цену за лечение и получает ее. Вот что на самом деле стало с секретом, который так опасно разглашать! А тем временем они уже не один год делят между собой немалые денежки.

Пол продолжал рассматривать ее.

— Я в это не верю.

— Тогда почему же он не опроверг это?

— Он сделал это в разговоре с Зефани. Она спросила, не является ли Диана его агентом. Он категорически отмел это подозрение.

— А передо мной не опроверг.

— Что он сказал?

— Ничего особенного. Все равно любые опровержения были бы напрасными. У меня достаточно доказательств.

— Так. Теперь я начинаю понимать, почему он так думал, — медленно проговорил Пол. — Что он сделал?

— Сделал то, о чем я просила. — И, словно припоминая, она положила правую руку на левое плечо. — А он и не смог бы отказать мне, как ты думаешь?

Пол продолжал глядеть на нее, размышляя.

— Я лучше позвоню ему, — сказал он.

— Зачем? — спросила она резко. — Он только подтвердит то, что я сказала.

Пол заговорил медленно:

— Я доверился тебе, как только мне самому стало известно, считая, что как моя жена ты имеешь право знать об этом. Ты хорошо понимала, что я на этом не остановлюсь. Я проследил бы за тем, чтобы он дал тебе антигерон в нужное время. Ты могла бы подождать еще несколько дней, вместо того, чтобы прибегать к шантажу…

— К шантажу?! Ну, знаешь, Пол…

— Именно так. Это был шантаж. Кто знает, какие предположения могут вызвать твои расспросы о Диане.

— Я не такая дурочка, Пол.

— Но ведь ты расспрашивала же кого-то, а фамилия твоя, как на зло, Саксовер. Лучше позвонить в Дарр.

— Я уже сказала тебе, как это было. Он встретил меня холодно, подчеркнуто вежливо, однако сделал мне все.

— Это ты так думаешь. А я хочу знать, что именно он сделал.

— Что ты имеешь в виду?

— Послушай, если кто-то приходит ко мне с требованиями и угрозами, я могу считать себя вправе сделать не то, что от меня требуют, тем более, если знаю, что проверить это в течение определенного времени невозможно. Совсем легко заменить…

Он вдруг замолчал, пораженный тем, как побледнело ее лицо.

— Все будет хорошо, — пробормотал он. — Я не думаю, что это было что-то вредное.

— Как… как я об этом узнаю? — закричала она. — А если он действительно сделал это?!. Но у него не было времени. Он же не знал, что я приду, — добавила она неуверенно.

Пол встал.

— Пожалуй, я смогу определить, подсадка ли это, — сказал он. — Дай я взгляну на разрез.

— Нет! — завопила она так, что Пол испугался.

— В чем дело? — спросил он, насупившись. — Разве тебе не хочется знать, какое вещество тебе дали?

Пол протянул к ней руку. Она забилась в кресло.

— Нет! — повторила она. — Все уже хорошо. Отойди от меня! Оставь меня одну!

— Ничего не понимаю, — проговорил он недоуменно. — Чего ты испугалась?

— Испугалась? Что ты хочешь этим сказать?

Он все еще удивленно смотрел на нее. Она продолжала:

— Мне все надоело. Я рассказала тебе, что произошло, а теперь я очень устала. Пожалуйста, не задерживай меня. Я хочу спать!

Пол подошел на шаг ближе.

— Джейн, ты лжешь. Была ли вообще какая-нибудь подсадка?

— Конечно, была.

— Тогда я хочу взглянуть на нее.

Она затрясла головой:

— Не сейчас. Я страшно устала.

Раздражение Пола дошло до предела. Быстрым движением он схватил и так рванул рукав халата на левом плече, что разорвал его и увидел аккуратную белую повязку. Пол посмотрел на нее:

— Ясно.

— Жаль, что ты не веришь мне на слово, — сказала Джейн холодно.

Пол покачал головой.

— А тебе нельзя верить, — ответил он. — Я прекрасно знаю, как мой отец перевязывает рану после этого. Это не его работа.

— Верно, — согласилась она. — Просочилась кровь, и мне пришлось поменять бинт.

— И ты сумела сама наложить такую аккуратную повязку одной рукой? Какая же ты ловкая. — Он замолчал, а потом продолжил более твердым голосом: — Слушай, с меня достаточно. Что ты еще выкинула? Что ты скрываешь?

Джейн попыталась продолжать разговор в том же тоне, но у нее ничего не вышло. Она никогда не видела у Пола такого выражения лица, как сейчас, и ее самоуверенность исчезла.

— Скрыть? — повторила она обиженно. — Не понимаю. Я же тебе только что сказала…

— Ты только что сказала, что угрожала моему отцу. Теперь я хочу знать, на что ты еще способна… И я выясню… — прошипел он.

Наверху, на пятом этаже малозаметного здания, чуть в стороне от Керзонстрит, где располагался салон “Нефертити”, на письменном столе Дианы тихо загудел коммутатор. Она щелкнула тумблером, и секретарша приглушенным голосом сообщила:

— Мисс Брекли, здесь у меня мисс Брендон со второго этажа. Ей просто не терпится увидеться с вами. Я сказала ей, что лучше сначала обратиться к мисс Роулридж, но она настаивает на личной встрече с вами. Сегодня она была уже дважды.

— Она сейчас у тебя, Сара?

— Да, мисс Брекли.

Диана подумала и решила, что раз Сара Тол вин не отделалась от третьего визита, значит, дело действительно важное.

— Хорошо, Сара. Я приму ее.

Вошла мисс Брендон. Она оказалась симпатичной, невысокой девушкой с золотыми волосами, немного похожей на куклу. Но это сходство исчезало, стоило лишь взглянуть на линии ее рта, подбородка и ее голубые глаза, в которых еще горели искорки спора. Диана изучала ее, а она почти с такой же прямотой изучала Диану.

— Почему вы не передали суть дела через мисс Роулридж? — спросила Диана.

— Я так и поступила бы, если б это было административное дело, — ответила ей девушка. — Но поскольку вы мой работодатель, то я подумала, что вы должны знать. Кроме того…

— Что кроме того?

— Ну, я подумала, лучше будет, если другие не будут знать об этом.

— Даже начальник отдела?

Мисс Брендон заколебалась:

— Люди у нас любят много говорить.

Диана согласилась.

— Вчера я пошла на вечер, мисс Брекли, — начала девушка. — Просто танцы с ужином в клубе. Нас было шестеро. Единственным человеком, которого я знала, был тот, кто пригласил нас. Во время ужина они начали говорить с миссис Уилбери. Один из мужчин заявил, что он интересуется аллергией и удивляется, чем же именно она вызвана. Мой друг, который привел меня туда, сказал, что я работаю в “Нефертити” и поэтому должна знать. Конечно, я ответила, что ничего не знаю, да так оно и есть. Но тот, другой, продолжал говорить об этом и задавать вопросы словно ненароком. Вскоре, не знаю, почему, у меня возникло чувство, что весь этот разговор о миссис Уилбери не случаен. Тот, другой, не находил от маня на протяжении целого вечера и наконец предложил мне провести с ним и сегодняшний вечер. Мне не очень хотелось с ним встречаться, поэтому я отказалась. Тогда он предложил мне перенести встречу на завтра. Я пообещала подумать, надеясь, что по телефону будет удобней отказаться. — Она помолчала немного. — Я, кажется, выгляжу немного зеленой, неопытной, но на самом деле это не так. Меня удивило его поведение. Я обдумала еще раз все его вопросы о “Нефертити”. Кроме того, я постаралась кое-что выведать о нем. Оказалось, он журналист, и достаточно известный, его фамилия, кажется, Марлин. Он работает для “Санди Проул”.

Диана задумчиво кивала головой, не сводя глаз с лица девушки.

— Я согласна с тем, что вы не такая зеленая, мисс Брен-дон. Думаю, вы здесь никому об этом не говорили? — спросила она.

— Нет, мисс Брекли.

— Чудесно. А теперь, я считаю, будет самым лучшим, если вы ничего не имеет против, встретиться с мистером Марлином завтра вечером и рассказать ему то, о чем он так хочет узнать.

— Но ведь я не знаю, о чем…

— Ничего. Мисс Толвин проинформирует вас.

Мисс Брендон казалась удивленной.

Диана спросила:

— Вы у нас не так давно работаете, правда?

— Меньше года, мисс Брекли.

— А до этого?

— Я училась на медсестру, но умер мой отец. У матери не было денег, так что мне пришлось самой начать зарабатывать на жизнь.

— Понятно. Когда вы поближе познакомитесь с вашей работой, уверена, она вас захватит. Никто, конечно, здесь не перегрызает друг другу горло, но почти девяносто пять процентов из нас охотно бы наполнили спасательные пояса других камнями или продали бы своих собственных бабушек в Южную Америку, если бы это принесло прибыль. И теперь, если вы не захотите поговорить с мистером Марлином, у бедняги будет много хлопот с налаживанием контакта с кем-то другим из нашего персонала. Кроме того, лучше точно знать, что именно ему скажут. К тому же, если он осторожен, он будет искать связи не только с вами. Он захочет перепроверить. Поэтому надо позаботиться, чтобы наши сведения выглядели достоверными. Кстати, как бы вам без каких-либо подозрений вывести его еще на кого-нибудь?

Пока они обсуждали вопросы тактики, напряженность мисс Брендон исчезла. Под конец разговора она даже развеселилась.

— Все хорошо, — подвела итоги Диана. — Желаю вам приятно провести время. Помните, наша профессия требует максимального использования всех возможностей; мы никогда не выбираем дешевых снадобий — это было бы подозрительно и нехарактерно; кроме того, чем экзотичнее будут эти снадобья, тем лучше он поймет, что информация достанется ему не дешево; тогда, если он ее все же заполучит, она будет казаться ему более правдоподобной. Когда он предложит вам деньги, удвойте сумму, а потом согласитесь на пятьдесят процентов сверх предложенной вам суммы. Это своего рода условность, которая еще больше уверит его.

— Поняла, — кивнула мисс Брендон. — Но что я должна делать с деньгами, мисс Брекли?

— Дай вам бог счастья, девочка! Делайте с ними все, что вам захочется. Вы их заработали. В общем, с вами все ясно. Обратитесь к мисс Толвин, когда салон закроется, и она проинструктирует вас. Потом дадите мне знать, как идут дела.

Как только девушка вышла, Диана нажала клавишу интеркома.

— Сара, принесите мне, пожалуйста, личное дело мисс Брендон.

Сара Толвин вошла почти сразу же, держа в руках тонкую папку.

— Красивая девочка… Перемена в лучшую сторону, — заметила Диана.

— Способная, — согласилась мисс Толвин. — Из тех, что становятся настоящими матронами. Жаль, если с ней такое случится.

— Дорогая Сара, у нее есть чувство меры, — ответила Диана, раскрывая папку.

— Это все? — спросил Ричард.

Он посмотрел на повязку на левой руке, потом осторожно коснулся ее пальцем.

— Само собой, ничего драматичного. В фильмах все это изображается куда эффектнее, — сказал Френсис. — Препарат будет, — продолжал он, — медленно рассасываться и усваиваться организмом. Можно делать инъекции, но это неприятнее и менее удобно. Они вызывают озноб, а при подсадках процесс идет спокойно и равномерно.

Ричард еще раз посмотрел на повязку:

— Трудно поверить. Я даже и не знаю, что сказать, сэр.

— Ничего не нужно. Смотрите на это с практической точки зрения: как только мне стало известно, что вы обо всем знаете, оказалось необходимым предложить и вам это благо. Кроме того, Зефани уже давно на этом настаивала. Но самое важное — это то, что вы должны сохранять все в строгой тайне.

— Обещаю. Однако… — Он заколебался. — Вы не рискуете, сэр? Я хочу сказать, что мы встречались с вами всего три-четыре раза, и вы обо мне почти ничего не знаете.

— Вы будете удивлены, дружище. В Дарре, — пояснил он, — всегда работают над несколькими проектами большого потенциального значения. Естественно, наши конкуренты стараются выведать о них все, что только удастся. Некоторые из них не очень разборчивы в средствах. Они без колебаний использовали бы все что угодно, лишь бы чтобы достичь своей цели. А когда вы имеете привлекательную дочку, вашей — правда, не очень приятной — обязанностью становится знать обо всех ее друзьях, их окружении и связях.

И если выясняется, что они состоят на службе у тех, кто субсидирует большие химические предприятия, или имеют родственников в правлениях промышленных концернов, то достаточно лишь одного намека на это, чтобы их спровадить. Кстати, мне придется прибегнуть ко всем возможным приемам, чтобы мистер Фериер ничего не заподозрил.

Ричард удивился:

— Том Фериер работает в каком-то рекламном бюро. Я знаю его еще со школы.

— Возможно, однако совсем недавно вы встретились с ним снова и познакомили его с Зефани, не правда ли? А знали ли вы, что его мать вышла замуж второй раз три или четыре года назад и ее муж — главный директор исследовательского центра какого-то химического концерна? Нет, я вижу, вы об этом не знали. О, мир этот очень запутан, парень. Не думаю, что о Фериере нужно говорить Зефани. Это, как я уже сказал, необходимая мера предосторожности.

— Ну как, Ричард? — спросила Зефани, когда они вошли в гостиную. — Немного пощипывает, да? Но это скоро пройдет, а потом ты даже и чувствовать не будешь, что там что-то было.

— Надеюсь, что так, — ответил Ричард с некоторой иронией. — Однако меня несколько волнует такая штука: три дня моей жизни будут теперь равняться одному; казалось, и есть я теперь должен один раз в день. Не понимаю, почему это пока не так?

— Потому, что твой организм еще не находится в состоянии спячки или оцепенения, и ему для поддержания физиологических процессов требуется такое же количество калорий, как и раньше, — ответила Зефани, как будто это было вполне очевидно.

— Хорошо, поверю тебе на слово, — согласился Ричард. — Фактически, если бы не имя Саксовер… — Он передернул плечами, нахмурился и продолжил: — Извините меня, доктор Саксовер, но трудней всего понять, зачем такая… секретность. Вы оба уже с исключительным терпением объясняли мне, я знаю. Возможно, позднее я и свыкнусь с этим, но сейчас не могу избавиться от ощущения, что я вдруг очутился среди алхимиков. Надеюсь, это не звучит обидно, я не хотел этого. Но ведь это же двадцатый век, и наука не ведет себя так — собственно, мне казалось, не ведет, — словно она боится, что ее осудят за жульничество, — закончил он и неуверенно посмотрел на них.

— Да, наука не должна вести себя таким образом, могу вас заверить, — ответил Френсис. — И если бы у нас было достаточно источников сырья или нам удалось бы синтезировать это вещество, она бы так себя и не вела. Вот в чем камень преткновения. Ну, а сейчас извините меня, у меня есть еще кое-какие дела до обеда, — сказал он и вышел.

— Надеюсь, — проговорил Ричард, когда за Френсисом закрылась дверь, — надеюсь, что когда-нибудь, может, я и на самом деле поверю в это. Умом-то я и сейчас все понимаю…

— Надеюсь, так будет, но это нелегко. Правда, это куда тяжелее, чем я думала. Рухнула и разбилось вдребезги основная модель, воспринятая нами еще в детстве: дети, родители среднего возраста, старики и старухи. Казалось незыблемым, что смена поколений происходит именно так. А сколько еще других понятий нам придется просто откинуть. Большинство существующих критериев и эталонов нужно отвергнуть как непригодные.

Ее лицо стало серьезным.

— Десять дней назад я была бы счастлива от одной только мысли прожить с тобой пятьдесят лет, Ричард, если, конечно, мы будем счастливы. А сейчас я не знаю… Разве можно прожить с кем-то пятьдесят — двести лет? Смогут ли двое любить друг друга так долго? Что будет? Насколько каждый из них изменится за такое долгое время? Мы не знаем. И никто не может нам этого сказать.

Ричард сел рядом с ней и обнял ее.

— Милая, за пятьдесят лет всего не узнаешь. И не потому ли остается много неизведанного, что у людей нет еще пятидесяти лет? И этого мы не знаем. Нам, конечно, придется иначе строить свою жизнь, однако зачем волноваться на сто лет вперед? А что касается всего прочего, то разве оно так уж плохо? Мы не могли заглянуть в наше будущее десять дней назад, но мы не можем этого и сейчас. Мы знаем лишь, что, возможно, проживем значительно дольше, нежели надеялись. Так почему же не начать с того, с чего мы и начали бы — с хорошего или с плохого? Именно так я хочу поступить, а ты?

— О, конечно, Ричард, конечно, только…

— Только что?

— Я не совсем уверена… Крах схемы, модели… Скажем, стать бабушкой в двадцать семь лет или прабабушкой в тридцать пять… Все еще иметь возможность родить ребенка после девяноста и так далее. И это только при коэффициенте три. Все как-то удивительно перепуталось. Я не думаю, что хочу этого, однако и не уверена, что не хочу.

— Милая, ты так говоришь, словно у всех, кто живет семьдесят-восемьдесят лет, эта жизнь четко спланирована. На это не так, поверь мне. Люди сначала должны научиться, как прожить жизнь, а к тому времени, когда они начинают что-то понимать, жизнь уже проходит. И на исправление ошибок не остается времени. А у нас будет время, чтобы научиться жить, а затем наслаждаться самой жизнью. Хоть это все еще не кажется мне реальным, но должен признать, что твоя Диана была права. Людям нужно больше времени.

Если мы будем жить дольше, мы лучше научимся жить. Мы будем понимать гораздо больше. Жизнь будет полней, богаче — какой она и должна быть. Невозможно заполнить все двести лет такой рутиной, какая была хороша для тех, кто жил пятьдесят лет…

Вступим в новую жизнь, любимая. Не стоит волноваться из-за этого. Жизнь нужно прожить. Это будет своеобразный подвиг. Мы будем наслаждаться, познавать эту жизнь вдвоем. Вперед, будем…

Зефани повернула лицо к нему. Выражение озабоченности исчезло, она улыбнулась.

— Конечно, Ричард, любимый мой, мы будем, будем…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Из всей утренней почты, разбросанной беспорядочно по журнальному столику Френсиса Саксовера, выделялся пухлый конверт, надписанный наспех. Почерк был не знаком Френсису. Он разорвал конверт несколько газет и короткое сопроводительное письмо.

“Дорогой Френсис!

Помня, что в Дарре неделями читают только прилизанные странички “Обсервера” или “Таймса”, я подозреваю, что высланное мною может пройти мимо Вашего внимания, в то время как, я полагаю, Вам надо было бы с этим ознакомиться.

Дело в том, что некоторые хитрости моей системы защиты заслуживают наивысшей похвалы. А задание облегчается еще одним: левая рука на Флит-стрит не знает, что творит правая, и “А” явно разошлось с “Б”.

Извините за поспешность.

Ваша Диана Брекли”.

Удивленный Френсис развернул лист. Как оказалось, это была страничка из газеты “Санди Радар” с отмеченными отдельными местами красными крестиками; наверху были помещены четыре пары фотографий и заголовок: “Секрет красоты открыт читателям “Радара”.

Под ним Френсис прочитал:

“Неслыханная новость для всех, всех, всех. Подтверждается истина, что за деньги всего не купишь. Улыбка любимой, утренняя или вечерняя заря — на них нет ярлыка с ценой, и именно в этом их ценность. Но всем известно, что в нашем современном мире деньги намного облегчают жизнь… Взгляните-ка только на фотографии красавиц, помещенные вверху, и вы поймете, что я имею в виду. Каждое верхнее фото показывает, как данная особа выглядела десять лет назад, а соответствующее нижнее — как она выглядит сейчас. А теперь сравните свое фото десятилетней давности со своим отражением в зеркале. Ну и как? Куда большая разница, чем между фотографиями на этой странице?

И разве трудно высокопоставленной особе добиться, чтобы и десять лет не оставили на ее лице никакого следа? Наши леди считают, что за это не жаль заплатить в салоне красоты на Мейфере триста-четыреста и больше фунтов в год.

Однако большинство наших читателей задумается и скажет, что нужно быть большим счастливчиком, чтобы позволить себе такое. Но на этот раз они не правы. Благодаря “Радару” каждый — да, каждый! — может достичь этого”.

Дальше статья возвещала, что специалисты “Радара” открыли секрет сохранения красоты, который используют в этом салоне; стоит это совсем не триста фунтов в год, вполне достаточно и трехсот пенсов. И теперь они хотят рассказать об этом своим читателям.

“Серия специальных статей, которую “Санди Радар” начнет публиковать со следующей недели, откроет все секреты и расскажет каждой читательнице, как сберечь свою молодость.

Итак, следите за газетой на протяжении следующей недели, и мы откроем вам то, что вы хотите знать!”

Френсис с чувством обманутого человека отложил газету в сторону: интересно, сколько еще статей выпустит “Радар”, прежде чем дойдет до сути?

Он развернул другую статью — немного скромнее, всего на две колонки. Она тоже открывалась контрастными фото, но меньшего формата, и изображали они лишь две пары лиц. Это были не те люди, что в предыдущем квартете из “Радара”….

На этот раз заголовок был такой: “Старости не будет!..” А ниже, сбоку — подпись: “Джеральд Марлин”. Статья начиналась так:

“Ни для кого не секрет, что некий салон красоты на Мейфере скорее согласится выплатить щедрую компенсацию за причиненный ущерб, чем раскрыть свою деятельность перед судом. Итак, честь высших сфер и на этот раз спасена.

Аллергия — неприятная вещь, она возникает внезапно и иногда очень болезненна. Поэтому наши симпатии должны быть на стороне леди, которой пришлось страдать физически, к тому же в одиночестве, без поддержки мужа, ибо неотложные дела еще год назад вызвали его в Южную Америку и не дали возможности в трудную минуту находиться возле жены, не говоря уж о том, чтобы вернуться навсегда. Однако она заслуживает не только наших симпатий, но и поздравлений: все это пошло ей на пользу.

Но аллергия поражает не только того, кто имеет к ней склонность; тот, кто довел до нее человека, тоже чувствует себя плохо, особенно, если это фирма со стойкой и солидной репутацией, которая помогает знатным дамам скрывать свой возраст, и, как об этом красноречиво свидетельствуют помещенные вверху фотографии, весьма успешно. Несчастные случаи, конечно, случаются везде, но в элегантных салонах стремятся, чтобы все, что там происходит, скрывалось под завесой тайны. С одной стороны, лучше не волновать щедрых клиентов, а с другой — все профессии имеют свои секреты, и было бы безумством публично признать, что источником немалых прибылей является не экзотический продукт из Аравии или какое-то другое редкостное вещество, а нечто совсем обычное, что растет буквально возле вашего порога….”

Френсис Саксовер, несколько устав от выспреннего стиля мистера Марлина, пропустил все, кроме последнего абзаца.

“Причину аллергии клиентка так и не узнала. Кажется несправедливым, что женщину оставили в состоянии постоянного беспокойства, ведь в любую минуту она может снова натолкнуться на вещество, которое вызовет аллергию, причем на этот раз болезнь может оказаться не такой уж легкой. И вот из сочувствия к страданиям этой женщины мы можем посоветовать ей: если уважаемой миссис придется побывать в бухте Голвей, пусть избегает купания там или, вернее, остерегается одного вида растущих там морских водорослей. Эта простая рекомендация полностью оправдает себя, если, конечно, не случится так, что и другие косметологи поддадутся искушению добывать свои богатства из еще какой-нибудь магической водоросли…”

После завтрака Френсис не пошел, как обычно, в свою лабораторию, а направился в кабинет. Положив руку на телефон, он минуту раздумывал и, решив, что Диана, очевидно, уже на работе, набрал номер. Он не ошибся.

— Спасибо за газетные вырезки, Диана, — сказал Френсис. — Если принять во внимание, что до сих пор еще никто не поинтересовался, почему у миссис Уилбери аллергия на грибы в результате лечения водорослями, то, по-видимому, все сделано чисто.

— А никто и не будет интересоваться, — ответила Диана. — Аллергия — слишком удивительное и загадочное явление, чтобы это вызвало какое-нибудь подозрение. Но я не согласна со словом “по-видимому”. Это произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Все мои ненавистные конкуренты провели вчера целый день у телефонов, пытаясь разузнать чуть-чуть побольше. Мистеру Марлину предлагают целые состояния за подробности. Меня в приемной ждут представительницы почти всех женских газет, а девушка на коммутаторе говорит, что нам нужно купить попугая, который отвечал бы всем: “Никаких комментариев”. Мне известно, что есть запрос из министерства сельского хозяйства и рыболовства, имею ли я разрешение от министерства торговли на импорт морских водорослей из Ирландии.

— Интересно, — проговорил Френсис. — Вряд ли у них было время развернуть такую деятельность исходя только из сообщений воскресных газет. Наверное, об этом еще откуда-то узнали.

— Конечно, — согласилась Диана. — Еще неделю назад я постаралась, чтобы это под величайшим секретом дошло до ушей трех моих самых болтливых девушек. К этому времени слухи могли уже разойтись. Кажется, это будет весьма забавно.

— Послушайте, Диана, боюсь, что здесь я с вами не согласен. Но, думаю, лучше об этом не говорить, потому что я собираюсь сегодня в Лондон. Нам нужно встретиться. Вы согласны пообедать со мной? В восемь тридцать у Клериджа вам подойдет?

— Время — да, место — нет. Сейчас очень важно, чтобы ваше имя не связывали с моим. Я становлюсь заметной женщиной благодаря всему этому, а потому вам лучше не появляться там со мной. Я предлагаю встретиться в небольшом ресторане “Атониум” на Шарлотта-стрит. Вряд ли там нас кто-нибудь увидит.

— Я тоже так думаю — согласился Френсис. — Итак, “Атониум”, восемь тридцать.

— Отлично, — отозвалась Диана, — с нетерпением жду встречи после стольких лет. Мне так хочется с вами поговорить и многое объяснить. — Она помолчала и затем добавила: — Ваш голос… Это очень серьезно, Френсис?

— Да. Боюсь, что так, — ответил он.

— О, это ты? — спросил редактор. — Ты, кажется, весьма доволен собой?

— Конечно, — довольно улыбнулся Джеральд Марлин.

— Тут Уилкиз из “Радара” страшно ругался по телефону. Ты расстроил все его планы.

— Очень плохо, очень плохо, — бодро проговорил Джеральд.

— Что случилось?

— Как я уже тебе говорил, если учесть сумму, которую они заплатили этой Уилбери, там что-то было, чего они не хотели разглашать. И я не удивляюсь. Невероятно, но это заведение и в самом деле творит чудеса со своими клиентками. Во всяком случае, я разыскал девицу, невинную на вид, которая очень любит икру и шампанское, но торгуется, как барышник. Я подумал, что ресторанчик Квоглино — наиболее подходящее место, но когда мы туда зашли, я увидел молодую женщину, которая сидела в шезлонге и как-то испуганно посмотрела на мою спутницу, а потом сделала вид, что не замечает ее. Моя девица немного смешалась, и я спросил, в чем дело. Она объяснила мне, что та, другая, тоже из “Нефертити”. Как раз в это время к той подошел и поздоровался… Фредди Рамер из “Радара”, если хочешь знать. Я отвернулся, чтобы он не узнал меня. И когда они спокойненько отправились в зал, мы решили пообедать в другом месте.

