/ Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Охотник

Большая Охота

Дмитрий Янковский

Ужас обрушился на человечество из океанских глубин. Страшное биотехнологическое оружие, обладающие интеллектом органические торпеды и мины, выведенные в военных лабораториях, отказались подчиняться своим создателям. Теперь Мировой океан – территория, запретная для человека.

Когда Андрей Вершинский был подростком, морские твари лишили его самых близких людей. Повзрослев, Вершинский становится профессиональным авантюристом, но мысль о мести не оставляет его. Подняв груз золота с затопленной биотехами баржи, он собирает на эти средства команду одержимых морем бойцов и вскоре открывает смертельно опасный сезон Большой Охоты на разумное оружие, завладевшее океаном.


Дмитрий Янковский

Большая Охота

И я знаю, что так было всегда,

Что судьбою больше любим,

Кто живет по законам другим,

И кому умирать молодым.

В. Цой

Часть первая

Смерть в океане

Глава 1

Черный день

Конечно, нам не надо было выходить в океан. Особенно в такой шторм. Особенно, когда никто этого не делал уже целых пять лет. Но зло, которое грозило вырваться из-под земли на небольшом острове в Тихом океане, было неотвратимым и страшным, как сама смерть.

Сколько себя помню, боялся грозы. Всегда, когда на горизонте появлялись зарницы, я прятался в нашем бунгало, с головой укрывался под одеялом, крепко зажмуривался и ждал, когда ударит стихия. А потом, когда тростник начинал гнуться под натиском тропического ливня, вздрагивал от каждого удара грома. А он грохотал и грохотал – непрерывно.

В тот день, когда мы вопреки всякому здравому смыслу должны были уходить в океан, тоже была гроза. Но я не кричал и не трясся от страха, потому что видел: взрослым не до меня. Взрослые искали корабль. И хотя кораблей в порту было достаточно, но подавляющее большинство их было в большей или меньшей степени затоплено, остальные были давно заброшены, проржавели и потеряли ход. Но нам обязательно надо было покинуть остров. Стоило нам остаться, и грядущее землетрясение все равно утопило бы нас вместе с островом, всех до единого. И тогда шансов не было бы уже ни у кого.

В центре острова бушевал вулкан, плюясь в небо раскаленными, оставляющими трассирующие следы камнями, извергая клубы черного дыма и пепла, трясясь и взревывая все сильнее с каждым часом. В черной туче над нами непрестанно сверкали молнии, а грохот грома и извержения слились в непрерывную оглушительную канонаду. Мне бы и в голову не пришло ее перекрикивать в попытке произнести хоть какое-то слово, хоть какое-нибудь детское испуганное причитание. Я был подавлен стихией, подавлен настолько, что мое сознание отказывалось анализировать происходящее. Мама тянула меня за руку, и я плелся за ней, с трудом переставляя ноги, не зная куда, не зная зачем, не представляя, что ждет нас на этом пути. Мы двигались плотной толпой, следуя за дядей Эдом, все четыреста островитян, включая детей, и я предполагал, точнее чувствовал, что нас ждет неминуемая и страшная смерть. Всех. Мне было очень страшно, потому что, несмотря на возраст, я понимал весь ужас безвыходности положения, в котором мы оказались. Выйдя в океан, мы из клыков стихии попали бы в когти другого зла – человеческого.

Немного вселяло надежду лишь то, что с человеческим злом можно хоть как-то бороться, этому меня всегда учил отец. Когда-то он был рыбаком. До войны. До войны многие были рыбаками на этом острове, но когда все закончилось, когда воздух перестал ухать далекими взрывами высотных бомб, выйти в океан было уже невозможно. Там поселилась Смерть. Она поджидала неосторожного, а потом быстро и точно с ним расправлялась. Десяток случаев – и никто больше не рисковал. Никто, кроме отца.

Когда очередное цунами смыло посевы в западной части острова, начался голод. Было очень тяжело, и, когда кончились припасы, отец рискнул. Он очистил от песка давно заброшенный катер в эллинге, взял рыболовные снасти и вышел в океан. Никто не верил, что он вернется. Но он вернулся, причем с полным грузом рыбы, и после этого наша семья уже никогда не бедствовала. И никто на острове больше не бедствовал, потому что отец нашел способ обмануть Смерть. То человеческое зло, которое убивало людей в океане.

До него многие пытались сопротивляться. Пытались и гибли один за другим. Вступали в поединок с кошмарными тварями глубины и каждый раз проигрывали. Потому что они были слишком разумны, эти твари. Почти так же разумны, как их создатели, с той разницей, что весь их разум был направлен только на эффективное уничтожение. Они не умели ничего другого, они были созданы только для этого. И созданы, как это ни дико, людьми. Сначала в секретных биотехнологических лабораториях, затем на заводах, когда война была в самом разгаре. По иронии судьбы война кончилась именно из-за огромного количества биотехнологического оружия в океане. Вместо связующих путей моря превратились в гиблые места, по которым не могло пройти ни одно судно, даже рыбацкая лодка. А потом на материке началась страшная эпидемия легочного вируса, доведя ситуацию до логического завершения. На островах люди тоже болели и умирали, но на материках эпидемия оказалась столь опустошительной, что человечество ужаснулось потерям.

Около пяти лет искусственно выращенные разумные торпеды, мины и донные ракетные платформы безраздельно властвовали в океане. И хотя почти сразу после первого применения стало ясно, что держать биотехов под контролем невозможно, слишком много к тому времени уже было выброшено в океан искусственных икринок и личинок. Биотехнологическое оружие превратилось в стихию, но стихию разумную, от чего еще более страшную.

Каждый человек был для глубинных тварей просто целью, они догоняли его и взрывались, или поджидали его в засаде и взрывались, или целились в него, стреляли и убивали. Их было много разных видов – генетически сконструированных убийц. Многие люди тоже пытались их убивать, но человек куда более универсален, а потому функция убийства не главная для него в силу того, что не единственная. А у мин и торпед, кроме нее, ничего не было, потому они так легко справлялись с самым искушенным боевым пловцом.

Только мой отец догадался не штурмовать биотехов в лоб. Он начал их изучать. Я видел, как он подолгу сидел на скале с биноклем, отслеживая перемещения стаи легких скоростных торпед и записывая результаты наблюдений в тетрадку. А когда возникла необходимость, он очистил от песка старый катер, взял рыболовные снасти и вышел в океан. Один и без оружия, потому что не было на острове такого оружия, которое могло бы противостоять чудовищам глубины. Точнее, у него было свое оружие, с которым никто еще ни разу не выходил против биотехов, – тетрадка и часы. И это оружие оказалось эффективнее ракетных ружей, винтовок, легких ручных торпед и глубинных бомб. По крайней мере отец вернулся живым и с грузом рыбы. Он не стал драться с торпедами, как делали другие. Он их попросту обманул. Он изучил их повадки, отследил манеру выходить на цель, разобрался в системе их сигналов.

И теперь, когда от записей в его тетрадке зависела жизнь всех островитян, самое время было применить эти знания в полной мере. Только сначала взрослым надо было найти подходящий корабль. Порт, некогда процветавший, после нападений биотехов превратился в кладбище затопленных кораблей. Никому и в голову не приходило, что когда-нибудь снова придется выходить в океан, но вот пришлось, и никто к этому не был готов.

Бушевала гроза. Дядя Эд лучше всех разбирался в корабельных турбинах, и ему с четырьмя сыновьями через несколько часов после начала извержения удалось найти судно с более или менее исправной ходовой машиной. Однако в правом борту корабля зияла приличная пробоина, часть отсеков затопило, вследствие чего образовался серьезный крен на правый бок. С одной стороны хорошо – судно частично оставалось на плаву, а пробоина поднялась выше уровня океана, не позволяя больше воде попадать внутрь. Но с другой стороны – от накренившегося, отяжелевшего корабля трудно было ожидать хорошего хода и маневренности. Кроме того, сказал дядя Эд, стоит выйти из-под защиты портовых волнорезов, как начнется серьезная качка, и в любой момент неустойчивость судна способна сыграть с людьми смертельную шутку – оно может поменять крен с левого борта на правый, в пробоину хлынет вода, и корабль неминуемо пойдет на дно.

Поэтому островным советом было принято опасное, но единственно возможное решение – эвакуировать население на корабль, а уже после этого продолжить ремонтные работы и попытаться откачать из отсеков воду насосами. Тогда, даже если извержение усилится и остров начнет погружаться, корабль останется на плаву. Держать же людей на берегу становилось все более опасным – землю трясло так, что начали обрушиваться здания. Я видел, как рядом с нашей школой землю прорезала огромная трещина. Она ползла как змея, подрагивая в отсветах молний, пожирая все на своем пути: трансформаторную подстанцию, водонапорную башню, тракторное депо… Это было так страшно, что я все же не выдержал и заревел, выпустив на волю чувства, которые сдерживал до этого момента.

А потом встал вопрос, как нас переправлять на корабль.

Он стоял недалеко от разрушенного взрывом пирса, но все же посуху до него было не добраться, а в лодку четыреста человек не посадишь. Мой отец предложил проложить мост с берега на борт, а дядя Эд должен был заняться переправой на плоту и лодках тех, кто мог сразу начать ремонт корабля. В первую очередь, это понимали все, необходимо было заварить пробоину и начать по возможности откачивать воду.

В команду по возведению моста взяли всех, включая детей, способных носить инструменты и гвозди. Этот кошмар я не мог потом забыть много лет. Даже когда подробности событий стерлись из памяти, я все равно вспоминал, как тащил деревянный ящик с железными скобами, ревя от страха и надрываясь от тяжести. С неба хлынул горячий дождь, трясущаяся земля исходила паром, солнце скрылось в клубах дыма, и наступила ночь, ежесекундно рассекаемая сполохами чудовищных молний. А я тащил и тащил ящик, понимая, что мне доверили нечто очень важное, от чего напрямую зависит жизнь множества людей.

Отец не просто командовал группой плотников, но и сам вовсю орудовал водородной пилой, стараясь закончить работу как можно скорее. Ему было не до меня, поэтому ящик пришлось подтащить к самым его ногам, прежде чем он обратил на меня внимание.

– Молодец, Андрей! – похвалил он меня. – Там еще скобы остались?

– Да, – кивнул я, не в силах успокоить дыхание после затраченных усилий.

– Неси. Надо спешить, чувствуешь, как земля трясется?

Конечно, я чувствовал! И мне пришлось снова бежать на склад, к тете Анне, чтобы взять новый ящик со скобами. Взрослые не могли тратить на это время, они занимались своей работой, куда более сложной и ответственной, чем у нас, у детей. Они пилили и сбивали доски, по которым на корабль пойдут люди.

Однако, добравшись до места, я с ужасом обнаружил, что скобы мне уже никак не взять – склада не было. На его месте зияла огромная трещина, как рана от удара ножом. И тут я услышал крик, точнее визг, доносившийся откуда-то из затянутой дымом темноты. Сначала я подумал, что кричит тетя Анна и что трещина не глубокая, но стоило мне осторожно над ней наклониться, как в лицо пахнуло обжигающим воздухом, и у меня ресницы свернулись от жара. И я понял, что, откуда бы ни доносился визг, из трещины он точно доноситься не может. Там, внизу, не могло остаться никого живого.

Прислушавшись сквозь грохот грома и извержения, я понял, что визг, почти непрерывный, раздается слева, там трещина была значительно уже, чем в том месте, где недавно располагался склад. Я бросился туда, спотыкаясь и падая, хотя прекрасно понимал, что вряд ли смогу кому-то помочь. Потому что маленький, потому что не хватит сил. Но и не бежать я не мог. Надо мной сверкали молнии, но я уже не боялся их, надо мной грохотал гром и взлетали в небо раскаленные камни, но и они больше не пугали меня. Я вдруг понял, что если бы люди не спасали друг друга, рискуя собой, от человечества уже давно бы ничего не осталось. Меня пугала смерть, но если кто-то так визжит, надрывая голос, то смерть подкралась к нему гораздо ближе, чем ко мне.

Внезапно земля так вздрогнула, что я не удержался и покатился кубарем по раскисшей от ливня грязи. Несколько узких трещин пробежали вокруг меня, исторгая клубы горячего пара, и мне пришлось через них перепрыгивать. Визг приближался, и в конце концов сквозь пелену дыма я разглядел перевалившийся через трещину ствол пальмы, на котором чудом удерживалась девчонка в розовом платье. Я с трудом ее узнал, поскольку она училась не в нашей школе, а в той, что располагалась почти в центре острова. И уж понятное дело, я не имел понятия, как ее зовут. Но какая разница? Она то и дело скрывалась в клубах пара, а я уже знал, каким жаром пышет из этой трещины. Меня снова охватил ужас, но не за себя, а за нее.

Первой мыслью было бежать за помощью к взрослым. Но это далеко. А что я сам мог сделать? Залезть на бревно и попытаться вытащить оттуда девчонку? А почему она сама не слезала? Я не знал, что ей мешало, не знал, что могло помешать мне, но не мог просто стоять и смотреть, как она визжит, закрыв глаза от ужаса. Наверное, именно этот ужас и эти зажмуренные глаза не давали ей слезть самостоятельно.

– Эй! – крикнул я.

Она никак не отреагировала. Меня отделяла от незнакомки пара десятков шагов, но мне трудно было решиться пройти по поваленному стволу пальмы над трещиной. Это казалось страшным, даже если бы оттуда не шпарило жаром, потому что я не мог похвастаться отменным чувством равновесия. Но и не прийти на помощь я тоже не мог.

– Эй! – снова закричал я, стараясь перекрыть грохот стихии.

На этот раз девчонка отреагировала. Она распахнула глаза и медленно повернула ко мне лицо. На нем читались страх и отчаяние, и я ощутил, как мы с ней сразу стали взрослее. Одновременно. Когда наши взгляды встретились, я понял, что уже не смогу отступить, не смогу даже подумать о том, чтобы бросить ее и помчаться за помощью. Может быть, это был неоправданный риск, но с другой стороны – это была моя собственная ответственность. Если бы я помчался за помощью, а девчонка в это время сорвалась бы вниз, я не смог бы простить себе этого. Лучше бы мы сорвались вместе, это было бы, на мой взгляд, намного честнее. А еще больше мне хотелось и ее спасти, и самому уцелеть. Но это было куда больше во власти случайности, чем в моей собственной.

Мне пришлось лезть на бревно. Несколько неуверенных шагов, жар в лицо, но я решил не обращать на него внимания. Расставив руки, как канатоходец, я шаг за шагом приближался к замершей в ужасе девчонке. Но увидев, почему она не может слезть самостоятельно, я так удивился, что на миг потерял равновесие и чуть не свалился вниз. Она держалась за ствол одной рукой и боялась пошевелиться, а другой держаться не могла потому, что сжимала в ней коробку с гвоздями.

– Брось ее! – заорал я в сердцах.

Но девчонка только помотала головой. Жестко так, очень уверенно помотала. И я понял, что не от ужаса она скрючилась, а от напряжения, чтобы удержаться самой и удержать то, что по ее мнению, являлось ее вкладом в спасение островитян. Сделав еще пару шагов, я оказался рядом, но вместо того, чтобы протянуть мне руку, девочка протянула коробку.

– Ты дура! – выкрикнул я.

Я уже собирался выхватить у нее гвозди и швырнуть вниз, но снова наткнулся на ее взгляд. И такая в нем читалась воля, что я не посмел ослушаться. Пришлось отнести сначала коробку. А возвращаться уже не потребовалось – освободившись от драгоценного груза, незнакомка легко пробежала по стволу и спрыгнула на край трещины.

– Спасибо, – сказала она. – Они меня перевешивали.

– Кто? – недовольно спросил я.

– Гвозди. Надо бежать, а то сейчас все рухнет, и мост не успеют построить!

– Дались тебе эти гвозди! – с криком я выпустил наружу накопившееся напряжение. – Дура!

– Сам дурак! Может, это последние гвозди на острове! Видел, от склада ничего не осталось?

Мне нечего было на это ответить. Я хмуро сплюнул себе под ноги, закинул на плечо коробку и широким шагом направился к пирсу. Небо совсем потемнело, ни один луч солнца не пробивался через густую пелену дыма. Дышать становилось все трудней и трудней – в воздухе, кроме дыма, начали клубиться желтоватые пары какой-то удушливой гадости.

– А что с тетей Анной? – спросил я, закашлявшись.

– Она умерла, – просто ответила девочка. – Я видела, как все рухнуло в трещину, едва я вышла со склада.

– Тебе повезло.

– Не знаю. – Она пожала плечами без особых эмоций.

Мне еще не приходилось говорить с таким странным ребенком. На вид она была моей сверстницей, то есть ей было лет двенадцать-тринадцать, но никто из моих знакомых не способен был так просто говорить о смерти. Смерть каждый день была слишком близко, чтобы не думать о ней вообще, но поскольку люди не рисковали выходить в океан, она редко кого настигала, отчего каждый случай гибели кого-то из островитян нес на себе печать глубокой трагичности. А в словах девчонки была не трагичность, а лишь сдержанная грусть, вот что меня удивило.

Мы спустились с пригорка и увидели в клубах дыма взрослых, суетившихся у недостроенного моста. Не хватало всего одного пролета, и мой отец с двумя помощниками пытался веревками связать оставшиеся бревна. Но растущие волны снова и снова разбивали непрочную конструкцию. Это было невероятно, немыслимо, но им действительно не хватило всего пары десятков гвоздей, чтобы закончить работу.

– Где скобы?! – крикнул отец.

– Склад провалился под землю! – ответил я. – Есть только гвозди! Зато целая коробка. Это она…

Я обернулся, чтобы показать храбрую незнакомку, сохранившую гвозди с риском для жизни, но девчонки рядом уже не было. Пришлось бежать к своим, чтобы не создавать лишнюю сумятицу у моста. Но я был полон решимости найти ее, когда мы погрузимся на корабль. Или даже раньше. Она не могла никуда деться, остров должны покинуть все.

Если бы не гроза, если бы не шторм, нам было бы намного легче покинуть остров. Никто бы и не подумал выходить в океан, потому что материковые спасатели на транспортных гравилетах вывезли бы все население острова в течение суток. Но в такой шторм могут стартовать только стратосферные баллистические лайнеры, а баллистического порта у нас не было. Вот и получилось, что обстоятельства не оставили нам выбора – хоть и нельзя было выходить в океан, а пришлось.

Когда мост был готов, остров уже трясло так, что бревна и доски, по которым мы поднимались на борт, ходили ходуном. Шторм тоже разъярялся все больше, от него уже не спасали просевшие от землетрясения волнорезы. Гулкие взрывы в жерле вулкана становились чаще и громче, а потом вдруг стало гораздо светлее, потому что в небо ударил фонтан раскаленной добела лавы.

Турбоход, на который мы погрузились, назывался «Принцесса Регина», а название порта приписки мне ни о чем не говорило, поэтому я его не запомнил. Для меня география планеты Земля имела не прикладное значение, как для моих предков, а чисто познавательное. Остров был для меня целым миром – за тринадцать лет я ни разу его не покидал. Должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы на остров приземлился транспортный гравилет, а никакого сообщения, кроме воздушного, с Большой землей не было. За тринадцать лет жизни я увидел гравилет только один раз, когда дядя Гоша заболел психической болезнью, выскочил на порог дома с ракетным ружьем и открыл пальбу по поселку. Мужчины его быстро скрутили, но потом все равно прилетел представитель полиции, увез дядю Гошу в наручниках, и больше мы его никогда не видели.

Крен палуб был очень сильным, таким сильным, что трудно было ходить. Поэтому никто и не старался ходить – дядя Эд собирал людей группами, объяснял им, где лучше расположиться из соображений остойчивости, и все послушно рассаживались в указанных местах. Но мама наотрез отказалась расставаться с отцом, а ему необходимо было занять место в рубке, потому что никто лучше него не знал, как остаться живым в океане. Понятно, что в рубку взяли и меня – ну какая мама в такой обстановке оставит ребенка? Поэтому, как ни хотелось мне найти в толпе спасенную мной девчонку, но пока эту мысль следовало из головы выкинуть. Точнее, положить на дальнюю полочку сознания.

Чтобы вывести судно из опасной прибрежной зоны, где нас могло накрыть извержением, задушить газами или утянуть на дно, когда суша начнет погружаться, дядя Эд сразу дал машинам малый вперед. При этом из-за крена ему постоянно приходилось подправлять курс штурвалом. Я смотрел на его действия, как завороженный – никому из моих ровесников на острове еще не доводилось выходить в океан, а уж в ходовой рубке турбохода и подавно.

В дымной полутьме, озаряемой вспышками молний и отсветами вулкана, мы медленно двигались вдоль берега в сторону волнорезов, чтобы выйти из бухты, которая в любой момент могла стать западней. Навигацию в этой акватории нельзя было назвать простой – дяде Эду то и дело приходилось вращать штурвал, чтобы огибать возникающие из тьмы остовы притопленных кораблей, а отец не сводил взгляд с экрана сонара, чтобы обнаруживать еще и те препятствия, которые полностью скрывались в глубине. Но через какое-то время он его выключил, чем вызвал удивление дяди Эда.

– На траверзе девятого пирса спит мина, – сообщил ему отец. – Когда-то весила килограммов двести, но с тех пор она могла вырасти. Я ее давно приметил, но подрывать уже было поздно, ангары тракторного депо снесло бы.

– Сейчас от них и так ничего не осталось, – не отрываясь от штурвала, ответил дядя Эд.

– Да. Но сейчас взорвать нам ее нечем. Если пальнуть из ракетного ружья, то детонацией мины самих накроет, а ничего более дальнобойного у нас нет. С сонаром дальше двигаться смерти подобно. Эти твари реагируют на ультразвук наших приборов, я проверил это полгода назад.

– Понятно. Что предлагаешь?

– Сбрось ход. Я знаю только один способ ее обезвредить. Но придется пожертвовать одним спасательным ботом.

– Можно подробнее? Судно в таком состоянии, что каждое спасательное средство для нас дороже золота.

– Нет. Это в тебе говорит опыт бывшего моряка, но он уже не имеет значения.

– Никакой я не бывший! – вспылил дядя Эд.

– Успокойся… – Мой отец пристально посмотрел ему в глаза. – Ты можешь гордиться своим бурным прошлым сколько угодно, но сейчас океан уже не тот, к которому ты привык. В нем появились другие опасности. Какой смысл в спасательных средствах? Ты же знаешь, если высадиться на них в океане, нас меньше чем через час атакует стая торпед. Поэтому ни один бот на борту не представляет ценности как средство спасения, зато он представляет большую ценность как оружие.

– Ты хочешь направить лодку на мину?

– Да. С включенным сонаром. На таком расстоянии четверть тонны животной взрывчатки не причинят нам вреда, зато взрыв расчистит проход, уничтожив других малоподвижных биотехов. Тогда опасность будут представлять только торпеды.

– Только… – снова вздохнул дядя Эд. – На мой взгляд, нет ничего страшнее стаи скоростных торпед.

– Да, – кивнул отец. – Но сейчас именно мина не выпускает нас на открытую воду, значит, начать надо с нее. Придется готовить спасательный бот.

Дядя Эд полностью остановил винты, но турбины продолжали гудеть, чтобы в любой момент можно было тронуть корабль с места. В рубку грохот извержения проникал с трудом, а вот машинерию судна было слышно хорошо, и рука ощущала вибрацию механизмов, если приложить ладонь к бежевому пластику переборки. Через несколько минут сыновья дяди Эда, орудуя бортовыми лебедками, спустили на воду самый прохудившийся спасательный бот. Отец взял пульт дистанционного управления и дал шлюпке средний ход. Шторм крепчал, ботик среди волн выглядел жалко, но я уже знал, что это не просто дырявая лодка, а мощное оружие против страшной твари, затаившейся в глубине.

– Во время шторма любая мина сматывает якорный жгутик и погружается метров на десять в глубину, – объяснил отец. – Поэтому сейчас она подпустит ботик ближе, чем в спокойную погоду, и взорвется только потом.

– Выдержали бы у нас швы на днище… – хмуро произнес дядя Эд. – А то и без всяких взрывов корабль трещит.

– До мины больше двух миль. Все будет нормально.

По лицу дяди Эда я видел, что сам он далек от подобного оптимизма. И честно говоря, я испугался, потому что в вопросах морского дела у него было больше опыта, чем у отца. Так многие говорили. Отец же мог просто не вполне верно оценить ситуацию именно с точки зрения технических возможностей судна.

– Швы выдержат, – еще более уверенно заявил отец. – Главное, чтобы крен от удара не изменился.

Дядя Эд кивнул.

– Постой у штурвала, – попросил он отца. – Просто держи нос по ветру.

Сам он связался с трюмом и начал выяснять, в каком состоянии пробоина. Наконец он вернулся на место рулевого и сообщил:

– Мои ребята уже поставили заплату. Поставили пока кое-как, на живую нитку, но продолжают варить. С волнами вода уже не захлестывает, но если судно поменяет крен, то под усилившимся давлением заплата долго не выдержит.

За бортом раздался грохот, пробившийся через звукоизоляцию ходовой рубки. Фонтан раскаленной лавы вырвался из жерла вулкана на головокружительную высоту, корабль вздрогнул, как испуганный зверь, и тут же я с ужасом увидел, что вершина вулкана треснула гигантским огненным швом, а затем северный склон горы рухнул вниз, на поселок. Следом за чудовищным оползнем хлынул поток жидкого пламени, и тот мир, в котором я прожил всю свою жизнь, начал рушиться, размазываться и стираться, как изображение на неисправном голографическом мониторе. Новая ударная волна туго ударила в стекла, корабль снова шатнуло, на этот раз гораздо сильнее. Вода вокруг вздыбилась высокими стоячими волнами, словно неведомый исполин пнул в дно огромного тазика, а мы качались в этом тазике, как позабытые кем-то игрушки.

– Надо срочно выходить из бухты! – крикнул дядя Эд.

Отец глянул на сонар.

– Ботик скоро войдет в опасную зону, – ответил он. – Но раньше, чем мина взорвется, мы не можем тронуться с места.

– Будь она проклята, эта мина! – Дядя Эд так стиснул рукоятки штурвала, что у него побелели пальцы.

Лицо мамы, сидевшей в уголке и старавшейся не мешать, тоже побелело. Почти так же сильно, как пальцы нашего бывалого моряка. Но она продолжала молчать, хотя на глазах ее поблескивали слезы.

Остров затрясло сильнее прежнего, нас снова качнуло.

– Ботик входит в опасную зону, – сообщил отец, глядя на показания сонара.

– Почему же эта тварь не взрывается? – зло спросил дядя Эд.

– Может, она выросла настолько, что ботик стал для нее слишком мелкой целью? – неуверенно прошептал отец. – Нет, не может быть. До полутонны собственного веса мины реагируют на любую плавучую цель.

И в этот момент по глазам шарахнуло яркой, как плазменная сварка, вспышкой.

– Есть! – не удержавшись, выкрикнул я.

– Спаси нас бог! – отчетливо произнесла мама.

Но богу было, видимо, все равно. Ударная волна с такой силой обрушилась на рубку, что прозрачные акриловые щиты окон разлетелись алмазными брызгами, которые ударили нас по лицам. Я закричал и грохнулся на колени, что-то посыпалось, загрохотало, и я ощутил, как судно начало менять крен. Раздался неприятно хриплый зуммер сигнала тревоги.

– В машинном отделении лопнул сварной шов! – услышал я из селектора связи.

Переборки корабля стонали и выли, пораженные чудовищным компрессионным ударом, на палубу рухнул один из бортовых погрузочных кранов.

– Что с пробоиной?! – взревел дядя Эд, обращаясь по селектору к трюмной команде.

А я стоял на коленях и боялся открыть глаза, потому что чувствовал, как по лицу бежит кровь от осколочных повреждений. Я боялся, что мне выбило глаза. Я боялся навсегда остаться в ужасающем черном мире этого дня. А потом страшная чернота все же набросилась на меня и проглотила без остатка.

Глава 2

Наследство

Я очнулся от влажного ветра и шипения плазменной сварки. Яркое пламя пробивалось сквозь веки красным маревом, в воздухе витал запах соленой пены и раскаленного металла. Распахнув глаза, я увидел нескольких мужчин, которые приваривали стальной лист на место выбитого акрила. Большинство проемов уже было закрыто подобным образом, только напротив штурвала в броню врезали несколько квадратных иллюминаторов для обзора. Надо мной склонились чернокожий доктор с инъектором и мама с салфеткой. Салфетка вся в была крови, а в окошке инъектора колыхалась желтая жидкость. Доктора все звали Ваксой, даже взрослые. Он так привык к этому прозвищу, что не только не обижался, но и относился к нему с юмором.

– Ну что, мистер Вершинский? – обратился он ко мне. – Давайте мы вам сделаем инъекцию антисептика, чтобы вторгшиеся в организм микробы не могли нанести вред вашему молодому растущему организму.

Я не любил уколов, но одно дело, когда тебе делают прививку от вируса, а совсем другое – когда лечат от осколочного ранения после взрыва мины. Так что инъекцию я перенес стоически. К тому же я был рад, что мама не пострадала – она сидела в момент взрыва, поэтому все осколки прошли над ее головой. Мне, в силу невысокого роста, тоже досталось не очень. А вот ни отца, ни дяди Эда в рубке видно не было, что сильно меня насторожило. У штурвала стоял один из сыновей нашего капитана.

– А где отец? – спросил я.

– Он в медицинском отсеке, – со вздохом ответил Вакса, заклеивая мне порезы коллоидным клеем. – Левый глаз у него пострадал. Сильно.

После всех событий страшного черного дня меня трудно было чем-нибудь напугать. Скорее всего доктор это понимал, поэтому и не стал выдумывать.

– Он хоть одним глазом будет видеть? – осторожно спросил я.

– Конечно, – улыбнулся Вакса. – И раненым будет видеть. Только надо его немножечко подлечить, когда доберемся до материка. Вы, мистер Вершинский, шли бы отца проведать. Мне все равно в медицинский отсек, я провожу вас с мамой.

За то время, пока я был без сознания, крен корабля сделался вроде бы меньше, по крайней мере мне так показалось, когда мы спускались с мостика по трапам. Но я решил, что о состоянии судна лучше было бы справиться у отца или дяди Эда, чем у доктора или мамы.

Медицинский отсек на «Принцессе» оказался гораздо больше, чем я мог предположить. Года два назад мы с пацанами и девчонками частенько лазили по затопленным громадам, тогда еще не таким ржавым, как теперь, но до судов класса «Принцессы» мы добраться не могли – все крупнотоннажные великаны стояли не у пирсов, а на рейде. Взрослые за такие забавы нас беспощадно гоняли, потому что торпеды и мины, охотившиеся в бухте, могли услышать детские голоса, подойти вплотную к борту и взорваться. Мы это знали, поэтому в подобных вылазках общались жестами, которые сами придумали. Ладонь пальцами вверх означала, что надо подниматься по трапу, большой палец, опущенный вниз, означал необходимость спуска, а тот же палец, поднятый вверх, говорил окружающим, что все нормально и можно двигаться дальше. Поначалу этих простых знаков хватало, а впечатлениями можно было делиться и после вылазки, но со временем и по необходимости мы придумывали все новые и новые жесты, а под конец узкоглазый Пак придумал жесты для всех слогов, и мы могли, хоть и медленно, построить из них любое предложение. Потом мы приноровились настолько, что в трюмах полузатопленных кораблей рассказывали анекдоты про Хрюнделя и Сумасшедшего Червяка. Правда, под конец анекдота приходилось зажимать рот и нос руками, чтобы какая-нибудь кормящаяся рядом торпеда не услышала наше хихиканье, но такая игра с опасностью придавала особую соль нашим однообразным детским развлечениям. Честно говоря, я всегда считал, что отцовский ремень представляет куда большую опасность, чем твари, приплывавшие в бухту из океана. Но однажды этой иллюзии пришел конец – небольшая торпеда убила двоих мальчишек и девчонку, забравшихся на прибрежный понтон. Одним из мальчишек оказался бесстрашный узкоглазый Пак, которого мы все знали и очень любили. Так страшно закончились наши игры в разведчиков, и больше никто из нас никогда по кораблям не лазил.

Мне приходилось видеть несколько медицинских отсеков на других полузатопленных кораблях, и мы даже выламывали из щупалец операционных роботов великолепные лезвия для ножиков, но такого большого госпиталя, как на «Принцессе», я и представить не мог. Около пятидесяти коек с амортизаторами и гироскопами были пусты, и лишь на пяти отдыхали пациенты Ваксы. Несмотря на медицинское назначение помещения, здесь царило такое же запустение, как и в других отсеках – белье на кроватях сгнило, на стенах виднелись коричневые потеки ржавчины, под кроватями воняло протекшей амортизаторной жидкостью. Но несколько коек доктор привел в порядок, на них и лежали пострадавшие при взрыве мины.

Я узнал отца сразу, несмотря на забинтованное лицо, а на соседней койке посапывал пустой курительной трубкой дядя Эд. Он бросил курить, когда узнал, что вирус опустошительной материковой эпидемии гораздо чаще убивает курящих, чем всех остальных, но с трубкой так и не расстался, посасывая ее, когда одолевала депрессия.

– Андрей? – услышал отец наши с мамой шаги.

– Да, пап.

– Как ты?

Он не мог меня видеть – бинты закрывали глаза.

– Нормально. Вакса заклеил мне несколько царапин. А с мамой вообще все хорошо.

– Да, я знаю, – ответил отец.

Конечно, и о моем, и о мамином состоянии он знал еще до того, как прибежал доктор, но зачем-то он хотел узнать об этом и от меня. Ну и пусть, мне не жалко.

– Что с кораблем? – спросил я.

– Заплата на борту выдержала, – ответил дядя Эд, вынув изо рта трубку. – Лопнул один шов на днище, но мои ребята не сплоховали, не испугались, а бросились его заваривать, ныряя под воду по очереди. Правда, теперь у меня не четыре сына, а два.

Он сказал последнюю фразу с таким ледяным спокойствием, что я понял, каково ему на самом деле. Он и трубкой сопел из-за того, что едва сдерживал бушующее внутри отчаяние. Я пригляделся и увидел, как ввалились его глаза, обрамленные темными кругами.

– А что с вами?

– Со мной?.. Да какая теперь разница? – Он отвернулся и замолчал.

Мне стало так неловко, что хотелось провалиться сквозь палубу. Но самым страшным показалось мне то, что дядя Эд, по всей видимости, в смерти сыновей винил моего отца. Ведь если бы отец был осторожнее с разминированием, если бы не понадеялся на приличное расстояние до мины… Да, все могло бы быть чуть иначе, факт. И, похоже, отец с себя этой вины не снимал.

– Вакса! – позвал он.

– Да, мистер Вершинский! – отозвался доктор уже без шутливой интонации, с которой обращался ко мне.

– Помоги мне встать. Я хочу поговорить с Андреем наедине.

– Вам бы следовало лежать.

– Вакса!

Доктор вздохнул, но подчинился. Мы Ваксой взяли отца под руки, но он не дал нам поднять себя, а встал сам, опираясь на наши плечи. Ноги его сильно дрожали.

– Дальше я сам, – заявил он тоном, не терпящим возражений. – Пусть я ничего и не вижу, но ноги работают. Вакса, можно мы пройдем в изолятор?

– Да, конечно. Но я помогу.

– Нет!

Я повел отца между кроватями туда, где виднелась раздвижная дверь изолятора с красными полосами на стекле. Странно, но с каждым шагом он опирался на мое плечо все сильнее, словно силы оставляли его. Сервомотор двери вышел из строя, поэтому мне пришлось открывать ее руками, поднатужившись изо всех сил. Наконец я с ней справился и провел отца внутрь. Он был бледный, как смерть.

– Садись, тут кресло, – сказал я.

– Да. Не отходи от меня. Я должен сказать тебе нечто важное. Важное не только для тебя, но и для всех людей.

– Для всех, кто на корабле?

– Сейчас да. Но может настать такой день, когда ты сможешь помочь всем людям на свете. Ты ведь знаешь о моей тетрадке?

– Конечно.

– Она не одна. За три последних года я сделал множество записей. Не только на пластике, но и на кристаллах. Там запечатлены голоса перекрикивающихся торпед, когда они преследуют цель, и когда ищут пищу, и когда просто лежат на поверхности океана. Помнишь, море выбросило дохлую мину на берег? Я ее препарировал и сделал зарисовки внутренностей.

– Думаешь, это пригодится тем, кто живет за пределами нашего острова? Люди на материке наверняка знают все это лучше нас. На биотехнологических заводах остались чертежи всех этих тварей.

– Не все так просто. Я узнавал. Почти сразу, как только плохая управляемость биотехов стала очевидной, технологию производства искусственных организмов запретили по всему миру. Может быть, чертежи сгоряча даже уничтожили, все равно от них не было никакого проку. Они не помогали справиться с биотехами. Возможно, конечно, что их оставили, но засекретили строжайшим образом, чтобы никому в голову не пришло повторить самую страшную ошибку человечества. Но, как бы там ни было, тебе их вряд ли удастся добыть в ближайшее время.

– Мне?! – удивился я.

– Да. Конечно, тебе будут помогать и другие люди, но тетрадки и кристаллы я никому, кроме тебя, не оставлю.

– Почему?

– Потому что все, что я записал, с точки зрения закона – преступно. Фактически я изучал устройство биотехов, что запрещено напрямую.

– Дурацкий закон! – вспылил я.

– Не совсем, – вздохнул отец. – Попади эти записи в недобрые руки, и неизвестно, к чему это могло бы привести. Я, например, знаю, каким звуком можно приманить целую стаю торпед. Этого уже достаточно, чтобы упечь меня на всю жизнь в тюрьму, а записи уничтожить – все, до последнего листа. Но тебе, ребенку, проще будет сохранить их, когда мы выберемся на материк.

– Но зачем? Зачем, если даже заводские чертежи не помогли бороться с биотехами?

– А никто и не пробовал, – отец откинулся в кресле и поправил бинт на лице. – Пробовали от них защититься, но их слишком много. Пробовали их штурмовать, но их опять-таки слишком много. Они слишком умны, они с легкостью уходят от бомбардировок с воздуха, их не засекают обычные средства обнаружения, потому что не могут отличить от крупных рыб. Сражаться с биотехами – это все равно, что сражаться с самим океаном. Человечеству это пока не по силам.

– Но ты же смог… – неуверенно произнес я.

– Вот именно. Потому что я только часть человечества. И у меня была очень маленькая цель. Я не пытался уничтожать этих тварей, мне достаточно было на время их обмануть. Но главное даже не это… Понимаешь, Андрей, у меня не было выбора. Мне надо было доставить рыбу на остров. Пусть даже ценой жизни. Просто доставить рыбу на остров. Я знал, что когда-нибудь мои наблюдения понадобятся именно для этого, потому и записывал все. А человечество имеет возможность отсидеться на материках, преодолевая океаны по воздуху, на баллистических лайнерах. Людям хотелось бы расчистить океаны, но они могут, по большому счету, не делать этого. Человечество не в состоянии победить то зло, которое оно создало. А вот человек может. Человечество слишком большое, поэтому в среднем у него выбор есть всегда. А вот с одним человеком может случиться такое, что выбора у него не будет. Вот представь, если бы вдруг перестали работать баллистические порты, а мы с мамой оказались на другом материке. Что бы нам оставалось делать? Вот и сейчас мы были вынуждены покинуть остров, потому что нас мало, и все мы попали в критическую ситуацию. И нам придется сражаться с этими тварями. Победить или погибнуть. Человечество в целом избавлено от этого. Оно может, в крайнем случае, назначить солдат, которые за деньги попробуют уничтожать биотехов. Но эта затея, я уверен, обречена на провал. Потому что сделать это могут только люди, у которых действительно нет выбора. Не те, которые могут погибнуть, если займутся этим, а те, которые умрут, если не ввяжутся в эту борьбу. Я хочу, чтобы ты собрал таких людей, когда вырастешь.

– Но ведь у меня будет выбор… – попытался возразить я. – Будет выбор не делать этого.

– Да, конечно, – с грустью ответил отец. – В этом самое слабое место моей затеи. И все же я оставлю записи именно тебе. Ослепнув, я все равно не могу их никак использовать.

– Вакса сказал, что ты не ослепнешь.

– Вакса хороший парень, хоть и черный, как сажа. Но душа у него белая, как пух – это точно. Андрей, у меня осколками полностью выбило оба глаза. Их у меня вообще нет, понимаешь? И новые не вырастут.

Я не выдержал и разревелся, как девчонка.

– Утром за нами прилетят гравилеты, – сказал отец, словно не слышал моих рыданий. – Если доживем до этого, если нас не потопят торпеды или донные установки, то тебе надо будет как-то переправить тетради на материк. Придумай. Это должна быть очень детская придумка, тогда взрослые не догадаются ни о чем. И не реви!

Я мигом заткнулся, словно вода попала мне в носоглотку.

– Хорошо, пап, я подумаю. Только мне надо найти одного человека.

– Кого?

– Девчонку. Знаешь, это ведь не я принес гвозди, когда вы достраивали мост. Это она. Она провалилась в трещину и висела на поваленной пальме, но коробку с гвоздями не выбросила. Хотя без нее могла запросто слезть сама. Я ей помог перебраться на край трещины, но потом она куда-то пропала. Она должна быть на корабле, сюда ведь все погрузились.

– Интересно… Но вообще я бы не хотел, чтобы ты кому-нибудь доверял эту тайну.

– Ей можно, – заявил я. – Пап, я знаю, о чем говорю. Если ты доверился мне, то надо довериться и ей.

– В твоем возрасте я не думал так о девчонках.

– Ты и сейчас… – начал я, но осекся. Не стоило этого говорить.

– Продолжай, – спокойно сказал отец.

– Ты никогда не считал маму равной себе. Разве не так?

– До войны именно я сдирал до мяса кожу на ладонях о рыболовные снасти. Не она.

– Но она вырастила того, кого ты сейчас просишь о помощи!

– Я ей благодарен за это, – холодно ответил отец.

– Да, я знаю, – вздохнул я. – Извини.

Но на самом деле извиняться мне не хотелось. Я вдруг понял, что если и возьмусь за дело, которое мне поручил отец, то не ради него, а ради того, чтобы матери не теряли своих детей в океане. Только ради этого. Нет, я любил отца, хотя бывало, мне доставалось от него очень крепко. Я знал, что он самый смелый на свете, что равняться стоит именно на него. И это именно он придумал, как обмануть биотехов. И он привез рыбу, когда нечего было есть. Но все же я знал, что меня он любит не так, как мама. У меня были на это причины.

– Я сохраню тетради, – твердо сказал я.

– Хорошо. Прекрасно, что на тебя можно положиться.

Я отвел его обратно в кровать.

– Вакса! – позвал отец доктора. – Помоги Андрею, пожалуйста. Он без тебя попросту заблудится. Ему надо найти какую-то девчонку неизвестно где. Но сначала проводи его в рубку. Пусть он там возьмет мой кейс.

Похоже, Вакса сразу догадался, что лежит в кейсе. По крайней мере вид у него сделался такой, словно ему поручили принести на землю огонь, украденный у богов.

– Пойдемте, мистер Вершинский. – Он взял меня за руку.

На этот раз тон его не был таким шутливым, как раньше.

Когда мы добрались до рубки, там уже почти полностью устранили последствия взрыва. Но все были на нервах, потому что мы достаточно отошли от эпицентра извержения, чтобы ожидать нападения торпед в любую минуту. Да и на мину в темноте можно было нарваться запросто. Все это понимали прекрасно. Взорвавшийся вулкан напугал биотехов, это понятно, но одинокий корабль в океане, да еще неисправный, был слишком легкой добычей для первой же стаи торпед, которая попадется на нашем пути. К тому же всех подавила слепота моего отца. Люди надеялись на него, когда выходили в океан, а так получалось, что корабль стал не спасением, а только отсрочкой. Это многих подкосило морально, и я с удивлением заметил, что, когда мы с Ваксой оказались в рубке, меня встретили взглядами, полными робкой надежды. А что я мог, тринадцатилетний пацан?..

– Что с дядей Эдом? – спросил я у доктора. – Мне надо знать.

– У него осколочное ранение брюшной полости, очень тяжелое. Чудо, что он до сих пор в сознании. Держится только на обезболивающем. Операционный робот не работает.

– А отец?

– У него выбиты оба глаза и серьезно повреждена паховая артерия. Я не в силах остановить внутреннее кровотечение. Оба могут умереть в любую минуту. У твоего отца меньше шансов выжить, чем у Эда. Если честно.

– Понятно, – ответил я.

Я не мог представить, что отец вот так вот просто возьмет и умрет от осколка акрила, когда выжил в океане, кишащем чудовищами. Наверное, и другие не могли представить. Но все они не спускали с меня взглядов, поэтому я не мог пустить слезу.

– У нас есть десять ракетных ружей, Андрей, – сказал дядя Макс, который скорее всего был в рубке старшим. По крайней мере он тоже когда-то был моряком и мог стоять у штурвала. – Их как-то можно использовать?

Я не знал. Но после разговора с отцом интуитивно чувствовал, что с биотехами нельзя сражаться в лоб. Их надо брать хитростью, изощренной человеческой хитростью, потому что во всем остальном они нас превосходили.

– Скорее всего нет, – ответил я, присаживаясь в свободное штурманское кресло. – Но в любом случае вам надо убрать людей от уцелевших иллюминаторов, чтобы не повторилась история с моим отцом. Торпеды будут взрываться в непосредственной близости от корабля, а значит, будет много осколков. Кроме того, могут начать падать мачты, краны и другие металлические конструкции. Лучше их сейчас убрать резаками, чтобы они не грохнулись на чью-нибудь голову.

– Ясно, – кивнул дядя Макс. – Володя, Дэн, берите резаки и валите все, что может рухнуть от взрывов. Живо!

Ребят не надо было уговаривать – они подхватили распылители плазмы и покинули рубку.

– Вакса, пожалуйста, перемести людей на нижних палубах подальше от иллюминаторов, – распорядился дядя Макс.

– Не могу. Старший Вершинский велел помогать его сыну, пока нет других раненых.

– Ладно. Джон, давай ты этим займись.

Дядя Джон кивнул и тоже скрылся за дверью. В рубке остались только мы с Ваксой, дядя Макс, его двадцатилетний сын Алекс и Вадим, которому было лет восемнадцать.

Я открыл кейс и увидел там пять подписанных ячеек с кристаллами и четырнадцать пластиковых тетрадей разной толщины и расцветки. Очевидно, отец брал для записей то, что подворачивалось под руку. Это было в его духе, поэтому я не надеялся на то, что информация будет как-то систематизирована. Но, раскрыв обложку первой тетради, я ужаснулся – там были какие-то непонятные схемы, криво нарисованные отцовской рукой. Я испугался, что в этих каракулях никто, кроме отца, разобраться не в силах, а он сам ослеп, значит, тоже не сможет. Получалось, что в наследство мне досталось груда бесполезного пластика.

– Ты что-нибудь понимаешь? – заглянул через мое плечо дядя Макс.

– Да, конечно, – как можно более уверенно ответил я. – Это же почерк отца. Он все мне объяснял на таких же схемах.

Это успокоило всех, кроме меня. Никаких схем отец мне отродясь не рисовал. Самым верным средством воспитания он считал ремень и крепкое отцовское слово, а реальным воспитанием если кто и занимался, так это мама.

– А мы поглядели и ничего не поняли, – признался дядя Макс. – Хорошо, что отец тебя подготовил.

Я молча кивнул, делая вид, что разбираюсь в отцовском наследстве. Но долго тянуть время было нельзя, поскольку все ожидали моих советов, так что надо было шевелить мозгами и как-то выкручиваться, иначе начнется паника, а на корабле нет ничего страшнее паники, я слышал это не раз, хотя никогда до этого не выходил в океан. К счастью, я вспомнил слова отца о том, что биотехи реагируют на ультразвуковые локаторы.

– Надо врубить все сонары на полную мощность, – произнес я так, словно только что вычитал это в тетрадке. – Мы тогда сможем заранее видеть мины, а они, заслышав нас, будут думать, что мы ближе, чем на самом деле, поскольку рассчитывают на среднюю мощность ультразвука.

Это была полная отсебятина, но вряд ли она могла повредить в данной ситуации.

– Умно, – улыбнулся дядя Макс.

Он переключил приборы на режим дальнего обнаружения. При этом картинка на экранах сделалась мутной – за счет увеличения дальности потерялась четкость отображения объектов. Пропали косяки рыб, а стая дельфинов в миле к югу превратилась в одно еле заметное туманное пятнышко. Понятно, что даже на среднем ходу от сонара в таком режиме нет ни малейшего проку – скалу не заметишь, не то что мину. Я уж было подумал, что погорячился, но тут случайно заметил яркие изумрудные искры, время от времени появлявшиеся на месте потускневшей стаи дельфинов. Я приподнялся в кресле, и тут до меня дошло, что эти искорки – отображения ультразвука самих дельфинов, тех писков, при помощи которых они ориентируются под водой. А ведь все биотехи тоже попискивают на дельфиний манер, потому что у большинства мин и торпед глаза недоразвитые. Кроме того, отец говорил, что торпеды, идущие стаей, перекрикиваются в глубине, подавая сигналы, необходимые для группового загона цели. Значит, на повышенной мощности сонар может обнаружить и высветить их собственный ультразвуковой свист. Это коренным образом меняло дело.

– Видите искры? – показал я пальцем на экран.

– Этот изумрудный песок? – удивился дядя Макс. – Первый раз обратил внимание.

– Просто вы никогда не врубали одновременно все сонары на полную катушку, – объяснил я. – А в таком режиме система видит ультразвуковую активность объектов. Так можно обнаружить любой биотех, ведь торпеды не ходят вслепую, да и у мин нет другого способа обнаруживать цели. Пассивные объекты так почти не видно, но они для нас сейчас не очень важны.

– Это уж точно, – напряженно усмехнулся Вадим.

– Тогда не спускайте взгляда с экрана, – сказал я. – Любой неподвижный активный объект следует считать миной, а подвижный – торпедой. Мины будем обходить, а от торпед по возможности удаляться.

– А если не будет такой возможности? – поинтересовался Алекс.

– Погоди, я об этом пока не прочел, – соврал я. – Дядя Макс, как скоро можно ждать спасателей на гравилетах?

– Не раньше, чем взойдет солнце, – ответил он. – Они обещали поспешить, но вряд ли будут особенно рисковать. Им и так для нашего спасения придется снижаться в зону действия ударной волны биотехов, это для них уже большой подвиг. Нельзя требовать от людей больше, чем они могут.

Я вспомнил слова отца о людях, для которых нет выбора, и кивнул. Взрослые знали друг друга лучше, чем знал их я, поэтому таким утверждениям следовало верить.

– Пока не видно опасных целей, – сказал я, вставая с кресла, – мне надо найти среди пассажиров одного важного человека. Так велел отец. Да, дядя Вакса?

– Да, мистер Вершинский, – серьезно ответил доктор. – Нам надо найти девчонку и кое-что выспросить у нее. Надо спешить. Кто знает, сколько у нас времени?

