/ / Language: Русский / Genre:sf, / Series: Кот

Пешка

Джоан Виндж

Может ли один человек изменить что — либо в системе, охватывающей целую галактику и подчиненной интересам могущественных межзвездных корпораций, тем более что этот человек не обладает ни богатством, ни властью? Юноша по имени Кот, однажды испытавший на себе, что такое жернова системы, знает ответ, но… все — таки сделает то, что считает нужным сделать.

Виндж Д. Пешка Азбука, Терра — Книжный клуб 1999 5-300-01996-8 Joan D. Vinge Catspaw 1988

Джоан ВИНДЖ

ПЕШКА

Пролог

За мной кто-то следил. Целое утро меня не покидало ощущение, что моей спины касаются невидимые пальцы. Я почувствовал, поймал это — так ловят обрывки песни сквозь эфирные помехи. Все началось в торговом зале на космодроме. Я стоял перед цветным экраном-витриной ювелирной лавки, ожидая, пока продавец, смуглая женщина с длинными пальцами, проколет мне ухо серьгой. «Ни болно, — вполголоса напевала она с акцентом, густым, как дым от сгоревшего на соседнем прилавке мяса. — Все ишчо терпите, ни болно, ни болно…» — Она словно уговаривала ребенка или объясняла что-нибудь туристу. Я и был туристом; все здесь были туристами, но тем не менее эта роль казалась мне странной.

Я вздрогнул, когда серьга проткнула мочку, но затем острая боль прошла. И в это мгновение белой пустоты, когда я напряженно ждал следующего укола, я ощутил нечто совсем другое: то самое прикосновение, легкий шепот чужого внимания проскользнул в моем мозгу. Это было именно что, а не кто — неопределенное, настойчивое, едва уловимое. Я огляделся и, как только продавец остановила кровь из уха, вывернулся от нее. Но смотреть было некуда: никого, кого бы знал я или кто узнал бы меня. Вокруг лишь колышущаяся разноцветная толпа — слишком яркая и слишком равнодушная — совсем как ночная толпа в Старом городе…

Я тряхнул головой, избавляясь от прошлого, — воспоминания затягивали настоящее, точно мутная пленка. Такое часто со мной бывало: я вдруг словно погружался в сон, не понимая, кто я или где я. Зеленые агатовые бусинки стукнули мне по щеке.

«Другойе?» — спрашивала женщина, стараясь дотянуться до меня через прилавок. Я юркнул в толпу, и она понесла меня вниз по улице, заливаемой лучами искусственного солнца.

Теперь, когда я знал, что это во мне, я уже не мог от него избавиться — едва слышный шепот, монотонная невыразительная песня иглой впились в мозг. Я попытался убедить себя, что это шалит мое воображение: изуродованный мозг чувствует нечто вроде фантома, так иногда у калеки болит отрезанная нога. Но ничего не вышло.

Я знал то, что знал. Зудящее жужжание сопровождало меня всюду: вдоль по извивающимся кричаще-ярким улицам, где люди медленно кружились в водовороте, лишь притворяясь, что куда-то идут; в безмолвное сумрачное обмякшее тело музейного комплекса и обратно; в бар; в сверкающий металлом гостиничный туалет. Настроенное на электромагнитный идентифицирующий код моего мозга, оно следило за мной, только за мной, не отрываясь, как снайпер от жертвы, ни на секунду. Я хотел было вернуться на борт «Дарвина», но даже стены корабля не спасли бы меня. Не было, черт возьми, никаких оснований, чтобы кому-либо понадобилось меня вычислять. Может, просто ошибка — сигнал предназначен для кого-то другого, а это — лишь отраженный вызов… Если кто-то хочет связаться, то где ж они? Почему бы им не объявиться? Почему как тени идут за мной, хотя вокруг полным-полно других мишеней в дурацких попугайных одеждах…

— Кот! Эй, Кот!

Я обернулся; мои кулаки сжались, как только я узнал голос. Сразу же вспотели ладони; я с трудом разжал пальцы.

Киссиндра Перримид. Полдюжины ее каштановых косичек плясали над воротником рубашки цвета хаки, оттеняющей улыбающееся сливочное лицо.

Я остановился, ожидая, пока лениво обтекающая меня толпа не вынесла ее на мою сторону. «Хм, Кисс». [1] Ее уменьшительное имя всегда вызывало у меня улыбку.

Я засунул руки в карманы джинсов.

— Рад тебя видеть, — сказал я, на этот раз имея в виду именно то, что сказал.

Неужели? — спрашивало ее лицо с тем смешанным выражением робости и попытки-не-уставиться, которое, когда бы мы ни встретились, превращало нас обоих в дурачков, и мы начинали вести себя как несмышленые маленькие дети. Мы с ней прошли полдюжины миров вместе с пятью сотнями студентов Космического университета, но я никогда по-настоящему не дружил с ней — не больше, чем со всеми остальными. Она стажировалась как преподаватель, потому я немного боялся Кисс и часто не знал, как начать разговор. Кисс была богатой и хорошенькой и таращилась сейчас на меня, а это только ухудшало мое положение, поскольку то, что заставляло других держаться от меня подальше, ее, наоборот, привлекало. Я говорил не так, как они, одевался иначе. И пришел-то совсем из другого места. У меня узкие зрачки, не такие, как у других студентов, лицо тоже не как у людей — лицо полукровки, беспородного. Я никогда ни с кем не обсуждал свою внешность, но легче от этого не становилось.

Все это, как магнит, тянуло Киссиндру ко мне, тогда как другие при встрече со мной становились похожими на устриц, захлопывающих створки раковин при малейшей опасности. Я знал, что Кисс нарисовала мой портрет на полях своего светящегося блокнота, будто считала меня чем-то примечательным или красивым — ископаемым или пейзажем, которые она так же тщательно зарисовывала легким блестящим карандашом. Я не знал, кем я был для нее, да и она, если и знала, то не говорила; поэтому рядом с ней я всегда чувствовал себя неловко.

Но сейчас, когда нечто нечеловеческое вцепилось в мой мозг, я был рад любому знакомому лицу, тем более Киссиндре, пусть и улыбающейся такой мучительной для меня улыбкой. Я заметил, что она одета в джинсы. Кроме меня, никто на корабле джинсов не носил: это была дешевая рабочая одежда. И тут меня осенило: Кисс стала их носить после того, как познакомилась со мной.

— Что-нибудь не так? — спросила она, снова взглянув на меня.

Я отрицательно покачал головой, чтобы хоть как-то ответить.

— Почему что-то должно быть не так? Потому что я сказал, что рад тебя видеть? — Мои глаза блуждали, ощупывая улицу. Я взял Кисс за руку; она шагнула было вперед, но тут же остановилась. — Пойдем. Давай слетаем куда-нибудь, вырвемся отсюда. Посмотрим что-нибудь.

Мне казалось, что если я смоюсь с космодрома хотя бы на пару часов, то, может быть, удастся отделаться от ощущения, что за мной следят, не дававшего мне покоя целый день.

— Конечно, — ответила Киссиндра, сияя, как начищенная монета. — куда угодно. Это неслыханно… — Она осеклась, словно поняв, что проговорилась. Наверное, так и было. Большинство студентов на борту «Дарвина» были очень богатыми и изнывали от скуки в ожидании длительных каникул. Но несколько человек знали, зачем они здесь. Такие, как Киссиндра. Как я. — У тебя ухо в крови, — сказала она.

Я потрогал ухо и вспомнил про серьгу.

— Чуть не лишился уха. Должно быть, это его остатки. — Она оцепенела. — Не волнуйся, — сказал я. — Шутка.

Меня раздражала готовность людей впадать в истерику без всякого повода, не потрудившись узнать что к чему. Сконцентрировавшись, я сжал щупальца своего мозга в кулак — кое-что я еще мог делать, пусть и не в полную силу. Зудящий сигнал пропал. Мне удалось-таки остановить, убрать этого чужака, кем бы он там — на другом конце — ни был. Но это мне не прошло даром: несколько секунд я почти задыхался.

Мы вернулись в музей, спустились на десять уровней вниз, к широкой сумрачной пещере, где ряды похожих на переливчатых жуков челноков припали к глади керамической площадки, терпеливо поджидая пассажиров, чтобы нести их вниз, к поверхности планеты. В этом мире, лежащем в нескольких сотнях километров под нашими ногами, не было постоянных человеческих поселений. Мир, который люди назвали Памятником. Целая планета, объявленная Федерацией закрытой зоной… Искусственный мир, выстроенный тысячелетия назад и выведенный на орбиту вокруг оранжевой туманной звезды, — сюда, в середину Ничто.

Станция космодрома размером с маленький город вращалась по орбите высоко над ним. Да это и был город. Половину его территории занимал музейный комплекс, где размещался центр по изучению вымершей расы, создавшей Памятник: комнаты и залы, полные ископаемыми останками и вопросами без ответов. Репутация местной достопримечательности привлекала туристов, поднимая тем самым престиж музея.

Когда мы вышли из темного коридора с тяжелыми стальными колоннами, сразу три челнока поднялись в воздух и, жужжа, словно у них выросли невидимые крылья, вытянулись дугой, исчезая один за другим в черной глотке защитного шлюза. На дальнем конце площадки раздвоенный корпус станции врезался в черное, испещренное звездами ночное небо. Оранжевый, похожий на уличное освещение свет безымянного солнца Памятника слабо мерцал где-то в углу; сама планета медленно проплывала у нас под ногами. Этот мир был оставлен здесь какой-то цивилизацией — люди назвали их творцами, поскольку не смогли придумать названия получше. Творцы вымерли задолго до того, как люди оторвались от гравитационного поля Земли и расползлись, как тараканы, по звездам.

Никто не знал, куда делись творцы, но все были согласны, что они исчезли, не оставив после себя ничего, кроме этого памятника своей тайне. Даже Федерация относилась к нему с почтением.

— Что ты хочешь посмотреть? — спросил я Киссиндру, когда мы прошли еще немного вперед, чтобы влиться в привычно длинную очередь туристов и студентов, запрашивающих сканер пропускного турникета о разрешении на полет. Мне было все равно куда лететь, лишь бы скрыться от странного невидимки, следующего за мной по пятам. Здесь вы могли купить тур и на два часа, и на пару дней — в любую часть планеты. Хотя она и не такая уж большая — диаметром примерно три с половиной тысячи километров, но сила ее тяготения почти равнялась земной, что ставило в тупик исследователей и экспертов: они не могли объяснить, почему мир, созданный не землянами, так удачно подходил для жизни людей. Если творцы не были похожи на нас, то, возможно, они хотели нам что-то сообщить? Но ведь существовало созвездие Гидры со своим народом, который так похож на род человеческий, что небольшие различия на генетическом уровне не имели особого значения. Я был живым доказательством тому. И вот к этому живому доказательству — одному из немногих оставшихся от расы гидранов — люди не очень-то прислушивались.

— Ну… — Киссиндра в раздумье кусала губы, следя за яркими разноцветными изображениями, сменяющими друг друга на висящем над нашими головами экране; бегущие вверху экрана цифры вспыхивали ярко-желтым, высвечивая время вылета и стоимость тура.

— Эксперты предполагают, что в Лунных Пещерах погребены превосходные экспонаты для нашего музея… и если ты хочешь исчезнуть… — Она оглянулась на меня. — Путешествие на целую ночь.

— Отлично, — кивнул я. — Как ты хочешь.

У меня снова вспотели ладони — я напряженно старался не разблокировать мозг, не дать зудящему шипу впиться в меня снова. Я пристально смотрел Кисс в лицо, стараясь сконцентрироваться. Она, в свою очередь, разглядывала меня своими прозрачно-голубыми, похожими на крошечные озерца, глазами. Мне вдруг захотелось ее поцеловать — как будто бес какой меня толкал.

Она перевела взгляд на экран, потом в небо, потом опять на меня и покраснела.

— Только вот, — пробормотала она, — я обещала Эзре поужинать с ним.

— Ну хорошо, — соврал я, отводя глаза, — в другой раз. Что-нибудь покороче… — Я уставился ей в спину, чувствуя себя еще хуже, чем обычно; мне вдруг стало некуда девать руки, я засунул их под мышки и нахохлился. Мы уже почти подошли к турникету.

— Да, может нам…

— Киссиндра!

Голос буквально пригвоздил нас к месту. Эзра. Кисс резко обернулась на крик. Я обернулся тоже и увидел ее знакомого, галопом выбегающего на площадь. Двигался он всегда так, словно вот-вот споткнется и упадет. Большую часть времени он проводил, обмотав голову кучей проводов от пультов, экранов и тому подобных штук. Когда он вклинился в очередь перед нами, лицо его было красным. Кисс покраснела тоже. Все понятно… а может и нет. Когда-нибудь наверняка все выяснится.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, пытаясь казаться равнодушным.

— Изучаем, — ответила она чуть громче, чем требовалось.

— Изучаете что? — он вопросительно посмотрел на меня.

— Памятник! Я думала, что ты еще сидишь над своими цифрами…

— Я был в лаборатории и увидел вас в окно…

— И?

— И когда же ты собираешься пообедать со мной, Кисс? — Его голос перекрывал жужжание окружавшей нас толпы. — В своей следующей инкарнации? — Подбородок его подрагивал.

— Эзра, — зашипела Кисс, сжимая свой планшет так, что костяшки пальцев побелели, — как ты старомоден!

— Три, — сказал я турникету. — Студенты. — Датчик проверил текущий счет на моем браслете. — Золотые ворота. — Станция проплывала сейчас как раз над ними. Короткий перелет — настолько короткий, что мы пожалуй, сможем вынести его втроем. Я прошел через ворота турникета и зацокал ботинками по керамической площадке.

Спустя несколько секунд я услышал сзади щелчки датчика и приближающееся бормотание. Нырнув в первый челнок, я уселся в кресло. Киссиндра забралась следом и села рядом. Через минуту к нам присоединился Эзра, плюхнувшись в кресло с другой стороны. Люк задраился; на табло пульсировали координаты места назначения. Челнок плавно — так, что я едва почувствовал движение, — поднялся и понесся к шлюзу. Я откинулся в кресле, как только мы вышли из шлюза и начали спуск к гравитационному полю Памятника. Я вытянул ноги и щупальце за щупальцем стал разжимать мозговую блокировку.

Ничего. Никакого сигнала. Я вздохнул и закрыл глаза. Теперь было легко поверить, что это — ошибка. Или все же мое воображение. Паранойя — старая привычка, от которой тяжело избавиться, коли ты чувствуешь себя уродом и подделкой. Перед глазами была кромешная тьма… Я снова открыл их, моргнул и посмотрел в иллюминатор: по мере того как мы спускались, из-под наших ног, медленно заполняя собой звездное небо, вырастала, словно ее надували, планета. Памятник. Когда я думаю о спуске, меня начинает подташнивать. Взглянув на Эзру и Киссиндру, я снова вспомнил, что я здесь не один. Хотя с таким же успехом мог быть один: они о чем-то спорили; перегнувшись через меня, Кисс раздраженно шипела на Эзру.

— Но я ничего не могу поделать, я должен получить доступ… У меня нет такой памяти — я тебе не Мобильный Информационный банк… — Его рука мельтешила у меня перед глазами.

— Эзра…

Я снова повернул голову к иллюминатору. Мы входили в атмосферу планеты, приближаясь к конечной цели нашего путешествия. Челнок затормозил слишком резко, и из-за сильной перегрузки стало трудно говорить. Киссиндра и Эзра замолчали. А мне, наоборот, полегчало: раз перегрузки, значит, по крайней мере, тормоза у судна есть. В галактике происходило множество непонятных мне вещей, из-за чего я чувствовал себя неуютно.

Поверхность планеты наплывала на нас, становясь все отчетливее. Пейзаж, который я рассматривал, медленно просачивался в мой мозг, оформляясь там в красочную картину, и я почувствовал, что улыбаюсь. Как красиво! Мне показалось, как бывало иногда в таких случаях, будто у меня чужой, трансплантированный мозг, будто я живу в чужом теле. Даже тот факт, что я не мог, как ни старался, обнаружить в своих мыслях другое, столь же реальное, как и я, существо, не помогал избавиться от призрачного двойника.

Я потрогал серьгу, катая прохладные твердые бусинки между пальцами. Ухо побаливало. Раньше я не носил драгоценностей: у окружающих они вызывают только одно чувство — зависть. Зачем мне такое внимание? Однажды утром — это случилось давно, еще в Старом городе, — я проснулся с татуировкой, но ее скрывает одежда. Покупая сегодня серьгу, я снова пытался доказать самому себе, что мне не нужно больше притворяться собственной тенью, стараться быть невидимым; хотел забыть то, что приходилось все время помнить. Я взглянул на свой кредитный счет: к тому времени, когда университет закончит здесь занятия, я останусь совсем без денег. Банкрот. Я глубоко вздохнул, снимая напряжение в груди.

В какой бы части Памятника вы ни очутились, вас поражает буквально все. Шелковый воздух и музыкант-ветер. Словно художник, нет, сотня художников получила во владение целый мир — как глину, как палитру, как музыкальный инструмент. Красота совершенная, словно бриллиант. И ничего. Ничего живого, способного нарушить ее покой. Ни листика, ни птицы, ни насекомого. До сих пор — ничего…

Наконец картинка в иллюминаторе замерла. Крышка люка издала звук, похожий на вздох, и челнок широко зевнул, выпуская пассажиров. Мы выбрались наружу, разминая затекшие мышцы. Внезапная тишина желтого, открытого всем ветрам плато заставила нас замолчать. Два других судна сели раньше, и цветная кучка туристов уже гудела в нескольких метрах от нас, хотя казалось, что голоса долетали откуда-то издалека, так тонко и высоко они звучали. Солнце почти зашло. В багреном закатном отсвете глыбы коричневатого песчаника вдруг заблестели, словно отлитые из меди. Не зная их истории, можно было подумать, что только время и ветер, вгрызаясь в песчаные скалы из года в год, отлили их в эти величественные формы. Но, если приглядеться получше — к чему угодно, хоть к самому мелкому камешку, — можно было обнаружить тайный знак, примету, неуловимую подпись, говорящую о том, что все здесь задумано, спланировано, создано каким-то мыслящим, чувствующим интеллектом; создано и оставлено так навеки.

Я отошел от челнока. Когда я осмотрелся, величественность и совершенство мира и неба поразили меня — даже дыхание перехватило — словно Абсолют держал меня на ладони и негде было спрятаться. Нечто похожее я испытывал во время долгих перелетов в открытом космосе — один на один с безграничным пространством… Заставив себя вернуться к действительности, я почувствовал, что ветер ласково ерошит мне волосы. Я вздохнул — и замер. Стоящие рядом со мной Киссиндра и Эзра, открыв от изумления рты, застыли на месте, забыв про свой спор.

Приемное солнце этого сказочного мира, похожего на старинный кораблик в бутылке, вкатилось под гигантскую каменную арку, одиноко стоящую посередине плато. Ее называли Золотыми воротами… И словно само Время попало в каменную западню, да там и застыло. Оранжево-багровые лучи изрешетили черный силуэт арочной перемычки, превратив камень в кружево. Поднялся ветер, неся с собой серый занавес пыли. И тут я услышал его: тонкий, высокий, мелодичный звук раздался в воздухе надо мной — ветер играл на каменной флейте свою извечную песню, вызывая Прошлое из изъеденного пустотами каменного нутра Золотых ворот. Звук проник мне в грудь, и невидимая рука сжала сердце. Я пошел прочь, забыв все и вся, ослепленный солнцем, оглушенный пением камня…

Внезапно мои чувства прорезал громкий сигнал, и я дернулся назад. Я стоял на краю отвесного обрыва — на границе доступной туристам территории. Отступив на безопасное место, я ждал, когда стихнет звон в ушах. Затем снова шагнул на край, прислушался… Ничего. Спустя минуту я присел на корточки, оставляя отпечатки ладоней на блестящем песке, поднял небольшой, с мою руку, гладкий полосатый камень и снова положил его — уже на другое место. Все равно он выглядел идеально. От заунывной песни ветра внутри у меня все заледенело.

— Господи, что заставило их сотворить все это? — Кисс прошептала это не мне, а ветру. Я не смотрел на нее, но почувствовал, что она стоит рядом. — Такую красоту — и лишь для собственного удовольствия?.. А может нет?

— Что-нибудь ритуальное, — отозвался Эзра, хотя его не спрашивали. — Часть культового действа.

Это был обычный ответ, который мы слышали всякий раз, когда всплывал какой-нибудь странный факт из древних времен, и который значил, что эксперты не знают, что, черт возьми, это было, и, скорее всего, не узнают никогда.

— Нет. — Я выпрямился, обтирая руки о штаны. — Это и в самом деле памятник.

— Памятник чему? — спросила Кисс, поднимая бровь. Эзра насупился.

— Смерти, — ответил я, чувствуя, как слово вываливается изо рта, холодное и тяжелое. — Частицы, обломки, остатки планет — вот из чего он сделан. И вот почему здесь нет ничего живого.

Солнце медленно садилось за скалы. Киссиндра схватила меня за плечо:

— Кто сказал тебе это?

— Что? — Обернувшись, я увидел на месте ее глаз лишь солнечные пятна.

— Кто?..

Я покачал головой. Мои мысли текли медленно и тяжело, как жидкое стекло.

— Не знаю. Слышал где-то. Думал, вы знаете.

— Никогда не слышала об этом. — Она покачала головой, но это не было отрицанием. Прищурившись, она напряженно глядела вдаль, на каменное море, дрожа от восхищения.

— Выдумывает он, — пробурчал Эзра, боясь сказать мне это в лицо. Кисс начала бормотать в диктофон свои впечатления, посматривая время от времени на меня.

Все еще чувствуя себя так, будто меня ударили по голове, я наклонился, пытаясь скрыть то, что творилось сейчас внутри. Я выдернул из сапога нож, разогнулся. Прислонясь к скале, залез во внутренний карман куртки, нащупал купленный еще утром неизвестный мне экзотический фрукт и начал счищать кожуру, успокаивая трясущиеся руки. Только после этого я посмотрел на Киссиндру и Эзру.

Своим видом они напоминали парочку испуганных малышей, нескрываемый страх сползал с их вытянувшихся физиономий, — точно они раньше никогда не видели, как кто-нибудь вынимает нож.

— Не имею привычки выдумывать, — сказал я наконец. Они с готовностью закивали головами. Лучше б я промолчал. Я не знал, откуда я взял то, о чем сказал им. Даже не мог припомнить, чтобы я вообще знал это раньше, до сегодняшнего путешествия. Неожиданно я понял, что уверен сейчас только в одном: я — пришлый, чужак. Всегда был им и всегда буду.

Я вернул нож на место.

— Увидимся. — Едва взглянув на Киссиндру и Эзру, я направился к челноку; и они пошли за мной.

— Кот?.. — вдруг тихо позвала Кисс.

Я обернулся.

Она облизала губы.

— Ты можешь… ты вправду можешь читать мои мысли?

Итак, вот оно. Она знала, что я псион, знала, что это кровь гидранов делала меня не похожим на других, странным, чужим. Но она не знала всего остального… Возможно, что и не хотела знать.

— Нет, — отчетливо проговорил я, — не могу. — И пошел дальше.

В челноке я съел свой скудный обед, наполнив косточками пепельницу, где уже лежала чья-то жеваная героиновая жвачка, забивая своим запахом воздушные фильтры. Рядом валялся солидный остаток камфарного леденца. Я взял было его… и положил обратно: на сегодня слишком много прошлого. А может, оно меня не отпустит никогда. Может, мне только казалось, что памятник смерти заваливался сейчас куда-то вбок, съеживаясь в точку по мере того, как челнок удалялся от планеты. Может, он жил внутри меня…

Тогда все легко объяснялось. Иначе как я мог знать?.. Или просто я лучше других мог читать те неуловимые знаки, сообщения, проскальзывающие мимо сознания куда-то в глубины мозга? Памятник прямо дышал ими. В конце концов, может быть, творцы больше походили на гидранов, чем на людей. Но эта мысль не избавила меня от усиливавшегося с каждым часом ощущения, что я растворяюсь в пространстве. Я опять потрогал серьгу. Сначала сигнал, потом Киссиндра, потом вот это… Я вспомнил, что, возвратясь, снова попаду в электронную сеть невидимки. Люди всегда старались делать мою жизнь невыносимой. Они травили меня, как и любого, в чьих жилах текла кровь Гидры. От расы гидранов мало что осталось… Соберись с духом. Перестань быть собственной тенью. Я разжал пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла.

Сдерживая дыхание, я всю оставшуюся дорогу пытался держать мозг выключенным. Когда мы приземлились, я снова очутился в стерильном чреве порта. Его массивные пластико-керамические стены окружали меня, словно крепость. По залу сновали люди — человек пятьдесят, и никто не проявлял ко мне никакого интереса. Я двинулся дальше, освобождая, насколько мог, мозговые рецепторы, прислушиваясь: ничего. Зудящего радио-невидимки в мозгу не было… если оно вообще не примерещился мне тогда, в торговом зале. Моя телепатическая способность умерла три года назад, но иногда мозг разыгрывал со мной подобные шутки.

Кивком головы я отделался от своих спутников в пошел с толпой туристов через керамическое поле к воротам. Человеческие ручейки текли по площадке, вливаясь в гулкую пасть широкой аллеи, ведущей сквозь запутанные музейные внутренности к лифтам, готовым вынести туристов наверх, в городскую часть порта. Я шел вместе с толпой, для собственного спокойствия стараясь держаться ближе к стене.

И вдруг я замер и уставился на стену. Там, внутри кривого, нарисованного баллончиком с краской сердца было мое имя. КОТ. КОТ И ДЖУЛИ. Несколько человек налетели на меня, послышалась брань. Мне было наплевать. Я даже не заметил, как толпа схлынула, не заметил, что остался один на один со звуком собственного дыхания и надписью на стене. Я почувствовал, что меня охватывает паника. День, начавшийся странно, оборачивался безумием. Я оглянулся. Свет и мрак, сменяя друг друга, расползались по стенам, стекали по колоннам, словно живя собственной, независимой ни от кого жизнью.

Я резко повернулся, остро ощутив опасность за секунду до того, как мой взгляд ухватил чье-то движение. Две тени выскользнули из темной аллеи и двинулись на меня. Последнее, что я увидел, — это ярко-оранжевая вспышка, разноцветное мерцание эмблемы на чьем-то рукаве…

Ледяные челюсти небытия сдавили мне горло, впиваясь химическими зубами в сонную артерию. Мир провалился в бездну.

Глава 1

Я очнулся на борту незнакомого корабля. Такого корабля я прежде не видел. Я лежал на пластиковой откидной койке в комнате, которую никак нельзя было спутать с моей каютой или с любым другим помещением на «Дарвине». Я бы тут и с завязанными глазами не ошибся. Последнее, что я помнил, — это яркую переливающуюся эмблему на форменной куртке легионера какой-то Службы Безопасности; теперь меня окружали серо-зеленые, помоечного цвета стены, показное подражание аскетизму в виде убогих стола и стула, ячейки информационного архива, похожие на соты, кровать — все покрашено в защитный цвет, противно было смотреть.

Меня похитили молодцы из Службы Безопасности какой-то корпорации… Это ни о чем не говорило, кроме того, что я нахожусь здесь. Я попытался сесть и слегка удивился, что смог. Ни ремней, ни веревок на мне не было. Нож исчез. Ощупав шею, я наткнулся на пластырь и сорвал его. Меня накачали наркотиком, но голова вроде бы работала.

Дверь каюты плавно скользнула вбок, точно они ждали, когда я проснусь. Вошли двое — возможно, те же, кто меня сцапал. Один смуглый, второй бледный. У них были одинаковые лица, и одеты они были в одинаковую серо-серебряную форму. Перешагнув порог, они замерли в напряженном ожидании. Интересно, почему они такие одинаковые — их что, командиры заставляют что-нибудь делать с лицами? Мои глаза отыскали на лацкане форменной куртки знаки отличия, и я застыл. Бегущая строка идентификационного кода мерцала под ярко-оранжевой, режущей глаз эмблемой Транспорта Центавра. В глазах у меня помутилось. Я не знал, зачем я здесь, но теперь стало ясно, что это не ошибка. Ничего хорошего это не сулило. Холодная злость, а может быть, ледяной ужас охватил меня. Я встал:

— Ч… т… о прои… сходит?

Сел снова; меня мутило. Я понял, почему они не связали меня: не было необходимости, я был в тяжелом похмелье, уж не знаю, что они там мне впрыснули.

Близнецы посмотрели друг на друга и улыбнулись — облегченно, а вовсе не потому, что мой вид их рассмешил. Они осторожно прошли на середину комнаты, словно боялись сделать это прежде.

— Ну вот и хорошо, выродок, — сказал один из них, — тебя хочет видеть шеф. — Они подняли меня и почти поволокли к выходу. Меня стошнило, и я пожалел, что плохо пообедал, потому что мне ужасно захотелось увидеть свой обед на их форменных куртках.

Я находился на борту корабля-разведчика — так мне показалось. В конце концов, им не пришлось тащить меня далеко. Они протолкнули мое тело в дверной проем еще одной каюты и положили на откидную скамейку.

Я ошибся. Это не разведывательный корабль. Это был личный крейсер какой-то шишки из высшего командного состава корпорации…

— Он здесь, сэр. Он в порядке, — сказал один из конвоиров. Поскольку в чрезмерной заботе о моем здоровье их трудно было упрекнуть, я понял: «в порядке» означало, что я не смогу сопротивляться.

Я был не прав… и прав. «Шеф» был не кто иной, как командир Службы Безопасности Центавра. Он наблюдал за мной из дальнего угла комнаты, сидя на покрытом гобеленом откидном кресле за черным кругом стола. Его бритое лицо напоминало лезвие ножа — тонкое, острое, холодное. Высоко на скулах оставались узкие полоски щетины — казалось, что его брови росли вокруг глаз — темных, почти черных. «Шеф» был при полном параде: бронзово-серый шлем с эмблемой Центавра и мерцающими на ней знаками различия, консервативный деловой костюм серого, отливающего серебром твида, пелерина, переливающаяся широкими полосами; от их сияния у меня заслезились глаза. Этот наряд мог означать одно из двух: либо ему нечего было волноваться, либо он хотел произвести на меня неизгладимое впечатление. К чему это могло привести и в том и в другом случае, я не знал.

Он смотрел на меня не мигая, и я отвел взгляд. Казалось, мы находимся внутри воздушного пузыря, летящего в черном сердце космоса. Пузырь имел имя: Монолит. Солнце Монолита смотрело в комнату из огромного иллюминатора; казалось, что оно висит, подрагивая, как светящийся поплавок, прямо у «шефа» над плечом. Что там снаружи, я видеть не мог. Я перевел взгляд на пол и обрадовался: по крайней мере здесь есть ковер. На сапфирно-голубом фоне золотом была вышита эмблема Центавра. Изящно. Я вжался в спинку скамьи, ожидая, пока мой желудок перестанет скакать к горлу и обратно. Затем очень осторожно спросил:

— Что. Вы. Хотите?

— Тебя зовут Кот. Меня — Брэди. — Черные глаза, как камеры, смотрели на меня в упор. — Я командир Службы Безопасности на Транспорте Центавра. Ты понимаешь, что это значит?

Это означало, что в структуре высшего командного состава Транспорта Центавра главнее его никого не было, кроме, может быть, членов координационного совета синдиката. Это означало, что его должность, вероятнее всего, самая ответственная во всей структуре. А также и то, что опаснее врага, чем он, нельзя себе представить. Должно быть, правление послало его за мной. Действительно ли они знали, кто я? Моя паранойя зашевелилась. Я покачал головой, чтобы ответить Брэди. Пот ручьями стекал по бокам, но я замерз, потому что в каюте было прохладно.

— Это значит, что мы не берем кого попало. Это значит, — щека его дернулась, — что нам нужен… — опять судорога, — телепат. — Судорога. — А сейчас объясню зачем.

Меня как обухом по голове ударило; изумление, замешательство, ярость поочередно захватывали меня. Я судорожно выдохнул:

— Нет. — Дотронулся до головы, чувствуя на себе буравящий взгляд Брэди. — Нет. Сделай. Что. Нибудь.

— Наркотик подавляет психическую деятельность. А такая речь — просто неизбежный побочный эффект. Способность понимать сохраняется полностью. Тебе не имеет смысла говорить что-либо, пока я не закончу.

— По… шел к чер… ту. — Я встал, поворачиваясь к выходу. Близнецы загородили дверной проем. Я опять повернулся к Брэди. — Исправь. Мне. Мозги!

Если они знали, кто я, им следовало бы знать и то, что я для них не опасен. Во всяком случае, не опасней, чем любой уличный забияка: я не стал бы убивать их. Но по нервному подергиванию лица Брэди я понял, что он ужасно боится, как боялся бы любой другой. А может, и сильнее, — если вспомнить его «деяния во благо человечества». Обычно чем больше у человека тайн, тем сильнее он ненавидит псионов.

Брэди мотнул головой.

— Правление Центавра возглавляет Харон Та Минг. Он приказал держать тебя под наркотиком.

Та Минг. Я вздрогнул, услышав это имя.

— К черту его тоже, — сказал я, пытаясь скрыть удивление.

Долго — наверное, целую минуту — Брэди грозно смотрел на меня, соображая что-то, — должно быть, чувствуя невидимый кулак Центавра, готовый расплющить нас обоих. Странный взгляд — за свирепым выражением скрывалось что-то еще. Казалось, что его глаза с двойным дном. Что пряталось в глубине, я не знал. Наконец он сказал:

— Я дам тебе антидепрессант, если пройдешь обследование.

Да, провести его не получится.

Мои кулаки сжались и разжались. Наконец я кивнул и сел. Один из службистов подошел и накинул мне на голову сетку серебристых проводов. Я вздрогнул и закрыл глаза: сетка неприятно пощипывала кожу, словно по лицу ползали сотни насекомых. Я едва удерживался, чтобы не сорвать ее; тем, кто проверял в первый раз, пришлось меня связать. По крайней мере, сейчас я знал, что будет дальше. С тех пор, как я убил человека, я прошел через столько разных тестирований и лечебных процедур, что сжился с этими проверками. Я стиснул зубы, стараясь не сопротивляться, но сдержаться не мог, будучи не в состоянии заглушить слепой инстинкт, когда запустили тест: казалось, что мою голову точат черви, в то время как где-то сканер выплевывал на экран бесполезную модель искалеченного мозга.

Проверка заняла меньше минуты, а показалось — прошло лет сорок. Сетка упала мне на колени, я отшвырнул ее, чуть не плюнув вслед.

Брэди пристально смотрел сквозь меня. Я оглянулся, но, кроме стены, ничего там не было.

— Она права, — пробормотал он. — Состояние среза… Ну… убедись сам. — Глаза-камеры снова зафиксировались на мне.

Я не заметил, чтобы он пошевелился, но солнце за его плечом неожиданно исчезло, а на его месте, занимая почти всю стену, засверкал красными, голубыми и зелеными полосами мой профиль. Вся информация была выведена в значках, чтобы было понятно даже тем, кто туго соображает. Я уставился на мертвую, искалеченную зону, которая и превратила меня в мою собственную тень, в призрак; твердолобый — так в Куарро окрестили тех, у кого по разным причинам не работали мозги. Я сам возвел эту стену и уже не мог ее разрушить.

— Видел. Это.

Изображение погасло. Я моргнул, когда внезапно снова появилось солнце.

— Хорошо. Дайте ему пластырь, — приказал Брэди. Один из конвоиров подался вперед и налепил другой пластырь мне на шею.

— Не снимать двенадцать часов, иначе все повторится, — предупредил Брэди.

Я кивнул, помедлив несколько минут.

— Так-то лучше, твердолобый, — неуверенным, дрожащим голосом проговорил я и обрадовался, услышав то, что и ожидал от себя услышать. — Я готов.

На мгновение его тонкие бледные губы скривились в легкой усмешке, словно я его забавлял. Он надавил пальцами на безжизненную поверхность стола.

— Ты был какое-то время… связан… с леди Джули Та Минг — членом семьи основателей Транспорта Центавра.

— Друг, — сказал я. — Я был ее другом. И остаюсь им до сих пор.

Брэди нахмурился: ему не понравилось то ли мое вмешательство, то ли смысл фразы. Внезапно позади Брэди в воздухе возникло мое лицо: немного моложе, тоньше; вьющиеся белокурые волосы, смуглая кожа и зеленые, с узкими зрачками глаза. Вся моя жизнь уложилась в дюжине строчек внизу экрана. Живых родственников нет… криминал… расстройство пси-зоны мозга…

— Мы знаем все о ваших… отношениях с леди и ее мужем, доктором Зибелингом, — продолжал он, все еще хмурясь. — Об их Центре психических исследований, об… услугах, оказанных тобой Федеральному Транспортному Управлению.

Казалось, ему невероятно трудно выговаривать слова: он покашливал всякий раз, когда они становились слишком едкими на вкус.

— Держу пари, что ФТУ удивилось бы тому, как много вы знаете.

Я откинулся, положив ногу на койку. Тут же подошел конвоир и скинул ее на пол.

— Пластырь снимается так же легко, как и накладывается. — Брэди не мигая смотрел на меня. Кажется, он вообще не моргает. Я спросил себя, а живой ли он. И не смог определить.

Я тихо выругался, чувствуя себя идиотом, не способным что-либо ответить. И еще мне стало страшно; во всей галактике не было такого безумца, который, однажды попав в лапы синдиката, равного Центавру, заговорил бы об этом. Одного вида униформы было вполне хватило, чтобы мои кишки завязались узлом. В своей жизни я много раз сталкивался со службистами — достаточно, чтобы понять: раз тебя сцапали, то заставят платить. Только легионеры Центавра знали, где я сейчас, и все они находились рядом со мной, в этой комнате.

… Да, были вещи и похуже, чем дефекты речи.

— Хорошо, — пробормотал я, стараясь не встречаться с Брэди взглядом. — Что вам нужно?

— Нам нужен телепат. Как я уже сказал. — Он облегченно откинулся в кресле. Пелерина переливалась при каждом его вздохе. — Тебя рекомендовала леди Джули. Она сказала, что, несмотря на молодость, ты…. в высшей степени понятлив и лоялен. — Он пошевелился. По выражению его лица можно было подумать, что он доверял мнению Джули столько же, сколько мне сейчас. Но я был на борту Центавра — значит, либо он и вправду ей верил, либо находился в безвыходном положении. А может, и то и другое вместе.

Я подумал о Джули, рисуя в уме ее образ; но фокус навести не удавалось, детали расплывались. Да, сюрприз к месту, горячий, как раскаленный уголек: я не ожидал, что Джули расскажет что-либо обо мне своей семье; что когда-нибудь им понадобится псион. Джули и сама была псионом, как и я. Ее семья ненавидела телепатов и травила Джули, превратив ее жизнь в ад, до тех пор, пока она не попыталась порвать с ними все связи. Но кровь — не вода. Та Минги не любили терять ничего, что им принадлежало, даже плохое. Стая держалась вместе.

— Зачем же тогда вы накачали меня наркотиком?

— А ты бы пришел, если бы мы просто попросили? Я прикинул в уме:

— Нет.

Брэди удовлетворенно поднял брови, как будто другого объяснения, кроме моего «нет», и не требовалось.

— «Попросили» — вы имеете в виду сердце на стене?

Он покачал головой:

— Леди Джули подсказала нам… сделать что-то необычное… чтобы привлечь твое внимание.

У меня задергались губы. Я судорожно мотнул головой в сторону висящего в воздухе изображения:

— Я вам не нужен. У меня поврежден мозг.

Способ, которым меня сюда доставили, сказал достаточно о том, чего я мог ждать, если они наймут меня в качестве телепата корпорации. Что им нужно?

— Твой мозг сам себя заблокировал. — Он слегка нахмурился, делая вид, что не представляет, почему мертвая часть мозга может заставить другую его часть выкопать ей яму и никогда оттуда не вылезать. Живое прячется от мертвого. Брэди прав. Представить трудно. — Это не безнадежно. Леди Джули предполагает, что работа на нас, возможно, принесет тебе пользу. Своего рода терапевтическая процедура.

Я покачал головой:

— Не верю.

Лицо его стало каменным: он имел право подозревать меня во лжи, я его — нет.

— У нас есть связь с леди, — сказал он. — Она предполагала, что ты можешь быть скептически настроен.

Я подался вперед:

— Давайте!

— Я не закончил. — Невидимый экран проглотил мое изображение. Над плечом Брэди снова вспыхнуло солнце. — Сначала ты выслушаешь меня. Это не обычная должность — то, что мы предлагаем. Я не настолько глуп, чтобы заполнять вакансии тебе подобными. И ты едва ли подходишь под наш профиль. — Я улыбнулся, Брэди — нет. — Дело касается семьи Та Минг. Информация разглашению не подлежит. Было предпринято несколько попыток покушения на жизнь одного из членов семьи, леди Элнер. До сих пор мы успешно блокировали атаки. Но нам неизвестно, почему такие попытки предпринимались.

— Вы хотите сказать, что она настолько хороший человек, что еще не успела обзавестись врагами? — раздраженно перебил я.

Лицо Брэди опять перекосилось:

— Напротив. Существует несколько конкурирующих синдикатов, которые можно рассматривать как врагов Транспорта Центавра… ее врагов. Центр химических исследований был организован благодаря акциям леди Элнер, — Брэди говорил так, словно это должно было иметь для меня какое-то значение. — Леди Элнер, вдова джентльмена Кельвина, занимает в правлении Центавра его кресло и является, согласно межкорпоративному договору, владельцем контрольного пакета акций ЦХИ. Она же представляет наши интересы в Совете Федерации.

«М-да, — подумал я. — Не женщина, а дьявол… Либо — пустое место, пешка в их игре». Вероятнее всего последнее.

— И вы хотите, чтобы я выяснил, кто вознамерился ее убить?

Если лучшие ищейки Центавра не в состоянии их выследить, неужели наверху думают, что мне это удастся?

Но Брэди подтвердил свою мысль:

— Ты будешь действовать как ее помощник. Будешь сопровождать ее всегда и везде. Леди Джули рассчитывает на то, что использование твоих… способностей для защиты другого человека облегчит твое состояние.

Я выпрямился.

— «Другой человек» должен для меня что-то значить. А на леди Элнер, равно как и на интересы Транспорта Центавра, мне насрать. — Я покачал головой, снова начиная психовать. — Как бы то ни было, я прошел через такое количество терапевтических процедур, что этого хватило бы для улучшения состояния всех людей на планете, вместе взятых; но я все еще не способен контролировать пси-зону мозга. Раньше я был в порядке настолько, чтобы, может быть, сделать то, что вы хотите, но сейчас — нет. Если вас на самом деле волнует безопасность леди Элнер, найдите кого-нибудь другого.

На несколько секунд наступила тишина. Затем он сказал:

— Существуют наркотики, которые сделают это возможным. Они заблокируют боль, которая подавляет тебя. Мы можем достать их.

Я уставился в пол.

— Знаю, — наконец сказал я, снова подняв глаза, — и существуют препараты, которые заставят тебя поползать на четвереньках пару-тройку деньков.

Брэди заиграл пальцами, выстукивая на черной поверхности стола немой код, обозначая им свое нетерпение. Потом пристально посмотрел на меня:

— Ты не прогадаешь.

Я снова покачал головой:

— Извиняюсь. У меня уже есть занятие. Вы прервали его. Доставьте меня обратно на «Дарвин». — Я встал.

— Ну, раз ты хочешь… — Брэди откинулся в кресле и хрустнул пальцами. — Твой кредит приближается к многозначительной цифре ноль ноль ноль, а обучение должно быть оплачено в конце семестра. И что ты тогда собираешься делать? — Это не было простым любопытством. Слова попали не в бровь, а в глаз. — Да, — ухмыльнулся он, — мы действительно знаем о тебе все.

Бессильная ярость охватила меня. Три года назад у меня не было ни прав, ни браслета, я даже не существовал для галактической Сети, следящей за жизнью каждого, кто заслуживал внимания, со дня рождения до самой смерти. И мне отплатили за «службу» Федерации, отделавшись от меня: дали право на существование, но не дали права на жизнь — свобода, с которой не знаешь как быть. Да, я был свободен и понимал, что это не может длиться вечно. Но я провел всю жизнь на дне клоаки. Я должен был многое узнать и многое забыть. Мне хотелось выяснить, что же я терял все эти годы. Поэтому-то я и поступил в Космический университет, а обучение в нем стоило дорого.

— Что, не найти остроумного ответа? — спросил Брэди, переходя в наступление. — Ты серьезно думал, что университет — этот склад испорченных привилегиями юных оболтусов — подготовит тебя к жизни в технически высокоразвитом обществе?

Я почувствовал, как мои челюсти сжимаются. Брэди почувствовал это тоже. По его лицу снова поползла улыбка.

— Понимаю, что три года назад ты был дремучим невеждой… Конечно, имея достаточно времени и подготовки, ты смог бы работать, однако нехватка опыта жизни в обществе, вероятно, не позволила бы тебе подняться из низов. Но твое невежество — еще полбеды; ко всему прочему ты — псион. У тебя на лице написано, что ты с Гидры. Мне не надо объяснять тебе, что это значит.

Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо.

— Я не обязан работать на синдикат. — Я боролся со страхом, который рос во мне, страхом, что все сказанное Брэди — правда. Одно то, что ты псион, уже плохо. Все телепаты в той или иной степени носят в крови гены Гидры. В крови, но не на лицах; их смешанная кровь — древняя, забытая история.

— Конечно не обязан. Есть и другие работы. Агентству Контрактного Труда всегда требуется человеческий материал… Ну, ты сам знаешь.

Слова Брэди застали меня врасплох, рука потянулась к запястью, прикрывая еще заметный шрам: след от клейма с опознавательной лентой каторжника. Они впаивали наручник прямо в мясо…

Но шрам уже был прикрыт. Мои пальцы нащупали твердую поверхность браслета. Он существовал. И он был моим.

— Забудь про это, дерьмо. Ты проиграл. — Я встал в последний раз.

Вдруг позади Брэди возникло лицо Джули, огромное, живое, настоящее. Иллюзия ее присутствия была настолько полной, что мне показалось — я могу дотронуться до нее. Серые глаза смотрели прямо в мои. Усталое, бледное, неуверенное лицо… красивое лицо. «Кот», — сказала она, и ее губы тронула тихая улыбка, будто она и вправду могла меня видеть. Я почувствовал, что улыбаюсь в ответ, хотя понимал, что она от меня далеко. Мы не встречались больше двух лет. И сейчас прошлое, как забытая песня, болезненно отозвалось во мне. Всегда ли так будет?

«Я не уверена, что это правильно, — продолжала она, взглянув куда-то вбок — на кого, я не мог видеть. — Ты волен выбирать; я сказала им, что иначе нельзя». Она отбросила со лба длинную прядь темных, как ночное небо, волос, которую тут же подхватил ветер. За ее спиной сквозь кружево листьев и ветвей мерцали солнечные зайчики. Я чувствовал ласковое прикосновение ветра, вдыхал запах цветов и влажной земли… Полная иллюзия. Интересно, где она? В Висячих Садах в верхней части Куарро? Впервые в жизни я почувствовал острый приступ ностальгии. Они не стали записывать Джули в Центре психических исследований, в зловонии и шуме мрачного Старого города. Может, не смогли записать там, а может, не хотели напоминать о нем. И ведь все равно напомнили.

«Они рассказали мне об Элнер. — Глаза Джули потемнели. — Я не вполне поняла их… но если ты можешь помочь ей, Кот, если ты хочешь помочь, сделай это. Пожалуйста. Она — единственная… — Она снова скосила на кого-то глаза, — … единственная в семье, кто любил меня. — По ее лицу пробежала тень: узорчатая тень листьев слилась с темными призраками прошлого… Померкший, тоскующий и тяжелый взгляд. — Она хороший человек. Ей нужен кто-то, кому она может доверять: это ты. Я верю тебе. Я… — Она улыбалась. — Мы скучаем по тебе». — Махнув рукой на прощание, она исчезла.

Стало как будто холоднее. Комната опустела; одному мне и то не было бы так одиноко. Но я не был один. Подняв глаза, я встретил пристальный взгляд, засасывающий, словно омут. Я чуть не попросил прокрутить запись снова и подумал о Брэди: он наблюдал за мной во время сеанса. И я промолчал. Достаточно того, что я увидел. «Хорошо, — подумал я. — Ради тебя, Я готов». Я был рад, что Джули не могла прочесть сейчас мои мысли.

— Она просила не говорить тебе, — сказал Брэди, — но Центр, который возглавляют Джули и ее муж, тоже на грани банкротства.

Меня передернуло.

— Вы всегда заходите слишком далеко, вы знаете это?

— Поэтому ты здесь.

Я взглянул на солнце — туда, где раньше находилось лицо Джули.

— Вы ходите по краю. Однажды вы оступитесь. — Он улыбнулся. — Я сделаю это ради Джули. Но мне нужны деньги. Мне. Центру тоже. Подпишем контракты. Я скажу, какая сумма меня устроит.

— Конечно. Какую-то часть прямо сейчас, остальное — потом, когда выполнишь задание. Детали оговорим на Земле.

— На Земле? — выдохнул я, как будто меня ударили в живот.

— Там дом Та Мингов. — Брэди фыркнул: я опять развеселил его. — Они придерживаются консервативных взглядов.

«Дом». Как странно звучит. Я посмотрел на свои сапоги, потом снова на Брэди.

— Вы знаете, Б-р-э-д-и, что занимаете не свое место. Вам следовало бы быть вымогателем.

Он усмехнулся:

— Тебе еще предстоит понять, что такое политика, парень.

Глава 2

Когда Брэди закончил убеждать меня, что свободы, включая и мою собственную, в мире не существует, он вытянул в сторону двери руку: так делает фокусник, перед тем как показать очередной трюк. Я не удивился, когда, обернувшись, увидел, что сзади кто-то есть. У входа стояла худая темноволосая женщина, с виду похожая на старинную тряпичную куклу, которую одели в темный деловой костюм. На воротнике блузы поблескивал знак корпорации. Но это не была эмблема Центавра.

Я захлопал в ладоши.

— Вот здорово! — сказал я, поворачиваясь к Брэди. — А животных можете делать?

Один из легионеров захихикал. Глаза-камеры повернулись к нему. Парень поперхнулся.

— Мез Джордан, исполнительный помощник леди Элнер, — чеканя слова, сказал Брэди. — Следуй за ней. Она введет тебя, насколько это возможно, в курс дела. Расскажет о твоих служебных обязанностях помощника леди Элнер. После этого мы встретимся снова. — Последние слова больше походили на угрозу, чем на обещание.

Я кивнул и встал, впервые встретившись взглядом с этой женщиной. Мне пришлось смотреть на нее сверху вниз: она едва доставала мне до плеча, и это при том, что носила платформы.

— Я в вашем распоряжении, — сказал я. Выражение ее лица не изменилось: она выглядела так, словно нюхала разлагающуюся крысу.

Я вошел за ней в гостиную. Вдоль стен стояли сливочного цвета кушетки, круглый металлический стол с магнитными креслами был привинчен к полу. Немного официально.

Она села за стол, обернувшись ко мне.

— Есть я уже умею, — сказал я, стоя у дверей.

— Сомневаюсь, — сказала она тонким, почти детским голосом, сложив руки на груди. — У нас мало времени. А вы почти ничего не знаете о том мире, в который собираетесь войти…

— О Земле? — Я вошел в комнату и сел.

— Нет. Я имею в виду политику.

Я откинулся в кресле:

— Опять это слово.

Кукольное лицо покраснело.

— Теперь слушайте меня, мез… Кот. — Она запнулась на моем имени. — Я наблюдала ваш спектакль там, у Брэди. Впечатления он не произвел. У вас острый язык, но я не вижу никаких доказательств, что ваш ум соответствует ему. Я собираюсь о многом вас проинформировать, и обстоятельства вынуждают меня сделать это устно. Я повторю все, что потребуется, и столько раз, сколько будет нужно, — до тех пор, пока вы не усвоите всего. Можете перебивать и спрашивать, но покороче и по существу.

Я пожал плечами, слегка уязвленный:

— Вам не придется повторять. Я схватываю на лету. — Она поджала губы. — Испытайте меня. — Я подался вперед.

Она глубоко вздохнула:

— Ну хорошо. Сначала немного истории. — Она рассказала то, что я уже знал от Брэди: о леди Элнер и о том, как она вошла в семью, выйдя замуж за Кельвина Та Минга.

— Между семьей и леди Элнер было подписано добрачное соглашение о невмешательстве, но после смерти джентльмена Кельвина Та Минги попытались влиять на политику Центра. — Голос Джордан помрачнел; она рассказала далеко не все, и ей хотелось продолжить, но она так же хорошо, как и я, понимала, на чьем корабле находится. Корпорация злопамятна.

— Леди взята под постоянную охрану Службой Безопасности Центавра… после… тех случаев.

Она в волнении сжала ладони. Внезапно я понял одну вещь: преданность мез Джордан ее боссу — такая же абсолютная, как и ее ненависть к Центавру. Значительным усилием она овладела собой, и ее руки опять спокойно легли на стол. Джордан вопросительно взглянула:

— Ну?