Из разных слухов я понял, что “Радар” планирует серию статей о том, как собственными силами стать королевой красоты, и сразу же догадался, в чем дело. Это был почти удар. Я считал, что неплохо было бы подождать с этим еще немного и попытаться получить разрешение на сбор водорослей в бухте Голвей. Но ждать стало невозможно, и, дав делу ход, я позвонил другу в Дублин, чтобы он разузнал о существующих порядках — что там говорят ирландские законы относительно водорослей.

Редактор покачал головой:

— Тебе, очевидно, придется послать петицию на имя папы. Договориться с ирландцами будет весьма тяжело. Они же едят эту гадость.

— Они… что?

— Едят се. Считают эту водоросль съедобной.

Джеральд тоже покачал головой, то ли удивляясь, то ли сочувствуя ирландцам.

— Во всяком случае, — продолжал он, — было уже поздно. Мне оставалось либо позволить “Радару” обойти нас, либо сорвать их планы. Моего несчастного друга там, в Ирландии, должно быть, уже растоптали. Я не единственный, кто догадался сделать заявку на водоросль как можно быстрее. Можешь представить себе, какое зрелище сегодня утром представляет собой Дублин, битком набитый транспортными средствами, рвущимися из города на запад.

— Что ты мелешь, черт возьми? — воскликнул редактор.

— Золотая лихорадка, дружище. — И он тихонько замурлыкал себе под нос: — “Мне говорили, много золота есть на берегу залива Голвей, о!”. Могу тебе сказать, — продолжил он, — у меня есть пай в нескольких процветающих предприятиях. Почти все косметологи королевства, за исключением, ясное дело, “Нефертити”, звонили мне вчера, стремясь разузнать побольше. Я сделал все возможное, чтобы обеспечить себе выгоду, но боюсь, это довольно рискованно. Единственное, что мешает мне спать, — признался он, — это отсутствие какого-либо представления, какая же из доброго десятка разных водорослей на берегах Голвея чудодейственна. А это как раз самое важное. Если “Радар” уже установил нужный вид, они обойдут нас.

Редактор “Санди Проул”, подумав минуту, сказал:

— Нет. Уилкиз не разволновался бы так, если б знал… Он, возможно, тоже думает, что мы уже все раскрыли и держим наготове. Во всяком случае, лучше попробовать. Что нам нужно сделать — это разузнать, где обрабатывают сырье, и определить нужный вид водоросли. Это многое даст нашим читательницам…

Диана отодвинула в сторону толстую красную свечу, которая стояла между ними. В ее свете они изучали друг друга. Диана почувствовала, что ее рука на столе дрожит, и спрятала ее, чтобы Френсис ничего не заметил. С некоторым усилием она спросила:

— Вы сердитесь на меня, Френсис?

— Уже нет. Теперь мне даже стыдно. Это навсегда останется пятном на моей совести. Нет, я не сержусь, я чувствую себя виноватым. И не только…

Он замолчал, почувствовав прикосновение к своей руке.

— В чем дело?

Официант протянул меню.

— Ох, немного поздней, — бросил Френсис раздраженно. — Принесите хереса, сухого. О чем я говорил? — обернулся он снова к Диане.

Диана не смогла ему помочь: она не слышала почти ни слова из того, что он сказал. Они продолжали смотреть друг на друга. Наконец он спросил:

— Вы не замужем?

— Нет, — ответила она.

Френсис обескураженно взглянул на нее.

— Я должен был подумать… — начал он и осекся.

— О чем вы должны думать?

— Я не совсем уверен… я считаю…

— Я знала только одного человека, за кого действительно хотела выйти замуж, — сказала она и затем, отвлекаясь от личного, добавила: — Меня все время интересует, насколько изменится супружество в новых условиях. Думаю, лишь немногие люди смогут любить друг друга на протяжении двухсот — трехсот лет.

Френсис улыбнулся:

— Диана, милая, поговорим о вас.

Диана замерла. Затем несколько раз быстро моргнула.

— Я… — начала она и вдруг резко встала. — Я вернусь через минуту.

И когда Френсис пришел в себя, она была уже на середине зала.

Он сидел, пил херес, смотря невидящими глазами на накидку, покрывающую спинку пустого стула. Снова подошел официант и молча положил перед ним меню. Френсис снова заказал херес. Через десять минут вернулась Дана.

— А не сделать ли нам заказ? — предложил Френсис.

Официант, закрыв свой блокнот, ушел. Наступило молчание, которое угрожало затянуться. Диана повернула красную свечку, чтобы воск капал с другого бока. Потом она проговорила несколько живее:

— Вы слышали последние новости?

Френсис не слышал.

— В таком случае, чтобы вы знали, министерство сельского хозяйства Ирландии опубликовало указ, который запрещает экспорт водорослей, если нет лицензии…

Она помолчала.

— Лицензии, — добавила она после паузы, — начнут выдавать, очевидно, когда установят наивысшую пошлину на этот вид товара. И снова начнется забава для всех.

— Кроме, разве, несчастных женщин, которые находятся в состоянии крайнего возбуждения, ожидая чудес от этой водоросли, — вставил Френсис.

— Они тоже не очень удивятся, — заверила его Диана. — “Чудеса” — излюбленное слово всех женских газет. Никто не вкладывает в него настоящего содержания. Это что-то типа яркой упаковки для гнилых товаров. Чтобы не исчезали надежды.

— А чего вы хотите от всего этого шума вокруг водорослей?

— Отвлечь внимание, — ответила Диана. — Мои конкуренты — весьма доверчивые люди. Пока они по-настоящему уверятся, что в водорослях нет ничего, клиенты будут делать заявки на крем из водорослей, лосьон из водорослей, завтрак из водорослей и так далее, так что прибыли будут. Я приготовила несколько рекламных статей для газет. В одной из них говорится, что водоросли — это, по сути, старинное средство, заново открытое; образ Венеры, рождающейся из морских волн, подтверждает, что водоросли использовали еще в Древней Греции. Неплохо, правда? Я считаю, пройдет минимум два года, а может, даже и четыре, прежде чем кто-нибудь поймет, что полученные результаты совсем не такие, как у “Нефертити”. А тогда выяснится, что “Нефертити” использует абсолютно новый электронный прибор, который благодаря ультразвуковой стимуляции деления клеток под эпидермой обновляет упругость тканей, в чем и кроется секрет настоящей красоты. О, мне хватит таких штучек на десятки лет, если в этом будет нужда. Не волнуйтесь, настоящий источник раскроется еще не так скоро.

Френсис медленно покачал головой.

— Гениально придумано, — согласился он, — но боюсь, все это напрасно, Диана.

— О, нет! — воскликнула она, уловив что-то в его тоне. — Френсис, что случилось?

Френсис оглянулся. Уверившись, что их никто не может услышать, он сказал:

— Так вот, то, что я хотел бы вам сообщить, касается моей невестки.

— Знаю. Зефани говорила мне о ней. Пол все же отважился рассказать ей?

— Да, — подтвердил Френсис. — Он посчитал это своей обязанностью. Как я понял, разговор велся на повышенных тонах. Они оба были раздражены, и в результате Пол не может вспомнить, как много он ей сказал. Но он назвал лейкнин и вспомнил о вас.

Диана сцепила пальцы.

— Вся эта история с ними была не нужна. Но, очевидно, раз он уже начал, то считал, что опирается на мое решение рассказать ему и Зефани обо всем.

Диана передернула плечами.

— А что случилось потом?

— Джейн несколько дней все обдумывала, а потом заявилась в Дарр, чтобы встретиться со мной.

Френсис рассказал Диане про визит Джейн.

Диана нахмурилась.

— Иначе говоря, она предприняла штурм. Не очень приятная молодая особа.

— Да, — честно признал Френсис. — В первую очередь, она взбунтовалась против того, что ее, жену моего сына, безосновательно лишили этого дара. Но ее поведение было… э… э… далеким от тактичного.

— И вы удовлетворили ее требование? Дали ей лейкнин?

Френсис кивнул:

— Конечно, ей запросто можно было подсунуть на некоторое время нечто совсем другое, однако это не принесло бы особой пользы. Мне пришлось бы в последствии самому признаться в этом, либо она сама что-нибудь заподозрила бы. Во всяком случае, это только обострило бы отношения. Главная беда уже случилась, и я подумал, что она все равно уже все знает. Потому и ввел ей лейкнин. Вы, кажется, используете инъекции, а я подсаживаю таблетки, которые потом рассасываются. Так я делал и Полу, и Зефани. О, как бы я хотел, чтобы всевышний надоумил меня тогда сделать ей инъекцию!

— Не понимаю, что это изменило бы?

— Многое. Когда она вернулась домой, то рассказала Полу, что была у меня. Она решила, что так будет лучше, ведь он мог спросить, откуда у нее повязка на руке. Пол догадался, как она вела себя со мной, и рассердился. А увидев повязку, он сразу понял, что это не моя работа. У него еще перед этим возникло подозрение… Он потребовал, чтобы она показала разрез… ну, и таблетки там не оказалось. Джейн упрямо твердила, что лейкнин, очевидно, выпал, когда она делала новую повязку. Сущая глупость: разрез, конечно, кто-то вскрывал, таблетку вынули, потом ранку зашили несколькими стежками, как и раньше. Но Джейн держалась своей версии. Наконец она бросилась в спальню и заперлась там. Пол провел ночь в гостиной. Когда утром он проснулся, она уже исчезла с двумя чемоданами… С тех пор ее никто не видел.

Диана немного подумала.

— Вряд ли можно допустить, что это была случайность? — спросила она.

— Ни в коем случае. Два шва были сняты и заменены другими. Разумнее было бы ввести какую-нибудь безвредную таблетку такой же формы — дополнительная гарантия. Пусть бы тогда и крала ее.

— Вы думаете, она передала лейкнин кому-то другому?

— Несомненно. Очевидно, ей пообещали ввести его снова, как только раскроют секрет.

— И невероятно большую плату только за одно ее слово. А много можно узнать из такой таблетки?

— Гораздо меньше, чем они думают, так мне кажется. Ни вы, ни я не смогли синтезировать лейкнин за это время. Однако же, надо думать, она рассказала им все, что знала. Несомненно, это даст им исходные данные для поисков.

— Она знает, откуда он происходит?

— Нет. К счастью, я не сказал об этом Полу.

— Каким будет их следующий шаг, как вы думаете?

— Думаю, они поинтересуются нашим импортом и попытаются поймать что-нибудь там.

Диана усмехнулась:

— Если им удастся пролезть ко мне таким путем скорее чем за год или два, я очень удивлюсь. — А что касается Дарра, то вы тоже постоянно получаете самые разнообразные посылки со всего света.

— Но, к несчастью, не многие из них лишайники, — заметил Френсис. — Конечно, я был осторожен и пытался застраховаться от разных случайностей, но, кто знает, не раскроют ли они чего-нибудь. — Он неуверенно пожал плечами.

— Даже если так, — сказала Диана, — кто сможет установить именно этот вид лишайника? Он носит красивое длинное название, но единственные люди, которые могут сказать, какое растение под ним скрывается, это мы — вы и я.

— Если они выйдут на сборщиков, им нетрудно будет определить, какой лишайник нас интересует, — проговорил Френсис.

Они сидели, углубившись в собственные мысли, пока официант подобострастно наполнял их бокалы.

— Все шло к этому, Диана. Раньше или позже, это должно было случиться.

— Я хотела бы, чтобы позже, — произнесла Диана недовольно. — Черт бы побрал эту Уилбери с ее аллергией. Если бы это была обычная аллергия или если бы я встретилась с ней раньше… Но все равно, теперь уже ничем не поможешь.

Она помолчала минуту, а потом продолжила:

— Мы все время говорим “они”, но даже не представляем, кем эти “они” могут быть.

Френсис пожал плечами:

— Ни одна солидная фирма не возьмется за это дело в такой обстановке. Но имя Саксовера открыло перед Джейн двери всех торгашей.

— И я думаю, что именно торгаши.

— Наверное, так. Джейн не будет платить комиссионные посреднику.

Диана, нахмурившись, сказала:

— Все это нравится мне меньше и меньше, Френсис. Поскольку они убеждены, что средство от старости реально существует, они будут стремиться заполучить его любым путем. А это означает: либо украсть вещество и технологию его обработки, если им удастся, либо, что даже лучше, украсть одного из нас или даже обоих.

— Я это обдумал, — ответил Френсис. — В Дарре сейчас ничего не найдешь, а если я исчезну, то об этом сразу же заговорят газеты. Надеюсь, вы также предприняли что-нибудь?

Диана кивнула.

Они посмотрели друг на друга поверх чашек с кофе.

— О, Френсис! — выдохнула она. — Это безумно и очень смешно. Все, чего мы хотим, — подарить это людям. Осуществить стародавнюю мечту. Мы можем предложить людям жизнь и время, чтобы жить, вместо кратковременной борьбы за существование и смерти. Время, чтобы стать достаточно мудрыми и построить новый мир. Время, чтобы стать настоящими мужчинами и женщинами, а не детьми-переростками. А теперь вам подрезала крылья перспектива хаоса, мне — уверенность, что лейкнин запретят, чтобы избежать этого хаоса. Мы оба все еще стоим на своих старых позициях.

Диана налила себе еще кофе. Почти минуту она сидела, уставившись на чашку. Потом подняла глаза:

— Все это зашло слишком далеко, Френсис. Мы не можем больше скрывать. Собираетесь ли вы огласить свои исследования?

— Еще нет, — ответил он.

— Предупреждаю вас, что я начинаю подготовку своих дам.

— Вы, конечно, можете, — согласился он. — Это не то, что сделать заявку на научное открытие, которое заведомо нельзя использовать.

— Можно использовать, если подойти серьезно. — Она помолчала. — Да, вы правы, Френсис. Эффект будет больше, если вы выступите потом, но я сделала вам предложение.

— Я не забуду, Диана.

— Через какое-то время я проинструктирую своих девяносто восемь леди более детально и дам им свободу в борьбе. И я не думаю, что их будет легко испугать поражением. — Она снова замолчала, а потом развеселилась: — Как жаль, что нет моей воинственной родственницы Энн. Она была бы в своей стихии. Молотком по витринам, огонь — в почтовые ящики, сцены в парламенте! О, это ей понравилось бы!

— Вы ожидаете этого с нетерпением, — сказал Френсис неодобрительно.

— Конечно, — ответила Диана. — С точки зрения стратегии надо было бы еще подождать, но лично… О, если бы вы прожили двенадцать лет в тюрьме с пурпурными занавесками, среди ковров и шелков, в сказочном мире, населенном злопамятными циничными ведьмами, которые промышляют тем, что помогают другим женщинам использовать их сексуальные данные, вы бы тоже жаждали любой перемены.

Френсис рассмеялся:

— Но ведь мне говорили, что вы неплохой бизнесмен.

— Эта сторона дела еще терпима, порой даже интересна, — признала Диана, — а также полезна. И поскольку я делаю то, о чем мои конкуренты только мечтают, то вряд ли я прогорю, не правда ли?

— А будущее? Оно у вас такое долгое.

Диана тихонько ответила:

— У меня есть планы: план “А”, план “Б”, план “В”. А теперь хватит обо мне. Я хочу знать, как жили вы и весь Дарр все эти годы.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Диана прошла через приемную комнату и остановилась перед дверью своего кабинета.

— Добрый день, Сара. Есть сегодня что-нибудь особенное?

— Из почты — ничего, мисс Брекли, — ответила мисс Толвин. — Однако вот здесь… Думаю, вы этого еще не видели.

Она держала развернутый экземпляр газеты “Рефлектор”. Реклама на четверть страницы, на которую указывала мисс Толвин, бросалась в глаза.

“Красота! — сообщала она. — Красота, которая живет вечно. Красота, которая есть нечто большее, чем простой уход за кожей. Из глубин моря, великой матери всего живого, дарим вам таинственную красоту. Красоту из водоросли Гламор! Гламор — это чары, доставленные из моря на ваш туалетный столик. Настоящий, особенный, необычайный крем из водорослей — крем “Гламор”!

Только одно особенное морское растение выбирает и адсорбирует из всех веществ, растворенных в море, именно те, которые скрывают секрет истинной красоты. Благодаря труду опытных химиков и известных косметологов чудесный экстракт этого вещества, который до сих пор был привилегией одного из известнейших салонов красоты, стал доступен и вам”.

— Ох, достаточно, — вздохнула Диана. — Уже почти месяц, как они танцуют от фонаря. Дела идут совсем неплохо.

— По моим сведениям, вывоз всех водорослей из Голвея запрещен, пока Ирландское правительство не установит тот самый вид и не решит, какую пошлину наложить на него, — сказала мисс Толвин.

— Хорошо. Есть еще что-нибудь?

— Мисс Брендон хочет видеть вас.

Диана не возражала.

— Скажите ей, чтобы она поднялась ко мне, как только освободится.

— И леди Тьюли просит назначить ей встречу.

— Но… как, со мной лично? Зачем?

— Она сказала, что это личное дело. И очень настаивала. Предварительно я договорилась с ней на три часа. Я могу все отменить, если вы захотите.

Диана запротестовала:

— Нет. Оставьте так, Сара. Леди Тьюли никогда не стала бы беспокоить меня без важной причины.

Диана вошла в свой кабинет. Там она занялась письмами, подготовленными для нее мисс Тол вин. Минут через пятнадцать вошла мисс Брендон.

— Доброе утро, Люси. Садитесь. Как идут дела секретной службы Брендон?

— Однако же, мисс Брекли, одним из самых интересных открытий этой службы является то, что она не единственная секретная служба, которой вы здесь управляете. Мне кажется, вы могли бы сказать мне о них, либо им обо мне. Несколько раз возникали неприятные ситуации.

— О, вы столкнулись с разведывательной миссией Тани, не так ли? Не волнуйтесь, моя дорогая. У них совсем другие задачи, нечто похожее на уголовный розыск. Но я поговорю с Таней. Нежелательно, чтобы вы теряли время, изучая друг друга. Что еще?

Мисс Брендон слегка насупилась:

— Нелегко во всем этом разобраться. Так много людей кажутся заинтересованными… Например, этот Марлин из газеты “Проул”. Он снова объявился и предложил мне пятьдесят фунтов за образец той водоросли, которую мы используем…

— Он становится неосторожным, — заметила Диана. — А почему бы ему не узнать, что это обычный вид?

— На его месте я постаралась бы выяснить, какие виды водорослей растут только в бухте Гол вей, это ограничило бы область поисков до нескольких видов. А если я отвечу ему, не учитывая это, он сразу поймет, что это обман.

— Хорошо. Я подумаю об этом. Продолжайте, — попросила Диана.

— Потом я узнала от него, что полиция тоже заинтересовалась нами. У него был инспектор и расспрашивал о нас и о той женщине с аллергией, миссис Уилбери. Инспектора зовут Аверхаус, и, по словам репортера газеты “Проул”, который ведет криминальную хронику, он всегда занимается делами, связанными с наркотиками. Его сопровождал сержант Мойн. И надо же такому случиться, что Аверила Тода, который работает у нас на первом этаже, однажды задержал молодой человек по фамилии Мойн, и Аверил подтверждает, что Мойн работает в полиции.

— “Проул” и полиция. Что еще? — спросила Диана.

— Фредди Рамер из “Радара” все еще бьется над Бесси Холт, которая ничего не может ему сказать, но продолжает водить его за нос, получая за это бесплатные обеды. Несколько других девушек приобрели себе новых друзей. Некоторые из них точно связаны с парфюмерными фирмами, а другие — скорее всего.

— Каким клубком загадок кажемся мы для всех, — сказала Диана. — И все стремятся установить какой-то определенный вид водоросли?

— Очевидно, да, — ответила мисс Брендон. — Но я не понимаю, почему вмешивается полиция. И, кстати, через день или два после визита Аверхауса миссис Уилбери вызвали на Харли-стрит, безусловно, для свидетельских показаний.

— Бедная полиция, ничего нового. И мне кажется, не стоит волноваться из-за наркотиков. Мы привили своим девушкам страх перед ними, а Танина Компания внимательно следит за этим не только среди персонала. — Диана помолчала. — Но, с другой стороны, возможно, что сейчас они подозревают что-то другое, а не наркотики. Если вам удастся установить, что именно они ищут, дайте мне знать.

— Я сделаю все, что в моих силах, мисс Брекли, — произнесла мисс Брендон, вставая.

Диана остановила ее движением руки. Она долго и внимательно смотрела на девушку, отчего та даже покраснела.

— Если больше ничего нет… — начала она.

Диана прервала ее:

— Есть, Люси. Нечто очень важное. Наступают времена, когда мне необходимо иметь рядом кого-то, кому я могу довериться. Я хочу вам кое-что предложить. Я знаю очень много о вас, больше, чем вы думаете. Вы рассказали мне, почему вы пришли сюда, и мне кажется, я хорошо знаю, что вы думаете об этом месте. Теперь я хочу рассказать вам нечто, чего здесь не знает ни один человек, никто, кроме меня, а затем сделать вам предложение.

Диана встала и заперла все двери. Потом подошла к столу и взяла трубку.

— Пожалуйста, Сара, сделайте так, чтобы меня никто не тревожил, — приказала она и положила трубку. — Итак…

Ровно в три часа мисс Толвин открыла дверь и сообщила:

— Леди Тьюли, мисс Брекли.

Вошла леди Тьюли, высокая, стройная, элегантная, в костюме из мягкой светло-серой кожи. Ее наряд, от носков туфель до маленькой шляпки, был тщательно продуман.

Диана подождала, пока закрылась дверь. Потом сказала:

— Жанет, милая, вы лишаете меня спокойствия. Достаточно мне увидеть вас, как я начинаю думать, а содействую ли я в какой-то мере совершенствованию художественной формы.

Леди Тьюли наморщила носик:

— Когда я слышу это от вас, мне кажется, что вы напрашиваетесь на комплимент. Но все равно, это действительно чудесно. — Она с удовлетворением осмотрела себя. — В конце концов безработные тоже должны чем-то заниматься.

Она грациозно села. Диана протянула ей портсигар и щелкнула настольной зажигалкой. Жанет Тьюли выпустила струйку дыма и откинулась на спинку кресла. Они поглядели друг на друга, и Жанет весело рассмеялась:

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете, и очень приятно, что вы так ревностно следите за этим.

Диана усмехнулась. Она и в самом деле вспомнила первую их встречу десять лет назад. Леди Тьюли тогда была совсем другой. Высокая, нервная девушка двадцати лет, миловидная, стройная, но безвкусно одетая, с грубой косметикой на лице, с прической, которая совсем ей не шла, и вертлявой походкой шестнадцатилетнего подростка. Она поглядела на Диану серьезно и внимательно и наконец проговорила удивленно: “О, как хорошо!” Уголки губ Дианы едва заметно дрогнули, и она вопросительно подняла брови. Девушка смешалась. “Извините, — сказала она. — Я не думала обидеть вас. Но мне никогда раньше не приходилось бывать в таком месте, — добавила она простодушно. — Я представляла себе, что управлять таким заведением должна особа лет шестидесяти, с крашенными волосами, набеленным лицом, в тугом корсете — что-то типа королевы Виктории, как ее изображают на портретах”. “И, несмотря на это, вы пришли сюда, — заметила Диана. — Я рада, что сняла тяжесть с вашей души. А теперь — чего вы хотите от меня?” Девушка с минуту поколебалась, а потом ответила: “Чего-то такого, как в “Пигмалионе”. — И доверчиво продолжила: — Понимаете, я… я взяла на себя обязанность быть леди Тьюил, и вполне естественно, что мне хотелось бы выполнить ее как следует. Я никогда в жизни и не помышляла о таком, и мне нужна помощь. Я… — она заколебалась снова, — я не придаю слишком много значения той помощи, которую мне предлагают. Вот я и подумала, что лучше получить ее от профессионала, незаинтересованного….” — предложение осталось незаконченным.

Диана тут же представила себе всех ее родственников и родственниц, которые, видимо вели себя бестактно. Девушка добавила: “Я могу научиться, и, мне кажется, смогу выглядеть хорошо, но меня этому никогда не учили. У меня даже времени не было подумать об этом”.

Диана ответила ей откровенно: “Вы, конечно, можете хорошо выглядеть. Об этом я позабочусь. Я порекомендую вам также хороших руководителей и наставников. А чему вы научитесь от них — это уже зависит от вас”. “Я смогу научиться, — повторила девушка. — Что мне нужно теперь — это знать основы этой науки. И если я вскоре не разобью этих недотеп в их собственной игре, то я действительно буду заслуживать того, что получу”.

В голосе девушки послышалась боль. Диана заметила, как заблестели ее глаза. Она спросила с интересом: “А что вы делали до этого?” “Шесть месяцев назад я была студенткой-медичкой четвертого курса, снимала комнатку в Блюмсбери”, — ответила леди Тьюли. Диана некоторое время размышляла над тем, что так резко изменило жизнь девушки, а потом откровенно заявила: “Я не вяжу причин, которые помешали бы вашему успеху. Наоборот, я уверена в нем, если вы как следует возьметесь за дело. Однако это не так дешево… “Я и не думала иначе, — ответила леди Тьюли. — Это один из моих первых уроков: тратить много денег на себя — значит иметь чувство собственного достоинства, не делать этого — значит быть мещанкой”. “В таком случае все в порядке”, — согласилась Диана. И они взялись за работу. И вот сейчас, видя перед собой безукоризненно одетую, с чудесными манерами, уверенную в себе леди Тьюли, Диана усмехнулась, вспомнив девушку, которая пришла к ней за помощью.

— Ревностно — не то слово, — сказала Диана. — Восхищенно — это точнее.

— Хорошо, — согласилась леди Тьюли. — И все же не для этого я пришла сюда. Допускаю, что вы еще не слышали о моих приключениях с мистером Смелтоном?

Диана подтвердила, что не слышала.

Жанет порылась в сумочке, которая так подходила к ее костюму, вынула гибкий браслет, усеянный бриллиантами, и положила его на стол перед Дианой; браслет заблестел и заискрился.

— Красивый, правда? Гораций Смелтон подарил мне его на день рождения. Это то, что рыбаки называют блесной… я хочу сказать: наживкой. Во всяком случае, это одна из тех вещей, которую заглатывают. — Она задумчиво разглядывала браслет. — Забавная история, — продолжала она. — Хотя подарил его мне Гораций, но купил его мой муж. Я случайно узнала об этом. И именно мой муж познакомил меня с Горацием несколько месяцев назад… Я не хочу рассказывать слишком длинную историю, но ваши сотрудники, наверное, знают, если не знаете вы, что мой муж и я находимся так сказать в чисто формальных отношениях уже почти три года. Мы просто играем на людях, вот и все.

— Можно было подумать, — продолжила она после паузы, — что муж хотел подловить меня, чтобы добиться развода. Он не очень корректный человек, должна я вам сказать. Но когда я все проверила, это не подтвердилось. Поэтому я решила найти настоящую причину. Мне казалось, что есть нечто такое, о чем он хочет дознаться, но поскольку мы фактически никогда не разговариваем с глазу на глаз, то прямо спрашивать меня о чем-то было бы напрасно. Так вот, Гораций — очень привлекательный человек, хотя он — гадюка в траве. Однако я приняла эту игру: не подавала много надежд, но и не отталкивала его решительно.