– Никто, – развел руками дядя Макс. Он достал из капитанского ящика горошинку рации и сунул мне в ухо. – Будь на связи. Если что случится, дуй сюда.

– Есть, капитан! – ответил я.

Вакса взял меня за руку, я подхватил кейс, и мы с ним покинули рубку.

Глава 3

Загнанные

На поиски неуловимой девчонки мы с Ваксой потратили не менее часа. Наконец она обнаружилась в игровом зале, вместе с двумя десятками других пассажиров, укрывшихся там из-за отсутствия иллюминаторов.

– Привет! – незнакомка первой узнала меня. – Что у тебя с лицом?

– Повредило взрывом, – с гордостью ответил я. – Мы с отцом были в рубке, когда шарахнула мина.

– Ты сын Вершинского?

– Да. Андрей.

– А я Оля.

– Очень приятно. Вообще-то я именно тебя искал.

– Вот как? – усмехнулась она.

– Да. Где твои родители?

Я задал этот вопрос, чтобы знать, с кем договариваться и на каких условиях можно забрать Олю в рубку. Ну не мог же я знать, что для этой бесстрашной девчонки вопрос окажется таким острым! А он оказался острым, как лезвие операционного робота.

– Дурак! – выдохнула она после короткой паузы. И отвернулась, заплакав.

Я понял, что она сирота, но было поздно. Я уже резанул ей по душе, и теперь, сколько ни пытайся заклеить рану, она все равно будет заживать какое-то время. Хотя мог бы догадаться, честное слово. По тому, как она сообщила о гибели тети Анны. Только человек, в детстве переживший смерть родителей, может с таким ледяным спокойствием говорить о смерти других людей. Ну, если не мог догадаться, то должен был хотя бы заподозрить.

– Извини… – Я осторожно шагнул к ней.

– Отвали.

– Оль, я не знал, честно. Мне нужно было с кем-то договориться, чтобы тебя отпустили в рубку.

– Зачем? – покосилась она на меня.

– Мне нужна твоя помощь. Одному мне не справиться. Но я не могу здесь говорить, давай выйдем.

Она недобро сощурилась, но все же направилась вслед за мной. Мы выбрались из игрового зала в небольшую комнату, бывшую когда-то курительной. Вакса остался у дверей, чтобы нам никто не мешал. К детям многие относятся пренебрежительно даже в экстренной обстановке, но у доктора было достаточно авторитета, чтобы убедить любого в важности нашей с Олей беседы.

– Мой отец скоро умрет, – коротко сообщил я, стараясь, чтобы не дрогнул голос. – Его сильно ранило взрывом.

– Извини, что я тебя дураком обозвала, – негромко сказала она. – Твой отец всех нас спас.

– Да. Но теперь он ничего не может, ему выбило оба глаза. И он передал мне тетрадки с записями о биотехах. Вот, смотри. – Я открыл кейс. – Можешь полистать, если хочешь.

– Трудно будет в этом разобраться, – вздохнула она, открыв первую попавшуюся тетрадь.

– Да, у меня с ходу не получилось. Только никто об этом не знает. И лучше, если не узнает, а то начнется паника. В рубке уверены, что я получил от отца все секреты в наследство. Но это не так.

– Значит, мы умрем, – грустно вздохнула Оля.

– Нет. Я случайно заметил, что на самой высокой мощности сонары обнаруживают ультразвук биотехов на очень большом расстоянии. Это поможет дяде Максу какое-то время уходить хотя бы от неподвижных мин.

– А что делать с торпедами?

– Пока не знаю. Но дело не только в этом. Надо как-то провезти тетрадки на материк, когда нас будут снимать с борта гравилетами. Любое изучение биотехов, оказывается, нарушает закон, значит, все эти записи запрещены. У нас их отнимут, если найдут.

– Ну, провезти их несложно. – Оля наморщила лоб в задумчивости. – Надо зарисовать все листы пастельными мелками.

– Много времени уйдет.

– Это если бы ты один рисовал. Но я тебе помогу, получится по семь тетрадок на каждого. Не так много. А мелков для грифельных досок в игровом зале тьма-тьмущая. Тогда можно будет уже в гравилете раздать по тетрадке всем детям, которые там будут. А когда сядем, можно разыграть сцену – мол, на прощание все друзья дарят тебе свои рисунки. Взрослые не воспринимают детей всерьез, они ничего даже не заподозрят. Потом отмоешь мел с пластика, и все дела.

– Я знал, что ты придумаешь что-нибудь толковое, – улыбнулся я.

– Почему?

– Не знаю. Там, на бревне, я понял, что ты взрослее меня, хотя лет нам, похоже, одинаково.

– Редкому мальчишке приходят подобные мысли в голову. – Она прищурилась, но уже не сердито. – Ладно. Раз ты в тетрадках все равно разобраться не можешь, можно сразу начать их разрисовывать.

– Не все. Надо оставить штуки три, а то дядя Макс поймет, что я ему лапши на уши навешал.

– Конечно. Тогда возьми мелки и сам разрисуй листы, когда надо будет.

– Лучше нам вместе быть в рубке, Оль. А то, когда прилетят гравилеты, можем потеряться.

– Думаешь, меня пустят в рубку?

– Еще бы! – усмехнулся я. – Со мной теперь кого угодно и куда угодно пустят. Все думают, что я могу спасти корабль.

– Мне кажется, что они в этом не ошибаются, – спокойно ответила Оля.

– С чего ты взяла? Я и сам не уверен.

– А я уверена. Мальчишка, который не побежал за взрослыми, а сам полез спасать незнакомую девчонку, способен спасти не только корабль.

– Но я не могу ничего понять в этих записях!

– Это не имеет значения. Ты же обнаружил новое свойство сонара. Может быть, у тебя интуиция, может, ты бессознательно складываешь в голове обрывки фраз, сказанные в разное время отцом. Он ведь не мог не говорить о том, чем занимался.

– Говорил иногда…

– Вот видишь. Пойдем в рубку.

– Ладно, – неуверенно произнес я. – Вакса, отведи нас обратно.

Когда мы, прихватив цветные мелки, втроем появились в ходовой рубке, оказалось, что благодаря моей наблюдательности дядя Макс ушел уже от двух мощных мин.

– Отличный способ, – оценил он. – Молодец твой отец. Получается отвернуть раньше, чем мина взрывается.

Я усадил Олю в штурманское кресло, а сам перебрался поближе к штурвалу, чтобы привлечь к себе все внимание, а от нее, напротив, отвлечь. Делая вид, что делаю пометки в тетрадках, я начал густо замазывать отцовские записи. Но не успел я разделаться и с десятком листов, как появилась первая стая торпед.

– Андрей! – встревоженно позвал меня дядя Макс. – Тут очень подозрительная цель на сонаре. Не похоже на стаю дельфинов. И идет прямо на нас, почти встречным курсом.

Я вскочил с кресла и уперся взглядом в экран. Сильно растянутое светло-зеленое пятно, похожее на стекающую по стеклу каплю, стремительно приближалось к нам. Фронт капли переливался изумрудными искрами ультразвука.

– Какая у них скорость, можно определить? – спросил я.

У меня не было никакого опыта работы с сонаром, поэтому максимум, на что я был способен, – это отличать объекты от фона, но ни скорость, ни расстояние рассчитать не мог.

– Встречный курс. Скорость почти тридцать узлов, – ответил дядя Макс.

– А мы сколько можем выдать?

– В таком состоянии судна максимум пятнадцать узлов. И то опасно, может посрывать заплаты с пробоин. Из трюма постоянно откачивают воду и усиливают сварные швы, поэтому ход становится с каждым часом лучше, но больше двадцати узлов мы все равно не выжмем, потому что половина турбин не работает.

– Тогда отворачивайте, – сказал я.

– Это бессмысленно, – угрюмо произнес дядя Макс. – С таким преимуществом в ходе они нас и с кормы догонят в два счета.

– Все равно нельзя идти прямо на них! – Я сжал кулаки, чтобы голос мой звучал тверже. – Лево руля!

И дядя Макс послушался. Он раскрутил штурвал так, что судно накренилось, меняя курс на девяносто градусов. Еще не утихший шторм ударил в борта волнами, от чего корабль затрясся крупной дрожью, словно его килем спустили по гигантскому трапу.

– У нас назначена точка встречи с гравилетами? – спросил я.

– В точности нет. Мы выставили на мостик маяк, по которому гравилетчики возьмут пеленг.

– Отлично! Тогда надо подставить торпедам корму!

– Зачем? – поразился Алекс.

– Затем! – Я вспомнил, что отец говорил о спасательных ботах. – Готовьте к спуску еще одну шлюпку. Но спускать только по моей команде!

Я боялся, что перегнул со словом «команда», ведь за штурвалом был не просто взрослый, а моряк, выходивший в океан до войны. Но дядя Макс и бровью не повел.

– Внимание палубной команде! – сказал он в селектор. – Приготовить спасательный бот к спуску кормовым краном!

В этот момент я придумал название для маневра, который нам предстояло совершить: «выставить ложную цель». Наверняка это придумывали и до меня, но мне неоткуда было почерпнуть подобную информацию, поэтому приходилось руководствоваться только обрывками фраз отца.

Я снова сел в кресло, трясясь от напряжения и неожиданно свалившейся на меня ответственности. Мутная зеленая капля, стекавшая по экрану, приближалась к янтарной искорке корабля, но теперь она догоняла нас куда медленнее, поскольку от ее скорости отнималась наша.

– Мина прямо по курсу. – Дядя Макс ткнул пальцем в экран. – Это та, которую мы обогнули двадцать минут назад.

– Придется снова обходить, – вздохнул я. – Выхода нет.

Это было плохо – любое изменение курса позволит торпедам снова зайти не с кормы, а чуть сбоку, что помешает выставить ложную цель.

– Если после обхода будем двигаться тем же курсом, там будет еще одна мина, – сообщил дядя Макс. – Я думал, что нам удалось их обойти, а тут снова…

– Торпеды страшнее, – вспомнил я слова дяди Эда.

– С этим трудно спорить.

Пока мы принимали решение, Оля бесстрастно рисовала мелками в тетрадях, словно все происходящее никак ее не касалось, словно ее жизнь не зависела от наших действий. Мне показалось, что она совсем, ну ничуточки не боится смерти. Она была далека от того, чтобы намеренно искать ее, но и приход смерти не вызывал у нее ужаса. Наверное, смерть родителей она пережила как свою собственную, а разве может бояться смерти человек, который уже один раз умер? Честно говоря, я ей даже позавидовал. Я чувствовал, какую неимоверную силу может дать человеку отсутствие страха смерти, но сам боялся. И хуже того, я знал, что даже после смерти отца буду бояться, потому что не мог пережить его смерть как свою. Вот если бы мама… Но такое я бы вряд ли вообще смог пережить.

– Вы зря удираете от торпед, подставив корму, – негромко сказала Оля, не отрываясь от рисунка. – Глупо возвращаться в то же место, откуда мы начали, заново преодолевая те же опасности, которые уже удалось миновать. Надо потихоньку отклоняться, но так, чтобы не давать торпедам зайти сбоку, иначе вы не сможете спустить ботик с кормы. Лучше всего описывать круг большого радиуса. Вот такой. – Она встала с кресла и описала пальцем круг на экране сонара. – Тогда мы сможем обогнуть обе мины. Главное, не менять курс под очень большими углами.

– Верно, – кивнул я.

Моего слова оказалось достаточно, чтобы дядя Макс заложил штурвал чуть вправо. Оставалась лишь одна проблема – начни мы маневр чуть раньше, все было бы замечательно, но теперь, при таком небольшом угле отклонения, мы рисковали подойти к мине слишком близко. Почуяв нас, она могла рвануть, а кто знает, какой вес тварь успела накопить, питаясь планктоном в теплых поверхностных водах? Каждый килограмм жира, накопленного биотехом и смешанного с азотной кислотой из особых желез, превращается в чудовищную взрывчатку, почти в нитроглицерин. А тут речь могла идти не о килограммах – о тоннах. Отец как-то рассказывал, что близкий взрыв многотонной мины может попросту сплющить корабль в металлический блин, и он пойдет ко дну, как брошенная в воду монетка.

Торпеды представляли особую опасность в силу маневренности, но вес у них был не большим, опасным лишь при очень сильном сближении. Я сам много раз видел в бинокль с вершины вулкана, как стая легких скоростных торпед резвилась у входа в пирсовую зону порта. Иногда они так заводились, отрабатывая маневры нападения друг на друге, что налетали на пирсы и взрывались, вздымая в небо фонтаны воды и раскрошенного бетона.

В общем, мы оказались в идиотской ситуации. Сзади нас подпирала стая торпед, имея преимущество в скорости, а прямо по курсу поджидала мина. И мы не могли отвернуть очень сильно, потому что в борт нас можно было атаковать без всяких проблем – спущенный на воду ботик очень скоро останется позади, и торпеды зайдут на атакующий курс без всяких помех. Если противник заходит с кормы, то и ложную цель можно пускать только с кормы, потому что тогда шлюпка надолго застрянет между нами и стаей, сбивая торпеды с толку.

На самом деле и мина, и стая торпед представляли смертельную опасность. Можно ли определить, какая из двух смертельных опасностей страшнее? Для меня это было чересчур, но все же именно мне предстояло выбрать – отвернуть от мины более резко и подставить торпедам бок или же рискнуть, пройти на авось предложенным Олей курсом.

Я вдруг понял, что биотехи нас попросту загнали, как охотники в старых фильмах загоняли зверей. Торпеды не просто так увязались за нами, а согласовали свои действия с миной, перекрикиваясь с ней ультразвуковыми сигналами. И теперь нас толкали на нее, как в ловушку.

– Что будем делать? – напряженно спросил дядя Макс.

Я раскрыл новую, еще не изрисованную тетрадку, сделал вид, что внимательно изучаю записи, и сказал:

– Лучше идти на мину.

– Взорвется, – покачал головой дядя Макс.

– Чем раньше, тем лучше, – кивнул я. – Чем дальше мы от нее будем в момент взрыва, тем меньше нам достанется. По крайней мере, это хоть какой-то шанс. Если же отвернем сильнее, торпеды догонят нас, зайдут с борта и уничтожат.

Несколько секунд дядя Макс молчал. Затем повернулся к селектору и произнес:

– Внимание всем! Особенно палубной команде. У нас прямо по курсу мина, и вероятность ее взрыва очень велика. Всем укрыться в помещениях корабля! Не следует подниматься на открытые палубы, а также находиться вблизи иллюминаторов. Детей и женщин незамедлительно переправить в средние отсеки, подальше от бортов. Трюмной команде приготовить сварочное оборудование и металл для заделки лопнувших швов. Пассажирам и людям, свободным от вахты, принять сидячее или лежачее положение, а также проследить, чтобы рядом не находилось предметов и деталей, которые могут сорваться и упасть под воздействием ударной волны.

Со скоростью пятнадцать узлов мы приближались к поджидающей нас мине. Пока расстояние до нее было еще велико, но с каждой минутой сокращалось все больше, снижая наши шансы на благополучный исход. Я надеялся только на то, что сонары, включенные на полную мощность, дезориентируют мину, заставят ее думать, что мы ближе, чем на самом деле. Минута шла за минутой, и вскоре я понял, что мы вошли в зону уверенного поражения.

– Нам конец, – подтвердил мою догадку дядя Макс. – Жаль. До рассвета осталось полчаса, не больше.

– Спускайте бот! – сказал я.

– Ты с ума сошел! – вспылил Алекс. – Если мина взорвется, людей снесет с палубы ударной волной.

– Выполняйте!!! – завизжал я совершенно по-детски, но так громко, что у самого заложило уши.

– Внимание палубной команде! – хрипло произнес дядя Макс. – Спустить бот с кормового крана!

Через минуту начальник палубной команды доложил:

– Бот на воде!

– Всем в трюм! – скомандовал дядя Макс. Затем обернулся ко мне: – Что дальше?

– Сбавляйте ход, – севшим голосом произнес я. – Только резко. Пусть мина почувствует, что мы ее заметили и собираемся сдать назад.

Дядя Макс звякнул телеграфом, и турбины мягко перешли на холостые обороты. «Принцесса» начала замедлять движение, раскачиваясь на штормовых волнах. Между тем рубиновая бусинка ботика на экране сонара все сильнее удалялась от кормы – он на своих маломощных моторах шел строго противоположным курсом. И тут темноту впереди нас разорвало ослепительной вспышкой, наверное, вдвое более мощной, чем от взрыва, ранившего нас в рубке. Правда, и расстояние до мины было значительно больше, чем в прошлый раз. Но можно ли по вспышке определить реальную силу взрыва?

– На пол! – скомандовал дядя Макс, а затем добавил в селектор: – Внимание всем! Вспышка прямо!

Он едва успел броситься на пол рядом с нами, когда ударная волна настигла корабль. Шарахнув в носовую часть, она свернула все лебедки на баке, все краны, кронштейны и фермы, со страшным скрежетом протащила их по палубе, а затем швырнула в ходовую рубку. Стальные листы, которые приваривали с такой тщательностью, сорвало в один миг, и они, как крышки консервных банок, выгнулись над нами зубчатыми краями. Некоторые из них не смогли удержаться на остатках швов и рухнули внутрь, круша приборы и грозя разрубить нас на части. Закричал дядя Макс, но я его не видел и не понял, отчего он кричит. Нас с Ольгой разделило скрученным листом металла, ударившим между нами, как язык чудовищной бронированной жабы. А по сторонам продолжали падать пятидесятикилограммовые лебедки, свистеть обрывки тросов и визжать куски сорванных труб и прутьев.

Корабль вздыбило, накренило, развернуло бортом к фронту ударной волны и положило на бок. Все антенны, мачты, локаторы и фонари снесло. Лопнувшие провода, очевидно, замкнуло накоротко, и я увидел, как из электрощитка в рубке вырвался сначала сноп искр, а затем жаркое гудящее пламя. Дым от него был таким едким, что я закашлялся и потерял дыхание.

И вдруг все стихло. Только ухали еще несколько секунд падавшие на палубу железяки да трещало пламя в щитке. Я попытался подняться, чтобы глотнуть свежего воздуха, но обнаружил, что стою на карачках в луже крови. Кровь хлестала у меня из плеча, разорванного оскалившимся металлом, хлестала так сильно, что я испугался и закричал.

– Ты что орешь, как девчонка? – услышал я рядом Олин голос. – Давай я тебе руку перетяну, а то вся кровь выльется с таким напором.

Она оттащила меня к пробоине, где штормовой ветер сдувал едкий дым, ловко оторвала от платья полосу ткани, несколько раз обернула ею мое раненое плечо, а затем накрепко затянула. Было очень больно, плечо заныло и начало неприятно пульсировать, но кровь перестала хлестать.

Позади раздался кашель, мы с Олей поползли в темноту, озаряемую сполохами огня, и увидели Ваксу. Он лежал на спине и кашлял.

– Что с тобой? – спросила Оля.

– По голове чем-то шарахнуло, – едва слышно ответил доктор. – Кажется, сильно. Голова кругом идет, не могу подняться.

Я осмотрел его голову, но никаких опасных, на мой взгляд, повреждений не обнаружил. На лбу, правда, выступила здоровенная шишка, но не та была ситуация, чтобы обращать на нее внимание. Мы с Олей поднатужились и поволокли Ваксу к пробоине, чтобы дать ему продышаться. Похоже, сам он не мог ни ходить, ни ползать. Крепко его долбануло.

Но не успели мы дотащить доктора до пробоины, как обнаружили, что ползем в огромной луже масла. Я решил, что это прорвало трубу охладителя или амортизатор кресла, но когда из щитка вырвался большой язык пламени и высветил пространство рубки, я увидел, что это не масло, а кровь. Я никогда не думал, что в людях может быть столько крови – наверное, ведро пролилось, не меньше. Мы с Олей не выдержали и завизжали от испуга, визгом пугая друг друга еще сильнее. Мы поняли, что кто-то тут умер – или дядя Макс, или Алекс, или Вадим. А может даже, все вместе.

С одной стороны, я понимал, что кому-то еще может понадобиться помощь, но с другой – меня парализовал ужас увидеть настоящего мертвеца. Я не мог себя заставить сдвинуться с места. Так мы сидели на корточках и визжали, наверное, секунд десять, пока Оля первой не пришла в себя.

– Тихо! Все! – Она дала мне две звучные пощечины. – Тихо, Андрей!

Это меня отрезвило немного, я захлебнулся и умолк, не в силах сдержать катящиеся по щекам слезы. Плечо пульсировало болью.

– Полежи, Вакса, мы сейчас! – сказала Оля и первая ринулась в темноту.

Я хоть и боялся жутко, но не мог себе позволить выглядеть более трусливым, чем она. Пришлось лезть следом за ней через искореженные листы металла, всхлипывая от страха и боли.

Дядю Макса мы нашли возле штурвала. Точнее, за штурвалом, потому что острым стальным листом ему пробило ладонь и пригвоздило руку к деревянному колесу. Он так и висел на этой руке, потому что сорванной броней штурвал заклинило, и он не мог повернуться. При этом дядя Макс страшно дергался всем телом, словно по нему непрерывно пропускали электрический ток. Я не сразу понял, от боли он так дергается или его действительно лупит током из оборванного провода, но приглядевшись, понял, что у него нет правой половины головы. Совсем нет – я даже увидел под расколотым черепом кровавое месиво мозга. Дядя Макс был мертв, но тело его колотили предсмертные судороги. Это было настолько кошмарно, что я почти потерял сознание – мой разум отказывался воспринимать происходящее. Я бы, наверное, вырубился, если бы не Оля – она рванула меня за руку и уволокла от чудовищного зрелища за следующий сорванный лист.

Но там было еще хуже – сначала я увидел лицо Вадима, а потом понял, что тело его лежит в стороне, а смотрит на меня только отрезанная голова, застрявшая на зазубринах брони в полутора метрах над полом. Алекса и вовсе разрубило пополам, но он, кажется, умер не сразу, а ползал какое-то время, цепляясь за пол руками, потому что его кишки размотало почти по всей рубке.

– Надо выбираться отсюда, – твердо заявила Оля. – И вытаскивать Ваксу. А то сгорим или задохнемся от дыма. Тут помогать уже некому.

Она схватила меня за руку и потянула туда, где мы оставили доктора. Он лежал на спине и ждал нас, глядя в потолок. Белки его глаз ярко выделялись на черном лице. Я обнял Ваксу за шею и хотел поднять, но он оказался дико тяжелым и даже не попытался сам приподняться. А потом я понял, что он не дышит. Вообще.

Оля не выдержала и заревела. А я уже не мог. Я просто молча сидел и глядел, как она рыдает на груди нашего замечательного, самого доброго в мире доктора. Я мог представить, что умрет кто угодно, даже отец, даже мама, хоть это и было тяжело. Но как мог умереть доктор, который всегда спасал от смерти других людей? Как он мог умереть от дурацкой шишки на лбу? Это было немыслимо и страшно.

– Я их убью, – негромко произнес я.

– Кого? – всхлипнув, спросила Оля.

– Всех этих тварей. Я найду способ. Я соберу людей, о которых говорил отец. Я прочту его каракули, в конце концов. Я смогу. Надо их все уничтожить. Все до единой. По крайней мере, надо придумать, как.

– Они нас сами убьют, – Оля помотала головой. – Они нас убьют, это точно.

– Может быть. Но рано или поздно найдутся люди, которые изведут весь их проклятый род. Надо собрать все разбросанные тетради. Давай, пока торпеды не напали на нас.

Мы вместе принялись собирать валявшиеся в крови тетради. Затем я собрался с духом и направился туда, где висел на штурвале дядя Макс, потому что мне надо было узнать, работает ли селектор. Дядя Макс затих и уже не дергался, но все равно смотреть на него было страшно. Зато селектор ожил, едва я нажал флюоресцирующую клавишу на панели.

– Внимание всем! – произнес я как можно более твердым голосом. – В ходовой рубке не осталось ни одного взрослого. Все погибли. Внимание палубной команде! Заклинило штурвал. Нужен плазменный резак, чтобы освободить колесо. Внимание трюмной команде! Сообщите о повреждениях внутри корабля.

– Повреждения сильные, – раздался незнакомый голос из репродуктора. – В трех местах разошлись швы, насосы не успевают откачивать воду.

– Сколько мы продержимся на плаву?

– Часа четыре.

Я глянул через пробоину и увидел, что небо на востоке значительно посветлело. Приближался рассвет, а значит, могла успеть помощь на гравилетах.

– Нужен рабочий сонар, – сказал я. – Если нет запасного, снимите с аварийного бота.

– Кто это говорит? – спросил другой голос.

– Андрей Вершинский, – уверенно ответил я. – Через пять минут мне нужны на корме десять стрелков с ракетными ружьями. И там же необходимо установить экран сонара.

– Что ты собираешься делать? – спросила Оля.

– Мы будем убивать торпеды, – заявил я.

Глава 4

Торпедная атака

Было еще темно, когда Николай из второго поселка, с которым мы раньше не были знакомы, установил на корме сонар. Николай был вдвое старше меня, но мне бы в голову не пришло прибавлять к его имени слово «дядя» именно теперь, когда весь экипаж и все пассажиры были готовы беспрекословно выполнять мои команды. Честно говоря, меня это не особенно впечатляло. Просто обстоятельства так сложились, только и всего. Более того, если бы не Оля, я бы вообще с самого начала сдрейфил, как говорили на острове бывшие моряки. Сплоховал бы, впал в истерику, и сейчас командовал бы кто-нибудь из взрослых, все было бы нормально и естественно. Но я не сплоховал и не сдрейфил, потому что рядом была она, потому что она сама ничего не боялась, и мне стыдно было чего-то бояться. Всего неделю назад я вздрагивал от ударов грома, закутавшись в одеяло, а теперь не дрожал, прекрасно зная, что с кормы на нас заходит целая стая одичавших торпед. Даже раненое плечо, которое распухло и болело все больше, было не столько источником страданий, сколько поводом для тихой гордости.

Вообще-то торпеды не догоняли нас слишком долго. Уже семь минут прошло с момента взрыва мины, превратившего палубу в непролазный стальной бурелом, а торпед все не было, и они почему-то не подрывали оставленный нами спасательный бот. Но, независимо от причин происходящего, нам необходимо было двигаться, поэтому первой командой, которую я передал в рубку, была команда «Самый полный вперед!».

Многие электрические устройства на корабле вышли из строя из-за обрыва проводов, от короткого замыкания и от небольших локальных пожаров, поэтому Николай придумал передавать команды рулевому по живой цепочке – десять человек на расстоянии слышимости создали единственно возможный в наших условиях информационный канал. Из-за частичного отсутствия электричества поначалу возникли проблемы с установкой сонара, но Николай использовал индикатор и аккумуляторы от спасательного бота, соединив их с трактом стандартного корабельного локатора. Он оказался отличным электронщиком, наш Николай, без него все было бы значительно хуже.

Когда он включил экран сонара, я не стал дожидаться, когда устройство будет настроено и откалибровано, а сразу дал вторую команду:

– Спасательный бот на воду!

– Еще один? – удивилась Оля.

– Да! – решительно кивнул я. – До рассвета совсем немного времени, нам надо продержаться, а значит, придется как можно дольше пудрить торпедам мозги.

Несмотря на то что у нас осталось еще тринадцать шестиместных шлюпок, спустить одну из них на воду в нынешней обстановке было очень непросто – кормовой кран снесло ударной волной, а рухнувшие металлические фермы мешали нормально перемещаться по палубе. Нам же надо было не просто перемещаться, нам надо было снять ботик с магнитных замков, протащить через четверть палубы и только потом каким-то образом спустить с кормы на воду. Ладно бы работала магнитная подвеска, на которой вдвоем можно без труда транспортировать груз весом в тонну, но из-за почти полного отсутствия электричества магнитный монорельс превратился в обычную стальную балку, вроде тех, по которым ходили древние поезда. Сами ботики были серьезно блокированы в гнездах рухнувшими палубными конструкциями, поэтому нечего было и думать достать хоть один без плазменных резаков.

Хорошо еще шторм начал утихать, а то бы нам вообще пришлось несладко. Однако иногда особо крепкие порывы ветра все же подкидывали водяные брызги до уровня палубы и швыряли их в нас, отчего одежда промокла до нитки. Сварщики принялись за работу, а Николай настроил сонар, обеспечив экипажу хоть какую-то ориентацию в пространстве. Я прильнул к экрану, дрожа от холода, но то, что я на нем увидел, заставило меня позабыть о мокрой одежде и ветре. Сонар не был включен на полную мощность, а потому выдавал очень четкое изображение. На нем, вокруг янтарного огонька оставленного за бортом бота, кружили зеленые точки торпед. Я насчитал пять биотехов-убийц.

– Мне нужно посоветоваться с отцом, – честно заявил я. – Я не могу за несколько минут просмотреть все тетради. И мне непонятно, почему торпеды застряли вокруг ботика, не взрывают его и не нападают на нас.

Николай вздрогнул и опустил взгляд.

– Боюсь, это невозможно, – сказал он сквозь зубы.

– Встретиться с отцом?

– Да.

– Почему?!

– Это случилось еще до взрыва мины… – с трудом ответил Николай. – Почти сразу, как тебя вызвали в рубку.

– Он умер? – спросил я, чувствуя, как волна ледяных мурашек прокатилась по плечам и спине.

– Да. Извини.

– А где мама?

– С ней все в порядке, – напряженно произнес Николай. – Ну, почти. У нее нервный срыв. Медсестра Ваксы дала ей успокоительное. Сильное. В общем, она спит.

Я не выдержал и разрыдался, усевшись возле экрана на корточки. Слезы падали на палубу и смешивались с океанской водой, принесенной волнами и ветром. Вдруг кто-то осторожно провел ладонью по моим вымокшим волосам. Маленькая была ладошка, я сразу понял, что Олина.

– Сейчас не время, – негромко сказала она. – Если выберемся, потом вместе поплачем. Теперь у нас с тобой будет для этого одинаковый повод.

Я посмотрел на нее. В свете начинающегося восхода лицо ее выглядело мягким, прикрытым синеватыми тенями, но какая твердость читалась в глазах!

– Андрей! – позвал меня Николай. – Торпеды проигнорировали ботик и снова идут на нас.

– Они не взорвали его? – Я испуганно вскочил на ноги.

– Нет.

– Почему?! – спросил я, прекрасно понимая, что никто не сможет ответить на этот вопрос. Только отцовские тетрадки, да и то лишь с некоторой долей вероятности и если получится в них разобраться.

– Мне кажется… – осторожно предположила Оля. – Они не взорвали шлюпку, потому что в ней нет людей.

– Но как они могут знать?

– Только по звуку голосов и дыхания, – пожала плечами Оля. – Хотя с помощью ультразвука наверняка можно прозондировать внутренность ботика сквозь стенки. У меня должен был родиться братик, я тебе не говорила. Так вот Вакса показывал мне его на экране прямо сквозь мамин живот. Это было ультразвуковое зондирование. Вдруг торпеды тоже так могут?

Боюсь, что об этом ничего не знал даже мой отец, хотя у него информации о торпедах было больше, чем у кого-то другого на острове, но сейчас не время было для таких заявлений. Я судорожно соображал, как можно выкрутиться из неожиданной и неприятной ситуации. Даже на полном ходу корабля торпеды уверенно догоняли «Принцессу», и, если мы не сможем выставить несколько ложных целей, пять торпед потопят нас без особого напряжения сил.

– Насколько далеко бьют ракетные ружья?

– На три четверти мили, – ответил Николай.

– А до торпед?

– Чуть больше мили. Но расстояние уменьшается.

– Тогда стрелков на корму!

– Стрелков на корму! – повторила мою команду женщина, стоявшая первой в цепочке.

И дальше команда понеслась, как по проводу:

– Стрелков на корму!

Я схватился за штангу, на которой удалось смонтировать экран сонара, и закрыл глаза. Мне нужно было взять себя в руки, но нервы расшатались настолько, что внутри меня царила всего одна эмоция – полная растерянность. Только потому, что я был сыном своего отца, все на корабле ждали от меня какого-то чуда, какого-то рецепта спасения. А у меня его не было, и скорее всего его не содержалось даже в отцовских тетрадях. Наблюдения – это одно, а делать из них нужные выводы – совершенно другое. Выводы необходимо делать не только исходя из наблюдений, но и, что не менее важно, исходя из особенностей ситуации. А кто, кроме нас, оказывался в подобной ситуации? Может, кто и оказывался, сразу после войны, да только их скелеты лежат на дне, в продырявленных торпедами кораблях, и никто из них не поделится с нами своими предсмертными наблюдениями. В данную минуту с нами никто ничем не мог поделиться. Зато восток совсем посветлел, порозовел, и это давало единственную надежду на то, что мы как-то выкрутимся из ситуации. Между несущихся по небу туч иногда мелькали тускнеющие на глазах звезды.

Стрелки с ракетными ружьями выбрались из люков на палубу, но разместиться им было особенно негде – всюду нагромождения искореженного металла. Пришлось двоих поставить на том же пятачке, на котором мы с Николаем и Олей ютились возле экрана сонара. Остальным пришлось карабкаться на обломки мачт и как-то там закрепляться. Но мне нужны были все, точнее, мне нужна была как можно большая плотность огня.

– Ракет хватит? – спросил я у незнакомого мужчины, которого стрелки выбрали старшим.

Из всех десятерых я знал только одного – тракториста Сэма, который жил на нашей улице. Он ободряюще помахал мне, взбираясь на заваленную хламом кормовую надстройку. Я ответил взмахом руки. Пока стрелки занимали позиции, Оля в очередной раз поразила меня хладнокровием – обернувшись, я заметил, что она невозмутимо продолжает зарисовывать тетрадные листы мелками, справившись уже с львиной долей работы. Причем со своей частью тетрадей она уже разобралась и теперь зарисовывала то, что не успел я.

Заметив, что стрелки более или менее укрепились, я выкрикнул, перекрывая свист ветра и шум ходовых турбин:

– Торпеды догоняют нас со стороны кормы! Сейчас до них около мили, но расстояние постоянно сокращается. Просто стреляйте в их сторону, возможно, удастся спугнуть их или заставить отстать!

Сэм показал мне «о'кей», а командир просто кивнул и первым снарядил ствол своего ружья.

– Огонь! – скомандовал он, когда все были готовы.

Залп получился не особенно дружным, но мне того и не требовалось. Через секунду за кормой один за другим взмыли в небо десять фонтанов воды от разорвавшихся ракет.

– Недолет! – Николай ткнул пальцем в экран.

Я заметил, что сонар без труда фиксирует места попаданий, скорее всего отслеживая момент ударной компрессии воды. Это давало возможность корректировки огня, а значит, повышало наши шансы на выживание.

– Дистанция недолета? – уточнил командир.

– Полтора кабельтова! – прикинул по координатной сетке Николай.

– Надо подпустить их поближе, – один из стрелков покачал головой.

Я не ответил, потому что наблюдал реакцию торпед на стрельбу. Она была важнее точного попадания с первого же залпа. Мне важно было понять, что творится в искусственном мозгу тварей, от этого зависело почти все. Как и предполагалось, торпеды отклонились от курса – три в одну сторону, две в другую.

– Они расходятся на два клина! – предупредил я.

На востоке показался краешек солнца, и сразу стало быстро светать. Тучи над головой окрасились оранжевым.

– Рассредоточить огонь! – выкрикнул командир.

Торпеды не отставали, напротив, они увеличили скорость, пытаясь взять корабль в клещи. Интересно, какова их предельная скорость и как долго они могут держаться ее? Это было не просто интересно, а жизненно важно, но ответов у меня не было.

– Есть связь с землей! – донеслось по цепочке из рубки.

– Оля! – я обернулся к девчонке. – Беги в рубку! Надо узнать подробности, когда нам ждать гравилеты. Да брось ты тетрадки, ничего с ними не станет!

– Я почти все зарисовала.

– Отлично. Закрой кейс и беги.

Она сложила тетради и защелкнула замки.

– Я мигом! – ободряюще улыбнулась она.

Я заметил, как ее платье, лоскут от которого перетягивал мое раненое плечо, мелькнуло между искореженными стальными фермами и скрылось за кормовой надстройкой. Очень недоброе предчувствие возникло у меня в этот момент, настолько недоброе, что я готов был броситься за Олей и вернуть ее. Но я этого не сделал – все мы на корабле в равной степени рисковали жизнями.

– Одна торпеда оторвалась от стаи! – предупредил меня Николай.

Я увидел ее – зеленая точка, в стремительном рывке догоняющая янтарную каплю «Принцессы».

– Весь огонь чуть левее! – успел скомандовать я.

И тут же торпеда шарахнула в кабельтове от нас. Через миг тугая ударная волна сшибла с ног и меня, и Николая, и командира стрелков. Нас окатило водой, но никто, как мне показалось, особо не пострадал. Только вскочив на ноги, я понял, что серьезно ошибся – один из стрелков сорвался с кормовой надстройки и рухнул на торчащие железки поваленной фермы. Они пронзили его насквозь, как три огромных кинжала, и у меня на глазах он продолжал медленно соскальзывать по этим остриям вниз, пока не уперся во что-то. Его ружье выпало из рук и звонко ударилось о палубу.

– Огонь! – выкрикнул командир, вытирая со лба кровь из приличной ссадины.

Ракеты с шипением и воем вырвались из стволов, оставляя в светлеющем воздухе тугие дымные трассы, пролетели около пяти кабельтовых и гулко грохнули, вздымая в небо белую пену. Девять разрывов, и тут же, совершенно неожиданно, десятый, гораздо более мощный.

– Есть! – радостно выкрикнул Николай. – Торпеда сдетонировала!

Взрыв произошел так далеко, что нас лишь обдало ударной волной. Это было большой победой. Теперь нас преследовали только три торпеды – тоже много, но у нас появилась надежда. Если честно, ни на чём, кроме одного точного попадания не основанная, но верить очень хотелось, и все мы верили в лучшее.

Неожиданный для торпед результат нашего залпа заставил их снова сбиться в кучу и отстать. На сонаре было видно, как они перекрикиваются под водой, пытаясь согласовать свои действия. Три смертельно опасных врага.

Через обломок поваленной мачты к нам перелез бригадир сварщиков.

– Мы освободили спасательный бот. Можно спускать на воду с правого борта. Нет смысла тащить его на корму.

– Да, смысла нет, – кивнул я.

– Спускать?

– Подождите.

Я не был готов к ответу. Первый спущенный нами бот торпеды проигнорировали. Где гарантия, что они клюнут на следующую ловушку? Такой гарантии не было, но я хотел ее иметь. Я вспомнил, что говорила Оля о том, каким образом торпеды могут определить наличие людей на борту спасательных средств. Конечно, у них в мозгах должна быть зашита подобная функция, иначе им бы пришлось кидаться на каждое плавающее в океане бревно. Понятно, что мина в порту взорвалась, когда к ней приблизился ботик, потому что любой движущийся объект для нее или цель, или угроза. А вот торпеда от угрозы способна увернуться, поэтому ее интересуют только цели. Точнее, она должна уметь отличать угрозы от цели.

– Освобождайте еще один бот, он скоро понадобится, – сказал я бригадиру сварщиков.

– А этот спускать?

– Нет, подождите, нам надо его приготовить.

– Что ты придумал? – спросил Николай.

– Надо заминировать бот. Если торпеды отличают, есть в шлюпке люди или нет, значит, этот бот они тоже исследуют, проигнорируют и пройдут мимо. Нам бы подорвать его поближе к тварям, может, еще одна сдетонирует. Или даже все, если будут идти близко друг к другу.

– Хорошая мысль, – кивнул Николай. – Только у нас нет взрывчатки.

– Вообще? – Я сжал губы.

Николай покачал головой и покосился на экран сонара. В свете взошедшего солнца я увидел, как побледнело его лицо.

– Что там? – спросил я, ощущая, как холодеют внутренности от страха.

– Еще две стаи, – ответил он.

Я бросился к экрану и увидел то, о чем он говорил: две стаи по семь торпед шли почти встречным курсом на нас. Одна чуть с правого борта, под углом порядка десяти градусов, и другая под таким же углом с левого. Похоже, у них была налажена система дальней сигнализации, и когда стая поредела, три оставшиеся торпеды запросили подмогу.

– Ботик на воду! – скомандовал я, озаренный догадкой.

Подобные догадки случаются, наверное, только на пределе возможностей, в таких ситуациях, в какую попали мы. Я внезапно понял, чем можно заминировать шлюпку. Точнее, сообразил, как можно подорвать торпеды без минирования. О двух стаях, заходящих спереди, я заставил себя не думать. Там было четырнадцать торпед, у нас в любом случае не хватит для них ложных целей, даже если каждая будет срабатывать. Но они находились еще далеко, так что надо было разделаться для начала с ближайшими.

С правого борта раздался грохот спускаемой на воду шлюпки, и тут же я увидел розовое платье, мелькнувшее в отсвете пылающего востока. У меня отлегло от сердца, несмотря на крепчающую в душе панику.

– Оля! – крикнул я.

– Я же говорила, что мигом обернусь! – Она глянула на тело пронзенного стрелка и подскочила ко мне.

– Все равно я за тебя беспокоился.

– Я знаю, – ответила она.

– У нас тут такое было! Мы убили две торпеды. Точнее, одна сама взорвалась…

– Я видела. С земли передали, что выслали гравилеты, едва кончился шторм. Они уже на подходе. Нам, может, надо полчаса продержаться, не больше.

– Впереди тяжелая мина! – предупредил меня Николай.

– Право руля! – выкрикнул я.

И тут же по цепочке побежало: «Право руля! Право руля!»

– Если уйдем на десять румбов, обойдем опасную зону. – Николай сверился с координатной сеткой.

– Десять румбов вправо! – добавил я.

– К нам идут две группы гравилетов, – продолжила Оля. – Одна сейчас чуть ближе, идет с Полинезии. Там три транспортника, каждый из которых может взять по семьдесят взрослых или по сто детей. Будут через полчаса приблизительно.

– Этого мало, – помотал головой я.

– Знаю. Поэтому австралийская спасательная группа выслала еще пять машин, но им до нас сейчас чуть больше часа лету.

– Очень большая разница по времени, нам не продержаться, – хмуро ответил я.

– Мы что-нибудь придумаем, – подмигнула мне Оля. – Как плечо?

– Нормально, – соврал я. – Только пульсирует очень сильно.

– Через полчаса надо будет сменить повязку, а то может начаться омертвение тканей.

– Если через это время не окажемся в гравилете, то можно будет уже не менять, – отмахнулся я.

– Глупая шутка. – Оля нахмурилась.

– Лучше скажи, ты не знаешь, почему не работает высокочастотная связь?

– Скажи спасибо, что ребятам удалось запустить аварийный спутниковый канал! Хоть с землей связались.

Я вздохнул и вынул из уха горошину рации. Она мне так и не пригодилась, а теперь с нее и вовсе никакого проку, ведь высокочастотная связь действуют в радиусе не более двух километров, она приспособлена исключительно для передачи команд членам корабельных экипажей или для координации действий на строительных работах внутри зданий.

– Не выбрасывай. – Оля протянула руку. – Дай мне на память.

– Возьми, – пожал я плечами.

Николай оторвал взгляд от экрана и сказал:

– Три торпеды увеличили ход. Сейчас они подойдут к ботику.

– Стрелкам изготовиться! – крикнул я. – В рубке приготовиться к полному развороту кругом!

Я не был обучен корабельному делу, поскольку, когда вырос, в океан никто не выходил уже много лет, поэтому даже представления не имел, какой это трудный маневр – развернуть притопленный лайнер класса «Принцессы» на сто восемьдесят градусов. Но я не видел другого выхода.

– Приготовиться к развороту кругом! – пронеслось по живой цепочке.

Я метнулся к экрану и впился взглядом в изображение. Торпеды сбавили ход и начали огибать ботик, очевидно зондируя его ультразвуком на предмет наличия в нем беглецов с корабля.

– Прицел на ботик! – скомандовал я стрелкам. – Огонь!

Девять ракет рванулись через наши головы, с воем раздирая пространство. На этот раз дымные следы прочертились не параллелями, а сошлись приблизительно в одной точке – там, где перекатывался через пенные волны оранжевый бот. Девять близких разрывов и одно прямое попадание разнесли шлюпку на рваные лоскуты пластика, но не успели взмыть ввысь пенные столбы, как еще два мощных взрыва одновременно спрессовали воздух в трех кабельтовых от нас.

– Две детонации! – сообщил Николай чуть раньше, чем ураган двойной ударной волны напором пронесся по искореженным мачтам «Принцессы». – Одна торпеда уцелела.

– Шестерым стрелкам на нос! – скомандовал я, понимая, что мой маневр не во всем удался. – Трое остаются на корме. Носовым стрелкам вести беглый огонь по торпеде, двоим оставшимся дать залп после разворота, чтобы отпугнуть две приближающиеся стаи.

Шестеро стрелков без лишних вопросов бросились вперед, перелезая через нагромождения поваленных взрывом конструкций.

– В рубке! Полный разворот кругом! – добавил я и устремился вслед за стрелками.

– Андрей, ты куда? – крикнула Оля.

– Береги тетрадки! – бросил я ей через плечо.

Пролезая под искореженной мачтой, я, несмотря на страх и брезгливость, подобрал из лужи крови оброненное погибшим стрелком ружье. Снять с него патронташ оказалось труднее и с психологической стороны, и с физической, но я справился с этим, опоясался лентой ракет, закинул тяжеленное ружье на плечо и продолжил путь вдоль борта. Яркий солнечный диск поднялся над горизонтом, лохматым от вздыбившихся волн, и стало совсем светло. Мне приходилось перепрыгивать через гнутые балки и прутья, от которых по палубе расползались длинные четкие тени, пару раз зацепился штанами и оцарапал ногу, но это не имело никакого значения. Я хотел достигнуть носовой части судна до того, как оно выполнит разворот. Мне хотелось принять участие в драке с торпедой – лицом к ее отвратительной страшной морде.

«Принцесса» сильно накренилась – я по неопытности приказал разворачиваться через поврежденный борт. Но в рубке справлялись, и это было главным на настоящий момент. Ветер свистел в леерах, мелкие соленые брызги то и дело долетали до палубы. На ходу я пытался разобраться с механизмом ружья, не хотелось спрашивать у стрелков, как обращаться с этой штуковиной.

Мой отец не любил оружия. Как-то раз я выстругал из полипласта винтовку, так он отнял ее у меня, переломил через колено и закинул в прибрежные заросли тростника.

– Оружие существует не для красоты, – строго сказал он тогда. – Не для развлечения, не для спорта. Его первая и главная функция – убивать. Причем убивать путем нанесения тяжелейших повреждений организму. Любое оружие, попав к человеку в руки, превращает его в потенциального убийцу. Я не хочу, чтобы мой сын стал убийцей. Понял? Никогда не играй в такие игрушки!

Он не научил меня обращаться с оружием. А этой ночью мина убила его. Мина тоже была оружием, так что отец оказался прав. Несомненно. Но мне недостаточно было его правоты, мне хотелось простой и понятной мести. Не только за него, а еще за Ваксу, за дядю Макса и за всех, кто погиб от нападения биотехов. Я шел убивать торпеду – для меня это было важно.

Когда я добрался до бака, «Принцесса» заканчивала разворот. На самом носу расположиться было трудновато – эта часть судна пострадала больше всего. Местами от взрыва разошлись даже швы фальшбортов, не говоря уже о менее серьезных повреждениях палубы, надстроек, лебедок и кранов. И все же я намеревался добраться до самого якорного порта, чтобы стрелять в океан не навесом, а прямой наводкой. В идеале мне хотелось увидеть торпеду живьем, как она перескакивает с волны на волну, но скорее всего она не станет так рисковать, а, наоборот, уйдет в глубину, чтобы ударить нас со стороны киля. Поэтому единственным способом одолеть ее был залповый огонь из ружей, да еще с установкой замедлителей на ракетах. Только глубинные взрывы могут повредить атакующую торпеду настолько, что она сдетонирует.

– Умеешь с ружьем обращаться? – спросил меня дядя Сэм, когда я перелез через согнутую турель крана.

Я только помотал головой.

– Все просто. Достаешь ракету. Поворачиваешь замедлитель возле оперения. Сколько щелчков, столько секунд замедления. Вставляешь ракету в ствол, замыкаешь замок. Все. Нажимаешь пусковую пластину, ружье стреляет.

– А целиться?

– Вот по этой планке. Но сейчас целиться некуда, торпеда глубоко под водой.

Я взял у дяди Сэма ракету, провернул замедлитель на три щелчка и затолкнул ее в открытый казенник ствола. Ружье клацнуло, сбоку на цевье вспыхнула красная лампочка готовности. Вскинув приклад к плечу, я высунул ствол через щель в фальшборте, выдохнул от инстинктивного страха перед первым выстрелом и коснулся пусковой пластины. Ружье рванулось у меня в руках как живое, плюнуло вперед ярким огнем и дымом. Тут же еще пять выстрелов слились в единый вой и шипение. Я видел, как ракеты ударили в воду в полукабельтове от нас, отметившись на волнах едва заметными фонтанчиками брызг. Секунда, две, три… На четвертой один за другим начали срабатывать замедлители, и взрывы рванули воздух, вспучивая штормовой океан бурунами и фонтанами пены.

Я еще не успел опомниться, а взрослые уже перезаряжали ружья. Мне отставать не хотелось, но навыка не было, поэтому я чуть не уронил очередную ракету, выставляя замедлитель. Но все же мне удалось ее удержать и зарядить ружье ненамного позже других.

Не успели мы дать второй залп, как мощно взвыла сирена на мостике. Мы обернулись – из рубки нам махали руками.

– Мы восстановили главный сонар! – донеслось до нас еле-еле.

– Вот бы еще связь починить… – вздохнул дядя Сэм. – Вслепую ведь бьем, а тварь где-то рядом.

Из рубки еще что-то выкрикнули, но никто из нас не разобрал, что именно.

– Приготовиться к залпу! – скомандовал дядя Сэм.

– Стойте! – раздался позади звонкий Ольгин голос. – Торпеда обходит нас с борта! Вы ее напугали!

– Чем? – не сообразил я.

– Наверное, вашей стрельбой. Не знаю. Но она не стала атаковать в носовую часть, а огибает корабль по очень широкой дуге.

– Хочет соединиться со стаями… – шепнул я. – Всем на корму!

Я бросился первым, закинув ружье на плечо. Остальные за мной.

Протискиваясь вдоль борта между поваленными конструкциями, мы заметили, как по наружному трапу из рубки стремительно спускается помощник рулевого.

– Торпеды догоняют нас сзади! – сообщил он, когда спустился пониже.

– Знаем! – кивнул дядя Сэм. – Как далеко гравилеты?

– Им осталось лететь минут пятнадцать.

– Мы можем увеличить ход? – спросил я.

– Ненамного. В основном не за счет мощности, а за счет откачки воды из трюмов. Каждые полчаса мы прибавляем ход примерно на три узла. Хотя насосы еле справляются.

– Мало. Придется отстреливаться, – сказал я сквозь зубы. – Связь с рубкой у нас будет?

