/ / Language: Русский / Genre:sf, / Series: Кот

Водопад Грез

Джоан Виндж

Юноша по имени Кот, герой двух предыдущих романов Виндж «Псион» и «Пешка», попадает на планету Убежище, родину предков своей матери гидранов. Обстоятельства складываются так, что он становится невольным участником стремительно развивающихся событий.

1996 ru en Т. Пешкова Black Jack FB Tools 2005-06-06 http://www.oldmaglib.com/ OCR Библиотека Старого Чародея 27A68FA5-6F0A-46BA-868E-BF8B688C8CC8 1.0 Виндж Д. Водопад грез Азбука, Терра — Книжный клуб 1999 5-300-02075-3 Joan D. Vinge Dreamfall 1996

Джоан ВИНДЖ

ВОДОПАД ГРЕЗ

Глава 1

Пять-шесть веков тому назад докосмический философ Карл Маркс заявил, что добрыми намерениями вымощена дорога в ад. Он понял, что быть человеком… значит быть порочным.

Маркс был уверен, что нашел способ положить конец извечным человеческим страданиям и несправедливости: Делитесь всем, оставляйте себе лишь самое необходимое. Он никак не мог понять, почему человечество не видит выхода, хотя для него он был очевиден.

А на самом деле человечество не видело даже самой проблемы.

Маркс также говорил, что единственным противоядием душевных мук является физическая боль.

Но никогда не говорил, что время летит, когда мы наслаждаемся.

Я взглянул на ленту данных, в сотый уже раз удостоверяясь, что не прошло еще и часа с тех пор, как я остановился у высоких параболических окон Гнезда, глядя на мир, называемый Убежищем. Убежище от чего? Для кого? Такими сведениями нашу команду не снабдили.

Не от власти Тау. Не для нас. Наша экспедиция прибыла в сектор Первого падения менее суток назад. Мы были тут недостаточно долго, чтобы привыкнуть к местному планетарному времени. Но только мы успели расположиться, как в отель явился связной Тау Биотех с приглашением посетить прием, который давала корпорация.

Я достал из шелковистого кармана рубашки еще одну камфорную таблетку и сунул ее в рот, ожидая привычного эффекта. Язык слегка занемел. Я вновь взглянул сквозь захватывающую дух ширь окон Гнезда на далекие рифы. За них уже пряталось солнце, последними лучами расчерчивая, как на гравюре, острые вершины и неприступные склоны. Река острым ножом прорезала путаницу каньонов — она старалась веками, превращая пейзаж во что-то нереальное, похожее на сон.

Внизу подо мной та же самая река, которая преобразовала в мираж далекие горы, удивительно тихо падала с огромного отвесного уступа. Протс, связной Тау, называл это Большим водопадом. Разглядывая ленивый, мутный поток воды, я задавал себе вопрос: было ли это шуткой?

— Кот! — окликнул меня кто-то.

Я повернулся, предварительно окинув взглядом себя — внутри меня всегда жило опасение, что, опустив глаза, я обнаружу, что на мне нет одежды. Но одежда была на месте — все то же опрятное, классического покроя одеяние, за которое я переплатил в магазине отеля, чтобы выглядеть на этом вечере как Человек. Человек с большой буквы, как всегда говорили здесь, чтобы не спутать ненароком с гидраном — изгоем.

Город гидранов располагался тут же за рекой: Трое его жителей присутствовали на приеме. Я видел их несколько минут назад: они не телепортировались, появившись внезапно в толпе, а вошли в зал, как входили все гости. Интересно, могли ли они здесь выбирать способ перемещения?

Их появление повергло мои мысли в хаос. Я незаметно наблюдал за ними, присматривался к ним, пока отчетливо не понял, что заставило меня отвернуться к окну, и от волнения перехватило дыхание.

Сойти за людей — вот что пытались они сделать на этом вечере, хотя всегда будут изгоями. Их пси-уровень для окружающих — клеймо уродства. Эта планета когда-то принадлежала им, но пришли люди и отняли ее. Сейчас гидраны — чужаки, аутсайдеры, ненавидимые людьми, ибо это человеческое свойство — ненавидеть тех, кому ты причинил боль.

Камфорная таблетка во рту превратилась в мягкую кашицу, не принеся облегчения моим нервам. Я проглотил ее и вытащил из кармана следующую. Я уже использовал транквилизирующий пластырь. Я уже проглотил слишком много выпивки: напитки, казалось, появлялись, как только я оборачивался. Не в моих силах было удержаться от этого. И не потому, что я хотел сойти за человека, — лицо мое похоже на человеческое не более, чем лица тех изгоев, которые стояли сейчас в дальнем от меня углу зала.

— Кот! — Протс вновь позвал меня, на этот раз голос его звучал раздраженно, как у всех, кому кажется, что их не расслышали.

По его лицу было ясно: он попытается снова втащить меня в сутолоку приема. В его движениях чувствовалось негодование по поводу того, что я ускользнул от него. Я вынул камфору изо рта и бросил ее на пол.

Протс увлекал меня в толпу, я же лихорадочно оглядывался по сторонам в надежде увидеть хоть одно знакомое лицо — кого-нибудь из членов команды, с которой я прибыл. Мне показалось, что я заметил Педротти, нашего кодировщика, на другой стороне зала. Не раздумывая, я двинулся туда, бормоча вежливые извинения.

Протс, проявляющий такую заботу обо мне, был чиновником среднего звена в Тау Биотех. Его имя могло значить что угодно и он мог бы быть любой важной персоной из тех, с кем я только что здоровался — люди обоего пола и всех цветов, — но создавалось впечатление, что это один и тот же человек. Протс носил свой форменный темно-синий костюм и серебристую пелерину — цвета Тау — так, словно был рожден для них.

Возможно, так это и есть: в этом мире человек не работает на корпорацию — он живет для нее. Они называют это кейретсу, семья, докосмический термин, который впоследствии стал межнациональным, затем всепланетным и, наконец, межзвездным. Он будет существовать, покуда существуют корпорации, так как абсолютно верно описывает, как они крадут души.

Корпорация, предлагающая работу, не только будущая карьера человека. Это его наследие, его родина вне пространства и времени. В корпорации он становится клеткой нервной системы, ее мегабытия. Если человек удачлив и держит хвост пистолетом, он останется ею до смерти. А может быть и после.

Я взглянул на руки. Моя правая ладонь лежала на запястье левой руки, ощущая браслет с лентой данных, подтверждая мою реальность. Без такого браслета с идентификационным кодом ты не существуешь в этом мире. Несколько лет назад у меня его не было.

Семнадцать лет единственным моим идентификатором оставались шрамы. Шрамы от побоев, шрамы от порезов. Долгие годы у меня был искривленный, почти неподвижный большой палец, оставшийся изуродованным с той ночи, когда я залез в сумочку к неверно выбранной жертве. Браслет прикрывал шрам на запястье, где совсем не так давно было вживлено рабское клеймо каторжника. На моем теле много шрамов. Не думаю, что у кого-нибудь их больше.

Всю жизнь провел я на улицах мусорной кучи, которую люди называли Старым городом. Но моей жизни суждено было измениться. И одной из первых истин, которые мне пришлось постичь тогда, стало убеждение: если тебя замечают, то первым делом видят, что ты раздет.

— Это джентльмен Кенсо, возглавляющий наше правление. — Протс кивнул Кенсо, одному из боссов Тау, министру пищевой промышленности. Он выглядел как человек, никогда не забывающий о еде и не упускающий возможности плюнуть в протянутую руку. — А это леди Гиотис Бинта, представляющая правление Дракона, — перебил мои мысли Протс. — Она интересуется вашей работой.

Мои мысли потекли дальше. Дракон являл собой высокий уровень силы и влияния. Он владел Тау. Он контролировал все ресурсы этой планеты и, частично, сотен других. Он был суперкейретсу: Тау Биотех представлял собой лишь одно из звеньев синдиката, один из сотен пальцев, которые Дракон запустил в сотню различных лакомых кусков. Семья Дракона. Члены синдиката обменивались между собой товарами и услугами, поддерживали друг друга, искали то, что может заинтересовать кого-то из них, как положено в семье. Кейретсу также значит доверие… А сегодня Дракон не доверял Тау.

Правление Тау привлекло нежелательное внимание Федерального транспортного управления — ФТУ. Корпорации были автономными организациями, но большинство из них для черной работы использовало на договорной основе рабочих, поставляемых Агентством контрактного труда, принадлежавшим ФТУ. Контрактный труд находил людей, готовых выполнять работу, которой не стали бы заниматься собственные граждане корпораций. И если права рабочих грубо нарушались, Управление вступалось за них. ФТУ контролировало межзвездные коммуникации, и ни одна корпорация не хотела почувствовать на себе его санкции. Но я знал из собственного опыта, что участь рабочих вовсе не была главной заботой ФТУ. Главной его заботой были сила и власть. Управление постоянно изобретало новые средства для достижения этой цели в бесконечной борьбе с корпорациями. Его политикой была война с тщательно спрятанным оружием.

Я не знал, кто донес ФТУ на Тау. Вероятно, конкурирующая корпорация. Я знал только, что ксеноархеологическая экспедиция, к которой я принадлежал, появилась здесь благодаря реформам Тау, целью которых стала демонстрация просвещенного правления. Мы прибыли сюда за счет Тау для изучения облачных китов и рифов — живописных образований, буквально рассыпанных по планете. Члены правления Тау не жалели средств, чтобы убедить ФТУ в том, что они чисты или хотя бы уже прикрыли свои грехи — утверждение, которое могло бы показаться шуткой, насколько я знал политику корпораций, но совсем не забавной.

Это было так же ясно, как ясны были надежды Протса на то, что каждый член нашей экспедиции встанет на защиту Тау. «Скажи что-нибудь», — умоляли его глаза, и я прочитал бы то же самое в его мыслях, если бы мог.

Я огляделся. Гидранов в толпе уже не было видно. Взглянув леди в глаза, я пробормотал:

— Рад познакомиться.

Мне пришлось заставить себя вспомнить, что я уже встречал членов правления. Я был когда-то телохранителем одной леди, и это вселило в меня уверенность, что единственной разницей между высокопоставленными особами синдиката и подонками из Старого города является то, что первые верят лжи, которую произносят.

Леди Гиотис была маленькой и смуглой, ее волосы уже серебрились. Сколько же ей лет? Большинство людей ее положения имеют достаточно средств, чтобы не раз проходить омолаживание. Длинное парчовое платье закрывало ее с шеи до пят. Ничто не выдавало в ней члена правления, кроме дорогого изысканного ожерелья, узоры которого были знаком корпорации.

Я разглядел подвеску в виде стилизованного дракона с воротником голографического огня. На моей заднице была татуировка подобного зверя. Ума не приложу, как она там оказалась, должно быть, я был тогда в стельку пьян. Я не стал говорить ей, что знак дракона как украшения носим мы оба.

Леди Гиотис улыбнулась, встретив мой пристальный взгляд, как будто она не замечала во мне ничего странного, даже зеленых кошачьих глаз с вертикальными зрачками — глаз гидрана на лице, так похожем на человеческое и не человеческом в то же время.

— Очень приятно, — ответила она. — Мы рады видеть вас в составе исследовательской экспедиции. Я уверена, что ваша уникальная способность восприятия многое добавит к ее открытиям.

— Спасибо, — сказал я, проглотив подобострастное «мадам», которое чуть не вырвалось у меня. Я напомнил себе, что не работаю на нее и не принадлежу Тау. На данный момент я был в составе независимой исследовательской команды.

— Мы думаем, что его членство в экспедиции продемонстрирует наше расположение к местной общине гидранов. — Кенсо взглянул на меня и улыбнулся.

Я хмуро промолчал.

— Надеемся, — пожала плечами леди Гиотис. — Вы знаете, что инспекция Управления присутствует на этом вечере?

Я видел ее членов и не завидовал Кенсо. И не сочувствовал ему.

— Да, мэм. — Кенсо затравленно оглянулся. — Мы готовы встретить ее. Думаю, инспекция поймет, что проблемы были представлены в Управление в ложном свете.

— Надеемся, — повторила леди Гиотис и махнула рукой: — Тоширо!

Кто-то двинулся к нам сквозь толпу. Кенсо окаменел, я замер. Незнакомец, направлявшийся к нам, был в форме шефа безопасности корпорации. Я узнал знак на шлеме, не снятом даже здесь: знак Дракона. Форма тоже была цветов корпорации Дракона — медный и темно-зеленый. На пелерине сверкали драгоценности. На идентификаторе горело: Санд.

Должно быть, мир перевернулся, если шеф безопасности покидает свой офис и пересекает половину галактики, только чтобы присутствовать на заурядном вечере. Я призадумался: насколько же влип Тау?

— Леди Гиотис. — Санд слегка поклонился ей, улыбаясь, и, улыбаясь же, перевел свой взгляд на меня.

Я не знал, что означала эта улыбка. Ты не можешь читать его. Остановись. У меня даже не получалось придать своему лицу выражение, хоть как-нибудь смахивающее на ответную улыбку. Я в своей жизни встречал достаточно шефов безопасности и не могу сказать, что хотя бы один из них был мне симпатичен.

Кожа Санда была гладкой и золотой, матово-серебристые глаза напоминали шарикоподшипники. Такие глаза пронзают насквозь и выворачивают душу наизнанку. Последний шеф безопасности, с которым я общался, имел в точности такие же глаза: видимо, это связано с их работой. Чем большую власть имеет человек корпорации, тем заметнее это в его облике. Хотя не всем это нравится: большинство людей страдает ксенофобией, разве они желают знать правду о себе и о других?

Но в некоторых случаях стоило выглядеть странно. Санда, похоже, такие случаи окружали сплошь.

— Мез Кот, — произнесла леди Гиотис, — разрешите представить вам Тоширо Санда, шефа безопасности Дракона. — Как будто бы это не было ясно и так. Она не представила его Протсу или Кенсо. Эти двое выглядели так, будто готовы были провалиться сквозь землю. Возможно, им уже доводилось встречаться с Тоширо. — Он поражен вашей работой о Памятнике.

Надеюсь, Санд расценил гримасу на моем лице как улыбку. Он протянул мне руку. Потребовалось несколько секунд, чтобы я сообразил, что надо делать, и пожал ее.

— Откуда вы, мез Кот? — спросила леди Гиотис.

— С Ардатеи. Город Куарро.

— Из центра? — удивилась она. Куарро — главный город Ардатеи, которая, в свою очередь, является средоточием всего важного в галактике. — Но как появился у вас этот замечательный акцент? Я долгое время жила там, но ваш акцент мне незнаком.

— Старый город, — пробормотал Санд. — Это акцент Старого города.

Я заметил непонимающий взгляд леди. Она наверняка никогда не бывала в Старом городе Куарро — в трущобах, где Федеральное транспортное управление набирает рабочую силу, Как ни старался, я не смог изменить свой акцент, равно как и выкинуть из памяти само это место.

— Я восхищен вами, — сказал Санд.

Я промолчал.

— Откровенно говоря, я предполагал, что вы старше. Концепция вашей монографии предполагает некий жизненный опыт, а не мальчишеское воображение.

— Думаю, что я не был тогда так уж молод, — ответил я.

Леди Гиотис несколько нервно рассмеялась.

— Мез Перримид говорила мне, что первоначальная интерпретация принадлежит вам, — продолжал Санд, будто не расслышав моего замечания. — Меня заинтересовало ваше представление о «Смерти смерти». Как оно появилось у вас?

Я открыл рот и тотчас закрыл его, оставив при себе слова с привкусом желчи. Я не верил, что он говорит то, что думает, не верил, что он смотрит на меня, как на равного. Желал бы я знать, чего он хочет на самом деле.

— Кот, — раздался голос позади меня. Киссиндра Перримид возникла за моей спиной как служба спасения, готовая подхватить упущенный мной мяч беседы. Она поступала так практически постоянно с тех пор, как мы появились здесь, ее чувство времени было так развито, что она могла читать мысли, а я этого не мог.

Я с благодарностью кивнул, глядя на нее. Я никогда еще не видел ее в таком наряде, предназначенном для приема корпорации, а не для обычной полевой работы. И она не видела меня одетым подобным образом. Интересно, как я ей в таком виде? Чувствует ли она то же самое, что чувствую я, глядя на нее?

Мы были друзьями со времен учебы в университете. Друзьями — и ничего более. Сколько я знаю Киссиндру, у нее была одна слабость по имени Эзра Дитрексен. Он занимался системным анализом и, говорят, преуспел в нем. А еще он был самодовольным глупцом. Они больше ругались, чем просто говорили. Я никак не мог понять, как она его все еще терпит. Впрочем, я не специалист по долгосрочным отношениям.

Киссиндра не уставала поддевать меня, пока я не разобрался в своих идеях о древнем Памятнике. Его исчезнувшие создатели оставили свою характерную подпись биоинженерии по всей этой ветви галактической спирали, запечатленную в ДНК целой пригоршни других сверхъестественных сооружений, включая облачных китов Убежища.

Киссиндра находилась тут со своим дядей Дженасом Перримидом. Он был важной фигурой в Тау, как и большинство здесь присутствующих. Ему принадлежала идея доставить сюда исследовательскую команду, он добился разрешения и нашел средства, чтобы мы могли изучать облачных китов и рифы. Я смотрел на Киссиндру и ее дядю. У них были одинаковые светло-голубые глаза и каштановые волосы. Он понравился мне, мне захотелось доверять ему — настолько они были похожи. Он еще не сделал ничего такого, что могло бы изменить мое отношение.

Эзра Дитрексен материализовался с другой стороны Киссиндры. Ксеноархеология не была его специальностью, но команде нужен был системный аналитик, а он спал с нашей руководительницей и было логично выбрать на эту роль именно его. Увидев меня, он нахмурился. Это выражение лица было для него так же естественно, как дыхание. Я бы забеспокоился, увидев, как он улыбается.

Я тут же уступил ему свое место в беседе. Для меня не имело значения, что он недолюбливает меня, меня даже не беспокоило то, что я не знаю почему. Для этого могло быть больше оснований, чем он воображал. Возможно, ему было достаточно того, что он однажды заметил, как Киссиндра делает набросок моего лица вместо обычной зарисовки памятников древней цивилизации. Я взял очередной напиток с подноса, появившегося рядом со мною. Протс угрюмо глядел на меня.

Я отвел от него взгляд, прислушиваясь к беседе. Дитрексен интересовался у Перримида, как тот стал уполномоченным по делам гидранов. Казалось, это невиннейший вопрос, но что-то в его интонации заставило меня дважды взглянуть на Эзру. И все же я не был бы уверен, если бы не заметил, как подергивается щека у Перримида. Это не просто мое воображение. Перримид улыбнулся пустой светской улыбкой, не отразившейся в его глазах, и сказал:

— Так получилось. Интерес к ксеноархеологии у нас в крови. — Он взглянул на Киссиндру. Его улыбка была теплой и настоящей, пока он смотрел на нее. — Я немного разбирался в этом вопросе, и вот, когда потребовалось поставить кого-нибудь на это место, выбрали меня.

— Вы единственный посредник? — спросил я. Он удивился:

— Нет, конечно. Я напрямую связан с Советом гидранов. А половина Совета общается с нашим представительством.

Я отвернулся, меня беспокоило какое-то неясное ощущение. Я отыскал глазами трех гидранов. Они были еле заметны в толпе людей.

— Предполагаю, что за эту работу вам платят очень даже хорошо. — Эзра так произнес эти слова, будто бы они значили гораздо больше их обычного смысла. — Так хорошо, что это компенсирует даже ее сомнительность.

Я обернулся. Улыбка Перримида была холодной:

— Да, в моей работе есть свои минусы. И есть компенсация. Хотя мне не из чего выбирать.

Дитрексен рассмеялся. Перримид почувствовал мой пристальный взгляд, поймал взгляд Киссиндры. Его лицо пошло пятнами — он краснел совсем как племянница.

— Конечно, деньги — это не все, что мне нравится в моей работе. — Он бросил на Дитрексена такой взгляд, как будто тот публично унизил его. — Конфликты, возникающие, когда нужды гидранов и интересы Тау не совпадают, делают мою работу сомнительной, как вы сказали. Но стремление узнать как можно больше об общине гидранов открыло мне удивительные вещи, а именно несомненное различие наших культур и ошеломляющую их схожесть. Они замечательные, стойкие люди.

Он посмотрел на меня, желая увидеть, что отразится на моем лице. Или же он не хотел смотреть, как изменится лицо Дитрексена? Он обжегся о мой взгляд, как вода о раскаленный металл, и обернулся к Киссиндре.

Ее лицо секунду не выражало никаких чувств, потом губы сложились во что-то, напоминающее улыбку. Она повернулась к Санду, ее молчание было выразительнее любых слов.

Я слушал, а она рассказывала Санду, как мы пришли к заключению о планете, называемой Памятник, о тех, кто оставил его нам — о давно исчезнувших людях, названных творцами за недостатком более подходящих слов.

Творцы побывали и на этой планете тысячелетия назад, перед тем как покинуть нашу вселенную навсегда в поисках других миров для существования. Облачные киты и их побочный продукт — рифы — являются еще одной космической загадкой, оставленной нам творцами для решения. Или же просто для того, чтобы мы изумлялись ей. Рифы были — и не случайно — основной причиной существования Тау и столь прилежного контролирования этого мира Драконом.

— Но как вы пришли к такому пониманию символики Памятника?

Киссиндра молчала, и я понял, что вопрос Санда был адресован мне.

— Я… Это просто пришло мне в голову, — ответил я.

Памятник стоял у меня перед глазами: целый мир, сооруженный по технологии, так далеко ушедшей от нашей, что казался волшебством, произведение искусства, созданное из обломков и осколков — из костей погибших планет.

Сначала нам показалось, что это памятник смерти, памятник умершим цивилизациям — напоминание тем, кто придет после, о творцах, ушедших туда, куда нам дорога закрыта. Но потом я увидел его и увидел по-другому — не как кладбище, а как дорожный знак, указывающий путь к невообразимому будущему, мемориал «Смерть смерти».

— Потому что он необычайно чувствителен к действующим на подсознание раздражителям, заложенным в матрицу Памятника, — завершила мое объяснение Киссиндра.

— Да, в этом ему нет равных — в инстинктивном, в интуитивном, — пожал плечами Эзра. — Что же касается его квалификации… Мы с Киссиндрой провели долгие часы, занимаясь исследованием и статистическим анализом, чтобы прийти к фактам, подтверждающим его гипотезу. Мы создали целую науку.

Я нахмурился, и Киссиндра предостерегающе произнесла:

— Эзра…

— Нет, я не говорю, что он не заслуживает похвалы, — поправился Дитрексен, наткнувшись на ее взгляд. — Если бы не он, у нас не было бы концепции. Этого почти достаточно, чтобы мне захотелось стать наполовину гидраном.

Он взглянул на меня с легкой усмешкой, повернулся к Санду, ко всем остальным, наблюдая за их реакцией.

Последовала долгая пауза. Не отрывая взгляда от Дитрексена, я заявил:

— Временами мне хочется, чтобы ты хотя бы наполовину был человеком.

— Позвольте мне представить вас нашим гостям гидранам, — торопливо проговорил Перримид, подхватывая меня под руку и стараясь незаметно оттащить. Я вспомнил, что он является ответственным за отношения Тау с другими расами. — Они хотели поговорить с вами.

Внезапно я осознал, что являюсь не только равноценным членом экспедиции, которая намерена добавить несколько фактов к интересующему ФТУ нагромождению сведений о произведениях творцов. Я еще и живой символ того, что Тау — не сторонники геноцида. Во всяком случае уже не сторонники.

Все и вся вокруг меня отошли на задний план за исключением трех гидранов, выжидающе глядящих на нас через зал. Внезапно я почувствовал, что все напитки и камфорные таблетки взбунтовались внутри меня.

Гидраны стояли группой и смотрели на нас. Они не шелохнулись, пока мы подходили к ним, отгороженные от остальных, как будто защищались от неведомой силы. А я был один, никто не был сродни мне ни в этой, ни в какой другой толпе: где бы я ни оказался, никто не был похож на меня.

Перримид подвел меня, поставил перед ними, как управляемый робот с пластинкой мыслей.

На гидранах была одежда, которая подошла бы любому другому в этом зале — так же хорошо скроенная, такая же дорогая, хотя и не цветов корпорации, но я сразу заметил: у них отсутствовало то, что я всегда замечал на людях. Ни у кого из них не было браслетов с лентой данных. Они не были людьми. Для Федеральной сети, фиксирующей любую деталь жизни человека от рождения до смерти, гидраны не существовали.

Перримид представил нас друг другу. Часть моего мозга, натренированная для приема информации, записала их имена, хотя я не слышал ни слова.

Двое мужчин и женщина. Один из мужчин был старше остальных, его лицо обветрилось, как будто он много времени проводил на воздухе. Младший выглядел дружелюбно, словно ему никогда не приходилось прикладывать много усилий для достижения чего-либо. В женщине была какая-то резкость — она то ли изучала меня, то ли просто испытывала неприязнь.

Я стоял, рассматривая их лица. Все было на тех же местах, что и у людей. Различия казались незначительными — подчас различия между человеческими лицами бывают серьезнее. Но это были нечеловеческие лица.

Это были лица чужаков — по цвету, форме, хрупкой структуре костей, с глазами чисто-зелеными, цвета изумрудов, травы, цвета моих глаз. Гидраны вглядывались в мои глаза и видели лишь радужную оболочку зеленого травяного цвета да вертикальные зрачки — кошачьи зрачки, зрачки гидрана. Мое лицо было слишком человеческим, чтобы меня приняли за гидрана, но в то же время оно было слишком чужим для человеческого.

Я почувствовал, что вспотел — эти трое будто творили суд надо мною а не просто разглядывали меня. Они все родились с шестым чувством, с которым родился и я. Только я потерял его. Оно ушло, и в любую секунду их глаза могут стать холодными, в любую секунду они могут отвернуться…

Я дрожал, стоя в одежде, предназначенной для вечера, дрожал, как на каком-то углу Старого города, словно мне нужна была очередная доза наркотика. Перримид продолжал говорить, будто ничего не замечая. Я читал вопрос в глазах гидранов. Они стояли не то хмурясь, не то удивляясь, ведя между собой безмолвный мысленный разговор, в котором когда-то я мог бы принять участие. Мне показалось, что я почувствовал, как шепот ментального контакта прикоснулся к моим мыслям мягко, как поцелуй. Это было ощущение дара, с которым я был рожден, дара, которого я лишился так давно, что не был уверен, действительно ли что-либо ощутил.

— Ты не… — женщина замолчала, не договорив. Она коснулась своей головы рукой цвета мускатного ореха. Недоверие отразилось на ее лице, и я мог предположить, что за слово она хотела сказать. Я наблюдал, как меняются лица мужчин: лицо младшего выразило еле скрытое отвращение, что было в глазах старшего — я не мог понять.

Перримид ненадолго замолчал, затем начал говорить снова, как человек, отказывающийся признать, что все мы погружаемся в зыбучие пески. Он сказал, что мое присутствие в исследовательской команде значит, что там будет некто «более чувствительный к культурным интересам гидранов».

— И ты не… — Старший смотрел на меня в упор. Моя прилежная память услужливо подсказала его имя: Хэньен. Член Совета гидранов. Перримид назвал его «омбудзмен», то есть должность вроде посредника. Хэньен наклонил голову, ожидая ответа, который я дать не мог, или же чего-то другого, чего я тоже не мог сказать.

— Я предлагаю, — пробормотал он, словно я покачал головой (или я действительно покачал?), — я предлагаю тебе прийти и поговорить с нами об этом.

Я повернулся, пока кто-нибудь не сказал еще чего-нибудь, пока меня не остановили. Я прокладывал себе путь сквозь толпу, направляясь к дверям.

Глава 2

Я стоял на холодном ветру в густеющих сумерках над обрывом, вновь задаваясь вопросом, почему они зовут этот мир Убежищем? Город лежал позади меня, его отдаленные звуки напоминали, что рано или поздно я должен буду возвратиться и тем самым признать его существование: Тау Ривертон — аккуратная, бездушная решетка прославленных казарм граждан Тау, чьи лидеры все еще ели, напивались и лгали друг другу на вечере, с которого я сбежал.

Передо мной единственный мост перекинулся через каньон с обрывистыми стенами, мост, который соединял Тау Ривертон с городом на другой стороне. Каньон был очень глубок и широк, он когда-то был высечен многотонным водопадом. Сейчас же только тонкая струя речушки цвета латуни змеилась по дну каньона на глубине сотни метров.

Я снова взглянул на мост: он неестественно светился в наступающей темноте. На другом его конце лежал не просто другой город — другой мир или то, что осталось от него. Гидран. Изгой. Это так же точно, как и то, что запрограммированная система аэротакси доставит меня — или кого угодно — туда, за реку. Во Фриктаун.

Отсюда я не мог разглядеть город, лежащий от меня в полукилометре в фиолетовых сумерках. Я лишь пытался сделать это, двигаясь вдоль пустыря к концу плато. Призрачные голоса бормотали что-то мне в уши, когда моя лента данных пробуждала узко направленные пучки лучей радиовещания. Они шептали мне, что плевок в пешеходной зоне будет стоить мне пятидесяти кредиток, а если мне вздумается здесь мусорить, штраф будет в сотню кредиток, и штрафы до тысячи кредиток, включая тюремный срок, если я испорчу чью-то собственность. Эти послания сопровождались изображениями, действующими на подсознание, мелькающими перед моими глазами как яркие вспышки.

В подобном городе корпорации я никогда не был и удивлялся, как его жители еще не сошли с ума, преследуемые по пятам таким внушением. Может быть, они просто научились не смотреть, не слушать. И уж наверняка они научились не плевать на улицах.

То, что осталось от реки, лилось как мутный осадок из разбитой бутылки с едва видимого в вышине обрыва. Гнездо парило в небе, как хищная птица. Струящиеся формы, восковая прозрачность здания, вытянувшегося над миром, как желание смерти, казалось, протестуют против розовато-лилового и золотого закатного света.

Я вспомнил, как покинул его, подумал о выпитом там спиртном, которого, по-видимому, было все-таки много. Я вспомнил, что брал с собой на вечер транквилизатор, прилепив его на шею.

Я снял пластырь, уже использованный, бесполезный. Нащупал в кармане камфору, забыв, что на вечере выплюнул такую же. Возможно, она подействует. Мой язык слегка онемел, я вздохнул, ожидая, когда же наконец успокоятся нервы. Не помогло. Сегодня ничто не помогает. Не может помочь.

Только одна вещь могла дать мне то, в чем я так нуждался сегодня. Я и не предполагал найти ее в Тау Ривертоне. И с каждым биением сердца, если я не смотрел за реку, мое желание становилось все сильнее.

Проклятье! Я потряс головой, еще не зная, кому предназначался мой возглас. Оказалось, я остановился напротив рекламного киоска, и прыгающие цвета на его дисплее изливались на меня. Голоса жужжали в ушах, меняясь, когда я менял положение, то убеждая меня идти сюда, покупать это, то напоминая мне о штрафе за бездельничанье, за порчу дисплея. Эти цвета превратили мою одежду в нечто импрессионистическое, подобное моим воспоминаниям о сегодняшнем приеме.

Я снова взглянул за реку и засунул руки в карманы. Была весна, но Ривертон располагался слишком далеко на юге, около сорок пятой параллели Убежища, в центре того, что должно было быть пустыней. Ночной воздух становился все холоднее. Заныли руки, не раз отмороженные в Старом городе. Весна в Куарро тоже была холодна. Я видел, как облачка пара вылетали изо рта, притрагиваясь к моему лицу холодными, влажными пальцами.

Я медленно пошел обратно, убеждая себя, что могу согреться, только двигаясь. Но я шел к мосту — единственной точке пересечения двух народов, живущих на одной планете, но в разных мирах.

На этот раз я подошел достаточно близко, чтобы все рассмотреть: две арки ворот, детали строения. Двое легионеров. Двое вооруженных мужчин в форме Службы безопасности Тау.

Я остановился, когда их головы повернулись ко мне. Не знаю отчего, но я внезапно почувствовал раздражение или на то, что говорила их униформа о проходе из этого мира в мир на другой стороне, или на то, что эти люди были легионерами, а прошло немного времени с тех пор, как сам вид службистов перестал завязывать узлом мои внутренности.

Я заставил себя подойти к ним, с руками, опущенными вдоль тела, в приличной, опрятной одежде и с браслетом на руке.

Они смотрели на меня с полным безразличием, пока я не дошел до арки и не оказался в нескольких шагах до них. Под аркой было тепло.

Мой браслет привел в действие контрольное устройство по обе стороны от меня, Столбы ожили дисплеями бесконечных данных: карты, диаграммы, предупреждения, перечни правил. Я увидел собственное изображение в полный рост на одном из дисплеев, показывающее, что я безоружен, платежеспособен… и не совсем трезв.

Я смотрел на двойное изображение моего лица, пытаясь делать это с точки зрения стражника. Мои волосы выглядели в искусственном свете почти голубыми. Я когда-то отрастил их до плеч и теперь закалывал сзади на шее, как принято у студентов Космического университета. Золотая серьга в ухе была сегодня так же скромна, как и все мое одеяние. Свет придал моей коже странный призрачный оттенок, но он был не более странным, чем цвет кожи стражников. Я опустил глаза, надеясь, что они не будут их разглядывать.

Один из легионеров изучал дисплей, в то время как другой изучал меня. Первый кивнул второму и пожал плечами.

— Все в порядке, — сказал он.

— Добрый вечер, сэр, — сказал мне второй легионер с легким вежливым кивком. Их лица были угрюмыми и безразличными и не соответствовали их манерам. Хотел бы я знать, какими предупреждениями закармливают их встроенные в шлемы мониторы, напоминая о необходимости всегда быть любезными, говорить «пожалуйста» и «спасибо», когда они обращаются к гражданам, или же они просто опасаются лишиться большей части своих доходов, растратив ее на всевозможные штрафы? — У вас какие-то дела на стороне гидранов?

— Нет, — пробормотал я. — Мне хотелось просто… посмотреть.

Он нахмурился, будто я сказал что-то неприличное или неразумное. Второй страж тихо фыркнул, словно желая подавить смех.

— Недалеко отсюда, — произнес первый. Это не было вопросом.

Второй вздохнул:

— Сэр, в мои обязанности входит напомнить вам, что уровень алкоголя в крови у вас высок, поэтому реакция, возможно, понижена. Никаких оскорблений, сэр, — его голос звучал как заранее сделанная запись. — Кроме того, сэр, я должен проинформировать вас. — Он показал на дисплеи. — Прочтите эту инструкцию. Она уведомляет о том, что только вы несете ответственность за то, что может случиться с вами на другом берегу. Там община гидранов, она вне юрисдикции Тау. Мы не можем гарантировать вашу безопасность.

Он тяжело взглянул на меня, желая убедиться, понимаю ли я его. Взглянул еще раз, видимо, рассмотрев мои глаза — травянисто-зеленую радужную оболочку и кошачьи длинные вертикальные зрачки.

Он обвел взглядом мое лицо и нахмурился, еще раз посмотрел на дисплей, считавший информацию с моего браслета — неопровержимого доказательства для нас обоих, что я являюсь полноправным гражданином Федерации Человечества. Он снова уставился мне в лицо, выражение его лица не менялось. Но он сказал только:

— Комендантский час в десять. Проход по мосту закрывается на ночь… если вы хотите вернуться.

Последние слова он произнес, уже поворачиваясь ко мне спиной. Когда я пошел через мост, он пробормотал что-то другому легионеру. Я не расслышал, что именно.

На мосту было мало прохожих. Я старался не смотреть на проходящих мимо. Они тоже. Два маленьких частных наземных автомобиля промчались мимо так неожиданно, что мне еле удалось увернуться от них. Каньон под мостом был полон теней, далеко внизу плясали на поверхности воды отблески от фонарей.

К тому времени как я достиг дальнего конца моста, все мои чувства сосредоточились в глазах, устремленных вперед. Они видели только неясные очертания и случайные узоры огней. Каждый шаг казался тяжелее предыдущего.

Я позволил своему вниманию рассредоточиться, желая, чтобы хоть что-нибудь снова вспыхнуло в мозгу, стараясь нащупать сознанием, услышать, выйти из границ своего тела и говорить на безмолвном языке, на котором должны говорить сотни других умов тут, на этой стороне, за пределами моста.

Бесполезно. Они были телепатами — я им не был. Моя попытка лишь подтвердила то, что я уже знал: мой дар мертв. Последняя надежда превратилась в последнее сожаление, в воспоминание.

Я дрожал, как дрожал на приеме под пристальными взглядами троих гидранов. Я уверял себя, что просто замерз, стоя на пороге ночи в конце зимы в мире изгоев, которому я не был знаком, и дрожу не потому, что испуган до тошноты — испуган так, что мне хочется делать что угодно, только бы не идти вперед.

Но и вернуться я не мог. И пошел вперед, поскольку знал, что не буду спать ночами, не смогу есть, не сконцентрируюсь на работе, ради которой прибыл сюда, если сейчас отступлю.

Наконец я достиг другого конца моста — земли гидранов. Когда-то вся эта планета была землей гидранов, пока не пришли мы и не отобрали ее. Это был их дом, их Земля. Этот мир стал центром цивилизации, для которой расстояния в световые годы не были преградой, как не являлись таковой они сейчас для Федерации Человечества. Эта уже пережила свой пик и шла под уклон, когда Федерация впервые вышла на контакт. Мы были очень обрадованы, получив наконец подтверждение, что мы не одиноки в галактике. Еще бы: ведь первые «чужаки», с которыми мы столкнулись, были больше похожи на людей, нежели некоторые люди друг на друга.

Исследования генов показали, что схожесть не обусловлена случаем или только влиянием строения космоса. Ученые считали, что люди и гидраны, должно быть, являются двумя ветвями давно разделившегося целого. И вполне возможно, что мы обязаны своим существованием недоступному нашему пониманию эксперименту биоинженерии, что человечество — это не более, чем еще одна загадка творцов. Гидраны и люди, псионы и твердолобые, обладающие и не обладающие пси-способностью. Вот и вся разница.

Гидраны рождаются со способностью воспринимать квантовое поле, причудливую субатомную вселенную кварков и нейтринов, скрытую в сердце обманчивого порядка, называемого нами реальностью. Квантово-механический спектр остался неподвластным нам, хотя сама человеческая мысль работает по квантовым законам. Средний человек вряд ли примет всерьез данные квантовой электродинамики, не говоря уже о возможности управлять КМ-полем.

Но псионы манипулируют КМ-полем инстинктивно, причем так, что их дар прямо влияет на видимый, осязаемый мир, который они делят с «нормальными», лишенными пси-способности людьми. Макрокосмические потоки квантов позволяют совершать то, что людям до встречи с ними казалось невозможным. Единственное, но решающее различие было силой гидранов. И оно же стало их слабостью, когда наконец они повстречали нас.

Первое время Федерация Человечества и гидраны вполне уживались. И казалось естественным, что две «инопланетные» расы, встретившиеся в глубинах космоса, оказались похожи вплоть до состава ДНК. Естественным казались сотрудничество, дружба, даже браки. Появились дети со смешанной кровью: пси-гены гидранов вливались в генетический набор людей как капельки краски в стерильную воду, придавая ей совсем новый цвет.

Но мирное сосуществование продолжалось недолго. Все чаще Федерация сталкивалась с тем, что гидраны обитали именно в тех мирах, которые хотели бы прибрать к рукам корпорации. И менее всего им хотелось признавать, что гидранам принадлежит право на эти миры.

Отношения пошли под уклон и покатились вниз еще быстрее, когда люди открыли, что гидраны не оказывают сопротивления.

Потому что те, кто обладает даром, те, кто наделены невероятной пси-мощью, развивались так, что оказались неспособными убивать. Если ты можешь убить мыслью — остановить сердце, закупорить сосуды в мозгу, сломать кости, не касаясь их, — должен быть способ избежать вымирания.

И такой способ существовал. Если гидран убивал кого-нибудь, ответный удар снимал защиту с его мозга: убийца становился самоубийцей. Естественный отбор позволил им процветать, пока они не повстречались с Федерацией.

Поскольку люди не обладали пси-способностью, у них никогда не возникало настоящих проблем с убийством себе подобных. Они выметали гидранов, как птенец кукушки выкидывает из гнезда птенцов хозяев. Они убивали их быстро в порыве нахлынувшей ненависти, убивали медленно, заключая выживших в резервации, что делало их изгнанниками в своем же мире, или «переселяя» их в места типа Старого города, где был рожден я. Еще встречались люди со смешанной кровью, но смешанной давным-давно, еще до того, как люди и гидраны стали наливаться ненавистью при взгляде друг на друга.

С теми людьми, кто еще нес в себе гены гидранов, обращались, как с нелюдьми, особенно если они обладали пси-способностью, а обладало ею большинство. Не имеющие поддержки, не наученные пользоваться даром, псионы воспринимались обычными людьми, как «уроды», как отбросы с самого дна грязной ямы, как источник даровой рабочей силы; их игнорировали во всех случаях, когда не преследовали.

Но если ты и выглядишь, как гидран, если твоя мать — гидранка, если ты полукровка, если ты продукт недавнего смешения рас, тогда твое положение еще хуже. Это я знал, поскольку сам был таким.

Я провел большую часть своей жизни в Старом городе — подземных трущобах Куарро. Чтобы остаться в живых, я был вынужден действовать так, как не пришло бы в голову большинству людей и в ночных кошмарах. И я даже не мог использовать дар, с которым был рожден, телепатию, а ведь эта способность помогла бы мне узнать, кому можно доверять, как защитить себя, вероятно, помогла бы далее понять, почему то, что может случиться со мной, всегда случается.

В один прекрасный день, сопутствуемый удачей и подгоняемый болью, я выбрался из Старого города. Я научился читать, узнал о своем даре — наследстве, потерянном со смертью матери, — она умерла так давно, что я даже не помню ее лицо.

И вот наконец после долгих лет, оставив позади немыслимые расстояния, я стоял на земле гидранов.

Никто не охранял этот конец моста Я оглянулся: мост казался невозможно длинным и хрупким, нереально светящимся. И я подумал внезапно: какого дьявола они считают, что могут удержать тех, кто способен телепортироваться — перенести себя через пространство-время куда угодно в мгновение ока? Или же охрана поставлена, чтобы люди зря не шатались через реку?

Два человека прошли мимо, было видно, что они торопятся попасть на свою сторону. Передо мной темнела улица без искусственного освещения. Возможно, жители Тау с их человеческими глазами попросту боялись заблудиться?

Меня удивило, что гидраны не позаботились о том, чтобы люди, не видящие в темноте, ночью чувствовали себя здесь уверенно. Но — об этом-то видимо и пытался сказать мне легионер — должно быть, ни один человек в здравом уме не останется во Фриктауне после захода солнца.

Я пошел по улице. Даже в темноте я мог различить каждую деталь зданий по сторонам. Тут не было домов выше трех-четырех этажей, но все они сливались, как стены хода в муравейнике; нельзя понять, где кончается одно здание и начинается другое — архитектура органичных изгибов и кривых. Я не мог определить, из какого материала сделаны стены, похожие на застывший воск. Гладкие, глухие поверхности покрывали цветные мозаичные изображения; видимо, их вделали в основу до ее затвердения.

Я не видел ничего похожего на изолированную геометрию города людей на другом берегу. Сначала я подумал, что гидраны построили такой город намеренно, в ответ на постройку Тау Ривертона, но сразу вспомнил, что город гидранов, как и сами они, был первым. И как раз город людей стал оскорблением, вызовом.

Я двинулся дальше, сопровождаемый ветром, в глубь Фриктауна, пытаясь растворить чувство своей отчужденности в неуклонно темнеющей ночи. Мимо меня скользили немногочисленные наземные автомобили с затемненными стеклами. Шуршание их колес по древним улицам отражалось от стен. Над этой стороной реки аэротакси не летали.

Чем больше мои глаза свыкались с темнотой и странностью окружающего, тем чаще замечал я места, где стены были повреждены и мозаика осыпалась. В слое пыли и мусора я видел отвалившиеся плитки — ненужный хлам громоздился баррикадами. Под стенами в тени попадались распростертые тела спящих. Грязь, заброшенность, глухие стены домов напомнили мне Старый город — спрятанные внутренности Куарро, где крыша мира была в десяти метрах от земли, а стены, куда бы ты ни пошел, смыкались вокруг тебя. Я удивился, почему это сходство не сразу бросилось мне в глаза. Возможно, потому, что я слишком долго жил в Старом городе и привык ко всему этому. Может быть, просто поэтому.