Жанет Тьюли погасила окурок в пепельнице и снова закурила.

— Короче говоря, — начала она снова, — я заметила, что время от времени, словно случайно, темой наших разговоров стала “Нефертити”. О, Гораций весьма хитер, но меня всегда настораживало, когда мы возвращались к той же теме. Он играл тонко. Он не сказал сразу, что весь этот шум вокруг водорослей — самое обычное очковтирательство, к этому он подошел позднее. Вскоре мы с мужем получили предложение: если нам удастся достать образцы всех веществ, которые вы используете в “Нефертити”, особенно для инъекций, то он знает людей, которые, не задумываясь, заплатят нам за них крупную сумму. Если бы мне удалось уговорить хотя бы одну из ваших девушек рассказать что-нибудь о вашем сырье, это тоже было бы очень ценным. А если бы она смогла достать хоть немножко, пусть даже крохотный кусочек этого сырья, похожего на лишайник, то они заплатили бы еще больше.

— Обдумав все это хорошенько, — продолжала она после паузы, — я вспомнила, что у Алека, моего мужа, есть старый друг, директор химической корпорации “Сандворст Кемикл Продактс, лимитед”.

Жанет снова остановилась, а потом добавила:

— И в самом деле, Диана, у меня сложилось впечатление, что настало время дать ответ.

Диана внимательно посмотрела на нее.

— Ответ? — переспросила она.

— Моя дорогая, — сказала Жанет, — мы знакомы уже десять лет. За это время ни одна из нас не изменилась, это ведь правда? Кроме того, я четыре года изучала медицину, как вы помните. Наверное, из всех ваших клиенток только я одна с ней знакома. Интересно, если мои допущения верны, то я смогла бы продолжить обучение. Приятно иметь красивые платья и все прочее, но для этого нужны деньги и еще раз деньги. И кроме того, было бы ужасно скучно заниматься этим всю долгую жизнь, как вы считаете?

Диана продолжала смотреть на нее неотрывно и внимательно:

— Как долго вы уже над этим думаете, Жанет?

Леди Тьюли пожала плечами:

— Трудно сказать, моя милая, ведь все это настолько необычно. Единственное, что я могу вам сказать: мои подозрения переросли в уверенность примерно года три назад.

— И вы никому об этом не сказали?

— Нет. Я хотела увидеть, что произойдет. В конце концов если я права, то у меня будет еще достаточно времени ждать, а если ошибаюсь, то все это не имеет никакого значения. Я знаю вас, Диана. Я вам доверяю. У меня прежде не было причин вмешиваться. А теперь они у меня есть, и я хочу о многом расспросить вас.

Диана взглянула на нее.

— Хорошо, — согласилась она и бросила взгляд на часы. — Но у меня есть всего лишь полчаса.

— Сначала основной вопрос, — Если лечение прекратить, начала Жанет. — не пойдет ли старение с той же скоростью, с какой оно замедлялось?

— Нет, — ответила Диана. — Обмен веществ просто вернется в норму.

— Это уже легче. А то меня немного мучила мысль, что вдруг за пять минут я превращусь из женщины средних лет в старуху. Теперь о побочных эффектах и реакции на стимуляторы. Мне интересно, не обнаружила ли я…

Вопросы сыпались дольше чем полчаса, пока их не прервал телефонный звонок. Диана подняла трубку. Послышался голос мисс Толвин:

— Извините, мисс Брекли. Я знаю, что вы запретили беспокоить вас, но мисс Саксовер звонит уже третий раз. Она говорит, что у нее очень важное и срочное дело.

— Хорошо, Сара. Соедините меня с ней.

Диана сделала знак рукой леди Тьюли, которая собиралась выйти, чтобы та подождала.

— Алло, Зефани. В чем дело?

— Это связано с Дарром, Диана, — услышала она голос Зефани. — Папа говорит, что будет разумнее, если он сам не станет звонить вам.

— Что случилось?

— Там был пожар. То крыло, где жилые помещения, почти полностью сгорело. Отец едва спасся.

— С ним все в порядке? — спросила Диана взволнованно.

— Да. Ему удалось выбраться на крышу и перейти в главное здание. Огонь в крыле, к счастью, удалось погасить, и он не распространился дальше, но папа очень хотел сообщить вам, что, по мнению полиции, пожар возник не случайно.

— А кому это было нужно? Ведь нет причин…

— Он говорит, что полиция считает, будто сначала была совершена кража со взломом, а потом уже подожгли крыло, чтобы скрыть следы. Невозможно, конечно, узнать, что они могли взять. Но мне велено передать, чтобы вы не волновались, знаете о чем. Там не было ничего, имеющего к тому хоть какое-то отношение.

— Понимаю, Зефани, и это очень хорошо. Но твой отец… Ты абсолютно уверена, что с ним все в порядке?

— Абсолютно, Диана. По его словам, у него поцарапано колено и порвана пижама — вот и все.

— Слава богу, — облегченно вздохнула Диана.

Обменявшись еще несколькими фразами с Зефани, Диана положила трубку. Ее рука заметно дрожала. Несколько минут она смотрела в стену оцепеневшим взглядом, пока Жанет Тьюли не вывела ее из этого состояния.

— Многие из них подкрались к нам уже чересчур близко, — сказала Диана, скорее самой себе. — Время действовать… Нет, не уходите, Жанет. У меня есть для вас работа. Минутку…

Она снова взяла трубку.

— Сара, вы видели тот пакет в углу большого сейфа?.. Да, этот. В нем вы найдете кучу писем. На них уже надписаны адреса и наклеены марки. Проследите, пожалуйста, за тем, чтобы их немедленно отнесли на почту. Они должны уйти сегодня вечером.

Потом она снова повернулась к Жанет Тьюли.

— Вот тут мы и откроем секрет. Письма, а их больше тысячи, — это приглашения всем моим клиенткам и некоторым представителям прессы на встречу в следующую среду. Я хотела, чтобы эти письма выглядели очень важными и срочными, но, к сожалению, их придется отослать как обычные, циркулярные. А это означает, что одни не обратят на них внимания, а другие подумают, что они разосланы с целью рекламы. Так вот, вы знаете многих моих клиенток из своего круга. Я хочу, чтобы вы подтвердили содержание писем и способствовали организации этой встречи. К этому я привлеку также всех своих девушек. Но если разговоры пойдут извне, им больше поверят.

— Хорошо, — согласилась Жанет. — Но какие разговоры? Вы же не собираетесь раскрыть все еще до этой встречи на следующей неделе, правда?

— Конечно, нет. Пока нам лучше говорить о водорослях. А если заявить, что наша работа под угрозой срыва, и наши клиентки могут лишиться наших услуг, так как ирландцы наложили такую большую пошлину на наше основное сырье — водоросли, что министерство торговли отказывается санкционировать оплату по такому грабительскому курсу? Это будет митинг протеста против необъективного решения, которое поддерживается конкурирующими концернами и направлено на то, чтобы лишить клиенток “Нефертити” их преимуществ. Вы улавливаете мою идею?

Жанет кивнула:

— Думаю, да. Тут достаточно простора для домыслов. Ну, например, что министерство торговли, английский банк или другие учреждения подкуплены конкурирующими предприятиями. Все это дело черного заговора людей, которым все равно, что станет с нашей клиентурой, если они установят контроль над “Нефертити” и вашими профессиональными секретами. Я думаю, все это должно вызвать обиду и негодование.

— Тогда все хорошо, Жанет. Принимайтесь за работу. Я организую “утечку” информации среди своего персонала — это будет гораздо эффективнее, чем просто сказать им о чем-то прямо. Надеюсь, в среду зал будет полным.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Черный автомобиль промчался мимо и резко затормозил впереди них. Зажглась табличка с надписью: “Полиция”. Из окна кабины высунулась рука и сделала им знак остановиться.

— Что за черт?.. — выругался Ричард, снижая скорость.

— Разве мы нарушили правила? — спросила Зефани удивленно.

Через минуту подкатил еще один автомобиль, небольшой фургон без надписи. Дверцы отворились с их стороны, и из фургона вышел человек. Он оглянулся на машину.

— Все в порядке, Чарли? — спросил он.

— Все, — ответил голос.

Человек сунул руку в карман и в тот же миг резко отворил дверцу возле Ричарда и направил на него пистолет.

— Выходи! — приказал он.

Дверца с другой стороны автомобиля распахнулась так же внезапно, и кто-то другой приказал Зефани: “Выходи!”

— В фургон, — добавил первый, выставляя пистолет вперед. Послышался резкий щелчок затвора пистолета с той стороны машины, где был Ричард.

— Он заряжен. Ну, быстрей! — приказал человек.

Ричарда и Зефани оттеснили назад, приставив к их спинам пистолеты, а потом втолкнули в фургон. Двое с пистолетами залезли в машину вслед за ними и захлопнули дверцы. Все это произошло в считанные секунды.

Комната была просторной, со старомодной, удобной, но потертой мебелью. Человек, который сидел за столом, обитым кожей, повернул лампу так, чтобы она светила прямо в глаза Зефани, в то время как его собственное лицо, укрытое в тени, казалось бледным, размазанным пятном. Рядом стоял Ричард, его руки были связаны сзади, рот залеплен пластырем. Другой человек внимательно следил за ним.

— У нас нет никаких преступных намерений, мисс Саксовер, — сказал человек за столом. — Я просто хочу получить от вас некоторые сведения и считаю, что добьюсь этого. Для всех нас будет лучше, если вы ответите на мои вопросы правдиво и сразу. — Он помолчал и затем продолжил: — Итак, ваш отец сделал выдающееся открытие. Я уверен, вы знаете, что я имею в виду.

— Мой отец сделал много важных открытий, — произнесла Зефани.

Человек левой рукой постучал по столу. Тот, который стоял рядом с Ричардом, сжал кулак и нанес ему короткий сильный удар в живот. Ричард задохнулся от неожиданности и согнулся.

— Не будем терять времени, — бросил сидящий за столом. — Вы сами скажете, какое открытие я имею в виду.

Зефани беспомощно посмотрела по сторонам. Едва она сделала шаг, как две сильные руки сжали сзади ее руку выше локтя. Зефани лягнула стоящего сзади. В тот же миг человек наступил ей на другую ногу. Не успела она придти в себя, как он сорвал с ее ног туфли и отшвырнул их.

Человек за столом снова постучал левой рукой. Тяжелый кулак обрушился на голову Ричарда…

— Мы не хотим причинять вам зло, если можно избежать этого, мисс Саксовер, — проговорил сидящий за столом — но нам абсолютно все равно, как далеко придется зайти с вашим другом. Но если и вам тоже все равно, то ему придется туго, а потом мы будем вынуждены перейти и к другим методам влияния на вас лично. А если вы и тогда будете продолжать упираться, нам придется убедить вашего отца рассказать нам все. Как вы думаете, если он получит этот ваш перстень, конечно, вместе с вашим пальцем, захочет ли он тогда нам помочь? — Он немного помолчал. — Ну, теперь, мисс Саксовер, вы уже почти готовы рассказать мне об открытии, которое меня интересует.

Зефани сжала зубы и помотала головой. Справа снова послышался удар, а потом вскрик. Зефани задрожала. Еще удар.

— О, господи! Прекратите это! — закричала она.

— Это в ваших руках, — сказал сидевший за столом.

— Вы имеете в виду продление жизни, — проговорила она жалобно.

— Это уже лучше, — ответил он. — А препарат, который он использует, это экстракт… из чего? Пожалуйста, не говорите, что это водоросль. Вы лишь повредите вашему другу.

Зефани заколебалась. Она увидела, что левая рука снова поднялась для удара.

— Лишайник. Это лишайник, — быстро проговорила она.

— Очень хорошо, мисс Саксовер. Вижу, вы все-таки в курсе дела. А теперь — как называется этот лишайник?

— Я не могу вам сказать, — ответила она. — Нет, нет, не бей! Он еще не классифицирован!

Человек за столом подумал и решил согласиться с этим.

— Как он выглядит? Опишите его.

— Я не могу. Я его никогда не видела. — Она содрогнулась от звука еще одного удара. — О, не нужно, не нужно!.. Я не могу сказать вам! О, прекратите это. Вы должны мне поверить! Я не знаю.

Человек поднял левую руку. Удары прекратились, и слышны были только стоны и прерывистое дыхание Ричарда. Зефани боялась взглянуть на него. Она стояла лицом к столу, и слезы бежали по ее щекам. Человек выдвинул ящик стола и вынул из него лист толстой бумаги, на котором были наклеены образцы более чем десятка разных лишайников.

— На какой из этих классов он более всего похож? — спросил он.

Зефани безнадежно замотала головой:

— Я не знаю! Говорю вам, я никогда его не видела. Я не могу сказать… О, Ричард! Боже мой! Прекратите! Прекратите это! Он говорил, что это один из инперфекти. Это все, что я могу сказать вам.

— Есть сотни видов инперфекти.

— Не знаю. Но это все, что мне известно. Клянусь!

— Хорошо. Оставим это на некоторое время и перейдем к другому вопросу. Мне хотелось бы, чтобы вы, учитывая то, что вам неизвестно, как много я уже знаю об этом, а также то, какие последствия возымеет ваша ложь для вашего друга, сказали, откуда ваш отец получает лишайник?..

— Нет, она жива и здорова. Они ничего ей не сделали, — послышался голос Френсиса. — Но, конечно, у нее глубокое нервное потрясение.

— Бедная Зефани, — сказала Диана в трубку. — А как тот молодой человек — Ричард?

— Боюсь, он сильно избит. Зефани говорит, что когда она пришла в себя, они лежали на краю клумбы, рядом с машиной, которая так и стояла там, где их остановили. Уже светало. Бедняга Ричард выглядел очень плохо. Подошел какой-то работник с фермы, и они вместе с Зефани посадили Ричарда в машину. Зефани сама отвезла его в больницу. Там сказали, что все не так страшно, как можно было подумать. У него выбито несколько зубов, но серьезных повреждений нет, насколько они смогли установить без рентгена. Зефани вернулась в Дарр одна. Вся беда в том, что она приняла слишком близко к сердцу все случившееся. Но что она могла сделать? Каждый раз, когда она говорила неправду, Ричарда били. Я не сомневаюсь, они стали бы избивать и ее, если бы она держалась до конца.

— Бедное дитя. И как много она им сказала? — спросила Диана.

— Все, что знала, я думаю, но разговора о вашем участии в открытии не было.

— Знают ли они теперь, откуда мы получаем…

— Да, боюсь, что знают.

— О, дорогой Френсис! Это моя вина. Я не должна была рассказывать ей. Надеюсь, это не станет началом серьезных неприятностей. Но теперь ничего не поделаешь. Постарайтесь успокоить ее, насколько это возможно. Думаю, вы не имеете представления, что это была за компания?

— Не знаю, что и подумать, — ответил Френсис.

— Вряд ли это друзья вашей невестки. Если бы это были они, мое имя всплыло бы непременно. Это мог быть кто угодно. Кажется, уже полдюжины искателей идет по следу, не считая газет и полиции. Я буду выступать перед клиентурой и прессой в среду. Но мне кажется, это задержит развитие событий не больше чем на несколько дней.

На другом конце провода наступило молчание.

— Вы еще у телефона? — спросила Диана.

— Да.

— Послушайте, Френсис, я не хочу присваивать все себе. Вы об этом знаете. Мы оба открыли антигерон. Я могу сказать им это?

— Я все-таки думаю, что лучше не надо, не сразу…

— Но…

— Моя милая, теперь это вопрос тактики. Честно говоря, то, что вы сейчас делаете, умные люди воспримут как рекламу вашей фирмы, этакий рекламный трюк.

— Возможно, сначала, но ненадолго.

— Я все же думаю, лучше оставить меня в резерве.

Диана немного помолчала.

— Хорошо, Френсис. Но я бы хотела… Ну, ладно.

— Диана, будьте осторожны… я имею в виду вас лично. Многие люди будут возбуждены этим.

— Не волнуйтесь за меня, Френсис. Я знаю, что делаю.

— Не совсем уверен в этом, моя дорогая.

— Френсис, это то, к чему я стремилась все время. Идея антигерона должна захватить людей. Они должны потребовать, чтобы…

— Хорошо. Теперь это уже нельзя остановить. Но я повторяю, будьте осторожны.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В четверг утром Диана накинулась на кипу газет с жадностью новоявленной звезды после премьеры. Но ее запал угасал по мере того, как она их просматривала.

В “Таймсе” не было ничего, да и вряд ли можно было ожидать каких-то необычных высказываний от пожилых, респектабельных людей. Не было ничего ни в “Гардиане”, ни в “Телеграфе”. Это казалось немного странным: почему тогда так много представителей этих газет пришло на встречу в среду? Небольшая заметка на страничке для женщин в “Ньюс-Кроникл” сообщала, что известный специалист косметического салона на Мейфере известил о новом, необычайно эффективном способе омоложения.

Газета “Мейл” сообщила следующее:

“Если все последуют примеру одного весьма известного салона красоты, который оповестил о своем новом способе сохранения красоты и юности со всем блеском художника-модельера, рекламирующего модели сезона, то можно предвидеть время, когда наши косметологи будут выставлять напоказ будущую моду на весенние и летние лица”.

Газета “Экспресс”:

“Скромность никогда не была характерной чертой косметического бизнеса, поэтому естественно, нельзя было и пытаться прервать заявление, сделанное вчера известным экспертом на встрече женской элиты в Мейфере. Конечно, многое из того, что сделано и делается для сохранения женской красоты, украшает наш мир, однако многообещающие заявления могут вызвать лишь волну разочарования, которая обернется против тех, кто их делает”.

Абзац из статьи в “Миррор”, озаглавленной “После водорослей”, комментировал:

“Те из наши читателей, которые разочаровались в чудодейственной силе, приписываемой водорослям, но еще не проявившей себя, не должны терять надежду. Вчера получена еще одна, самая свежая информация (из того же салона красоты) о несомненном эффекте лечения ими. Однако еще большего ожидают от нового метода, но это уже не водоросли; в сущности не ясно, что это, но чтобы испытать результат на себе, нужно заплатить двести-триста фунтов”.

Газета “Геральд” проявила свое беспокойство в следующих строчках:

“Подросток в сорок лет? Женщины, которым посчастливилось выйти замуж за людей с большим состоянием будут необычайно довольны. С ароматной Мейфер приходят приятные новости, что двери в вечную молодость будут открыты всего за триста — четыреста фунтов в год. Безусловно, при современном распределении богатств в нашей стране капиталисты, которые организовали это предприятие, тоже будут радоваться. Но многие подумают, что существует возможность за восемь фунтов в неделю принести больше пользы обществу, чем эта. Однако пока нынешнее правительство тори…”

И “Скетч”:

“Говорят, мы бываем молоды лишь раз. Но, если верить заявлению специалиста по красоте, это утверждение устарело. Современная мисс может быть молодой и два, и три раза, если пожелает. Единственное, что она должна сделать, это призвать на помощь науку, ну и, конечно, заплатить солидный гонорар. Что касается нас, то мы считаем, что то же самое делали задолго до того, как красотой занялась наука, и, наверное, на тех же условиях”.

— Не очень утешительно, — сочувственно сказала мисс Толвин. — Жаль, что вам не удалось сделать из этого сообщения сенсацию, — добавила она.

Диана внимательно посмотрела на нее:

— О боже, Сара! О чем вы говорите? Это же самая большая новость со времен… Адама!

Мисс Толвин покачала головой:

— Новость и сенсация не одно и то же. Боюсь, они восприняли это как рекламный трюк. А британскую прессу ничто не пугает так, как риск выступить с нечаянной рекламой.

— Они намеренно прикидываются, будто ничего не поняли. Клиенты — большинство из них — поняли прекрасно. И, слово чести, я объяснила все достаточно просто, — запротестовала Диана.

— Вы уже свыклись с этим. А они — нет. Что касается клиентов, то да, многие из них, должно быть, давно уже хотели об этом узнать; так или иначе, но они готовы были услышать объяснения, ждали их. А журналисты? Поставьте себя на их место, мисс Брекли. Их послали написать отчет о том, что представлялось рекламной лекцией на тему, как сохранить красоту, лекцией, пригодной только для одной-двух заметок на странице для женщин. Я не хочу сказать, что вы не заставили некоторых из них задуматься и, возможно, подготовили почву для этого. Но вы подумайте, как они должны были изложить все то, что вы сказали, перед твердолобым редактором? Мне это знакомо. Было время, когда и я сталкивалась с этим. Сейчас нам нужно только что-то сенсационное…

— Ради бога, Сара, если то, что я сказала не есть…

— Сенсационное в газетном понимании слова, я имею в виду. Надо ударить с достаточной силой по внешним эмоциям. А то, о чем вы сообщили, содержало много подтекста, для восприятия которого требуется время.

Диана ответила более уверенно:

— Возможно, наивно было надеяться на немедленный взрыв. Есть еще воскресные издания. У них еще будет достаточно времени, чтобы понять — это уже не их дело. Мне все равно, как они трактуют этот факт, главное, что его пока не игнорируют. А кроме того, есть еще еженедельные и ежемесячные журналы для женщин… Некоторые из них кое-что выудят из этого…

Но события развернулись так, что Диане не пришлось ожидать ни воскресных, ни еженедельных изданий, ибо в тот же день, в четверг, после закрытия биржи страховая компания “Треднидл и Вестерн” объявила об отсрочке, до официального уведомления, выплаты ежегодной ренты и гарантированных прибылей. Они объяснили этот шаг как “чисто временное средство, к сожалению, примененное в ожидании узаконенного решения об обязанностях компании в том случае, если деньги были использованы для удлинения нормальной продолжительности жизни”.

По мнению многих, особенно акционеров этой и других страховых компаний, прибегать к таким средствам, пусть и временно, было весьма неблагоразумно. “Зачем, — слышались возмущенные голоса, — зачем нужно было этим дуракам в правлении распускать свои языки? Если даже в этом и есть нечто такое, этим идиотам надо было молчать, пока не станет известно мнение Совета”.

В пятницу акции компании упали на пять шиллингов. На бирже прошел слух, что какой-то королевский адвокат твердил накануне вечером в национальном клубе либералов, что, поскольку поддержание угасающей жизни есть одна из самых важнейших и повседневных обязанностей врачей, то он не видит в этом проблемы.

Курс страховых акций падал все ниже.

Споры о том, есть ли и в самом деле какой-то смысл в этом “бизнесе удлинения жизни”, то разгорались, то угасали. Начали поговаривать, что все это значительно преувеличено.

Курс страховых акций пришел в состояние равновесия.

Около двух часов дня вышла вечерняя газета. На странице городских новостей она поместила такую заметку:

“Вчерашнее заявление о временном моратории на определенные платежи компании “Треднидл и Вестерн” обусловило сегодня неуверенность на Лондонской бирже. Страхование началось очень вяло и скоро покатилось вниз. Затем наступило некоторое оживление, и появилась слабая надежда на какое-то повышение. Но она не оправдалась. Вскоре цены начали падать снова.

Необычный шаг, сделанный компанией “Треднидл и Вестерн”, приписывают заявлению мисс Дианы Брекли, которая руководит известным салоном “Нефертити” в Вест-Энде. Она сообщила об определенных успехах в замедлении природного процесса старения человеческого организма, что приведет к значительному увеличению возможной продолжительности жизни.

Тот факт, что это заявление привлекло к себе более серьезное внимание в кругах страховых статистиков, нежели этого можно было ожидать, нужно, очевидно, объяснить тем, что мисс Брекли — ученая, получившая диплом с отличием по биохимии в Кембриджском университете; она несколько лет занималась научно-исследовательской работой в области биохимии, пока не направила свой талант на развитие весьма прибыльного бизнеса в той отрасли, где конкуренция чрезвычайно высока, а клиентура очень непостоянна…”

Какой-то молодой человек с неудовольствием указал на эту статью своему коллеге:

— Иначе говоря, она на что-то наткнулась. Фраза “значительное повышение продолжительности” не говорит слишком много, но оказалась достаточной, чтобы напугать “Треднидл” и других. Я считаю, мы можем продать эти акции до того, как начнутся трудности.

Такое решение не было единичным.

Трудности начались.

Газета “Таймс” ограничила свои комментарии финансовой стороной и курсом страховых акций. Не называя причин, газета упрекнула тех, кто позволил непроверенным слухам повлиять на страховые компании и тем самым поддержать панику в самой стойкой до сего времени области биржевой деятельности.

Газета “Файненшл Таймс” оперировала множеством фактов, но также была осторожна. Она не только осуждала результаты, возможно, безответственного заявления, но и обращала внимание на то, что одновременно с понижением курса акций страховых компаний заметно повысился курс акций химических компаний.

Газеты “Экспресс”, “Мейл”, “Ньюс-Кроникл” — все вспомнили о заявлении мисс Брекли, но не стали вдаваться в подробности. Например, они не сообщали, насколько может увеличиться продолжительность жизни, а лишь упомянули, что люди смогут жить немного дольше. Более того, они поместили эти сообщения не на видном месте, а рядом со второразрядными заметками на странице для женщин.

Газета “Миррор” пошла немного дальше. Она выяснила, что миссис Джозеф Макмартин (газета предпочитала называть ее фамильярно — миссис Маргарет Макмартин), супруга председателя правления “Треднидл и Вестерн” уже восемь лет является постоянной клиенткой “Нефертити”. Газета поместила современную фотографию миссис Макмартин рядом с другой, сделанной около десяти лет назад. Эти фотографии не отличались друг от друга, и это было поразительно. Процитировали и ее слова: “Я ни на минуту не сомневаюсь, что заявление мисс Брекли, было правдивым. И не я одна так считаю. Сотни женщин, жизнь которых коренным образом изменилась, благодарны ей так же, как и я”. Но даже и эта газета явно не хотела вдаваться в подробности этого заявления.

Газета “Телеграф” взяла интервью у леди Тьюли, которая, кроме всего прочего, заявила: “Природа не справедлива к женщинам. Время нашего цветения трагически коротко. До сих пор наука, которая переделала мир, пренебрегала нами. Но вот появилась мисс Брекли, посланница с Олимпа, и предложила нам то, о чем мечтает каждая женщина — долгое, полное цветов лето. Вполне возможно, это уменьшит число разводов”.

Диана начала субботу с того, что согласилась на многочисленные интервью. Но желающих было так много, что ей пришлось организовать грандиозную пресс-конференцию. Собрание началось с циничных замечаний и злословия. Это рассердило Диану, и она, прервав свое вступительное слово, сказала:

— Послушайте, я не добивалась этой встречи. Вы сами хотели встретиться со мной. Я не собираюсь ничего вам продавать. Мне абсолютно все равно, верите вы моим словом или нет. Это ничего не изменит. Если вы хотите уйти — пожалуйста, хотя краснеть придется вам, а не мне. А сейчас продолжим нашу встречу. Вы зададите вопросы; на некоторые из них я отвечу.

Никто не может убедить сборище газетчиков на сто процентов и, если отказаться отвечать на отдельные, самые существенные вопросы, сделать это еще труднее. И все же, когда корреспонденты расходились, некоторые из них были более задумчивыми, чем тогда, когда пришли сюда.

Трудно сказать, какая из воскресных газет отбросила заявление Дианы, а какая решила, что не стоит переверстывать готовый номер. Некоторые осторожно упомянули о выступлении, и лишь “Проул” и “Радар” не сомневались в том, что заявление будут читать, поэтому они поместили его в последних выпусках газеты, хотя им пришлось для этого менять верстки.