Я повторил все сказанное, слово в слово.

Глаза ее расширились, удивление и беспокойство мелькнули в них. Через секунду она нахмурилась снова.

— Вы включили усиление?

Я дотронулся до головы:

— Это происходит как бы само собой, на автомате. — Она выглядела озадаченной. — Врожденное, — пояснил я. — Большинство телепатов могут, если им не лень, делать это. — Я-то как раз не старался запоминать, мне это легко давалось. Забывать — вот что было трудно.

Я скорее почувствовал, чем увидел: она отодвигалась от меня так, как будто каждая клетка ее тела стремилась отползти от меня подальше.

— Псион, — сказал я, и она вздрогнула. — Телепат. Вам следует привыкнуть.

— Мы вас не звали, — выпалила она. — Вы — затея Центавра. Глупо думать, что Элнер нуждается в шпионе, способном читать ее мысли и доносить Та Мингам.

Она сказала «Элнер», а не «леди Элнер». Должно быть, она больше, чем главный помощник; может быть, друг.

— Она послала вас проверить меня?

— Отчасти, — Джордан отвела глаза. — Мы вынуждены принять вас в любом случае. Все, что я могу сделать, это попытаться привести вас в приличный вид. — Ударение на «попытаться» . — Даже не все Та Минги будут знать, что вы телепат. Они думают, что я просто ищу нового помощника. Прежнего отравили. — Хмурое выражение ее лица сменилось страдальческим.

— Как? — спросил я.

— Конфеты, предназначенные Элнер, которые она не съела, так как не любит сладкого. Клара чуть не умерла и до сих пор еще не вполне здорова…

— Отравленные леденцы? Грубая работа, — сказал я. Возможно, они рассчитывали на эффект сюрприза. — Кто, как вы думаете, хочет убить ее?

— Я не знаю. — Покачав головой, она уставилась в пол. — Даже не представляю. Брэди каждый день предлагает новые версии, и все они — возможны… Я рядом с ней двадцать пять лет, и ничего подобного раньше не случалось.

— Вы так говорите, точно с луны свалились. Я не сомневался, что члены корпораций тратят добрую половину своих средств, чтобы свернуть друг другу башку.

Поступив в университет, я многое прочел, поймал в эфире — Джули научила меня обращаться с пси-зоной мозга, и я многое проанализировал… пытаясь разобраться, как работает Федерация, как я стал тем, кем стал, и какое место занимаю в Федерации.

Лицо Джордан чуть посветлело:

— Да… Положение обязывает… Но Элнер не похожа на других. Она верит в способность человечества к совершенствованию. И работает исключительно во имя грядущего блага…

— Ну этого не хватит, чтобы тебя захотели убить. Ее глаза гневно засверкали:

— Послушай, ты, ненормальный! Если ты когда-нибудь скажешь что-либо подобное при Элнер, я тебя…

— Эй, — оборвал я Джордан, не дав ей закончить. — Ваша взяла, мез Джордан: ваш босс — чертовски святой человек. Вы защищаете ее, как самка детенышей. Скажите, что я должен делать, и покончим с этим. Она слегка успокоилась.

— Леди Элнер считает своей настоящей работой участие в деятельности независимого Комитета по контролю над производством и распространением наркотиков при Федеральном Транспортном Управлении…

Легавый. Командирская шишка, святоша, сыщик… Все, что я слышал о леди Элнер, вызывало во мне отвращение… Что-то не хочется ее спасать… Но я промолчал.

— Она так предана делу Комитета и так хорошо защищает интересы Федерации, что ФТУ хочет предложить ей свободное кресло в Совете Безопасности.

Я тихонько присвистнул. Брэди не упомянул про это. Похоже, святая превращалась в богиню. В Совете Безопасности только двенадцать членов, и политика ФТУ полностью в их руках. А ведь Управление контролировало торговые сделки во всей галактике.

— Как видите, вы входите в те слои общества, о которых не имеете ни малейшего понятия. Вам надо заставить людей поверить, что вы действуете как личная охрана и помощник, чтобы оправдать отсутствие у вас… ваше несоответствие обычным для данной должности требованиям. Но ни под каким видом не говорите, что вы — псион. Никому.

— Почему?

— Вам должно быть ясно почему. Если вас собираются привлечь к расследованию покушений — не важно, как именно, — то следует держать свои способности в тайне.

— Не так-то легко. — Я показал на свои глаза с длинными узкими зрачками. Большинство людей прекрасно знали, что это значит.

— Брэди позаботится об этом, — сказала она.

Я улыбнулся, но улыбка скорее походила на нервный тик.

— Он собирается дать мне свои? — Его глаза были еще более странными, чем мои. Интересно, не оставляет ли он их на тумбочке возле кровати, когда ложится спать? — Он ведь кибернетизирован?

— Естественно. Неужели вы думаете, что без мозгового усиления он смог бы быть командиром в корпорации?

— Выглядит он нормальным. Правда, я заметил что-то необычное…

— Только дурак станет кричать на каждом углу о своих возможностях.

Я задумался:

— Полагаю, это во многом зависит от того, в чем ты замешан.

— Мы не имеем дела с уличными бандитами; идиотов с такой патологией у нас нет, — раздраженно сказала она.

Я сильно в этом сомневался, но промолчал. Я знал, что командный состав не разрешает большинству подчиненных вживлять в мозг биоэлектронные приложения, за исключением уплотнителя памяти и того, что требуется для выполнения ими специфических заданий. Чем выше твоя должность в Сети, тем больше бионики ты можешь втиснуть в свои мозги. Если они тебя устраивают, не обязательно это афишировать; но раз ты имеешь такую власть — почему бы не употребить ее?

— Большинство командиров выступает против слишком явной демонстрации персональных инженерных усовершенствований. Многие люди все еще находят любое уклонение от нормы угрожающим, — сказала Джордан.

— Я заметил, — сказал я, коснувшись своей головы.

Сделав вид, что она не слышала моих слов, Джордан потянулась за кожаной сумкой, вынула оттуда кучу голограмм и разложила передо мной на столе.

— Этих людей вы должны знать: вам с ними работать.

Я не мог поверить, что Джордан не нашла иного способа сообщить мне нужные сведения. Вероятно, Брэди слишком нажимал на нее. Мне показалось, что им не очень-то нравится ее вмешательство.

Я выбрал одну голограмму и стал внимательно рассматривать. А, фамильные портреты. Это было изображение какого-то мужчины средних лет, так разительно похожего на Джули, что у меня даже мурашки побежали по телу. Я бегло просмотрел остальные голограммы, держа их поближе к свету: лица в профиль и анфас — пристально смотрящие, зевающие, хмурые, улыбающиеся — застыли, пойманные в капкан времени. И почти все были очень похожи на Джули.

Джордан называла их имена, одно за другим, по мере того, как я перекладывал картинки. Ей не пришлось объяснять мне, кто здесь «пришлые» — вошедшие в семью женившись или выйдя замуж за Та Мингов.

Впервые в жизни я увидел отца Джули, ее дедушку, прабабушку, двоюродную сестру… брата. Я и не знал, что у нее есть брат. Очень похож на нее. Едва меняющиеся лица, двойники Джули, один за другим мелькали в моих руках; пальцы вдруг задрожали, словно по ним проползла мышь.

— Почему они такие? Все похожи на…

— На кого?

— На Джули.

Джордан тупо глядела на меня целую минуту, прежде чем вспомнила.

— Ах да, — сказала она, словно избавляясь от неприятного воспоминания. — Как вы могли заметить, Транспорт Центавра — что-то вроде аномалии: до сих пор им управляют потомки его основателя. Редкое достижение, если учесть, что прошло уже более трехсот лет.

— Почему они все одинаковые? Они ведь не женятся друг на друге… — Я стасовал голограммы в колоду.

— Они очень строго следят за передачей своих генов. В каждое новое поколение привлекается минимум чужого генетического материала. Отбор преследует две цели: сохранение психических свойств, которые в прошлом привели семью к успеху, и, очевидно, физическое сходство. Это один из ключей к их могуществу… часть их тайны, если хотите.

Генетическое кровосмешение. Я подумал о Джули: псион, экстрасенс, владеющий телепортацией, родился в семье безупречных зеркальных изображений, сквозь века отражающихся друг в друге. Ошибка. Ошибка, которая почти довела ее до безумия. Как это могло служиться? Я снова взглянул на пачку голограмм.

— А где мать Джули?

Джули похожа на отца. Об их семейной жизни я знал мало, но ничего хорошего об ее отце не слышал. Мне ужасно хотелось посмотреть на ее мать.

— Леди Сэнсу умерла.

Картинка выскользнула у меня из пальцев. Я в раздумье смотрел на голограммы и вдруг понял, кого не хватает.

— Где Элнер?

— «Леди», — строго сказала Джордан. — Вы будете обращаться к ней «леди Элнер» или «мадам».

Я скорчил рожу.

— Так где снимок «леди»?

— Вы никогда ее не видели?

Я отрицательно покачал головой. Интересно, она что, вдобавок ко всему еще и звезда экрана?

Джордан вынула еще одну голограмму, на этот раз из внутреннего кармана пиджака, и осторожно протянула мне; с остальными картинками она так не нянчилась.

Я взял снимок двумя пальцами, поднося его ближе к глазам.

— Это она? — удивленно спросил я.

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего. Разве что…

Леди Элнер совсем не походила на Та Мингов, что меня обрадовало. Она была… обычная. С виду лет пятидесяти, с длинным лицом и крупными зубами, бесцветными волосами и рыхлым, тестообразным телом. Одежда — словно с чужого плеча. Я перевел взгляд на Джордан: в ее глазах плясали огоньки негодования. Ну что я ей скажу?

— Она не… красивая. Я имею в виду… черт, они могут себе это позволить, верно? Если им не нравится, они могут исправить, могут отрегулировать организм и остановить старение, повернуть время вспять. Слишком толстый, слишком худой или старый — это не про них…

— Леди Элнер считает, что время и деньги достойны лучшего применения. Потакание тщеславию — пустая трата и того и другого. Суета сует.

— М-м-м…

Я последний раз взглянул на снимок. Печальное, усталое, осунувшееся лицо. Я протянул голограмму Джордан.

Она бережно положила ее в карман; аккуратно сложила остальные снимки в стопку, оставив ее на столе между нами как маленькую стену. Затем она стала рассказывать, как мне действовать: служебные обязанности, дутые церемонии и бесконечное вранье; люди притворялись друг перед другом добропорядочными, а сами тем временем старались расквитаться с соседом, воткнув нож ему в спину. Я включил мозг на запись и думал о своем… о том, что злой рок и всякие там командиры дергают меня как марионетку за нитки; о том, что скоро увижу Землю… О Киссиндре Перримид: возможно, она думает, что я исчез из-за нее. Если она вообще заметила, что меня нет… Забыв, где нахожусь, я рассмеялся.

— Вы слушаете меня? — Голос Джордан прозвучал как пощечина.

Я замигал и посмотрел на нее. Повторил последние несколько предложений.

— Не беспокойтесь. Даже если бы я спал, я запомнил бы все.

Она поджала губы:

— Но вы понимаете хоть что-нибудь? Вы не задали ни одного вопроса.

Я нахмурился: я ненавидел все, что слышал, ненавидел то, что меня заставляют это слушать… и мне было неприятно признаться себе, что, возможно, она права.

— Это все равно что учить правила пользования машиной, которой ты никогда не видел. Нужна практика, иначе информация бесполезна. Если возникнут вопросы, я спрошу леди.

— Брэди!

Она быстро встала с кресла. Брэди возник в дверном проеме за секунду до того, как она закончила движение.

— У вас много талантов, — кисло промямлил я.

— Я закончила с ним, — сказала Джордан, имея в виду меня. Это прозвучало так категорично, как будто дальше меня ожидала только печь крематория.

— Наоборот. — Брэди покачал головой.

Она нахмурилась еще больше.

— Он никогда не будет соответствовать.

— Не сойдет за человека? — Брэди сверкнул глазами, просветив меня с ног до головы до самых костей. — Сойдет, когда я исправлю ему…

— Я не это имела в виду.

— Ему придется. Ты, — он показал на меня, — пойдем со мной.

И я пошел.

Он привел меня в комнату, похожую на частную лабораторию. Обычная обстановка: холодные зеленые стены, антисептический кафель, металлические листы из непонятных сплавов — ничего страшного. Но, зная, кто такой Брэди, и подозревая, что он может сделать, я понимал, что эти стены напичканы разными секретами, — так же, как и его мозги.

— Садись. Я хочу исправить твои глаза.

Он кивком головы указал на жесткое кресло, стоящее перед чем-то вроде сканера или измерительного прибора.

— У меня с глазами все в порядке.

— Не прикидывайся дурачком, — он подтолкнул меня к креслу, — ты похож на выродка.

— Все, что мне нужно, — немного подправить веки. — Я обхватил себя за локти, поглядывая на дверь.

— Я только посмотрю строение твоих глаз.

Он сел. Я медленно опустился в кресло, надел шлем.

— Смотри на круги.

Передо мной в кромешной тьме парили похожие на мишень концентрические крути. Я наблюдал за ними, прищурив глаза. Ничего. Я расслабился.

Внезапный удар и вспышка ослепили меня — сгусток огня и боли. Я дернулся назад, ругаясь, закрывая ладонями лицо.

— Ты, дерьмо! Что ты со мной сделал?

— Смотри сам, — сказал Брэди.

Передо мной, закрывая окно, скользнул вниз зеркальный прямоугольник. Я стал изучать свое отражение. Узкие зрачки съежились в точки. Радужная оболочка, как кристальное яблоко, наливалась зеленым.

— Простейшая операция по пересадке ткани на молекулярном уровне. Это временно; можно закрепить навсегда, если хочешь. Если бы просто нанести на глаза пленку, то при дневном свете ты бы плохо видел. Не имеет смысла. К тому же легко обнаружить.

Безупречно-обычные человеческие глаза… Я отвел взгляд от зеркала: от собственных? глаз, от изменившегося выражения лица.

— Почему вы считаете, что я хочу выглядеть как человек? — Мой голос снова задрожал.

Брэди пропустил вопрос мимо ушей.

— Лучше бы сделать легкую косметическую операцию, — он в нерешительности смотрел на меня, — но провести ее аккуратно у нас нет времени. Думаю, сойдешь: вокруг достаточно странных личностей, чтобы ты выглядел среди них нормальным.

Я глубоко вздохнул, взглянув на опечатанные металлические блоки, вытянувшиеся вдоль стен. Он мог превратить все мое лицо в бескостное месиво с помощью вирусов, которые, вероятно, хранил здесь.

Он улыбнулся; ему доставляло удовольствие издеваться над людьми.

— Мез Джордан рассказала тебе все, что сочла важным… — произнес он с сарказмом. Неудивительно, что Джордан его ненавидит. — А сейчас я расскажу то, что тебе действительно надо знать. Ты умеешь работать с обычным модулем?

— Конечно, — ответил я, как будто всю жизнь только и делал, что сидел в обнимку с модулем.

Он протянул через стол серебристую сетку из переплетающихся проводов — терминал. Все-то у Брэди было готово, спланирован каждый шаг. Я взял сетку очень осторожно: казалось, малейшее движение — и она порвется, хотя на самом деле вы могли скомкать ее и таскать в кармане, сколько вам вздумается. Помедлив несколько секунд, чтобы сосредоточиться, я надел сетку на голову. Затем прижал провода ко лбу и стал ждать, когда волна электромагнитных образов ударит в мой мозг. Раньше мне было трудно пользоваться терминалом, потому что мозг воспринимал информационную загрузку как вторжение. Но когда я научился, то почувствовал наслаждение, точно паразит, присосавшийся к чужому телу. Я погрузился в это почти на целый год; ничего не делал, только всасывал факты.

На этот раз я получил ударную дозу информации о происхождении корпораций, их членах и о Федеральном Транспортном Управлении. Большая часть была повторением того, что я уже знал: кровная вражда началась далеко в прошлом, еще во времена Старой Земли. Федерация контролировала месторождения телхассиума, космический флот и все коммуникации. Это значило, что Федерация и транспортные сети сшибались лбами всякий раз, когда Федерация ограничивала власть какого-либо синдиката, чья политика ее не устраивала. Центавру это всегда дорого обходилось. Центавр ее люто ненавидел. Федерация была его Главным Врагом.

Но у Транспорта Центавра были и другие, внутренние, проблемы. Река поменяла русло: теперь это была война между корпорациями, плодящая предателей и разрывающая союзы. Вот, например, Триумвират: главный соперник Центавра всегда старается вставить палки в колеса. Здесь все средства хороши: проволочка с доставкой грузов — тянут до тех пор, пока не истекает срок контракта; взрыв в нужном месте; торговый представитель, который никогда не прибывает для подписания договора и никогда не прибудет. Брошенные корабли с пробоинами в корпусе, распухшие тела, плавающие в космосе; жалкие остатки съеденного биотоксинами экипажа корабля и груза органов-трансплантантов. Все в порядке вещей.

Или леди Элнер. Ее работа на ФТУ. Работа, которая не очень-то нравилась Центавру и остальным синдикатам тоже. Они активно поддерживали ее конкурента — еще одного претендента на занятие вакансии в Совете Безопасности. И не только Центавр заинтересован в этом — другие сети тоже постараются сделать что-нибудь, чтобы пропихнуть его на эту должность. В средствах не постесняются… Одним убийством больше, одним меньше…

Передача данных длилась меньше минуты: около сотни разрозненных фактов — попытка Центавра собственными силами решить головоломку с покушением. Мне придется потратить не меньше дня, чтобы собрать их воедино и разобраться в деталях… но у меня успело возникнуть ощущение, что какие-то детали отсутствуют. Я не стал спрашивать Брэди. До поры до времени.

Я снял сетку и положил на стол.

— Оставь себе, — сказал Брэди, — просматривай столько, сколько потребуется, чтобы запомнить.

— Уже запомнил, — сказал я. Как правило, люди не в состоянии хорошо запомнить такое количество информации и вынуждены возвращаться к ней снова и снова, прежде чем она осядет у них в головах.

— Ты действительно помнишь все? — с сомнением и любопытством спросил он. — Это так легко для тебя?

Настала моя очередь улыбнуться — в кои-то веки. Он молча взял терминал.

— У себя в каюте ты найдешь более приличную одежду. Переоденься сразу. И приведи в порядок волосы… — Он протянул мне какой-то тюбик. — Придай им форму. Никто не носит волосы, как ты.

Я посмотрел на свое отражение в зеркале, снова на Брэди. Я не мог сказать, росли ли волосы у Брэди.

— Это моя работа — предвидеть, что может произойти, — сказал он, глядя на мое недовольное лицо. — Потрудись сдерживать свою чувствительную натуру и не спорь каждый раз. Вообще старайся держать рот закрытым.

Я взял тюбик и встал.

— Еще не все, — сказал он.

Мне стало как-то не по себе. Он поднял тонкую полоску прозрачного пластика, покрытую примерно дюжиной разноцветных точек.

— Мы не закончили. Об этих… О наркотиках.

Я сел, внезапно почувствовав головокружение. У меня сжались кулаки. Эти чертовски дорогие кусочки пластыря могут вернуть мой Дар… вернуть мне вторую половину себя. Дадут возможность прикасаться к чужому мозгу, греться у его огня и не расплачиваться за это мучительным эхо-сигналом — отголоском чьей-либо смертельной боли, ослепляющей меня каждый раз, когда я пытаюсь установить контакт. Из-за него я словно погружен в холод и темноту… и скован болью. Свободы не существует.

Я наполовину гидран. И я убил человека. Если бы я был гидраном, без примеси иной крови, то убийство, в свою очередь, убило бы меня. Механизм психической обратной связи у гидранов был встроен в мозг вместе с псионическими способностями, что делало их связь неизбежной. Если ты в состоянии убить мыслью, должно быть что-то, что может остановить тебя. Люди не обладали Даром, но некому было и остановить их. Вот почему гидраны не имели против людей ни одного шанса. Я был гидраном только наполовину, сила моего Дара была наполовину меньше, а значит, и сила обратной связи тоже. Эхо-сигнал не убил меня, но здорово искалечил. Только время могло меня вылечить: свежая перевязка незапятнанной памятью, безопасные впечатления, пересаженные в мозг, как слои здоровой кожи. Но и этого было недостаточно.

С правильно подобранными препаратами, воздействующими на нужные участки мозга, я мог использовать телепатию и не слышать тревожных звонков. Но, как я и говорил Брэди, рано или поздно я начну платить за это, ущерб мозгу будет только возрастать. Меня будет скручивать все сильнее, до тех пор пока, вероятно, не загонит в могилу. Но существовал ли выбор? Мне нужны были деньги.

И еще мне был необходим тот огонь, огонь чужого мозга. Я почувствовал, как румянец пополз по моему лицу, рот наполнился слюной и вспотели ладони.

— У тебя реакции наркомана, — сказал Брэди. — Неужели это так много для тебя значит?

— Ты, твердолобый, — прошептал я, — тебе этого не представить. — Я потянулся за пластырем.

Он отдернул руку.

— А как же побочные эффекты? Как ты там говорил: «как будто на переломанных ногах»?

— Не имеет значения. Я позабочусь об этом потом… Я сделаю все, что вы хотите. Только дайте мне наркотики. — Я вытянул руку.

— Когда прибудем на Землю, — сказал Брэди, начиная хмуриться.

— Сейчас. Мне нужно время, чтобы привыкнуть, вернуть контроль… Ну же, давайте. — У меня снова сжались кулаки.

Он раздумывал, наблюдая за мной. Сомнения, расчеты, ирония — все это отражалось на его лице… а может, и нет, — я не мог читать его. Наконец он положил пластиковую полоску на стол — туда, где я мог ее достать. Я схватил полоску, пожирая ее глазами.

— Не держи их на виду, особенно когда будешь пользоваться. Они действуют в течение одного земного дня. У меня есть еще, если тебе понадобится.

Я согласно махнул рукой, почти не слыша его слов.

— Если тебе нужны объекты для тренировки, используй Джордан и моих помощников. Не говори им… — Он помедлил: — Если ты попытаешься читать меня, я узнаю это. И убью.

Я взглянул на него. Потом молча встал и вышел из лаборатории. Я еще не успел пройти и половины коридора, а за ухом уже сидел пластырь.

Глава 3

Возвращение на Землю… это было возвращение домой. И неважно, что Земля перестала быть центром Федерации много веков назад, что теперь она превратилась в «болото» — застывший отголосок мира, живой музей; и что традиция была единственной причиной, почему Конгресс Федерации до сих пор собирался на Земле. И не играло никакой роли, что Ардатея, где я провел всю свою жизнь, стала теперь Основой и Сердцем, ведь все мало-мальски значительное сначала происходило здесь… Или что я был слишком гидраном, чтобы почувствовать себя человеком, и слишком человеком, чтобы быть настоящим гидраном. Мое чувство пряталось глубже, под всеми шрамами, воспоминаниями и самим временем, заставая меня врасплох, поражая в самое сердце.

Я шел молча, широко раскрыв глаза от изумления, когда мы покинули полевой комплекс Транспорта Центавра. В течение двух сотен лет планета целиком была Федеральной Зоной Торговли, контролируемой непосредственно ФТУ. Она вся была усеяна космодромами: туристы валом валили. Но большая часть тяжелого космического флота концентрировалась в местечке Н'уик, поэтому штабы транспортных корпораций тоже обосновались здесь, каждый на строго выделенной ему территории. Конгресс Федерации собирался в Н'уике, на нейтральной земле, в распластавшемся по побережью, похожем на спрута комплексе, где находился и Совет Безопасности ФТУ. Комплекс был главным штабом, контролирующим всю его деятельность. Там, на борту Центавра, Брэди дал мне всего пять минут на знакомство с комплексом, внимательно следя, чтобы я не узнал ничего лишнего.

Н'уик расположился на побережье крупного материка, как и Куарро, где я вырос; но это был не полуостров, а стайка небольших островов. Главный космодром и полевой комплекс Транспорта Центавра занимали самый большой остров — Лонгай. Триумвират базировался на острове под названием Стэт. Посольства синдикатов расползлись, как ростки кристаллов или причудливые крепости, занимая несколько километров пространства, которое раньше было самым загрязненным местом на планете. Как и все остальное, грязь никуда не делась, только изменила вид. Теперь это было информационное загрязнение.

Брэди посадил меня и Джордан во флайер и отправил нас куда-то вглубь острова, в фамильное поместье. «Я буду на связи», — только и сказал он перед нашим отлетом и скользнул, как рыба, в свой мир. И я остался один на один с Джордан и своими мыслями. Она долго молчала, вглядываясь в проплывающий под нами красно-зелено-золотой мир. Я-то ожидал, что он будет голубым, потому что голубой цвет украшал эмблему Федерации — знак, который носили все служащие Федерации там, в Старом городе. Невдалеке виднелся океан; в нем отражалось голубое небо — такое я всегда себе и представлял, но земля под нашими ногами была похожа на пожарище.

Джордан это не впечатляло, она сидела с отсутствующим видом, пытаясь мысленно справиться с сотней неприятностей и унизительных положений, которые, как Джордан была уверена, уже поджидали ее…

Я заставил себя не читать ее мысли. Одна часть моего мозга, разинув рот, смотрела на расстилающиеся под нами пейзажи, а другая тем временем следила за Джордан, собирая случайные образы, плавающие на поверхности ее мыслей… питаясь ее реальностью. Окружающий мир снова ожил; литая человеческая плоть — Джордан и других, — которая была непроницаема для моих мыслей целых три года, неожиданно преобразилась: начала дышать, думать, чувствовать.

Сейчас трудно было представить, что я не пользовался своим Даром много лет; даже не знал, что я телепат. Моя мама родилась на Гидре. Когда я был маленьким и только-только начинал понимать, что происходит, ее убили на улице в Старом городе. Я прочувствовал ее смерть и пережил это, но боль пережгла мой мозг. На долгие годы я остался один и жил как твердолобый. Я даже не помнил, что когда-то было существо, которое заботилось обо мне. Я проводил время, погруженный, точно под наркотиком, в забытье, скрываясь от жизни, которую потерял, и от себя самого — ходячего мертвеца. Потом в Старый город заглянула Федерация, ей нужны были псионы, и она выдернула меня из этой помойной ямы. Доктор Ардан Зибелинг собрал мои мозги и научил ими пользоваться. А Джули Та Минг рассказала мне, почему важно уметь владеть Даром. Потом Федерация использовала нас как пешек, сделав послушным орудием в борьбе за власть. И я убил человека. И умер снова. Только теперь я знал, что потерял.

Все вернулось. Осознание того, что я не мог удержать мозг в узде, доставляло мне животное наслаждение. Мне захотелось дотронуться щупальцами мыслей до Джордан: поделиться, описать ей… приоткрыть тайну, которой из-за своей слепоты она знать не могла. Заставить ее почувствовать то, что чувствовал я, любуясь миром через иллюминатор, — ощущение настолько глубокое, что слова оказывались бессильны выразить его. Да и всегда, когда ты пытаешься передать чьи-то мысли, свое ощущение и осознание их, все слова звучат глупо, фальшиво, грубо…

Она вдруг повернулась ко мне, ее глаза колюче блеснули подозрительно-гневно-обвиняюще:

— Вы читаете мои мысли?

— Что? Нет… — соврал я, мысленно перехватив ее раскаленное добела негодование. Я и не заметил, как это случилось. Интересно, неужели я так ослабил контроль? Но тут же понял, что я не позволял ей почувствовать меня, не терял контроль, — это ее собственный страх внезапно выскочил наружу: она боялась, что я прочту, услышу то, что она думает обо мне.

— Брэди сказал, что дал вам наркотики, значит, вы можете…

— Еще не успел воспользоваться, — сказал я как можно равнодушнее. Если я скажу ей правду, она, я знал, ударится в панику; а мы находились, черт возьми, в воздухе. Бог знает, что ей придет в голову…

Джордан пристально смотрела на меня, но я видел и чувствовал, что она немного успокоилась, позволив себе чуть-чуть расслабиться.

— Не волнуйтесь. Я не могу читать все ваши мысли. Мне надо сконцентрироваться. А я еще не совсем в порядке.

Это была правда. Я и на самом деле не привел себя в порядок. Не так, как раньше… И не потому, что я давно не практиковался: наркотик Брэди тоже был не очень. Существовали наркотики, которые, если доза индивидуально подобрана, блокировали химические реакции — так их называли умники, а я называл их болью, ужасом и ощущением катастрофы, которые моя память возбуждала каждый раз, когда я использовал Дар. Существовали наркотики, ослабляющие действие травмированных реактивных центров, которые скручивали меня, если я пытался зайти слишком далеко… Но я уже знал, что пытаться забраться поглубже в чью-либо башку, нажать посильнее — все равно, что биться лбом о стену. Даже с двойной дозой. Наркотики недостаточно сильны. Брэди не хотел использовать мои способности на всю катушку: я стану опасен. А если так, то мне казалось странным, что ему вообще вздумалось иметь со мной дело. Может, страх превратил его в болвана, как это обычно случается с людьми.

Несмотря на запрет, я пощупал-таки его мозг — очень осторожно. Он был защищен от взломщиков, от любого электромагнитного шпиона. Ну что ж, ладно. Даже пси-энергия могла вляпаться. Может и нет; но я не настолько любопытен, чтобы рисковать собственной шкурой, выясняя это. Я посмотрел в окно.

— Никогда не думал, что увижу Землю. Я не такой ее представлял.

— И что же вы ожидали увидеть? — спросила Джордан спокойно и почти вежливо, помолчав с минуту.

— Что она голубая… — Я засмотрелся на поднимающиеся невдалеке голубые, цвета лаванды, горы, на деревья… — Ну, не такая разноцветная.

— Мир разнообразен, вы знаете. Я оглянулся на нее:

— Думаю нет, — сказал я, вспоминая Ардатею, Старый город и Куарро. Мой мир был одного цвета — черного.

Она встретилась со мной глазами, и лицо ее снова окаменело. Стряхнув с себя мой пристальный взгляд, она оглядела мой новый наряд: рубашку с высоким воротничком, просторную, подпоясанную ремнем куртку и брюки. Все выглядело просто, но стоило дорого и сидело на мне так, словно было сшито на заказ. Возможно, что так и было. На рукаве блестела эмблема Центавра: мое новое клеймо.

— Что у вас с волосами? — спросила она.

Я чуть не подскочил в кресле:

— Брэди велел мне исправить прическу.

Я использовал гель, который дал Брэди, чтобы заставить волосы встать дыбом: нечто подобное вошло в моду в Старом городе как раз перед моим отъездом.

Она издала что-то наподобие вздоха, больше походившего, впрочем, на шипение, и тихо сказала: «Дрянь». Я вжался в кресло и даже не попытался выяснить, кого из нас она имеет в виду. Больше Джордан не сказала ни слова, я тоже.

Прошло немногим более получаса, как мы оставили владения Центавра, и флайер стал снижаться. Это означало, что мы пролетели около трехсот километров. Я был поражен, когда беспредельность пространства внезапно сменилась узкой полоской городских построек, вытянувшихся вдоль западного побережья. Я увидел стайки частных коттеджей и городки, ничем не отличавшиеся от тех командирских нор, которые мне случалось встречать в других местах. Но Земля отличалась от «других мест», командиры здесь не управляли. Трудно поверить, что никто не хочет здесь жить. Но большинство стремилось туда, где были деньги. И лишь те люди, которые уже имели деньги, могли выжить в таком мире.

Флайер плавно опускался в объятия зеленой долины, окруженной горами. Если высоко в горах наступила осень, то внизу еще стояло лето, и долина была словно покрыта зеленым бархатом. Я видел поместья, лежащие вдоль серебряной дорожки — реки, от ее устья до истока. Одно поместье больше другого и, вероятно, дороже.

— Которое из них — Та Мингов? — спросил я, первым нарушив молчание.

— Все, — сказала она. — Долина целиком в их частном владении.

— И им хватает? — с недоверием спросил я.

— У них есть и другие: здесь, на Земле, на Ардатее. По всей транспортной сети, — мрачным тоном ответила Джордан, даже не потрудившись на меня посмотреть. Она дотронулась до эмблемы на воротнике блузы — эмблемы, которая не принадлежала Центавру.

Я хмыкнул.

Флайер мягко приземлился на широком внутреннем дворе рядом с домом. Дом, казалось, рос прямо из земли, слившись в одно целое с плотно окружающими его зарослями деревьев и кустарника. Он весь был из камня и дерева. Маленькие окна с разделенными на полдюжины узких клеточек стеклами молчаливо взирали на нас, когда мы вышли из флайера и ступили на потрескавшиеся старые каменные плиты. Двор пересекали длинные тени: день клонился к вечеру, но воздух был теплым и сладким; я думал, будет холоднее. Деревья кудрявились яркой зеленью; виноградные лозы карабкались, обвивая решетки, вверх и красно-зеленой волной перекатывались через высокую каменную стену. Какой-то человек в мешковатом костюме терпеливо и почти беззвучно подстригал живую изгородь лазерными ножницами. Джордан, пребывавшая в состоянии сжатой пружины с момента нашего знакомства, на секунду расслабилась. В конце концов, она была дома.

— Здесь все выглядит так, словно существовало всегда.

— Пятьсот восемьдесят лет, — не задумываясь, ответила Джордан. Затем она взглянула на меня, и пружина сжалась снова. — Это личная резиденция леди Элнер, когда она живет на Земле. Каждый член семьи владеет собственным поместьем, выбрав то, какое ему или ей нравится. Я тоже живу здесь. Будете жить и вы.

Жужжа и стрекоча, флайер взлетел в воздух и послушно отправился в гараж — туда, где он не будет разрушать ничьих иллюзий: стоя рядом с домом, вы почти верили, что находитесь в другом, докосмическом, веке, что не прошли еще эти пятьсот восемьдесят лет. Вокруг — никаких следов охраны, хотя я знал, что там, во флайере, за нами следило с полсотни приборов-шпионов, которые, не понравься мы хотя бы одному из них, дали бы команду и нас выкинуло бы к черту. Чем больше денег и независимости ты хочешь, тем надежнее должен быть у тебя щит. Некоторые вещи не меняются и гораздо дольше пятисот лет.

Джордан стала подниматься по широким каменным ступеням, ведущим на крытую террасу, окруженную стеной виноградных зарослей. Я перекинул через плечо сумку и пошел следом.

Внутри было темно. Я испугался: глаза видели хуже, чем раньше. Но спустя минуту я перестал паниковать: зрение улучшилось. Мы прошли по пахнущему деревом коридору, поднялись по скрипучим ступеням в огромный зал. Дом был куда больше, чем показалось мне снаружи. Мы остановились перед закрытой дверью.

Джордан мельком взглянула на меня. Я стоял и ждал, но дверь не открывалась. Джордан оттолкнула меня в сторону и сама открыла ее, глядя на меня, как на дурака, который ждет, что дверь откроется сама собой. Но ведь в приличных местах все двери, которые я видел, открывались сами.

— Вот ваша комната.

Я посмотрел из-за спины Джордан внутрь. Спальня… Постель. Деревянная кровать с резьбой — такая широкая, что на ней могли уместиться четверо. Комната, казалось, существовала всегда, заполненная бюро, столами, креслами и еще чем-то, чему я не мог подобрать названия. И только стол-терминал у оконной ниши напоминал о настоящем. Я переступил порог. Темный густой ковер мягко пружинил под ногами и переливался сверкающим, как драгоценные камни, калейдоскопом цветов. Потолок был высокий: почти четыре метра. Я положил сумку на кровать; постель закачалась, словно наполненная желе. Я сел рядом с сумкой на гладкое прохладное покрывало, внезапно почувствовав смертельную усталость. Джордан все еще стояла в дверях. Я принужденно улыбнулся.

— М… да… слишком тесно, но я смогу это вынести. Джордан не отреагировала. Никакого чувства юмора. Она коснулась невидимого, скрытого в стене пульта.

— Если вам что-нибудь понадобится, здесь — доступ к программам домашнего обслуживания. Есть и небольшой штат прислуги. — Я кивнул. — Вопросы?

Я помотал головой.

— Наверно, вы захотите отдохнуть…

— Нет. — Я встал. — Давайте закончим с этим. Она поморщилась.

— Ну, хорошо… Вы можете пойти со мной к леди.

Ее сомнения молчаливо отозвались во мне, соединившись с моими собственными, но все-таки лучше было делать что-нибудь, чем оставаться здесь в одиночестве.

Леди Элнер сидела на солнечной террасе. Свет проникал внутрь через высокие окна, рассыпаясь золотыми и зелеными лучами. Она рисовала картину: вид из окна, наполовину скрытого в виноградных лозах. Картинка была так себе. Я и не ожидал, что она рисует… Интересно, чего же я вообще ожидал?

Она обернулась на звук наших шагов. Обвислое, печальное лицо — как на той голограмме, неуклюжее тело, простая одежда. Но сейчас, увидев Джордан, она улыбнулась — и неожиданно передо мной оказался другой человек. Самая красивая улыбка, какую я когда-либо встречал. Как солнце, она на мгновение ослепляла, заставляя забыть все на свете.

— Филиппа, ты вернулась. — Она заметила меня. Улыбка исчезла. — А это… молодой человек. Тот самый, которого прислал Брэди. Друг Джули. — Даже голос ее был странным, какого-то необычного тембра: слегка дрожащий, мелодичный и неуверенный в одно и то же время. Когда она произнесла имя Джули, в ее голосе прозвучали теплые нотки. Элнер пыталась не таращиться на меня, но это плохо у нее получалось. — Телепат.

Я кивнул. Джордан больно пихнула меня локтем в бок.

— Да, мадам, — сказал я. — Леди. Я — Кот.

— Кот… — Элнер подняла бровь, ожидая продолжения.

— Просто Кот. — Я пожал плечами и, поймав взгляд Джордан, добавил: — Мадам.

Элнер улыбнулась, но на этот раз — фальшиво. Она понимала, что ей придется подать мне руку, чтобы поздороваться; но ей трудно было заставить себя сделать это. Как будто от меня посыплются искры, если она до меня дотронется. Как будто телепат — заразная болезнь.

Я протянул руку: приветствие, больше похожее на вызов.

Ее рука была жесткая и теплая.

— Я никогда не встречала… гидранов раньше. — Ей пришлось сказать это.

— Полугидран, — сказал я, — получеловек. Большинство людей никогда не встречало полукровок тоже; люди скорее предпочтут, чтобы их сын получил сотрясение мозга, чем был выродком с узкими кошачьими зрачками. Когда-то человечество обрадовалось, обнаружив, что оно во вселенной не одиноко. Но время это давно прошло.

Бледные щеки Элнер порозовели.

— Пожалуйста, простите мою неловкость. Это не из-за вас. Просто мне не случалось находиться рядом с телепатами. Но скоро я привыкну… — Она отступила назад, бессильно опустив руки.

Возможно, что и всей жизни не хватит, чтобы привыкнуть. Я лишь пожал плечами, пытаясь сбросить невидимый груз, который все сильнее давил на меня.

Джордан подошла к Элнер и прошептала что-то, чего я не мог слышать: она говорила, что без наркотиков я калека и не могу сейчас читать их мысли.

— Нет, могу, — сказал я. — Я лгал вам.

Джордан резко вскинула голову. В ее глазах сверкнуло холодное бешенство.

Элнер мягко, но решительно взяла ее за руку.

— Тише, Филиппа, — пробормотала она, взглядом требуя от меня объяснения.

— Центавр нанял меня охранять вас. Джордан права: без наркотиков я бессилен вас защитить. Я подумал, что, чем быстрее я приступлю к своим обязанностям, тем лучше. Если вы не можете примириться с этим, это ваше дело, — сказал я им обеим. — Но если кто-то попытается убить меня, то я, черт возьми, буду очень рад доставить ему побольше хлопот с этим. Мадам.

С таким же успехом я мог вырасти бандитом. Все лучше, чем быть выродком.

Элнер кивнула, но выражение их лиц не очень-то изменилось. Она провела Джордан мимо меня, все еще держа ее за руку, точно боялась, что мы подеремся.

— Пойдем, Филиппа, скоро обед. Я должна переодеться. Они просили меня прийти к ним, в Хрустальный дворец. Мне неудобно было отказываться. Ты составишь мне компанию?

Я остался на месте, наблюдая, как они становились все меньше и меньше, удаляясь от меня по коридору. Они уходили, не сказав мне ни слова, даже не оглянувшись… Нет, это я уменьшался, это меня поглощала удушающая пустота молчащего дома; и когда они вернутся, я исчезну совсем…

(Я не просил этого!)

Они развернулись на сто восемьдесят градусов, когда посланная мной мысль ударила их сзади, изумленно посмотрели на меня, схватившись за головы. Несколько мгновений обе оставались неподвижными. Затем леди Элнер двинулась по направлению ко мне. Джордан схватила ее за руку, но Элнер отмахнулась от нее. Дойдя до двери, она остановилась снова. Мешковатый рукав скользнул по руке, когда она ухватилась за окрашенную белой краской дверь, чтобы не упасть. Она стояла, пристально глядя на меня и держась другой рукой за голову.

— Пойдемте, — проговорила она наконец. — Конечно, вы должны пообедать с нами. Должны познакомиться с семьей. Вы ведь мой новый помощник…

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что я не ослышался. Мой мозг работал! Еще секунда — и я заставил себя пошевелиться. Когда я поравнялся с Элнер, она была удивлена так же, как и я. Мы пошли вместе. Впереди нас коридор был пуст…

— На каких условиях Брэди вас нанял? — спросила она, словно и не заметив, что Джордан исчезла. Я рассказал.

— На вашем месте я бы провела контракты через юридическую консультативную программу, прежде чем соглашаться на что-либо, — сказала она без всякого выражения на лице. — В этом деле перестараться невозможно.

— Да, я так и сделаю, — кивнул я. — Знаю. — И улыбнулся.

Глядя в дальний конец коридора, она улыбнулась тоже.

Глава 4

Хрустальный дворец полностью соответствовал своему названию. Словно высеченный изо льда, сверкающий изнутри, он вытянулся вдоль темного берега реки, любуясь своим отражением. Земное солнце скользнуло за западные горы, сумерки окрасили долину в голубой цвет. Мы стояли у входа во дворец. Он напоминал мне командирские офисы в Куарро. Но Хрустальный дворец, построенный из стекла и металла, казался таким же древним, как и резиденция Элнер. Она рассказала, что дворец перенесли в долину откуда-то с другого конца Земли, как и многие другие дома… как и вообще все, что когда-либо поразило воображение Та Мингов, и все, что имело цену. Некоторые антиквариат коллекционировали — Та Минги жили в нем. Задрав голову, глядя на потоки льющегося со всех сторон, рассыпающегося на тысячи лучиков света, сквозь который мы проходили, я почувствовал, что скоро взорвусь, переполненный ощущениями… Частный дом… Мечта. Никто не жил так, как жили здесь.

Я шел немного позади леди Элнер; не потому, что Джордан рассказала о здешних правилах, а просто потому, что не знал, что же, черт побери, мне еще делать, кроме как следовать за кем-либо. У меня было такое ощущение, словно я иду по минному полю. Элнер переоделась в свободную, похожую на мешок, длинную тунику и облегающие брюки; на шее сверкало несколько ниток драгоценностей. Если она и не выглядела элегантной, то, по крайней мере, выглядела богатой. Джордан шла рядом с ней. После моего отчаянного молчаливого окрика Элнер потратила добрых полчаса, уговаривая Джордан выйти из комнаты. Элнер не сделала мне замечания и даже не предупредила, чтобы я впредь не выкидывал подобных фокусов. Я ей понравился. Она обращалась со мной, как и положено обращаться с новым помощником: внушала, объясняла, давала указания всю дорогу, пока мы поднимались из долины к дворцу. Элнер делала все это, потому что не любила недоразумений. Она отлично умела скрывать свои чувства. Это было условием Игры. У нее не было выбора, и она притворялась, что я обычный помощник. Прикинув все свои шансы, я обрадовался, что она — хороший игрок.

Интерьер Хрустального дворца был одним цельным открытым пространством. Интересно, для чего дворец использовали раньше? Та Минги разбили его на комнаты и уровни, как стеклянный улей. Стены, потолки, полы были прозрачные, но некоторые стекла с помощью оптических уловок сделали светонепроницаемыми, и у меня было такое ощущение, словно я находился внутри серо-черно-белого калейдоскопа.

— Эту фамильную резиденцию Эстеван Та Минг перенес сюда, возвратившись на Землю. Он был первым главой Транспорта Центавра и сделал карьеру и состояние в системе Центавра, — просвещала меня Элнер, читая в моих глазах вопросы. — Сейчас здесь живет брат моего мужа, отец Джули. Прожив в одном доме столько лет, иногда начинаешь уставать от него. — Она перевела взгляд на окна. Сквозь полдюжины идеально чистых стекол блестела река.

— Почему просто не переехать? — спросил я, тут же почувствовав, что сморозил глупость.

— Традиция, — тихо ответила Элнер. — Та Минг — упрямая семья. Они не любят ничего менять.

Я промолчал, думая о Джули. Мы приближались к группе горячих, распаленных мозгов, которые я почувствовал, как только мы вошли. Элнер сказала мне, что сегодня Та Мингов здесь больше, чем обычно, потому что Центавр проводит ежеквартальную встречу членов руководящего совета правления. Летающий робот-дворецкий, проведя нас через лабиринт зеркал, неожиданно исчез в дверном проеме перламутрово-серой стены.

Когда мы вошли, дворецкий позвонил и плавно улетел куда-то. «Спасибо», — кивнула Элнер дворецкому, хотя он был простой машиной. В комнате уже толпилось двадцать-тридцать человек. Головы стали поворачиваться в нашу сторону. Я почувствовал, что Элнер сжалась внутри, как будто готовясь окунуться в холодную воду.

— Тетушка! Тетушка! — пронзительный детский голос сверлом пробуравил учтивое бормотание взрослых, обсуждающих соглашения, голосование и вынужденное объединение корпораций. Какая-то маленькая девочка с длинными черными волосами протолкалась через ноги толпы и стрелой понеслась через комнату. Она столкнулась с Элнер, как самонаводящийся тепловой снаряд, и прижалась к ней, визжа от радости.

— Талита, — волшебно улыбнулась Элнер, ласково погладив девочку по голове. Лицо девочки засветилось улыбкой в ответ. — Как моя любимица?

— У меня новые ботинки, — сказала Талита, — видишь? — Она выставила ногу, обутую во что-то, похожее на большого волосатого жука в красной шляпе.

— Очаровательно, — сказала Элнер, — вот это вещь! Давай покажем Филиппе.

Талита запрыгала вокруг Элнер на одной ноге. И тут она увидела меня. Она застыла как вкопанная, вы таращилась, потом зарылась лицом в тунику Элнер. Через минуту из складок туники выглянул один глаз, затем другой.

— Талита. Это мой новый помощник, — Элнер потрепала ее по плечу. — Его зовут Кот.

Талита посмотрела на меня из-под блестящей черной челки.

— У меня есть две кошки, — сказала она. — Их зовут Ошибка и Катастрофа. Мне — четыре. — Она показала четыре пальца.

— Прекрасные имена, — одобрил я. Глядя на Талиту, я вдруг вспомнил Джули: так она должна была выглядеть в детстве. Она, скорее всего, никогда не видела Талиту. — Ты напоминаешь мне твою кузину Джули.

Ее нос сморщился.

— Мы не говорим о Джули, — прошептала она и приложила палец к губам. — Она плохая.

Я посмотрел на Элнер.

— Нет, мое сокровище, она не плохая, — мягко сказала она, отводя взгляд. — Она только… несчастная. Но сейчас ей лучше.

— А Дэрик сказал, что плохая…

— Талита! — на этот раз кричал мальчишка. На вид лет одиннадцати, с такими же блестящими черными волосами и серыми глазами.

— Ой, тетушка! — Он поцеловал Элнер, и она обняла его свободной рукой. — Мама сказала, что ты не придешь сегодня вечером. Я так скучал, что мне казалось — я проваливаюсь в черную дыру. Можно мы будем спать в твоем доме? Здесь я ненавижу спать… — Он осекся, обернувшись.

— Посмотрим, — ответила Элнер. — Я спрошу у твоей мамы.

Он состроил радостную рожицу. Элнер развернула его ко мне.

— Это Кот. Поздоровайся.

— Правда? — Он окинул меня изумленным взглядом. — Неужели тебя так зовут? Оу, твои волосы стоят колом!

— Точно моя мысль, — пробурчала Джордан.

— Ты покажешь, как сделать то же самое с моими? Сколько тебе лет? Ты тетушкин любовник?

— Джиро! — Рука Элнер поднялась, точно Элнер хотела зажать мальчику рот, задрожала в воздухе и опустилась. — Кот — мой новый помощник.

— Ну хорошо, — согласился он и посмотрел на меня: — Не забудь про обещание насчет прически. Пойдем, Талита. Найдем маму. Ты ведь хочешь остаться у тетушки? — Он потащил сестру за собой, громко крича.

— Следовало бы поберечь его уши, — заметила Джордан, когда Джиро уже не мог нас услышать.

Элнер разгладила подол туники.

— Да, здесь непросто быть ребенком. Или взрослым… — Она почти сконфуженно взглянула на меня. — Вы только что познакомились с младшим поколением семьи Та Минг, будущими руководителями империи. Познакомитесь и с остальными.

Мы влились в колышущуюся, словно в танце, толпу, окружавшую длинный стол с едой и напитками. Множество одинаковых людей. Родители и дети, тетушки и дядюшки, племянники и племянницы — по меньшей мере шесть поколений; но никто из них, даже самые старые, не выглядели старше Элнер. И даже те, кто не был похож на Та Мингов, были красивы, прекрасно одеты и сверкали драгоценностями, отчего у меня кружилась голова. Люди бормотали что-то, чего я не понимал, и думали то, что я не хотел слышать…

И все были живыми, слишком реальными — думая, чувствуя… но теперь уже не вокруг меня, а внутри меня — злые, напряженные, притворяющиеся, самодовольные, скучающие, испуганные. Я забыл, что значит быть открытым для чужих мыслей, забыл, как контролировать это состояние. Я очертя голову бросился в толпу, проведя до этого три года в отшельничестве. И мои нервы были готовы перегореть, как пробка.

Выбрав момент, когда никто не смотрел на меня, я сорвал пластырь и бросил его на пол. Теперь все, что я мог делать, — это сдерживать себя до тех пор, пока опьяненные наркотиком нервные центры моего мозга, дремавшие три года, не проснутся снова: пока черная боль, которой я не мог подобрать названия, выползет из норы; пока искалеченные пси-реакции не утихомирятся, успокоив бушевавший внутри меня огонь чужих мозгов… Я шел за Элнер сквозь толпу, наталкиваясь на сплошные заборы мозгов, глухонемой и почти в бессознательном состоянии. Никто ничего не заметил, и Элнер тоже. Я был ее костылем — предметом для разговора с людьми, которым ей больше нечего было сказать. Мы столкнулись лицом к лицу с еще одним Та Мингом: с красивым мужчиной в серебристом вечернем костюме, на котором сияла огромная, похожая на глаз рубиновая пуговица. На вид ему было лет тридцать пять, но я знал, что он гораздо старше: это был отец Джули.

— Джентльмен Харон Та Минг, — сказала Элнер, — это мой новый помощник…

— Да, — холодно кивнул отец Джули, — я уже знаю.

Он знал: он знал, кто я такой. Дружок Джули, выродок. Харон Та Минг возглавлял правление Центавра; один из тех, кто нанял меня.

— Делай то, что тебе говорят. И ничего больше. И будешь в порядке, парень, — улыбаясь, сказал он. Улыбка никак не соответствовала его словам.

Я отвернулся, вцепившись в лацканы куртки. Где-то должен быть выход отсюда…

— Ты меня понимаешь?.. — Я не ответил и вдруг почувствовал, как что-то сжало мое плечо. Его рука. Нет, это только выглядело, как рука. Затянутая в перчатку из человеческой кожи, это была лапа напичканного электроникой робота. Почти робота. Твердолобого. Лапа сжала плечо сильнее. Я вздрогнул от боли.

— Да, сэр, — с усилием выговорил я. Потер плечо. — Она вас таким и описывала. Сэр.

— Кто? — Он бросил взгляд на Элнер.

— Джули.

Он воззрился на меня. Я не стал отводить глаз. Лицо Харона побагровело. Но он повернулся и ушел, больше ничего не сказав.

— Не пытайтесь играть с ним в эти игры, — сказала Джордан, — вы проиграете.

— Какие игры? — спросил я, поскольку не играл.

— И со мной тоже, — оборвала меня Джордан. Элнер лишь посмотрела на меня, думая то, чего мне слышать не хотелось.

Я повернулся и, налетев на стол, заставленный всякой всячиной, опрокинул хрустальный бокал с вином себе на штаны. Я выругался; кто-то нахмурился, кто-то засмеялся. Я старался притвориться, что ничего не произошло и не происходит, что я просто хочу есть. За всю свою жизнь я никогда не видел так много еды. Так много да еще такой странной — я не мог узнать ни одного блюда.