А может быть, я не хотел видеть гидранов далекими от совершенства, обнаружить в них то, что заставит меня согласиться: да, они порочные, отталкивающие, слишком похожие на людей… слишком похожие на меня.

Я старался не смотреть на изувеченные стены. Все прохожие, встреченные мной, были гидранами и все носили одежду людей, попавшую, должно быть, сюда из-за реки. Она выглядела так, словно долгие годы служила кому-то другому, прежде чем коснуться кожи гидрана.

Меня удивило и то, что на улицах очень мало прохожих, что так редко попадались освещенные здания или дома с какими-то признаками обитания. Я не встретил ни одного ребенка. То ли все они отправились спать с закатом, то ли я их просто не видел. У большинства взрослых были такие же светлые волосы, как у меня, кожа почти у всех была цвета пряностей: имбирно-золотая, мускатно-коричневая, светло-коричневая, как корица. Цвета эти были так же разнообразны, как цвета кожи людей, но подобных оттенков я никогда не видел на человеческой плоти. Все прохожие передвигались с необычайной грацией, какую редко можно встретить у людей.

Высказывалось предположение, что Убежище — родная планета гидранов, их Земля, место, откуда начала распространяться их цивилизация. По данным Тау, гидраны, живущие во Фриктауне и в близлежащих резервациях, составляли все выжившее коренное население Убежища. Остатки культур и рас из всех уголков планеты были выметены и перемещены, как куча мусора, сюда, в «родной дом» — на единственный кусок планеты, оставленный им Тау и Драконом… на самый завалящий кусок.

Мне было тяжело даже думать о том, что встретившиеся мне в эту ночь гидраны могут быть типичными представителями своей расы.

Они оглядывались на меня с любопытством, если замечали, что я смотрю на них. Некоторые из них даже глядели мне вслед. Я чувствовал их взгляды, но не мог услышать их мысли. Я не могу объяснить, что в моем облике вызывало их пристальное внимание: то ли моя походка, то ли лицо, то ли то, что, пытаясь коснуться моих мыслей, они натыкались на стену.

Никто не заговаривал со мной, не задавал вопросов, никто не бормотал что-нибудь за моей спиной. Они вообще не произносили ни звука. Когда ты идешь по улице человеческого города, вокруг тебя постоянно слышны разговоры, споры, смех. Здесь же я чувствовал себя глухонемым, меня словно погрузили в тишину, изредка прерываемую неясным отдаленным звуком.

Я слышал однажды, что, общаясь друг с другом, гидраны не говорят много — они не нуждаются в словах. Они пользуются телепатией. Они могут дотронуться до сознания любого соплеменника мыслью, подтвердить его реальность, почувствовать настроение, ощутить вокруг себя живые, мыслящие существа, такие же, как они сами. Они знали все это без разговоров и непрерывного вглядывания в глаза тех, кто рядом.

А люди так не могут. Только речь перекидывает мост через бездонную пропасть между людьми, поэтому они постоянно говорят, доказывая самим себе, что, запертые внутри своих мыслей, они не одиноки во вселенной.

В большинстве домов окна или двери располагались на уровне мостовой. Почти все двери в частных домах были закрыты, но некоторые оставались распахнутыми настежь, словно приглашая войти любого. Случайно я заметил очертания отверстия в стене, заложенного кирпичом. В других местах проход представлял собой грубую дыру, проделанную в стене и разбивающую чистые линии мозаичных узоров. Для чего это было сделано?

Люди, приходящие сюда с другой стороны реки, не могут передавать свои мысли, равно как не могут и проходить сквозь стены. Я задумался: были ли эти вскрытия в стенах, эти грубые дверные проемы предназначены исключительно для гостей с другого берега, или же они являлись лишь очередным знаком социального разложения?

Встречались редкие вывески, часть на стандарте, часть на неизвестном мне языке. Некоторые из них светились. Я увидел далее одну голографическую, мерцающую в фиолетовом мраке, подобно галлюцинации. Мне пришло в голову, что эти вывески, как дыры в стенах: Фриктаун делает их для людей, лишенных дара, твердолобых.

Я бродил по улицам около часа, и никто не окликнул меня, никто не признал. Большинство открытых дверей, похоже, вели в тот или иной магазин. В конце концов, окоченевший от холода, но более или менее трезвый, я остановился напротив какой-то закусочной. До сих пор меня никто не побеспокоил. Я представил, как хорошо войти, сесть рядом с ними, есть то, что едят они.

Я ступил за порог, нагнув голову, поскольку этот сделанный кое-как дверной проем был низок по человеческим меркам. Струя воздуха коснулась лица, я прошел сквозь нее, как сквозь занавеску, сохраняющую тепло и запахи еды внутри дома, оставляющую за порогом холодный вечер. Меня заинтересовало, было ли это человеческой техникой, доставленной из-за реки, или телекинетическим полем, генерируемым кем-то, находящимся внутри.

Я остановился сразу за дверью, радуясь теплу и ароматным запахам, странным и сильным. Я понял, как проголодался. Дюжина людей сидела в комнате за низенькими столиками: поодиночке, парами, даже семья с ребенком. Родители и ребенок одновременно взглянули на меня, неожиданно настороженно. Я задержался ненадолго, мои глаза скользили от одного лица к другому, не в силах оторваться от странной красоты их черт. Наконец я пересек комнату и уселся за пустой столик, как можно дальше от других посетителей.

Я потянулся за меню, размышляя, можно ли тут хотя бы что-нибудь поесть, если ты не умеешь читать мысли.

— Могу ли я вам помочь?

Я вздрогнул. Кто-то стоял рядом со мной. Я не понял, подошел ли он ко мне сзади незамеченным или же просто телепортировался. Этого мой дар не мог подсказать мне, как не мог подсказать, кто этот гидран и чего он от меня хочет. Я внимательно оглядел его и решил, что он владелец этой закусочной.

— Могу я вам помочь? — переспросил он на стандарте, и мягкие, певучие нотки в его голосе пропали.

Я осознал, что все в этой комнате смотрят на меня и взгляды не были дружелюбными.

— Немного еды? — слова, которые я произнес, показались мне тусклыми и незнакомыми.

Его лицо окаменело, словно я оскорбил его, словно он с трудом держал себя в руках.

— Я не знаю, кто ты таков, — очень тихо произнес он, — меня и это не беспокоит. Но я говорю тебе, прекрати делать это или убирайся отсюда.

— Я ничего не делаю, — ответил я.

Он схватил меня за воротник и рывком поднял на ноги.

— Пошел вон, — прошипел он. — Проклятый ренегат.

Что-то толкнуло меня в спину. И это не было его рукой. Ему не потребовалось повторять толчок. Моя собственная паника выбросила меня за дверь, в темноту. Боже, они поняли… Они поняли, кто я такой.

На улице кто-то поймал меня за руку. Я обернулся, рука сжалась в кулак, а глаза остановились на вялом лице, на пустых выгоревших глазах. Гидран произносил какие-то слова так невнятно, что я даже не понял, на каком языке он говорил.

Я высвободился, весь в поту, и двинулся дальше, не разбирая дороги, только бы уйти от этого места.

К тому времени, когда мои мысли достаточно прояснились, чтобы осознать, что я делаю, я заблудился. В том районе, где располагалась закусочная, на зданиях попадались вывески, по которым я мог бы ориентироваться. Тут же не было ничего подобного. Улицы не освещались, и единственная луна Убежища еще не появилась на небе. Если здесь и имелись какие-нибудь магазины, то они были закрыты и ничем не отмечены. Здания оказались достаточно высокими, чтобы заслонить мост — единственный ориентир для возвращения назад.

Кроме меня, на улице никого не было. Я почувствовал скорее облегчение, нежели беспокойство, когда осознал, как одинок я здесь. Я не мог надеяться на помощь, даже если бы истекал кровью.

Я выругался сквозь зубы. Прожив столько лет в таком месте, где сама возможность выжить зависела от знания улиц, я заблудился! В общественном пользовании Тау не было карт Фриктауна, и лента данных не могла подсказать мне, где я нахожусь и как отсюда выбраться. Какого дьявола я вообще пришел сюда? Хотел подтвердить давно известное: я не нужен никому и не принадлежу ни к одному народу?

Я пошел обратно, ссутулясь, с опущенной головой, дрожа от холода, молясь о том, чтобы выбрать правильные повороты и найти мост до его закрытия.

В конце концов я увидел мост на порядочном расстоянии, услышал звуки человеческих голосов, идущих мне навстречу. Я завернул за очередной угол, переходя на медленный шаг, и столкнулся с кем-то бегущим, да так, что мы оба едва не повалились на землю.

Женщина. Она закричала, когда я подхватил ее, не дав упасть. Что-то вонзилось в мой разум — нож мысли. Мой мозг инстинктивно блокировал вторжение, и в тот же момент я понял, что женщина держит на руках ребенка.

Она вскрикнула снова — шок, ярость, — когда мой мозг отразил ее нападение. Задыхаясь, она произнесла какие-то слова на неизвестном мне языке, а я безостановочно повторял:

— Все хорошо, я не причиню тебе зла, все хорошо, — стараясь заставить ее услышать и понять. — Что случилось? Тебе нужно помочь?

Она прекратила борьбу, словно мои слова наконец дошли до нее. Ее тело обмякло. Ребенок, зажатый между нами, не издал ни звука, когда она, задыхаясь, повисла у меня на руках. Даже через одежду я чувствовал, что у нее жар.

Она подняла голову, и я наконец увидел ее лицо: обреченное, зеленоглазое лицо гидранки, золотистую кожу, ореол спутанных светлых волос… Обыкновенное лицо, лицо инопланетянки, знакомые линии, но каждая черточка отзывалась в сердце так, как могло бы отозваться лицо потерянной возлюбленной.

— Я… Я знаю тебя? — прошептал я, оцепенев от внезапно вспыхнувшей догадки. — Как… — Под моими мыслями распахнулся люк, и я провалился в него…

У женщины вырвался слабый возглас недоверия, ее рука приподнялась, чтобы коснуться моего лица.

— Нэшиертах?.. — выдохнула она. — Ты. Ты… — В ее глазах тоже сквозили изумление и страх, зеркально отражая мое состояние.

Я медленно поднял руки, желая дотронуться до ее лица.

— Что угодно… — пробормотал я, будто вся моя жизнь сконцентрировалась в этом единственном моментальном контакте. — Все, что угодно.

— Всегда. Навечно. — Ее глаза наполнились слезами, руки опустились. — Нэшиертах…

— Что? — прошептал я, не понимая.

Она внезапно уставилась в землю, словно глаза мои слепили, как прожекторы.

— Помоги мне, — сказала она на чистом стандарте, но ее голос дрожал, она едва владела им. — Пожалуйста, помоги. Они хотят забрать моего ребенка. — Она оглянулась. Легкое эхо танцевало вдоль фасадов домов невдалеке, ниже по улице.

— Кто? — спросил я.

— Они! — Она кивнула мне, со взглядом полуотчаяния, полунепонимания. — Из Федерации…

И в глубине ее зеленых глаз, вертикальные зрачки которых расширились, способные уловить малейший проблеск света, я увидел другую глухую ночь: другая гидранка с ребенком на расстоянии световых лет отсюда, целую жизнь назад — и не к кому им было обратиться, и никто не мог спасти их из гнилых закоулков Старого города, где их мир прекращал свое существование в крови и боли.

— Пожалуйста… — сказала она и вложила что-то мне в руку. Зажав в кулаке то, что она дала мне, я кивнул, не взглянув на этот предмет, и позволил ей уйти. Она скрылась в боковой улочке, ранее не замеченной мной.

Я стоял, оцепенев, и слушал, как стучит в висках кровь. Мой ошеломленный мозг пытался сопровождать ее в ночи, и все мое тело умоляло меня высвободить его. Вдруг те, кто преследовал ее, появились невдалеке передо мной. Они кричали. Я увидел огни, увидел оружие — и побежал, будто за мной по пятам гналась сама смерть.

Я услышал позади себя:

— Безопасность корпорации!

Черт побери! Я побежал быстрее.

Впереди с неба спускались огни. Флайер Службы безопасности приземлился на улице.

Не успел я замедлить шаги, как что-то невидимое толкнуло меня, подобно приливной волне, и я погрузился в темноту…

Глава 3

Когда я вновь открыл глаза, в них ударил ослепительный свет. Комната для допросов. Я зажмурился:

— Черт. — Но произнес я совсем не это слово. То, что слетело с моих губ, звучало совершенно неузнаваемо.

Лицо саднило, видимо, я поранил его. Зажим для волос потерялся, волосы растрепались, были полны грязи и лезли мне в глаза. Каждый нерв моего тела искрился, как живой провод, но шок прошел.

Однако вовсе не из-за этого с моими губами творились такие чудеса. Я знал, хотя не ощущал его, что службисты налепили мне на шею наркотический пластырь, чтобы уменьшить мою пси-способность, которой я мог бы воспользоваться, если бы она у меня была. Тошнота, невнятная речь — результаты искусственного повреждения мозга. Я пытался собраться, удостовериться, что действительно на шее есть пластырь…

Но не мог поднять рук. Посмотрев вниз, я увидел, что прикован к тяжелому металлическому сиденью, а руки прижаты к подлокотникам. Я уставился на руки, чувствуя, как растет во мне паника.

Не теряй контроль над собой… Не теряй. Я сделал долгий, медленный вдох и заставил себя поднять взгляд.

С полдюжины службистов ожидали, когда я очнусь, как будто у них была уйма времени, как будто они запаслись терпением всего мира.

— Где он?

Я взглянул на говорившего. Боросэйж — значилось на его униформе. Он был администратором округа, что следовало из значка на шлеме и на рукаве. Он не выглядел так, будто своей задницей протер не один стул, хотя скорее всего его стулья были мягче того, на котором я сейчас сидел. Тут были легионеры, как я понял, не из тех, кто щеголяет парадной униформой на вечерах корпораций. Эти службисты несли всю ответственность за порядок: одетые для дела, для их настоящего дела, которое превращало существование таких уличных крыс, как я, в мрачный кошмар.

Боросэйж был массивным и тяжелым, он начинал полнеть, как будто достиг такого уровня, где уже не должен призывать проклятья на чью-либо голову. Но в его глазах не было ничего мягкого. Они были суровыми и коварными, как рыхлый лед. Сверкающая искусственная полусфера закрывала левую половину его головы. Грубые щупальца из какого-то сплава окружали глазницу и исчезали в черепе, словно неизвестный инопланетный паразит вонзился в его мозг.

Я не мог представить себе, как такое повреждение оставило его в живых, да еще с таким видом. Возможно, он сделал это нарочно, чтобы запугивать заключенных до смерти. Я опустил глаза, когда он поймал мой взгляд, и посмотрел на его руки: их суставы были покрыты более густой сеткой шрамов, чем мои. Я знал, как появляются подобные шрамы. Они пугали меня больше, чем лицо.

Я с трудом оторвал взгляд от его рук и посмотрел на браслет на своем запястье — на неоспоримое доказательство того, что я являюсь гражданином Федерации Человечества, а не безымянным куском мяса.

— Я требую адвоката, — сказал я.

То, что вырвалось из моего рта, больше походило на кашу, нежели на слова. Легионеры расхохотались. Я сделал еще один медленный вдох, сжав кулаки.

— Я. Требую.

Смех стал громче. Боросэйж покрыл пространство между нами в один шаг и поднес кулак к моему носу.

— Ты хочешь получить совет, зеленоглазый ублюдок? Давай я тебе посоветую: отвечай на вопросы, а то с каждым лишним словом тебе будет труднее делать это.

— Не гидран! Зарегистрированный… граж'нин, — сказал я, брызгая слюной на его кулак. — Я. Имею. Права.

— Все твои права на этой стороне реки, урод, поместятся и на булавочной головке.

— Лента д'ных, — моя рука дернулась, пытаясь освободиться. Холодный пот просочился сквозь рубашку.

Он сделал шаг назад, убрав кулак. Я выдохнул с облегчением. Он посмотрел на мою руку, ткнул в ленту данных, и она загудела. Он пытался стянуть ее с моей руки, пока я не выругался.

— Это твоя? — сказал он наконец, тяжело глядя мне в глаза. — Ты пытаешься сказать, что ты человек?

Я кивнул. Мне свело челюсть, пока я ждал изменения выражения на его лице.

Он посмотрел на остальных. На его лице появилась усмешка.

— Что ты об этом думаешь, Фахд? — он повернул голову к лейтенанту, вытянувшемуся у двери. — Наш заключенный провозглашает себя полноправным гражданином. Пытается подтвердить свои слова лентой данных.

Фахд уставился на меня:

— Знаете, при этом освещении он выглядит почти как человек. — Он пододвинулся поближе. — Но глаза у него, как у тех ренегатов. — Он ухмыльнулся. — И никто, кроме уродов, не высказывается подобным образом, когда им на шею лепят такой пластырь.

— Я думаю так же. — Боросэйж обернулся ко мне, и его усмешка скисла. — Ну что, парень? Ты полукровка? — Он провел большим пальцем вдоль моей челюсти. — Ты выглядишь, как полукровка…

Я пытался не слушать, что они говорили потом о моей матери, об отце, о шлюхах и групповом изнасиловании и о том, почему приличные люди еще терпят в живых такую мразь, как я… Я сидел не двигаясь, вдыхая спертый горячий воздух, покуда они не исчерпали свои идеи.

После этого Боросэйж освободил мое запястье — то, на котором была лента данных. Недоверие билось рыбой внутри меня. Другую руку он не тронул.

— Взгляни на себя, — произнес он, приподнимая мой рукав. — Одет как член правления. Носишь ленту данных. Пытаешься сойти за человека. Как ты думаешь, кто поверит тебе? Мы? Знаешь, что я думаю, урод? — продолжал он, не выпуская мою руку. — Я думаю, что ты украл этот браслет. — Он вытянул мою руку, и один из легионеров вручил ему считыватель.

Я выругался про себя. У меня когда-то был такой же. Считыватель может миновать личный код ленты данных быстрее, чем владелец запоминал его. Это было так же незаконно, как и все то, что они вытворяли со мной. Я увидел, как поток данных пронесся по Цифровому дисплею и внезапно иссяк. На дисплее горело «НЕТ ДОСТУПА» так ярко, что видно было даже мне.

Боросэйж выругался. Я вновь начал дышать, радуясь — и не в первый раз, — что поставил пальцевый замок на свой браслет. Если я не прикоснусь большим пальцем к определенной точке, его можно будет снять с моего запястья, только отрезав руку. Я принял дополнительные меры предосторожности, поскольку знал, как легко взломать обыкновенные замки.

— Что ты сюда напихал? — Боросэйж ткнул моей рукой мне в лицо.

— Моя! — сказал я и затем, опустив глаза, добавил: — Телефонная функция!

Ничего не изменилось — процессоры не узнали мой голос. На лице Боросэйжа появилось отвращение, словно я только что доказал, что браслет был украден. Я пытался увидеть, который час. Это мне не удалось — он снова привязал мою руку.

Я внушил себе, что наверняка кто-нибудь уже удивляется, куда это я запропастился. Они могут найти меня, пока браслет у меня на запястье. Кто-то придет за мной. Я должен только продержаться достаточно долго, чтобы эти ублюдки не изувечили меня, пока кто-нибудь не подоспеет.

Покрытой шрамами рукой Боросэйж взял меня за челюсть.

— Знаешь, урод, ты действительно влип. Чем раньше ты расскажешь нам все, что тебе известно, тем раньше я подумаю о том, чтобы позволить тебе сделать звонок или хотя бы сходить в туалет. — Он отпустил мою голову таким движением руки, что я хрюкнул. Опять засаднило лицо. — Где мальчик?

— Какой мальчик? — пробормотал я. Я напрягся, когда он замахнулся на меня, но это не смягчило удар. Моя голова откинулась на спинку кресла. Во рту был привкус крови, теплая струйка потекла из уголка рта.

— Похищение ребенка, — услышал я его слова сквозь звон в ушах. — Это серьезное обвинение. Я говорю о человеческом ребенке, его браслет мы нашли у тебя. Джеби Натаза, возраст три стандартных года, сын Линг и Бурнелла Натаза. Он был похищен гидранкой, нанятой, чтобы смотреть за ним. Мы почти поймали ее этой ночью, но вместо нее в наших руках оказался ты. — Он наклонился ко мне. — И знаешь, что я об этом думаю? Я думаю, что за всем этим стоит политика. — Он отступил на шаг, стягивая с себя форменную куртку. — Ты собираешься и дальше говорить мне, что ничего не понимаешь?

О Боже! Я прикрыл глаза, вспоминая взгляд женщины, несущей ребенка. Ее ребенок. Я думал, что это ее собственный ребенок. Она не была похожа на террористку — она была измучена и напугана. Выглядела она, как моя мать в ту ночь, когда ее безжалостно зарезали незнакомцы, потому что никто не мог спасти ее там…

Но эта не была моей матерью. Даже ребенок не был ее сыном. Я оказался просто доверчивым простаком, позволив ей всучить мне этот браслет. Внезапно меня удивило, для чего она делала все это, почему она не телепортировалась вместе с ребенком, оставив легионеров ни с чем?

Я не мог найти ответ на этот вопрос, равно как и на вопросы Боросэйжа. Я находился под арестом в мире, где не знал никого, где не имел никаких прав. Я был в дерьме по самые уши и не представлял себе, каким способом я собираюсь вылезти из него.

Боросэйж еще раз ударил меня, когда я не ответил на его вопросы.

— Не знаю! — Я потряс головой. — Проверьте… детектором лжи!

— Он не влияет на псионов. Только одной вещью можно вытянуть правду из гидрана. — Боросэйж протянул руку, и один из легионеров вложил что-то в нее. На этот раз — раскаленный металлический прут. Боросэйж раскрыл его.

У меня перехватило дыхание. Мне не нужна была демонстрация того, что может делать эта штука. Шрамы на спине постоянно напоминали мне о ней.

— Верно. Пора начать корчиться, юный насильник мозгов, — сказал Боросэйж. — Ты в курсе, что я с помощью этой штуки могу с тобой сделать. Правление Тау надерет мне задницу за это похищение. Они заставили меня каждый час докладывать о происходящем. Они хотели, чтобы еще вчера ребенок был возвращен, ты понимаешь, о чем я? Они доверили это дело мне. Сказали: «Делай все, что нужно». Что я и собираюсь делать…

Щуп поцеловал мою ладонь. Я выругался, дергаясь, не в силах вырваться, когда его жало прожигало себе дорогу в моей плоти.

Боросэйж махнул рукой. Фахд подошел, расстегнул мою дорогую куртку и рубашку. Я услышал треск рвущейся ткани.

— Ты понял меня?

Я кивнул, чувствуя, как мышцы груди и живота напряглись в ожидании. Во мне росло желание пнуть его по яйцам. Если бы я не знал, что он со мной сделает за это, я бы поддался этому желанию.

— Я собираюсь услышать от тебя все, что ты знаешь, парень, — сказал Боросэйж. — Или твои стоны. — Его глаза просили меня простить его.

Я выругался про себя, недоумевая, какое из девяти миллиардов имен Бога сказать ему. Хуже того, как я вообще смогу выговаривать хоть кому-либо понятные слова своим языком.

Чей-то браслет загудел слишком громко в агонизирующей тишине. Я взглянул на свой, сердце мое было готово выпрыгнуть из горла: функция звонка была выведена из строя.

Боросэйж накрыл рукой свой браслет и поднес к лицу:

— Что?

Где-то в мире за пределами этой комнаты голос произнес:

— Беспокоятся о заключенном, сэр.

— Проклятье! — воскликнул Боросэйж. — Скажи им, что он не здесь. Я велел, чтобы никто не беспокоил нас во время допроса.

— Администратор…

Боросэйж прервал связь на полуслове. Он выругался, когда браслет снова загудел.

— Здесь шеф безопасности Дракона, администратор, — заявил голос, не дожидаясь, когда Боросэйж снова отключит связь.

— Что? — На лице Боросэйжа медленно проступило недоверие. — Какого черта ты сразу не сказал об этом? Веди его сюда. — Он оглянулся на меня и закрыл щуп. — Ты слышал это, уродец? Возможно, до тебя уже дошло, что ты попал в беду. Но вот сейчас вся компания твоей матери станет тебе поперек горла, понял, безродный насильник мозгов?

Я смотрел на единственную дверь комнаты, сжимая и разжимая кулаки.

Защитное поле двери выключилось. За ним ожидали Санд, Киссиндра Перримид со своим дядей и Протс. Я взглянул на Боросэйжа, мне хотелось рассмеяться, но я побоялся сделать это.

Боросэйж отсалютовал, слегка нахмурившись, когда увидел, что Санд не один.

— Сэр, — сказал он, — это один из похитителей ребенка. Мы только что приступили к его допросу. — Он ткнул меня горячим концом щупа. Я съежился.

Кто-то из стоящих в дверном проеме за Сандом ахнул. Санд посмотрел на Боросэйжа, на щуп в его руке, на меня. Неверие на его лице было почти таким же, как на лице Киссиндры или ее дяди.

Санд первым пересек комнату. Остальные остались на своих местах, будто впали в столбняк. Санд остановился напротив Боросэйжа и протянул руку с твердой уверенностью человека, привыкшего к подчинению окружающих. Боросэйж был удивлен, но все-таки вручил щуп Санду. Все напряженно уставились на шефа безопасности, когда он взял его.

Санд дезактивировал прут и бросил его на пол.

— Освободите его. — Он указал на меня. Его рука дернулась в нетерпении, когда никто не двинулся с места.

Фахд медленно направился ко мне, а Боросэйж смотрел на это налитыми кровью глазами. Я обмяк, как только меня освободили от пут, и вытер кровь с подбородка.

— С тобой все в порядке? — спросил, нахмурившись, Санд.

— Н'верное, да, — ответил я. Все нахмурились, услышав, как я говорю. Я почувствовал пластырь на горле, нащупал под подбородком и отлепил. — Нарк'тик.

— Стандартная процедура с заключенными гидранами, — сказал Боросэйж, уставившись сначала на меня, потом на Санда. — Без наркотика, блокирующего их пси-способность, мы не могли бы держать их под арестом.

Санд помрачнел.

— Дайте ему противоядие. — Это все, что он сказал.

— Минуточку, — сказал Боросэйж, стараясь взять себя в руки. — Это мой арестованный…

— И ты так обращаешься со своими заключенными? — просопел Санд. — Накачиваешь их наркотиками и выколачиваешь из них признание? — Он выстрелил взглядом в дядю Киссиндры и Протса, в то время как некая часть меня размышляла, как часто он сам совершал то же самое или что-нибудь до боли на это похожее.

Боросэйж побагровел.

— Нет, сэр, — сказал он сердито. — Только с этими уродами.

Возмущение и непонимание отразились на его лице, когда он осознал, что Санд оказался здесь не по тому делу, которым занимался он. Он никак не мог понять, какого черта хочет от него Санд.

— Этот полукровка замешан в похищении человеческого ребенка радикалами гидранов… — Еле сдерживаемая ярость клокотала в его голосе. — Мы схватили его буквально на месте преступления! Правление приказало мне сделать все необходимое, чтобы доставить ребенка обратно. Я только следовал приказам.

Санд снова взглянул на меня. За ним я видел Киссиндру и других, изумленных, как девственницы у дверей борделя.

— Вы арестовали не того человека, Боросэйж, — сказал Санд голосом, столь же лишенным каких-либо эмоций, как его ужасные глаза. — И вы чуть не отправили его в больницу ни за что.

— Нет, сэр! — Боросэйж разбухал, словно выпил яд. — Когда мы поймали его, он держал потерянный идентификатор ребенка. Он был во Фриктауне. Он носит ворованную ленту данных, потому что, как вы знаете, сэр, полукровки не имеют полного гражданского статуса Тау.

Санд взглянул на меня в неожиданном удивлении, его глаза отыскали мой браслет. Он изучал меня еще минуту, делая — только Богу известно какие — анализы моих реакций своими кибернетическими глазами.

— Около трех часов назад ваш заключенный и я присутствовали на официальном приеме, где были и эти люди, стоящие у двери. — Он махнул рукой в их сторону. — Этот прием проходил в Гнезде. Он был устроен правительством для ксеноархеологической экспедиции облачных рифов. Ваш пленник является членом этой экспедиции. Он находится на этой планете менее дня. Я уверен, что у него найдутся объяснения. — Он снова взглянул на меня, потом на угрюмую группу легионеров. — Дайте ему противоядие.

Боросэйж с трудом кивнул. Подошел Фахд и прилепил мне на шею другой пластырь.

Когда ко мне вернулась способность говорить, я сказал медленно и осторожно:

— Я решил прогуляться. Хотел посмотреть город гидранов… — Я опустил глаза, чтобы не видеть выражения их лиц. — На меня натолкнулась женщина с ребенком. Сказала, что кто-то преследует их. Она выглядела напуганной. — Я вновь задал себе вопрос, почему она не телепортировалась в безопасное место. — Я не знал, что это не ее ребенок. Не знал, что преследовали служащие безопасности корпорации, пока не стало слишком поздно.

Я пожал плечами. Лицо мое совершенно ничего не выражало — я научился контролировать его в комнатах для допросов еще в Старом городе.

— Вас не удивил идентификационный браслет ребенка? — спросил Санд с таким же, как у меня, бесстрастным лицом.

— Я не успел рассмотреть его, — сказал я. Это было правдой. Мне некогда было удивляться ленте данных, врученной мне. И почему этот браслет был вручен мне? Только потому, что я был незнакомцем? Или потому, что она знала, кто я? Я вспомнил ее пальцы, касавшиеся моего лица, взгляд ее глаз… Безысходная боль — и это больше похоже на потерю, нежели на предательство.

— Ты всегда приходишь на помощь к незнакомцам, в… — Санд не договорил, глядя на мои глаза, но не в них, долгую минуту. — Когда ты ничего не знаешь о происходящем?

— Да, — ответил я, глядя прямо на него. — Если мне кажется, что они нуждаются в помощи.

— Я никогда не думал, что Старый город учит так жить. — Он приподнял брови.

— Старый город — нет, — сказал я, не отрывая от него глаз.

Санд пожал плечами, что бы это движение ни значило.

— Ситуация, сложившаяся этой ночью, оказалась не тем, о чем ты подумал, — сказал он.

Я подождал немного, но никто ничего не произнес. Я медленно застегнул рубашку, накинул на плечи куртку — руки неуклюже выполняли эту нехитрую работу. Я встретил напряженный взгляд Киссиндры Перримид и посмотрел в сторону, еще раз вытер полузасохшую кровь с подбородка. Когда я поднялся на ноги, каждый мускул тела напрягся в ожидании удара, который опрокинет меня обратно на сиденье.

Удара не последовало.

— Теперь я свободен и могу идти? — обратился я к Санду, игнорируя Боросэйжа, и сделал шаг к двери.

— Его патрон здесь? — спросил Боросэйж, глядя прямо на меня, но так, будто меня не было в комнате. — Заключенный смешанной крови, и я не могу освободить его, пока мне не представят документы, подтверждающие его занятия, и не получу заверений его патрона-человека, что он больше не даст ему попасть в беду.

Я выругался про себя, заметив, что головорезы Боросэйжа оставались наготове.

— Он гражданин Федеральной Торговой Зоны Куарро, — сказал дядя Киссиндры, пожалуй, слишком колко. — Он не должен подчиняться правилам, принятым для постоянно проживающих здесь гидранов.

— Я представляю Службу безопасности Тау в этом секторе. — Голос Боросэйжа отвердел, будто тон Перримида оттолкнул его слишком далеко. — Я отвечаю за соблюдение закона здесь, и пока правление Тау не распорядилось иначе, любой, чья нога ступит на эту территорию, будет подчиняться моей интерпретации правил. Все индивиды с наследием гидранов, — он брызгался словами, как желчью, — должны иметь патрона-человека, который примет ответственность за них. В противном случае им не будет дан доступ на территории под юрисдикцией Тау.

— Я его патрон, — сказала Киссиндра, подавшись вперед. Ее губы превратились в одну линию. — И могу удостоверить любые факты, какие пожелаете.

— Включить запись, — проворчал Боросэйж какому-то устройству на себе или где-нибудь в комнате. На его губах появилась гадкая улыбка. — С какой целью вы собираетесь использовать эту особь смешанных кровей, мез Перримид? С профессиональной или же развлекательной?..

Киссиндра стала алой от крови, бросившейся ей в лицо. Дженас Перримид пробормотал проклятие и сделал шаг вперед.

Санд поймал руку Перримида тяжелым захватом, пока тот не успокоил свой темперамент. Выражение лица Санда не изменилось, но я увидел, как Боросэйж покрылся пятнами ярости, и сообразил, что они, должно быть, разговаривают — скорее спорят — используя не голос, а свое электронное оснащение. Человек должен вскрыть и обмотать свое тело и мозг биопроводами, чтобы получить хотя бы слабую копию пси-способности, с которой рождается гидран. Даже Боросэйж нуждался в подобном, чтобы выполнять свою работу. Я изучал его полуметаллический череп, пытаясь определить, насколько он был кибернетизирован.

В конце концов Санд снова посмотрел на меня.

— Ты свободен и можешь идти. — Его голос был монотонным. — Произошло недоразумение. Дракон приносит искренние извинения за неудобство и затруднения, которые затронули тебя в этом случае. Я уверен, что после того, как твое вмешательство в дела Службы безопасности корпорации помогло преступнице скрыться, у тебя нет жалоб на то, как с тобой тут обращались. — Он уставился на меня немигающими глазами на каменном лице. Потом снова посмотрел на Боросэйжа.

— Мы сожалеем, — сказал тот. Взгляд его заледенел, руки сжались в кулаки, и мне стало интересно, о чем именно он сожалеет.

Я промолчал. Я был достаточно опытен для того, чтобы держать рот на замке. На лицах Киссиндры и ее дяди отразилось беспокойство, когда они смотрели на меня. Я наконец кивнул, проглотив гнев, как вкус крови.

Я прошел через комнату, еще нетвердо держась на ногах, пока не остановился в дверном проеме так, что Санд заслонил меня от Боросэйжа и его людей. Дядя Киссиндры предложил мне руку. Я покачал головой и, повернувшись спиной к стулу, веревкам, щупу и к тем, кто испробовал их на мне, покинул комнату.

Мы снова были на улице — на чистой, тихой, хорошо освещенной улице. Я оглянулся: вход на станцию, темный рот, приоткрывшийся в бесконечном изумлении, ничем не отличался от входов в полдюжины других домов на этой улице. Поэтому он казался более пугающим, чем если бы над ним было написано: тюрьма.

— Ублюдки, — сказал я, и у меня перехватило горло.

Киссиндра прикоснулась к моей руке, я дернулся от неожиданности — она убрала руку.

Я протянул руку к ней, потому что я не хотел, чтобы она поняла меня так, будто мне неприятно ее прикосновение. Внезапно меня охватило желание ощутить себя в кольце ее рук, ее губы на моих разбитых губах, не заботясь о том, что мне будет больно, не волнуясь о том, что подумают другие. Только желая, чтобы она была рядом, желая ее…

Я сделал глубокий вдох, внутренне собираясь, и снова вытер рот тыльной стороной ладони. Наконец я осознал, что Эзра не пришел с ними и что этому я рад почти так же, как своему освобождению. То, что я понял, протрезвило меня, но от этого меньшей правдой не стало.

— Ничего удивительного, что ФТУ расследует, как обстоят дела у Тау с ущемлением прав, — пробормотал я, тяжело взглянув на дядю Киссиндры.

Тот отвел взгляд, гримасничая, но Санд отозвался:

— Нет ничего противозаконного в том, что случитесь здесь с тобой.

Я уставился на него:

— Что вы имеете в виду?

— По Правилам Внутренней Безопасности, любой подозреваемый в поведении, которое угрожает состоянию корпорации, может быть задержан без предъявления обвинения на срок до двух лет.

Я уже открыл рот, чтобы спросить, не шутит ли он, но не стал. Не требовалось обладать телепатией, чтобы понять, что подобными вещами он никогда не шутит.

— Это является частью практически любого устава корпораций, — сказал Перримид, словно он должен был объяснить или оправдать это, — с времен колонизации, в мирах с… туземным населением.

— От этого такой закон не становится лучше, — сказал я и взглянул на Киссиндру.

Она пыталась встретиться со мной взглядом и в результате, как и ее дядя, отвела глаза в сторону. Она не сказала ничего. Никто ничего не сказал.

— Пойду обратно в отель, — сказал я, а они стояли вокруг меня, не сводя с меня глаз, будто я держал их мертвой хваткой. — Ты идешь? — спросил я наконец Киссиндру.

— Я… Дядя Дженас пригласил меня на эту ночь в свою семью. — Она посмотрела на него, потом на меня. — Почему ты не хочешь пойти с нами?

— Действительно, почему? Это было бы очень хорошо, — сказал Перримид. С той поры, как мы вышли со станции, он в первый раз посмотрел мне прямо в глаза, наверное подумав наконец о том, чтобы сохранить лицо.

— Не думаю, — покачал я головой. Я не склонен был провести остаток ночи, обсуждая отношения между расами. Интересно, каков штраф за то, что твой гость попадает в беду… за то, что ты не сможешь обращаться с ним, как с человеком? — В любом случае, спасибо, — пробормотал я, понимая, что то, что вылетело из моего распухшего рта, сказало более того, что хотел я сказать.

— Мне в самом деле кажется, что нам надо обсудить… сложившуюся ситуацию, обстоятельства… — Перримид не договорил, указывая на модуль, который стал медленно снижаться, следуя его неслышной команде. Знак Тау красовался на его глянцевом изогнутом боку.

Я покачал головой.

— Нечего сказать. — Я не знал, кого имел в виду: их или себя. Слова получались онемевшими, такими, каким было все мое тело, за исключением полости рта. Я потрогал раненую щеку прикушенным языком, причиняя себе боль.

— Я провожу тебя до отеля, — сказал Протс, оживая впервые с тех пор, как я увидел его на пороге комнаты допросов. Он положил руку мне на плечо, словно ожидая, что я сейчас исчезну вновь.

Я сбросил его руку слишком грубо. Санд поглядел на меня:

— Возможно, мне не обязательно говорить это, но здесь сегодня мы новых друзей не нашли. — Кивком он показал на станцию безопасности корпорации за нами. Я удивился, что меня включили в это мы. — Я сожалею. Но на твоем месте я был бы… более консервативным в действиях. Пока ты в Ривертоне…

Я нахмурился.

— Тогда позволь мне вызвать для тебя такси. — Протс был настойчив.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи, — ответил я и ввел вызов в свою ленту данных, вынуждая этим всех их признать, что она у меня есть, как есть и право пользоваться ею.

— Комендантский час уже действует, — сказал Протс. — Я должен быть уверен, что ты направишься прямо в отель…

— Да пошел ты… — пробормотал я, и он застыл.

— Завтра мы выходим к рифам. — Киссиндра встала между нами, и мне пришлось перевести взгляд на нее. Я не был уверен, было ли это обещанием, или же просто напоминанием, потому что она подозревала, что я забыл о нашем маршруте.

Я вглядывался в ночное небо, стараясь отыскать там огни вызванного мной такси. Все они стояли в ожидании вокруг меня, пока машина не приземлилась. Я забрался в нее, не способный препятствовать тому, что Протс дал инструкции такси перед тем, как дверь закрылась. Я плюхнулся на сиденье и забросил внутрь ноги, когда модуль уже поднимался в воздух, из последних сил выпихнув из него своего гида, и наконец все осталось за моей спиной.

Проносясь над тихим городом, я глядел вниз и думал о добронравных гражданах Ривертона, лежащих — все до единого! — в постелях и спящих, как им предписано, или притворяющихся спящими. Я думал о Старом городе, где провел большую часть своей жизни… О том, как он действительно оживает только с приходом ночи. Как я жил для ночи, жил за ее счет, выжил благодаря ей. Ночь — это время, когда туристы и другие богатые люди сверху, из Куарро, спускались в трущобы, желая там найти то, чего они никогда не смогут получить в местах, похожих на Тау Ривертон. Старый город существовал благодаря тому, что Куарро был Федеральной Торговой Зоной, нейтральной территорией. Никакой отдельный синдикат не устанавливает правил ни в мелочах, ни в целом. И всегда найдется Старый город где-нибудь в чреве такого места, как Куарро.

А здесь не было и следов Старого города. Ни метра пространства, где можно было бы уклониться от верности корпорации. Все безопасно и стерильно: чистота, вежливость, сила и процветание. Под контролем. На этих улицах, раскинувшихся подо мной, не было преступлений, за которыми не последовало бы наказания, не было запрещенных наркотиков, не было пьяниц, проституток, беглецов, сирот, изнасилованных в переулках, и никто толпой не брал оружие наперевес против напасти, имя которой забыло большинство из людей. Тут не было уродов — не было изгоев.

Такси попросило меня убрать ноги с сиденья. Я исполнил его просьбу. Воспоминания о Старом городе терзали меня, как гноящаяся рана. Корпорации хотели, чтобы каждый поверил, будто жизнь здесь лучше, чем в таком месте, как Куарро. И люди верили. Но гниль никуда не делась, она просто была лучше спрятана. Я потер окровавленное лицо рукой, покрытой волдырями, не отрывая взгляда от яркой темноты ночи.

Модуль позволил мне выйти у входа в отель и напомнил, чтобы я ничего не забыл.

— Нечего, — ответил я и вошел в отель через сводчатый вестибюль, полный деревьев и кустарников в цвету, которые выглядели куда более здоровыми, чем я.

Лифт унес меня наверх, в башню, и я прошел последние несколько метров до своей двери, не глядя на сверхзаботливого представителя человечества с окаменевшим лицом.

Дверь прочла мой личный код на браслете и разрешила мне войти. Она закрылась за мной, запечатав меня, так что наконец я был в безопасности в комнате, которая выглядела в точности так же, как любая другая комната в этом отеле. Я подумал, вернулись ли остальные члены команды сюда после приема. На самом деле это было неважно, потому что я едва знал их всех, кроме Эзры, а Эзру я недолюбливал.

Я рухнул на кровать, попросил у обслуживающей системы лед и аптечку. Струящиеся узоры текли по дальней стене: гипнотические формы в липкой черноте — вид искусства, который может заставить тебя подняться утром с желанием вскрыть себе вены, не зная почему.

Я включил трехмерное изображение и запросил «Новости независимых». Здесь их не принимали. Зато показали запись последних новостей Тау. Я слушал вполуха, глядя на вереницу нарушителей, пойманных на ввозе порнографии, на разбрасывании мусора, на том, что они вышли из общественного туалета, не вымыв рук. Я ожидал услышать что-нибудь о похищении ребенка. Но об этом не было ни слова. Промелькнул короткий, пустой репортаж о прибытии исследовательской экспедиции с моментами вечера в Гнезде. Заканчивался репортаж видом рифов и снимком облачных китов.

Я дотянулся до шлема и запросил все, что заложено в системе о рифах и облачных китах. Маска сама опустилась на лицо, и комната исчезла. Я выключил звук, так как уже знал все, чем меня собирались пичкать от лица Тау. Хотя бы несколько минут я мог быть там, где мне хотелось быть, ощущая прикосновение ветра, просматривая вид за видом, и каждый из них уносил меня все глубже в тайну, которую мои чувства называли красотой…

В конце концов поток образов — наслоения рифов, простершиеся на зеленой планете как подношение Богу, облачные киты, гонимые ветром, как залитый солнцем туман по лазурному небу, застыл в моем восприятии. Я лежал неподвижно, пока последний призрачный образ не выгорел сам собой в моих нервных окончаниях.

Я наслаждался этими изображениями, но события прошедшего дня оставались со мной.

Я настойчиво заставлял себя вспомнить, почему нахожусь здесь. Киссиндра Перримид хотела видеть меня в составе своей команды, потому что я мог интерпретировать лучше, чем кто-либо другой. Я не для того прибыл на Убежище, чтобы быть арестованным во Фриктауне, чтобы унизить себя или ее, чтобы заставить Тау сожалеть о том, что правление пригласило нас выполнить задание, которое не принесет корпорации прибыли.