“Хочет ли женщина жить двести лет?” — спрашивала газета “Проул”.

“Сколько лет проживете вы?” — вторил ей “Радар”.

“Наука, которая не помешала политическим деятелям мира размахивать водородной бомбой, теперь ставит человечество перед самой большой проблемой всех времен, продолжала газета. — Из лабораторий приходят обещания новой эпохи для всего человечества (эпохи, которая для некоторых уже началась) с открытием антигерона. Как антигерон будет действовать на вас?..” И так далее. Все это заканчивалось абзацем с требованием немедленного правительственного заявления о положении пенсионеров по старости в новых условиях.

“Антигерон, — писала “Проул”, — это, без сомнения, величайшее достижение медицины после открытия пенициллина….

Антигерон обещает вам долгую жизнь в расцвете сил. Вполне возможно, он повлияет на возраст супружества. Имея впереди долгую жизнь, девушки не будут стремиться выйти замуж в семнадцать лет. Семьи в будущем, наверное, разрастутся. Многие из нас смогут подержать на руках своих праправнуков и даже их детей. Сорок лет для женщины уже не будут считаться средним возрастом, а это, безусловно, сильно повлияет на моды…”

Диана с горькой улыбкой просматривала колонки газет, когда вдруг зазвонил телефон.

— Мисс Брекли, это Сара, — проговорила мисс Толвин, слегка задыхаясь. — Вы не слушаете последние новости?

— Нет, — ответила Диана. — Я просматриваю газеты. Мы на верном пути, Сара.

— Я думаю, вы должны послушать радио, мисс Брекли, — сказала мисс Толвин и положила трубку.

Диана включила радио. Когда лампы нагрелись и появился звук, она услышала:

— …вышла за рамки своей компетентности, осуществила агрессивный акт в той области, которая принадлежит только всемогущему Богу. К другим грехам науки, которых накопилось немало, прибавились еще гордыня и наглое противопоставление воле Господней. Разрешите еще раз прочитать вам отрывок из девяностого псалма: “Дней нашей жизни три раза по двадцать и десять; пусть люди будут такими сильными, что доживут до четырех раз по двадцать, но сила их тогда обернется в страдания и тяжкий труд, и вскоре она оставит нас, и мы умрем”. Это закон Божий, ибо это закон бытия, которое он нам дал.

“Дни человека — трава, ибо человек цветет, как цветок полевой”, — говорится в сто третьем псалме. Запомните это: “как цветок полевой”, а не как цветок, выращенный ученым садовником.

И вот наука в своей нечестивой гордыне посягает на замысел Творца. Она выступает против человека, сотворенного Богом, и говорит, что может сделать лучшего. Она предлагает заменить Бога золотым тельцом. Она грешит, как грешили дети Израиля, когда о них писали: “Так вот они осквернили себя своими собственными словами и занялись блудом со своими собственными выдумками”. Даже преступления и грехи физиков меркнут перед бесстыдством людей, которые настолько забыли о Боге в душах своих, что осмелились предать сомнению милость Божию. Это дьявольское искушение, которым нас теперь испытывают, будет отринуто всеми, кто боится Бога и уважает его законы, и обязанность этих благоверных защитить слабовольных от недоумия…

Диана внимательно выслушала все до конца. Как только после этого обращения заиграли гимн, снова зазвонил телефон. Диана выключила приемник.

— Алло, мисс Брекли, вы слушали? — спросила мисс Толвин.

— А как же, Сара. Сентиментальные глупости. Интересно, а лечение больных — это тоже греховное вмешательство в природу человека? Не представляю, что кто-нибудь все это отринет теперь. Спасибо, Сара, что сказали мне. Больше мне не звоните. Я ухожу. Не думаю, чтобы появилось еще что-нибудь новое раньше завтрашних газет.

Диана круто развернула свой “ройлс” перед Даррхаузом. Занятая своими делами, она забыла о здешней беде, и теперь в замешательстве смотрела на крыло, где когда-то находились жилые помещения. Большая часть была уже очищена от обломков, а штабеля строительных материалов указывали на то, что жилье придется отстраивать заново. Диана снова завела машину и поехала к автостоянке. Там был лишь один-единственный автомобиль с открытым капотом, возле которого стояла симпатичная молодая женщина. Диана почти бесшумно остановила машину, только тихо зашуршал гравий. Женщина вздрогнула и удивленно посмотрела на “ройлс”. Диана спросила о докторе Саксовере.

— Он временно перебрался в общежитие, — ответила женщина. — Думаю, он сейчас там. О, какая машина! — добавила она с откровенной завистью. Потом она внимательно присмотрелась к Диане. — Послушайте, не ваше ли фото я видела сегодня утром в “Санди Джадж”? Вы мисс Брекли, правда?

— Да, — призналась Диана и помрачнела. — Но я была бы вам очень благодарна, если бы вы сохранили это в тайне. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я здесь. Думаю, доктор Саксовер скажет то же самое.

— Хорошо. Это не мое дело. Только, пожалуйста, скажите мне, этот антигерон, о котором сообщали газеты… то, что о нем пишут, правда?

— Я еще не видела, что написано в “Джадже”, — ответила Диана, — но думаю, в основном они все изложили верно.

Девушка хмуро взглянула на нее и покачала головой.

— В таком случае я вам не завидую, несмотря на “ройлс”. Желаю успеха. Вы найдете доктора Саксовера в четвертой квартире.

Диана пересекла двор, поднялась по знакомым ступеням. и постучала в дверь. Открыл сам Френсис; его глаза широко раскрылись:

— Бог мой, Диана! Что вы здесь делаете? Заходите!

Она вошла в гостиную. Несколько воскресных газет валялось на полу. Комната показалась ей большей, чем она ее запомнила, и не такой аскетичной.

— Она всегда была белой и чистой. Мне так больше нравилось. Знаете, Френсис, когда-то, давно, это была моя комната, — сказала она. Но Френсис не слушал.

— Моя дорогая, — начал он, — я рад вас видеть, но ведь мы до сих пор так тщательно скрывали наши связи… а теперь, именно тогда, когда… Вы, конечно, заглядывали в сегодняшние газеты? Это неразумно, Диана. Кто-нибудь видел вас?

Диана рассказала ему о девушке на автостоянке и добавила, что уже предупредила ее. Френсис выглядел взволнованным.

— Лучше я сам пойду и поговорю, чтобы убедиться, что она все поняла, — проговорил он. — Извините, я на минутку.

Диана, оставшись в комнате одна, подошла к окну, через которое был виден парк. Она все еще стояла в задумчивости у окна, когда вернулся Френсис.

— Я полагаю, с ее стороны нам ничего не угрожает, — успокоил он Диану. — Хорошая девушка, химик, очень трудолюбива. Такая, какой были вы. Считает Дарр местом, где нужно серьезно работать, а не ловить женихов.

— Вы думаете, я была такой же? — спросила Диана.

— Конечно. Вы были одной из самых трудолюбивых. — Вдруг что-то в ее тоне поразило его, и он замолчал, глядя на нее. — Что вы имеете в виду?

— Теперь почти ничего. Это было так давно, — ответила она.

Диана отвернулась и снова поглядела на парк, а потом на дверь, ведущую в маленькую спальню.

— Странно, — сказала она. — Я должна была бы ненавидеть Дарр, а я люблю его. Нигде я не была такой счастливой, как здесь. Вон там, — она показала рукой на дверь, — я обычно плакала перед тем, как ложилась спать.

— Дорогая моя, я ничего не знал. Я всегда думал… но почему? Или, может, это запретная тема? Вы были очень молоды.

— Да, очень молода. И я никогда не понимала как следует своих чувств. Но лучше поговорим о другом.

— Хорошо, — согласился Френсис. — Вряд ли именно это привело вас сюда.

— Как ни странно, в некоторой степени — да. Но сейчас я приехала потому, что вряд ли смогу сделать это позднее. Я, кажется, буду очень занята в самом ближайшем будущем.

— Конечно, будете. По сути, “занята” — это не то слово, когда речь идет о разворошенном осином гнезде.

— Вы все еще считаете, что я действую дешево и непристойно, Френсис?

— Ваши действия мне не нравятся. А вы удовлетворены этим? — Он махнул рукой в сторону разбросанных газет.

— В основном и для начала — да, — ответила Диана. — Я начала войну — привела живые примеры. Следующий шаг — довести все до сознания масс, пока этого еще не успели утаить. И если такой метод окажется непристойным и неразумным, тогда мнение большинства редакторов о своих читателях справедливо.

— Интересно, — проговорил Френсис, — почти во всех случаях они допускают, во-первых, что все читатели — женщины; во-вторых, что только они воспользуются этим открытием.

Диана согласилась:

— Мне кажется, это отчасти потому, что все связано с моей “Нефертити”, отчасти из психологического расчета и немножко из осторожности: статью, предназначенную для женщин, значительно проще отбросить, чем ту, которая содержит важные новости для мужчин. А с точки зрения психологии женщины реагируют значительно быстрее.

— Если вы считаете, что только женщины хотят жить дольше, а мужчины к этому равнодушны, то я совершенно не согласен с этим, — запротестовал Френсис. — Я не думаю, что мы больше хотим умирать, нежели женщины, как это ни странно.

— Конечно, нет. — Мужчины точно так же боятся смерти, но, в целом, их не так беспокоит старость и смерть, как женщин. Похоже, женщина находится в более интимных отношениях с жизнью, лучше знает ее. Вы меня понимаете? И еще мне кажется, мужчину не преследует так сильно мысль о времени и возрасте, как женщину. Конечно, это обобщение, но довольно точное.

Меня не удивит, если обнаружится связь между этим и склонностью женщин к мистицизму, к религии, которая обещает будущее. Во всяком случае, обеспокоенность старостью и смертью настолько сильна, что в борьбе с ними можно использовать любое оружие. Все это хорошо служит моей цели. Моя армия состоит из женщин, которые будут бороться за право пользоваться антигероном. Теперь об этом знают уже миллионы женщин, они обязательно потребуют его, и любая попытка отказать им вызовет желаемое чувство протеста. Правительство мужчин пытается принизить женщин, отказывая им в долголетии! Может, это не логично, но я думаю, логика здесь не так уж много значит. Вот почему я говорю “да”, — закончила Диана.

Френсис горько вздохнул:

— Я не могу в деталях вспомнить эту сказку, но уверен, что когда-то ее слышал. В ней рассказывается, как кто-то показал людям необычайно вкусный пирог, потом сам съел кусок, а им сказал, что ему очень жаль, однако все не смогут попробовать пирога, так как всем не хватит. И тогда разозленная толпа разорвала этого человека на части.

— Но люди все же хотели пирога, — продолжила Диана. — Они пошли к королевскому дворцу и кидали камнями в окна до тех пор, пока не вышел на балкон сам король и не пообещал, что он соберет всех поваров королевства и обеспечит каждого постоянной порцией пирога.

— Что, однако, не воскресило первого кондитера, — добавил Френсис, повернув к Диане свое взволнованное лицо. — Вы решили идти своим собственным путем, дорогая. Теперь вас ничто не остановит, но будьте осторожны, очень осторожны…. Интересно, не придется ли в конце концов и мне…

— Нет, — сказала Диана, — пока нет, Френсис. Вы были правы тогда. Еще не создана оппозиция. Подождите немного, посмотрим, как будут развиваться события. Если ничего хорошего не выйдет, тогда вы сможете применить свое научное оружие, чтобы вести обстрел с высоты.

Френсис помрачнел:

— Я не совсем понимаю ваши намерения, Диана. Неужели вы представляете себя во главе этого удивительного полка женщин? Или оратором на массовых митингах? Или, может, воинственный дух вашей пратетки вынуждает вас сесть на передней скамье в парламенте и положить ноги на пюпитр? Такой власти вы добиваетесь?

Диана пожала плечами:

— Вы путаете цель и средства, Френсис. Я не хочу вести всех этих женщин. Я просто использую их — обману, если хотите знать. Идея долголетия привлекательна для них чисто внешне. Большинство из них не имеет ни малейшего представления, что на самом деле это означает. Они еще не понимают, что это заставит их вырасти, что они просто не смогут жить двести лет пустой, ненужной жизнью, как многие из них живут сейчас; такого никто долго не выдержит…

Они думают, что я предлагаю им продление такой жизни, какую они знают. А это не так. Я обманываю их.

Всю свою жизнь я наблюдала, как у потенциально выдающихся женщин погибали ум и талант. Я оплакивала утраты, жалея о том, кем они могли бы стать и что сделать… А дайте им двести-триста лет, и им придется найти применение своим талантам, чтобы не наложить на себя руки или не сойти с ума от скуки.

Это в такой же степени касается и мужчин. Я сомневаюсь, в состоянии ли даже самые способные из них полностью развить свои таланты за какие-то семьдесят лет.

Способные дельцы, которые делают деньги, за шестьдесят — семьдесят лет просто устанут делать их только для себя и, возможно, направят свои способности на что-то более полезное. И жизнь приобретет смысл. У них будет время — время, чтобы делать великие дела.

Вы ошибаетесь, Френсис, когда думаете, что мне нужна власть. Единственное, чего я хочу, это увидеть, что наконец родился хомо диутурнус. Меня не заботит, что он такой неспокойный и необычный; он должен появиться. И если для его рождения понадобится кесарево сечение, пусть будет так. А если хирург не поможет, я сама стану главной акушеркой. Наибольший прогресс за миллионы лет, Френсис! Его нельзя задушить, чего бы, это ни стоило!

— Теперь нам это уже не угрожает. Даже если бы сейчас антигерон уничтожили, то его все равно вскоре опять открыли бы и начали использовать. Вы уже сделали свое дело. Не надо подвергать себя опасности, Диана.

— Мы снова вернулись к нашему коренному расхождению, Френсис. Вы считаете, что все произойдет само собой, а я — что придется столкнуться с противодействием. Вот только сегодня утром я слушала по радио проповедь… — Она пересказала ему суть выступления. — Больше всего я боюсь тех учреждений, которые будут бороться за свое сохранение, — добавила она. — Они могут сопротивляться сто лет и больше.

— Вы многим рискуете — сотнями лет своей жизни, — заметил Френсис.

— Зачем вы так, Френсис? С каких пор риск стал измеряться годами жизни, которую нам предназначено прожить? Если бы это было побочным последствием, то лучше бы нам самим уничтожить лейкнин. Но я не думаю, что это будет.

Френсис уставился на свои сцепленные пальцы:

— Диана, с тех пор, как я основал Дарр, здесь работало много людей, наверное, сотни. Они приходили и уходили. Большинство из них не оставило после себя никаких воспоминаний. Некоторых трудно забыть. Одни были самоуверенны, за других я чувствовал ответственность. Конечно, здесь отвечаешь за каждого, но для большинства это просто обязанность, в то время как для кое-кого — это нечто личное. И если появляется такое чувство ответственности, оно не исчезает даже тогда, когда нет непосредственной зависимости…. Именно такое чувство у меня сейчас.

Диана, задумавшись, посмотрела на носки своих туфель.

— Я не вижу для этого причины, — сказала она. — Конечно, если бы вы знали, что мне что-то известно про лейкнин, тогда понятно. Но ведь вы же не знали.

— Не знал, — согласился Френсис. — Но это чувство касалось лично вас; что-то, казалось, случилось с вами, пока вы были здесь. Я не знал, что именно, но чувствовал это.

— Но вы скрывали это чувство все это время, не так ли?

— При ваших успехах вам вряд ли были нужны чьи-то помощь или совет, — подчеркнул Френсис.

— А теперь, вы считаете, нужны?

— Я только беспокоюсь о вашей личной безопасности.

— За которую вы чувствуете себя ответственным после всех этих долгих лет, — резко проговорила Диана.

Френсис покачал головой:

— Извините, если вы считаете, что я это вмешиваюсь в ваши дела. Думаю, вы поймете.

Диана вопросительно посмотрела на него.

— Я понимаю, — проговорила она с сожалением. — Я все чудесно понимаю. Вы — отец, который переживает за свою дочь. — Ее губы задрожали. — К черту, к черту, Френсис, все к черту! О боже, я же знала, что мне нужно держаться подальше от этого места!

Она встала и подошла к окну. Френсис пристально смотрел на нее. Морщинки между его бровями обозначились еще резче. Наконец он сказал:

— Я был намного старше вас.

— Как будто это имело какое-то значение, — ответила Диана, не оборачиваясь. — Как будто это когда-нибудь имело значение!

— Старше настолько, что мог быть вашим отцом…

— А теперь? Неужели вы не понимаете, Френсис, сейчас изменилось и это. Насколько вы теперь старше меня?

Он подошел к ней, глядя на нее уже каким-то новым, взволнованным взглядом.

— Я не знаю… — начал он и остановился. — Диана…

— Нет, — воскликнула она и повернулась. — Нет, Френсис, нет! Я не дам вам воспользоваться этим. Я… я…

Она вдруг замолчала и выбежала в другую комнату.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Воскресные газеты прорвали плотину. И в понедельник газеты вышли под заголовками: “Все еще очаровательная в восемьдесят лет!” (“Миррор”), “Места для сидения — подросткам” (“Скетч”), “Стоячие места для стариков” (“Мейл”), “Антигерон ставит моральные проблемы” (“Ньюс-Кро-никл”), “Никаких привилегий для богачей” (“Трампитер”), “Новый подход к возрасту” (“Мейл”).

Только газета “Таймс” продолжала обдумывать все это и, воздерживала от каких-либо выводов.

Совершенно беспричинно, просто потому, что газета оказалась под рукой, Диана взяла “Трампитер” и начала читать передовую статью.

“Если правительство тори позволит частным фирмам разрабатывать величайшее открытие века и выпускать его по цене, доступной лишь богатым дармоедам, то это вызовет, как минимум, национальный скандал. Такая ситуация, при которой те, кто способен платить, должны жить дольше, чем те, кто платить не может, является насилием над демократией и над понятием “благо государства” в целом. “Трампитер” от имени народа требует, чтобы правительство немедленно национализировало антигерон. Он не должен оставаться привилегией меньшинства. Мы призываем к справедливому разделу, на равных условиях. Запасы антигерона надо конфисковать, а при больницах организовать соответствующие центры. Населению следует выдать карточки, дающие право на бесплатное омоложение в соответствии с декретом об охране здоровья. Девизом в этом деле должно стать равенство для всех. И только семьи рабочих, которые создают материальные блага страны, будут пользоваться преимуществами…”

Газета “Мейл” писала:

“Наша первая забота — старые люди. Они должны пользоваться преимуществами, что даст им возможность прожить еще несколько лет! Честь нашей страны будет запятнана, если молодым разрешат использовать это чудо-лекарство для себя, в то время как старые люди должны будут преждевременно умирать из-за его отсутствия. Необходимо немедленно установить строгий приоритет, начиная с пожилых людей, независимо от богатства и власти…”

Газета “Телеграф”:

“Ни принцип: “Кто первый пришел, тот первый получил”, ни желание угодить отдельным сословиям общества не могут стать критерием в подходе к разрешению проблемы самого новейшего научного чуда, которое, если верить репортерам, стало знамением нашей эпохи. Оно должно быть доступным для всех. Но Рим строился не в один день, и проблема разделения препарата таким образом, чтобы это полнее всего отвечало интересам нации, пока мы не сможем полностью удовлетворить потребности всех, требует серьезного рассмотрения. Несомненно, судьба народа в значительной степени зависит от мудрости и опыта тех, кто руководит нашей экономической политикой и промышленностью. Они, как правило, дальновидны, что и приводит их к такому положению. Но на их способность прогнозировать отрицательно влияет сознание того, что они зачастую не могут увидеть плодов своей деятельности. Но когда продолжительность жизни увеличится…”

Газета “Миррор”:

“Каково, — задают себе сегодня вопрос женщины всей страны, — каково это будет оставаться в шестьдесят — семьдесят лет молодой не только душой, но и лицом и фигурой?

Во-первых, это будет означать долгие годы, на протяжении которых вы сможете рассматривать себя в зеркале без постоянного страха: “А не угасает ли его любовь так, как угасает моя красота?”

Во-вторых, это будет означать больше уверенности в себе. Как часто вы говорили себе: “О, если бы я в молодости знала то, что знаю сейчас”? Но в будущем, если сведения о действии антигерона не преувеличены, вам больше не придется этого говорить: у вас будут молодость плюс опыт и привлекательность….”

“Газетт” писала:

“Долгая жизнь для вас — бесплатно!.. Шесть счастливых читателей “Газетт” окажутся среди первых, кто вступит в новый век. Вы можете получить антигерон совершенно бесплатно…. Единственное, что вам нужно сделать, это внести…”

Диана быстро просмотрела остальные газеты и на минуту задумалась. Потом сняла трубку и набрала номер:

— Доброе утро, Сара.

— Доброе утро, мисс Брекли. Очень хорошо, что вы позвонили по внутреннему телефону. Коммутатор занят с той минуты, как начал работать. Бедная Виолетта просто сходит с ума. Каждая газета, каждый зевака в стране и каждый профсоюз стремятся связаться с вами немедленно.

— Передайте ей, чтобы на коммутаторе не принимали больше вызовов, — распорядилась Диана. — Кто сегодня дежурит в холле?

— Кажется, Хиксон.

— Хорошо. Прикажите ему закрыть все двери и не впускать никого, кроме клиентов с назначением на сегодня и наших работников. Он может, если захочет, взять себе помощника. А если на улице соберется большая толпа, пусть звонит в полицию. Поставьте кого-нибудь из шоферов и грузчиков возле дверей склада и заднего входа. Оплата сверхурочная.

— Хорошо, мисс Брекли.

— И еще, Сара, позовите, пожалуйста, к телефону мисс Брендон.

Вскоре послышался голос мисс Брендон.

— Люси, — сказала Диана, — я просмотрела газеты. Все они подходят к этому вопросу с разных точек зрения. А я хочу знать, что на самом деле говорят и думают об этом люди. Выберите пять или шесть девушек поинтеллигентней из нашего персонала и дайте им задание. Пусть походят по кафе, коктейль-барам, столовым и другим публичным местам, иными словами, везде, где собираются люди, и разузнают, что они в действительности думают по этому поводу. Поделите между собой районы. Возвращайтесь не позже половины пятого, чтобы доложить. Не выбирайте таких, которые любят выпить. Я договорюсь с мисс Трефорд, и каждой из вас выдадут по четыре фунта на расходы. Все ясно?

— Да, мисс Брекли.

— Хорошо. В общем, приступайте, только сначала тщательно отберите людей. А теперь попросите, пожалуйста, мисс Толвин соединить меня с мисс Трефорд.

Диана уладила несколько финансовых дел с мисс Трефорд, а потом снова позвонила мисс Толвин.

— Я думаю, мне лучше исчезнуть на сегодня.

— Я тоже так думаю, — согласилась мисс Толвин. — Хиксон говорит, что уже несколько человек отказываются покинуть зал, пока не увидят вас. Похоже, нам грозит своеобразная осада. Трудности начнутся во время ленча.

— Подумайте, нельзя ли устроить так, чтобы наши работники входили и выходили через дверь соседнего дома. Я не хочу отсылать их домой, потому что, если кто-нибудь из наших клиентов каким-то образом прорвется к нам, он должен убедиться, что с нами все в порядке. До тех пор, пока это будет возможно, все должно идти по-старому.

— Да-а, — протянула мисс Толвин с сомнением в голосе. — Я сделаю все, что от меня зависит.

— Я полагаюсь на вас, Сара. Если я буду нужна, позвоните мне по внутреннему телефону.

— Я думаю, кто-нибудь попытается пробраться к вам на квартиру, мисс Брекли.

— Не бойтесь, Сара. У нас там два здоровенных, хорошо оплачиваемых швейцара. Всего вам самого лучшего.

— Это аморально, — пожаловался главный управляющий. Он окинул взглядом коллег, которые собрались на обычную утреннюю планерку в конторе фирмы “Искусство привлекательности”. — Четыре раза я пытался убедить эту женщину открыть счет вместе с нами; и каждый раз ответ был один и тот же: она не собирается создавать большое предприятие, массовый рынок ее не интересует, она зависит от частных рекомендаций. Я сказал, что в один прекрасный день она будет вынуждена расширить дело, и мы с радостью поможем ей провести рекламную кампанию. Я нарисовал перед ней обычную картину — расширение или разорение, но она все равно отказалась. А теперь посмотрите на это! Кто завладел ею? Кто торгует ее делами? Торгует — так я сказал? Просмотрите сегодняшние газеты. Какая глупость!

— Кто бы это ни сделал, он попирает интересы всей области, — сказал заведующий финансами.

— Нам надо бы найти его и заставить замолчать, — предложил кто-то. — Он не дурак, умеет создавать впечатление, надо сказать.

Главный управляющий фыркнул:

— Все это может подорвать веру в честность рекламы. Вселять надежду и веру — это одно дело, претендовать на чудеса — совсем другое.

Самый младший член группы несмело прокашлялся. Он не так давно окончил Оксфорд и стал акционером фирмы год назад. Но он приходился племянником управляющему, поэтому все обернулись в его сторону.

— Меня удивляет… — начал, он. — Я хочу сказать, мне кажется, мы все уверены в том, что это сплошной обман. А фактически каждая утренняя газета… — Он не закончил, смущенный выражением их лиц. — Лишь идея… — добавил он тихо.

Управляющий сочувственно покачал головой:

— Невозможно, конечно, разобраться во всем за несколько месяцев, Стефан. Мне все равно, кто это делает, но это аморально!

Телеграмма министру внутренних дел:

“Сэр, на экстренном совещании Всеобщего совета британских владельцев похоронных бюро, которое состоялось сегодня, единогласно принята следующая резолюция. Совет высказывает правительству свое серьезное беспокойство по поводу препарата под названием “антигерон”. Разрешение пользоваться им неминуемо приведет к падению спроса на услуги наших бюро, а это, в свою очередь, вызовет рост безработицы среди членов союза. Совет настойчиво просит предпринять действия, соответственно которым производство и употребление антигерона будут объявлены вне закона”.

— Я… э… я… я хочу знать ваше мнение о моем возрасте, доктор.

— Мадам, я здесь не для того, чтобы льстить своим пациенткам или разгадывать шарады. Если у вас нет свидетельства о рождении, обратитесь с Сомерсет-хауз.

— Но могло же случиться недоразумение. Я хочу сказать, бывает путаница, разве это не так? Это может быть и не мое свидетельство… Кто-то мог ошибиться, записывая в книгу, правда?

— Но это почти невозможно.

— Все равно, доктор. Я хочу увериться. Не могли бы вы…

— Если это какая-то игра, мадам, то я не принимаю участия….

— О нет, прошу вас, доктор…

— Я уже тридцать пять лет занимаюсь врачебной практикой, мадам. И за все это время ни у одного из моих пациентов, разве что совсем уж старых, не возникало сомнений относительно их возраста. И вдруг сегодня утром ко мне приходят две леди и требуют определить, сколько им лет. Это же абсурд, мадам.

— Но… я хочу сказать… Это стечение обстоятельств.

— Кроме того, это невозможно. Самое большее, что я могу сделать, это сказать приблизительно.

— Именно так вы ответили той первой леди?