Я машинально потянулся за чем-то и услышал за спиной шепот Джордан: «Свинья!» Меня вдруг затошнило от вида и запаха наваленной на столе еды, как будто я сунул нос в помойку. Я шагнул от стола. Остальные гости не проявляли к еде никакого интереса. Я сказал себе, что скоро все должно кончиться…

Откуда-то из глубины комнаты раздался звонок дворецкого.

— Наконец-то! — облегченно вздохнула Элнер так, словно ждала звонка сто лет. — Обед.

Я открыл было рот, но промолчал. Толпа подалась к столу, вытолкнув нас в середину комнаты. Элнер с любопытством глядела на меня.

— У вас такой вид, точно вы рассчитывали быть главным блюдом, — прошептала она. — Не унывайте! Еда вкусная.

Я состроил рожу, надеясь, что она сойдет за улыбку.

— Тетушка! — Джиро и Талита вернулись, ведя за собой высокую черноволосую женщину.

Джули! — чуть не вырвалось у меня. Это не была Джули: я коснулся незнакомого мозга. И лицо другое — теперь я смог разглядеть его. Женщина обладала какой-то особенной, мягкой красотой: не такие резкие, как у Джули, черты лица, плавные линии тела. И в ее глазах не стояла боль — боль, которую Джули постоянно носила с собой. Но сходство все же поразительное; я почувствовал комок в горле.

— Мама разрешила остаться с тобой! — триумфально кричал Джиро. — Решено!

Харон Та Минг с недовольным видом шел за ними, глядя женщине в спину.

Женщина сделала быстрый незаметный жест рукой, спрашивая о чем-то Элнер. Старый город тоже имел свои условные знаки, но этот был мне не знаком. Я не мог прочесть его.

Элнер улыбнулась, глядя на детей с радостью и обожанием.

— Конечно, — тихо проговорила она. — Ты же знаешь — я всегда тебе рада, Ласуль.

— Это моя мама, — сказала Талита, вдруг обращаясь ко мне, и ухватилась за мамину руку.

Я все еще таращился на Ласуль, но сумел кивнуть в ответ.

— А у нас скоро будет маленький братик! — не унималась Талита. — Он будет похож на меня.

Я машинально оглядел фигуру Ласуль. Она была одета в облегающий костюм, блестевший, как лунный камень, и было незаметно, что она беременна.

Она поймала мой взгляд и улыбнулась:

— В пробирке. Никто больше с этим не возится…

Я поспешно отвернулся и встретил жесткий взгляд Харона. Отвернулся от него тоже. Черт возьми, на кого здесь ни посмотри — все плохо.

— Я имею в виду беременность, конечно, — Ласуль мелодично рассмеялась, и я не мог не повернуться к ней.

— А вовсе не секс, — пришел на подмогу Джиро. — Мама любит секс. Ведь любишь?

— Джиро! — пробормотала она, бледнея. Я думал, она покраснеет. — Что я с тобой сделаю?..

— Подарите маленькую сестричку, — предположил я; Джордан выдернула меня из их круга, точно я был больным и заразным.

Обернувшись, я увидел, как Харонова лапа схватила Джиро за руку. Мальчик прикусил губу, но не издал ни звука. Я отвернулся.

Какой-то человек наблюдал за нами и криво улыбался. Дэрик, брат Джули. Он только что вошел. Среди богатых вечерних нарядов выделялся его простой деловой костюм. С ним была какая-то женщина — его женщина — судя по тому, как Дэрик держался с ней. Я застыл, глядя на нее во все глаза: если вечерние наряды выглядели по сравнению с костюмом Дэрика завтрашним днем, то по сравнению с ее одеянием они выглядели вчерашним.

Она была экзотическим существом: светящаяся серебряная кожа, вал серебряно-белых волос, волной взметнувшийся над глазами цвета меди, опускался почти до половины спины. Даже ногти были серебряные. Что-то голо-графическое, неопределенной формы и цвета, струилось, переливалось вокруг ее тела, обнажая и одновременно скрывая его… Она двигалась в легком облачке смеха, заставляя окружающих глазеть на нее и перешептываться; ловить на себе взгляды, слышать клятвы, ругательства, сплетни — вот чего она хотела от жизни. Интересно, что она делает здесь, и на кой сдался ей Дэрик?

— Бог мой, вот так штучка! — сказал я и понял, что произнес это вслух, когда Элнер обернулась и вопросительно на меня посмотрела. Я почувствовал, как пружина внутри меня сжалась сильнее: здесь, среди этих людей, я ни на секунду не мог позволить себе не думать о том, что говорю и делаю.

— Ее зовут Аргентайн, — опередила мой вопрос Элнер, — … компаньонка Дэрика. Она артистка, играет мистерии, кажется. — В голосе Элнер звучало скорее восхищение, чем неодобрение.

Усилием воли я перевел взгляд с Аргентайн на Дэрика. Он наблюдал за нами с той же кривой ухмылкой, оценивая нашу реакцию, и удивленно поднял брови, встретившись со мной взглядом. Я отвел глаза.

Не успел я еще задать и парочки идиотских вопросов, как они уже ушли. Я оказался у стола и сел. Джордан расположилась слева от меня, Элнер — справа. Передо мной на большой тарелке под прозрачной куполообразной крышкой дымилось что-то похожее на хлеб, фрукты и грибы вместе взятые. Оно было разложено в тарелки поменьше, напоминавшие планеты, вращающиеся вокруг солнца. Я потянулся за чем-то, что показалось мне знакомым.

— Не трогать! — зашипела Джордан.

Я отдернул руку. Никто не ел. Все смотрели на дальний конец стола, где восседал джентльмен Теодop, старейший член правления. Он тянул не больше, чем на пятьдесят, но на самом деле был в четыре раза старше. Двигался он очень медленно, слишком медленно. Они могли приостановить клеточные часы организма, но дурачить время вечно не удавалось даже им. Пока, во всяком случае. Джентльмен Теодор совершил какое-то ритуальное действие, и все повторили его жест. Наконец он потянулся за едой. Остальные сделали то же самое.

Я сбросил запотевшую крышку с блюда и отпрянул вместе со стулом, на котором сидел. На тарелке лежало что-то мертвое. Остекленевший, наполовину подернутый пленкой серебряный глаз уставился на меня из кучи непонятных разноцветных комков, политых соусом и напоминавших крысиное дерьмо.

— Что с вами? — проворчала Джордан.

— Оно дохлое.

Я посмотрел в ее тарелку. Там лежало точно такое же.

— Я, конечно, допускаю, что вы предпочли бы съесть ее живьем, — ядовито-злобно сказала Джордан. Она выбрала одну из десятка лежавших перед ней вилок и еще каких-то штук и подцепила кусок дохлой плоти. Затем положила его в рот и начала пережевывать.

— Вы никогда не ели свежей рыбы?

Я повернулся на голос Элнер.

— Естественно, — поморщился я. Где она нашла свежую рыбу?

— Я имею в виду свежевыловленную рыбу, — она показала глазами на свою тарелку: — Она вкуснее, чем клонированная. Попробуйте.

Я с недоверием посмотрел на рыбу и на лежащие между моими тарелками инструменты для препарирования этой падали, палочек для еды среди них не нашел и выбрал вилку.

— Нет, — прошептала Джордан, — начните с другой стороны. — Она указала на другую вилку.

Я уронил вилку, которую держал в руке; она звякнула о край тарелки. Я взял другую и воткнул в рыбину возле хвоста. Откусил кусок, стараясь не подавиться.

Элнер оказалась права: рыба была потрясающая. Я хотел было сказать ей об этом, но она уже разговаривала с кем-то другим. Я вернулся к еде. Когда я поднес ко рту рыбью голову, Джордан выбила вилку у меня из руки. Я почувствовал, что на меня все смотрят… почувствовал, что мой мозг спал мертвым сном, пока я ел, а я этого и не заметил. Брат Джули сидел почти напротив меня, все так же ухмыляясь. Он был моложе Джули, а значит, лишь немногим старше меня. Но ему можно было дать все сорок, может, чуть меньше. Те же самые черные, цвета ночи, волосы, такие же глаза… но если б я не знал, что Дэрик — ее брат, то ни за что бы не поверил этому: он был другим.

Почувствовав, что начинаю краснеть, я перевел взгляд на Аргентайн, сидевшую рядом с Дэриком. Она рассмеялась, когда Дэрик поцеловал ее в шею и прошептал что-то ей на ухо, — вероятно, что-нибудь обо мне. Она подмигнула, поймав мой взгляд. Я возвел глаза к потолку и пожалел, что живу на белом свете. Стараясь не замечать ничьих глаз, я потянулся за кувшином, чтобы налить себе вина.

Тут-то все и случилось. Когда я поднял кувшин, что-то невидимое схватило его, пытаясь вырвать кувшин у меня из рук. Мой мозг инстинктивно противился вторжению невидимки, рука сжалась прежде, чем пролилась хоть капля. Я медленно, с усилием, потащил кувшин к себе, следя за каждым миллиметром его пути. Свободной рукой я взял бокал, наполнил его и поставил кувшин на место. Я поднес вино ко рту — и это случилось опять. Бокал дернулся, рука судорожно сжалась. Я чуть не переломил хрупкую ножку, когда меня заклинило, рубиновые брызги попали мне на куртку. Я в три глотка выпил вино и поставил бокал на стол. Затем сел, пряча сжатые кулаки под столом.

Кто-то использовал пси-энергию… и этот кто-то находится сейчас здесь, в комнате. Я внимательно ощупывал взглядом лицо за лицом, но встречал только маски, которые не мог прочесть. Я тихо выругался: я снял пластырь, посчитав, что за Элнер ни к чему здесь беспокоиться, что среди семьи она в безопасности… а оказалось, что это мне следовало бы побеспокоиться о собственной шкуре. Люди, сидящие за столом, не выглядели чем-то из ряда вон выходящим: семья одинаковых лиц, немного странная — но и только. Однако рядом со мной сидели самые влиятельные и жестокие командиры Федерации. Они были Транспортом Центавра — и я принадлежал им. Вершина пирамиды, раздавившей мою жизнь… И забыв об этом, я совершу последнюю ошибку в своей жизни. Потому что один из них — псион.

Невероятно… Как псион мог остаться незамеченным здесь, почему никто ничего не заподозрил? Джули лишили дома, чуть не довели до безумия, и все из-за того, что она родилась телепатом и не умела скрыть этого. Джули говорила, что в семье нет больше телепатов, и никто не знает, почему она такая. Но история с кувшином — вовсе не плод моего воображения, не случайность. Меня выставили чучелом, но кому-то и этого было мало. Ему хотелось ткнуть новичка лицом в грязь, унизить окончательно. Может, я сглупил, просмотрел что-то… Но я — не твердолобый с электронными мозгами, и невидимый кретин с нездоровым чувством юмора, наверное, недоумевает, почему на этот раз выходка не прошла. Я взглянул на Элнер.

— Вы о чем-то хотите меня спросить? — ее бесцветные глаза смотрели на меня напряженно-внимательно.

Я еще раз оглядел сидящих за столом людей.

— М… Передайте, пожалуйста, хлеб. Мадам.

Она молча подала хлеб и отвернулась.

Я ел, стараясь не обращать на себя внимание окружающих. Больше ничего не случилось. Обед длился целую вечность. Наконец люди начали вставать из-за стола. Когда я поднялся, передо мной неожиданно возник Дэрик, я чуть не столкнулся с ним — так близко он стоял. Аргентайн выглядывала из-за его спины, мерцая, как мираж.

— Элнер, это и есть твой новый помощник? — равнодушно спросил Дэрик. — Где ты его нашла?

— Я знаю вашу сестру, — сказал я.

— Много кто знает мою сестру. Однако это вовсе не выглядит тем, что ты искала, Элнер. — Он произнес это таким невыразительным тоном, что лишь спустя несколько секунд до меня дошел смысл его слов.

Не успели ни я, ни Элнер ответить, как вмешалась Джордан:

— Его выбрал ваш отец. Из соображений безопасности.

— Да? — Дэрик скорчил кислую мину. — И какие же знания и опыт делают вас пригодным для столь ответственной должности?

Сначала я хотел пнуть его по яйцам. Вместо этого я взял его за локоть, нащупал нерв и сильно надавил.

— Дерусь без правил, — сказал я.

Дэрик задохнулся и побелел. Он не мог выдавить из себя ни звука. Выражение лица Аргентайн трудно было описать. Все замерли, и я тоже, когда осознал, что наделал. Я обидел Та Минга.

Лицо Дэрика порозовело, потом побагровело.

— Хорошо… — прошептал он, тряся рукой. — Здорово сработано. — Он посмотрел на меня так странно, что я почти поверил его словам. Уходя, обернулся: — Ты первая примечательная личность из тех, что Элнер когда-либо приводила в дом. — Дэрик отсалютовал мне и ушел, уводя Аргентайн. Костюм никак не шел к его развязной, преисполненной самодовольства и чванливости походке.

Я оглянулся на Элнер и Джордан, чувствуя, что мои кишки прилипли к позвоночнику.

— Что, во имя всех святых, ты делаешь… — начала было Джордан.

Леди Элнер взяла ее за руку.

— Свою работу, — примирительно сказала она; в ее голосе звучало удивление.

Вдруг откуда-то появился Джиро. Следом за ним подошла Ласуль, держа на руках Талиту: девочка уснула после второго блюда. Ласуль выглядела усталой. Мы пошли к выходу, раздвигая толпу; Та Минги рассеялись по комнате, рассыпались, как фрагменты звездного взрыва, на небольшие группки. Людское движение не прекращалось ни на минуту. Элнер неожиданно споткнулась. Она бы и упала, если бы я, вопреки правилам, не шел рядом с ней и не поддержал ее. Элнер поблагодарила меня, почему-то смутившись. Ничего особенного не произошло. Хотя… почему она споткнулась?

Когда мы добрались-таки до поместья, я сразу прошел в свою комнату и приклеил еще один пластырь. Я знал, что все уже легли, что я остался один… и, вероятно, не засну до утра. Мой организм потерял ощущение времени и пространства; мысли метались, как запертая в клетке крыса, без конца возвращаясь к событиям последнего дня, перебирая информацию, которую скормил мне Брэди. Но ничто не могло заставить меня забыть, что вокруг — абсолютное безмолвие, что я лежу один в гулкой пустоте огромной, размером с дом, комнате, на широкой холодной постели и гляжу в темноту непривычными, человеческими глазами… Я опять был тенью: боялся дотронуться до чего-либо, боялся есть и даже говорить; этот мир не признавал моих мыслей, слов, чувств…

Я свернулся клубком, закрылся с головой покрывалом, спасаясь от черноты окружающего мира.

Спустя какое-то время я немного расслабился: отбросил покрывало, размял затекшие мышцы, встал, сходил в туалет, съел несколько фруктин, которыми набил карманы за обедом, затем вышел на балкон. Миллионы звезд рассыпались в ночном небе — черном, мертвом, вечном небытии, более величественном а могущественном, чем любая звезда.

Я вдруг узнал один звездный узор — созвездие Орион; узнал по заимствованным мною воспоминаниям Джули. В моих воспоминаниях не было ночного неба: я вырос в могильном мраке погруженного в забвение Старого города и до встречи с Джули никогда не видел звезд.

Внезапно я почувствовал, что в доме еще кто-то не спит. Я поймал мерцающую, как пламя свечи, мысль, блуждающую по ночному небу, по тем же самым звездам, в той же черной пустоте между ними. Невидимый глазу, но слышимый мною, этот кто-то — так же, как и я — открывал для себя звездное Ничто. Я позволил себе влиться в переплетение его неохраняемых мыслей: сомнения и желания, безымянные страхи, смерть, потери, пустота… Такая глубокая тоска, что, достигнув ее, я прервал контакт из-за невыносимой боли, эхом отозвавшейся во мне. Незнакомый мне, мозг, мысли, которые я никак не ожидал встретить здесь… Леди Элнер.

Мои руки сжимали перила балкона, шрамы на костяшках пальцев серебристо блестели в лунном свете. Я-то воображал, что леди имеет все, что только можно хотеть: деньги, власть, семью. А она чувствовала себя потерянной, беспомощной, пойманной в ловушку — окруженной врагами и чужими ей людьми. Я и представить себе не мог, что в ее положении, живя в таком месте, можно чувствовать беспомощность — такую же абсолютную, как и моя. Я отцепился от перил, безвольно опустил руки… Опять коснулся ее мозга — совсем легко — просто, чтоб не терять контакт.

Наконец, леди Элнер отошла от окна и молча побрела к своей кровати, не подозревая, что была не одна. Опустошающее чувство бесполезности жизни утихло: сон, витающий в доме, просочился и в ее комнату. Теперь она могла попробовать уснуть.

Я растянулся на своей широкой кровати и заснул тоже.

Глава 5

С рассветом мой сон внезапно был прерван чьим-то приходом — меня словно молнией ударило. — Ты еще спишь? — Джиро Та Минг. Его голос неожиданно прыгнул вверх на целую октаву.

— Уже нет. — Я поднял взлохмаченную, налитую чугуном голову с подушки. — Чего тебе надо?

— Хочу такую же прическу, как у тебя. И еще: вчера… с Дэриком… ты запустил ему в руку ядовитый зуб. Я хочу такой же. Почему ты без пижамы?

— О Господи! — Я упал в подушку. — Я очень устал.

Он потряс меня:

— Ты работаешь на Центавр — получай от меня приказ.

Я резко сел, Джиро даже не успел пошевелиться. Схватил его за локоть.

— Ты хочешь знать, что я сделал с Дэриком?

Джиро открыл рот, затем стал отчаянно вырываться, извиваясь, как змея.

Я оттолкнул его.

— Иди к черту.

Джиро поспешно отступил к двери, я прочел в его мозгу смесь ослиного упрямства, благоговения и ужаса. Дверь с грохотом захлопнулась.

Я лег, пытаясь заснуть. Но адреналин скакал в моих венах, как взбесившийся конь: я вспомнил, где нахожусь и почему. В конце концов я заставил себя встать и заковылял в ванную. Холодный душ приятно покалывал кожу, взбадривая тело и мозги.

Выйдя из ванной, я посмотрелся в зеркало: чужие глаза, взлохмаченная голова. Волосы стояли колом даже после душа: Брэди дал отличное средство. Интересно, не придется ли бриться наголо, чтобы избавиться от этой прически?

Я вернулся в комнату. Ночное оцепенение не проходило. Я натянул на себя форму, чувствуя отвращение и к форме, и к поблескивающим на ней знакам корпорации, и к тому, что они символизировали.

— Откуда у тебя шрамы на спине?.. Ты наемник? Ты был на войне?

Из дверей за мной наблюдал Джиро.

— Нет. Да… вроде того. — Я схватил первую попавшуюся рубашку и поспешно натянул на себя.

— Я хотел бы быть тобой, — сказал Джиро, мечтательно глядя в потолок.

— Нет, ты не можешь хотеть этого. Глупый маленький шельмец.

— Это татуировка?

— Да.

— А почему у тебя на попе знак дракона?

Я посмотрел на голубую ящерицу, ползущую вверх по бедру. Вокруг ее головы мерцало ожерелье из перьев или язычков пламени; мне было трудно разглядеть ящерицу и поэтому я не мог сказать перья это или пламя.

— Это не дракон.

— Нет, дракон. И солнечные лучи…

— Просто ящерица.

Тут мне на глаза попался лежащий на ворохе одежды тюбик с гелем. Я сунул его Джиро.

— Вот. Взлохмать волосы и зафиксируй гелем, — посоветовал я, надеясь избавиться от Джиро. Но мальчик прошел в комнату и расположился перед зеркалом в ванной, как в своей. Я побыстрее оделся.

— Эй, не получается! — Джиро высунул голову из ванной, как раз когда я собирался улизнуть.

Я остановился и посмотрел на него. Его длинные, до плеч, волосы не хотели вставать дыбом и мягко падали на лоб, черной занавеской закрывая лицо. Я прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

— У тебя слишком длинные волосы.

Джиро откинул челку назад и покосился на меня.

— И что мне делать?

— Отрежь их, — сказал я и вышел из комнаты.

Все еще спали, даже слуги. Я спустился по лестнице, стараясь не шуметь, радуясь, что никого не встретил. Поплутав по дому, я нашел кухню, огромную, как склад, но значительно чище. Голод приглушил мое беспокойство: я переходил от стола к столу, изучая устройство всяких кухонных штук до тех пор, пока один из блоков не выплюнул стакан с горячим кофе прямо мне в руки. В дальнем конце кухни я заметил дверь, ведущую в небольшой дворик. Я вышел и сел на деревянную скамейку, прихлебывая кофе, слушая птичье пение и дожидаясь восхода солнца и всего того, что судьбе вздумается мне преподнести.

— Хочу есть, — раздался голос. За словами я почувствовал живую запутанную ткань детского мозга. Из кухни во двор, завернутая в одеяло, прошаркала Талита, сонно подмигивая своим ботинкам-жукам. Одеяло волочилось за ней по земле.

— Попроси маму, — сказал я. Черт возьми, я не хочу прислуживать каждому Та Мингу, которому взбредет в голову посмотреть на меня.

— Она спит. — Талита остановилась передо мной, пряча лицо в одеяле.

— Попроси брата, он не спит.

— Джиро меня и разбудил.

— Меня тоже, — вздохнул я.

— Вчера он сказал, что я не получу сладкого… — Серые глаза наполнились слезами. — Он сказал, что мне не дадут сладкого, потому что я плохая девочка — заснула за столом. Он съел мой десерт.

Я встал, когда влажная волна ее страдания затопила меня.

— Твой брат — жулик. Возьми. — Я полез в карман, вынул оттуда все, что у меня было, — леденцы и орехи, которые вчера вечером стащил за обедом. — Я приберег для тебя кое-что. Ешь. — Я пересыпал конфеты и орехи ей в ладонь.

Ее глаза стали большими и круглыми. Она вскарабкалась на скамейку и начала есть, поглядывая на меня.

— Ты мой личный друг, да?

— Да. — Я улыбнулся и погладил Талиту по голове. Может, она так всем говорила, но мне-то какое дело. Я пошел в кухню, чтобы съесть еще чего-нибудь.

Чье-то изумление настигло меня сзади. Изумление, переходящее в гнев. Я обернулся. На пороге стояла леди Элнер. Она не ожидала кого-либо здесь встретить, а меня — тем более.

Увидев ее лицо, я почувствовал себя виноватым, как будто меня застали врасплох: я воровал еду, вместо того, чтобы просто ее приготовить. Я заставил себя выдержать ее взгляд, вспоминая, что в конце концов имею право есть.

— Вы очень рано встали, мез Кот, — с сожалением произнесла она.

— Да и вы тоже, — сказал я, не найдя других слов. — Мадам.

— Я всегда встаю очень рано. — Она медленно прошла в кухню и налила себе чаю. — Я ценю время, когда я одна, день еще не начался и никто меня не тревожит. — Элнер стояла ко мне спиной, но я чувствовал острые края каждого слова. — А вы всегда поднимаетесь так рано?

— Нет, мадам. Я люблю ночь: это то, к чему я привык.

Мой второй завтрак выскользнул на стойку передо мной. Я взял поднос, чувствуя на себе вопросительный взгляд Элнер.

— Я не собирался вставать, потому что поздно лег и Долго не мог заснуть. Думаю, просто не успел привыкнуть к земному времени. Я не ожидал, что вы встанете тоже.

— Да? Почему?

Не подумав как следует, я брякнул:

— Вечером, когда я не спал и вы были… — Я осекся, но было слишком поздно: Элнер вдруг поняла, что я имел в виду. С лица Элнер исчезло всякое выражение, но внутри она в ужасе отпрянула, как будто я застал ее голой.

Я поставил поднос с едой на стойку.

— Пойду, попробую заснуть, — пробормотал я, ощутив досаду и разочарование: я только что разрушил едва установившееся между нами доверие. Глядя в пол, я поплелся к двери.

— Пожалуйста, будьте готовы через три часа отправиться в город. Я собираюсь в Комитет, — холодно сказала Элнер. — Мне сказали, что вы будете сопровождать меня.

— Да, мадам, — я наклонил голову, не поднимая глаз. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я шел через коридор, когда услышал крик Талиты: «Тетушка, смотри: вкусненькое!»

Через три часа я спустился к выходу. Элнер и Джордан уже ждали. Судя по их виду, они ждали врага — меня.

Флайер, больше и шикарнее того, на котором я прилетел сюда, понес нас обратно к побережью. Не флайер, а летающая крепость: я никогда не видел столько охраны и электронных шпионов. Вдали показался Н'уик, вырастая над неуклюжим телом окружающих его поселений. Искусственная горная цепь со своими пиками и равнинами, один цельный блок, сплавленный из бесчисленных останков принадлежащих корпорациям древних замков, которые вжались между двух рек в каменное основание острова. Через реки протянулись широкие, с арочными опорами, мосты.

Нас проглотило тускло мерцающее городское чудовище. Флайер проскользнул сквозь узкую расщелину и понесся дальше, вглубь скрытой нервной системы города. В гараже мы сели в маленький челнок, и он понес нас по прозрачным тоннелям к месту назначения, указанному Элнер. Челнок летел плавно, то сбавляя, то увеличивая скорость, меняя курс, — послушный невидимой руке, которая перемещала космические корабли подобно циркачу, жонглирующему шарами со скоростью света. Взгляд выхватывал фасады складов, офисов, ресторанов. Люди проводили здесь всю жизнь, втянутые в гравитационное поле управляющего центра, который, как многим хотелось верить, был таким же бесполезным, как человеческий аппендикс. Где-то в середине всего этого встречались, чтобы надувать друг друга, Конгресс Федерации и Совет Безопасности ФТУ.

А где-то в спрятанном, настоящем сердце города находился мозг, управляющий всем и вся: коммуникационное и информационное ядро, одна из ярчайших звезд в невидимой галактике под названием Федеральная Сеть. Один кристалл телхассиума, размером не больше пальца, мог хранить всю информацию и все управление ею. Управление информацией поражало своей сложностью, но не будь телхассиума, система разрушилась бы из-за чрезмерной информационной плотности. Однако, чтобы рассчитать прыжок через четырехмерное пространство для большинства кораблей, базирующихся в главном порту, требовалось несколько тысяч кристаллов. Телхассиум давал электронную власть, и Федерации необходимо было сделать ее дешевой и легкодоступной… И пока ФТУ контролирует месторождения этого минерала, Совет Безопасности не потеряет своего влияния в Федерации.

Наконец мы достигли правительственного комплекса. Голубое изображение медленно вращающейся Земли, которую Федеральное Транспортное Управление снабдило крыльями и объявило своей эмблемой, наблюдало за мной, как сверкающий глаз, со стен и экранов, когда челнок плавно пошел на посадку.

Приземлившись, мы прошли через станцию Службы Безопасности. Леди Элнер и Джордан терпеливо ждали, пока охрана проверяла кредитный счет на моем браслете, просвечивала меня, снимала отпечатки пальцев и сетчатой оболочки глаз, голографировала, проверяла досье и регистрировала мой прилет.

ФТУ не может позволить себе рисковать. Степень защищенности Совета Безопасности и плотность городского массива в состоянии и булыжник сделать параноиком, не говоря уже об Управлении. Блохе и той почти невозможно проникнуть сюда незамеченной: это место покрыто перекрывающими друг друга слоями охраны, как коркой. Я чрезвычайно обрадовался, что свидетельство, данное мне ФТУ после проверки, было официально заявлено на регистрацию в Информационном каталоге… и поэтому запись о криминале в моем досье закрыта. Теперь, имея идентификационный браслет, я не являюсь пустым местом; для Федеральной Сети я — существую. Одно только плохо: раз я перестал быть невидимым для Федерации, значит, за мной наблюдает множество народу.

Когда охрана, вывернув меня наизнанку, наконец-то удовлетворилась и я навсегда остался в Информационном каталоге Сети, нас выпустили обратно в людской поток, медленно текущий в нутро городского лабиринта.

Я снова потерял себя. Отвратительное чувство. Люди обгоняли нас со всех сторон: ехали на велосипедах, проплывали мимо в летающих экипажах и даже катились на роликах. Мы шли пешком, потому что Элнер верила в полезность прогулок. Я вспоминал, как выглядят внутри отделы ФТУ. Их я видел всего два: станцию Службы Безопасности в Старом городе и подготовительный центр Контрактного Труда, откуда начал свой путь в ад. Обратного билета там не выдавали. Оба отдела были похожи на тюрьмы.

А это место не будило никаких воспоминаний, и единственное, что было мне знакомо, это эмблема Федерации, наляпанная везде, где только можно. Мир, окружавший меня, был подделкой, подражанием реальности; зеркальные стены зданий отражали взгляд от скрытой за ними правды.

Мы пересекали границу заповедного центра, где располагался Конгресс Федерации. На улицах мелькали эмблемы разных корпораций; я никогда не видел столько эмблем сразу. Но я и не был здесь ни разу. Леди Элнер не носила знаков отличия. Джордан опять приколола свою эмблему на воротник блузы. Чтобы нарушить молчание, я спросил, что она означает. Покосившись на меня, Джордан с холодным раздражением сказала:

— Зачем вы утруждаете себя вопросами?

Я встал как вкопанный.

— Вы и вправду считаете, что я только и думаю о том, как бы внедриться в ваш или в ее мозг? — Я показал на леди Элнер, которая шла впереди нас, беседуя с членом ФТУ. Я вынул из его головы его имя и несколько обрывков мыслей. Так приказал мне Брэди. Он сказал, чтобы я запоминал каждого, с кем разговаривает леди Элнер, и выяснял цель разговора, для того чтобы быть в курсе происходящего. В глубине мозга Элнер какая-то часть ее внимания была обращена назад, на меня, заставляя Элнер смущаться, и это мучение передавалось мне. — Вы льстите своему самолюбию, — пригвоздил я Джордан. Джордан поджала губы. — Я работаю на вас…

— Вы работаете на Центавр.

Я взглянул на свою эмблему.

— Тогда на кого, черт возьми, работаете вы?

— Это знак ЦХИ. — За ее словами я услышал вызов и вспомнил: леди Элнер — владелец контрольного пакета акций и член совета правления ЦХИ. Но сейчас ЦХИ находится под контролем Центавра. Следовательно, и леди Элнер — тоже. И я понял, что значит эта эмблема на самом деле: открытый вызов, брошенный в лицо Та Мингам — каждому, кто видел ее.

— Для этого нужно иметь железные кишки, — сказал я, но она даже не улыбнулась. Между нами была глухая стена.

Элнер стояла чуть впереди, поджидая нас и прислушиваясь к нашему разговору. Интересно, почему Элнер не носит никакой эмблемы: она думает, что обладает свободой? Это ее настоящая работа, — сказала тогда Джордан. Я в раздумье дотронулся до своего знака, когда мы двинулись дальше.

Часть меня рыскала впереди и позади нас, просвечивая проходящих мимо людей. Я убеждал себя, что ищу что-нибудь подозрительное; на самом же деле я был слепым, к которому неожиданно вернулось зрение и который смотрит на мир только потому, что может это делать. Почти каждый, кого я читал, мечтал о чьей-либо смерти, но об Элнер никто не думал. Да и какой сумасшедший предпримет что-либо в сердце Н'уика? Трудно представить более безопасное место. Но Брэди утверждал, что его службисты засекли здесь шпиона, который с оружием в руках следил за Элнер.

В конце концов мы добрались до здания Комитета, и там, в глубине Федерального сектора, находился офис Элнер. Над дверью офиса рядом с эмблемой ФТУ развевался флаг Комитета: черные крылья, обнимающие галактику. Ну прямо не Комитет, а мать родная. Наверное, они думают, что вид черных крыльев способен вдохнуть покой в души страдающего человечества. Довольно странное представление о душе.

После прогулки сквозь мозги сотрудников Конгресса Федерации я чувствовал себя так, словно чистил головой туалеты. Я позволил щупальцам-сканерам успокоиться и подремать. Два дня назад я готов был сделать все, чтобы вернуть Дар… Я как-то слишком легко забыл, что каждая палка — о двух концах.

— Вы необычно смирны, — сказала Джордан, когда мы вошли внутрь. Полупрозрачная дверь офиса, пропустив нас, плавно заскользила на место.

— Делаю свою работу, — ответил я, проследовав за ней мимо парочки любопытных рабочих-техников в личный офис Элнер.

— Элнер! — позвал кто-то с другого конца коридора. Я обернулся на шорох открывающейся двери. Дэрик Та Минг. Пересекшись с ним, я уловил неприятный запах его мыслей. Я прервал контакт: Дэрик ужасно вонял. Он был членом семьи. И никто не заставлял меня бросаться сломя голову в его мысли. Прошлым вечером мне не удалось просветить его, но то, что я поймал сегодня, полностью соответствовало вчерашнему впечатлению; даже больше, чем мне того хотелось. Я до сих пор не мог поверить, что он — брат Джули. Но ведь Джули, по мнению семьи, была выродком.

Дэрик бесцеремонно вклинился между мной и Джордан, как будто нас и не существовало, и прошел через комнату во внутренний офис Элнер. Обойдя старинный металлический стол, Элнер остановилась, словно надеясь, что Дэрик не станет перелезать через него. Он осквернял ее святилище, и она не могла его остановить. Элнер это не нравилось.

— Что, Дэрик?

— Сегодня голосование, Элнер. Просто хотел напомнить тебе. Ты, конечно, будешь там: Центавр, как всегда, рассчитывает на поддержку ЦХИ.

Он знал, что Элнер не забудет, знал, что она проголосует по-своему. Но ему нравилось втирать соль в больное место.

— Конечно, — сказала она и села, изо всех сил притворяясь, что Дэрик уже вышел. — Пока, Дэрик.

— Пока, Элнер. — Он развернулся на каблуках — как и вчера, энергия била из него ключом. Я отодвинулся в сторону, когда он снова попытался пройти между мной и Джордан. И зря. Дэрик остановился, повернул голову ко мне.

— Эй, новый помощник, — сказал он, словно лишь сейчас нас заметил, — как тебе первый день работы? Держу пари, что ты в восхищении.

Я промолчал.

— Ну же, скажи, — он скрестил руки на груди. — Можешь говорить откровенно. Мы здесь все друзья.

— Нормально, — пожав плечами, ответил я, пропустив слово «сэр».

Сделав вид, что он этого не заметил, Дэрик не отставал:

— Всего лишь «нормально»? — повторил он, любуясь собой. — Ну скажи хотя бы, откуда ты?

— Ардатея. Куарро, — сказал я, стараясь не встретиться с ним взглядом.

Дэрик был поражен:

— Пуп Галактики?.. Не удивительно, что ты не произвел на нас особого впечатления. Ну-ка, просвети меня: приличные манеры там больше не в моде? — Дэрику хотелось увидеть, достиг ли его удар цели, пойдет ли кровь. Но я сдержался, хотя это отняло почти все силы. Кровь не пошла. — Будь уверен, Земля тебе понравится. Вся человеческая история собрана здесь, лезет изо всех дыр… если, конечно, моя тетя когда-нибудь отпустит тебя за хорошее поведение на пару часиков. — Он взглянул на Элнер: — Одолжи мне его на вечерок, Элнер. Мои друзья передерутся за право провести с ним первую ночь… О! Прошу прощения, я не то хотел сказать.

Дэрик направился к дверям. Я не успел ответить. И не успел расплющить его наглую физиономию.

Джордан провела меня в офис. На дверях моргнул охранный экран. Джордан подошла к Элнер и стала шептать ей что-то на ухо. Я уселся на подоконник. Окна как такового здесь не было. Его заменяла отличная голография, притворяющаяся видом на океан: солнечные лучи купались в голубой воде, одинокие чайки… безоблачное небо… Теперь я понимал, зачем ей это.

Я оглянулся на леди и Джордан. Воздух в комнате был настолько пропитан дурными чувствами, что стало трудно дышать. Я ощущал себя громоотводом, в который только что ударила молния.

— А что случится, если вы проголосуете не так, как хотят Та Минги, мадам? — спросил я вместо того, чтобы высказать все, что я думаю о Дэрике.

Элнер вздохнула, обвела взглядом комнату, словно ища что-то.

— Ну… — Она как будто не могла подобрать нужное слово. — Я предоставляю это вашему воображению, мез Кот.

Этим она хотела сказать, что не будет отвечать вслух: если мне невтерпеж, я и сам прекрасно смогу все выяснить. Элнер думала о том, что Центавр продаст права ЦХИ, разрубит его сеть на маленькие кусочки и скормит их, один за другим, прожорливому Черному рынку… По крайней мере, так описал последствия Харон. Он возглавлял правление Центавра, и у Элнер не было причины сомневаться в его словах. Она отодвинулась от стола, посмотрела на меня. В ее глазах мелькнуло незнакомое мне выражение. Вдруг я вспомнил свой разговор с Брэди о шантажистах и политике.

— Это так много значит для вас? — спросил я. — Так важно, что вы разрешаете им шантажировать вас?

— Да, важно.

Но Элнер не объяснила почему.

Я посмотрел на Джордан.

— Я думал, что вы подписали что-то вроде договора о невмешательстве, когда входили в семью, леди. Джордан так сказала.

— Я тоже так думала. — Волна сожаления захлестнула Элнер: что поделаешь, если тебя предали? Через секунду она продолжала: — Пока мой муж был жив, все шло прекрасно. А после его смерти… Вы помните мой совет: пересмотреть контракты с Та Минг?..

— Вы хотите сказать, что вы не сделали этого? — удивленно спросил я и встал.

— Видно, что-то проглядела. На Центавр работают самые влиятельные в Федерации юридические консультанты.

— Вам не кажется, что кто-то в ЦХИ хочет вас убить за это?

Джордан напряглась. Элнер отрицательно покачала головой:

— Не думаю. Без меня ЦХИ полностью потеряет независимость.

— Полагаю, они что-нибудь придумают. — Я не ждал от нее ответа, я знал его.

Но Элнер слегка улыбнулась.

— Только не здесь, — сказала она, как будто флаг ФТУ, висящий над входом в офис, обладал чудесной силой и мог защитить ее дело.

— А почему вы считаете, что Комитет лучше остальных? — Я показал на дверь и на то, что за ней находилось. — Он соответствует своему названию: «комитет» — учреждение, которому поручают что-либо. Просто еще одна возможность для Совета Безопасности поиграть мускулами перед командованием корпораций, когда они закобенятся. ФТУ и корпорации — одного поля ягоды. Управление контролирует рынок телхассиума и Агентство Контрактного Труда. Та же игра за власть. Еще один вымогатель.

— Для того, кто провел здесь меньше одного дня, это слишком категоричная точка зрения, — мягко заметила Элнер, но я почувствовал, как ее раздражение ударило меня в поддых. Внезапно Элнер переменилась: опустошенная бесконечной борьбой, неуверенная, стареющая женщина превратилась в хозяйку кабинета, слившись с офисом в единое целое.

— Если вы собираетесь работать на меня, вам следует разобраться в нашем мнении по данному вопросу. — Она жестом приказала мне сесть. — Для начала я опишу вам общество, в котором мы живем. Люди верят, что обществом управляют им подобные — существа из человеческого рода. Полагаю, они ошибаются. Много веков мы дожидались, пока наши машины станут умнее, расторопнее, сообразительнее нас и превратят людей в динозавров. Мы не осознавали, что делаем шаг на пути собственной эволюции… Командир межгалактического синдиката.

Элнер продолжала излагать свою излюбленную теорию о том, как на самом деле работает Федерация. Она отвергала саму возможность для человека-одиночки или даже для правления контролировать наиболее могущественных шефов корпораций. Наоборот: люди превратились в марионеток командиров, в орудия борьбы за власть, подобно управленческим инфраструктурам и информационным банкам, созданным для того, чтобы осуществить идею межгалактической сети.

— И вы верите в это? — спросил я, старясь не выдать своих чувств по поводу этой затеи.

Элнер кивнула:

— И я не одинока. Логические исследования подтверждают это. Абсолютной уверенности нет ни у кого: никто напрямую не связывался с центром Сети. Но я действительно верю, что командиры — следующая ступень эволюции человека, новые люди для нового мира. Так развивающееся бытие приспосабливается к космической эре.

Межгалактические путешествия. Я подумал о Гидре, о сети пси-энергии, на которой ее жители основали свою цивилизацию.

— Командиры — альфа и омега новой эры, — проповедовала Элнер, — и одновременно с этим львы и тигры будущей жизни, безжалостные и абсолютно безнравственные. Они эволюционировали, чтобы заполнить ниши в суперсистеме, называемой Федерацией, индивидуальные возможности и несколько уровней кибернетизации — вот те изменения, которые позволяют им выполнять свои функции. Некоторые командиры настолько кибернетизированны, что могут в одиночку или, объединившись в небольшую группу, составить полную сеть. Большинство выбрало иной путь: использовать миллионы отдельных человеческих жизней в качестве элементов, клеток своей суперсистемы. Командиры заботятся об этих человеческих клетках в той мере, в какой клетки удовлетворяют их запросам — чуть лучше, чуть хуже. Но в основном командиры ждут в ответ на заботу абсолютной и беспрекословной преданности, какой только может ждать организм от своей собственной плоти. Если вы измените им, вы умрете. Или превратитесь в живой труп. И всякий человек, оказавшийся не у дел, остается невидимым до тех пор, пока о нем не побеспокоятся.

Я потрогал браслет. Я был невидимым много лет — нелегкая жизнь, надо заметить.

— Мы не можем судить командиров по человеческим меркам, — поучала Элнер. — И тем более не можем ожидать, чтобы они обращались с отдельными людьми как с Равными. Федеральное Транспортное Управление — единственная система, способная взаимодействовать с командирами на равной основе. В течение многих веков Федерация прилагает все усилия, чтобы заполнить этот пробел: она отстаивает право на существование отдельно взятой человеческой личности. ФТУ поддерживает баланс, работая для защиты нашего давно-уже-не-доминирующего рода, создавая что-то вроде гуманного общества, если хотите. Вот что мы делаем здесь, и вот почему я выбрала возможность работать на них.

Я поднял глаза. Идеально аргументировано. Похоже на публичное выступление. Да это и была речь, которую она произносила снова и снова. Элнер — отличный оратор. Убедит кого хочешь. И она на самом деле верила во все то, о чем говорила. Вероятно, это было правдой. Для нее. Но ФТУ, которое, как Элнер считала, она знала, не имело ничего общего с тем, которое знал я. Оказавшись в клещах ФТУ, я выжил; но вовсе не потому, что ФТУ позаботилось обо мне. Я несколько раз попадал в поле зрения Федерации, но ее «забота» сделала мою жизнь хуже.

— Думаю, что мне еще многое предстоит усвоить, — сказал я, чуть не подавившись кислыми, как блевотина, словами.

Элнер замолчала, недовольная: она не привыкла к таким ответам. Мой тон, мое отношение, мое присутствие, наконец я — все вызывало у Элнер внутреннее неприятие.

— Голосование — в четыре, — сказала она Джордан, глядя на стол, половину которого занимал компьютерный модуль. — Я не буду просматривать отчет, потому что уже знаю, как буду голосовать. Но у меня много дел и до голосования. Филиппа, вызови, пожалуйста, файл Сейрумо и выясни, что стало с данными по Триумвирату? Потом — как всегда: сделать запрос, обработать и поместить в базу данных. Когда дойдете до обработки корреспонденции, покажите мезу Коту, как это делается. Он также может воспользоваться нашими данными — надо же ему отрабатывать Центавру свое содержание. — Элнер вопросительно посмотрела на меня.

— Да, мадам, — сказал я с облегчением, готовый выполнить все что угодно, лишь бы не сидеть тут до посинения и не ждать, когда появится Брэди и отпустит меня на все четыре стороны.

— Хорошо, — сказала Джордан и направилась к двери. Охранный экран снова моргнул и погас. Джордан остановилась.

— Вам нормально будет одной с… — Джордан кивнула в мою сторону.

Взгляд Элнер проследовал за кивком Джордан. Каждый раз, когда Элнер видела меня, сквозь нее пробегал электрический ток, словно мое лицо ее пугало.

— Надеюсь, — немного сухо ответила Элнер. — Я займу его чем-нибудь. — Она подумала, что, если придет секретная информация, она пошлет меня куда-нибудь с поручением.

— Не поможет, — сказал я.

— Что? — Элнер ошарашенно посмотрела на меня.

— Послать. Вам пришлось бы выслать меня из города. Если я захочу узнать, что происходит, я узнаю. Посудите сами, — продолжал я, не давая ей возразить, — мое присутствие не имеет значения. Мне все равно, что вы делаете.

— Центавру не все равно, — вмешалась Джордан.

— Они хотят, чтобы вы спокойно продолжали делать свое дело. Я же хочу получить свои деньги. И больше ничего.

Элнер вздохнула и махнула Джордан, чтобы та шла. Экран включился, заперев нас вдвоем в офисе.

— Прошу вас никогда так не делать, — сказала Элнер, когда мы остались одни.

— Что?

— Вы знаете.

Читать ее мысли и отвечать на них вслух.

— Извините, леди.

На ее лице изобразилось нечто среднее между досадой и улыбкой.

— Знаете, когда вы обращаетесь ко мне «леди», это всякий раз звучит совершенно по-разному… точно вы подзываете меня ночью на улице. — Она повернулась к зазвонившему видеофону.

Я ждал, пока Элнер разговаривала с мерцающим на том конце провода лицом, делая время от времени какие-то странные движения левой рукой, лежащей на терминале… Что-то вроде прямого мозгового подключения. Меня удивило, что она усилена, но я чувствовал, как ее мозг передает и получает информацию, вбирает и сохраняет новые данные, поддерживая связь со своим собеседником на другом, параллельном, уровне, хотя, разговаривая, они делали вид, что они обычные люди — и только. И эти люди ненавидели псионов, называя нас извращением природы, а сами в это же время вынуждены были рассекать на части свои тела, обматывать половину мозга индивидуально подобранными биопроводами, чтобы превратиться в бледное подражание тому, чем псионы обладали с рождения.

Я изучал офис, разглядывал беспорядок на ее столе. Беспорядок напоминал свою хозяйку: несочетаемое сочетание вещей: хрустальная ваза с увядшими цветами, аудиосканеры, маленькие странные книжки, личная печать, чашка ручной работы… старые голограммы Талиты, Джиро и незнакомого мне мужчины из семьи Та Мингов. Я понял, что это ее умерший муж. Модуль, которым она пользовалась, походил на кусок растянутого на столе черного шелка. Терминал представлял собой последнее слово техники, и модули, которыми я пользовался когда-то, на его фоне выглядели бы динозаврами, как и я со своими знаниями по сравнению с Элнер.

У противоположной стены под медленно вращающейся скульптурой стоял нормальный модуль, с клавиатурой и проводами; он, вероятно, предназначался для помощника или для кого-нибудь вроде Джордан. Я встал, когда Элнер закончила разговор.

— Мадам, вы не против, если я воспользуюсь компьютером?

— И что вы хотите с ним делать?

— У вас есть карта Н'уика, к которой я могу иметь доступ?

Элнер кивнула, надеясь, что я не буду беспокоить ее хоть какое-то время. Она что-то сделала левой рукой, и экран модуля засветился.

— Он откликается на «Твинкл [2]», — сказала Элнер и слегка смутилась, как будто впервые услышала, как звучит это имя.

«Твинкл». Я сделал равнодушное лицо, подходя к Твинклу и садясь, чтобы вытащить из него нужные мне данные. Твинкл развернул передо мной карту. Я прикрепил проводки к голове, и моя память начала медленно поедать информацию, а я — анализировать проглатываемые факты. Это была хорошая карта, с множеством отметок: о подземных системах, главных объектах, о местах, где можно поесть, помолиться, вылечить зубы… План города осел в моей голове, и теперь я мог ориентироваться здесь, как туземец. Хоть в этом я не буду чувствовать себя потерянным.

Правда, на карте осталось одно белое пятно… район в южной части города, называемый Пропастью. В справке отсутствовали данные о том, что там происходит, сетка улиц была неполной. Белое пятно служило предупреждением: если вы попадете в Пропасть, вы можете рассчитывать только на себя. На планах командирских владений вы не найдете белых пятен, но Федеральные Торговые Зоны всегда таковые имели. Свободные порты, запасные выходы, резервуары с неприкосновенным запасом. Старый город был одним из таким белых пятен. Я знал, что найду в Пропасти. И надеялся, что мне не придется там ничего искать.

Всего около десяти минут я мысленно блуждал по городу. Закончив прогулку по карте, я увидел, что Элнер с головой ушла в работу, умудрившись за эти десять минут забыть о моем присутствии. Я просмотрел несколько файлов, выбрав то, что счел интересным или полезным. Например, обязанности помощника высокопоставленной особы. Получить непрерывный поток информации у меня не вышло: Твинкл был способен передавать ее только порциями. На всасывание выбранных файлов я потратил еще минут двадцать.

Чтобы дать мозгу остыть, я запросил голоэкран. Старый город и образование — несовместимые вещи, поэтому с тех пор, как я оттуда выбрался, даже простой просмотр трехмерных шоу был для меня поучительным занятием. Сначала я просмотрел самое бессмысленное дерьмо, какое только было в Сети. Я делал это так же, как ел, — смотрел, потому что обладал зрением. Но мне не потребовалось много времени, чтобы понять: голоэкран может рассказать то, чего мне никогда не вытянуть из файлов: как люди, всегда имеющие еду и приличную работу, играют друг перед другом спектакли. Я был полным невеждой в этой жизни — это я уже понял.

Очутившись на Земле, я по горло увяз в болоте собственной дремучести и социальной несостоятельности… От таких мыслей сердце у меня ушло в пятки. Я пытался не думать о себе, пытался сконцентрироваться на том, что видел перед собой, когда на экране проносилось шоу за шоу. Элнер зачем-то принимала все абонентные каналы. Большинство из них занимала пропаганда корпораций, — таким способом командиры передавали друг другу сообщения и предостережения, непонятные для непосвященных. Но были и каналы «опытного знания»: они транслировали потрясающие зрительные, звуковые и тактильные ощущения, которые, подобно наркотическим грезам, раздражали мой мозг.

В конце концов я выпал в абонентный канал, обессиленный: так накачался информацией, что уже не в силах был наслаждаться интенсивностью чувственного потока. Обычного света и шума было более чем достаточно… «Стоп», — вдруг сказал я, замораживая паузой на экране чью-то говорящую голову. Какой-то мужчина толкал речь. Только речей мне сейчас и не хватало! Я предпочел бы досмотреть сон, прерванный утром Джиро. Но в лице мужчины было что-то, что притягивало мой взгляд, вынуждая меня снова и снова всматриваться в него.

Одно из самых красивых лиц, которые я когда-либо видел. Я откинулся в кресле, наблюдая за ним, так или иначе вынужденный слушать его слова. «… И я верю, что мы потеряли нечто большее, чем просто наше человеческое естество, — говорил он, — когда мы покинули родной мир ради звезд. В глазах Господа мы потеряли понимание своей уникальности. Теперь командиры олицетворяют для нас небеса, где предусмотрены все наши физические потребности, наша жизнь распланирована от рождения до самой смерти. Нам так уютно. И слишком легко теперь забыть, что существует высший замысел, который ведет нас к процветанию и успеху там, где другие существа потерпели крах…».

— Выскочка, — пробурчал я с отвращением. Религиозный аферист, подставной зазывала, работающий, вероятно, на какую-нибудь корпорацию. Священная война. Я хотел было переключить канал, но вместо этого продолжал слушать; мне нравилось вовсе не его выступление, а он сам, и я ничего не мог с этим поделать. Меня завораживала не внешность его, но какая-то внутренняя сила — убежденность, горячность, искренность, с которыми он призывал людей присоединиться к нему, «почувствовать, глядя в лица прохожих, кровную связь — родство по роду человеческому…»

Можно изменить свою внешность, и, скорее всего, он это сделал. Но обаяние подделать невозможно. С ним нужно родиться. Заколдованный, я не сводил с оратора глаз и даже почувствовал легкий укол зависти.

— Мез Кот. — Голос Джордан заставил меня подскочить в кресле. — Чем вы занимаетесь? — спросила она, разглядывая мерцающее в воздухе изображение.

— Ничем. — Я выключил экран.

— Соджонер Страйгер, — сказала Джордан. — Я никак не ожидала, что он придется вам по вкусу.

— Почему? Он что, ваш друг?

Джордан поморщилась.

— Страйгер — лидер Движения Возрождения и исключительно активный проводник гуманистических идей.

— Один из них, — ввернул я.

— Идемте со мной, — сказала Джордан, проигнорировав мое замечание.

В соседнем офисе она познакомила меня с остальным персоналом Элнер. Они покивали головами, бормоча приветствия и посматривая на меня с сомнением. Интересно, каков был предыдущий помощник Элнер. Уж наверняка не такой, как я.

Работа, порученная мне Джордан, оказалась скучной, но я ее выполнил. Наконец Элнер отправилась на Конгресс. Мы с Джордан сопроводили ее до просмотровой галереи: дальше помощников не пускали. Зал Конгресса имел типичный для публичных мест вид: длинный и высокий, с древней эмблемой Федерации: сияющее солнце, окруженное девятью мирами. Многие командиры ненавидели эту эмблему, и даже само название «Федерация» вызывало у них отвращение, поскольку предполагало централизованное управление. Но такова была традиция, и командирам пришлось примириться с этим, как они примирились с уставом, разрешающим ФТУ проводить независимую политику.