Я просмотрел другие программы, стараясь отыскать то, что помогло бы отвлечься от тяжелых мыслей, то, что не дало бы кулаку ярости раздробить стены моей груди — ярости, которую я не мог забыть, не мог разделить, не мог заставить уйти. То, что ослабило бы мое напряжение, чтобы я мог уснуть, чтобы я смог завтра смотреть на человеческие лица, смотреть в глаза с круглыми, совершенно нормальными зрачками — и не послать их всех к черту.

Но в программах не было ничего, кроме общественной службы, документальных фильмов и случайной подборки разлагающих мозг мыльных опер, в которые не так давно я мог погрузиться на часы и быть вполне счастливым. Однако здесь и они начинались с красного знака цензуры, а это значило, что из них вырезан добрый кусок.

Я стащил шлем с головы и бросил его на пол. Он втянулся в щель у изголовья, убранный невидимой рукой. Что-то щелкнуло в консоли, как будто делая некую заметку о моих привычках. Я приказал стенному экрану очиститься и вызвал музыкальную программу. Она была такой же затасканной. Я снова лег на кровать, которая была достаточно теплой и удобной, посасывая лед и глядя на белый, абсолютно ровный потолок.

Я долго лежал на кровати неподвижно. Комната решила, что я заснул, и выключила свет. Я едва заметил это, заблудившись в темных улочках памяти, сталкиваясь снова и снова с образом измученного лица женщины, с ее голосом, умоляющим меня помочь ей. Они хотят забрать моего ребенка… Но это не был ее ребенок. Политика, сказали они. Радикалы, диссиденты. Она присматривала за ребенком — мальчиком, они сказали, что это был мальчик, не старше трех-четырех лет. Почему она сказала это? Почему именно это? Почему мне? Она не знала меня, не могла знать, что сделают эти слова, не могла знать, что случилось однажды — давно, далеко — с женщиной, такой как она, с ребенком, как я… Темнота, стоны, мерцающий конец света. Темнота… Падение, падение в темноту.

Глава 4

Я проснулся, распростертый на той же безупречной кровати, в той же безупречной комнате отеля, где потерял сознание прошлой ночью. Мой новый костюм выглядел так, словно я был изнасилован в нем.

Восход вливался в окно, которое ночью было стеной, и комната учтиво и бесконечно напоминала мне, что пора бы оторвать задницу от постели. Я убрал волосы с глаз и взглянул на время. «Господи!» — пробормотал я. Через пять минут экспедиция должна была отправляться на исследовательскую базу, которую Тау разбил на земле гидранов.

Я скатился с кровати и, пытаясь стоять прямо, соображал, как с похмелья. Я стянул с себя одежду, в которой был на вечере в Гнезде, ругаясь по поводу каждого обнаруженного синяка. Даже раздетому, мне не было спасения от горьких воспоминаний о прошедшей ночи. Я швырнул ком одежды в другой угол комнаты, потом напялил потертую блузу и джинсы, тяжелую куртку и ботинки, что было единственным одеянием, которым я владел и в чем нуждался до вчерашнего дня. Я ничего не мог поделать со ссадинами на лице и с грязью в волосах, повязал голову платком, надеясь, что меня никто не будет разглядывать.

Я направился к выходу, но меня все еще поташнивало, поэтому пришлось вернуться, чтобы прилепить обезвреживающий яд пластырь и вытащить пригоршню раскрошившихся крекеров из кармана брошенного пиджака. Я сунул крекеры в рот и отправился вниз на лифте.

Я вышел на оправленную в зелень площадь вслед за Мейпсом, спектроскопистом нашей команды. Остальные уже были здесь, готовые к тому, чтобы в первый раз увидеть рифы. Я натянул перчатки и пожелал всем доброго утра — запыхавшись, не очень отчетливо. Двое из команды дважды взглянули на меня, на отпечаток прошлой ночи на моем лице, но ни о чем не спросили.

— Доброе утро, — сказал я Киссиндре, подошедшей ко мне. Она была одета так же, как и я.

Она нерешительно остановилась около меня.

— С тобой все в порядке? — спросила она, глядя в пространство между нами, прикоснувшись к моей руке.

Я не отодвинулся.

— Конечно. Нормально, — сказал я. — Легионеры корпорации всегда имели обыкновение зверски избивать меня.

Ее дыхание замедлилось, и я осознал — слишком поздно, — что она подумала, будто я что-то имею в виду под этой фразой.

— Шучу, — пробормотал я, но она мне не поверила. — У меня все хорошо. Похитителя поймали?

Ресницы Киссиндры дрогнули:

— Нет. Кот… Эта гидранка… Вчера случилось что-то еще, кроме того, что ты рассказал Санду?

— Нет. — Меня заинтересовало, кто велел спросить меня об этом.

— Тогда почему ты ушел с приема? Из-за меня?

— Ты могла бы больше мне доверять, — сказал я и отвел взгляд, нахмурившись, так как ее глаза не отпускали меня. — Гидраны.

Она постояла некоторое время, не говоря ничего. Наконец она осторожно спросила:

— Это потому что ты наполовину гидран? Я покачал головой.

— Тогда…

— Оставь это, Киссиндра.

Она потупила взгляд с таким выражением лица, которому только я мог быть причиной.

— Это неважно, — сказал я, чувствуя себя ублюдком. — Это прошло. Я хочу забыть об этом.

Она молчала, но я видел ее сомнение, вопросы, на которые она не получила ответа.

— Каким получился твой визит к дяде? — задал я вопрос, просто чтобы переменить тему.

— Хорошо.

На минуту я почти поверил ей, потому что она сама почти верила в это. Но лицо ее вытянулось, будто тяжесть лжи оказалась слишком большой.

— Их соседи действительно не знают, что он уполномоченный по делам гидранов. — Она уставилась в небо, словно открыла что-то невероятное в его пустой глубине. — Они действительно не знают. — Ее руки сжались в кулаки в карманах пальто, растягивая тяжелую ткань. — Не знают.

Я позволил себе выдохнуть. Это прозвучало как смех, несмотря на то, что меня душила ярость.

— Кисс… — Эзра Дитрексен подошел и обнял ее. — Соскучился. — Он перегнулся и поцеловал ее в губы.

Я посмотрел в сторону, представил себе, какую заметку он для себя сделал. Я полез в карман за камфорой, вспомнил, что Эзры не было с ней на станции Службы безопасности прошлой ночью. Может быть, после того как он выставил Перримида на вечере, его попросту не пригласили?

— Что с тобой случилось? — спросил он меня. — Ты попал в драку, упаси Господь?

Я положил камфору в рот, дав возможность Эзре разглядеть мои синяки и разбитые губы. Значит, он действительно ничего не знает о том, что случилось со мной ночью, и никто из экспедиции не знает. Внезапно я почувствовал себя гораздо лучше.

— Упал, — сказал я.

Не поверив, он скорчил гримасу, а лицо Киссиндры посветлело.

— Я говорил тебе, что он пьян, — процедил он.

— Эзра, — сказала она, нахмурившись. Кажется, это единственное, что она когда-либо говорила ему, по крайней мере, в моем присутствии.

— Тебе повезло, что ты не попал в беду с Безопасностью корпорации, расхаживая в таком виде, — сказал мне Эзра. — Помимо того, что ты оскорбил наших хозяев.

Я двинулся прочь, чтобы не сделать чего-нибудь такого, о чем он будет сожалеть гораздо дольше, чем я.

Вибрация, которая была одновременно сильнее и слабее шума, наполнила воздух надо мной. Вместе с другими я поднял голову: с рассветного неба опускался флайер. Он приземлился на гладкую поверхность посадочной террасы, его металлические бока были заляпаны знаками корпорации Тау, бесконечными предупреждениями и инструкциями.

Люк открылся, и вышел Протс, одетый в термический костюм. Какие-то фигуры остались в затененном салоне машины. Интересно, есть ли среди них гидраны? Поскольку целью нашей команды было изучение облачных рифов, а они считались их священной землей, спросил ли кто-нибудь гидранов, как они относятся к тому, что мы будем слоняться по их священной территории? Скорее всего нет.

Один за другим прибывшие выходили из салона. Не уверен, был ли я разочарован или почувствовал облегчение. Тут были два инспектора ФТУ, которых я видел на вечере: женщина и мужчина — Озуна и Гивечи, и оба выглядели не так, будто они рассчитывали насладиться расследованием. Протс нервничал. Не боится ли он, что я разболтаю о событиях прошлой ночи? Он не смотрел мне в глаза.

Последним вышел человек, не похожий на остальных. Его можно было бы принять за бродягу, если бы не знаки Тау на куртке. Худой и высокий, на вид около тридцати, карие глаза и черные волосы. Длинное лицо скептика оттенка мускатного ореха напомнило мне о лицах, виденных мною во Фриктауне, хотя я был уверен, что он не гидран.

Протс принялся представлять нас друг другу. Казалось, что эта процедура является смыслом его существования. Он представил незнакомца Луса Воуно, наблюдателя облаков Тау. Я снова посмотрел на Воуно, на этот раз более заинтересованно: он занимался наблюдением и записью передвижений облачных китов… за исключением сегодняшнего дня, когда он, похоже, должен был играть роль нашего проводника.

Воуно кивал — это было его единственной реакцией — каждому из представленных ему людей. Казалось, он витает в центре чего-то, уставившись в небо. Единственный раз он открыл рот и выдавил улыбку, когда Протс представил его Киссиндре. Я видел, что он сказал ей пару слов, заметил, что зубы у него искривлены. Таких зубов мне видеть не доводилось.

Когда Протс подошел ко мне, Воуно встретил мой пристальный взгляд, и я заметил интерес в его глазах.

— Гидран? — спросил он меня.

И поскольку в этих словах не звучало никакого оскорбления, я ответил:

— Наполовину.

Его глубоко посаженные глаза обежали людей вокруг нас.

— Тогда я предполагаю, что ты не местный.

— С некоторых пор, — ответил я.

Он снова осмотрел мое лицо, все синяки и ссадины на нем. Его рука поднялась к маленькому расшитому бисером мешочку, висевшему на шнурке у него на шее.

— Не дай им надеть себе на шею что-то посерьезнее, — пробормотал он, тряхнул головой и отвернулся, когда Протс, нахмурившись, подошел к нам поближе.

Воуно пошел обратно к флайеру, остальные последовали за ним. Киссиндра заняла сиденье рядом с ним впереди, откуда был наилучший обзор. Эзра устроился рядом со мной с угрюмым и обиженным видом, хотя, как обычно, я не видел для этого ни малейшей причины.

Флайер поднял нас, оставляя позади площадь и весь город, как запоздалую мысль.

Я глубоко вздохнул. Мы покинули край мира Тау, следуя над водопадами реки и вдоль ее пути, похожего на танец змеи, в выветренный пейзаж рифов, в сердце резервации гидранов. «Отчизна», как называет ее Тау, как будто одна часть этой планеты может по большему праву принадлежать гидранам, нежели другая.

Я заставил себя не думать о Тау, прекратить проигрывать воспоминания прошлой ночи и сфокусироваться на новом дне. Я был готов пережить нечто невероятное, что-то такое, что должно было влить мою жизнь в какой-то вид перспективы.

Облачные киты, существа, ответственные за образование рифов, были частью этого мира гораздо дольше, чем люди или гидраны. Они представляли собой колонии, каждый из них был составлен из бесчисленного множества отдельных пылинок, функционирующих сообща, подобно клеткам мозга. Они поглощали энергию непосредственно из солнечных лучей, а вещество из молекул воздуха.

Они всю свою жизнь проводили в небе, конденсируя водяные пары из атмосферы, пока не окутывались туманом. Для тех, кто смотрел вверх невооруженным глазом, они были неотличимы от реальных облаков. Самих же китов ничто, сделанное в этом мире людьми или гидранами, не волновало.

Ничто в их собственном существовании не было постоянным: их формы бесконечно мутировали вместе с беспокойным движением атмосферы. Их мысли текли и менялись — уникальные, блестящие и случайные. Но, как скрытый порядок в хаосе отдельных кубиков мозаики, в их фантазиях прятались моменты гениальности.

Их мысли были уникальны еще и по другой причине — они имели физическую субстанцию. Плотные и осязаемые настолько же, насколько невещественны человеческие, сгустки мыслей облачных китов падали с неба буквально водопадом грез. Вещество их грез накапливалось и срасталось на участках, где собирались облачные киты, притянутые чем-то в строении почвы, погодными условиями, колебаниями в магнитосфере планеты. За долгое время материал раздумий — сброшенные на землю умственные бессмыслицы китов — сформировал рифы — странные ландшафты, подобные раскинувшемуся под нами. По прошествии сотен или миллионов лет пласт рифов вырос в сотни километров в длину и сотни метров в толщину, богатый скрытым знанием.

Исследователи Тау называли рифы «дикой библиотекой», как я узнал из материала, к которому имел доступ. Исследовательская команда называла их «облачное дерьмо», когда члены ее были уверены, что их никто не слышит. Нетронутое наслоение рифов, которое мы прибыли изучать — подобное другим, уже используемым Тау, — представляло собой мешанину аминокислот, только и ожидающую того, чтобы быть изъятой из матрицы и отправиться в лаборатории, изголодавшиеся по прогрессу. И все это для увеличения прибылей Дракона.

Дракон, благодаря своим вкладам, играл главную роль в исследованиях нанотехнологии — технологии, оперирующей величинами в миллиардную долю миллиметра, — но она годами не двигалась с места. Некоторыми из наиболее могущественных корпораций Федерации на эти исследования были затрачены миллиарды, но успех в лучшем случае носил промежуточный характер, а некоторые полезные инструменты и изделия, разработанные ими, имели ограниченное применение — не более, чем бессмысленные, полуфункциональные промышленные «помощники».

Белки, особенно энзимы, — продукты нанотехнологии самой природы, и рифы были пронизаны протоидным веществом так сложно и причудливо, что по большей части никто не видел чего-либо подобного. Тау отправлял свои наиболее обещающие открытия в специализированные лаборатории по всей межзвездной империи Дракона, где исследователи анализировали найденные структуры и пытались воспроизвести их. В результате Дракон нашел способ синтезировать некоторые из тех, что оказались доступными, но существующие технологии не позволяли сделать открытие, и ученые требовали больше сырой продукции из разработок Тау.

Но та же самая матрица, которая изготовила «машины» на биооснове крепче алмаза и гибрид ферментативных нанодронов, позволивших освоить производство керамосплавов, была напичкана ловушками и непредсказуемыми опасностями.

Тут попадались фрагменты, структура которых была понятна и воспринималась как нечто положительное, хорошее, и гораздо больше таких, которые были попросту недоступны пониманию. Но встречались и такие, которые могут быть описаны только как безумные. Матрица рифов хранила их в инертном, скрытом, безвредном состоянии. Но сложные белки быстро распадались, когда их отделяли от стабилизирующей матрицы, да и внутри самих рифов были «мягкие пятна», где матрица начинала гнить. Разлагающаяся матрица могла вызвать что угодно — от дурного запаха до килотонного взрыва. Тысяча различных биологически случайных опасностей поджидала неосторожных рабочих.

Набор сведений, в котором мариновался мой мозг, отодвинулся на задворки памяти, внезапно оставив мои мысли пустыми.

Я не стал их ничем заполнять. Мой мозг погрузился в тишину, где никто, кроме меня, не существовал, где для меня не существовало ничего, кроме рифа вдоль реки под нами, слоя на слое монолитного пейзажа грез. В глубине моего мозга что-то шевельнулось, и я понял, почему гидраны называют эти места священной землей… Я знал это. Я знал это…

Что-то встряхнуло меня, и внезапно все исчезло.

Я выпрямился на сиденье в гудящей утробе флайера.

Дитрексен снова ткнул меня локтем.

— Ответь ей, ради Бога, — сказал он. — Или ты говорил во сне?

Я, нахмурившись, отодвинулся от него.

— Да, — пробормотала Киссиндра, не глядя на нас. — Это верно, что они похожи на… как ты его описывал?

Я понял, что она обращается ко мне. Только я ничего не говорил. Видимо, что-то, о чем я думал, выскользнуло из моей головы. Только на мгновение, затерявшись в страхе, мой мозг выключил защиту и выпустил один случайный образ. Я выругался про себя: я даже не осознал, что это произошло. И так всегда. Чем тщательнее я пытался контролировать свою телепатию, тем меньше это у меня получалось; Но как только я верил в нее, она уходила.

— Я забыл, — пробормотал я.

Воуно взглянул на нас через плечо и сразу отвернулся. Я рискнул посмотреть на остальных пассажиров: на Протса, на людей из ФТУ. Никто из них не смотрел на меня. В конце концов образ далеко не убежал. Я ссутулился и закрыл глаза, отрезав этим от себя все окружающее. Их любопытство, надменность, возмущение или сожаление не могли задеть меня, пока я не позволил им проникнуть в себя.

Я услышал, что Киссиндра передвинулась на своем сиденье. Она обратилась к Протсу, интересуясь, как получить доступ к данным Тау о рифах, где найти эту информацию и почему ее так мало. То, что лепетал он в ответ, звучало официально и виновато.

— Если ты действительно хочешь узнать побольше о рифах, тебе стоит поговорить с гидранами, — сказал Воуно.

Я открыл один глаз.

Протс выдавил из себя что-то похожее на смешок:

— Никаких возражений. Это бесспорно в любом случае.

Киссиндра повернулась к Воуно:

— А тут поблизости есть кто-нибудь, знакомый тебе, с кем мы могли бы поговорить?

— Тут есть ойазин. Она знает о рифах больше, чем… — начал было.

— Погодите минутку, — прошипел Протс. — Ты говоришь об этой старой ведьме, об этой шаманке или как там она себя называет. Мы подозреваем, что она помогает ДНО. Ты ведь в самом деле не предлагаешь членам исследовательской команды отправиться в Отчизну и найти ее? — Он взглянул на федералов, сидевших в глубине салона, как будто не хотел, чтобы этот разговор продолжался.

— Пока что никто не доказал выдвинутые против нее обвинения, — сказал Вуоно.

— В лучшем случае она не более чем артистка. Она расскажет тебе что угодно, все, что ты захочешь услышать. — Протс свирепо уставился Воуно в затылок. — И поскольку она может читать мысли, она знает, что ты хочешь услышать. — Он перевел взгляд на Киссиндру, подняв палец. — И потом она пожелает, чтобы ей за это заплатили. Ради Бога, — проворчал он, понижая голос и снова посмотрев на Воуно, — как ты вообще можешь говорить о ней с бесстрастным лицом? И почему ты предлагаешь посторонним путаться с гидранами в нынешней ситуации?

Воуно смотрел в небо и молчал.

Я закрыл глаза.

Беседа жужжала вокруг меня, и я наконец заснул.

Не знаю, как долго я спал, но меня разбудили, когда мы достигли обзорной площадки. Флайер высадил нас на отмель в излучине реки перед рифом. Все, в чем мы нуждались, чтобы собирать предварительные данные, уже было доставлено и уложено в куполообразных палатках со всей точностью Тау Ривертона, безболезненной как анестезия.

Рабочие на площадке еще разбивали лагерь. Все они были одеты в одинаковые тяжелые темно-бордовые рабочие комбинезоны. Они смотрели, как мы вошли в лагерь, и на их лицах не отразилось ничего, кроме тупого возмущения. Я удивился: что может их так возмущать?

Нас ожидали еще и высокопоставленные служащие Тау. Казалось, они ни у кого, кроме меня, не вызвали беспокойства, пока из их группы не выступил дядя Киссиндры. С ним был Санд.

Перримид махнул мне рукой. Я взглянул на Киссиндру, увидел удивление на ее лице, сменившееся смущением, когда он кивнул, чтобы она оставалась на месте.

— И что сейчас? — пробормотал позади меня Эзра.

Оглядываясь, я прошел через открытую площадку к Перримиду и Санду. Чего они хотят? Но уж если они здесь появились лично, то за этим стоит что-то, чего я и знать не хочу.

— Что такое? — спросил я Перримида, из последних сил стараясь, чтобы слова прозвучали вежливо.

— Это по поводу прошлой ночи. Насчет похищения ребенка, — сказал он с видом человека, к виску которого приставлен пистолет.

Мое дыхание оборвалось. Вот дьявол! Я встретил его взгляд и увидел в нем полное недоумение, когда Перримид прочитал то, что отразилось в моем.

— Давай скорее покончим с этим, — пробормотал я, чувствуя, как на мне сошелся перекрестный огонь дюжины глаз.

— Я думал, что ты не можешь делать этого, — сказал он.

— Чего? — спросил я, и, должно быть, мой вид был таким же смущенным, как и его.

— Читать мысли. Я думал, ты неспособен делать это. Я почувствовал, как кровь прилила к моему лицу.

— Да. И что из этого?

— Тогда как ты узнал, почему мы здесь?

— Потому что любой чувствует, когда от него хотят избавиться.

Выражение его лица стало еще более странным.

— Ну, это не важно, — сказал он наконец, и у него внезапно словно гора с плеч свалилась. — Нам нужна твоя помощь в отношениях с похитителем, с которым ты столкнулся прошлой ночью.

— О Боже… — Я отвернулся, не зная, от облегчения или от гнева гудят мои мозги, потом снова посмотрел на него: — Почему? Почему я?

— В Совете гидранов есть некая… несогласованность в действиях, — ответил Санд. — Мы думаем, что, возможно, они поговорят с тобой как… — он посмотрел мне прямо в глаза, — с аутсайдером.

— С уродом, — уточнил я.

— Все они знают, что ты был готов помочь гидранке, по твоему мнению, попавшей в беду, — сказал Перримид. Он явно чувствовал себя неловко.

— Она сделала из меня чучело. Она использовала меня. Она думает, что я идиот. — Она знает, кто я такой. Я покачал головой. — Я не могу пойти на это. Гидраны не станут мне доверять.

— Выбор у меня здесь небольшой, — сказал Перримид. — Боюсь, что и у тебя тоже.

Подошла Киссиндра и встала рядом со мной.

— У вас проблемы? — спросила она, вперив взгляд в лицо Перримида, на котором появилось выражение досады. Она скрестила руки на груди. Руководитель экспедиции, она отстаивала свои интересы и уже не являла собой послушную племянницу.

— Никаких проблем, — сказал я, глядя в глаза Перримиду. — У меня есть работа. — Я отвернулся.

— Боросэйж издал приказ о твоей высылке, — сказал Санд за моей спиной. — Если ты не согласишься сотрудничать, правление Тау аннулирует разрешение на твою работу. Ты будешь выкинут из проекта и с планеты менее чем за день.

Я медленно повернулся и посмотрел на них: Санд, с его нечеловеческими глазами, и Перримид, подвешенный, как марионетка, на невидимых ниточках за его спиной.

— Ты ничтожный ублюдок, — прошипела Киссиндра так тихо, что я едва услышал ее. Я подумал, кого из них она имела в виду, и понадеялся, что это относилось к Санду. — Что это значит, дядя Дженас? — спросила она.

— Это насчет похищения ребенка. — Я кивком головы указал на Санда. — Они хотят, чтобы я стал орудием в их руках.

Киссиндра вздрогнула, единственная из них среагировав на этот ответ.

— Посредником, — сказал Перримид. — Связующим звеном с гидранами, Киссиндра. Община гидранов не хочет сотрудничать с нами, чтобы помочь найти похищенного ребенка. В связи с обстоятельствами кажется логичным, чтобы Кот помог нам. Он единственный, у кого есть шанс добиться от гидранов заверения о сотрудничестве. — Он повернулся ко мне. — Нам действительно нужна твоя помощь, сынок.

— Верно, — сказал я.

— Проклятье! Это глупость… — Киссиндра уперла кулаки в бока, переводя взгляд с Перримида на Санда. — Вы доставили нас сюда для того, чтобы мы на вас работали. Я думала, что это важно для реабилитации Тау. Тысяча чертей, может, мы уже не нужны вам, если вы нам так мешаете?

— Киссиндра, — сказал Перримид, взглянув на Санда, как будто не был уверен в последующих своих словах. — Украденный ребенок — твой кузен.

— Что? — спросила она. — Кто?

— Мой племянник Джеби. Сын сестры моей жены.

— Джеби? Ребенок, который был… — Она замолчала.

— Он похищен гидранкой, его терапевтом. Я разработал программу для ее подготовки, и она заняла это место.

Осознание наполнило глаза Киссиндры.

— Боже мой, — пробормотала она. — Что же ты не сказал мне это прошлой ночью?

Перримид снова посмотрел на Санда.

— До утра я сам не знал этого. — Его голос был ровным, но в нем звучала обида. — Ситуация в целом такова, что правление Тау вынуждено быть осторожным по ряду причин. — Он снова оглянулся, но на этот раз не на кого-нибудь из нас. Я проследил за его взглядом: двое из ФТУ стояли за границей слышимости, слушая лекцию Эзры о снаряжении. — Но особенно потому, что они верят, будто мальчик захвачен группой радикалов. Его безопасность зависит от того, чтобы все это оставалось в тайне. Если об этом узнают все, могут быть инциденты, которые поставят под угрозу безопасность Джеби и причинят страдания на обоих берегах реки.

— То есть вынудят инспекторов задавать вопросы, на которые тебе не хочется отвечать, — сказал я.

Он нахмурился:

— Это не главное.

— Да, конечно. Это кейретсу.

— Не суди о ситуации, которую ты не понимаешь, — раздраженно сказал Санд. Он повернулся к Киссиндре: — Я прошу извинить за это вторжение. Обещаю, что мы больше не будем мешать вам. Но сейчас вашей команде придется действовать без одного из ее членов. Будет ли это временной или окончательной ситуацией для него… — Он кивнул на меня.

Я почесал подбородок, поморщился.

— Значит, я иду и говорю с Советом гидранов, так? — Я взглянул на Перримида, потом опять на Санда. — Если они не захотят иметь дело со мной, вы оставите меня в покое?

Санд кивнул.

— Хорошо, — сказал я и посмотрел на Киссиндру: — Извини.

Она покачала головой:

— Нет. Это ты меня извини. — Она посмотрела на дядю — тот смотрел в землю.

Желал бы я знать, что она думала, оставляя нас.

У Воуно приподнялись брови, когда Перримид приказал ему доставить нас обратно в Тау Ривертон. Но он сделал это, не задавая вопросов. Может быть, он был более человеком корпорации, чем я думал, или же он просто плевал на все.

Когда мы опять были над Тау Ривертоном, Перримид дал Воуно адрес и велел ему снижаться.

— Что мы делаем? — спросил я. — Я полагал, мы собираемся встретиться с гидранами.

— Мы сделаем тут остановку, — сказал Перримид, признавая мое существование в первый раз за то время, как мы сели во флайер. — Я хочу, чтобы ты встретился с родителями пропавшего ребенка.

Я замер.

— Ты об этом ничего не говорил.

— Я хочу, чтобы ты встретился с моей свояченицей, — сказал Перримид. — Хочу, чтобы ты понял, кто она и что она сейчас чувствует.

Я ощутил, как мое лицо вспыхнуло.

— Нет.

Воуно оглянулся на нас и отвернулся.

— Если ты действительно поймешь, что она сейчас чувствует, потом тебе будет легче заставить понять это гидранов.

— Или ты хочешь, чтобы мы оставили тебя на станции Службы безопасности, чтобы тебя проводили вон с планеты? — пробормотал Санд.

Воуно снова взглянул на нас через плечо.

Я скрестил на груди руки, мои пальцы сжались на складках куртки.

— Я надеюсь, что нам не придется делать этого, — сказал Санд.

Я уставился в окно и ничего не ответил ему.

Воуно приземлился, и мы вышли. Он отсалютовал, кивнув мне и дотронувшись пальцами до лба, перед тем как закрыть люк. Я видел, как флайер поднялся и исчез в холодном утреннем небе.

Перримид направился через аккуратно распланированный парк к высокому зданию. Санд шел чуть позади меня, готовый наступать мне на пятки, если я буду отставать. Я не заметил ни одной кучки мусора или собачьего дерьма, где бы мы ни проходили.

Жилой комплекс напомнил мне об отеле и о любом другом строении, в котором я побывал с тех пор, как приехал сюда. Через некоторое время мы стояли перед дверью на верхнем этаже. Система безопасности прочитала код с браслета Перримида и выключила защиту двери.

Нас встретила маленькая, опрятная, темноволосая женщина. Ее чуть косящие карие глаза пробежали по нашим лицам, надеясь найти знак, надежду. Их не было. Ее лицо было бесцветным там, где оно не было красным и опухшим, как будто она недавно долго плакала. Но сейчас она не плакала, и на лице ее было смирение.

— Дженас, — сказала она, — никаких новостей. Это могло быть вопросом, ответом или просто фразой.

— Извини, Линг.

Казалось, женщина узнала Санда. Ее взгляд скользнул по его лицу и остановился на мне, когда Санд легонько подтолкнул меня вперед.

— Пока гидраны были нерасположены давать нам какие-либо сведения, — сказал Перримид. — Если, конечно, они у них были. Но мы привели с собой того, кто, возможно, поможет нам.

Он кивнул на меня как раз в тот момент, когда в нашем поле зрения появился мужчина. Он был высок и темноволос и носил униформу легионера корпорации. Я замер, не зная, был ли он отцом или одним из головорезов Боросэйжа. Но на его униформе были другие знаки — он отвечал за безопасность производственного комплекса. Отец. Он обнял женщину. На его лице отражалась та же печаль.

Они молча оглядели меня, пытаясь понять, что я здесь делаю, пока их взгляды не сошлись на моем лице и не впились в мои глаза. Они поняли. Мужчина покачал головой, глаза женщины округлились в неслышном удивлении.

В пространстве за ними я заметил пять или шесть человек — наблюдающих, ожидающих, — друзья или, быть может, семья. Одна из женщин подошла к нам, прикоснулась к руке Перримида, что-то сказала ему. Он смущенно кивнул, и она отошла. Она была невысокой и черноволосой, с такими же раскосыми глазами, как мать мальчика. Видимо, сестра этой женщины, жена Перримида.

— Это Кот, — сказал Перримид. — Он с ксеноархеологической экспедицией. Он последним видел похитителей прошлой ночью. — Я понял, что он имел в виду: последний из людей. — Я подумал, что должен свести вас, чтобы вы могли поделиться тем, что знаете о происшедшем.

Санд снова незаметно ткнул меня локтем. Я шагнул, чтобы не упасть. Один болезненный шаг, затем другой в дом к людям, ребенка которых я помог украсть. Я на ощупь прошел сквозь свои воспоминания о прошлой ночи в комнате для допросов Боросэйжа, пока не отыскал там их имена: Линг и Бурнелл Натаза. Их сына звали Джеби. Интересно, Перримид забыл представить их мне, потому что он действительно беспокоился за ребенка так же, как они, или же просто потому что он был невнимательной сволочью? Я решил: неважно из-за чего.

— Кот? — спросила нерешительно женщина, как обычно спрашивали люди.

Я кивнул, все еще не глядя прямо ни на нее, ни на кого-либо из них.

Они пригласили нас в большую открытую комнату, распахнутую к небу и парку. Остальные их посетители не последовали за нами. Все в комнате было дорогим, безупречным и превосходно сгармонированным. Я уселся на модельный стул, расположенный спиной парку: при виде такого обширного открытого пространства у меня кружилась голова.

Родители уселись напротив меня под голоэкраном, настроенным на бесконечную передачу последних новостей Тау. Меня заинтересовало, действительно ли они верят, что им что-то скажут с экрана. Мужчина приказал экрану выключиться, и стена внезапно стала чистой, пустой белой доской. Санд и Перримид все еще стояли, выйдя из поля моего зрения, но не из мыслей. Я обхватил себя руками и ждал.

— Ты видел Джеби и… и Мийю прошлой ночью? — спросил отец.

Я заставил себя посмотреть ему в глаза и кивнул.

— Где? — спросил он.

— Во Фрик… в городе гидранов, — сказал я, не зная, почему то, что я просто произнес это, заставило мое лицо загореться.

— У тебя там родственники? — спросила мать, словно она думала, что именно поэтому я могу помочь им, или же, может быть, это было единственной причиной, которую она сочла бы достаточной, чтобы кого-то потянуло во Фриктаун.

— Нет, — сказал я, отводя взгляд в сторону.

— Да, — сказал Перримид. — В чувстве… — Он прервался на полуслове, когда я, нахмурившись, поднял на него глаза.

Я снова опустил взгляд, понимая, что сейчас каждому здесь уже ясно, что во мне течет кровь гидранов.

— Ты попытался остановить ее? — спросил отец. — Ты видел нашего сына? С ним было все в порядке?

Оглядываясь на воспоминания, я осознал, что мальчик в ее руках мог быть мертвым. Но почему-то я не думал так.

— Было темно. Я видел их меньше минуты. Все произошло так быстро. — Мои пальцы сцепились между коленями.

— Он помог им скрыться от легионеров корпорации, — сказал Санд.

— Господи… — Отец приподнялся со стула.

— Она сказала, что это ее ребенок! Она сказала, что они хотят отнять ее ребенка. — Я уставился на Санда.

— Так ты… ты, получается, поверил, если помог ей? — спросила мать срывающимся голосом, ее взгляд был напряжен.

Я кивнул, кусая губы.

— Служба безопасности думает так же? — спросил отец, переводя взгляд с Перримида на Санда.

— Они основательно его расспросили, — немигающие серебряные глаза Санда прошлись по шрамам и кровоподтекам, которые превратили половину моего лица в некое подобие эксцентричного космического робота. Глаза всех последовали за его взглядом. Внезапно мое лицо заныло.

— Джеби не похож на гидрана. — Бурнелл Натаза одарил меня взглядом «Не то, что ты». Я увидел это в его глазах.

— Было темно, — повторил я. — Я не мог разглядеть.

— И если бы ты не вмешался, они могли бы поймать ее? — спросила его жена. В ее голосе было больше печали, нежели гнева.

Я пожал плечами, откинувшись на стуле.

— Он чувствует себя ответственным за это, Линг. Вот почему он предложил нам свою помощь в переговорах с гидранами, — сказал Перримид, скользкий как уж. — Чтобы исправить свою ошибку.

— Думаешь, ты можешь сделать то, что не могут сделать власти Тау? — спросил меня отец. — Ты можешь читать их мысли? Узнать, что они сделали с нашим сыном?

Я взглянул на Перримида, потому что не знал ответа на этот вопрос. Он не помог мне. Так что вместо ответа я задал вопрос, терзавший меня с прошлой ночи:

— Почему вы наняли гидранку заботиться о вашем ребенке? — Зная, как в этом мире большинство людей относилось к гидранам, я не мог поверить, что они сделали это только потому, что гидраны были дешевой рабочей силой.

Отец оцепенел, едва контролируя себя. Он посмотрел на Перримида, затем на Санда, но он ничего не ответил. Мать поднялась и через комнату подошла к низенькому столику. Она подняла картинку и дала ее мне.

— Это Джеби и Мийа, — сказала она. — Эту женщину ты видел прошлой ночью?

Когда она вложила рамку мне в руки, картинка ожила, показав мне гидранку, ту самую, которую я видел прошлой ночью, присевшую с ребенком на руках.

— Это она, — наконец прошептал я, когда понял, что мое молчание длилось слишком долго. Меня бросило в жар, закружилась голова: ее лицо было лицом потерянной возлюбленной. Я заставил себя сосредоточиться на ребенке. Ему было год или два: темные кудри и круглое, свежее детское личико. Я наблюдал, как он машет рукой, видел его улыбку.

Что-то с ним было не так. Я не знал, что именно, но по моей спине словно скользнули холодные губы. Я взглянул на Линг Натазу, увидел, что она поняла выражение моих глаз. В свою очередь она отвела глаза.

Она забрала картинку.

— Наш сын страдает неврологическим заболеванием, — сказала она чуть слышно. — Врожденный дефект. Я биохимик. Произошел… несчастный случай в лаборатории, когда я была беременна. Это отразилось на Джеби.

Я удивился, какой же несчастный случай мог вызвать такой сильный дефект, что они не могли его исправить. Почему она не отказалась и родила ребенка, если знала… Но, возможно, никто не смог бы ответить на такой вопрос. Мне стало интересно, что за мысли были тогда у нее в голове и каковы они сейчас.

— Джеби лишен способности общаться с окружающим миром, — сказала она. Слова ее были печальны и наполнены болью. — Он не может слышать, не может контролировать свое тело. Его здоровый мозг заключен в этой… этой драгоценной тюрьме. Он абсолютно беспомощен.

Ее глаза смотрели вдаль — она больше не видела никого из нас. Не думает ли она сейчас, где он, не плачет ли, не напуган ли, не причиняет ли кто-нибудь ему зло… Я взглянул на картинку, и мои внутренности завязались узлом.

Она снова посмотрела на меня и не отреагировала на быстрый взгляд моих странных глаз.

— Мы наняли Мийю заботиться о нем, потому что она единственная, кто может достичь его.

Я моргнул, поняв, что она имела в виду: почему гидранка подходила для того, чтобы заботиться об их ребенке. Из за пси способности. Терапевт с даром мог проникнуть в эту раковину из плоти, пойти на контакт с мозгом, ограниченным черепной коробкой, так, как никогда не смог бы человек, даже его родители.

— Она делала для него то, чего мы не могли, — сказала Линг Натаза, словно прочитав мои мысли. Я услышал тоску и боль — ее собственную боль — в этих словах.

— У тебя есть другие дети? — спросил я.

Она внезапно резко подняла на меня глаза. Я не уверен, что значил ее взгляд.

— Нет, — сказала она. И все.

Я не стал спрашивать почему. Возможно, одного такого было достаточно.

— Мийа… Мийа посвятила себя Джеби. Она всегда была здесь для него. Она была его линией жизни. И нашей из-за него.

— Она была обучена на нашем медицинском оборудовании реабилитационной терапии, — сказал Бурнелл Натаза. — Она была способна так помочь Джеби, потому что… — Он не договорил, тревожно взглянул на Санда.

— Потому что она обладала даром, — сказала Линг Натаза, глядя на меня. Меня удивило то, что кто-то, кто не был псионом, называл эту способность так, говоря о ней правдиво.

— Получается, она не носила детектор? — спросил Санд.

— Детектор? — сказал я. — Что это?

— Он наносит удар, когда регистрирует пси-активность. — Он посмотрел на меня с обычным безжалостным безразличием. — Как оглушающие воротники, используемые Службой безопасности корпорации для контроля мелких преступников. Я предполагаю, что ты с ними знаком.

Я покраснел и отвел глаза.

— Она была полноправным терапевтом, — оскорбленно сказал Перримид. — Она первой закончила программу… совместную программу, разработанную мной с помощью медицинского центра Ривертона и Совета гидранов. Гидранов обучали как терапевтов, способных помогать таким пациентам, как мой племянник, которым не помогают традиционные методы лечения. Состояние Джеби натолкнуло меня на эту идею.

Санд чуть нахмурился, но больше ничего не сказал.

— Мийа была как член нашей семьи, — сказала Линг Натаза. — Зачем ей понадобилось делать это? — Она глядела на Перримида, умоляя его объяснить то, что было выше ее понимания. Он покачал головой.

— До нас доходили слухи… — Бурнелл Натаза оглянулся через плечо на людей, ожидающих в соседней комнате. — Каждый слышал о ритуалах, принятых у гидранов, — сказал он горько. — Что они крадут наших детей и используют их.

— О Боже! — Я вскочил со стула, поймал предостерегающий жест Санда и уселся на место. Его пристальный взгляд прижал меня к стулу. — Это неправда, — сказал я, свирепо глядя на него, на всех, хотя это даже могло так быть, насколько я знаю жизнь гидранов. Но что-то внутри говорило мне, что только люди могут так поступить или хотя бы подумать об этом.

— Как ты об этом узнал? — спросил Бурнелл Натаза. — Если ты не один из них?

Я уставился на него, на его форму.

— Кот — ксенолог, — ответил Перримид. — Он работает с Киссиндрой. Ты знаешь, сколько времени я проводил с гидранами, Бурнелл. Я уверен, что он прав.

— Боросэйж говорил, что у него есть записи о таких случаях. — сказал Натаза.

— Районный администратор Боросэйж имеет многолетний опыт общения с гидранами, но я думаю, все мы знаем, что у него тоже есть безусловные… ограничения. — Перримид выплевывал слова, словно они были горячими, уставясь на Санда. — Но утверждение Службы безопасности корпорации о вмешательстве диссидентов гидранов в похищение вашего ребенка оправданно, учитывая ситуацию с кейретсу Тау…

— Мийа хотя бы упоминала что-нибудь о инспекторах или ФТУ? — спросил я. — Были ли вы вовлечены во что-нибудь, что могло не нравиться гидранам, что-нибудь, что она могла вытащить из ваших мыслей?

— Нет, — сказали они оба так быстро, что это прозвучало как эхо. Их глаза встретились, и они вместе посмотрели на меня.

— Он телепат? — спросил муж у Перримида. Тот без колебаний покачал головой. Должно быть, Киссиндра рассказала ему, что я потерял свою пси-способность. Может быть, именно поэтому он меня и доставил сюда? Потому что я был безопасен? Была причина, по которой эти люди не хотели бы видеть рядом с собой телепата. У каждого есть мысли, которые он хотел бы скрыть, а телепат не просто подслушивает разговоры — он может услышать самые интимные секреты окружающих.

Эти Натаза, должно быть, пара святых, если они желали делить свой дом с гидраном. Или же они любили этого увечного ребенка больше, чем кейретсу… больше, чем свою работу, свои тайны, самих себя.

Но я видел, как изменилось выражение их лиц, когда прозвучал мой вопрос, как менялось выражение на лицах людей в этой комнате. Теперь это были неприятные лица. И я знал, что, кем бы эти люди ни были, они не были невинными. Я почти мог почувствовать их скрытую панику. Тут должны были быть секреты — большие секреты, нехорошие, наполняющие тишину вокруг меня. Я бы отдал год своей жизни за то, чтобы кроваво-красный наркотический пластырь сидел сейчас за моим ухом, чтобы он мог успокоить сетку шрамов, ослепляющую мой дар, и позволить мне видеть хотя бы час, хотя бы десять минут — как получится.

Но я не сделал этого — я не мог. И в любом случае, вероятно, это было неважно. Это были не мои проблемы — любые из них, кроме пропавшего ребенка, — и то только потому, что я совершил поступок, в котором меня обвиняли. Я сделаю все, что скажут мне Перримид и Санд, хотя знаю, что это ничему не поможет, сделаю это, потому что они потом оставят меня в покое. Когда успокоится мое сознание, я смогу вернуться к тем вещам, которые важны для меня.

Я снова поднял глаза и наткнулся на взгляд Линг Натаза. Воспоминания проплывали перед моими глазами, раня меня, как прошлой ночью. Но сейчас боль была настоящей. Реальность проникла в эту дорогую безупречную комнату, ворвалась в две спокойные, защищенные жизни, разрушила все их иллюзии в один необратимый момент. И ни для кого не было спасения от горя и боли, от страха, принявшего облик пропавшего ребенка — беспомощного, увечного, испуганного, в руках незнакомцев, чужаков. Муж снова обнял ее. И когда он посмотрел на меня, я все еще видел эту печаль и страх.

— Я сделаю все, что смогу, — пробормотал я, ненавидя себя за то, как это прозвучало. Я желал иного, я знал, что надо было сказать это лучше. — Я знаю, как вы чувствуете себя, — сказал я наконец. И отвел взгляд, когда недоверие, наполнившее их глаза, вернуло мои слова обратно пустыми.

Перримид и Санд уже были на ногах и готовились уходить, получив все, для чего они пришли сюда. Я последовал за ними с большей готовностью, чем они.

Когда мы снова были на площади, я поднял голову и увидел выражение лиц Перримида и Санда.

— Что, вы считаете, мне надо сделать? — спросил я, надеясь, что у них на этот счет больше идей, нежели у меня.

Перримид взглянул на меня, словно был удивлен, что я больше не сержусь.

— Некоторые из лидеров общины гидранов согласились встретиться со мной, чтобы обсудить ситуацию и что с ней можно сделать. — Слова прозвучали так, словно он не хотел об этом много говорить. — Я хочу, чтобы ты был со мной на этой встрече.

Я подумал: такое со всеми ними могло случиться. То ли все они страдали паранойей в своем стремлении сохранить честь мундира, то ли топор Тау всегда был готов упасть на чью-либо шею.

Я присел на скамейку.