– Видимо, нет. Все ресурсы пришлось перебросить на обеспечение работы органов управления.

Я вспомнил, как заклинило штурвал и как дергался пригвожденный к нему дядя Макс. Мне опять стало дурно, почти как тогда. Ольга то ли заметила это, то ли почувствовала – она решительно взяла меня за руку и потянула в сторону кормы.

– Осторожно, плечо! – выкрикнул я.

– Потерпишь. Там торпеды в четырех кабельтовых от нас!

– Будем отстреливаться… Хотя стрелять имеет смысл только в том случае, когда торпеды находятся у поверхности. Надо спускать на воду ботики! Один за другим. И взрывать их, едва к ним подходят торпеды!

– Пара таких взрывов, и торпеды перестанут к ним подходить, – помотала головой Оля. – Я придумала кое-что получше. Надо только скорее все делать, а то будет поздно.

Мы уже почти добрались до кормы, где Николай не спускал глаз с экрана сонара, когда Оля выдала мне свою идею. Честно говоря, услышав ее, я в первую секунду подумал, что от перенесенных нервных потрясений девочка тронулась умом. Даже шедшие с нами стрелки ошарашенно замерли, не зная, как реагировать.

Глава 5

Мертвые спасают живых

– Ты что, с ума сошла? – спросил я Олю, усаживаясь на палубу рядом с экраном. Меня с трудом держали ноги.

– Дай я тебе повязку сменю, – наклонилась она ко мне.

– Отстань со своей повязкой! – отмахнулся я. – Ты что, всерьез это предложила?

– У нас просто нет другого выхода.

– Есть! – выкрикнул я. – И я его нашел. Нашел и сделал. Ты видела! Торпеды подходят к пустым ботикам, чтобы прозондировать их. Это очень удобная цель для стрелков.

– Они не будут подходить, если заметят, что там их ждет ракетный обстрел.

– Будут! Будут, потому что они должны уничтожать всех. А вдруг в ботике кто-то живой? Вдруг кто-то решил спастись таким образом? Все! Закрыли тему. Оля, я даже обсуждать это не собираюсь.

– Как хочешь, – пожала она плечами. – Но повязку надо сменить. У тебя рука посинела. К тому же, пока ты бегал с ружьем, я притащила из медицинского отсека бинт.

При упоминании о медицинском отсеке, где закончилась жизнь моего отца, мне стало так тоскливо, что захотелось взвыть.

– Ладно… – ответил я, затем набрал в легкие побольше воздуха и закричал: – Спасательный ботик на воду! Спускайте шлюпки одну за другой, через каждые пять кабельтовых!

– Не дергайся! – прикрикнула на меня Ольга. – Рана разойдется. А так запеклась уже.

– Я не дергаюсь, я командую.

– Все равно успокойся. От тебя уже мало что зависит. Взрослые пришли в себя и взяли бразды правления в свои руки.

– Чушь! Никто, кроме меня, ничего не знает о повадках торпед.

– А ты?

– Я?

– Ты ведь тоже ничего не знаешь. – Она покосилась в сторону кейса с тетрадками.

– Теперь знаю. – Я сощурился от соленого ветра. – Пусть я и не разобрался с записями, но зато теперь знаю то, чего в них не было. Потому что отец никогда не видел такого, что довелось нам, – торпедную атаку на корабль в океане. И если мы выживем…

– Все, я закончила, – сказала Оля.

Теперь вместо тугого жгута из обрывка платья мое плечо стягивала плотная повязка из тонкого эластидового бинта.

– Так лучше, – признался я, подвигав плечом.

Спасательный ботик, освобожденный сварщиками, с громким плеском ушел за борт и вынырнул метрах в тридцати за кормой. Я придвинулся ближе к экрану, чтобы контролировать происходящее под водой. Торпеда, которую я хотел взять безумным маневром в лоб, присоединилась к двум объединившимся стаям. Однако положительный эффект от полного разворота кругом все же был – теперь торпеды перли на нас не встречным курсом, а догоняли с кормы, что давало нам хоть какой-то выигрыш во времени. К тому же теперь мы имели возможность оставлять позади себя шлюпки, вынуждая тварей отчаянно выбирать – гнаться за кораблем или исследовать ложные цели.

Все пятнадцать торпед выстроились почти правильным полукругом шириной около полутора кабельтовых, пытаясь взять нас в клещи. Я видел, как они перекрикиваются между собой при помощи ультразвука.

– На какой они глубине? – спросил я Николая.

– Сейчас они значительно углубились, чтобы не попадать бессмысленно под ракетный обстрел. Движутся эшелоном порядка пятидесяти метров. Некоторые чуть глубже. В любом случае ракетами их не достать.

– Это пока они не обнаружили ботик, – усмехнулся я. – Приготовиться стрелкам! Прицел на ботик!

Сам я тоже схватил ружье. Мне очень хотелось показать Ольге, что я могу управляться с ним не хуже взрослых. И хотя пользоваться прицельной планкой мне еще не доводилось, но я быстро сообразил, что к чему. Глянув на экран сонара, я выставил прицел на шестьсот метров, потому что был уверен – торпеды нападут на шлюпку примерно в трех кабельтовых за кормой.

Не успел я об этом подумать, как твари сломали правильный полукруг строя – они разделились на два рукава, в каждом по семь торпед, а одна с немыслимой на мой взгляд скоростью рванула вперед.

– Сорок узлов! – удивленно выкрикнул Николай.

Но торпеда погналась не за кораблем, чего я втайне испугался в тот миг. Нет, она ринулась в атаку на спасательный ботик, доказывая мою правоту.

– Я же говорил! – вырвалось у меня. – Они не пропустят ни одного целого ботика, сколько бы мы их ни оставили! Не имея возможности зондировать шлюпки, они их будут взрывать!

Через секунду высоченный столб воды взмыл всего в нескольких метрах от шлюпки. Ударная волна от взрыва была так сильна, что пластиковый оранжевый ботик сплющился, как раздавленная ореховая скорлупа. Нам тоже досталось – неожиданно налетевшая стена скомпрессированного воздуха опрокинула на палубу и меня, и стрелков, и Николая, и Ольгу.

– Ну, говорил же! – повторил я, помогая Ольге подняться.

– Чему ты радуешься? – хмуро спросила она.

– Как чему? Я оказался прав, торпеды нападают на ботик, а не гонятся за кораблем!

– Ты что, не понял? – Она изумленно глянула на меня. – Раньше они подходили к шлюпке скопом, и можно было несколько штук истребить одним залпом, а теперь взорвалась только одна!

Я озадаченно умолк. Похоже, права оказалась как раз Ольга – торпеды быстро учились на ошибках и на ходу вырабатывали новую тактику.

– Ботик на воду! – крикнул я. Не мог же я стоять сложа руки!

Шлюпка с грохотом сошла с борта и рухнула в бушующий океан. Наверное, это был миг моей наивысшей растерянности. До подхода гравилетов оставалась еще уйма времени, а у меня не было ни малейшего плана. Четырнадцать торпед за кормой, неважный ход корабля и малая эффективность придуманной отцом защиты нанесли серьезный удар по моей воле. Не то чтобы я совсем раскис, но ощущение было не из приятных.

– Не трать ботики попусту! – Ольга впилась в меня взглядом.

– А что мне делать?

– Я тебе говорила.

– Нет! – Я решительно помотал головой.

Она резко отвернулась и отошла на несколько шагов. Оранжевая шлюпка быстро удалялась, переваливаясь через штормовые волны.

К нам подбежал незнакомый парень.

– Из рубки сообщают, что гравилеты на подходе, – сказал он. – Нам надо продержаться минут десять, не больше.

Я бросил взгляд на экран сонара. Торпеды снова выстроились полукругом и набирали скорость, без труда догоняя нас.

«Неужели они никогда не устают?» – с отчаянием подумал я.

Снова разогналась только одна из торпед, а остальные упрямо держали строй, загоняя корабль, как дичь. Стрелки ждали команды, но я уже понял – ракеты можно не тратить. Торпеда настигнет шлюпку и взорвется сама, но нам от этого легче не будет, потому что торпед в стае все равно останется больше, чем у нас спасательных ботиков. Однако произошло все несколько по-иному. Тварь приблизилась к шлюпке на большой глубине, Очевидно, опасаясь ракетного обстрела, несколько раз громко выкрикнула ультразвуком, от чего экран сонара пошел мелкой зеленой рябью, и снова ушла в глубину. Никто из стрелков даже не успел вскинуть приклад к плечу. Взрываться торпеда не стала.

– Вот твари… – зло пробурчал Николай.

Оля молча стояла поодаль. Соленый штормовой ветер развевал ее платье.

– Они больше не будут взрывать пустые шлюпки, – наконец сказала она.

И я понял, что она права. Она была с самого начала права, и если бы я не корчил из себя командира, то мы бы сэкономили один ботик. А так он колыхался на волнах, никому уже в этом мире не нужный, уплывая все дальше, пока не скрылся в утренней полумгле. Я физически ощутил, что для многих на корабле вместе с ним удалялась последняя надежда на спасение. С этим надо было что-то делать. Не столько с торпедами, сколько с отчаянием команды и пассажиров.

– Мы больше не будем спускать на воду пустые шлюпки, – твердо и громко произнес я.

Все на меня обернулись. Оля с надеждой, остальные с неодобрением. Они поняли, что я решил претворить в жизнь ее безумную идею. Ладно бы безумную – идея была кощунственной. Погибшие в этом бою должны были спасти живых.

– Андрей… – строго глянул на меня Николай.

Мне нужно было срочно придумать, как выставить затею в ином свете, чем все ее видели.

– Когда придут гравилеты, – жестко ответил я, – на них и живым будет тесно. Никого из мертвых гравилетчики не возьмут. Погибшие останутся тут. Потом торпеды догонят корабль и потопят его вместе с телами. Бессмысленно. А так мы устроим шикарные похороны. С салютом. Люди отдали жизни за то, чтобы спасти остальных. Так неужели после смерти мы бросим их здесь?

Похоже, я выбрал верную струну. Николай сощурился, стиснул зубы и обернулся к стрелкам.

– Малец прав, – кивнул дядя Сэм. – Это будут шикарные похороны.

– Внимание! – крикнул Николай. – Нас догоняет шальная торпеда! Идет глубоко, но полого меняет эшелон.

– Замедлители на пять секунд! – скомандовал дядя Сэм. – Беглый огонь!

Ракетные выстрелы слились в сплошной вой. Били конечно же не прицельно, но снаряды ложились плотно и должны были дать хоть какой-то эффект. Через пять секунд в небо взмыли первые фонтаны взрывов.

– Тварь идет прежним курсом! – сообщил Николай. – У вас перелет в среднем на четверть кабельтова.

Стрелки перезарядили ружья и дали еще один залп. Но торпеда не стала ждать, когда сработают детонаторы, а резко прибавила ход и рванула сама. Взрыв произошел так близко, что меня оглушило и сбило с ног. С неба рухнул соленый водопад с фрагментами корабельных конструкций, и тут же по корпусу «Принцессы» прошла дрожь вибрации.

– Вал винта повредило, – догадался Николай, вытирая кровь из разбитой губы. – Не потерять бы ход окончательно! Надо действовать быстро!

Первым на шлюпку погрузили тело моего отца. Я вспомнил, что в древности моряков так и хоронили – зашивали в мешок с ядром и спускали с борта. Всю жизнь отец был рыбаком, пока биотехи не отобрали у него океан. Не только у него – у всего человечества. И теперь океан принимал его в свои объятия навсегда. У меня слезы текли по щекам, но мне непреодолимо захотелось что-то сказать.

– Все мы когда-то вышли из океана, – дрожащим голосом произнес я. – И теперь вода забирает свое обратно.

Никто не ответил, хотя услышали многие. Спасательный ботик со скрежетом соскользнул с борта и ухнул в пенные волны.

– Стрелкам приготовиться! – выкрикнул я, сжав кулаки.

Теперь торпеды не пройдут мимо ложной цели. Пусть зондируют ботик, они прекрасно знают, как выглядит человек.

Очередная торпеда покинула строй, обогнула ботик сначала по широкой дуге, но, нащупав ультразвуком человеческое тело за пластиковым бортом, начала заворачивать спираль с левой циркуляцией, подошла к цели почти вплотную и рванула, подняв в небо пару тонн океанской воды. Тут же следующая шлюпка пошла с борта. Затем еще и еще. Все погибшие в эту ночь, один за другим, отправлялись в последнее плавание.

– Гравилеты на горизонте! – Оля подбежала к нам и показала рукой на приближающиеся точки.

Нас снова окатило водой – одна из торпед взорвалась слишком близко.

– Надо готовиться к эвакуации! – сказал я дяде Сэму. – Стрелки уже все равно не нужны. Помогайте людям выбираться на палубу.

– Осталось всего три ботика, – хмуро сообщил Николай. – И мы сильно потеряли ход.

– Значит, спускайте их скорее, – ответил я. – Три ботика – три торпеды!

Гравилеты уже виднелись не точками, можно было различить четырехлапые угловатые корпуса и фиолетовые факелы ходовых турбин. Я засмотрелся на них, и тут совсем близко взорвалась торпеда. Я как в замедленной съемке увидел движущуюся на нас стену воды, разлетевшийся вдребезги экран сонара и штангу леера, летящую мне прямо в лицо. Я не успел увернуться – мир потемнел, и на какое-то время я перестал существовать.

Очнулся я уже на борту гравилета от громкого женского плача. Голова болела чудовищно, я хотел сжать ее ладонями и наткнулся на широкий эластидовый бинт. Под ним нащупывалась огромная шишка. Турбины надсадно свистели – экипаж гравилета поднял машину на максимальную высоту, чтобы не попасть под огонь биотехнологических ракетных платформ. Транспортный отсек с пассажирами был переполнен. В основном со мной летели женщины и дети, но Оли я нигде не увидел, так же как и своей мамы. Я пытался спрашивать о них, толкался, перелезал через ноги, но все были так заняты собственными проблемами, что до меня никому не было дела.

Отцовских тетрадок я тоже не обнаружил. Я с ужасом понял, что кейс с бесценными записями попросту бросили на погибающей в океане «Принцессе». Было не до него. Когда спасение близко, людям свойственно терять голову. Но больше всего меня волновали не тетради, конечно. Я боялся, что с Ольгой и с мамой случилось нечто ужасное. Оля, как и я, тоже могла потерять сознание, ее могло смыть волной за борт, но самое вероятное, что до нее, как и до кейса, просто никому не оказалось дела. Да и спящую в медицинском отсеке маму могли просто полениться тащить на палубу.

Я не выдержал и разревелся, пытаясь выгнать из себя со слезами весь накопившийся за ночь ужас, все накопившееся отчаяние. Но его было столько, что оно целиком захлестнуло меня.

Часть вторая

Цели и средства

Глава 6

Стычка

Я проснулся, накинул пеструю гавайку на плечи, вынул из-под подушки старенький автоматический пистолет и проверил, сколько после утренней пальбы осталось патронов. Оказалось, всего три штуки, а денег не было совершенно, так что, случись на меня еще одно нападение, останусь практически безоружным. А нападение ночью, да еще на юге Суматры, скорее норма, чем нечто особенное. Нравы тут диковатые, а власть полиции, несмотря на заверения голографических рекламных панно, не простирается дальше ста метров от полицейских участков.

Предыдущая работа, выручку с которой я вчера закончил проедать, была вполне себе ничего. За двадцать один год своей бурной жизни я выучился неплохо стрелять, поэтому за консультации в этом вопросе мог смело рассчитывать на приличное вознаграждение. Да и желающих заплатить обычно хватало. Беда только в том, что хватало и тех, кто хотел получить вознаграждение вместо меня. Точнее даже, тех, кто пытался регулировать любое получение вознаграждений на их территории. Попросту говоря – бандитов. В этом городе за последний месяц мне пришлось уже трижды участвовать в перестрелках с рэкетирами, пытавшимися обобрать меня до нитки. И хотя, пощипав их изрядно, мне удалось выйти сухим из воды, но долго так продолжаться не могло. Опыт подсказывал мне, что город надо менять. И чем скорее, тем лучше, а то недолго и бомбу под дверь получить. Если этих ребят разозлить, они на многое способны. Иначе не были бы теми, кем они являются.

Прислушавшись к тишине за дверью дешевого гостиничного номера, давшего мне приют этой ночью, я решил все же почистить оружие. Оно много раз спасало мне жизнь, и в основном потому, что ни разу еще не отказывало. Я не давал ему возможности отказать. И сейчас не дам.

Когда я прогонял шомполом ствол своего БМФ-400, за окном, со стороны океана, полыхнула в темноте яркая вспышка.

«Мина», – привычно подумал я.

И тут же в подтверждение этой мысли воздух содрогнулся от мощного далекого взрыва. В прибрежных городах к грохоту давно все привыкли, хотя прибрежными их трудно было назвать – мало кто решался селиться и строить ближе, чем в трех километрах от кромки воды. Хотя, если дело касается биотехов, любые предосторожности могут оказаться напрасными. Я, например, уже больше двух недель не мог забыть тот день, когда ракеты, пущенные с донной ракетной платформы, уничтожили город, в котором меня ждал очень важный для меня человек. Теперь и о городе, и о человеке остались только воспоминания. Я приехал на пылающие развалины. И дело, которое мы пытались начать вместе, тоже осталось в воспоминаниях.

Ко дню, когда я аккуратно прочищал ствол пистолета в гостиничном номере, биотехи уничтожили уже многих близких мне людей. Отца, маму, узкоглазого задорного Пака, Олю в розовом платье, чернокожего доктора Ваксу, дядю Эда, дядю Макса и многих других. Особенно сильной была последняя потеря. Не потому, что душевная рана от нее не успела зарубцеваться, а потому, что вместе с гибелью Кочи на неопределенное время отодвинулось воплощение клятвы, данной мною отцу.

Не скажу, что мы с Кочей были большими друзьями, меня многое в нем раздражало, даже слишком темный цвет кожи, если быть до конца честным. Раздражала его болезненная, на мой взгляд, неряшливость, раздражала манера говорить слишком громко и размахивать при этом руками. К тому же он курил. Он не бросил эту привычку даже во время эпидемии, считая, что древние боги его народа спасут его от злых духов, вызывающих болезнь. У него изо рта воняло, как из пепельницы, которую он все время держал на столе и даже носил в кармане. И он постоянно опаздывал, времени для него словно не существовало, невозможно было вдолбить ему важность прибытия в назначенное место в срок. Меня это просто бесило.

Но зато Коча за свою жизнь убил много торпед. Когда он назвал цифру, я не сразу поверил, пришлось уточнять. Хотя чего уточнять? Ведь я искал его именно потому, что о нем по всей округе ходили слухи один неправдоподобнее другого. Коча был профессионалом, наверное, единственным в своем роде – он убивал торпеды не из мести, как я бы хотел, а просто за деньги. Может быть, ради удовольствия, хотя сам он это отрицал. Но когда один раз мне удалось увидеть его на охоте, увидеть огонь страсти в его глазах, я многое о нем понял. Коча был охотником – вот что важно. В нем жили инстинкты хищника, зверя, это по многому в его поведении было заметно. Первобытный народ австралийских аборигенов, сыном которого Коча являлся, только охотой и жил. Поэтому Коча думал совсем иначе, чем мы, цивилизованные люди. Например, он считал, что у каждого зверя есть дух и есть боги, которые помогают зверю. Если богов во внимание не принимать, то зверя, конечно, поймать можно, но это отнимет куда больше времени и сил, чем если договориться с богами. Многие его взгляды вызывали у меня серьезнейшие сомнения, но, с другой стороны, результаты Кочиной деятельности заставляли поверить в самые неправдоподобные вещи.

Коча зарабатывал тем, что давал рыбакам ловить рыбу у берега. Рыба была в цене, и рыбаки охотно делились с Кочей частью выручки. Даже рэкетиры, от которых в здешних краях спасения не было, его не трогали. То ли какая-то совесть у них еще оставалась, что сомнительно, то ли они суеверно считали, что на Кочу лучше не обращать внимания – рыбаков достаточно. Резон в этом был – его враги жили недолго. По странному стечению обстоятельств за полгода, который мы были знакомы, от совершенно естественных причин умерли три человека, так или иначе насолившие Коче. Один погиб в перестрелке с конкурирующей бандой, другой вдохнул слишком много «золотистого дыма», а третьего загрызла его собственная бойцовская собака. Коча к этому руку приложить не мог никак – он постоянно был рядом со мной.

Но и Коча оказался смертен. А какое дело могло бы завариться! В двенадцати километрах от города Рошан, построенного лет двадцать назад на месте выжженных джунглей, затонул в войну почти у самого побережья транспортник с грузом золота. Но близок локоть, да не укусишь! Поди попробуй сунься в воду, когда торпеды барражируют стаями! А кусочек-то лакомый дальше некуда. В общем, местные власти, прослышав о Кочиных подвигах, пригласили его на помощь за скромные десять процентов от груза. Но десять процентов в данном случае – грузовиком не вывезешь. Коча мозгами раскинул и решил взять меня в долю. Точнее, мозги тут наверняка ни при чем, ими Коча руководствовался в последнюю очередь – звериное чутье подсказало ему, в это я скорее поверю. Торпеды ладно, он с ними мастак справляться, а вот что делать дальше? Груз надо поднять и доставить на берег. Без техники нечего и думать провернуть подобную операцию, а с техникой Коча был не в ладах. Настолько, что даже пистолетом не пользовался, применяя во всех стычках жутковатый полуметровый малазийский кинжал, с которым умел искусно обращаться.

Вдвоем мы разработали операцию. Понятно, что Коча должен был взять на себя биотехов, а мне пришлось спешно осваивать автономное водолазное снаряжение. Найти его оказалось куда сложнее, чем с ним разобраться. Чтобы добыть примитивный воздушный аппарат, мне потребовалось с приключениями объехать три города, протопать пешком по джунглям километра три, да еще ввязаться в стычку с местными лесными разбойниками. В общем, весело было – обхохочешься. В конце концов, растратив почти все деньги и патроны, но добыв аппарат, я собирался вернуться в Рошан, где меня ждал Коча. Да вот судьба распорядилась иначе. Вернуться-то я вернулся, только от Рошана остались одни развалины. Ни с того ни с сего какая-то донная платформа саданула по городу ракетами. И все дела. Выходит, сколько ни перебил Коча биотехов, а погибнуть ему суждено было именно от них.

А я что? Бросил аппарат, не таскаться же с ним, да и отправился обратно, подрабатывать стрелковым инструктором. Но и на этом поприще не очень-то повезло. Хотя все было бы нормально, не поругайся я с рэкетирами в самом начале. Хотя как с ними не поругаться? Ну от чего меня защищать? Защитить я себя и сам могу, мне бы главное не мешали. Но нет же, не сидится людям спокойно.

В результате ни денег, ни жилья, ни друзей, ни помощников. Как-то слишком умело судьба загоняла меня из одной задницы в другую. Я вздохнул, вернул вычищенный пистолет в боеспособное состояние, сунул его в кобуру на поясе, прихватил рюкзачок с нехитрыми пожитками и тихонько выбрался на балкон.

Жаркая, несмотря на сезон дождей, ночь южной Суматры была пронизана звоном цикад, запахами нечистот с ближайшей помойки и шумом семейной драки в соседнем доме.

«Посуду бьют», – прислушался я, прикрывая за собой балконную дверь.

Я уже забыл, когда в последний раз платил за гостиничные номера. Какой смысл, если в каждом захудалом отеле занято от силы номеров пять? Для усталого путника всегда найдется комнатка на ночь. Главное только не соваться в светлое время суток, а то скандала не избежать. И еще важно выбирать номера не на первых двух этажах, чтобы если вдруг вечером объявится постоялец, он не ввалился именно в твой номер. На третий этаж с вещами ему подниматься будет лень, а на четвертый и подавно.

Поэтому у меня еще несколько лет назад выработалась устойчивая привычка ложиться спать вскоре после захода солнца, а просыпаться часа за два-три до восхода. Никакой будильник уже не требовался, да и не было у меня его отродясь. При таком режиме в постели особенно не понежишься, да и на утренний кофе трудно рассчитывать, зато какая экономия на жилье!

Осторожно спустившись по водосточной трубе, я огляделся, но никакой опасности не обнаружил, если не считать трех бродячих псов, дожирающих чей-то труп на помойке. Хотелось верить, что не человеческий. Псы были крупные, таких имеет смысл опасаться. Почуяв меня, один из них, рыжий, поднял тупую короткую морду и глухо, по-медвежьи заревел. Я положил ладонь на рукоять пистолета, пес тут же поджал уши и присел на задние лапы. Знает, тварь, что такое огнестрельное оружие в руках человека. Не удивлюсь, если доедали они как раз своего сородича, погибшего от чьей-то пули. Но мне тратить патроны на собак всегда казалось непозволительной роскошью.

До восхода оставалось часа два. За это время мне по-любому надо слинять из города, а то вряд ли отпустят без боя. А биться нечем. Хорошо, что бандиты не знают о моих финансовых трудностях, иначе уже взяли бы под белы рученьки. Пешком переться до окраины далеко и опасно, всегда есть шанс наткнуться на местных грабителей, вооруженных самопальными фитильными ружьями, арбалетами, цепями и обрезками водосточных труб, утяжеленными свинцом для надежности. С тремя патронами такая встреча для меня могла плохо закончиться, поэтому следовало обзавестись автотранспортом. Дело не легкое – каждая машина на счету, никому и в голову не придет оставлять ее так, чтобы можно было угнать. Но у меня имелось одно преимущество, возникавшее каждый раз, когда в каком-то городке приходилось задерживаться на недельку-другую. Поэтому действовать я решил как обычно – в тяжелой ситуации всегда лучше пользоваться уже проверенными методами, а новые изобретать в более спокойной обстановке, причем лучше на основе чужого горького опыта.

Поэтому направился я не к окраине, а, наоборот, к центру, где располагалась главная площадь. Улицы были пустынны – да оно и понятно. Без крайней необходимости, какая была у меня, шастать ночью по городу несколько опрометчиво. Преодолев три квартала, я увидел знакомую двенадцатиэтажку, в которой размещались местные органы власти. Все окна были темны, а на первых трех этажах, как я знал, выбиты все стекла. Таким образом местные выражали недовольство реформами, а заодно упражнялись в поражении удаленных целей.

Главная площадь – единственное место, где ночью можно встретить таксиста. Причем причина это заключается не в близости полицейского участка или органов власти, а в оплаченном договоре между рэкетирами и таксистами. Первые пообещали пристрелить всякого, кто будет посягать на жизнь, здоровье и целостность кошелька таксистов, а вторые исправно опустошали за это свой кошелек в пользу первых. Симбиоз, чтоб его.

Конечно, постоянного бандитского патруля на площади не было, слишком дорогое это удовольствие – держать без дела вооруженных ребят. Этим я и собирался воспользоваться, поскольку на угрозы бандитов мне уже некогда было обращать внимание. Даже если я буду до крайности ласков с таксистами, даже если приготовлю каждому подарок к рождеству, при встрече с бандитами меня не ждало ничего хорошего. Семь бед – один ответ.

Перед административной двенадцатиэтажкой притулилась к бордюру старенькая шестиколесная «Агава», выкрашенная дешевой флюоресцирующей краской. Я прекрасно знал водителя по имени Фердинанд, но другой машины не было, а отступать было поздно. Пришлось выйти на площадь. Я пересек ее быстрым шагом почти до середины, когда Фердинанд отвлекся от «видуна» с порнухой, заметил меня и со всей возможной поспешностью запустил под капотом турбину. Я положил ладонь на рукоять пистолета.

Понятно, что в моих стрелковых способностях Фердинанд сомневаться не мог, поэтому он не спешил перевести управление в драйв, а напряженно смотрел, как я приближаюсь.

– Привет, Хай, – первым поздоровался он.

– Привет, Фердинанд. Работаешь?

– Да, моя смена. Ехать куда-то собрался?

– Вообще-то надо бы. Из города.

– Понимаю, – вздохнул таксист. – Жаль, у меня водорода в баллонах едва на пять кварталов хватит…

– Не заправился, – с сожалением махнул я рукой, оставив другую на уровне пояса, где крепилась кобура. – Не подумал.

– Да нет. С деньгами полная беда.

– Ну да, – улыбнулся я с пониманием. – Откуда у пожилого педика деньги?

Фердинанд вздохнул. Я видел, что он потянулся под приборную панель за пистолетом, но мне неохота было тратить патрон. Пришлось прыгнуть к машине, ухватить таксиста за волосы, вытянуть через открытое боковое окно по шею, а затем просунуть руку в салон и нажать кнопку подъема стекла. Шея у Фердинанда оказалась намного толще моей руки, поэтому ему пришлось не сладко, а я высвободился без проблем и отпрыгнул в безопасный для его огня сектор – поближе к багажнику.

– Отпусти! – прохрипел Фердинанд.

– Пушку выкинь наружу.

Таксист закряхтел, и через секунду тяжелый тридцатизарядный «Гренадер» звонко грохнулся на стеклоновую мостовую. Патрон к нему был идентичен тому, которым снаряжался мой «БМФ-400», что уже само по себе было удачей. Я подобрал оружие, сунул за пояс и открыл правую дверцу. Садиться на сиденье чужой машины всегда связано с отдельным риском, тем более что я понятия не имел, какая именно ловушка пряталась в «Агаве». Иногда таксисты ограничиваются применением мощного электрошока на пассажирских сиденьях, а иногда устанавливают под обивкой портативную артиллерию, вышибающую в задницу нежелательного пассажира граммов двести картечи. Пришлось содрать обшивку и хорошенько обследовать пространство под приборной панелью. Именно там я и нашел тридцатимиллимитровую картечницу с электрическим спуском, направленную точно в пах пассажиру. В пах – это на случай, если клиент вдруг окажется защищен бронежилетом или легким композитным доспехом, что хоть и редкость, но вполне вероятно.

Найти картечницу – уже хорошо. Но я знал, что одной ловушкой таксисты редко ограничиваются, а небедный Фердинанд мог позволить себе изыски. Я хотел продолжить поиски, но меня привлек шум мотора кварталах в трех к югу. Ни с кем встречаться мне не хотелось, поэтому пришлось идти на осознанный риск. Вынув «Гренадер» из-за пояса и держа Фердинанда на прицеле, я опустил стекло.

– Пересаживайся на пассажирское кресло, – сказал я ему. – Поведу сам.

– Какого, мать твою, дерьма?!

– По кочану, – ответил я по-русски, но Фердинанд, кажется, понял.

С кислой миной он водрузился на ободранное мною сиденье и демонстративно поднял руки. Это был плохой знак. Очень плохой, но какое-то время у меня было, чтобы принять меры безопасности. Вскочив на водительское сиденье, я до упора выжал акселератор и толкнул ручку управления в положение «драйв». Машина, взвизгнув резиной, рванула с места, постепенно уравнивая обороты турбины. Но засыпать я мотору не дал – это было не в моих интересах. Дважды толкнув акселератор, я перевел систему в режим форсажа. Турбина глухо торкнулась и вдвое громче засвистела лопатками, разгоняя нас все сильнее.

– Убьемся! – выкрикнул Фердинанд.

– Успокойся, противный! – ответил я ему сладким пидорским тоном, а затем добавил уже нормальным голосом: – Какая ловушка у тебя на водительском кресле?

Он промолчал. Я сильнее вдавил педаль, и нас тут же чуть стукнуло спинками сидений от ускорения. Несмотря на почтенный возраст, «Агава» разгонялась легко, чувствовалось, что хозяин следит за машиной. Ночная улица как в страшном сне понеслась нам навстречу. Я еле успевал покачивать ручкой управления, чтобы не вписаться в столб или в стену.

– Если со мной на такой скорости что-то случится, – сквозь зубы произнес я, – то после удара от тебя мокрого места не останется. Даже если выживешь, остаток жизни будешь срать под себя в инвалидном кресле.

Вместо ответа гей закатил глаза и дико закричал в потолок. Обычно самострелы, направленные на сиденье водителя, срабатывают не от кнопки. Ее ведь не нажать, если что. Они срабатывают через какое-то время, если, наоборот, не нажимать конрольную кнопку. Сядет угонщик вроде меня, проедет полкилометра, а тут и сработает картечница или электрошок. По городу ведь на большой скорости обычно не ездят, а значит, машина получит лишь минимальные повреждения. С таким-то бампером, как у «Агавы».

Мне пришлось с размаху врубить Фердинанду рукояткой пистолета в челюсть, чтобы он умолк. Помогло.

– Где контрольная кнопка? – спросил я.

– Нажми ногой слева от тормоза, – выдавил из себя таксист.

Я толкнул в указанное место носком туфли, там еле ощутимо клацнул контакт, и в тот же миг машина начала резко, но не юзом, тормозить. Я попытался пнуть акселератор, но турбина заглохла и молотила воздух по инерции, с неприятным понижающимся стоном.

«Перехитрил, гад!» – подумал я.

Но на эмоции времени не было. Понятно, что, нажав кнопку, я привел в действие секретный механизм торможения, а как только скорость упадет до безопасной, мне в живот или в ноги шарахнет картечница. Переваливаться на заднее сиденье тоже было опасно – там могли оказаться другие ловушки. Поэтому единственным выходом было прыгать на ходу из машины. Я нажал кнопку открывания двери, но она не сработала. Тогда рукоятью пистолета я высадил боковое стекло, вскочил на сиденье и щучкой скользнул наружу. Тут же позади шарахнул залп из самострела-ловушки.

Короткий полет завершился таким мощным ударом, что у меня искры из глаз посыпались. Левую руку я рассадил о бетон, а локтем снес то ли прогоревшую бочку из под масла, то ли мусорный бак, но загрохотало на всю улицу. Прокатившись колбасой по бетону и стараясь не выпустить из руки пистолет, я наконец распластался посреди проезжей части. Полсекунды мне понадобилось, чтобы прийти в себя, затем я вскочил на одно колено, вскинул «Гренадер» на уровень глаз и поймал в прицел откатившуюся метров на двадцать «Агаву». В свете фонаря было видно, как из бокового водительского окошка вьется струйка порохового дыма. Машина остановилась, но никаких действий Фердинанд не предпринимал.

«Обгадился со страха», – решил я, поднимаясь на ноги.

Перекат по бетону и для ног не прошел безнаказанно – болели мышцы и кости, но я не позволял себе обращать на это внимание. Стараясь не сбить дыхание, я скользнул вдоль обочины, не выпуская заднее стекло такси из прицельной рамки. Но, заглянув в окошко, понял, что пистолет мне сейчас не понадобится. Бедняга Фердинанд установил вторую картечницу в дверце водителя в расчете на то, что, когда она сработает, угонщик будет сидеть на месте. Но меня в момент выстрела на месте не оказалось, и вся картечь пришлась таксисту в левый бок, разорвав ему брюхо, вывернув ребра, вывалив наружу кишки и печень. Все было залито выплеснувшейся из артерий кровищей, а на мертвом лице Фердинанда сохранилась последняя эмоция – дикий ужас понимания того, что неотвратимо должно было произойти.

Я открыл правую дверцу и, морщась от вони разорванных кишок, выволок полураспотрошенную тушу таксиста на мостовую. Крови из него, однако, вылилось столько, что она перехлестнула через порог «Агавы». Мне пришлось поковыряться с разводкой проводов, отключить окаянную кнопку, запустить турбину и заехать левыми колесами на бордюр, чтобы под наклоном лужа крови вылилась из машины на бетон хоть частично.

Меня беспокоило, что выстрел картечницы мог разбудить какого-нибудь горожанина и вызвать у него желание подзаработать. Сделать это легко – ведь у таксистов с рэкетирами договор, а значит, закинув на бандитский сетевой «сервер доверия» информацию о нападении на таксиста, можно рассчитывать на вознаграждение. Сетевые адреса подобных серверов были написаны на стенах домов во всех районах, и сколько местные власти ни пытались их оттирать, они исправно появлялись снова.

Это была серьезная опасность – стоит замешкаться, и хорошо вооруженный патруль рэкетиров прибудет раньше, чем я отсюда смоюсь. Поэтому мешкать было нельзя. Я запустил турбину на самый малый ход, чтобы не свистеть мотором на всю округу, осторожно скатился с бордюра, чуть поддал и свернул в первый же попавшийся переулок.

Лучше всего мне было двигаться на север, там сложнее заработать денег, но куда меньшее влияние имеют бандиты, от которых я откровенно устал. Тем более что я на основании собственного опыта уже знал: где труднее заработать, там есть шанс найти очень много денег. А мне нужно было именно много денег – другие варианты не позволили бы выполнить данное отцу обещание. Далеко ехать на угнанной, залитой кровью «Агаве» я не собирался. Надо было просто выбраться из города, бросить машину, пройти по лесу километров пять, а уже с рассветом выбраться на дорогу и поймать один из автобусов, курсирующих между городами. Затесавшись среди измученных жарой и работой пассажиров-крестьян, можно было без особых проблем пересечь экватор, что и входило для меня в план-максимум.

Проехав четыре квартала в сторону северной окраины города, я уже было расслабился и хотел набрать обороты, но увидел впереди неожиданно вывернувший из переулка тяжелый внедорожник «Гранд Кибер 200», увешанный прожекторами по самое некуда. На такую машину и пулемет установить – делать нечего. В основном их для того и покупали, чтобы пулемет устанавливать. Но мне не очень-то хотелось проверять степень укомплектованности «Гранда», поэтому я нажал на тормоз и резко качнул ручку управления, улизнув на перпендикулярную улицу. Прятаться теперь было бессмысленно, поэтому я врубил на полную мощность все фары, выбелив перед собой сияющий коридор. Дома и ржавые осветительные опоры призраками проносились мимо, я откинулся в кресле и попробовал вспомнить схему расположения улиц в седьмом округе. В принципе, это могли быть преследователи по мою душу, а могли оказаться и просто ночные разбойнички. Хотя разбойнички вряд ли – дураком надо быть, чтобы грабить такси. Разве что заезжие, но тоже сомнительно. В любом случае если они на одной машине, то сделать их не составляло труда – были в старом городе места, где на «Агаве» проскочишь, а вот «Гранд» не пролезет при всей своей проходимости. Да и в скорости у легковушки значительное преимущество. Хуже, если у ребят с собой рации высокочастотной связи, если они – на трех-четырех машинах и могут согласовать свои действия. Тогда драки не избежать.

Выскочив на прямую улицу, я чуть сбросил газ, отпустил ручку управления и принялся перезаряжать патроны из непристрелянного «Гренадера» в куда более привычный «БМФ-400». Хорошо бы у них магазины были взаимозаменяемые, но нет. Не все коту масленица.

Справившись с этой задачей, я втопил газ на полную, турбина взвыла, а сиденье пнуло меня в спину ощутимой перегрузкой. Шестиколесная схема «Агавы» обеспечивала отличную устойчивость при входе в поворот, поэтому в скорости я себе не отказывал. К тому же в новом городе улицы значительно шире и прямее, чем в старом, так что отрываться следовало именно тут. Потом настанет время маневров, а не скорости. Но это потом.

Такси с воем прошивало ночное пространство, поднимая вдоль бордюров тонкий пластик старых газет, одноразовые стаканчики и другой накопленный за несколько дней мусор. Фары вырубали в темноте упругий световой тоннель.

«Вот бы такую скоростную машину под водой, – мелькнула в голове неожиданная мысль. – Ни одна бы торпеда не догнала. Был бы шанс сразиться с ними в родной стихии».

Снова прикинув расположение улиц, я понял, что в сложившейся ситуации единственным моим союзником может быть именно скорость. Внедорожник, при всей монстроузной мощности, легковушке на трассе не ровня, а значит, надо не петлять переулками, а гнать по главной улице на трассу YRT-26, ведущую точно на север. За пределами города зона влияния местных рэкетиров кончится, и им будет гораздо сложнее ловить меня согласованно. А без такой согласованности у меня будет шанс даже при их численном превосходстве.

Вырулив на главный северный проспект, я довел обороты турбины до предела. Иногда мимо алыми трассами мелькали пылающие масляные бочки, у которых устроились на ночлег бездомные, иногда сверкали акриловые панели брошенных пунктов дорожной полиции. Чем ближе к окраине, тем больше наблюдалось разрухи – новый город постепенно врастал в старые развалины, оставшиеся с войны. Он врастал в них проспектами и домами, пытался раздвинуться до нормальных когда-то размеров, но не мог – поредевшее население не имело ни сил, ни желания расчищать послевоенные завалы. У кого были деньги, строились в центре, у кого не было, жили в развалинах. Без электричества, без воды, без намека на действующую канализацию. В условиях жаркого климата все это порождало бесчисленные болезни, но люди из холодных широт все равно съезжались к экватору, поскольку без жилья там смерть, а жилья после войны осталось немного. По мере возрождения городов народ начинал возвращаться на прежние места, но большинство не спешило – при всех недостатках тропики обладали определенными преимуществами.

Я уже несся по проспекту через старый город, готовый вот-вот вырваться на YRT-26, но заметил впереди неясное движение. Это была не машина. А если и машина, то без фар. В любом случае, кто бы там чего ни устраивал, но хотелось ему до поры остаться незамеченным. А если уж что и устраивать на проспекте, так это завал или шипованное заграждение.

«Похоже, они меня провели», – подумал я.

Вспомнилось, как в тот страшный черный день торпеды гнали нас на мину, притаившуюся в океане. Сейчас ситуация была очень похожей, но мне не хотелось ее повторять. К тому же в моем распоряжении теперь был не полузатопленный турбоход, а вполне себе на ходу «Агава». Я качнул ручку влево, выскочил на разделительную полосу, выбивая из днища искры, и хотел развернуться, но заметил два тяжелых «Гранда», жмущих в мою сторону по обеим сторонам разделительной полосы. Это меня никак не устраивало. Однако что ждало на выезде – тоже не ясно, а жизнь приучила меня к мысли, что известная опасность всегда меньше скрытой. Поэтому, подумав секунду, я соскочил с разделительной полосы и, не особо разгоняя турбину, покатил навстречу «Грандам».

Если у них на крышах установлены пулеметы, то дела мои плохи. Если нет, то есть шанс прорваться. Понятно, что они тоже не дураки и рассчитали наиболее вероятный маршрут, по которому я решу покинуть город в сложившейся обстановке. Отсюда и завал. Но на всех проспектах они завалы сделать никак не могли, да и технику подтянули наверняка только сюда. Поэтому, если вырваться из загона, можно было рассчитывать выйти за город по широкой западной трассе, которая вдоль побережья тоже уходит на север. Трасса опасная ввиду близости побережья, поэтому давно заброшена и не так хороша, как YRT-26, но все же лучше, чем встреча с озверевшими рэкетирами. А вот сунутся ли они туда – большой вопрос. Скорее всего ответ на него можно дать отрицательный.

План у меня был простой, я не раз его применял. Надо катиться медленно, перед самым внедорожником остановиться, сбивая преследователя с толку, а затем резво дать газу и обойти его впритирочку. Всю дорогу он не займет, а пока будет разворачиваться, мой след уже простынет. К сожалению, на крышах «Грандов» стояли яркие прожектора, мешавшие убедиться в отсутствии пулеметов. Мало будет радости, если мой маневр закончится крупнокалиберной очередью в спину. А вероятность этого была не так уж мала. Против пуль и приличной скорострельности мало помогают скорость и маневренность. Броня хорошо помогает, но на «Агаве» она явно не была предусмотрена.

Водитель «Гранда», видя, что я сбавляю ход, тоже начал притормаживать, и мы с ним остановили машины в десятке метров друг от друга. Медлить было нельзя. Я выдохнул, отпустил тормоз, вдавил до упора педаль акселератора и качнул ручку вправо, обходя тяжелый внедорожник. Его борт просвистел в полуметре от моего окна, и краем газа я успел разглядеть пулемет на крыше. А за ним чернокожего пулеметчика в белой рубахе и парусиновых штанах. Это было не просто плохо – это было отвратительно, но останавливаться было поздно. В таких случаях один только выход – петлять.

Стиснув зубы от напряжения, я начал раскачивать ручку в обе стороны, «Агава» заложила вираж направо, зверски визжа шинами, затем налево, выпуская дым из-под колес, затем снова направо. И тут загрохотал пулемет.

Вообще-то пули летят на сверхзвуковой скорости, а следовательно, достигают цели раньше, чем звук выстрелов. То, что я услышал очередь, уже было хорошо, поскольку означало промах противника. На таком расстоянии почти немыслимо промахнуться, но даже если допустить, что пулеметчик нанюхался «золотого дыма», в дорогу-то он должен был попасть! Однако ни одного рикошета ни перед собой, ни сбоку я не увидел.

«Холостыми они лупят, что ли?» – мелькнула в голове дурацкая мысль.

И в тот же миг воздух разорвало оглушительное шипение, какое издают только пробитые топливные баки. И снова очередь. Я бросил взгляд на экран заднего вида и оторопел – пулеметчик с одного «Гранда» обстреливал другой «Гранд»! Машина с пробитыми баками уже полыхала, а в следующую секунду водород смешался с воздухом и оглушительно взорвался, выкинув в ночное небо грибовидный сполох огня.

По какой бы причине это ни произошло, такую удачу упускать было глупо. Неизвестно, что на уме у пулеметчика, какой гадости он наелся или нанюхался, что он выкинет в следующий миг. А потому его следовало обезвредить, пока он занят обстрелом дружков. Хотя от дружков в соседней машине уже мало что осталось.

Резко заложив ручку влево, я нажал на тормоз, остановил «Агаву» поперек дороги и выхватил из кобуры «БМФ-400». Но, едва подняв рамку прицела на уровень крыши уцелевшего «Гранда», я заметил, что никого за гашеткой пулемета нет. Тут же из машины раздалась беглая стрельба, но, судя по искрам, стреляли изнутри не в меня, а в то место, где только что находился выживший из ума пулеметчик. Тогда я опустил прицел ниже и дал две короткие очереди по три пули, целясь в заднее окно внедорожника. Акрил оказался уплотненные, может быть даже армированные, по крайней мере мои пули только замутнили его, но пробить не пробили, завизжав на всю округу длинными истошными рикошетами.

Оставалось лишь ждать, когда ребята выскочат, чтобы попасть под мой огонь, или когда вспышки выстрелов обозначат места наличия амбразур, сквозь которые я смогу загнать пули внутрь. Через секунду боковая дверь взмыла вверх, открываясь, и один из смельчаков черной тенью скользнул на капот, по всей видимости в попытке занять место за гашетками пулемета. Хорошего в этом было мало – со своей точки достать выстрелом я его не мог, стервец надежно укрылся за лобовым окном. Если его и получится снять, то лишь когда он высунется, чтобы открыть огонь, но тут я могу и не успеть.

Но не успел я об этом подумать, как черная тень с коротким вскриком вскочила во весь рост, нелепо взмахнула руками и рухнула на шоссе, дергаясь в конвульсиях. Это было неожиданно, но я понял что происходит: в рядах противника находился мой союзник. Откуда он мог взяться? Да, большим количеством друзей я не мог похвастать, к тому же только один из них мог убивать беззвучно. И несмотря на то, что этого союзника не могло быть в живых, я выкрикнул изо всех сил:

– Коча!

В этот момент дверь «Гранда» захлопнулась, взвыла турбина, и машина рванулась вперед. Похоже, ребята поняли, что смотаться в данной ситуации для них лучший выход. Выйти из зоны поражения, посадить пулеметчика и расстрелять меня с большой дистанции. В данном случае для меня тоже было бы наилучшим отступить, только в другую сторону, но это годилось бы, если бы я был один. Наличие неожиданного напарника предполагало другую тактику.

Выскочив из машины, я открыл прицельный огонь по колесам, за несколько секунд разбортировав десятком пуль оба задних. Внедорожник просел, но продолжал еще какое-то время двигаться, пока оголенные диски не начали высекать из бетона искры. Тогда «Гранд» остановился, двери распахнулись, и по «Агаве» открыли огонь сразу из трех стволов короткими очередями. Я едва успел броситься под машину, но это было весьма ненадежное укрытие, если принять во внимание случайные рикошеты и возможность воспламенения баков с топливом.

Надо было отвечать, а то долго под обстрелом не продержаться. Чуть высунувшись из-за пробитого уже колеса, я разглядел две вспышки справа от «Гранда». Пули щелкнули по бетону рядом со мной, но я дал две короткие прицельные очереди, после чего заметил две рухнувшие на бетон тени.

«Эх, папа, – подумал я. – Если бы ты знал, как мне пригодится то, чему ты меня отказался учить!»

И наступила полная тишина, в которой раздался знакомый голос Кочи:

– Эй, Хай! Ты живой там?

– А что мне сделается? – хрипло ответил я, не поднимаясь с бетона. – Надо сматываться, а то впереди завал, и с минуты на минуту можно ждать подкрепления.

– Я бы рад, Хай, но у меня небольшая проблема.

– Что такое? – насторожился я, вылезая из-под машины.

– Ногу мне зацепило пулей. Что-то совсем идти не могу.

– Не моей, надеюсь?

– Нет. Винтовочная.

Хорошего в этом было мало. Я со всей возможной скоростью бросился к обездвиженному «Гранду». Вокруг него валялось несколько тел в черных одеждах и Коча в окровавленных белых парусиновых штанах и в такой же окровавленной белой парусиновой рубахе. Обуви на нем, как обычно, не было. Зато в руке матово поблескивал длинный малайзийский кинжал.

– Слушай, Хай, – сказал он. – Что-то мне совсем больно. Умру?

– Не сегодня, – разочаровал я его, засовывая пистолет в кобуру.

Рядом с ухом одного из погибших бандитов я заметил на дороге горошину высокочастотной рации. Пришлось, преодолев отвращение, поднять ее, переключить в пассивный режим и сунуть себе в ухо, чтобы быть в курсе переговоров противника, а самому оставаться неслышимым. Эфир надрывался вопросами о местонахождении друг друга. Голосов было много.

– Хай, мне холодно! – простонал Коча.

Я подхватил австралийца на руки, благо весил он килограммов шестьдесят, не больше, закинул на плечо, как барана, и побежал в сторону от дороги, прислушиваясь к голосам рэкетиров в эфире.

– Кинжал свой сунул бы в ножны! – посоветовал я. – А то задницу мне продырявишь.

Коча послушался, но уже молча. Похоже, досталось ему действительно крепко.

К рассвету мне удалось отбежать километра на два к северу от города. Учитывая ношу – не так уж мало. Голоса бандитов в эфире перестали мне докучать, сделавшись тише, а затем и вовсе пропали. Однако рацию я решил из уха не вынимать – с ее помощью всегда можно будет заранее узнать о планах противника. А бежать она почти не мешает.

Коча тяжело и часто дышал, по всей видимости, у него начался болевой шок. Я знал, что такое попадание винтовочной пули в ногу, хотя и не на собственном опыте. Дело страшное, и кость наверняка не просто переломана, а частично раздроблена на осколки. И костный мозг частично выбит, понятное дело, обеспечивая значительную кровопотерю. В таких случаях ни жгут, не перевязка особого эффекта не дают, поскольку кровь сочится из тысяч перебитых капиллярных сосудов. Но тугую повязку Коче на ногу я все равно наложил, сделав ее из обрывка его же рубахи. Это было необходимо не только для приостановки кровотечения, но и чтобы максимально иммобилизировать место перелома, а также защитить рану от грязи и мух. Больше в этой ситуации я ничем помочь не мог. Для нормального лечения нужен был антисептик, нужно было обезболивающее, нужен был серьезный регенерант. Ничего этого у меня в наличии не было, поэтому максимум, что я мог сделать, – доставить Кочу как можно скорее в любой населенный пункт.