U-образные ряды кресел, способные вместить тысячу представителей корпораций, смотрели в середину зала, на места Совета Безопасности. Мой мозг заработал снова, что еще больше усилило иллюзию личного присутствия членов Конгресса, беспокойно ерзающих в своих креслах. Если у вас в ухе спрятался аудиожучок, вы могли слышать все происходящее внизу: аргументы, жалобы, обвинения и контробвинения, выливающиеся в бесконечную войну за природные ресурсы, за власть. Сегодня они как раз пытались урегулировать такой конфликт. Информация, которую я получил в офисе Элнер утром, имела к Конгрессу прямое отношение.

Голосовали только синдикаты. Совет Безопасности ФТУ выступал посредником, но ничего не предлагал… по крайней мере, нам так казалось. Они даже не присутствовали здесь во плоти. Сначала я сомневался: через такое количество бормочущих мозгов трудно пробиться сразу. Но, наведя резкость, я понял: не члены Совета, а их проекции, голограммы, призраки заполняли ряд.

— Почему их нет? — спросил я Джордан.

— О чем вы говорите?

— Совет Безопасности. Это голограммы, а не реальные люди.

Джордан испуганно посмотрела на меня. Она чуть не спросила, как я это узнал, но вовремя прикусила язык, догадавшись сама.

— Из соображений безопасности.

— Поэтому он и называется Советом Безопасности? — поинтересовался я, и в ту же секунду понял, что лучше бы мне не выпендриваться. Нет, не поэтому.

— Нет, не поэтому. Избавьте меня от ваших острот. — Джордан отвернулась.

Я снова принялся разглядывать зал. Жуткое зрелище: если вы не подсоединены к линии аудиосвязи, то вам кажется, что внизу ничего не происходит. В зале царило абсолютное безмолвие. Все обсуждения и дискуссии шли на субвокалическом уровне или в других формах, обеспечивающих секретность. Мы, простые смертные, навряд ли когда-нибудь узнаем, что же происходит здесь на самом деле.

Джордан показала на Элнер, которая неподвижна сидела в среднем ряду, дожидаясь, когда можно будет проголосовать. Выбор она уже сделала. Интересно, все ли «нейтральные» партии вынуждены были, как и Элнер, определиться с голосованием заранее, под давлением более сильных партнеров? Я вспомнил, что Элнер рассказывала о командирах, и, когда на ручке моего кресла стали выскакивать результаты голосования призраков, ощущение значительности происходящего исчезло. Возможно, она права — сотни окружающих ее людей были лишь безвольными кусками мяса, и командиры определяли сейчас их судьбу. Тогда и один голос имел значение, по крайней мере для Центавра… Я обнаружил Дэрика Та Минга в первом ряду. Чем ближе к центру зала, тем комфортабельнее были кресла. Все представители корпораций имели равное право голоса, но, как гласила поговорка Старой Земли: что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку…

Места Совета Безопасности возвышались над остальными рядами независимо и презрительно. Совет Безопасности устанавливал для ФТУ правила, играл в свои собственные игры, часто вопреки желанию части Конгресса. Конгресс мог провалить на выборах Совет Безопасности, но для этого потребовалось бы большинство в две трети голосов; а поскольку синдикаты вечно были заняты — душили друг друга, то затея с объединением, пусть даже и временным, не нашла бы поддержки. Единодушие для командиров — все равно, что чучело для ворон… Совет — мозг ФТУ, и Элнер — кандидат на вакансию в Совете. Мне стало интересно, насколько лучше Элнер себя чувствовала бы в Совете, чем на теперешней своей должности. Возможно, что и лучше.

Голосование прошло. Я продолжал наблюдать за подсчетом голосов, прокручивая в уме информацию, проглоченную утром.

— Кто выиграл? — спросил я, так как цифры ничего мне не говорили: я не знал, за что голосовал Конгресс.

— Неважно, — пробормотала, вставая, Джордан.

— Грандиозно! — сказал я, и Джордан нахмурилась.

Элнер встретила нас внизу, и мы углубились в лабиринт залов и коридоров. Лицо Элнер вытянулось еще больше.

— Леди Элнер… — позвал кто-то позади нас. Я оглянулся, обшаривая толпу двумя парами глаз и прислушиваясь двумя парами ушей. Незнакомые лица… Я увидел маленького стройного человека, который спешил к нам, распихивая по дороге людей, хотя Элнер остановилась и ждала его. Внезапно я опознал его: это тот самый, с экрана. Ни у кого не было такого лица.

— Соджонер Страйгер, — неуверенно произнесла Элнер.

— Леди Элнер. — Он подошел к нам, и через секунду вокруг него возникла, словно из воздуха, дюжина его почитателей.

— Должно быть, Бог захотел, чтобы мы случайно здесь встретились.

Случайно. Черта с два! Он запыхался, потому что гнался за нами сквозь толпу аж от самого Зала Конгресса. Я наблюдал за ним. Даже во плоти его лицо было идеальным. Кожа, волосы, глаза — все безупречно, ни одного изъяна. Может, чересчур безупречно. Да, медицина постаралась. Я знал это, но не мог не любоваться им.

Я заставил себя смотреть на Элнер и не слушать, что говорит Страйгер. Меня вдруг поразила посредственность Элнер. Чары Страйгера улетучились. Я почувствовал боль: Элнер тяжело переживала свою обычность, невольно сравнивая себя с ним. Желая перебороть мучения, она пыталась слушать, но не смотреть…

— …О предстоящих дебатах, — говорил он. — Надеюсь, вы не воспримете это отрицательно, раз мы оба выступаем в поддержку одной точки зрения… Я уважаю ваши строгие принципы… но не обдумывали ли вы возможность компромисса? В конечном счете, если Федерация действительно отменит вето на распространение пентриптина, то Центр Химических Исследований имеет все шансы получить огромную прибыль… Я полагаю, они владеют наследственным правом контролировать все препараты группы пентриптина.

Пентриптин. Они говорили о наркотике. В Старом городе его называли блаженством.

Элнер задумалась. Она не ожидала услышать такое от Страйгера.

— Соджонер [3], дело в том, что я выступаю, и всегда выступала против свободного рынка наркотиков. Как вы знаете, на этих прениях я буду представлять Комитет по контролю над наркотиками…

То, что Элнер называла его по имени, казалось мне странным, пока я не понял, что это не имя, а титул, который Страйгер сам себе присвоил.

Он поднял свои замечательные брови, якобы удивившись. Но на самом деле он вовсе не удивился. Я продолжал наблюдать за ним, чувствуя, что захожу в тупик: что-то в нем было не так, что-то не сходилось.

— Ну, хорошо, наверное меня дезинформировали… — шутливо сказал он, постучав себя пальцем по лбу. — Но, вне всякого сомнения, человек, так давно посвятивший себя борьбе за права личности, не может всерьез верить, что разрешение широко применять этот наркотик принесет вред. Я могу сослаться на сотни криминальных случаев, произошедших в Н'уике за последний месяц… Наркотики пентриптофиновой группы доказали свою безопасность и безвредность, помогая сдерживать, подавлять открытую агрессию и контролировать иные формы антисоциального поведения. Криминальные элементы давно следовало вырвать с корнем из нашего общества. И мне казалось, что у нас появился способ… но не желание… полностью взять под контроль преступность.

Словно защищаясь, Элнер подняла руку.

— Соджонер Страйгер, я не отрицаю всего этого. Совсем нет. Просто если эти наркотики станут широко и легкодоступны, появится потенциальная опасность злоупотребления ими. Использование подгруппы пентриптина предоставит командирам отличную возможность нелегально контролировать своих людей: одурманенные наркотиком, люди поверят, что их жизнь — рай, а это — ложь. Это противозаконно. И я боюсь, что командиры слишком далеко заходят, желая найти столь простой выход — уничтожить свободу выбора, заменив ее бессмысленной благодарностью ничего не подозревающих жертв.

Страйгер кивнул. На этот раз его согласие было неподдельным.

— Конечно, вы правы. У меня никогда не было таких намерений. И, конечно, я буду настаивать на том, чтобы дерегуляция [4] не использовалась в дальнейшей для злоупотреблений.

Элнер с сожалением покачала головой:

— Боюсь, что нашей предусмотрительности и предупреждения будет недостаточно, чтобы остановить наводнение, когда кто-нибудь снесет плотину. Я не вполне верю в то, что воля и желание отдельного человека способны что-либо изменить. Хотелось бы поверить. — Элнер пристально смотрела ему в лицо.

Я опять принялся разглядывать Страйгера. Его кожа, волосы напоминали чем-то свечной воск, который, соприкасаясь с пламенем, становится золотистым и полупрозрачным. Уличная одежда только делала их еще ярче. Выглядел Страйгер на тридцать пять, молодость и респектабельность удачно сочетались в нем. Вероятно, он был гораздо старше. В руке он держал длинную деревянную трость толщиной в половину моего запястья; на трости была вырезана надпись, но прочесть слова я не смог.

— Если бы все обладали вашей силой воли, вы бы так не говорили, леди Элнер. — Страйгер почтительно улыбался. Широкие, чистые глаза, журчащий ручейком голос…

Я коснулся его мозга, чтобы убедиться, что передо мной не призрак.

Он повернулся ко мне. Внезапно я понял, что все это время он краешком глаза наблюдал за мной.

— Простите, — сказал он Элнер, оборвав свою речь, словно только что заметил меня, — кто это?

— Мой новый помощник, — облегченно сказала Элнер, обрадовавшись тому, что сменился предмет разговора и что Страйгер перестал на нее пялиться.

— Да. — Он развернул свои глаза-прожекторы в мою сторону, но смотрел куда угодно, только не на меня. — У вас достаточно необычный тип лица… в вас течет кровь Гидры, молодой человек? — Он, наконец, встретил мой взгляд и нашел то, что и ожидал: зеленые глаза.

Когда я увидел выражение его глаз, я вдруг возненавидел Страйгера всем своим существом.

— Нет. — Я повернулся, чтобы уйти.

— Простите. — Он схватил меня за руку и потянул к себе. — Я не хотел вас обидеть. Жители Гидры представляли для меня особый интерес долгое время. Я редко ошибаюсь.

Значит, он назвал меня лжецом. Кончик его языка высунулся изо рта, облизывая губы.

— Уберите руки, — тихо проговорил я, — а не то я переломаю вам пальцы.

— Кот… — раздался жесткий тонкий голос Джордан. Предупреждение, скорее похожее на испуг, прозвучало откуда-то издалека.

Страйгер отпустил меня, но не перестал изучать. Даже когда он повернулся к Элнер, он продолжал на меня смотреть. Кто то навел его. Он проделал весь этот путь, подстроил встречу только с тем, чтобы взглянуть на меня. Кровь Гидры.

Теперь Элнер предстала в новом и неожиданном для Страйгера свете.

— Конечно, — пробормотал он извинение, прозвучавшее довольно двусмысленно, — в вашем положении навряд ли кто-нибудь взял бы в штат псиона.

Я сконцентрировался на его затылке и, проникнув внутрь, попал в клубок навязчивых идей и причудливых прихотей, втиснутых в то пространство, в котором должен был находиться мозг. Страйгер был человеком. Ну что же, хорошо.

Он обсуждал с Элнер малозначительные детали предстоящего заседания. Я едва слушал; жужжание его мозга слишком громко отдавалось у меня в голове. Страйгер называл себя верующим человеком. Он ничуть не сомневался, что знает и Бога, и Божий замысел… Так же про него думали и его люди, терпеливо ждущие окончания беседы. Он все еще наблюдал за мной, словно не мог оторвать от меня глаз. Я чувствовал, что изменяю своему первому впечатлению от Страйгера, но мне нравилось его лицо. Я хотел, чтобы оно мне нравилось, хотя уже знал, что скрывалось за ним. «Интересно, — подумал я, — на всех ли он производит такое же впечатление?» Эта мысль выгнала из меня страх.

Наконец Страйгер закончил. Он в последний раз посмотрел на меня и пошел по коридору. Его последователи потянулись следом, как будто привязанные невидимой нитью. Я следил за ним, пока он не скрылся из виду. Потом догнал Джордан и Элнер.

— Чего на самом деле надо этому мешку с дерьмом? — вежливо поинтересовался я.

Они чуть ли не оскорбились за Страйгера.

— Это Соджонер Страйгер, — удивленно сказала Элнер, — из Движения Возрождения. Это чрезвычайно популярная фундаменталистская религия докосмического толка. Публичные выступления Страйгера привлекли в ее ряды множество последователей. На вашем месте я бы не разговаривала с ним, как… как вы. — Элнер старалась показать свое неодобрение, словно я сам не мог его почувствовать. — Он борется против эксплуатации и ущемления человеческих прав в нашем обществе. Я не знаю защитника активнее его.

— Я знаю это… мадам. Видел его на экране. Но здесь-то что он делает?

— Агитирует, вероятно, — сердито вмешалась Джордан. — Он почти в одиночку добился того, чтобы голосование по пентриптину состоялось. Его деятельность и влияние на население обеспечили ему статус кандидата на ту же должность, на которую претендует и леди.

Я застыл на месте. Мне пришлось заставить себя идти дальше.

— Мы расходимся во мнениях по некоторым вопросам, — сказала Элнер, глядя в пол, словно она была в чем-то виновата, — но я не сомневаюсь в эффективности Страйгера как реформатора. И в искренности его Убеждений тоже. Он глубоко религиозный человек.

— Он ненавидит псионов, — сказал я. — А насколько религиозны вы?..

Не сказав ни слова, Джордан и Элнер пошли дальше. Я шел за ними.

— У меня был друг, — говорил я их спинам, — который сказал мне однажды, что в стране слепых человек с одним зрячим глазом обречен на смерть. — Они продолжали идти. — Он был псионом. И он умер.

Элнер остановилась, обернулась.

— Мез Кот, — немного помолчав, сказала она, — есть во всем этом какой-нибудь смысл?

— Нет, — ответил я, сжимая зубы, — никакого смысла нет.

Глава 6

Сегодня для полного счастья мне как раз встречи со Страйгером и не хватало. Но и этого оказалось мало. Когда флайер приземлился на внутреннем дворе поместья Та Мингов, нас уже встречала делегация: Джиро с мамой, оба мрачные. Едва взглянув на них, я понял почему: мальчик обрезал волосы.

— Элнер, на два слова, — сквозь зубы проговорила Ласуль. Ее рука тисками сжимала плечо сына. — О твоем помощнике.

Я стоял, глядя в стену, пока они там разговаривали. У Джиро был такой вид, как будто некто с кривыми неровными зубами пытался откусить ему голову. Он постригся сам. Новая прическа ему понравилась. Его матери — нет. И Джиро винил в этом меня.

— Наверное, нам лучше вернуться в Хрустальный дворец… — говорила Ласуль, мрачнея еще больше.

— Нет, не надо, — бормотала Элнер; она тоже была в крайнем раздражении, но замешательство перевешивало: Ей навязали в помощники выродка, изгоя общества. Но, что еще хуже, он был идиотом. Она не могла выкинуть меня с работы, не могла простить, даже не могла объяснить почему…

— Мез Кот, я запрещаю вам подходить к моим племянникам. Даже не заговаривайте с ними. Вы поняли?

Я посмотрел на Джиро: он угрюмо-обвиняюще глядел на меня, стоя рядом с матерью и находясь под ее защитой.

— Да, мадам. — Я медленно повернулся и направился к дому.

— Мез Кот, — раздался голос Элнер. Я остановился. — Думаю, вы должны извиниться перед леди Ласуль.

Я так крепко стиснул зубы, что мне показалось, будто я никогда не смогу разжать их. Я обернулся, посмотрел на Ласуль. Голубой свет вечерних сумерек повернул все по-своему… Я представил, что на ее месте могла бы быть Джули: смущенная, сердитая, несчастная…

— Извините, — сказал я. — Прости, Джули. И пошел к дому.

Весь вечер я просидел в своей комнате, даже не потрудившись поужинать.

— Эй, Кот!

Дверь неожиданно распахнулась. Я отвернулся от окна, сворачивая мысли, и увидел стоящего на пороге комнаты Джиро.

— О Господи! Уйди от меня.

— Теперь тебе нравится моя прическа? — Джиро смущенно улыбался, будучи не вполне уверенным, зачем он пришел: посмеяться надо мной или извиниться.

Я прислонился к застекленной двери и смотрел в ночь, не обращая на Джиро внимания, чтобы не придушить его ненароком.

— Все на тебя рассержены.

— Брысь отсюда, маленький жулик.

— Кто такой жулик?

— Врун, маленький обманщик, который заставляет других людей расплачиваться за свои грехи.

— Ты не можешь так говорить со мной!

Я рассмеялся, только потом подумав о том, что со мной теперь сделают.

— Пожалуйся маме. Избавь меня от своего присутствия!

— Ты не должен был советовать мне обрезать волосы. Поэтому-то я и попал в беду.

— Ну, если у тебя не хватает ума понимать шутки, я не виноват.

Джиро потупился.

— А я думал, что ты смеялся надо мной… — Он взлохматил волосы. — Ну а раз так, то мне все равно.

— Прекрасно. А теперь иди отсюда. — Я хотел выпихнуть его за дверь.

Все это время Джиро прятал одну руку за спиной. Неожиданно он вытянул руку. В ней лежало ружье. Я застыл и перестал дышать.

— Вот, — сказал Джиро, — я принес тебе это.

— Зачем? — испуганно спросил я.

— Я хочу, чтобы ты меня любил, — все еще не глядя на меня, сказал он.

— И что? Ты хочешь меня убить?

— Нет! Это всего лишь игрушечный лазер. Может быть, ты потренируешься. Может, покажешь мне, как… — Он шагнул вперед, протягивая мне ружье.

Я взял лазер и швырнул через комнату.

— Кем, черт возьми, ты меня считаешь?

Джиро смутился.

— Ты говорил, что ты наемник…

— Наемник — это тот, кто за деньги ест дерьмо. Это не смешно.

— Филиппа сказала, что тебя взяли охранять тетушку. Много людей ты убил? — настаивал Джиро, не слушая меня.

Глубоко в моем мозгу разверзлась черная дыра. Я посмотрел туда, желая найти страх, но не почувствовал ничего…

— Одного, — сказал я. — На одного больше, чем надо.

Слова прозвучали бессмысленно. Я подтолкнул Джиро к выходу в коридор. Захлопнув за ним дверь, я запер ее на замок. Лег на кровать. Руки дрожали. Я ждал.

Когда дом погрузился в темноту и тишину, когда все мозги затворили свои ворота, я вызвал обслуживающую дом программу и заказал флайер. Затем выскользнул во двор и встал там, держа кулаки за то, чтобы он прилетел. Я уже почти перестал надеяться, когда увидел медленно и беззвучно плывущий по воздуху флайер.

Я не был уверен, что он выполнит мой приказ, но он выполнил. Я взлетел, направляясь на Н'уик. «Кончено», — сказал я, сжимая кулак, когда поместье Та Мингов осталось позади.

Затея с самого начала была бессмысленной ошибкой. Они не нуждались во мне, как и я в них. Я прилечу в город, найду какую-нибудь работу, неважно какую. Все лучше, чем это. Я откинулся в кресле. Даже отсюда я видел ночное свечение отдаленного берега реки.

Прошло довольно много времени, и я стал спускаться где-то в районе городских построек. Я не знал, где приземлюсь, мне было все равно. Подо мной разлилось море разноцветных огней — слишком яркое. Оно похоже на…

Вдруг как будто тюремная решетка лязгнула, защелкнувшись, в моем мозгу, вызывая искусственные воспоминания. Я резко сел в кресле, вцепившись в подлокотники. Черт! Это был полевой комплекс Центавра.

Брэди, скрестив руки на груди, поджидал меня на посадочной площадке. Он улыбался. Площадка светилась изнутри неоновым светом, на фоне которого Брэди выглядел каким-то нечеловеческим существом. С десяток роботов-охранников, ощетинясь оружием, быстро окружили флайер. Не собирается ли Брэди инсценировать мое самоубийство?

Я медленно выбрался из флайера и остановился перед Брэди.

— «Кончено», — процитировал он и сжал кулак.

— Услышали правильно, — вспыхнул я, пытаясь не чувствовать себя беспомощным, чтобы не доставить ему удовольствия. — Чего вы хотите от меня? Вы, так или иначе, в курсе всего, что происходит. — Я с отвращением кивнул головой в сторону флайера.

— Но не о том, что делается в ФТУ.

— Вы имеете в виду, что, когда леди Элнер в Комитете, она — вне поля вашего зрения? — удивился я. Комментариев не последовало. — Ну, это ваши проблемы. Вам следовало бы прислушаться к Джордан. Она права. Я не гожусь для этого. Я в ауте.

— Ты мне нужен. И останешься здесь столько, сколько потребуется.

— Вы не можете держать меня, — сказал я, невольно поглядывая на флайер. — Я — свободный гражданин, — я показал запястье с браслетом.

Браслет не работал.

У меня екнуло сердце. Я опустил руку и стал нажимать на браслете все кнопки подряд; потряс его, постучал по дисплею. Браслет молчал. У меня свело пальцы.

— Верни назад! Брэди улыбался.

— Вы не можете так поступать со мной. — Я не представлял, как он ухитрился это сделать. — Это противозаконно!

— Ты — наемник Центавра. В благодарность за эту привилегию ты отказался от кое-каких прав.

— Я ничего не подписывал…

— Но твое устное соглашение записано на пленку. Остальное — дело техники.

— Черт подери! — Я посмотрел на огромную сеть комплекса Центавра, даже ночью кишевшую огнями и передвигающимися телами. Ветер донес до меня тысячи звуков и запахов: машины, голоса, горячий металл, озон… Я потерялся в середине всего этого, вспоминая время, когда я чувствовал себя невидимым.

— Ну расскажи, что ты видел сегодня, кого видел. Все про каждого.

Когда я смог открыть рот, то рассказал ему. Я говорил, и ощущение того, что я сделал что-то неправильно, становилось с каждым словом все сильнее. Брэди то нетерпеливо, то равнодушно слушал мой рассказ, но это вовсе не означало, что я оправдал его доверие и не нарушил своего долга. Если я и обеспечил своими действиями безопасность леди Элнер, то все равно она что-то потеряла из-за меня. Но я не понимал, что я мог сделать. И вообще почему я должен беспокоиться?

— Итак, ты уже познакомился с Соджонером Страйгером? — вдруг прервал меня Брэди. — Твое впечатление?

Я сказал.

Брэди рассмеялся.

— Это что-то новенькое! Почему это из всех, кто встречался с ним, ты единственный, кому Страйгер не понравился?

— Он ненавидит изгоев общества.

— А! — согласился Брэди. — А ты — изгой.

— Почему вам он не нравится? — спросил я, заметив очевидное.

— Полагаю, он опасен. Он фанатик и обладает обаянием, которое даже здравомыслящие люди находят неотразимым. И… у него слишком много последователей.

— Новообращенных? — Я вспомнил людей с остекленевшими глазами, стадом тянувшихся за Страйгером, как за пастухом.

Брэди улыбнулся и стал похож на старуху-смерть.

— Я говорю о командирах. Ни один человек не привлекает такого внимания и не контролирует так общественное мнение, как он. Один, без всякой помощи. Я знаю, чего хотят от него те, кто на него ставит. Но я сомневаюсь, что он еще помнит… На самом деле меня интересует его игра и последствия этой игры. Тогда его сторонники получат то, чего, может быть, и не ожидают.

— А что насчет ФТУ? Они, возможно, посадят его в Совет?..

— ФТУ заинтересовано в идее несуществующей непорочности не больше остальных. Каждый член Совета Безопасности хоть однажды да побывал в чьих-либо пешках. Ты играешь в шахматы?

— Нет, — ответил я, даже не вполне представляя, что это такое.

— Не думаю. — Брэди наклонил голову в сторону замершего позади меня флайера. — Возвращайся в имение. Выспись — и все пройдет. Делай свою работу.

— А мой контракт?

— Ты и в самом деле хочешь взглянуть на него?

— Ты рискуешь своей задницей, солдафон вонючий.

— Контракт будет выведен на твой компьютерный модуль сегодня вечером. Полагаю, ты найдешь его в полном порядке, — весело сказал Брэди. Интересно, что он увидел смешного?

— А кредитный счет? — Я поднес браслет к его носу.

— Он оживет, когда ты заслужишь этого.

Стараясь не дать Брэди плясать на моих костях, я отвернулся и поплелся к флайеру, глотая обиду, полностью разгромленный. Вдруг, вспомнив вчерашнее, я остановился:

— А кто еще псион?

— Что?

— Ну, кроме Джули. Есть еще один. Вы не говорили мне…

— Где? — Брэди преодолел разделяющее нас пространство одним прыжком.

— Среди Та Мингов… — Я подался назад, но отступать было некуда. — Прошлым вечером, за обедом. Кто-то пробовал пси-энергию на мне.

Брэди схватил меня за грудки:

— Не ври! Я знаю о семье все. Это невозможно! — Я выдержал его взгляд, и он медленно разжал пальцы. — Ты действительно веришь в это, — пробормотал он, глядя на свою руку и шевеля пальцами, словно не понимая, почему секунду назад он был готов меня придушить. — Еще один телепат?

— Нет, тик… телекинетик.

— Что случилось?

— Ничего особенного: кому-то вздумалось выставить меня чучелом. Но не в открытую. Остальные ничего не заметили.

Брэди нахмурился: он что-то прошляпил. Но тут же на его лицо вернулось равнодушное выражение: мысленно он был далеко отсюда — выискивал, где он мог ошибиться.

— А ты можешь сказать, кто это? — после паузы спросил Брэди.

Я покачал головой:

— Я… я был без наркотиков. Думаете, это имеет отношение к леди?..

— Нет! — отрезал Брэди, не давая мне закончить фразу. Он весь как-то изменился. — Ты, должно быть, ошибся.

— Нет.

— Забудь про это. Твоя забота — леди, сконцентрируйся на ней.

Он теснил меня назад, пока мне ничего не осталось, кроме как залезть во флайер.

Я взялся рукой за дверное крыло и нырнул под него.

— Я не думаю…

— Вот именно, — сказал Брэди, — Не думай.

Я забрался внутрь. Дверь задраилась, и флайер понес меня обратно к Та Мингам. Почти перед самой посадкой браслет ожил. Когда ты заслужишь этого…

Я тихонько пробрался через двор в дом Элнер. Пришел туда, откуда ушел. Как в кошмарном сне. Я вполз под одеяло, задавая себе вопрос, где я окажусь, когда проснусь.

— Мез Кот… могу я поговорить с вами?

На следующее утро уже Ласуль застала меня без штанов. Я испугался ее голоса, потому что не почувствовал, как она вошла. Я понял, что забыл прилепить второй пластырь вчера вечером. Не постучав, она вошла прежде, чем я успел пошевелиться.

И сейчас она удивленно взирала на меня. Впрочем, я был удивлен не меньше. На лице ее не было и следа беспокойства или замешательства.

Я не мог вылезти из-под одеяла, потому что Ласуль и не собиралась отворачиваться. Она была одета в длинное свободное платье, которое снежным покрывалом висело в воздухе вокруг ее тела, словно презирая законы гравитации. Я слышал стук своего сердца. Сосчитав до двадцати ударов, я вытянул руку и схватил трусы. Судорожно напялил их.

— Мадам? — охрипшим голосом спросил я. Теперь ясно, где Джиро подхватил свои манеры. Но я здесь лишь подчиненный, и, может быть, Ласуль считала меня таким же предметом мебели, как стул или кровать… Я посмотрел на свою кровать, потом на нее.

Она заморгала, неожиданно придя в замешательство.

— Может, я приду попозже?

— Хорошо, — предпочитая не объяснять очевидного, сказал я, натягивая брюки.

— Я только хотела извиниться… — Она сделала пробный шаг в комнату.

— Я просто забыл запереть дверь, мадам, — улыбнулся я. На этот раз Ласуль покраснела и отступила к выходу. — Нет.. Я хочу сказать… Да, конечно. Я чувствую себя дураком.

В ответ раздался похожий на звон колокольчика смех — тот самый, который я слышал вчера вечером.

— Я только… Сегодня утром Джиро мне сказал, что вы не виноваты. Насчет его прически. — Она беспомощно улыбнулась, указывая на свои собственные волосы, зачесанные наверх черной шелковой волной. — Извините меня. Я не знаю, что и сказать. Вы, должно быть, подумали, что мы… Ну, в общем, я уверена, что вы подобрали для нас много… ласковых слов.

Я снова улыбнулся.

— Да, мадам, несколько. Но, кажется, я их уже забыл.

Я надеялся, что Ласуль уйдет, но она стояла, обхватив себя руками, и смотрела в окно.

— Это очень трудно. Иногда я не знаю, что с ним делать. Особенно, когда он с отчимом. Он скучает по Дому и по отцу…

— Откуда вы приехали? — спросил я, чтобы как-то заполнить паузу.

— Эльдорадо… Это в системе Центавра. Мы прилетели на Землю, потому что я член правления Центавра.

И почему она так откровенна с незнакомцем? Может быть, потому, что в семье Та Минг это была ее единственная возможность поговорить?

— А что случилось с отцом Джиро?

— Не знаю. Он оставил меня три года назад. Через год мы с Хароном поженились. Он сказал, что так будет лучше для синдиката, если мы поженимся. В результате я завяла в правлении место своей двоюродной сестры… Джули. — У Ласуль дернулся подбородок, когда она увидела выражение моего лица. — И Джиро и Талита унаследуют руководящие посты в правлении.

Я проглотил ком. Ласуль замужем за Хароном Та Мингом, отцом Джули. Значит, она для Джули и двоюродная сестра, и мачеха.

— Вы похожи на нее… — Банальные фразы вовсе не рассеивали чувство неловкости. Я мысленно представил Харона, шефа, управляющего Транспортом Центавра, вспомнил, как он смотрел на меня, когда я таращился на Ласуль. — Я хочу сказать, что знаю Джули. Она мой друг. А что случилось с его первой женой?

Ласуль отвела глаза. На мгновение в них промелькнула та же пустота, которую я видел во взгляде Джули.

— Она была… У нее были кое-какие связи с Триумвиратом. Предполагалось, что свадьба объединит… Она умерла несколько лет назад… Несчастный случай. — Ласуль пыталась не думать об этом. В ее мире не происходило несчастных случаев.

Я вспомнил о растущем в лабораторной пробирке ребенке, который носит запланированные, высчитанные заранее гены. Я подумал о руке Харона Та Минга: каково это — чувствовать, как она дотрагивается до твоего тела. Но промолчал.

— Джиро проводит большую часть времени в исследовательском центре. Но каждый раз, когда он приезжает домой и мы оказываемся вместе, он все больше и больше… Это очень… тяжело. Извините. — У Ласуль задрожали пальцы. — Я обидела вас, а теперь еще и надоедаю…

— Нет, мадам. В конце концов, это отключает мой мозг от моих забот.

Ласуль неуверенно улыбнулась.

— Вы очень любезны. Возможно, как-нибудь вы поделитесь со мной своими заботами и дадите мне возможность отдохнуть от моих.

Я не мог сказать, имела ли она в виду то, что говорила, пока она не подошла ко мне и не коснулась, очень ласково, моей руки. Потом она повернулась, и, сопровождаемая облачно-белым шуршанием платья, вышла. Я потрогал запястье — там, где она коснулась его.

Ничего не происходило и когда она смотрела на меня, и когда разговаривала со мной. Но одно прикосновение, и это случилось… Я тяжело вздохнул и стал одеваться. Теперь у меня было до черта времени, чтобы застегнуть штаны.

Стараясь не думать о том, как рука мачехи Джули касается моей руки, я приклеил свежий пластырь и запросил у терминала свой контракт с Центавром. Брэди сдержал слово: контракт уже ждал меня. Как ушат холодной воды. Только сейчас я понял, почему Брэди так веселился. В ползущем по экрану документе я не понимал половину слов, оставшаяся половина пестрела прожилками юридического кода. Сделав копию контракта, я сунул ее в карман и сошел вниз.

Все уже позавтракали. В восьмиугольной столовой, украшенной длинными вышитыми занавесками и деревянными стенными панелями, было тихо и пусто. Почти пусто. Я подошел к столу.

— Убирайся! — сказал я поблескивающему серебряным металлом роботу, который счищал с тарелок остатки еды. Я дал ему пинка, и он отправился в свой гараж — туалетную комнату.

То, как эти люди обращались с едой, было преступлением. Они выкидывали кучу продуктов. Я глотнул кофе, в который кто-то вбухал слишком много сахара, нагрузил тарелку нетронутым, ароматно пахнущим пряностями, печеньем и наполовину недоеденными яйцами, добавил туда же кусок холодной копченой рыбы и фруктового салата. Сев у стола на мягкое, амортизирующее сиденье, я принялся за еду.

С пустой чашкой в руке в столовую вошла леди Элнер. Увидев меня, она остановилась.

Я потянулся через стол, взял чайник и протянул ей.

Она молча пересекла комнату и подставила чашку.

— Спасибо, — сказала она, не отрывая глаз от моей тарелки. — Мез Кот, — со странной мягкостью в голосе произнесла леди Элнер, — в этом доме никого не заставляют питаться объедками. Пожалуйста, вы всегда найдете свежие продукты… — Она сделала неопределенный жест в сторону кухни.

— Нет, мадам. Не надо. — Она недоуменно смотрела на меня. — Я никогда не был особенно придирчив в еде, — пояснил я, надкусывая ароматный рулет.

Она вздохнула и вышла из столовой.

Глава 7

В то утро мы не полетели в Н'уик. Вместо этого, объединившись с Ласуль, мы отправились из долины на гору. Джордан объяснила, что мы летим на собрание правления Центавра. Я промолчал. Зачем они вообще утруждают себя подобными сообщениями? Ведь я все равно не мог выбирать маршрут по своему желанию. Я сидел рядом с Ласуль, поскольку большее никто не захотел сидеть рядом со мной. В этот раз она была одета в строгий серо-серебряный деловой костюм. Простота костюма делала ее еще больше похожей на Джули и в то же время придавала ее лицу какую-то мягкость. Ласуль смотрела в окно, словно не замечая, что я здесь. Но она знала это, так же, как и я. В ее мозгу вертелся голый я. Чувствовать, как она вспоминает это, было равносильно пытке холодом и раскаленными прутьями.

Флайер приземлился во дворе особняка, который был древнее всех виденных мною во владениях Та Мингов зданий. Он стоял отдельно от других домов, высоко на горе, вжавшись в каменное ложе нависающего над рекой утеса, — отшельник, падший ниц на краю бездны. Далеко внизу, перекатываясь через пороги, ревела вода. Как будто желая покончить счеты с жизнью, водный поток с грохотом обрушивался в расщелину между скалами, исчезая в ловушке камней и теней.

Внутренности особняка представляли собой одно огромное произведение искусства: расписанные фресками сводчатые потолки, обрамленные завитками лепнины и вырезанными в дереве скручивающимися свитками; белые мраморные колонны, застывшие водопады лестниц с золотыми перилами. На стенах висели портреты давно умерших людей в причудливых одеждах; скульптурные бюсты странных личностей тянулись от входа через анфиладу комнат, производя впечатление военных трофеев — отрезанных голов врагов семьи Та Минг. Если путешествие по Хрустальному дворцу было кошмаром, то прогулка по особняку вогнала меня в агонию. Для таких, как я, подобные дворцы — не место для прогулок; даже и не предполагалось, что мы знаем об их существовании.

Я не мог заглушить нервозность и спросить, чей это дом. Я вытащил ответ из мыслей Элнер, чувствуя себя вором. Особняк принадлежал джентльмену Теодору — тому самому, который сидел во главе стола за обедом в Хрустальном дворце. Глава семьи, самый старый из живущих Та Мингов.

Брэди встретил нас в одном из бесконечно длинных коридоров, и я прочел в его мыслях удовлетворение и самодовольство, когда он увидел меня там, где и хотел увидеть. Он поприветствовал остальных так, будто особняк был не их, а его территорией. Да, когда собирается правление Центавра, дом становится его вотчиной. Брэди пропустил их, показав дорогу к залу заседаний, как будто они сами не знали. Я хотел пойти со всеми, но Брэди преградил мне путь и слегка подтолкнул меня к боковым дверям.

— Он скоро присоединится к вам, леди Элнер, — ответил Брэди на вопросительно-недовольный взгляд Элнер, — лишь несколько инструкций на будущее.

Элнер его слова не убедили. Может, они и не предназначались для этого. Она, нахмурившись, пошла дальше.

— Сюда, — Брэди втолкнул меня в комнату.

— Что? — спросил я, оставшись с ним один на один.

От вида униформы и воспоминаний о вчерашней ночи у меня внутри все сжалось. — Господи, неужели вы не могли придумать ничего лучше, как приставать ко мне…

Брэди хлестнул меня по щеке. Я пошатнулся и ударился о стол. Что-то с грохотом упало на пол и разбилось.

— Ты им не ровня! Не веди себя так! — Брэди посмотрел на сверкающие, как лезвие ножа, хрустальные осколки, разлетевшиеся на полкомнаты. Раздавив один осколок каблуком, он добавил: — Стоимость вазы будет вычтена из твоей зарплаты.

Я тер щеку, глядя на Брэди и часто моргая.

— Два представителя Триумвирата, являясь постоянными партнерами Центавра и заинтересованными лицами, контролирующими часть бизнеса, прибывают сегодня на собрание правления. Я хочу, чтобы ты прощупал их сознание. Всех. Особенно — представителей Триумвирата. Я хочу знать, что они на самом деле думают о том, что слышат.

— Подождите минуту, — сказал я, отлепляя языком приставшие к гортани звуки. — Мы так не договаривались. Я здесь не для того, чтобы работать за Центавр…

Глаза-камеры зафиксировались на мне. Я вздрогнул, не справившись с собой. Но Брэди лишь спокойно сказал:

— Ты здесь для того, чтобы защищать леди Элнер. Пока мы не знаем, кому выгодна ее смерть, мы должны использовать любую возможность, чтобы выяснить, каковы мотивы действий каждого, кто входит с ней в контакт. Триумвират — наш главный соперник. Это все.

Да, звучит логично. Но я не поверил Брэди. Я боялся, находясь с ним лицом к лицу, читать его, но вполне мог сообразить и сам: я охранял леди Элнер, но Брэди мог заставить меня выкачивать информацию и из конкурентов тоже, потому что я не был настолько в курсе дела, чтобы понимать, когда переступаю черту, а когда — нет. Я — идеальная марионетка. Не удивительно, что Брэди без меня как без рук.

— Я хочу знать, что думает каждый, кто не является членом борта Центавра. Ты понял?

— Каждый? Даже леди?

— Прежде всего леди.

Я вопросительно посмотрел на него:

— Ради ее же блага?

— И твоего, — вкрадчиво сказал он и указал мне на дверь.

Я опустил глаза, кивнул, переступил через кольцо хрустальных осколков и вышел.

Наконец я добрался до зала заседаний. Охранный экран моргнул, и передо мной открылся зал длиной примерно пятьдесят метров. На потолке танцевали ангелы. Воздух был серебряно-голубым; свет, льющийся из высоких узких окон, казалось, проникал из другого века. Интересно, что в такой огромной комнате делали люди десятки веков назад? Скорее всего не то, что сейчас. Я взглянул на стоящий посередине комнаты стол. А может быть, то же самое: лгали и выпускали друг из друга кишки… кое-что не меняется и со временем.

Войдя в комнату, я услышал шум и увидел за дальним концом длинного бело-золотого стола чью-то исчезающую голову. Люди, сидевшие с той стороны, зашевелились, стали привставать и вытягивать шеи, стараясь что-то разглядеть. Это кто-то упал. Мой взгляд метался в поисках Элнер. Мозг нашел ее раньше.

Элнер сидела у дальнего конца стола в украшенном орнаментом кресле с высокой спинкой. Когда я засек ее, она медленно вставала, поворачиваясь в сторону шума. Джордан сидела во втором ряду, сразу за креслами членов борта. Этот ряд предназначался для помощников и консультантов. Охранники, сверкая разноцветными эмблемами корпораций, выстроились вдоль стен. Двое из них выступили вперед, но остальные и ухом не повели. Они играли роль манекенов в витрине: настоящая охрана здесь — это не то, что можно потрогать или увидеть.

Я сел рядом с Джордан.

— Что произошло?

— Один из представителей Триумвирата, — прошептала она, — похоже, сел мимо кресла… — Она думала, что люди, собравшиеся здесь, никогда не совершают подобных ошибок. Вокруг я слышал радостное хихиканье членов правления Центавра. Триумвират только что много потерял в глазах остальных.

Джордан наклонилась ко мне:

— Полагаю, что Брэди просто напомнил вам о ваших обязанностях… — полувопросительно сказала она.

— Да… — пробормотал я.

Я скользил взглядом вдоль стола, пока не наткнулся на Ласуль и, рядом с ней, Дэрика… ее пасынка. Она выглядела не старше, чем он. Сколько же ей лет на самом деле? Дэрик что-то прошептал ей, и она засмеялась. Вокруг стола сидело по меньшей мере тридцать человек. Человек двадцать — люди Центавра. Остальные — такие, как Элнер, — представляли корпорации поменьше, с которыми Центавр вынужден был сотрудничать, поскольку каждая корпорация владела чем-либо, в чем Центавр нуждался. Центавру до всего есть дело. За столом я насчитал одиннадцать Та Мингов — вполне хватит для большинства при голосовании. Их манера держаться и двигаться просто кричала о том, что Та Минги ни на секунду об этом не забывают. Они выделялись даже за этим столом и вовсе не потому, что были одинаковые… Я увидел старого Теодора, который дольше всех состоял в членах правления и будет состоять до самой смерти… бабушку Джули… парочку тетушек и дядюшек, пратеток и прадядюшек. Ласуль сидела в кресле, по праву принадлежащем Джули. Многие годы эту должность занимали по доверенности, после того как Джули покинула дом.

Я посмотрел на Харона, восседающего во главе стола. Он избегал приближаться к представителям Триумвирата. Харон кинул взгляд в мою сторону, и кишки у меня примерзли к позвоночнику. Брэди убедил его в том, что, раз я у них в лапах, они могут использовать меня в своих целях; но мое близкое соседство не давало Харону покоя. Я понял, что Брэди потому носится со мной, что я — его идея, а Харону это не нравилось. Харон олицетворял Центавр настолько, насколько человеческий индивидуум вообще может олицетворять что-либо. Если я стану причиной неприятностей, то расплачиваться придется не только мне. Я снова оглядел стол.

— Если Триумвират — враг, то что здесь делают его представители? — спросил я Джордан.

— Поддерживают связи. Держат руку на пульсе событий. Они посылают представителей на каждую встречу правления. Их с Центавром объединяет не только потенциальный рынок взаимовыгодных услуг.

Оба синдиката ненавидят ФТУ. Я кивнул.

— Да. Я знаю.

Джордан странно на меня покосилась. Я не счел нужным ответить, и она отвернулась, чтобы сказать что-то Элнер.

Вдруг я вспомнил, как Брэди рассказывал о том, что в правлении Центавра Элнер занимала должность своего покойного мужа. Это давало ей два голоса.

— Как леди может быть членом правления, — спросил я Джордан, — ведь она не Та Минг?

— Тело ее мужа не удалось найти, — Джордан понизила голос. — Простая формальность. Все знали, что он умер, но никто не смог доказать это юридически. До тех пор, пока леди не умрет или кому-нибудь не удастся найти доказательства, леди останется представителем Кельвина Та Минга.

Я поморщился, жалея, что спросил. Харон объявил встречу открытой. Я отключился от Та Мингов, поскольку меня не просили следить за семьей. Двое представителей Триумвирата сидели как статуи, с суровыми, невозмутимыми выражениями на лицах, пытаясь обрести достоинство, которое потеряли навсегда. Тот из них, который упал на пол, со скрипом ворочал мозгами, размышляя о случившемся. Он был уверен, что кто-то его подставил, но не мог сообразить, как именно.

Зависть, ненависть, подозрение, внимание смешались внутри послов Триумвирата, как вода и масло, оставляя пену зависти на всем, о чем они думали и что слышали на встрече. Насколько я мог видеть, если Триумвират и стоял за попытками покушения на леди Элнер, никто из послов об этом не слышал.

Я уперся взглядом в спину Элнер, чувствуя, как информация поступает в ее мозг, чувствуя ее неловкость и смущение от моего присутствия. Ей хотелось крикнуть всем, кто я такой; и она ненавидела себя за то, что ни власти, ни мужества на это у нее не было. Я проклинал про себя этого ублюдка Брэди за то, что он подставлял мне подножку и в без того опасных местах. Страшно представить, что произошло бы, если кто-нибудь — или все сразу — узнали бы, кто я. Большинство командиров не используют телепатов для охранного наблюдения, потому что випы — особо важные персоны — одержимы манией преследования: безумно боятся, что чей-нибудь телепат или даже их собственный, будет следить за ними самими. Триумвират, вероятно, объявит войну, если узнает, что я делаю. Их охрана расплющит меня на месте так или иначе. Даже если Триумвират и не держит камень за пазухой.

Я заставил себя сконцентрироваться, закрыв глаза, притворившись, что я всего лишь скучаю, а вовсе не пытаюсь подобрать в темноте ничего не подозревающие сознания. Правлению доложили о том, что было сделано для увеличения пропускной способности и расширения коммуникативной сети в каком-то критическом секторе. Триумвират проглотил доклад, и напряжение зависти в их сознании возросло, создавая эфирные помехи, которые делались все громче и громче. Один из них думал о том, как в том же самом секторе взять под контроль местного конкурента, включив его в сеть Триумвирата. Будешь долго чесаться — неприятель наложит на конкурента свою лапу. Триумвират рассчитывал, что создание силового объединения позволит конкурировать успешнее. Центавру готовится сюрприз…

Рассказать Центавру или нет? Я понял, что Центавр не собирается в свою очередь удивлять сегодня Триумвират. Они хотят лишь проверить его реакцию. Я мысленно обошел вокруг стола и опять вернулся к Элнер.

Она вдруг озаботилась несовершенством коммуникаций. По иронии судьбы, несмотря на все достижения техники, позволяющие командирам получать информацию так, как они ее получали, в мире не существовало еще способа мгновенной связи, которая соединила бы звездные системы. Члены правлений, их представители и миллионы курьеров вынуждены были ежедневно путешествовать по Федерации во плоти. Их модули и головы были забиты до отказа искусственной памятью, что позволяло универсальной информационной Сети нормально функционировать и поддерживало мозги командиров в рабочем состоянии. Центавр шел впереди других, поскольку за пределами какой-нибудь одной солнечной системы коммуникация становилась всего лишь предметом торговли и они распоряжались ею как хотели. Но информация — кровь межзвездной сети, и, если кому-нибудь вздумается перекрыть информационное питание, даже у Центавра через неделю засохнут мозги.

Я прервал контакт, вытряхивая из головы лишние сведения. Интересно, думает ли когда-нибудь леди о чем-нибудь простом, например о том, какие туфли надеть. Может, и нет. Может быть поэтому она так и одевается…

Я пустил щупальца вдоль стола, бегло просматривая головы Центавра и тщательно читая остальных, запоминая все найденное, даже если оно казалось мне полным бредом.

Попривыкнув к их мозговым схемам, я понял, что никто из присутствующих не носил в мозгу ничего, что могло бы меня засечь. Но легче мне не стало. Исполнять роль телепата корпорации все равно, что играть в Последний шанс в Старом городе… смертельная игра… самоубийство.

Я насторожился, когда Дэрик упомянул Соджонера Страйгера. Триумвират тоже навострил уши, неожиданно обнаруживая свою заинтересованность.

— …Влияние Страйгера как независимого посредника растет, — говорил Дэрик, — благодаря его активной поддержке разоблачению идеи дерегуляции. Как и ваше влияние, Элнер. — Глядя на нее, Дэрик усмехнулся, как будто он знал что-то, чего не знала она. Возможно, что так оно и было. Его взгляд, на секунду задержавшись на мне, переместился в сторону Триумвирата: — Очевидно, что Совет Безопасности, прежде чем заполнить вакансию, дождется исхода голосования по дерегуляции. С тех пор как они выпали из жизни реального мира, как мы все знаем, они вознамерились использовать дерегуляцию в качестве своеобразного теста чужих намерений или как способ увидеть, чей авторитет сильнее, кто дает толчок общественному мнению… — Снова посмотрев на Элнер, он улыбнулся. Ее раздражение кольнуло мой мозг. Дэрик продолжал: — Конечно, как нам всем известно, общественное мнение — спорный вопрос, но, похоже, что оно имеет для ФТУ какое-то странное, но важное ритуальное значение.

Мысль о Страйгере, занимающем кресло в Совете Безопасности, покоробила меня. Идиоты, неужели они не понимают, кто он такой?.. Я вспомнил, что мне говорил Брэди, но это не помогло.

Дэрик наклонился вперед, высверливая взглядом представителей Триумвирата.

— Скажите, посол Ндала: Триумвират еще не разобрался в своих чувствах по поводу наркотиков? Как говорили древние: буриданов осел?

— Триумвират не «разбирается в своих чувствах», джентльмен Дэрик, а осторожно взвешивает последствия, — сказал Ндала. — Вряд ли необходимо доказывать вам, какую большую прибыль получит Центавр от этих наркотиков, являясь акционером ЦХИ и контролируя его интересы. Эта дополнительная прибыль легко может быть использована против ваших конкурентов.

Дэрик пожал плечами:

— Или… легко может помочь нам пойти навстречу и согласиться слегка ослабить контроль… особенно, если на голосовании Конгресса вы будете полностью и искренне нас поддерживать. В конечном счете вы должны видеть перспективу. Мы — не враги. Иногда мы сбиваемся с маршрута, но тем не менее это правда.

Посол Триумвирата откинулся в кресле, глядя через весь стол прямо на Харона:

— Возможно, что мы найдем нечто существенное, когда вернемся в посольство?.. — пробормотал он. Они лгали: Триумвират уже знал, что будет голосовать за отмену вето, хотя сами наркотики их особо не заботили. Им нужна победа Страйгера. Но им хотелось прощупать, на какие уступки готов пойти Центавр и что они могли из него вытрясти…

— Считайте дело решенным, — сказал Харон, мельком взглянув на меня.

Его слова почти соответствовали тому, как я их ощущал: Харон не соврал.

Элнер тяжело вздохнула. Она, как и все сидящие в зале, знала, что, хотя на ее стороне ФТУ, Страйгер тоже имеет свои тылы. Она хотела, чтобы дерегуляция не прошла. И причины этого были настолько глубоко скрыты в ее мозгу, что я не мог их прочесть. Она даже думала отказаться баллотироваться в Совет, если это удержит кого-нибудь из сторонников Страйгера от голосования за дерегуляцию; для них это был единственный способ протолкнуть его в Совет. Но Элнер понимала, что дело тут гораздо сложнее и запутаннее.

Она считала Страйгера порядочным человеком, достойным кресла в Совете не меньше, чем она. Может, и больше. Элнер не верила, что Страйгер — командирская марионетка. Брэди не верил тоже, но по другой причине. Она не знала, кем был Страйгер; не верила — или не обратила внимания — на то, что я ей рассказал. Она восхищалась и завидовала его вере в Бога и человеческую природу. И считала, что его вера в пентриптин как в решение всех проблем лишь по несчастливой случайности оказалась на руку командирам, совпав с их интересами…

Я вжался в кресло. Мне было плохо: что-то среднее между опустошенностью и депрессией. Командиры имели усиление и легкий доступ к информации, что позволяло им держаться наравне с межзвездными империями. Но не давало ключа к чужому мозгу, к тайнам, скрытым за равнодушным выражением глаз. Я не мог сказать, разочаровался я или просто успокоился, узнав, что все они были всего лишь твердолобыми, если говорить по существу.

Наконец встреча завершилась. Но не мой рабочий день.

Нас ждала еще одна комната, где, чуть ли не упираясь в закиданный бело-золотыми гипсовыми цветами потолок, высились горы еды и напитков.

Я был голоден, но пальцем ни к чему не притронулся. Рисковать не стоило. Я лишь наблюдал и слушал, стоя рядом с Элнер, как мне и полагалось. Джордан сначала надзирала за мной, но, увидев, что я не ем и не разговариваю, оставила в покое.

Я всего лишь помощник: никто не станет заговаривать со мной первым. Я стоял, слушая, как смертные боги Федерации обсуждали, каким образом лучше обойти Управление и как занять чужое гнездо; сколько потребуется пентриптина, чтобы унять мятежников на какой-то там планете… какой ущерб производству причинили пререкания о льготах… какой болью в заднице обернулось вмешательство ФТУ в их махинации с рабочей силой… Советы, нытье, сплетни — словом, сплошной поток дерьма.

Я заметил высокого блондина, который выплюнул на пол героиновую жвачку; кто-то в нее вляпался, пока я наблюдал за ним. Господи! Да у него манеры хуже моих! Похоже, богатым наплевать на манеры. И им наплевать, если ты беден. И только те, кто подвешен между этими двумя полюсами, кому есть, что терять, должны знать, как себя вести. Я дотронулся до своей эмблемы.