— Возможно вам следует рассказать мне об этом побольше, — сказал я. — Я не умею читать мысли. — Я вытащил камфору и прикусил ее.

Их рты скривились. Я сидел, наблюдая, как они переминались с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно на фоне обманчивого порядка Тау Ривертона.

— Вы не хотите, чтобы о происходящем узнали федералы. Это так? — спросил я.

— Нет, — Санд вперил в меня немигающий взгляд. — То, что мы делали, является исправлением нанесенного ущерба, если говорить об этом. Мы хотим, чтобы этот вопрос был решен чисто и тихо — и немедленно.

Это объясняло, почему в новостях не было ничего о похищении ребенка.

— Зачем гидранка украла ребенка? Вы говорили, что она работала с террористами?

— Движение народной обороны гидранов ДНО, — сказал он. — Группа радикалов прислала нам список требований, которые должны быть выполнены, как условие освобождения мальчика.

— ДНО? — сказал я, поняв, что значили эти буквы. — Они называют себя ДНО гидранов?

— Мы, — пробормотал Перримид, потирая шею. — Они не пользуются термином «гидран». Гидраны предпочитают называть себя просто «община».

Федерация человечества назвала их гидранами, потому что мы столкнулись с ними в первый раз в системе Бета Гидра. Но настоящее значение этого названия лежит гораздо глубже — в человеческой мифологии Гидра была монстром с сотней голов.

— Какие требования они выдвинули?

— Обычные, — устало сказал Перримид. — Большая автономность… но вместе с тем большее объединение, больше возможностей для работы, больше денег Тау — возмещение за всю планету, которую, как они заявляют, мы у них украли. Они желают, чтобы внимание Федерации обратилось на них, пока здесь инспекция ФТУ.

— Мне это кажется справедливым, — сказал я. Камфорная таблетка, которую я вертел пальцами, холодила руки.

Перримид поднял брови и вздохнул.

— Я уверен, что и им тоже. Даже мне, когда я пытаюсь смотреть на это их глазами. Но все не так просто. Не Тау отняла у них этот мир, и, коли на то пошло, даже не Дракон. — При этих словах он взглянул на Санда. — Если они получат большую автономность, что это им принесет? Им пришлось положиться на Тау как на систему поддержки почти так же, как гражданам Тау. Возможно, даже больше. У гидранов нет настоящей технологической базы, они потеряли свою межзвездную сеть задолго до того, как мы пришли сюда. Где они будут без нас? — Я прихватил камфору губами, чтобы не отвечать. — Если они думают, что ФТУ посмотрит на это по-другому, они ошибаются. Они не хотят верить этому — даже я не хочу верить этому, — но это так. Сама проблема не просто в том, что их глаза выглядят не… — Он прервался на полуслове, когда я взглянул на него. — Странными… что их глаза кажутся нам странными, — пробормотал он. — Или цвет их кожи, или то, что они не едят мяса. Это все неважно. Гидраны другие. Они способны глубоко вторгаться в жизнь другого человека, нарушать его уединение в любой момент. — Его глаза, смотревшие на меня, не видя, вдруг снова заметили мое лицо, мои глаза. — Это не так все просто, — сказал он, глядя в сторону. — Это вообще не так просто. Быть может, невозможно.

— Расскажи мне об этом, — сказал я и проглотил камфору. — Если ФТУ не собирается принуждать Тау менять политику, почему тогда Тау опасается, что они узнают о случившемся?

— Это будет не очень хорошо выглядеть, — сказал Санд. — Ясно, мы не хотим, чтобы они узнали о беспрепятственно функционирующей группе радикалов, пользующейся наибольшим авторитетом в Отчизне гидранов. И это будет не лучшим для образа Тау — и гидранов тоже, — если ФТУ увидит хаос в этом обществе. — Он кивнул в сторону реки. — И внимание ФТУ, которое они привлекут, будет не того рода, которого желает ДНО, поверь мне.

Я слушал, глядя искоса на него в отраженном резком свете бесчисленных окон многих башен, морщась, когда моя мысль прорезалась сквозь нагромождение лжи к правде: гидраны были правы. Человечество никогда не почувствует себя настолько в безопасности, чтобы делить реальную мощь с гидранами. И ФТУ так же принадлежит к человечеству, как и Тау, когда дело доходит до этого.

— Я понял, что ты имеешь в виду, — сказал я, поднимаясь. Я посмотрел в сторону комплекса, где родители пропавшего ребенка проходили через подобие ада, который дошел до них сквозь все искусственные барьеры и происхождения, что доказывает, что единственной всеобщей правдой является боль. — Но что я могу сделать, чтобы изменить это?

Язык Перримида стал проще, словно тот наконец понял то, что видел на моем лице, — или подумал, что понял. Но он все еще колебался, перед тем как сказать:

— Мы рассказывали Совету гидранов все то, что объяснил тебе Санд. Но они по-прежнему утверждают, что не знают ничего. Я не могу поверить этому. Ты делишь с ними наследие, но ты жил среди людей. Ты лучше нас сможешь дать им понять, чем они рискуют, укрывая этих диссидентов.

Чем они рискуют. Я притронулся к голове. Я мог объяснить гидранам, что они потеряют, но кто знает, дадут ли они мне хотя бы шанс попытаться. Все, что им надо сделать, это взглянуть на меня, все, что им надо, — это дотронуться до моего мозга. Я взглянул на Перримида и Санда. Было бесполезно что-либо объяснять им — в любом случае они не пойдут на попятный.

— У меня к тебе вопрос, пока вы не ушли, — сказал Санд, повернувшись ко мне. — Почему ты не действующий телепат? Перримид говорил, что ты был им, а сейчас — нет. Как ты избавился от такой способности?

Я взглянул прямо сквозь его матовые неживые глаза:

— Для этого потребовалось убить.

Он вздрогнул. Сколько же времени прошло с той поры, как кто-то мог удивить его? И удивил ли его сейчас я?

— Ты убил кого-то? — эхом отозвался Перримид.

— А я что сказал? — взглянул я на него. — Когда мне было семнадцать. Я снес его лазером. Это была самооборона. Но это не имеет значения, если ты псион и чей-то мозг становится сверхновой внутри тебя. Если бы я был полностью гидраном, это убило бы меня. Но я был не совсем гидраном. И это лишь испортило мою голову. Так что я сейчас только человек.

Лицо Перримида помрачнело. Я заметил, как в нем вновь проснулся рефлекс посредника.

Наконец модуль спустился спиралью с высоты, и Санд нарушил общее молчание:

— До свидания.

Глава 5

Частный модуль корпорации перенес нас во Фриктаун. Никто из важных персон Тау не бродил по его улицам пешком, даже тот, чья работа предполагала такое же понимание его обитателей, как и обитателей Ривертона. Когда мы пролетали над рекой, я видел одинокий мост — тонкую нить, соединяющую два народа и их различные взгляды на одну и ту же вселенную. Я думал о Мийе: как она была выбрана, обучена, чтобы помочь человеческому ребенку таким способом, каким не мог помочь ни один человек. Как она помогала ему…

И потом предала. То ли у меня был неполный образ, чтобы все это понять, то ли гидраны действительно были чужаками, такими чужаками, что мне никогда не понять, как работают их мысли.

Модуль пошел на снижение где-то глубоко в сердце Фриктауна. Мы ступили на закрытый внутренний дворик вытянутого здания — Зала общины, как сказал мне Перримид. Община значит гидраны для гидранов. Община, общение, сообщение. Жить в общине, иметь общую судьбу, историю, мозг. Мой собственный мозг играл со словом, как собака, грызущая кость, находя значения, размышляя, были ли какие-нибудь из них теми, которые имели в виду гидраны.

Здесь, во дворике, укрытые от разрушающихся улиц, росли немногочисленные кусты и деревья — несколько мазков красок, только чуть запыленные и переросшие. Я взглянул на землю. Сад блестяще уложенной мозаики простирался от моих ног. Потускневший от времени и пыли, он все еще поражал взор.

Слева от меня ручеек в ширину моей ладони ткал серебряную нить сквозь сухой кустарник. Я мог различить наполовину спрятанный в кустах бархатный лоскуток травы, такой зеленый и безупречный, что я направился к нему, не раздумывая.

Я переступил через ручеек на зовущий прямоугольник зелени — и увидел скульптуру гидранки, высотой мне по колено. Она сидела со скрещенными ногами на изразцовой подушке. Ее инкрустированные глаза из зеленого камня встретились с моими, как будто она ждала, что я буду искать их.

Никто во дворике не мог видеть того, что видел я сейчас. И никто, пока не переступит через ручей, никогда ее не увидит. Я улыбнулся.

Кто-то появился из тени на дальней стороне дворика: гидран, широкими шагами приближающийся к прибывшим, как будто он был просто человеком, как будто у него не было лучшего способа попасть из одного места в другое. Он был одним из гостей на приеме прошлой ночью. В памяти всплыло его имя: Хэньен.

Он остановился на полушаге, увидев меня. Выражение на его лице стало таким же, как еще не сменившееся выражение моего лица: полное изумление.

Я переступил обратно через ручей во дворик. Он стоял неподвижно, наблюдая, как я возвращаюсь к Перримиду, все еще стоящему рядом с модулем.

Наконец он слегка поклонился и сказал что-то на языке, который мог быть языком гидранов.

— Что он сказал? — пробормотал я, обращаясь к Перримиду.

— Не знаю, — сказал Перримид. — Что-то вроде приветствия. Я не знаю, что это значит.

— Ты не говоришь на их языке?

Было не так уж сложно выучить язык с помощью обучающей системы. И у кого-нибудь на его уровне в правлении корпорации было достаточно биопродукции, чтобы снабдить его программой-переводчиком, если его дела с системой доступа были так плохи.

— Почему?

Он пожал плечами и отвел от меня взгляд:

— Они все говорят на стандарте.

Я ничего не сказал — просто продолжал смотреть на него.

— Кроме того, — пробормотал он, как будто я сказал то, о чем думал, или, возможно, потому что я не сделал этого, — гидраны считают все языки вторым сортом общения. Так что на самом деле получается — никакой разницы.

— Действительно, — сказал я и отвел глаза, прислушиваясь к другому, пытаясь определить, дотронулся ли Хэньен до меня своими мыслями, и стараясь быть открытым, ожидая шепота, прикосновения, хотя бы чего-нибудь. В отчаянии я был готов на любой контакт, лишь бы найти подтверждение тому, что я не ходячий труп или последний из мира привидений.

Но не было ничего. Я смотрел в лицо гидрана. Эмоции скользили по нему, как зыбь по поверхности пруда. Я не знал, что это за эмоции, потому что я не мог почувствовать их, не мог доказать, что они — настоящие, как и не мог доказать, что я здесь не абсолютно одинок.

— Мез Перримид, — сказал он, скользя по мне взглядом, словно меня не было здесь. — Мы ждали вас. Но почему вы притащили этого, — имея в виду меня, — с собой?

Слова были монотонными, почти без акцента, и ничего не выдавали.

— Мез Хэньен, — сказал Перримид, пытаясь держаться так же спокойно, как Хэньен. Казалось, ему трудно подбирать слова. — Я попросил его прийти.

— Нет, — сказал я, ловя взгляд Хэньена. — Вы пригласили меня прийти. Прошлой ночью, на приеме.

Сейчас мы все говорили на стандарте. Интересно, побеспокоился ли хоть кто-нибудь из Тау выучить язык гидранов? Внезапно я удивился, почему он вообще есть у них, зачем он им нужен, когда они могут общаться мыслями? Данные о культуре гидранов, к которым был открыт свободный доступ в сеть, были так отрывочны, что я не смог узнать о ней много.

Хэньен отвесил мне небольшой поклон.

— Верно. Тем не менее я не особо рассчитывал в связи с обстоятельствами… — Он замолчал, глядя туда, где я случайно нашел спрятанную статую, покачал головой, снова взглянул на меня и повернулся к нам спиной.

Немного постояв, он снова повернулся к нам, встретясь с нами глазами.

— Извините, — пробормотал он. — Я хотел сказать: «Пожалуйста, следуйте за мной, члены Совета ждут вас».

— Они тут все такие? — пробормотал я, когда мы тронулись за ним.

Перримид пожал плечами и сделал гримасу, когда Хэньен исчез в узоре света и тени.

На какое-то мгновение мне показалось, что Хэньен исчез совсем, телепортировался, специально оставив нас одних. Заболела грудь, когда я задал себе вопрос, был ли я тому причиной. Но, ступив в тень, я увидел его, идущего впереди нас сквозь игру теней органичных форм — деревьев и кустарников, колонн и арок, сделанных в тех же текучих линиях. Тут нигде не было углов, куда бы я ни смотрел, мои глаза с трудом отличали жизнь от искусства.

Хэньен вел нас, не говоря ни слова, не оглядываясь, по затененному проходу. Тропа извивалась как поток по лабиринту стелющихся и вздымающихся ввысь деревьев. Деревья постепенно превращались в анфилады комнат со стенами, похожими на своды пещер. В некоторых комнатах каждый дюйм стен был покрыт изразцовыми орнаментами, в некоторых потолки были выложены геометрическими узорами из потемневшего от времени дерева. Тут были формы цветов и формы листьев, обвивающие, подобно лианам, каждую колонну или стену, которые не были украшены мозаикой. Мой мозг едва успевал впитывать все это, мы проходили комнату за комнатой.

Навстречу нам шли гидраны, когда мы прокладывали себе путь все глубже в сеть комнат и коридоров. Грация их движений, казалось, полностью подходила к волнообразной красоте пространства, сквозь которое мы шли. Я задерживал взгляд на потолке, на стенах, на полу, боясь встретить чей-то взгляд, боясь поймать их на том, что они видят меня насквозь.

В конце концов мы вошли в сводчатый зал, где нас ожидали с десяток гидранов. Перримид назвал это Залом общины, но описать этот зал было бы невозможно. Я заинтересовался, что это было на самом деле, сколько ему лет, какое значение он нес в себе для тех, кто изначально построил его. Гидраны сидели или стояли на коленях у низкого столика свободной формы, глядя в нашу сторону, как будто предполагали, что мы сейчас появимся. Я отвел от них взгляд, посмотрел вверх, и мне показалось, что я гляжу на небо. Над нами был голубой и полупрозрачный купол, раскрашенный облаками. Птицы, или что-то подобное им, поднимались к яркому в зените солнцу, словно мы спугнули их своим появлением.

Я замер, глядя ввысь. Стоял, не отрывая глаз еще несколько мгновений, пока мой разум не убедил глаза в том, что увиденное не было настоящим, что эти птицеподобные существа были просто образами, застывшими в полете на фоне раскрашенного неба: крылья не трепетали, не было никакого движения в огненном сиянии света.

Я опустил глаза. Зал и находящиеся в нем вернулись на свои места.

— Удивительно, не правда ли? — пробормотал Перримид, проходя мимо меня. — Люди всегда замирают, увидев это впервые.

Я последовал за ним, уставившись ему в спину. Мы подошли к низкому столику. Стульев вокруг него было достаточно, и все-таки некоторые гидраны сидели на пятках на ковриках, брошенных на пол. Стулья, как и стол, были деревянными, и как столу, так и им была придана нечеткая органичная форма. Дерево пахло смолой и временем. Я понадеялся, что мебель более удобна, чем кажется.

Не было и признака высокой технологии ни на столе, ни где-нибудь в зале, хотя, по-видимому, это было местом встреч единственного официального органа, который имелся у гидранов. То ли им действительно не требовалось такое хранилище данных, как у людей, то ли Тау просто отказалась дать им доступ к нему.

Хэньен поклонился ждущим членам Совета. Они поклонились в ответ. Перримид уже уселся. Я в последний раз оглядел безмолвный круг, колеблясь в выборе стула. Я узнал двоих, Мокет и Серали, побывавших прошлой ночью на приеме вместе с Хэньеном. Среди членов Совета было больше пожилых, чем молодых, но примерно поровну мужчин и женщин.

Все они выглядели уверенными. На них была новая, хорошего покроя одежда, которая, должно быть, попала сюда с другой стороны реки. Костюмы, выбранные ими, выглядели дорогими, даже шикарными. Они совсем не соответствовали тому, что я видел на тех, кого встречал на улицах Фриктауна. И украшения тоже — а их было множество, — хотя некоторые из вещичек были достаточно странными и старыми, чтобы быть фамильными драгоценностями. У некоторых были даже кольца в носу, попавшие сюда отнюдь не из Ривертона.

Существо, похожее на нарисованных на потолке птиц, уселось на плечо одного из мужчин. Я рассматривал его, пытаясь получше понять, что оно собой представляет: покрытое серым мехом, а не перьями, с длинной мордочкой и огромными торчащими ушами, оно было больше похоже на летучую мышь, чем на птицу. Животное подняло голову, всматриваясь в меня блестящими живыми глазами, и внезапно взмыло в воздух. Раскрыв длинные крылья в ладонь шириной, оно полетело прямо мне в лицо.

Я вскинул руки, когда когти вонзились в кожу под хлопающими, бьющими крыльями. Я упал на стул, и летучая мышь отлетела.

Я опустил руки. Фигуры неотчетливо вырисовывались передо мной, среди них был Перримид. Он что-то говорил мне, но я не мог разобрать слов.

Я откинулся на стуле, испытывая жгучую боль от царапин и унижения, увидел, как кто-то поднес это животное, похожее на летучую мышь, его владельцу. Гидран, взяв его в руки, уставился на меня так, будто нападение было моей виной, хотя я не мог сказать, что думает он, что думает кто-либо из них, что за чертовщина произошла. Если не считать настойчивого, почти неслышного попискивания моего противника, в зале царила полная тишина.

И тут владелец этого непонятного существа исчез.

— Что за черт? — пробормотал я, потирая лицо. Слова прозвучали как крик. Гидраны переглядывались, некоторые жестикулировали в тишине, которая длилась и длилась. Зал был бы наполнен разговорами, если бы я только мог их услышать.

Мои руки сжались в кулаки над краем стола. Перримид присел рядом со мной, пытаясь выглядеть не таким взволнованным, как я. Если он не провел меня, он не провел и никого другого. Тишина нарастала, все смотрели на нас, почему-то нас не признавая.

В конце концов Перримид сделал глубокий вдох и произнес:

— Мы пришли, как вы знаете, попросить вашей помощи в поисках похищенного ребенка…

— Простите, — сказал Хэньен, почти нетерпеливо, словно Перримид вторгся в какое-то тайное обсуждение. — Мы должны попросить вас, если вы можете, оставить нас на время, мез Перримид. Нам нужно поговорить с этим… — он поднял руку, указывая на меня, чуть запоздало, как будто забыл, что это необходимо, — конфиденциально. — И, увидев удивление на лице Перримида, добавил: — Извините, Дженас, мы не хотели оскорбить вас. Я знаю, мы должны обсудить серьезные вопросы. Обещаю вам, что мы вернемся к этому. Но… — Он пожал плечами, как будто говоря: «Вы притащили его сюда».

Перримид встал, взглянул на меня, молча сидящего на стуле, натянуто улыбнулся, как будто все это было тем самым, на что он надеялся, будто рассчитывал на то, что я воспользуюсь возможностью уладить его дела с гидранами.

Я смотрел, как он выходил из зала, потом посмотрел на столешницу, на свои руки, все еще стиснутые над ее краем, на шрамы, выступающие на моих костяшках. Ожидая. Стараясь почувствовать что-нибудь.

Так же, как и они, я вдруг понял. Они ждали, когда я выйду из клетки своего тела, сделаю что-нибудь. Что-то невозможное.

— Кто ты? — наконец спросил Хэньен.

— Кот, — ответил я, взглянул на него и снова опустил глаза.

— Это твое гидранское имя? — спросила одна женщина. Она говорила медленно, словно говорить на моем языке было тяжело для нее. — Больше у тебя нет имен?

Это не было тем же вопросом, который обычно задавали мне люди или хотели бы задать. Гидраны имели слова-имена и настоящие имена — имена, которые они носили в сердце своего мозга. Имена, которые могли быть переданы только из мозга в мозг. Когда-то у меня было подобное имя — имя, данное в любви, мысль к мысли, сердце к сердцу. Имя, которое я бы не открыл этому залу незнакомцев, творящих безмолвный суд надо мной, даже если бы мог. Я покачал головой и пожал плечами. Тишина в зале стала тяжелее, давила на мой мозг, пока в нем не раздробились все связные мысли.

— Нам прошлой ночью сказали, что ты наполовину гидран, — сказал Хэньен. Его голос был пуст, когда он использовал данное людьми название своего народа. Его лицо было пустым и бесстрастным, как пуста была от мыслей моя голова. — Мы хотели бы знать, кто из твоих родителей гидран?

— Мать, — пробормотал я.

— Она была из этого мира?

— Я не знаю.

— Тогда зачем ты приехал сюда?

— Вы знаете. — Я снова посмотрел на него.

— Зачем ты приехал сюда? — спросил он снова, словно я не ответил на его вопрос.

Или, возможно, я не ответил на тот вопрос, который он действительно задал. Я попытался еще раз:

— Я прибыл сюда с ксеноархеологической исследовательской экспедицией, нанятой Тау, чтобы изучать рифы здесь, в Отчизне.

Он слегка покачал головой, поджал губы. Он почесал переносицу. Я сидел, чувствуя, как напрягается каждый мускул моего тела, когда я пытаюсь понять, что он хочет услышать от меня.

— Почему ты прибыл в этот мир?

Я сидел, вглядываясь в одно за другим лица вокруг стола, в десяток лиц, в прекрасно обрисованные лица гидранов, с остановившимися на мне кошачьими зелеными глазами с длинными зрачками. И внезапно я нашел ответ на его вопрос: Потому что в моей жизни была дыра. Годами я желал знать, как я почувствую себя, окруженный народом матери, мне нужно было знать, что я найду в их глазах… Может быть, даже прощение.

Я снова опустил глаза.

— Я не знаю. — Мои руки сжались еще сильнее. — Но я пришел сюда сегодня из-за похищенного ребенка. — Я опять поднял голову. — Мальчик беспомощен: у него тяжелая неврологическая болезнь. Вы должны сказать нам, как его найти. Потому что это будет правильнее… И потому что, если вы не сделаете этого, если ДНО использует его, чтобы столкнуть Тау с ФТУ, Тау заставит вас расплатиться за все.

— Ты видел, как это произошло, — перебил Хэньен, словно он не слушал меня. — Более того — этого бы не было, если бы не ты.

Я поморщился. Конечно, они знали об этом — они должны были знать о происшедшем прошлой ночью больше, чем легионеры, или меня бы здесь не было.

— Это был несчастный случай.

Они не знали всего, а то бы знали это.

— Тогда, пожалуйста, расскажи нам, почему Тау послала тебя, чтобы донести до нас это сообщение? — спросил Хэньен.

Я обвел взглядом тихий круг членов Совета, пытаясь найти могущий быть узнанным ответ хотя бы на одном лице.

— Потому что я — гидран. — Было нелегко даже просто сказать это. Внезапно я почувствовал себя менее гидраном, чем когда-либо, глухонемой в телепатии, сидя здесь, в разгаре спора о смерти и жизни. — И потому что я знаю, что случается с псионами, чьи пути пересекаются с Тау. — Я положил на лицо руку, чувствуя рубцы и шрамы. Я опустил ее снова, положил обе руки на столешницу. — Они думают, что вы поверите мне. Что вы хотели бы поговорить со мной… или довериться мне настолько, чтобы выслушать.

Что-то неоформленное нанесло удар по моему мозгу, как будто кто-то пытался взломать мою защиту, открыть то, что спрятано за ней: почему мой мозг оставался холодным для них.

— Не надо, — прошептал я. — Не надо.

Кто-то издал протестующий звук. Еще одно внезапное столкновение произошло в моей голове.

— Прекратите, — крикнул я, вскакивая.

Я стоял так, с трудом дыша, пока тишина незаметно исцеляла меня. Никто больше не двигался, но все они уставились на меня. Я плюхнулся обратно на стул.

— Тогда почему ты закрыт? — Мокет, женщина, которую я видел на приеме, спросила резким и монотонным голосом. Она указала рукой на мою голову.

— Я не закрыт. — Мои пальцы повернули золотой гвоздь в мочке уха.

— Возможно, ты не знаешь, — медленно сказал Хэньен, как будто подбирая слова, — потому что ты не совсем гидран. — Он помолчал немного. — Я имею в виду, что ты жил так долго среди людей… ты не знаешь: то, что ты делаешь, считается оскорблением.

— Что я делаю? — Я подался вперед, желая услышать, что я говорю слишком много или слишком громко, что на мне кошмарная одежда, что я забываю сказать «спасибо»…

— Твой мозг полностью… закрыт. — Он отвел глаза, словно одно только упоминание об этом раздражало его и я должен был знать об этом.

— Ты не седдик! — спросил кто-то. — Они послали к нам седдика?

— Кого? — спросил я.

— Нет, — равнодушно сказал Хэньен. — Он не седдик. Пользующийся нефазой, — объяснил он мне. — Земляне оглушают наркотиком наших людей в тюрьмах, потому что никаким другим способом не могут удержать нас. Некоторые заключенные… привыкают к наркотику, поскольку он блокирует их пси-способность. Они предпочли отдалиться от жизни, от дара… от своей «человеческой природы», как сказали бы вы. Это болезнь, которую они принесли домой и распространили среди потерявших надежду.

Я поднял руку, чтобы прикоснуться к точке за ухом, где не было ничего, зная, что простой пластырь тополазы-АЦ позволит мне пользоваться моей пси-способностью когда угодно, где угодно. С достаточным количеством наркотика, чтобы снять боль, я мог бы снова быть телепатом… так же, как мог бы встать и пойти на сломанных ногах. Но за моим ухом не было ничего.

— Тогда почему ты закрыт? — повторила женщина.

Хэньен призвал ее к молчанию простым кивком головы. Он повернул ко мне лицо, не глядя прямо на меня, как будто взгляд на меня причинял боль его глазам.

— В общине каждый старается держать свой мозг немного… открытым, так, чтобы другие могли понять его настроение, увидеть, что его поступки искренни и не содержат ничего дурного. Чем более открыт он, тем более он… уважаем. В определенной степени, конечно. А просто хранить абсолютное молчание, сжав мозг как кулак, — это оскорбление. — Наконец он посмотрел мне в глаза. — Штурмовать твой мозг также было оскорблением… — Он посмотрел, нахмурившись, на сидящих за столом. — За что я приношу извинения. Я надеюсь, что ты поймешь и поможешь нам понять тебя.

Он наклонил голову, словно приглашая меня объяснить, предполагая, что я открою им свой мозг после того, как он открыл мне, в чем заключалась проблема.

Я покачал головой.

— Ты не хочешь? — сорвалась Мокет. — Тогда как мы можем поверить тебе, незнакомец… полукровка?

Ее тон сказал мне, что полугидран значит урод и на этом берегу реки.

— Ты пришел в общину и вызвал эту беду! — сказал Серали.

— Что мы должны думать, — пробормотал кто-то еще, обращаясь к Хэньену, — когда люди Тау посылают к нам такого вот, прося нашей помощи? За исключением того, что они хотят, чтобы мы были на ножах и с ФТУ? Может быть, это оправдание, чтобы забрать наши последние священные земли?

— Почему мы должны верить всему, что ты говоришь, когда все, с чем ты к нам обращаешься, — это слова?

— Я не могу, — сказал я. Мои внутренности тряслись, мой мозг сжимался. — Я не могу… сделать это.

Сознание, что они имели все права спрашивать, ничего не меняло. Я не мог сделать этого. Не мог. Не мог.

— Ты не знаешь как? — другая женщина, помоложе, спросила меня. — Твой дар тебе неподвластен? — Она взглянула на сидящего рядом мужчину. — Он как… — Слова внезапно пропали, словно я оглох. Она соскользнула в телепатический разговор. Мне стало интересно, то ли она не хотела говорить это при мне, то ли она не знала как. Я увидел, как она сделала странный жест, резко подняв руки вверх.

— Нет, — пробормотал я, — когда-то я мог делать это. Сейчас не могу.

Желание признаться во всем поднялось по моему горлу — я проглотил его.

Хэньен сжал губы:

— Я тот, кого люди вашего народа называют «омбудзмен», как ты знаешь. Община доверяет мне. Глядеть в поврежденный мозг, проходить сквозь блокаду, пытаться излечить или снять ее.

— Ты не сможешь помочь мне, — сказал я почти злобно. — Никто не может. Многие пытались.

— Многие люди твоего народа, — сказал он мягко. — Ты позволишь мне?..

Он спросил об этом с такой неохотой, словно я должен был позволить этому случиться. Но я понял, что, если откажу, это будет последний раз, когда я вижу их.

Я согласно кивнул, костяшки моих пальцев побелели. Я пытался расслабиться, но нити скользящей энергии глубоко в моем мозгу только спутывались больше, становились все более недоступными, чем сильнее я пытался открыться. Я чувствовал, как Хэньен прошел сквозь мои защиты, его концентрация прорезала себе путь острием бритвы, будто он пробивался к неизвестной точке входа, к некоей трещине в моей броне, которая даст ему доступ внутрь.

Право моего рождения дало мне только одну грань дара, простую пси-способность — телепатию. Но я был хорош в ней, чертовски хорош. Так же я преуспел в защите. Слишком преуспел. Ничто не входило в ничто и ничего не выходило из ничего. Все пси-терапевты, к которым я обращался, говорили мне одно и то же: однажды я снова обрету контроль, только они не могли сказать мне когда. Об этом узнаю только я, когда буду готов снова стать телепатом.

Но я никогда не собирался быть к этому готовым. Только не это — позволить незнакомцу собирать обломки моей жизни, позволить ему дать имя каждому из моих грехов… быть свидетелем того момента, когда я превратил в кровавые развалины тело и мозг другого телепата с помощью мозга и пистолета. Я никогда не позволю им увидеть то, что я сказал Перримиду и Санду, которые никогда не поймут. Я никогда не дам им увидеть правду…

— Смерть! — Хэньен выплюнул слово, закрыв руками глаза. Потом он медленно опустил руки. — Ты переполнен смертью. — Он покачал головой, уставившись на меня. — Ты убил? — потребовал он ответа. — Как они могли послать тебя к нам, зная, что ты сделал подобное? Они думали, что мы этого не увидим? Они что, действительно думали, что мы так же слепы, как они?

Я закрыл глаза. Другие члены Совета вскочили один за другим из-за стола, плюясь в меня словами — словами, которые можно услышать, некоторые на неизвестном мне языке, и не было в них ни прощения, ни доброты. Затем они стали исчезать, растворяясь в небытии, как показалось мне. Я ощущал мягкий натиск воздуха на коже.

— Прекратите! — крикнул Хэньен.

Было больше гневного шума со стороны все еще стоявших вокруг стола гидранов, тишины жестикулирующих рук, указывающих на меня. Ни один не смотрел на меня, мне не было дано и шанса объяснить что-то, что было выше их понимания…

Вдруг пространство и время разорвались вокруг меня, мир почернел, словно я был выхвачен из реальности энергией, которую я инстинктивно узнал, хотя никогда не управлял ею…

Я оказался во внутреннем дворике, все было ярким и беспорядочным. Я тяжело шлепнулся на старинную мозаику, поскольку подо мной не оказалось стула.

Я ошеломленно сидел, глядя на игру теней пыльных листьев, на Перримида, спешащего навстречу мне с того места, где он ждал рядом с модулем. Я начал подниматься.

Внезапно между нами появился Хэньен. Перримид отпрянул в удивлении, я снова упал.

— Что… — Перримид не смог договорить. — Что это значит? — Звук его голоса был жалким, как и выражение лица.

— Мы не можем быть рядом с ним, — сказал Хэньен. — Вы не должны были приводить его сюда. Он не один из нас.

Перримид посмотрел на меня, потом снова на Хэньена.

— Что вы имеете в виду? — спросил он. — Конечно, он…

— Он жив. — Взгляд Хэньена коснулся меня, швырнув обратно на землю. Он посмотрел в лицо Перримиду, его глаза изменились, затуманившись. — Я вижу, что вы этого не понимаете, Дженас. Если вы желаете дальше обсуждать похищение ребенка, присоединяйтесь к нам в зале. Но не с ним.

Он повернулся к нам спиной и пошел прочь, двигаясь с нечеловеческой грацией, но все-таки не так быстро, чтобы Перримид мог следовать за ним.

Перримид остановился рядом со мной. Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться.

— Что случилось? — пробормотал он.

Я с трудом встал, игнорируя протянутую руку.

— Вы это сделали. Проклятье. Убирайтесь прочь от меня.

Я повернулся спиной к нему, ко всему, что за его спиной, ко всему, чего он ожидал.

Я подошел к модулю и влез в него, захлопнув за собой дверь.

— Отвези меня назад, — приказал я ему.

— Прошу извинить, — Голос машины был, подобно голосам гидранов, унылым и бесстрастным. — Я ожидаю меза Перримида.

— Пришлете за ним другой модуль. Отвези меня назад!

— Прошу извинить. Я ожидаю…

Я выругался и ударил ботинком по контрольной панели.

Дисплей внезапно ожил с плавающей в нем головой Санда.

— Что такое?

— Вытащите меня отсюда, — сказал я.

— Почему? — спросил он. — Что-то не так?

— Не так, — холодно ответил я. — Чертово несчастье.

— Что ты сделал такое, — нахмурился он, — что они оскорбились?

— Не умер. — Я откинулся на сиденье, обхватив себя руками. — Я слушал тебя, сукин сын, но ты не слушал меня. Вытащи меня отсюда. — Я отвернулся от лица на дисплее.

— Не понимаю, — сказал он.

— И никогда не поймешь. — Я снова пнул панель, и лицо Санда исчезло. Модуль ожил и вынес меня из дворика.

Глава 6

Был уже полдень, когда Boyно подобрал меня в отеле и доставил обратно на обзорную площадку рядом с рекой. Я ничего не говорил во время пути. Он тоже.

Я пошел в лагерь, голова моя была наполнена пением реки, непрерывным шуршанием гравия под моими ботинками. Все выглядело так, как я помнил это, за исключением того, что изменились непостоянные границы теней. Все звучало так же, пахло и ощущалось так же. Мой разум пытался доказать мне, что я должен чувствовать некое облегчение: испытание позади. Я вернулся на безопасную землю, к тому, к чему принадлежал я, к людям, которых знал и которым доверял. Я хотел поверить этому так же, как хотел поверить этому прошлой ночью, когда эти же люди пришли спасти меня от легионеров корпорации Тау. Я в безопасности…

Но я понял, когда пересек полосу гравия и попал в тень рифа, что никогда окончательно не поверю этому. Я в безопасности — это просто ложь, которую все говорят себе, чтобы не сойти с ума. Я принадлежу — тоже ложь, которой я пытаюсь поверить. С тех пор как я покинул Старый город, а это было годы назад, я нигде не оставался достаточно долго, чтобы обрести чувство принадлежности. И тут было то же самое. Куда бы я ни взглянул, я видел лица незнакомцев, ходил по улицам, названий которых не знал, спал в незнакомых комнатах один в пустых кроватях.

И я знал, что при всей моей ненависти к прошлой жизни в Старом городе временами в полночь нечто больное внутри меня начинало скучать по ней. Я помнил его стены, окружавшие меня как руки матери. Как легко было знать, что небо — только крыша над моей головой на высоте десяти метров. И в эти моменты я желал снова быть никем — невежественным, осторожным изгоем, желал снова вернуться в то место, где я понимал правила.

— Кот… — Голос Киссиндры долетел до меня сквозь шум и движение лагеря, как брошенная тонущему веревка, вытаскивая меня из зыбучих песков. Она решительно направилась ко мне, полы ее плаща развевались.

Она остановилась, и я остановился перед ней, словно мы внезапно наткнулись на невидимый барьер между нами. Я заметил, как она проглотила слова «с тобой все в порядке», потому что не хотела задавать мне снова этот вопрос, когда еще и дня не прошло.

— Я вернулся. — Это все, что сказал я.

— Хорошо, — пробормотала она, но я заметил беспокойство в ее глазах. Беспокойство за свою семью, за похищенного мальчика, за то, что она не знала, как задать мне вопросы, которые ей нужно было задать, но она не могла этого сделать.

— Я ничем не помог, — пробормотал я, опустив глаза. — Твой дядя все еще с гидранами.

— О! — произнесла она. Звук был пустым и уклончивым. Она повернулась, оглянулась, колеблясь достаточно долго, чтобы можно было принять это как приглашение. Мы двинулись через площадку бок о бок.

Когда мы прошли немного, она указала на какие-то ящики.

— Принесли полевое оборудование. Эзра помогает разобраться с ним. Ты вернулся как раз к демонстрации.

Я проследил взглядом за ее рукой, радуясь, что мои мысли потекли в ином направлении. Было облегчением сконцентрироваться на чем-то, что ничего не требует от тебя лично. Рабочие в комбинезонах стояли сейчас вокруг переносного полевого оборудования. Я вспомнил, какое раньше было выражение на их лицах — тупое недовольство. Я снова взглянул на них, когда мы подошли ближе. У некоторых из них были засучены рукава, будто им было жарко, несмотря на холод.

Я остановился, заметив красную пластиковую полосу, вживленную в запястье одного из рабочих, затем еще одну и еще. Клейма раба: их носят вместо идентификационного браслета с лентой данных те, кого завербовали агенты контрактного труда. Мои пальцы потянулись к запястью, к браслету, закрывающему шрам, который оставило на мне такое же клеймо, возвращая мне уверенность, что я действительно тот, кем я считаю себя.

Протс и другие шишки корпорации все еще были здесь вместе с двумя инспекторами. Несколько техников стояли в ожидании демонстрации оборудования. Во время перелета к Убежищу я «проглотил» файлы с описанием снаряжения, которое использовалось для разведки в рифах, вместе со всеми остальными, что послала нам Тау. Я усвоил начальную информацию, пытаясь понять, на что похожи рифы, узнать побольше об Убежище и гидранах, о том, как сосуществуют рядом люди и гидраны.

Чтобы получить полную картину внутреннего строения облачных рифов, туда посылался человек-разведчик с усовершенствованной версией обычного переносного полевого комплекса. Эта установка давала возможность разведчику двигаться сквозь твердую материю, как если бы она была жидкой, и посылать информацию технику, находящемуся на поверхности, чтобы тот определил местоположение пород, представляющих интерес для дальнейших разработок. Усовершенствованные костюмы, предназначенные для исследования этой среды, не были обычным горным снаряжением. Каждый костюм представлял собой паутину из мононитей, переплетенных с датчиками и фазовыми генераторами — микроверсия оболочки космического корабля — и, возможно, обходился Тау во столько же.

Люди Тау еще не прикасались к нескольким тысячам гектаров матрицы здесь, в Отчизне. Это была последняя, не потревоженная формация рифов на планете, что могло значить только то, что она представляла наименьший интерес для Тау. Это определяло ее интерес для нас и важность для гидранов. Тау провозгласил, что это формация навсегда останется неоскверненной. Но понятие навсегда толковалось правлением корпорации несколько иначе, чем остальной вселенной.

Элина Прохас, микробиолог экспедиции, и Эзра Дитрексен стояли рядом с консультантами Тау и их снаряжением. Я видел, как они жестикулировали. Шум в лагере заглушал их разговор. Очередной момент отупляющего оцепенения накатил на меня — чувство того, что все призрачно, что ничто в действительности не существует, потому что я не мог услышать их, почувствовать их, прикоснуться к ним своими мыслями.

Я заставил себя двигаться дальше, сконцентрировавшись на ощущении земли под ногами, воздуха, втягиваемого мной в легкие.

— Мы действительно пойдем сегодня в рифы? — спросил я, догнав Киссиндру. — Я и не предполагал, что чиновники Тау будут так резвы, даже если через их плечо заглядывают инспектора из ФТУ.

Эзра взглянул на меня, когда я остановился с ним рядом, и ответил:

— Они здесь для того, чтобы познакомить нас с системой обработки информации. В рифы пойдет один из рабочих Тау. Если мы захотим сами нырнуть туда, мы должны ознакомиться с устройством, моделирующим поле.

— Сабан! — крикнула через плечо кучке рабочих, мимо которых я проходил, ответственный техник Тау.

Один из них уронил коробку с пайком, она со стуком упала на землю и развалилась. Он даже не заметил этого, уставившись на техника, на снаряжение, на нас — и я увидел панику на его лице.

Я поморщился. Это было как раз то, что нужно было сейчас экспедиции, что нужно было мне для завершения прекрасного дня… чтобы у какого-то чернорабочего случился нервный срыв прямо на глазах инспекторов, на фоне нашего безумно дорогого оборудования.

Техник выкрикнула имя рабочего снова, словно выругалась. На этот раз Сабан направился к нам, двигаясь так, словно техник контролировала его мозг. Я наблюдал, как он приближается… (Чтобы надеть костюм, потому что он не мог распоряжаться своей жизнью: он был рабом, человеческим материалом, просто куском мяса. Но если он наденет этот механизм, он будет мертвым куском мяса, совсем как Гойна, который был его другом, пока один из этих костюмов не убил его около месяца назад. Генераторы поля выскользнут из фазы. Это убило Гойну. И когда умер Гойна, он понял, что следующим будет он. И вот сейчас…).

И все, что он знал, все, что он чувствовал, прошло стоном сквозь мой мозг.

— Вот дерьмо! — выдохнул я, моргая, и захлопнул свой мозг, выдавив из него чужие ощущения, как воду из сжатого кулака.

Эзра взглянул на меня, остальные слушали, как техник объяснял принцип действия механизма. Эзра скорчил гримасу, как будто взгляд, брошенный на меня, только подтвердил его подозрения, что я сумасшедший.

Я отвернулся, все еще ошеломленный, когда Сабан подошел к нам. Парень не смотрел на меня, не знал о том, что только что произошло, и не мог знать; но и я не смог бы снова открыть себе путь в его мозг. И ничто, кроме моей пси-способности, не показало бы, что он все еще напуган или, хотя бы, что он еще жив.

Я выругался про себя и обратил свое внимание на остальных.

— Одевайся, — сказала техник Сабану. Сабан опустил взгляд на костюм, генерирующий поле, на механизм датчиков, ожидающий в контейнере у его ног. Он поднял костюм. Ему, возможно, было не больше тридцати, но он выглядел старше, казался изможденным. Я подумал, давно ли он носит эту ленту, как он выглядел до того, как в его запястье впаяли ее — прямо в мясо. Взяв костюм, он посмотрел на нас, стоящих вокруг. Не надо было уметь читать мысли, чтобы понять, что он думает о нас — о компании обласканных Тау импортированных техников, посылающих его делать нашу грязную работу в снаряжении, которое, как он думал, убьет его.

Он посмотрел на меня.

И я вновь увидел глаза незнакомцев, заполнивших комнату, уставившихся разом на меня: с полдюжины псионов, сидящих на скамье, как мишени в тире, группа людей, потерявших надежду на последний шанс. Я вспомнил, как они наблюдали за каждым моим движением, когда я пересекал комнату, чтобы присоединиться к ним, грязный, измученный, избитый. Я вспомнил, как их глаза сказали мне, что я никто, даже не человек… даже для них. И только одна женщина, чьи волосы как полночная река, а серые глаза пусты, как сама печаль, Джули Та Минг… Она посмотрела в мои глаза, глаза дикого зверя, и увидела в них человека, который, как я сам уже поверил, был мертв. И она сказала…

— Пойду я. Позвольте мне пойти.

Все, стоящие в тени рифа, обернулись и уставились на меня. На их лицах было что-то среднее между смущением и недоверием.

— Что? — сказал Эзра.

— Я хочу сделать это. — Я облизнул губы, проглотил слюну.

Ответственный механик Тау по снаряжению (на ее ленте данных светилось имя: Хокинс) покачала головой.

— Ваша команда не подготовлена к пользованию полевым костюмом. Вы не можете сделать это. Это нарушение правил безопасности.

— Я прошел подготовку, — сказал я.

Киссиндра оглянулась через плечо на меня.

— Нет, он не готов, — подал голос Эзра. — Никто из нас не проходил тренировку.

— Я прошел, — сказал я, отодвигая его.

— Когда? — Он схватил меня за руку.

— По пути сюда, — сказал я, подавляя в себе желание вывернуть ему кисть. — Это была виртуальная моделирующая система в банке данных, который мы привезли с собой.

— Ни у кого из нас не было на это времени.