Примерно к восьми утра, судя по солнцу, мы выбрались на лесную обочину YRT-26. Движения практически не было, но где-то в это время должен был идти транзитный автобус до Лубуклингау. Солнце палило нещадно, вокруг нас кружили мухи, то и дело пытаясь слизывать кровь с Кочиной раны. Я сломал ветку и отгонял их, напевая песню австралийских аборигенов, которой когда-то выучил меня Коча. Сам он пребывал в забытьи, быстро вращая глазами под опущенными веками. Какие видения бродили у него в мозгу? Я не знал.

Минут через пятнадцать я услышал сдвоенный гул автобусных турбин. Автобусы посреди дороги останавливаются далеко не всегда, поэтому мне пришлось выйти на середину дороги и вскинуть пистолет на уровень глаз. На такой сигнал водители останавливаются всегда, я много раз проверял. На поднятую руку с вытянутым в нужную сторону большим пальцем они реагируют не в пример реже. Не моя в этом вина.

Глава 7

Охота

В Лубуклингау, оставив Кочу в госпитале, я устроился на стройку оператором миксера. Ума там никакого не требовалось, поскольку устройство, создающее трехкомпонетный стеновой композит, работало почти в автономном режиме, а на мне в основном лежали функции уборщика – стирать тряпкой выделяющиеся на месте прохудившихся стыков подтеки и убирать вокруг миксера накапливающийся за день мусор. Платили немного, но этого хватало на пропитание и на оплату лечения Кочи, а большего мне не требовалось. Ночевал я в строительном общежитии, что тоже было удобно, поскольку законно. Вообще, если честно, в такой размеренной жизни было много привлекательного, но я знал, что долго она не продолжится. Как только Коча встанет на ноги, мы двинемся дальше на север, подальше от бандитов, поближе к деньгам и цивилизации. Поближе к заводам, где можно найти специалистов, которые, возможно, создадут оружие против биотехов.

Эта мысль не покидала меня. Я снова и снова вспоминал, как мчался на «Агаве» сквозь пространство ночных улиц, вырубая фарами световой тоннель впереди.

«Нужен скоростной подводный аппарат, – думал я, засыпая в общежитии. – Нужен хорошо вооруженный скоростной подводный аппарат. Тогда, неуязвимые для торпед, мы сможем исследовать их в глубине, в естественной среде обитания, а также уничтожать их при случае».

Иногда я рисовал стилом в тетрадке под мерное урчание миксера, выдающего композит на строительство первого в Лубуклингау сверхвысотного небоскреба. Технология была класса экстра – легкая арматура поднималась ввысь мощным антигравитационным приводом, на котором держалась вся конструкция. Однако оборудование на стройке все было устаревшее, никак не соответствующее высоте замысла. Но я уже слышал, что на материке подобных небоскребов выстроены десятки, а значит, скоро все города превратятся в ниточки вытянувшихся на двухкилометровую высоту башен с маковыми головками антигравитационных приводов на вершинах.

Я пробовал рисовать скоростной подводный модуль. Мне не хватало инженерного образования, это я понимал прекрасно, но мне хотелось прикинуть хотя бы общую схему, чтобы легче было объяснить специалистам, чего я хочу. В библиотеке я набрал книжек по строительству подводных аппаратов и выяснил, что максимальная скорость, которую удавалось развить под водой, не превышала тридцати узлов. А торпеды, я сам это видел, без видимого труда выжимали сорок. Предел их скорости мне не был известен, но наверняка что-то можно было бы понять, сохрани я отцовские записи с зарисовками внутренностей погибших во время штормов, но не взорвавшихся торпед. Но все тетрадки пропали вместе с «Принцессой Региной», так что об этом можно было забыть. А раз так, то следовало рассчитать аппарат для скорости хотя бы узлов в шестьдесят. Я долго думал, как добиться такой быстроты подводного хода, а потом вдруг сообразил, что надо попросту поменять среду, в которой аппарат будет двигаться. Ведь для газовой среды подобная скорость далеко не предел, там и до сотни узлов разогнаться – нечего делать. Тогда на схеме в тетрадке я нарисовал дополнительные реактивные сопла в носовой части аппарата. Они должны были окутать подводный модуль облаком пара, в котором он и будет лететь, как баллистический лайнер в воздушной среде. А то, что за пределами газового кокона вода, уже не будет иметь никакого значения для динамических характеристик.

Но совершенно непонятным оставалось, чем такой аппарат вооружать. Пулеметы под водой не годились в силу низкой устойчивости пуль в жидких средах, а торпеды, опять-таки, должны были обладать немыслимыми на настоящий момент скоростными характеристиками. Как-то раз во сне мне приснился биотехнологический подводный модуль. По сюжету сна мы с Кочей как-то умудрились поймать живую торпеду, обработать ее мутагенными препаратами, обезвредить, а затем вырастить из нее небольшой подводный модуль с предельной скоростью в шестьдесят узлов. Но, проснувшись я понял, что это далеко за гранью реальности.

Наконец, в одно прекрасное утро, когда я в очередной раз позвонил доктору, чтобы справиться о состоянии Кочи, он сказал мне, что пациент здоров и его можно забрать. Не медля я получил расчет на стройке, забрал в общежитии вещички и кое-какие мелкие накопления, после чего сразу рванул в госпиталь.

Быстренько накинув зеленый халат, выданный мне на регистрации, и там же оставив пистолет и Кочин кинжал, удовлетворив настоятельную просьбу охранника, я широким шагом направился по коридору, минуя десятки раздвигающихся передо мной акриловых дверей с красными полосами. Уж сколько раз я навещал тут Кочу, почти каждый день, но почему-то только сегодня госпиталь напомнил мне медицинский отсек «Принцессы Регины», где умер мой отец. Странно. Вроде и сходства особого не было, но какая-то ассоциация – раз, и прыгнула в голову. Не понравилась мне эта ассоциация, ох не понравилась – просто ужас как. Мысль о Коче, с которым вроде же все в порядке, как-то очень холодно и шершаво царапнула сердце. Я вспомнил, как такое же ледяное предчувствие кольнуло меня на палубе «Принцессы», когда Ольга побежала в рубку. Она вернулась, и я успокоился. Оказалось, зря. Предчувствие все же не обмануло меня – через полчаса после Олиного возвращения я потерял ее навсегда. С тех пор пришлось поставить себе зарубочку, что подобные предчувствия сбываются не в тот момент, когда их фиксируешь, а несколько позже. Поэтому, хоть в данный момент Коче ничего не могло угрожать, я решил быть к нему повнимательнее. Он спас меня от смерти, значит, я должен этому черномазому неряхе.

Коридоры госпиталя были пронизаны солнечным светом, но кондиционеры обеспечивали приятную прохладу. Я добрался до знакомой палаты и распахнул дверь.

– Привет, Хай! – радостно улыбнулся Коча. – Не ожидал тебя утром увидеть. А знаешь, меня выписывают! Прямо сегодня!

– Знаю, я с доктором разговаривал. Вещей никаких тут не нажил? Собирайся, короче.

– Нет, не нажил. Штаны даже, представляешь, порезали совсем, зашить не дали и выкинули.

– Очень хорошо, а то я знаю, как бы ты их зашил.

Коча вздохнул.

– Что же мне теперь, в пижаме идти? – глянул он на меня блестящими черными глазами.

У него иногда взгляд бывал, как у очень умной собаки. Вот ни с чем другим сравнить не могу. Или как у пятилетнего ребенка, совершенно не понимающего, почему же мир вокруг так несправедлив. И почему врачи, такие добрые и заботливые, сперли у него парусиновые штаны. Иногда я думал, что Коча прикидывается, но однажды понял, что нет. Просто у него было какое-то очень особенное понимание справедливости мира. И чаще всего правомерное. Он просто не видел разницы между парусиновыми штанами, которые не глядя вышвырнули на помойку, и золотым браслетом, который непременно вернули бы. Ему было обидно за штаны, я знал.

– У меня для тебя подарок, – подмигнул я. – Представляешь, я тут заработал немного на стройке и решил как раз прикупить тебе новые штаны, рубашку и даже шляпу.

– Шляпу? – не поверил Коча.

– Именно. Хорошую панаму. Взял две одинаковых – тебе и мне.

Развернув сверток, я бросил обновки на Кочину кровать. Зная его вкусы, я не особенно изгалялся с выбором – взял на рынке белые парусиновые штаны, белую парусиновую рубаху и две отличных брезентовых панамы.

– Хай, ты хороший, – сказал Коча, снимая пижаму и влезая в новые брюки. – Тебя боги будут беречь. Замечательные штаны. Лучше моих прежних. Спасибо. Я тебе деньги потом отдам.

– Не надо, это подарок. В честь твоего выздоровления.

– Спасибо. А нога совсем не болит. Только шрам остался.

– Рассосется, – пообещал я.

Мне всегда хотелось узнать, благодаря каким богам он выжил при ракетном обстреле Рошана, но все как-то язык не поворачивался спросить. Почему-то у меня было ощущение, что эта тема для Кочи особо интимная, иначе он сам бы все рассказал. Но сейчас момент был вполне подходящий, Коча расчувствовался, и можно было из него что-то вытянуть.

– Как ты меня нашел? – решил я зайти издалека.

– Это было просто. Ты бросил дыхательный аппарат в лесу. Я его нашел, потому что знал, по какой дороге ты подойдешь к городу.

– Откуда? – удивился я.

– Когда ты что-то находишь, это всегда происходит на севере. Я запомнил. Все нужные тебе вещи почему-то всегда на севере, поэтому ты всегда уходишь на север и с севера возвращаешься.

Логика, на мой взгляд, была совершенно дебильной. Аппарат я мог найти где угодно. Выходит, что нашел он меня по чистой случайности.

– А потом ты шел по следу, что ли? – мне захотелось выяснить все до конца. Я уже и позабыл, ради чего начал этот разговор.

– Зачем? Ты же подумал, что я умер в Рошане. Я знал, что тебе жалко меня. А когда тебе плохо, ты всегда уходишь на юг. Но не в Лубуклингау, здесь слишком много людей. Ты не любишь людей, я знаю.

– Я их очень люблю, – сухо ответил я.

Коча сделал очень длинную паузу, затем ответил:

– Но ты все равно хороший. Ты не любишь быть рядом с людьми, потому что тебе потом жалко их терять. Иногда мне кажется, Хай, что ты бы хотел умереть первей всех, чтобы никого не терять. Но не можешь. Тебе ведь надо убить очень много торпед.

– Это правда. А как ты выжил? – спросил я напрямую.

– Я? Меня не было в городе ночью.

– Это понятно, раз ты живой. А где ты был?

– В другом городе, в Бенкулу, – ответил Коча. – Зачем же мне быть в городе, где все умрут?

– Нет, погоди. Ну что-то же тебя побудило уехать? Ты ведь не мог знать, что на Рошан упадут ракеты!

– Почему же не мог? Это ты лишь изредка прислушиваешься к голосам богов. А я их все время слышу, особенно во сне. За три дня до всего мне приснился сон, где Радужный Змей сказал мне, чтобы я ехал Бенкулу, встречаться с нужными Хаю людьми. Я поехал.

– Что за люди? – поднял я брови. – Почему ты раньше ничего не сказал?

– Зачем же мне было тебе говорить, когда я ходить не мог? Ты бы уехал, я бы остался. Мне так не нравится.

– Понятно. Так что за люди?

– Северные, как и ты. Белые. После войны тут остались. Я о них давно знал, только забыл. Мне тогда было не важно, а не главное я всегда забываю. Во сне иногда вспоминаю.

– А занимаются чем? – насторожился я, ощущая приближение чего-то значительного.

– Ныряют, – спокойно ответил Коча.

В такие моменты, бывало, мне хотелось Кочу убить. Вместе с его даосским спокойствием. Ну как можно было от меня утаить существование группы ныряльщиков? Что двигало Кочей? Почему он не сказал мне сразу? Выпытать это у него невозможно, я знал, поскольку он всегда уверен в непогрешимости голоса богов. И если они ему нашептали – мол, не говори Хаю, будет плохо, то он скорее умрет, чем скажет.

– Понятно, – выдохнул я и сел на кровать. – Ныряют. Отлично. Где ныряют?

– В реках, в озерах, в пещерах. Там, где нет торпед и мин. Они отгородили от океана огромную бухту недалеко от Бенкулу, осушили какие-то военные сооружения и сделали там себе базу. Зарабатывают деньги. Иногда на дне озер оказывается что-то, что нужно поднять.

– Но ты откуда о них узнал? – допытывался я.

– Из газеты. Там было написано. У них дайверский клуб в штольнях. Называется «Sub Hunter». Но они хоть и называют себя охотниками, но охотятся только за деньгами. Если они тебе нужны, Хай, я знаю, как их подманить. Я охотник. Настоящий, не такой, как они.

Я призадумался. Отец говорил, что те, кто работает только за деньги, не должны меня интересовать. Мне надо было собрать людей, сжигаемых страстью. Тех, которые умрут, если не будут убивать торпеды. Но, судя по описанию, подводные охотники из дайверского клуба не очень-то подходили под этот критерий. Надо было понять, имеет это значение на данном этапе или я могу как-то использовать их опыт без них самих. А вообще я и думать не думал, что после войны мог сохраниться хоть один дайверский клуб. Хотя почему бы и нет? И без океанов на Земле полно водоемов.

«Мог бы сам догадаться об этом», – с раздражением подумал я.

– Так они нужны тебе или нет? – Коча привязался ко мне с этим вопросом, как ребенок.

– Пойдем. Мне надо подумать.

На выходе я забрал у охранника оружие, и мы с австралийцем побрели к автобусному терминалу по пустеющим к полудню улицам города. Новые штаны на Коче сидели мешком, точно как старые. Солнце стояло почти в зените, жара и духота вышибала пот по всей коже при каждом шаге. Хотелось побыстрее забраться в автобус, под защиту кондиционеров, и дремать в кресле, наблюдая, как джунгли проплывают вдоль дороги. Однако теперь, после полученной от Кочи информации о сохранившихся дайверах, я не знал, куда ехать. На север, к цивилизации, или же наоборот, на юг, в Бенкулу? Надо принять решение, а то как билет покупать?

– А ты как считаешь? – решил спросить я у Кочи. – Куда нам лучше махнуть? На север или в Бенкулу?

– К дайверам?

– Ну да.

– К ним ехать не надо. Если они тебе нужны, я их подманю. Я же у тебя спрашивал, а ты молчал.

– Черт тебя возьми, Коча! Почему ты всегда говоришь загадками?!

– Нет, Хай. Я тебе сказал, что могу их приманить. Я охотник.

– Понятно. Ладно, извини. Давай поговорим об этом.

– Так они тебе нужны?

– Да, Коча, – как можно спокойнее ответил я. – Они мне нужны. Может быть, не они сами, а их опыт, их снаряжение.

– Я так и подумал. Тогда мы их подманим. У нас есть то, что им очень нужно, но без нас они это никак не возьмут.

– Что? – осторожно поинтересовался я.

– Золото, затопленное у побережья возле Рошана.

Я остановился как вкопанный.

– Ты собираешься им его подарить?

– Нет. Но мы же собирались доставать его всего за десять процентов. А так нам достанется сорок.

– Почему же сорок, а не пятьдесят?

– Ты думаешь только о золоте, или тебе надо что-то еще?

Я промолчал. Да, золото определенно имеет какую-то особую власть над людьми. Удивительную. Но не над всеми. Вот Коча был к нему не то чтобы совсем равнодушен, но оно возбуждало его не больше, чем кусок хлеба. Честно говоря, я ему завидовал в этом.

– Значит, у тебя есть план? – поинтересовался я.

– Да. Ты согласен на сорок процентов?

– Я согласен даже на двадцать. Десять тебе, десять мне.

– Ты хороший человек, Хай, – улыбнулся Коча. – Так мы все хорошо сделаем. Хорошая будет охота. Очень хорошая, вот посмотришь.

Снова меня кольнуло недоброе предчувствие, но я его отогнал.

– Так куда едем?

– В Рошан! – радостно закивал австралиец. – Надо спешить, они там все скоро будут. Нам надо успеть раньше.

От Рошана до Лубуклингау было около пяти часов езды на автобусе. Точнее, не до самого Рошана, туда теперь автобус не ходит и пойдет не скоро, а до съезда к восточной трассе, ведущей в город. Оттуда придется пешочком. Но Коча вроде бы чувствовал себя замечательно, хромоты видно не было, а значит, дорогу он осилит. В крайнем случае, я помогу. Тащил же я его раненного через лес.

Расстраивало меня только наше городское вооружение. В условиях джунглей совсем не помешала бы винтовка, хотя бы одна на двоих. Точнее, в любом случае одна на двоих, потому что даже если бы Коче в руки и попало огнестрельное оружие, то обращаться он с ним все равно не умел совершенно. Не дай бог еще себе ногу прострелит.

В автобусе за темными акриловыми окнами царили полумрак и кондиционированная прохлада. Пассажиры первое время озирались на босого Кочу, но потом перестали. Я дремал под мерный гул турбин, время от времени поглядывая на бесконечные джунгли за окнами. Коча медитировал. Было у него такое особое состояние, когда он подолгу сидел с открытыми глазами и глядел внутрь себя. Иногда меня это раздражало, но после ночной пулеметной поддержки я мог простить Коче многие из его почти звериных привычек. Например, привычку чесаться. Причем он прекрасно знал, что на людях чесаться нельзя. А вот когда мы оставались вдвоем, он мог чесаться подолгу и с удовольствием, хотя никаких паразитов на нем не водилось. Порой мне казалось, что он просто прикидывается инфантильным простачком, а на самом деле меня тестирует. Смотрит на мою реакцию и делает выводы. Но каждый раз, уже через несколько минут после возникновения такой идеи, я выбрасывал ее из головы, успокоенный новым доказательством Кочиной беспомощности.

– А почему ты решил, что дайверы еще не на месте, если ты сразу сказал им про золото? – спросил я Кочу. – Ты ведь с ними черте когда разговаривал?

– В сезон дождей тут делать было нечего, – улыбнулся австралиец. – А он только кончился. К тому же им надо подготовиться. И нам надо приготовиться, чтобы их приманить. Не отвлекай, мне надо подумать.

Он снова погрузился в свою медитацию.

«Вот фрукт… – подумал я без прежней неприязни. – Подумать ему надо. Мне такой возможности не предоставил, а сам извилинами шевелит. Мыслитель».

Иногда в глубине джунглей или прямо у дороги, отодвинув лес в сторону, возникали серые призраки заброшенных городов. Большинство из них не стали восстанавливать после войны, но были и развалины более позднего времени, вроде Рошана. Наконец мы добрались до нужного перекрестка с желтым указателем, сообщающим, что до Рошана шесть километров. Я растолкал Кочу, и мы выбрались в душную предвечернюю жару. Автобус загудел турбинами и укатил, оставив нас на пустынном шоссе.

– Ну что, мудрый Коча, можем мы отправиться в погребенный под прахом Рошан? – спросил я.

– Да, Хай, пойдем. Раньше ты не называл меня мудрым, спасибо.

– Ну, я тоже взрослею.

– Это хорошо. Пройдем по дороге две трети пути. Потом надо свернуть в джунгли.

– Почему так?

Коча присел на корточки и показал на бетоне черный след от резины. Такой могла оставить только свернувшая в сторону Рошана машина.

– Грузовик, – сказал он, поднимаясь. – После того, как проехал, дождя не было. А дождь был три дня назад.

Судя по высохшим подтекам песка в кювете, он был прав.

– Грузовик, значит… – сказал я, срывая травинку. – Не попасть бы к черту в зубы.

– Все будет хорошо, Хай, – улыбнулся Коча. – Это будет наша охота. Тем более – тебе нужны не те люди, которые приехали, а те, которые останутся.

С этой стороны на вопрос я не смотрел. Нет, как бы я ни злился временами на австралийца, но котелок у него варил. Совсем не как у нас, европейцев, совсем в другой плоскости. Но не хуже.

– Ты прав, мудрый Коча, – сказал я без всякой издевки. – Кажется, именно это и имел в виду мой отец.

Мы двинулись по обочине дороги в сторону развалин Рошана. Солнце быстро клонилось к закату, окрашивая воздух и пыль в янтарный оттенок. Иногда я срывал высокие травинки, росшие во влажном кювете, и жевал их в задумчивости, а Коча, как ребенок, честное слово, косил их кинжалом. В лесу раздавались вскрики птиц, готовящихся к ночлегу, и нарастающий звон цикад. Примерно на половине пути мы услышали впереди мощный взрыв.

– Торпеда, – сразу определил Коча, ничуть не изменившись в лице. – Средняя.

Мы с ним еще несколько месяцев назад решили классифицировать торпеды хотя бы по весу, потому что Коча уверил меня, что торпеды, в отличие от мин, не растут сколько можно. У них конечный вес зависит от типа и никогда этих границ не переходит. Поскольку каждую тварь взвесить трудно, тем более разглядывая их в бинокль с берега, мы окрестили торпеды маленькими, большими и средними, исходя из видимого размера и особенностей строения. Я бы предпочел более точную классификацию, присвоил бы каждой твари уникальный номер и тип, но не было у меня пока такой возможности, вот и приходилось пользоваться результатами дистанционных наблюдений.

– Да, – кивнул я. – Кажется, твои охотники за золотом пытаются выйти в море.

– У них ничего не получится, – развел руками Коча.

– Я знаю.

Хорошо, если обойдется без жертв. Но, когда дело касается биотехов, никогда не обходится без жертв. Никогда. Хотя нет, мы с Кочей были счастливыми исключениями из этого правила. Но если честно, то в гораздо большей степени благодаря Коче, чем мне. Что же касается остальных, то всех мы спасти не могли. При всем желании. Точнее – нет, я не прав. Мы не могли спасать каждого, но конечной своей задачей я действительно ставил спасение всех. Спасти все человечество от биотехнологической опасности – вот какая задача казалась мне важной. Но у меня никак не получалось начать. Я потратил двадцать один год жизни на приобретение самых разных умений, но ни на шаг не продвинулся в направлении главной цели. Мы с Кочей даже убили десяток торпед, но это ничего не дало мне для понимания универсального метода борьбы с ними. Однако именно по дороге в разрушенный Рошан, когда воздух вздрогнул от взрыва, я ощутил, что наконец-то встал на нужный путь. Что теперь каждый мой шаг будет неуклонно приближать меня к цели.

Чтобы попусту не рисковать, мы с Кочей свернули в лес. Джунгли для австралийца были родной стихией, он довольно принюхивался, прислушивался к чему-то, а я угрюмо брел следом, недовольный скорым наступлением темноты. К тому же вспугнутые нами птицы кружили над лесом, создавая удручающую демаскировку. Сделать с этим нельзя было ничего, поэтому я просто хмурил брови и время от времени вздыхал, глядя на пылающий в небе закат.

Но Коча был хитер – не спешил. Поэтому на подходе к городу мы двигались уже в темноте, а на фоне темного неба птиц не видать. Крепко же сидит в Коче охотник! Нам же темнота была на руку – среди развалин мы без труда заметили хорошо освещенный лагерь, расположенный на условно безопасном расстоянии от берега.

– Много их, – удивился я, разглядев два крупнотоннажных грузовика.

– Человек сто, – кивнул Коча. – Ну так и золота много. А оно притягивает людей, как мух дерьмо.

Я усмехнулся.

– Ты сам говорил с этими дайверами?

– Нет. Стали бы они говорить с чернокожим аборигеном… Я охотник, Хай. Я пустил слух.

– Понятно. Значит, они ни тебя никогда не видели, ни меня.

– Да.

– Ну и как тогда мы с ними будем знакомиться? Представляешь их реакцию, если в лагерь вломятся два незнакомых мужика, один из которых чернее ночи?

– Мы не будем ломиться. Мы подождем утра.

– Что это изменит?

– До утра мы успеем поймать торпеду.

– Что?! – я вытаращился на него.

– Мы поймаем торпеду. Они увидят это и сами захотят с нами познакомиться. Я все придумал.

– Понятно. Надеюсь, ты придумал и как торпеду поймать? Живую?

– Да. Это придумали мои предки. Очень-очень давно.

– Но тогда не было торпед, – усомнился я.

– Это не имеет значения, – широко улыбнулся Коча. – Мне нужно несколько часов на подготовку. Не мешай мне, пожалуйста.

– Это круто. Может, я могу тебе помочь?

– Нет, Хай, в этом не можешь.

Я вздохнул. Коча шагнул в темноту леса, оставив меня в одиночестве.

Я наблюдал за лагерем. Расстояние было велико, но фигурки людей различались отчетливо – освещение там было хорошее. Кроме палаток, людей, машин и многочисленных ящиков я заметил два переносных турбокомпрессора для забивки баллонов воздухом. Разумно. Кислородные аппараты на малых глубинах использовать смысла нет, это я знал из скудных литературных источников, которые мне удалось достать. А забивая баллоны воздухом, можно обеспечить себе неограниченное количество погружений. Ну, пока хватит топлива на работу турбокомпрессоров, разумеется.

На стопке ящиков, высотой метра два, восседал часовой – то ли с ракетным ружьем, то ли с винтовкой. На таком расстоянии я не мог различить. Хотя нет, для винтовки ствол явно был коротковат, значит, ракетное ружье. В лагере, кроме мужчин, заметил я и нескольких женщин, при точном подсчете – трех. И мужчины и женщины были одеты в одинаковую униформу – бежевые брюки и майки, окрашенные перемежающимися белыми и темными полосами. Грузовики марки «BRT», стоявшие у края лагеря, нельзя было назвать рухлядью, наоборот – первый класс. Похоже, охотники за деньгами, как называл их Коча, в своей охоте весьма преуспели. Но я подозревал почему – конкуренции почти не было.

Примерно через пару часов после наступления темноты, когда я уже начал клевать носом от безделья, активность в лагере дайверов поутихла. Все разбрелись по палаткам, и лишь часовые меняли друг друга минут через тридцать. Один из них, забравшись на ящики, отложил ракетное ружье в сторону и начал наигрывать на губной гармошке. Ситуация показалась мне заманчивой. Ходу до лагеря, если рысью, минут десять. Значит, когда я там буду, растяпа часовой смениться еще не успеет, и мы с Кочей, при хорошем стечении обстоятельств, можем без большого труда обзавестись ракетным ружьем, в котором лично я ощущал серьезную нехватку. В любом случае попробовать стоит.

– Коча! – позвал я.

Не дождавшись ответа с минуту, я выругался про себя и скользнул рысью в сторону лагеря. В крайнем случае Коча не такой дурак, чтобы, потеряв меня, сразу начать бить тревогу и с криками «Хай, Хай!» бегать по лесу. Подождет.

Мне достаточно часто приходилось одному среди ночи шастать по джунглям южной Суматры, чтобы привыкнуть к звукам, которые они издавали, и научиться избегать опасностей, которые обитали в них. Но здесь и сейчас, я знал, одной опасностью было меньше, поскольку разбойники не будут шастать вокруг городских развалин, когда среди руин разбила лагерь сотня вооруженных людей. Разбойники редко сбивались в банды больше десятка, а нападали в основном на транспорт, движущийся по сети дорог. Нападали, грабили и уходили в лес, где гоняться за ними было не просто трудно, а совершенно бессмысленно.

Когда лес кончился, двигаться стало труднее. Моя пестрая гавайка неплохо сливалась с растительностью, но на городских улицах серьезно меня демаскировала. Переть же через искореженные бетонные конструкции и каменные завалы, чтобы оставаться невидимым, было затруднительно из-за грохочущих оползней и попадающих под ноги дребезжащих железок. Пришлось воспользоваться старым, ни разу не подводившим меня приемом, которому Грек Паршивый научил меня в пятнадцатилетнем возрасте. Старый ворюга преподал мне много наук, в том числе и умение маскироваться в ночном городе, среди старых военных развалин, где в основном и прошла моя бурная молодость. Методика преподавания у него, правда, была не очень приятной, но у меня не было возможности выбрать более мягкого педагога.

Стянув с себя гавайку и комом затолкав ее сзади под брюки, я хорошенько вывалялся во влажной от росы придорожной траве, а затем, осторожно протиснувшись в обгорелый дом, так же тщательно обмазался сажей. Понятно, что Коче с его цветом кожи достаточно было бы просто раздеться, но могут же у белых быть хоть какие-то недостатки!

После проделанной процедуры на фоне закопченных стен, да еще в безлунную ночь, я выглядел не заметнее призрака из средневековой легенды. Надо было только не улыбаться до ушей, а то зубы блеснут, как любил говаривать Грек Паршивый. В таком виде уверенности во мне сильно прибавилось, несмотря на потерю пяти минут. Я опять перешел на бодрую рысь, растопырив согнутые в локтях руки, чтобы не сбивать дыхание. И так увлекся бегом, что едва успел заметить растяжку. Вот было бы смеху, если бы я налетел на нее!

Перескочив через тонкую, почти невидимую проволоку, я опустился на четвереньки и исследовал ловушку, чтобы составить мнение о навыках тех, кто ее устроил. Растяжка оказалась сигнальной, а не боевой – проволока вела не к детонатору мины, а к пусковому устройству свето-шумовой гранаты. Мирные ребята. Точнее, тупорылые. Оставлять шанс выжить лазутчику в джунглях – это равносильно вбиванию шершавого кола в собственную задницу. Непрофессиональненько. Дайверы, черт бы их всех побрал! На моем месте мог оказаться бандит с древним двуствольным ручным пулеметом, который не ружьишко собрался спереть, а переколашматить всю честную компанию в две пулеметные ленты.

Уже окончательно воодушевленный недостаточным уровнем подготовки противника, я обогнул лагерь, аккуратно переступая через многочисленные, но бестолково установленные растяжки, и оказался в конце концов возле ящиков, восседая на которых незадачливый часовой давал свой унылый концерт. Осторожно подобравшись вплотную, я коротким ударом кулака в затылок утихомирил музыканта, тут же подхватил гармошку, лениво дунул в нее несколько раз, вроде как играть надоело, затем положил на ящики обмякшее тело, взял ружьецо, снял с оглушенного часового оба патронташа с ракетами, оставил гармошку и тихо удалился в ночь.

На обратном пути не имело смысла огибать лагерь по широкой дуге, как я вначале планировал – вдоль периметра было светлее, растяжки были видны хорошо, а народ, похоже, спал крепко. Пробираясь за грузовиками, я таки чуть не наступил на растяжку, вздрогнув от близкого женского вскрика. Этот звук в джунглях настолько редок, что к нему я не был готов. Тут же вскрик повторился снова, уже с другой интонацией, а потом перешел в размеренное ритмичное «О!», доносившееся из ближайшей палатки, полог которой так же ритмично покачивался.

«Весело у них тут, – подумал я, переступая через натянутую проволоку. – Так и разрыв сердца от неожиданности получить можно».

Вернулся я к нашей позиции в приподнятом настроении. Кочи по-прежнему не было ни видно, ни слышно. Устроившись в траве на пригорке и положив под бок трофейное ружьецо, я принялся с улыбочкой наблюдать за происходящим в лагере. Никто пока не бегал и не кричал. Похоже, что часовой, который должен был сменить музыканта, попросту проспал свою смену или не может оторваться от женской задницы. Эх, дайверы…

Наконец, минут через двадцать, из палатки выбрался мужчина с голым торсом и пошел отлить за палатку. По возвращении он глянул на ящики, потер глаза, вскарабкался наверх и принялся тормошить часового. Наконец ему удалось привести парня в чувство, и между ними началась, судя по жестам, ожесточенная перепалка. Звуки голосов до меня почти не долетали, только отдельные невнятные возгласы, но понятно было, что проснувшийся обвиняет музыканта в том, что он спал на посту. Наконец между ними наметилось взаимопонимание, и в лагере забили тревогу. Люди выскакивали из палаток, многие прыгали на одной ноге, на ходу натягивая штаны и роняя ракетные ружья. Впопыхах, как я того и ожидал, кто-то налетел на сигнальную растяжку, запустив в небо осветительную ракету и с оглушительным грохотом подорвав свето-шумовую гранату. У кого-то не выдержали нервы, и началась стрельба.

Несмотря на шум фейерверка в лагере, я ощутил за спиной чуть слышный шорох. Коча улегся рядом со мной и глянул на позицию дайверов. Отблески выстрелов и сполохи осветительных ракет играли в его черных блестящих глазах.

– Бандиты напали? – тихо спросил он.

– Нет, – ответил я, показав ружье. – Это они празднуют потерю одной единицы вооружения.

– Хорошо, – улыбнулся Коча. – Ты, Хай, тоже когда-нибудь станешь хорошим охотником. У тебя есть способности. Этот переполох позволит дайверам завтра, когда мы будем знакомиться, отнестись к нам с большим почтением.

– Поглядим. Были бы трофеи, которые мы сможем им предъявить.

– Трофеи будут. – Коча подкинул на ладони большой шарик, скатанный из свежей травы. – Я приготовил ловушку.

– Вот эту мохнатку?

– Несколько, – хохотнул Коча. – Ты не веришь в силу моих предков и богов? Пойдем, покажу.

Мы направились к океану, все еще слыша со стороны лагеря взрывы и выстрелы ружей. Кажется, ребята заняли оборону всерьез и надолго. Минут через десять мы спустились по трещине с небольшого каменного обрывчика на широкий пляж, куда бестолковая пальба доносилась значительно более глухо. Над океаном медленно всходила огромная полная луна, испещренная кратерами, в джунглях громко перекрикивались ночные звери.

– Тихо! – Коча прижал палец к губам и добавил чуть различимым шепотом: – Нельзя, чтобы торпеды услышали нас раньше времени.

Он присел на корточки и стал всматриваться в океан. Был почти полный штиль, и вода медленно дышала, напоминая огромного спящего зверя. Судя по отсутствию характерных кругов, торпед в непосредственной близости не было, иначе они всплывали бы к поверхности, прощупывая пространство ультразвуком. Коча разложил на песке пару десятков своих травяных шариков и два из них начал активно разминать, работая двумя руками.

– Помоги, – прошептал он.

Я тоже взял два комка свежей травы и начал повторять движения австралийца. Трава резко пахла, точнее, тошнотворно воняла, меня через несколько секунд чуть не вывернуло наизнанку.

– А теперь бросаем в воду, – скомандовал Коча. – Как можно дальше.

Влажная трава имела вполне пригодное для броска соотношение объема и веса, так что свои шарики я закинул достаточно далеко. Черными точками они мелькнули в лунном свете и беззвучно плюхнулись в океан, распространяя круги по поверхности. Кочины колобки упали в стороне от моих.

– Теперь ждать. – Коча снова уселся на корточки и тихо, едва слышно запел.

Пение было монотонным и очень размеренным, слова непонятного мне языка широко ходили по нотному кругу, как бы возвращаясь каждый раз к одному месту. Это было похоже на вращение стрелки часов, и я сразу понял, что Коча не просто поет, а точно отсчитывает время, как делали это его предки много тысячелетий назад.

Продолжая петь, он медленно поднялся с корточек и сам начал кружиться под свою песню. Фигуры его танца делались все сложнее, и в свете луны Коча стал похож на древнего духа, танцующего в зыбких сумерках. Его тень кружила вместе с ним, но в то же время словно немного отдельно, заворожив меня окончательно. После полусотни движений Коча начал прихлопывать в ладони и ритмично бить пятками в песок.

«Торпеды приманивает… – без страха подумал я. – Точно так, наверное, как его предки приманивали из океана огромную хищную рыбу».

Древний мистический танец окончательно уверил меня в успехе нашего предприятия, поэтому когда я услышал невдалеке громкий всплеск, то разумом остался холоден, хотя тело невольно сжалось в ужасе от близости биотеха. Тут же рядом всплыла вторая торпеда, за ней третья. Это были маленькие по нашей убогой классификации, а они, мы заметили это давно, обычно сбиваются в стаи по три и патрулируют территорию в несколько гектаров поверхности океана. Несмотря на то что Коча продолжал танцевать, торпеды не двигались. Они продолжали колыхаться на волнах, поблескивая в свете луны мокрыми черными спинами.

– Все. – Коча неожиданно остановился и перестал говорить шепотом. – Надо лезть в воду.

– Куда? – ужаснулся я.

– В океан. Надо притащить туши к берегу. Здесь все три, других рядом нету. Не бойся. Они не взорвутся.

Мне приходилось бывать в разных передрягах, часть из которых была крайне опасна для жизни. Но лезть в океан… На это моя нервная система, похоже, не была рассчитана.

– Заодно помоешься, – широко улыбнулся австралиец. – А то весь в саже. На меня похож. Хай, да не бойся! Ты что, никогда не купался в океане? Это очень приятно. Как… – Он рассмеялся, разбежался и плюхнулся в воду, подняв в лунном свете сотни сверкающих брызг.

Я хмуро стянул штаны и сандалии, бросил на песок скомканную гавайку и осторожно вошел по колено в воду. Океан был теплым. Вокруг моих ног ярко вспыхивали и тут же гасли голубые созвездия планктона. Я зачерпнул эти искры, и они замерцали в ладони.

– Хай, ну давай! – позвал австралиец. – Мне одному трудно!

– Коча… – Мне стыдно было в этом признаться, но надо было сделать это прямо сейчас. – Коча, я не умею плавать!

– Что, Хай?

– Я не умею плавать. Меня никто не учил.

Коча ничего не ответил, но вскоре подтащил к берегу тушу торпеды. Она была похожа на чудовище из самого жуткого ночного кошмара – с ульразвуковой воронкой на морде, с двумя рядами щелевых жабер, похожих на акульи, каплевидная, скользкая, с обвисшей мантией водометов. Под воронкой виднелось слабо развитое ротовое отверстие с частым усом, приспособленным для отцеживания планктона.

– Тащи ее за жабры, в других местах не бери, – предупредил меня Коча. – Она еще живая, просто парализованная ядом травы. Тащи, тащи.

Я просунул ладонь в жаберную щель чудовища и выволок его на песок. Вид живой торпеды вызывал во мне одновременно и ужас, и невыразимое ликование от победы. Пока я ее осматривал, Коча подтащил еще одну.

– Страшные, – сказал я.

– Да. Это чудовища, Хай. Вы их сделали.

– Не я.

– Нет, я имею ввиду вообще вас, белых. Вам все время мало того, что находится вокруг вас, и вы стремитесь создавать новые сущности, а не изучать старые.

– Это свойственно людям.

– Нет, только вам. – Коча покачал головой и снова побрел к воде, за третьей торпедой.

Не выдержав, я тоже зашел в океан по колено. Кому скажи – не поверят. Два человека купались в соленой воде и остались живы. Невероятно. Этого впечатления, я уже понял, хватит мне очень надолго. Осторожно присев, я погрузился в воду по плечи, наблюдая за яркими голубыми искрами вспыхивающего планктона. Я опускал руки под воду и играл с этими нереальными огнями, погрузившись в какое-то запредельное психическое состояние.

– Хай! – Коча потянул меня за локоть. – Время вышло. Надо уходить в лес. Яд разжижается водой, и скоро его концентрации будет недостаточно, чтобы вызвать у торпеды паралич.

– Твои предки так ловили больших рыб?

– Да. Пойдем. Надо еще обезопасить торпеды.

Вынув из ножен кинжал, Коча осторожно ощупал брюхо торпеды, наметил место на боку, где слой плоти был тоньше, и медленно вонзил туда лезвие. Раздалось шипение, и из раны начала сочиться белая струйка пара – это азотная кислота взаимодействовала с металлом клинка. Коча медленно вытянул кинжал из прорези, и тут же оттуда толчками полилась густая маслянистая жидкость. Она кипела на песке, взвиваясь клубами пара. От едкого запаха у меня перехватило дыхание.

Полностью слив нитрожир поближе к воде, австралиец оттащил значительно облегчившуюся торпеду подальше, ловко вспорол ей брюхо и начал засыпать внутренности песком. Я уже понял, что это не первая торпеда, которую он так разделывает. Когда песок нейтрализовал остатки взрывчатки и кислоты, Коча высыпал его из брюха и несколькими ударами кинжала вырезал кислотные железы. Затем он повторил то же самое с оставшимися торпедами. На третьей я взялся ему помогать – уже понятно было, что именно надо делать и для чего.

– Все, теперь их можно таскать как угодно, – улыбнулся Коча. – Пойдем спать в лес, а то другие торпеды подойдут к берегу и взорвутся. Утром я опять накидаю травы, и будем ждать дайверов.

– Хороший план, – признал я.

– Рад, что тебе понравилось.

Глава 8

Дайверы

Утром я проснулся от того, что какая-то ошалевшая птица громко вскрикнула в ветвях у меня над головой. В это время мне как раз снилось, что я крался по темной улице неизвестно куда и неизвестно зачем, а Фердинанд с развороченным пузом и вывалившимися кишками вдруг выскочил из-за угла да как заорет… Едва я распахнул глаза, птица взмахнула крыльями и пропала в светлеющей синеве небес.

– Черт бы тебя побрал! – проводил я ее взглядом, вытирая холодный пот со лба.

Туши торпед лежали рядом, они уже подсохли и начали морщиться. Кочи нигде видно не было. Вздохнув, я вскарабкался на дерево и глянул в сторону лагеря. Там вроде все было тихо, а это значит, никого вчера, скорее всего, не убили. Это радует. Правда, вместо одного из грузовиков виднелся только обуглившийся остов. Очевидно, кто-то все же залепил в машину ракетой.

Со стороны моря появилась гибкая фигура австралийца.

– Доброе утро, Хай, – сказал он. – Торпеды сохнут. Я бросил в воду траву, она отдает яд. Надо идти шуметь.

– Шуметь? – Я поднял брови.

– Да, чтобы подманить дайверов. Заодно я научу тебя плавать.

Дохлые торпеды за ночь еще убавили в весе, и мы без труда дотащили их до кромки воды в один заход. Я нес по туше на каждом плече, повесив ракетное ружье на шею, а Коча тащил одну, держа ее на руках, словно женщину. Мы бросили добычу и оружие на песок, разделись и осторожно зашли в воду. Хотя нет, осторожно заходил я, а Коча разбежался и прыгнул щучкой, подняв фонтан брызг. Похоже, он никогда не отказывал себе в удовольствии поплавать. Ему достаточно для этого было просто нарвать в джунглях нужной травы.

Поутру вода показалась мне прохладнее, чем вчера. Низкое еще солнце отражалось в ней розоватым сиянием, делая поверхность океана похожей на створку перламутровой раковины.

– Ау! Вау! – громко закричал Коча и залился смехом. – Кричи, Хай, кричи. Надо, чтобы нас услышали. А отсюда до лагеря далеко. У меня еще есть трава, не бойся. Торпеды не смогут к нам подойти. Они не так умны, как ты думаешь, они руководствуются во многом инстинктами. Теми программами, которые вы, белые, вложили им в гены на ваших заводах.

Я зачерпнул воду и резко подбросил две горсти вверх. Вода на фоне неба рассыпалась перламутровым жемчугом брызг.

– Хей! – выкрикнул я как можно громче.

А потом, уже не в силах сдерживать нахлынувшие эмоции, бросился в океан всем телом. Я барахтался на мелководье и брызгал на Кочу, мы дурачились и кричали дурными голосами. Потом затащили в воду туши торпед, чтобы они немного отмокли и приняли более товарный вид. Как раз к этому времени на обрывчике у кромки леса появились дайверы. Пятеро мужчин и две женщины. Но винтовка была только у одного. Однако стрелять он явно не собирался – все семеро глядели на нас так, словно увидели призраков либо неожиданно оказались свидетелями готовящегося самоубийства. Не было сомнений, что как раз на такой психологический эффект Коча и рассчитывал. Заметив внимание дайверов, он повернулся к ним спиной и выволок на песок одну из дохлых торпед. Похоже, ребят это добило окончательно.

Вытягивая вторую торпеду за хвост, я присел возле ружья и ненавязчиво закинул его на сгиб локтя, как учил меня Грек Паршивый. Из этого положения можно моментально выстрелить в любом направлении. Чтобы не привлекать к оружию много внимания, я так и остался сидеть на корточках возле вновь заблестевшей туши.

– Эй! – окрикнул нас один из незнакомцев. – Вы что тут делаете?

– Купаемся, – ответил я как можно более беззаботно. – Биотехов ловим. У них шкура отменная, отлично идет на ботинки. Ну и взрывчатки хорошей можно сцедить. А что?

Я знал, что на это сложно ответить хоть что-нибудь вразумительное.

– Кто вы такие? – спросила одна из женщин.

– Люди, – ответил я вставая во весь рост. Затем подумал и добавил: – Охотники.

– На кого?

– А вот на этих. – Я с удовольствием пнул торпеду. – Говорю же, шкура у них отменная.

– Погодите! – окончательно растерялась незнакомка. – Почему же они не взрываются, когда вы их ловите?

– А чего им взрываться? – пожал я плечами. – Коча знает волшебное слово. Его предки им акул на ходу останавливали. Он австралиец.

– И вы можете залезать в воду когда захотите?!

– Нет. – Я вздохнул и покачал головой. – Когда луны совсем нет, не можем. Волшебное слово не действует.

Кажется, юмор ни до кого из них не дошел.

Я стоял и нарочито поигрывал ружьецом. Мне было интересно, когда же до них дойдет, что оно трофейное, что это именно из-за меня им пришлось немного поупражняться в стрельбе.

– Вам придется проследовать за нами в штаб, – не очень уверенно заявил старший.

Направить на нас винтовку он не решился. И хорошо, что не решился. Утро было замечательное, и у меня совершенно не было настроения кого-нибудь убивать.

– Что значит «придется»? – пристально глянул я на них, удобнее уложив ружье на сгиб локтя. – Мы заняты.

– Боюсь, что у вас нет выбора, – выдавил из себя дайвер.

Он прижал приклад винтовки к бедру, и я понял, что очень сильно противника недооценил. Этот парень умел обращаться с оружием.

– Ну ладно, – примирительно сказал я. – А кто туши торпед потащит?

– Никто, – сухо ответил стрелок. – Ничего тут с ними не станет. Давайте живо. У меня нет времени попусту сотрясать воздух. И ружьишко попрошу вас переломить.

Честно говоря, я представлял себе знакомство с дайверами несколько иначе. Как-то не очень мне понравилась наша позиция в диалоге. Слабой она оказалась, на мой взгляд. Я выразительно глянул на Кочу, всем своим видом показывая, что я думаю о его плане и методах его претворения в жизнь. Однако мне все же пришлось переломить ружье и извлечь ракету из казенника. Настроение быстро начало портиться.

Правда, под гавайкой лежал полностью готовый к бою «БМФ-400», но не так просто будет взять его незаметно. Не спеша положив ружье на песок, я непринужденно поднял скомканную рубашку так, словно не пришлось поднимать вместе с ней двухкилограммовый автоматический пистолет. Помахивая ею в воздухе, я первым пошел в сторону леса, Коча за мной.

Наконец мне удалось незаметно просунуть указательный палец в предназначенную для него нишу, а остальными обхватить рукоять. Теперь я удерживал болтающуюся гавайку только большим пальцем, прижимая ткань к пистолету. При этом помахивать ею удавалось гораздо естественнее, чем минуту назад. Двумя легкими движениями я обмотал рубашку вокруг руки с оружием, и теперь она свободно болталась, надежно скрывая пистолет. В течение нескольких секунд я мог убить всех семерых дайверов, но пока не спешил. Конвоирование в лагерь неприятеля, в общем-то, было достаточным поводом для убийства, поскольку неизвестно что у них на уме, но в то же время, перестреляв их тут, нам будет трудно потом договориться с оставшимися.

С другой стороны, если нас приведут в лагерь как коз на веревке, тоже особо не договоришься. Так что, как ни крути, оба варианта меня лично не очень устраивали. А Коче, судя по его беззаботности, было безразлично. Сильная психика у австралийских аборигенов, позавидовать можно.

В общем, я был уверен, что убивать дайверов ни к чему, а идти к ним под дулом винтовки тоже не имело особого смысла, так что я решил попросту слинять. Мой жизненный опыт подсказывал, что самое простое решение в экстренных ситуациях чаще всего оказывается самым продуктивным, так что особо тянуть с побегом не стоило. Поймав Кочин взгляд, я коротко мотнул подбородком в сторону зарослей. Коча так же коротко равнодушно пожал плечами.

Однако мне пришлось на секунду задержаться. Горошина рации у меня в ухе защекотала кожу сигналом вызова, и тут же я услышал голос старшего группы, по-русски передавшего кому-то информацию о том, что на берегу обнаружены выпотрошенные туши биотехов.

И тут случилось то, чего я лично ожидал меньше всего. Честно говоря, все произошло настолько неожиданно, что я не сразу отреагировал должным образом, оторопело глядя, как падает на спину вооруженный винтовкой дайвер, а из горла у него торчит блестящий стальной гарпун. Коротко прошелестела листва справа от меня, и еще один из оставшихся шестерых дайверов с криком схватился за торчащий из груди штырь. Только после этого я отшвырнул гавайку и дал по зарослям три коротких очереди из «БМФ-400». Две более или менее прицельно, туда, где еще колыхалась листва, пропустив сквозь себя гарпуны, а третью наудачу и на страх агрессору. Дайверы сдуру подумали, что гарпуны выпущены нашими с Кочей сообщниками, а потому и мои пули полетят туда же – все пятеро уцелевших рухнули в густую траву, чем сильно облегчили мне задачу. Присев на колено, я широким веером пустил две длинные очереди по кустам, оставляя мало шансов тем, кто там мог засесть. Короткий вскрик подтвердил верность выбранной мною тактики.

Я замер, держа оружие наготове. После стрельбы редко бывает полная тишина. Стонут раненые, убегают испугавшиеся или готовятся к бою отчаянные смельчаки. Но сейчас было тихо. Совершенно. Поднявшись во весь рост, я спокойно сунул пистолет в кобуру и решил посмотреть, сколько было разбойников, напавших на нас. То, что это были именно разбойники, у меня с первой секунды не вызывало сомнений. Дайверы лежали, все еще опасаясь подняться. Я на всякий случай прихватил их винтовочку, чтобы никому дурная мысль в голову не пришла.

За кустами, метрах в пятнадцати от поляны, я наткнулся на тело. Несмотря на то что моя пуля почти полностью снесла ему голову, в погибшем безошибочно узнавался местный – смуглая кожа, старенькая, видавшая виды одежда. Рядом валялось допотопное пневматическое ружье для подводной охоты, с такими еще до войны развлекались на побережье богатенькие туристы. Меня удивило, что кому-то пришло в голову охотиться с ним на людей. По всей видимости, дайверы стояли тут лагерем не первую неделю, и разбойники отметили их привычку бродить по лесу с одной винтовкой на семерых.