Раздался грохот, затем где-то позади меня послышались ругательства и смех. Я волчком повернулся вокруг своей оси, потому что на миг показалось, будто я почувствовал пси-энергию. Я не был уверен. Может, просто кто-то расколотил тарелку с едой. Может, это нервы или вино так подействовало на меня… Я нервничал, поскольку хорошо помнил, что в этой толпе мог прятаться, поджидая удобного случая, чтобы повторить трюк, телекинетик. Идиот с нездоровым чувством юмора. Но, может быть, он понял, почему тогда, на обеде, его фокус не удался. Однако он меня не выдал. У него, наверное, тоже есть что скрывать. И вероятно поэтому он делал лишь маленькие гадости, которые невозможно было отследить. А может, меня оставили в покое? Сомневаюсь. Меня могли поймать врасплох. Я потихоньку стал вытягивать щупальца, прощупывая толпу…

— Мез Кот!

Я обернулся. Передо мной стояла Ласуль Та Минг.

— Да, мадам?

— Вы спите на ходу.

Я спешно подобрал щупальца, наводя резкость.

— Нет, мадам. Просто… ну… делаю свое дело. Черт! Не говори так! То есть я имел в виду…

— А, понятно. Вы и вздохнуть еще не успели, как вас протащили через все это. Вам, должно быть, наш мир чужд?

Я услышал, почувствовал в ее словах невольную снисходительность. Но Ласуль заговорила со мной, чего другие никогда бы не сделали. И, кроме того, она была права.

— Да, мадам. Чужой.

Я снова увидел в ней Джули, но сейчас мне не было так больно, как раньше.

Харон, хмурясь, наблюдал за нами. Я коснулся его мозга и тут же отдернул щупальце, чтобы не погореть. Ревность, подозрение, разочарование… Омерзение. Последнее предназначалось мне, остальное — жене. Я чувствовал, как неуверенность скручивалась в жгут внутри него каждый раз, когда он смотрел на Ласуль. Он женился на ней не по любви, а ради политики; он знал, что она не любит его.

В Ласуль Харон тоже видел Джули… свою дочь. Но только в идеальном ее варианте. И Харону становилось тяжело и неуютно; глядя на Ласуль, Харон чувствовал то, что не должен чувствовать человек, вспоминающий свою дочь. В нем еще жило чувство, которое должно было умереть давным-давно…

У меня по спине поползли мурашки.

— Что вы сказали? — спросила Ласуль.

Но я ей ничего не говорил.

— Ничего, мадам, — ответил я. Я не был вполне уверен, удалось ли звукам просочиться наружу или я просто промычал нечто неопределенное. — Джиро здесь? — переменил я тему, чтобы переключиться. Мальчика нигде не было видно, но, если мне нужно нащупать того, кто играет в дурацкие телекинетические игры, он — кандидатура номер один.

Она покачала головой:

— Нет. Джиро хотел прийти понаблюдать за встречей, но я запретила. Это наказание за его вранье.

Я чуть было не ввернул, что вранье — это как раз то, чему будущая элита учится в первую очередь. Но промолчал. Возможно, причина наказания — не ложь. Возможно, парню досталось только за то, что он признался. За правду.

Я увидел, как Харон направляется к нам.

— Мадам, — поклонившись, я отошел от нее.

Я пробрался сквозь толпу к Элнер. Она стояла в затемненной нише, беседуя с двоюродным дедушкой Джули Сальвадором, который казался моложе Элнер, хотя был вдвое старше.

— Мез Кот, — заметив меня, кивнула Элнер. Она выглядела уставшей, а чувствовала себя и того хуже. — Нам пора идти. Я должна вернуться к работе.

Элнер слегка лихорадило, но она испытывала огромное облегчение, что наконец-то можно освободиться от этой стаи родственников и что я ни разу не побеспокоил ее.

Я кивнул ей в ответ, радуясь этому еще больше. Джордан подошла к нам и, в кои веки раз, взглянула на меня без раздражения.

— Слава Богу! — сказала она.

В это время позади нас проходил Дэрик Та Минг, держа в руке огромную хрустальную кружку с вином. Он затормозил, и в глазах его заплясали едкие огоньки. Я выдержал этот взгляд, зная, что сегодня я не прокалывался и повода для злобных насмешек ему не найти.

— Итак, ты был сегодня пай-мальчиком, новый помощник… — сказал Дэрик и двинулся было дальше, но, слегка поколебавшись, вернулся. Рот его искривился в язвительной усмешке: — Ты знаешь, что твой полет раскрыт?

Я уставился в пол, все остальные — тоже. Это невозможно. Дэрик ошибся… Нет, не ошибся. Все видели, как я закрывал флайер.

Глава 8

Два дня подряд я сопровождал Элнер в Комитет. На Земле я всего неделю, а казалось, что гораздо дольше. За это время ничего особенного не произошло, кроме, может быть, того, что я стал помощником. Я переварил все данные, проглоченные мною в первый день, и пользовался ими. Каждый раз, садясь за терминал, я проглатывал порцию информации. Иногда я понимал в работе больше Джордан, а иногда не знал, вводить ли в модуль информацию, данную мне Джордан, или самому заглатывать ее. Поначалу это создавало некоторые неудобства. Но потом Джордан перестала удивленно коситься на меня. И леди Элнер забывала, что я выродок, и смотрела на меня уже без испуга.

Как-то утром я вызвал юридическую программу и привел свой контракт с Центавром в удобочитаемый вид. Потом зарегистрировал его. Следующие несколько часов я провел, блуждая вокруг комплекса Федерации по воздушным тропинкам улиц и уровней города. Причудливые сочетания старого и нового, стремительно взлетающие виражи; кривые, как лезвие ножа, выступы; камень, металл и керамопластик, стекло и композитные материалы… Меня словно закапканила утроба какого-то древнего кристаллического существа, рака-мутанта. В слоях его структуры я видел слои времени; чувствовал лоскутное одеяло жизней, поселившихся в его сердце, — обособленный поток бытия, текущий сквозь пустоты его тела.

Жизнь вокруг шла так, как ей и было положено. Правда, я встречался с Дэриком, братом Джули, чаще, чем мне того хотелось. И с Ласуль тоже.

Мне казалось, что я знаю, почему Ласуль с детьми ночевала у Элнер, а не в Хрустальном дворце. Ко мне это не имело отношения. Но это не облегчало мне сосуществования с ними. Я избегал Джиро и Талиты как какой-нибудь уличной банды, и причем по сходным причинам.

Я изо всех сил старался держаться подальше от их матери. Но полностью избежать встреч с ней было невозможно, если, конечно, не задаваться целью помереть голодной смертью, запершись у себя в комнате. И, когда бы я ни встретил Ласуль, я вынужден был чувствовать ее мысли обо мне. И сам думал о ней. Образ ее являлся ночами, когда я не спал, ожидая звонка от Брэди. Я понимал, что думать о веселеньком времяпрепровождении с женой Харона Та Минга все равно, что думать о самосожжении. Смысл один и тот же. Ни хуже, ни лучше от таких мыслей не становилось.

И каждый вечер, когда все в доме засыпали, призрак Брэди материализовывался в воздухе над терминалом, и я докладывал ему о том, что увидел и услышал за день. И что, черт возьми, я думал. Ну какая ему разница? Что это может изменить?

К концу второй недели я уже мог продираться сквозь рутинную работу в офисе, не мучая систему и не превращая окружающих в сумасшедших. Иногда мне даже казалось, что это обычная, честная работа…

— Мез Кот, — вдруг раздался голос Элнер. — Вы не нашли занятия получше?

Я в это время смотрел программу «Вы — очевидец» «Независимых ежедневных новостей», впитывая трагический репортаж о космической катастрофе; картинка сопровождалась потрясающим чувственным рядом.

Я заглушил передачу ощущений, оставив лишь изображение, потому что пронзительные вопли и запах горящих тел перегревали мой мозг. Рейтинг «Независимых» дышал на ладан, поскольку командиры не субсидировали им достаточную зону охвата. В «Независимых» странно перемешались благородство и низость, честность и грязь, и это притягивало меня.

Я вырубил экран.

— В систему введено все, кроме сводки заседания комитета: мы до сих пор не получили данные. Я жду, когда Гейз подсуетится.

— А доклады?

— Я свалил в кучу то, что вы просмотрели, остальное — наготове.

Элнер помолчала с минуту, размышляя о том, чего бы мне еще подкинуть. Но придумать ничего не могла.

— Кот, — Элнер опустила глаза, — признаюсь, что вы — чудо в своем роде. Вы ухитряетесь прекрасно исполнять свои обязанности. Честно говоря, я считала вас абсолютно неподготовленным к роли помощника. И теперь я поражена.

Я улыбнулся. Она улыбнулась тоже.

Внезапно я почувствовал, как она побелела, когда просмотрела информацию, поступившую ночью на ее модуль. На вызов, которого я не услышал, из соседнего офиса пришла Джордан.

— Что это? — спросила Джордан. Я давно думал, что Джордан не только помощник Элнер и мой надзиратель. Она знала все мало-мальски важное и даже имела усиление, достаточное для того, чтобы держать это в уме. Она — единственный человек, которому Элнер безоговорочно доверяла.

— Вы только посмотрите на это, — Элнер перевела что-то на экран моего модуля. Я уселся в кресло. Джордан, выглядывая из-за моего плеча, принялась читать. Из всего увиденного я понял только, что речь шла о Триумвирате.

— Триумвират блокирован? — пробормотала Джордан в изумлении, как будто случилось нечто невообразимое. Наверное, мысль о том, чтобы улыбнуться мне, и то не привела бы Джордан в такое недоумение. — Вы только вчера связывались со Сьюзен. Откуда Центавр узнал о коллегиальном управлении?..

— Он не мог узнать. Я приняла все меры…

Внезапно две пары глаз всверлились в мой череп, в две головы пришла одна и та же мысль. Я сидел, уставясь на экран, стараясь не прибавить к ним третью. Никто не задал ни одного вопроса: спрашивать не имело смысла. Я, в свою очередь, промолчал тоже. Элнер тяжело поднялась и накинула пелерину.

— Филиппа, я должна идти на личную встречу с Испланески. Лингпо заменит меня, а Гейз — Кота… — Она обреченно взглянула на меня. Я везде следовал за нею, нравилось ей это или нет. Как раз сейчас она предпочла бы от меня избавиться.

Мы шли через залы и коридоры, углубляясь в сердце комплекса. Элнер проходила в день семь-восемь километров. Я не задумывался об этом, но удивлялся, что Элнер не задумывалась тоже, ведь тот, кому безразлично, как выглядит его тело, не станет таскаться пешком.

Мы шли по огромному залу, увешанному флагами и парящими в воздухе скульптурами. На стенах мерцали гигантские голографические сцены из истории Земли. Вдоль стен, вмурованные в прозрачные капсулы, застыли странные предметы, похожие на музейные реликвии. Это место могло быть только музеем, и ничем другим. Музеем, который, привлекая сюда туристов, тем самым помогал Земле не превратиться в болото истории. Зал дышал древностью и величием, что потрясло меня после тех безликих коридоров и офисов, к которым я привык. Я вдруг понял, что подобное место и должно быть здесь, в комплексе. ФТУ претендовало на то, чтобы представлять все человечество. А раз так, то Управлению требовалось «народное лицо», чтобы люди ему доверяли.

Элнер шла немного впереди, управляя траекторией движения толпы, пришедшей сюда поглазеть или проглотить разжеванную и положенную ей в рот экскурсию. Я старался не отставать, но все же не мог пройти мимо огромного нефритового куба, на котором был искусно вырезан дивный миниатюрный ландшафт… мимо голограммы древнего города — до и после ядерного взрыва: примитивная атомная бомба расплавила город, превратив его в море каменных обломков и застывшего стекла… мимо абсолютно безупречного кристалла, который, презрев гравитационную силу, парил внутри прозрачной сферы.

— Кот! — голос Элнер дернул меня, как хозяин дергает за поводок собаку. — Если вы хотите прослушать экскурсию, — сказала она, когда я нагнал ее, — пожалуйста, делайте это в свободное от работы время.

— Я не знал, что это экскурсия… мадам, — промямлил я, разглядывая мозаику на стене позади Элнер.

— Теперь вы знаете, — сказала она, но уже без раздражения. Элнер повернулась посмотреть, что это я там разглядываю, вместо того, чтобы выполнять свои обязанности.

— Фамильные портреты человеческой расы, — пояснила она.

На стене висело около тридцати портретов. Молодые, старые, мужчины, женщины — всевозможных размеров и цветов кожи. Я не мог оторваться от картинок, пока не просмотрел их все. Кто бы там ни изобразил их пятьсот лет назад, ему отлично удалось схватить в красках их души… и остановить время.

— Они висели в комплексе правительства старого мира, который предшествовал Федерации, — сказала Элнер, — чтобы напоминать людям об их человеческой природе и родстве… о чем они начисто забыли.

Элнер не могла понять, лучше или хуже живется людям в современном мире; но она думала, что по крайней мере обычные человеческие индивидуумы не убивали друг друга так часто и не в таких количествах, как сейчас.

Я снова пробежался глазами по портретам. Некоторые из них еще меньше походили на друг друга, чем я на Элнер. Но ни одного, похожего на гидрана, я не нашел. Ни одного, похожего на меня. Под одним из портретов была вырезана надпись на докосмическом языке, которую я не смог прочесть.

— Что там написано? — спросил я.

— Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.

Я промолчал. Элнер пошла дальше, я — за ней, чувствуя, как портреты провожают меня, глядя тусклыми глазами мне в спину.

Я не представлял, кто такой Испланески, пока мы не пришли на место; думать о том, что произошло в офисе, мучительно, поэтому я не стал залезать в мысли Элнер, чтобы познакомиться с ним. Когда мы подошли к дверям, я взглянул на эмблему, висящую над входом. Натан Испланески. Управляющий. Агентство Контрактного Труда. Прошлое сжало клешни на моем горле. Я вошел… Господи! Как мне не хотелось делать это!

Из окон офиса Испланески город был виден как на ладони. Это вполне соответствовало положению его хозяина, находящегося на вершине отдела Федерации, самого большого и самого прибыльного, за исключением рудников телхассиума. Стеклянные окна-глаза огромного, напичканного охраной офиса равнодушно взирали на волнообразную гряду городских построек, на ярусы и ярусы искусственных гор.

— Элнер… — Испланески медленно поднялся с пурпурного шезлонга, украшенного какими-то странными узорами из завитушек и росчерков. Подходя к нам, Испланески мотнул головой, как бы стряхивая оцепенение. Сначала я подумал, что он спит. Но оказалось, что он принимал информацию. Усиление только что из ушей у него не лезло, но посторонний наблюдатель не заметил бы ничего.

— О Господи! Какое удовольствие видеть вас. Так долго… Иногда мне кажется, что я погребен в Сети и всеми забыт… — Он снова потряс головой, растирая виски и щурясь. — Как хорошо, что вы пришли, а не просто отделались звонком.

Как и отряды вербовщиков агентства, Испланески был весь в черном, но его одежда претендовала на то, чтобы быть костюмом, а не униформой. Черный цвет шел ему. На вид Испланески было лет сорок; крепкий, но не толстый, с бронзовой кожей и Длинными черными волосами, уложенными в прическу, с густой курчавой бородой. Он передвигался так, словно встал с кресла первый раз за много дней.

— Натан, я использую любой повод, каждую свободную минуту, чтобы иметь возможность быть с вами, — Элнер ослепила его своей волшебной, изменяющей ее облик улыбкой, и Испланески осклабился в ответ; его белые зубы сверкнули в черной бороде. Друзья, и ничего больше… но настоящие друзья. Элнер считала Испланески чертовски славным малым. Но что с нее возьмешь? Она ведь и Страйгером восторгалась. — Кроме того, — продолжила Элнер, — вам нужен кто-то, кто напомнит вам про прогулку на свежем воздухе.

— Кто это? — спросил Испланески хрипло, еще не оправившись от многочасового молчания. Он улыбнулся, глядя на меня, как будто и на самом деле ему было интересно это узнать.

Элнер представила меня, и Испланески пересек комнату, чтобы поздороваться со мной за руку. Он стал говорить мне, что я, должно быть, счастлив, работая с одним из лучших людей в Комитете. Я не ответил, потому что у меня парализовало горло. Мой мозг пытался нащупать в мозгу Испланески черную мертвую сердцевину, которая могла бы рассказать, как Испланески, являясь главой самого большого в Федерации отдела по поставке рабов, мог улыбаться так искренне, как улыбался он. Но ничего не смог обнаружить… Отчаяние начало выжигать дыру в моей концентрации: наркотики были слабыми, и вместо четкой схемы чужого мозга я видел только серую пелену, скрывающую самое главное: сердцевину, порождающую мысли. С таким же успехом я мог бы быть слепым, без пси-энергии.

Испланески налил Элнер чаю, а мне предложил пиво, открыв бутылочку и для себя. Прямо пикник на вершине мира. На моей бутылке коричневого стекла стояла дата: 1420 год. Пробка тихонько хлопнула, и я сделал большой глоток тысячелетнего пива. Отличный напиток. Я выпил всю бутылку.

— Мне не нравится этот спор со Страйгером… — говорил Испланески, и я насторожился. — Дело пахнет скандалом. Слишком многим выгодна дерегуляция…

— Да, я знаю, — кивнула Элнер, прихлебывая чай маленькими глотками. — Страйгер абсолютно искренен в своих убеждениях, но на меня он производит впечатление наивного человека. Страйгер может вступать в переговоры с дьяволом просто потому, что он верит в ангелов, выражаясь его языком.

По лицу Испланески снова поползла улыбка:

— Не то, что мы, мудрые и циничные с головы до пят.

Сидя на кушетке, я облокотился о подоконник, слушая, как они обсуждают Страйгера, выставляя его каким-то безобидным маньяком. Когда у меня выдалась парочка свободных минут в Сети, я вытащил оттуда все данные о Страйгере. Я слушал его речи, изучал основы его взглядов и веры. Страйгер всю свою жизнь поклонялся Богу. Он был священником Вселенской Экуменической Церкви. Но фанатиком экуменизма Страйгер не был никогда. Все, что я смог раскопать о его молодых годах, свидетельствовало о том, что Страйгер был порядочным человеком, который живет так, как проповедует в своих речах: работая ради ближнего своего.

Но потом его посетило что-то вроде религиозного откровения — по крайней мере Страйгер сам так заявил — когда, упав, он на несколько минут лишился рассудка. Взгляды Страйгера изменились. После этого случая он прилетел на Землю изучать докосмическую религию, потому что в откровении ему было сказано, что именно на Земле его ждет Божественная Истина. Вот прямо так сидит и ждет Страйгера.

Межзвездные перелеты раз и навсегда доказали человечеству, что Земля — не центр универсума, а путешествие на Гидру показало людям, что, в конце концов, они не одиноки во Вселенной. Человеческая вера подверглась тогда пересмотру и была как бы воссоздана заново. Выжили те религии, которые проповедовали единство и согласие всех форм жизни и следовали своим проповедям на практике, воздерживаясь от идеологических выпадов и обвинений других в ереси. Такая позиция принесла свои плоды. Религия перестала быть соперником командиров в соревновании за преданность подданных.

Но Страйгеру хотелось вернуть старую, докосмическую религию, которая говорила, что где-то существует реальный, настоящий Бог, который заботится о своих последователях, коими и являются люди. Отсюда следовало, что гидраны ими не являются. Мне не удалось выяснить, когда Страйгер начал ненавидеть гидранов и почему. Он был достаточно осторожен, чтобы не говорить об этом. Страйгер не был дураком и понимал, что те, кого он хочет видеть своими сторонниками, тоже не болваны. Вероятно, они ненавидели гидранов не меньше, чем он, но сейчас, когда большая часть выживших гидран была у командиров в руках или, как они выражались, «переселена» в вонючие гетто наподобие Старого города, провозгласить политику геноцида было не так просто, как раньше.

Страйгер начал путешествовать, собирая сторонников и деньги, играя на идее прав человека, с тем чтобы привлечь внимание к своим выступлениям в Сети и распространять свое слово от мира к миру. Этим он и занимался довольно долгое время. Ему было сорок три года. И я был прав: он не всегда выглядел таким, как сейчас. Косметологи хорошо потрудились: вы едва ли узнали бы Страйгера на старых голограммах. Он проповедовал достоинство и красоту Человека — некибернетизированного, неизмененного — такого, каким его создал Бог. Но мало-помалу Страйгер начал брать на себя роль Бога, становясь в своих собственных глазах образцом человеческого совершенства.

И через несколько лет Страйгер убедил и шефов синдикатов, и Совет Безопасности в том, что он почти так же совершенен, как кажется со стороны. Находиться между двух огней всегда трудно. Но Страйгеру блестяще удавалось заставить два враждующих лагеря понимать одни и те же слова по-разному — слышать только то, что они хотят слышать. Чтобы играть в такую игру, мало того, что вы должны быть ловким, хитрым и скользким. Вы — и это еще важнее — должны так верить в себя, чтобы заставить других захотеть поверить вам. Страйгер добился своего. Я чувствовал это. И многие уже поверили ему. Движение Возрождения финансово было гораздо независимее большинства корпораций. Страйгер мог купить все, что захочет. Для этого у него достаточно средств.

Но Страйгер не швырял деньгами направо и налево. Он и вправду, в соответствии со своими проповедями, вкладывал прибыли в создание чего-то вроде фонда помощи потерявшимся в этом мире. Я видел несколько приютов, которые финансировал Страйгер в Старом городе… Я и сам пользовался ими.

Раскопав информацию о приютах, я впал в тревожное недоумение, не понимая, что за этим кроется. Может, я ошибся насчет Страйгера? Если ему нужна рекламная шумиха, так ведь гораздо прибыльнее было нанять зазывал, которые втирали бы народу очки. Но потом я понял, что цель Страйгера — не деньги и даже не слава. Он жаждал власти. Он хотел сесть в Совете Безопасности. Похоже, что Страйгер использует голосование по пентриптину, чтобы пробраться туда. Некая сила тянула его все выше и выше, но святостью здесь и не пахло. Я долго рассматривал свеженькую голограмму Страйгера. Безупречное лицо. Что же, черт возьми, прячется за этими ясными, невинными глазами?..

Я посмотрел в окно, выметая из мозга образ Страйгера. И вдруг понял, на какую вершину я попал. У меня закружилась голова, и мне пришлось закрыть глаза. Крепко схватившись за край сиденья, я ждал, пока комната перестанет вращаться. Кушетка была покрыта чем-то, что на ощупь и по запаху напоминало кожу. Я провел по ней ладонью…

— …Если это обеспечит ему дополнительную поддержку, у нас будут неприятности, — говорил Испланески. — Большинство членов Конгресса уже высказалось за дерегуляцию. Но, конечно, ясно, что вы — лучшая кандидатура. Страйгер абсолютно не подготовлен к этой должности. Он даже не кибернетизирован — считает, что это неестественно, против Божьей воли.

— Да, вот именно: Божьей воли, — Элнер откинулась к кресле, положив голову на высокую спинку и глядя в потолок. — Страйгер на самом деле верит, что Бог на его стороне. Вы знаете, что я всегда пыталась придерживаться Божьих заповедей, насколько я их понимаю. Но иногда я не могу удержаться от любопытства… Я думаю о предстоящих дебатах днем и ночью. Я засыпаю с мыслями об этом и просыпаюсь, споря сама с собой.

— Поверьте, я понимаю ваши чувства, — неугомонный Испланески потянулся к бару. — Если командиры начнут применять пентриптин на своих гражданах…

— Вы можете потерять работу, — сказал я.

ФТУ сдает внаем рабочую силу для любых работ — где только командирам требуются дополнительные рабочие руки, а вернее, куски мяса. Обычно контрактники выполняют то, что нормальные граждане делать не будут. Управление использует каторжников и в своих собственных операциях, например в шахтах, где они добывают телхассиум на осколке взорвавшейся звезды по имени Синдер, что находится в Колониях Рака.

Элнер с Испланески странно на меня посмотрели.

— Ну, это не совсем то, что меня тревожит, — заметил Испланески, все еще оставаясь добродушно настроенным. — Меня заботит то же, что и леди. Я контролирую Агентство Труда, а его деятельность затрагивает жизнь огромного количества людей, которые входят в так называемую группу риска, ибо они скорее других могут оказаться в опасности из-за злоупотреблений корпораций в использовании наркотиков. Я верю, что человеческое достоинство и свобода выбора стоят того, чтобы за них бороться; что права личности должно защищать и отстаивать любой ценой. Я не хочу, чтобы с людьми, находящимися под моим надзором, плохо обращались, а они даже не имели бы права опротестовать это.

— Вы хотите, чтобы ваши рабы имели свободу и право есть всю ту грязь, которой кое-кому нравится их кормить, но облегчать им прием пищи с помощью наркотиков вам не по нутру? — спросил я. — Пока кто-то платит вам за их время…

Улыбка с лица Испланески исчезла:

— Нет, не так. Я работаю на ФТУ, потому что агентство существует как вполне жизнеспособная, гуманная альтернатива: индивидуумы, которым не удалось получить право на жительство и постоянное гражданство в корпорациях, имеют возможность обратиться к нам. Это дает им стартовый толчок, как бы второй шанс. Полезная тренировка для будущей жизни. «Контрактный Труд строит миры». — Испланески указал на эмблему, налепленную на стене позади его кресла.

Я смотрел на Испланески в упор. Он, должно быть, самый совершенный лицемер и ханжа, которого я когда-либо видел в жизни. Или патологический лжец, потому что его мысли вполне соответствовали его словам.

— С вами все в порядке? — участливо осведомился Испланески.

— Сколько рабов вы ободрали, чтобы обтянуть кожей эту кушетку? — выговорил я.

— Ради всех святых! — пробормотал он, — Вы — анархист, сын мой, или просто пиво ударило вам в голову?

Я расстегнул браслет, снял его, поднял руку так, чтобы он увидел широкую полосу белесой паутины шрамов вокруг моего запястья. Испланески не знал, что это такое.

— Мне случалось работать на вас, — сказал я.

Он поднял брови.

— Ну, вы, похоже, прошли через эти испытания, не потеряв своего скальпа, — ледяным тоном парировал Испланески.

Я потянулся было рукой за спину, чтобы задрать рубашку и показать этому ублюдку… Но тут отчаянная злость Элнер вцепилась колючкой в мой мозг. По ее глазам я понял, что она мне не верит.

— Мадам, я…

— Да, конечно, вы можете идти, — Элнер махнула рукой, отсылая меня. — Возвращайтесь в офис, я поговорю с вами там.

Слова прозвучали угрозой. Я никогда не слышал такого от Элнер. Да, она будет говорить, но не станет слушать. Элнер бормотала какие-то извинения Испланески, что-то вроде «он не вполне здоров».

Я вышел из комнаты, оставляя позади две пары глаз, пристально смотрящих мне в спину. Воспоминания преследовали меня, потому что не существовало места, где бы я мог от них спрятаться. Сутулясь, я медленно шел по коридорам и залам, унося с собой тяжелый сырой ком болезненно ноющей глупости.

— Ну, оруженосец… — опять, как чертик из коробочки, передо мной неожиданно возникло дергающееся и ухмыляющееся лицо Дэрика Та Минга. — Где же твоя леди в белых доспехах?

Черт! Единственное существо во всей Вселенной, которое я хотел бы лицезреть в последнюю очередь. Я пожал плечами, будучи не до конца уверенным, как и всегда при встрече с ним, о чем он говорит. Мне стало жутко: неужели он все дни так проводит, бродя по залам и выискивая жертвы?

— Я думал, ей полагается быть с тобой, — напирал Дэрик, не отставая ни на шаг. — Или vice versa [5], это то, за что тебе платят. Я прав?

— Не сегодня, — ответил я, и мои кулаки сжались.

— Сэр.

— Что? — Я взглянул на него.

— Скажи «сэр»… У тебя с этим плохо обстоит, да? Знаешь, что за твоей спиной говорит о тебе Элнер? «Вы можете нарядить его, как вам вздумается, но брать его с собой никуда нельзя».

— А я думал, что слово «сэр» используют только Для выражения уважения.

Дэрику потребовалась целая минута, чтобы снова открыть рот, потому что он не поверил, что я сказал это. Но потом он засмеялся:

— Знаешь, мне кажется, что я восхищен тобой, Кот. Тебе и вправду до черта, что мы думаем о тебе… или ты просто слишком наивен, чтобы представить, что мы можем с тобой сделать?

Я похолодел, чувствуя, что Дэрик не шутит. Но продолжал идти, глядя на свои ноги, делающие шаг за шагом.

— Джули никогда не говорила мне, что у нее есть брат.

— И не удивительно. Она ненавидела меня, потому что я — нормальный. Однажды, когда мы были еще маленькими, она пыталась меня убить — столкнуть с балкона нашего загородного дома на Ардатее.

Нахмурясь, я поднял голову. Дэрик улыбался.

— Должно быть, у нее была на то веская причина, — заметил я, отводя взгляд и ускоряя шаги.

Дэрик не отцеплялся, вися на мне, точно собака, вонзившая клыки в добычу. Что ему надо? Ведь весь этот спектакль неспроста. Дэрик меня встретил не случайно. Какие у него проблемы? Под наркотиками ли он или просто его собственная кровь — кровь Та Мингов — так испохабила его, оттрахав и выворотив наизнанку его душу? Если, конечно, у такой шлюхи, как Дэрик, вообще осталась душа.

— И что так привлекло тебя в моей сестре? Нормальные люди считают псионов омерзительными. Их мысли вползают в твои… или они останавливают твое сердце… мыслью. Ты знаешь. Конечно, может ты находишь, что это эротично, ну, вроде некрофилии или когда кто-то ссыт на тебя…

Я резко развернулся, поднимая кулак и даже не заботясь о том, что с полсотни свидетелей, а электронных глаз и того больше, увидели бы сейчас, как я выбиваю дерьмо из члена Конгресса…

— Я знаю, кто ты, — сказал Дэрик. — Ты один из них. Моя рука, вдруг налившись свинцом, безвольно упала вниз.

— Что? Кто сказал тебе? Что я телепат…

— Так это правда… Это все объясняет. — Взгляд Дэрика прилип к моему лицу, точно потная ладонь. — Ты — псион. Мой папочка действительно нанял псиона. — Он неестественно засмеялся и звонко хлопнул себя по лбу. — Господи! Я не верю!

— Кто рассказал вам? — Когда я понял, что Дэрик провел меня, я почувствовал, как мой налитый бешенством кулак вновь медленно поднимается к его лицу.

— Отец, — Дэрик пожал плечами, как будто Харон Та Минг обсуждал меня так, как обсуждают погоду. — Я не могу поверить этому.

Я тоже не мог поверить. Должно быть, Дэрик подслушал или подсмотрел что-то, получив информацию с какого-нибудь секретного файла.

— Когда Джули покинула дом, я был уверен, что, попадись ему на узкой тропинке какой-нибудь псион, отец испепелил бы ее или его — в твоем случае — на месте. Брэди умеет убеждать. Я был о нем худшего мнения. А может быть, он знает о нас больше, чем понимаю я сам…

— Для большинства людей здесь я — не псион. Брэди так хочет. Я скажу ему, что вы знаете, — с некоторым трудом выговорил я, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы Дэрик держал рот закрытым.

— О! Твой секрет во мне, как в могиле. — Внезапно лицо его начало дергаться снова. — То, что ты — псион, не заставляет тебя чувствовать вину? Тебе не стыдно? Не хочется выпустить себе мозги? Джули хотела. То, как с ней все обращались… — Что-то появилось в его глазах: страх. Ведь на месте Джули мог оказаться и он.

— Как вы, например?

Дэрик нахмурился, его щеку свело судорогой. Я повернулся и пошел по коридору, и на этот раз Дэрик не последовал за мной.

Глава 9

На следующее утро я был готов в обычном месте в обычное время. Никого еще не было. Ни Элнер, ни Джордан опаздывать не свойственно. Если еще кто-нибудь, кроме меня, терпеть не мог утра, я об этом не знал. Прислонясь к перилам, я закрыл глаза и стал ждать. Ноющая головная боль, начавшаяся еще вчера днем, до сих пор не отпускала. Она исчезала, когда я вдыхал обезболивающее, но вползала в голову опять, когда действие лекарства заканчивалось. Меня тошнило, и я не позавтракал. Я следил за временем, и по прошествии часа подумал, что они ушли без меня. Неожиданно мне стало хуже и с желудком, и с головой. Я вытянул щупальце мысли и шарил по дому до тех пор, пока не наткнулся где-то в глубине комнат на мозг Джордан.

Поблуждав немного по дому, я наконец обнаружил ее сидящей в залитой солнечным светом комнате и спокойно потягивающей кофе, точно в ее распоряжении было все время мира.

— Вы запоздали, — сказал я.

Джордан посмотрела на меня с холодной враждебностью:

— Нет, — покачала она головой. — Леди Элнер находится на встрече членов правления ЦХИ.

— Без меня?

— Она в своем кабинете, — Джордан кивком головы показала на дверь. — Ей не обязательно присутствовать на встрече лично. Это простая формальность. Вся реальная власть в руках Центавра. Остаток дня она будет принимать информацию, чтобы подготовиться к завтрашним дебатам…

— О! Спасибо, что дали мне знать.

— …Хотя после вчерашнего я едва ли стала бы винить леди, если бы она действительно предпочла оставить вас здесь. — Джордан отвернулась к окну.

— Может, у меня были…

— Вы лжец. Следующий раз заткните себе рот кляпом.

Я проглотил все свои объяснения.

— Пропади ты пропадом, — сказал я и вышел.

Наверху я снял униформу Центавра и натянул купленные в Н'уике джинсы и старую рубашку. Выйдя на свежий воздух, я решил прогуляться по примыкавшему прямо к дому полю. Моя первая прогулка. Свобода и широта пространства поразили меня так, что у меня еще сильнее закружилась голова. Я заставил себя отлепиться от высокой каменной стены. Шаг, еще шаг…

— Кот! Кот!

Я оглянулся и увидел Талиту, которая выворачивала из-за угла и махала мне рукой, восседая верхом на самой большой собаке, которую я когда-либо видел. На собаке было надето что-то вроде сбруи. И няня Талиты вела это странное животное за повод.

— Посмотри на меня! — кричала Талита так, что, наверное, было слышно на другой планете. — Хочешь покататься верхом вместе со мной? Ее зовут Бутси, потому что у нее есть маленькие беленькие бутсы!

Няня, хмурясь, утихомиривала Талиту.

Животное было рыжевато-коричневого цвета, а его морда наполовину спряталась за спутанной густой челкой. Я попятился, когда няня дернула животину за повод, тормозя возле меня. Возможно, эту женщину звали не Нэнни, но я даже не потрудился выяснить ее имя.

Она всегда носила серое и обычно выглядела так, словно жевала что-то кислое. И сейчас у нее было такое же выражение лица.

— Доброе утро? — словно сомневаясь в этом, сказала няня.

— Ты можешь покататься со мной, — снова предложила Талита, с надеждой глядя на меня. — Правда, Нэнни?

— Бутси не снести вас двоих, — категорично отрезала няня.

— В любом случае спасибо, — замотал я головой. — Я не люблю собак.

— Это не собака, — сказала Талита, — это пони. На собаках кататься нельзя.

— О!

— Пойдем, Талита. Я устала от прогулки. Ты уже достаточно покаталась. — Нэнни опять дернула пони за повод, поворачивая обратно.

— Нет! Нет! — Личико Талиты сморщилось. Готовая заплакать, девочка вцепилась в седло. — Мы даже не объехали вокруг дома! Пожалуйста…

— Нет.

Я наблюдал, как они уходили, и чувствовал похожую на вкус ржавчины скуку няни и беспомощную досаду Талиты.

— Я пройдусь с ней немного, — сказал я.

Нэнни развернула пони со скорчившимся на нем хлюпающим носом седоком и всунула повод мне в руку прежде, чем я успел передумать.

— Вот, — сказала она, — будьте осторожны, она кусается.

Я скорчил гримасу.

— Бутси никогда не кусает меня, — запротестовала Талита.

Нэнни направилась к дому, унося привкус ржавчины с собой.

Я посмотрел на пони; коснулся его мозга, почувствовав странную волнующуюся поверхность мыслей животного, напоминающую облака, плывущие по небу, послушные ветру. Ни страха, ни злобы… довольное и доверчивое. Моя рука, держащая повод, немного расслабилась. Вдалеке я мог видеть Хрустальный дворец. Острые шипы света кольнули меня в глаза, когда расплавленное солнце перевалилось через горную гряду, превращая дворец в громадный пылающий кристалл. Рядом с дворцом, немного левее, стоял еще один дом.

— Чей это дом? — от нечего делать спросил я.

— Дэрика, — сказала Талита. Я пожалел, что спросил. Посмотрев направо, я увидел реку, широкую и спокойную. Я направился туда, ведя за собою пони. По крайней мере, мне было за что держаться, когда я пересекал пустое поле, — за повод… Мы достигли берега реки, и я остановил животину под деревом.

— Эй, Кот…

Я испуганно оглянулся.

В треске искусственных крыльев на нас летел, стремительно снижаясь, Джиро. Пони отпрянул, дернув повод. Талита в ужасе завопила. Я поймал мозг пони в жесткую ледяную петлю принудительного спокойствия и быстро утихомирил лошадку.

Джиро приземлился возле нас, и, когда он опустил руки, крылья аккуратно сложились сами у него за спиной.

— Видели? Прямо как птица… — Он опять поднял одну руку, и крыло затрепетало.

— Джиро! — укоризненно сказала Талита. — Ты испугал моего пони.

— Да? Ну прости, Талли. Ну разве это не чудо? Тетушкин подарок. Харон сказал, что я не могу иметь крылья, потому что это слишком опасно.

Интересно. Неужто Элнер надеялась, что Джиро сломает себе шею и на Земле станет одним Та Мингом меньше? Едва так подумав, я понял, что не это было причиной подарка. Элнер не ненавидела этих детей; она даже не ненавидела всех Та Мингов. Что она чувствовала к тому Та Мингу, за которого вышла замуж?.. На Джиро были надеты потрясающий костюм и защитный шлем — тоже подарок Элнер.

— А почему ты так одет? — спросил Джиро.

— Как — так? — Я оглядел себя.

— Ну как будто ты на мели. Бедный.

— И почему ты всегда брякаешь первое, что приходит в голову, какой бы глупостью это ни было? — нахмурившись, спросил я.

Джиро выпятил губы:

— Ты должен сказать мне. Я слышал о вашем разговоре с Испланески.

Я отвел взгляд. Талита, сидя на пони, напевала: «Я люблю моего пони, я люблю моего пони…», а пони в это время тупыми зубами щипал шелковую зеленую траву, пофыркивая и мотая головой. Внезапный страх уже испарился из их голов. Я перевел взгляд на Джиро.

— Почему вы всегда в курсе чужих дел, хотя при разговорах взрослых вы никогда не присутствуете?

Джиро продолжал тупо смотреть на меня. Тогда я пожал плечами, стараясь отделаться от разочарования и досады.

— Иногда я злюсь, потому что окружающие меня здесь люди ничего не понимают. Это самый худший вид твердолобых, потому что они думают, что знают все, на самом деле не зная ничего. Мало того, они и не хотят знать. Иногда я просто не могу сдержаться, чтобы не сказать что-либо.

— Я тоже. — Джиро взглянул на меня, и в глазах его я увидел еще кого-то, спрятанного, запертого внутри, в самом сердце Джиро. Я коснулся мыслью этого другого, спрятавшегося ребенка. «Иногда я просто не могу сдержаться…» — услышал я молчаливый ответ.

Я вспомнил, что рассказывала Ласуль… Вспомнил, что отчим Джиро — Харон. И легонько тронул мальчика за плечо.

— Понимаю, — сказал я.

Он улыбнулся, немного неуверенно.

— Мама говорит, что ты хороший человек, потому что Харон здорово ненавидит тебя.

Я заставил себя засмеяться. Затем, помолчав с минуту, пока с полдюжины разномастных мыслей не уравновесили друг друга в моей голове, я спросил:

— А где твоя мама?

— В Хрустальном дворце, с Хароном. — У Джиро дернулось веко. — Тетушка сказала, что «Харон» — это имя какого-то лодочника из древней легенды. Он перевозил мертвецов в ад. — Я засмеялся снова. — Когда-нибудь я подарю ему пса с тремя головами.

— Я хочу посмотреть собачку с тремя головами! — крикнула Талита, с трудом сползая с седла.

— Сейчас-то у меня нет ее, ты, амазонка, — сказал Джиро. — А где твоя мама?

Я удивленно воззрился на Джиро.

— Умерла.

Лицо Джиро болезненно сморщилось.

— А где твой отец?

— Не знаю.

— Где мой папа, я тоже не знаю… — Джиро схватил Талиту за руку и потянул к себе, насильно удерживая ее. Талита извивалась, пытаясь высвободиться. — Как ты думаешь, если чего-то очень сильно захотеть, это исполнится? — Я неопределенно покачал головой, глядя на медленно текущий водный поток. — Не давай ничему случиться с тетушкой.

Я кивнул.

— Я хочу летать, — Талита ухватилась за крылья.

— Ты слишком маленькая. — Джиро отпустил Талиту и оттолкнул ее, чтобы освободиться от своей сбруи — крыльев и ремней. — Вот, возьми, попробуй. — Он протянул крылья мне. — Там есть специальные подъемники, и тебе не надо даже махать руками.

Я посмотрел в небо. Желудок и голова у меня поменялись местами лишь от одной мысли о полете.

— Нет, спасибо.

Джиро пожал плечами и небрежно бросил ремни и крылья на землю.

— Ну ладно, тогда давай займемся чем-нибудь другим.

Я вздрогнул:

— Господи, да ты сломаешь их.

— Тетушка подарит другие, — беззаботно ответил Джиро, стаскивая костюм и шлем.

Талита бродила по краю луга, срывая пурпурные и белые цветы и напевая что-то. Я сел под деревом, оперся о толстый шершавый ствол, вдыхая сладкие запахи цветов и нагретой солнцем земли. Пони, похрапывая, пасся рядом.

— Хочешь, устроим скачки? У нас есть еще лошади… — передо мной стоял Джиро, уже переодетый в ярко-красную тунику и брюки.

— Я не умею ездить верхом.

— Мы можем покататься на глиссере…

— Тоже не умею.

Я почувствовал, как зуд досады и разочарования распространялся в его мозгу.

— Тогда мы можем поплавать. — Джиро махнул в сторону реки. — Это легко.

— Я не умею плавать.

— Ты не знаешь, как можно повеселиться?..

Мальчик стоял передо мной, руки в боки, и хмурился.

— Полагаю, что нет. — Я опустил глаза.

— Ну а я знаю.

Сбросив одежду, Джиро побежал к реке, нырнул и поплыл, разгребая воду сильными легкими движениями, точно вода для него, как для рыбы, была родной стихией. Я сидел под деревом и слышал похожее на отдаленный притворный смех эхо его мыслей, ощущения воды и движения.

— Вот! — Букет покрытых комками земли цветов появился перед моим носом, сквозь стебли и листья виднелась радостная физиономия Талиты. — Это тебе. Почему ты не плаваешь, как Джиро?

— Не могу. — Я неловко взял цветы, выронив несколько штук.

Она подняла их и сунула мне в руку.

— Тебе. А эти — для мамы, тетушки и моего пони… — Показав на другой букет, она бережно положила его на землю. — Пусть полежит здесь, — строго сказала Талита, точно она была взрослая, а я — четырехлетний малыш, — а мы можем спуститься к воде, как Джиро. Я помогу тебе. — Она разжала мою ладонь, положила цветы рядом с остальными и стала тянуть меня за руку.

— Думаю, что ты тоже можешь искупаться, — вставая, предложил я.

— Ой нет, — затрясла головой Талита. — Мне всего четыре. Когда я вырасту и мне будет целых пять, я смогу плавать. Может быть, когда тебе исполнится пять, ты сможешь плавать тоже.

— Да, может быть.

Мы спустились к реке. Примерно на метр от топкого илистого берега вода была прозрачная. Под водой были видны гладкие камни и маленькие, стрелками мечущиеся рыбки. Дальше, на глубине, вода темнела, превращаясь в коричневато-серую; а еще дальше водная гладь теряла свой цвет, отражая зелено-голубое небо. Талита зашла по колени в воду, брызгаясь и пронзительно визжа, распугивая рыбок, которые крошечными молниями метнулись у нее из-под ног. Я медленно стащил ботинки, закатал штанины и вошел в воду. Освежающий холодок пробрался под кожу. Но холод, похоже, не беспокоил ни Талиту, ни Джиро. Сжав зубы, я позволил Талите тащить меня за собой, чувствуя, как, хлюпая, подается под ногами мягкое дно. Водный поток, обтекая меня, ласково лизал мне ноги. Я не был уверен, что это мне нравится. Я остановился, когда вода зашлепала по коленкам.

Джиро заорал и замахал руками, Талита радостно завизжала и плюхнулась в воду. Фонтаном разлетелись брызги. Солнце приятно грело спину, воздух был сладок, мое отражение в водяном мерцающем зеркале говорило о том, что я улыбаюсь… и что день и вправду принадлежит мне. Внезапно меня захлестнула волна паники; у меня перехватило дыхание. Вор.

Тяжело дыша, я выбрался из реки и сел на берегу, пытаясь отделить себя пространством от какого-то неясного чувства, больше имевшего отношение ко мне, наблюдающему за играющими в речке детьми с берега, чем ко мне, ощущающему нежные прикосновения водной прохлады или хлюпающий под ногами ил… Чувство, которое я испытал, впервые попав в высящийся на скале замок Та Мингов, — чувство, что я не имею права быть здесь и даже не имею права знать, что подобные места существуют на белом свете.

Зной просочился в мою плоть, и я вспотел. Спустя какое-то время я разжал пальцы, размял мышцы и снял рубашку. Ветер овевал мою потную спину, выдувая из меня жар. Я выбрал несколько гладких теплых камешков, темной мозаикой лежавших вокруг меня, и стал кидать их в воду, один за другим, наблюдая за образуемыми ими кругами, за тем, как эти круги сталкивались, заходили один на другой, сливались — такие узоры обычно получались, когда сходилось вместе несколько человеческих сознаний.

Талита выкарабкалась на берег и, усевшись рядом, стала делать из песка и ила куличики. Через несколько минут из воды, снова нагнав на Талиту страху, как морское чудовище, выскочил Джиро и, разбрызгивая грязь, понесся на берег за одеждой. Там он поднял камешек и пустил блинчики. Я кинул другой, но он утонул.

Джиро присел рядом на корточки.

— А какая самая смешная штука была у тебя в жизни?

Целых три камешка успели шлепнуться в воду и утонуть, пока я обшаривал свой ум в поисках ответа, который хоть что-то значил бы для Джиро. Игры, в которые играли в Старом городе, отнимали жизнь…

— Ты видел когда-нибудь комету-шар?

— Конечно. У меня их четыре, разных цветов.

У меня дернулся рот.

— Однажды у меня была одна. Когда я был чуть постарше тебя. Это было потрясающе. Старый город похож, в каком-то смысле, на Н'уик — закрытый, без неба; его загородил, похоронил в себе, разрастаясь, Куарро. В Старом городе царит тьма — даже днем. Весь твой мир — это улицы и десять метров высоты над головой…

Я выхватил ящик с кометой из военного склада во время пожара. Но этого я Джиро не сказал. Я не знал, что находится в ящике. Когда я включил ток, огромный, испепеляющий все вокруг себя огненный шар, шипя, выскочил из тонкого узкого цилиндра и ракетой понесся вверх, к крыше нашего мира.

— Она словно хотела прорваться к солнцу, — продолжал я, взглянув на небо, — нанизать его на свой светящийся хвост-нитку…

Комета рвалась из запутанного лабиринта подземного Куарро, прыгала, металась от стены к стене, как плененная звезда, стреляла снопами искр, освещая непроглядный уличный мрак. Минуту или две спустя я начал понимать, что она управляется этим самым цилиндром-жезлом. Я мог заставить ее делать все, что мне хочется: скакать и закручиваться в спираль, рисовать огненные картины, отражавшиеся в моих глазах пурпурно-оранжевыми световыми бликами.

— Все вышли на улицу, — рассказывал я Джиро, — чтобы наблюдать за мной и кометой. Они протягивали мне еду и пиво, кричали: «Так держать!». Лучшего шоу я — да возможно и остальные — не видели в своей жизни. Я чувствовал себя кем-то вроде героя, показывающего людям пляску освобожденного солнца.

Я вспомнил, как я хотел, чтобы это длилось вечно.

Комета отплясывала свой огненный танец около часа, прежде чем кто-то, заинтересовавшийся, почему у такого существа, как я, есть комета, донес легионерам. Они отмолотили меня за краденый товар. И следующие четыре месяца я провел под арестом: в каменном гробу высотой в один метр — ночью и чистя унитазы или ползая на карачках, оттирая щеткой светлые плиты раскаленных тротуаров Старого города — днем. На шею мне надели тяжелый, царапавший кожу ошейник, который играл роль сторожа. Вот уж, действительно казалось, что эта мука будет длиться вечно.

Комета не стоила таких мучений. Я даже был не в состоянии думать об этом, не в силах вспоминать. Несколько лет я об этом и не думал. И был удивлен, что вспомнил сейчас. Удивлен почти так же, как если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что однажды я буду сидеть здесь, за пять сотен световых лет от Куарро, солнечным днем на берегу реки, выгуливая парочку богатых малышей.

— Если это самое веселое приключение в твоей жизни, то, похоже, что ты не очень-то рад ему, — заметил Джиро. Сомнение, замешательство, разочарование одно за другим, как цепная реакция, вспыхнули и погасли в его мыслях.

— Это случилось давно, — пожал я плечами и встал. — Почему здесь так жарко? Я думал, что вот-вот наступит зима.

На дальнем склоне горы уже полыхал пожар осенних красок, но вокруг нас, в долине, все еще было тепло и зелено.

— Это часть системы, — Джиро вскочил на ноги, пока я надевал ботинки. — Ты знаешь: охрана и все такое. Здесь никогда не бывает слишком жарко или холодно — так всех устраивает. В долине никогда не идет снег.

Я усмехнулся. Если ты хочешь, чтобы твоя жизнь представляла собой сплошной солнечный день, все, что тебе надо, — это только сказать об этом.

— А что, если тебе захочется снега?

— Можно пойти в горную хижину.

Я не стал спрашивать, что это такое.

— Пойдем к Дэрику. Аргентайн там…

— Нет, спасибо. — Я подумал, что во всей галактике вряд ли найдется хоть один человек, который заставил бы меня захотеть нанести визит Дэрику.

— Но она — знаменитая! Не хочешь встретиться с ней?

Только ее мне и не хватало! Прямо голубая мечта… Я покачал головой, завязывая на шее рукава рубашки.

— Пойдем, Талита. Я отведу тебя домой.

Талита, покорившись своей участи, поднялась и с моей помощью взгромоздилась на пони. Джиро с угрюмым видом нацепил крылья.

— Тебе попадет, Талли: посмотри, что ты наделала, — Он указал на ее запачканную грязью одежду и посмотрел на меня, точно я был в этом виноват. Талита надула губы. Ее брат разбежался и, подпрыгнув, взлетел, как бумажный змей. Пока мы тащились через поле, он кружил над нами. Затем взял курс к дому Дэрика. Я почувствовал, что слегка беспокоюсь за парня, правда, не настолько, чтобы передумать насчет Дэрика.

Я довел Талиту до дома. Нэнни, как тень, поднялась с садовой скамьи и подошла к нам, чтобы увести пони в конюшню.

— Леди! — позвала няня, увидев грязные ноги Талиты. Ласуль вышла с веранды во двор, заслоняя ладонью глаза от солнца.

— Мама! Мама! — кричала Талита, подпрыгивая в седле и улыбаясь такой широкой и невинной улыбкой, что я перестал раскаиваться в чем бы то ни было.

Ласуль посмотрела на нее, на меня, и я почувствовал, как она пытается разозлиться, но ничего у нее не получилось: мысленно она смеялась.

— Полагаю все же, что вы — анархист, — сказала она. Я вздрогнул. Так вчера назвал меня Испланески. — Да ничего страшного, Нэнни, — успокаивала она няню. — Девочка слегка запачкалась.

Няня тяжело вздохнула и повела подпрыгивающую и машущую руками Талиту в дом.

— Джиро с джентльменом Дэриком, мадам, — объяснил я, чтобы она не подумала, что я его утопил.

Ласуль повернулась ко мне. Она заметила в моей руке букет полузавядших цветов, когда пони, которого я до сих пор держал за повод, начал есть их. Я вырвал цветы у него изо рта.

— Это для меня? — спросила Ласуль, наполовину с иронией, наполовину с удивлением.

— Э… да. — От Талиты.

Она взяла цветы и, глядя на меня, поднесла их к лицу, вдыхая сладкий аромат луга и солнца. Мимолетное разочарование, которое привело Ласуль в легкое раздражение, мелькнуло в ее мозгу.