— У меня было. — Я пожал плечами и улыбнулся, словно повернул нож, когда он осознал смысл моих слов. Я мог вспомнить все, к чему имел доступ в банке данных или хотя бы читал, особенно на первых порах. Я был псионом, а значит имел' абсолютную память. Поступив в университет, я не знал, как пользоваться банком данных, я даже не умел читать. И закон запрещает псионам иметь биоэлектронное усиление.

Должно было случиться чудо, чтобы я наверстал годы, потерянные на улицах. Но когда я осознал, с чем был рожден, я научился использовать это, чтобы выжить в своей новой жизни. Добиться этого было не просто, но некоторые думали не так.

Эзра отпустил мою руку, сжав губы.

— Урод, — пробормотал он.

Я окаменел. Я ощущал запах этого слова в его дыхании всегда, когда он раскрывал рот, но у него была кишка тонка сказать мне раньше это в лицо. Я расправил рукав и сделал шаг вперед.

— Я подготовлен, — снова сказал я технику. — Проверьте меня.

Хокинс бросила взгляд на Киссиндру, приподняв брови. Киссиндра взглянула на меня. Я подмигнул ей. Тогда она кивнула головой.

— Это все равно не лучшая идея. — Хокинс обвела глазами кольцо наблюдателей — чиновников Тау и инспекторов, словно в поисках того, кто поддержит ее и остановит меня. Но никто не стал вмешиваться. То ли они не знали, что это опасно, то ли не могли показать, что знали это.

Я взял полевой костюм из ослабевших рук Сабана, и ткань его затрепетала в моих руках, словно я держал тень. Сабан покачал головой, его глаза были темными и растерянными. Он начал отходить. Медленно, как будто боялся, что ступит в пропасть.

Я повернулся к Хокинс:

— Снаряжение проверено?

При изготовлении переносных костюмов такого типа применялась технология обрезанного края, а это значило, что вероятность его отказа была примерно так же высока, как и его цена.

— Что вы имеете в виду? — возмущенно спросила Хокинс.

— Он безопасен?

— А почему нет? — проворчала она. — Если ты знаешь, что делаешь.

Я не мог сказать по выражению ее лица, была ли она просто раздражена или действительно беспокоилась, что я могу оказаться прав. Я попытался не думать об этом. Я снял верхнюю одежду и надел шлем, застегнул ремень с анализаторами на талии. Потом я натянул костюм, чувствуя, как он сам липнет ко мне как паутина, приспосабливаясь к контурам моего тела. От этого ощущения по моей коже пробежали мурашки, но я ожидал этого. Я потянулся, чувствуя, как костюм перемещается со мной.

Полевой костюм был предназначен для того, чтобы дать возможность разведчику проходить сквозь стены или, по крайней мере, передвигаться в изменчивой матрице рифов так, как если бы она стала водой. В молекулярной структуре всех веществ, кроме самых плотных, всегда есть скрытые пространства, и фазовые генераторы открывали проход, разделяя молекулы, создавая вакуоль, в которой человек мог существовать пока движется.

— Ладно, — наконец сказал я. — Поехали. Хокинс взглянула на меня и опять уставилась на свои дисплеи.

— Хорошо, — сказала она, покорившись. — Только недолго. Сейчас все не виртуально, а по-настоящему. Схему этого рифа еще не составляли, никто не знает, что может там оказаться.

Я взглянул на подошву холма. Крутой размытый склон был покрыт мшистой порослью то в черно-зеленых тонах, как потускневший металл, то в коричневатых, цвета засохшей крови, тут и там вспыхивал яркий зелено-золотой мох. Я направился туда, проверяя системы словом, ощущая свои движения закованными в клетку костюма из шелка. Данные анализов мелькали перед моими глазами, подобно мотылькам, мне пришлось бороться с желанием смахнуть их.

Все, казалось, функционировало так, как надо, насколько подсказывала мне память, но страх Сабана лежал линзами на моих глазах. Я внушал себе, что смерть чернорабочего была несчастным случаем, даже если Сабан считал, что подобные вещи происходят с ними слишком часто. Тау не осмелится позволить человеку уходить в глубь рифа в неисправном снаряжении перед лицом стольких свидетелей, перед лицом федералов…

Наконец я оказался перед лицом рифа. Я остановился, обернулся и в последний раз взглянул на тех, кто оставался на поверхности. Они стояли тремя группами: наша экспедиция и техники в одной, наблюдатели в другой, чернорабочие сбились в третью. В шлеме звучал голос техника, проверяющей данные. Я переключил мозг на автопилот, позволив своим скороспелым навыкам взять верх, давая ей правильные ответы, а риф волной вздымался над моей головой. Я задержал дыхание, когда мое тело почувствовало упругость неизвестной мне растительности, устилавшей границу рифа и воздуха. Я пробормотал слова, активирующие фазовые генераторы, и отправил свое тело вперед.

Я протек в породу с ощущением того, что тону стоя, словно и риф, и движение, и мои физические границы стали единым жидким целым. Я вздохнул, и холодный свежий воздух свободно и легко наполнил мои легкие. Я сделал еще один вдох, и еще, повернулся, маневрируя как пловец, чтобы оглядеться. Мир исчез, и я смотрел в дымку движущихся серебристых, светящихся серо-зеленых пятен. Я знал, что здесь будет свет — электромагнитные волны вокруг меня преобразовывали в видимый спектр датчики в шлеме, — но я не знал, что точно я увижу.

Не было никаких звуков, кроме осторожного шелеста моего дыхания. Перед глазами все еще мелькали цифры и символы — я приказал им исчезнуть: пусть технические данные строения рифа выводятся на дисплей техника, чтобы их отслеживал кто-нибудь другой. Они оказались вовсе не тем, что я хотел испытать здесь, не тем, что я хотел запомнить.

— Как ты себя чувствуешь? — проревел внезапно голос Хокинс из другого измерения.

— Отлично, — пробормотал я, досадуя, что пришлось разговаривать. — Примерно то, что я и предполагал.

Но это было не так. Никакое изображение не может быть как настоящая вещь, внезапно осознал я, потому что настоящее не повторяется никогда.

— Не говорите со мной. Я хочу… сконцентрироваться.

— Тогда иди медленнее, — сказала она.

— Хорошо, — прошептал я одно слово, почти не слыша себя, потому что все, сказанное чуть более громко, казалось криком. Даже стук сердца был слишком громким, назойливым, усиливаясь и угасая в моем сознании, в то время как я продвигался глубже в мерцающую тайну, которая поглотила меня целиком.

Постепенно я начал понимать, что тишина вокруг меня не была полной. Рифы шептали: скрытые значения и шелестящие секреты лежали как раз за границей моего восприятия. Наблюдая свет и цвет, и плотность, меняющиеся с моим движением, я ощутил, что слит с ними нераздельно, что поле рассосало мое ощущение себя, пока я не стал аморфным.

Я двинулся дальше, проплывая вперед, в неизвестное, мой путь освещался энергией поля. Единственным ощущением, осознаваемым мною сейчас, были перепады давления, извилистость траектории, меняющейся с каждым моим движением. Матрица, сквозь которую я проходил, ласкала меня то нежно, как мать, то с настойчивым голодом любовницы. Я проходил сквозь грубые, ржаво-красные поверхности, похожие на кирпичные стены, но с вкраплениями темноты, словно ночное небо вывернули наизнанку, внезапно попал в пустую белизну, и был ослеплен сверкающим снегом в бесформенном сердце метели. Я поплыл вверх сквозь белизну, вырвался из нее в вакуоль, заполненную горячим туманом, кувыркнулся, внезапно потеряв вес, пока костюм не стабилизировался.

— Там с тобой все в порядке? — спросил голос Хокинс, заставив меня сжаться.

— Хорошо. У меня все хорошо, — пробормотал я, пробираясь сквозь клубы светящегося газа.

— Хочешь выйти? — Это прозвучало не как вопрос.

— Нет. — Я достиг дальней стороны вакуоли, чувствуя, как замедлилось мое движение, когда я вплыл в плотное вещество. Я направился еще глубже. — Вы получаете хорошие показания? — Мне пришлось сказать связное предложение, так как я вспомнил, что неразборчивые данные могут повлиять на мою жизнь.

— Хорошие, — сказала Хокинс. — Действительно хорошие. Хорошие и чистые.

Я уже не слушал, опасно балансируя на том, что мой мозг определил как лестницу. Я вызвал данные, заставил себя изучить их, доказывая себе, что это только разность плотности между лентами протоидной керамики и сапфирной пены. Я снова выключил свои дисплеи и позволил себе карабкаться вверх, пока внезапно не проскочил сквозь другую стену, пульсирующую как пламя.

— Черт! — Мой собственный возглас удивления взорвался в ушах.

— Что такое? — Голос техника отозвался на моих чувствах примерно так же.

— Голова. Боже, здесь полголовы!

— Все нормально, — сказала Хокинс смягчившимся голосом. — Это… это не настоящее. Мы находили подобные вещи в рифах, это просто аберрация. Ты пробыл там достаточно долго, выходи.

— Нет, — прошептал я, поднимая светящиеся руки, заключая в них полузаконченный образ лица гидрана. Я видел, что это гидран, хотя глаза его были закрыты. Должно быть, он спал, но на лице его было такое выражение, как будто он был запечатлен в момент восторга. Образ замерцал и исчез, как отражение в воде, когда мои руки замкнулись на нем. Я опустил руки и наблюдал за тем, как он появлялся вновь. Я закрыл глаза, проходя сквозь него, продвигаясь глубже — в миллионы древних грез.

Восприятие матрицы, окружавшей меня, стало казаться чем-то большим, нежели простая разница давления. Я почувствовал, что рифы меняются, неуловимые, как дождь или шелковистая зыбь на воде, вязкие, как масло, мед, смола, пустые, как вакуум, как сделанные наудачу, — как моя жизнь.

Гидраны верили, что рифы священны, чудотворны, что они обладают силой. Я подумал, как они это определили, как составили подобное представление, если никогда не могли, как это делаю сейчас я, погрузиться в них. И еще я подумал, почему такое испытание рифов никак не отражается на их восприятии людьми.

Я отвлекся от этих мыслей, перемещаясь вокруг пульсирующей сферы света. Что-то задрожало во мне, как тронутая струна, — я услышал это непосредственно мозгом, как если бы я был инструментом, а риф играл свою песню на каждом нейроне моего тела. Я прислушался: теперь, казалось, каждое мое движение, каждое легкое изменение поля резонировало во мне — уже не просто цвета или свет, уже работал весь спектр моих чувств. Я слышал музыку, когда дышал, я вдыхал туман и пробовал резкий привкус озона. Мои чувства распахнулись как двери, одно за другим, впуская чистое великолепие ощущений. Мой мозг был протянутой рукой, а риф заполнял его пустоту.

Где-то меня звал голос. Слова стучали как камни по обнаженным нервам. Я отбросил их, пробормотав ругательство, но почувствовал, что они стали бить сильнее.

— Ответь мне!

Я не ответил, поскольку не было слов, которыми можно было бы описать то, что лилось сейчас по всем моим чувствам. Мой мозг был призмой, преломлявшей входящие в меня ощущения в синестезию удовольствия.

Не было границ ни внутри, ни снаружи — только восторг, сладкий, как кислород, которым я дышал. Не нужно было даже дышать, внутри меня не было отдела для дыхания, только чистый жаркий огонь удовольствия, поглощающий меня, пока… я… Я…

Я не мог дышать, втягивал воздух, плотный, как жидкость, в свои легкие. В моей груди родилось ощущение, как если бы что-то вытягивало из меня жизнь.

От звука мои уши стали истекать светом, человеческий голос взывал ко мне, но я не мог вспомнить, чей он, не мог разобрать слов.

— Не… дышу. — Я вытолкнул два слова, как камни, не зная, сможет ли их кто-то понять или хотя бы услышать.

— Возвращайся! — Слова возникли в жидком пламени передо мной. — Возьми себя в руки!

Я посмотрел на свои руки, касающиеся ремня в золотой ауре, не будучи уверенным, что это действительно руки, которые действительно чего-то касаются, что я могу сделать это или даже должен. Я почувствовал, что мое тело развернулось, и не понял, сам ли я сделал это.

— Вытащите… — пробормотал я.

— Вытаскиваем, — сказал голос, или это было просто эхо в моих ушах. Мерцающий запах звука был таким острым, что из моих глаз потекли слезы.

Я больше ничего не сказал, ничего не слышал, ничего не пробовал на вкус и не чувствовал, кроме боли каждый раз, как я делал глоток расплавленного воздуха. Все мое тело было мокрым, будто смерть медленно просачивалась сквозь слои защитного поля. Давление, плотность, вес, внезапные рвущие перепады между плотными массами и пустотами — все было усилено, словно еще какая-то сила помимо моей тащила мое беспомощное тело. Я почувствовал, что обнимающая пелена восторга начинает изменять меня, делать меня отдельным веществом, навсегда разлучая нас.

Но какая-то непреодолимая сила все тащила и тащила меня вперед, заставляя прорываться сквозь материю любой плотности, как молекулу, вырывающуюся с поверхности кипящей воды. Она скрутила и толкнула меня еще раз, бросив сквозь просвечивающий агат стены туда, где не было ничего, кроме света.

Я тяжело упал на землю, когда защитное поле костюма растаяло. Внезапно ко мне прорвался чистый воздух, которым можно было наполнить легкие. Я глотал его в промежутках между приступами кашля, распростершись на камнях, я с радостью ощущал каждый трепещущий мускул в своем теле.

— Кот!

— Что случилось?

— Он дышит?

Знакомые силуэты закрыли небо, и я потерялся в сюрреалистичном лесу ног. Эзра Дитрексен прижал что-то к моему лицу, нагнетая кислород со стимулянтами в мое горло. Я выпрямился и с кашлем стянул это с лица.

— Говорил вам!

Кто-то плакал навзрыд, кто-то бился в истерике. Удивляясь, что это не я, я ухватился за протянутые ко мне руки, встал, пробиваясь через барьер тел, подпираемый ими, и пытался разглядеть, кто это.

Это был Сабан — рабочий, чье место я занял… и чуть не лишился жизни. Я видел, как он пытается вырваться из группы рабочих, удерживающих его. Один из них ударил его — сильно, так, что Сабан сложился пополам. Они хотели, чтобы он заткнулся. Рабочие сгрудились вокруг него, я видел взгляды, которые они бросали на чиновников Тау, на инспекторов, на меня и на членов экспедиции. Я подумал, кого же они на самом деле защищали — его или себя?

Я отвел от них взгляд, отыскивая глазами техника, которая позволила мне отправиться в рифы в поврежденном костюме, которая вытащила меня оттуда как раз вовремя. Хокинс проталкивалась ко мне, отодвигая Эзру и Чанг. Киссиндра подошла и встала со мной рядом.

— Кот, ради Бога, — выдохнула Киссиндра, когда Хокинс наконец добралась до меня.

— Ради Бога, что случилось? — накинулась на нее техник. — Какого черта ты не выходил, когда я велела тебе выходить? Ты не…

— Вы говорите, что это моя вина? — спросил я. Мои продолговатые зрачки застыли на ней.

Она отвела глаза, посмотрела на представителей Тау и инспекторов и пробормотала:

— Нет. Я не говорю этого.

Она держала передо мной какой-то инструмент и заставила меня стоять прямо, пока не получила нужные данные. Ее лицо смягчилось.

— Ты чист. Ты не подвергся действию токсинов. Я глубоко вздохнул, припоминая, что находили разведчики Тау в рифах: ферменты, которые превращали кишки и легкие человека в гниющую грязь, вирусы, запускающие механизм самопроизвольной неконтролируемой клеточной мутации. Мои брюки и рубашка были влажными, испачканными чем-то непонятным, и запах этого вещества был совершенно незнакомым. Я почувствовал, как по телу поползли мурашки.

— Тогда я хочу сказать пару слов. Первое — спасибо.

Хокинс снова взглянула на меня. Ее глаза были колючими, но уже не злыми.

— И вопрос: как часто вы теряете разведчика?

— Повреждения редки, — сказала она, повысив голос и глядя на сжатые губы официальных представителей Тау, на нахмуренные лица инспекторов. — Летального исхода никогда не было.

— Это не совсем то, что слышал я. — Сабан уже успокоился и ничем не выделялся в группе рабочих. — Если это так безопасно, почему же вы используете для разведки в рифах наемных рабочих, а не своих людей?

Она прикусила губу. Вмешался Протс:

— Мы никого не посылаем в рифы, если фактор риска не отвечает нашим стандартам безопасности.

— Уверен, что они весьма строги, — сказал я, и Протс заткнулся. Я посмотрел на инспекторов: — Почему вы не спросите рабочих о том, что происходит здесь на самом деле?

Чья-то рука легла на мое плечо, и кто-то позади меня сказал:

— Не слушайте его. Он просто в шоке. Его не стоило допускать к пользованию снаряжением. У него нет опыта, и он чуть не угробил себя.

Это был Эзра. Я развернулся и стряхнул его руку.

— Это чертово снаряжение было неисправно! Я тут ни при чем.

— Заткнись, — прошипел он. — Все, что ты делал с момента нашего прибытия сюда, это влипал в истории. В виде исключения, неси ответственность за свои действия.

— Эзра, — голос Киссиндры скользнул ножом между нами. — Не ты несешь ответственность за экспедицию. — Она вплотную подошла к нему. — Это не твое дело и не твое право — делать замечания.

— Ладно. Но если ты не делаешь этого, значит, должен сделать кто-то другой, — прошипел он.

Кисс покраснела.

— Почему ты всегда принимаешь его сторону? — указал на меня Эзра, прежде чем она успела ответить ему. — Ты хочешь дать ему разрушить все, что у нас здесь есть? — Он обвел рукой стоящих вокруг нас, но что-то в его лице говорило, что он имеет в виду только себя и ее, их близость.

— Эзра, — сказала она. Ее лицо смягчилось. — Ты не понимаешь.

— А мне кажется, я как раз понимаю. — Он повернулся и пошел прочь, как будто все — и члены экспедиции, и техники, и представители Тау, и инспектора, наблюдающие за нами, — исчезли.

Я проводил его глазами и обернулся, надеясь, что кто-нибудь из инспекторов говорит с рабочими. Если бы.

— Почему вы не спросите рабочих, которые постоянно пользуются этим снаряжением, насколько оно безопасно? И есть ли у них выбор: пользоваться им или нет?

— Они работают по найму, — резко сказал Протс. — Их посвящают в технологию, они ничего не смыслят в системе безопасности Тау. Мы защищаем их таким способом, который они даже не осознают.

— У них есть право отказаться от использования этих костюмов? — спросил я. — Что будет, если они откажутся? — Никто не ответил мне. — У них нет таких прав. — Я повернулся к инспекторам: — Рабочих по найму поставляет ФТУ. Вы должны заботиться об их безопасности, вы должны быть уверены, что Тау не убивает их. Выполняйте свою работу…

— Кот, — прервала меня Киссиндра, не дав возможности инспекторам ответить на вопрос, к которому, как они думали, я подходил. — Не затрагивай политику, — сказала она, и небрежный тон не соответствовал выражению ее глаз. — Мы здесь не за тем.

Я взглянул на нее и отвел глаза.

— Но вы здесь за этим, — крикнул я инспекторам.

Наконец один из них неохотно ответил:

— Мы проверим это, — сказал он, взглянув на женщину.

— Мы не угнетаем наших рабочих, — нетерпеливо вмешался Протс.

— Ваших рабов, — уточнил я.

— Они не рабы! — вспылила Киссиндра, и ее гнев испугал меня. — Контрактный труд создает миры. Агентство дает этим людям шанс…

— Да что ты об этом знаешь? — удивился я.

— Мой дедушка был рабочим по найму. Я изумленно посмотрел на нее.

— Это дало ему старт. И он смог добиться хорошей жизни для себя и своей семьи.

Я опустил глаза на свое запястье, прикрытое браслетом.

— Да, — прошептал я. — А мне это дало только шрамы.

Ее щека дернулась.

— Мы подготовили некоторые из наших приспособлений для исследования и производства, чтобы они были доступны для проверки, — сказал Протс. На какое-то мгновение я подумал, что он говорит это мне. Но он обращался к инспекторам. Он встретил мой взгляд и сказал: — Приглашаем вас составить нам компанию. Вы убедитесь, что мы не монстры.

В этих словах было больше негодования, нежели самодовольства. Он так слепо верил в кейретсу, что не мог понять, почему кому-то может прийти в голову спрашивать, как они делают свое дело или распоряжаются жизнью своих граждан.

— Дерьмовый денек у меня был сегодня, — ответил я. — Пожалуй, с меня хватит. — Я пошел.

— Завтра, — сказал он. — Это будет завтра.

Я продолжал свой путь, наклонив голову, глядя, как земля под ногами лентой уходит назад, пока не отошел подальше от людей. Рифы поднимались впереди, я приближался к ним, вспоминая ощущения, охватившие меня, когда я шел сюда в костюме. Вхождение внутрь рифа, слияние с ним…

И я не боялся. Это удивило меня. Меня переполнило почти стремление. Как будто то, что я сделал, вовсе не грозило мне гибелью. Я помнил только то, что я испытал восторг, стал частью чего-то неописуемого и в то же время очень знакомого… как единение: глубочайшая, наиболее сокровенная форма общения между псионами; то, что было бы невозможно, если бы псионы принадлежали к человечеству. Но рифы как-то возродили мою пси-способность, заставили меня реагировать… вернули мне цельность. И вот я снова, как раньше, стоял перед рифом, но на этот раз на мне не было костюма — чуда техники, позволившего мне пройти сквозь стены. Я вытянул руки, надавив ими на мшистую, волокнистую растительность, устилавшую поверхность рифа, почувствовал, как мягок и податлив мох, а поверхность сопротивляется, слегка отталкивая. Я надавил сильнее, и руки мои вошли в глинистую землю. Я застыл в такой позе, окаменев, прислушиваясь…

— Ты действительно хочешь снова войти в риф? — раздался голос позади меня.

Я удивленно повернулся.

Лус Воуно стоял позади меня, наклонив голову, переводя взгляд с моего лица на риф, на руки, погруженные в его поверхность до запястий.

Я с легким усилием оторвал руки от рифа и осознал, что окоченел от холода, стоя здесь, как загипнотизированный, в одной своей влажной, смердящей рубашке.

— Я думал, тебя уже нет здесь, — сказал я.

— У меня еще есть тут дела, — сказал Воуно.

Я взглянул на него и отвел взгляд.

— Гидраны называют их священными. — Он смотрел на крутой, затененный подъем подошвы рифа, его пальцы касались мешочка, висевшего у него на груди.

— Знаю, — сказал я.

— Они говорят, что испытывают экстаз, некое откровение при виде облачных китов. Это ментальное наследие…

— Я знаю.

— Знаешь? — Он слегка нахмурился, на его лице отразилось любопытство. — Я думал, что ты не можешь пользоваться своими пси-способностями.

Я вспомнил наш разговор с Сандом и Перримидом, который он слышал.

— Я не могу контролировать их. Но там, внутри рифа, я чувствовал что-то.

— Техник сказала, что это было кислородное голодание. Необычайный восторг от рифов. Это происходит, когда костюм выходит из строя. Ты знаешь, что твои губы были синими, когда ты вышел наружу?

— Я не галлюцинировал.

Он пожал плечами и промолчал. Я понял, что он не верит мне.

— Как часто ломаются костюмы? — спросил я.

— Не знаю. Это не моя сфера. Я наблюдатель. И все.

— Верно, — сказал я. — Ты только следуешь приказам. — Я собрался уходить.

— Эй! — окликнул он меня.

Я остановился, оглянулся на него. Но он просто пожал плечами, как будто ему нечего было мне сказать.

Я повернулся и пошел прочь от лагеря, пока не достиг берега реки, и остановился на камнях, наблюдая за течением. И вспомнил другой берег в другом мире, вспомнил, как испытал то же чувство необъяснимой потери, наблюдая, как река исчезает во времени и далеком пространстве.

Глава 7

Следующий день начался так, как должен был начаться предыдущий. На ночь нас загнали обратно в Ривертон, словно Тау боялся оставить нас в Отчизне без присмотра. Но с восходом солнца Воуно снова поджидал нас, чтобы доставить в лагерь. На этот раз Эзра остался в комнате, которую он делил с Киссиндрой, чтобы копаться в банках данных Тау. Это все упростило, по крайней мере для меня. Киссиндра не говорила много. Лишь задала Воуно несколько вопросов о местоположении рифа. Я не мог сказать, одолевали ли ее заботы о семье, о происшедшем недавно, то ли она просто очень устала. Я тоже был изнурен, но знание того, что ее семейные проблемы и проблемы Тау уже не являются моими, позволило мне чувствовать себя лучше, чем когда-либо с момента прибытия на Убежище.

Наша команда занималась освоением снаряжения, обучалась читать информацию, извлекаемую из рифов техниками Тау, вникала в различные варианты ее толкования. Мы делали только наружные прослушивания. Никто не вызвался нырять в рифы после того, что случилось со мной. Киссиндра согласилась, чтобы этим занимались рабочие Тау.

Когда мы приступили к обеду, флайер Воуно снова приземлился на берегу. Он не должен был появляться здесь до вечера. Все подняли на него глаза с удивлением и беспокойством. Потом, один за другим, все взгляды перешли на меня.

— Что такое? — спросил я, нахмурившись.

— Нет, ничего, — пробормотал Чанг, и все снова уставились на флайер.

На этот раз из транспорта вышел не Перримид и не Санд, а только Протс. На какое-то время мне показалось, что все на самом деле идет нормально.

Он остановился перед нами, застывшими с ложками в руках.

— Извините за вторжение, — кивнул он Киссиндре, но взгляд его скользнул по ней подобно мухе в полете. — Кот? — Он посмотрел на меня, и Чанг тяжело вздохнул.

— Что такое? — снова спросил я, пытаясь чтобы это прозвучало дружелюбно.

Протс кивнул на флайер за своей спиной:

— Вчера я говорил тебе, что Тау открывает одно из наших приспособлений для исследования инспекторам из ФТУ. Я подумал, что ты, вероятно, хочешь убедиться воочию, что наши наемные рабочие трудятся в совершенно безопасных условиях.

Я колебался, глядя на Киссиндру: радостной и осчастливленной она не выглядела. Я медленно поднялся.

— Да, мне это нужно, — пробормотал я. — Меня застали врасплох. Это в последний раз…

Она скорчила гримасу и кивнула. Затем уткнулась взглядом в землю, так что я не мог видеть выражение ее лица. Я обвел глазами других членов экспедиции: на их лицах были разные выражения. Понимания не было ни на одном.

Я подумал, что стоило бы извиниться, но не стал делать этого. И, уходя, я старался не прислушиваться к разговорам за спиной.

Когда я поднялся на борт, Протс объяснил, что нам предстоит увидеть место, где они разрабатывают матрицу рифов и воспроизводят процессы открытых там аномалий. Я старался заинтересоваться тем, о чем он говорил, пытался, занимая свое место в транспорте, не чувствовать себя виноватым и не внушать себе, что я поворачиваюсь спиной к своей команде.

Флайером, как обычно, управлял Воуно. Он приподнял брови, увидев меня поднимающимся на борт. Я подумал: что бы это значило?

Я сел позади Озуны и Гивечи, пытаясь вспомнить, кто из них кто, пристегивая ремни безопасности. Единственное, чем они различались, — это их пол. Возможно, они были личностями, но подтверждения этому я не нашел. Сегодня на них была дежурная униформа: тяжелые ботинки, серые брюки, ярко-оранжевые куртки с одним серым и одним золотым рукавом. В конце концов, униформа со знаком ФТУ на груди — окрыленной Землей — гарантировала, что их никогда не перепутают с лизоблюдами корпорации. Я украдкой взглянул на их идентификаторы, чтобы убедиться, что женщину зовут Озуна, а мужчину — Гивечи. Озуна была бы привлекательной, если бы улыбалась хотя бы изредка. Они оба уставились на меня, словно не имели ни малейшего представления, почему я мог оказаться на борту этого транспорта.

Я кивнул в знак приветствия.

— Не понимаю, — враждебно сказала Озуна. — Я думала, что ты техник или студент. Почему ты здесь?

Я вспомнил вчерашний день. Возможно, она тоже. Протс с увлечением разглядывал вид, открывающийся из окна. Я снова перевел взгляд на инспекторов и пожал плечами:

— По тому же поводу, что и вы.

— Это не твоя работа. Твоя работа там, в лагере. — Гивечи указал на рифы, исчезающие за нами.

— Думаю, что это мое личное дело, — сказал я.

— Он бывший рабочий-контрактник, — пробормотал Протс в стену.

Федералы уставились на меня с недоверием, будто им показали чудо хирургии — вроде человека с пришитой второй головой.

— Тогда ладно, — буркнул Гивечи. — Ты выдающийся пример того, как хорошо работает Агентство контрактного труда. Куда ты был определен?

— На шахту Федеральных рудников на Синдере. — Я сделал паузу: они принадлежали Федерации. — Если бы один человек не выкупил мой контракт, я был бы уже мертв от радиоактивного загрязнения.

— Это не смешно, — просопела Озуна. Протс, наконец, взглянул на нас.

— Верно, — согласился я.

Оба инспектора посмотрели на Протса, словно подозревали, что Тау решила использовать меня, чтобы отплатить им за пребывание здесь.

Лицо Протса выразило удовольствие. Это была самая сложная из эмоций, которая отразилась на его лице с тех пор, как мы познакомились. Но надолго она не задержалась — лицо снова стало гладким, как поверхность его мозгов.

— Надеюсь, ты не думаешь, что твой опыт позволяет тебе делать нашу работу или вмешиваться в нее, — сказал наконец Гивечи.

— Я здесь не для того, — ответил я. — Я хочу просто посмотреть.

Протс набрал программу информации на терминале флайера, и спинка стула передо мной ожила. Инспектора надели шлемы. Они так самозабвенно ушли в виртуальную кашу, будто действительно верили, что им сообщат стоящие сведения о том, куда мы направлялись.

Я рассеянно поглядывал на экран. Неужели инспектора в самом деле так заинтересовались информацией или они таким образом ушли от разговора? И кто дал право этой парочке вершить суд над Тау и над полсотней других корпораций, разбросанных по всей галактике, колонизированной Федерацией, где у каждой из них свои экономические проблемы и свои технологические базы, где каждая пытается прикрыть истинное положение вещей своей ложью?

Через некоторое время я отключил информацию и вызвал на свой экран съемки облачных китов, которыми пару ночей назад любовался в номере отеля. После этого экран очистился, и я выключил его. Все чаще мы пролетали над облаками и постепенно облачность превратилась в сплошную. Мне захотелось спросить Воуно, были это просто облака или нечто совсем другое, и как узнать, что ты видишь облачных китов, но я промолчал.

Полет занял около часа. При скорости флайера это значило, что мы оставили за собой примерно тысячу километров. В конце концов мы стали спускаться сквозь облака к земле. Пейзаж, раскинувшийся перед моими глазами, казался знакомым и чуждым в равной степени.

Мир был здесь настолько зелен, с таким богатством этой краски, что мне пришлось взглянуть на небо, чтобы убедить себя, что он не искусственный. Сверху было видно, где лежали рифы — или до сих пор лежат, если то, что я слышал, правда. Должно быть, мы летели на север, поскольку вряд ли в окрестностях Ривертона были такие места, как эта земля. Инстинкты говорили мне, что именно в таких местах жили гидраны, пока Тау не выдворила их в забытые Богом уголки планеты.

Тут не было и следа какого-либо поселения людей или гидранов — ничего, что могло бы воспрепятствовать намерениям облачных китов или планировщиков Тау.

Производственный комплекс располагался в середине волнистого моря зелени и сверху не был виден: лаборатории, перерабатывающие заводы, туннели пронзали матрицу застывших мыслей и вели к различным находкам, которые разведчики Тау сочли наиболее подходящими, то есть удовлетворяющими их высокоспециализированные интересы. Никогда эти рифы не подвергались систематическому, чисто научному исследованию, которое не было бы предназначено для получения больших прибылей в кратчайшие сроки.

Как далеко сможет продвинуться наша экспедиция в своих исследованиях, находясь между двух огней: с одной стороны, ограничения, оговоренные Тау, и, с другой стороны, возможные возражения гидранов против внедрения на их последний клочок священной земли? Нам было сказано, что Совет гидранов одобрил проект, но после того, что я узнал о похищении ребенка, я не был уверен, что Тау обсуждала этот вопрос с общиной гидранов. Я задумался, сколько мы действительно сможем успеть до того, как эти люди из ФТУ завершат свое расследование и покинут планету и экспедиция больше не понадобится корпорации как реклама их лояльности.

Мы спустились на открытую посадочную площадку в центре комплекса. По пути я слышал, как Воуно вел переговоры с охраной. Мы прошли сквозь систему невидимых защитных полей, спустившись с ясного неба в обманчиво открытое сердце завода. Может быть, Тау и позволяет себе небрежность с безопасностью рабочих, но даже намек на небрежность недопустим, если дело касается защиты производства от диверсий корпораций-соперников.

Когда мы вышли из флайера, не было видно ничего, кроме площадки и неба. Я поставил ладони козырьком над глазами, щурясь на голубой сияющий купол над головой. Облака сверкали, волнистые и полупрозрачные, словно вода, струящаяся по невидимым камням. Они напомнили мне те образы, которые я видел на голо-экране, но они были слишком аморфными, чтобы я что-либо мог сказать наверняка.

— Это облака? — спросил я Воуно.

Воуно снял вещицу, висевшую у него на шее, и молча протянул ее мне.

Я поднес ее к глазам, как это однажды делал он, и оказалось, что это линзы, которые тут же приспособились к моему лицу и зрению. Я сконцентрировался на экранах, изменивших мой взгляд на мир так же внезапно, как изменилось мое настроение. Я поднял голову к небу — и увидел их.

Все остальное провалилось, остановилось, прекратило свое существование. Облачные киты плыли надо мной, фильтры линз уничтожили их защитную оболочку из водяных паров. Я насчитал три, четыре, пять особей, каждая из которых представляла собой сообщество бесчисленных микроскопических созданий. Они двигались по воздушному океану как музыка, внезапно ставшая видимой, их формы медленно менялись, перетекали, подчиняясь скрытому ритму их медитаций, контрапункту ветра. Тут и там хрупкая завеса мыслей падала вниз дождем или вспыхивала как звезда в чистом воздухе.

Поглощенный музыкой, я вспомнил Памятник, вспомнил, как стоял на закате на плато рукотворного мира — еще одного недоступного пониманию подарка творцов. Я вспомнил изъеденную ветром каменную арку, которую мы называли Золотыми воротами, и призрачную музыку, наигрываемую ветром на ней… Я почувствовал в музыке универсальный язык, говорящий о той правде, которая не изменится никогда, и пытался понять, что хотели сказать нам творцы, создавшие видимую музыку.

Кто-то потряс меня за руку. Протс. Я сдвинул линзы на лоб и взглянул на него. На его лице было написано нетерпение и воодушевление. Я понял, что он хочет, чтобы я дал линзы ему. Получив их, он передал их одному из инспекторов. Я обернулся к Воуно. Он стоял так же, как стоял недавно я, защищая глаза руками и глядя в небо. Его тело было откинуто назад.

Я подумал, служат ли защитные поля, окружающие комплекс, еще и для защиты от падающих с неба грез. Насколько опасна работа Воуно, попадал ли он когда-нибудь под ливень мыслей облачных китов, который мог уничтожить его?

Инспектора осмотрели очки и передали их Протсу, молча кивнув. То ли они потеряли дар речи, то ли просто остались бесстрастными. Я взглянул на их лица. Остались бесстрастными.

Протс вручил прибор Воуно, проигнорировав мою протянутую руку.

Воуно отдал их мне, как только Протс отвернулся.

— Держи, — пробормотал он. — У меня есть еще пара. Мне обещали, что я смогу забрать всю вашу команду на наблюдательный пункт, когда это закончится. — Он кивком указал на инспекторов.

Я сообразил, что Лус имел в виду не эту поездку, а все расследование. Его взгляд выражал недоумение: какого черта мы делаем здесь, если можем отправиться в другое место и наблюдать, как над нами плывут без остановки облачные киты? Я лишь кивнул и проглотил вопрос: как он думает, почему — вот странно! — нам дали такую возможность?

Воуно направился к флайеру, должно быть, за вторым прибором.

Встречающая делегация появилась из сверкающего черепахового щитка исследовательского комплекса.

— Вам дали возможность выбирать, какую из разработок вы хотите посмотреть? — спросил я Озуну. Похоже, это была ближайшая разработка к Ривертону. Если Тау решала, что показать инспекторам, она выберет благополучный комплекс.

— Нам предложили три на выбор, — ответила она, разрезая слова как бумагу, — и сказали, что эта наиболее подходящая.

— И вы даже не удивились бы, если бы она оказалась слишком подходящей? — спросил я.

Она отвернулась, не ответив.

С полдюжины людей, приближающихся к нам, носили форму Службы безопасности корпорации Тау, но, когда они подошли ближе, я определил по их нагрудным идентификаторам, что это заводская охрана.

Мы пошли им навстречу, и тут я узнал одного из них — на его идентификаторе горело: «Шеф безопасности». Это был Бурнелл Натаза, отец похищенного мальчика.

Сначала он не заметил меня: он совсем не ожидал меня здесь встретить, равно как и я его. Я смотрел, как он сдержанно поприветствовал Протса, как смерил инспекторов прямым пристальным взглядом. Затем взглянул на меня, и его темное лицо окаменело. Я заметил, как он пробормотал что-то себе под нос: то ли вызвал подтверждение моих данных, то ли просто выругался.

Протс не уловил всего этого. Он знал о похищении ребенка — он был на станции безопасности Тау вместе с Сандом, когда пришли за мной, — но, может быть, не знал, кто именно похищен… Я снова взглянул на Натазу: в его глазах был отчаянный вопрос.

Я покачал головой, надеясь, что он поймет: что бы ни случилось, сегодня лишнего от меня не услышит никто. Я достаточно трезво оценивал свое положение.

Натаза и его легионеры пошли через станцию. Все, о чем говорил шеф, должно было уверить инспекторов в том, что производственные установки так же тщательно выверены, как безопасность федералов, и абсолютно подобны ей в своих действиях. Они провели нас по сводчатому проходу к поджидавшему трамвайчику.

Как только Натаза собрался с духом, он немного поотстал и пошел рядом со мной.

— Что ты делаешь здесь? — прошипел он.

— Смотрю, — ответил я. Он был на целую голову выше меня. Я взглянул на него снизу вверх, внезапно почувствовав себя еще более неудобно. — А что ты здесь делаешь? — Я был уверен, что никаких изменений в ситуации с похищением ребенка не произошло.

— Здесь моя жена, — ответил он, как будто это все объясняло.

Мы уселись в трамвайчик, который должен был увезти нас в глубь комплекса. Как игроки в виртуальном фантастическом мире, мы пролетели вниз по длинному туннелю, стены которого были выложены зеркалами, отражающими наш путь в бесконечность. Это было сделано не просто так, как могло бы показаться? — я знал, что это по существу дезинфицирующая камера. Меня заинтересовало, для кого она была больше нужна: для входящих или для выходящих? Я уже встречал подобные зеркала при входе в подпольную лабораторию, где я искал наркотики, способные восстановить мой дар.

Сквозь прозрачный корпус трамвайчика я пытался уловить свое отражение, но видел лишь безликую серебристую поверхность туннеля, отражавшую саму себя. И думал о том, чего стоил мне тот путь по зеркальному залу. Деньги оказались самой несущественной частью цены, которую я заплатил, чтобы хотя бы на несколько дней высвободить свой мозг из глухой темницы.

Мы промчались еще около километра по коридорам с гладкими восковыми стенами и комнатам в полсотни метров высотой с каркасом из балок, в который были встроены пластины из прозрачного алюминия. Я должен был признать, пусть только для себя, что это впечатляло. Я слушал жужжание Протса о форме и функции с большим интересом, отбросив на время мысли о том, действительно ли беспокоится хоть кто-нибудь в корпорации о безопасности рабочих, и оставив в покое вопрос об обращении Тау с гидранами. Несколько раз я взглянул на Натазу. Он ни разу не встретил мой взгляд.

Наконец трамвайчик остановился, и мы прошли через следующий уровень охраны: через вспышки подтверждений и предупреждений и через электромагнитное поле такой мощности, что я чувствовал, как оно похрустывает в моих мыслях, проводя бессмысленными пальцами по моему мозгу и пробуя на вкус отражение моей пси-способности. Я все еще вытряхивал его из головы, когда мы вошли в лабораторию.

Тут нас поджидала другая делегация: на этот раз исследователи и техники в комбинезонах пастельных цветов. Я не удивился, увидев во главе делегации Линг Натазу, мать похищенного ребенка. Она замерла, когда ее взгляд остановился на мне, затем ее глаза неуверенно скользнули к мужу, ища объяснения. Наверное, она нашла его: я видел, как она быстро собралась, чтобы показать инспекторам, насколько безопасен этот исследовательский комплекс. Она пустилась в объяснения, словно прокручивала запись, сжавшись и побледнев. На меня она вообще не смотрела.

До тех пор, пока Протс не указал прямо на меня.

— Кот интересовался нашей работой с материалом рифов, — сказал он. И не добавил, что меня интересует, как они обращаются с рабочими. И ничего о ребенке.

То же смущение было в ее глазах, когда она снова посмотрела на меня. Я пожал плечами, не в силах думать о простом слове, которое нужно было в этот момент. Я желал уверить ее — мысленно — что как-нибудь смогу найти способ стереть этот затравленный взгляд с ее лица и ответить на вопросы, которые она сейчас не может задать мне. Но я ничего не мог сделать, кроме как ответить на ее искусственную улыбку.

Кажется, она несла ответственность за комплекс лабораторий, которые проверяла инспекция, и за те проекты, которые воплощались здесь. Должно быть, она получила точные указания, о чем говорить. Кейретсу значит, что на первом месте интересы Тау, а ее чувства не имеют никакого значения.

Казалось, что лаборатории бесконечны. А с ними и наш осмотр. Все выглядело как надо — дьявольский храм технологий. И все, что инспектора просили продемонстрировать, казалось, работало и именно так, как они ожидали. Федералы переговаривались между собой, и я сообразил, что они, должно быть, пользуются имплантированной памятью, набитой бесконечными вариациями специальных знаний и терминов, которые необходимы для их работы.

Но я продолжал смотреть и слушать, разглядывать те же вещи, что и они, получать те же ответы, и что-то начало беспокоить меня. Инспектора были холодными, профессиональными аналитиками — совершенными машинами. И только. Я видел трупы, которые выглядели личностями больше, чем эти двое.

Они были бездушными приборами, безо всякой заботы или хотя бы любопытства, чтобы задавать вопросы, подобные тем, на которые я хотел поучить ответ. Кто все эти техники? Почему, как я заметил, они ходят по этим помещениям, словно по неизведанной земле? Они действительно работают тут или же присланы для того, чтобы увеличить персонал на время инспекции? Можно ли считать простым совпадением, что безопасность дисперсной системы для матрицы была улучшена совсем недавно? Почему в лабораторию Плекс 103 нет доступа — только потому, что ее обеззараживают после эксперимента с высокой степенью риска, или же там произошло что-то такое, чего Тау не хочет показывать инспекторам?

Казалось, подобные вещи не волновали ни Гивечи, ни Озуну. Им ничего такого и в голову не приходило. Они шли туда, куда их вели, и не ставили никаких условий. Наверное, они даже не понимали, зачем явились сюда.

Мы рассматривали бесконечную вереницу одинаковых установок уже долгое время, и никто, кроме меня, не начал беспокоиться.

— А что насчет рабочих? — спросил я наконец у Линг Натазы, потому что никому другому это и в голову не пришло. — Вы используете наемную силу. Я видел нескольких рабочих вчера на рифах. А здесь вы не обращаетесь к их помощи?

Она обернулась, во взгляде ее читалось, что она уже забыла про меня.

— Да, — пробормотала она. Она выглядела настороженной, словно ожидала от меня следующих вопросов. — Мы используем наемных рабочих в раскопках и при извлечении материала.

— Нам покажут это? — спросил я, покосившись на инспекторов. — Я полагаю, ФТУ хотелось бы увидеть, как вы обращаетесь с его собственностью.

Если бы я в тот момент мог читать мысли, я бы тут же пожалел о своих словах. Но, к счастью, я не мог, и она лишь кивнула. Она была единственной, кто не мог предвидеть неизбежное, и только потому, что ее собственные тревоги были полностью в другом месте.