Второе тело обнаружилось чуть в стороне. Этого я не глядя срезал очередью – целых три пули попали ему в обнаженную спину. В траве валялось точно такое же туристское ружьецо. Я вздохнул, присев на корточки рядом с трупом. При всей глупости подхода, мотивация разбойников была понятной – завладеть винтовкой, а потом, с ее помощью, выбивать одного дайвера за другим, отнимая у каждого что-то ценное. Подобная тактика не была для меня новостью, таким образом разбойникам иногда удавалось завладевать небольшими деревеньками, сначала держа в страхе все население, а затем и вовсе заставляя оставшихся покидать нажитое место, бросив все имущество. Но я ни разу не сталкивался с шайками, состоящими менее чем из пяти человек, так что в любой момент нам могли преподнести еще какой-нибудь сюрприз.

Проверив боеготовность винтовки, я закинул ее на плечо и вернулся на поляну. Дайверы уже немного пришли в себя – молча стояли и смотрели на трупы товарищей.

– Надо двигать в лагерь, – хмуро произнес я. – А то, не ровен час, нас тут снова начнут отстреливать по одному. Мертвых не берем, они затруднят движение. Потом вернемся сюда более подготовленным отрядом.

Никто мне перечить не стал, и мы с Кочей из конвоируемых превратились в предводителей группы. Я пробивал путь через лес, стараясь избегать тропинок, на которых нам могли устроить засаду, и уж конечно не приближался к пробитой дайверами дороге. На самом деле мы с Кочей стали тем непредсказуемым фактором, который мог спутать все карты противнику. Разбойники наверняка несколько дней, а то и пару недель отслеживали все привычки дайверов, маршруты их перемещения и их манеру вести себя за пределами лагеря. Мы же были чужаками, и под нашим предводительством отряд действовал, с точки зрения противника, совершенно непредсказуемо. Наши привычки никто изучить не успел, а если бы и попытался, то столкнулся бы с некоторыми трудностями. У нас с Кочей было мало привычек. Мы знали привычки друг друга, что позволило Коче, к примеру, найти меня в городе и вовремя прийти на помощь. Но если говорить о ком-то другом, то ему вряд ли бы обломилось, поскольку отсутствие явно выраженных привычек является важным качеством человека, ведущего жизнь, подобную нашей. Когда ни кола, ни двора, когда в череде каждодневных событий тяжело найти какой-либо смысл.

Пробираясь по лесу и ведя за собой отряд уцелевших дайверов, я вдруг понял, что смысл моей жизни не укладывается в обычные для понимания рамки. Честно говоря, я сам не знал, что мной движет. Обещание, данное отцу? Ну, не настолько мы с ним были близки, чтобы изменить из-за этого всю свою жизнь. Месть за гибель матери? В какой-то мере да, но спустя многие годы после страшных событий на «Принцессе Регине» и эта боль сделалась не такой острой. К тому же понятие мести в отношении безмозглых торпед не имело особого смысла.

И вот я пробирался через экваториальные джунгли, держа наготове винтовку и пытаясь разобраться в порывах собственной души. Говорят, что чужая душа – потемки, но иногда и своя представляет не меньшую загадку. Почему-то я вспомнил о трупах, оставшихся за спиной. Одни променяли жизнь на попытку обогащения, а другие заплатили наивысшую цену за собственную беспечность. А результат один – черное ничто. То самое черное ничто, которое ждет каждого из нас, независимо от эффективности действий. Раньше или позже оно все равно поглотит нас. Почему-то именно в этот миг я понял это с наивысшей отчетливостью. Но данное понимание не испугало меня. Холодным разумом я осознал, что человеческая жизнь – это попросту затянувшееся поражение. Как бы мы ни дрались, каких бы успехов ни достигали, в конце нас все равно ждет смерть. Наша жизнь совершенно бессмысленна, что бы мы ни оставили после себя. Она – лишь затянувшееся падение в пропасть. И единственный способ не сойти с ума от осознания этого – попытаться превратить падение в увлекательный аттракцион, разукрасить пропасть гирляндами, включить музыку погромче, вдохнуть «золотого дыма» и получить максимальное удовольствие от самого ощущения полета.

– Коча, – негромко позвал я.

– Да, Хай.

Я видел, что он почти прочел мысли, копошащиеся у меня в голове. Чутье у него было практически звериным, я знал это, но сейчас удивился.

– Зачем ты ввязался в это? – напрямую спросил я. – Зачем ты рискуешь жизнью, убиваешь торпеды, ночуешь в дрянных отелях и ходишь в парусиновых штанах?

– Все просто, Хай, – ответил Коча, скосив кинжалом высокую травинку на пути. – Глаза небесных зверей глядят на нас из глубин мироздания. Это не звезды, нет, это глаза хищников, поджидающих нас на поворотах жизненной тропы. Невыносимо знать, что они всегда рядом, что они пялятся на тебя из темноты. Пялятся и терпеливо, бесстрастно ждут, когда настанет их черед. И чем-то надо закрыться от этих взглядов, просто надо спрятать от себя глаза небесных зверей, чтобы не думать о них каждую секунду. И я их закрыл. Я закрыл их телами торпед, понимаешь, Хай? Надо просто что-то делать, чтобы не видеть этих сверкающих глаз. Не важно, для себя делать или для других, потому что в любом случае ты все делаешь для себя. Но делать надо что-то очень яркое, нечто, способное хоть на какое-то время затмить глаза небесных зверей. Вот я и выбрал Большую Охоту.

– Что значит Большую Охоту? – спросил я.

– Охоту, которой не будет конца, – пожал плечами австралиец.

– А почему ты говоришь, что любое дело – только для себя?

– Потому что ничего не имеет смысла. Все, что ты делаешь, ты делаешь лишь для того, чтобы закрыть от себя глаза небесных зверей.

Я вздохнул и ускорил шаг. В груди было больно, так же больно, как тогда, когда я не увидел Ольгу и маму на борту гравилета. Сердце сжалось спазмом и отказывалось нормально гнать кровь по жилам.

«Вот оно как… – подумал я. – Просто закрыть глаза небесных зверей, чтобы не думать о них».

Вскоре мы вышли к лагерю. Тут не могли не слышать мою пальбу, поэтому переполох между палатками был вполне объясним. Вооружившиеся дайверы пытались собраться в большой отряд и выдвинуться в джунгли, но наше появление изменило их планы. Опустив оружие, они встретили нас удивленными взглядами. Поскольку все были вооружены и ни о какой эффективной перестрелке при таком численном превосходстве противника не могло быть речи, я демонстративно отложил винтовку.

Нас окружили, но агрессии особой не ощущалось – никто не понимал, что происходит. С удивлением я услышал, что дайверы и тут переговариваются между собой по-русски, а это говорило о том, что русских тут большинство. Это давало мне дополнительные преимущества – в послевоенном мире землячество приобрело какой-то дополнительный, пусть и не вполне понятный для меня, смысл.

Ближайшая к нам группа расступилась, пропустив вперед крупного мужчину лет сорока на вид. Одет он был как все остальные – в форменные брюки и полосатую майку, но выделялся длинными черными волосами, стянутыми в хвост на затылке, и короткой густой бородой.

– Кто вы? – спросил он меня по-английски, не обращая на Кочу ни малейшего внимания.

– Андрей Вершинский, – ответил я ему на русском. – Мы тут с товарищем охотились на торпеды. Повстречали ваших на берегу. Они нас под конвоем вели сюда, но сами попали в засаду разбойников. Двое погибли, остальных мне пришлось выручать. Их тела и трупы разбойников в километре отсюда в сторону моря.

– Вот как? – Он тоже перешел на русский, но не смог скрыть удивления. – Выручать, говоришь?

– Да.

– А что в твоем понимании означает «охотиться на торпеды»?

– Да то и означает, – я пожал плечами как можно беззаботнее. – Ловим с Кочей торпеды, снимаем с них шкуры и продаем. Это наша работа.

Бородач задумался.

– Пойдем в штаб, – пригласил он. – Надо серьезно поговорить.

Он вздохнул и дал распоряжение группе выдвинуться в лес, чтобы доставить в лагерь тела погибших. Затем махнул нам рукой, приглашая следовать за собой.

Штаб оказался оборудован в небольшой палатке возле уцелевшего после ночной стрельбы грузовика. Видно было, что присутствие австралийца смущает бородача, но я решил никак на это не реагировать. В штабной палатке было душновато и никого, кроме нас троих, не было. Посреди стоял большой раскладной стол, на котором расположилось два более чем современных электронных планшета, какие использовались в полиции для навигации по сателлитам и вывода карт. Стульев было пять, кроме них я заметил в углу портативный кухонный блок и бесшумную гелиевую электростанцию.

– Садитесь. – Бородач указал на стулья. – Меня зовут Борис Кузнецов. Я начальник этого лагеря.

– Понятно, – кивнул я, присаживаясь. – Это Коча, мой партнер по бизнесу. Австралийский абориген и очень хороший охотник.

– Русского он не знает?

– Нет. Поэтому лучше перейти на английский, в любом случае без него я не буду ни о чем говорить серьезно.

– Ладно. – Борис перешел на английский. – Можно я тогда тоже опущу церемонии и перейду к главному?

– Буду рад, – кивнул я.

– Хорошо. Насчет торпед вы не врете. Мне передали, что на берегу вами оставлены две выпотрошенные туши биотехов.

Я развел руками, демонстрируя легкое удивление его информированностью. Не хотелось показывать, что я без труда прослушиваю их эфир в пассивном режиме.

– Вы хотите купить шкуры? – заинтересованно спросил Коча.

Борис глянул на него с нескрываемым превосходством.

– Нет, мы хотим предложить вам сотрудничество. Не бесплатно. Думаю, что это позволит вам выручить значительно больше, чем стоят любые шкуры.

– Интересно, – сощурился я.

– Мы дайверы, – объяснил бородач. – Ныряем под воду и выполняем там разные работы. Достаем потерянные когда-то грузы, ремонтируем погруженные конструкции. Понятно, что делать это мы можем только в озерах и реках, а там для нас не так уж много работы. Но вот в морях и океанах после войны осталась масса полезного груза. Но биотехи не дают нам нырять. Получи мы такую возможность, можно было бы очень значительно расширить поле своей деятельности. Вы бы стали нашими постоянными партнерами. На очень выгодных условиях.

– И что нам придется делать? – спросил Коча.

– Мы видели, как вы купались. Все ждали взрыва, но взрыва не было. Это означает, что вы владеете каким-то секретом и можете безопасно для себя заходить в воду. Дайте нам возможность нырять в бухте, и мы не останемся в долгу. Нам не нужен ваш секрет, нам необходимо только погрузиться около десяти раз в течение одного дня. Что скажете?

– Хотелось бы больше конкретики. – Я побарабанил пальцами по столу. – Насколько серьезным может быть вознаграждение?

– По килограмму золота каждому в руки вечером того дня, когда вы обеспечите нам погружение.

Коча улыбнулся и протяжно присвистнул.

– Годится, – усмехнулся я. – Тогда завтра и начнем. А то наш способ действует только в период полной луны.

– Тогда можно было бы и сегодня… – осторожно предложил Борис. – Мы и так тут задержались дольше, чем собирались.

– Нет, – Коча покачал головой. – Нам надо подготовиться.

– Что для этого нужно? Чем мы можем помочь?

– Выделите нам охрану, – ответил я. – Человек десять с винтовками и ружьями. Работать придется в джунглях, а пока вы тут стояли лагерем, разбойники из окрестностей начали подтягиваться сюда в надежде завладеть вашим имуществом. Скоро придется вести с ними серьезные боевые действия, а вы к этому не готовы морально.

– Зато ты готов, как я вижу, – произнес Борис по-русски.

– Было время получить нужные навыки, – ответил я. – Но охрана нам не повредит. Я не склонен уходить от рискованных ситуаций только из-за их рискованности, но и не отношусь к тем, кто лезет на рожон только ради опьяняющего действия опасности.

– Понимаю, – улыбнулся бородач. – Было время, когда опасность неотрывно следовала за мной. А теперь я без нее чувствую себя не в своей тарелке.

Судя по возрасту он мог участвовать в войне, и это меня заинтриговало. Я глянул на него пристально, пытаясь вызвать на еще большую откровенность.

– И нечего так смотреть, – отмахнулся он. – Я служил в морской пехоте, когда началась война. Был морским диверсантом. И нашему отряду одним из первых пришлось столкнуться с биотехами в глубине. Никто тогда о них почти ничего не знал. Из десятерых мне одному удалось выжить. Чудом. Если захочешь, я тебе за бутылочкой водки потом расскажу, как все было. Но только после того, как провернем дело.

– Годится, – кивнул я.

Сердце у меня забилось чаще. Я заподозрил, что жизнь столкнула меня со вторым после Кочи человеком, который играет с опасностью лишь для того, чтобы закрыть глаза небесных зверей. А если так, то идея Большой Охоты не оставит его равнодушным. Может, именно про таких людей говорил мне отец?

Выйдя из палатки, Коча достал кисет, с которым не расставался даже в больнице, свернул самокрутку и закурил.

– Я выделю вам двухместную палатку, – сообщил Борис. – На особые удобства не рассчитывайте, мы сами не в хоромах живем. Обед в полдень, ужин на закате. Я поставлю вас на довольствие. Помните, у нас морской регламент, а это означает довольно серьезную дисциплину, которой придется придерживаться и вам, чтобы не раздражать и не расхолаживать остальных. От нарядов вы избавлены, от караулов тоже, но без дела по лагерю лучше не шататься.

– Нам некогда будет шататься, – заверил я его. – Мы выдвинемся в лес сразу, как только вы выделите нам охрану.

– Ладно. Против женщин ничего не имеете?

– В смысле? – поднял я брови.

– Если я начальником отряда охраны назначу женщину?

– Мне без разницы, – махнул я рукой. – Лишь бы не пыталась нами командовать.

– Нет, она будет в вашем подчинении и станет выполнять только функции командира группы наших стрелков.

– Тогда все нормально. Но можно узнать, почему именно она?

– Катя очень хороший стрелок. Лучший. К тому же обстрелянный в реальных передрягах, а не в тире. Это важно, поскольку для меня ваша безопасность теперь не безразлична.

– Понятно.

– Тогда пойдемте, я покажу вам вашу палатку. А после обеда выделю отряд.

Глава 9

Стратегия огневого контакта

Судя по обеду, дайверы неплохо зарабатывали на погружениях в реках и озерах. Очевидно, они не были стеснены конкуренцией в этом бизнесе, а потому могли контролировать одним клубом весь рынок подводных работ. Так или иначе, несмотря на полевые условия, обед из четырех блюд показался мне сытным, вкусным и вполне ресторанного качества. Жилье, вопреки многочисленным извинениям со стороны Бориса, оказалось получше многих гостиничных номеров, в которых мне приходилось ночевать. Палатка была оборудована двумя раскладными койками, столом, двумя надувными креслами, компактным сетевым терминалом и мини-баром с охлаждающей камерой. Судя по отсутствию духоты, где-то внутри находился выход центральной кондиционерной сети, проложенной по всему лагерю. В этом плане мне показалась странной духота в штабе, но я списал ее частично на спартанские пристрастия Бориса, а частично на экономию ресурсов.

Столовую, размещенную в большой палатке, дайверы называли камбузом – на военно-морской манер. Я решил, что коль уж председателем клуба является бывший подводный диверсант из морпехов, удивляться тут нечему. Зная, что представители субкультур очень ценят всяческий сленг, возникший в их среде, я счел за благо вписаться в эту традицию, чтобы никого не раздражать и не поддерживать репутацию сухопутной крысы, какую в таких сообществах неизменно приобретает любой чужак.

На камбузе я и познакомился с Катей. Коча не на шутку увлекся едой, а меня Борис подозвал за свой столик, где сидели двое незнакомых мужчин и одна женщина. Пожалуй, она была чуть старше меня, по крайней мере мне так показалось. Не совсем в моем вкусе, если честно, но и не уродка. Чуть полновата, с грубоватыми чертами лица. Вела она себя очень раскованно, можно сказать по-мужски, что немного меня покоробило. Заметив мой взгляд, она усмехнулась, видимо, заподозрив, какие мысли вертелись у меня в голове, и представилась:

– Катя.

– Очень приятно. Андрей. – Я чуть поклонился.

– Присаживайся, – указал на свободное место Борис. – Коньяку хочешь?

– А как же морской регламент? – усмехнулся я.

– Офицерский состав должен чем-то отличаться от рядового, – спокойно пояснил бывший морпех. – А то дисциплине сразу хана.

– Тогда выпью. Всегда мечтал принадлежать хоть к какой-то элите.

– Уважаю людей с чувством юмора, – подмигнул мне Борис.

– Я тоже, – согласился я.

Краем глаза я заметил, что Катя поглядывает на меня чуть пристальнее, чем можно было ожидать от малознакомого человека. Мне налили коньяку, завязалась беседа, в процессе которой Борис познакомил меня с двумя своими заместителями – Ильей и Сергеем. Из любопытства я расспросил про их клуб. Информацию мне выдали довольно поверхностную – ныряем, мол, зарабатываем, но есть и проблемы. Проблемами они делиться, понятно, не стали, да я этого и не ожидал.

Коньяк в бокале был на исходе, когда Катя сказала:

– Я видела трупы разбойников. И нашла гильзы на том месте, откуда ты стрелял. У тебя что, пули с самонаведением?

– В каком смысле? – удивился я.

– В самом прямом. Там же видимость была нулевая. Разбойники засели за плотной стеной подлеска, и видеть со своего места ты их не мог ни при каких обстоятельствах. Как же ты тогда пристрелил обоих? Ладно бы еще они стреляли из винтовок, но от пневматических гарпунных ружей нет ни грохота, ни пламени.

– Меня научили неплохо стрелять в свое время, – пожал я плечами.

– Чтобы стрелять, надо видеть цель, – покачала головой Катя.

– Не всегда. И даже слышать не всегда надо. Может, ты и лучший стрелок среди своих, но, видимо, существуют фокусы, о которых ты понятия не имеешь. Это уже вопрос другого порядка, скорее вопрос психологии и тактики огневого контакта, чем чисто стрелковых навыков. Понимаешь, люди в бою в значительной мере скованы обстоятельствами, а потому действуют, сами того не понимая, по жестким шаблонам. Зная эти шаблоны, можно с уверенностью предсказать, кто в какой момент боя где примерно окажется. Ну а дальше как раз и приобретают значение стрелковые навыки.

– Забавно, – сощурилась Катя. – Расскажешь?

– Так, Катерина, ты мне человека от дела не отвлекай, – осадил ее Борис. – У него задача обезвредить торпеды, а не повышать твое стрелковое мастерство. Уяснила?

– Да.

– Вот и прекрасно. И ты, Андрей, на ее чары не поддавайся.

Я молча усмехнулся и допил остатки коньяка, закусив их лаймом.

Мы выдвинулись в лес примерно через час после обеда. Под Катиным началом были двое стрелков с ракетными ружьями и пятеро с автоматическими штурмовыми винтовками, создающими очень плотный огонь. Такой отряд мог дать отпор любой, даже хорошо подготовленной банде разбойников.

На самом деле Борис переоценивал мою роль в обезвреживании торпед. Я понятия не имел, какую именно траву Коча использовал для своих парализующих шариков, да и не было ни малейшего желания тратить время на изучение того, чем прекрасно владеет напарник. Это было так же бессмысленно, как учить Кочу стрельбе, например.

Как бы то ни было, делать мне в джунглях оказалось совершенно нечего. К тому же я был уверен, что кто-то из стрелков получил задание разузнать, в чем именно заключается наш секрет обезвреживания торпед, а потому следовало занять собой все внимание группы, дав Коче возможность собрать траву в стороне от чужих глаз. Ситуация осложнялась тем, что разбойники наверняка начали подтягивать силы к лагерю, и ожидать нападения можно было в любую минуту, а потому далеко отпускать Кочу было нельзя – он должен был отходить не далее чем на десять-пятнадцать метров от нас.

Решил я эту дилемму просто.

– Строгий у вас командир, – сказал я Кате, когда мы добрались до места, облюбованного Кочей.

– Нормальный, – скупо отмахнулась она.

– Может, и нормальный, но нельзя запрещать лучшему стрелку использовать любую возможность для повышения квалификации. Вот он на тебя наехал, и ты всю дорогу молчала, а шли мы час, не меньше. За это время я мог бы рассказать тебе кое-что о тактике огневых стычек.

– Поздно теперь говорить, – вздохнула она. – Работай.

Я поднял лицо к небу и прищурился на солнце.

– В лесу вся работа для Кочи. А я так, с боку припека.

Все восемь стрелков заметно оживились при этих словах. Я понял, что всем им интересно меня послушать, а значит, Коче никто не будет мешать. Что же касается бдительности, то она у меня от работы языком не уменьшается – проверено долгой практикой.

Присев в траву, я закинул руки на затылок и сделал вид, что наслаждаюсь шумом океанского ветра в ветвях. Катя осторожно устроилась рядом, положив на колени винтовку. Ветер дул с ее стороны, точнее, со стороны океана, принося запах соли и водорослей, смешивая его с ароматами джунглей, а под конец вплетая в этот букет тонкий, едва ощутимый, теплый запах женских волос. Я ощутил в груди почти незнакомое щекотное ощущение от такой неожиданной близости женщины.

Наверное, я был в таком состоянии, что взволновать меня могла почти любая женщина, ведь я не имел близких контактов с противоположным полом уже больше года. Катя была далека от моего идеала, но она была очень близко, до нее локтем можно было дотянуться, а мой идеал – черт-те где, если только вообще существовал на этом свете. Вечная проблема журавля и синицы повернулась для меня такой вот неожиданной стороной.

– Ты когда-нибудь вела ночной бой? – спросил я у Кати.

– Да, приходилось, – кивнула она.

– Тогда тебе легче будет понять.

Вокруг нас расселись другие стрелки, внимательно прислушиваясь к каждому моему слову.

– Коча! – выкрикнул я. – Не уходи далеко! Будь на виду все время.

– Хорошо, Хай! – махнул он мне.

– Почему он тебя называет Хай? – спросила Катя.

– Да мне без разницы, – пожал я плечами. – Хоть горшком, только бы в печь не садили. На самом деле Коча как-то спросил, что означает моя фамилия – Вершинский. Ну, я ему перевел на английский смысл слова. И он почему-то решил, что смысл моей фамилии важнее звучания.

– Что-то я не поняла, – улыбнулась Катя. – И каков же смысл? Вершить? Вершок?

– Мне кажется, что вершина, верх, высота, – развел я руками.

– Не очень скромно.

– Скромность никогда не входила в число моих добродетелей.

Мы помолчали. Вечный океанский ветер шумел в густых ветвях над нашими головами. Несмотря на присутствие еще восьмерых стрелков, я вдруг ощутил себя с Катей наедине, поразившись такому яркому наваждению. Я глянул на нее искоса и поймал себя на том, что идеалы женской красоты не так уж важны, когда речь идет о реальной женщине. Нет, действительно, по-своему она была очень даже красива, и уж в любом случае очень мила, несмотря на явно мужскую манеру держаться. Я на секунду представил, что это она сладострастно вскрикнула в чьих-то объятиях, когда я ночью выбирался из лагеря. Это было не больше чем ни на чем не основанное предположение, но сердце забилось в груди чаще. Мысленно я увидел ее обнаженной, разгоряченной в чужих объятиях, возбужденной и отдающейся, с зажмуренными глазами и чуть приоткрытым ртом. Это видение было ярким, отчетливым и здорово возбудило меня. Я даже челюсти стиснул от напряжения.

Не знаю, но мне почему-то показалось, что, несмотря на налет грубоватости, Катя очень сексуальна и очень доступна. Настолько, что приложи я усилия – и можно было бы провести с ней ночь. Может быть, даже эту. Я несколько раз глубоко вздохнул, стараясь не разгонять себя нахлынувшими фантазиями, а затем твердо решил приложить усилия.

Честно говоря, никакого особого сексуального опыта в свои годы я так и не нажил. Бывали, конечно, контакты, но чаще всего о них было стыдно вспоминать, а один раз такой контакт даже повлек за собой весьма неприятное лечение ударными дозами антибиотиков, что надолго отбило у меня всяческое желание. По большому счету я был очень стеснителен в общении с противоположным полом, а потому подсознательно остерегался малодоступных, по моему мнению, женщин, прекрасно понимая, что у меня не хватит умения их соблазнить. А получать отказ мне хотелось меньше всего, поскольку я знал, что он только усилит мою и без того значительную неловкость в межполовых отношениях.

В результате красавицы и приличные женщины оставались уделом моих фантазий, я с ними и заговорить не смел, а сталкиваться приходилось с женщинами попроще, которые сами испытывали недостаток мужского внимания, а потому не были особенно щепетильны в выборе. На самом деле я прекрасно сознавал, что Катя из их числа, что в лагере есть женщины намного привлекательнее, чем она, а потому ей перепадает не самое лучшее. Может быть, напускная грубоватость и мужские манеры были как раз защитной реакцией, маской, под которой она прятала недовольство таким положением вещей. Всякая женщина мечтает любить и быть любимой, а если не удается, она запирает душу в крепкой раковине, из которой ее не выковырять. Я почти на физическом уровне ощутил шершавую крепость этой раковины, но тут же понял, что под ней наверняка скрывается жемчужина. Никому не удалось ее разглядеть, но я уловил таинственный блеск в глазах Кати.

Я стиснул кулаки, на секунду представив, что эта жемчужина может стать мне наградой. Наградой за долгие годы лишений – физических и моральных.

– Ночью, – начал я, – во время боя видны только вспышки выстрелов. Замечала?

– Конечно, – осторожно кивнула она.

– Видеть вспышки очень важно. Каждая вспышка – это летящая в тебя пуля. Чей-то промах или чье-то попадание. Это суть любого огневого контакта – попадание или промах. Суть не в убийстве, поверь. Важно именно поражение цели.

– Никогда об этом не думала, – негромко сказала она.

– Агрессия хороша в рукопашном бою, – продолжал я. – При непосредственной стычке она подавляет противника морально и дает тебе возможность подавить его физически. Но при огневом контакте агрессия не приносит ничего, кроме учащения пульса, от которого сильнее дрожит рука. Вспышки выстрелов означают рождение маленькой сверхзвуковой смерти, уносящейся в пространство. Но если ты именно так будешь их воспринимать, то в твоей душе поселится страх, и тебе потом очень трудно будет его выбить оттуда.

– Как же тогда быть?

– Все просто. Мы привыкли, что тело – это и есть мы сами. А все окружающее – вокруг нас. Но это не так. Это лишь обман чувств, ничего более. Мы не можем напрямую ощущать реальность, тебе надо это понять. Все, что происходит снаружи, никак не может быть воспринято разумом, кроме как посредством интерпретации сигналов, посылаемых нашими нервными окончаниями. Пойми, никакого красного света не существует, есть только электромагнитное излучение определенной длины волны, которое, попадая на сетчатку глаза, порождает химическую реакцию, а вещество, образовавшееся в этой реакции, раздражает нервное окончание, которое передает сигнал в мозг. И только сам мозг, получив именно этот сигнал, присваивает ему значение определенного цвета. По сути весь мир просто нарисован на серой стене внутренней поверхности нашего тела. Это карта. Символ. Обозначение.

– И что?

– А то, что вспышки выстрелов, как и все остальное, являются лишь условными сигналами, посылаемыми нашему мозгу. И рассматривать их лучше всего именно как сигналы, как схему, нарисованную на экране радара. То есть нет у тебя никакого противника. Есть только схема перемещения целей, которые тебе необходимо поразить.

– Но ведь смерть от пули совершенно реальна, – сказала Катя.

– Чушь собачья, – возразил я. – Смерть на самом деле наименее реальна из всего существующего. Ведь, когда ты умрешь, ты не сможешь понять, что умерла. Твой мозг не сможет обработать сигнал под названием «смерть», поскольку ничего уже не сможет обработать. Пока сознание в тебе теплится, в нем теплится и надежда выжить, а когда сознание угасает, ты уже не можешь осознать ничего. В результате каждый человек обладает личным бессмертием. Он сам не может зафиксировать свою смерть, а реально существует лишь то, что можно зафиксировать. Получается, что чужая смерть для тебя реальна, а твоя будет реальна лишь для того, кто ее увидит или узнает о ней. Но не для тебя.

– Интересная концепция…

Я глянул в Катины глаза и понял, что ей действительно интересно.

– Мне об этом рассказал человек, учивший меня стрелять. О нем почти нечего сказать хорошего, он был отпетым негодяем, способным продать собственную мать на органы. Но когда дело касалось стрельбы, в его словах появлялась особенная философия. Как только он впервые протянул мне заряженный пистолет, я услышал от него то, что он считал самым важным. Когда человек берет в руки оружие, он должен быть готов не только и не столько убить, сколько умереть.

– Но ты же говорил, что личной смерти нет, – подняла взгляд Катя.

– Конечно. В том-то и смысл. Самое главное во владении оружием – смерть. Но поскольку личную смерть человек не в состоянии зафиксировать, все теряет смысл. Владение оружием, бои, перестрелки превращаются просто в игру. В игру, где основным смыслом является поражение цели. Ошибиться в этой игре невозможно, поскольку ошибку нам зафиксировать не дано. Любой огневой контакт из-за этого превращается в беспроигрышную лотерею. Победить можно, а проиграть нет. Понимание этого позволяет сохранять разум холодным и ясным, а весь мир и его изменения воспринимать просто как схему на экране компьютера. Именно из этого рождается тактика огневых контактов. Например, ты знаешь, в чем смысл термина «прикрыться огнем»?

– Первый раз слышу, – еще больше заинтересовалась Катя.

– Именно этот тактический ход позволил мне одержать победу в известной тебе стычке. Существует один удивительный фактор, который сложно объяснить рационально. В нем много мистики, но на практике он прекрасно работает. Запомни: в стреляющего человека очень сложно попасть. Чтобы поразить цель, ведущую непрерывный огонь, необходима очень крепкая воля. Потому что стреляют-то в тебя. И только осознание невозможности проигрыша может помочь тебе поразить цель. И напротив, в убегающего человека попасть проще простого, он словно притягивает к себе пули. В результате получается, что, когда противник не виден, когда ты не можешь заметить вспышки выстрелов или направленное в тебя оружие, стрелять и поражать цели намного проще. Звучит противоречиво, но это факт. Надо только знать это. Когда не видишь противника, надо просто стрелять. Отправлять пули веером в том направлении, где противник теоретически может находиться. Пули сами найдут его.

– И все?

– Конечно, не все. Я же говорил, дальше вступают в силу чисто стрелковые навыки и выигрывает тот, у кого больше боевого опыта. Это тоже важно, но нарабатывается оно на стрельбище, а не в бою.

Пока Коча ходил кругами вокруг поляны, выискивая и собирая нужную ему траву, я еще много чего рассказал рассевшимся рядом со мной стрелкам. Я сел на излюбленного конька, меня понесло и несло все сильнее, когда я видел огонь заинтересованности в Катиных глазах. Совершенно подсознательно и незаметно, неуловимыми движениями мы с ней приближались друг к другу, пока наши бедра не соприкоснулись. Касание меня обожгло. Я вздрогнул, поднял взгляд на Катю и увидел, что она смотрит на меня так же, как я на нее – с удивлением и легким испугом. А затем мы оба смутились, чуть отстранились и сделали вид, что ничего не произошло. Однако сердце мое молотило, как вал разогнанной до предела турбины, и я физически ощущал, что сердце Кати бьется в такт с моим.

Когда небо пожелтело от близости вечера, австралиец наконец сообщил, что закончил работу. На самом деле я заметил, что последний час он не занимался сбором, а тщательно сминал ногами траву, превращая ее в совершенно неузнаваемую массу. Затем он соорудил из жердей носилки, погрузил на них груду темно-зеленого месива и, довольный, уселся рядом.

– Ну вот, теперь появилась работа и для меня, – с притворным недовольством вздохнул я.

– Ты о чем? – не поняла Катя.

– Носилки надо тащить. Ценный груз.

Я поднял носилки спереди, Коча сзади, а стрелки двинулись в сторону лагеря по обе стороны от нас. Путь не был долгим, похоже, Кочина трава росла тут повсюду, и на километр от лагеря мы отошли лишь приличия ради. Во главе отряда двигалась Катя, держа винтовку на сгибе локтя, как когда-то учили меня. Двигалась она как кошка, точнее, как тигрица, крадущаяся сквозь джунгли. Ее полосатая майка только усиливала это ощущение.

Преодолев около трети пути, я ощутил какое-то неуловимое изменение в окружающем пространстве. Секунда у меня ушла на то, чтобы понять – перестали петь птицы. А произойти это вечером могло только в том случае, если их кто-то недавно спугнул и они скопом перелетели на другие деревья. Тут же и Коча рванул на себя носилки.

– К бою! – выкрикнул я, отпуская жерди и перекатываясь в траву.

Стрелки отреагировали, на мой взгляд, слишком вяло – я уже выхватил пистолет и привел его в состояние боеготовности, а они все еще двигались во весь рост, рискуя попасть под мои же пули.

– Ложись! – скомандовала Катя, вскидывая винтовку к плечу.

За густыми зарослями ничего не было видно, и я понятия не имел, в кого она собирается стрелять, но она все же шарахнула по кустам тремя короткими очередями. Грохот выстрелов вспугнул птиц в округе, но не успело эхо затихнуть, как вся наша группа уже заняла позиции. Кто залег за камнем, кто за кочкой, а кто плотно прижался к стволу дерева. Катя выстрелила еще три раза, и тут же метрах в двадцати за кустами раздалась сухая очередь из автоматического пистолета. Сверху посыпались сбитые ветки и листья лиан – пули противника ушли вверх, а это означало, что выпустил он их уже после Катиного попадания.

Кто-то из наших не мешкая пальнул из ружья. По барабанным перепонкам ударило сначала воем стартовавшей ракеты, а затем волной от близкого взрыва. В воздух взлетел фонтан бурой глины пополам с опавшими листьями. Я наугад послал веер пуль чуть в сторону, и, судя по вскрику, тоже попал. Тут уж и остальные стрелки решили применить мою науку на практике и принялись долбить очередями во все стороны поближе к земле. Ветви кустарника начали сыпаться на землю, словно их косили турбинным ножом, и в этой мешанине движения я заметил несколько удаляющихся силуэтов. «БМФ-400» дернулся у меня в руке, посылая каждому вслед по две-три пули. Катя подскочила ко мне короткой перебежкой, встала на одно колено и очень эффективно поддержала меня огнем.

– Дай вправо! – посоветовал я. – Туда мало стреляли!

Девушка резко повернулась всем корпусом и принялась ритмично рассекать очередями пространство за кустами. Ее поддержали парой ракетных залпов, и вскоре все стихло. Только сверху еще секунд десять падала земляная труха. Из наших, насколько я сумел заметить, не пострадал никто. Коча выполз из рытвины между корнями деревьев, недовольно глядя на перемазанные штаны.

– Стирать придется, – вздохнул он. – Ненавижу разбойников.

Я усмехнулся. Из перегретого ствола моего пистолета еще сочился сизый масляный дым. Катя спокойно отстегнула пустой магазин винтовки и сменила его на снаряженный.

– Необходимо провести разведку, – сказала она и коротко клацнула затвором. – Мне показалось, что разбойников было много.

– Мне тоже, – кивнул я.

Под прикрытием четырех стрелков мы с ней выдвинулись чуть вперед, в заросли, и почти сразу наткнулись на три трупа. Присев, я осмотрел одежду и оружие погибших.

– Эти из другой шайки, – уверенно заявил я.

– Мне тоже так кажется, – кивнула она. – Похоже, нас тут обложили.

– Ну, силенок у нас пока достаточно, я думаю, да и финансовый перевес налицо. Но надолго в этих лесах задерживаться нельзя. Иначе придется занимать полномасштабную оборону. Мне приходилось сталкиваться с людьми, побывавшими в таких ситуациях.

Горошина рации щекотнула мне ухо – в эфире раздался голос Бориса:

– Катя! Что там у вас?

Девушка приложила палец к уху, активизировав рацию, и ответила:

– Разбойники. Напали менее чем в километре от лагеря. С нашей стороны потерь нет.

– Молодцы. Давайте возвращайтесь скорее.

Катя усмехнулась и перевела рацию в пассивный режим касанием пальца.

– Вечно он торопится. Как на войне. Я бы предпочла понять, с кем мы имеем дело и чего от противника можно ожидать в будущем.

Я кивнул. Эта банда явно была богаче той, которая напала на нас утром. И одежда была получше – оставшийся с войны тропический камуфляж, и снаряжение, и оружие. Ни о каких туристских плевалках тут уже речи не было – ребята были вооружены однотипными короткими пистолетами-пулеметами с удлиненными магазинами на сорок патронов. Застань они нас врасплох, потерь избежать бы точно не удалось. В этом стратегия разбойников и состояла – выбивать дайверов по одному, платя, может быть, тремя погибшими за одного, но прореживать и прореживать ряды обороняющихся, пока лагерь не сдастся. У самих разбойников недостатка в подкреплении быть не могло, поскольку по лесам в окрестностях крупных дорог всегда шаталось множество всяческого отребья. Им даже не надо было тратить усилия на согласование действий, ведь цель, в виде дорогостоящего имущества дайверов, была понятна и так, а дележка тоже не отличалась сложностью – кто больше урвет и выживет при этом, тот больше и унесет.

Побродив в округе, мы нашли еще пять тел. Некоторые погибли, уже готовые дать нам отпор, с пальцами на спусковых крючках, другие, более трусоватые, получили по несколько пуль в спину. Судя по следам, троим удалось уйти, причем один из них был, похоже, ранен.

– Неплохой результат, – оценил я.

– Первый раз пришлось стрелять, не видя цели, – призналась Катя.

– Для первого раза более чем.

– Если бы ты не рассказал мне сегодня о философии огневых контактов, ничего бы не получилось. Во мне просто не хватило бы уверенности, что это возможно. А так я знала. Я была уверена.

– Ну, без уверенности в стрельбе вообще делать нечего, – улыбнулся я и посмотрел на нее.

Наши взгляды встретились, и мы оба замерли в паре шагов друг от друга. За ее спиной, по расчерченному ветвями небу, начинал разливаться яркий экваториальный закат.

– Без уверенности вообще ни за что нельзя браться, – чуть сощурившись, сказала она.

Очень тихо сказала, мягким шепотом. Я шагнул вперед, и наши тела почти соприкоснулись. Катя опустила ствол винтовки, продолжая пристально смотреть на меня. Это ощущение трудно описать, но иногда между стрелком и тем, в кого он целится, возникает очень плотный контакт. Настолько плотный, что можно предугадать каждое движение жертвы. Особенно когда жертва испытывает гнев, ярость или сильный страх, в общем, когда эмоционально открыта. Между нами с Катей сейчас установился именно такой контакт – каждый из нас был одновременно стрелком и целью.

– Надо идти, Хай! – раздался из-за зарослей голос Кочи. – А то трава высохнет, и я с ней ничего не смогу сделать. И так комки всю ночь придется крутить!

Катя первой отвела взгляд и тихо сказала:

– Пойдем. Хай…

Я отправился за ней следом, отводя рукой от лица гибкие ветви кустов.

Глава 10

Каждый охотник желает…

Когда мы вернулись, обстановка в лагере мне понравилась – дайверы уже не выглядели детьми, играющими в войну. Видимо, воля Бориса все же переломила всеобщую беспечность, а иначе чего бы стоило его прошлое морского пехотинца? Но он доказал свое право руководить людьми и отвечать за их жизнь. Это еще больше подняло его в моих глазах.

Вместо малоэффективного часового на груде ящиков, которого можно было снять единственным метким выстрелом, теперь по периметру лагеря залегли два десятка бойцов с винтовками. Другие рыли небольшие окопы, третьи устанавливали систему растяжек. В общем, за ночную оборону я мог быть в какой-то мере спокоен. Если, конечно, в ход не пойдет портативная ракетная артиллерия противника. К такой атаке лагерь не был готов, но мне приходилось слышать о том, что иногда разбойники использовали для таких операций не только ракетные ружья, но и компактные безоткатные орудия. Но не рыть же бункеры, в самом деле! В нашем случае нужно было быть готовыми выйти из-под огня, рассеяться по джунглям и вести прицельный винтовочный и ракетный огонь по огневым точкам противника. Но это уже вопрос стратегии, об этом надо говорить с командиром.

Я поискал глазами Бориса, но не увидел.

– Пойдем в штаб, – предложил я Кате.

– В штаб не ходят, в штаб вызывают, – пожала она плечами.

– Не в нашем случае, – возразил я. – Или хотя бы свяжись с Борисом по рации.

Она кивнула и вышла в эфир. Оказалось, что бывший морпех находится не в штабе, а на северном, самом дальнем от нас крыле строящихся укреплений. Он готов был меня выслушать. Я поговорил с Кочей, он собирался до утра сидеть в нашей палатке, готовя парализующие шарики из собранной травы, Катя отпустила стрелков, и мы двинулись через лагерь в северном направлении.

По дороге меня осенило. Я вдруг понял, что разбойники могут оказаться гораздо большей угрозой, чем я думал вначале, что они способны не просто изводить нас осадой и стычками, а даже вложиться финансово в операцию против нас. Дело в том, что они могли знать о затопленном золоте. А соединить дайверов с подъемом драгоценного груза со дна – много ума не надо. Перед таким лакомым куском мало кто сможет устоять в наше тяжелое время.

Мы нашли Бориса на самом краю джунглей – он руководил бригадой дайверов, которые валили деревья плазменными резаками, распускали бревна, а затем выкладывали из них брустверы, годные, пожалуй, и против ракетного натиска.

– Жарко у вас тут, – сказал я Борису, окинув взглядом строительную площадку.

Дым стоял столбом, концы спиленных бревен горели, и их приходилось тушить. Наверняка разбойники, наблюдавшие за нами в бинокли, мало что могли рассмотреть.

– У вас тоже, как я понял, было не холодно, – ответил он. – Что ты хотел сообщить?

– Разбойники могут знать про золото, – ответил я. – Все же полная баржа драгоценного металла – слишком весомая цель.

– А откуда ты знаешь, что там полная баржа? – пристально глянул на меня бывший морпех.

– Ты лучше подумай, откуда вы сами о ней узнали. Но я могу сократить тебе время раздумий. Дело в том, что перед началом сезона дождей мы с Кочей сами собирались поднять этот груз по заданию администрации Рошана. Тогда город еще был цел. Мы готовы были работать за десять процентов.

– Вдвоем?

– Да.

– Неплохой кусок должен был вам отвалиться…

– Но у нас не было подводного снаряжения. Пока мы его искали, Рошан попал под обстрел и сгорел. Нет заказчика – нет финансирования. Но пока я страдал по этому поводу, Коча умудрился найти ваш клуб и пустить слушок насчет золота. Поэтому мы приехали сюда не просто так, поохотиться на торпеды, а именно с тем, чтобы войти с вами в контакт.

– Почему сразу не сказал?

– Ценю твое чувство юмора, – усмехнулся я. – Приходят два оборванца в лагерь и предлагают помощь. Самому не смешно?

– Ладно, тут ты прав, – кивнул Борис. – Значит, с нас вы тоже потребуете десять процентов? Кто вы вообще такие, кстати? Я как дурак повелся на ваши россказни про шкуры торпед! Идиотизм…

– На самом деле… – Я призадумался, вспомнив о том, как размышлял о собственных мотивациях.

Вокруг кипела работа. Мы стояли втроем – я, Катя и Борис. Никто посторонний нас не мог услышать, а этим двоим у меня был повод доверять. Не столько повод, сколько чутье мое говорило, что с этими людьми можно побеседовать начистоту.

– На самом деле золото нас вообще мало интересует, – спокойно ответил я. – Лично меня больше интересуют люди. Такие, как вы. Как ты и как Катя.

– Нда… – Борис почесал макушку. – Ты так много о нас знаешь?

– Мне не надо о вас ничего знать. К тому же я могу ошибаться. Я просто вижу в вас то, что меня интересует. Может быть, и вас заинтересует то, что интересует меня. В любом случае золото для меня лишь инструмент, но никак не цель.

– Инструмент чего? – спросила Катя.

– Инструмент достижения цели. А сама цель… – Я сделал короткую паузу. – Сама цель состоит в том, чтобы избавить человечество от биотехов. Совсем. Чтобы снова дать возможность людям выходить в океан.

Я ожидал увидеть удивление на лицах новых знакомых, но они так напряглись, что я не мог прочесть никаких эмоций.

– Вот оно как… – первым нарушил молчание Борис. – И с чего в твоем возрасте такие идеи? Можно узнать?

– Можно, – ответил я. И рассказал о «Принцессе Регине».

Мне нелегко было ворошить это в памяти, но я поведал им о событиях страшного черного дня, о тетрадях, о гибели самых близких для меня людей и об обещании, данном отцу.

– Нда… Для мошенничества можно было придумать что-нибудь и попроще, – сказал Борис, выслушав меня до конца. – Так что я тебе верю. По крайней мере, отчасти. Дорого бы я отдал за возможность просмотреть тетради твоего отца.

– Мне ничего из них не удалось почерпнуть.

– Ну, мне не десять лет. И даже не двадцать. К тому же я сталкивался с тварями еще во время войны, когда о них вообще никто ничего не знал в силу секретности проекта. А вообще забавно получается…

– Что именно? – не понял я.

– Вы назвались охотниками. И действительно умеете убивать торпеды. И наш клуб называется «Sub Hunter», то есть «Подводный охотник». Получается, что в джунглях встретились две команды охотников.

– Только дичь у нас разная. У вас золото, у меня торпеды.

– Не делай поспешных выводов, – усмехнулся Борис. – Пойдемте в штаб. Мне надо тебе кое-что показать, раз уж такой откровенный пошел разговор.

– Мне тоже? – осторожно спросила Катя.

– Пожалуй, да, – кивнул Борис. – Каждый охотник желает знать…

– Что? – не понял я.

– Есть такой стишок, – объяснил Борис. – В наше время его учили в школе, чтобы запомнить цвета спектра. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Первые буквы каждого слова соответствуют первым буквам цветов спектра.

– Катя – хороший охотник, – я решил поддержать тему. – В перестрелке с разбойниками она себя замечательно показала.

– Она себя много где замечательно показала. Пойдемте.

Когда мы вошли в штабную палатку, Борис запер вход изнутри на магнитную «молнию». Очевидно, ни с кем, кроме нас, он сейчас ничем не собирался делиться. Бывший морпех присел возле небольшого композитного сейфа, открыл его и вынул прямоугольный приборчик, сильно напоминавший уменьшенный полицейский планшет. У приборчика тоже был экран и несколько управляющих клавиш, но от планшета он отличался более топорным, грубым видом. Такой штуковиной при нужде можно было и орехи колоть. Устройство было выкрашено в грязно-зеленый цвет, и я сразу понял, что оно каким-то образом связано с военным прошлым Бориса.

– Что это? – осторожно спросила Катя.

– Портативный радарно-акустический комплекс, – ответил Борис. – Ими начали снабжать военно-морские подразделения, когда угроза перехода войны в биотехнологическую стадию стала реальностью. Один я сохранил. Именно благодаря этой штуковине мне удалось пережить первую биотехнологическую торпедную атаку.

– С его помощью можно узнать о приближении торпед? – заинтересовался я.

– Не только. По сути, это узкоспециализированный ультразвуковой локатор, объединенный с довольно продвинутым для тех времен вычислителем. Однако, кроме ультразвукового сканера, машинка оборудована высокочастотным полевым радаром, позволяющим определять местоположение подводных объектов с берега, причем со значительной дистанции. В памяти вычислителя содержатся заводские параметры нескольких видов торпед и мин, тогда их еще не запрещалось фиксировать. Прибор сам определяет, какой объект появился в зоне распознавания, показывает на экране локализацию биотехов в координатной сетке окружающего пространства, их скорость, предположительную локализацию через заданный промежуток времени, вес, скорость, стадию развития и возможную мощность взрыва.

Я предполагал, что во время войны должны были существовать подобные устройства, но никогда не думал, что доведется увидеть одно из них. У меня и в мыслях не было, что кто-то мог сохранить нечто такое, что было свидетелем первых биотехнологических атак. И вот сейчас передо мной стоял человек, воевавший с первыми биотехами, и держал в руках пусть скромненькое, но оружие против них. Несколько дней назад я и мечтать о подобном не мог.

– Это рабочий образец? – спросил я, стараясь хоть немного совладать с охватившими меня чувствами.

– Вполне, – ответил Борис.

– Тогда завтра утром он может нам пригодиться для координации действий.

– Конечно, – подмигнул бывший морпех. – Я его затем и достал. Ведь каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

– Было бы еще ружье на такого фазана, – мечтательно вздохнула Катя.

– Вот ружья нет. Поначалу никто не рассчитывал на то, что живые торпеды все же будут применены, потому оружие против них попросту не успели придумать. А потом биотехов вылупилось столько, что тратить время на создание оружия было уже бессмысленно. Всех не перебить все равно.

– Сейчас их меньше не стало, – нахмурился я.

– Причем после шторма я иногда находил в Бенкулу на пляже живые икринки, – кивнул Борис. – Это говорит о том, что, кроме рабочих биотехов, в океане полно икринок и личинок, что надолго обеспечит нам бурное будущее. Но насколько я понял, у вас с Кочей есть оружие против торпед.

– Это не совсем оружие, – покачал я головой. – Точнее, оружие, но оборонительного характера. Им можно нейтрализовать торпеды в определенной, причем не очень большой, акватории. На большее Кочино средство не годится.

– Сейчас сойдет и оно, – ответил Борис. – Но если мы поднимем золото, то можно будет подумать и о создании специального оружия.

– А чем вы во время войны были вооружены? – поинтересовалась Катя.

– Винтовками со специальными удлиненными пулями для подводной стрельбы, устойчивость которых обеспечивалась кавитацией. Но огонь из них можно было вести только на расстоянии прямой видимости под водой, а это слишком маленькая дистанция, когда речь идет о снаряженных нитрожиром скоростных торпедах. Наши винтовки были предназначены для поражения боевых пловцов. Против биотехов они оказались совершенно неэффективными.

– А обычные торпеды против биотехов применять не пробовали? – поинтересовался я. – У них дальность поражения больше.

– Зато скорость поменьше. Биотехи легко уходили от любой торпеды, даже от реактивной, поскольку, проигрывая иногда в скорости, они все равно выигрывали в маневренности. Как ни крути, а живая тварь в океане имеет преимущества перед железом. Железо для океана чужое.

– Но человек – тоже живая тварь, – возразил я. – И гораздо более умная. Знаешь, я много думал о том, каким может быть оружие против биотехов, и о том, какими должны быть подводные корабли, на которых можно установить такое оружие.

– И что? – усмехнулся Борис.

– Я не инженер, – пожал я плечами. – Но кое-какие наработки у меня есть. Скорее всего люди что-то придумали бы, но биотехов стало слишком много. Дешевле было отказаться от океана, чем пытаться бороться с ними. Я часто пытался предположить, что бы сделал на месте высшего командного состава военных флотов. Применить роботов, чтобы не рисковать людьми? Но живые торпеды и мины оказались куда более рентабельным видом оружия. Разработав технологию и модели биотехнологических вооружений, человечество получило возможность изготавливать военную биомассу почти бесплатно.