Внезапно почувствовав себя ослом, я добавил:

— Думаю, и от меня тоже.

— Спасибо, — Ласуль улыбнулась, засовывая букет за пояс туники. Ее обнаженные ноги были само совершенство. Она взяла у меня повод, коснувшись пальцами моей руки.

— Дайте мне пони. У вас такой вид, словно вам не терпится избавиться от него… Вы хорошо ладите с детьми, и было очень любезно с вашей стороны провести время с моими чадами.

Она повела Бутси, оглядываясь на меня, словно желая, чтобы я последовал за ней.

Я и последовал.

— Очаровательные дети, — сказал я, потому что должен был что-то сказать и потому что понял, что это правда. Печальные дети. Но этого я не сказал. Я подумал о том, что они вырастут в следующее поколение командиров Транспорта Центавра.

Некоторое время Ласуль молча шла рядом.

— Я так их люблю, — сказала она наконец. Слова как будто преодолевали какую-то преграду в ее горле. — Иногда я теряю перспективу некоторых вещей… особенно, когда они близки мне. Я не хочу в один прекрасный день обернуться и обнаружить, что потеряла детей. Когда я думаю об этом и даже просто пытаюсь представить себя без них… мне не выдержать такую тяжесть… — Ласуль думала о своем первом муже. — Иногда вы так странно смотрите на меня, Кот.

— Это потому, что иногда вы слишком напоминаете мне Джули… мадам.

— О, Джули… — Она отвела взгляд и остановилась. Кто-то шел к нам от низкого каменного здания, стоящего неподалеку от дома. Этот кто-то взял пони и увел его. — Она замужем сейчас, не так ли? — Ласуль снова смотрела на меня — так пронзительно, словно хотела прочитать мои мысли. — За другим телепатом?

— Да, мадам, — ответил я, вспомнив, что она не знала, кто я. Лицо обычного человека — вот все, что видела Ласуль, глядя на меня.

— Не называйте меня «мадам», — мягко попросила она, — а то я чувствую себя старухой. Зовите меня Ласуль.

Я кивнул, внезапно потеряв всякую способность говорить.

Она улыбнулась, как будто понимая меня.

— Пожалуйста, давайте прогуляемся немного. Такой прекрасный день, а все сидят, как мыши в норах.

— Кроме леди Элнер, — вставил я.

Она рассмеялась:

— Мне нравится ход ваших мыслей.

Что бы Ласуль подумала о ходе моих мыслей, если бы она и вправду знала их, как Джули?..

— А вы хорошо знали Джули?

— Нет, почти совсем не знала. Только слышала о ней. Рассказы… Плохие. Бедняжка. — Ласуль думала, что ее двоюродная сестра, должно быть, счастливее сейчас.

— Джули не нуждается ни в чьей жалости, — заметил я.

— Простите. Вы и вправду заботитесь о Джули, не так ли?

Я кивнул, не в состоянии назвать Ласуль по имени.

— Вы любили Джули… да?

Раздражение и болезненные воспоминания разлились, перекрывая друг друга, в моем мозгу.

— Она — мой лучший друг, — ответил я. И говорил правду. Часть правды. Однажды я посмотрел на Джули и захотел ее тело, считая, что это и есть любовь. Но потом я разделил ее мысли. Зибелинг научил меня многому, вернул мне пси-энергию; но Джули открыла мой Дар. Она собрала меня, как мозаику, по кусочкам. Джули изменила мои представления о женщинах и мужчинах и обо мне самом. И наконец я понял, что не любил ее так, как Зибелинг… и что быть ее другом — вот все, чего я хотел и в чем нуждался.

Я чувствовал, как любопытство Ласуль рассеивается, но ее рука все еще держала мою. И она все еще слишком напоминала мне Джули… хотя не настолько, чтобы я чувствовал себя в безопасности… Мы шли в тени высокой каменной стены, оба сдержанные, учтивые и каждый сам по себе.

— Это требует много… мужества — близко общаться с тем, кого большинство людей боится и избегает, — сказала Ласуль.

Я выдавил из себя какое-то наподобие смеха. Но это не был смех.

— Она боялась всех вас сильнее, чем вы ее. И имела на то права и причины, поосновательнее ваших.

Ласуль помолчала, размышляя о том, поняла ли она меня, или я нарочно оставляю многое недосказанным. Моя голая рука под ее ладонью стала скользкой от пота. День дышал на нас зноем. Я почувствовал, как в Ласуль поднимается напряжение, не имеющее никакого отношения к нашему разговору. И, когда я понял, что это за напряжение, я почувствовал точно такое же.

— Что-нибудь не в порядке? — наконец спросила она.

— Я… Просто болит голова. Поболит и перестанет. Все нормально…

Но Ласуль повела меня вдоль окружающей сад ярко-зеленой живой изгороди к деревянной скамейке и заставила сесть. Воздух был наполнен жужжанием насекомых.

— Иногда, если потереть виски, вот здесь… — бормотала она. Ее пальцы дотронулись до моего лба, делая медленные мягкие круговые движения… лицо ее, волосы — такие знакомые, губы почти касались моих, я мог чувствовать аромат цветов и детский запах теплой, нагретой солнцем, кожи… Внезапно я понял, что не могу отвести взгляда от ее глаз, потому что видел сквозь них то, что скрывалось внутри.

— Так лучше? — прошептала Ласуль и отняла руки от моего лица. И мне стало еще хуже.

— Да, — пробормотал я.

Рука Ласуль замерла в воздухе, касаясь белесой линии шрама над моим левым глазом. Затем нежные, легкие пальцы заскользили вниз, вдоль ребер, следуя другой матово-белой линии.

— У вас прекрасное тело, — сказала она, — но вы о нем не заботились. Вам следует обращаться с телом поаккуратнее, оно должно сохраняться долго.

— Знаю, — сумел выговорить я. Теперь уже у меня болела не только голова.

— Когда вы так молоды, вы думаете, что это продлится вечно.

— Нет. Я знаю, что не вечно, Ласуль…

— Кот!

Я дернулся, словно ударенный током, и огляделся. На балконе своего кабинета стояла Элнер и смотрела, прямо на нас.

— Пожалуйста, зайдите ко мне.

Я вскочил; чары, остановившие время и мысли, сгинули. Оставив Ласуль сидеть на скамейке, я пошел к дому, оборачиваясь до тех пор, пока не смог заставить себя отвернуться и смотреть вперед.

Одолев ступени, я вошел в холодный сумрачный холл, который мигал охранными экранами, пока я плелся до кабинета Элнер. Мысли мои блуждали где-то позади, в переплетении садовых тропинок. Я не представлял, что Элнер собирается сказать мне. И, что еще хуже, не знал, как отвечать.

— Мадам? — охрипшим голосом сказал я, остановившись на пороге комнаты.

Элнер, отойдя от окна, направилась ко мне. Льющийся снаружи свет очертил ее темный силуэт. В первое мгновение я не мог разглядеть выражение ее лица, но зато смог почувствовать его.

— Не знаю, что вы думаете о целях и задачах вашего пребывания здесь, — начала Элнер без обычных претензий на вежливость, — но вы здесь не для того, чтобы вторгаться в личную жизнь членов семьи. Я держу вас не за тем, чтобы вы использовали свою… телепатию, — последнее слово Элнер выговорила как какую-то непристойность, — чтобы иметь власть над детьми или над несчастной женщиной, которая сама не знает, чего хочет.

Я вспыхнул:

— Я не использовал… — Я оборвал фразу, поняв, что объяснять не имело смысла. Правда это или нет, Элнер все равно, что бы я ни говорил. И это было самое худшее.

— Не понимаю, — сказал я наконец.

— Чего вы не понимаете? — Меня и Элнер разделяли длинный, инкрустированный звездами стол и стена гнева, презрения, страха…

— Почему Джули думала, что вы ее любите. Она просила меня помочь вам, потому что, по ее словам, вы — единственная, кто любил ее. Вот настоящая причина, почему я здесь: Джули попросила. Вы, должно быть, ненавидите ее не меньше, чем все остальные.

Элнер беззвучно зашевелила губами. Она хотела обвинить меня во внезапно пронзившей ее боли, но не могла этого сделать. Она отвернулась, глядя на что-то в противоположном конце комнаты. Портрет ее мужа.

Чуть слышно Элнер произнесла:

— Джули была такая беспомощная… потерянная… Она так нуждалась в том, кто любил бы ее такой, какая она есть, без всяких условий… — Элнер посмотрела на меня, и вдруг в уме ее непроизвольно возник мой образ: какой у меня был вид в первый день, когда Элнер оставила меня стоять здесь, в залитой солнцем комнате. — Джули была другая.

Я резко развернулся, потому что хотел скорее уйти отсюда. Рукав рубашки зацепился за вытянутую руку висящей возле дверей скульптуры. Я дернулся и услышал звук разрывающейся ткани. Слабо завязанные рукава соскользнули с шеи, и рубаха упала на ковер. Я нагнулся, подхватил ее и выругался про себя: весь перед был распорот.

— Кот. — Голос Элнер как будто схватил меня за плечо, как гипсовая рука этой дурацкой скульптуры.

Я распрямился, комкая рубаху и отворачивая от Элнер лицо.

— А… кто сделал это с вашей спиной?

— Никто. — Я шагнул к выходу.

— Кот.

— Спросите у Испланески. Я прошел через Агентство Труда, не потеряв своего скальпа, верно? Итак, с моей спиной все в порядке. — Чтобы прикрыть шрамы, я набросил рваную рубаху на плечи, опять завязав рукава узлом.

— Это случилось, когда вы работали на Агентство?.. Я слышала, что некоторые командиры скверно обращаются со своими рабочими, — смущенно сказала Элнер. — ФТУ пытается установить…

— Как раз ФТУ здесь и постаралось. — Я вспомнил, каково это — чувствовать, как раскаленный прут чертит огненной струей линию на спине… еще одну, и еще… — На Федеральных рудниках, в Колониях Рака… Если бы деньги от моего контракта не предназначались Джули, я не стал бы, расплачиваясь своей шкурой, работать на вас и не стоял бы сейчас перед вами. Сорок пять процентов каторжников, или, как вы их называете, рабочих, не доживают до окончания срока контракта. Но, вероятно, вы никогда не получали информацию такого рода.

Элнер долго, очень долго смотрела на меня, держась за спинку стула… смотрела и думала о моих словах, смотрела и думала… В такой столбняк мог бы впасть человек, обнаруживший у квадрата пятую, невидимую до сих пор сторону. Наконец она сказала:

— Теперь я понимаю вчерашнее. Но я не понимаю, как такое могло случиться. Натан никогда бы не разрешил…

— Вы сами говорили. ФТУ управляют не люди. Оно управляется само собой. Испланески не контролирует добычу телхассиума, и даже агентством он управляет не больше, чем я.

— Но ведь ФТУ и существует только для того, чтобы отстаивать благополучие… обездоленных, выселенных и лишенных прав собственности… — сказала Элнер, сама не вполне понимая, что говорит. — А не для того, чтобы творить беззакония и множить человеческие страдания. Почему оно одной рукой угнетает людей, а другой останавливает эксплуатацию? — В мозгу Элнер я не нашел даже эха понимания; она настолько зациклилась на своем видении своей работы, что не была способна осознать что-либо еще.

— Вы едите мясо? — спросил я.

— Да, ем. — Элнер смотрела на меня, не понимая.

— Но вы считаете себя нравственной личностью? Вы любите животных, держите их за домашних любимчиков, вы никогда не пнете бродячую собаку. Как же вы рассуждаете, когда едите мясо?

— Я… — Элнер покраснела. — Я должна есть, чтобы жить.

— Джули никогда не ест мясо.

Элнер пришла в полное замешательство. Интересно, кто из нас больше удивлен разговором?

— Ну хорошо, — сказал я, — может быть, ФТУ даже считает себя нравственным. Вы называете это гуманным обществом для людей. Но оно должно есть. И есть мясо — самый легкий путь.

Элнер взъерошила волосы.

— Очко в вашу пользу, Кот, — наконец пробормотала она. — Блестяще выигранное очко. Я поговорю с Натаном, когда представится возможность.

— И вы на самом деле думаете, что это что-нибудь изменит?

Элнер на секунду нахмурилась, но потом успокоилась.

— Человеческие индивидуумы имеют такую способность — менять точку зрения. Даже в таком масштабе. Но они нуждаются в информации. Как вы только что заметили.

— Поэтому вы и устраиваете эти дебаты? — Мне стало интересно, почему Элнер так беспокоилась о голосовании, если она не верила в то, что отдельные человеческие личности, их желания и убеждения играют хоть какую-нибудь роль в современном мире. Может быть, это объясняло, почему Элнер хотела занять вакансию в Совете. Может быть, причины этого лежали гораздо глубже, чем простая жажда власти или желание освободиться от пресса Та Мингов. — Вы вправду думаете, что есть выход?

— Полагаю да, — Элнер кивнула, но сейчас она не была уверена ни в чем, даже в том, почему она хочет занять кресло в Совете. Элнер повернулась к окнам, жар гнева рассеялся в ее мозгу, движения стали медленными и бесцельными. Она хотела, чтобы я ушел. Я хотел того же, но почему-то не мог уйти. Не мог переступить через разделяющую нас невидимую черту, которую никто из нас не знал, как разорвать.

Элнер смотрела вниз, на темное пятно очерченного светом парка. Ласуль ушла — из парка, но не из мыслей Элнер.

— Как Джули сейчас? — помолчав, спросила она. — С доктором Зибелингом? Она счастлива наконец?

— Так счастлива, как никто никогда не был, я думаю. — Пройдя через комнату, я остановился на балконе рядом с Элнер, но не слишком близко. — Джули и Зибелинг владеют небольшим участком в верхней части Куарро. Джули заполнила его бездомными животными… Она не может оставить в беде никого. Док, натыкаясь повсюду на животин, только переступает через них и улыбается.

Я был ее первым бездомным животным. Научившись сосуществовать со мной, док уже не страшился ничего другого.

— Зибелинг подходит Джули, она — ему. В Старом городе у них есть центр, где они помогают другим псионам собрать жизнь по кусочкам — так, как они когда-то помогли себе… и мне.

— Я так рада. — Элнер на самом деле была рада. Мысли Элнер нащупывали в образе улыбающейся, помогающей обездоленным Джули какое-то здоровое зерно, якорь спасения. Может, оставалась еще надежда — даже для Элнер. Она вопросительно взглянула на меня.

— Вы были когда-нибудь в Куарро, мадам? — спросил я Элнер, прежде чем она успела задать вопрос, на который никто из нас не хотел услышать ответа.

— Да, много раз. У меня там дом.

— А вы когда-нибудь были там в Висячих Садах? — вопрос давал мне возможность перевести взгляд на парк.

Впервые увидев Висячие Сады шестнадцатилетним подростком, я не поверил, что они настоящие, и едва поверил в то, что они — не плод моего воображения. Бьющие в глаза краски, невероятные формы, густой аромат цветов…

Сады хоронили в себе колодец — единственный вход в Куарро. Сады всю мою жизнь были у меня над головой, но я не мог попасть туда.

— Прекрасное место, — сказала Элнер, — один из самых совершенных садов, которые я когда-либо видела.

— Здесь тоже красиво. Иногда это напоминает мне… Куарро, — Я не мог заставить себя выговорить слово «дом».

— Да? — удивленно спросила Элнер. — Мне казалось, что нужно быть чужим, пришельцем, чтобы увидеть красоту места.

— Вы когда-нибудь заглядывали за край, когда были в Висячих Садах?

— За край? — Элнер напряженно старалась понять, о чем это я.

— В Резервуар. В Старый город.

— Нет.

— Чтобы увидеть уродство места, нужно жить в нем.

— Да. — Элнер уже не разглядывала парк. Горе и скорбь захлестнули ее, окрашивая в серое ее мысли, заставляя ссутулиться. Я пожалел, что сказал так.

— Я должна вернуться к работе, — Элнер имела в виду, что должна подготовиться к завтрашней встрече со Страйгером, чтобы на дебатах защитить свою веру в невинность ФТУ (на этой мысли она, отвернувшись от окна, поглядела на меня), и, сделав еще один шаг на пути к Совету Безопасности, оказаться как можно дальше отсюда — от Та Мингов, Центавра — того капкана, в который превратился ее мир. — Если вы простите меня…

— Мадам, я ненавижу Центавр не меньше вашего. Я просто хотел дать вам понять это. Вы будете узнавать все первой, Брэди — вторым.

Вдруг Элнер припомнила то, что я сказал о настоящих причинах моего пребывания здесь. Сейчас она это услышала. Элнер опустила глаза, машинально передвигая на столе предметы: статуэтку ребенка, стеклянный шар с непонятно как плавающим внутри него хрупким, похожим на клуб дыма, цветком… Несколько секунд я внимательно разглядывал шар, потому что он очень был похож на тот, который был у меня в детстве: штучка с Гидры, полная замаскированных секретов, теплая и почти живая на ощупь… Но видение исчезло. Остался только холодный стеклянный шар с заключенным внутри образом, который никогда не изменялся. Как память. Встретившись взглядом с Элнер, я молча повернулся и вышел.

Глава 10

Один знакомый сказал мне однажды: «Крепись. Жизнь всегда может стать хуже, чем есть».

Как он был прав!

Дебаты по дерегуляции были назначены на завтрашний вечер. Я пришел на место их проведения во второй половине дня, раньше Элнер и Джордан, которые работали с командой охраны Брэди. Мне пришлось убеждать Брэди разрешить мне идти туда. Брэди кобенился: то ли ему не понравилось то, что Дэрик знает, кто я такой, или то, что я вляпался в неприятную историю с Испланески, а может, просто он сам боялся телепатов. Но в любом случае что-то заставило его попытаться доказать мне, что без Элнер мне незачем туда соваться. Наконец, он сдался, плюнув на это дело, — так обычно перестают охотиться за мухой, уверив себя, что она не стоит того, чтобы тратить на нее время.

Передвижная студия «Независимых новостей» помещалась внутри исторически примечательного района глубоко в сердце Н'уика. Это было толстостенное здание серого камня, где до Возрождения находилась церковь. Поскольку «Независимые» не могли рассчитывать на то, что во время дебатов какой-нибудь грузовой корабль, совершающий межпланетный перелет, грохнется на Землю (вот была бы новость!), то им хотелось, чтобы зрителям было на что посмотреть, кроме голов, если их внимание начнет уплывать. Войдя туда, я будто очутился в калейдоскопе. Высокие арочные окна были сделаны из сплавленных вместе тысяч кусочков разноцветного стекла, являя собой картину рая, сложенную из фрагментов чистого, абсолютного света. Изобретатели из команды «Независимых» для пущего эффекта подсветили окна с обратной стороны, и радужные лучи заливали неподвижный воздух над местом предстоящих баталий.

Дебаты были идеей Страйгера, но лишь «Независимые» сделали их реальностью. Они имели исключительное право налагать на обсуждение специфический запрет: они впихнули командиров в тот же самый тип связи, которым пользовался Страйгер, так что любопытные граждане по всей Федерации могли приблизиться к шишкам, наблюдая и слыша все непосредственно (что они не часто могли делать), поскольку элита вынуждена была выражать свои мысли устно, а не посылать секретные сообщения по каналам, только им и доступным. Учитывая то, какую огромную публичную поддержку получил Страйгер, можно было с уверенностью предсказать, что рейтинг этого события приблизится к астрономической цифре. Все, вовлеченные в это дело, надеялись, что так оно и будет. Тысячи каналов, которые сплели миллион самостоятельных корпоративных систем в единую густую Сеть, разместились в зале, чтобы развлекать своих граждан. Но не только. Каналы являлись также и спасительным выходом для тех командиров, которые параноидально боялись связываться напрямую: по этим каналам командиры могли посылать сообщения по всей галактике. Такое сообщение было равносильно размахиванию белым флагом.

Освещал дебаты Шандер Мандрагора, самый популярный хайпер. [6] Даже я знал, кто он такой. Он следил за всеми мало-мальски важными действиями Конгресса. А его действия всегда были важны для всех. Остальные хайперы, слетевшиеся из неохватного количества мало кому известных местных сетей (никто даже не подозревал, что их так много!) расползлись по передвижной студии, с рассвета установленной в зале и уже что-то передающей. Большинство хайперов скулило и жаловалось на деланное благородство «Независимых», которые разрешили «помочь провести передачу», а выходило, что «Независимые» таким способом за чужой счет рекламировали свою эмблему по всем частным системам.

Команду хайперов было легко отличить — их девизом было: Гордись тем, что имеешь. Они носили кибернетическое оснащение открыто и важничали, будто электроника возводила их в высшую степень. Правда, непонятно какую. Все они были трехглазые и с портативными камерами. Все их ощущения были настроены на запись. Им, точно уличной банде, нравилось выделяться из толпы. Это давало им особенную власть, как пси-энергия… власть, в которой нуждались и которой страстно хотели обладать командиры, поэтому усиление действительно выделяло их из общей массы, но не превращало в выродков. Наблюдая за ними, я почувствовал что-то вроде ревности, немного завидуя чувству высокомерия и самонадеянности, которое им давала их передвижная зона.

Наконец начали прибывать участники прений. Кроме Страйгера и Элнер — гвоздей программы этого специфического информационного зрелища, — прибыл Испланески, представляющий ФТУ, тройка членов Конгресса, защищающая интересы различных корпоративных блоков, и парочка шефов служб безопасности. Первым появился, важно неся свою трость, Страйгер, сопровождаемый стаей лижущих ему зад апостолов. Соджонер подразумевало Ищущий, Он всегда носил трость — «посох» — как символ своего пути: Временный Житель Земли, сошедший сюда в поисках Истины. Радужные световые потоки, льющиеся из окон, делали его лицо еще красивее. В уме Страйгера не промелькнуло и тени сомнения в том, что он пришел сюда сделать этот день днем своего триумфа. Страйгep был в своей стихии. Интересно, не участвовал ли он, будучи опытным режиссером, в оформлении сцены?

Страйгер приметил меня в толпе сразу, словно мог чувствовать мой взгляд, мою ненависть или то, что я любовался им… и вдруг внутри него пронзительно закричала самоуверенность, гулким эхом пронзая мой череп.

Я стоял, наблюдая, как Страйгер, увидев меня, замедлил шаг, поднял трость, останавливая движение вокруг себя. Апостолы, кружа в спутанном медленном танце, приближались к своим местам, а Страйгер смотрел в мои глаза и мысли (Я знаю, что ты слушаешь».). Слова его были неопределенными и беспорядочными, оформленные мозгом без какого бы то ни было ощущения Дара, но достаточно понятными. Страйгер махнул мне тростью, словно благословляя, и улыбнулся приторной улыбкой влюбленного, как будто знал тайну, в которую были посвящены только он да я. (Благословляю тебя, мальчик, ты — ответ на все мои молитвы.) Страйгер улыбался так широко, что казалось, будто ему разорвали рот. Мне захотелось включить свой пси-центр, чтобы выяснить, что скрывается за его улыбкой; увидеть, как эта самодовольная физиономия треснет, и почувствовать его отвращение, недовольство, проникающую до костей ненависть — все что угодно, но только не то, что я чувствовал внутри него сейчас. Но его самонадеянность и доверительное ко мне отношение были настоящими, отчего в моем мозгу затрещали сильные помехи и я потерял концентрацию. Наконец он отвернулся, что позволило мне ускользнуть, как трусу, и затеряться в толпе.

Несколькими минутами позже вошла Элнер, и хайперы, эти закройщики имиджа, зароились вокруг нее, как жуки. Я сел в углу, недалеко от Элнер, пытаясь сделаться невидимым, но не переставая отслеживать жужжащее вокруг Элнер облако насекомых. На Элнер, как и на остальных выступающих, был надет защитный жилет. Но я все равно был начеку. Время от времени Джордан посылала меня принести ей что-либо или привести кого-либо. Голос ее был похож на розгу с шипами — наверное потому, что она ожидала от меня, недоделанного, очередного ляпа. Испланески, проходя мимо, остановился в минутном размышлении, вопросительно взглянув на меня, точно ожидая, что я взорвусь. Затем сказал: «Позже я хотел бы с вами встретиться». Однако это не прозвучало угрозой.

В конце концов все детали спектакля оказались на своих местах. Я устроился рядом с Джордан на одной из тяжелых старинных скамеек, составленных в ряды охраной для помощников, групп поддержки и хайперов. Выступающие, казалось, парили над световым потоком, который, изгибаясь, втекал в разноцветное море света, колышущееся на заднем плане сцены. Не деревянная кафедра, а радуга служила им подиумом. И как это им удавалось концентрироваться на чем-либо ином, кроме этого сияния? В такой обстановке и речи должны быть блестящими.

Они таковыми и оказались. Я оперся о стену, слушая, одного за другим, ораторов — говорящие головы, которые давали человеческое лицо убеждениям и политическим взглядам безликой Сети. Эти люди были выбраны потому, что находили выход из любого положения. Но не только поэтому: чем бы они ни называли дерегуляцию — бедствием, милостью или вообще малозначительной, по сравнению с Великим Движением Времени, акцией, они верили в это. Все выступающие имели усиление и были повязаны на Мандрагоре, вынужденно позволяя ему следить за их честностью с помощью электроники. Зрители сами могли разобраться, насколько доверять тому, что они видели и слышали. Даже Испланески был искренен в своих словах.

Но под конец вое свелось к Элнер и Страйгеру, к молчаливому соперничеству между ними за вакансию в Совете Безопасности. Никто не сказал об этом ни слова — до сих пор, во всяком случае, но все об этом знали: и хайперы, уже стоящие наготове со своими банальными вопросами и точками зрения заводского изготовления, и члены Конгресса Федерации, и сам Совет Безопасности. Они взвешивали производимое ораторами впечатление, их влияние на аудиторию… оценивали невидимую систему рычагов, с помощью которой они могли влиять на Конгресс и демонстрировать свою силу на голосовании по дерегуляции. Особый комитет Конгресса еще не утвердил дату проведения голосования, но и Элнер, и все остальные знали, что Комитет назначит ее на один из ближайших дней. И по всему было видно, что дерегуляция, скорее всего, пройдет.

Испланески закончил свою речь, и Мандрагора предоставил слово Элнер. Она прошлась взглядом по лицам, будто ища кого-то. Но световые блики не позволяли разглядеть толпу как следует.

— Сегодня у меня состоялся необычный разговор, — начала Элнер. — Меня спросили, почему я участвую в этих дебатах, если считаю, что человеческие индивидуумы больше не управляют судьбой Федерация и наши жизни подвластны теперь прихотям межзвездной империи…

Удивленный, я резко подался вперед. Джордан кинула на меня гневный взгляд.

— Я ответила ему: я буду здесь сегодня, поскольку верю, что на систему даже такого масштаба, как Конгресс или какая-нибудь всемирная суперкорпорация, все еще можно влиять, если иметь для этого достаточно веские основания и сильное общественное мнение, поддерживающее тебя. Я знаю, что граждане выдвигают нас в Конгресс, чтобы со своей стороны влиять на политику далее таких гигантских структур, веря, что это возможно. Вы обладаете правом явить обществу свое мнение через открытую Сеть. Я хочу, чтобы вы сделали это, каким бы ни было ваше решение. Таким образом, если вы решитесь использовать свое право, вы убедитесь, что оно еще приносит плоды и что мы еще не потеряли власть.

… потому что вчера этот человек задал мне еще несколько вопросов — тяжелых вопросов — о вещах, в которые я верю. Федерация, которую знает он, сильно отличается от той, какую знаю я. Это помогло мне понять, как легко можно просто отбросить проблему, если она вроде бы не касается тебя напрямую. Как это опасно! И как легко можно обмануться! Он также сказал мне: «вы должны знать место, чтобы увидеть его уродство»… Что ж, я знаю биохимический бизнес… Элнер продолжала рассказывать Конгрессу свое видение того, что может сделать ослабление контроля над химическими препаратами с отдельными человеческими личностями миллионов принимающих эти препараты, и как легко это может быть сделано. Элнер говорила, что она — член правления корпорации, связанной с производством наркотиков, ей принадлежит большая часть патентов на эти наркотики. Что дерегуляция приведет к увеличению прибылей, а это даст дополнительную власть ЦХИ (и Центавру, хотя она не назвала его по имени). Что Федерация все же не может поверить обещаниям и согласиться с уверениями в безопасности наркотиков, слишком хорошо зная, чего стоят подобные обещания… Ее слова не особенно отличались от речи Испланески, но они дышали такой горячей верой, что, обжигая мозг, навсегда запечатлевались в нем. Словно решение по наркотикам не было вопросом идеологии, но имело такое же значение, как и ее собственная жизнь. Словно те невидимые миллионы людей — члены ее семьи, ее дети…

Джордан сидела молча, не отрывая глаз от Элнер. Лицо ее, по которому пробегали световые блики, сияло гордостью. Все ораторы выступили хорошо, но речь Элнер была самобытной, вдохновенной — лучшей.

Но Элнер оказалась не последняя. Мандрагора пригласил на сцену Страйгера, и все глаза в комнате — настоящие и электронные — сфокусировались на нем. Он был единственным, кто, казалось, чувствовал себя на сцене как рыба в воде. Сияющее лицо его, просвечивающее, словно воздух, излучало напряжение и мощь его веры, веры в себя, в божественную силу, которая, как считал Страйгер, говорила его устами. Зал точно специально был подобран, чтобы гармонировать с фигурой Страйгера и его идеями. Страйгер начал говорить: решительно, властно, о сложных вещах — просто, ни слова о Боге или проклятиях, давая слушателям понять, что он — не фанатик и не элита, а просто Сострадающий Каждому.

Я пытался не слушать и не смотреть на него, но взгляд мой, точно выталкиваемый воздухом, снова и снова возвращался к Страйгеру. Отчасти потому, что я не мог сдержать свою ненависть к Страйгеру, отчасти потому, что не мог отвести глаз. Может быть, абсолютная самоуверенность наделяла Страйгера, как большую планету, чем-то вроде силы притяжения, или, может быть, просто страсть фанатика, с рождения сидевшая у Страйгера в крови, притягивала к нему. Но я не отрываясь слушал его речь, медленно засасывающую миллионы умов в «темную изнанку жизни», которую, как заявлял Страйгер, он понимал, — точно и в самом деле все про нее знал… О том, как убивают, чтобы выжить, воруют, чтобы не подохнуть с голоду; как, чуть не переломав хребет, свой и чужой, достают деньги и тратят их на покупку наркотиков, помогающих забыть то, что ты только что сделал ради обладания ими… Страйгер болтал о том, как его наркотики смогут «пролить свет» в души и жизни изуродованных и погрязших в пороке нравственных калек и псионов (тут голос его ничуть не изменился, точно он не ненавидел псионов сильнее, чем убийц или насильников), которые выползли из своих щелей, чтобы оскорблять род людской, осквернять гуманные идеи и причинять обществу сплошные неприятности, ломая безупречный ход социального механизма. Но во власти человечества коренным образом изменить ситуацию. Навсегда.

Голос Страйгера звенел, глаза затуманились, но я чувствовал, что Страйгер отлично контролировал поднимающийся в нем дух фанатизма.

Висящий над Страйгером экран детектора лжи не показывал ничего. Ничего, что послужило бы слушателям доказательством правдивости каждого его слова. Он не кибернетизирован, — сказал тогда Испланески. Страйгер не зависел от системы Мандрагоры, она не стесняла его мыслей. Но, так или иначе, вместо того, чтобы заронить подозрения в его честности, это только поднимало Страйгера в глазах остальных, как будто он был так дьявольски чист, что ему не нужно было никому доказывать свою искренность.

— Леди Элнер убеждена, что расширение производства наркотиков может привести к злоупотреблениям ими… — продолжал Страйгер. Я насторожился, когда он упомянул имя Элнер. — … но я верю, что дерегуляция — способ изъять наркотики из рук тех, кто уже злоупотребил ими, — преступников, производящих и нелегально продающих малые партии наркотиков по астрономическим ценам на Черном рынке. Навряд ли кто-либо из лучших побуждений станет защищать законы, которые вкладывают наркотики в руки тех закоренелых преступников, которые сейчас одни только и выигрывают от этого в финансовом плане. Если наркотики станут использоваться по нашему сценарию, как раз преступники выиграют от этого в нравственном отношении.

Предполагать, как леди Элнер, что использование наркотиков ради выполнения задач, возложенных на нас Богом, есть дьявольская выдумка, значит сознательно обманывать граждан. Говорить, что сети корпораций, которые заботятся о нас, хуже, чем преступники, на нас наживающиеся, — безответственно. Я всегда верил, что леди Элнер искренна в желании решительно выступить в крестовый поход, дабы защитить общество и сделать его более гуманным…

Но я должен спросить вас, леди. — Страйгер повернулся к Элнер, нарушая ход дебатов: предполагалось, что вопросы должен задавать Мандрагора. — Не защищаете ли вы, в сущности, отщепенцев нашего общества и дегенератов, к которым, согласно вашим же словам, вы питаете не меньшее, чем я, отвращение?

Элнер, застигнутая врасплох, испуганно посмотрела на него.

— Конечно нет. Я убеждена, что вы хорошо знаете мою точку зрения.

— Это потому привлекло мое внимание, леди Элнер, что вы наняли в свой штат псиона, гидрана-полукровку, телепата. Это правда?

Элнер побагровела. На секунду задержавшись на Страйгере, взгляд Элнер, пробежав поверх зрительских голов, уперся в противоположный конец зала. Экран детектора, чуть не подпрыгнув, поменял цвет.

— Да… конечно, но…

Сидящая рядом со мной Джордан шептала проклятия.

— Каковы причины того, что вы наняли члена группы, известной своей моральной нестабильностью и криминальным поведением, своим разрушительным влиянием на общество? Едва ли я должен напоминать сидящим здесь о том, что случилось бы с Федерацией, если бы три года назад телепат-вероотступник по имени Квиксилвер благополучно захватил Федеральные Рудники…

— Я не верю, что вся группа должна отвечать за действия нескольких ее членов, — сказала Элнер. Она быстро оправилась. — Преследования Федерацией телепатов — как гидранов, так и людей — имеют длинную историю. Я всегда пыталась судить об индивидуумах по их способностям.

— Индивид, состоящий у вас в помощниках, имеет в досье запись о криминале. Вы отдавали себе отчет в том, что он — один из тех, кто состоял в заговоре с террористом Квиксилвером, намеревавшимся требовать выкуп за месторождения телхассиума?

Элнер, открывшая было рот, чтобы произнести длинный монолог, смогла сказать только:

— Нет, я не знала…

— Запись включает также вооруженное нападение, воровство, злоупотребления наркотиками… Типичная запись…

Я тихо выругался. Откуда, сука, он узнал? Публично об этом не сообщали. Страйгер выставлял меня предателем, что было наглой ложью.

Я готов был крикнуть это и Элнер, и всей Федерации…

Я начал было вставать, но Джордан схватила меня за руку и рывком развернула к дверям.

— Двигайте! — прошипела она. Ярость Джордан молнией пробежала по ее руке, по моей и ударила мне в голову. — Пока не натворили других глупостей!

— Но это ложь…

— Заткнитесь, идиот! — Она потащила меня к ближайшему выходу, представляя в уме кошмарную картину того, что случится, если хайперы соберутся, как стая собак, вокруг нас, чтобы разорвать меня.

— Мне с трудом верится, что, имея доступ к секретной информации, вы не знали о такой вещи, — лаял Страйгер. — Как вы могли счесть этого типа подходящим для работы с вами? Разве только у вас были иные причины…

Я не стал спорить с Джордан, а покорно последовал за ней, так быстро, как мог, держа голову опущенной, пока мы не достигли дверей. Дверь прочла наши идентификационные коды и распахнулась, пропуская нас без всяких затруднений.

— Имелись необычные обстоятельства… — услышал я протест Элнер и почувствовал поднимающееся внутри нее отчаяние, затопляемое в моем мозгу волной нарастающего возбуждения толпы. Дверь за нами скользнула на место, отрезая ее голос, и это было последним, что я слышал.

Холодный с отвесными стенами туннель улицы был тих и пуст, и лишь ряд плавающих над нами ламп нарушал наше одиночество. Охрана перед дебатами вычистила все уровни. Когда мы очутились снаружи, Джордан внезапно повернулась и, прежде чем я успел среагировать, ударила меня.

— Черт побери, Джордан… — Я ловил ртом воздух.

— Черт побери тебя!

Я увидел, как слезы ярости заблестели в ее глазах. Она сказала:

— Самое скверное, что Страйгер прав насчет псионов!

— Подождите минуту… — В моих глазах начала пульсировать боль: отчаяние пыталось пробиться на свободу.

Откуда-то на нас свалился флайер, отвечая на вызов Джордан. На его боку сиял знак ЦХИ. Джордан забралась во флайер и попыталась захлопнуть дверь перед моим носом. Я силой открыл ее снова. Джордан впустила меня, но лишь потому, что вспомнила, сколько неприятностей ожидает Элнер, если она оставит меня здесь, на съедение хайперам. Джордан сидела, вжавшись в кресло. Флайер гудел: «Место назначения, пожалуйста, место назначения, пожалуйста», пока Джордан, наконец, не отдала приказ.

— Черт! — сказал я. — Это Страйгер, а не я!

Вытирая глаза, Джордан оглянулась на меня:

— Если бы вас не было на белом свете, он ничего не смог бы сделать ей — ничего! То, что сказал о вас Страйгер, — правда. Не так ли? — Рука ее сжалась в кулак.

— Нет! Он извратил все. Я не предатель.

— И у вас нет на счету криминала?

— Есть, но… Но предполагалось, что никто не знает об этом… Я не виноват… — Я осекся. Неважно. Я провалил для Элнер дебаты, может быть, голосование и Совет Безопасности… Ее свободу, свободу всех псионов. Ответ на молитвы Страйгера.

Я закрыл глаза, зажал уши, сжал челюсти, прекратил дышать… Чтобы не заорать во всю глотку. Пульсирующая боль окружила мою голову, как веревка с узлами, затягиваясь все туже. Постепенно я взял себя в руки, и боль отпустила. Глубоко вздохнув несколько раз, я открыл глаза.

Джордан, выпрямившись в кресле, будто кол проглотила, со злобным недоверием взирала на меня, воображая, наверное, что заперта в ловушке наедине с сумасшедшим. Опустив руки, я зажал их между коленями, чтобы унять дрожь. Джордан не терпелось скорее изъяться отсюда. Ей хотелось, чтобы я исчез.

Флайер бесшумно летел по пустынным улицам, по бесконечным тусклым серым, серебряным, зелено-голубым, золотым пещерам. Сталь и пластик окружали нас. Мы плыли, направляясь к неизвестной мне остановке, по артериям и венам окаменевшего насекомого, который застыл, как в янтаре, впаянный в неподвижное море техники. После дебатов мы должны были вернуться в комплекс ФТУ, но теперь навряд ли стоило это делать. Интересно, сколько еще вопросов пришлось отразить Элнер, осаживая разгоряченных охотников? Я начинал потеть от одной лишь мысли о хайперах, сосущих кровь из моего горла. Куда мы направляемся? Где Джордан думает спрятать меня от них?

Мы вошли в воронку одной из изгибающихся арками труб-тоннелей, седлающих реку на западном конце города. Внутренности трубы представляли собой еще один город, сверкающий офисами и особняками. Флаейр направился к одному из них, отслеживая его электронный код, как охотничья собака, до тех пор, пока мы не приземлились на террасе где-то высоко над рекой. Дом Та Мингов. Я вспомнил, что сегодня вечером, после дебатов, здесь состоится прием для Элнер. Пожалуй, теперь он будет больше похож на похороны. До сегодняшнего заседания Элнер заботило лишь то, что подобные вечера — пустая трата времени.

Мне было больно смотреть на зеркально-блестящий, черно-зеленый фасад здания, когда мы пересекали черное зеркало отполированной террасы. Я проследовал за Джордан через высокие лакированные двери во внутренний сумрачный холл. Издалека доносились разговоры и топот ног. Я чувствовал наэлектризованность мозгов, перегруженных последними приготовлениями к приему. Но здесь, у входа, было тихо, мы находились в полном одиночестве.

Джордан обратила на меня свой тяжелый взгляд. Рука ее сжимала мою до тех пор, пока ее не свела судорога.

— Следуйте за мной. Не говорите ничего.

Она повела меня по особняку, избегая людей. Мы поднялись на лифте на три или четыре уровня. Джордан оставила меня в тесной, душной комнате, которая, как мне показалось, подходила для кабинета, хотя по мертвому, затхлому запаху я понял, что ею никто не пользовался.

— Заприте дверь. Ни с кем не разговаривайте, пока леди не поговорит с вами. Поняли?

Я кивнул, и Джордан вышла. Я стоял посередине комнаты, не в силах двинуться, и оглядывался. Комната, как и все здесь, была высокая и узкая. В дальнем конце комнаты блестели высокие узкие окна. Снаружи свет раннего вечера косо падал на реку; желоба городского панциря заполняли тени. Окружающее меня пространство было забито серыми губчатыми грибовидными наростами мебели, выглядевшей больной.

Мне ненавистна была мысль дотронуться до чего-либо, я боялся, что мебель рассыплется, как гниющая труха. Но, скоро устав стоять, я подошел окну и сел на край заколыхавшегося подо мной сиденья, уступом выпирающего из стены. Ни звука вокруг. Я глядел в окно на отвесно поднимающуюся блестящую городскую стену, серо-голубые воды реки, перекатывающиеся через камни внизу. Несколько часов назад они казались прекрасными, и как все изменилось сейчас!

Я сидел и думал о том времени, когда самый важный вопрос моей жизни заключался в том, смогу ли я стянуть достаточное, чтобы прожить неделю, количество еды или нет; когда единственной заботой было незаметно сунуть украденные вещи в щель-тайник, чтобы потом отдать долг перекупщику; когда самой тяжелой задачей было найти теплое место, чтобы поспать ночью. Когда все казалось простым: жизнь или смерть… Я наклонился, положив ноющую голову на руки. Когда я не понимал, почему кому-то достаточно лишь взглянуть на меня, чтобы возненавидеть.

Так сидел я и ждал. «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе…». Небо медленно меняло цвет, окрашивая мир в темно-голубое… День закачался на краю ночи. Наконец я услышал мягкий чмокающий звук открывающейся двери, и в комнату вошла Элнер.

Глава 11

В приоткрытую дверь я услышал мешанину голосов проходящих по соседнему залу людей. Дверь, звякнув, закрылась, похоронив звуки. Я встал. Из скрытых в стенах щелей медленно сочился свет. Элнер не двигалась с места, тело ее было напряжено, как тетива лука. Гнев и измена — вот что она почувствовала при виде меня. Я дернулся, словно ударенный током. Ни следа слабости или мягкости в Элнер, ни намека на понимание, симпатию или даже жалость. Я мог забыть об этом. Помолчав еще минуту, Элнер сказала: — Надеюсь, Центавр удовлетворен. Ваше присутствие в моей жизни превратило сегодняшние дебаты в катастрофу, в упражнение в тщетности. Мы, конечно, проиграем предстоящее голосование по дерегуляции. — Что значило, что Элнер теряет и должность в Совете. Ей даже не нужно было упоминать об этом. — Все — из-за вас.

Я тоскливо поглядел на сине-фиолетовое небо. Сумрак сгущался, прогоняя день. Ни одного укромного места, где можно спрятаться, — мы с Элнер были слишком видимы, стоя здесь, в круге предзакатного света, — как будто на нас навели лупу. Я не ответил ей, на сей раз уставясь в пол.

— Обычно вы за словом в карман не лезете. — В ее голосе послышались незнакомые нотки. — Вы не собираетесь спорить? Ведь вы всегда прекословите мне. Я думала, что ловкий диверсант всегда пытается покрыть свою работу. Полагаю, что теперь ваше задание выполнено и что вас послали сюда только для того, чтобы шпионить за мной.

— Я здесь не для того, будь оно проклято! Я не виноват, что Страйгер ненавидит псионов. Я не просил его накрывать меня!

— По крайней мере, вы могли меня уведомить, — холодно заметила Элнер, — что вы были бандитом.

— Я не был… Страйгер извратил все. Меня простили. Я — чист. Запись аннулирована, похоронена. Я не представляю, откуда он узнал…

— Имея нужные связи, любой может раскопать все, что ему захочется. А уж Страйгер-то имеет их, вне всякого сомнения. — Элнер сорвала с плеч пелерину и бросила на кушетку. Потом начала маятником ходить взад и вперед по комнате, изредка бросая на меня тревожно-гневные взгляды. — Самое худшее в этом «Суде Божьем» — то, что меня обвинили в сговоре с преступниками, точно я, пытаясь ограничить распространение наркотиков, тем самым хочу сокрушить человечество, поразив его чумой в виде дегенератов и выродков общества! — Элнер ударила рукой по столу. — Я была вынуждена согласиться с ним, признать его точку зрения, иначе я выглядела бы лгуньей и лицемеркой… поскольку, естественно, я согласна с ним, что криминальное поведение и разные отклонения надо контролировать…

— Псионов, вы хотите сказать? Того, что их почти никуда не принимают на работу, уже не достаточно? Не достаточно того, что их глушат наркотиками, если поймают на использовании пси-способностей при совершении ими преступления? Страйгер хочет, чтобы их накачивали химической дрянью с самого момента рождения. Вот почему ему понадобилось, чтобы дерегуляция прошла на голосовании. Вот почему он хочет пролезть в Совет Безопасности. Тогда он сможет загнать псионов в гетто, тюрьмы, свалить в груду хлама, а потом отнять у них право дышать… — Голос мой сорвался. Так уже случилось с гидранами… с моей мамой. Теперь Страйгер жаждет, чтобы это случилось со всеми, кто носит в крови хоть один-единственный ген Гидры, даже если этот один — утопленник в море хромосом. Знаю я, что ему надо… Знаю. Я прокашлялся: — Вы упомянули, что псионы достойны того, чтобы о них судили, как об остальных — один к одному. Я было подумал, что вы верите в это. Вы могли бы надавить на него, победить его…

Да, она могла бы, но после выступления Страйгера, где он назвал меня бандитом и предателем, не захотела. Страйгер прав. Те же мысли, то же отвращение, чувство измены и крушения всех надежд, которые я видел в уме Джордан.

— Вы сами виноваты.

— Половина его слов — ложь. Вы поверили Страйгеру, даже не потребовав от него доказательств. Вчера я думал, что вы… — У меня сжались кулаки. — Почему?!

— Потому что сказанное им о псионах — правда, — отрезала Элнер. — Они умственно нестабильны, социально опасны, наносят вред себе и окружающим. — Элнер думала о Джули, обо мне — о единственных встретившихся ей в жизни псионах. Но Элнер втемяшила себе в голову стереотип: все псионы — бродяги, выродки, главные преступники. И мы только подтвердили это. — Возможно, они немного успокоятся, если их… сила будет под контролем… — Теперь Элнер ни за что не взглянула бы мне в глаза. Часть ее знала, что сказанное — неправда или около того; что ее слова отрицают все, во что, как представлялось Элнер, она верила. Но перебороть себя Элнер была не в состоянии… и чувство вины только придавало ее негодованию силы.

— Это то, что Джули и Зибелинг пытаются сделать, — сказал я, стараясь не вытягивать щупальца к ее мозгу, не заставлять ее видеть. В моем положении это было бы самым последним делом. — Научить псионов контролировать свой Дар. Как Зибелинг сделал со мной и Джули. Вот способ, как удержать их от беды. Псионы — не животные…

— Если бы вое псионы полностью контролировали свои способности, то возникло бы искушение использовать их против других. Власть — самый сильный наркотик. Вы работали на террориста Квиксилвера, — дундела Элнер, повторяя за Страйгером, как попугай. В глазах ее горели воспоминания. — Он парализовал бы ФТУ и разорвал бы Федерацию на части, если бы его не остановили…

— И каким образом, вы думаете, ФТУ остановило Квиксилвера?

Молчание. Элнер не знала.

— Они использовали псионов! Зибелинга, Джули, меня и кучу других. Так я встретил Джули. Вот чем я занимался на Синдере, на рудниках ФТУ. Спросите Джули… — Элнер даже этого не знала. Все, что ей было известно, все, что они запомнили, это то, что псион-террорист в одиночку чуть не превратил в руины целую Федерацию. — Квиксилвер — не одиночка, — сказал я. — Он не был чем-то вроде сумасшедшего бога. Его поддерживала куча командиров. Вот как Страйгер. Но мы остановили его — Джули, Зибелинг и я. — Я поднял кулак. — Я собственноручно убил Квиксилвера. Я ощутил, как он умер внутри меня. Вот почему я не могу больше использовать свой Дар, пока так не накачаюсь наркотиками, что забуду его боль. — Слезы брызнули у меня из глаз так неожиданно, что я не успел сдержаться. Они обожгли лицо, как кислота, словно не появлялись многие годы, с того самого момента, когда, убив, я понял, что сделал — с ним, с собой. Когда я заглянул в мой собственный мозг и увидел дыру, абсолютное ничто, которое я сделал из другого человека с помощью телепатии и ружья: рану, кровоточащую ненавистью и ужасом, рану, которая никогда не затянется. Когда я понял, что разрушил Дар, уже ставший моей жизнью. Что я вернулся на то же место, откуда ушел. Слепой, одинокий, ползущий в никуда… Я вытер глаза, сдерживая рыдания… ничего не чувствуя.

Элнер в шоке смотрела на меня с выражением благоговейного ужаса на лице — так смотрят где-нибудь в Куарро на пронзительно кричащих и проклинающих землю и небеса погорельцев, стоящих на коленях возле пылающего дома. Если до этого Элнер и сомневалась в том, все ли выродки — сумасшедшие, то я только что начисто рассеял ее сомнения… Элнер повернулась к дверям.

— Я думаю, — пробормотала она, нащупывая на стене открывающую дверь пластину-выключатель, — что ваша работа на семью Та Минг закончена. Вы уже достаточно потрудились. — Злость и разочарование вновь прозвучали в ее голосе. Дверь открылась. — Ни при каких обстоятельствах вы не должны появляться на приеме. Сегодня вечером работает моя охрана. Они позаботятся о вас, если вы там появитесь.

Элнер ушла. Дверь скользнула на место, и я снова оказался один. Я сел, выставив лицо навстречу наступающему вечеру, ослепнув от слез. Боль ножом колола в уголках глаз. Встав, я заковылял по комнате в поисках мусорной корзины. Найдя ее, я хорошенько проблевался. После чего голове стало чуточку лучше, но руки все еще тряслись.

Я лег на кушетку. Когда слезы высохли, кожу на лице стянуло. Что, черт побери, творится со мной? Может, я заболел, может, устал… а может, начиналось это. Симптомы: мозг выедает тело, поскольку наркотики не дают мозгу есть самого себя. Тело посылает мне предупреждение, приказывая остановиться ради Бога, — я дотронулся до пластыря, сидящего за ухом. Меня только что выгнали с работы, ведь так? Мой покров сорван, так какой же смысл носить пластырь, ползать на сломанных ногах?..

Я попытался заставить пальцы сорвать наркотик. А Элнер? Кто-то все еще пытается ее убить — это ведь не изменилось. «Пошла она на фиг…» — сказал я себе. Но от такой мысли мне стало еще омерзительнее. Я превратил ее жизнь в руины. И чего я ждал от нее в ответ — благодарности? Кроме того, ведь это Брэди нанял меня и еще не выпинал с работы. Может, я должен ждать. Мне нужны деньги. Мне нужно…

Я свернулся калачиком, положил голову на твердую подушку, чувствуя, как моя злоба медленно тает, растекаясь в лужу зависти. Мозгом я чувствовал под собой все уровни особняка, ловил усиливающееся бормотание чужих мыслей — это прибывали гости.

Элнер говорила, что ненавидит приемы, что они — пустая трата времени. Вероятно, этот прием ей ненавистен больше остальных. Но я чувствовал где-то в глубине ее мозга воспоминания о том времени, когда она любила музыку и танцы, компанию лучших из лучших… когда голова кружилась от вина и смеха; когда каждое слово сверкало и переливалось, как бриллиант, а каждое чувство сливалось в музыкальной гармонии с остальными; когда она была влюблена… Я не мог удержаться, чтобы не поразмышлять о том, как чувствует себя тот, кто имеет все, что хочет, даже счастье. Недолго оно длилось у Элнер, но разве есть на Земле вечное? Я думал, что по крайней мере на один вечер мне удастся почувствовать его. Но любые воспоминания, приходящие на ум сегодня вечером, становились каменными.

Я пустил щупальца скользить в мутной воде сотни собравшихся внизу умов. Они были вместе, но каждый — сам по себе, даже в таком месте, как это. Я столкнулся с обрывками образов и эмоций, собирая их в память, как грибы в корзину: чей то взгляд, упавший на красивую женщину, усыпанную драгоценностями; неожиданный вкус свежих фруктов с источающей шоколад кожицей; запах роз и иноземных благовоний. Пульсирующая музыка, едкое недовольство, звериная похоть, когда чей-то кроваво-красный ноготь медленно провел по чьему-то /моему позвоночнику. Это было так легко, все они так слепы… Я потерялся внутри их удовольствия, огня и льда… псион.