— Я… э-э… да, очень приблизительно.

— Тогда, пожалуйста, не откажите и мне, пусть будет также очень приблизительно. Это так важно для меня…

— Три кофе, пожалуйста, Крис. Послушайте, парни, дела на бирже не улучшаются. Знающие люди говорили, что до конца недели все устроится. В субботу утром многие газеты удивлялись, почему в пятницу они впали в такую панику.

Когда биржа открылась, казалось, не произошло никаких изменений. Но это продолжалось минут десять, а потом снова началась паника. Цены полетели вниз, как осенние листья.

— Однако… о, спасибо, Крис… вот это девочка! Нет, Крис, если ты будешь пренебрегать мной, я пожалуюсь лорду-мэру, и он устроит тебе выволочку! Да, на чем это я остановился?

— Вы сказали “однако”.

— Неужели? Странно, почему? Если в этом антигероне что-то есть, почему же никто не подтверждает и не опровергает этого официально? Тогда бы мы знали, что делать.

— А вы сегодня читали газету?

— В газете об этом не сказано ни слова.

— Послушай, дружище, жены некоторых высокопоставленных лиц посещают салон “Нефертити”. В парламенте ходят слухи, будто они так глубоко в это верят, что убедили и своих мужей — вот где кроется причина.

— А теперь обдумайте все трезво. Это очень серьезно. Я думаю, слухи верны. Если бы там ничего не было, они давно бы уже развеялись. Этот антигерон уже вызвал замешательство на бирже. Если так пойдет дальше, то я не удивлюсь, если биржа прекратит операции, вплоть до какого-нибудь официального заявления.

— Разве такое возможно?

— А почему бы и нет, если это в ее интересах? Во всяком случае, могу побиться об заклад, что дело с этим антигероном никогда не зашло бы так далеко, если бы, черт их всех побери, о нем написали правдивую статью.

— Ну и что?

— Теперь самое время покупать — все летит вверх ногами.

— Что покупать, бога ради?

— Ладно. Только держите язык за зубами. Универмаги.

— Универмаги?!

— Тише, друг. Теперь слушайте. Это же ясно, как божий день. Знаете ли вы, что семьдесят пять процентов женской одежды в нашей стране покупают женщины в возрасте семнадцати — двадцати пяти лет?

— Правда? Звучит немного неправдоподобно, но я не понимаю….

— Однако это так. А это означает вот что: если даже этот антигерон не такой эффективный, как его описывают, — пусть он, скажем, только удваивает продолжительность жизни, — выходит, вдвое больше женщин будут считать, что они в возрасте от семнадцати до двадцати пяти; значит, они будут покупать вдвое больше одежды, чем сейчас. Верно я говорю?

— Значит, надо будет производить вдвое больше одежды.

— Тем лучше. А если эффект антигерона постоянный, еще лучше, ибо увеличение оборота на сто процентов — это не мелочи. Займитесь мануфактурой, и вы не ошибетесь.

— Но я все еще не понимаю, почему семьдесят пять процентов….

— Не имеет значения. Подумай над всем этим, дружище. Я исчезаю, чтобы вложить свои денежки в женское белье…

— Спилер! Спилер! Где вы?

— Я здесь, сэр Джон.

— Очень кстати. Спилер, вы знаете что-нибудь об этом антигероне?

— Только то, что писали в газетах, сэр Джон.

— И что вы об этом думаете?

— Я ничего не могу сказать, сэр Джон.

— Разговаривал со своей женой. Она верит в него безгранично. Уже несколько лет она посещает “Нефертити”. Должен согласиться с ней. Можно сказать, ни на один день не постарела с тех пор, как мы поженились.

— Леди Чертерхэм чудесно сохранилась, сэр Джэон.

— Черт побери! Взгляните на это фото. Сделано девять лет назад. Теперь она выглядит такой же молодой и красивой, как тогда, когда ей было двадцать лет.

— И в самом деле, сэр Джон.

— Я хочу, чтобы вы связались с женщиной, которая руководит этим заведением — какая-то мисс Брекли. Договоритесь немедленно о курсе омоложения. Сейчас же. Если она не будет соглашаться из-за чрезвычайной занятости, предложите ей двадцать пять фунтов сверх обычной платы.

— Но, сэр Джон, я понял, что леди Чертерхэм уже…

— Бог мой! Спилер, так это же не для моей жены, это для меня.

— О… э-э… да. Понимаю. Хорошо, сэр Джон.

— Это дело в стадии подготовки, инспектор. Все идет к тому, что нам раньше или позже придется арестовать ее, хотя бы для ее собственной безопасности. Как вы думаете, можно ли обвинить ее в торговле опасными лекарствами, что карается законом?

— Старший инспектор и я уже обговаривали этот вопрос, сэр. У нас нет доказательств, что она применяет какой-либо известный наркотик, и вся беда в том, что никакие лекарства не считаются опасными, пока они не квалифицированы как таковые.

— Тогда подозрение в незаконном владении?

— Слишком рискованно, сэр. Я уверен, что ничего запрещенного мы там не найдем.

— А как насчет бродяжничества?

— Бродяжничества, сэр?

— Она говорила им, что они будут жить двести лет. Это же гадание, да? А это делает се мошенницей или гадалкой, словом, кем-то, кто попадает под закон о бродяжничестве.

— Вряд ли это возможно, сэр. В действительности она ведь не занимается гаданием. Насколько я понимаю, она просто заявила, что есть средство, которое увеличивает продолжительность жизни.

— Все равно это может быть мошенничеством.

— Может, сэр. Но в том-то и дело, что никто не знает, мошенничество это или нет.

— Но мы же не можем ждать двести лет, чтобы убедиться в этом. Мне кажется, самое лучшее, что можно сделать, это квалифицировать ее поведение как ведущее к нарушению общественного спокойствия и придерживаться этого, пока нам так нужно.

— Я очень сомневаюсь, что это подтвердится во время сегодняшнего допроса, сэр.

— Возможно, Аверхаус, возможно. И все же нам нужны доказательства…

— Да, сэр. Я их добуду.

“Королева и антигерон. Газета “Ивнинг Флэг” не сомневается в том, что высказывает чувства подавляющего большинства своих читателей, заявляя, что приоритет в использовании результатов самого нового достижения британской науки должен принадлежать первой леди в нашей стране…”

— Берт, слышишь, Берт, включи, пожалуйста, Би-Би-Си! Вот так, милый. Будет говорить та женщина, которая знает, что нужно делать, чтобы прожить двести лет. Мне, конечно, не хочется жить так долго. Временами мне надоедает жизнь. Но неплохо знать, как…

“Добрый вечер, леди и джентльмены. Наш выпуск новостей за эту неделю, без сомнения, привлек всеобщее внимание…. Мисс Диана Брекли… Мисс Брекли дает интервью Руперту Пиджену…”

“Итак, мисс Брекли, ваше заявление на прошлой неделе вызвало что-то вроде брожения масс”. — “Это-то и нужно было ожидать, мистер Пиджен”. — “Не могли бы вы для тех, кто не читал последних газет, в очень простой форме изложить основное содержание вашего заявления?” — “А оно и так совсем просто: если люди захотят жить дольше, то для этого сейчас есть средства”. — “Понятно. Это, конечно, очень просто. Вы заявляете, что разработали такой способ омоложения, который гарантирует это?” — “Я не думаю, что нужно усложнять вопрос, мистер Пиджен”. — “Не понимаю”. — “Заявляете вы, что вы уже завтракали сегодня, или вы на самом деле сегодня уже завтракали, мистер Пиджен?” — “Но я… Это тенденциозно, мисс Брекли!” — “Тенденциозно что, мистер Пиджен?” — “Э… э… ваше заявление… Я имею в виду, что вы заявили, будто много людей уже прошло у вас курс омоложения, результатом которого будет долголетие….” — “Да, заявила”. — “Сколько людей приблизительно?” — “Семьсот лиц”. — “И все они женщины?” — “Да, но это только из-за стечения обстоятельств. Средство в той же мере эффективно и для мужчин”. — “Как долго проживут эти люди?” — “Этого я не могу вам сказать, мистер Пиджен. А сколько лет проживете вы?” — “Но, как я понял, вы заявили… вернее, вы сказали…” — “Я сказала, что возможная продолжительность их жизни увеличилась, и если не прерывать курса, их жизнь может стать вдвое или даже втрое длиннее, чем обычно. Это зависит от количества принятого препарата. Однако это совсем не означает, что я сказала, как долго они будут жить. С одной стороны, если вы удваиваете продолжительность жизни, вы одновременно удваиваете возможность фатальных случаев, а с другой, вполне вероятно, увеличиваете вдвое склонность к заболеваниям”. — “Значит, женщина, возможная продолжительность жизни которой утроилась, не осознает этого? Точно так же, как не осознает и своей нормальной продолжительности жизни?” — “Конечно”. — “И, если откинуть несчастные случаи и серьезные заболевания, она может дожить до своего двухсотлетия”. — “Да”. — “Далее, мисс Брекли, многие газеты утверждали, что никто из тех, кому вы вводили ваш антигерон — верно я называю?” — “Верно. Антигерон”. — “…что никто из них и не подозревал, что проходит такой курс, пока вы об этом не заявили несколько дней назад?” — “Я думаю, отдельные лица догадывались”. — “Значит, вы не отрицаете этого?” — “А зачем мне отрицать?” — “Гм, я считаю это одним из самых серьезных обвинений. Все эти люди приходят к вам и доверяют вам себя, а вы вводите им этот антигерон, который дает возможность прожить двести лет, даже не говоря им об этом. Мне кажется, это может иметь серьезные последствия”. — “Да. Если перед человеком двести лет жизни, то…” — “Я имел в виду… э… элемент обмана, на который указывается в сообщениях”. — “Обмана? Что вы имеете в виду? Не было никакого обмана, как раз наоборот”. — “Боюсь, я не совсем…” — “Очень прости, мистер Пиджен. Я руковожу заведением, которое мы не имеем права называть по радио. Эти люди пришли ко мне как клиентки и сказали, что хотят сохранить свою молодость и красоту. Это, конечно, образное выражение, так как сохранить их не может никто. Но я предложила продлить их. Клиентки ответили, что именно это и имели в виду. Я так и сделала. Разве это обман?” — “Но вряд ли они рассчитывали на это, мисс Брекли”. — “Вы хотите сказать, что они надеялись, будто их непременно обманут, и я повинна в том, что обманула их, на самом деле дав им то, что они просили, вместо лжи, на которую они рассчитывали? Именно это вы хотели сказать, мистер Пиджен? Суть моей профессии состоит в продлении молодости и красоты. Я единственный представитель этой профессии, который делает то, о чем его просят, причем делает хорошо, а вы толкуете о каких-то “серьезных обвинениях”. Я вас не понимаю, мистер Пиджен”. — “Вы заяв… я хочу спросить, омоложение антигероном всегда ли надежно на сто процентов?” — “Из моих семисот клиентов была только одна неудача. Леди, которая страдала редкостной, неожиданной формой аллергии”. — “Итак, вы не можете сказать, что антигерон абсолютно надежен?” — “Конечно, нет. Но на девяносто девять процентов — полный успех”. — “Мисс Брекли, говорят, если антигероном будут широко пользоваться — если им вообще будут пользоваться — это сильно повлияет на нашу социальную систему. Вы согласны с этим?” — “Конечно” — “Какое именно влияние вы предвидите?” — “Мало ли что изменится, когда у нас появится возможность прожить двести лет”. — “Мне кажется, мисс Брекли, пока нет научного исследования вашего заяв… э… собственно антигерона?” — “Вы ошибаетесь, мистер Пиджен. Я сама как биохимик исследовала его очень детально”. — “Я… э… мы хотим сказать — независимого исследования”. — “Нет, пока что нет”. — “Вы приветствовали бы такое исследование?” — “Почему я должна приветствовать его? Я полностью удовлетворена действием антигерона”. — “Но вы не будете иметь ничего против такого исследования?” — “И снова — почему я должна быть против? Говоря откровенно, мистер Пиджен, мне все равно. Единственное, что можно сказать в пользу исследования, это то, что оно может привести к открытию других, лучших видов антигерона. Это химическое вещество, очевидно, из класса тех, которые вырабатываются микроорганизмами и способны замедлять отдельные процессы обмена. Оно имеет некоторое сходство с антибиотиками”. — “Понятно. А не могли бы вы назвать нам источник этого вещества?” — “Я предпочитаю пока ничего не разглашать”. — “Вам не кажется, мисс Брекли, что если бы вы дали нам некоторые сведения, это… э-э… вселило бы больше уверенности?” — “Мы, кажется, не понимаем друг друга, мистер Пиджен. Почему вы считаете, что я хочу вселить уверенность? Я не обращаю в веру и не занимаюсь политикой. Анти-герон существует. Результаты его действия так же не зависят от веры, как и движение планет. Верят ли в него люди или нет, — это ни в какой мере не влияет на его особенности”.

— Э, переведи на другую станцию, Берт. Она не собирается ничего нам сказать. Можно было ожидать, что все это напрасное дело. Так лучше…

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Где вы? — спросила леди Тьюли.

— Здесь. Идите сюда, Жанет, — послышался голос Дианы.

Жанет Тьюли подошла к окну:

— О, Диана! Какой чудесный садик! Прямо здесь. Никто и не догадывается о его существовании.

— Я люблю свой сад, — сказала Диана, снимая рукавицы. — Я рада, что вам удалось прийти сюда.

— Моя дорогая, без вашего специального разрешения я даже и близко не смогла бы подойти. Такое впечатление, что здесь размещен целый полк специальных уполномоченных, которые охраняют вас.

— К сожалению, это необходимо, — ответила Диана. — Мне пришлось выбираться отсюда тайком в фургоне для промтоваров, чтобы попасть в понедельник на радиостанцию, а свою машину с манекеном поставить возле парадного входа — ради того, чтобы целой и невредимой вернуться домой. С тех пор я пленница. Проходите и садитесь. Будем пить кофе, а вы тем временем поведаете мне, что творится вокруг.

— Я не могу оставаться долго. Я чрезвычайно занята.

— Все идет хорошо?

— Вы спрашиваете про Лигу? Да. Лидию Вашингтон избрали председателем. Она осторожна, готова работать как дьявол, не боится никого и ничего. Она уже организовала неплохое ядро Совета, и все это ей очень нравится.

— И вам тоже, Жанет, если судить по вашему виду?

— О, да. Единственная беда — не хватает времени на сон. Но ничего, потом отосплюсь. Да, Диана, милая вы не перестаете удивлять меня. Теперь, когда мы перебрали всех, то оказалось, что мы жены и дочери доброй половины представителей государственной власти. Среди нас жены четырех министров, двух епископов, трех графов, пяти виконтов, десятка глав компаний, полудюжины крупных банкиров, двадцати трех членов правительства, восьми членов оппозиции, и так далее. Кроме того, у нас много влиятельных родственников. Так что мы знаем почти все.

— Именно то, что мне нужно. За последние три дня я не получала никакой информации, кроме сообщений из газет и передач Би-Би-Си. И кое-чего от Сары, из офиса. Как я поняла, больше всего хлопот причиняет “Трампитер”.

— Да, там был веселый скандальчик. В понедельник они вдруг поняли, что просчитались насчет линии партии, и бедному редактору досталось на орехи. На следующий день они поддержали линию оппозиции. Эксплуатация рабочих. В перспективе три долгих жизни, проведенные за станком. Невозможность выплаты соответствующей пенсии, даже если пенсионный возраст увеличится на сотню лет. Никакого продвижения по службе. Преимущества богачам. Преимущества интеллектуалам. Преимущества всей высшей администрации и аппарату управления. Усиление власти монарха. (Это оказалось не очень удачной мыслью, и они быстро откинули ее). Отсутствие возможностей для молодых. Ни в чем нет свежей струи. Повышение цен вследствие увеличения спроса со стороны взрослого населения. Бессилие национальной службы здоровья в условиях перенаселенности, и тому подобное. Призывы ко всем профсоюзам объявить массовый протест. Намеки на всеобщую забастовку в том случае, если использование антигерона не будет признано уголовным преступлением. По дороге сюда я проходила мимо стены где-то в районе Ноттингема, на которой была надпись: “Запретить А-Г. Все на демонстр. Трафальг. Воскресенье!”

Они могут получить значительный перевес голосов. Вы же знаете, как делаются подсчеты. Кроме того, кто захочет стать объектом угроз или нападений? Нет тайного голосования, их чартистские предки проливали за это кровь, а они… Но это еще ничего не значит. Женщины против запрета, что бы они там ни говорили своим мужьям. Во-первых, была допущена ошибка с королевой; во-вторых, им абсолютно все равно, что их мужья собираются голосовать за короткую жизнь для них.

— А церковь? Я слышала проповедь в воскресенье…

— Нет причин для волнения. Взялись за ружья, но пошли не в ту сторону: Кентуар — за, Эбор — за, хотя Лендаф и Ньюкасл еще колеблются. В конце концов быть против — равносильно самоубийству, ибо это значит пренебрегать возможностью жить, правда? Но существуют некоторые небольшие секты, которые придерживаются, как они заявляют, фундаментальной линии. Рим, кажется, все еще раздумывает, а наша информация там не очень хорошо налажена по известным причинам. Биржа пока не работает — она была вынуждена закрыться на некоторое время, но, я думаю, вы об этом знаете. В целом, как мне кажется, дела не так уж плохи. Члены нашей Лиги ведут большую разведывательную работу, внутреннюю и внешнюю, и хотя мы не можем выступить как большая партия Новой Жизни, но мы на это и не претендуем. Как я вам уже говорила, Лидия Вашингтон сплачивает организацию на случай, если она понадобится.

Мы слышали, что наш член парламента очень несчастен, бедняга. Если он санкционирует использование А-Г, это вызовет хаос во всей стране, а также бунт левых. Если же он попытается его запретить, это опять-таки приведет к такому же протесту, чуть ли не к революции, и наша партия Новой Жизни займет передовое положение уже на другой день. Уже теперь в клубах ставят четыре к одному, что он санкционирует А-Г, ибо раньше или позже это надо будет сделать, не позволять же иностранцам первыми использовать это средство? Возможные последствия — это население с большим жизненным опытом и, естественно, с большими возможностями, таким образом, мы только выиграем, если будем первыми.

— Естественно, они начинают понимать, что все это означает, — заметила Диана.

— Но на этом заботы нашего бедняги не кончаются, — продолжала Жанет Тьюли. — Если он согласится санкционировать, основным вопросом станут отношения с Китаем.

— С Китаем?! — воскликнула Диана растерянно.

— Моя милая, вам не следовало бы так удивляться.

— И все-таки я удивлена, — ответила Диана. Она вдруг подумала о том, что недавно пережили Ричард и Зефани. Зефани припомнила, что, когда она рассказывала об источнике сырья, там было трое людей. Причиной утечки информации мог быть каждый. — Ну, так что с Китаем? — спросила она.

— Говорят, это единственный источник того вида лишайника, из которого получают антигерон, — сказала Жанет, внимательно наблюдая за Дианой.

— Понятно, — голос и лица Дианы ничего не выражали.

— Итак, если китайцы дознаются, зачем мы покупаем лишайник, это будет конец всему. Они захотят воспользоваться им сами, а если и нет, то он попадет в длинный список для таможен… Так или иначе, похоже на то, что мы его не получим, — продолжала Жанет. — И что тогда? Если ли вообще смысл вести кампанию за антигерон?

Диана помедлила с ответом.

— Я не согласна с тем, что это единственный источник, — проговорила она наконец.

— Хорошо. В таком случае будьте осторожны. Я просто рассказала вам, что говорят, будто этот лишайник импортируется из Китая и обрабатывается для вас в Даррхаузе.

Диана резко встала:

— Но это же абсолютно неверно. Я сама получаю лишайник, сама его обрабатываю, и Даррхауз тут не при чем. Это полнейшая выдумка.

— Моя милая, не смотрите на меня так зло. Не я это выдумала.

— Нет, конечно, нет, Жанет. Но из всего самого мерзкого и самого безумного, что будет… О, Жанет, подождите здесь несколько минут, я должна подумать.

Диана подошла к окну, а потом вышла в садик. Она постояла там почти десять минут, глядя на вершины деревьев, и наконец вернулась назад.

— Жанет, я хочу выступить по радио, — сказала она живо. — Мне все равно, по какой программе, но только в субботу вечером. Всего десять минут. Даже пять. Я хочу сказать им все об антигероне. Ответить на вопросы, на которые раньше не отвечала. Можно ли это устроить, как вы думаете?

Жанет усмехнулась:

— Разве хоть одна служба радиовещания может от этого отказаться? Но я не вижу, каким образом то, что вы собираетесь сказать, может изменить положение. Или у вас есть какой-то другой источник сырья?..

— Не думайте сейчас об этом. Устройте мне выступление. Это очень важно. И сообщите о выступлении публично — сообщите непременно.

— О, об этом сообщат… Но я не вижу…

— Все хорошо, Жанет. Я знаю, что делаю. Устройте это для меня и продолжайте организацию Лиги. Кажется, ей придется заявить о себе гораздо раньше…

Как только за Жакет Тьюли закрылись двери, Диана связалась по телефону со своим офисом.

— Сара, разыщите, пожалуйста, мисс Брендон и пришлите ее сюда. Дайте ей пропуск… Да, это чрезвычайно важно. Я не могу объяснить сейчас, но кое-что произошло. Мы должны все предвидеть. Да, думаю, что так, но времени не так уж много. Вот почему она нужна мне немедленно…

— Хорошо, мисс Брекли. Кстати, я получила телеграмму из Америки. Адресована “Нефертити”. В ней сообщается: “Задержите все дела, делаем семизначное предложение делу антигеро-на”. Подпись: “Бен Линденбаум, президент корпорации…”

— Мне?..

Грузовик свернул с дороги возле самого края газона и погасил фары. Из него вышли несколько человек. Они остановились, глядя по сторонам еще не привыкшими к темноте глазами. Послышался тихий, но выразительный голос:

— Запомните как следует. Одиночный крик совы означает, что Джимми перерезал телефонные провода — они все выйдут из строя. Потом ждите. Если вас кто-нибудь увидит, быстро бросайтесь на него, прежде чем он поднимет тревогу, и побеспокойтесь, чтобы он замолчал. Затем, когда услышите тройной крик совы, делайте свое дело, но не раньше. Поняли? Хорошо. И запоминайте место, куда мы идем. Вы должны будете сами найти дорогу назад. Мы не будем долго ждать тех, кто опоздает. А теперь двинулись…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Диану разбудил звонок телефона, который стоял рядом с ее постелью. Она неохотно сняла трубку.

— Слушаю, — проговорила она. Послышался голос телефонистки:

— Доброе утро, мисс Брекли. Извините, что беспокою вас, но вас вызывает какая-то мисс Саксовер. Она в вашем списке. Говорит, очень важное дело.

Диана мгновенно проснулась:

— Да, да, соедините, пожалуйста.

— Диана? Это Зефани.

— Слушаю, Зефани. В чем дело?

— О, Диана! Снова Дарр. Он весь сгорел на этот раз — сгорел дотла. Отца забрали в больницу и…

Диане показалось, что сердце у нее оборвалось.

— О, Зеф! Что с ним? Что… что?

— Ничего страшного. Он обжегся, но не очень сильно. Ему пришлось выпрыгнуть из окна. И, кроме того, у него небольшое нервное потрясение. Он жил в общежитии для персонала, вы помните…

— Да, да… И это все? Больше ничего с ним не случилось?

— Нет, только несколько синяков — так говорят в больнице.

— И за то слава богу… А что там произошло, Зефани?

— Мы не совсем уверены, но, вероятно, это было нападение, в котором участвовали много людей. Началось это одновременно во всех концах имения. Один сотрудник говорит, что он не спал, но не слышал ничего до тех пор, пока не зазвенели разбитые стекла. Должно быть, они бросали в окна бутылки с горючей смесью. Не с бензином, а с чем-то гораздо более сильным. Практически одновременно занялись и помещения для жилья, и главное здание, и блоки лабораторий. Телефоны не работали. И тогда Остин вывел свою машину, чтобы позвать на помощь. Он наскочил на трос, который был натянут поперек дороги возле сторожки, и разбил машину, загородив ею дорогу. Сейчас он тоже в больнице. У него, бедняги, много глубоких порезов и сломано ребро. А милый старый мистер Тимсон — вы помните старого Тимми, сторожа? Его тело нашли возле ограды. Полиция говорит, его убили кастетом. Одним ударом! Бедный старик. Он даже не пикнул. Все погибло, Диана. Дом, лаборатория, склады, — все, кроме нескольких служебных помещений. Никто ничего не мог спасти. Еще до того, как выяснилось, что случилось с Остином, фактически все было кончено. Отцу как-то удалось отползти в сторону, а то его, наверное, придавило бы, когда рухнул дом.

— Слава богу, что обошлось этим, — сказала Диана. — А у полиции есть какие-нибудь предположения о том, кто это сделал?

— Не думаю. Они сказали Райкесу, который пока руководит Дарром, что у них “есть основания полагать”, что это сделала банда гангстеров, которая прибыла откуда-то на грузовике. Райкес ответил, что это образец необычайной дедукции.

— Зеф, ты уверена, что с отцом ничего не случилось?

— Он вывихнул левую руку, а про все остальное ничего нельзя сказать с уверенностью, пока нет рентгеновских снимков. Я сейчас боюсь, Диана, не затянется ли его выздоровление из-за того, что он принимал… Ну, вы знаете, что?

— Я не могу тебе сказать, Зеф, наверняка. Рука будет заживать дольше, синяки тоже, и порезы, если они есть. А что касается общего нервного потрясения, может, даже шока, то этого я просто не знаю. Не думаю, что будет какая-то заметная задержка с выздоровлением. Тебя именно это тревожит?

— Не хочется, чтобы это привлекло внимание врачей.

— Само собой. Нам надо проследить за этим. Вернее, тебе. Передай ему мои пожелания скорейшего выздоровления.

— Передам. Кстати, Диана, почему говорят, что вы будете выступать по радио еще раз завтра вечером? Это правда?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Сообщение об этом втиснули перед последними новостями сегодня утром. Оно произвело впечатление. Что вы собираетесь сказать им?

— Все, Зеф. Если я сейчас не скажу все публично, то дождусь, что мне пришлют вызов в суд, и тогда придется говорить в более интимной обстановке. Но лучше публично, я считаю.

— А об отце ничего?

— Можешь спросить его, но думаю, ты сама убедишься, он все еще считает, что его авторитет скажет больше потом; кроме того, у него сейчас и так хватает забот.

— Хорошо, я спрошу его. И дам вам знать.

— Договорились. Да не забудь передать ему… сказать ему… я оч…

— Я не забуду, Диана. До свидания.

Диана поискала в газетах сообщение о несчастье в Дарр-хаузе, но, очевидно, сведения поступили слишком поздно даже для лондонских изданий. Однако газеты много писали об антигероне.

В “Таймсе” ему была посвящена еще одна передовица; газета напечатала также с десяток писем, в которых высказывались серьезные опасения и беспокойство. “Гардиан”, казалось, разрывался между либеральным преклонением перед любым достижением науки и страхом перед его последствиями. “Трампитер” не изменил своего тона, но ощущалась некоторая перемена в самом отношении ко всей проблеме.