– Ну да, имея генетическую матрицу, можно клепать икру и личинки на потоке почти даром, – согласился Борис. – А вскормятся и вырастут торпеды и мины сами. В том-то и беда. Теперь человечеству, рано или поздно, придется разработать технологию уничтожения биотехов. Причем уничтожать можно только массово, как тараканов.

– Странно, что никто даже не попытался разработать подобную технологию, – задумчиво сказала Катя.

– Потому что дело не в технологии, – спокойно ответил я.

– А в чем? – покосился на меня Борис.

– В людях. В тех людях, которые будут эффективно уничтожать торпеды и мины. Понимаешь, с точки зрения любого государства легче и дешевле лет на двести отказаться от океана, чем ввязываться в дорогостоящую и опасную операцию по ликвидации биотехов. Через двести, максимум через двести пятьдесят лет биотехи почти все передохнут сами, от старости. И вопрос будет решен. После войны, после эпидемии осталось слишком мало людей, чтобы на государственном уровне ставить их под ружье и заставлять умирать на благо всего человечества. На настоящий момент ввязаться в эту битву могут только добровольцы. Только те, кто не сможет не заниматься этим. Так считал мой отец, и теперь я понимаю, насколько он был прав. Государство будет постоянно экономить, погрязать в бюрократической волоките, запутываться в им же созданных законах. А действовать надо жестко, быстро и верно.

– Но горстка людей не сможет противостоять всем биотехам, – покачала головой Катя.

– Горстка не сможет, – кивнул я. – Поэтому надо собрать каким-то образом всех, кому это может быть интересно. Собрать по всему миру.

– Все равно будет мало, – мотнул головой Борис. – Еще во время войны предлагалось колотить биотехов термоядерными глубинными бомбами. Но от этой идеи вовремя отказались, поскольку вместе с биотехами погибла бы вся без исключения океанская фауна. Проблема в том, что живые торпеды и мины внедрились в биосферу и даже заняли место в пищевой цепочке. По сути они ничем не отличаются от крупных рыб. Чтобы уничтожить биотехов, на них придется самым натуральным образом охотиться. Иначе никак.

– Я об этом и говорю. Поэтому люди важнее всего. Охотники. Но если мы за это возьмемся, нам понадобятся эффективное оружие и надежная техника. Без денег мы не справимся. Но если деньги будут, то мы сможем устроить Большую Охоту.

– Заманчиво звучит, – улыбнулась Катя.

– Осталось только достать деньги, – развел руками Борис.

– Достанем, – кивнул я. – Главное, чтобы ваша техника не подвела. А Кочино средство мы уже пробовали.

Борис включил обнаружитель биотехов, запустил тестовую программу и показал, как все работает. Мне приборчик понравился. Несмотря на то что в отличие от обычных сонаров изображение на экране не было голографическим, к каждому объекту был привязан ярлычок-подсказка, на котором, один за другим, отображались все необходимые показатели. Наличие данных о глубине вполне заменяло трехмерность экрана, а точные показатели скорости и массы давали возможность оценить, какая из целей наиболее опасна в данный момент.

– Надо бы считать данные с чипа, – прикинул я. – И сделать таких машинок побольше. На «Принцессе Регине» мы убивали торпеды из обычных ракетных ружей только потому, что точно знали, где они в данный момент находятся. Они подходили к спасательным ботикам, и мы их расстреливали, ориентируясь на ботик. К сожалению, сонары плохо справляются с обнаружением биотехов. Для сонара что рыба, что торпеда – все едино. Отличить можно только по поведению, а для этого у оператора должен быть опыт. К тому же на предельной мощности разрешение сонаров падает, так что для корректировки огня они вообще мало пригодны. А твоя машинка как раз для того и сделана.

– Если подавать данные с этого вычислителя на орудийный компьютер, то можно в автоматическом режиме вести эффективную стрельбу по торпедам, – сказала Катя. – Причем прямо с берега.

– Мы пробовали, – кивнул Борис, – но довести систему до ума попросту не успели. Война кончилась, все отпрянули в ужасе от океана и предпочли с биотехами не связываться. Дешевле было установить трансконтинентальное сообщение баллистическими транспортниками, чем ввязываться в затяжную битву с неизвестным исходом. Я вот, Андрей, до сих пор не уверен, что следует устраивать Большую Охоту, о которой ты говорил. Она может оказаться бессмысленной.

– А какой тебе нужен смысл? – пристально глянул я на него.

– Ну, не знаю… – чуть сконфузился бывший морпех. – В любой войне должна быть какая-то цель. Освобождение жизненного пространства, захват территории.

– А я не предлагаю войну, – усмехнулся я. – Я предлагаю охоту. Какой смысл в охоте? Дичь? Глупость – еду можно добыть другим образом, а часть дичи вообще не съедобна. Смысл охоты чисто спортивный. Кто кого. Охота нужна лишь затем, чтобы хоть на время забыть о том, что все мы умрем.

– Нда… – Борис кашлянул и отвел взгляд. – В чем-то я тебя понимаю. Битва ради битвы. Просто чтобы не сидеть сложа руки и не ждать наступления старости. У нас в части у одного бойца на кристалле была записана очень старая песня, века двадцатого, насколько я понял. Язык, на котором пел исполнитель, был хоть и русским, но очень архаичным. А смысл был примерно таков: «Война – дело рук молодых, лекарство против морщин».

– Примерно так, – кивнул я. – Как ты говорил? Каждый охотник желает… Каждый охотник просто желает охотиться. А у Кочи, к примеру, несколько тысяч лет в роду были одни лишь охотники.

– А у тебя? – Катя с интересом глянула на меня.

– У меня отец до войны ловил рыбу.

– В какой-то мере я тоже был когда-то охотником, – усмехнулся Борис. – За вражескими диверсантами. Только меня вот молодым никак не назвать. Хотя… Если честно, от старости тоже умирать не хочется.

– Почему сразу умирать? – вздохнула Катя. – Мы вроде поохотиться собирались.

– Дичь уж больно резвая, – ответил я. – Не каждому по зубам.

Мы с Катей покинули палатку, когда было уже темно. Борис остался в штабе, ему тоже надо было приготовиться к завтрашнему дню. Громко звенели цикады, в джунглях время от времени вскрикивали ночные обитатели.

– Ты к себе? – спросила Катя.

– Даже не знаю, – ответил я без всякой уверенности. – Коча мнет из травы парализующие клубочки в палатке. Скорее всего надо ему помочь. Завтра половину бухты придется засыпать этой травой.

– Хочешь, пойдем вместе, – предложила она. – У меня руки тоже вроде на месте. Втроем быстрее справимся.

Мы пересекли лагерь и вскоре вышли к западной окраине, где располагалась наша с Кочей палатка. Австралиец сидел у входа, в свете подвешенного на шесте электрического фонаря, и работал не покладая рук – гора травяной каши перед ним значительно уменьшилась, превратившись в несколько десятков темных мохнатых комков.

– Помощь нужна? – спросил я.

– Да, Хай. Работа простая, но ее много. Садись, смотри, как я делаю, и повторяй. На объяснения нет времени.

Мы с Катей подсели к нему, пригляделись к тому, как он сминает комочки и сколько набирает травы для каждого, а потом сами принялись за работу. Вскоре движения запомнились до автоматизма – пальцы сминали стебли и листья, а в голове продолжался анализ услышанного и увиденного за день. Катя сидела рядом, на корточках, тоже сминая траву и складывая клубочки в общую кучу. У меня мелькнула мысль, что этот день сблизил нас больше, чем некоторых людей сближает неделя, а то и месяц.

«Чем более бурно живешь, – подумал я, – тем длиннее получается жизнь, поскольку за короткий промежуток времени успеваешь сделать значительно больше».

Катя глянула на меня и улыбнулась. Я даже смутился от этого взгляда, хотя глупее смущения трудно что-то придумать. Коча делал вид, что ничего не замечает. Он умел быть очень тактичным, но я понятия не имел, свойственно это ему лично или народу, сыном которого он являлся.

Небо было безоблачным. Чем больше сгущалась тьма, тем ярче разгорались над головой звезды – огромные, лохматые, сияющие глаза ночного южного неба. Медленно всходила над океаном луна, а живность в лесу сходила с ума от всего этого – кричала, визжала, ухала. Крупные летучие мыши то и дело проносились совсем низко, мелькая в свете электрических ламп.

Мы закончили обрабатывать гору травы лишь после полуночи, когда избитая оспинами кратеров луна поднялась в зенит.

– Надо руки помыть, – сообщил Коча, поднимаясь. – А то к утру кожа совсем онемеет от сока.

– Тут недалеко есть ручей, – сказала Катя. – Можно там отмыться, чтобы не тратить технический запас воды.

Вдоль периметра, то и дело натыкаясь на недавно возведенные укрепления, мы добрались до северной оконечности лагеря. Там, на самом краю освоенного пространства, была прорублена небольшая просека до ручья. Чтобы не тянуть к воде электрические провода, дайверы осветили водозаборную площадку тремя химическими светильниками, дающими ровный голубоватый свет. Мы хорошенько отмыли руки, кожа на которых действительно начала терять чувствительность, но Коча велел протереть их еще раз с песком.

– На теплокровных существ сок этой травы действует не так сильно, как на холоднокровных, к которым относятся все биотехи, но все же полезного в нем мало. Так что протрите их хорошенько.

– А ты? – покосился я на него.

– У меня иммунитет, – рассмеялся Коча. – Мои предки использовали эту траву для охоты несколько тысяч лет. Ладно, отмывайтесь, а я пойду спать.

На миг мне показалось, что в его глазах сверкнула веселая искорка, которой я раньше не замечал. Он отвернулся и тихо, как тень, скрылся за кустами на краю просеки.

Мы с Катей еще какое-то время оттирали руки песком, затем она села на камень и задумалась о чем-то своем. Мне тоже надоели водные процедуры, и я присел рядом. Честно говоря, я бы с удовольствием придвинулся ближе к девушке, но она, на мой взгляд, не давала к этому повода. Некоторое время мы сидели молча, наблюдая, как блики от светильников играют в прозрачной и быстрой воде ручья.

– О чем ты думаешь? – осторожно спросил я.

– Об охоте, которой мы решили заняться, – тихо ответила Катя. – О том, для чего она нужна каждому из нас. Наверное, ты прав. Она нужна, просто чтобы не думать о реальной бессмысленности жизни.

– Коча объяснил более поэтично, но смысл именно таков.

– А интересно, есть ли в жизни какой-то реальный смысл?

– Наверное, у кого-то есть, – пожал я плечами. – У каждого свой. Охота ведь тоже смысл, если рассматривать ее как цель, а не как средство.

– Все же странно… – Катя подобрала камешек и бросила его в воду. – Неужели весь смысл нашего существования – просто венчать пищевую пирамиду? Не верю. Не хочу верить в то, что мы просто еда для тех червей, которые возьмутся за нас после смерти.

– У тебя всегда такие мрачные мысли? – Я осторожно придвинулся к ней.

Она не отстранилась. Вода мерно журчала у наших ног, цикады звенели повсюду, заполняя звуком все окружающее пространство.

– Нет, не всегда. Но и убиваю я не каждый день.

– Но ты же стрелок, – удивился я. – Любой человек, взявший в руки оружие, должен быть готов к тому, что убьет кого-то. По большому счету каждый стрелок стреляет сам в себя. Просто неизвестно, когда пуля настигнет цель и скольких поразит на своем пути.

– Да. Ты прав. Но все равно не очень просто смириться с тем, что нет ничего вечного. Все же должен быть какой-то объективный смысл. Что-то должно отличать нас от насекомых.

– Нас многое отличает от насекомых, – пожал я плечами.

– Многое? Но неужели обязательно рисковать собственной жизнью и убивать кого-то, чтобы придать существованию подобие смысла?

– Никогда особо об этом не думал. Но наверняка можно сделать нечто, что изменит жизнь многих людей. Или надолго останется в памяти поколений. Не обижайся, но для женщины таким смыслом может быть рождение ребенка.

– Тут не на что обижаться, – вздохнула Катя. – Но мне бы не хотелось делать этого, пока мир так плох. Интересно, долго еще продлится эта послевоенная разруха?

– Боюсь, что на наш век хватит.

Порыв свежего ветра пробежал по вершинам деревьев, лунные тени задрожали у нас под ногами.

– Ты любил кого-нибудь? – неожиданно спросила Катя.

– К чему это? – удивился я.

– Мне пришло в голову, что любовь тоже может быть смыслом. Лицо любимого человека рядом может затмить реальную бессмысленность жизни.

– Трудно сказать. В моей жизни было мало женщин. А любовь… Если она возможна в тринадцать лет, то любил.

– В тринадцать лет?

– Да. Та девчонка погибла. Она была очень смелой, и без нее мы не спаслись бы тогда на «Принцессе Регине». Ее звали Ольга.

– Как она погибла?

– Не знаю. Боюсь, что в сутолоке спасения многих ее, потерявшую сознание после взрыва одной из торпед, попросту забыли на тонущем корабле.

– Это страшно… – поежилась Катя.

– Мне бы хотелось верить, что все случилось раньше, чем она пришла в сознание и поняла, что произошло. Иногда мне снится, как она приходит в себя на палубе и смотрит вслед улетающим гравилетам. Это самый страшный из моих кошмаров.

Катя как бы невзначай тронула мою руку. Я не шелохнулся – мне было приятно ее прикосновение. Честно говоря, мне даже показалось, что это какой-то знак. Знак симпатии. Или знак желания? Я не был уверен, но вдруг ощутил, что к этой девушке меня влечет с непреодолимой силой. Осмелев, я погладил ее ладонь, затем смелее, а потом наши пальцы слились, и я ощутил, как Катя дрожит. Не от холода – это было понятно.

Осмелев до крайности, я придвинулся и легонько коснулся губами ее кожи за ухом. Она не отстранилась, а, напротив, обняла меня за шею и крепко прижалась ко мне. Через майку я ощутил, как колышется от частого дыхания ее грудь.

– Я хочу тебя, – прошептала она.

Отвечать я не стал. Меня охватило такое желание, что сдерживаться не было сил. Я обнял Катю за талию, привлек к себе и принялся жарко целовать в губы, ощущая, как мы вместе проваливаемся в бездну нарастающего наслаждения.

– Пойдем лучше ко мне… – тихонько прошептала она. – Здесь неудобно.

– В палатку? – так же шепотом спросил я.

– Да. Только тихо.

Она стиснула мою руку и потянула меня прочь от ручья. Я задыхался от желания, глядя на нее, на то, как она двигается, и на ее фигуру в полутьме – сильную, напористую, диковатую. В Кате не было ничего от журнальных красоток или от городских девчонок по вызову, наверняка большинство мужчин назвали бы ее попросту некрасивой, но я сгорал от нетерпения, широко ступая за ней к лагерю. В ней была внутренняя сила, целеустремленность, говорящая о том, что она добьется успеха во всем, за что бы ни взялась. И это возбуждало меня до спазмов дыхания.

Ее палатка приткнулась недалеко от штабной – стандартная, двухместная, но я сразу понял, что Катя живет в ней одна. Мы распахнули полог, ввалились внутрь, на ходу срывая друг с друга одежду, обнялись и слились в совершенно безумном нескончаемом поцелуе. Я хотел подхватить ее на руки и бережно отнести на кровать, но знал, что ничего у меня не выйдет – судя по всему, Катя весила немногим меньше меня. Вместо этого я бережно провел рукой по ее волосам, чуть отстранился и прошептал:

– Катюша…

Но она не дала мне говорить, снова обожгла настолько чувственным поцелуем, что я окончательно утратил контроль над собой. Помню лишь, что мы все же рухнули на кровать, свалив по дороге складной стул, а затем набросились друг на друга, как изголодавшиеся хищники набрасываются на добычу. Но в данном случае каждый из нас был хищником и добычей одновременно. Это было похоже не столько на танец, где один из партнеров все же играет ведущую роль, сколько на борьбу. Только, в отличие от борьбы, приз в конце концов достался нам обоим.

Мы лежали рядом на кровати, мокрые и уставшие, я пялился в брезентовый потолок и улыбался, как тихий умалишенный.

– Чему ты улыбаешься? – спросила Катя, укладывая мне голову на грудь.

– Просто мне хорошо.

– Очень?

– Да.

– Мне тоже. Знаешь, я никогда не думала, что смогу подарить мужчине состояние, от которого он будет так улыбаться.

– Это не подарок, – ответил я. – Это приз.

– Ты действительно так считаешь?

– Да. Мне кажется, что мы оба в равной степени его заслужили.

Она поцеловала меня в шею и крепче прижалась всем телом. Мне было легко и на удивление хорошо – как никогда в жизни.

Глава 11

Решение

Я не понял, от чего проснулся, но пробуждение было до крайности неприятным и резким. Едва я ощутил себя в реальности, как начал задыхаться от того, что на меня рухнул тяжелый брезентовый полог палатки. Оттолкнув от лица грубую ткань, я тут же подумал о Кате, но она оказалась рядом – живая и невредимая. От неожиданности она вскрикнула, и в тот же миг воздух рвануло близким взрывом.

– На лагерь напали! – сообразил я.

– Черт! – Катя пришла в себя от первого испуга. – Разбойники?

– Больше некому.

Темнота была полной, светильник погас, но надо было как-то найти в первую очередь оружие, а во вторую, если получится, – одежду. Грохнули, один за одним, еще три ракетных взрыва, а следом началась плотная винтовочная стрельба. Я соскользнул под брезентом с кровати и на четвереньках пополз в сторону стула, на котором оставил брюки и пистолет. Стул валялся перевернутым, я обшарил все вокруг, пока не наткнулся на кобуру с пистолетом. Рядом с поясом лежали брюки. Я лежа натянул их на себя, вытащил из кобуры «БМФ-400» и привел его в боеспособное состояние. Позади клацнул затвор Катиной винтовки – она тоже добралась до оружия.

– Надо выбраться наружу! – крикнула она. – Черт знает что происходит.

Со всех сторон раздавалась беспорядочная винтовочная стрельба, а это никому не сулило ничего хорошего – можно было запросто нарваться как на вражескую, так и на дружескую шальную пулю. В любом случае нечего было и думать о перемещении в полный рост.

– Только ползком! – предупредил я Катю на всякий случай. – А то попадем под пулю или осколок.

Словно в подтверждение моих слов совсем рядом рванула ракета, здорово нас оглушив. Брезент вспыхнул, осветив наши лица и часть окружающего пространства. Пришлось спешно вылезать, пока пламя не разгорелось и не достало нас.

Снаружи оказалось светло, даже слишком. Во-первых, все еще работала часть электрических светильников, во-вторых, жарко полыхала штабная палатка и несколько шатров поменьше, включая наш, в-третьих, огромным синим факелом рвался в небо горящий водород из электростанции. Шесть дайверов, используя ящики в качестве прикрытия, заняли вполне пристойную, на мой взгляд, оборонительную позицию, другие беспорядочно бегали с винтовками, изредка стреляя в сторону леса. На периметре оборона была позначительнее – в отрытых окопах и за брустверами из бревен Борис сосредоточил значительные силы. Часовые были на посту в момент нападения, а потому оно не застало их врасплох. Со всех шести укрепленных огневых точек раздавались дружные винтовочные залпы и уханье ракетных ружей.

– На грузовике установлен пулемет! – крикнула мне Катя, натягивая майку.

– Почему из него никто не стреляет? – удивился я.

– Понятия не имею! Надо туда, а то что-то не нравится мне расстановка сил!

В один из окопов прямым попаданием угодила вражеская ракета. В яркой вспышке я увидел очень неприятную картину – несколько тел, выброшенных из укрытия ударной волной. О потерях я старался не думать, но данное зрелище все же направило ход мысли в эту сторону. При такой беспорядочной стрельбе потери с нашей стороны могли быть чудовищными.

Пока мы ползком пробирались с Катей к грузовику, вокруг непрерывно грохали взрывы, щелкали пули и надрывно визжали рикошеты. Честно говоря, под такой плотный огонь я попал впервые в жизни, и это меня несколько подавило в психическом плане. Не скажу, что я напугался до судорог, но все же тело свело таким спазмом, что из кожи обильно выделился холодный пот, а волосы встали дыбом. Одна пуля ударила в землю так близко, что разлетевшимися камнями мне оцарапало щеку. Мне показалось, что с каждой минутой огонь противника уплотняется, скоро каждый квадратный метр окажется под обстрелом и укрыться будет негде.

Когда мы добрались до грузовика, я пребывал в полной уверенности, что из дайверов мало кто уцелел, что вот-вот разбойники пойдут в атаку и сметут лагерь с лица земли. Я плохо понимал, зачем им это нужно, ведь золота тогда со дна не поднять, но, видимо, противник предпочел синицу в руках, чем журавля в небе – лучше уж поделить имеющееся в лагере оборудование, чем ждать неизвестно чего неизвестно когда.

Когда сверху осыпалась земля, поднятая очередным взрывом, Катя вскочила на ноги и распахнула задний погрузочный порт машины. Я забрался внутрь вместе с ней. Пули щелкали по металлу обшивки, но, по всей видимости, кузов был неплохо бронирован – даже винтовкам он оказался не по зубам.

– Фух… – Катя на несколько секунд присела, переводя дух. – Думала, не доползем.

– Испугалась?

– Не очень. Мне было с тобой так хорошо, что умирать уже не страшно.

– Ну ты даешь… – помотал я головой. – Я только во вкус вошел… Вот, думаю, жизнь налаживается, а тут эти разбойники идиотские…

– Не дрейфь, сейчас мы им зададим перцу!

– Что ты сказала?

– Не дрейфь. Ну, в смысле, не бойся. Это словечко Бориса, кажется, из военно-морского жаргона.

– А…

Катя распахнула объемистый ящик, привинченный изнутри к крыше грузового отсека, и я увидел продвинутый пульт управления пулеметным огнем. С такой техникой мне сталкиваться не приходилось, но я заподозрил, что перец будет весьма острым и многим придется не по вкусу. Два монитора, один инфракрасный, а другой в видимой части спектра, показывали сектор обстрела, а кольцевой целеуказатель находился в середине экрана, куда в данную секунду были направлены пулеметные стволы. Катя щелкнула тумблерами, и после короткого воя сервомоторов на индикаторе вспыхнула надпись: «Пулемет выдвинут. 760. 29»

– Что обозначают цифры? – спросил я.

– Первая количество патронов, вторая температуру стволов.

Она качнула ручку. Изображение на экране сместилось чуть вверх, а прицел лег на темную стену леса чуть выше одного из наших окопов. На инфракрасном мониторе было видно, как за кустами мелькают размытые светлые силуэты. Поймав один из них в колечко целеуказателя, Катя нажала на пусковую кнопку. Грузовик содрогнулся так, что напомнил мне о землетрясении на острове, уши заложило от грохота короткой очереди. На инфракрасном мониторе я увидел светящуюся трассу пуль, попавшую точно в цель, а затем полоснувшую чуть по сторонам, выкашивая размытые силуэты словно косой. При каждом попадании от силуэтов разлетались во все стороны такие же размытые светящиеся лохмотья.

– Какой калибр? – с легким ужасом спросил я.

– Почти тридцать миллиметров, – подтвердила она мои опасения. – И скорострельность высокая. Но патронов хватит надолго.

Заметив в лесу еще несколько светлых пятен, она перевела огонь туда, и снова грузовик содрогнулся лихорадочной дрожью. Пулями срезало довольно толстое деревце, а разбойников смело словно цунами. Я представил, как тридцатимиллиметровые пули вырывают из тел клочья плоти и отшибают конечности. Такого и врагу трудно было пожелать, поэтому я отвернулся от мониторов.

Вскоре нападение на лагерь было отбито. К концу боя оставалось около сотни патронов, а температура стволов превысила шестьсот градусов. На качестве работы пулемета это, на мой взгляд, никак не сказалось. Никто из джунглей больше стрелять не решался. Кое-кто из разбойников вовремя догадался применить отступательную тактику, поэтому некоторым удалось выжить. Я видел, как несколько размытых силуэтов на мониторе скрылись за дальней стеной деревьев. Остальные остались лежать. Навскидку я насчитал со стороны противника трупов сорок, а раненных такие пули не оставляли. Не окажись у дайверов пулемета, наверняка бой завершился бы с совершенно иным результатом.

Мы с Катей выбрались из грузовика. Эфир молчал, что показалось мне до крайности подозрительным, потому что вечером Борис носил рацию в ухе и, в принципе, не должен был ее вынимать. Другое дело, что он мог держать ее в пассивном режиме и не успел переключить. Однако это объяснение не развеяло дурных предчувствий.

– Ты рацию из уха не вынимала ночью? – спросил я у Кати.

– Ты не дал мне такой возможности, – усмехнулась она. – Накинулся на меня, как зверь. А потом было не до того.

– Это кто на кого еще накинулся, – ответил я. – Вызови Бориса. Меня напрягает, что с ним нет связи.

Почти все палатки горели. От некоторых, считая Катину, остались только квадраты пепла на земле. Электростанция взорвалась – обломки были раскиданы на десятки метров. А может, в нее попросту угодила шальная ракета. Но больше всего меня расстроили три тела, лежавших неподалеку от грузовика. Три дайвера, ни одного из которых я не знал лично. Но на душе все равно остался осадок.

– Что-то сентиментальным я стал последнее время, – со вздохом сказал я.

– Это возрастное, – усмехнулась Катя.

Она переключила рацию в активный режим и вызвала Бориса. К моему облегчению, он отозвался почти сразу.

– Где вы? – спросил он.

– Возле грузовика, – ответила Катя.

– Так это вы из пулемета долбили?

– Вроде того.

– Молодец, Катька! Ну, молодец! Перебили бы нас тут, как цыплят, без тебя. Мужики сдрейфили, ты одна про пулемет вспомнила. А как вы друг друга с Андреем нашли в такой суматохе?

Катя задумалась, прежде чем ответить.

– Мы были вместе в момент нападения, – сказала она.

– Так… Понятно. Кхе… Ну ты, Кать, выдала номер! Ладно… Хрен с ними, с личными отношениями. Я недалеко от вас. На том месте, где была штабная палатка. Жду.

Пока мы добирались до Бориса, я насчитал с десяток погибших дайверов. Это начинало действовать мне на нервы. Золото, если рассматривать его как наживу, не стоит таких потерь. Никаких оно не стоит потерь, если рассматривать его подобным образом. Но я и не рассматривал его как наживу. Для меня оно было инструментом. Важным инструментом расчистки пути в выбранном направлении. И, пробираясь по разгромленному лагерю, я дал себе слово, что достану груз со дна или погибну в этом лесу. Третьего мне не дано. И цена не имеет значения. Я так решил.

Борис встретил нас хмуро. От штабной палатки не осталось ничего, кроме пепла, но сейфы и прочее штабное имущество не пострадали – не такая высокая температура у горящего брезента, чтобы повредить дорогостоящее оборудование.

– Плохо дело, – сказал Борис. – Потери человек двадцать. Сейчас уточняем. Трое раненных. Клубный совет склоняется к отказу от операции по поднятию золота. Боятся, что нападение повторится. А мы и так заплатили слишком высокую цену.

– Смотря за что, – сказал я.

Но Борис пропустил это мимо ушей, скорее всего не понял, о чем я.

– А ты что решил? – спросила у него Катя.

– От моего решения почти ничего не зависит, ты же знаешь. Но я голосовал за продолжение операции. Даже с учетом трех принадлежащих мне голосов я остался в подавляющем меньшинстве.

– Ты один голосовал за продолжение?

– Да. Принято решение эвакуировать людей и часть наиболее ценного груза. Отдан приказ к погрузке.

– Быстро же у вас принимают решения… – усмехнулся я.

– Обстоятельства вынуждают, – хмуро ответил Борис.

Что-то в его тоне меня напрягло. Я даже не совсем понял, какую именно эмоцию вызвал у меня этот тон – то ли настороженность, то ли надежду. Но по большому счету в лагере я был чужаком, так что в их дела мне не было смысла соваться.

– Ну, счастливого вам тогда пути, – развел я руками. – Извините, с погрузкой помочь не смогу, поскольку нам с Кочей надо еще успеть совершить несколько славных подвигов. А это нелегкая работенка.

Мой ернический тон от Кати не ускользнул.

– Ты с нами не поедешь? – удивилась она.

У меня сердце сжалось от ее взгляда. Я вдруг физически ощутил все, что всколыхнуло ее душу в эту секунду. Совсем недавно между нами возникла близость, только что мы вместе стояли у пулемета, отражая нападение на лагерь, и вдруг я с такой легкостью отказался от продолжения отношений. Мало кому подобное могло показаться приятным. Тем более женщине. И уж тем более женщине, доверившейся мне настолько.

– Я приеду позже, – честно пообещал я. – Обязательно тебя найду, не волнуйся. Веришь мне?

Наши глаза встретились. Слов мне казалось мало, ведь то, что я хотел донести до нее, было тоньше любых слов. Изреченная мысль – уже ложь, поэтому я хотел донести до нее бессловесное послание. Правдивое. И судя по блеску ее глаз, она поняла меня верно.

– Ладно, – мягко кивнула она. – Я верю. Держи… – Она достала из уха горошину рации и протянула мне ее на ладони. – В радиусе двух километров я обязательно услышу тебя.

– У меня уже есть, – постучал я по уху.

– Почему ты мне не сказал, что слышишь эфир? – сощурилась она.

– Не придал этому значения.

– Зря. Мне бы не хотелось, чтобы у тебя были от меня тайны.

– Их и не будет. Просто поверь мне.

– Верю. – Она кивнула и отвернулась, давая понять, что не задерживает меня больше.

Я вздохнул и быстрым шагом отправился к палатке, где оставил Кочу. Долгие проводы – лишние слезы. И хотя плакать я не собирался, как, впрочем, и Катя скорее всего, но неприятный осадок на душе несомненно остался, и мне хотелось поскорее избавиться от него.

Несмотря на разруху, оставленную разбойниками в этой части лагеря, наша палатка не пострадала. Кочу я застал за тем, что он собирал вокруг травяные шарики, разбросанные ногами дайверов, когда они метались тут, пытаясь отразить нападение. Кучу разметали как следует, но, зная упорство австралийца, я не сомневался, что соберет он почти все.

– Надо покидать лагерь, – сказал я ему. – Дайверы решили свернуть лавочку и смотаться.

– Жалко, – вздохнул Коча. – Выходит, что мы напрасно потратили несколько дней, стараясь войти с ними в контакт.

– Ну… – покачал я головой. – Не совсем напрасно.

– Я говорю о пользе дела, а не о твоих подвигах на личном фронте.

– Не думал, что ты можешь быть таким язвительным.

– Я не язвительный, – спокойно ответил Коча. – Наоборот, ты кажешься мне достойным этой женщины.

– Ну, спасибо, – насупился я.

– Пожалуйста. Но к пользе дела это все равно не имеет отношения. Нам придется поднимать золото самим. Хотя бы часть. Причем угроза нападения остается, сам понимаешь.

– Понимаю. Черт… Мне надо было попросить у Бориса аппарат для погружения.

– Они еще не уехали. Сходи, а я пока траву соберу.

Я поплелся обратно, хмуро пиная камушки под ногами. Постепенно светало, впереди с басовитым воем запустились турбины грузовика, распугав еще не проснувшихся птиц. У штабной палатки сборы подходили к концу – грузили только необходимое и самое ценное, не особо заботясь обо всем остальном. Десяток стрелков с винтовками держали под прицелом кромку джунглей, а на крыше грузовика время от времени поворачивалась выдвинутая автоматическая турель с многоствольным крупнокалиберным пулеметом.

Пока я добрался до того места, где недавно стояла штабная палатка, погрузка была закончена и оставшиеся в лагере начали спешно забираться в машину. Никого из знакомых в поле моего зрения не оказалось.

– Эй, ребята! – крикнул я. – Позовите Бориса, мне надо перекинуться с ним парой слов!

Никто на мой окрик не отреагировал. Скорее всего, его попросту не расслышали за воем турбин. Я невольно сделал шаг вперед и махнул рукой, но водитель грузовика, видимо, принял мою реакцию за прощание – махнул в ответ, включил задний ход и выкатил машину за пределы лагеря. Натужно взвыв турбинами, грузовик развернулся и скрылся за деревьями. Я остался совершенно один посреди разоренного лагеря, утренний ветер трепал края уцелевших палаток, а вспугнутые птицы кружили над головой в светлеющей голубизне небес.

Вздохнув, я поплелся обратно. Настроение было хуже неуда – все планы пошли прахом, и трудно даже предположить, что будет через час или завтра. Впрочем, как обычно. Но я надеялся, что с поднятием золота это «обычно» кончится, что навсегда уйдут в прошлое загаженные гостиничные номера, стычки с бандитами и бесконечные скитания с юга на север Суматры, а потом обратно. Я надеялся, что мы с Кочей, Борисом и Катей сможем наконец устроить ту самую Большую Охоту, о которой говорил мне отец перед смертью. Но вот все изменилось – теперь ни Кати, ни Бориса. Хорошо хоть Коча остался жив. Это радовало, но не могло ничего изменить коренным образом, поскольку я прекрасно понимал: даже при наличии снаряжения для погружений мы вдвоем не сумеем поднять за короткий промежуток времени достаточное количество драгоценного металла.

Положение усугублялось тем, что нам с Кочей надо было покинуть лагерь как можно скорее, поскольку разбойники, добившись своего, не будут медлить с разграблением оставшегося имущества. И не очень умно нам оставаться у них на пути. На самом деле нападение могло произойти в любой момент, но я уже просто устал бояться. Всему есть предел, в том числе и страху. Осторожности, к сожалению, тоже, но это зависимые понятия. Осторожность порождается страхом, и когда от него не остается вообще ничего, человек рискует отдать жизнь ни за грош. Но мне в данный момент было все равно. Никогда еще мной не овладевало такое равнодушие к жизни и смерти, своей и чужой судьбе. Тело действовало на автомате, повинуясь куда больше инстинктам, чем моей собственной воле. Оно брело между сгоревших палаток, а мысли вяло проворачивались в голове.

При всем равнодушии одна из них все же показалась мне ярче других.

«Я просто никогда не любил, – лениво подумал я. – Я не привык к этому чувству, не знаю, что с ним делать, что в нем ценить, а чего остерегаться. У меня попросту сгорели катушки, вот и причина апатии. Не успел я повстречать единственную интересную для меня женщину, как пришлось с ней расстаться».

Нет, я верил, что если останусь жив, то непременно вернусь в Бенкулу и найду Катю, чего бы мне это ни стоило. Но я не был уверен, что это произойдет скоро. А когда только зародившееся чувство проходит проверку таким жестким методом, как разлука, ожидать можно чего угодно. Я не за себя беспокоился. Я волновался, что без меня в жизни Кати может появиться кто угодно, в том числе и тот, который окажется в чем-то лучше меня, лучше по крайней мере тем, что не бросит ее ради баржи, наполненной золотом.

Незаметно для себя самого я достал из кобуры пистолет. Простая предосторожность. Привычная и оправданная, ведь в любую секунду из леса могли грянуть выстрелы. И хоть пистолет против винтовки совсем не оружие, но как-то неловко погибать, не ответив ничем. Я вспомнил, что у древних викингов было поверье, что в Вальгаллу может попасть только тот, кто погибает с мечом в руке. И хоть религиозность не была мне свойственна, но в этом что-то было. Я вдруг поймал себя на желании смерти. Вот прямо сейчас. На желании точной пули, которая снесет мне голову и решит разом все накопившиеся проблемы. Я вдруг с ужасом осознал, что люди живут гораздо дольше, чем это хоть чем-то оправдано, живут и тянут непомерный груз прошлого, оставившего на сердце глубокие шрамы. Вот Борису, к примеру, было уже сорок лет. Вдвое больше, чем мне. Как он живет, интересно? Как умудряется не думать о боли в душе, о тех поступках, которые хотелось бы забыть, о тех людях, которых навсегда потерял? А ведь его прошлое было ничем не проще моего, может быть даже намного труднее, поскольку одно дело, как я, шататься по острову из конца в конец, а другое – пройти войну. Скольких друзей потерял Борис? Сколько любимых?..

– Эй! – раздался вдруг из-за ближайшей палатки голос, которого я никак не ожидал тут услышать. Голос Бориса.

Оглянувшись, я увидел его и Катю. Они, надрываясь, тащили три кислородных аппарата и ящик с порошковыми картриджами.

– Долго стоять будешь? – спросила Катя. – Надо сматываться отсюда скорее.

– Вы остались? – ошарашенно спросил я.

– Как видишь, – улыбнулась она. – Мы так решили. Заразил ты нас идеей Большой Охоты. Помогай давай!

Я вцепился в свободную ручку ящика и потащил его, ощущая невиданный прилив сил.

Глава 12

Погружение

Прихватив по дороге Кочу с его травяными шариками, которые он набил в сделанный из рубашки мешок, мы рванули из лагеря в сторону океана. В любом случае для нас это было самым безопасным направлением, хотя бы в силу того, что любой здравомыслящий человек всеми силами стремится избегать приближения к воде, где может попасть под ударную волну взорвавшегося биотеха. Мы с Борисом были уверены, что с этой стороны лагерь не окружали, а Катя подтвердила нашу догадку, вспомнив, какие секторы ей пришлось обстреливать из пулемета.

– Отсюда по лагерю не стреляли, – уверенно заявила она.

– Тогда вперед, – кивнул Борис. – Только шуметь надо поменьше. Стычки с превосходящими силами нам не выдержать, а потому мы должны попросту покинуть зону разбойничьих интересов. Пусть шарят и забирают все, что им надо. Если не будем мешать, то разбойникам станет не до нас. Дорогостоящего оборудования осталось более чем достаточно.

Сами мы почти ничего не взяли. Прихватили три винтовки, одно ракетное ружье, немного боеприпасов, нагрузив ими Кочу, но самым главным грузом были отрава, три дыхательных аппарата и ящик кислородных картриджей. Не смотря на отсутствие всякого опыта в дайверских делах, я прекрасно понимал, что глубины в бухте небольшие, а потому погружаться с кислородом нет ни малейшего смысла, только легкие портить. Но не могли же мы тащить с собой компрессор для забивки баллонов воздухом! Потому-то и придется воспользоваться кислородными аппаратами, что картриджи для них весят значительно меньше воздушного компрессора и баллонов. А мне по большому счету было все равно, с какого типа подводного снаряжения начинать учиться с ним обращаться. То, что учиться придется, у меня уже не оставалось сомнений – иначе бы мы тащили не три аппарата, а два. Честно говоря, одна эта мысль удваивала мои силы, не говоря уже о том, что рядом через лес пробиралась Катя, а это мои силы удесятеряло.

Несомненно, именно этот день можно считать началом Большой Охоты, которую мы решили затеять. Солнце вставало над океаном, по вершинам деревьев шумел легкий бриз, а мы осторожно пробирались через подлесок в сторону океана, где нас ждала стычка с биотехнологическими чудовищами глубин. Никто из нас в тот момент не имел ни малейшего представления о том, что ждет впереди. Мы могли рассчитывать на то или иное развитие событий, однако никто не предполагал, какие именно приключения закрутят нас в круговороте грядущего. Этот манящий аромат неизвестности раздувал мою фантазию так же, как свежий морской ветер разжигает возникший в джунглях пожар. Я двигался вперед, навстречу этим приключениям, как двигается хищник по свежему кровавому следу. Да, в этот день началась наша Большая Охота. Но кто мог знать, во что она перерастет?

К самому берегу мы приближаться не стали. Это было слишком опасно. Любая легкая торпеда могла, услышав нас, подобраться к самой кромке прибоя и рвануть там. А это, в самом лучшем случае, около четырех килограммов нитрожира. Мощности подобного взрыва вполне достаточно для того, чтобы сбить с ног человека в полукилометре от берега, а ведь в здешних поверхностных водах мы с Кочей видали торпеды массой до двадцати килограммов нитрожира.

– Пока мы тут стояли, – рассказал Борис, – чуть ли не каждый день какая-нибудь тварь взрывалась в зоне прибоя. Уж не знаю, по каким признакам они определяли наличие людей на таком удалении от воды, но факт остается фактом. Возможно, действия торпед каким-то образом корректируют шельфовые ракетные платформы. У них очень развитые органы чувств, рассчитанные именно на большие удаления. Фактически ракетные платформы не совсем правильно относить к биотехам, они скорее киборги. У них лишь основа из плоти, а напичканы они самой обычной электроникой, включая радары и другие системы дальнего обнаружения.

– Вы их что, изучали? – удивился я.

– По мере возможности, – ответил Борис. – А возможностей было немного. Но как бы там ни было, одну молодую шельфовую платформу нам удалось обезвредить и выпотрошить. У нее был, представь себе, бортовой пульт управления, с которого боевой пловец мог осуществлять ручное ракетное наведение. Однако и в автономном режиме тварь прекрасно справлялась с поражением удаленных целей. Кроме того, мы заметили, что у торпед с ней несомненно существует некая связь, но не посредством ультразвука. Скорее всего речь идет о низкочастотных электрических колебаниях, но в точности это исследовать не удалось. Однако я думаю, что именно по радарам ракетных платформ торпеды с такой точностью наводятся на цели, расположенные в прибрежной зоне.

По совету австралийца мы устроили себе убежище между корнями огромного старого дерева. Коча и Борис немного углубили яму, взрыхлив почву ножами, а мы с Катей руками выгребли грунт. В результате появилось место не только для снаряжения, но и для нас самих. Осталось немного замаскировать убежище ветками, чтобы даже с нескольких шагов трудно было нас обнаружить.

– До ночи придется прятаться, – сказал Коча. – До этого времени разбойники вынесут все, что захотят. Потом пойдет дележ награбленного. Скорее всего не здесь. Тогда мы сможем сделать все, что нам надо.

– Ночью? – нахмурился Борис.

– В полнолуние это не имеет большого значения. Света будет достаточно, если не соберутся тучи. – Коча глянул на небо. – А они не соберутся. Я знаю приметы. Со всех же других сторон ночью работать проще. Ночь – время охоты.

– Ладно, – кивнул Борис. – Андрей?

– Я еще ни разу не пожалел, когда слушался Кочу. Потому-то мы с ним партнеры.

– Хорошо. Тогда в укрытие.

Мы забрались в яму, тесно прижались друг к другу, прикрывшись ветками. Несмотря на тени деревьев, в углублении было душновато, пахло прелой органикой и свежей землей. Близость Кати меня волновала, подруга прижалась ко мне всем телом и дышала в ухо, но я сосредоточился на том, чтобы обращать на это поменьше внимания. Всему свое время и место.

– На таком удалении от берега можно попробовать мою машинку. – Борис достал коробочку своего радарного комплекса.

– Ты имеешь в виду встроенный высокочастотный полевой радар? – спросил я.

– Да. В отличие от сонаров им можно работать и с берега. Отсюда мы сможем просканировать им акваторию километра на три от берега.

– Солидно, – оценила Катя.

Борис включил прибор, повернув экран так, чтобы изображение было видно всем. Я увидел шесть искорок, над каждой из которых светился прямоугольник с бегущей строкой информации. Понятно, что это барражировал вдоль берега обычный торпедный патруль.

– Что обозначает буквенная маркировка? – спросил я. – Тип торпеды?

– Да, – ответил Борис. – Во время войны существовала условная классификация, причем разная в каждой стране. У нас в военно-морских силах торпеды классифицировали по глубинным характеристикам, по функции и зачетной массе боевого заряда после откорма. Стая, которую мы сейчас видим, состоит из торпед класса МГПТ-6 по нашей маркировке. Это означает малоглубинную патрульную торпеду с нормальной массой боевого заряда в шесть килограммов нитрожира. К сожалению, очень скоро оказалось, что существует очень много видов торпед, каждый из которых имеет свои повадки, свойства и уникальные боевые характеристики. Классифицировать и хоть как-то изучить удалось едва ли десятую часть этого многообразия, а потому на маркировку можно особо не обращать внимания. Функцию по ней определить трудно, вычислитель попросту подставляет наиболее подходящую из известных маркировок. А вот вес, скорость и эшелон локатор определяет точно.

– Этого вполне достаточно, – удовлетворенно сказал я. – Так и подмывает приделать эту штуковину к какой-нибудь дальнобойной пушке.

– Были бы деньги, а электронику можно заказать любую, – улыбнулся Борис. – Главное, чтобы нигде ничего не просочилось о ее применении.

Искорки торпед на экране казались очень доступными. И скорость известна, и глубина погружения, и точная локализация в координатной сетке. Меня так и подмывало попробовать долбануть по стае из ракетного ружья – если бы не разбойники, грабящие лагерь, я бы точно не удержался.

Чтобы зря не терять времени, Катя взялась объяснять мне устройство кислородного аппарата. В общих чертах я его и так знал, но одно дело почерпнуть информацию от торговца на черном рынке и совсем другое – получить ее от дайверов, реально погружавшихся под воду.

За час Катя и Борис показали мне систему крепления аппарата к телу, а также научили обращаться с меню панели управления. Тут же обнаружились сложности, поскольку предустановленные параметры подачи кислорода и отбора выдыхаемого углекислого газа мало подходили к нашим задачам. Кроме того, оказалось, что дышать кислородом – совсем не то, что дышать воздухом, да и вообще газообмен между аппаратом и организмом значительно отличается от нормального физиологического дыхания.

Пока Катя объясняла мне, что кислород приходится не столько вдыхать, сколько пить его, как бы высасывая через загубник, Коча предложил провести разведку. Борис хотел ему помочь, но австралиец от помощи отказался, сославшись на свои охотничьи навыки. Я за напарника совершенно не беспокоился, он много раз выходил сухим из воды, причем в таких ситуациях, в которых кто угодно прокололся бы. К тому же сейчас мы находились в джунглях, где Коча ощущал себя лучше, чем рыба в воде. Он выбрался из укрытия, снова прикрыв нас ветками, а мы втроем продолжали разбираться с кислородником, как называли аппарат Катя с Борисом. Катя рассказала, как регулировать частоту вдоха в зависимости от глубины погружения, а также показала некоторые тонкости перенастройки предустановленных параметров подачи газа.

– Попробовать бы, – предложил я.

– На суше бесполезно, – отмахнулся Борис. – Без давления, которое оказывает на грудную клетку вода, ничего не поймешь и не ощутишь.

– Хотите сказать, что я вот так сразу нырну?

– Придется, – усмехнулся бывший морпех. – Чем больше под водой будет рук, тем скорее мы управимся с подъемом золота.

– Много все равно не поднимем, – вздохнул я.

– И хорошо. На дне оно сохранится лучше, чем в любом сейфе. Кто, кроме нас, сможет его достать?

– Нам бы управиться… – кивнула Катя.

– Управимся, – ответил я. – У нас попросту выхода другого нет.

– Выход есть всегда, – пожал плечами Борис. – Главное, чтобы он лежал подальше от кладбища.

– Тьфу на тебя! – нахмурилась Катя. – Нет дурнее приметы, чем сомневаться в успехе операции до ее начала.

– Ты сама усомнилась.

– Все будет хорошо. – Я взял женщину за руку и чуть сжал пальцы. – Вот посмотришь. Кстати, а как вы общаетесь под водой?

– В смысле? – не понял Борис.

– Говорить-то не получится, когда загубник во рту, – пояснил я.

– А… Есть жесты, – ответила Катя. – Хорошо, что напомнил. Надо будет тебе показать. Вот смотри. Большой палец вверх означает команду к всплытию.

– Странно, – я вспомнил тот язык жестов, которым мы общались в детстве, играя в трюмах полузатопленных кораблей. – Обычно поднятый вверх большой палец означает, что все в порядке.

– Нет. У дайверов для понятия «все в порядке» существует особый жест. Большой и указательный палец, сложенные в кольцо. Ну, в смысле о'кей.

– Понятно… – кивнул я.

По большому счету мне было все равно. Опытные дайверы привыкли пользоваться определенными жестами, так что мне придется их выучить. Правда, на поверку оказалось, что их язык жестов на удивление скуден – не более десятка команд, тогда как системой слоговых знаков, которую мы придумали в детстве, можно было даже анекдоты рассказывать. Но я не видел смысла говорить об этом в данный момент.

Коча не вернулся ни через час, ни через два. Я не беспокоился, чего нельзя было сказать о Борисе и Кате. Они австралийца почти не знали и не понимали, как можно бродить по джунглям, полным разбойников, с одним лишь кинжалом. В конце концов я свернулся у стенки ямы калачиком и уснул.

Отвесные лучи солнца, пробиваясь сквозь крону дерева, создавали в убежище неприятную духоту. Я потел и ворочался с боку на бок. Иногда со стороны лагеря слышалась громкая ругань, лязг металла, тарахтение проверяемого мотора. В состоянии между сном и бодрствованием эти звуки порождали блуждающие неясные грезы – мне привиделось погружение, скрип проржавевшего металла под водой, яркие солнечные блики на дне. Рядом со мной почти отвесно погружалась Катя в обтягивающем силиконе костюма. Крупные рыбы стайками проплывали мимо нас. Детали всплыли из памяти – в детстве я видел фильм о дайверах, фильм старый, снятый еще до войны, когда погружение было не смертельной опасностью, а просто приятным времяпрепровождением. Именно оттуда в мои грезы перекочевали колышущиеся водоросли, рыбы, блики и бархатистый песок на дне.

– Эй, Хай, хватит спать! – услышал я голос Кочи и открыл глаза.

Он с улыбающимся лицом склонился надо мной. Рядом сидели Катя с Борисом.

– Что случилось?

– Разбойники ушли, – сказал Коча. – Собрали что смогли, часть погрузили на несколько джипов и уехали. Я слушал их разговоры, они боятся, что отступившие дайверы могли сообщить в полицию и вскоре появятся гравилеты с ракетным вооружением. Тогда разбойникам трудно придется.

– Не будет никто в полицию сообщать, – помотал головой Борис.

– Но они об этом не знают, – пожал плечами Коча.

– Так… – Я сел и потер ладонями лицо. – Ситуация складывается в нашу пользу. Грех не воспользоваться.

– Ты прав, – кивнула Катя. – Не стоит терять время. Надо только продумать технические тонкости операции. Например, сколько золота мы можем поднять и как его спрятать на берегу. Ведь много мы взять не сможем.

– Понятное дело, – кивнул Борис. – Взять надо лишь столько, сколько понадобится на аренду транспорта, может, даже воздушного. Остальное придется спрятать, причем не очень далеко от берега, чтобы меньше желающих было даже близко подходить к тайнику.

– Спрятать я могу хорошо, – улыбнулся Коча. – А вот нырять не буду.

– От тебя и не требуется, – я потрепал его по плечу. – Главное – чтобы торпеды нас не тронули.

– В бухту зайти я им не дам. Все уснут. Но есть другая опасность. Если большие твари начнут взрываться даже за зоной действия отравы, то вам под водой придется туго.

– Да… – нахмурился Борис. – Взрывная компрессия под водой обладает серьезным поражающим действием. Глушануть нас может, попросту говоря.