Мы покинули лаборатории и двинулись по туннелю в другую часть комплекса. Во время пути я слушал ее голос, более бесстрастный, чем любая запись, рассказывающий об операциях по превращению «дикой лаборатории» рифов в нечто полезное и дающее привилегии Тау.

Каждый день вскрывалось несколько тысяч тонн матрицы рифов. Этот сырой материал анализировался, сортировался и превращался в несколько кубических сантиметров вещества, которое, как надеялся Тау, даст ему что-то уникальное, неизведанное человеческим опытом.

— Какую же выгоду вы получаете? — спросил я Протса. — С такими сооружениями, с таким числом рабочих — и такой небольшой результат?

Протс подарил мне ядовитый взгляд.

— Наоборот. Одно открытие, подобное открытию гибридов-ферментов, благодаря которому у нас появилась восковая технология, окупает все затраты. Наши исследования не просто выгодны — они приносят пользу всему человечеству.

Он торжествующе улыбнулся, взглянув на инспекторов. В их лицах ничего не изменилось. Он все равно продолжал улыбаться.

Я взглянул на Линг Натазу. Когда бы я ни слышал, как корпорация разглагольствует о пользе для человечества, человечество для нее никогда не простиралось далее рамок собственного кейретсу. И, думая об этом, я снова вернулся к вопросам, которые сегодня здесь никто не задал… даже я. Протс сказал, что ему можно задавать любые вопросы. Я был не так наивен, чтобы поверить этому, но, наверное, я был достаточно наивен, чтобы думать, что кто-нибудь прислушается к моим вопросам.

Очередной трамвайчик выгрузил нас в подземном зале, самом большом из тех, которые я видел здесь. Голова моя зашумела. Я сообразил, что мы, должно быть, находимся в самом сердце рифов. Нас ожидала группа техников, готовая надеть на нас защитные приборы. Я узнал генератор поля, который кто-то застегнул на моей талии: стандартная форма улучшенного костюма, который я надевал перед тем, как зайти в рифы. Здесь на каждом был подобный костюм.

— Все двигаются так, словно находятся под водой, — сказал я Линг. — Почему?

— Силовое поле, — ответила она, повысив голос, чтобы ее могли услышать федералы. — Тут особенно хрупкая зона в матрице.

Я сообразил, что белый шум, звучащий в моей голове, был вызван не только присутствием рифов: вся площадь была наполнена изнутри силовыми пузырьками, чтобы предотвратить несчастный случай. Даже если рабочие непредвиденно повредят что-либо, они не поднимут в воздух весь комплекс.

— Какую часть работающих здесь составляет наемная сила?

— Большую, я думаю, — ответила она. — Наши техники и инженеры контролируют этот процесс.

— Почему так много контрактных рабочих? — спросил я. — Почему не граждане Тау? Это настолько опасно? И почему не гидраны?

— Почему ты не даешь нам задавать вопросы? — Между нами вклинился Гивечи, заставив меня отступить.

Линг Натаза посмотрела на него, на меня, опять на него.

— Наши граждане в основном слишком хорошо образованны, чтобы делать черную работу, — сказала она, продолжая глядеть на него, но отвечать мне. — И полиция Тау не допускает гидранов в наши исследовательские работы, потому что всякие разработки… — она запнулась, взглянув на меня, — в которые вовлечены псионы, являются строго секретными.

Протс откашлялся. Она взглянула на него, и я увидел всплеск паники в ее глазах. Но инспектора лишь кивнули и других вопросов не задали. Озуна оглянулась на меня и задержала взгляд. Я промолчал.

Мы продолжили свой путь через зону разработки матрицы пешком. Меня заинтересовало, пытались ли Натаза нарочно изнурить инспекторов, рассеять их внимание, заставив их плюнуть и быстрее вернуться назад. Если они хотели сделать это, то у них не получалось. Инспектора шли как автоматы — такие же неутомимые, такие же бесстрастные. Я сказал себе, что они могут подвергать все сомнению, запоминать данные, анализировать их, пользуясь усилением, которого я не мог ни увидеть, ни почувствовать. Но, возможно, они ничего этого и не делали. Меня заинтересовало, почему перила лестниц, по которым мы карабкались, выглядели новее, чем металл ступенек. Я подумал, выдержат ли они мой вес, если я оступлюсь и упаду на них. Интересно, все ли работающие в этом месте будут носить защитные костюмы или хотя бы иметь их, когда мы уйдем?

Я помнил шахты — далеко в Колониях Рака. Они обеспечивали всю Федерацию человечества телхассиумом, который нужен был для космических кораблей и межзвездных станций. Там руду добывали наемные рабочие, потому что это была опасная, грязная работа на осколке звезды в сорока пяти сотнях световых лет от любого цивилизованного мира. Простая экономика: там жизнь каторжников стоила гораздо меньше, чем новейшая технология.

Рудники на Синдере подчинялись ФТУ, Управление инспектировало их, и, когда я работал там, мы не носили защитные костюмы или хотя бы дыхательные маски для фильтрации радиоактивной пыли, которая превращала легкие в дерьмо. Сорок пять процентов рабочих, посланных в шахты, не доживали до конца своего контракта.

Я отстал от группы и обратился к одному из рабочих, который остановился в сторонке, чтобы дать нам пройти.

— Ты всегда носишь генераторы поля? — спросил я. — Или это снаряжение только для виду?

Поначалу он взглянул на меня, словно не веря, что я разговариваю именно с ним, затем его взгляд стал жестче. Я понял, что он смотрел в мои глаза. Глаза гидрана.

— Уберись от меня, урод, — процедил он.

Кто-то схватил меня за руку, разворачивая. Это оказался один из легионеров, следивших, чтобы мы держались вместе.

— Держись в стороне от рабочих, — сказал он. — А то, вероятно, тебе захочется присоединиться к ним.

— Что ты сказал? — прошептал я, чувствуя, что суть ускользает из моего сознания.

— Он сказал: «Извините меня, сэр, но в целях безопасности мы просим вас оставаться с группой». — Бурнелл Натаза подошел к нам, окинув своего человека жестким взглядом.

Сжав губы, он повел меня дальше и удостоверился, что я присоединился к остальным. После этого он оставался рядом со мной, и я был ему даже благодарен, словно он оттащил меня от края пропасти.

Однако это длилось недолго.

— Это фарс, — сказал я. — В действительности здесь все не так.

— Чего ты хочешь? — спросил он чуть слышно.

— Правды, — ответил я.

Он уставился на меня:

— Правды не хочет никто.

— Я хочу.

— Тогда лучше забудь об этом, — сказал он кисло и отвел взгляд, — пока ты не причинил боль кому-нибудь еще.

Я опустил глаза.

— Сожалею, я не могу помочь твоему сыну, — пробормотал я. — Гидраны не стали говорить со мной…

— Почему? — спросил он с резкостью удивления или боли.

— Потому что я изгой, — сказал я.

Он нахмурился, и я не понял, было ли это огорчением или просто недоумением.

— Извини, — сказал я. Моя память распахивала передо мной двери, в которые я не хотел входить.

Он ничего не сказал, глядя вперед, туда, где его жена пользовалась складным настенным дисплеем для показа некоторых биохимических процессов.

— Она не должна быть здесь, — сказал он скорее не мне, а себе.

— А ты? — спросил я.

Он взглянул на меня:

— Тоже.

— Тау принуждает вас?

Он не ответил.

Остаток нашего пути проходил под искусственным мономолекулярным небом, вдоль безлюдных линий для расщепления матрицы рифов — в созданном человеком подземном мире… Ничто из того, что я видел или слышал, не могло остановить разраставшийся страх: одно слово Тау — и я могу превратиться в невидимку, раствориться в безликой массе клейменых рабочих. И на этот раз не будет Джули Та Минг, чтобы найти меня и спасти. Моя паранойя росла, пока не осталось ни одного ясного чувства внутри меня, кроме желания вырваться отсюда.

Я больше не задавал вопросов. Никто не спрашивал почему.

Глава 8

Когда Воуно высадил меня в лагере экспедиции, рабочий день уже близился к концу. Я пробрался через беспорядочное движение тел и занялся своим делом. Шепот и пристальные взгляды следовали за мной. Я подумал: неужели они обсуждали меня весь день?

Когда мы закончили убирать снаряжение на ночь, флайер Воуно снова спустился с фиолетового неба, окутавшись золотой дымкой, когда он приземлился на речном берегу.

По пути обратно в Ривертон члены экспедиции вели бессвязный разговор. Я не присоединился к ним, слишком измученный этим днем, о котором не хотелось и думать. Киссиндра, как обычно, села рядом с Воуно, глубоко погрузившись в беседу о рифах и облачных китах. То, что я услышал из их разговора, затронуло меня больше, чем все сведения Тау, которые я загрузил в свою память. Я снова удивился, откуда он знает все это? Вряд ли из простого наблюдения за облаками. Когда мы вышли из флайера у отеля, я чуть было не спросил его об этом, но мне не хватило энергии.

Я уже собрался уходить, когда он окликнул меня:

— Ты свободен сегодня вечером?

Я поколебался, раздумывая, зачем ему надо знать это.

— Да, — ответил я наконец.

Он жестом подозвал меня поближе. Я прошел мимо Келли и Эзры Дитрексена, который вернулся за Киссиндрой.

— Ты приглашен на ужин, — сказал Воуно, когда я встал рядом с контрольной панелью. — Там будет кое-кто, кто хочет видеть тебя… кое-кто, с кем ты должен встретиться, если действительно хочешь узнать побольше о рифах.

Я еле сдержался, чтобы не показать, как я удивлен.

— Где? — спросил я. Я думал, что хочу спросить: «Кто?»

— Во Фриктауне.

Мои легкие сжались.

— Черт! — Я покачал головой, собираясь уйти.

— Это не будет похоже на то. — Голос Воуно заставил меня обернуться.

— На что? — спросил я, глядя на него.

— На то, что Тау сделал с тобой.

Я продолжал смотреть на него.

— Почему? — спросил я наконец.

Он выглядел озадаченным. Затем он кивнул, словно в конце концов понял, о чем был задан вопрос.

— Потому что я думаю, кое-кто должен извиниться перед тобой.

— Почему ты думаешь, что это касается тебя?

Он коснулся потрепанного мешочка, висевшего на ремешке у него на шее. Пожал плечами.

— Предполагаю, что… поэтому.

Он приподнял мешочек, глядя на него. Я сообразил, что он всегда носил его, как и линзы, словно они стали частью его тела. Мешочек был сделан из натуральной кожи. Он был старый, настолько старый, что, вероятно, когда-то был меховым, но мех со временем вытерся. Его украшала неровная бахрома и остатки бисерного узора.

— Что это? — спросил я мягко.

— Реликвия… Наследство. Мои предки называли его целителем. В нем не обычные лекарства, — сказал он, — тут лекарства для духа. Талисманы. Предполагается, что они охраняют от бед. — Он криво усмехнулся. — Это все, что я знаю. Все, кто мог знать больше, мертвы.

— Откуда он?

— С Земли, — ответил он, перебирая пальцами истрепанную бахрому, — из Северной Америки. Давным-давно.

— Ты родился там?

Он покачал головой:

— Мои предки давно ушли. — Он не сказал «ушли оттуда». Он сказал «ушли». Я взглянул на мешочек, который он опустил на грудь. — С гидранами случилось… — Он пожал плечами. — То же самое. Думаю, именно поэтому я чувствую необходимость наблюдать, что происходит там, на другом берегу реки. Возможно, тобой движут те же чувства.

Я потер лицо, сдирая корку с заживающих ссадин и всякое выражение.

— Не могу, — сказал я. — Гидраны выкинули меня. Они считают меня ходячим мертвецом.

— Нет, — он покачал головой. — Этот совсем другой. — Внезапно я понял, что поверил ему, возможно потому, что очень желал того. — Что скажешь? — спросил он.

Я промолчал, затем спросил так, как будто этот вопрос не имел для меня никакого значения:

— Только ты и я?

— И она, — он кивнул в сторону Киссиндры. Она вместе с Эзрой проверяла сохранность оборудования. — Она поедет? — В том, как он смотрел на нее, было что-то необычное, как будто он пытался не думать о ней.

Уголки моих губ дернулись.

— Уверен, что да.

Я окликнул Киссиндру, и она подошла к нам, подняв глаза от инвентаризационных списков.

— Воуно знает гидрана, который хочет поговорить с нами о рифах. Он говорит, что мы приглашены на ужин. Ты готова совершить путешествие за реку?

— Сегодня вечером? — спросила она, взглянув на Воуно.

Он кивнул.

Ее лицо оживилось.

— Я готова с рождения. — Она улыбнулась. — Это твой источник информации?

Он пожал плечами:

— Думаю, можно называть ее и так. Я обычно зову ее Бабушка. — Киссиндра подняла брови. — Это обращение выражает мое почтение к старейшим и ее положению, — сказал он, посуровев.

Киссиндра улыбалась:

— Я очень хочу поехать. Думаю, что смогу говорить за нас обоих… — Киссиндра взглянула на меня.

— Конечно, можешь.

За ней материализовался Эзра. Радость его исчезла, когда он увидел, что она говорит с Воуно… и со мной.

— А о чем вы говорите?

Киссиндра обернулась, чтобы взглянуть на него, и не заметила внезапно появившуюся досаду на лице Воуно. Я видел, как она колебалась, сравнивая то обстоятельство, что Эзра не был приглашен, и его реакцию, если она ему ничего не скажет.

— У нас есть шанс… встретиться с лицом, которое знает кое-что о рифах. — Она взглянула на Воуно, потом опять на Эзру. — За рекой. — Слово «Фриктаун» она не использовала никогда.

Эзра замер, недостаточно быстро скрыв свою реакцию.

— Об этом договорился твой дядя? — спросил он.

— Нет, — она скрестила руки на груди, словно не придала значения смыслу его вопроса. — Этого человека знает Воуно.

Тот посмотрел на Воуно:

— Ты уверен, что это безопасно? Без беспокойств и тому подобного? В конце концов, похищение…

— Это безопасно, — сказал Воуно.

— Хорошо, тогда мы дадим знать об этом твоему дяде. — Эзра повернулся.

— Это не торжественный вечер, — сказал Воуно. — Он не приглашен. Если тебе не нравится такой расклад, оставайся здесь.

Дитрексен нахмурился. Если Воуно надеялся оставить его на этом берегу реки, то он выбрал не те слова.

— Если ты убеждена в том, что надо ехать, — сказал он Киссиндре, — тогда, безусловно, я еду с тобой.

Она изобразила улыбку, и он принял ее за чистую монету.

У Воуно на скулах обрисовались желваки. Но потом он пожал плечами и снова сел за панель управления. Он вез нас через реку, а вечер сгущался, перерастая в ночь. Киссиндра села рядом с ним. Они все время говорили об облачных китах, о рифах и о том, как их существование влияло на культуру гидранов.

Я сидел сзади и слушал. Эзра устроился поодаль от меня, и я чувствовал, как он жег меня взглядом, выбивая из колеи, пока я не был вынужден взглянуть на него.

— Это правда, что ты был чернорабочим? — спросил он.

Я посмотрел на Киссиндру, понимая, что только она могла сказать ему это, и снова перевел взгляд на Эзру.

— Ну и что? — спросил я в ответ.

— Я всегда удивлялся, как это мы встретились в одном месте.

— Я должен был для этого убить человека, — сказал я. — А ты?

Он протестующе проворчал что-то и отвел взгляд.

— Киссиндра говорила тебе, что ее дедушка тоже был рабочим по контракту?

— Ты лжешь, — Эзра скривился.

— Это правда. — Киссиндра взглянула на нас через плечо. — Он был им, Эзра.

— Ты никогда не говорила мне…

— Зачем? — спросила она. — Это что-то для тебя меняет?

Он не ответил.

Воуно бросил взгляд назад и отвернулся. В кабине воцарилась мертвая тишина.

Я глядел на запутанные улочки Фриктауна. Пятна света представляли собой лишь отдаленное подобие четких геометрических форм Ривертона. Глядя на обе стороны реки с высоты облаков, я думал о различиях между ними и о том, как, несмотря на различия, отсюда эти пятнышки света, мерцающие в темноте, были только эхом одинаковой бедности и нужды.

Воуно не стал делать круг, перед тем как приземлиться в лабиринте улиц Фриктауна, как я ожидал этого. Мы летели над городом, не сбрасывая скорости, пока не оказались так далеко, что практически не могли различить берега реки. Дитрексен беспокойно ерзал на сиденье. Он пробормотал что-то Киссиндре, когда мы пошли на снижение над огоньком, похожим на пламя свечи в полной темноте. Она приложила палец к губам и не ответила ему.

Когда мы приземлились, я понял, что свет был виден из строения размером с низкий большой стог — одинокого острова в море ночи. Воуно посадил флайер в стране теней за его главным входом. Я видел какие-то силуэты, но не мог сказать, кто это.

Люк открылся. Воуно сделал нам знак выходить. Он поднял коробку, лежавшую за его сиденьем, и с ней направился к выходу.

— Это, случаем, не наши припасы? — спросила Киссиндра. Она смотрела на него, не обвиняя, но не желая дать происходящему так просто сойти с рук.

Вуоно пожал плечами:

— Это традиция — приносить с собой немного еды, когда идешь в гости. Вы всегда можете получить еще, — сказал он, понизив голос и сделав ударение на вы. — Все, что вам для этого нужно сделать — это просто попросить.

Она сжала губы, выглянула в люк, обернулась к нему и кивнула.

— Минуточку, — сказал Эзра, делая шаг вперед.

— Это такая традиция. — Киссиндра взяла его за руку. — Мы можем получить еще.

Он пожал плечами, скривив рот:

— Нас приглашают на ужин, но мы должны приносить еду с собой.

Воуно лишь взглянул на него и улыбнулся.

Я последовал за ними по трапу навстречу огням. В какой-то момент мне показалось, что поджидающая нас фигура знакома мне. Силуэт напомнил мне женщину, встреченную мной на улице Фриктауна, — женщину с ребенком на руках…

Я моргнул, когда мы вошли в круг света: гидранка держала ребенка. Я замедлил шаг — и ясно увидел старуху, согнувшуюся под тяжестью лет, прожитых ею, с ребенком на руках: ребенком-гидраном.

Глаза ребенка расширились при виде нас: мы появились в кругу света внезапно, как ангелы. Или как черти. Девочка, как угорь, стала извиваться в объятиях женщины. Та позволила ей соскользнуть, и девочка исчезла из освещенного пространства так же внезапно, как появились мы. Не прозвучало ни единого слова.

Я глубоко вздохнул, и воздух наполнил меня холодом. Я пытался убедить себя, что она испугалась всех нас, а не только меня. Я прислушивался к шуму, Доносящемуся из темноты, к звукам, которые производили существа, чьих названий или хотя бы вида я не знал — бормочущие голоса чуждой мне ночи. Ветер разносил странный запах листвы незнакомого мира. Я сделал шаг вперед, ближе к свету.

Воуно двинулся за мной, держа коробку с припасами.

— Бабушка, — он остановился перед старухой и слегка поклонился ей, пробормотав что-то, чего я не понял.

Она наклонила в ответ голову и сказала то же самое. Это прозвучало как «намастэ». Ее лицо было изрезано сеткой морщин, и они углублялись, когда она улыбалась. Ее глаза закрывала вуаль, достаточно прозрачная, чтобы можно было заглянуть в них, но придававшая ее взгляду беспокоящую тень сомнения.

Воуно отступил назад, призывая нас приблизиться. Я различил наши имена в потоке неразборчивой речи гидранов.

Она кивнула головой в мою сторону и улыбнулась такой открытой улыбкой, что я был уверен: за ней что-то таилось. Только я не мог сказать что. Она сказала что-то мне, все еще на языке гидранов, а в глазах появилось желание, чтобы я понял ее.

Я взглянул на Воуно:

— Она говорит только на своем языке?

— Бабушка говорит: она знала, что ты будешь здесь.

Я подумал, имеет ли она в виду эту планету или просто ужин.

— Намастэ, — пробормотал я, наклонив голову.

Бабушка кивнула, как будто удовлетворившись этим. Она перевела взгляд с меня на колеблющуюся Киссиндру, на нахмуренного Эзру, снова на Воуно и на меня, словно пытаясь прочитать что-нибудь в том, как мы стоим. Возможно, она что-то и прочитала, я не мог знать этого. В конце концов она сделала жест, относящийся ко всем, и медленно повела нас в дом.

— Что значит «намастэ»? — спросил я Воуно, когда мы последовали за ней.

— Это значит «мы едины», — слегка улыбнулся он.

Я смотрел на то, как продвигалась вперед Бабушка, на тяжелый узел седых волос, подрагивающий на ее шее при ходьбе. На ней была длинная туника и свободные штаны, такого стиля я не видел на другом берегу реки. Без ребенка на руках, видимо тяжелого для нее, ее спина была прямой и сильной. Но она двигалась медленно, почти упрямо, как будто это требовало усилия воли. Сколько же ей лет?

Я оглянулся на Воуно:

— Как ты научился языку гидранов? Подобных файлов нет среди доступных…

— Есть.

— Ты не можешь дать мне доступ к ним? — Он согласно кивнул. Мы шли по длинному коридору, вдоль которого располагались запертые двери. Его извилистые, нечеткие линии вызывали такое же ощущение, как Зал общины. Только это строение было лишено пышных украшений Зала. — Что это за место? Что здесь было? Это древнее здание? — Я чувствовал, как его возраст давит на мои мысли, подобно тому ребенку, пригибавшему к земле нашу спутницу. — Я…

— Да, оно очень старое, — пробормотал Эзра за моей спиной. — Твоя проницательность продолжает поражать меня.

— Думаю, ты назвал бы его монастырем, — сказал Воуно, не обращая внимания на Эзру и на мой взгляд, которым я наградил последнего. — Приютом. Я не могу найти в нашем языке для него другого слова. Кажется, никто не помнит, насколько стар этот дом. Данные об этом могут быть где-нибудь в записях, но многие исторические материалы утеряны. Религиозные традиции, которым он обязан своим существованием, практически вымерли. Здание было заброшено на годы.

Я подумал: какие убеждения держали здесь исконных обитателей этого места? Что заставило их потерять веру и покинуть его?

— А сейчас? — спросил я, когда Бабушка остановилась перед запертой дверью. Дверь открылась, хотя она не прикасалась к ней. Я не заметил фотоэлемента.

— Большую часть времени Бабушка здесь одна. Она — ойазин. Это что-то вроде «памяти», или же, в некоторых случаях, «светоча», хранителя традиций.

Бабушка скрылась в дверях, и там внезапно вспыхнул свет.

— А что за ребенка мы видели? — мягко спросила Киссиндра.

Boyно, как обычно, пожал плечами и произнес:

— Временами люди приходят сюда из города и остаются ненадолго, если им нужно выбраться оттуда.

Я вспомнил обстановку во Фриктауне. Должно быть, множество людей желает выбраться оттуда.

— А сколько сейчас здесь людей?

Он покачал головой:

— Не знаю. Я не умею читать мысли. — Он улыбнулся и вошел в дверь.

Бабушка поджидала нас, сидя за низеньким столиком свободной формы, как и все остальное здесь. Тут не было стульев, только циновки вокруг стола. В центре стола в чаше горящий фитиль плавал в тихом озерце лампадного масла, в комнате было светло как днем для моего зрения… для зрения гидрана. Возможно, остальным комната казалась темной. От лампы вился вверх слабый дымок.

Я почувствовал, что наконец расслабился, поняв, что добрался сюда и никто не напал на меня, и Бабушка не вышвырнула меня вон, и на меня не обрушилась сила, которую я даже не мог ощутить, — потенциальная энергия, спрятанная в этих стенах как гневное свечение, ожидающее кого-либо вроде меня, чтобы прийти в действие.

Я глубоко вдохнул, вбирая в себя теплые запахи, которыми была густо наполнена комната. Запахи, которые я никогда не вдыхал, за исключением, возможно, ночи, когда я попал в закусочную Фриктауна через дыру в стене. Запах еды напомнил мне, как я голоден. Я присел на коврик, глядя через стол на старуху. Ее зеленые глаза изучали меня, почти не мигая, пока остальные располагались за столом. Я глотал слюнки, держа руки подальше от стола, не зная, как тут что заведено.

Когда все уселись, Бабушка снова начала говорить, указывая на центр темного, бесформенного деревянного подноса, где полдюжины маленьких керамических чашек окружали приземистый сосуд янтарного стекла. По размеру чашек я догадался, что пить мы будем отнюдь не воду. Возможно, ликер, поскольку алкоголь действует на людей и гидранов одинаково. Возможно, крепкий ликер.

— Она хочет, чтобы каждый из вас взял по чашке, — сказал Воуно. Бабушка указала на меня.

Я дотянулся и чуть было не поднял ближайшую ко мне чашку, но вовремя заметил, что все чашки разные. У каждой была своя форма и свой рисунок, придающие ей определенный характер. Я смотрел на них, чувствуя, как взгляды упираются в мою руку, замершую в воздухе, как тянутся секунды. Эзра подобрал под себя ноги и вздохнул.

Я взял дальнюю чашку, ту, которая мне понравилась больше всех. Это была проверка. Хотел бы я знать, что сказал Бабушке мой выбор, или же ответ был в самом акте выбирания, или же не было вовсе никакой проверки.

Рука Киссиндры протянулась над столом. Она взглянула на меня, затем на Воуно. Тот кивнул. Она выбрала чашку, потянувшись в мою сторону, чтобы поднять ее. Воуно взял следующую чашку — медленно, раздумчиво. Эзра взял ближайшую чашку и нетерпеливо потянул ее к себе, так что она проскрипела по подносу.

Темно-золотой ликер возник в моей чашке, и в остальных тоже. Эзра дернулся. Я услышал сбившееся дыхание Киссиндры. Воуно смотрел в свою чашку, словно ничего необычного не произошло. Интересно, что может вызвать у него проявление каких-либо чувств? Я подавил свое удивление, надеясь, что оно не успело стать очевидным для людей, находящихся в комнате.

Бабушка выбрала чашку, взяв ее в руки, как это сделали остальные. Но я видел, как изменилась чашка: пустая, в следующий момент она была наполнена. Бабушка подняла ее. Воуно поднял свою чашку, и все мы последовали его примеру, а наша хозяйка произносила какие-то слова. Слова ее были напевны, и медленно перерастали в подобие молитвы. Струя бледного дыма от пламени в центре стола стала расплетаться, как шелковая веревка, на тонкие изящные струйки. Я сидел, загипнотизированный, вдыхая аромат ликера, глядя, как отдельные струйки дыма начали кружиться в воздухе.

Образы, созданные дымом, исчезли, внезапно обрезавшись, как песня старухи. Пламя качнулось. Дым поднимался прямо вверх, ничем не потревоженный. Бабушка смотрела на меня через стол, я слышал своё дыхание. Но она отвела от меня глаза, так ни о чем и не спросив. Она с минуту изучала взглядом Эзру — он на нее совершенно не обращал внимания. Дым от огня скользнул в сторону, будто в комнату проник сквозняк, и ударил в его глаза. Он закашлялся и стал разгонять дым рукой.

Воздух в комнате был совершенно неподвижен. Я улыбнулся. Бабушка протянула к нам свою чашку и сказала:

— Намастэ.

Я ответил ей эхом, вместе с Воуно и Киссиндрой! Бабушка отпила немного, мы также поднесли ко рту свои чашки. Я осторожно попробовал напиток, не зная точно, что я пью. Ликер был крепким, как я и предполагал. Я заметил, как увлажнились глаза Киссиндры. Она подняла брови и сделала еще глоток.

Последним отпил Эзра и снова закашлялся. Я опустошил чашку одним глотком, улыбнувшись. Она снова наполнилась сама собою. Я не прикоснулся к ее содержимому, не забывая, что я еще не ел, вспоминая запах еды, недоумевая, где же она, и желая, чтобы она оказалась на столе. Было такое время в моей жизни, когда не есть целый день казалось нормальным. Но я долго уже не жил той жизнью.

Сосуд с лишними чашками исчез со стола. Мгновение стол оставался пустым, затем место бутыли заняла большая полукруглая чаша. Пламя лампады в центре стола колыхнулось, дым пошел вверх спиралью. Я чувствовал мягкое дыхание воздуха, потревоженного движением материи и энергии. Бабушка улыбнулась, кивнув мне, и сказала что-то.

Я взглянул на Boyно.

— Бабушка говорит, что пришло время ужинать. — Он указал на чашу, в которой лежало что-то вроде тушеного мяса. — Она говорит, чтобы ты начинал первым, поскольку давно ничего не ел.

Я посмотрел на стол. Передо мной не было ни тарелки, ни столовых приборов — только то, что я принял за ложки для раскладывания пищи, ожидающие в чаше.

— Мы все едим из одной чаши, — сказал Воуно. — Это традиция. Приступай.

И я приступил, вонзив в блюдо ложку с зубцами. Все наблюдали за тем, как я понес ее ко рту, как будто я обезвреживал бомбу. Я подумал, пользуются ли гидраны ложками? Я ел с набитым ртом. Острая, ароматная, пряная, кисло-сладкая смесь заставила вырваться наружу мои давно уснувшие воспоминания.

Я помнил это. Помнил… Комната, но не эта… Глаза, зеленые, как у старухи, зеленые, как мои, но на другом лице… Теплая комната, укрывающая меня, теплота материнских объятий, ее мысли, шепчущие с любовью мое имя… Мое единственное настоящее имя, которое может быть произнесено только мысленно…

Я проглотил пищу, давясь, очистил мозги обжигающим глотком безымянного ликера и сидел моргая — свет лампады бил мне прямо в глаза.

Мое зрение восстановилось, и я взглянул на Бабушку. Она не двигалась и не говорила ничего, она просто сидела, глядя на меня сквозь вуаль, немного наклонив набок голову.

— И как тебе? — спросил Воуно.

— Острое, — прошептал я. И снова набил рот кушаньем из чаши, не отводя глаз от стола, не прислушиваясь к потерянным голосам, бродящим по извилинам моего мозга, и продолжал есть. Ко мне присоединился Воуно. Краем глаза я заметил, что Киссиндра, как лекарство, прикончила вторую чашку напитка и потянулась за ложкой. Она взглянула на Эзру, сидящего рядом с ней, словно у него была палка в заднице. Он не любит гидранов. Насколько на самом деле сильна его реакция на все эти видимые проявления пси-энергии? Он и не попытался притронуться к еде. Я уверен, что он не сделал и более одного глотка ликера.

— Что туда намешано? — внезапно спросил он. — Я знаю, что он ест все. — Он кивнул в мою сторону. — Но в основном люди несколько более разборчивы. — Он посмотрел на Киссиндру, словно надеясь, что она согласится с ним.

Вместо этого она поднесла ложку с едой ко рту. Я наблюдал, как изменилось ее лицо: она медленно улыбнулась.

— Это замечательно, — сказала она, выдерживая пристальный взгляд Эзры.

— Я не буду так спешить, чтобы есть что-то, о чем я ничего не знаю, — пробормотал тот.

— Тут только овощи и специи, — сказал Воуно. —

Что-то в способе их приготовления традиционное, что-то они взяли от нас. Ничего в этой еде никогда меня не беспокоило. Гидраны — вегетарианцы, — повторил он.

На лице Эзры появилась гримаса.

— Клубни маниоки тоже растительная пища, но если их неправильно приготовить, они ядовиты. Кроме того, это чистейшая антисанитария, когда все едят из одной миски. — Он указал на чашу рукой. — И все здесь… чуждое.

Интересно, что его больше беспокоило: сама еда, то, как она располагалась на столе, или то, как она появилась там?

На столе прямо перед ним появилась вторая, меньших размеров, чаша, полная еды. Он отшатнулся, увидев ее, словно она ожила. Бабушка сказала что-то, указывая пальцем на Эзру, пока тот пялился на чашу. Его взгляд становился все темнее.

— Бабушка говорит, что ты не должен есть с нами, — бесстрастно сказал Воуно. — Она говорит, что ты болен. — Эзра поднял на них глаза, его губы сжались. — Она говорит, что ты должен попить чай-масло. Ты почувствуешь себя намного лучше, — улыбнулся Воуно. На лице Бабушки тоже появилась улыбка.

— Это должно быть слабительное, — пробормотал я.

— Вот что, — сказал Эзра, вскакивая. — Я не хочу этого больше выносить. Мы пришли сюда не для того, чтобы стать объектами насмешек со стороны Воуно или этой… — Он запнулся, взглянув на Бабушку, которая не отводила от меня взгляда.

— Этой — кого? — Я положил свою ложку.

— Прекратите, ради Бога, — Киссиндра остановила меня взглядом. Эзра поймал ее руку. Она высвободилась. — Эзра, сядь! Извините… — Она переводила взгляд с Воуно на Бабушку.

— Воуно, твоя ли это идея или этого ублюдка, она отвратительна, — сказал Эзра. — Я хочу, чтобы ты немедленно отвез нас обратно в Ривертон.

— Минутку, — произнесла Киссиндра, пытаясь подняться на ноги.

— Как ты назвал меня? — вскочил я из-за стола.

— Ты слышал.

— Эй! — Воуно встал одним плавным движением, подняв руки. — Я отвезу обратно всех желающих. Ты не должна ехать с ним, — он посмотрел на Киссиндру. — если не хочешь этого.

Она перевела взгляд с меня на Эзру. Ее лицо окаменело.

— Я поеду, — сказала Киссиндра. Ее слова падали, как булыжники. Она оглянулась на Бабушку и пробормотала: — Я надеюсь… Намастэ, — слегка поклонилась она, даже сейчас не забывая об этикете, и двинулась вслед за Эзрой, который уже покинул комнату.

Я наклонил голову, не отводя взгляд от Бабушки, и последовал за ними. Я пытался задавить свою ярость, не дать ей взять верх надо мной, пытался не оставить ее висеть пеленой в комнате за моей спиной, где каждый почувствует, как она душит его…

Когда я вышел, Эзра и Киссиндра кричали друг на друга. Его лицо было красным в отраженном свете, ее лицо скрывала темнота.

Я взял Эзру за плечо, разворачивая его.

— Перестань, — сказал я. — Здесь любой может почувствовать тебя…

Он отодвинулся от меня.

— Убери от меня свои руки, ты, полукровка, ты…

— Урод? — спросил я.

— Урод! — выкрикнул он, сжав руки в кулаки. — Ты проклятый Богом урод!

— Ну хотя бы не проклятая Богом задница, — сказал я.

Он ринулся на меня. Я видел все это, как в замедленной съемке. Возможно, я читал его мысли: это движение было таким очевидным. Я выбросил руку. Он налетел на костяшки моих пальцев и упал, словно наткнулся на скалу.

Я смотрел, как он катался по земле, из него лились кровь и ругань. Смотрел, как Киссиндра опустилась рядом с ним на колени, пытаясь помочь ему, окутывая его заботой.

— О Господи, — говорила она, а он стонал, держась за лицо: — Мой нос, он сломал мне нос.

Воуно стоял рядом со мной, не говоря ни слова, со сложенными за спиной руками и кривой улыбкой.

Киссиндра бросила на нас взгляд, которым никогда еще, как я знаю, не награждала чувствующие формы жизни.

— Проклятье, помогите мне! — крикнула она.

Воуно двинулся вперед и помог ей поднять Эзру на ноги. Потом направился к флайеру и, оглянувшись через плечо, сказал:

— Я вернусь за тобой.

— Что? — спросил я. — Подожди…

— Бабушка хочет, чтобы ты остался, — ответил он. — Она хочет поговорить с тобой. Я вернусь.

Черт! Я двинулся им вслед. Киссиндра посмотрела на меня, и я остановился, глядя, как они вошли в транспорт, как поднялись в ночное небо, оставив меня одного.

— Сейчас время снова может идти вперед, — сказал кто-то позади меня.

Я оглянулся. Бабушка. На какое-то мгновенье мне показалось, что она разговаривает со мной мысленно. Но это было не так.

— Ты знаешь стандарт? — задал я вопрос, о котором вроде совсем забыл. Я вспомнил, что Воуно переводил для нас ее слова, но не наоборот. Я думал, что она читает наши мысли, но в этом не было необходимости.

— Конечно, — улыбнулась она той же открытой улыбкой, которая показалась мне вдруг не совсем простой. — Сейчас мы можем мирно поесть. — Она кивнула головой, приглашая в дом.

Я последовал за ней по веренице холлов, составляющих коридор, в комнату, где нас ожидала еда. Когда я переступил порог, запах вызвал у меня воспоминания: на миг мне показалось, что я вхожу в совсем другую комнату, затерянную где-то в пространстве и времени…

Я остановился сразу за дверью, а Бабушка прошла к столу и села на свое место. Она ожидающе подняла на меня глаза, струйка дыма вилась у ее лица, полного тайны в мерцающем свете. Я сконцентрировался, пошел к столу, сел на то место, где сидел раньше. Бабушка ничего не сказала и не сделала, словно не почувствовала ничего, что чувствовал или о чем думал я.

Я понял: если я не начну есть, она не притронется к пище. Так что я снова приступил к ужину, заполняя пустое место в своих мыслях физическими ощущениями, существуя в настоящем, как я научился делать это на улицах, удерживая за пределами сознания прошлое и будущее так долго, как только мог.

Бабушка ела вместе со мной без всяких разговоров. Она не пользовалась ложкой. Но она жевала и глотала совершенно так же, как и я, смакуя кушанье. Не знаю, предпочитала ли она сохранять тишину или же просто ждала первых слов от меня.

Я оглядел стены. Тут не было ни окон, ни даже картин, чтобы оживить монотонность закрытого пространства. То ли она была настолько бедна, что даже не могла купить несколько дешевых голограмм, то ли эта простота была намеренной. Возможно, гидраны никогда не страдали клаустрофобией, которая мучает людей, ведь у них всегда есть путь в любом направлении.

Я думал о женщине с похищенным ребенком, о Фриктауне и о том, что видел там, о Старом городе. А ароматы еды и воспоминания работали на меня. Я думал о ловушках, о том, что они находятся везде и поджидают всех — различные ловушки, которые в конечном счете оказываются одной. Жизнь была ловушкой, и, человек ты или гидран, выбраться из нее можно лишь единственным путем…

Я продолжал есть, стараясь удерживать свое беспокойное тело таким же неподвижным, как Бабушка, наблюдающая за мной, пытался сделать свои мысли такими же пустыми, как стены. Но чем дольше я пялился на стену напротив меня, тем явственнее я замечал неуловимое движение трещин на ее поверхности. Трещины формировали узоры, образы, которые мозг мог понять, лишь затерявшись в них, которые уводили в тихое спокойствие…

Наконец я сел и вытер рот, насытившись.

Бабушка тоже перестала есть. Не знаю, остановилась ли она потому, что остановился я, или же она продолжала есть только потому, что я был еще голоден. А может быть, мы на самом деле насытились одновременно. Я взглянул на нее. Ее глаза, как кошачьи, наблюдали за мной.

Двое детей, девочка и мальчик, вошли в комнату. Они двигались так тихо, что я не заметил, как они пришли, но почему-то их появление не застало меня врасплох. Они поклонились нам, собрали посуду и унесли ее, не сказав ни слова, но я заметил, что они, выходя, смотрят на меня. Я слышал, как они шептались в холле.

Почему Бабушка не отправила еду обратно сама, таким же путем, как поставила ее на стол? Я думал об этом и о том, как весь обеденный ритуал был связан с использованием пси-энергии. Если Бабушка хотела ткнуть нас лицом в тот факт, что у нее есть дар, а у нас нет, что мы сейчас на земле гидранов чужие, никто, то она не могла сделать это с большим успехом. Я подумал, действительно ли она хотела сделать это?

— У тебя много вопросов, — сказала она как раз тогда, когда я решил задать один из них.

Я почувствовал улыбку на своем лице. Она могла узнать это, прочитав мои мысли… или просто выражение моего лица.

— Ты таким образом организовала ужин только для того, чтобы остальные ушли?

— Почему ты думаешь так? — Она подалась вперед, слегка наклонив голову набок, словно ей было трудно расслышать меня. Так она делала не в первый раз. Внезапно я понял, что те слова, которые она неправильно поняла, не были моими.

— Так, интересуюсь, — пробормотал я.

Ее лицо дернулось, будто что-то невидимое для меня задело ее щеку. Наконец она произнесла:

— Я следую Пути. Если следуешь Пути, то находишь то, что было тебе предназначено.

Я сел удобнее, обхватив руками колени. Это было похоже на псевдомистицизм, который так любят различные человеческие религии вкупе с их сентиментальными поклонниками. Насколько я знал, все это было преувеличением и в большинстве случаев — лицемерием. Но вера, подобная этой, должна быть искренней у гидранов. У них был дар предвидения, временами они действительно могли заглянуть в будущее.

Я вспомнил, при каких обстоятельствах в последний раз видел Эзру и Киссиндру, и представил, какая сцена ожидает меня, когда я вновь увижу их.

— Воуно знает, что ты говоришь на нашем языке?

— Он говорит на нашем, — сказала она, словно это все объясняло. — Почему ты не задашь мне настоящий вопрос?

Я рассмеялся и сделал гримасу.

— Почему ты меня не ненавидишь?

Тихая вода ее эмоций пошла рябью. Она поднесла руки к глазам и снова взглянула на меня.

— Почему я должна тебя ненавидеть?

Я тряхнул головой.

— Я не могу использовать свои пси-способности. Хэньен… Он вышвырнул меня, когда они поняли…

— Ты не используешь свои пси-способности, потому что ты так захотел, — сказала она.

— Ты не понимаешь…

— Посредник потерял Путь, — продолжала она, словно мои слова были так же закрыты, как и мои мысли. — Это случилось давно, еще до того, как ты родился. Он уже не может все ясно видеть… Ты получил страшную рану. Ты должен держать ее закрытой, — сказала она мягко. — Пока она не излечится. Ты хороший человек.

Я почувствовал, что мое лицо снова краснеет.

— Ты не поняла! Я убил…

— Так… — сказала она, словно поняла наконец.

— Я пойду, — начал я подниматься.

— Ты чудо, — сказала она, наклонив ко мне голову. — Я робею в твоем присутствии.

— Я не дерьмовое чудо, — сказал я, задыхаясь от гнева. — Я попросту дерьмовый полукровка. — Я направился к двери, но остановился: кто-то вошел в нее. Хэньен.

Он тоже остановился, взирая на меня так же, как, должно быть, я взирал на него.

— Что ты делаешь здесь? — спросил он.

— Ухожу, — ответил я. Я попытался миновать его, но он закрыл путь. Он посмотрел на Бабушку и сказал что-то раздраженно и резко на языке гидранов. В комнате воцарилась мертвая тишина. Только по их лицам я мог понять, что они все еще переговариваются.

Наконец Хэньен повернулся ко мне и отвесил глубокий поклон, какого я в общении с гидранами еще не видел.

— Намастэ, — пробормотал он. Эта перемена была настолько полной, что я даже не понял, как она возникла. — Извини меня, — проговорил он. — Я вел себя так, что сейчас мне стыдно.

Я нахмурился, не понимая, что он имеет в виду, и пожал плечами, потому что это выглядело как извинение. А затем я вновь попытался проскользнуть за его спину.

Он поймал мою руку и отпустил ее, когда я уставился на него.

— Останься, пожалуйста, — сказал он. — Мы должны завершить то дело, за которым пришли сюда.

— Что за дело? — спросил я. Мой голос был мрачен и угрюм.

— Попытку понять друг друга. — Его лицо было совершенно бесстрастным.

— Сядь, — произнесла Бабушка. — Сядь, Биан. Я оглянулся, недоумевая, кого она могла звать.

Она глядела на меня. Бабушка сделала жест, словно я был упрямым ребенком.

— Мое имя Кот, — сказал я.

Она покачала головой и снова терпеливо указала на циновку.

Я остался на месте.

— Тебя зовут Кот среди землян, — объяснил Хэньен. — А Биан — твое имя среди народа твоей матери.

Я безмолвно посмотрел на него. Потом перевел взгляд на Бабушку, размышляя, почему она мне сама не сказала этого…

Но разговоры с людьми не были ее делом — для этого существовал Совет. И она не могла впустить меня в свой мозг, устав от разговоров.

— Что значит «Биан»? — спросил я.