Я сел на кушетке, выдернутый из своей подсматривающей за голыми девушками дремоты, когда мой мозг, блуждая, наткнулся на ложно открытую дверь. Но я был потерян и беспомощен и даже не пытался защитить свои мысли, поскольку знал, что ни один из этих твердолобых ничего не пронюхает. Однако этот не был твердолобым. Это был человек — вот все, что я успел заметить наверняка до того, как он засек меня и в страшной, внезапно нахлынувшей панике отрезал меня от себя. Я ринулся за ним, как фехтовальщик, наносящий укол, набрасывая сеть щупалец на море сияющих в темноте звезд — на собравшихся гостей. Но он ускользнул, погрузившись в вакуум, который вечно разделял эти звезды. Он был плох, но я — тоже. И единственное, что он знал, — это как прятаться.

Через некоторое время я бросил охоту и откинулся на кушетке, снова утопая в чужом сладострастии, играя роль полового извращенца, подглядывающего за эротической сценой. В этом я был мастак, да к тому же и Брэди не хотел, чтобы я раскапывал секреты семьи… Аромат теплой плоти и парфюмерии; электрический шок внезапного унижения; кто то, смеющийся ослиным, трубным, смехом; синтезаторная музыка».

Дверь открылась.

Я подскочил, испугавшись, что это пришла Элнер и застала меня выворачивающим мозги наизнанку. Но это был Дэрик. Судорога удивления свела его лицо, словно меньше всего на свете он ожидал увидеть здесь еще одно человеческое существо… или меня. Дэрик рассмеялся. Смех оборвался — будто с треском переломилась палка.

— Ну привет. — Дэрик вошел в комнату, двигаясь как на шарнирах. — Вот куда она тебя сослала… Кота в мешке не утаишь, я слышал. — Он поднял брови, самодовольно и глупо улыбаясь шутке, которую я не принял. — Теперь все знают твою тайну. Ты нигде не будешь в безопасности. Ты — меченый, для хайперов… ты — знаменит. Бедная тетушка готова сделать из твоих кишок струны для скрипки. — Я сел прямо, нажимая ладонями на глаза, когда в голове снова начала пульсировать боль. — Я не хотел навязываться или вторгаться в твое уединение. Могу сказать, что ты, должно быть, прекрасно проводишь время здесь, наверху, в одиночестве, пока внизу без тебя идет прием века. — Я не видел, но слышал, как Дэрик прошел мимо меня. — Она даже не принесла тебе чашечки тепловатого чая и горсти крошек? Да… не позаботилась. Но она так восхитительно проводит сейчас время…

— Господи! — сказал я. — Вы и вправду ослиная задница. — Я поднял голову.

Дэрик посмотрел на меня невидящим взглядом.

— Ты прав… — На лице его опять появилось удивление, точно он впервые в жизни увидел в зеркале свое отражение. — Ты проницателен насчет человеческой натуры. Думается, что все телепаты таковы. — Рот Дэрика скривился в ухмылке.

Я выругался и встал, меня тошнило от его отвратительных шуток. Я направился к двери, не представляя, куда пойду, но точно зная, что должен уйти отсюда.

— Кот, подожди…

Я остановился, обернулся.

Дэрик надел самую правдоподобную маску человеческого лица, какую я когда-либо видел на нем. Наклонив голову, он сказал:

— Послушай. Я извиняюсь. Я сам делаю из себя осла. Ты абсолютно прав. И абсолютно честен, чего нельзя сказать об остальных, включая и меня, — Дэрик махнул рукой. — Как насчет перемирия? Я не стану смеяться над тобой, если пообещаешь не открывать правду.

Лицо мое нервно передернулось. Ожидая, что дальше последует оскорбление, я промолчал.

Но Дэрик вернулся к своему занятию, а именно: продолжал засовывать руку в какую-то массивную скульптуру, висящую на стене. Рука по локоть ушла в ее нутро и вынырнула опять, зажав в ладони маленькую керамическую коробочку. Поставив ее стол, он пояснил: «Мои наркотики», с детской виноватой улыбкой открыл коробочку, демонстрируя содержимое и следя за моей реакцией. Я молчал. Тогда он вынул пластиковые листы, усаженные цветными кружками, и стал по одному выдавливать их из листа. Он украсил лоб голубыми и зелеными, прилепил две параллельные линии золотых и красных вокруг горла под расстегнутым воротником ловко сидящей на нем серой туники, запихал лиловый кружок в штаны.

— Уф, так-то лучше.

— Надеюсь, вы знаете, что, черт побери, делаете, — сказал я наконец. — Потому что я не собираюсь соскабливать вас с пола, когда вы перегрузитесь этой дрянью.

Дэрик возмущенно фыркнул:

— Естественно, знаю… А ты? Я слышал, что ты опытный наркоман в прошлом. Помоги себе. — Он протянул наполовину пустой лист.

— Я не пользуюсь больше.

Было время, когда я пробовал все, что мог купить, пытаясь найти средство, которое могло бы заполнить пустое место, где нечто безымянное зияло безобразной воронкой, как после взрыва; средство, которое могло бы отогнать боль и ужас, нагоняемые на меня необходимостью прожить на улице еще один день. Я радовался, что выжил. Мне больше не нужны наркотики… Вдруг моей руке захотелось пощупать пластырь, содрать его. Или, может, чтобы увериться, что наркотик на своем месте. Я опустил руку.

Дэрик взглянул на меня, наполовину озадаченно, наполовину раздраженно. Я попытался заставить себя прощупать его и получил ответ: обычное зловоние издевательства и черного юмора; под ними — электрическая песня едва контролируемого напряжения, нити омерзения и ненависти, ни к кому не ведущие… Мозг Дэрика напоминал джунгли: наркотики, освободив все чувства, оплели его непроницаемой сетью цепких извивающихся лиан случайных ощущений и беспорядочного восприятия. Я не мог проникнуть глубже, нажать сильнее, без того чтобы не пережечь свой скрюченный пси-центр.

Дэрик вздохнул, улыбка невинного наслаждения расползалась по его лицу, растягивая эту маску, как комок пластилина. «Значительно легче». Дэрик выглядел сейчас так, будто у него из горла только что вытащили засунутый туда кем-то нож. Я почти чувствовал его расслабление. Неудивительно, что ему наркотики по душе. Я наблюдал, как он запихивает коробочку обратно в тайник.

— Не имею ни малейшего желания оставаться здесь, на этом пошлом маскараде. Поверь, ты ничего не теряешь. Развратная, бессмысленная и ужасно скучная игра в хищников и жертв — вот и весь прием. У меня свой собственный прием — внизу, в Пургатории. [7] Аргентайн сотворила новую мистерию, специально для сегодняшнего вечера. Я направляюсь туда. Там соберутся все мои любимые люди… Хочешь присоединиться? — Глаза его внезапно сверкнули напряжением. — Пойдем со мной. Ты будешь сенсацией!

Я вытаращился на Дэрика, не веря своим ушам.

— Не могу.

Он удивленно поднял бровь:

— Почему нет? Боишься, что хайперы живьем тебя съедят? Никто и не узнает, куда мы ушли. Ты будешь в безопасности.

Я задумался, пораженный внезапным приливом возбуждения: я представил, что вырвусь из этой тюрьмы, почувствую себя живым хотя бы на один вечер…

— Я… предполагалось, что я буду сидеть здесь. Я должен делать свою работу. Брэди…

— Брэди? — Дэрик захохотал — Неужели ты думаешь, что Брэди заботит, что ты сейчас делаешь? И Элнер? Ты действительно веришь, что кто-то собирается убить ее в середине этой толпы? Кроме того, охрана всех обыскала до кишок на предмет оружия.

Дэрик вальяжно подошел ко мне и хотел было подтолкнуть меня локтем.

— Ты им не нужен, — спокойно сказал он. — Не воспринимай себя так серьезно. Никто не воспринимает тебя всерьез.

Я отдернул руку.

Дэрик пожал плечами. Во взгляде его мелькнуло раздражение.

— Делай, что хочешь. Торчи здесь и дуйся. Симулируй свою важность.

Он направился к двери.

— Твой шанс…

— Хорошо, я иду.

Дэрик повернулся, ухмыляясь.

— Я обещаю тебе незабываемый вечер… Уверен, что не хочешь наркотиков?

— Нет, спасибо, — сказал я. Я получил все что хотел.

Глава 12

Я последовал за Дэриком в лабиринт пустых залов и коридоров к лифту, которым пользовалась только прислуга… проскользнув мимо дверей, открывающихся в стену света/шума/суеты, и потом снова погрузившись в темноту и безмолвие. Я чувствовал, что Дэрик ухмыляется, оживляя мой мозг жужжанием своего удовольствия, которое боролось в моей голове с острой пульсирующей болью. Мы вышли во что-то вроде подземного гаража, где шестерка частных флайеров ждала тех, кому до зарезу требовалось поскорее смыться.

Как только мы шагнули из лифта в сумрачное подземелье, из-за колонны возникла чья-то фигура. Я выругался, резко вздергивая голову.

Но Дэрик лишь рассмеялся и подтолкнул меня вперед.

— Джиро! — позвал он. — Хороший мальчик, ты удрал от них. Посмотри, кого я нашел в попутчики.

Джиро выступил в круг света. Его волосы были похожи на дикорастущую буйную поросль, лицо испещрено кроваво-красными полосами. На нем была надета длинная, до лодыжек, разодранная туника, поверх туники — рваная рубаха, а украшением наряда служила парчовая куртка без одного рукава. Мне потребовалась целая минута, чтобы осознать, что с Джиро не произошло какого-нибудь несчастного случая. Широкая — до ушей — улыбка сползла с его лица, как только мальчик увидел меня. Напряжение восхищения спало, разрушенное внезапной белой вспышкой неуверенности, острыми муками сомнения и любопытства. Он зная, как знали все.

— Кот… — Джиро дернулся, — Ты… я имею в виду, ты правда — выродок? Ты… ты знаешь… Все это время читал мои мысли? — Черные блестящие зрачки стали еще темнее.

— Он знает все наши секреты, так, Кот? — вкрадчиво промурлыкал Дэрик.

— Нет, — ответил я как можно спокойнее, — я не выродок. Я — псион. Нет, — продолжал я, не обращая внимания на смех Дэрика, — я не читал все время твои мысли. Ты не настолько интересен.

Джиро нахмурился. Хохот Дэрика выгнал меня на открытое пространство. Джиро отпрянул, когда я проходил мимо него, затем снова шагнул вперед, чуть ли не наступая мне на пятки, в душе пытаясь доказать что-то самому себе. Почему-то флайер вдруг показался мне тесным, как будто в нем бок о бок сидели два меня.

Флайер доставил нас прямо к дверям Пургатория, частного клуба Аргентайн. Располагался он на территории Пропасти. Мы выбрались из флайера и сразу же попали в слепящее великолепие сотни разных голограмм, пляшущих в темноте над нашими головами; казалось, мы вступили в расползшееся в трущобах пожарище. Джиро закашлялся от зловония отбросов, горевших где-то в конце квартала. Шайка уличных слизней с золотыми зубами и разрисованными голографическими картинками телами тяжело протопала мимо, кинув на нас оценивающий взгляд. Неожиданностью для меня было увидеть накрывающий город герметичный купол, который, плавно изгибаясь, уходил вниз, в залив, осваивая морское дно и создавая дополнительное жизненное пространство. Клуб Аргентайн стоял недалеко от побережья, черная стена воды поднималась здесь лишь до половины купола, загораживая половину звезд ночного неба.

Я не мог определить, на что похож клуб, которым управляет любовница Дэрика Та Минга. Снаружи он выглядел неказисто: выстроенный из цементных блоков старый товарный склад. На фасаде слово «Пургаторий» вытянулось длинной красной, похожей на слепого червя или гада, голографической нитью. Дэрик большими шагами — как будто эта часть города принадлежала ему — пересек мостовую, выложенную булыжниками, черными от грязи, и спустился в неглубокую нишу с несколькими ступенями — вход в клуб. Он дотронулся до чего-то на ржавой железной двери, в клубе раздался неслышный для нас звонок. Я стоял рядом с Джиро, который прямо искрился нервным напряжением. Он был так возбужден, что у меня мелькнуло подозрение, не принимает ли он наркотики. Но, когда я проверил, его мысли оказались ясными. Слава Богу, Дэрик не предложил Джиро то, что предложил мне. Я знал, что Джиро нравилась Аргентайн, но все же удивился, как Дэрику пришло в голову притащить ребенка в Пропасть. Аргентайн была солисткой симба [8]; как фокусники, они заставляют работать вашу голову лучше, держа ее в напряжении. Но Джиро говорил, что Аргентайн знаменита. Она должна бы выплясывать свои штуки в местах побольше и получше, чем это.

Разрисованная спрэем дверь, лязгнув, широко распахнулась, когда с той стороны узнали Дэрика. Коричневый дым и вспышки смеха вытянулись, словно щупальца, и втащили нас внутрь.

«Добро пожаловать в Пургаторий!» — Лицо, нет маска — из-за его плотоядной хитрой улыбки я не мог разглядеть как следует — ткнулась мне под нос. Молодой или старый, мужчина или женщина… все, что я нашел внутри нее, было мозгом какого-то человека. А может, мне лишь показалось, что я нашел. «Не совсем небеса, не совсем од…». От него несло героиновой сигаретой. Рука его, затерявшаяся в водовороте полупрозрачной блестящей одежды, сцапала мое запястье, и незнакомец потянул меня вперед, шикая на Джиро, подгоняя его. «Как звать тебя, красавчик?» Я не был уверен, обращается он ко мне или к Джиро, или к нам обоим. Если Аргентайн задалась целью оградить клуб от зануд без всякого чувства юмора, она, надо заметить, выбрала отличное средство.

То спотыкаясь, то скользя, мы спустились по окутанному мраком пандусу и выгрузились прямо в середину бедлама. Я застыл на месте, ошарашенный. Дэрик уже пробивался сквозь толпу, издавая громкие возгласы и размахивая руками. Толпа, как живое море, раздавалась перед ним, голоса называли его имя.

Я стоял на самом краю пандуса, сплетая щупальца в жгут для самообороны, когда Джиро следом за Дэриком нырнул в колышущуюся массу тел. Я пытался вобрать в себя все это: безбрежную пугающую утробу тьмы, бьющую по ушам бомбардировку извивающейся в припадке музыки, заполняющей гулкое нутро клуба, как невидимая армия; мне хотелось вырваться, разрушить эти стены… Но стены были живыми: стоящие вокруг люди выглядели так, словно были похищены и брошены сюда изо всех веков, миров и изо всех, какие только можно себе вообразить, слоев человеческой жизни — из каждого по парочке экземпляров. Кружево и парча, кожа и лохмотья, голое тело, драгоценности, цепи и ожерелья, пластик, волосы, кожа и кости. Я чувствовал себя в униформе Центавра белой вороной. Вызывающе консервативный костюм Дэрика выглядел фальшивкой, отчего казалось, что Дэрик и вправду принадлежал этому месту. Некоторые из гостей обнимали его, целовали и похлопывали по плечу. Слегка очухавшись, я заметил несколько «пришлых» — элита, утомившись от смертельной скуки, бежала сюда, как и Дэрик, от своей респектабельности и лезла из кожи вон, стараясь раствориться в толпе. Этих типов я мог бы узнать и с закрытыми глазами.

Позади меня, по обе стороны входной двери, стояли двое вышибал — две карикатуры, вмонтировавшие себя в железную скорлупу, усиленную электроникой, что превращало их в чертовски мощных малых, почти несокрушимых. Слева, возле стены, трое мужчин — голых и полуголых — боролись в бассейне, полном зеленого студня, брызгая слизью в пронзительно визжащих наблюдателей, стоящих по краям бассейна. Четыре экзотических бесполых существа с жабрами вытанцовывали подводный балет внутри прозрачного стеклянного пузыря, который, медленно вращаясь, проплывал над нашими головами. Одно из них приложило руку к стеклу, вглядываясь в меня. Как во сне я вытянул руку, чтобы встретить его ладонь. Когда я дотронулся до стекла, рука с той стороны отдернулась. Ее обладатель исчез в водовороте немого смеха. Парочка соединенных цепочкой собак взвизгнула и схватила меня зубами за куртку, когда я боком, держась поближе к стене, пробирался мимо них к выходу. Незнакомцы танцевали с незнакомцами, дергаясь, корчась и вертясь, будто их подожгли; другие же распростерлись, опустошенные пляской безумия, на сверкающих, как драгоценности, диванных подушках у низких столов, заставленных едой и напитками. Здесь не было ничего такого, чего я не видел бы раньше, но мне никогда не доводилось встречать все сразу в одном месте… В Старом городе можно найти клубы и поэкзотичнее, но у меня никогда не было денег, чтобы переступить их порог.

В дальнем конце комнаты возвышалась сцена. Сейчас она была пуста — единственное пятно в клубе, где ничего не происходило. Музыканты играли по всему клубу. Каждый из них пел одно, а играл — другое, погрузившись во что-то вроде обособленной слуховой галлюцинации. Но как-то выходило, что все сливалось в единый звук; с полдюжины разного вида синтезаторов играли с полдюжины разных песен, сплетающихся в изящную паутину музыки. Постоянно меняющиеся ритмы сцеплялись, как шестерни… Симб Аргентайн. Такого отличного ансамбля я никогда не слышал. Но Аргентайн нигде не было видно. Светопредставление [9] еще не началось. Ясно, что Аргентайн должна быть духом мистерии — тем, кто делает зрительный ряд, кто приводит машину в действие.

Я с трудом перешел вброд танцующее море, тело мое дергалось в такт прыгающим ритмам, пространство меняло цвета, когда я проходил сквозь световые потоки, ища Дэрика и Джиро. Мои глаза отщелкнули два кадра подряд, когда внезапно поле зрения окрасилось черно-белым. В дальнем углу комнаты все цвета исчезали. Я оглядел себя, окружающих: все мы были разноцветными. Я достиг границы реальности, переступил через эту темную трещину и обернулся черно-белым, как все и вся вокруг. Я опять шагнул назад, не готовый быть дальтоником.

Кто-то всунул мне в руку напиток. Это был Дэрик, возникший из ниоткуда, с парочкой висящих на нем экзотических особей женского пола.

— Давай, Кот. Сделай что-нибудь. Я всем пообещал, что ты будешь интересным…

Я взял напиток. Он переливался голубым и дымился. Я простукивал мысли Дэрика до тех пор, пока не убедился, что напиток не заряжен какой-нибудь дрянью. Вполне безопасная жидкость.

— Где Джиро? Ему не нужно оставаться здесь одному. Ему не следует находиться здесь вовсе.

Одна их женщин посылала мне воздушные поцелуи татуированными зелеными губами.

Дэрик рассмеялся:

— Бог мой! Прямо тетушкины речи! Я-то думал, что ты должен быть дик и необуздан. Что здесь ты в своей стихии. Не подсовывай мне мертвечину!..

— Я — спец по трупам… — Одна из женщин отлепилась от Дэрика, потянулась ко мне. Я отпрянул, и чья-то рука обняла меня за задницу. Я опять дернулся вперед. Женщина с растущим изо лба рогом обвилась вокруг меня. Нечто длинное, бесформенное и безобразное извивалось в ее руке — нечто серовато-розовое, покрытое морщинами.

— Это пиявка, — прошептала женщина. — Догадайся, что делает этот червячок… — Она пихнула его мне, пытаясь запустить гада под одежду.

Я инстинктивно, без предупреждения, позволил своему омерзению впиться в ее мозг. Баба завопила и завалилась в сторону. Дэрик не побеспокоился о том, чтобы подхватить ее, и эта экзотическая дура тяжело шлепнулась на пол, ошарашенно моргая.

— Ффф… Вот сучья лапа, — проговорила она, не обращаясь ни к кому конкретно. Женщина подобрала червяка и поползла сквозь лес топчущихся ног. По толпе прокатился изумленный шепоток, и волна аплодисментов разбилась о мои колени.

— Ну, что я вам говорил? — торжественно вопросил Дэрик. — Ментальная сила!

Я повернулся к нему:

— Мне случалось обдирать «искателей жемчуга» — вот таких, как вы, — ночных туристов с толстыми кошельками, которые претендовали быть теми, кем на самом деле не были. Вы полагаете, что это потрясающая шутка. Ошибаетесь. Я не хочу, чтобы Джиро страдал. Где он?

Дэрик поморщился:

— Ты снова говоришь правду. Это было против правил… — Он примирительно поднял руки, когда я сжал кулаки. — Джиро в безопасности. Он с Аргентайн за сценой. Она блюдет его, как няня, и мальчишка — в абсолютном восторге. Расслабься. — Дэрик все же был доволен.

Толпа его приспешников продолжала меняться как в калейдоскопе: кожа и кружева, плоть и мех…

— Наслаждайся своими фанатами, Кот. Отличная ночка… Сегодня ты стал знаменитым, звездой. Сегодня вечером ты можешь отпраздновать это среди людей, кто действительно понимает, что это значит — быть уникумом, выродком…

Я скорчил гримасу, сделал еще глоток, когда Дэрик тащил меня сквозь толпу к столику возле сцены.

— Мой личный стол. Ты — почетный гость. — Дэрик схватил меня за плечи и насильно развернул. — Отсюда тебе прекрасно будет видна мистерия Аргентайн. Сядь… — Он толкнул меня в море разноцветных подушек, продолжая обнимать за плечо. Лицо Дэрика пылало, глаза блестели, словно у него была лихорадка. Возбуждение, напряжение, гордость — я был призовой добычей, взлетом вдохновения Дэрика, доказательством обитателям Пропасти, что он, в своей серебряно-голубой смирительной рубашке, был таким же несвободным, как и все они. Дэрик жил двойной жизнью с такой ненасытностью, что в это трудно было поверить. Показная гордость Аргентайн в фамильном поместье была лишь пленкой на поверхности его тайной личности, намек родственничкам на то, что, если они вздумают прорвать ее, они найдут гораздо больше секретов, чем ожидают. И больше, чем готовы увидеть. Днем Дэрик изображал из себя записную командирскую шишку, но это была всего лишь роль, как был ролью и ночной облик Дэрика — пресыщенного хулигана. Может, и подонка. Я спросил себя, кто же он — настоящий Дэрик? Или где он? Или есть ли вообще что-нибудь под этой маской?

Я еще не успел опорожнить стакан, как места за столом заполнились и посыпался град вопросов. «Правда, что псионы…», «Расскажи мне…», «Прочти меня!», «Где твое Начало?», «Как это — чувствовать?»

Я дал их голодному любопытству просочиться в свой мозг, почувствовал щекотку нетерпения: они ждали, что я изнасилую мыслью их сознания… Даже страх может приносить удовольствие — новый вид наркотиков.

Напиток расслабил меня, и я понемногу разрешил себе поверить, что никто вокруг не ненавидел мое нутро, не хотел избавиться от меня и не смеялся про себя надо мной. В конце концов я знал, что за люди меня окружают, что не нужно беспокоиться о том, что я делаю, что говорю и как говорю… Я почувствовал себя спокойно первый раз за много дней. Я отвечал на вопросы, сначала вслух — пока не понял, что они хотят не этого. Я стал отвечать мысленно — медленно, мягко, чтобы никто не ударился в панику. Они, как дети, подскакивали от восторга, держась за головы. Дэрик улыбался в предвкушении чего-то, не задавая вопросов.

— Прочти мои мысли, — прошептала женщина с блестящими шрамами на коже, облизывая губы раздвоенным языком.

— (Не нужно.) Я ухмыльнулся, она — тоже. Я прикончил напиток, и тут же — я даже не успел попросить — передо мной появились еще два. Я взял с деревянного блюда, нагруженного едой, булочку с мясом и, продолжая улыбаться, с наслаждением вгрызся в нее. С противоположной стороны стола лысый толстошеий увалень, разодетый в лоскутки кожи, давясь, пихал в рот еду со страшной скоростью, проглатывал ее, едва прожевав. Он уже очистил половину блюда. Наблюдая за ним, я понял, что сам забываю жевать. Я перевел взгляд на парочку, сидящую недалеко от него. Они могли быть и мужчинами, и женщинами, и гермафродитами. Они медленно стаскивали, как кожуру с лука, друг с друга одежду. Пока я пялился на них, кто-то начал гладить меня сзади, растирая мне шею и плечи, надавливая пальцами во впадинах между позвонков. Мне было приятно, и, даже не оглянувшись, я разрешил этим рукам стащить с меня куртку.

Я ответил еще на пару десятков вопросов, когда толпа вокруг меня переменилась снова; выпил, съел еще несколько булочек с подноса, который, как по мановению волшебной палочки, наполнялся снова и снова. Все казалось лучше и лучше. Я растворялся в грезах: я — центр внимания, чья-то фантазия… равный… Я распустился, почти физически — как будто мои кости стали мягкими и тело уплывало в семи разных направлениях сразу. Мозг тоже начал плыть, отдаваясь на волю теплых, подернутых дымкой волн благорасположения, где царила лишь телесная нега и не было страха.

Через некоторое время из-за сцены, танцуя, появился Джиро. Его распирал восторг. Он прыгнул в подушки рядом с нами, пыхтя и задыхаясь, и ползком, как щенок, пробрался к Дэрику. Когда Джиро уселся, музыка, звучавшая отовсюду — так, что я даже перестал ее слышать, вдруг поменялась, заставив всех все бросить и обратиться к сцене. Реальность передернуло, и сцена вдруг ожила. Над ней замерцала черная блестящая сеть, похожая на паутину гигантского кровососущего паука-мутанта. В паутине темнели человеческие жертвы: с полдюжины мужчин или похожих на мужчин существ свисали с паутины, из ран их капала кровь. В воздухе запахло озоном. Закрыв глаза, я смотрел на них мысленно. Это были музыканты, до того игравшие по всему клубу. Сейчас они играли, пойманные в сеть. Скручивающая их мучительная агония на глазах превращалась в бесформенный танец, привязанный к гулким ударам музыки. Я слышал, как Джиро затаил дыхание и, слегка нахмурившись, пытался догадаться, настоящее ли все это. Зная, что этого быть не может, но все же не вполне уверенный…

— Это лишь действо, — сказал я. Джиро кивнул, нахмурившись чуть сильнее отбрасывая челку со лба.

— Я знаю. — Он ссутулился и, когда по паутине пробежала молния, снова уставился на сцену.

Аргентайн появилась внезапно, откуда-то сверху, медленно проплывая сквозь паутину, как безжалостная богиня смерти. Волосы Аргентайн вздымались огромной серебряно-белой волной. Овальные, с заостренными концами куски черной кожи охватывали ее, как лепестки какого-то ночного цветка; черная шелковая бахрома скользила по обнаженной плоти, как и руки жертв, молитвенно ощупывавшие женщину, когда та шествовала мимо. Как только ее ноги коснулись пола, она начала петь, вывинчиваясь из паутины и идя по языку-сцене, отбивая ритм ботинками с шипованными, как у убийцы, каблуками, простирая серебряные руки, чтобы обнять толпу. Трудно было отвести взгляд от ее неестественной походки и почти невозможно — отделить Аргентайн от ритма, который вбивал ее движения в каждую клеточку моего тела, или отделить ее голос от вибрирующего воздуха. Я не мог разобрать слов, но они сами въедались в мой мозг, как кислота выедает себе путь в стекле… песня о мужчинах и женщинах, песня вражды, в плоть и из плоти…

И, когда Аргентайн пела и, корчилась в танце, плоть ее начала вздуваться и выгибаться, словно некий монстр внутри нее пытался пробить выход наружу. В такт вскрикивающей музыке плоть разорвалась, как резина. Чьи-то блестящие, искрящиеся члены бились, извивались, проталкивались, разрывая живую ткань, вырывались на свободу; изуродованное тело Аргентайн сморщилось, опадая, как пустой кокон.

… о бытии в коже другого, — будет ли это в самом деле иное?..

Какой-то мужчина с серебряными волосами и лоснящимся от пота телом лег, обнаженный, на свои узкие черные кожаные штаны с массивным гульфиком и высокие, почти до бедер, бронированные сапоги. Вооруженный до зубов, он вскинул обитый металлом кулак, потрясая им над толпой, и его голос был голосом Аргентайн и ничьим, кроме как его собственным…

…Будет ли тогда война?

Он обернулся, и Аргентайн уже ждала позади него. Одинокая, беззащитная, она подняла руки, словно могла остановить его медленное голодное наступление одной лишь силой воли…

Ружье выпало у него из рук, когда грудь его начала вздуваться и разрываться, обнажая бархат, красный, как кровь; судорога свела его лицо, и музыка взвизгнула, когда чья-то рука стала вылезать, разрывая плоть, у него изо рта… когда тело его взорвалось, разбрасывая вокруг ошметки мышц, — так, сброшенный с высоты, разбивается на сотни осколков фарфор.

Какая-то женщина, тоже с серебряными волосами и в красном бархате, пробивалась наружу из его горла, извиваясь, как змея; она выползала из мужской кожи, содрогаясь всем телом, чтобы избавиться от нее, и по мере того как кожа сползала на пол, женщина отбрасывала ее от себя. Я наблюдал, как Аргентайн подошла к Аргентайн, волнообразно покачиваясь, как море при легком ветре. Женщины, проходя мимо друг друга, словно зеркальные отражения, подняли руки, посылая воздушные поцелуи, и Аргентайн запела последний куплет песни…

Если ты — женщина, и я — мужчина… сегодня вечером — по другую сторону жизни…

Толпа испускала вопли, ее голос пульсировал внутри музыки, как новая звезда… когда Аргентайн появлялась и исчезала, проходя — сквозь занавес синтезированной реальности, шаманские выкрики и аплодисменты — к помосту, в пространство, чудесным образом открывшееся между Дэриком и мной. Музыка откатывалась вглубь сцены, замирая; паутина с висящими в ней жертвами теряла очертания, истончаясь и растворяясь в воздухе.

Я воззрился на Аргентайн, едва веря, что она — рядом со мной. Аргентайн оглянулась на меня, сощурилась, в глазах ее промелькнули разом испуг и узнавание, когда она поняла, что уже видела меня. Когда она поняла, как и все остальные, кто я такой.

— Аргентайн… волшебно… — пробормотал Дэрик. Он обнял ее, целуя в губы, шею, грудь… заявляя свои права на нее и все то, чем она была секундой раньше, на все, что она сотворила. Ошибиться насчет его чувств и претензий было невозможно. Аргентайн не сопротивлялась, прижимаясь к Дэрику, словно желая раствориться в его теле, превращая поцелуи в продолжение мистерии и все еще излучая пылающую энергию своего действа. То, что проникло в мой ослепленный мозг потом, удивило меня не меньше, чем мистерия: Аргентайн и в самом деле хотела Дэрика, хотела ощутить прикосновение его губ на своей коже, и именно ее собственное наслаждение притягивало магнитом их тела, удлиняя поцелуй.

Я, как и все в клубе, смотрел на них, чувствуя, как огонь Аргентайн пылает в моем теле, клубится, меняя облик, мечется, становясь все жарче. Возбуждение Дэрика, мое собственное… Я медленно начал осознавать, что из каждого, кто наблюдал сейчас за ними, исходит скрытый, никому невидимый и неизвестный, целый поток ощущений и что только я мог влиться в него. И я влился — голодный, алчный, не в состоянии остановить себя… зная, что в то же самое время они знали, что я знал, и хотели, чтобы я знал, и им это ужасно нравилось…

Наконец Дэрик и Аргентайн разорвали поцелуй, вызвав свист и протестующий вой публики. Джиро изумленно глазел на все это, сознанием находясь где-то между благоговейным страхом и паникой. Дэрик смотрел на меня в упор, ухмыляясь и одной рукой притягивая Аргентайн к себе.

— Как тебе нравится шоу? — спросил он, имея в виду не только мистерию.

Я улыбнулся, откидываясь в мягкое ложе подушек. Сейчас, когда я расфокусировал мозг, я мог чувствовать целую комнату: прилив похоти, жар, напряжение, дикую энергию… чувствовать, как все это (устремляется, как в воронку, обратно ко мне по невидимому проводу контакта. Голова моя превратилась в пульсирующую звезду. Я выпустил, ничего не изменив, немного этого кожесдирающего огня в Дэрика, Аргентайн, в мозг каждого сидящего за столом, предлагая им почувствовать мое наслаждение. В ответ я получил хихиканье, чье-то прерывистое дыхание и отдачу ошеломленного недоверия. Взгляды вновь сосредоточились на мне. Все хотели большего. Слизняк даже перестал есть, вытаращившись на меня. Я открыл себя для них, почувствовав, как отхлынули, словно морской отлив, и замерли где-то вдалеке сигналы, когда я опустил жалюзи в мозгу, выключая связь. Из горла Дэрика вырвался придушенный смешок. Ненасытное желание запретного прикосновения расползалось по его телу… ужас сдавливал, сжимал его до тех пор, пока это желание не превратилось в нечто вроде вожделения…

Внезапно вспомнив о Джиро, я разорвал контакт с Дэриком. Мальчик пялился на меня, кадык его судорожно дергался. Он был напуган больше Дэрика, но отчаянно старался выказать несуществующее удовольствие, старался быть как все.

Я хотел было сказать ему что-нибудь, но Аргентайн, отлепившись от Дэрика, стала приближаться ко мне, глядя на меня с напряженным вниманием. Она увидела меня впервые.

— Это было невероятно, — ее горячий шепот обжег мой слух. Аргентайн засмеялась, тряхнув головой, распуская серебряную гриву волос. Я чувствовал, как удовольствие расползается по ее телу, чувствовал, что она возбуждена ощущением вывернутых наружу мыслей, что она хочет снова почувствовать, как чужой мозг пропускает свои щупальца сквозь ее собственный. Я бережно провел по ее мозгу образом, и Аргентайн задрожала.

— Я опустошена… — выдохнула Аргентайн; ее голос ласкал меня — словно нежные теплые пальцы касались кожи. — Ты как шелк. Теперь всю оставшуюся жизнь, получая информацию, я буду чувствовать себя так, будто по моим мыслям трут наждачной бумагой. Ты разрушил меня одним касанием… — Аргентайн вытянула руку и погладила меня по щеке. Хотя она говорила и не совсем серьезно, рука Дэрика капканом вцепилась в ее запястье, отдергивая Аргентайн от меня. Она кинула на Дэрика быстрый взгляд, в котором светилось скорее удовольствие, чем досада, и уселась поудобнее, поджав ноги в колючих ботинках.

— Любовь моя, ты привел его сюда. Так дай же нам насладиться. Здесь, на Земле, псионы для нас как инопланетяне.

— Почему? — спросил я, смутно понимая, что здесь, внизу, где никого ничем не удивишь, телепат не должен быть чем-то уж из ряда вон — каким казался им я.

— Это — Земля, — сказал Дэрик с кривой от злости улыбкой. — Псионы… ну, они — аномалия. — Дэрика перекосило. — Им мешают оседать здесь. Они могут испортить, загрязнить родословную. — Дэрик отвел глаза, чтобы не встретиться со мной взглядом, когда в нем вдруг зашевелилась паранойя.

Моя ярость, пробив контроль, выплеснулась в мозг и, пробежав по рецепторам, ударила в Дэрика. Сидящие за столом люди дернулись и пооткрывали в изумлении рты… Раздался нервный смех. Дэрик потер глаза, затряс головой и посмотрел на меня. Мне захотелось скрыться куда-нибудь от его сумасшедшего напряжения. Но теплота обратной связи одобрения и благодушного расположения остальных растворила мое бешенство и разжижила негодование. Я не мог сортировать свои мысли и сдерживать их… И меня даже не заботило, что что-то идет не так.

— Ты использовал это когда-нибудь? Пробовал ли, так сказать, воткнуть вилку в розетку? — спросила Аргентайн, снова вытягиваясь ко мне, пристально глядя в меня своими медными глазами. — Подключался когда-нибудь к симбу как его звено? Может попробуешь?

Делать то, что делает Аргентайн: музыку, образы, выплавлять массовые галлюцинации из воображения артистов. Я отрицательно покачал головой.

— Ради Бога! — сказала она. — Это было бы умопомрачительным зрелищем. Ведь ты можешь заставить людей проживать все то, что они видят и слышат. Открыть им Предел.

— Это подпольная работа. Левая. Это противозаконно, — чеканя слова, спокойно ответил я, — для псионов. Если тебя возьмут за задницу, то накачают наркотиками до полусмерти.

— Если ты можешь создать такие эффекты, пусть даже один раз, — сказала Аргентайн, — они того стоят.

— Это не твои мозги.

Она пожала плечами, и лепестки черной кожи, в которые она была облачена, неожиданно превратились в шелк, раскрашенный, как акварель, плывущими красками. От неожиданности я заморгал и спросил себя, что же, в конце концов, на ней надето. Образ, который я старался не воскрешать в мозгу, оформился сам собой, против моей воли, и протек наружу. Послышалось хихиканье. Аргентайн улыбнулась:

— Вполне верно.

Хмурое выражение вернулось на лицо Дэрика, но он лишь поцеловал Аргентайн сзади в шею и сказал:

— Аргентайн, Джиро хочет потанцевать с тобой, но не знает, как попросить.

Она обернулась к Джиро:

— Охотно! — Она вскочила в облаке размытого, жидкого цвета и взяла мальчика за руку. Джиро подхватился, поспешно и беспорядочно, и проследовал за Аргентайн на танцплощадку. Я наблюдал, как она уходила, как ее подтянутые, упругие мышцы опытной танцовщицы двигаются под обтягивающим тело шелком. Толпа поглотила их. Я оставил одну нить связи в мозгу Аргентайн, хотя и потерял ее из виду.

Повернувшись к столу, я увидел, что Едок, засунув палец глубоко в глотку, блевал в стоящее перед ним на полу ведро. Закончив эту лечебную процедуру, он снова принялся за еду. Еще несколько тел проскользнуло, точно сыплющийся через воронку песок, на освободившиеся рядом с Дэриком места. Я повернулся, чтобы взглянуть на чудо-юдо, протолкавшееся ко мне поближе. Его грудную клетку заменял прозрачный пластик. По венам толчками текла кровь, влажные пурпурные и серые органы перемешались в болтанке, мускулы, плавно двигаясь, сокращались. Его любопытство не уступало моему.

Что-то теплое и влажное проползло по моему уху, пропихиваясь в слуховой проход. Я испуганно отпрянул. Это та женщина с длинным раздвоенным языком вернулась и опустилась позади меня на колени. Язык, только что облизывавший мне ухо, уже снова скользил по ее губам, оставляя на них блестящий, влажный след, а ее руки, коснувшись моих плеч, пробрались мне под рубашку и начали массировать грудь. Глаза женщины переливались желтым и золотым, зрачки были длинные и узкие, какими должны были быть мои. Но ее узкие зрачки — «дело рук» техники, как и мои человеческие.

Узкая лента шрамов на ее коже, попав в луч света, заблистала, словно лоснясь от пота. Я дотронулся до ее лица. Шрамы показались мне теплыми и сухими и мягче, чем я ожидал. Губы ее, мягкие и податливые, раскрылись когда я встал на четвереньки, чтобы поцеловать их. Змеиный язык скользнул в мой рот так естественно, точно жил там все время, и пополз внутри, исследуя каждый уголок, а поцелуй наш длился и длился, и пульсирующее напряжение росло у меня в паху. Откуда-то с той стороны стола раздался щенячий визг и приглушенный стон.

Я попытался разорвать поцелуй, косясь на Дэрика. Я успел выхватить из темноты размытую вспышку его понимающей улыбки, кого-то, стоящего позади него, руки, обвившиеся вокруг его талии… Тут женщина развернула меня и потянула вниз, в подушки. Ловкие, проворные пальцы скользнули по эмблеме, расстегнули рубашку, стянули ее с моих плеч, и острые ногти, словно грабли, провели по моей коже, оставляя пылающие красные следы. Я потянулся к ней, запустил руки в разрезы ее свободной цвета слоновой кости тоги, накрывая ладонями груди. Женщина изогнулась и судорожно выдохнула, опускаясь ниже и ниже, до тех пор, пока мои губы не коснулись ее тела. Я накрыл ртом пухлый сосок.

Звуки и движение окружили меня, когда остальные наблюдатели начали таять и расплываться в моем лихорадочном жаре, их собственный огонь стремительным эхом вернулся в мой мозг по пылающим, словно нить накала электрической лампочки, испепеляющим все вокруг проводам связи. Все слилось в море расплавленного желания, и я начал медленно погружаться в него… «Не… останавливайтесь…». Умоляя затопить меня.

Сквозь туман ко мне отовсюду тянулись чьи-то руки, стаскивая, как листья с капусты, с меня рубашку, скользя по телу… расстегивая штаны, освобождая разбухший член — тяжелый жезл моего вожделения, вызывая смешки и стоны удовольствия. Язык женщины со шрамами снова очутился у меня во рту, проникая глубже и глубже. Что-то сладкое и липкое тонкой струйкой лилось из кувшина мне на живот… кто-то слизывал его…

Дэрик лежал рядом со мной, улыбаясь, дыхание его стало тяжелым и частым, когда он поднял мою руку. Он стал обсасывать мои пальцы, один за другим, и вдруг вонзил зубы в мякоть между большим и указательным пальцами, сжимая челюсти, пока не почувствовал вкус крови.

Я вскрикнул и вскинулся, как конь; крики эхом раскатились по клубу, когда Дэрик, задохнувшись, выпустил меня, отваливаясь насосавшейся пиявкой и унося в своей голове мою боль. Он прополз вперед, плеснул обжигающе холодный напиток на мою голую кожу и рассмеялся…

Я, вырываясь из объятий, попытался сесть, но руки свинцово тянули меня вниз… рты, тела… успокаивающие, ласкающие, ворами пробирающиеся по телу… И кости мои стали резиновыми, и мозг мой снова вплыл в медленно заглатывающее меня море, беспомощно поддаваясь водовороту тел и желаний.

Что-то теплое и бесформенное шлепнулось мне на грудь. Приподняв голову, я увидел того самого червя, лежащего в луже сиропа и стекающего по моим ребрам. Хрипло дыша, я наблюдал, как он полз, извиваясь, вниз по животу, вызывая музыку смеха… Голод их похоти отнял у меня силы, их желание сжигало меня, и я кричал внутри. Шелковые жгуты мышц и плоти связывали меня, не давая подняться, когда они жадно пили сладкий сок моего вожделения и желчь моего отвращения…

— Бог мой! — Лицо Аргентайн вплыло в поле моего зрения. — Что, черт подери, вы делаете?.. — Она широко раскрытыми глазами оглядывала нас. Внезапно перед моими глазами вспыхнул, да так и застыл, кадр: змеящийся клубок тел — как его видела Аргентайн. Мощная волна ее недоверия отвращения возбуждения-ярости возбуждения недоверия возбуждения омерзения вбила эту картинку в мой мозг.

Я пытался сопротивляться, утихомирить ее бешенство, освободиться от мягкой, пружинящей вялости, которая душила, как подушка из плоти, мою волю… и не мог.

— Аргентайн, давай… — Дэрик, полураздетый, с болтающимися на нем расстегнутыми рубашкой и штанами, на коленях подполз к Аргентайн, начал вставать, цепляясь за нее, пытаясь прижаться к ней всем телом. — Иди, почувствуй настоящее…

Аргентайн ударила Дэрика кулаком в поддых, согнув его пополам. Я поморщился, увидев выглядывающего из-за нее Джиро. Аргентайн отвесила ему увесистую пощечину — мальчишка даже ослеп на мгновение.

— Ты, не пялься! Сбрызни отсюда! — Она развернулась, переступая через голову Дэрика, распихивая с дороги полуголые тела, и, нагнувшись, сняла червя с моего живота. Затем с силой швырнула его в темноту. — Это мой клуб. Я здесь выступаю. Оденьтесь и проваливайте, вы, скоты! — Она пнула еще несколько тел; боль ее шлепнулась в мое сознание, как граната в море грязи. Я застонал, когда у меня внутри все лопнуло, и перевернулся, пряча набухший член в подушках. — Ты… — Рука Аргентайн схватила мое плечо, чуть не вывихнув его, и выдернула меня в круг света. — Надень свои вонючие штаны, ты, трахальщик мозгов! Показывай свои уродские шоу где-нибудь в другом месте.

Я боролся со штанами, с мозгом, мысли текли у меня из башки, как моча у больного диареей.

— Не могу…

— Да… в дым. — Она помогла мне застегнуть штаны — я опять чуть не задохнулся, — подняла с пола рубаху и швырнула ее мне в лицо.

Я не мог сесть. Мне лишь удалось встать на четвереньки. Все, что я мог сейчас чувствовать, — была она, в моей голове не осталось места для моих собственных мыслей, выбора или решений.

— Не могу… помоги… — Я тряс головой, но лучше не становилось.

Аргентайн стояла надо мной, пристально разглядывая мою спину. Я почувствовал, что ее взгляд наткнулся на что-то, чувствовал, как все вокруг завертелось, когда Аргентайн наклонилась, чтобы снять это, как блоху, с моей шеи. Пластырь.

— Нет, подожди… — Я потянулся за ухо, но пластырь сидел на своем месте. Я сел, заставляя себя сфокусироваться на Аргентайн, пока она, держа пластырь на кончике пальца, изучала его. Судорога пробежала по ее лицу. Аргентайн щелчком стряхнула цветной кружок. Доза Свободы. Отпускает тормоза и подавляет самоконтроль; любое дело кажется плевым… Ярость вытекла из нее/меня. Я не хотел, чтобы она улетучилась совсем, я хотел почувствовать свое собственное бешенство.

— Хорошо, — решительно сказала Аргентайн. — Полагаю, что мальчик в ауте. — Она нагнулась, помогая мне справиться с ногами. — Ты понимаешь, что произошло? — спросила она. — Кто-то прилепил тебе наркоту.

Я кивнул.

— Думаю, что через несколько минут ты будешь готов хорошенько пнуть чью-то задницу, — предположила Аргентайн. — Или должен быть готов.

Она отпустила меня. Дэрик уже поднялся и стоял, гримасничая, широко расставив ноги. Колено Аргентайн, дернувшись вверх, застыло в одном сантиметре от его паха.

— Нет, — сказала Аргентайн колючим от злости голосом, — слишком много удовольствия. Ты, дерьмо! Ты накачал его, разве нет? И закинул как приманку в эту гашишную оргию… — Она, словно сгребая кучу, обвела рукой раздосадованных гостей, которые ползали, обшаривая пол в поисках одежды, и, найдя ее, путались в штанинах и рукавах.

Дэрик поежился, по лицу его пробежала гримаса, как у ребенка, пойманного на жульничестве при игре в кости.

Я неуклюже — пальцы окоченели и плохо действовали — натянул рубаху. Куртки нигде не было видно. Я уставился в пол, поскольку на меня смотрело столько глаз, столько мозгов…

— Пойдем, — сказала Аргентайн. Странная кротость вновь прозвучала в ее голосе. Она взяла меня за руку, заставляя шагнуть вперед. Тут я заметил Джиро; он не удержался и все подглядел. Я не мог вытащить смысл из вспыхнувшей в его мозгу мысли, когда он взглянул на меня. Возможно, что не мог и сам, Джиро. Я опустил глаза. Аргентайн схватила его свободной рукой и повела нас обоих к выходу. — Дэрик!

Он шел за нами сквозь толпу, через танцплощадку, к дверям. Дэрик двигался медленно, но не останавливался, словно Аргентайн держала и его тоже, тащила на невидимой цепочке воли.

Когда мы вышли из клуба, мои мозги немного прочистились. Помогло и то, что теперь я был отделен от глаз и сознаний физическим барьером — стеной клуба.

Я сделал несколько больших глотков холодного ночного воздуха, пробуя на вкус дым и темноту. Флайер, который принес нас сюда, спускался сверху, нацеливаясь прямо на то место, где стоял Дэрик. Он сел на улице, разгоняя прохожих, как брошенный в болото камень разгоняет лягушек. Дверь с хлопком открылась. Я тупо смотрел на флайер, начиная дрожать под тонкой, облитой сиропом рубашкой. Пытаясь решить, что же делать дальше… решить, не дожидаясь, пока кто-нибудь скажет мне…

Аргентайн повернулась, когда Дэрик вышел на улицу и вышибала захлопнул за ним дверь. Она снова была — на этот раз с ног до головы — в коже, плотной и тяжелой, как у охранника. Я не мог удержаться от любопытства: что я почувствую, если дотронусь до нее… что увижу, если коснусь ее сознания?.. Я отчаянно пытался связать свои мысли, и сейчас это удалось. Облегчение ударило меня электрическим током, когда я понял, что начинаю обретать нечто вроде контроля над пси-центром… облегчение и недоверие. Затем, когда я повернулся к Дэрику, чувство предательства и ярость, накрывая друг друга, с шипением вырвались из меня.

Но Аргентайн меня опередила. Маска хладнокровия, которую она носила в клубе, исчезла, и бешенство исказило ее лицо.

— Ты, ублюдок! — ее голос вибрировал, как тонкий лист железа. — Ты, мерзавец! Как ты мог притащить кусок своего дерьма в клуб? Как ты мог сотворить такое со мной? С ним, — жест в сторону Джиро, — или с ним, — она показала на меня. Джиро стоял, молчаливый, как камень. Людской водоворот огибал нас, демонстрируя культ безразличия. — Что заставило тебя делать такие омерзительные… — Она осеклась. В ее глазах задрожали слезы. — Почему я позволила тебе сделать это со мной… — Руки Аргентайн дрогнули, будто она хотела ударить Дэрика. И внутри нее, запертая за прозрачной пеленой гнева, была боль, — та боль, которая может вырасти лишь из одного чувства…

Дэрик не сопротивлялся, заполненный той же самой дергающей болью, разрешая Аргентайн погребать его под грудой его же собственной дряни, ненавидя/любя это/ее /себя…

— Прости, — наконец выговорил Дэрик, когда Аргентайн, истощив словарный запас, уже не знала, как обозвать его, и когда не стало сил, чтобы выплевывать слова. — Прости, — уткнувшись взглядом в сточную канаву, повторил Дэрик, так покорно, как будто она была Та Минг, а он — лишь ни на что не годный ошметок, человеческое отребье.

— Отправляйся домой. Возвращайся в свою стихию. — Аргентайн сделала отсылающий жест, поворачиваясь к Дэрику спиной. — Перестань насиловать мою жизнь… — У нее не осталось сил: слова прозвучали вразрез со смыслом. Аргентайн приблизила ко мне лицо. Откинув со лба волосы, она изучала меня до тех пор, пока я не поднял голову.

— Ты в порядке? — спросила Аргентайн наконец. Она беспокоилась обо мне, истекающем болью… она беспокоилась обо мне.

Я почувствовал, как у меня задергались, словно сведенные судорогой, уголки рта.

— Мозги больше не лезут из ушей… Ну, в общем да. Секс еще никогда меня не убивал. Думаю, выживу.

Аргентайн слабо улыбнулась:

— Откровенно, — сказала она. — Похоже, ты знаешь эту территорию наизусть. — Она дотронулась до моей груди, затем бессильно опустила руку. — Ты не отведешь этих потерявшихся детишек домой? Раз уж ты — единственный, кто на самом деле знает, где это. — Она кинула взгляд на Дэрика и Джиро.

Я кивнул, почувствовав, что начинаю улыбаться помимо своей воли.

Аргентайн начала поворачиваться, чтобы уйти. Но поворачивалось лишь ее тело. Мозг оставался на месте… И тут она вдруг быстро подошла, притянула меня к себе и поцеловала долгим и жадным поцелуем, вонзив ногти мне в спину. Оттолкнув меня, Аргентайн сделала несколько напряженных, быстрых шагов и снова остановилась, глядя на меня и улыбаясь. В глазах ее плясал жар.

— Теперь ты знаешь, почему я должна была вышвырнуть тебя отсюда, — она кивком показала на вход в клуб и глубоко вздохнула. — Если это помогает, вспомни при случае.

Она опустилась перед Джиро на корточки и крепко обняла его. Тот стоял прямо, как деревянный, и молчал.

— О! Малыш, — отводя взгляд, сказала Аргентайн, — иногда жизнь — самое горькое лекарство. Если тебе приходится его принимать, то все же лучше получать его из рук того, кому ты не безразличен… Ты здорово танцуешь. А сейчас — иди. — Она слегка подтолкнула Джиро к флайеру. Он залез в него, такой же оцепенело-покорный, каким был я десять минут назад.

Аргентайн прошла мимо, слегка задев меня бедром; от ее тела исходило тепло. Потом прошла мимо Дэрика, чей взгляд перескакивал с Аргентайн на меня и обратно.

— Ты сам виноват, — бросила ему Аргентайн. Глаза Дэрика следовали за ее движениями, как охотничья собака за дичью. Дверь Пургатория распахнулась, как только Аргентайн начала спускаться по ступеням, и с шумом захлопнулась за ней.

Я подождал, пока глаза Дэрика снова не зафиксировались на мне. Я был готов смять его физиономию в лепешку, если бы заметил в его глазах и за ними хоть что-нибудь, напоминающее смех. Но мозг Дэрика окрасился в цвет улицы, в цвет потери, беды, ярости и отчаяния. Я сел во флайер.