– Насколько я знаком с повадками торпед, – заявил Коча, – они стараются подойти как можно ближе к цели. Особенно патрульные стаи. Это даст вам некоторое время, поскольку сразу перестроить свое поведение торпеды не смогут. У них в мозгах, на уровне инстинктов, зашито несколько схем поведения, которые они проверяют на соответствие ситуации. Быстро ориентироваться в обстановке они не умеют, все делают путем проб и ошибок.

– Быстро или не быстро – это понятие относительное, – вздохнул я. – Когда мы на «Принцессе Регине» уходили от торпедной атаки, твари на самом деле действовали путем проб и ошибок, но довольно эффективно и нельзя сказать, чтобы так уж медленно.

– Все равно они не могут изменить свое поведение, не проверив эффективность предыдущего действия, – ответил австралиец. – У них начисто отсутствует воображение, поэтому они не могут представить, что произойдет в результате, им дано только увидеть плод уже произведенного действия, а уже потом принять другое решение.

– И то хорошо, – мрачно усмехнулась Катя. – Хоть в чем-то у нас преимущество.

– Да. Особенно с учетом локатора, – кивнул я. – Хотя бы видим мы их не хуже, чем они нас.

– Слабое утешение, когда у них есть чем нас поразить, а мы можем пользоваться только пассивной отравой, – сказал Борис.

– Иногда пассивное оружие ничем не хуже активного, – ответил Коча. – Хотя активное, безусловно, интереснее использовать.

Борис сощурился. Он понял, что это не просто констатация факта, а в некотором роде шпилька в его сторону. Я видел, что это ему не понравилось. Особенно не понравилось то, что шпильку воткнул австралиец. Возникла мысль как-то сгладить неловкость, но я сразу от этой идеи отказался. И Борис, и Коча уже не маленькие – пусть сами выясняют отношения. Тем более что Коча в значительной степени прав – зачастую помахать кулаками или пострелять из тяжелого вооружения представляется любому европейцу куда более привлекательным, чем подсыпать парализующий наркотик в систему водоподачи. Даже если стрельба во всех случаях окажется менее эффективной.

– Надо выдвигаться, – сказала Катя.

Она не хуже меня заметила возникшее между Борисом и Кочей напряжение и просто решила перевести внимание в более продуктивное русло. Мы вчетвером молча вытащили из укрытия снаряжение и понесли его в сторону океана. Борис время от времени посматривал на экран радара, чтобы определить, почуяли нас патрульные торпеды или нет. Мы старались шуметь как можно меньше, никому не хотелось попасть под удар раньше, чем Коча раскидает свою отраву. Но, по всей видимости, это действительно был наш день – торпеды не стали заходить в бухту, а продолжали двигаться параллельно береговой линии на север. Несомненно, вскоре появится другая стая, но поскольку на экране ее еще не было, у нас возникал некоторый выигрыш по времени.

– Поскольку разбойники отошли, – произнес Борис, – мы можем попытаться атаковать следующую стаю, если она возьмет курс на берег раньше, чем Коча успеет раскидать траву. Дальность поражения из ракетного ружья вполне достаточна для того, чтобы подорвать торпеду на более или менее безопасном удалении.

– У меня эта мысль из головы не выходит, – признался я. – Сразу, как я твой локатор увидел, так она у меня там и засела. Зная расстояние и направление, можно попробовать. В любом случае хуже не будет, поскольку если твари пойдут в атаку, то любые средства будут хороши, чтобы их остановить.

– Тогда будь наготове, – кивнул Борис. – Я тебя скорректирую.

Передав ручку ящика Коче, я забрал у него один из дыхательных аппаратов, закинул ракетное ружье на плечо и выдвинулся вперед, чтобы иметь больший сектор обстрела. У меня не было особого желания ввязываться в драку, но испробовать новый способ наведения в боевых условиях я бы при возможности не отказался. Но, судя по молчанию Бориса, пока опасности в зоне видимости локатора не было.

Мы спустились к воде, и Коча, опустив ящик с картриджами, принялся доставать из импровизированного мешка травяные шарики. На этот раз, прежде чем кидать каждый из них в воду, он заворачивал внутрь комочка увесистый камень, чтобы увеличить дальность броска. Поняв, что надо делать, мы с Катей взялись ему помогать, а Борис присел у воды и не сводил взгляда с экрана локатора. В шесть рук работа пошла хорошо. Набросав десятка два шариков подальше от берега, мы кинули с десяток поближе уже без камней, чтобы плавали на поверхности, а затем, по команде Кочи, сместились в стороны.

– Тут нигде нет сильных течений, – объяснил Коча. – Поэтому, если вода вблизи дна насытится парализующим соком, он останется надолго. Ветер же сейчас от берега, а это значит, что комки, плавающие на поверхности, отнесет еще дальше, и это создаст парализующий барьер для торпед. Нам надо сделать этот барьер как можно более широким, иначе твари обойдут нас с флангов.

На самом деле, как я понял, барьер надо было делать шириной с бухту, а это метров восемьсот, никак не меньше. Трудно было прикинуть на глаз, хватит у нас на это травяных шариков или нет. Несмотря на то, что заготовлено их оказалось не мало, они и кончались с угрожающей быстротой, поскольку австралиец кидал их с определенной плотностью, от которой напрямую зависела концентрация яда в воде. Я так увлекся этим процессом, что не сразу отреагировал на окрик Бориса.

– Андрей! – выкрикнул он. – Шесть торпед вошли в зону видимости! Дистанция три километра. Скорость колеблется в среднем около отметки в двадцать узлов.

Я сорвал с плеча ружье и бросился к Борису, поскольку не имел ни малейшего представления, каким образом он собирается указывать мне направление на цель. Дистанцию и скорость указать просто, но как выбрать вслепую направление для стрельбы – это было выше моего понимания. Проваливаясь в песок, я пробежал метров сорок, прежде чем бывший морпех обернулся ко мне и огорошил совершенно непонятной фразой:

– Две тысячи семьсот метров на одиннадцать часов.

Понятно было, что две тысячи семьсот метров – это дистанция. Но при чем тут часы, до меня не дошло.

– Что? – недоуменно спросил я, подскакивая к Борису.

– Черт… На, смотри! – Он показал мне экран радара. – Ты что, циферблата никогда не видел?

– Даже не знаю, что это такое, – признался я.

– Тьфу на тебя! Ладно, потом объясню. Тогда сам смотри, где эти твари.

Приглядевшись к изображению на локаторе, я понял, что торпеды движутся в сторону берега почти точно с юго-запада. И тут же у меня мелькнула мысль, что целеуказание по шкале компаса было бы куда лучше и понятнее, чем какие-то непонятные часы. Дистанция до торпед уменьшалась довольно быстро.

– Скоро войдут в зону стрельбы, – предупредил я.

Понятно было, что твари нас обнаружили, а значит, пропал смысл в какой-либо маскировке. По крайней мере, смысла шептаться уже точно не было.

– Коча! – рявкнул я. – Яд уже сможет действовать?

– Что? – Австралиец отошел достаточно далеко, чтобы мои слова долетали до него невнятно.

– На нас идут торпеды! Мне стрелять или трава их остановит?

– Не стреляй! Не надо, Хай! – Коча изо всех сил замахал руками. – Если начнутся стрельба и взрывы, то скоро тут соберутся твари со всей округи!

Он был прав, но слишком близко подпускать биотехов я не собирался. Ветер со стороны берега поддувал достаточно сильный, чтобы к тому времени отогнать плавающие травяные шарики на расстояние километра от берега. Если они достаточно насытили воду ядом, то торпеды в бухту не войдут. А если войдут, значит, яд не смог в достаточной мере сконцентрироваться в воде, тогда ничто не помешает им достигнуть полосы прибоя и рвануть прямо у нас под носом. Тогда лететь нашим ошметкам до самого леса. Как бы там ни было, я собирался воспрепятствовать приближению торпед ближе, чем на километр, поскольку и на таком расстоянии взрыв шести килограммов нитрожира представляет достаточную опасность. Сняв ружье с предохранителя, я выставил прицел для стрельбы с километра и вскинул приклад к плечу. Коча напрягся, но я жестом показал, что не буду стрелять без крайней необходимости. Только после этого он снова начал раскидывать отраву.

Я всматривался за полосу прибоя, но визуально никаких признаков биотехов увидеть не мог. Очевидно, все шесть торпед двигались на достаточной глубине, работая в режиме атаки. Скосив взгляд на экран локатора, я заметил, что расстояние до стаи снизилось до полутора километров.

– Скорость упала до десяти узлов, – сообщил Борис.

– Или осторожничают, или яд действует, – ответил я.

– Кажется, с ними беда… – Бывший морпех довольно усмехнулся. – Они останавливаются. – Он вынул из кармана портативный бинокль и глянул в направлении цели. – Всплыли, – сообщил он. – Скорость ноль. Сработала ваша отрава.

Сложив бинокль, Борис окликнул Катю и помахал ей рукой – мол, Коча дальше справится сам, а нам нельзя терять времени даром.

– Готов? – глянул он на меня.

– К чему? – насторожился я.

– К первому погружению в своей жизни.

Я прекрасно понимал, что это произойдет сегодня, сейчас, но все же не так легко было смириться с мыслью о погружении в боевых условиях, особенно когда еще ни разу не пользовался аппаратом.

– Готов, – без особой уверенности ответил я.

– Не дрейфь, – подмигнул мне Борис. – У каждого это случается впервые.

– Но не каждый для начала погружается в океан, где рыщут торпеды.

– Да, не всем везет как тебе.

Мне такое везение показалось весьма относительным, но не время было сетовать.

Борис аккуратно разложил на песке все три аппарата и принялся внимательно осматривать снаряжение. Удовлетворившись состоянием техники, он вскрыл ящик с картриджами.

– Это кислородные элементы, – объяснил он. – Внутри каждого патрона содержится порошок, выделяющий кислород при соединении с водой. Одного картриджа при нормальном режиме дыхания хватает на двадцать минут. Затем, как уже говорила Катерина, срабатывает физиологический индикатор окончания порошка. После этого дышать можно еще минут пять.

– Это я помню, – кивнул я.

Подошла Катя. С ее помощью Борис ловко облачился в гидрокостюм, на котором был смонтирован сам дыхательный аппарат. Больше всего меня поразили эластидовые ласты, которые он надел вместо обуви. Ласты напоминали лапы морских птиц, и я не представлял, как в них можно передвигаться по суше. Как ими работать в воде, я предполагал чисто теоретически, и это вызывало у меня беспокойство.

– Кать, помоги снарядиться Андрею, – сказал он, вставляя в полости пояса запасные кислородные картриджи. – Сама потом справишься?

– Обижаешь, – усмехнулась она.

– Ладно. Тогда идем тройкой номер два. Я ведущий, вы оба ведомые. Андрей, с непривычки будет сложно ориентироваться под водой, поэтому поглядывай за мной внимательнее и следи за знаками. В баржу я войду один. Катерина будет меня страховать. Ты, Андрей, на подхвате. Если доступ к золоту ничем не ограничен, то я дам сигнал, и мы с Катей войдем внутрь уже вместе и начнем вытягивать груз наружу. Должно хватить пары ходок. Тебе, – Борис кинул взгляд в мою сторону, – внутрь разрешаю входить только в одном случае.

– В каком?

– Если нас еще не будет, а физиологический индикатор твоего аппарата уже сработает. Это будет означать, что по какой-то причине мы не можем выбраться самостоятельно и нам нужна помощь.

– И что же мне внутри делать, если такое случится? – испуганно спросил я.

– Разберешься, – ответила Катя, пристально посмотрев на меня.

И я понял, что действительно разберусь, что у меня, случись что, попросту не будет иного выхода. Потому что Катю я спас бы в любом случае, независимо от умений. Спас бы или погиб. Но без нее я выныривать не собирался, это уж точно. Я был знаком с ней всего ничего, но чувствовал, что она для меня не просто важнее собственной жизни, она оказалась важнее обещания, данного мною отцу, важнее Большой Охоты. Я готов был не просто умереть ради нее, а провалить все дела на свете, даже если от них зависело бы спасение всего человечества. Потому что без нее человечество для меня потеряло бы всякий смысл.

Катя помогла мне надеть костюм с аппаратом дыхания, а затем облачилась сама, в то время как Борис не сводил взгляд с экрана локатора.

– Пока все чисто, – напряженно произнес он. – Везет нам.

– Не нравится мне такое везение в самом начале, – нахмурилась Катя. – Обычно если дело начинается с мелких неудач, то потом идет гладко. И наоборот. Вот как раз наоборот не хотелось бы.

– Не каркай, – одернул ее Борис. – Да и вообще, хватит болтать. Всем намочить картриджи!

Он свернул на одном из прикрепленных к поясу кислородных патронов защитную заглушку и макнул его в воду, после чего вставил в гнездо дыхательной системы аппарата, надел маску, взял зубами загубник и направился в океан. Когда я надел маску, Бориса уже не было видно, он скрылся в волнах. Катя махнула мне – мол, давай, не дрейфь – и бросилась в воду.

Я сделал два непривычных вдоха, словно пил безвкусный коктейль через трубку загубника. Такой способ дыхания показался мне неприятным, к тому же и сам кислород был очень сухим, словно ваты набили в рот. Но в боевой операции не до комфорта, я в тот момент хорошо это понял. Сделав несколько длинных шагов от берега и погрузившись по пояс, я рухнул вперед и с головой ушел под воду.

Первые несколько секунд меня окутывала полная тьма, пока я не сообразил, что погружаюсь с закрытыми глазами. Хоть на мне и была маска, но при контакте лица с водой веки рефлекторно сомкнулись. Привыкать надо к новым ощущениям, привыкать…

Открыв глаза, я невольно вздрогнул от остроты нахлынувших ощущений. Я летел как в детском сне, повиснув в нескольких метрах над песчаным дном, на котором иногда попадались качающиеся оазисы водорослей. Вода была очень прозрачной, я ее почти не замечал, лишь на расстоянии десятка метров пространство начинало размываться, а затем пропадать в темной голубизне. Впереди, без видимых усилий работая ластами, опускались Катя с Борисом. Их тела, привыкшие к погружениям в пресных водах, напоминали мне тела ловких морских животных. Время от времени из клапанов на их загубниках вырывались струи пузырьков выдыхаемой газовой смеси. Только увидев их, я вспомнил, что и мне надо дышать.

Сделав вдох, я преодолел короткий приступ головокружения и попробовал двигаться. Работать ластами оказалось не так уж просто – ноги преодолевали значительное сопротивление. Но как бы там ни было, каждое такое движение придавало моему телу куда большую скорость, чем я рассчитывал.

Мозг дыхательного аппарата с панелью управления располагался на запястье левой руки. В стандартном режиме экран показывал глубину, местное время и время, прошедшее с момента погружения. Оказалось, что под водой я уже три минуты, а толща надо мной составляет четыре метра. Маску ощутимо вдавило в лицо, что заставило меня вспомнить Катин совет и выдохнуть носом, чтобы уровнять давление внутри и снаружи. Это помогло.

В течение следующих пяти минут мы медленно погружались, удаляясь от берега. Становилось темнее, хотя солнце по-прежнему пробивалось через зеркальную поверхность океана. Возможно, вода с глубиной становилась менее прозрачной, чем и объяснялся подобный эффект. За это говорило и то, что фигуры моих товарищей впереди все более размывались и приобретали густой голубоватый оттенок. В толще воды висели крупные прозрачные медузы с ярко-красной окантовкой по краю купола, на дне виднелись яркие актинии и кораллы. Я ожидал увидеть стайки пестрых рыб, но ни одной не заметил.

В полутьме нарастающей глубины подводный мир выглядел очень красиво, но я не забывал и о стаях патрульных торпед, которые ринутся в бухту, если почуят человека. С другой стороны, я ощущал не только тревогу, но и гордость за то, что скорее всего принимаю участие в первом послевоенном погружении в океан. К тому же у нашего погружения были неплохие шансы оказаться успешным.

Освоившись с ластами, я начал догонять товарищей и еще минуты через две заметил впереди внушительное темное пятно затонувшей баржи. Борис показал жест «о'кей», мол, все в порядке, идем по плану. У меня чаще забилось сердце – передо мной замаячила реальная возможность приблизиться к цели, к которой я стремился почти всю свою жизнь.

«Это полнолуние мне надолго запомнится, – подумал я. – Если все пройдет успешно, то окажется, что в течение двух дней я обрел любовь и исполнение главной мечты».

Несмотря на постоянную продувку, давление все равно меня беспокоило. Оно давило на уши, приходилось то и дело сглатывать, но это не всегда помогало, к тому же до предела сухой газ, выделявшийся картриджем, делал каждый глоток не то чтобы болезненным, но довольно неприятным. Лишь феерические картины подводного мира и важность предстоящей задачи скрадывали отрицательные факторы погружения.

Когда мы достигли баржи, глубиномер показал восемнадцать метров. Борта, палуба и надстройки затонувшего судна густо обросли моллюсками и травой, отчего баржа больше напоминала уснувшего зверя, чем испорченный механизм. Катя пристегнулась к лееру поясным карабином и показала, что я должен поступить так же, а не тратить силы на попытки держаться в одной точке пространства вопреки течению. Я тоже пристегнулся рядом с ней, а Борис тем временем внимательно осматривал палубу и ближайшую надстройку в поисках открытого люка. Его поиски не увенчались успехом, но мне в голову пришла мысль, что внутрь можно проникнуть через пробоину, которая стала причиной гибели судна. Поскольку не было ни малейших сомнений в том, что баржа пошла ко дну вследствие одного из первых нападений биотехов, то пробоин могло быть несколько, однако все они должны были быть расположены ниже ватерлинии. Но Борис об этом, похоже, не подумал. Я догадался, что у него попросту нет нужного опыта – с затопленными объектами, как и Катя, он работал в пресной воде, а там причины затоплений иные, поэтому пробоины чаще всего маленькие и не годятся для проникновения внутрь. На войне же у него были совершенно другие задачи, чем извлечение груза из затонувших кораблей.

Я помахал рукой, привлекая к себе внимание, и попытался жестами показать, что надо искать пробоины ниже. Но Борис моих знаков не понял. Тут-то я и пожалел, что не было времени и возможности обучить их с Катей тому языку жестов, которым мы пользовались в детстве. На нем можно было довольно быстро объяснить что угодно, причем пользуясь только одной рукой.

Сообразив, что на расстоянии что-либо объяснить будет сложно, я отстегнул карабин и, подплыв к Борису вплотную, потянул его за руку. В полном непонимании он попытался меня оттолкнуть, но я его удержал, показав жестом другой руки, что все нормально. Видно было, как он нахмурился за стеклом маски. Я не стал обращать на это внимания. В конце концов он понял, что я хочу показать ему нечто важное, и мы с ним опустились вдоль покосившегося борта до самого дна. Песок был довольно зыбким, к тому же его покрывал слой ила толщиной в несколько сантиметров, поэтому, несмотря на плоское днище, баржа увязла довольно глубоко, да еще завалилась на бок. На заросшем борту без дополнительного освещения разглядеть что-либо было сложно, и в первый момент я подумал, что нам попросту не повезло, что пробоина оказалась с другой стороны. А если так, то воспользоваться ею из-за крена скорее всего было невозможно. К тому же Борис так и не понял, зачем я его сюда притащил, а на пальцах я ему этого объяснить не мог. Пришлось несколько раз ткнуть пальцем в борт и сложить руки кольцом, намекая на пробоину. Похоже, Борис понял, о чем речь, кивнул и медленно двинулся вдоль баржи, ощупывая руками проржавевший, густо заросший металл. Катя наблюдала за нами сверху.

Наконец, в носовой части судна Борис остановился и показал знаком, что все в порядке. Я подплыл к нему, но в полутьме даже вблизи не сразу заметил пробоину, так сильно закрывали ее колышащиеся заросли морской травы. Прежде чем пролезть в дыру, Борис жестом велел мне подниматься наверх, к Кате. Я кивнул, заработал ластами и вскоре оказался рядом с ней.

Почти сразу, едва я пристегнул карабин к лееру, мне стало трудно дышать – сработал физиологический индикатор истощения кислородного картриджа. Каждый вдох теперь требовал вдвое большего усилия, чем прежде. У Кати все было в порядке, очевидно, ее богатый опыт в погружениях позволял ей расходовать значительно меньше кислорода, чем мне.

Сняв с пояса новый картридж, я потряс им перед лицом, давая Кате понять, что нуждаюсь в новом источнике кислорода. Она улыбнулась глазами сквозь стекло маски и взяла у меня порошковый патрон.

«Задержи дыхание», – вынув загубник, сказала она одними губами, выпустив при этом несколько пузырьков изо рта.

Я сделал вдох и замер до тех пор, пока она не извлекла из гнезда старый картридж и не поставила на его место свежий, предварительно сняв заглушку. Когда замена была закончена, Катя хлопнула меня по плечу, мол, дыши давай. Взяв загубник, она продышалась и тоже заменила картридж, чтобы потом не возиться. Брошенные ею гильзы медленно пошли на дно, все еще испуская пузырьки газа.

Через несколько минут появился Борис. Первым делом он сунул мне в руки противоторпедный локатор, знаками показав, что внутри, под обшивкой, он все равно не работает. Затем показал пальцем вниз, давая Кате понять, что все в порядке и пора погружаться. Она отстегнула карабин, махнула мне и, гибко согнувшись, скрылась за кромкой борта вслед за Борисом.

На экране локатора мерцали всё те же шесть искорок, правда, за время нашего погружения их снесло дальше от берега и чуть севернее. Я немного встревожился: учитывает ли Коча то, что растворенную в воде отраву значительно сносит течением? Правда у меня еще ни разу не было повода заподозрить австралийца в некомпетентности, когда речь шла о любых делах, за которые он брался со знанием и умением. Но все же ответственность в настоящий момент была значительно больше, чем при ловле рыбы с помощью той же отравы. Хотя может и нет, если рассудить здраво, ведь от улова в голодное время могла зависеть жизнь целого племени. Об этом я знал не понаслышке – мой отец однажды спас весь остров, наловив рыбы с риском для жизни. Да и вообще Кочу сложно было упрекнуть в беспечности и безответсвенности, так что я взял себя в руки и постарался унять внезапно навалившуюся тревогу.

Время шло минута за минутой, а никаких известий от Бориса и Кати не было. Это никак не способствовало моему успокоению. Я вдруг как-то особенно остро почувствовал, что мы втроем на настоящий момент единственные люди в океане. Единственные! И это при том, что три четверти нашей планеты покрыто именно океаном. И раньше я не раз поражался, какой пинок умудрилось отвесить себе человечество, выпустив из бутылки биотехнологического джина, но в тот момент эта мысль вспыхнула в голове особенно ярко. Закрыть для себя весь океан! Надо же до такого додуматься! И ради чего? Ради наживы? Ради победы в очередной войне? Замечательно. Прилетели бы сейчас на Землю какие-нибудь братья по разуму, так обратно не улетели бы – со смеху бы полопались.

Меня охватило смешанное чувство эйфории от необъятности пространства, в котором я оказался, и одиночества, вызванного необъятностью океана и малочисленностью нашей группы. Эти ощущения так мощно разгорелись во мне, что я не сразу заметил новую стаю торпед на экране локатора. А когда заметил, на спине под гидрокостюмом выступил холодный пот.

Стая была слишком большой для обычного патруля – целых пятнадцать тварей легкого веса, приближающихся именно к нам. В том, что они нас заметили, лично у меня не было ни малейших сомнений. Хотя бы потому, что приблизившись ко входу в бухту, они начали перестраиваться в характерный полукруг. Еще с того страшного дня на «Принцессе Регине» я знал, что этот подковообразный строй является атакующим маневром.

Честно говоря, я впал в легкий ступор. Не от страха, ведь я за свою жизнь много раз оказывался один на один со смертью, а от непонимания своей роли в сложившейся ситуации. Проще говоря, я понятия не имел, что мне делать. Обычно, когда я оказывался в сложной ситуации вместе с напарником, я старался как можно скорее предупредить его о грозящей опасности. Но в данном случае весь мой опыт ломанного гроша не стоил. Предупреждать об опасности есть смысл в том случае, если этой угрозе можно хоть что-нибудь противопоставить. Но у нас был не тот вариант. Ну, допустим, ринусь я сейчас к пробоине, начну колотить чем-нибудь тяжелым по обшивке, заставлю их бросить все и смотреть на экран локатора. И что это даст? Какую реальную пользу это могло принести? Никакой. Потому что ни у кого из нас не было оружия, которым можно было бы отбиться от торпед. Единственная преграда, способная их остановить – Кочина отрава. Но она от наших действий никак не зависела. Мало того, если бы Коча узнал о приближении торпед, это никак не повлияло бы на правильность совершаемых им действий, а если бы и повлияло, то лишь в худшую сторону.

Выходило, что наилучшим вариантом для меня было полное бездействие. Такого в моей жизни еще ни разу не случалось. Между тем два рога подковообразного торпедного строя вклинились в акваторию бухты, и я тут же заметил снижение скорости прорвавшихся тварей. Это говорило о том, что отрава сохранила свое действие. Но задние торпеды, заметив изменение в поведение передних, оперативно сбросили ход и, сформировав два рукава, резко изменили направление. Только четыре твари, две из правого рога и две из левого, оказались парализованными, а остальные взяли курс вдоль берега и не вошли в отравленную зону. Это была серьезная проблема, поскольку я не знал, что можно противопоставить подобной тактике. Однако и для торпед ситуация, скорее всего, оказалась неординарной. Не ощущая цели в радиусе надежного поражения, они не собирались взрываться, а приблизиться не могли, прекрасно видя гибель собратьев, пусть и непонятную для них. Если верить словам Кочи об отсутствии у торпед вооброжения и следующем из этого методе проб и ошибок, ситуация в таком нестабильном виде могла сохраниться неопределенно долго. Стандартной программы для нее у торпед, понятное дело, не было, а для принятия осмысленного решения у них попросту не хватало ума.

В это время я заметил поднимающиеся из-за кромки борта пузыри. Перегнувшись через леер, я увидел Бориса и Катю, вытащивших на песок из пробоины по шесть слитков золота. Несмотря на чуть замутненную у дна воду, слитки сверкали в лучах пробивавшегося с поверхности солнца очень ярко. Весили они будь здоров, полностью исключая любую плавучесть ныряльщиков. Отстегнув карабин, я ринулся с борта к ним.

В данном случае не нужен был никакой язык жестов, чтобы объяснить ситуацию – все было понятно из показаний локатора. Я видел, как нахмурился Борис, глядя на экран. Катя переводила взгляд с меня на него. Я попробовал объяснить жестами, что двенадцати слитков нам на первое время хватит, хотя совершенно не был в этом уверен. Ситуация могла сложиться так, что больше погрузиться под воду мы не сумеем, а тогда эти двенадцать слитков не будут стоить потраченных на них труда и человеческих жизней. Для начала Большой Охоты требовалось по моим оценкам несоизмеримо больше – нам как минимум необходимо построить подводное боевое судно с нужными характеристиками, а стоимость такого мероприятия я боялся себе даже представить. Поэтому сейчас, раз уж мы тут, под водой, нам надо было разгрузить баржу по максимуму и спрятать золото на берегу, откуда взять его в любой момент будет гораздо легче. Один пловец не мог взять больше шести слитков – даже с таким грузом придется не плыть, а брести по дну, что не очень удобно и займет много времени.

Решение необходимо было принять прямо сейчас – уходить с тем, что есть, или рискнуть продолжить разгрузку. Вот тут-то Борис и проявил свои боевые качества. Задумавшись лишь на пару десятков секунд, он посмотрел на меня и сделал жест, будто вскидывает к плечу приклад ракетного ружья. Потом показал на кучку из шести слитков и взмахом руки веллел тащить их на берег. Я кивнул, с трудом скрывая, насколько ошарашен его решением. Стрелять по торпедам с берега? Но разве не этого я хотел?

Медлить было некогда. Я сунул локатор за пояс, сгреб слитки в охапку и побрел в сторону берега. Оказалось, что золото весит даже больше, чем я думал, к тому же ходить в ластах – то еще удовольствие. Пришлось их скинуть – обратно ведь не придется. Но и без ласт идти было нелегко, ноги проваливась в ил и песок по щиколотку. Еще хуже дело пошло, когда пришлось преодолевать протянувшуюся по дну гряду рифов, которую я даже не заметил, проплывая над ней. Перелезая через шершавые, поросшие кораллами камни, я в кровь разбил колено и в нескольких местах разодрал гидрокостюм. Под конец, уже почти у самого берега, истощился запас кислородного картриджа. Чтобы его заменить, следовало освободить руки от золота, но у меня не было уже ни сил, ни желания собирать потом слитки обратно. Так что я решил выбираться из воды на остатках дыхательной смеси, с уже бьющим тревогу физиологическим индикатором. Когда он подает сигнал о закончившемся порошке, вдох сделать примерно вдвое труднее, поскольку основной раздаточный клапан подает вдвое меньше кислорода в загубник. C учетом повышенной физической нагрузки это было в высшей степени неприятно, так что на берег я выбрался совершенно измученным.

Коча сидел у самой воды на корточках и напевал какую-то заунывную песню на незнакомом мне языке.

– Ты похож на древнего зверя, выбравшегося из океана на сушу, – сказал он, когда я сдирал с себя маску и выплевывал изо рта загубник. – И как тебе было под водой?

– Бывало и лучше, – произнес я пересохшими губами. – Приятного мало, хотя и красиво там.

– Нельзя противоречить стихии, – вздохнул австралиец. – Нельзя дышать воздухом под водой. Рыбы так не делают, значит это неправильно. У тебя губы потрескались.

– Переживу.

На сваленные в песок слитки Коча почти не обратил внимания, а вот меня поразили выброшенные на берег рыбы. Их были сотни, они неподвижно лежали у кромки воды – яркие, полосатые, разноцветные.

– Сколько еще будет действовать отрава? – спросил я.

– Концентрация яда большая. Может, до вечера.

– Всю рыбу в бухте убили…

– Не всю. Только ту, что оказалась на берегу. Остальная проснется к вечеру.

– А торпеды? – насторожился я.

– Торпеды так же, если их не выпотрошить. Это же не яд, а скорее наркотик, парализующий алкалоид. Мои предки применяли его именно потому, что вся не выловленная рыба оживала.

Отдышавшись, я не без труда стянул с ободранной кожи измочаленный в лохмотья гидрокостюм, оставшись в одних плавках. Коча протянул мне одежду, но я отрицательно помотал головой – было жарко, а раздражать тканью свежие ссадины не хотелось. Глянув на экран локатора, я не досчитался пяти торпед – теперь только шесть тварей, разделившись на две тройки, барражировали на безопасном удалении от бухты. Парализованных не прибавилось, а это говорило о том, что часть торпед пропала из зоны действия локатора, скорее всего отправившись за подмогой. По опыту атаки на «Принцессу Регину» я знал, что это не предвещало ничего хорошего.

Я взял ракетное ружье, патронташ c выстрелами и положил локатор на песок рядом с собой. Все шесть торпед находились примерно в трех километрах от берега, то есть на предельной для стрельбы дальности. В принципе, поскольку местоположение каждой твари было известно в точности, я мог бы попытаться с нескольких выстрелов поразить хотя бы одну стаю, но пока не видел в этом необходимости. Если они так и будут болтаться за пределами бухты, не принимая никакого решения, то какой смысл ввязываться в драку и попусту сотрясать воду взрывами? Несмотря на то, что удаление от баржи до целей было приличным, а боевой вес торпед не очень велик, но все же, как уверил меня Борис, компрессия от любого взрыва под водой может оказать серьезное поражающее действие. Поэтому рисковать без особых на то причин я считал неуместным. Максимум, что я мог сделать в создавшейся ситуации, это ждать дальнейшего ее развития и открывать огонь лишь в том случае, если торпеды найдут какой-то способ подойти ближе к затонувшей барже.

Минут через десять из воды выбрался уставший и ободранный Борис с шестью слитками золота. В отличии от меня он не стал сбрасывать ласты, а просто снял их и закрепил на поясе, чтобы облегчить себе обратный путь.

– Проклятые рифы! – зло пробурчал он, выплюнув загубник и сняв маску с лица. На лбу и на скулах у него остались красные следы от прижатого давлением эластида.

– Где Катя? – сразу спросил я.

– Вытаскивает слитки из баржи.

– Ты ее что, одну там оставил?!

– А ты хотел, чтобы она перлась с двумя пудами золота через рифы? – остудил он меня.

В его словах был резон, но беспокойство меня все равно не оставило. Борис взял локатор и некоторое время молча смотрел на экран.

– Что они по-твоему задумали? – спросил он.

– Пять тварей ушли. Скорее всего за подмогой.

– За какой?

– Не знаю.

– Но ты ведь сталкивался с ними в океане!

– Там у нас не было твоего локатора, – пожал я плечами. – Мы наблюдали торпеды на предельной мощности обычного ходового сонара. Я понятия не имею, какие типы биотехов принимали участие в нападении на корабль в начале, а какие пришли на подмогу. Для меня тогда это были просто торпеды.

– Понятно. Ну а сам что думаешь по этому поводу?

– Не хочется каркать.

– А все же?

– Они могут вызвать из океана торпеды потяжелее и устроить нам тут кузькину мать даже не заходя в бухту, а взрываясь в безопасной для себя зоне. Это в лучшем случае.

– А в худшем?

– Против худшего мы ничего не сможем предприянть, поэтому и говорить об этом бессмысленно.

– А все же?

– Худшее случится, если твари ушли не за другими торпедами, а для того, чтобы скорректировать огонь ближайшей ракетной платформы. Двух-трех ракет за глаза хватит, чтобы не оставить в бухте живого места. Сам видишь, что стало с Рошаном.

– Это серьезно… – напряженно сказал Борис. – От этого можно спастись только одним способом.

– Смотаться отсюда как можно скорее?

– Именно так. Сейчас у нас на берегу двенадцать слитков золота. Это около шестидесяти килограммов. За одну ходку мы с Катей сможем притащить еще шестьдесят. Получится сто двадцать килограммов. Это не так уж мало.

Я прикинул, что можно сделать на такую сумму. Ну, дом очень хороший построить. Или купить штук шесть самых навороченных внедорожников. Но нам-то нужно было не это!

– Нам нужно построить подводное судно! – выпалил я. – Уникальное судно с уникальными характеристиками и не менее уникальным вооружением. Для решения такой задачи понадобится триста, а то и пятьсот килограммов золота. Сколько там всего на борту?

– Около тонны.

– Нужно вытаскивать все! – горячо заявил я. – Иначе операция не стоит затраченных усилий. Нам ведь не надо обеспечивать себе жизнь, понимаешь? Нам надо обеспечить себе Большую Охоту!

Борис молчал.

– Две ходки двух пловцов – сто килограммов золота, – наконец сказал он. – Пятьдесят килограммов уже на берегу. Значит, нам с Катей придется сделать пятнадцать ходок, чтобы вытащить тонну золота. Каждая ходка двадцать минут, значит, нам нужно пять часов.

– Отрава в воде продержится еще часа три-четыре, не больше, – предупредил нас Коча. – К тому же ее постепенно выносит ветром из бухты. Потом начнется прилив, вода перемешается и действие алкалоида станет слишком слабым.

– Тогда мне нечего торчать на берегу! – вспылил я. – Все равно от меня тут ни малейшего толку!

– А это не тебе решать! – зло посмотрел на меня Борис. – Я и по возрасту, и по боевому опыту старше тебя!

– Начинается: – психанул я.

– А ты как думал? Большая охота, как ты ее называешь – это война. А на войне не обойтись без командира.

– Я все же думал, что на нас четверых это не распространяется. Я считал, что у нас нечто вроде равноправного штаба, где решения принимаются сообща. Это когда к нам присоединятся другие…

– Они будут обижаться так же, как ты.

– Но это мой отец придумал Большую Охоту!

– И что? Я почти вдвое старше тебя, сынок. И я почти всю жизнь руковожу людьми в более или менее экстремальных условиях. И я знаю, что ни при каких обстоятельствах подводную группу нельзя оставлять без берегового прикрытия! Ни при каких обстоятельствах, ты меня понимаешь? Потому что я не хочу выбраться из воды с золотом и увидеть на берегу разбойников, поджидающих нас с винтовками наготове. Хотя бы из этих соображений.

– Но тут бы справилась и Катя! Она хороший стрелок. А таскать тяжести – не женское дело.

– Стрелок она не плохой, – кивнул Борис. – Но у нее нет твоего опыта реальных огневых контактов и твоей психологической подготовки. Для меня это в данном случае имеет решающее значение. Что же касается переноски тяжестей, то за Катю ты тут зря беспокоишься, она еще тебя унесет. Короче, вопрос считаю исчерпанным. Вы с Кочей нас прикрываете, мы носим груз.

Он натянул маску, сунул в рот загубник и вскоре скрылся в воде.

– Он прав, – негромко сказал Коча.

– Не хватало еще чтобы мой партнер встал на чужую сторону, – надулся я.

– Нет, Хай, я как раз на твоей стороне.

Я не стал вступать в дебаты, не было настроения. Взяв в руки локатор и положив у ног ружье, я уселся на песок и принялся тупо пялиться на экран. Коча же взялся за совершенно, на мой взгляд, бессмысленное занятие – собирать по берегу парализованную рыбу и швырять ее обратно в воду. Всех рыб он точно не спасет, так чего силы тратить? Но у него в этом плане были свои сдвиги в башке и подобные его решения как правило тоже не подлежали обсуждению.

«Одни командиры кругом, – подумал я с утихающей неприязнью. – Скоро мне только и останется, что палубу драить без обсуждения».

Время потекло неприятно медленно. Торпеды на экране локатора барражировали у входа в бухту, стаи то сходились вместе, то расходились, не предпринимая ничего. Такое поведение тварей уже само по себе настораживало, поскольку во всех известных мне случаях торпеды попросту кидались на цель с остервенением и отчаянием камикадзе. Да они и были камикадзе. С рождения. Но нежелание погибать бессмысленно, без возможности произвести главный в своей жизни взрыв, говорило о том, что торпеды несколько умнее, чем я о них думал. Это не сулило ничего хорошего.

Через восемнадцать минут, судя по показанию часов на экране локатора, на берег выбрались Катя с Борисом. Задерживаться не стали, я помог им сгрузить золото и начал складывать слитки. Еще не успел закончить, как они снова ушли под воду.

– Надо начинать прятать наше сокровище, – сказал я Коче. – А то потом тонну не перетащим разом. Это ты обещал взять на себя.

– Да, но тонны не будет. Не рассчитывай. Они не успеют.

– Сколько будет, столько и будет. Но ста килограммов точно мало.

– Лучшее – враг хорошего.

– У русских тоже есть такая поговорка, – улыбнулся я.

– Иногда надо следовать мудрости, особенно когда она совпадает у настолько разных народов, как наши.

– Иногда да, – согласился я. – Но у русских есть и другая поговорка. Кто не рискует, тот не пьет хорошего вина. А сейчас рискнуть самое время. Тут уже или все, или ничего.

Коча ничего не ответил, взял четыре слитка и поплелся в сторону леса. Я знал, что спрятать золото он сумеет прекрасно, он ведь прирожденный охотник черте знает в каком поколении.

Еще через десять минут начала меняться обстановка на экране локатора. Сначала вернулись четыре из пяти ушедших торпед и образовали вместе с работающим патрулем две барражирующие пятерки. К этому времени вернулся Коча за новой партией слитков.

– Хорошее место нашел для тайника, – довольно заявил он. – Вроде нашего утреннего укрытия, только совсем рядом отсюда. Туда можно много упаковать, но лучше сделать хотя бы два тайника.

– Мне тоже так кажется, – кивнул я.

Коча продолжил таскать золото. Ветер сменился, теперь он дул с моря и я забеспокоился, что это может ускорить перемешивание отравленной воды со свежей. На экране локатора появились две новых торпеды, судя по показаниям прибора очень тяжелые – по двадцать килограммов боевого заряда в каждой. Это уже было серьезной заявкой – рвани они даже на удалении трех километров, меня бы с ног сбило ударной волной. Какое действие они могли оказать в случае подводного взрыва, я боялся даже подумать.

Едва они подошли, одна из легких торпед направилась прямиком к барже, но ее исправно парализовало при входе в бухту. Наверняка это была именно разведка, проверка действенности установленной Кочей преграды. И тут мне в голову пришла интересная мысль. Мне показалось, что я нашел способ уберечь Катю и Бориса от поражения в случае подводного взрыва торпед. Но для этого мне необходимо было переговорить с Борисом. Прямо сейчас, немедленно.

Глянув на часы, я прикинул, что судя по времени, как раз сейчас Катя с Борисом должны появиться с очередной партией груза. Между тем легкие торпеды начали отходить от тяжелых на максимальной скорости, чего я и ожидал, ведь при такой мощности взрыва, которую создадут сорок килограммов нитрожира, все окружающие твари непременно сдетонируют. К счастью, нитрожир легко взрывается от удара или сильной компрессии, что давало мне возможность узнать о моменте взрыва заранее. Если легкие торпеды уходят, значит, тяжелые должны рвануть, иначе, если взорвутся и легкие, некому будет определить надежность поражения цели. А биотехи никогда не уходят, пока люди, которых они атакуют, еще живы. Они всегда оставляют резерв. Но в данном случае это их коварное качество оказалось мне на руку. А это, как говаривал вор Бакса, высшее мастерство – когда умеешь использовать не только слабости противника, но и его сильные стороны.

Легкие торпеды расходились все дальше, а Кати с Борисом до сих пор не было. Я нервно мерил шагами береговую линию, не в силах оторваться от экрана локатора. Если взрыв застанет моих новых партнеров в подводном положении, то спасти их будет скорее всего невозможно. А ведь Катя была мне гораздо больше, чем просто партнер.

Я уже готов был сам броситься в воду, когда мои товарищи выбрались на берег. Только они сбросили золото на песок и рухнули сами, чтобы отдышаться и отдохнуть, как я подскочил к ним с локатором.

– Смотрите! – показал я на экран.

Борис чертыхнулся.

– Легкие торпеды отошли за пределы действия локатора, – на всякий случай пояснил я. – Не хотят сдетонировать попусту. Наверняка подплывут только после взрыва, чтобы зафиксировать поражение цели.

– Резонно, – кивнул Борис. – Но тяжелые не спешат взрываться.

– Понятное дело! – сказала Катя. – Они же нас чувствуют и прекрасно знают, что в воде нас нет.

Из лесу показался Коча и мы ввели его в курс ситуации.

– Они будут ждать, пока кто-то не сунется в воду, – высказал он свое мнение. – Но легкие торпеды не подойдут, пока не рванут эти.

– Тогда сейчас самое время по ним стрелять! – сказал я.

– Попробовать можно, – согласился Борис. – Только лучше нам всем залечь хоть в каком-то укрытии.

– Ну так укрывайтесь! – поторопил я их. – Я буду стрелять отсюда, мне каждый метр важен, и так торпеды на пределе дальности поражения.

Коча, Катя и Борис бросились в лес, а я вскинул к плечу ракетное ржье. Сопоставить действительное местоположение тяжелых торпед с показаниями локатора оказалось не так-то просто. Хорошо у меня неплохо наработался глазомер во время стрелкового обучения. Но все же, когда речь идет о дистанциях больше километра, глазомеру не стоит особенно доверять.

Выбрав на поверхности океана точку, под которой в глубине должны были скрываться торпеды, я поднял ствол ружья, прицелился и выпустил ракету в направлении цели. Только она ушла, я моментально зарядил вторую ракету и отправил вслед первой, для надежности. Я уже опустил ружье после второго выстрела, а обе ракеты все еще находились на траектории, оставляя в воздухе два дымных следа. И вот наконец первая коснулась воды, и через миг в небо поднялся фонтан белой пены. Слишком маленький для взрыва торпеды, что говорило об отсутствии детонации. Не дожидаясь, когда вторая ракета достигнет цели, я снова зарядил ружье. Но выстрелить мне не пришлось. Океан вздыбился огромным пенным столбом, расшвыривая во все стороны тонны водяной пыли.

Я не стал дожидаться, когда меня собьет ударной волной, отскочил подальше от берега, бросился на песок ногами к воде и прикрыл голову руками. И тут спрессованный вздух ударил по мне, затем по лесу, с треском ломая деревья, а еще через пару секунд меня накрыло другой волной, океанской, поднятой взрывом подобно цунами. Обратным ходом волны меня закрутило и поволокло в воду, и сколько я ни пытался ухватиться пальцами за ускользающий песок, меня смыло метров на десять от берега. Вода бурлила вокруг, а я, не ощутив под ногами опоры, перепугался до ужаса. Уж лучше бы мне действительно было стрелять из леса! Я закричал и изо всех сил принялся барахтаться, пытаясь хоть как-то удержаться на плаву. Судорожно хватая ртом воздух и понимая, что тону, я закричал.

– Он не умеет плавать! – услышал я вопль Кочи.

Я не видел, как Борис бросился в воду, поэтому решил, что никто меня не спасет, что я нахлебаюсь воды, пойду ко дну и умру. Ни под каким обстрелом я не испытывал такого дикого, животного ужаса. Именно ужас, неконтролируемый страх смерти мешал мне плыть, я вдруг ощутил это с полной ясностью. Собравшись не столько с силами, сколько с духом, я сделал несколько осмысленных гребков руками и толчков ногами. Это позволило мне удержаться на поверхности и даже, как мне показалось, продвинуться к берегу. Тут же сильные руки Бориса ухватили меня за плечо и потянули вперед. Я непроизвольно схватился за его шею, совершенно не думая о том, что могу придушить, но бывший морпех тоже не растерялся, влепил мне кулаком в скулу с такой силой, что я с трудом удержался в сознании. Тут же он перехватил меня на удушающий прием, не давая возможности рыпнуться, и снова потянул к берегу.

На песке меня подхватили Катя и Коча, распластали лицом вниз и начали сильно толкать в спину. От неожиданности и силы воздействия я закашлялся, извергнув из себя нескольк глотков соленой воды.

– Ну, как ты? – спросила Катя, переворачивая меня на спину.

– Нормально, – ответил я, все еще отплевываясь.

– Вот ты даешь! – рассмеялся Борис. – Собрался на Большую Охоту, а сам плавать не выучился.

– Где же мне было учиться?

– Озер мало? Ладно, не очень сильно я тебя приложил?

– Бывало и хуже, – соврал я.

Тяжелую коробочку локатора мы нашли у самой кромки воды, а ружье так и вовсе волной почти не утащило. С одеждой все оказалось хуже, ее всю смыло довольно далеко от берега. Содержимое ящика тоже пострадало – с десяток картриджей валялось на песке, остальных видно не было. Глянув на экран локатора и убедившись, что легкие торпеды не смогут быстро подойти на опасное расстояние, Борис вместе с Катей бросились доставать из воды одежду. Я на всякий случай прикрывал их, держа ружье наготове.

Через несколько минут все собрались на берегу, а девять легких торпед как раз вошли в зону видимости локатора.

– Они не найдут живых в воде и успокоятся, – предположил Борис.

– Но не уйдут, – покачал головой Коча. – В любом случае оставят патруль. Я видел это несколько раз. Успешно поразив цель, часть торпед все равно остается на месте дня на три, скорее всего у них в программе зашито, что если в море появляются люди, значит в этом месте что-то представляет для них интерес, а следовательно люди могут сунуться снова. Кроме того, мощный взрыв сильно перемешал воду, и я не уверен, что отрава теперь имеет нужную густоту.

– Проблемы, – заключил Борис. – На берегу у нас сто восемьдесят килограммов золота и скорее всего нет возможности принести еще. Хорошо хоть эту атаку отбили без потерь. Предлагаю на часть уже имеющихся средств снарядить экспедицию, более подготовленную к местным условям.

– Меня не осталяет ощущение, что за нами наблюдают разбойники, – призналась Катя. – Как бы не вышло, что вернемся мы к пустым тайникам.

– Чушь, – помотал головой Борис. – Они ведь жадные. Давно бы сняли Андрея из винтовки и забрали золото. Это нам ста двадцати килограммов может не хватить, но у разбойников не такие высокие цели. Кроме того они уверены, что наши, оставив лагерь, обратятся в полицию, а тогда банальным прочесыванием джунглей дело не ограничится, могут и ракетоносные гравилеты пригнать.

Я хотел согласиться с Катей и предложить одному из нас отправиться на поиски транспорта, пока другие будут охранять тайники из засад, но сказать ничего не успел. Одна из торпед на экране локатора попробовала сунуться в бухту, но ее почти сразу парализовало.

– Яд еще действует! – радостно воскликнул я. – Надо попробовать сделать еще хоть одну ходку!

– Сумасшедший! – Катя глянула на меня с восхищением.

– Да уж… – улыбнулся Борис. – Таких конченных маньяков мне давно видеть не приходилось. Наш человек. Ладно, Андрей, надеемся на твое прикрытие. Если не облажаемся, будет у нас двести сорок килограммов золота. На большее пока не загадываю.

– Подожди! – Я вспомнил о мысли, которая недавно меня посетила. – Мне тут кое-что умное пришло в голову. Я нашел способ уберечь вас от взрыва тяжелых торпед. Только для этого у вас должна быть рация в ухе.

– Действительно умно, – кивнул Борис. – Странно, что я сам не додумался. Одна рация у меня в кармане.

– И у меня одна есть, – признался я. – Если появятся тяжелые торпеды, я смогу вас предупредить. Тогда вы сможете выбраться на берег раньше, чем легкие торпеды отойдут на безопасное расстояние. А до этого тяжелые не взорвутся.

– Резонно. – Борис порылся в мокрой куче тряпья, которую представляла теперь собой наша одежда, и сунул в ухо горошину рации. – Проверим связь.

Я взял свою рацию, перевел ее в активный режим и тоже засунул в ухо.

– Проверка связи, – сказал я негромко.

Борис жестом показал, что отлично меня слышит.

Они с Катей сменили кислородные картриджи и ушли под воду за очередной партией золота. Пока тяжелых торпед на экране локатора не было, я за экспедицию не опасался, легкие торпеды не могли причинить им вреда на таком расстоянии. Время шло, а никаких изменений на экране локатора не происходило – патрульные торпеды спокойно барражировали параллельно берегу не входя в бухту, словно и не чуяли никаких людей. Но именно это спокойствие внушало мне усиливающуюся тревогу. Я прямо извелся, прохаживаясь по берегу с заряженным ружьем. Чтобы успокоиться хоть немного, я взялся собрать разбросанные волнами винтовки. Хоть они и бесполезны против биотехов, но в джунглях не пристало разбрасываться оружием. Нам ведь еще золото тащить в какой-нибудь цивилизованный город, а по пути наверняка найдутся желающие на нас напасть.

Пока я занимался этим, Коча припрятал изрядную часть слитков.

Через двадцать минут из воды вылезли Катя с Борисом, ободранные и уставшие до последней возможности. В этот раз, судя по всему, преодоление рифа далось им с собым трудом, правда притащили они не по шесть слитков, как обычно, а семь – Катя и восемь – Борис.

– Торпеды не нападают, – показал я локатор Борису.