— Это значит «Спрятанный», — улыбнулся Хэньен.

— Это шутка? — спросил я, поскольку не знал, отчего улыбается он, никогда не бывший моим другом.

Озадаченность промелькнула у него в глазах.

— Нет, — ответил он.

Я шагнул к столу, словно меня притягивало магнитное поле Бабушки. Хэньен последовал за мной, остановился, глядя на пустую столешницу.

— Я опоздал на ужин, — произнес он.

Бабушка улыбнулась и покачала головой. Дети, которые унесли еду, будто материализовавшись из воздуха, появились в дверях за нами по ее молчаливому зову. Они вынесли блюдо и поставили его на стол так осторожно, что пламя едва качнулось.

Хэньен улыбнулся в ответ и поклонился детям и Бабушке, перед тем как сесть, скрестив ноги. Он принялся за еду, не притронувшись к ложке. Взглянул на меня, остановился, внезапно поняв, что не может одновременно есть и говорить вслух.

— Прости, — сказал он. — Я проделал длинный путь и очень голоден.

— Ты пришел пешком из Фрик… из города? — спросил я. — Почему?

Он снова набил рот едой.

— Так надо, — ответил он, констатируя очевидное.

— Зачем? — Я никак не мог понять.

— Для себя, — пробурчал он, не отрываясь от пищи, — для моего тела, для моего дара, для моих убеждений. В этом заключается Путь. — Нетерпение проскальзывало в его голосе, я заметил, как он бросил взгляд на Бабушку, словно она что-то произнесла, и проглотил свой протест, как пищу. — Тело и дух заслуживают равного внимания, иначе личность никогда не обретет цельности. Все это объясняла мне ойазин.

— Ойазин? — спросил я. Воуно так называл ее раньше.

— Это значит «проводник». Ведь она проводник по Пути и хранитель наших традиций и веры.

Я посмотрел на Бабушку. Это соответствовало тому, что говорил Воуно, но в голосе Хэньена я не услышал ни нотки почтения.

— Ты имеешь в виду, что она является религиозным лидером?

— Не «лидером» в том смысле, какой вкладывают в это слово люди Федерации. Ближе по значению слово «проводник». Ки везде — это движущая сила Всеобщей Души, то, что вы могли бы назвать «богом внутри нас». Но есть только один Путь, который находит каждый… — Он бросил взгляд на Бабушку, словно ему требовалась ее помощь прямо здесь, прямо сейчас. — Это сложно объяснить словами.

— Путь, о котором можно рассказать, не является вечным Путем, — сказала Бабушка. Я подумал о том, как различны имена в общине: имена, которые произносятся, и истинные имена.

Хэньен кашлянул.

— Большинство наших людей уже не верит, что ки все еще существует. Это одна из причин, почему я решил найти свой Путь с помощью ойазин.

Я уселся между ними, скрестив ноги, наблюдая за тем, как он ест.

— Я уже ел когда-то эту пищу. Очень давно, — сказал я.

Он поднял взгляд сначала на Бабушку, затем на меня.

— Разве? — спросил он. — Где?

— Думаю, что ее готовила моя мать.

Он оторвался от еды:

— Ты жил здесь ребенком?

— На Ардатее. В Старом городе… в том месте, куда Федерация сбрасывает отбросы своего общества. — Он продолжал пялиться на меня, словно не уловив слов, свалившись с поезда моих мыслей, потому что ему не за что было ухватиться. — Это настоящая свалка. Некоторые гидраны закончили там свою жизнь, когда были выкинуты из своих миров. Но там больше землян… таких, которые не признают кейретсу, подобные Тау.

— А где сейчас твоя мать?

— Мертва. Уже давно. — Я покачал головой. — Это все, что я знаю о ней.

— А твой отец? Он был… землянином? — Хэньен выглядел так, будто его вели по незнакомой комнате с завязанными глазами. До него наконец начало доходить, как я чувствую себя.

— Я ничего не знаю о нем. — Как бы я ни думал об этом, у меня постоянно появлялась мысль, подобная высказанной легионерами две ночи назад: моя мать была шлюхой, а отец — насильником. Только таким путем я мог появиться на свет. Я по мере своих сил старался не думать об этом. — Это ведь не совпадение, что ты появился здесь именно этим вечером?

Он казался растерянным, словно для него было довольно тяжело следовать за моей мыслью и без перемены предмета разговора. В конце концов он произнес:

— Когда я в последний раз говорил с ойазин, я показал ей нашу… встречу. И она показала мне, что я смотрел невнимательно. Ей показалось, что если мы встретимся с тобой вновь и не в Зале совета, мы сможем лучше понять друг друга.

— Это будет не так уж сложно, — ответил я. Он потупился:

— Когда-то Совет думал прежде всего о нашем народе. Но сейчас мы во многом… ограниченны. Временами члены Совета на первое место ставят личные интересы. У нас небогатая перспектива. Мы все хотим, чтобы наше общество было более открытым для расы землян. Мы верим, что под влиянием обстоятельств наш единственный способ воспрянуть…

— Это лизать Тау задницу.

Его зрачки сузились и медленно расширились вновь.

— Ты ведь так представляешь себе это? — продолжил я.

— Я думаю, что мы должны учиться жить рядом с теми, кто пришел делить с нами наш мир, — принимать их взгляд на жизнь, — поскольку сейчас сложилась именно такая ситуация. Отрицание очевидности идет вразрез с Путем, и мы только потеряем силы. Мы должны направить энергию нашего гнева в нужное русло. В ином случае нас это убьет. Это уже убило многих из нас. — Он опустил глаза.

Я криво усмехнулся:

— Путь говорит, что если жизнь подарила тебе лимоны, следует сделать из них лимонад?

— Извини? — Он наклонил голову. — «Лимон»? Ты имеешь в виду «землянин»?

— Это сорт фруктов. Кислый. Ты должен запомнить это. Получается, Совет желает, чтобы все шло, как идет, — сказал я, пытаясь разместить по полочкам информацию у себя в голове. — Они верят, что только так могут получить что-то от Тау?

— Или хотя бы ничего больше не потерять. У них крайне консервативный склад ума.

— Ты тоже веришь в это? — спросил я.

Несколько секунд он молчал, но уже не переговариваясь с Бабушкой. Я взглянул на нее: она смотрела на него, но невозможно было что-нибудь прочитать на ее лице. Наконец он сказал:

— Я чувствую, что только работая законным методом, можно достичь настоящего прогресса. Даже менять правила следует чрезвычайно осторожно. Так что да, я, наверное, консерватор. ДНО называет меня врагом народа — сотрудником общего врага. И еще… временами я думаю, что немного устал от «лимонада». — Тень улыбки скользнула по его лицу, не затронув глаз.

— Так ты думаешь, что положение вещей должно меняться, что оно может быть лучше?

— Ты провел хоть немного времени на этой стороне реки? — спросил он меня.

— Да.

— И я, — сказал он. На этот раз на его губах не было и следа улыбки. — Но немногие из Ривертона были здесь. Те, кто приходят сюда регулярно, ищут, что они могут получить от нас, а этого недостаточно. Мы нуждаемся в тех вещах, которые Тау хранит для себя. Нам нужны знания и ресурсы — их мы уже не можем добывать сами. Во всем этом виновна не только Федерация, я первым признаю, что наше общество уже находилось в кризисе, когда она еще и не коснулась этого мира. Но сейчас у нас нет даже возможности…

— Та женщина, Мийа, которая похитила малыша… Она ведь прошла подготовку у Тау, верно? Чтобы научиться терапии, которая была необходима мальчику. Ей позволили работать там, не перекрывая ее пси-способности.

Его зрачки опять расширились. Я ощутил, что он зол или просто что-то подозревает. Хотелось бы знать что.

— Да, — ответил он. — Дар многое может принести человечеству, если только оно… наберется мужества довериться нам. Это возможность свести наши пути. Так должно быть, или же все, что мы сможем получить, будет лишь милостыней. Это не решит наших проблем. Основной нашей проблемой является то, что у нас нет надежды, а не вещей.

— Совет ошибается за всех, — сказала Бабушка. — Их желания как инфекция. И они используют не то лекарство. Слишком много вещей только усугубляют ситуацию.

Хэньен с облегчением кивнул.

— Нам нужна возможность сделать, а не просто получить.

Я вспомнил жизнь на улицах Старого города, вереницу бесконечных дней и ночей, уходящих в никуда. Тогда я накачивался наркотиками каждый раз, когда у меня оказывались деньги, и даже когда их не было. Я пытался заполнить хоть чем-нибудь пустоту своего существования, провал в своем мозгу, откуда что-то было изъято еще до того, как я узнал его название. Я пытался забыть, что тогда не ожидал ничего лучшего, даже надежды.

Я сидел, уставясь на блюдо перед глазами.

— Знаю, — выдавил я наконец из себя.

Я увидел, что Хэньен решил было продолжить ужин, затем взглянул на меня и остановился.

— А что насчет ДНО? — спросил я. — Зачем вам нужна эта организация?

— Она не нужна нам, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Они отвернулись от наших традиций и предали Путь. Они погрязли в дикости. Пытаясь «спасти», они нас окончательно погубят.

Я посмотрел на Бабушку, вспомнив фразу Протса, что она поддерживает связь с радикалами. Если это так, то вряд ли они отвернулись от традиций, в которые верила она.

— Я предполагаю, что они иначе рассматривают этот вопрос, — сказал я Хэньену, наблюдая за Бабушкой краем глаза. Как бы мне хотелось отыскать в ее мозгу уголок, в котором хранится все, что она об этом знает! Она неожиданно улыбнулась мне.

Я перевел взгляд на Хэньена:

— Почему ты не можешь… общаться с радикалами? Если ты веришь, что они приносят больше зла, нежели добра, не можешь ли ты показать им почему — открыть свой мозг и показать? Давал ли ты им возможность объяснить, как они представляют себе ситуацию?

Он некоторое время безмолвно плавал в моих словах, пытаясь понять, что же я хотел сказать.

— Сперва скажи мне, — произнес он. — Это правда, что тебе пришлось однажды убить, и ты выжил? И поэтому ты не хочешь пользоваться своим даром?

Не хочешь. Не можешь… Не хочешь.

— Да, — прошептал я.

— Тогда это правда, что твое участие в похищении ребенка совершенно случайно? Несчастный случай?

— Как ты узнал это? — Он не знал этого на собрании Совета, и никто из них этого не знал.

Он кивнул в сторону Бабушки:

— Но она сказала, что я должен сам спросить тебя об этом.

До этого вечера она никогда меня не видела. Я посмотрел на нее: давно ли она об этом знает?

— Совет забеспокоился, когда они открыли, что ты… — Хэньен запнулся, чувствуя себя вляпавшимся в дерьмо. Он помотал головой. — Мы испугались, что Тау послал тебя… чтобы вызвать беду на наши головы: как-нибудь связать Совет с похищением ребенка, связать нас с радикалами. Это факт, что ты был… изгнанником, способным понять нас, но держал свой мозг абсолютно закрытым… Когда я почувствовал всеобщее недоверие, оно стало моим. Ты видишь, это все чертовски сложно понять… — Его руки дрожали, видимо, он редко бывал так беспомощен. Удовлетворение смягчило мои воспоминания о собрании Совета, но не совсем.

— Почему ты должен быть лучше всех остальных членов Совета? — спросил я, когда он успокоился.

— Я даэзин, — ответил он. — На вашем языке это значит примерно «посредник между народом и Советом». Я специально тренирован не воспринимать заразные эмоции, которые могут взять верх над Советом. Но я позволяю своим… подозрениям контролировать меня.

— Я думал, так делают только люди, — сказал я.

— Нет.

— Я не по своей воле поехал на ту встречу, — сказал я. — Это так, чтобы ты знал.

— Не думаю, — он покачал головой. — Ты спросил, почему мы просто не покажем радикалам, в чем они неправы. Мы пробовали, но они не позволили нам. Они — клайн, они… единое сознание. Закрытая сеть, доступная лишь тем, кто разделяет их убеждения. Они выпихнули нас точно так же, как это сделал ты, только уже намеренно.

— Я думал, гидраны так не делают. Я думал, что они всегда делятся своими мыслями, чувствами друг с другом, так что непонимания возникнуть не может.

Он рассмеялся, но не потому, что счел это смешным.

— Это то, чему мы сами всегда хотели верить. Возможно, так было давно, когда наша цивилизация представляла собой единое целое. А может быть, это и тогда было лишь мечтой. Но как бы то ни было, это осталось в прошлом. Сейчас мы живем в эпоху человечества, и уже никто по-настоящему не знает, что является правдой.

Я изучал свои руки, не зная, как связать оборванную нить беседы, и стоит ли мне пытаться сделать это. Он покачал головой.

— Поэтому я действительно не могу сказать тебе или Тау о похищении ребенка больше, чем то, что уже знает Тау. Все было сделано организацией ДНО, Тау осведомлена об этом. Но мы, как и Тау, не знаем, куда она скрылась. В Отчизне тысячи гектаров пустого пространства. ДНО может быть где угодно, перемещаясь в один момент… Но мы хотим помочь найти мальчика. Пожалуйста, заверь уполномоченного Перримида, что, если мы что-то откроем, то пошлем весточку…

Я потер шею, чувствуя себя, так, словно внезапно прекратил свое существование хотя бы в качестве полукровки с поврежденным мозгом, словно я снова был просто пешкой в руках человечества. Я подумал: неужели все, что он только что говорил мне, было так же тщательно просчитано? Я не хотел верить этому, но никак не мог найти доказательств обратного. Его настроение добило меня. Я помнил его слова — эмоции могут, как болезнь, передаваться другому. У меня должен быть иммунитет к ним, если таковой вообще существует. Настроение оказалось моим собственным, и вряд ли оно улучшится после того, как я покину это место.

Я взглянул на Бабушку. Она делала из дыма спирали и заплетала их в косы, словно Хэньен и я уже покинули комнату. Я подумал, была ли это молитва и о чем тогда молилась она, и откуда она ожидает ответа?

Хэньен тоже взглянул на Бабушку, словно она что-то сказала ему. Это наверняка так и было, но я не мог ее услышать. Струйка дыма дернулась, освободившись, и Бабушка не стала удерживать ее.

Хэньен поднялся, поклонился Бабушке, а затем и мне.

— Я должен идти. Меня ждет долгий обратный путь в город. Я надеюсь, что твое пребывание в нашем мире окажется… продуктивным.

Я смотрел ему вслед, думая, почему он уходит, и внезапно почувствовал себя таким далеким от происходящего здесь, как это было на собрании Совета. Я перевел взгляд на Бабушку. Что она сказала ему? Возможно, его уход, по большому счету, не значил ничего, может быть, я просто не до конца понял, как все происходит тут, на этой стороне реки.

Кто-то вошел в комнату. Я обернулся, ожидая снова увидеть Хэньена. Но это был Воуно.

Воуно поклонился Бабушке, пробормотал: «Намастэ», и посмотрел на меня.

— Ты готов?

Я поднялся. Мне в голову пришла мысль, что уход Хэньена как-то связан с прибытием Воуно. Я посмотрел на Бабушку, но она лишь слегка наклонила голову и произнесла: «Намастэ, Биан».

— Намастэ, ойазин, — сказал я, чувствуя себя потерянным в пространстве, подвешенным где-то между радостью и неудовлетворением. Следуя за Воуно, я оглянулся и увидел лица полудюжины ребятишек, таращившихся на нас из дверей. Мне снова стало интересно, сколько гидранов живет здесь, сколько их слушало то, о чем говорилось в комнате. Подслушивать могло полсотни, и я никогда об этом не узнаю. Когда я осознал это, у меня по коже поползли мурашки, я снова почувствовал себя человеком.

Возможно, у Воуно были те же ощущения. Мы погрузились во флайер и поднялись в ночь, когда я услышал от него первые слова. Но и тогда это был лишь вопрос: «Отвезти тебя в отель?» И ничего о том, что я думаю о Бабушке или об ужине… и узнал ли я что-нибудь. Не удерживало ли его от подобных вопросов выражение моего лица по пути к флайеру? Не сожалел ли он о том, что предложил мне эту поездку?

Я не мог ни в чем его разуверить, поскольку сам не определился в отношении ко всему происшедшему. Я направил свои мысли на другую сторону реки, вспомнив, чему я нынче принадлежу. Мой рот скривился, когда я представил Эзру, кровь на его физиономии, выражение лица Киссиндры и чем это может обернуться, когда я достигну отеля.

— У меня есть выбор?

Воуно покачал головой:

— На самом деле нет. Слишком поздно.

Я взглянул на браслет, удивившись, как много времени пролетело.

— Что ты собираешься делать?

— Ложиться спать, — сказал он. — Мне осталось на сон около пяти часов.

— Как там Эзра?

— Ты сломал ему нос. Я отвез его в больницу.

— Черт… — Я вытянулся на сиденье, откинув голову.

— Он сам нарвался на это.

— Она это видит в ином свете — Я вспомнил выражение лица Киссиндры, Воуно молчал. — Как она выглядит? — спросил я наконец.

— Довольно неумолимо.

Я вперил взгляд в ночь, на Тау Ривертон под нами, наполненный темнотой, тянущий меня вниз, к огням, приказам и возмездию.

Глава 9

Воуно высадил меня у отеля. Я смотрел, как флайер поднимается в небо, пока совсем не потерял его из виду в потоке искусственного света. Фонарь, к которому я прислонился, спросил меня, не нужно ли мне что-нибудь. Я вошел в отель. Киссиндра сидела в фойе все еще в куртке и шапке. Я остановился, увидев ее.

— Ты сломал ему нос, — сказала она.

— Знаю. — Я отвел взгляд, чтобы не видеть, как меняется выражение ее глаз. — Извини.

Но тут не за что было извиняться. И она знала это. Я стоял, словно ожидая удара.

Она кивнула головой в сторону бара и закусочной отеля:

— Пойдем поговорим. Там.

Я знал, что она не голодна. Она просто хотела оказаться на нейтральной территории.

Зал был почти пуст. Ривертон не был любимым местом отдыха туристов, а местные боялись нарваться на патруль в комендантский час. Мы выбрали темный уголок за фальшиво-прочной загородкой. Стены источали музыку, ласковую и протяжную, такую, от которой у тебя замирает сердце и ты ненавидишь себя за это. Я уставился на стену справа от себя, пытаясь угадать, не притрагиваясь к ней, действительно ли она деревянная или же это просто подделка высокого качества. Возможно, это ничего не значило. Возможно, ничто не значило ничего. Я сунул камфору в рот, и заказал на панели напиток. Через минуту, отвечая на мой запрос, напиток появился из стены.

— Ты злоупотребляешь лекарствами, — заметила Киссиндра.

Я взглянул на нее, не понимая, что она хочет этим сказать.

— Я могу употреблять их, — ответил я. — Это не влияет на мою работу.

— Ты чувствуешь в них потребность?

— Кто сказал, что я чувствую в них потребность? — Я вынул таблетку изо рта и посмотрел на нее, поднял напиток и выпил его до дна: он казался слабым. И положил камфору обратно в рот. Было только одно лекарство, которое могло мне дать то, чего я действительно хотел, — наркотик, способный вернуть мне дар. Но каждое использование его будет подобно прогулке на сломанных ногах. Ее глаза не отрывались от меня. Я нахмурился и снова отвел глаза. — Я люблю это. Как и ты.

Она стянула шапку, взъерошив волосы, и расстегнула куртку. Она тоже заказала напиток. Когда он появился, она долго сидела, разглядывая его. Наконец выпила, морщась, одним глотком.

— Нет, я не люблю. Но я зла, очень зла. — Таким уж злым ее голос не звучал, он был усталым. Она пыталась не встречаться со мной взглядом. — Ты мог убить его.

— Нет, не мог, — ответил я. — Я знал, что делаю, даже если он ничего не соображал.

Она подняла голову:

— Ты знал, что сломаешь ему нос?

— Я не ломал ему нос, — возразил я. — Он сам сломал его.

Я ожидал, что она объяснит мне, какое я дерьмо, Вместо этого она поставила локти на стол, закрыв лицо руками. Я подумал, она не смотрит мне в глаза, потому что боится или же попросту сыта всем по горло.

— Проклятье, все идет не так, как я хочу… С самого нашего прибытия сюда за одной неприятностью следует другая, и у меня в голове сплошная каша. — Наконец она подняла на меня глаза. — Я ненавижу это состояние.

Я приподнялся на стуле, не желая слушать ее объяснения, что я являюсь причиной этому. Я попытался заказать еще напиток, но синтетический голос ответил, что с меня хватит.

— И тебя туда же, — пробормотал я. Киссиндра снова взглянула на меня. Я полез в карман за следующей камфорой, нашел упаковку и открыл ее. Она была пуста. Я скомкал ее и швырнул на стол. Невидимая рука убрала ее и наши пустые стаканы в какое-то невидимое отделение в псевдодеревянной стене. Я откинулся, убрав руки с идеально чистой поверхности стола.

— Так продолжаться больше не может, — сказала Киссиндра. — Провалится весь наш проект.

— Знаю, — ответил я.

— Я в курсе, что вы с Эзрой всегда недолюбливали друг друга, но предполагала, что у вас хватит благоразумия хотя бы на то, чтобы работать вместе над чем-то значительным, не позволяя излишкам тестостерона нагонять на вас помрачение рассудка. Видимо, это было ошибкой. — Ее пальцы ухватились за край стола. — Боже, я так не хотела этого, но ты заставил меня. Я сказала Эзре, что он исключен из состава экспедиции.

«Проклятье». — Я закрыл глаза.

— Что? — Мои глаза широко раскрылись от удивления.

— Я сказала Эзре, что увольняю его. Он отбывает завтра.

— Эзра?

Она посмотрела на меня таким же взглядом, какой был устремлен на нее.

— Почему он? Почему не я? Он почти родной тебе, а я — тот, из-за которого у Тау сейчас возникли проблемы.

Она слегка нахмурилась.

— Ты не должен винить себя, — сказала она. — В конце концов ты оказался жертвой, так ведь? А сегодня Эзра оскорбил нашу хозяйку, которая могла рассказать нам много полезного. Он и один вечер не мог держать свой рот на замке. Он… — Она взглянула мне в глаза, глаза с длинными узкими зрачками. Он назвал меня уродом. Она откинула назад волосы, — Я чувствую себя так, словно все это время находилась в полусне, словно я никогда, ни в одну из моих поездок сюда не видела по-настоящему этот мир… и никогда не видела сущность Эзры. Он всегда был таким, просто я этого не замечала. — Киссиндра отвернулась, попытавшись выдавить из себя смешок. — А сейчас я не могу притворяться, что не замечаю этого.

— Слушай, — сказал я. — Будет правильнее, если вместо него уеду я. Правительство Тау ненавидит псионов, а не… — я вовремя остановился, чтобы не сказать «ублюдков».

— Ублюдков? — Ее рот скривился в подобии улыбки.

Я пожал плечами, глядя в сторону.

— Ты прав. Он именно такой, черт его побери… — Ее губы задрожали.

— Ты это делаешь ради меня? — спросил я. — Не стоит. Я сам могу о себе позаботиться.

— Поверь мне, — ответила Киссиндра. — Я забочусь о деле. Ты нужен экспедиции куда больше, нежели системный аналитик. Аналитика я могу найти где угодно. Эзру я взяла лишь потому, что думала, что мы хотим быть вместе… — Она запнулась.

— Вы уже ссорились раньше. И всегда мирились. Возможно, тебе стоит подождать, пока ты…

Она ответила не сразу.

— Скажи мне, — спросила она, — когда в конце концов вселенная прекратит свое существование, ты будешь чувствовать себя виновным в этом?

Эта фраза вызвала у меня смех.

— Возможно.

Она слегка улыбнулась:

— Ладно, не беспокойся. Я всегда подозревала, что Эзра недолюбливает тебя, потому что завидует, как быстро ты все схватываешь. Или потому, что ты временами смотришь на меня так… Или он просто говорил так о тебе. — Она опустила глаза. — Я думаю, это значит, что он все-таки любил меня.

— Ты не думаешь, что это так и есть?

— Думаю, — произнесла она, и ее голос оборвался. — Но я не хочу провести остаток жизни в постоянной лжи, доказывая самой себе, что продолжаю любить его. — Она глубоко вздохнула.

Мы долго сидели, молча глядя друг на друга, не двигаясь. Наконец тот самый голос, который отказал мне в спиртном, объявил, что бар закрывается на ночь.

Киссиндра, как лунатик, поднялась со стула. Мы, не сказав ни слова, вышли из бара. В лифте не оказалось никого, кроме нас.

Мы, все еще молча, прошли по холлу, пока я не дошел до своей комнаты. Тут я остановился. Остановилась, взглянув вперед, и Киссиндра. Она посмотрела назад, на лифт.

— В чем дело? — спросил я.

— Мне нужно получить отдельную комнату. — Она тряхнула головой, снова бросив взгляд на комнату, которую делила с Эзрой. Их будущее окончилось этим вечером. Наконец она подняла на меня глаза.

Я коснулся своей двери, она открылась.

— Хочешь войти?

Она, колеблясь, кивнула и вошла в комнату. Мои глаза следили за ее движениями, как бы я ни пытался отвести их.

Я толкнул дверь. Киссиндра повернулась, глядя на меня, когда дверь чуть слышно закрылась. Я почувствовал, как эта бесцветная комната запирает нас, подобно тюремной камере. Дальняя стена уже давно стала непрозрачной на ночь. Я отдал ей приказ снова поляризоваться.

За окном возникла сетка города, расцвеченная узорами фонарей. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как тает мое напряжение. Киссиндра присела на мою кровать, уставив в окно невидящий взор. Я уселся на стул, чувствуя, как его мягкие формы обволакивают меня. Внезапно у меня возникло желание вскочить. Я заставил себя остаться на месте, вспомнив спокойствие гидранов.

— Как давно вы с Эзрой вместе? — спросил я, поскольку она оставалась недвижимой и безмолвной.

— Я даже, наверное, не вспомню, — пробормотала она, переведя взгляд на меня. — Мы познакомились в учебном центре Куарро.

— Ты с Ардатеи? — удивился я. — Я думал, ты с Мизены.

— Родители послали меня учиться в Куарро. Они думали, что там я получу лучшее образование. — Ее улыбка была полна иронии. — Эзра был таким… — Она отвернулась. — Он был всем тем, что олицетворял Куарро. Всем тем, чего хотела моя семья… тем, о чем, я думала, я могла только мечтать. И он желал меня… Меня так никто не желал. — Ее взгляд затуманился.

Я представил себе, как они жили вместе в Куарро, в мире блеска и великолепия: как они встретились, как познакомились, как вместе учились, спали вместе. Я вспомнил свою жизнь, на параллельной с ними тропинке, погребенную заживо в Старом городе Куарро.

— Ты не из Куарро? — спросила она. — Эзра говорил…

— Нет. — Я поднялся со стула, подошел к стене-окну и встал там, глядя на улицу.

Когда я оглянулся, она плакала, слезы сочились между пальцами рук, которые она прижала к глазам.

— Будь он проклят…

Почему она думает так? Что он ответил ей, когда она велела ему убираться из своей жизни, насколько омерзительны были его слова? Что она чувствует сейчас? Потерю? Гнев? Я не мог сказать, я не знал, что сделать, чтобы помочь ей.

Она поднялась и направилась к двери.

Я пересек комнату быстрее.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал я, нежно обнял ее за плечи и заставил взглянуть на меня.

— Знаешь? — спросила она, глядя на меня, словно она действительно верила, что это может быть так. И все это время я не мог понять, что она в нем нашла.

— Нет. — Я опустил руки. — Как могу я себе хотя бы представить, что ты чувствуешь? — Я вспомнил, как держал когда-то другую девушку, далеко, давно. Ее звали Джули Та Минг. Длинные темные волосы скользили по ее лицу, когда я обнимал ее… Я знал тогда, отчего страдает она, знал, что нужно ей… так же, как и она знала все про меня. Я отвернулся, покачав головой.

— Должно быть, это ужасно, — мягко произнесла Киссиндра.

— Что? — Я обернулся, вздрогнув.

— Потерять это. Потерять такую вещь, как дар.

Я стоял, тупо таращась на нее.

— Дядя рассказал мне.

— О Боже, — пробормотал я.

— Кот… — начала было она и замолчала.

Я отвел глаза, посмотрел на пол, в окно — только бы не встретиться с ней взглядом. Я знал ее уже несколько лет, работал с ней бок о бок, учился с ней, был ее другом — и ничего больше. Я всегда останавливал себя, чтобы не перешагнуть через эту линию, никогда не пытался сделать наши отношения более близкими, поскольку я знал, что она любит Эзру. Я думал, что тот взгляд, которым она временами смотрела на меня, содержал в себе просто любопытство.

У меня никогда не находилось мужества спросить ее прямо… Я никогда не был уверен. Но все то время, когда я знал, что ей нужен не я, а другой, мне страстно хотелось очутится с ней наедине в подобной комнате. Мне так хотелось этого некоторыми ночами, что я не мог заснуть.

А сейчас я хотел только, чтобы она ушла.

— Поговори со мной, — пробормотала она. — Все время, как мы работаем вместе, ты никогда не говорил о себе.

— Ты никогда не спрашивала.

Она в свою очередь опустила глаза:

— Возможно, я боялась…

Я подумал о том, как часто она играла и подыгрывала, общаясь с людьми. Но сейчас она не играла.

— Смешно, не правда ли?

— Почему? — спросил я, хотя знал ответ: потому что она ксенолог, а я — чужак.

— Потому что я хочу тебя так сильно, что у меня ломит зубы, — прошептала она, и ее лицо покраснело. — Я никогда так не хотела Эзру, как тебя.

Я обнял ее и поцеловал. Я целовал ее долго, потому что я так давно хотел поцеловать ее, обнять, узнать, что это такое — любить ее.

Мы оказались у кровати, упали на нее. Я не отпускал ее, целуя, вдыхая странные запахи, исходящие от моей кожи, внимая своим рукам, скользящим по теплым контурам ее тела под распахнувшейся блузкой. Ее руки легли на меня, расстегивая рубашку, брюки, прикасаясь к моей груди, касаясь меня всего.

Я поцеловал ее шею, дотронулся до ее груди, ожидая, когда ко мне вернутся ее ощущения, ожидая, что наши чувства вольются в нас обоих, когда мой мозг проникнет глубоко в нее, чтобы доставить ей такое наслаждение, какого Эзра никогда не мог дать ей. Ожидая. Проникая.

Ничего не происходило. Я не мог проникнуть в ее мысли, ответить ее желанию… Я даже не мог отыскать ее.

Внезапно я вспомнил, что, когда в последний раз был с женщиной, я пользовался наркотиком, который возвратил мне на время дар. Но его действие давно кончилось. А теперь я не знал, что делать, не знал, получится ли у меня то, что надо ей, понравится ли ей это, захочет ли она продолжения или пожелает, чтобы я остановился…

Я оторвался от нее, ругаясь про себя, когда ко мне пришло осознание этого, превратившее мою горящую плоть в холодную, вялую плоть трупа. Я стянул края рубашки, чтобы спрятать гусиную кожу, появившуюся на моем обнаженном теле, чтобы скрыть признаки умирания от нее, от себя.

— Что? — Киссиндра, моргая, села на кровати. — Что такое?

Я не ответил, и она нежно прикоснулась рукой к моему лицу.

— Я не могу, — прошептал я.

Ее руки опустились. Она подвинулась на край кровати, опустив взгляд, стиснув пальцами края разошедшейся блузки. Я услышал, как она попыталась что-то сказать, но оставила эту попытку.

— Я не могу… почувствовать тебя. Не знаю, что делать, — сказал я наконец.

Она взяла в руки мою ладонь.

Я посмотрел на нее и увидел смущение в чистых голубых глазах, которые остановились для меня, как останавливались все глаза, поскольку я не мог проникнуть сквозь них мыслями в чей-то мозг.

— Я хочу тебя, но не могу найти. — Я глубоко вздохнул. — Не могу почувствовать тебя. — Я прикоснулся к своей голове. — Никого не могу почувствовать. Я должен был умереть. Возможно, я умер.

Она медленно подняла руки, пока мои пальцы не замерли на теплой коже ее плеча.

— Я рядом, — мягко сказала она. — Я знаю, что делать. Только следуй за мной…

Она наклонила голову, ее губы полыхали рядом с моей холодной ладонью.

— Все, что от тебя требуется, — это быть человеком.

— Я не знаю как. — Я высвободил руку, вскочил на ноги: не человек и не гидран. Я оглянулся на нее, раскинувшуюся на моей кровати: блестящие волосы, красивый изгиб груди. Я попытался возжелать ее так, как желал пять минут назад, пытаясь заставить свое тело отвечать ей, без мыслей, как будто между нами не было ничего, кроме секса. Когда-то я верил, что так бывает всегда — секс между незнакомцами. Но не сейчас. Сейчас было слишком поздно. Наконец я отвернулся, поскольку ничего не происходило.

— Возможно, тебе лучше уйти.

Я слушал, прикрыв глаза, как она медленно поднимается с постели, слушал ее неровное дыхание, пока она одевалась, слушал, как она направляется к двери.

— Кисс! — Я заставил себя обернуться и снова пересечь комнату до того, как она подошла к двери. — Так произошло только потому, что ты слишком много для меня значишь… — Я повернул ее к себе и снова поцеловал, и почувствовал, как ее тело стало мягким и податливым. — Это не твоя вина. — Я прикоснулся к ее волосам. — И это не твои проблемы. Только, пожалуйста, скажи мне, что ты поняла это…

Она медленно кивнула:

— Ты… с тобой будет все в порядке?

Какая-то сумасшедшая часть меня едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться, чтобы не спросить ее: «Сейчас или вообще?». Я загнал ее поглубже.

— Да. Со мной будет все в порядке.

Она приоткрыла рот, опустила глаза, тряхнула головой. Вышла из комнаты. Дверь закрылась за нею.

Я стоял не двигаясь. Куда она направилась? Обратно к Эзре или же к дяде, чтобы рассказать ему, какое мы оба ничтожное дерьмо. А может быть, она пошла в пустую комнату, в точности такую же, как эта…

Я перестал вглядываться в дверь и вернулся к кровати. Она снова стала гладкой и безжизненной, как будто ничего и не произошло. Я лег на кровать, дал команду заменить окно экраном и вызвал трехмерное изображение. Затем вытащил шлем из гнезда и натянул его на голову. Полуодетый, с расплавленными мозгами, я полез в программу: мне хотелось бы сейчас увидеть что-нибудь острое, безжалостное и бессмысленное — виртуальную чепуху.

Что-нибудь такое, чего здесь не водилось.

К тому времени, когда я в этом убедился, все эмоции во мне уже перегорели. Я потянулся, чтобы стащить шлем и выключить экран. Но огонек какого-то послания замерцал на краю поля зрения. Это было послание от Воуно — доступ к файлу, обучающему языку гидранов. Я открыл программу и влил ее в свои мозги с удовлетворением мазохиста. Я лежал, а вереницы данных рассеивали напряжение во мне, и я почти забыл то, что случилось, почти позволил мнемоническому жужжанию вогнать себя в сон. Почти… Не получилось.

Я поднялся, застегнул брюки, рубашку, надел куртку и вышел из отеля, абсолютно уверенный в том, что не встречу никого из знакомых. Аэротакси доставило меня на берег реки, где мост аркой перекинулся через каньон к городу гидранов.

Мост, погруженный в темноту, был выключен, закрыт на ночь. Я уперся в податливый, невидимый барьер защитного поля, и обезличенный голос сообщил мне, что я оказался на улице после наступления комендантского часа и что мои данные зарегистрированы Службой безопасности корпорации.

Я выругался, отступил, развернулся и побрел прочь, вдоль каньона, оживляя призрачные голоса каждого чертова фонаря, каждого киоска, которые встречались на пути. Насколько я мог видеть, людей на улице не было. Наконец я сел на скамейку и попытался расслабиться, свесив руки между коленей и поджидая такси, которое я вызвал вернуться и забрать меня.

Внезапно все погрузилось в тишину. Остался лишь шум реки, такой слабый и далекий, как эхо голосов гидранов. В моей памяти водопадом грез облачных китов возникли лица, которые я видел на другой стороне реки… Все глаза, волосы, все оттенки кожи превратились в одно лицо: лицо гидранки с ребенком, одинокой в ночном лабиринте Фриктауна.

Холодный ветер прикоснулся к моим волосам мягко, как неожиданный друг. Я выпрямился и взглянул назад: было что-то почти родное в прикосновении ветра.

Кто-то сидел рядом со мной на скамейке. Мийа.

Глава 10

Мийа. Я потянулся к ней, схватил за руки. Почувствовал, что ее мускулы напряглись, и безумно удивился этому подтверждению реальности ее тела. Она без страха заглянула мне в глаза, даже не попытавшись освободиться. Я знал отлично, так же, как и она, что никаким способом мне не удержать ее, если она не пожелает остаться. Я опустил руки.

— Мийа? — прошептал я и услышал, как сорвался при этом мой голос.

Зрачки ее глаз расширились и сузились вновь. Удивление. Она удивилась, что мне известно ее имя. Но куда больше удивился я, поняв, что она появилась здесь лишь для того, чтобы отыскать меня.

— Здесь небезопасно, — слова сорвались с моего языка, снова удивив меня, поскольку последним, о чем мне следовало беспокоиться, была моя ответственность за ее безопасность.

Ее зрачки опять увеличились, словно она этого от меня тоже совершенно не ожидала, глаза порхали по моему лицу, словно мотыльки, завороженные светом. Но она только покачала головой и подняла руки; на них не было браслета с лентой данных, она невидима для Сети, ее нельзя выследить. Я взглянул на свое запястье. Мой браслет был на месте, напомнив мне, что сделали со мной легионеры из-за… из-за нее.

— Зато я на виду, — отозвался я, отводя глаза: раздражение помогло мне оторваться от ее взгляда. — Службистам Тау не составит проблем отыскать меня. — Я показал на свои синяки. — Какого черта тебе нужно?

— Я… — Ее рука снова поднялась, повисла в воздухе и опустилась. — Я хотела поблагодарить тебя.

— За что? — грубо спросил я, окончательно запутавшись в ее логике.

Мийа смотрела на меня, не отвечая, пока мне не пришло в голову, что она не больше моего знает за что. Или размышляет, что бы еще сделать со мной.

— У меня не было иного пути, — наконец пробормотала она, и это все еще не было ответом. — Я почувствовала, что должна прийти, — добавила она, словно прочитала на моем лице, что я не понял объяснений. Она говорила на стандарте без акцента. На ней была обычная человеческая одежда, и если бы мы не сидели лицом к лицу, я мог бы принять ее за человека.

— Подобно тому, как ты почувствовала, что должна всучить мне тот браслет ребенка во Фриктауне?

Девушка перевела взгляд на другой берег реки.

— Да, — произнесла она грустно, посмотрела на меня, и я увидел в ее глазах что-то похожее на страдание или даже на вину. Я не знал, что и делать. — Я хотела быть уверенной… — Она замолчала, перебирая руками край парки. — Они сказали, что с тобой все в порядке. Я должна была убедиться в этом сама.

Я подумал, что они, должно быть, ДНО.

— Они не сказали тебе, что потребовался шеф безопасности Дракона, чтобы вытащить меня из лап Боросэйжа?..

— Нет, — сказала она и нахмурилась.

— Легионеры Тау решили, что я — один из похитителей. Они начали пытать меня, чтобы получить сведения, которых я не знал. Черт возьми, они могли убить меня!

Она дернулась, словно я ударил ее, и пробормотала какое-то ругательство.

— Я не знала… Той ночью, когда я увидела тебя…

— Ты увидела изгоя.

На ее лице появилось смущение, как туман от моего дыхания.

— Ты знаешь, что это значит. — Я откинул голову. — Полукровка. Ты думаешь, на меня реагируют как-то иначе на этом берегу реки?

Мийа прикоснулась к моему рукаву:

— Я не это хотела сказать. Я хотела сказать: я узнала, как много значит для тебя наша безопасность. — Она искала в моем лице то, чего в нем не было.

Нахмурившись, я стряхнул с себя ее руку, нащупав в карманах перчатки, надел их.

— Ты не знаешь меня.

— Я почувствовала это, когда ты дотронулся до меня…

Я хмыкнул, вспоминая, что я не испытал ничего, кроме боли и удивления, когда наши тела столкнулись.

— Здесь. — Она коснулась своей головы.

Буквально на секунду мое дыхание оборвалось.

— Хорошая попытка, — пробормотал я и тоже коснулся своей головы. — Но она не пройдет.

Она сделала жест, виденный мною у Бабушки: попробуй обнаружить меня. Она могла сказать это на стандарте, но не стала делать этого.

— Сейчас ты не можешь достигнуть моего мозга, — запротестовал я. — И тогда не могла. Лги мне о чем угодно, если хочешь, только не об этом.

— Ты ошибаешься, — произнесла она, заставив меня поднять взгляд. — В первую секунду не было ничего — даже мозга землянина. Ты перепугал меня.

А потом посмотрел на меня, на Джеби, и открылся нам… Ты хотел нам помочь. Вот почему ты оказался там. Таков был Путь.

Путь. Я вспомнил Бабушку, подумал о судьбе и о цели. Даже гидраны не могут четко видеть будущее. Предсказание всегда подобно гаданию на картах: тебе откроется нить, но не более. Гидраны верят своим предчувствиям — но это гидраны. Только те, у которых есть дар, могут полагаться на это. Временами этого достаточно… временами слишком много. Я вспомнил друга, выражение его лица, когда он предсказал собственную смерть. И снова удивился, как же я оказался на той улочке Фриктауна в такой неподходящий момент… или наоборот?

— Почему вы не телепортировались, чтобы скрыться? — Наконец я мог задать вопрос, который мучил меня с той самой ночи.

— У меня не было времени.

— Времени?.. — спросил я. — Его много не требуется.

— Нет, не для себя. Для Джеби. — Она покачала головой. — Если ты знаешь, кто я, ты должен знать, что с ним.

— Неврологическое повреждение, — сказал я. И понял.

— Ты веришь мне. — Это не было вопросом.

— Но сейчас ты не читаешь мои мысли. — Я снова посмотрел на нее.

— Нет. — Мийа покачала головой, в ее глазах не было ни сомнения, ни сожаления. — Ты не позволяешь мне. — Она не спросила, что со мной такое. Почему? Судя по тому, как она смотрела на меня, ее это не интересовало.

— Где Джеби? — пробормотал я, отводя глаза.

— В безопасности. — Она слегка нахмурилась, словно подумала, что я сменил тему разговора, потому что не доверяю ей. — Я люблю его больше, нежели ты можешь себе представить, — сказала она, будто имела право предполагать, что я ей поверю. — Я никогда не причиняла ему боль и не оставляла в опасности.

— Знаю. — Я взглянул на нее, уверяя себя, что она не может знать настоящей причины, почему я изменил тему разговора, почему мне хочется доверять ей полностью, когда я смотрю в ее глаза. — Тогда почему ты похитила его? — спросил я хрипло, отводя взгляд. Я знал, что она сказала мне правду о том, что не может читать мои мысли, она не могла понять, как я себя чувствую, не попав в мое положение.

Она глубоко вздохнула, словно была готова к этому вопросу.

— Что ты знаешь обо всем этом?

— Я знаю, что его родители с ума сходят от беспокойства. Они не могут понять, почему ты сделала это.

— Ты говорил с ними?

— Тау проводил меня до самых дверей. Думаю, они считали, что ареста, наркотиков, побоев было недостаточно, чтобы дать мне хороший урок. Я должен был съесть еще немного дерьма.

Она уставилась в землю. Когда она снова посмотрела на меня, в ее глазах я мог заметить колебание. Она вздохнула, и облачко пара появилось у ее лица.

— Я могу показать тебе Джеби, если ты доверяешь мне. Потом ты сможешь сказать Линг и Бурнеллу, что с ним все в порядке.

Я выпрямился, не веря своим ушам.

— Где он?

— На той стороне.

— Но мост закрыт.

— Нам не нужен мост, — сказала она. — Если ты веришь мне.

Мне стало смешно. Почему я должен верить ей? Я взглянул в ее глаза. Почему я? Этот вопрос замер на моих губах. А почему ты? Я не спросил ее об этом, хотя моя уличная логика стонала мне в уши, что это ловушка. Я перебрал все события, через которые прошел за эти два дня. А затем сказал:

— Хорошо.