Для Дианы самым интересным и самым приятным было то, что, по сути, ни одна газета не выражала сомнений в свойствах антигерона. Это было гораздо лучше, чем она надеялась: там, где могли встретиться первые баррикады, не было почти никакого сопротивления.

Диана подумала, что она не очень серьезно отнеслась к психологической стороне проблемы — к возникающему ощущению того, что достижения науки в такой степени вышли из-под обычного человеческого контроля и каждое новое открытие настолько попадает теперь под категорию стихийного бедствия, что вообще не стоит что-либо предпринимать.

Какова бы ни была причина, Диана поняла, что предстоящая битва не будет похожа на обычную драку, как ей казалось раньше. Скорее это будет нечто похожее на турнир с громадным количеством зрителей, симпатии которых будут колебаться то в одну, то в другую сторону.

Но какой бы радостной ни была победа на первом этапе, благодаря которой выявились некоторые слабости сил противника, она нарушила точный расклад. И теперь настала та тревожная пауза, когда не знаешь, пора ли уже выставлять резервы, чтобы воспользоваться преимуществом.

И, читая в каждой газете объявление, что субботний концерт по радио перенесен с девяти пятнадцати на девять тридцать, чтобы дать возможность мисс Брекли сделать заявление об антигероне, Диана поняла, что теперь начинается второй этап борьбы…

Двери лифта открылись, и несколько человек вышли в холл. Впереди шла Диана в вечернем платье светло-серого цвета, в белых длинных перчатках, с изумрудным медальоном на шее и меховой накидкой на плечах. За нею шли Люси Брендон и Сара Толвин. Люси была одета несколько проще, но соответственно случаю, на Саре было строгое темно-синее платье, вполне подходившее даме, ответственной за такое мероприятие. Последней шла Отилли, горничная Дианы, которая сопровождала их.

Швейцар вышел из-за стола и поспешил навстречу.

— На улице толпа, мисс Брекли, — сказал он. — Мы можем поставить стулья в фургоне и вывезти вас таким образом, если желаете.

Диана посмотрела сквозь стекло в верхней части двери. “Там человек сто, — подумала она, — в основном женщины, но есть и несколько мужчин, среди них два фоторепортера с камерами”. Машина под охраной другого швейцара стояла возле самого тротуара.

— Мы немного задержались, сержант Трент. Поэтому, думаю, воспользуемся машиной.

— Хорошо, мисс.

Сержант прошел через холл к двери и вышел на улицу. Подчиняясь его жесту, люди неохотно расступились, освободив узкий проход на лестнице.

— Слава богу, что нам не всегда оказывают королевские почести, — прошептала мисс Брендон, наклонившись к мисс Толвин. — Представьте себе — проходить через такое по нескольку раз в день…

Сержант грозным взглядом обвел толпу, которая стремилась снова сомкнуться, и широко распахнул двери. Три леди во главе с Дианой прошли вперед, а Отилли задержалась в холле. Швейцар услужливо открыл дверцы автомобиля. До Люси долетел голос: “Говорят, ей сорок, а выглядит как девушка”.

Диана начала спускаться по ступеням. Оба репортера защелкали фотоаппаратами.

Три громких выстрела прогремели один за другим.

Диана покачнулась и схватилась рукой за левый бок. Толпа окаменела. Кровь сочилась между пальцами в белых перчатках. Ярко-красное пятно, расползаясь, окрашивало бледно-серый шелк. Диана отступила на полшага назад, упала и покатилась по ступенькам…

Вспышки фотоаппаратов замигали снова. Швейцар оставил автомобиль и кинулся к Диане. Сержант, оттолкнув Люси Брендон, побежал вниз по ступеням. Диана не шевелилась, ее глаза были закрыты. Двое швейцаров хотели поднять ее, но услышали уверенный, спокойный голос:

— Не трогайте ее!

Сержант оглянулся и увидел молодого человека в очках в роговой оправе и хорошо сшитом темном костюме.

— Я врач, — сказал он. — Вы можете повредить ей. Лучше, не теряя времени, вызвать скорую помощь.

Он наклонился и взял руку Дианы, чтобы нащупать пульс. Сержант снова побежал наверх, но его уже опередили. Отилли стояла возле стола с телефонной трубкой в руке.

— Скорую помощь, да, да, быстрее! — говорила она. — Это скорая? Приезжайте немедленно в Дормингтон-менсон… Да, застрелили леди…

Она положила трубку.

— Вы схватили его? — требовательно произнесла она.

— Кого? — спросил сержант.

— Человека, который это сделал, — ответила Отилли нетерпеливо. — Маленького мужчину в плаще и зеленой фетровой шляпе. Он стоял слева, — говорила она сержанту, быстро направляясь к двери, а потом — вниз, к Диане и врачу.

Сержант пошел за ней следом. В толпе не было заметно какого-то особого возбуждения. Человек, очевидно, исчез еще до того, как поняли, что случилось. Врач, который стоял на коленях перед Дианой, поднял голову.

— Неужели вы не можете разогнать этих людей? — сказал он раздраженно.

Швейцары принялись расталкивать людей, освобождая пространство. Диана открыла глаза. Губы ее шевельнулись. Врач наклонил голову ниже, чтобы уловить то, что она говорит. Но глаза ее снова закрылись. Врач опять поднял голову. Вид у него был мрачный.

— Эта скорая… — начал он.

Звук сирены оборвал его. Машина въехала на большой скорости и затормозила позади “ройлса”. Вышли санитары, вытянули носилки и начали проталкиваться сквозь толпу. Через полминуты Диану перенесли в машину, мисс Брендон поднялась за ней, и карета с завыванием помчалась вперед.

В девять пятнадцать диктор сообщил:

“С сожалением сообщаем, что изменений в программе не будет. На мисс Диану Брекли, которая должна была сейчас выступать по радио с сообщением об антигероне и его значении, было совершено покушение по дороге на студию. Неизвестный выстрелил в нее три раза. Мисс Брекли умерла в карете скорой помощи по дороге в больницу”.

Понедельник был чрезвычайно тяжелым днем на Боу-стрит.

Похороны состоялись в среду. Когда все закончилось, огромная толпа разошлась. Усиленный наряд полиции, который оказался не нужным, рассадили по машинам и увезли.

Остались только горы цветов.

Но через два часа многие из тех, кто был на похоронах, снова собрались на Трафальгарской площади.

Полиция просила собравшихся уйти, что они и делали, но только для того, чтобы через минуту вернуться. Около семи часов появились транспаранты — “Лига борьбы за новую жизнь” и плакаты с аббревиатурой “ЛНЖ”.

Молодых женщин поднимали высоко над толпой, и они пригоршнями разбрасывали значки — белые диски с блестящими желтыми буквами: “ЛНЖ”.

Каким-то чудом подняли громадный, закрепленный с четырех сторон транспарант с черным обрамлением и венком из цветов сверху:

“В память убитой Дианы Брекли.

Ее труд — жизнь.

Ее награда — смерть”.

Над толпой появились большие портреты Дианы и одно увеличенное фото, сделанное уже тогда, когда она лежала на ступенях.

Было заметно, что полиция приводится в готовность. Полисменов расставляли так, чтобы они блокировали дорогу к Уайтхоллу.

Толпа двинулась с южной стороны. Уличное движение в этом месте остановилось. Полиция поспешила остановить транспорт перед Уайтхоллом и стала цепью поперек улицы. Толпа густым потоком растекалась по проезжей части, по тротуарам, между неподвижными автомобилями и автобусами, пока не подошла к оцеплению.

Полисмены, взявшись за руки, пытались отбросить толпу назад, но она все увеличивалась. Цепь полисменов, которые крепко упирались ногами, прогнулась и наконец прорвалась. Послышались радостные выкрики, и толпа двинулась по Уайтхоллу со своими плакатами и знаменами, развевающимися над головами людей.

Вдруг передние ряды начали скандировать, их слова подхватили те, кто шел сзади:

“Тело замученной Дианы Брекли лежит в могиле,

Тело замученной Дианы Брекли лежит в могиле,

Тело замученной Дианы лежит в могиле.

Но дело ее живет и с нами в ногу идет!”

Когда толпа вышла с площади, в нее влились новые люди с боковых улиц. Пассажиры выходили из автобусов и присоединялись к ней.

Скандирование стало еще мощнее, когда процессия вышла на Даунинг-стрит:

“Стреляйте в нас, если хотите,

Так, как стреляли в Диану,

Но труд ее будет жить!”

В самом конце Уайтхолла стояло еще одно полицейское заграждение, более сильное, чем предыдущее, но и оно не выдержало натиска и отступило. Толпа растекалась по Парламентской площади.

Какое-то время ревел громкоговоритель:

“Мы хотим антигерона! Мы хотим ан-ти-ге-ро-на-а-а!”

Толпа подхватила призыв, и многоголосое скандирование разнеслось громким эхом от Вестминстерского аббатства до правительственных зданий и от Центрального холла до парламента:

“Мы хо-тим ан-ти-ге-рона!”

“Мы хо-тим ан-ти-ге-рона!”

— Член парламента был поражен. Он сам признал это, — сказала Лидия Вашингтон Жанет Тьюли. — “Все было сделано в традициях классических демонстраций”, — признался он. Тогда я сказала ему: “Это верно, Уилли. Но что вы собираетесь делать?” — “Наша партия, надо признать, далеко не единогласна в этом вопросе. Многие из нас, кажется, еще даже не усвоили простейшей истины: когда отворачиваешься от науки, она дает тебе хороший пинок в зад. И, несмотря на это, если бы нам предложили выбор, то мы были бы “за”, но я сомневаюсь, в наших ли это возможностях”.

Жанет нахмурилась:

— Что он имел в виду?

— Он получил письмо, — он мне его показывал — написанное в больнице каким-то доктором Саксовером, который, по его словам, является известным биохимиком. Письмо датировано последним понедельником, через два дня после смерти Дианы. Этот доктор Саксовер заявил, что он знает все про антигерон, получает его уже много лет, но не для Дианы. Все это он держал в тайне, так как надеялся найти заменитель природного сырья. Антигерон добывают, пишет он, из лишайника, который растет, как ему известно, в Северной Маньчжурии. Член парламента сказал мне также, что его собственные сведения подтверждают это. Однако он сказал и то, что утром получил авиапочтой письмо от своего агента из Гонконга: агент сообщил, что китайские власти организовали новую большую коммуну в районе, включающем всю известную до сих пор зону произрастания лишайника, и что ее уже начали перепахивать. Доктор Саксовер глубоко убежден, что лишайника там было не больше чем нужно для получения антигерона для трех — четырех сотен человек. Теперь же вообще ничего нет, так что дальше получать антигерон просто невозможно.

“Простодушный человек, этот доктор Саксовер, — сказал член парламента. — Выходит, он рассматривает развитие как случайное стечение обстоятельств”. — “А вы думаете иначе?” — спросила я. “До сих пор, — заметил он, — никто в мире не воспринимает этого серьезно. Но китайцы — очень хитрый народ. Кроме того, у них хорошая секретная служба. Взгляните, как естественно все у них вышло. Волею случая весь лишайник, который мог причинить столько хлопот, исчез. Нет необходимости что-либо говорить, кроме “оцень плехо”. Итак, зачем поднимать шум из-за того, что больше не существует? И более того: их собственная проблема перенаселения становится все более серьезной; если добавить долголетие к их плодовитости, то вскоре вся страна затрещит по швам.

Есть, однако, сомнения, — добавил он, — весь ли лишайник погиб. Интересно проследить, не будет ли кто-нибудь из лидеров выглядеть моложе своего возраста в течение ближайших лет. Но, как бы там ни было, сейчас для нас лишайник недостижим. И, таким образом, мы остаемся с неразрешенными проблемами”. — “Это, конечно, так, Уилли, — согласилась я. — Фактически сейчас это очень кстати для вашего правительства, правда? Настолько кстати, что даже трудно поверить. Однако это не принесет никакой пользы никому: ни вам, ни вашей партии, ни любому из нас”.

Он согласился, но сказал: “Ну и что же вы предлагаете? Мы же сами не можем вырастить этот лишайник. Даже если бы этот Саксовер дал споры лишайника — ведь, лишайники размножаются спорами? — и их можно было бы вырастить, то нужно много лет, чтобы начать производство, и даже в этом случае неизвестно, удастся ли получить это вещество в достаточном количестве”. — “Несмотря на это, — ответила я ему, — что-то надо сделать, Уилли. В этом случае не подходит пословица, что не можешь почувствовать того, чего у тебя никогда не было. Теперь, когда мы всех взбудоражили, им его, наверное, будет не хватать. Захотят воевать с китайцами, что вполне вероятно. Поднимут крик, как ребенок, у которого забрали игрушку… В чем дело, Уилли?” — спросила я, так как он вдруг широко раскрыл глаза. — “Вы, Лидия, попали в цель”, — воскликнул он с сияющим лицом. — “Я только сказала…” — “Что вы обычно говорите, успокаивая ребенка, который потерял любимую игрушку?” — “Ну… не плачь, милый. Я куплю тебе другую”. — “Именно так”, — ответил он, сияя.

— Как вам уже известно, — обратился премьер-министр к Палате, — правительство на протяжении всего последнего времени уделяло этой проблеме очень серьезное внимание. Если наши сообщения показались публике немного запоздалыми, то это следует отнести на счет нашего желания не давать фальшивых обещаний. Но сейчас ситуация такова, что люди должны ознакомиться с фактами. А они таковы. Открытие антигерона было научной победой, которая вновь продемонстрировала миру, что британская наука идет в передних рядах. Но, к сожалению, не всегда можно пользоваться плодами открытия. Наоборот, многое сначала получают с величайшими трудностями и дорогой ценой. Например, алюминий после его открытия был более редкостным и дорогим металлом, чем платина. То же самое и с антигероном. На сегодняшний день его получают в минимальных количествах из чрезвычайно редкого вида лишайника. Правительство советовалось со многими известными учеными относительно методов производства антигерона в таком количестве, которое удовлетворило бы всех. Но ученые пока не могут ничего сделать. Однако правительство твердо решило выправить создавшееся положение как можно быстрее. Поэтому оно предложило субсидию в десять миллионов фунтов на такое исследование. Правительство не сомневается, что британские ученые добьются успеха — и к тому же в самом ближайшем будущем — в производстве антигерона для каждого мужчины и каждой женщины в стране, для каждого, кто захочет им воспользоваться…

Френсис Саксовер остановил машину в том месте, где от главной магистрали ответвлялась узкая дорога, перегороженная белым шлагбаумом. На верхней перекладине было аккуратно написано: “Гленфарм”. Взяв немного влево, он увидел дом, небольшой тихий домик, отлично вписывающийся в окружающий пейзаж. Он был построен из серого камня, должно быть, лет триста назад. Казалось, он вырастал из склона горы. Домик размещался на небольшом выступе, а его блестящие окна в белых рамах выходили на озеро. Перед домом раскинулся небольшой сад, где сейчас цвели хризантемы. За ним круто поднималась гора. С северной стороны несколько низких строений соединяли дом с небольшим сараем. Без сомнения — это ферма, и уж точно заброшенная.

Френсис несколько минут разглядывал дом, затем вышел из машины и поднял шлагбаум. Ехал он медленно и остановился там, где дорога расширялась возле дома. Еще минуту посидел в машине и вышел. Он не сразу подошел к дому. Сначала он медленно приблизился к краю выступа, где остановился, задумчиво осматривая сад и спокойную гладь воды за ним. Затем повернулся. Что-то на дорожке привлекло его внимание. Он присматривался несколько секунд, потом нагнулся и поднял кусочек, лишайника. Сначала он рассматривал его без каких-либо эмоций, но вот уголки его губ задрожали, он бросил лишайник и направился к дому.

Деревенская девушка с невыразительным лицом открыла дверь.

— Миссис Инглес? — спросил Сарковер.

— Кажется, она где-то в сарае, сэр. Я скажу ей. Как вас назвать?

— Скажите, что я из налоговой инспекции, — ответил он.

Френсиса провели в большую, низкую, но уютную гостиную: серо-белые стены, несколько прекрасных картин с изображением цветов, красные угольки тлели под блестящим медным куполом камина. Он глядел в окно, когда дверь открылась

— Доброе утро, — послышался знакомый голос.

Френсис повернулся.

— О! — воскликнула она. Потом тише: — О! — и пошатнулась. — Это совершенно безумно, — сказала Диана неуверенно, когда несколько опомнилась. — О боже, я сейчас заплачу. — И заплакала. — Я не плакса, нет, — говорила она сквозь слезы. — Никто никогда не заставлял меня плакать, кроме вас.

Через десять минут она говорила уже спокойно:

— И как вы вообще догадались, Френсис? И как дознались, где искать?

— Моя милая, я, как говорят, не вчера на свет родился. С вашим спектаклем все хорошо. Это был прекрасный обман. Но я догадался сразу: ваш приезд в Дарр, ваше поведение, отдельные фразы… Отыскать миссис Инглес было куда труднее, и усложнялось это тем, что я ошибочно искал безымянную леди, которая недавно выехала за границу.

— Были кое-какие трудности, пока миссис Инглес здесь устроилась, — сказала Диана. — Но все было бы еще тяжелее, если бы я не была миссис Инглес.

Френсис удивленно посмотрел на нее:

— Это не пришло мне в голову. Вы говорили, что не замужем… А он?..

— Когда я говорю, что я миссис Инглес, то это означает, что я могла быть ею, хотя должна добавить: практика развода с мужем при сохранении его фамилии довольно спорна. — Она немного помолчала, после чего продолжила: — Это было давно. Когда вы молоды, когда вы перенесли тяжелое потрясение, когда то, о чем вы мечтали, стало недостижимым, вы пытаетесь начать жизнь сначала. Это не лучшая причина для замужества. Оно было коротким… и несчастливым все время… Потому я и не хотела выходить замуж во второй раз… Я нашла себе работу… и полюбила ее… Она поглощает меня полностью…

— А вы довольны тем, что сделали? — спросил Френсис. Она поглядела на него своими серыми глазами.

— Я знаю, вы не одобряете этого. “Обман”, как вы только что сказали. И я понимаю, это мягко и вежливо по сравнению с тем, что сказали бы другие люди, если б они знали. Согласна. Это действительно была далеко не деликатная манипуляция. Мне все равно, как ее назовут. Существуют вещи, слишком важные, слишком необходимые, чтобы обращать внимание на условности, которые стоят на их пути. И именно такое у меня. Я не горжусь средствами, но я удовлетворена результатом — пока. Могло бы произойти кровопролитие, даже что-то похожее на гражданскую войну, но нам удалось избежать этого. Если у людей будет время во всем разобраться, все обойдется без беды, возможно, без большой беды. Но сейчас уже поздно придавать этому большое значение — детям обещали конфетку, и они поднимут страшный крик, если ее не будет. Но конфетка будет.

Американцы и русские выделили на научные исследования гораздо больше средств, чем мы; хотя нам это и не нравится, но мы начали, и отечественной науке придется сейчас идти в ногу с ними. Настоящая беда придет потом. Нам, возможно, удастся обойтись без кровопролития, но это будет нелегко. Если бы мы уже сейчас серьезно взглянули на проблему голода, если бы сейчас мы разработали способы увеличения производства пищевых продуктов, если бы сейчас было что-нибудь сделано для снижения уровня деторождения, то мы могли бы справиться со всем этим, пережив лишь временные трудности, связанные со снижением пищевых рационов. Будет видно. Главное, о чем я все время думаю, это то, что мы дошли до стадии “хомо диутурнус” или “хомо вивакс”… или это как-нибудь еще можно будет назвать, и замерли, словно ожидая чего-то.

Она замолчала. Почти минуту всматривалась в лицо Френсиса, потом заговорила снова:

— Вы… растеряны! — воскликнула она. — О боже! Неужели вы собираетесь заставить меня сказать это, Френсис?..

Когда солнце садилось за гору, автомобиль Френсиса все еще стоял возле Гленфарм. Диана с Френсисом уже приняли очень важные решения, а теперь, сидя на диване перед камином, обсуждали менее важные вопросы.

— Эти десять миллионов, — с горечью сказала Диана. — Я не доверяю политикам.

— Я думаю, все будет хорошо, — ответил Френсис. — С одной стороны, можно добыть несколько неплохих индивидуальных премий. Но я думаю, здесь не должно быть обмана.

— Кстати, есть ли у вас какие-нибудь запасы лейкнина?

— Лишь столько, чтобы какое-то время поддерживать Зе-фани, Пола, Ричарда и самого себя. А у вас?

— Совсем мало. Есть немного для Сары, Люси и еще коекого. Однако есть ведь также Жанет, Лидия и другие, с которыми тоже придется что-то делать, пока наши исследования не дадут нам что-то новое. Я не могу подвести их — ни в коем случае.

— Значит, вы сообщите им, что вы живы?

— Раньше или позже они все равно должны будут об этом узнать.

— А когда вы собирались сообщить мне?

— О, Френсис, перестаньте! Это было самое тяжелое. Не думаю, чтобы я продержалась очень долго.

— А если не будет никаких результатов за три года, у вас найдется новый запас? — спросил он.

— О, вы заметили, правда? Кажется, он здесь неплохо приживается. Но, конечно, получать вещество можно будет лишь в малых дозах — все та же старая проблема.

Они сидели, наблюдая, как пламя лижет поленья.

— За все время я не слышал от вас о другом сроке удлинения жизни, кроме двухсот лет. Почему вы настаиваете на этом?

— А почему вы используете коэффициент три для Зефа-ни и Пола?

— Главным образом потому, что больший коэффициент, вполне понятно, скорее вызвал бы подозрения. Со временем можно было бы его увеличить, если б мне удалось синтезировать антигерон и опубликовать результаты.

— Почти поэтому же я снизила коэффициент для своих клиентов. И если бы дошло до публикации, то двести лет показались бы убедительной цифрой. Довольно ощутимый результат, чтобы поддаться искушению, но не настолько, чтобы испугаться.

— А вас это не пугает, Диана?

— Иногда — да. Но не сейчас. Теперь меня ничего не пугает, Френсис, кроме перспективы не очень долгой…

Френсис взял ее за руку:

— Это будет не легко, вы знаете. — Вы не можете объявиться снова просто так, после всего этого. Один бог знает, что могло бы случиться с вами. Даже если б я решил заново отстроить Дарр, мы не могли бы жить там. Это означает, что нам придется выехать куда-нибудь за границу…

— О, я уже все устроила, — сказала Диана. — Мы можем остаться здесь. Дом неплохой. Вы женитесь на миссис Инглес. Сделаете это тихонько, чтобы не дознались, что миссис Инглес — младшая сестра Дианы Брекли; иначе в прессе будет много шума, которого никто из нас не хочет. По этой же причине вы решите спокойно пожить здесь несколько лет. Здесь много комнат, Френсис. Я покажу вам их после обеда. Я часто думала, что над столовой можно чудесно разместить детскую комнату… И когда вы снова станете общественным деятелем, нам придется только придерживаться версии о младшей сестре бедной Дианы. Люди привыкнут к этому и…

— Кстати, Диана была убита тремя выстрелами. А как же ее раны?

— Никаких ран, милый. Небольшое устройство, которым иногда пользуются на телевидении. Его помещают под одежду и, когда на него нажимаешь, бьет струя жидкости красного цвета… Но… о чем это я говорила?

— Вы говорили, Диана, о том времени, когда я снова стану общественным деятелем. Однако, во-первых, я никогда им не был, насколько я помню…

— Но вы же очень знамениты, Френсис. Мне следовало сначала подумать. Но не будем ссориться из-за этого. Дело в том, что мы оба не сможем сидеть здесь и ничего не делать двести — триста лет, как вы думаете? Это ясно каждому. В сущности, это основное содержание нашего исследования, главная цель всей нашей деятельности. Я оборудовала прекрасную лабораторию в сарае, так что мы сможем работать там. Именно там вы должны установить структуру молекулы антигерона, что, конечно, и сделает вас известным общественным деятелем… Пойдем, любимый, я покажу тебе…

ВРЕМЯ ОГНЯ

Самое страшное на свете — это попасть на суд самого справедливого человека.

Его имя наводило на всех ужас. И вот теперь мы были вызваны к нему самому. Когда мы вышли из флайера, были еще сумерки. Все вокруг было бело-голубым, сгущаясь до черного там, где горы замыкали долину. Вершины гор, освещенные первыми звездами, были еще сиреневыми. Спутник медленно проплыл среди звезд и укрылся в тени Земли, как будто его сдул порыв холодного ветра. Здесь, в этой долине остро ощущался запах ледников и огромных пространств.

Дом был построен из каменных глыб. Он как бы являлся неотъемлемой частью этих гор. Немногие земляне могут выдержать одиночество. Президент Трибунала принадлежал к их числу. Над окованной железом дубовой дверью зажегся бронзовый фонарь. Наш пилот жестом показал нам, что нужно идти. Он всем своим видом показывал, что нельзя заставлять ждать Даниэля Эспину.

Мы шли довольно твердо, хотя мое сердце отчаянно билось в груди. Открылась дверь и нас встретил служитель — не человек.

— Буэнос Традос, — сказало это существо. — Добрый вечер. Заходите, пожалуйста.

Мы прошли через затемненный холл в помещение, явно предназначенное для таких встреч.

Это была огромная комната с высоким потолком, полная разных древностей и тишины. Стулья, обтянутые кожей, стояли вокруг деревянного, отлично инструктированного слоновой костью стола. Дедовские часы, пришедшие из давно минувших столетий, торжественно отсчитывали время. Часы были сделаны из мрамора и имели форму совы. Вдоль стен стояли шкафы, набитые книгами, сотнями книг. А вот и современный пульт, обеспечивающий связь, прием данных, известную их обработку, запись, отображение, печать, все, что положено.

Дальняя стена комнаты была прозрачной. Через нее были видны горы, лес, окутанный мраком, долина внизу, отдаленные вершины, покрытые снегом, звезды, все появляющиеся и появляющиеся на небе.

И перед этой стеной в мобильном шезлонге сидел Эспина. Как всегда, он был весь в черном. Видна была только его голова, похожая на череп, и руки, как у скелета. Его взгляд остановился на нас. А затем он сказал ровным, безо всяких интонаций голосом:

— Добрый вечер, — как будто мы были его гости, а не преступники, которым он должен был вынести приговор. — Садитесь, пожалуйста.

Мы вразнобой поклонились ему, а затем опустились на краешки стульев перед ним.

— Думаю, что удобней всего нам говорить по-английски?

“Вопрос чисто риторический”, — подумал я. Разве он не знает сам? Чтобы нарушить молчание, я ответил:

— Да, ваша честь… сэр… Вы помните, что на Иштаре долгое время всеми принятый был язык людей. И большинство резидентов тут были люди английского происхождения, плохо знающие испанский из-за отсутствия практики. И…

— Да. До недавнего времени, — прервал он мой идиотский лепет.

“Тик-так”, — тикали огромные деревянные часы. Через минуту Эспина шевельнулся и спросил:

— Хорошо. Кто из вас будет пить кофе, а кто чай?

Мы пробормотали что-то неразборчивое. Эспина подозвал слугу и отдал соответствующие распоряжения. Когда это существо исчезло, Эспина достал серебряный портсигар, вынут оттуда своими желтоватыми пальцами сигарету и закурил.