Спустя несколько долгих минут он забрался тоже и приказал флайеру лететь вверх, в город. Джиро втиснулся в угол, держась подальше — насколько было возможно — от нас обоих. Я изучал свои ноги, вовсе не желая наблюдать, как мы отрываемся от земли. Рука болела. Я посмотрел на ладонь. В тусклом уличном свете я смог разглядеть черное пятно подсыхающей крови — там, где зубы Дэрика прокусили мясо. Я сконцентрировался, чтобы остановить боль и не думать о том, как это пятно появилось.

Я поднял голову. Дэрик, оказывается, тоже смотрел на рану — так умирающий от голода пожирал бы глазами наполовину недоеденный кусок мяса. Только теперь он хотел не причинить боль, а, наоборот, почувствовать ее… В тот самый миг, когда Аргентайн оставила его, что-то, имеющее, вероятно, ко мне отношение, происходило в его мыслях. Но сейчас оно исчезло.

— Ты болен какой-нибудь болезнью, о которой мне следует знать?

Дэрик прикусил губу и пустыми глазами уставился в окно.

Я вздохнул, кладя голову на подголовник кресла.

— Почему она так тебя поцеловала? — спросил Джиро тихим обвиняющим голосом.

Меня, Аргентайн это и имела в виду. Меня, а не Дэрика… Я лишь тряхнул головой.

— Спроси Дэрика. — Я поднял ноющую руку, указывая на его сводного брата.

Джиро не спросил. Лишь еще глубже вжался в свой угол, стараясь избавиться от замешательства и отвращения, которые наше присутствие делало только острее. И Дэрик не ответил. Если он и ощущал что-нибудь вроде сожаления или раскаяния по поводу того, что сделал с нами, они еще не пришли ему на ум.

Я начал вытягивать щупальца к сознанию Джиро, зная, что сейчас он нуждается в помощи и что никакие слова ему не помогут. Но, начав, тут же остановился, понимая, что я не в форме. Если я попытаюсь помочь парнишке сейчас, он узнает об этом. Я провалился в свое собственное омерзение и изнеможение, оставив Джиро в покое. Внезапно я вспомнил, где мы окажемся через несколько минут. И попытался не размышлять о том, кого, в конечном счете, обвинят во всем, когда мы прибудем на место.

Глава 13

Идя за Дэриком по залам особняка, я ощущал себя как в кошмарном сне, хотелось поскорее проснуться, но я не мог. Прием Элнер еще продолжался, съежившись, правда, до размеров одной комнаты. Дэрик нырнул в первую открывшуюся в свет и шум дверь и, потеряв себя в толпе, оставил нас с Джиро позади. Я устремился за ним, не вполне понимая, облегчение или зависть побеждает во мне, когда я увидел, с какой легкостью Дэрик скользнул, улыбаясь, в свою другую кожу. Джиро переминался с ноги на ногу, не желая оставаться рядом со мной, но и чувствуя внезапно охватившую его панику при мысли о встрече с семьей… с отчимом.

— Входи, — мягко сказал я, слегка обнимая его. — Ты не сделал ничего плохого. Ты не сделал, — в сотый раз повторил я про себя.

Джиро не верил — даже больше, чем я. Он вывернулся из-под моей руки и, не оглядываясь, побежал в середину толпы. Я остался на месте, вдруг забоявшись — сильнее Джиро — входить, когда вспомнил, что случилось днем. Мне-то казалось, что это произошло миллионы лет назад. Но остальным, вероятно, так не казалось. Я разрешил мозгу прощупать толпу, ища хайперов или Элнер. Так или иначе, я чувствовал, что она должна быть еще здесь. Элнер могла быть много кем, но трусливой или малодушной она не была. Интересно, как проходила вечеринка, когда я улизнул? Была ли она такой же кошмарной, как и моя? И что произойдет, когда Элнер увидит меня снова?

Мои глаза безостановочно следовали за мыслями, всасывая происходящее. Колышущаяся масса тел ошеломила меня своей нормальностью. Правда, я встретил несколько экзотических особей с перьями вместо волос или с коленкоровой кожей, но все это могло быть гримом, костюмами, нарочитость которых резала глаз. Никто не походил на мертвеца с вывороченными наружу кишками. Но я мог бы сойти за человека… мог бы находиться здесь, безболезненно — в буквальном смысле, весело проводить время, проживать самый лучший вечер в своей глупой жизни… Мне следовало быть здесь…

Я спросил себя, что я должен был всем говорить, если вообще должен говорить что-либо… Вероятно, надо врать. Я оперся о стену, уходя в безопасную тень, подальше от глаз, вдруг почувствовав, что слишком устал, чтобы двигаться. Меня окружала элита — этого мира и еще дюжин других — самые богатые, самые влиятельные и самые удачливые. Им не нужно было выставлять свою пробу напоказ, вынуждая мир щуриться, когда он смотрел на них, не нужно было заставлять замечать себя, заставлять признавать свое существование. Единственная их проблема заключалась в том, чтобы убедить друг друга, что они все еще люди, хотя их головы наполовину были забиты бионикой… и души — наполовину мертвы.

Или не наполовину, а полностью. Мой мозг споткнулся, ударившись о чью-то голову, пустую, как яичная скорлупа. Сфокусировавшись, я стал наблюдать за ним: абсолютно незнакомый мне человек вполне нормального вида бродил в толпе с напитком в руке. Двигался он, как и остальные гости, по тому же бесцельному круговому маршруту, выдавая запрограммированные реакции и шаблонные ответы, когда это было необходимо, кружа, точно коршун… Зачем? Я протолкнулся глубже, в пустоту, где должен был находиться мозг. Осторожничать нужды не было: он не мог чувствовать меня. Орган оказался девственным и неосязаемым — сморщенная серая емкость из плоти, в которой должна была храниться таинственная магическая сила, делающая его чувствующим бытием. Но я обнаружил лишь кусок мяса. Что-то было внутри него, что поддерживало его жизненные характеристики, позволяло реагировать… Зомби. Да, это он. Не что иное, как мертвая биомякоть имитировала его мозг.

Мой желудок перевернулся. Элнер. Где она, черт побери?! Я вдруг понял, что Элнер здесь, что он ждал, пока толпа немного рассосется, ждал удобного момента. И я нашел Элнер — она стояла в дальнем конце комнаты, разговаривая о том, что ее абсолютно не волновало, с типом, которого она не знала. Она сложила руки на груди, ее грубоватые, с выпирающими костяшками, пальцы вцепились в локти; лишь эта маленькая деталь выдавала состояние Элнер, а так вы бы ни за что не подумали, что выдержать этот прием для Элнер — все равно, что выстоять ночь босыми ногами на битом стекле — удовольствие примерно одинаковое.

Я углубился в комнату, держа мозг Элнер под прицелом, пока расчищал себе дорогу. Это походило на прощупывание ночной толпы в Старом городе… Какой-то сладко свербящий зуд, наполовину схороненный в мозгу, сигнализировал мне о том, что я могу ослепить половину присутствующих и они даже не узнают, что случилось…

Вдруг две пары рук сжали мне локти. Мужчина и женщина, мне незнакомые, с вкрадчивым взглядом и вежливыми безупречными лицами улыбались мне.

— Какая радость — видеть вас… Как хорошо, что вы смогли прийти…

Нажим внезапно усилился, и, если бы я не перестал выворачиваться, кости треснули бы. Я перестал. Я смотрел на них, ощупывая себя… Легионеры. Чувство вины влепило мне звонкую пощечину. Но затем я понял, что это охрана Элнер, которой она наказала следить за мной. Они знали, что я знаю, кто они такие, и что я услышу скрытое за бессмысленными словами сообщение.

— Послушайте, — начал я, — мне нужно рассказать…

— …Взгляни на его руку, Адсон. Бедный мальчик, что бы ты там ни сотворил со своей рукой, идем, сердце мое, мы вылечим ее… (Не устраивай сцен, ты, маленький ублюдок, следуй за нами — и все…). — Они развернули меня и повели к дверям.

Вдруг я заметил Ласуль. Она меня — тоже: передо мной вспыхнула картинка: как я выгляжу со стороны: без куртки, мятая, застегнутая не на ту пуговицу рубаха вытащена из штанов…

Я открыл рот:

— Где…

Узел, который они сотворили из моих локтей, так быстро и туго затянулся, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать.

— (Доставьте меня к Брэди, или весь зал услышит это, солдафоны!)

Хватка ослабла, словно я обжег их, превратившись в раскаленный кусок металла.

— Мне необходимо встретиться с ним, — сказал я легионерам, понизив голос, поскольку к нам приближалась Ласуль. — Это важно. О леди Элнер.

Ласуль обыскивала взглядом толпу, тревожно хмурясь, но искала она не меня.

— Кот, вы не видели Джиро? Я потеряла его, когда…

— Мы доставим тебя к Брэди, — проворчал мужчина скрипучим голосом, опять подталкивая меня вперед. — Двигай.

— Джиро в порядке, — бросил я через плечо. — Объясню позже. — Я не представлял, как, когда и что же, черт возьми, я собираюсь ей объяснять.

Брэди ждал нас в сумрачном холле сразу за дверями.

— Брэди, у меня есть…

— Что на этот раз? — Рот его расползся в обычной сардонической улыбке. — Сначала хотел сбежать ты, а теперь уже им пришлось оттаскивать тебя от леди?

Двое легионеров ЦХИ, стражами стоящих у меня по бокам, смотрели на Брэди, как на змею.

— Леди Элнер приказала не пускать его к ней сегодня вечером, — решительно вставила женщина.

— Мне никто не говорил. — Брэди в упор смотрел на легионеров, но вдруг — было незаметно, чтобы зрачки Брэди двигались, — оказалось, что он смотрит на меня. — Кто сделал это с твоей рукой?

— Сам себя укусил во время еды. Заткнитесь и слушайте, черт бы вас побрал. В зале есть чужак. С дохлыми мозгами…

Смех Брэди прогремел по залу раскатистым эхом.

— Почти все в комнате — твердолобые. Едва ли это секрет.

— Буквально! Вот дьявол! Он — пустышка, им кто-то управляет. Внутри у него никого нет. — Я нервно провел рукой по волосам. — Думаю, может он следит за леди.

Брэди непроизвольно мотнул головой, словно готовый прямо с порога отвергнуть эту идею. Но потом сказал:

— Покажи мне его.

Охрана Элнер закостенела на месте, как будто решившись остановить нас своими собственными телами.

— Он не войдет. У нас приказ…

— Он работает на меня, — сказал Брэди, — а вы — нет. Это моя система, и покрывает она в равной степени всех, кто ходит по этой земле. — За спиной Брэди, в темной нише, неожиданно возникли еще два легионера в форме Центавра. — И вас — тоже.

Узел из моих локтей развязался. Легионеры даже не пошевелились, когда я повернулся. Я не стал ждать, когда Брэди наступит мне на пятки, и быстро пошел к залу. Остановившись в дверях, просвечивая толпу, я нашел Элнер. Она разговаривала с Дэриком и Ласуль. Я поменял курс, вовсе не желая знать, что Дэрик им плетет, и пытаясь не ослаблять концентрации.

— Там, — показал я. Твердолобый медленно продвигался наискосок через комнату к Элнер, улыбаясь. Скорлупа вместо головы. Мозг мой сжался от страха.

— Уберите его отсюда. Он несет беду…

Брэди пристально наблюдал за незнакомцем. И только Бог знает, что происходило в спрятанных за его глазами системах.

— Обыкновенный, законный гость. Ни внутри, ни снаружи его тела нет ничего, что могло бы причинить кому-либо вред. Ничего явного или скрытого. Он пьет что-то вполне безобидное. — Брэди взглянул на меня: — Ты, должно быть, перебрал вина. Ради Бога, заправь рубашку. — Он стал поворачиваться, чтобы уйти.

— Брэди! — Я схватил его за руку.

Он вырвал ее.

— Никогда не делай этого, — пробурчал он, разглаживая рукав. Потом ушел.

Я выругался и вернулся в комнату, следуя за Элнер.

Дэрик засек меня и слегка подтолкнул Элнер под локоть. Она не заметила его улыбки, оборачиваясь и выискивая глазами в толпе мое лицо. Ласуль тоже подняла глаза. Я почувствовал, что Элнер, увидев, что я продираюсь к ней, стала мысленно дозваниваться до своей охраны и еще больше нахмурилась, когда они не появились.

— Леди… — произнес я задыхаясь и приблизившись к Элнер настолько, чтобы не нужно было орать. — Пожалуйста, мадам… — Я не позаботился установить контакта, зная, как она отреагирует. Я заметил, что тот ходячий овощ остановился за несколько метров от Элнер и улыбнулся мне своей пустой улыбкой. Он взглянул на Элнер и неловко глотнул из стакана.

Сейчас Элнер вызывала Джордан, поняв, что легионеры не идут. Нечто среднее между разочарованием и паникой начало пружиной наматываться внутри нее. Она мельком оглядела мою покрытую пятнами сиропа одежду, ненавидя самый вид мой.

— Мез Кот, — невозмутимым холодным голосом отчеканила она, — что вы здесь делаете?

— Мадам, я думаю, что вы в опасности. Объяснять нет времени. Пожалуйста, не могли бы вы пойти со мной? — Я потянулся к ее руке.

— И где моя охрана? — Элнер стала тверже камня и вцепилась пальцами себе в бока. — Что вы здесь делаете?

— Вероятно, хочет рассказать вам про вечер в Пургатории. — Дэрик злобно покосился на меня. — Я вот только что говорил им, как здорово ты ведешь игру.

Кровь бросилась мне в лицо.

— Заткнись, ты, подонок!

Теперь уже хмурилась и Ласуль. Головы стали поворачиваться в нашу сторону. По залу прокатился шепоток.

— Леди, я вам объясню все что хотите, если вы сейчас же пойдете со мной. — Я схватил ее за руку, изо всех сил таща за собой. — Ничего страшного, клянусь…

Я заметил приближающуюся Джордан. Она прошла мимо твердолобого, отпихнув его с дороги. Он чуть не расплескал коктейль. Допив его большим решительным глотком, этот растительный организм впился в нас взглядом. Коктейль. Заметив, что мы уходим, он пододвинулся к нам… Коктейль.

— (Ложись! О, дьявол!)

Я с силой толкнул Элнер, вбив ее в Дэрика и Ласуль, швыряя их всех на пол. Они упали плашмя; я повалился сверху, в сплетение острых локтей и коленей, в тот миг, когда незнакомец взорвался.

Взрывная волна ударила в барабанные перепонки. Еще несколько тел рухнули мне на спину, выбив воздух из моих легких. Так я лежал довольно долго, пытаясь дышать, пытаясь понять, свою или чужую боль я чувствую, моими ли были стоны и вопли, и влага, тонкой струйкой стекающая в глаз, — не моя ли кровь? Все происходило точно при замедленной съемке: звуки, движения, ощущения — как будто приливная волна, ударив, утащила меня в океан, и я тонул…

Кто-то стаскивал с меня тела. Кто-то и меня вытаскивал из этой кучи, приняв за труп. Заморгав, я открыл глаза. Пространство было заполнено форменными куртками, эмблемами Центавра, кровью. Чья-то рука скользнула по моему плечу. Оторванная рука. Я видел, как она упала на пол в красную лужу. Видел Ласуль, услышал, как она не переставая кричала; Дэрика, молчаливого и оцепеневшего, Элнер — ее глаза были закрыты… Мою голову распирало от шока, боли и ужаса, и я не мог вместить все это.

Внезапно передо мной возник, загораживая реальность, Брэди. Он приподнял мою голову за подбородок.

— Ты можешь меня слышать?

— Нет, — еле выговорил я, проводя пальцами по уху. Я тоже готов был закричать, когда попытался найти в себе силы, чтобы заблокировать мозг, отрезать этот страшный шум…

Брэди наклонился ниже:

— Черт побери, парень! Как ты узнал?..

Я выругался, качнув головой.

— Говорил вам. Я говорил вам… — только и смог я выдавить. И только этот ответ и заслужил Брэди.

Глава 14

Человек-бомба убил троих. Элнер среди них не было. Овощ основательно попортил целую груду экстравагантной одежды; еще около двух десятков людей перевезли в медицинский центр. Я был одним из них, хотя самое большее, что медикам пришлось сделать со мной, — это немного привести меня в порядок. Они просканировали меня и вытащили несколько осколков кости — из скелета бомбы вышла отличная картечь. Затем меня отпустили. Я был здорово помят и наполовину оглох; но, с другой стороны, если так прикинуть, то для того, с кого только что соскребли чужие кишки, финал представлялся мне вполне закономерным.

Я наконец позволил себе взглянуть на мир, когда они сказали, что я могу идти. Одевшись во взявшуюся из ниоткуда чистую одежду, я вышел за дверь и, налетев на человеческое заграждение, остановился.

Я знал, что нахожусь в больнице — в хорошей больнице, судя по клиентуре. Но комната, в которую я попал, вполне соответствовала номеру-люксу в лучшем отеле Н'уика: прохладный зеленоватый холл — олицетворение уюта и покоя: толстые ковры на полу, скрытые лампы, неслышная музыка, плавно вливающаяся в сознание, минуя слух; ни антисептических покрытий, ни керамики, ни шума; ни намека на то, что кто-то чувствует боль или нуждается в помощи. От комнаты несло абсолютной потусторонностью. Но, несмотря на это, горстка сидящих на круглой кушетке людей здорово походила на уцелевших после природного катаклизма счастливчиков, собранных в Ладье Жизни. Все до одного переоделись.

Ласуль сидела, обняв Джиро, с белым строгим лицом, словно приняла дозу тех успокаивающих средств, которыми они пытались приглушить меня. Напротив, на самом краешке сидения — будто посаженый на кол, — примостился Дэрик. Заметив меня, он сжал челюсти и на этот раз пасти не раскрыл. Все собравшиеся были Та Мингами. Я узнал еще двоих; один из них был Харон. И ни одного пришлого — за исключением меня.

И Брэди. Он стоял в кольце лиц, вероятно задавая вопросы. А может отвечая на вопросы. Я не мог слышать его слов, но не позволил себе подключиться к их ощущениям; пока, во всяком случае. Я все еще висел на краю. Мне удалось — нить за нитью — выстроить мысленный щит, разделивший безмолвием меня и окружавшую меня агонию. И я боялся опустить его.

Я не шевелился, размышляя о том, не попал ли я сюда по ошибке, когда головы начали поворачиваться в мою сторону. Но Брэди жестом пригласил меня войти, произнося что-то нетерпеливо звучавшее — я не мог понять что. Я присоединился к кругу Та Мингов, чувствуя обращенные на меня взгляды. Все они должны были знать, кем и чем я был сейчас, но я до сих пор не был уверен, что это означало. Мельком взглянув на них, я опустил глаза, облизывая спекшиеся губы.

— Спасибо, — шепнула Ласуль.

Она улыбалась, ероша Джиро волосы. Потемневшими глазами Джиро посмотрел на меня и прижался к матери. По кругу пробежали улыбки, «спасибо» отозвалось многократным эхом. Харон Та Минг молчал. Ни одного просвета в холодной стене его лица.

Дэрик тоже сидел с застывшим лицом — кривое отражение отца.

— Добро пожаловать, — сказал я, выдержав его взгляд. Дэрик отвел глаза, и их выражение внезапно изменилось. Я было подумал, что ему стыдно, но, возможно, мне так только показалось.

— Где Элнер? — Спросив, я понял, что забыл сказать «леди». Но никто не нахмурился. Возможно, что спасение ее жизни давало мне право забыть. Один раз. — Она в порядке?

Брэди сел на расстоянии вытянутой руки от меня. Кивнул.

— Благодаря твоей… лояльности. — Он запнулся, как и тогда, во время нашей первой беседы, словно ненавидя саму необходимость произносить эти слова. Он тер пальцем бровь. Я никогда не видел, чтобы Брэди нервничал до такой степени.

Может, Брэди скорее предпочел бы увидеть на несколько трупов больше, чем получить от меня доказательства своей промашки. И что он рассказал Та Мингам? Что он не послушал меня? Я промолчал.

— Элнер с Филиппой, — сказала Ласуль.

Я вдруг вспомнил, что Джордан проходила мимо чужака в тот самый момент, когда он приканчивал коктейль.

Ласуль кивнула, читая в моих глазах вопрос.

— Филипа… тяжело ранена. — Она вздохнула, сдерживая дрожь в голосе. — Говорят… они не знают… — Она запнулась и заморгала, словно глаза ее болели изнутри.

Я поморщился. Посмотрел на Брэди. Он сжал губы.

— Могу я поговорить с ней? С Элнер. С леди Элнер, я имею в виду. Мне необходимо сказать ей… что-то.

Брэди скорчил кривую мину, а Харон сказал:

— У меня есть несколько вопросов по поводу случившегося, на которые я хочу получить ответ, прежде чем ты выйдешь отсюда. — Голос его был так же холоден, как и выражение глаз.

Глядя на Харона, я замотал головой.

— Не сегодня, — сказал я, не опуская глаз. Я поднялся — медленно, потому что тело онемело, — и продолжал: — Я чертовски устал. Я лишь хочу встретиться с леди, а потом пойти спать. Спросите завтра.

Харон застыл. Я в первый раз увидел на его лице живую эмоцию. Харон не верил своим ушам. Я не успел открыт рот, как вмешалась Ласуль:

— Конечно, Кот. Я проведу тебя к ней. А потом… — Она посмотрела на Харона, затем на меня. — Может, ты будешь настолько добр, что навестишь нас в поместье? — Ласуль встала, слегка подтолкнув Джиро, чтобы он тоже поднялся.

У меня по лицу вдруг пополз румянец.

— Да, мадам.

— Ласуль. — Харон, подавшись вперед, крепко сжал ей запястье. — Сегодня мы ночуем в городе.

Ласуль побледнела еще больше, потом вспыхнула.

— Нет, — твердо сказала она, — ты, если хочешь, можешь делать вид, что ничего не произошло. Но не я. И не Джиро. — Она рывком высвободила руку и шагнула ко мне. Джиро шагнул следом, нервно оглядываясь.

Харон привстал, сел обратно под тяжестью взглядов — все пристально наблюдали сцену.

— Хорошо. Тогда встретимся завтра. — Харон смотрел то на меня, то на Ласуль.

Ласуль вызывающе подняла голову — непокорность еще бурлила в ней. Рука ее мягко сжала мою. Я заметил, что Харон вцепился взглядом в ее руку, и пожалел, что Ласуль сделала это. Но мне ничего не оставалось, как просто последовать за ней к выходу.

Элнер одиноко сидела в другой комнате, которая едва ли могла сойти за комнату ожидания в больнице. Но она была таковой, и Элнер ждала. Горе, шок, изнеможение отражались на ее лице… — все то, что я не разрешал себе читать в ее мозгу. Элнер сидела спиной к лежащему горизонтально огромному черному стеклу. Сперва я принял его за зеркало. Но это было не зеркало. За стеклом, внизу, располагалась операционная. Элнер при желании могла наблюдать за операцией отсюда. Она была настолько близко к Джордан, насколько это вообще было возможно.

— Элнер, — мягко позвала Ласуль, входя в комнату.

Элнер вскинула голову, застывшее в ее взгляде страдание постепенно угасало. Она тяжело поднялась, чуть покачиваясь, и протянула руки к Ласуль и Джиро. Обняв их, она посадила их рядом с собой.

Когда Элнер поглядела на меня, я отступил назад, чувствуя себя незваным гостем. В воспаленных, с красными ободками по краям, глазах уже не было слез. Элнер долго смотрела на меня ясным спокойным взглядом пронзительно-голубых глаз, не произнося ни слова, и я уже было пожалел, что вошел. Но Элнер протянула мне руку.

Я пересек комнату, неуверенно остановился перед ней. Медленно взял ее ладонь, и она накрыла другой рукой мою, усаживая меня рядом с собой на подушки.

— Я чувствую… — наконец произнесла она и замолчала, словно не найдя подходящих слов — впервые в жизни. — Я чувствую себя в таком долгу перед вами, что любые благодарности или даже извинения прозвучат ложью, оскорбительно для вас… — Элнер посмотрела на мою руку, и опять мне в лицо. — Но… спасибо за то, что вы сделали. Я благодарю Бога, что с вами все в порядке. И я так сожалею, Кот…

Я отвел взгляд, давясь безумным смехом, внезапно затопившим меня. Я пытался остановиться, но смех вырывался из горла удушливым лающим звуком, больше похожем на крик боли. Я зажал рот рукой, глубоко вздохнул — один раз, другой, — пока не уверился, что смогу сохранять спокойное выражение лица, когда снова посмотрю на Элнер.

Они обе наблюдали за мной, но по их виду не было похоже, что я сотворил что-то неладное. Может быть, после того, что случилось со всеми нами, уже все казалось нормальным. Я перевел взгляд на стекло, стараясь не наводить фокуса, чтобы не увидеть то, что происходило по другую сторону.

— Я тоже извиняюсь, мадам. За… — я мотнул головой в сторону стекла, — за Филиппу. — Слова прозвучали также пусто и бессмысленно, как и извинения Элнер. Но, так или иначе, я почувствовал некоторое облегчение.

Элнер кивнула, глаза ее затуманились слезами, когда она вспомнила, что происходит внизу.

— У них все лучшее, Элнер, — стала успокаивать Ласуль, обнимая ее. — Они почти всесильны. И сделают все, что потребуется.

— Да, я знаю, — вздохнула Элнер, нервно сжимая ладони в замок.

— Ты не вернешься с нами в поместье?

Элнер покачала головой:

— Нет, мне здесь будет хорошо. Я никуда не пойду, пока не буду уверена, что… что с Филиппой все будет в порядке.

Ласуль понимающе кивнула, медленно вставая. Я поднялся тоже; подождал, пока Ласуль и Джиро не дошли до дверей.

— Мадам, — я посмотрел на Элнер, — я сказал вам правду. Я никогда не лгал вам. И про «разоблачения» Страйгера, и о моем прошлом: там, в Старом городе, я делал все это, только чтобы выжить. Это все. — И я вышел из комнаты. Я не знал, и меня даже не заботило, значили ли теперь мои слова для Элнер больше, чем раньше, и вспомнит ли она вообще, что я их сказал. По крайней мере, я-то знал, что я их сказал.

Идя за Ласуль и Джиро по больнице, я начал осознавать, что все, кто попадался нам на пути, носили либо эмблему Центавра, либо знаки допуска к секретным материалам Центавра.

— Эта больница тоже ваша? — спросил я.

Ласуль, до того молчавшая всю дорогу, была рада отвлечься от своих мыслей.

— Это, должно быть, так выглядит. — Она рассмеялась, резко, все еще балансируя на краю чего-то темного и печального. — Центавр вложил огромные средства в строительство этого крыла здания. В ответ мы получили в долгосрочную аренду надежное оборудование и определенные удобства. В частное пользование.

— Крыло Та Мингов? — засмеялся я.

Щеки Ласуль слегка покраснели, едва заметная улыбка тронула губы.

— Некоторые корпорации делают то же самое, — понижая голос, сказала она. — Для большей… безопасности… — Она замедлила шаги, чтобы идти со мной вровень. Ее рука крепко сжимала руку Джиро, и он даже не жаловался.

Мы поднялись на лифте в гараж. Еще несколько шагов по безмолвному пространству к флайеру — и мое налитое свинцом тело почти оцепенело, работая уже на автопилоте.

Дверь флайера заскользила вбок, открываясь. Первое, что я увидел, был Дэрик. Он попал в окружение. Дюжина хайперов роилась над ним, как мухи над куском сахара. А может, кое-чего другого.

— Бог мой! — прошептал я. — Кто им разрешил сюда входить?

— Здесь свободный доступ… — Ласуль стреляла глазами направо и налево, ища обходной путь и корча недовольные гримасы.

— Да отстаньте же от меня! Я ничего не знаю! — отбивался Дэрик с дергающимся от раздражения лицом. — Спросите его. — Дэрик показал на нас, на меня. — Вот с ним вы хотите разговаривать. Это ваш герой… — Он нырнул в толпу хайперов и убежал, пока хайперы оборачивались, чтобы поглядеть, что он имел в виду.

Жужжащее облако окутало нас с головы до ног, припирая к стенке; мне под нос пихали руки-камеры, прожекторы и трехглазые лица.

Внезапно первый ряд хайперов отлетел назад, как будто на них прыснули дихлофосом; эхо голосов зазвучало откуда-то издалека — словно между нами вдруг выросла высокая толстая стена. Мы были спасены.

— Кот, — вполголоса сказала Ласуль, — вы не должны разговаривать сейчас с ними. Мы же в поле действия охранной системы Центавра.

Я заслонил рукой лицо, готовый, если понадобится, удрать, как Дэрик. Но тут я начал понимать, о чем хайперы пытаются спросить меня. Не об утреннем… а о вечернем происшествии.

Я медленно опустил руку. Шандер Мандрагора собственной персоной возник передо мной. Я мог видеть, как он посылает субвокалическое сообщение своей аудитории.

— Не, нормально, — сказал я Ласуль. — Я хочу поговорить с ними.

Когда я увидел хайперов, внезапный прилив адреналина ударил мне в голову, придав мне смелости и сообразительности. Ласуль идея не понравилась, но воздух уже заполнился треском голосов: это вновь нахлынули хайперы.

— …Молодой, склонный к полемике помощник-телепат леди Элнер Лайрон Та Минг, — говорил Шандер Мандрагора, отпихивая кого-то локтем и внезапно переходя на устную речь. — Да вы — герой! — Он улыбался мне — дерзко, самоуверенно; выглядел он чертовски искренним. Как и остальные хайперы, Мандрагора носил толстые защитные доспехи, прикрывающие почти все тело. Интересно, для чего им бронежилеты: защищаться друг от друга или от своих жертв?

— Расскажите, как вам удалось спасти леди и еще нескольких членов семьи Та Минг от взрыва человеческой бомбы замедленного действия. — Мандрагора впился синими, похожими на сапфиры глазами прямо в мои. Он стоял почти вплотную ко мне. Мандрагора выглядел что надо — словно сошел с экрана: поджарый, с мощной квадратной челюстью, жесткий и упорный. Когда-то, лежа на заплесневелой обветшалой подстилке в подвале заброшенного дома, я мечтал хотя бы один денек побыть Шандером Мандрагорой. — Вы использовали свой мозг?

Сумасшедший смех вновь заметался во мне, готовый вырваться на свободу. Я проглотил его — вместе с десятком нахальных ответов, мудрых, как ослиная задница. Я не мог удержаться и таращился в объектив камеры, вмонтированный прямо в его лоб. Он сильно походил на приклеенный драгоценный камень — того же цвета, что и глаза Мандрагоры. Но как только вы понимали, что это не третий глаз, уже трудно было отвести от объектива взгляд. Он гипнотизировал, словно дуло ружья.

— Ну… — У меня в горле вдруг пересохло от страха — я боялся что-нибудь ляпнуть, и мне пришлось опять сглатывать комок. — Да, я использовал свой… свой Дар. — Я старался, чтобы слова не звучали так, словно я смущен своим признанием. — Я наткнулся на гостя, у которого в голове было что-то изменено. Он не был… больше человеком, он был машиной. Я знал, что я должен предостеречь леди. И почти не успел.

— Что же заставило вас читать мысли гостей в этот вечер? — спросил Мандрагора и часто-часто заморгал, словно вдруг заинтересовавшись, что я делаю сейчас. — Вы всегда «включены»?

— Нет, — я вымучил из себя улыбку, — это тяжелая работа. Я просто выполнял свои обязанности, проверяя толпу, дабы увериться, что все в порядке. Отчасти меня для этого и наняли.

— Вы хотите сказать, что вас наняли в качестве личного шпика леди Элнер… — Вдруг чья-то рука, взметнувшись молнией, отгородила лицо Мандрагоры; теперь глаз камеры смотрел на меня сквозь ее пальцы. Эмблема какой-то корпорации — я не понял какой — была вытатуирована на тыльной стороне кисти.

— Нет… — Я прикусил язык, а вместе с ним и готовое было вырваться ругательство, смутно подозревая, что рука принадлежала кому-нибудь из приспешников Страйгера.

— В качестве тайного агента Центавра?.. — Задавший вопрос хайпер носил форму Триумвирата.

— Я был нанят для ее защиты! Поскольку кто-то пытался убить ее. Как они чуть не сделали это сегодня вечером.

— Почему леди Элнер не сказала об этом в своем опровержении? — Мандрагора вновь очутился передо мной нос к носу, позади него с земли доносились чьи-то стоны.

Я пожал плечами, нахмурившись сильнее.

— Вероятно, ей не хотелось обсуждать это с целой галактикой.

— Леди Элнер… — сказала Ласуль очень громко и четко, — не хотела, чтобы наблюдатели и зрители подумали, что она использует свои личные проблемы, чтобы получить их поддержку. Леди Элнер понимала, что ее аргументы должны быть достаточно вескими и говорить сами за себя.

Я улыбнулся, обрадованный, что камеры и пыл хайперов перекинулись от меня к Ласуль.

— Леди Ласуль Та Минг, — объявил своим слушателям Мандрагора, вытаскивая сведения о ней из своего бионного банка памяти. — Из тех, кто уцелел в сегодняшней катастрофе. У вас есть какие-нибудь предположения, кто хотел убить леди Элнер?

— Нет, — Ласуль медленно покачала головой. — Ни одного.

За ее глухой маской высокомерия (член правления, как-никак) я почувствовал какую-то заминку, замешательство.

— Как леди Элнер? Почему она до сих пор не пришла? — выкрикивал кто-то. Мандрагора сдавал позиции.

— Она в порядке, в абсолютном порядке! — Ласуль снова пришлось повысить голос, чтобы заставить их слушать. — Личный друг леди тяжело ранена. Леди ждет новостей о ее состоянии.

— Почему выше спасли всех? — Еще один настырный влепил меня в стену. — Почему вы не оповестили охрану?

Чья это эмблема? Я даже не смог разглядеть.

— У меня не было… не было времени, — отвертелся я, удивляясь, почему это я выгораживаю Брэди.

— Почему вы не остановили его сами? Почему допустили, чтобы те люди погибли? Вы могли остановить его мыслью.

— Это работает по-другому. Я просто телепат, к тому же не очень хороший. Я не рог. И не легионер.

— Но вы — преступник. Зачем леди наняла предателя, который работал на телепата-террориста? Почему вы на свободе? Соджонер Страйгер назвал вас…

— Я знаю, кем он меня назвал. — Я оттолкнул камеру, и на ее месте тут же появились три других. — Он — лжец! — Припертый к стенке, я извивался до тех пор, пока не смог увидеть Мандрагору, а он — меня. — Вы сегодня позволили Страйгеру опорочить леди! — орал я. (Мандрагора сделал это… он может и исправить.) — Господи! Да я не верю этому — я не работал на Квиксилвера. Я убил его! Кто-нибудь из вас знает это? Как же, черт возьми, вы можете знать обо мне все и не знать этого?

— Вы имеете в виду, что вы были членом террористической группы и выдали его ФТУ? — настаивал Мандрагора. Безмозглый ублюдок!

— Я убил его, защищая себя, будь оно проклято! Убил, чтобы спасти своих друзей и ваш вонючий телхассиум! Я не изменник, я работал на ФТУ. У вас вся башка забита историей, какого черта вы не пользуетесь этим? Тогда мы были телепатами-героями и были ими ровно столько, сколько времени требуется, чтобы произнести наши имена. «Герои вонючие». Вот как сегодня вечером. Но я пропустил сей прекрасный момент, потому что со мной случился нервный припадок после убийства. Вот что значит — быть телепатом! Вот что значит — убить кого-нибудь… — Мне пришлось замолчать, чтобы перевести дух. Внезапно наступила звенящая тишина. Я продолжал: — И я считаю, что в нашем обществе и телепаты и герои значат меньше куска дерьма!

Вопросы посыпались снова, но я уже шел к флайеру. Ласуль и Джиро едва поспевали за мной.

Дверь плавно закрылась, отгораживая нас от жужжащих трехглазых насекомых, и флайер взмыл вверх, повинуясь приказу Ласуль. Когда гараж остался позади, раздался чересчур нормальный, механический голос флайера: «Леди Ласуль, я обнаружил в одежде пассажиров пять незаконно установленных подслушивающих устройств».

— Обезвредьте их, — сказала Ласуль холодно. Она еще не отошла от стычки с хайперами. Мне показалось, что я почувствовал огненную лапу взрыва, пережегшего жучки. Ласуль дождалась, пока голос не отрапортовал: «Чисто». Потом тяжело села в кресло, закрыла фуками лицо. Секунду спустя ее руки скользнули вниз и вяло упали в колени.

— Они подсадили жучков? — недоверчиво спросил я.

Ласуль кивнула. На щеках ее заблестели, то вспыхивая, то потухая в свете проплывающих мимо уличных фонарей, слезы. Джиро поглядел на плачущую маму, и губы его задрожали. И вдруг по его лицу заструились прозрачные дорожки. Джиро уткнулся в мамино плечо и заревел.

Я с трудом сглотнул подкативший к горлу комок, держа мозг свернутым в тугой жгут, боясь, что через минуту плачущих окажется уже трое.

— Простите, — пробормотал я, только сейчас начиная понимать, чего ей стоило сохранять в присутствии хайперов гордое, холодное выражение лица — ради того, чтобы защитить меня, Элнер. — Я не знал, что они… — У меня сжались кулаки, снова разжались — от усталости я не мог долго злиться. У меня болело все тело, нервы были обожжены, словно с меня содрали кожу. Я пожалел, что не взял то успокоительное, что мне предлагали в больнице.

— Все нормально, — соврала Ласуль. — Я привыкла к хайперам. — Она села прямо, вытирая глаза. — Просто хайперы оказались последней каплей… Они не имели права поступать так с вами и, через вас, с Элнер. Не имели права! — Ласуль высморкалась. — Но они только и умеют, что…

— Я знаю, что хайперы корпораций все — лжецы, — сказал я, перекатывая языком во рту кислые слова. — Я только не знал, что хайперы «Независимых» все поголовно — безмозглые ублюдки.

У Ласуль дрогнули губы, а Джиро поднял лицо и уставился на меня, точно не поверив, что кто-то так разговаривает с его мамой.

— Извините, мадам, — я отвернулся к окну, за которым поднималась огромная луна. Мир под ногами был черен. На мгновение заколотилось сердце: мне вспомнилось другое место…

— Не извиняйтесь, — сказала Ласуль. — Занятное, свежее определение.

Лицо Ласуль снова потемнело — она уже думала о другом: нашим хайперам следовало бы быть там и рассказать правду. Я не понимаю, почему они не знают правды.

Я посмотрел на нее, осознавая, что, хотя Ласуль теперь знала обо мне то же, что и все остальные, — и ложь и правду, — для нее, похоже, не было между ними никакой разницы.

— Мадам, — я не назвал ее по имени, потому что Джиро все еще странно косился на меня, — Брэди говорил что-нибудь сегодня вечером в больнице — о том, что там Страйгер обо мне вещал? — Ласуль отрицательно покачала головой. — И никто не спросил его?

— Двоюродный дедушка Хванг спрашивал, — вмешался Джиро. — Харон сказал: «Забудьте про это». Он сказал, что разницы нет, что все повернулось как надо.

— Как надо? — Я помрачнел, размышляя о том, что же, черт подери, имел в виду Харон. Смертельна усталый, я не мог собрать свои мозги в кучу.

— Я не предатель, — только и сказал я.

Лицо Ласуль, бледное и холодное в лунном свете, повернулось ко мне:

— Я никогда не считала вас предателем.

— Почему?

Ласуль, вдруг опустив глаза, пожала плечами:

— Вы ведете себя иначе.

Эти слова тоже прозвучали бессмысленно, но я не настаивал. Вместо этого я спросил:

— А что вам и леди рассказал Дэрик?

Ласуль удивилась, точно я спросил о какой-то ерунде.

— Он сказал, что взял вас и Джиро посмотреть мистерию Аргентайн. Что, похоже, вы получили от шоу больше наслаждения, чем Джиро… Я сказала Дэрику, чтобы он без моего разрешения мальчика никуда не водил. — Ласуль обняла сына, как бы защищая его.

Я был рад, что темнота скрывала наши лица.

— Я никуда больше не пойду с Дэриком, — пробурчал Джиро. Злость и ощущение того, что его предали, сквозили в его голосе. Он то и дело бросал на меня странные взгляды.

— Почему? — спросила Ласуль.

— Он — жулик, — отрезал Джиро.

Пальцы Ласуль задвигались, задавая короткий молчаливый вопрос — что-то вроде азбуки для глухонемых или тайного кода. Джиро отрицательно мотнул головой. Ласуль перевела взгляд на меня. Спазм скрутил мой желудок — я ждал ее вопроса о том, что же произошло в клубе на самом деле. Но Ласуль не спросила. Оставшуюся дорогу все молчали.

Когда мы наконец достигли поместья, я помог Ласуль довести мальчика до комнаты. Слишком измученный, чтобы двигаться, я оперся о косяк двери и ждал, пока она укладывала его в постель. Но, когда Ласуль притушила свет и вышла в коридор, я услышал, как Джиро позвал меня. На мой молчаливый вопрос Ласуль кивнула. Я вошел в комнату.

— Кот?.. — снова позвал мальчик сонным голосом, глаза его слипались.

— Да, я здесь.

Когда зрачки привыкли к темноте, я смог разглядеть в тусклом отблеске коридорных ламп его лицо. Мое лицо он видеть, не мог.

— Ты, вероятно, считаешь меня и вправду глупым? Нет разве? — спросил он.

— Нет, — улыбнулся я, — и вправду счастливым. Думаю, что ни у кого счастье не длится вечно.

— Ты спас тетю Элнер, как и обещал. И мою маму тоже… — Его голос задрожал, глаза опять стали влажными. — Я дам тебе все, что ты захочешь. У меня есть такая штука, какой ты никогда не видывал…

Я молча повернулся и пошел к двери.

— Кот?..

Я остановился.

— Я испугался тебя сегодня вечером. И ненавидел тебя…

— Знаю.

— А теперь — нет.

Я улыбнулся:

— Вот все, что мне надо.

Ласуль с любопытством наблюдала за нами из дверей.

— Он лишь хотел сказать вам спасибо. — Поколебавшись, она вытянула руку и взяла меня за локоть. — Кот…

— Вы уже сказали спасибо, мадам. Спокойной ночи. — Чтобы не случилось непоправимого, я повернулся и пошел по коридору. Спотыкаясь на каждой ступеньке, я поднялся по лестнице в свою комнату и упал на кровать, едва успев стащить одежду.

И не мог заснуть. Я чувствовал, как капают, словно вода, секунды. Раз… два… три… Одна за другой. Чувствовал, как каждый сантиметр моего распластанного тела дергается, исходит мурашками и дрожит, точно лопнувшая струна. Я попробовал закрыть глаза, но передо мной возникали образы, которые мне вовсе не хотелось видеть. Я открывал глаза, и пустая кровать в пустой комнате лишь напоминала мне о моем одиночестве.

… Дверь тихо открылась, и кто-то шагнул внутрь. Лунный свет выхватил из темноты окутывающее пришельца серое облако… Джули. Тонкий острый лучик света вспыхнул в ладони, ведя Ласуль сквозь темноту ко мне.

— Ласуль… — Я рывком сел, покрывала сползли с перебинтованного плеча. Ты не должна быть здесь, не делай этого, я хочу тебя… Я боялся говорить, потому что не знал, какое слово вырвется у меня изо рта первым.

Она поставила маленький светильник на стол возле кровати и остановилась, глядя мне прямо в глаза. Ее волосы цвета ночи рассыпались по плечам, кожа в луче света янтарно светилась. Она медленно подняла руку к груди и начала расстегивать жемчужины-пуговицы, переливающиеся на воротнике свободной ночной рубашки.

— Подожди… — сдавленно прошептал я.

Пальцы ее застыли, взгляд замер.

— А Харон? — Я отвел взгляд, не вполне уверенный, кого боюсь больше — ее или себя. — Если кто-нибудь узнает…

Глаза ее вдруг заблестели слезами.

— Пожалуйста… — сказала Ласуль прерывающимся голосом, — пожалуйста, не заставляй меня просить милостыню. Мне нужен кто-нибудь. Я не хочу оставаться одна этой ночью…

Я вытянул руку. Ласуль сжала ее, поцеловала, опускаясь на постель. От изумления у меня кружилась голова. Я слегка расслабил сжатый кулак, в котором мой мозг пребывал с самого момента взрыва, разрешая щупальцам коснуться ее мыслей, ее чувств. Ласуль почти умерла сегодня вечером… Но она была жива, настолько жива, что каждый нерв ее тела звенел желанием. Ничего не имело значения: ни сегодня, ни Харон, ни завтра, ни то, кем была она, и даже то, кем был я. Ласуль смертельно хотелось чувствовать любовь, и это все, что она знала. Она хотела, чтобы я любил ее, я и никто другой, ибо она понимала по моему взгляду, как сильно хотел этого я.

Плохо действующими руками я притянул Ласуль к себе, нашел ее губы и поцеловал вас, чувствуя на щеке легкое прикосновенье ее волос. Почти сразу, не в силах встретить ее взгляд, я откинулся назад, с голодным огнем вместо крови, выжигающим мне вены… не зная, что делать дальше. Почти полжизни я провалялся голый в постели с разными незнакомками; но все, что было между нами, — это деньги. Безымянные, безликие, мы делали то, что вынуждены были делать, без единой эмоции и без надежды. Я никогда не встречал такую женщину, как Ласуль, — красивую, недосягаемую — даже в моих бурных фантазиях. Женщину, которая хотела меня… Которая ожидала того, чего я, возможно, и не знал, как ей дать. И страх от незнания, как стать тем, кем она хотела, чтобы я был, внезапно показался мне самым кошмарным страхом, который когда-либо овладевал мной.

Но Ласуль взяла мою ладонь так нежно, словно она думала, что я — девственник, и положила ее себе на грудь. Негнущимися пальцами я стал нащупывать — одну за другой — пуговицы ее рубашки, неуклюже и неуверенно заканчивая то, что она начала. Рубашка словно растаяла под неловкими пальцами — точно она вела свою собственную жизнь; шелк превращался в плоть — бархатную, мягкую и податливую. Я содрогнулся от электрического шока, когда Ласуль прижалась ко мне всем телом. Перекатившись, я осторожно лег на нее, чувствуя, как набухший горячий бугорок внизу ее живота касается моего паха, внезапно пронзенного сладкой болью. И дальше стало так легко — после всего, что случилось сегодня вечером… слишком легко.

Ласуль порывисто прильнула ко мне, полуоткрытый рот дышал мучительным желанием поцелуя. Губы ее, похожие на цветок после дождя, я мог целовать вечно, потеряв себя во влажном теплом прикосновении, наслаждаясь… она всегда хотела, чтобы ее так целовали, целовали долго… бесконечно… хотела впитывать мои поцелуи, как сухая земля впитывает воду. Легкие теплые пальцы, едва касаясь моего тела, медленными кругами исследовали мою спину, белесые шрамы, гладкую смуглую кожу, бедра. Я спустился чуть ниже, накрывая ладонями ее груди, провел слегка дрожавшими пальцами по мягкому, чуть выступающему холму живота и скользнул дальше — в теплую, жаждущую моего прикосновения ложбинку между ног.

Ласуль тихо застонала, бедра ее подались вперед, навстречу моим пальцам, приглашая, подталкивая их все ниже и ниже, к заветному месту. Я чувствовал мурлыканье ее мозга, такого же открытого и томящегося, как и ее тело. Я, как слепой за поводырем, следовал за ее шепотом все глубже и глубже, пока не ощутил, ослепленный ее исступлением, как в мозгу Ласуль каждая клеточка пульсирует томительно-сладкой болью, мучительно истекает вожделением. До этого, пока я владел свои Даром, я никогда не любил так ни одну женщину: не представлял, что может творить Дар, как он удваивает всякое мгновение желания и восторга; ее наслаждение сплеталось с моим до тех пор, пока каждое мое прикосновение к ее телу не стало отдаваться таким же головокружительным жарким эхом, как и ее прикосновение ко мне. Внезапно я перестал бояться, что не смогу дать Ласуль того, чего она так хочет. Потому что я знал, чего она хочет…

Я провел губами по ее шее, плечам, по соскам, пахнущим чем-то сладким, детским… следуя по открытой ею тропинке, повинуясь ее молчаливой просьбе и лихорадке, все настойчивей захватывающей мое тело и мозг. Ласуль задышала часто, отрывисто, извиваясь всем телом, жаркая волна конвульсии захлестнула ее, когда в ее мозг начало просачиваться осознание происходящего. Удивление, радость, восхищение, безумная тоска, растущая внутри паника…

Руки, обнимавшие, ласкавшие, торопившие меня, вдруг уперлись мне в грудь, пытаясь меня оттолкнуть. Хватая ртом воздух, я отпустил Ласуль, откидываясь назад, освобождая пространство и время, чтобы дать жару ее не утихающего желания выжечь страх. Раз… два… три… — бухало сердце. И я начал снова; теперь — осторожнее, бережнее, не стараясь отвечать на каждый призыв, сдерживая томительный озноб, растягивая наслаждение, давая Ласуль почувствовать, что в ее теле все еще остается заветное место, которое она могла скрывать, пусть даже только мысленно. Мои губы водили по источающей болезненно-острое томление коже, кружа в медленном выжидающем танце, иногда замирая на месте, исследуя — сантиметр за сантиметром — ее тело, пока наконец не встретили изнывающее ожиданием прикосновения лоно.

И поднимающееся в нас наслаждение, взметнувшись крутой пронзительно-сладкой волной, захлестнуло наши тела, заливая каждую клеточку, каждый нерв, пробираясь по жилам и венам, вспенивая кровь. Мне едва удавалось контролировать себя. Я вжался бедрами в ее бедра, дотронулся упругой, налитой желанием плотью до лобка. Провел вдоль пурпурной ложбинки и, наконец, скользнул внутрь, в пульсирующую горячую влажность, теперь готовую принять в себя набухший вожделением член. Я начал двигаться, сперва медленно, чувствуя себя внутри нее, оглушенный ощущением. Ласуль изогнулась навстречу моим толчкам, направляя меня, и обжигающий прилив поднимался во мне выше и выше, к невообразимому пику, переливаясь через меня, выплескиваясь из меня, хлынув по переплетенным нитям контакта в открытый, незащищенный мозг Ласуль. Ее наслаждение вернулось ко мне опять, ее экстаз, сплавляя нас в единое целое, отражался в моем, сливаясь с ним в водовороте оргазма, — так водные потоки кружатся в бурлящем кипятке. Я впился губами в губы Ласуль, впитывая ее стоны, и наш поцелуй длился вечность, и эхо-эхо-эхо металось в нас, пока, наконец, от нас не осталось ничего, кроме теплого пепла.

Мы лежали, обнявшись, словно защищая друг друга кольцом рук. Я почувствовал на щеке слезы, но чьи они, я не знал. Так мы и заснули — в объятиях друг друга, когда тьму уже рассеивала утренняя заря.

Глава 15

Я проснулся поздним утром, а мозг мой еще плавал в утренней дреме. Я глубоко вздохнул, перекатившись на другой бок, чтобы теплые солнечные лучи погладили мою кожу; потом вытянул щупальца. Кровать была пуста. Мысль наткнулась на абсолютно незнакомый мозг.

Я рывком сел на постели, смущенный, и дернулся назад, когда мой взгляд зарегистрировал пару одетых в форменные брюки ног, стоящих возле кровати. Легионер без всякого выражения на лице посмотрел на меня сверху вниз и сказал:

— Шеф и джентльмен Харон хотят побеседовать с вами о вчерашнем вечере.

Ласуль… Я вовремя прикусил язык и не выпалил первый пришедший в голову вопрос. Я нашел ответ: Нет. Ее не было ни в поле моего зрения, ни в мозгу легионера. Это насчет взрыва — и только. Если бы легионера разобрало вдруг любопытство, почему это у меня такой виноватый вид или почему я выгляжу таким размякшим и томным, он бы все равно не допустил эту мысль в свое сознание. Ум с одной извилиной имеет свои вопросы.

— Конечно. Дайте мне минуту на сборы.

Лихорадочно напяливая какую-то одежду, я спрашивал себя, почему они послали с этим сообщением тело вместо того, чтобы просто позвонить мне. Возможно, что после вчерашнего вечера у них свихнулись мозги насчет безопасности. Или, может быть, они хотели, чтобы паранойя ударила в голову мне.

Когда я проходил в ванной мимо зеркала, внезапная вспышка зеленого цвета пустила зайчика прямо мне в глаз. Я затормозил, осмотрел лицо, покрутил головой — снова вспыхнул зеленый огонек. Ухо. Я дотронулся до уха. Рот мой медленно расплывался в улыбке. В ухе висела серьга, которой до сегодняшнего утра не было. При малейшем движении головы зеленое стекло, попадая в луч света, разбрызгивало зеленые искорки. Похоже на кошачий глаз. Я знал, что я ничего в ухо не вдевал… И понял, кто это сделал. Прилепив пластырь с наркотиком за ухо, я