– Да я понял, раз ты не выходил на связь. – Он повернулся к Кате и спросил: – Может, еще раз рискнем?

Она молча кивнула.

Они отдохнули немного и снова ушли в океан.

– Боюсь, отрава ослабеет, – поделился опасениями Коча.

– Не каркай, – устало отмахнулся я. – У самого нервы уже на пределе.

Проверить верность Кочиных опасений на мой взгляд можно было только в том случае, если торпеды снова попробуют зайти в бухту, но австралиец нашел другой способ. Я только теперь понял, зачем он кидал парализованных рыбок обратно в воду – посмотреть, не пришли ли они в себя.

– Пока действует, – сказал Коча, сосчитав плавающих кверху брюхом рыб.

Я глянул на экран локатора – там никаких дополнительных опасностей не было видно. Но именно в этот момент с запада донесся очень далекий, но громкий звук, похожий на рев баллисстического лайнера при взлете. Однако никаких пассажирских воздушных портов поблизости не было, а уж в океане-то и подавно. Я недоуменно глянул на Кочу, и тут до меня дошло.

– Ракеты! – выкрикнул я изо всех сил.

Это был скорее крик ужаса, чем попытка предупредить Катю с Борисом, но бывший морпех несомненно услышал мой голос по рации. Мне страшно было даже представить, что он почувствовал в этот момент, ведь для него весть о ракетах была равносильна смертному приговору. И если Борис, старый солдат, мог более или менее адекватно воспринять известие о неотвратимости собственной гибели, то для Кати это было бы шоком, поэтому я надеялся, что он не передал ей услышанный от меня сигнал.

Ракет еще не было видно, они, тяжелые, перли в направлении цели на дозвуковой скорости, как два майских жука, покрытых мощной хитиновой оболочкой. Но в отличии от майских жуков они были убийцами – беспощадными, не годными ни на что кроме убийства. Реактивные струи от сжигаемой в их утробах нитроклетчатки толкали вперед их тела, толкали туда, где в полной беззащитности находилась под водой Катя – самый дорогой для меня человек.

Сказать, что мое состояние было шоковым, значит не сказать ничего. Я не просто ощущал неизбежность чужой гибели, нет, я чувствовал ее как свою собственную, и это не пустые слова.

Ракеты уже были видны, они надвигались из-за горизонта двумя стремительными сигарами, оставляя за собой густые дымные следы. Как мне хотелось их остановить! Чтобы они замерли, зависли, прекратили свое движение… Я готов был остановить их собственной волей, если бы она могла оказать подобное действие. Но одного желания было мало.

Скорее рефлекторно, чем обдуманно, я вскинул к плечу ракетное ружье и выстрелил. Дымная полоса из ствола ушла навстречу ракете, секунда – и они столкнулись на траектории. Я увидел вспышку от пущенного мною снаряда, врывом разворотило одну из лобовых хитиновых крышек, сорвало ее на бок, и ракета начала разваливаться от набегающего потока воздуха. Мягкие мышечные ткани лопнули, и поток нитрожира хлынул в море, смешиваясь с водой и испуская густые клубы пара.

Я не поверил своим глазам, я и подумать не мог никогда, что ракету можно остановить из какого-нибудь стрелкового оружия. Но первое попадание придало мне уверенности, я отбросил ружье, схватил заряженную винтовку, прицелился и выжал спусковой крючок. По глазам ударило короткой, нестерпимо яркой вспышкой, а потом наступила полная темнота и безмолвие.

Понятия не имею, сколько я пролежал без сознания. Минуту, две, три? Очнулся от того, что кто-то настойчиво бил меня по щекам. Открыл глаза и сразу увидел Катю, она склонилась надо мной и что-то горячо говорила, но я ничего не слышал. С огромным трудом приподнявшись, я увидел Бориса и Кочу. Коча лежал на песке не шевелясь, распластавшись как-то очень по-детски. И я сразу понял, что он умер. Стало холодно, одиноко и очень тоскливо, я не удержался и снова рухнул на песок, Катя едва успела меня поддержать. Но мне в ту секунду было уже все равно. Мне не хотелось умереть, ведь рядом со мной была Катя, но мне хотелось уснуть, хоть на какое-то время.

– Что с ним? – спросил я, сам себя слыша с огромным трудом.

Катя что-то ответила, но я не расслышал.

– Громче! – взмолился я. – Я почти ничего не слышу!

– Его убило золотым слитком, – расслышал я наконец, как через толстый слой ваты. – Отлетевшим при взрыве золотым слитком.

Вот так, счастливо избегнув ракетного удара в Рошане, погиб мой верный друг и партнер Коча. Погиб именно от ракетного удара и именно в Рошане.

– Он успел открыть, где устроил тайник, – добавила Катя. – Он не мог двигаться, но не мог и умереть, пока не скажет главного кому-то из нас.

Я закрыл глаза и расплакался. Не было ни сил, ни желания себя сдерживать.

Часть третья

Месть

Глава 12

Батиплан

Мы устроили первую базу недалеко от Бенкулу. Там, в трех километрах от океана, сохранились подземные укрепления древней американской воинской части. Рабочего и ценного почти ничего не нашлось, но нас интересовали в первую очередь помещения – их тут было с избытком. Землю пришлось выкупить, но это обошлось совершенно не дорого. Зато к океану от нас вела очень хорошая дорога. Просто великолепная. Это было важно, потому что со дня на день нам должны были доставить с завода полностью готовый батиплан. Тот самый подводный аппарат, на который все мы возлагали большие надежды.

Жили мы там же, на базе – это было и удобно, и безопасно. Со всех точек зрения. Для биотехов, если не считать ракетных платформ, слишком далеко, да и глубоко, а для людей слишком хлопотно нападать на тех, кто хорошенько изучил подземные коридоры.

Прошло больше года со дня гибели Кочи, но мне все равно было тяжело вспоминать об этом. Именно ему мы в огромной степени были обязаны и постройкой батиплана, и нашим теперешним положением. А сам он не дожил до начала Большой Охоты. Не довелось. Борис предлагал перезахоронить Кочу на базе, но мне показалось, что австралийцу больше понравилось бы остаться в джунглях. Все послушали меня, ведь я был его лучшим, точнее, единственным другом.

Едва кончились выходные, с завода пришло сообщение, что нам везут батиплан. Борис радостный заскочил в нашу с Катей комнату без стука, хотя раньше никогда себе этого не позволял.

– Едут! – сообщил он с сияющими глазами.

Мы сразу поняли кто едет и с чем, переспрашивать было глупо. Мы втроем уже больше полугода ждали этого дня.

– Ура! – Катя вскочила из-за стола и захлопала в ладоши.

А я ничего не сказал. Вспомнилось, как после гибели Кочи мы перевозили золото в Бенкулу, как нашли базу и начали ее обустраивать. А потом, в одну из штормовых ночей, я выложил новым партнерам свои соображения насчет сверхскоростного подводного аппарата. Я не был инженером, но и мне было понятно, что механическое средство под водой не сможет конкурировать с торпедами в скорости. Обычное подводное средство по крайней мере. Но моя идея состояла в том, чтобы сменить для аппарата среду – дать ему возможность перемещаться в облаке газа, не поднимаясь выше поверхности океана. Сделать это, на мой взгляд, можно было только одним способом – разогревать воду вокруг корпуса до газообразного состояния. Ни о каких гребных винтах в данном случае и речи быть не могло, так что с самого начала мы подумали о реактивном приводе. Инженеры из Ангарной Бухты, получившие заказ на проект, долго чесали в затылках, но сумма, предложенная нами, не предполагала отказа. И они согласились. А затем, по готовому проекту, началась постройка судна.

– Пора собираться, – сказал Борис. – Транспорт подойдет к базе минут через двадцать. Надо подготовить тягач.

Едва у нас на базе появилась первая техника, меня сразу записали в водители. Оно и понятно – Катя за рулем или рычагами вообще не сидела, а Борис с радостью отдал мне эту должность, поскольку тоже не имел достаточного опыта в вождении. Я же считал, что если они на меня каждый раз будут сгружать то, что я умею лучше них, то мне придется вести девяносто процентов всех дел на базе. Но технику я любил, так что отказываться от должности водителя и начальника автопарка не собирался.

Эллинг для батиплана был готов давно, хотя странно называть эллингом помещение, настолько удаленное от океана. Но все же это был именно эллинг – место стоянки корабля. Причем корабля боевого, каким мы его видели в самом ближайшем будущем. Как и все помещения нашей базы, эллинг располагался под землей, поэтому тяжелые грузы можно было доставить туда только по пандусу.

Мы вставили рации в уши, после чего Катя с Борисом выбирались на поверхность, чтобы встретить транспорт, а я прогрел турбины тягача и вывел его неповоротливую металлическую тушу по пандусу. Мощная машина двигалась не спеша, но скорости от нее и не требовалось.

– Транспорт прибыл! – услышал я в эфире голос Бориса. – Ты где?

– Почти на поверхности! – ответил я, щурясь от дневного света, ударившего через раздвинувшиеся створки ворот. – Северный пандус.

– Отлично, ждем тебя у дороги.

Тягач, вращая колесами из тяжелого литого эластида, выполз из подземелья. Я прильнул к лобовому акриловому фонарю, чтобы увидеть заводской транспорт отвыкшими от солнца глазами. Платформа с нашим новорожденным батипланом заняла всю дорогу. Уж не знаю, каким образом ее тащили с монорельсовго узла, то ли в объезд города, то ли перекрывали движение по главным улицам. Но сейчас это уже не имело никакого значения – все счета были оплачены.

Сам же батиплан даже издали поражал воображение – он представлял собой, если говорить попросту, продолговатый композитовый блин шириной двенадцать метров и длиной двадцать пять. Хотя блином его можно было назвать очень условно, поскольку толстоват он был для блина – полных три метра высоты в самом широком сечении. Пока я подгонял наш тягач, Борис помог стропальщикам отцепить заводской от платформы. Он заверил документы о приемке груза и махнул рукой, мол, свободны.

Остановившись перед платформой, я, не останавливая турбины, соскочил с подножки тягача и прошелся вдоль борта батиплана, задрав голову.

– Как тебе? – спросил Борис, не скрывая восторга.

– На чертежах эта штука выглядела скромнее, – рассмеялся я.

– Тащи его в эллинг, там будем разбираться.

Вскарабкавшись в кабину, я сдал тягач назад, позволяя Борису закрепить сцепку платформы, затем потихоньку подал машину вперед, выруливая в сторону пандуса. Платформа с батипланом медленно катилась следом за мной.

– Нормально идешь! – сказал в эфире Борис.

– Не учи ученого, – беззлобно огрызнулся я.

Через полчаса я аккуратно загнал платформу в эллинг. Катя с Борисом ждали меня в нетерпении, но мне не меньше, чем им, хотелось забраться во внутренности подводного аппарата.

– Ну что, на борт? – глянул на нас Борис.

– Погоди! – остановила его Катя. – Кажется, нельзя ступать на борт судна, пока ему не дали названия.

– Ну вот… – Борис нахмурился. – Из-за древних предрассудков теперь до вечера будем придумывать имя этой посудине.

– Придумывать его не нам, – возразила Катя.

– А кому? – удивился Борис.

– Андрею естественно. Его же была идея!

Честно говоря, я о своем вкладе в постройку батиплана никогда особо не думал. Просто пару лет назад это была моя идея фикс, я много думал о скоростном подводном судне, но не хватало знаний на фактическую разработку проекта. По большому счету не хватало средств, а средства мы добывали вместе. Кое-кто на это даже жизнь положил.

– Пожалуй, ты права, – согласился Борис. – Что скажешь, Андрей?

– Опять на меня свалили… – пробурчал я с притворным недовольством.

На самом деле оказанная честь была мне приятна, чего уж тут говорить. Мелькнула мысль назвать батиплан «Ольгой», в честь храброй девчонки, вместе со мной вступившей в схватку с торпедами. Но, чуть подумав, я от этого отказался. Во-первых, не хотелось давать нежное женское имя боевому кораблю, во-вторых, если уж давать женское имя, то следовало назвать корабль «Катей». Поэтому вопрос с женскими именами я закрыл почти сразу, чтобы не вносить даже намека на какой-либо раздор. К тому же был человек в моей жизни, вклад которого в постройку батиплана не подлежал сомнению.

– Надо назвать его «Коча», – предложил я.

– Пожалуй, – кивнул Борис.

– Вроде бы о борт корабля бутылку вина надо разбить при крещении, – вспомнила Катя.

– И где мы ее сейчас найдем? – покосился я на нее.

– Я приготовила.

– Ну ты даешь, – усмехнулся Борис.

Катя отошла к стене эллинга и достала из-за водяного гидранта припрятанное вино.

– Ты придумал имя, ты и кидай, – протянула она мне бутылку.

Я взял ее за горлышко и взвесил в руке.

– Говорят, что промахнуться – дурная примета, – сказал Борис.

– Еще накаркай под руку… – пробурчал я.

Отойдя на пару шагов, я прицелился.

– Нарекаю тебя «Кочей»! – сказал я на ходу придуманную формулу и метнул бутылку в блестящий бок батиплана.

Она разлетелась вдребезги, расплескав белое вино по полу. Катя с Борисом одновременно вздохнули с облегчением.

– Теперь можно и на борт, – довольно кивнул Борис. – Кстати, очень хорошее имя для боевого корабля.

– Единственно возможное, – пожал я плечами.

– Не только поэтому.

– А почему еще?

– Коча убил много торпед, – веско ответил Борис.

Мы втроем вскарабкались по лесенке на платформу и двинулись вдоль борта к шлюзу. Он располагался чуть выше ватерлинии, как раз на уровне площадки, где мы оказались. Борис набрал цифровой код на панели управления.

– Наизусть помнишь? – удивилась Катя.

– Я заказал такой код, который никто не забудет, – ответил он. – Это дата подъема золота.

– Дата гибели Кочи, – поправил я его.

Он не ответил. Шлюзовой люк с легким шипением подался на нас, снявшись с полевых уплотнителей, затем легко ушел в сторону. Мы зашли внутрь и дождались, когда первый люк за нами закроется наглухо, а второй откроет путь во внутренние помещения корабля. По чертежам я прекрасно представлял себе, где что расположено, но одно дело увидеть трехмерное изображение на заводском терминале, а другое – оказаться внутри.

Особого простора внутри не было, да и не должно было быть, но и тесным шлюзовой коридор тоже нельзя было назвать. Все предшлюзовое пространство было облицовано толстым прочным пластиком, в стене располагался шкаф с дыхательными аппаратами, рядом с ним виднелись четыре газовых штуцера, ведущих от главного бортового компрессора. Две длинных пластиковых лавки, четыре электролебедки с цепными блоками, небольшой гидравлический кран для перемещения тяжестей – ничего больше в предшлюзовом модуле не было. Герметичная дверь вела дальше. Привода у нее не было, надо было открывать ее руками, при помощи поворотного запора. Борис справился с этим без труда. Освещение внутри корабля было довольно ярким, работала целая система водородных генераторов и мощных иридиевых аккумуляторов. Свет включался, едва мы заходили в какое-нибудь помещение, и выключался, как только внутри не оставалось людей.

– Начнем с рубки? – спросил Борис.

– Я бы предпочла с боевого пульта, – ответила Катя.

– Туда успеем, – отмахнулся Борис.

На самом деле еще до постройки батиплана стало ясно, что капитаном корабля будет он. Мои водительские навыки сами собой уготовили мне участь пилота, а на Катю, соответственно, легли обязанности канонира. Она этим гордилась, причем не скрывая, чего нельзя было сказать обо мне. Я хотел убивать торпеды, убивать собственноручно, а не крутить штурвал батиплана. Но в данном случае меня никто особо не спрашивал – каждый должен был вкладывать в общее дело в меру возможностей.

На самом деле никто из нас не был специалистом ни в вождении батиплана, ни в управлении огневым пультом. Хотя бы потому, что таких специалистов вообще не было на земле. Но кто-то всегда бывает первым в любом деле. Были и первые пилоты, и первые космонавты, и первые моряки. И хотя до нас многие люди погружались под воду самыми разными способами, никто не собирался двигаться под водой с такой скоростью, с какой собирались перемещаться мы. Фактически мы создали подводный аппарат нового поколения. Скорость должна была стать его главным оружием. Скорость и маневренность. А раз так, то я становился не просто пилотом. В какой-то мере я тоже становился стрелком, раз от моих действий зависело, сколько торпед мы убьем.

Рубка располагалась в носовой части батиплана. Никаких иллюминаторов мы тут предусматривать не стали, а решили ограничиться большими обзорными экранами. Это не только снимало проблему противостояния избыточному давлению глубины, но и уменьшало опасность срыва акриловых щитов в случае близкого взрыва. Кресел было четыре – два пилотских, на случай, если когда-нибудь судьба пошлет мне напарника, одно капитанское и одно штурманское. Но вообще места тут было не много.

Боевой капитанский пульт включал в себя экраны сонаров, экран противоторпедного локатора, полярный экран коротковолнового радара, а также органы управления всеми системами коммуникаций. Пилотский пульт выглядел посложнее, но я его хорошенько успел изучить на симуляторе, установленном в одном из подсобных помещений эллинга. Как только были готовы окончательные чертежи корабля, я в первую очередь заказал именно ходовой симулятор, чтобы не тратить времени даром. Правда, Катя вскоре тоже потребовала симулятор пульта управления огнем, и мы с ней вдвоем начали потихоньку отрабатывать маневры и стрелковые приемы. Так, потихоньку, разбивая виртуальный батиплан по сотне раз в день, мы с ней боролись со стаями таких же виртуальных торпед. Торпеды, кстати, были куда более виртуальными, чем корабль, поскольку его характеристики мы знали доподлинно, а вот характеристики биотехов зачастую были высосаны из пальца и именно в таком виде введены в компьютер симулятора. Никто толком не знал, как торпеды будут реагировать на те или иные наши действия, до каких глубин им свойственно опускаться, на каких скоростях они могут уходить от опасности. Единственное, что было известно в достаточной степени, это скорость в атакующем состоянии, а также некоторые из приемов формирования стаи во время нападения на движущиеся и неподвижные объекты. Все это мы изучали с Борисом и Катей, выпуская в океан управляемые мишени, а затем анализируя по локатору, как на них заходят торпеды.

Как бы там ни было, симулятор дал нам многое. По крайней мере я был уверен в том, что не расшибу батиплан при первом же выходе, а Катя – что хотя бы куда-нибудь попадет. Все остальное в любом случае придется нарабатывать во время реальных боевых погружений.

– Как впечатление? – поинтересовался Борис.

– Компактно все, – пожал я плечами. – Но в принципе привычно. Я готов хоть сегодня к первому погружению.

– А ты? – Он глянул на Катю.

– Я тоже, – спокойно кивнула она.

– Тогда сегодня к вечеру и попробуем. Водорода на складе более чем достаточно, надо только сгонять на Северную Окраину за боеприпасами. Думаю, Андрей, ты один вполне справишься.

– Без проблем, – согласился я.

– Тогда бери грузовик и дуй. Стрелковый пульт мы и без тебя осмотрим.

Спорить я не стал. Первый боевой выход был для меня достаточной приманкой, чтобы ради него отказаться от менее важного. Стрелковый пульт, в конце концов, можно было посмотреть и позже. К тому же не хотелось пререкаться с Борисом, он этого не любил.

– Возьми рацию, – сказала Катя. – Будешь подъезжать, сообщи, чтобы мы приготовили погрузочную систему.

– Возьму, – кивнул я.

Мне кажется, что если бы Катя знала, к чему приведет такой простой и безобидный ее совет, она бы никогда мне его не дала. Но правильно говорят – знал бы куда упадешь, соломку бы подстелил.

Я взял рацию, вывел из подземелья грузовик, выехал на дорогу и взял путь на Бенкулу. Там, на Северной Окраине, располагались мастерские, где мы заказали уникальное торпедное вооружение для нашего батиплана.

Глава 13

Рация

Через центр Бенкулу грузовое движение было запрещено. Можно было выехать на кольцевую дорогу и обогнуть город, но у меня возникло желание перекусить не в занюханной забегаловке для дальнобойщиков, а в более или мене приличном заведении. Поэтому пришлось углубиться в кварталы Южной Окраины, оставить грузовик на стоянке, а дальше ловить такси. Днем это было вполне безопасным занятием, особенно когда под гавайкой в кобуре висит надежный «БМФ-400», снаряженный пусть и дорогими, но мощными патронами «Снарк».

Без труда добравшись до центра, я велел водителю остановиться у знакомого ресторанчика, хозяином которого был хитроватый повар по имени Док. Отличался он тем, что никогда не закрывал дверь, ведущую из зала на кухню, поэтому посетители могли наблюдать, как он ловко орудует ножами и отбивочными молотками. Кроме того он настолько часто менял прическу, что можно было делать ставки, в каком виде его удастся застать через неделю или через две. Многие их, кстати, и делали. Ресторанчик назывался скромненько и со вкусом – «Хоспитал», а сам Док, видимо, подчеркивая прозвище, одевался не в поварскую одежду, а в зеленый халат хирурга. При этом с разделочным ножом он смотрелся более чем колоритно.

Обеденное время еще не наступило, иначе в ресторане бы яблоку было негде упасть, а так я нашел в углу свободный столик, откуда особенно хорошо просматривалась кухня. Мне всегда нравилось наблюдать за работой Дока, забавлял он меня отточенными, чуть нарочитыми движениями. Официант принес мне меню, но я его открывать не стал. Будучи завсегдатаем этого заведения, я прекрасно знал, что следует заказывать утром, днем или вечером.

– Эскалоп, салат из китайской капусты, фаршированные томаты и пинту пива, – сказал я.

– Пиво какое?

– Синюю марку.

Вынув из под столика дужку наушников, я выбрал музыку, прикрыл глаза и стал ждать заказ. Днем тут было тихо и вполне прилично. А ночью, после официального закрытия, в «Хоспитал» стекались любители «золотого дыма» и лекарственных препаратов группы «А». В общем, название ресторана, как и он сам, было с двойным дном, что называется. Меня это ничуть не смущало. Года три назад Док здорово меня выручил, прикрыв мою задницу от полиции, так что с тех пор я старался оставлять деньги именно тут, а не в других кабаках.

Эскалоп оказался отменным, как обычно. Я спокойно жевал мясо, прихлебывал пиво и слушал музыку, как вдруг ощутил в кармане нечто щекочущее. Машинально хлопнув по карману ладонью, я нащупал горошину рации.

– Что за черт? – удивился я, вынимая ее наружу.

В пальцах горошина тоже тихонько вибрировала. Я снял наушники и сунул рацию в ухо.

– Нет, так определенно дело не пойдет… – услышал я в эфире приятный женский голос, говоривший по-русски. – Так все посевы коту под хвост. Нет уж, спасибо…

Не скажу, что голос был мне знаком, но какая-то нотка в нем затронула яркий образ в памяти. Настолько ясный, что я коснулся горошины пальцем, переведя рацию в активный режим.

– Простите… – произнес я в эфир, пренебрегая всеми правилами радиопереговоров. – Могу я узнать, кто кроме меня работает на этой частоте?

Мой вопрос остался без всякого ответа, а женский голос в эфире продолжал бормотать что-то о грибковых посевах, о питательных растворах и магнитных полях. Через минуту я догадался, что рация находится не в ухе таинственной незнакомки, а где-то на теле, может быть в кармане, как у меня. Так что я ее слышу, а она меня нет.

Честно говоря, аппетит у меня поубавился. Я хоть и называл ворвавшийся в эфир голос голосом незнакомки, но сам в этом сомневался все больше. Тембр, манера чуть растягивать слова на концах – все это было мне не просто знакомо, а заставило сердце биться в два раза чаще.

– Черт… – произнес я, допил пиво и встал из-за стола.

Подумав секунду, я твердым шагом направился в кухню, где Док, как обычно, орудовал своим разделочным ножом. За соседним столом работали повара калибром поменьше.

– Привет, Док, – окликнул я его.

– Хай? – обернулся он. – Рад тебя видеть. Что-то давненько не появлялся… Недельку? Неважно выглядишь, кстати. Опять проблемы?

– Нет. Точнее не те, о которых ты подумал, – отмахнулся я. – У тебя случайно нет… э-э-э… высокочастотного пеленгатора?

Док глянул на меня искоса.

– В меню его точно нет, – наконец сострил он.

– А под частный заказ?

– Странно, Хай… С твоими деньгами… Мог бы раздобыть давно.

– Мне он нужен сейчас, – произнес я с нажимом.

– Нда… Затейник, ты, Хай. Ну, найдем, если надо.

– Так есть или нет?

– Есть.

Он, не моргнув глазом, назвал цену. Столько у меня при себе не было.

– Док, мне этот пеленгатор нужен на час. На час, а не насовсем. Верну!

– Дурная примета давать что-то в долг. Можно не получить обратно.

– Док, я тебя очень прошу. Ты же меня знаешь!

– Знать-то знаю, да только фиг тебя выковыряешь из ваших штолен, если что. Что вы там, кстати, задумали?

– Это долго рассказывать. И не очень интересно.

– Не умеешь ты торговаться, Хай. Я меняю пеленгатор на ваш секрет.

Это меня остудило. Выдавать наши намерения повару было как-то не очень умно. Тем более без особой надежды на то, что из затеи с пеленгатором выйдет хоть что-то путное. Док смотрел на меня, не отводя взгляда.

– Говорят, вы подводный корабль строите, – сказал он.

– Черт, Док, это не только моя тайна. К тому же я не знаю, позволит мне пеленгатор найти то, что я хочу, или я ищу просто несбывшуюся мечту.

– Интересно… Не менее интересно, чем подводный корабль. Ладно. Я дам тебе пеленгатор. Но с тем условием, что ты расскажешь мне обо всем, если найдешь, что искал. Если не найдешь, просто вернешь. Все по честному.

«Дурацкая игра», – подумал я, но согласился.

Док вышел минуты на три, затем вернулся в кухню с приборчиком.

– Пользоваться умеешь? – спросил он.

– Разберусь, – ответил я, осмотрев шкалу расстояний и электронный компас. – Через три часа я тут.

– По счету расплатиться не забудь, – усмехнулся Док.

– Обижаешь! – погрозил я ему пальцем.

На выходе из ресторана пеленгатор показал расстояние до высокочастотной рации восемьсот метров. Почти строго на север. Занятно. Брать такси на такую дистанцию не имело ни малейшего смысла, так что я не спеша направился вдоль улицы. Она вела не строго на север, так что мне пришлось озаботиться поисками переулка. Народу вокруг было много, начинались обеденные часы, во время которых большинство служащих средней руки растекаются из офисов по ресторанчикам и кафе центральной части города. Но голос в эфире продолжал бормотать что-то, явно относящееся к работе. Похоже, его обладательница не имела ни малейшего намерения покидать свою лабораторию – то ли у нее было с собой что перекусить, то ли она так заработалась, что забыла про обед.

Это наблюдение навело меня на забавную мысль. Сверив направление на источник сигнала по пеленгатору, я усмехнулся и завернул в маленькую пиццерию. Взяв там большую пиццу с ветчиной, грибами и сыром, я направился дальше, проталкиваясь через встречный поток прохожих. Расстояние на индикаторе пеленгатора сокращалось с каждой минутой, и вскоре я оказался перед массивной композитовой дверью, над которой красовалась голографическая надпись: «Лаборатория микробиологических исследований».

Учитывая, что голос в эфире говорил преимещественно о питательных растворах и грибковых культурах, я предположил, что попал по адресу. Однако я понятия не имел, что сказать охране на входе. К кому я пришел, кого ко мне вызвать? У меня было лишь до крайности смутное предположение, да и то настолько невероятное, что у меня язык бы не повернулся поделиться им хоть с кем-то.

На удачу потянув на себя дверь, я обнаружил, что она не заперта. Охранник в вестибюле сидел, но скорее на случай каких-нибудь беспорядков, просочившихся с улицы, чем ради соблюдения пропускной системы. Увидев меня, он не только не попытался проверить наличие оружия, но даже не поинтересовался куда я направляюсь. Хотя на самом деле ничего удивительного в этом не было – после войны наука вне Европы находилась в таком упадке, что ученым едва хватало средств на поддержание работоспособности стареющего оборудования. Профессионалтьные и эффективные охранные услуги им были попросту не по карману.

Поднявшись на второй этаж, я глянул на показания пеленгатора. Цель моей странной экспедиции находилась всего в тридцати метрах, причем прямо по коридору. Улыбнувшись возможной реакции на мое появление, я перехватил коробку с пиццей поудобнее и бодро зашагал вперед, не сводя взгляда с индикатора. Одна дверь, вторая, третья… Стрелка указателя направления постепенно поворачивалась, пока не заняла положение, перпендикулярное коридору. До источника сигнала оставалось пять метров.

Передо мной белела обычная пластиковая дверь – тут все двери были такими. Набравшись наглости, я распахнул ее и шагнул через порог, оказавшись в не очень большом помещении, уставленном автоклавами, вакуумными боксами и стеллажами с химической посудой. У самого окна за мраморным столиком колдовала над пробирками девушка в белом халате. Она стояла ко мне спиной, но с первого взгляда я понял, что не ошибся в самых безумных предположениях и надеждах. У меня перехватило дыхание, но я все же нашел в себе силы произнести по-русски:

– Оль, привет! Заработалась? Я тут пиццу тебе принес.

Она вздрогнула и медленно обернулась. Да, это определенно была она – повзрослевшая, оформившаяся, невероятно, просто ослепительно красивая, но все та же девчонка с храбрым взглядом, так поразившим меня при первом знакомстве.

– Андрей? – не поверила она глазам. – Как ты узнал, что я тут?

– Сам удивляюсь. Не думал, что ты так долго будешь носить талисман, который взяла у меня на счастье.

– Талисман?

– Ну да. Рацию. – Я показал пеленгатор и смущенно опустил взгляд. – Я случайно тебя услышал в эфире.

– С ума сойти. И пиццу успел прихватить? А, ну да… Ты же слышал, что я тут болтала сама с собой.

– Слышал. Ты очень занята? Перекусим?

– Есть правда хочется. С чем у тебя пицца?

– С грибами, – просто ответил я.

– С грибами – это очень по теме, – рассмеялась она.

– В смысле? – возникшее в начале разговора смущение начало потихоньку меня покидать.

– Я как раз с грибами работаю, – объяснила она. – Это моя микробиологическая специализация. Ну, не с такими грибами, как в пицце, а с микроскопическими.

– Их тоже едят? – улыбнулся я.

– Зря шутишь. И едят тоже. Дрожжи, к примеру, это тоже микроскопические грибки. И плесень, из которой делают антибиотики. Но я сейчас изучаю болезнетворные культуры. А ты как? Сто лет ведь не виделись…

– Тринадцать.

– Что? – удивилась она.

– Тринадцать лет. Я был уверен, что ты погибла, когда не нашел тебя в гравилете.

– А почти так и было, – сдержанно ответила Ольга. – Почти. Я тебя тащила до гравилета одна. Тебя сильно контузило, а взрослые как обезумели, все рвались с корабля и никто мне не хотел помгочь. Было страшно. Я до сих пор вспоминаю тот страшный день.

– Я тоже.

– И представляешь, когда я дотащила тебя до гравилета, оказалось, что там уже нет мест. Но я уговорила пилотов взять еще тебя, ты ведь совсем немного весил, меньше любого взрослого.

– А сама?

– Я тебя еле уговорила взять, – повторила она. – Кстати, садись, я сейчас со стола уберу.

– С ума сошла?! Ты что, собираешься кушать среди болезнетворных грибков?

– Тут все стерильно, но если тебя смущают пробирки, пойдем в комнату отдыха.

– Лучше туда, – кивнул я. – А то без привычки кусок в рот не полезет.

Она сняла халат, оставшись в легких хлопчатых брюках и майке. Волосы у нее с детства ничуть не изменились, даже стали гуще и пышнее. На лоб то и дело падали локоны, делая выражение Ольгиного лица одновременно чуть беззащитным и чуть упрямым, как у подростка.

Мы перебрались в комнату отдыха, уселись в мягкие релаксационные кресла и разложили пиццу на пластиковом столе.

– Хороша ложка к обеду, – улыбнулась Ольга. – Проголодалась я что-то.

– Ну так кушай. Я только с обеда. Но за компанию возьму кусочек. А что было дальше? После того, как ты посадила меня в гравилет?

– Пришлось ждать вторую партию. Она прибыла чуть позже, когда корабль уже начал тонуть. Я вспомнила про твою маму, но когда спустилась с палубы, весь медицинский отсек уже был залит водой. Извини.

– У меня было время, чтобы пережить все это, – ответил я.

– Потом прилетели гравилеты и забрали оставшихся. Когда взлетели, все уже думали, что самое страшное позади, но почти у самого побережья нас атаковали ракеты. Частично уцелел только наш транспорт, и то была выведена из строя одна из турбин. Остальные погибли.

– Все? – поразился я.

– Да, Андрей. Мы чудом сели. Единственный выживший пилот умер от осколочных ран сразу после посадки в джунглях. Меня тоже сильно контузило. Подбитая турбина взорвалась, начался пожар… Труднее всего было выбираться из джунглей. Мы шли несколько дней. Пятеро мужчин, трое женщин и я. А добрались до научной станции только двое мужчин и я.

– Трудно потом пришлось тут, на Суматре?

– Мне повезло. Выбираясь из джунглей, мы, уже совсем обессилив, наткнулись на научную микробиологическую станцию. Взрослых потом переправили в город, а меня оставили. Так и прижилась. Выучилась, работаю. Получаю какие-то деньги…

– Одна? – этот вопрос вырвался у меня непроизвольно.

Ольга глянула на меня чуть искоса.

– Представь себе, одна. Сейчас одна. Вообще-то, Андрей, мне бы не хотелось сейчас затрагивать эту тему.

– Извини.

– Ничего. Просто рана еще не затянулась. Знаешь, в личном плане я себя ощущаю как бы под створкой раковины. Не хочется открываться. Никому. А ты чем сейчас занимаешься?

Я задумался, делая вид, что ем пиццу. С одной стороны не было ни малейшего повода скрывать правду, тем более мой мотив она бы хорошо поняла. Но с другой сторны прежнюю храбрую деувчонку Олю от сидящей передо мной женщины отделяли долгих тринадцать лет самостоятельной жизни. По большому счету то наше знакомство вообще можно было сбросить со счетов, словно его и не было, так что теперь, захоти мы этого, нам бы заново пришлось выстраивать отношения. Какие, кстати? У меня была Катя, а Ольга, как она сама выразилась, находилась под створкой раковины. То есть, ничего особенно личного. Но мне бы хотелось иметь ее хотя бы другом, ведь нам через многое пришлось пройти вместе. Некоторым на несколько поколений хватило бы того, что мы пережили всего за один день. Так что скрывать наши планы на Большую Охоту у меня не было ни причин, ни желания. Но все же я не совсем представлял, под каким соусом все рассказать.

– Скажи, отцовские тетради не сохранились? – спросил я, чтобы хоть как-то приблизиться к теме.

– Тетради? Про торпеды? Нет. Я тебя еле дотащила до гравилета! Нет, все пропало. А что?

Последний вопрос она задала с заинтересованностью несколько большей, чем праздное любопытство. Пожалуй, я поспешил сбрасывать со счетов наше первое знакомство.

– Сейчас они бы мне очень понадобились, – негромко ответил я. – Прямо сегодня.

Ольга посмотрела на меня очень пристально, несколько секунд не отводила глаз.

– Обещание отцу? – спросила она.

– Не только. Уже и не столько. Скорее месть. Слишком много близких мне людей погибло от биотехов. Тебя я тоже считал в их числе.

– Но что можно сделать? Или ты нашел какое-то решение?

– Дело не в решении, – ответил я. – Дело в средствах. И в людях. Мне повезло найти и то, и другое. Если хочешь, могу показать, что у нас из этого вышло.

– Вы собираетесь убивать торпеды?

– Мы их уже убивали в больших количествах, – кивнул я. – А теперь готовы устроить Большую Охоту.

– Вот как? Звучит энергично. Хотя я в тебя с самого начала поверила. А что ты хочешь мне показать?

– Это лучше увидеть, чем услышать. Ты когда работу заканчиваешь?

– Часа через четыре.

– Это нормально. Как раз я закончу кое-какие дела и тебя придхвачу. Идет?

– Надо будет куда-то ехать?

– Не далеко.

– Ладно. У нас ведь теперь хорошая связь. Никогда не думала, что твой талисман пригодится и в чисто утилитарном смысле.

– Я тоже.

Мы доели пиццу и Ольга проводила меня до первого этажа.

– Держи рацию в ухе, – сказал я на прощанье.

– До вечера! – Она махнула рукой и взбежала по лестнице.

Глава 14

Боекомплект

Всю дорогу до мастерских я вел грузовик в задумчивости. Честно говоря, столь необычное, полное совпадений развитие событий отвлекло меня от главной задачи – забрать в мастерских заказанное вооружение для «Кочи». И теперь я размышлял не столько о торпедах, сколько об удивительной встрече с прошлым. Грузовик огибал город по кольцевой автостраде, а я прикидывал, стоит ли возвращаться вечером и забирать Ольгу, как обещал. Казалось бы, что тут думать, но нет, были проблемы, которые я упустил из виду, давая обещание подруге детства.

Во-первых, я не знал, как отреагирует на появление девушки Катя. У нее по поводу собственной внешности последнее время образовался некоторый комплекс, а Ольга – красавица, тут и говорить нечего. Не хватало только скандала на почве ревности. Во-вторых, я вдруг со всей ясностью осознал, что мы с Ольгой знакомы менее суток. Ведь она на самом деле не была подругой моего детства, хоть мы и жили на одном острове. Мы встретились около полудня в страшный черный день и расстались на рассвете следующего дня. Не виделись потом тринадцать лет, а сегодня провели вместе около часа. Даже двадцати четырех часов знакомства явно не набирается. И несмотря на это, я вспоминал о ней чуть ли не чаще, чем об отце. Странное дело. Нам многое довелось пережить вместе за эти неполные сутки. Кому-то на целую жизнь хватило бы. Но я не знал, в кого превратилась храбрая девчонка за эти годы. Что ее интересует теперь, из чего состоит ее жизнь? Похоже, недавно она пережила не лучшие дни в личном плане, а что еще я о ней знал? Практически ничего.

Если быть честным перед самим собой, то Ольгу теперь можно было расценивать не как старую, а как новую знакомую. Нет, конечно, та храбрая девчонка, которая произвела на меня столь неизгладимое впечатление, осталась и во взрослой девушке, никуда она не могла деться, ведь это часть личности. Но вот насколько большая часть? Сколько всего наслоилось за эти годы? И как на меня посмотрят друзья и партнеры, если я привезу Ольгу на базу и скажу, мол, знакомьтесь, это девушка, с которой мы знакомы почти целые сутки? Как на идиота посмотрят. И будут правы.

В общем, я не знал, как теперь поступить. Более того, я жалел, что дал обещание забрать Ольгу через четыре часа. Когда приеду на базу с торпедами, будет не до знакомств, надо будет загружать вооружение и готовиться к первому боевому выходу. Это с одной стороны. А с другой, Борис много раз говорил, что на базе банально не хватает рук. А наемных рабочих он брать не хотел, поскольку не доверял чужакам совершенно. Ольга же не совсем чужак. По крайней мере, я на это надеялся. Кроме того, уж слишком чудесной оказалась наша сегодняшняя встреча. Я не особенно верил в знаки судьбы, но от того, как сработал мой талисман, подаренный в детстве на память, трудно было отмахнуться даже мне. Неужели ситуацию, сложившуюся столь удивительным образом, можно оставить без шанса на развитие?

Только добравшись до мастерских на Северной Окраине, я наконец полностью переключился на приемку и погрузку вооружения. Торпеды для батиплана разрабатывались с не меньшей тщательностью, чем сам корабль, к тому же действовали они по похожему принципу – не рассекали воду, а планировали в облаке ими же созданного пара. Фактически это были не столько торпеды, сколько скоростные ракеты для поражения подводных целей, однако Борис, склонный к традиционности, упорно называл их торпедами.

Вооружение мы заказали в частных мастерских, поскольку на заводе возникли проблемы со взрывчаткой, точнее с ее оформлением. Тут же кроме денег ничего никого не интересовало, а качество выполнения работ было вполне на уровне. Конечно, батиплан бы тут не построили, точнее, строили бы несколько лет, а вот торпеды необычной конструкции сделали в срок.

Прежде чем оформить приемку, я решил посмотреть, как торпеда работает на стенде.

– Нет ничего проще, – ответил мне Алан, представитель здешней дирекции. – Мы предполагали, что у вас возникнет такое желание, поэтому установили в цеху рабочий образец.

В цеху было тихо – молчали сервомоторы сборочных роботов, не гремели цепи подъемников, да и людей почти не было видно. Только двое техников в белых халатах ждали нас у пульта управления стендом, на котором была закреплена одна из наших торпед. Похоже, мы своим заказом обеспечили годовой оборот для этих мастерских.

– Это приемщик, – представил меня Алан техникам. – Покажите, как работает образец.

– У данного прототипа есть несколько режимов работы, – начал один из техников заученную лекцию. – Первый режим – автономный.

Он кивнул помощнику, и тот нажал на пульте несколько клавиш. Кормовые рули торпеды чуть слышно взвыли моторами и повернулись левее центральной оси. Тут же в головной части щелкнули, открываясь, носовые клапаны, а из боковин выдвинулись короткие стреловидные крылья с рулями высоты.

– Торпеда перешла в автономный режим, – прокомментировал техник. – После пуска в таком режиме она затапливает носовые балластные цистерны и начинает медленно тонуть с широкой левой циркуляцией. При этом она не тратит энергии, поскольку ход обеспечивается планированием при отрицательной плавучести. В головной части включается гидрофон, чувствительный к ультразвуку. Как только он зафиксирует всплеск звуковых колебаний нужной частоты, торпеда переходит в режим атаки.

Он взял с пульта небольшой генератор ультразвука и отошел метров на десять вперед. С торпедой произошли молниеносные изменения. В носовой части резко выдвинулись десять диагональных дюз, а в корме с хлопком пиропатрона отстрелилась заглушка главной маршевой дюзы. Струи огня вырвались назад с оглушительным ревом, а боковые и вертикальные рули заняли положение, при котором торпеда неминуемо попала бы в техника, если бы ее не держали крепления стенда.

– Хорош! – техник махнул рукой, и двигатели затихли. – Таким образом, торпеда функционально превращается в мину. Она может длительное время ждать, обходя значительное пространство по спирали с левой циркуляцией, а затем, обнаружив цель, стремительно поразить ее. Причем, благодаря встроенному сонару, подрыв боевой части производится только в непосредственной близости от цели. Носовые диагональные дюзы, как вы понимаете, служат для обеспечения облака газа, в котором наше изделие и передвигается при помощи реактивного маршевого двигателя.

Он подошел к пульту и что-то переключил на нем.

– Кроме автономного режима существует еще прицельный с самонаведением и прицельный с управлением. Они предназначены непосредственно для стрельбы со стрелкового комплекса. Первый позволяет послать торпеду просто в направлении цели, а дальше она самостоятельно наведется на выбранный ею объект, настигнет его и поразит. Второй позволяет после пуска выбрать цель самому оператору при помощи органов управления. Этих режимов достаточно для поражения целей с любым характером поведения.

– Спасибо, я впечатлен, – честно признался я. – Где подписать приемку?

Закончив с оформлением, я дождался, когда первую партию из сорока торпед погрузят на грузовик. Часы в машине показали, что в мастерских я провел чуть более полутора часов, что вместе с дорогой от лаборатории составило часа два. Получалось, что если я собирался заехать за Ольгой, то как раз самое время, с учетом того, что в центр города въезжать нельзя. Надо было принять окончательное решение, но морально я не был готов к этому.

Странно… Иногда кидаешься в бой, на пули, ввязываешься в чудовищные авантюры, принимаешь сложнейшие решения, а когда дело касается чего-то куда менее опасного для жизни, например личных отношений, оказываешься не способен к решительным действиям. Вот и мне приходилось убивать людей и торпеды, даже ракеты сбивать на лету, а тут я стоял и не знал, что делать.

Наконец погрузка закончилась. Я помахал рукой Алану, забрался по лесенке в кабину грузовика и осторожно выехал с территории мастерских. Несмотря на то, что взрывчатка в кузове была к ударам и сотрясениям совершенно не чувствительна, но определенную ответственность налагала не только стоимостью, но и тем, что являлась именно взрывчаткой, а не строительным материалом. К тому же, несмотря на порядок в документах о приемке, у меня не было транспортного полицейского разрешения на перевозку опасных грузов. Не скажу, что я очень уж нервничал по этому поводу, но и без того было из-за чего понервничать.

Грузовик двигался по кольцевой, я лениво держал ладонь на рукояти управления, думая о том, как же все-таки поступить с Ольгой. Можно было просто проехать мимо и никогда больше с ней не встречаться. А можно было забрать ее, отвезти на базу и иметь парочку неприятных разговоров с Борисом и Катей. Но взамен этой неприятности мы могли получить еще одного надежного человека в команду. И хотя нашим капитаном бессменно и вполне правомерно считался Борис, я нес особую ответственность за Большую Охоту в стратегическом плане. Во-первых, ее придумал мой отец. Во-вторых, это была во многом моя идея, да и принцип действия батиплана тоже придумал я. Короче, я считал себя вправе иметь дополнительные голоса при принятии именно стратегических, а не тактических решений. В тактических Борис зарекомендовал себя превосходно. Но увеличение нашей команды было решением стратегическим, так что я все же решил рискнуть. В случае неудачи потери не были бы большими, а в случае удачи нам стало бы значительно легче.

Свернув с кольцевой в районе Южной Окраины, я оставил грузовик на стоянке, и бодрым шагом направился к ресторанчику «Хоспитал», чтобы отдать пеленгатор. К сожалению, не просто отдать. Плата, назначенная Доком, вынуждала меня рассказать ему о постройке батиплана и о целях, которые эта постройка преследовала. Данную ситуацию можно было на полном основании назвать тактической, а следовательно, мне следовало бы спросить мнение Бориса на этот счет. Но я не мог этого сделать хотя бы потому, что мне приходилось расплачиваться служебной информацией за прибор, полученный для сугубо личных целей. По большому счету секретной информацией. Впрочем, не то чтобы такой уж секретной, наверняка полгорода уже знает о постройке батиплана – хотя бы потому, что восьмая часть населения в ней участвовала, – но все же не следовало трепаться об этом на каждом углу. И если сама постройка подводного корабля, даже снаряженного тяжелым вооружением, не нарушала ни одного закона, кроме правил перевозки опасных грузов, то цель, для которой этот корабль нам понадобился, влекла не административную, а серьезную уголовную ответственность. Мы собирались охотиться на биотехов, а это прямо запрещалось минимум тремя действующими законами по всему миру. Это еще ладно, здесь полиция работала из рук вон плохо, с бандитизмом едва справлялась, куда уж им до выполнения федеральных законов, но если слух о Большой Охоте дойдет до центра, на нас самих могут объявить охоту.

Конечно, рано или поздно все это выплывет и нам придется уйти на нелегальное положение, может быть даже скрываться в труднодоступных местах, но хотелось как можно дальше оттянуть этот момент. Правда во мне теплилась надежда, что к тому времени нам удастся настолько проредить число биотехов, что общественность не сможет отмахнуться от факта необходимости наших действий. Тогда в нашей жизни многое может измениться к лучшему. Большая Охота с поддержкой на государственном уровне – это было моей самой смелой мечтой. Но если информация о нас разойдется раньше срока, то об этой мечте можно будет забыть навсегда. Достаточно однажды объявить нас преступниками, и поменять этот имидж будет уже невозможно.

Поэтому к Доку я шел с тяжелым сердцем. Можно было вообще послать его и никогда больше не видеть, но этому дню, видимо, суждено было стать днем больших рисков. Я понимал, что если мы не наберем большую команду, то все наши усилия пойдут прахом. Ну что можно сделать одним батипланом? Ничего. Нужен был противоторпедный флот, или хотя бы флотилия, без этого никакого урона биотехам не нанести. Команду же можно набрать только из энтузиастов, никак не из наемников. По крайней мере на первом этапе. Да и на всех остальных тоже. Так считал мой отец, когда задумывал это дело, и так же теперь считал я. Слишком опасной была Большая Охота, чтобы соваться в нее только ради денег. Хотя шли ведь раньше наемники на войну… Любая война опасна. Но разница все же была, и обусловлена она была несколькими факторами. Во-первых, бессмысленностью. Никто и подумать не мог, что биотехам можно нанести хоть какой-то урон человеческими силами. Во-вторых, перед торпедами любой из людей испытывал прямо-таки мистический ужас, куда более сильный, чем просто страх смерти. Поэтому ввязаться с нами в Большую Охоту могли лишь те, кто хотел свести с биотехами личные счеты. Или просто психи, таких тоже следовало ожидать в наших рядах. Так что я не мог пренебрегать ни одной кандидатурой. И так выбор был не очень велик.

Добравшись до ресторанчика, я не раздумывая пересек зал и шагнул на кухню. Док ждал меня, сидя на табурете возле разделочного стола.

– Удачно? – спросил он.

– Скорее да, чем нет, – ответил я, протягивая ему пеленгатор. – Нашел то, что искал, но не знаю, что с этим делать.

– Нередкая проблема в жизни людей, – философски заметил Док. – Так для чего вы строите подводный корабль?

– Мы его построили, Док. Мы хотим убивать торпеды. В огромных количествах. В идеале хотим убить всех. Это будет Большая Охота.

– А помощники вам не нужны?

– Ты это серьезно? На кой черт тебе это сдалось?

– От скуки, Хай. Веришь в подобную мотивацию? Я столько всего повидал за свою жизнь, что мне почти все наскучило. А тут ты рассказываешь мне о почти неразрешимой задаче, которую за одну жизнь выполнить просто немыслимо. Хочется принять участие в чем-то значительном.

– Тут недалеко стоит мой грузовик с боекомплектом для корабля. Это удивительный корабль, Док, таких еще не было. Но если ты сядешь в грузовик, дороги назад не будет.

– А мне не нужна дорога назад. Тут вперед пока пройдешь, упаришься. Честно скажу, ожидал от тебя чего-то в этом роде. Ресторанчик оставлю Дэйву, он справится. А как вы собирались справиться на корабле без кока?

– Сам не знаю, – улыбнулся я.

– Я зато знаю. Никак. Так где твой грузовик?

– На грузовой стоянке в трех кварталах отсюда.

– Знаю.

– Заканчивай дела и встречаемся там. А мне еще одного человека надо навестить.

– Ладно.

Я покинул ресторанчик и направился уже знакомым путем в лабораторию. Ольга встретила меня в вестибюле. Она была в черных брюках, обтягивающих стройные ноги. и в легком разноцветном пончо до бедер.

– Ты задержался, – сказала она.

– Дела. – Я виновато развел руками, не в силах оторвать взгляд от ее фигуры.

– Что ты мне хотел показать?

– Пойдем. Тут недалеко. Всего шесть кварталов.

– А надолго?