— Курите, если хотите, — разрешил он нам ни враждебно, ни доброжелательно, как будто ему было все равно. Мы не двинулись с места. Его взгляд действовал на нас как альпийский ветер.

— Вы думаете, зачем я вас вызвал сюда, — наконец заговорил он. — Если судья хочет побеседовать с заключенными, зачем ему тащить их с другого конца планеты, не так ли?

Он выпустил дым из легких и его лицо Рамсеса окуталось голубоватым дымом.

— Да, — продолжал он, — голограмма избавила бы вас от путешествия, но я не хочу применять ее. Это не то же самое, что видеть вас здесь во плоти… — он посмотрел на свою костлявую руку, — которой у вас еще много. Да вы и сами понимаете, что общаться с живыми людьми, это совсем не то же самое, что смотреть на их цветные тени. Хотел бы я, чтобы все чиновники это поняли.

Кашель потряс его тело. Я видел записи его исторических выступлений, речей. И ни разу не замечал таких приступов. Может, все его речи редактируются? Ведь это стандартная практика всех политиков. Но Трибун Эспина всегда с презрением относился к такой лакировке.

Он отдышался, снова затянулся табачным дымом и продолжал:

— Поймите, я не занимаюсь обычными делами. Каждый случай — ЧП. Я — последняя инстанция для дел, которые не поддаются ничьей юрисдикции, для дел, не имеющих прецедентов. Для дел, для решения которых бессильна не только система законов, но даже и философия. Скажите мне, если можете, что общего имеют между собой в вашей объединенной мировой федерации процветающий японский инженер, гангстерский босс из Северной Америки, русский мистик или изможденный крестьянин из Африки? А кроме того, все больше и больше наших дел начинается вне Земли, в этой проклятой загадочной Вселенной.

Мы не сводили с него глаз. Эспина тронул кнопку на ручке кресла, свет в комнате погас и Вселенная как бы приблизилась к нам.

На ночном небе ярко светились звезды. От горизонта до горизонта тянулся галактический пояс. Я вспомнил, что в Валленене его называют “Зимний путь”. Ниже к югу я отыскал Сигиттариус. А дальше мне показалось, что я смогу увидеть в облаке света, отраженном Землей, тройное солнце Анубелиса. Кое — где на фоне общего слабого свечения выделялись пронзительно черные пятна. Везде, невидимые нам, рождались новые миры, миры, населенные живыми существами, чуждыми нам и по духу, и по плоти. Рождались и умирали Галактики, и вся эта Вселенная служила вечным вопросом, на который пока не было ответа: откуда все это появилось? Куда все это стремится и зачем?

Голос Эспины вернул меня к реальности.

— Я подробно изучил ваши дела, слушал ваши заявления. Мои ученые коллеги порицали меня за это, за то, что я теряю на вас в такую пору драгоценное время. Они напоминали мне, что есть множество более важных дел — ведь идет война. А это дело, говорили они, очень простое, без каких-либо очевидных последствий. Нужно просто вынести приговор. И все. И тем не менее я занимался вами. Но это только факты. А сколько в них правды?

Я рискнул заговорить:

— Сэр, если вы говорите о морали, о справедливости, то мы просили дать нам возможность все объяснить, но нам отказали.

— Естественно. Неужели вы думаете, что суд, занимающийся межпланетными проблемами, вынесет на предварительное прослушивание ваши речи, основное место в которых занимают эмоции?

— Я понимаю, сэр, но нам не разрешили сделать даже публичное заявление. Мы содержались в изоляции, а на заседания суда не допускались зрители. Я сомневаюсь, что все это законно.

— Это приказал я, в связи с военным временем. Можете мне поверить, что у меня были веские причины для этого.

Искалеченное тело наклонилось вперед. Слишком старое для омоложения и слишком молодое и живое, чтобы отправить его в небытие. Глаза его сверлили нас.

— Здесь вы можете говорить что хотите. Хотя я не советую вам этого. Я надеюсь получить от вас нечто более тонкое, более сложное, чем обвинение в адрес политики Федерации. Я хочу знать, почему вы готовы пожертвовать своим будущим ради существ, населяющих Иштар.

Рука его рубанула воздух.

— Садитесь поудобнее и, если можете, объясните мне это. Расскажите мне о них, как вы их знаете, вернее, как себе представляете. О да, я прочел несколько трудов наших космологов. Я как будто вернулся в детство и перечитал эту сахарную белиберду “Сказки далекого Иштара”. Слова и картинки. И ничего больше.

Вложите в них плоть и кровь. Дайте мне почувствовать, что чувствует живое существо, которое знает, что его в течение жизни обязательно ждет Страшный Суд.

Вошел слуга с подносом.

— Можете пить алкоголь или другие наркотики, если желаете расслабиться. Но только потом. Не сейчас. Сейчас перед нами стоит очень трудная задача, — сказал Эспина.

Он поднес ко рту чашку. В ноздри мне ударил терпкий запах Лапсанг Сучанг. И вот он начал выжимать из нас все.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Во Время Огня северная страна от демонического солнца не видела мира. День и ночь, лето и зиму оно висело над головами и уже нельзя было отличить день от ночи и лето от зимы. Но это была Старкландия, откуда давно ушли все смертные и никто не мог там жить, независимо от того, хороший это год или злой. Даури, жители этой страны, ушли на юг. Они видели, как солнце опускается вниз, к горизонту, по мере их удаления, и наконец они увидели его висящим над самым горизонтом.

Перевалив через Пустынные холмы, они оказались среди Тассуи, пограничного народа, который жил на южной оконечности Валленена и, следовательно, был самым северным народом на планете. Здесь сама земля, небо и жизнь казались чужими пришельцами Даури.

Когда Штормкиндлер был далеко от планеты — чуть ярче ближайших звезд — здесь почти не было разницы между временами года. Зимой чаще шли дожди, а дни были короче чем ночи — и это все. Но Время Огня изменило это, как изменило буквально все. Теперь над Землей повисли два Солнца и не было ни одного мгновения благословенной темноты.

То же самое видел бы и путешественник, пересекающий Южное море. Здесь только времена года были другими — зима в Веронене, когда лето в Валленене, а Бернер был всегда на северной стороне неба. Если бы путешественник двинулся дальше на юг, он добрался бы до страны, где Бернера не видно во Время Огня. Он появляется на небе только тогда, когда находится слишком далеко от планеты и не может причинить вреда своим жгучим дыханием. Тассуи, слушая эти рассказы, считали, что это земля, любимая богами, и не верили тем, кто утверждал, что на самом деле это холодная и страшная земля.

Арнанак знал, что путешественники не лгут. Он сам был в Валленене сто лет назад как легионер Газеринга. Но он не разубеждал своих товарищей. Пусть они думают так, особенно, если это пробуждает в них зависть, ненависть, злобу и неприязнь к жителям другого полушария. Потому что он сам уже был готов начать нападение.

Звуки рога разносились в горах над Тарханой. Эхом отзывались долины и луга. Громче заревела река Эсали, прорываясь сквозь узкий каньон в долину. Она еще не пересох-ла полностью, и те, кто был измучен жаждою, еще могли напиться, хотя раскаленные солнцем камни обжигали ноги. В раскаленном воздухе сильно пахло дымом.

Над западным хребтом висело Солнце. Сквозь дымный туман оно казалось тускло-желтым.

Снова Арнанак протрубил в свой рог. Воины выбирались из тенистых мест, где укрывались от жары, и устремлялись к нему. Сейчас на них не было доспехов. Обычно они одевали их только перед битвой. Перевязь и ножны — такова была одежда большинства. Зеленые тела, отливающие золотом красно-коричневые гривы, черные лица и руки, сверкающие высоко вверху наконечники копий, напряженные хвосты — все они собрались перед низким холмом, на котором стоял Арнанак, и запах их острого пота был подобен запаху мокрого железа.

Несмотря на свою гордость, Арнанак не удержался, чтобы не пересчитать их, хотя бы приблизительно. Около двух тысяч. Это было много меньше того количества, которое ему скоро понадобится. Однако вполне достаточно для такого мероприятия, которое он задумал сейчас. И они пришли отовсюду. Его отряд предпринял длинное путешествие сюда из Улу, от самой Стены Мира. По виду и манере держаться он узнавал жителей гор, лесных, равнинных жителей, обитателей побережья и островов.

Если они смогут захватить этот торговый город, то их родичи наверняка примкнут к ним.

В третий раз прозвучал рог. Тишина легла на долину, лишь слышался легкий плеск воды. Арнанак позволил им рассмотреть себя, оценить, прежде чем начал говорить.

Они преклонялись перед ним, так как он был достаточно силен, чтобы захватить власть, и достаточно умен, чтобы удержать ее и накопить богатство. Поэтому он постарался одеться как можно богаче. В его гриву были вплетены драгоценные камни, золотые спирали обвивали его руки и ноги. Кольца сверкали на всех четырех пальцах каждой руки. Роскошная попона из Сехалы покрывала его круп. Длинный меч, который он поднял над головой в знак власти, был выкован из лучшей стали.

За ним возвышалось дерево Феникс и он находился в тени шатра, образованного его голубой листвой. Арнанак специально прибыл на место сбора раньше всех, чтобы занять это место. Он не хотел забираться в темную прохладную пещеру. Напротив, он решил остаться на жгучей равнине под солнцем. Это ему нужно было для того спектакля, который он хотел разыграть перед воинами.

Он обвел их всех глазами, набрал побольше воздуха в грудь, и его голос прокатился над равниной.

— Тассуи! Я, Арнанак, правитель Улу, говорю перед вами! Слушайте!

Мои посланцы, которые несли кинжалы войны от селения к селению, не могли сказать вам больше, чем назвать место, где мы должны встретиться, когда Луна будет находиться в определенном месте на небе. Вы знаете, что долгие годы я вербовал себе союзников на западе. Вы слышали, что я хочу сбросить всех врагов в море и освободить путь на юг до того, как Время Огня начнет все сжигать здесь. Вы понимаете, что мой первый удар должен быть нанесен по Тархане.

Все это вы слышали и знали, понимали, но большего я не мог сказать, так как не хотел рисковать, ведь шпионы и предатели могли раскрыть все мои планы врагам.

Откровенно говоря, я не ожидал увидеть так много воинов. Одни боятся меня, другие боятся моего поражения, а главное, сейчас время делать запасы, чтобы было что есть в наступающем трудном году и в последующие еще более трудные годы. И в том, что вас собралось так много, Я вижу доброе предзнаменование. Мы двинемся на запад. Я расскажу вам свой план.

Теперь я объясню вам, почему я выбрал для похода войну. Легион не ждет от нас ничего кроме небольших разбойничьих нападений. И уж конечно не нападения на главную крепость Газеринга. Я знаю, о чем они думают там, за морем. С помощью двойных агентов я внушил им мысль, что мы сможем начать военные действия только летом, когда в наших домах все будет подготовлено к трудному времени, и когда наступят длинные ночи, в течение которых мы сможем скрытно совершать длинные марши.

А сейчас ночи наполовину короче, чем летом. Но этого времени хватит, чтобы достичь Тарханы — я дважды совершал этот путь и могу говорить об этом со всей ответственностью. Кроме того, я знаю, что сейчас в крепости лишь небольшой гарнизон. Большая часть воинов ушла на побережье Экур, чтобы сражаться с пиратами… которых я сам же направил на корабли Газеринга прошлой зимой.

Шепот пробежал по рядам воинов. Арнанак снова заговорил:

— Сегодня с вашими вождями я обсуждал план нападения. Двумя отрядами мы нападем на южные и северные ворота. Затем, когда солдаты противника будут заняты обороной, возьмем штурмом стены со стороны реки. Это трудно, но мои воины много тренировались в Улу, где я приказал выстроить точно такую же стену. Они прорвутся к воротам, где сопротивление будет слабее, и откроют их. И город будет взят.

Воин, помни, что если в твоем доме голод, то на свои трофеи ты сможешь надолго обеспечить свою семью и свой род. И помни: мы начинаем поход на Газеринг. Ваши дети будут жить в стране, которую любят боги.

При его последних словах солнце скользнуло за горизонт. Сумрак темной волной опустился на мир. На небе вспыхнули звезды. Из-за западного хребта поднялась Килызу. Холодный призрачный свет залил равнину, вызывая тревожные чувства. Где-то завыл провлер. Шум воды, казалось, стал громче. Хотя земля и камни еще дышали жаром, дышать сразу стало легче.

Арнанак просигналил своим хвостом Даури. Они выскользнули из-за дерева как тени, и лунный свет осветил семь фигур. Издалека было видно, что их предводитель держал в руке Вещь.

Страх прошелестел по темной массе собравшихся воинов. Их головы опустились вниз. Арнанак взял в руки Вещь, поднял ее, сверкающую зловещей чернотой, над головой.

— Скачите быстро! — крикнул он. — Сражайтесь отважно! Вещь с нами!

Немного погодя, когда воины успокоились, он смог говорить более тихо.

— Многие из вас знают, что я стал другом Даури. Вы знаете, что я совершил путешествие в Старкландию, откуда ушли все смертные, и взять из мертвого города эту Вещь Могущества не представляло труда. Вот она! Она принесет нам победу! Сегодня ночью мы начинаем! Я сказал, и вы слышали!

Еще до того, как выступило войско, на востоке взошла Нарау, маленькая, тусклая, медленно плывущая по небу. Свет двух лун, звезд, Моста Приведений хорошо освещал путь Тассуи.

Тем не менее спуск в долину был труден. Арнанаку Часто приходилось цепляться За почву всеми четырьмя пальцами всех четырех ног. Сердце его билось от напряжения. Колючие кусты цеплялись за шерсть и за гриву.

Он оставил свои драгоценности и Вещь под охраной Даури. Ни Тассуи, ни легионеры не будут даже надеяться попытаться украсть то, что охраняют эти существа. Более того, любой, если только он не сумасшедший, будет держаться от них подальше. Сейчас на Арнанаке было военное снаряжение. Оно было изготовлено в Веронене, когда он там служил, и было гораздо более тяжелым, чем на его воинах.

Он слышал, как они скачут за ним, слышал топот ног, звон металла, хриплое дыхание, отрывистые ругательства. Он скакал впереди, зная, что если он заставит их повиноваться себе, то всегда будет их вождем.

“Глупо, — подумал он. — Цивилизация мудрее варварства. Его командир, еще в те времена, когда он был солдатом Газеринга, был стар и весь изранен, но он оставался на своей должности, потому что не было администратора и тактика лучше его. Варвары… Да, варвары могут выиграть битву у цивилизованного народа только случайно”.

Арнанак был рад, что легион, который он собирался сбросить в море, был легион Зера, а не его старого Тембуру Стайдера.

Конечно, он мог подойти сюда для подкрепления, но это маловероятно. Одну за другой Газеринг терял свои территории, как это было каждое тысячелетие, когда возвращался Штормкиндлер. Теперь они потеряют Валленен и не будут пытаться забрать его обратно, даже если при этом они потеряют острова, и потом…

Если только люди не… Что можно знать о существах более хитрых, чем Даури, существах, которые прилетели сюда издалека. Да, их родная планета так далеко, что их солнца даже не видно. Разумеется, если верить тому, что они рассказывают….

Арнанак стиснул рукоять меча, который был в ножнах, висящих на поясе. Если то, что он слышал, верно, то люди будут слишком заняты делом в окрестностях Сехалы и им будет не до того, чтобы вмешиваться в дела, которые происходят здесь, на самой дальней границе. Они не поймут значения выступления валененцев, пока не будет слишком поздно. А затем… Почему бы им не вступить в деловые отношения с Высшим Правителем. Он будет обладать большим могуществом, он сможет больше предложить людям, чем осколки Газеринга.

Если, конечно, он, Арнанак, все правильно рассчитал и спланировал.

Если нет, то он умрет. И большинство его народа вместе с ним. Но Время Огня все равно убьет их — и это гораздо более мучительно, чем умереть в бою. Арнанак снял руку с рукояти меча и быстрее поскакал по каменистым склонам…

Скакать по равнине было легче. По приказу вождя воины бежали в стороне от торгового пути. Только дважды они вышли на него, чтобы спуститься к реке, утолить жажду и смочить шкуру. На торговом пути всегда могли встретиться патрули. Кто-нибудь из них мог избежать смерти и поднять тревогу. Поэтому Арнанак вел свой отряд напрямик.

На здешних полях не было колючих кустов. Жители города научили здешних жителей возделывать поля. Зерно, злаки, прирученные животные — да, они жили богато. Но приближалось Время Огня и фермы с их богатыми запасами уже подвергались нападениям грабителей. Возделыватели земли уже оставили свои дома. Отряд Арнанака не встретил на своем пути никого. Однако пастбища не выгорели еще полностью, и воины неплохо подкрепились.

На востоке уже начало светать, когда они снова вернулись к реке. Перед ними на фоне неба возвышались стены и караульные башни Тарханы. Командиры тихо отдали приказы остановиться и вооружиться. Нужно было торопиться, чтобы солнце не выдало их появления.

А сейчас было почти холодно. Индевер не мог нагреть атмосферу. Хотя он и был больше солнца по величине, его излучающая способность была в пятьдесят раз меньше. Так сказал Арнанаку в Сехале один философ. Однако, когда взойдет солнце, настанет нестерпимая жара, а ведь была еще весна, и самое худшее время года еще не настало. Арнанак надеялся попасть в город до того, как солнце начнет жечь землю. Снимет ли он свои доспехи, или нет, зависело от поведения гарнизона. Арнанак был уверен, что гарнизон сдастся, если ему пообещают, что всех их выпустят, только без оружия. Цивилизованные воины считали большой глупостью, пустой бравадой драться тогда, когда надежды уже нет. Но их командир может решить, что нужно драться до конца, чтобы убить как можно больше варваров.

Ну что же, тогда к Арнанаку присоединится много воинов, родственники которых погибли. Их поведет на войну жажда мести.

Он распаковал мешок, с помощью знаменосца надел шлем и кольчугу. Затем взял щит. Наступило утро. Все окрасилось в алый цвет.

Арнанак вскинул меч и тот полыхнул алой молнией.

— Вперед! — крикнул он7 — Нападение и победа! И он поскакал вперед, слыша, как сзади гудит земля от топота тысяч ног его воинов.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Прозвенел звонок.

— Входите! — крикнул Юрий Джерин. Он встал и выключил плеер. Если бы он слушал что-нибудь классическое из их фонотеки, например, Моцарта или что-то легкое, Юрий просто бы уменьшил громкость. Но большинство людей не любили Геанскую музыку, хотя это была музыка планеты с цивилизацией такой же старой, как и земная. Чтобы понимать музыку, необходим интерес, который рождает терпение, и плюс хороший слух.

Дверь открылась и вошел молодой человек в форме эскадрона воздушного преследования. Его новенькие эмблемы ослепительно блестели. Вошедший отсалютовал изысканно небрежно. Он хорошо приспособился к местной силе тяжести, хотя он не смог бы получить должность в эскадроне, не обладая быстрой приспособляемостью. Он был высокий, крепкий, с красивым лицом кавказского типа. Джерин подумал, можно ли заметить на его лице признаки того, что он был рожден вне Солнечной системы.

Юрий обратился к молодому человеку, мучительно борясь со своим ужасным испанским, мысленно переводя каждое слово на английский:

— Энсинь Конвей? Успокойся. Расслабься. Хорошо, что ты пришел.

— Капитан вызывал меня.

Да, Конвей говорил на той старой версии языка, которая очень отличалась от пан-европейской версии, на которой говорил Джерин. И у него был акцент. Странный акцент. Мягкий и с примесью чего-то… негуманоидного?

— Я просил, чтобы ты зашел ко мне. Только просил.

Дверь закрылась. Джерин удивил юношу, протянув ему руку для пожатия. После мгновенного колебания пожатие состоялось.

— Вы сделаете мне личное одолжение, да к тому же послужите и Земле. Вскоре мы улетаем, и я хочу, чтобы ты хорошо отдохнул с девушками, или как ты там еще привык. А сейчас я хочу предложить тебе выпить.

Джерин взял за локоть Конвея и повел его к креслу, непрерывно разговаривая:

— Поэтому я и попросил тебя придти сюда. В клубе слишком шумно, а в кабинете слишком официально… Так что ты предпочитаешь пить?

Дональд Конвей опустился в кресло, уступая нажатию руки.

— Я… Что желает капитан. Благодарю, сэр. Джерин встал над ним и улыбнулся.

— Держись свободнее. Забудем о рангах. Мы здесь одни и я ненамного старше тебя. Сколько тебе лет?

— Девятнадцать… Я имею в виду двадцать один, сэр.

— Ты все еще говоришь о иштарианском возрасте? Ну а я в прошлом месяце отпраздновал свое тридцатилетие по земному счету. Не слишком большая разница?

Конвей немного расслабился. Взгляд его стал менее нервозным, скорее — задумчивым. Он рассматривал своего хозяина. Джерин был среднего роста с маленькими руками и ногами, кошачьими движениями. Черты его лица были правильными. Лицо оливково-желтого цвета с коротким носом и полными губами. Глаза коричневого цвета, как и волосы. Одет он был в свободную блузу и облегающие брюки из блестящей ткани, таби и сори. Его кольцо, определяющее общественное положение, было стандартным, но в мочке правого уха поблескивало еще колечко.

— Я стал кадетом в шестнадцать лет, — продолжал Дже-рин. — И остался на службе. Ты прибыл на Землю два года назад и был призван на службу, когда началась война. И, естественно, не успел пройти настоящей подготовки, — он пожал плечами. — Ничего, Закончишь учебу позже. Станешь профессором изящных искусств, президентом какого-нибудь университета. А я останусь все таким же. Так что ты выпьешь?

Он подошел к мини-бару.

— Я за коньяк с капелькой соды.

— Мне то же самое, сэр. У меня еще не было возможности изучить науку… пить.

— У вас на Иштаре небольшой выбор?

— Да. Пиво. Местное пиво. Вино, — Конвей заставлял себя говорить спокойно. — И вкус у них совсем не такой, как на Земле. У нас трудная планета. Мы производим не так уж и много. Погода, радиация…

— Видишь, ты уже помог мне. Теперь я знаю, что мне необходимо брать большие запасы.

Пока он готовил выпивку, Конвей осмотрелся. Комната была небольшая и совсем неплохо оборудованная, если учесть, что они находились на базе “Циолковский”. Сейчас шла война, и база была перегружена оборудованием, людьми, которые были готовы в любой момент отправиться на сцену военных действий. Вследствие перегруженности пришлось отключить генераторы тяготения, и теперь люди страдали от необычных условий. В связи с этим для поддержания формы им приходилось много заниматься специальной гимнастикой. Через полупрозрачную стену был виден величественный лунный пейзаж. Вот на вырубленную в базальте посадочную полосу приземлился грузовой корабль.

Личность Джерина наложила отпечаток и на комнату, которую он занимал. На столе лежали какие-то распечатки, книги об Анубелисе, стопка журналов, детективный роман, избранное Гарсиа Лорки, за столом находился увлажнитель воздуха.

— Пожалуйста, — Джерин подал стакан Конвею. — Как насчет сигары? Нет? Значит, у вас на Иштаре и с Этим плохо? Ну что же, значит, я тоже воздержусь. — Он сел в кресло. Поднял свой стакан. — Салют!

— О, превосходно! — проговорил Конвей, сделав глоток.

Джерин хмыкнул.

— Верно. Ты становишься самим собой. Этого я и ожидал.

— Вы проверяли меня, сэр?

— Только посмотрел открытое дело. Я запросил ЭВМ: с кем, прибывшим с Иштара, я могу войти в контакт. ЭВМ выдала твое имя. Вот и все. Согласно данным ЭВМ ты родился на Иштаре и не покидал планету до настоящего времени. Сомневаюсь, чтобы трус и бездельник смог вынести жизнь на этой планете, полную трудов и опасностей. И более того, проведя жизнь на такой отдаленной и редкопосещаемой планете, ты проявил такие блестящие способности в визуальном искусстве, что тебе предоставили право учиться на Земле. И далее, когда разразилась война, ты не спрятался за свои занятия, а добровольно пошел служить в самые трудные войска. Чтобы узнать тебя, мне не нужно было никакой другой информации.

Конвей вспыхнул, сделал еще глоток и проговорил:

— Очевидно, вы получили задание, сэр, и хотели бы что-то от меня узнать. Разве это не удивительно для такого человека, как вы, с вашими заслугами?

Джерин нахмурился.

— Такое бывает.

— После того, как я получил ваш вызов, я тоже обратился к ЭВМ. — Несомненно, коньяк быстро подействовал на непривычную голову Конвея, так как теперь он говорил быстро и не задумывался. Джерин понял, что юноша хочет ответить в том же ключе, в каком говорил он, его непосредственный начальник. — Вы были в моем возрасте, когда вылетели на Даймон Старр освобождать Калибан. Вы были капитаном рейнджера, командиром бластшипа, руководителем работ по созданию базы на Гее. Разнообразие должностей, потрясающее даже для Космофлота, где часто, любят менять род занятий. И вы слишком молоды для своего ранга. — Он спохватился. — Прошу прощения, сэр. Я не хотел быть таким нахальным.

— Все нормально, — Джерин небрежно махнул сигарой. Хотя недовольство все еще таилось в уголках его губ.

— Я позволю себе высказать предположение, сэр. Аборигены Геи весьма странные существа с нашей точки зрения. Но я не нашел в архивах никаких упоминаний о том, что они жаловались на вас. Обвиняли вас в чем-либо. Следовательно, когда вы работали на Гее, вы были справедливы, мудры, доброжелательны. Может быть, Синкпинс считает вас самым лучшим представителем Земли на Иштаре.

— Но почему же они не запросили тебя обратно? — спросил Джерин. Он сделал большую затяжку дымом. — Ты же жил там. Ваше сообщество на Иштаре существует уже лет сто.

Конвей нахмурился и наконец заговорил.

— Такая должность не для меня, тем более, когда идет война… И даже если бы меня назначили… я не гожусь для Иштара… Эмоциональный конфликт — вся моя семья, родители, братья, сестры, старые друзья — все они против войны.

Джерин подавил недовольство.

— А что ты сам чувствуешь по этому поводу? — Конвей спокойно встретил его взгляд.

— Я же вступил в армию. Там трудно разобрать: кто прав, кто виноват. Но на людей напали. Их имущество, которое они зарабатывали все эти годы потом и кровью, даже их жизни находятся под угрозой. Если мы не остановим конфликт на ранней стадии, может быть совсем плохо. Вспомните дело Алериона.

Джерин улыбнулся.

— Что мне напоминать его, сынок. Я сам участвовал в этом деле. — Улыбка его погасла. — Но ты прав. Мы должны помнить уроки истории.

Он осушил стакан и снова направился к бару.

— Тебе налить еще?

— Нет, благодарю, — Конвей подыскивал слова. — Капитан, в вашем назначении есть резон. Предположили, что наксанцы неожиданно нападут и захватят Иштар. Там значительные ресурсы. А кроме того Иштар будет прекрасной базой для Накса.

— Ты действительно думаешь так? Я получил приказ основать базу Наблюдения для предотвращения отдаленной, но все же существующей возможности того, что действия переместятся в этот район космоса.

Конвей кивнул.

— Да, и кроме вас никто не сможет этого сделать. А когда работа будет закончена, вы, несомненно, получите назначение на фронт. Если, конечно, война к тому времени не кончится.

Джерин снова рассмеялся.

— О, ты знаешь, как успокоить серьезного человека. Благодарю. — Он вернулся в кресло. — Эти наксанцы отважны и умны. Думаю, что война продлится еще долго.

— Надеюсь, что нет.

— Естественно. — Джерин помолчал, а затем добавил:

— Ты понимаешь, что я хочу сделать все, чтобы покончить с этим. Я считаю, что наши функции — это поддержание мира во Вселенской Федерации. Скажи мне, почему там, на Иштаре, против войны? Многие интеллектуалы Вселенной, поддерживающие Землю, на нашей стороне.

Конвей сделал глоток.

— Боюсь что здесь, вдали от Иштара, мои доводы покажутся нереальными. — Он наклонился вперед. — В основном наши убеждения основаны на том материале, который поступает к нам извне. И они сложились до того, как началась война. Письма, магнитные ленты, беседы с теми, кто прибывает к нам — и Люди, живущие на Иштаре, пришли к убеждению, что война — это катастрофа для всей планеты. Ведь в этом случае прекратится доставка материалов для выполнения проектов и все работы заглохнут.

— А, — проговорил Джерин, выпустив клуб дыма и долго наблюдая прищуренными глазами, как он рассеивается. — Вот мы и пришли к тому, что я хочу от тебя. Информации. Совета. Нужды и заботы иштарианцев и небольшой колонии землян на Иштаре. Все, что ты можешь сказать. Меня назначили на прошлой неделе, и все это время я организую свою команду, работаю. И так будет до отлета, а срок остался совсем маленький. Думаю, что не будет неправильным, если я скажу своему младшему офицеру, что я получил много указаний самого высокого уровня.

Видя удивление Конвея, он замолчал.

— Указания, сэр? — спросил юноша.

— Ты не слышал об этом. О, невинное дитя. Стандартная процедура. Достижение Максимума Энтропии. Дело в том, мой мальчик, что ты — единственный способ для меня изучить обстановку. Ничего не зная, я могу наделать много глупостей. Может даже провалить свою миссию…

— Но вы так много знаете о самом космосе…

— О, да-да, — нетерпеливо оборвал его Джерин. — Я изучал небесную механику Системы Анубелис. Я немного знаю об аборигенах Иштара, об их уникальной биологической ситуации. — Он перевел дыхание. — Планет, на которых люди могут ходить в трусах, очень мало. Их можно пересчитать по пальцам. И они рассеяны по космосу. В основном мы заняты планетами, которые расположены поблизости от Земли. И не забывай, что любая планета — это огромный и сложный мир, который трудно понять и изучить до конца. Вот я землянин, но ничего не знаю о литториальной экологии, о династической истории Китая, о том, что происходит сейчас в Кении!

Он бросил сигару в пепельницу, выплеснул туда же содержимое своего стакана и взял со стола книгу об Иштаре.

— Сейчас я изучал это, — слова его прозвучали горько. — Последняя публикация десятилетней давности. Тщательно собранная информация. — Он открыл ее на первой попавшейся странице и сунул под нос Конвею.

Анубелис Б (Бел). Тип — G2.

Масса — 0,95 Солнечной.

Средний диаметр — 1,606 Солнечного.

Средний период вращения — 0,91 Солнечного.

Яркость — 0,93 Солнечной.

Эффективная температура — 5800º К

Анубелис Б III (Бел III).

Масса — 1,533 Солнечной.

Средний диаметр экватора — 1,143 Солнечного.

Средняя плотность — 1,033 Солнечной.

Сила тяжести — 1,183 Солнечной.

Длительность года — 1,072 Солнечного. 392 земных дня равны 510 иштарианских дней

Период обращения — 0,755

Наклонение оси — 1,143

Освещенность — 0,89 Сол/Зем

Давление на уровне моря — 1,123

Состав атмосферы аналогичен составу земной.

Спутники:

Целестия.

Урания.

Обе луны Иштара имеют неправильную форму.

Примечание. Подробные сведения о них см. гл. III.

— Вот все, что я смог выкопать из библии навигаторов, — сказал Джерин. — О, йес, си, уи, да, а еще тексты, иллюстрации, анекдоты. Неплохие материалы для туристов, Если бы существовала индустрия туризма, организация экскурсий в такую даль. Кроме того, я провел много часов перед видеоэкраном, изучая все, что есть по Иштару. Теперь я хоть знаю как выглядят Иштарианцы. — Он говорил и листал страницы, пока не остановился на одной иллюстрации. Здесь были показаны особи мужского и женского пола, а рядом для сравнения — человек. Самец имел размеры небольшой лошади. Кентавр — вот, пожалуй, самое точное слово для описания иштарианцев. Могучий торс с двумя руками и четырьмя ногами. Голова сидела на почти вертикальной шее. В иштарианцах было больше от льва, чем от лошади: длинный хвост, лапы с когтями на четырех пальцах. Могучие, как у штангиста, руки. На каждой руке по четыре пальца, тоже оканчивающиеся когтями. Голова — большая и круглая, заостренные уши могут двигаться в небольших пределах. На нижней челюсти виден небольшой подбородок. Зубы белые и маленькие, за исключение двух клыков, выступающих изо рта. Вместо носа — короткий хоботок, на конце которого видна одна широкая ноздря. Кошачьи усы оттеняют верхнюю губу. Глаза такие же как у кошек, без белков. У самцов голубые, у самок золотистые.

Лицо и руки у изображенных иштарианцев, жителей Веронена, светло-коричневые. Большая часть тела покрыта темно-зеленой, похожей на мох шерстью. Роскошная грива, покрывающая горло, голову, шею, делала их еще более похожими на львов.

Половые различие тоже были довольно существенными. Самки были на пятнадцать сантиметров короче. Хвост их был едва намечен, зад более широкий и округлый, грудь широкая, живот плоский. Внешние половые органы были ярко-красного цвета. Из сопроводительного текста можно было узнать, что самки имеют сладкий запах, а самцы — острокислый. Кроме того самки пользуются более широким диапазоном частот в своей речи.

Иштарианцы не использовали никакой одежды, кроме украшений и пояса с ножнами для ножа и кинжала. Самец имел при себе копье и какой-то струнный инструмент. Самка — длинный лук и что-то вроде деревянной флейты.

— …Я знаю, что биохимия их подобна нашей. Мы можем есть одну и ту же пищу. Но, конечно, есть исключения. Иштарианцы, например, могут пить этанол. — Джерин с шумом захлопнул книгу. — Ты понял? Люди провели сотню лет на Иштаре, пытаясь понять его, и ты мне можешь подтвердить, что они также далеки от этой цели, как и в начале. — Он отшвырнул книгу на кровать.

— Эта работа ничего не стоит.

— А эти люди? Да, я знаю, что больше половины персонала там временные: исследователи, прибывшие, чтобы провести специальные исследования, техники, работающие по контракту, археологи, которые сами определяют себе фронт и окончание работ… И ядро составляют резиденты, которые живут на Иштаре сравнительно долго. И уже появилось второе и даже третье поколение людей-иштарианцев, но они составляют ничтожно малый процент от всего людского населения планеты.

Джерин развел руками.

— Ты видишь, как мне нужна беседа с тобой. Разумеется, мне нужно гораздо больше информации, но я вряд ли смогу получить ее от кого-либо еще. Так что… дружище, допивай свой стакан и наливай себе еще. Тебе нужно развязать язык. Свободное общение. Расскажи мне о своей жизни, семье, товарищах. Я отвезу им от тебя привет, подарки, которые ты захочешь послать им. Но помоги мне! — Джерин одним глотком опустошил свой стакан. — Дай мне идею. Что мне сказать им, как завоевать их доверие, заставить их сотрудничать. Ведь я для них — представитель политики, которая хочет уничтожить их самые сокровенные мечты и желания.

Конвей сидел молча. Взгляд его блуждал по лунному ландшафту. Наконец он осторожно заговорил:

— Я думаю, что вам следует показать документы Оляйи, которые наделали столь много шума в прошлом месяце.

— О причинах войны? — Джерин был очень удивлен. — Но ведь эти документы раскритиковали.

— Он очень старался быть объективным. Каждый знает, что Оляйя не сторонник войны. Он слишком аристократичен по своему темпераменту. Однако он прекрасный журналист и проделал огромную работу, изучив самые разнообразные аспекты проблемы.

Джерин нахмурился.

— Он сказал, что основная причина — элетарианцы.

— Честно говоря, я, и не один я, не согласны с тем, что они основная причина. Я восхищаюсь ими и симпатизирую им, но я считаю, что мы, гуманоиды, если хотим выжить, как вид, то должны остаться во главе событий. Ведь я видел, какой хаос поднялся на Иштаре… многие, как и моя сестра Джиль — которые провели на Иштаре всю свою жизнь — стали рассуждать так, что видят только то, что ужасы Ану придут и на их планету. Если они смогут понять, какие жертвы могут быть принесены во имя общего блага… Они умны, обладают здравым научным скептицизмом, они провели свою жизнь, изучая разнообразные науки и конфликты. Дешевой пропагандой их не завоевать…

Оляйя честно показывал реальность. Я чувствую это. Думаю, что и люди на Иштаре чувствуют это же. Даже если ничего другого вы не достигнете, но они поймут, что мы на, Земле имеем право свободно выражать свои мысли, что Земля не какой-то там уродливый монолитный монстр… Это должно помочь вам.

Джерин сидел молча.

Затем он вскочил.

— Ол райт! — воскликнул он. — Я просил совета и, Дональд Дой — можно я буду так тебя называть — меня зовут Юрий. Теперь мы можем начинать хорошее дело — серьезную выпивку.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Южанин Ларекка и его люди приблизились к Примавере в полдень, через день после того, как он оставил свою жену в Якулен Ранч. Селение людей находилось в трех днях пути вверх по реке от города Сехала. Город не выставил на этой дороге никаких постов. Каждый житель Веронена, да и всего Газеринга уже убедился, что земляне и их друзья — единственная надежда на спасение их цивилизации. Но этим чужакам все требовалась земля для выращивания их злаков и пастбища для скота. А те, кто изучал природу, вроде Жиль Конвей, предпочитали работать не на возделанных землях, которые теперь окружали Сехалу. Те, кто изучал народ, заявляли, что присутствие людей и города нарушает природу эксперимента.

Ларекка размышлял над всем этим, двигаясь по шоссе, проложенному параллельно течению реки Джейн. Прекрасное шоссе, мощеное плитами. Ларекка ощущал жар, исходящий от плит, и их жесткость. Но плох был бы тот старый воин, который показал бы, что путь ему труден. Однако трудное время только еще наступало. Правда, юный Веронен не подвергся непосредственному жестокому воздействию Po-v вера… Разве что косвенно, когда орды изголодавшихся вторгались в благословенные земли, после чего надо было все налаживать заново. Сейчас была только середина осени, после которой наступит дождливая зима. Здесь, в Южном полушарии не было дела до того, что обрушит на планету безжалостный Ровер.

Его красный диск низко висел над северными хребтами. Солнце палило высоко в небе. Двойные тени и смешанные цвета делали весь ландшафт каким-то призрачным. Этот берег реки был отдан для возделывания людям. Овес, кукуруза, другие злаки, фруктовые сады, странные четырехногие рогатые животные, щипавшие траву возле заборов — все говорило о благоденствии. Другая сторона реки была оставлена аборигенам. Она заросла охристым мхом. Тут и там виднелись кустарники, семена которых распространялись ветром. Во всем здесь была видна беззаботность природы. Она щедро разбрасывала свои ресурсы.

В лицо дул приятный утренний ветерок. Ларекка с удовольствием ощущал, как вьется по ветру его грива. Он жадно вдыхал сладкие ароматы растений, которые росли на берегу землян. Однако это не заставило его забыть о мрачности своей нынешней миссии. Воин не должен забывать свой долг, какие бы соблазны не вставали у него на пути.

— Еще далеко, сэр? — спросил один из полудюжины самцов, сопровождавших его. Такое сопровождение не было необходимым в густонаселенных, богатых пищей местах. И все же лишние руки никогда не помешают в охоте или в устройстве лагеря. “Бедные ублюдки, — подумал Ларекка, — за все время своей юности они так никогда и не познают радостей жизни, радости быть молодым”. Сам он родился на острове Фосс в море Файери, и теперь его направили на Валлентайн, крепость Зера. Никогда до этого он не бывал на своей родине.

— Примерно час, — сказал Ларекка.

Час составляет одну шестнадцатую часть от одного восхода луны до другого.

— Хорошо. По крайней мере Скила скоро наверняка зайдет за горизонт.

— Что? Ах, да, — Ларекка слышал уже примерно шестнадцать разных имен для светила, которое он называл Ровер. Он стал называть его так с тех пор, как начал принадлежать к Триадическому Культу. В своей юности в Хаэлене он называл его Аббада. И ему говорили, что это преступный бог, который возвращается каждую тысячу лет. Позже он стал скептиком и понял, что все языческие ритуалы проклятия этого бога связаны с тем, что когда приходит это солнце, народ начинает голодать, страдать от жары и жажды. Варвары Валленена так боялись его, что никогда не давали ему имени, называя лишь эпитетами, причем не повторяли их дважды, чтобы не обратить внимание бога на говорившего. Однако люди называли красное солнце Ану и отрицали, что души умерших селятся на нем. Второе солнце они называли Бел, а Пылающую звезду — Еа.

Их концепция не вызывали ни у кого сочувствия и поддержки. Сам Ларекка, только собрав все свое мужество, познакомился с их учением. И все же он не мог поверить, что в священной Триаде нет ничего, кроме Огня. Он продолжал выполнять все ритуалы и требования своей религии. Для воина это было особенно важно, так как это укрепляло мораль и дисциплину в легионе.

Со стороны Ларекка не выглядел тем, кто изучает философию. Он был похож на воина-ветерана, слегка погрузневшего, но все еще достаточно быстрого и ловкого. Все тело и лицо его были покрыты шрамами, а левое ухо он потерял очень давно. После того, как он начал жить в южном Веро-нене, кожа его потемнела, но глаза так и остались светло-голубыми. Вся его речь носила следы грубого диалекта его родины, а его любимым оружием, так сказать, фирменным знаком, был тяжелый короткий меч, любимое оружие в антарктических странах. Во время путешествия на нем был только пояс с сумкой для разных мелочей. Кроме того, у него было копье. Но никаких украшений. Единственной драгоценностью была золотая цепь на правой кисти.

Воины, которые следовали за ним, были разукрашены перьями, сверкавшими эмблемами, но они почтительно относились к своему скромно одетому предводителю.

Ларекка, сын Забата из клана Караци, был самым требовательным из всех тридцати трех командиров легиона. Сейчас он достиг средних лет, отслужив двести лет в Зере, и совсем недавно отпраздновал свой триста девятнадцатый год рождения. Он мог надеяться еще на сотню лет жизни полноценного воина — если, конечно, он не падет от копья варвара, или его не убьет смертоносное излучение Ровера.

Ровер соскользнул за горизонт. Некоторое время его лучи еще освещали облака на северной части неба, а затем истинное солнце осталось в одиночестве.

— Ты думаешь, будет дождь, сэр? — спросил воин с острова Фосс. — Я бы не возражал.

Хотя его остров лежал близ экватора, там все время дули освежающие ветры. Здесь же воину было жарко и душно.

— Оставь свою жажду до Примаверы, — посоветовал Ларекка. — Там хорошее пиво. Однако я не думаю, что сегодня будет дождь. Может быть, завтра. Не думай об этом, сынок. Скоро ты будешь иметь вокруг себя столько воды, что ты в ней сможешь даже утонуть. Может тогда ты оценишь Валленен.

— Сомневаюсь, — сказал другой воин. — Валленен настолько пересох, что его уже ничто не спасет.

Воина звали Салех. Он продолжал:

— Но я не понимаю этого. Конечно, Валленен длительное время подвержен влиянию Злой Звезды, которая в Валлене-не выше на небе, чем в Веронене. Я понимаю, почему так жарко. Но почему все так пересыхает? Ведь испаряющаяся от жары вода тот час же проливается на землю. Разве не поэтому на тропических островах такая влажность?

— Ты прав, — ответил Ларекка. — Именно поэтому в следующие пятьдесят четыре года хлещут дожди и мы бродим, проваливаясь в грязь по самые хвосты. Но Валленен окружен горами и до него не доходят дождевые облака. А сейчас заткнись и иди молча.

Воины повиновались. И Ларекка вспомнил замечание Годдарда Ханшоу, которое тот однажды сделал.

— Вы, иштарианцы, обладаете врожденным чувством дисциплины. Впрочем слово “дисциплина” здесь вряд ли подходит. Это скорее ощущение нюансов в действиях группы и ощущение себя частичкой единого целого. Мы, люди, быстрее вас схватываем основные научные идеи, но у вас более высокий социальный интеллект. — Он ухмыльнулся. — Эта точка зрения весьма непопулярна на Земле. Наши интеллектуалы не желают признать, что существо, у которого в стране есть войны, табу и прочее, продвинулась по ступени эволюции дальше, чем мы.

Ларекка вспомнил эти слова по-английски, так, как они были произнесены. Люди очень привлекали его, и он изучил о них все, что только мог. Язык не был проблемой для него, который проскакал пол-планеты и которому постоянно приходилось общаться с местными жителями, чтобы спросить дорогу, кров, пищу и пиво… Кроме того, люди использовали в своей речи очень узкий диапазон частот и набор звуков. Они не могли сравнятся в этом даже с иштарианцами мужского пола.

Очень жаль, что они живут так недолго. Один шестидесятишестилетний цикл, и им уже приходится пользоваться лекарствами, чтобы поддерживать здоровье. А в конце второго цикла им уже ничто не может помочь… Ему хотелось поскорее насладиться встречей с друзьями.

Кроме того его торопила и срочность поручения. Он нес плохие вести.

Примавера состояла из жилых домов и других зданий, стоявших вдоль асфальтированных дорог в тени деревьев, оставленных здесь еще со времен застройки территории. Остальная площадь была переработана для земной растительности. Теперь ее мягкая зелень раскинулась по пологим склонам над рекой Джейн, где возле причала стояли торговые суда иштарианцев. Дома землян были построены из местных материалов: дерево, камень, кирпич, но неизвестное в Веронене стекло сделало эти здания необычными. Дорога уводила из города в космопорт, где производили взлеты и посадки лайнеры, используемые для путешествий в другие части планеты. Для близких поездок земляне использовали машины, мотоциклы или ходили пешком.

Иштарианцы были частыми гостями в Примавере и поэтому никто из людей не обращал на них особого внимания, если, конечно, это не был близкий знакомый.

А Ларекка был хорошо знаком только с теми землянами, кто очень долго жил на этой планете. Правда, в этот час на улице народу почти не было. Взрослые на работе, дети — в школе. Ларекка дошел до Суб-парка и уже хотел подойти к фонтану, чтобы напиться, как его окликнули.

Сначала он услышал рычание огромного мотоцикла, летящего на большой скорости. Такой шум в городе мог устроить только один человек, подумал Ларекка, и он не ошибся. Он ничуть не удивился, когда узнал гортанный голос Джиль Конвей:

— Ларекка! Сам старый Сахарный Дядюшка!

Она отстегнула ремни безопасности, спрыгнула с сиденья и бросилась к нему в объятия.

— М-м-м, — промычала она, склонив голову набок и рассматривая Ларекку с головы до ног. — Ты хорошо выглядишь. Поработал немного и согнал лишний жир. Почему ты не дал знать, что придешь? Я бы испекла пирог.

— Может быть именно поэтому, — поддразнил он ее.

— О, ты еще не забыл! Вы живете так долго, что у вас совсем не развито чувство времени! Мои кулинарные катастрофы происходили вовсе не вчера, как тебе кажется, а целых двадцать два года назад. Я уже взрослая, как все мне говорят, и я прекрасно готовлю, но я должна признать, что ты вел себя как герой, когда ты ел то, что я готовила для тебя в детстве.

Они улыбнулись друг другу. При этом губы человека слегка изогнулись, а губы иштарианца вытянулись вперед. Теперь Ларекка в свою очередь рассматривал девушку. Они обменивались радиограммами, изредка говорили по телефону, но не встречались уже семь лет с тех пор, как девушка была направлена в Валленен, в Зеру. Он был слишком занят борьбой с суровой природой и усилившимся бандитизмом, а она сначала училась, а потом была занята своей карьерой. Если бы она занималась карьерой Веронена и Архипелага Ирэны, где было еще много темных мест, Ларекка был бы только рад этому. Но она решила заняться изучением великих тайн Валленена, а этот материк был небезопасен. Ларекка был обеспокоен этим, так как он любил Джиль.

Она изменилась. Сотня лет дала Ларекке возможность близко сойтись с несколькими людьми, с которыми он потом дружил всю жизнь. Поэтому он имел возможность наблюдать изменения, происходящие у людей в процессе жизни. Он оставил Джиль еще ребенком, подростком, а сейчас она была уже совсем взрослая.

Одетая в обычную блузу и брюки, она стояла перед ним, высокая, длинноногая, стройная. Лицо у нее было узкое, на нем выделялся широкий рот с пухлыми губами, классически прямой нос, голубые глаза с густыми ресницами. Что-то орлиное было в ее взгляде. Солнце позолотило ее кожу. Густые темно-русые волосы спадали на плечи и их подчеркивало серебряное кольцо, которое подарил ей когда-то Ларекка.

— Да, ты уже взрослая и можешь выходить замуж, — согласился Ларекка. — За кого и когда?

Он не ожидал, что она вспыхнет и неразборчиво пробормочет:

— Пока не собираюсь, — и тут же она сменила тему:

— Как семья? Мерса с тобой?

— Я оставил ее на ранчо.

— Почему? У тебя жена гораздо лучше того, чего ты заслуживаешь, насколько я знаю.

— Только не говори ей это. — Он стал серьезным. — Я еду в Сехалу на Ассамблею, а затем мне срочно придется вернуться в Валленен.

Джиль долго стояла молча, а потом тихо спросила:

— Неужели дело так плохо?

— Очень.

— О, — снова пауза. — Почему вы не скажете нам?

— Все началось перед рассветом. Сначала я не был уверен, но когда все узнал, я позвонил и просто попросил собрать Ассамблею. После этого я сел на корабль.

— Почему ты не позвонил нам и не попросил самолет?

— А зачем? Вы не смогли бы доставить всех. Я сомневаюсь, что у вас столько самолетов, чтобы хватило на всех членов Ассамблеи. Так что она в любом случае не началась бы, пока не соберутся все. Поэтому я и отправился в это путешествие обычным путем. — Он вздохнул. — Этот год был очень трудным и мы с Мерсой нуждались в отдыхе. Путешествие и послужило нам отдыхом.

Джиль кивнула: он мог бы и не объяснять ей, почему он поехал так. При обычных условиях самым коротким путем был путь водный. Но сейчас близилось Время Огня. Усилились штормы и существовала большая опасность кораблекрушения. Поэтому Ларекка и совершил большую часть путешествия по суше.

— Впрочем, я все равно была в поле. Бродила возле Каменных Гор и вернулась только позавчера. Так что, вероятно, я не знаю того, что уже знают Год и Ян Спарлинг.

Год — Годдард Ханшоу — был майором.

— Нет, они ничего не знают кроме того, что собирается Ассамблея. Я не мог позвонить им во время путешествия. Поэтому я и остановился здесь переговорить с вашими лидерами, прежде чем явлюсь в Сехалу.

Джиль снова кивнула.

— Я забыла, прости.

Мы с нею в разных лодках, подумал Ларекка. Портативные передатчики, способные связаться с релейными станциями землян, были установлены по всему южному полушарию. Но чтобы наладить связь с северным полушарием, требуются намного более мощные передатчики. Поэтому там установлено только пять таких станции… Поэтому, когда Ларекка удалялся от этих станций, приближаясь к центру цивилизации, его передатчик становился глух и нем.

Джиль взяла его за руку.

— Они тебя не ждут? Тогда позволь мне все устроить. Я тоже хочу послушать то, что ты сообщишь.

— Почему же нет? Хотя тебя вряд ли понравится то, что ты услышишь.

Прошел час. Джиль металась по городу, собирая нужных людей. Тем временем Ларекка отвел свой отряд в единственную гостиницу, которой гордилась Примавера. Там подавали пиво, вино, изредка обед. И она была предназначена для транзитных путешественников, людей, которые прибыли сюда и еще не обзавелись хозяйством, и для гостей-иштарианцев. Ларекка проследил, чтобы все его воины устроились как положено, и предупредил хозяев, что счет будет оплачен городом по договору. Он не стал говорить воинам, чтобы те вели себя соответственно. Это были хорошие воины и они всегда заботились о чести легиона.

Себе он комнату не взял. Джиль писала ему два года назад, что переехала от родителей в отдельный коттедж, где есть комнаты, специально приспособленные для иштарианцев. Там жили те ученые-иштарианцы, с которыми она иногда вместе работала. Джиль писала, что когда он будет в городе, то должен непременно остановиться у нее.

Затем он направился к майору в его дом, который служил тому и канцелярией. Сообщество людей в Примавере не требовало от майора большой административной работы. Основные функции Ханшоу касались Земли, связи с компаниями, космических кораблей, с учеными, техниками, желающими работать здесь, с чиновниками Мировой Федерации, политиками.

Дом был обычной архитектуры, построенный для климата, который на Земле назвали бы “Средиземноморским”. Толстые стены, окрашенные в пастельные тона, обеспечивали устойчивость дома и его термоизоляцию. Задний дворик дома — патио — открывался в сад. Стальные ставни на окнах, крыша, обладающая параметрами, чтобы выдерживать удары шквальных ветров. Ларекка превосходно знал, что бури на Иштаре гораздо чаще и сильнее, чем на Земле.

Жена Ханшоу приняла Ларекку, но сама не пошла в комнату, где уже собрались Майор, Джиль, Ян Спарлинг. Этого было достаточно. Собрать вместе большее количество людей в это время было очень трудно. К тому же Ян Спарлинг был главным инженером, ключевым человеком. Более того, это был давний и хороший друг Ларекки.

— Привет, странник, — прогудел Ханшоу. Он очень изменился, поседел, ссутулился. Однако он все еще выглядел величественно, хотя уже предпочитал пожимать руки, а не похлопывать по плечу. — Устраивайся здесь, — он показал на матрац, расстеленный на полу перед тремя стульями. Здесь же стоял стол на колесиках с небольшим пультом. — Что будешь пить? Как всегда, вино?

— Конечно. Много больших кружек.

Сердечно похлопав по плечу Спарлинга, Ларекка вынул из пояса трубку и пожаловался:

— Я не курил табак уже семь лет.

Инженер ухмыльнулся, подал ему свою табакерку и, получив ее обратно, набил свою трубку. Это был высокий человек — почти двухметрового роста, широкоплечий и мускулистый. Руки у него были узловатые, движения казались неуклюжими, но это только на первый взгляд, так как все тело повиновалось ему безукоризненно. У него были высокие скулы, искривленный нос, глубокие морщины вокруг губ, обветренная кожа, неестественно черные волосы, тронутые сединой, большие серо-зеленые глаза. Спарлинг, как Джиль, был небрежен в одежде, но лишь на первый взгляд: вкус в ней чувствовался.