Она взяла меня за руку. Я расслабился, почти потерял контроль над собой. Но она держала меня крепко. Ее глаза оторвались от моего лица. Я почувствовал, как что-то безымянное бродит по синапсам моего мозга и обливает огнем каждый нерв тела, когда она настраивала квантовое поле, используя дар, который я давно потерял. Мое тело стало изменяться, и в пространстве дыхания реальность поглотила саму себя…

Я сидел на скамейке, но скамейка, как и все вокруг, была другой.

Комната, тускло освещенная лампой, могла быть где угодно, но не во Фриктауне. Тени и формы, запахи, витающие в воздухе, приглушенный шум переполняли мои чувства, и возникло ощущение, что мы путешествовали во времени, а не в пространстве. Мийа сидела рядом со мной на скамейке, тяжело дыша. Она с таким трудом поднялась на ноги, глядя на противоположную сторону комнаты, словно принесла меня сюда на спине.

В комнате находились еще двое гидранов: двое мужчин сидели со скрещенными ногами на полу. Что-то вроде летучей мыши сновало между ними, увертываясь от пузыря размером с кулак, который казался живым. Мерцающий пузырь настиг летуна и сбросил на пол. Я понял, что пузырь был твердым. Летучая мышь ползала кругами по полу, пытаясь подняться в воздух. Ее жалобный писк терзал уши.

Мийа бросилась к ней и, опустившись на колени, мягко взяла беспомощное существо в руки. Ее лицо стало жестким, когда она перевела взгляд на игроков.

Пузырь, все еще висевший в воздухе между гидранами, упал на пол, освободившись от их внимания. Он покатился ко мне и остановился у самых ног. Мужчины вытаращились на нас. Они встали, и один из них с гневным возгласом указал на меня.

Невидимая рука подтолкнула и шмякнула его о стену. Второй не успел сделать и трех шагов, как запутался в своих ногах и плашмя упал на пол.

— Мийа! — воскликнул первый. Его лицо было красным от гнева и столкновения со стеной.

Она ответила ему потоком выражений, протестующе указывая на летучую мышь, высвободившуюся из ее рук. Я вдруг понял, что она остановила их обоих силой телекинеза меньше, чем за минуту.

Мужчины закричали что-то, тыкая в меня пальцами. Мийа тоже повысила голос, и они завопили все разом что-то на языке гидранов. Я вскочил ошеломленный движением и шумом. Какого черта они вообще говорят вслух?

Внезапно Мийа замолчала. Она поглядела на дверь в виде арки, ведущую в другую комнату. Замолчали и мужчины. Я услышал тонкий, высокий плач из темноты. Трое гидранов молчали, хотя их спор продолжался мысленно, а эмоции играли на их лицах, подобно игре света и теней. Затем Мийа жестом приказала им оставаться на местах и отвернулась, словно они исчезли. Она прошла в темную комнату.

Оба гидрана оставались там, где приказала им ждать Мийа. Их глаза не отрывались от меня. Они были молоды, не старше меня. Их длинные светлые волосы на макушке скрепляли металлические пряжки странного и красивого вида. Я решил, что, возможно, это традиционные изделия гидранов, поскольку на людях я таких украшений не видел. Интересно, эти пряжки делают руками или мыслью? Оба парня были одеты в тяжелые, сделанные людьми куртки, которые почти полностью скрывали блеклые туники и поношенные брюки, но никто бы не принял их за членов кейретсу. В прежней жизни кто-нибудь мог бы принять их за моих братьев. Они нерешительно переминались с ноги на ногу. У них вроде не было при себе никакого оружия. Я снова сел и позволил им разглядывать себя.

— Меня зовут Кот, — произнес я, и мое дыхание превратилось в облачко пара: в комнате было почти так же холодно, как на улице.

Гидраны продолжали смотреть на меня, их лица оставались бесстрастными. Может быть, они не знали стандарт? Летучая мышь носилась вокруг них, словно ставший материальным страх. Я ожидал, что она набросится на меня, как это произошло на собрании Совета, но ко мне она не приближалась.

Наконец я отвел от них взгляд, увидел маленький шар, отдыхающий у моих ног, и поднял его. Воспоминания вновь воспламенили все нейроны от подушечек моих пальцев до мозга: шар был теплый, а не холодный, каким было бы стекло, с изображением внутри, которое могло меняться как угодно, управляемое мыслью… В точности так, как я помнил. Сейчас в нем застыл образ летучей мыши. Я уселся прямо, держа шар в руках, сосредоточиваясь, пытаясь превратить этот образ во что-нибудь другое, что угодно другое…

Внутри шара или в моей голове не происходило ровным счетом ничего. Я поднял голову, и увидел, что гидраны все еще смотрят на меня.

Они переглянулись, прикоснулись к головам и состроили гримасы. Тот, кто был слева, сказал:

— Зачем она притащила сюда этого урода?

— Возможно затем, чтобы мы собственными глазами убедились, почему не стоит быть слишком дружелюбными с землянами, — хихикнул второй, ткнув первого локтем в бок. Они рассмеялись.

Через пару секунд я понял, что они говорят по-своему… и я их понимаю. Они разговаривали довольно громко. Смеялись надо мной, чтобы доказать себе, что они меня не боятся.

Я подумал немного еще, послушал, как они отпустили еще несколько замечаний, уложившихся в моем мозгу. И затем, очень осторожно, я произнес по-гидрански:

— Называйте меня как угодно. Только не думайте, что я вас не услышу.

Они замерли, с таким очевидным изумлением, словно я послал свою мысль в их мозги.

Мийа подошла к дверям.

— Кто это сказал? — Она посмотрела на меня. — Ты? — Она держала ребенка. Человека. Джеби. — Ты знаешь наш язык? — спросила она на языке гидранов.

— Уже около часа, — ответил я на ее языке, с удивлением обнаружив, что сказать это мне было проще, чем понять другого. — Завтра у меня будет получаться лучше. — Я выдавил улыбку, наблюдая, как становится непроницаемым ее лицо. Я говорил на языке гидранов, и мне казалось, что я сплю и вижу сны. — Это Джеби? — спросил я. Глаза Мийи следили за тем, как я подходил. Я замедлил шаги, приближаясь к ней и ребенку так осторожно, как только мог.

Джеби поднял голову с ее плеча, чтобы посмотреть на меня. Его глаза были широкими и темными — человеческими. Он был закутан в теплые свитера, вязаная шапочка натянута на уши, чтобы ему не было холодно. Его лицо было непонимающе мягким, но так выглядит любой маленький мальчик, оторванный ото сна. Я не мог заметить, чтобы с ним было что-то не так.

— Привет, Джеби, — улыбнулся я ему, и через мгновение тень улыбки коснулась и его лица. Он потер глаза. Мийа пододвинулась немного вперед, поднося ребенка ближе ко мне, и Джеби протянул руку, коснулся моего уха — сережки, которая была в нем, — и убрал руку. Летучая мышь стала кружиться над ним, издавая такие высокие звуки, что я еле слышал их. Он серьезно наблюдал за ее полетом.

Я взглянул на Мийю, ожидая встретить в ее глазах осуждение, но ее взгляд был подобен натянутой струне, что полностью выбило меня из колеи. Она ласково поцеловала Джеби в макушку и повернулась, унося его обратно в темную комнату.

На этот раз я последовал за ней. Меня не пытались остановить. Я стоял в дверях, пока она укладывала мальчика спать и поправляла на нем одеяло. Она села рядом с ним на пол, поглаживая малыша по голове.

— Я думал, Джеби не в порядке, — произнес я, — а он выглядит здоровым.

Она удивленно взглянула на меня. Когда ее внимание перенеслось с мальчика на меня, она в задумчивости убрала руку с его головы, но глаза призывали меня наблюдать за Джеби. Я увидел, как он скрючился под одеялом, его руки и ноги выворачивались, пока он не свернулся клубком. Он начал тонко и пронзительно плакать. Смотреть на него сейчас было очень тяжело, но я заставлял себя смотреть.

— Видишь? — спросила Мийа почти гневно. А затем мягко добавила: — Ты видишь.

Я кивнул, наконец-то опустив глаза к полу.

Плач прекратился, как только она повернулась к нему. Я представил себе, как она проникает в его мозг, одновременно гладя и успокаивая рукой. Потом она убрала руку. Мальчик лежал тихо, ровно дышал, засыпая. Мийа поднялась и направилась ко мне. Я отступил в большую комнату.

— Он выглядел… таким здоровым, — пробормотал я, и мне тяжело было видеть ее взгляд. Мийа прислонилась к стене, словно все вдруг стало стоить ей больших усилий. — Ты все делаешь за него? — спросил я, но это не было вопросом. — Без тебя…

Она смотрела в пространство, обхватив себя так, словно все еще держала Джеби.

— Без меня он не владеет своей периферийной нервной системой… Он заперт внутри себя.

— Он понимает, что происходит вокруг, если тебя нет? Он делал попытки узнать?

— Попытки были. — Мийа отошла от стены и пересекла комнату, несколько раз обернувшись на дверь. — Ему было очень сложно ощущать то, к чему он притрагивается, пока я не помогла ему свести все в общую картину. Когда он был со своими родителями… — Она полубессознательно прервала фразу и села на скамейку у стены, подобрав под себя ноги.

Я облегченно вздохнул, когда понял, что Мийа только что развеяла одно из сомнений, терзавших меня на том берегу реки: она не лгала мне. Она похитила Джеби не для того, чтобы причинить ему боль или убить.

Она вся сжалась, и долгое время сидела так, потом снова подняла голову:

— В конце концов он узнает их, сейчас, когда они с ним…

Я заметил, как она моргнула, взглянув на мужчин. Они неподвижно сидели на полу, скрестив ноги, и наблюдали за нами. Она снова говорила на стандарте и, я подозреваю, делала это не для моего удобства. Она была членом ДНО, мне не нужно было быть телепатом, чтобы понять это, и похитила Джеби, поскольку верила, что это поможет ее народу, хотя даже сейчас я не мог себе представить как.

Но так же ясно было то, что она не испытывает радости оттого, что предала людей, ребенка которых забрала, пусть они и относились к землянам. Я не стал давить ее вопросами, которые все еще не давали мне покоя. То, что я уже узнал, делало более легким ожидание ответов на них. Я бросил взгляд на комнату, где спал Джеби.

— Ему становится лучше?

Она выглядела удивленной, словно ожидала совсем другого вопроса.

— Ему лучше, лучше с тех пор как я стала заниматься с ним. Когда я работаю с ним, я помогаю ему раскрыть резервы своего мозга, каждый раз он узнает что-то новое. Когда-нибудь он должен научиться общаться самостоятельно. Он достаточно силен и многого хочет… — Она снова замолчала, кусая губы, словно внезапно осознала, как изменилось положение вещей и для него, и для нее.

Я вспомнил голограмму Джеби, ту, что показала мне его мать. Мийа была права, ему стало лучше, если считать подтверждением то, что я только что видел. Я посмотрел на лицо девушки, на нем ясно читались усталость и напряжение. Теперь я знал, чего стоила ей работа с ним… чего стоило ей принести его сюда. Я снова попытался понять: почему гидранка при всей ненависти к Федерации выполняет такую тяжелую работу, как помощь ребенку землян. У меня ничего не получилось — с равным успехом я мог бы попытаться читать ее мысли… или оторвать взгляд от ее лица, или поверить всему, что видел в ее глазах…

Я перевел взгляд на мужчин, все еще сидевших рядом у другого выхода из комнаты — возможно того, который ведет на улицу, судя по тому, как они наблюдали за ним. В комнате ничего не было, кроме циновки, на которой они сидели. Циновка была такая старая, что я не мог сказать, какого цвета она была изначально и был ли на ней сплошной узор, или же просто пятна; она вся была завалена мусором. Мы были где-то во Фриктауне, но, возможно, это была комната в Старом городе.

Я снова посмотрел на Мийю.

— Они никогда не позволят тебе снова увидеть Джеби, если он будет возвращен родителям… — Я заставил себя закончить фразу. — Что тогда случится с ним? Или он не хочет домой?..

— Конечно хочет, — вздохнула она. Затем тряхнула головой, словно отгоняя сомнения. — Совет не делает ничего, просто обогащается за счет общины. Кто-то должен сражаться за наше будущее, если мы хотим, чтобы оно было… — Ее голос сорвался. — Наши требования небезосновательны. Инспекция ФТУ находится здесь потому, что Тау не выполняет своих обязательств не только перед рабочими из Агентства контрактного труда, но и перед собственными гражданами. Мы хотим, чтобы ФТУ узнало, что Тау никогда не выполняет обещания, данные нам. Все, чего мы хотим, — это справедливости… А здесь не может быть никакой справедливости, пока все не узнают правду. — Руки девушки сжали край скамейки. — Мы отдадим Джеби инспекторам, когда они придут. И одним из наших условий будет то, что я буду продолжать заботиться о мальчике, чтобы доказать, что наш дар может принести пользу землянам. Чтобы доказать, что нам можно доверять…

— Что ж, это прекрасное начало, — сказал я.

Ее глаза соскользнули с моего лица, она слегка нахмурилась, обхватила себя руками и скрестила ноги, словно отталкивая меня всем телом.

— Мийа… — Я посмотрел на маленькое окошко, расположенное над нашими головами. Его поверхность слегка запотела, и я не мог выглянуть на улицу. Летучая мышь примостилась на подоконнике, наблюдая за нами тихо, но настороженно. — Я вижу, как ты заботишься о Джеби. И верю, что ДНО желает гидранам только хорошего. Но похищением ребенка вы ничего не добьетесь. Ты жила довольно долго на том берегу реки и знаешь, что правление Тау никогда не будет смотреть на сложившиеся обстоятельства глазами ДНО…

— Если они попытаются лгать нам, мы это узнаем, — сказала она твердо.

— Они могут лгать себе! — воскликнул я. — И ты не узнаешь об этом, пока не будет слишком поздно. — Она продолжала смотреть на меня, но у меня возникло ощущение, что я говорю с автоматом: огоньки горели, но мысли ее уже были не здесь. — Что заставило тебя, заставило ДНО поверить, что правление корпорации приравняет жизнь одного ребенка к своим интересам?

— Ты не…

— Мийа! — женский голос, тяжелый от гнева, произнес ее имя за моей спиной. Я почувствовал, как меня разворачивает какая-то сила. Я едва устоял на ногах и оказался лицом к лицу с незнакомой гидранкой. Невидимые руки ее воли крепко держали меня, пока она оглядывала меня сверху донизу. Я почувствовал, как она пытается пробиться в мой мозг, почувствовал, как стены защиты ее оттолкнули. Еще три гидрана — женщина и двое мужчин — материализовались за нею. Они были одеты, как и те, что были в комнате до их прихода. Женщина, схватившая меня, выглядела, как и все они. Но у меня не возникло и тени сомнения, что она была их лидером. У нее вырвался звук то ли раздражения, то ли облегчения, когда она мысленно ощупала меня и убедилась, что я безоружен. Ее путы ослабли, отшвырнув меня к стене.

Она повернулась к Мийе, и я обнаружил, что они похожи. Гидраны, которых я встречал в этом мире, на мой взгляд были очень похожи друг на друга, разница между ними и людьми была куда более заметной. Но на этот раз я видел сходство лиц, манеры двигаться, силу их внутреннего притяжения. Эта женщина была сестрой Мийи.

По выражению их лиц и по жестам я понял, что они спорят. Понятно о чем. Двое членов ДНО, которые молча сидели в углу, встали и присоединились к ним. Возможно, их позвали. Никто не смотрел на меня, словно я стал так же невидим физически, как и ментально.

Наконец я вмешался на их языке:

— Я здесь. Почему вы не спросите об этом меня? Сестра Мийи повернулась ко мне.

— Потому что тебе тут делать нечего, — ответила она по-гидрански. Но ее глаза задержались на мне. Я почувствовал, как она снова пытается прорваться сквозь защиту моего мозга, чтобы удостовериться в том, что он действительно заперт.

— Если бы не я, Джеби сейчас у вас не было бы, — сказал я. — Если бы не я, твоя сестра сидела бы сейчас, напичканная наркотиками, в тюрьме на другом берегу, а Боросэйж пытался бы выбить из нее все, что она знает о вас.

— Откуда ты знаешь это?

— По личному опыту. — Я прикоснулся к своему лицу.

— Я имею в виду, откуда ты знаешь наш язык? Откуда ты знаешь, что она моя сестра? — Она кивнула в сторону Мийи.

— У меня был доступ к обучающему файлу. А еще у меня есть глаза.

— Или же Тау, вкупе с битьем, дала тебе информацию, чтобы мы поверили тебе, — сказала она. — Как мы можем быть в тебе уверены, когда твой мозг закрыт для нас?

Я рассмеялся, представив, что бы она увидела, если бы могла прочесть мои мысли. Она уставилась на меня. Я сообразил, что в сложившейся ситуации для меня не было ничего смешного. Все запуталось и перестало быть смешным и для меня, и для Джеби и его родителей, и для любого на этом берегу реки. Я посмотрел на Мийю.

Она тоже это поняла.

— Наох, — сказала она, — ты знаешь, что я не привела бы его сюда, если бы не была полностью в нем уверена.

— Как ты можешь быть в нем уверена? Он закрыт! — Наох коснулась своей головы. — С той ночи я не уверена и в тебе… — Она замолчала на полуслове. Я удивленно взглянул на Мийю. Переживание вспыхнуло в ее глазах и ушло, как только я понял, что оно всегда таилось там, когда я смотрел на нее. — Я вообще не знаю, зачем ты притащила его сюда, — сказала Наох, переключая на себя внимание Мийи. — Почему ты свихнулась на этом… полукровке?

Мийа покраснела:

— Он спас мне жизнь! А что бы было с нашим будущим без него?

Наох лишь покачала головой, нахмурившись, и обернулась ко мне:

— Если кто-нибудь с твоей наводки попытается найти это место, — она сделала, как мне показалось, непристойный жест, — он найдет его пустым.

Я даже и не попытался ответить ей. Мне было довольно сложно следовать мыслью за потоком гидранской речи и за ее подтекстом.

— Что ты делал на собрании Совета, — потребовала ответа Наох, — с Хэньеном и другими предателями да ках, и с уполномоченным Тау по делам с гидранами?

Меня заинтересовало, что значит да ках. Возможно, на нашем языке ему соответствовало слово из трех букв. В моей голове не нашлось перевода этого слова: Тау подвергал цензуре даже программы-переводчики.

— Тау заставил меня пойти на собрание Совета, — сказал я вслух. — Вы не могли бы говорить чуть медленнее — я не так хорошо знаю ваш язык. Той ночью я оказался просто… не в том месте. — Я вновь подумал, был ли я действительно только невинным свидетелем происходившего. — Я прибыл в Убежище, чтобы проводить исследования…

— Пытаться «объяснить» рифы и «понять» облачных китов? — Голос Наох был как острие ножа. — Только человек может думать об этом.

— Пощадите меня, — сказал я. — Я оказался в центре всего этого из-за ваших людей, и мне это не нравится. Но я наполовину гидран, и не сделаю ничего, что может повредить общине. Все, чего я хочу, — это чтобы мальчик благополучно попал домой. Все, чего сейчас действительно хочет Тау, — это получить мальчика обратно. Еще не слишком поздно…

— Нет. Вот чего хочет Тау… — с яростью сказала Наох. Кувшин, стоявший на полу, взлетел в воздух и, пролетев рядом с моей головой, разбился. Черепки отскочили к моим ногам. — Они хотят, чтобы это было с нами. Пока они ничего не потеряли.

— Наох! — воскликнула Мийа, кивнув в сторону комнаты, где спал Джеби.

Я притронулся ногой к разбросанным черепкам.

— Если вы думаете, что Тау хочет именно этого, то чего вы добьетесь терроризмом, кроме очередных неприятностей?

Наох покачала головой, словно я был тупицей, окончательно истощившим ее терпение. Она взглянула на Мийю и указала рукой на меня.

Мийа пододвинулась на скамейке, подчиняясь. Она сказала на стандарте:

— Наох хочет, чтобы я все объяснила, поскольку находит разговор… — она сделала паузу, словно чуть не произнесла: «с тобой», — утомительным. Так что говорить буду я. — Она вздохнула, обхватив руками колено. — Мы знаем, что ФТУ проводит инспекцию Тау (возможно потому, что она сказала об этом своим товарищам). — Часто ли у нас появляется шанс… поговорить с теми, кто может нам действительно помочь против Тау? Наох получила послание: она видела Путь… — Мийа колебалась, пытаясь прочитать в моем лице, что я ее понял. Когда я кивнул, она испытала явное облегчение. — Мы должны попробовать сейчас. Больше такого шанса у нас не будет. Наох видела это: мы сейчас должны добраться до них, сделать что-то, что заставит их понять нашу боль.

Я посмотрел на дверной проем, ведущий в темную комнату.

— Поэтому ты забрала Джеби. — Интересно, чья это была идея — вряд ли ее. — Должно быть, это было очень трудно сделать.

Мийа вздернула голову, ее глаза были полны благодарности.

— Да, — пробормотала она. — Но я должна была это сделать. — Она посмотрела на сестру.

— Инспектора даже не знают о похищении, — сказал я. — Не думаю, что Тау скажет им о нем.

— Но они должны обнаружить, — возразила Мийа. — И этой акцией мы добьемся всего, за что мы боремся. Наох видела Путь. — Она взглянула на сестру, между ними шла безмолвная беседа.

— Тау подвергает строгой цензуре все свои информационные службы, и вы должны знать об этом. Если корпорация не хочет, чтобы инспектора узнали о похищении, те ничего не узнают. Родители Джеби тоже молчат, поскольку этого требует Тау. Они не пойдут на предательство.

— Но ты можешь сказать им! — воскликнула Наох. — Сейчас я вижу: так должно было случиться, ты должен был попасть сюда. Ты просто следовал Пути. — Она посмотрела на Мийю, затем снова на меня. Что-то заставило меня отвести взгляд. — Ты сделаешь так, что ФТУ услышит нас.

— Ты действительно веришь, что если они придут сюда, ваше положение изменится к лучшему? — спросил я.

— А ты? — удивилась она. — Ты знаешь Федерацию. Корпорации боятся федералов…

— Но… — Я внезапно представил, что Гивечи и Озуна входят сюда. Но ФТУ на вас наплевать. Я снова опустил глаза.

Мийа нахмурилась, словно ей так часто приходилось читать мысли человека по его лицу, что она узнала правду по моему. Я видел, как ее сомнения передались Наох, затем остальные уставились на нас в нетерпеливом ожидании.

— Так что ты думаешь, что мы дураки, — язвительно сказала Наох.

— Да, — ответил я. Сколько боли уже принесло это похищение? А что будет после, когда пройдет шок? Я оглядел других членов ДНО, ярость и голод на их молодых и старых лицах, зная, что они сейчас должны чувствовать, зная, что я должен чувствовать себя так же. Но я чувствовал только пустоту.

— Мебтаку, — пробормотала Наох, глядя на меня. Я не мог перевести это слово.

Мийа развернулась, чтобы поймать ее взгляд.

— Покажи ему Путь, Наох, — сказала она гневно и посмотрела на меня: — Путь не передать словами.

— Об этом не может быть и речи. Ан лирр вернется скорее, чем этот полукровка увидит Путь. — Наох резко махнула рукой, при этом наверняка сказав мысленно: «Уберите его отсюда». За ней беспокойно задвигались остальные, выражение на их лицах было смесью недоверия и обиды.

— До того, как вы вышвырнете меня отсюда, — произнес я, — возможно, вам стоит спросить, что я знаю еще. — Я повернулся к Мийе: — Ты права. Я помог тебе той ночью, потому что мне хотелось этого. И мне хочется этого сейчас. Я знаю, что Тау собирается сделать с гидранами, живущими здесь, — то же самое, что Федерация пыталась сделать с каждым гидраном, с каждым псионом… — Я замолчал. — Я не это имел в виду. Я имел в виду…

— Землянин, — сказала Наох, и Мийа окинула меня взглядом, — …это напасть, от которой нет спасения. В нем нет ничего хорошего.

— Ты знаешь, что я пытаюсь поверить этому, — сказал я мягко. — Но, наверное, я постоянно встречаю и других, которые не дают мне поверить окончательно.

— Ты можешь говорить это, — пробормотала Наох. — В тебе есть кровь землянина.

— Это ничего не значит там, за рекой, — покачал я головой. — И это не изменит правды. Если ты веришь, что все они одинаковы, что все они мерзавцы, то чем ты отличаешься от них?

На этот раз они не ответили ничего. Я подумал, обсуждают ли они мысленно этот вопрос, или же я действительно заставил их заткнуться. Я неожиданно сел на скамейку рядом с Мийей, чувствуя себя совершенно разбитым после стольких часов без отдыха, и, ощутив на себе взгляд Мийи, оглянулся на нее. Даже будучи готовым к тому, что увижу, я не смог отвести глаза.

Вновь обретя голос, я сказал:

— Я знаю того, кто может помочь вам. Один из высших чиновников ФТУ на Земле…

Наох, не поверив, рассмеялась.

— Как ты можешь знать подобную личность?

— Я работал телохранителем леди Элнер Та Минг. — Я выдержал пристальный взгляд Мийи. — Она — член Совета безопасности Федерации.

Мийа кивнула, ее лицо было полно удивления. Возможно, она не слышала о леди, но знала, что Совет Безопасности — это власть над всей Федерацией.

— Натан Испланески — ее друг, он управляет Агентством контрактного труда ФТУ. В его силах назначить специальную инспекцию…

— Как он может помочь нам? — спросила Мийа. — Нас не нанимали за деньги.

— Я думаю, он поможет вам. Справедливость еще что-то значит для него. — Наох издала неприличный возглас. — Я работал по контракту, — медленно произнес я, — на рудниках телхассиума, принадлежащих Федерации, на Синдере. Рабочие ценятся там не больше грязи. Если бы один человек не выкупил мой контракт… — Внезапно я увидел лицо Джули Та Минг вместо лица Мийи. Я моргнул, и комната снова сфокусировалась. — Когда я встретил Испланески, все, о чем я мечтал, — это плюнуть ему в лицо. Но затем я увидел, что творилось в его мыслях… — Сестры уставились на меня, но не перебивали. — Тот факт, что федералы обращаются с контрактниками хуже, чем большинство корпораций, кое-что значил для него. Я был ничем, едва ли не уличной крысой, изгоем. Но то, через что я прошел, имело для него значение. Он провел большую часть жизни включенным в Сеть — он был ближе к Богу, чем кто-либо, но даже он не мог знать всего, что шло не так в его вселенной.

— А он пытался исправить положение вещей? — спросила Мийа.

Я пожал плечами.

— Я знаю, что он начал. Как вы сказали, нельзя добиться справедливости без правды. — Я поднял глаза, слегка улыбаясь. — Кроме того, он задолжал мне больше, чем просто бутылку пива. Скажите мне, что он должен узнать.

Мийа молчала, глядя на остальных. Я наблюдал за лицами, за руками, выдающими, что они переговариваются. Наконец она повернулась ко мне:

— Мы можем сказать тебе. Мы можем показать тебе… если у тебя глаза гидрана.

Я не понял, выражалась она фигурально или нет.

Мийа встала и повела меня из комнаты. Двое мужчин, те, что играли с шаром, последовали за нами.

Когда мы шли по темному коридору, они назвали свои имена: Сорал и Тиен. На этот раз, когда они заглянули в мои глаза, в их собственных отразилось лишь любопытство.

Холл закончился старой винтовой лестницей.

— Будь осторожен, — сказала мне Мийа, словно не была уверена, что я вижу в темноте. Интересно, зачем гидраны вообще мучаются с лестницами? Затем я вспомнил Хэньена, пришедшего из города, чтобы навестить Бабушку: он заботился о своем теле так же, как и о мозге.

Мы пошли вверх, не вниз. Я не стал спрашивать почему. На лестнице было темно даже для моих глаз. Я слышал сюрреалистичное эхо жизни, текущей где-то за стенами: глухой треск, лязг, временами тонкий высокий свист. Я не мог выделить голоса, если они были, я слышал лишь отдельные звуки. Гидраны впереди меня взбирались, не разговаривая и не оглядываясь. Спираль лестницы становилась все уже; я делал шаги все более осторожно, следуя за ними через воронку тишины.

Наконец мы переступили порог и вышли на чистый ночной воздух. Я глубоко вздохнул. Мы стояли на платформе на вершине башни, возвышающейся над куполами крыш. Здание под нами было идентично сотне других, которые я увидел, оглядывая город: большинство было с куполами и башнями, но я не мог заметить этого, когда бродил по улочкам внизу.

Лицо Мийи серебрилось в свете поднимающейся луны Убежища. Я снова задержал на ней взгляд и отвернулся только тогда, когда она заметила это.

Колонна рядом со мной и еще с полдюжины подобных ей поддерживали меньший, полупрозрачный купол над нашими головами. Мои пальцы прошли по ней, стирая слой бархатной пыли. Я не мог сказать, из чего была сделана колонна и что должен был значить узор на ее поверхности. Рядом со мной висела изящно изогнутая металлическая трубка.

— Это называется ш'ан. Он для… ан, — мягко произнесла Мийа позади меня: она колебалась, словно знала, что нельзя найти точный аналог этого слова на языке людей. Слово гидранов было переведено в моем мозгу как медитация/молитва/сон. — Когда ан лирр — облачные киты — прилетали, чтобы поделиться с нами своим ан, часто лил дождь или шел снег, тогда для ш'ан была нужна крышка. — Она отошла, и ветер разделил нас, пока она всматривалась в ночь. — Но они не приходят больше. И почти никогда нет ни дождя, ни снега.

Я бросил взгляд туда, где далеко за крышами мутные воды реки исчезали в сумеречной стране облачных рифов — скрытом мире Отчизны.

— Почему они больше не появляются здесь?

Она пожала плечами, облокотившись на низкие перила платформы.

— Судя по тому, что… я слышала, Тау манипулирует магнитным полем Убежища, чтобы облачные киты проплывали преимущественно над теми местами, где у них появляются более «продуктивные» грезы. — Она покачала головой. — Но ойазин говорит, что они покинули нас, потому что больше не узнают нас, поскольку мы оставили Путь…

— Ойазин? Бабушка?

— Да. — Она не удивилась.

Я сморщился.

— Что такое? — спросила она.

— Протс, — ответил я. — Мне не хочется верить этому.

— Тому, что ойазин разделяет наши намерения?

— Тому, что Протс может быть в чем-то прав.

Она улыбнулась.

— Насколько она связана с вами? — спросил я.

— Она учит нас ясно видеть Путь. Она учит нас чтить наше наследие. Она не судит нас за то, что мы должны были сделать, чтобы спасти наш народ. И все.

— Получается, не Бабушка предложила вам похитить Джеби.

— Конечно нет. — Легкое раздражение промелькнуло в ее глазах. — Это не ее Путь… Это наш путь. — Ее рука сжалась в кулак, но угрозы в этом не было. Я вспомнил жест клятвенного обещания в Старом городе.

— Говорят, что вы можете сказать, когда врет шишка из корпорации. По движениям губ.

На этот раз Мийа отвела взгляд, вместо того чтобы улыбнуться. Не говорили ли на этой стороне реки то же самое о всех людях?

— Ты веришь, что облачные киты вернутся, если у них появится такал возможность?

Она снова подняла на меня глаза. На этот раз я поразил ее.

— Не знаю… — Она подошла к металлической трубке, висящей на колонне, легко прикоснулась к ней губами. Я вдруг понял, что это флейта. Она заиграла, и музыка была подобна движению облаков по небу.

— Вы таким образом зовете их? — спросил я. Память уносила меня к другой музыке, в другие миры под другими небесами.

Мийа кивнула, аккуратно возвращая флейту на место.

Я опустил глаза, а когда снова поднял их, на ее плече сидела летучая мышь. Она рассеянно погладила ее. Я не знал, откуда появилось животное, и настороженно наблюдал за ним.

— Подобное существо пыталось выцарапать мне глаза, — сказал я.

— Некоторые учат своих таку нападать на тех, кто… закрыт.

— Зачем? — спросил я со злостью.

— Тот, кто закрывает свои мысли, может вынашивать опасные для нас планы, — сказала она неохотно, словно ощущала, как чувство вины горит на моем лице. — Но таку добрые… — Я отвернулся, когда она прикоснулась щекой к животному, которое прижалось к девушке лбом, покрытым шерстью, тихо что-то щебеча. — Вот до чего мы дошли: уже думаем о том, чтобы сделать что-то нехорошее. — Мийа пыталась подтолкнуть мышь лететь ко мне, а та неловко жалась к ее плечу, упрямо вцепившись в тяжелую куртку когтистыми лапками. Я не знал, беспокоиться мне или радоваться.

— Ты сказала, что она чувствует людей. Она обладает телепатией?

— Да. — Взгляд девушки снова был полон удивления, словно она забыла, что я почти ничего не знаю о таких вещах, а догадаться не могу, и это снова привело меня в смятение: то ли я почувствовал себя лучше, то ли просто чужим. — Они похожи на меббетов, которые живут здесь изначально. Но меббеты не умеют летать и не обладают телепатией. Таку — единственные телепаты на Убежище, если не считать нас и облачных китов. Их создали облачные киты.

— Ты действительно веришь, что их создали облачные киты? — Я затаил дыхание.

— Мы знаем это. Тысячу лет назад на Убежище не было ни одного таку.

— Медитация — мать открытия… — Я подумал, сотворены ли они случайно, как полузаконченное лицо, виденное мной в рифах… или же облачные киты почувствовали себя одинокими, или они думали, что одиноки гидраны. — Погоди минутку. Ты сказала, что облачные киты — телепаты?.. — В тех сведениях о китах, которые стали известны мне, на это не было даже намека. Но это сходилось с тем, что говорил Воуно: гидраны чувствуют отблеск мыслей, сохранившийся в рифах. Я внезапно понял, что мои собственные ощущения в рифах — пробудившийся дар — могли быть не случайны.

— Тогда почему…

— Значит так полукровка пытается понять, что мы потеряли? — Наох возникла рядом со мной из воздуха.

— О Боже! — Я отступил и покраснел под взглядом Наох.

— Мебтаку, — сказала она. Летучая мышь — таку — кружилась вокруг ее лица. Я подумал, что значит мебтаку. Не является ли это слово командой для подобных существ? Рада ли мышь появлению Наох? Та отбросила ее, но мышь возвратилась — и внезапно исчезла, словно женщина выкинула ее из существования. Мийа нахмурилась, но если что-то еще и происходило между ними, они не собирались этим делиться со мной.

— Я видел, как выглядит Фриктаун, — сказал я. — И я говорил с Хэньеном…

— Хэньен! — фыркнула Наох. — Он мог бы с равным успехом быть землянином.

— Ойазин ручается за него, — возразил я и добавил: — И за меня тоже.

Наох взглянула на сестру, словно Мийа безмолвно подтвердила это. Руки Наох дрогнули, она покачала головой.

— Хэньен дурак! — сказала она мне, но никак не охарактеризовала Бабушку. — Он всю жизнь плюет против ветра, а если попытается сильнее надавить на Тау, корпорация его сломает, как когда-то сломала Наву… — Она внезапно замолчала. — Ненавижу слова, — пробормотала она, отвернувшись.

В первый раз я понял ее совершенно адекватно. Слова не что иное, как пустой шум, не что иное, как ловушки.

— Я тоже, — пробормотал я. — Но это все, что дано мне.

— Мебтаку, — произнесла она снова, и одно я усвоил точно: это не комплимент. Я снова попытался найти в свежих слоях своей памяти объяснение этому слову, но не смог.

— Кто такой Наву? — спросил я.

В глазах Наох отразилось что-то, похожее на боль. Она жестом попросила Мийю молчать.

— Ты хочешь, чтобы он понял, как страдает наш народ. — Лицо Мийи стало каменным. — Тогда покажи ему Наву.

Наох первой отвела глаза — за время их общения при мне это случилось в первый раз. В конце концов она пожала плечами.

И затем я получил ответ.

Глава 11

Внезапно я оказался на улице, застыв в изумлении. Мийа и Наох стояли рядом со мной. По форме стен я понял, что мы все еще во Фриктауне. Вокруг нас сновали другие гидраны, но среди них не было тех, кого я уже видел. Я выругался про себя, Наох таки сделала это — перенесла нас сюда без предупреждения.

Наох уже шла ко входу в здание, Мийа молча стояла рядом со мной, глядя в спину сестре. Обе они не беспокоились, что их узнают. Я подумал: может быть, ДНО имеет такую ничтожную поддержку в общине, что риск невелик… или наоборот. Я опустил голову, стараясь уйти от взглядов, желая лишь одного: чтобы мое тело стало таким же невидимым, как и мои мысли.

Во Фриктауне трудно было определить, где начинается один дом и кончается другой, но, когда мы вошли, стало ясно, что это очень большое здание. Коридоры уходили во всех направлениях из холла при входе. Обстановка напомнила мне пересадочную станцию. Даже сейчас, посреди ночи, люди бродили по нему, сидели на скамейках, дремали на матах. Некоторые из них были, без сомнения, больны, некоторые ранены, но тем не менее здесь царила странная для такого места тишина.

— Что это? — пробормотал я.

— Госпиталь, — ответила Мийа.

Я остановился.

— Я думал, что это пересадочная станция.

— Тут нет пересадочных станций, — сказала она.

Я никогда не видел подобных госпиталей. По сравнению с ним обветшалый медицинский центр Старого города мог называться произведением искусства. Этот госпиталь был похож на больницы докосмической Земли — такой примитивный, что трудно было поверить в его назначение.

По выражению лица Мийи было видно, что она прекрасно поняла, о чем я думаю. Она проходила обучение на терапевта на другом берегу реки. Она должна была видеть сама, как выглядит современное оборудование, которым снабжены медицинские центры корпорации.

— Тут нет оборудования, поскольку вы не нуждаетесь в нем?

Она пристально посмотрела на меня.

— Ты имеешь в виду, — сказала она горько, — что мы, с нашей ментальной силой, можем лечить любые болезни и раны, обходясь без методов диагностики и лечения, принятых у землян?

— Да.

— Нет. — Она покачала головой, сжав пальцами виски. — Это не так, как хотелось бы. — Она медленно повернулась, оглядывая комнату взором, похожим на мой, но проникающим глубже. — Мы должны есть, или умрем с голоду. Мы должны тренировать наши тела, иначе они ссохнутся. Как и земляне. И если нас ударить ножом, потечет кровь…

Три незнакомых гидрана появились из воздуха позади Мийи и пошли по залу, даже не заметив ее: мужчина и женщина поддерживали юношу или удерживали его внутри телекинетического поля, созданного ими. Они не прикасались руками к нему: из его обнаженной груди каплями сочилась кровь, словно с него содрали кожу. Я удивился, кто из гидранов оказался в состоянии сотворить с ним такое…

Он уставился на меня, кровь потекла у него из носа, пока я смотрел на него. Он ругался одними губами, не произнося ни звука. У гидранов, удерживавших его, от боли побелели губы и глаза были полны слез. Он сам сделал это. Кто-то позвал их, и они снова исчезли.

Я со свистом втянул в себя воздух.

— Мы живем, и мы умираем… — продолжала Мийа, словно с ее дыханием все было в порядке. — Временами мы раним самих себя, чтобы облегчить боль.

— Совсем как мы, — прошептал я.

— Землянин счастливее, — пробормотала она. — Он может плакать по другим. Мы можем лить слезы только по себе.

Я закусил до боли губу и не ответил.

Мы стояли рядом, глядя на пустующий проход, на ближайшую к нам тихую комнату. Внезапно Мийа сжалась, словно ее ударили.

— Это… это верно, что у нас есть методы исцеления, которые сейчас недоступны землянам, — сказала она, выдавливая из себя слова, с трудом плетя нить беседы. — Кое-что мы делаем по-своему. Мы можем передать это им. Тело ведь не только химическая фабрика, это еще и биоэлектронная система.

Я положил руку на металлическую трубу, проложенную по стене рядом с нами и вздрогнул, когда статический заряд ушел в землю.

— Знаю.

— Но земляне не беспокоятся о второй своей сущности постоянно, в отличие от нас… — Ее взгляд опять принялся блуждать по комнате. Она видела поле энергии каждый раз, когда смотрела на человека: не только вокруг лица, но вокруг всего тела. Возможно, она могла даже увидеть раны и пораженные болезнью органы. — Врачи Тау со всей их медицинской аппаратурой не знают и половины потенциальных возможностей тела. Они даже представить себе не могут, как много они теряют.

Я представил, как часто она, должно быть, пыталась передать врачам Тау свой взгляд на лечение и как терпела в этом поражение. Я представил себе их скрытые пороки, явные для нее, представил предрассудки, давление, которому она подвергалась день за днем только для того, чтобы пройти обучение, которое было необходимо ей для работы с Джеби. Потребовалось упорство и большая сила воли вне зависимости от того, какие мотивы ею двигали. И не имеет значения, каковы были ее истинные мотивы, ведь занимаясь с Джеби, она помогла ему куда больше, чем мог бы это сделать человек.

Ее взгляд все еще бродил по комнате, и я не был уверен, что она просто избегает встречи с моим взглядом.

— Когда-то у нас тоже были замечательные технологии, — сказала она. — Когда-то они были даже лучше, чем имело человечество… — Было ли это правдой, или же их организация просто хотела верить в это? Мийа опустила глаза, словно ее тоже мучили сомнения. — Тау не дает нам доступа к информации. Если бы они дали нам возможность работать с ней… Они считают, что гидраны не могут пользоваться аппаратами, которые созданы для землян. Но это ложь.

…Псионы даже не нуждаются в аппаратах… Ее слова приливной волной унесли меня к звукам другого голоса — голоса изгоя по имени Мертвый Глаз, который когда-то говорил мне, как, будучи псионом, он обнаружил, что можно, используя пси-способности, проникнуть в киберсистему без всяких, там аппаратов.

Активные электромагнитные поля, которые составляют ткань галактической сети спрятанной вселенной коммуникации, находятся вне диапазона нормального функционирования пси-энергии гидрана. Но однажды Мертвый Глаз открыл способ состыковать их, и ничто не препятствовало ему стать привидением в машине, кроме законов Федерации и неизбежной головной боли. А значит, любой гидран может достичь пси-связи с машинами, если кто-нибудь расскажет ему, как это сделать.

Мертвый Глаз очень неохотно доверил мне этот секрет, и ему не было необходимости объяснять мне почему. Если Федеральное транспортное управление или синдикаты узнают, что он открыл, ксенофобия распространится по всей галактике, как чума, и петля преследования сожмется вокруг шеи каждого псиона, будь то гидран или человек… Я не был готов увидеть такие перемены в их развитии и обернулся к Мийе, выбрасывая эти мысли из головы.

Мийа исчезла. Я окинул взглядом толпу, испугавшись, что она бросила меня. Однако она стояла рядом с Наох в другой части комнаты. Что бы они там ни делали, во мне они явно не нуждались. Я оставался на своем месте, пытаясь игнорировать взгляды, которые бросали на меня проходящие мимо гидраны, пытаясь не думать об отсутствии их в моем мозгу или меня — в их мыслях. Интересно, что заставило Мийю и ее сестру забыть о моем существовании в таком людном месте?

Я переминался с ноги на ногу, скорчив гримасу, когда заметил, который час. Успею ли я вернуться в Ривертон до того, как кто-нибудь обнаружит мое отсутствие? Что будет делать Киссиндра, если я не вернусь вовремя? Интересно, что она делает сейчас? Спит или…

Кто-то положил руку на мою ширинку и надавил.

— О черт! — Я схватился за штаны, в панике осматривая комнату. Рядом со мной никого не было. Если какой-нибудь гидран и приближался ко мне, он моментально отходил. Но затем я заметил женщину, стоявшую у дальней стены и глядевшую на меня сквозь толпу. Гидранка, как и все здесь, кроме меня. Но в ней было то, что каждый человек, если он мужчина, узнает инстинктивно — по манере одеваться, по выражению глаз, когда она направляется к тебе. Я понял, как выглядят шлюхи, как только увидел первую.

— О Боже, — пробормотал я, поскольку что-то снова коснулось меня, но это уже была не невидимая рука. Скорее это был невидимый рот. — О Боже.

Я стоял, парализованный удивлением, когда она подошла ко мне.

— Привет, землянин, — сказала она на стандарте. Она улыбнулась, ее взгляд сначала отыскал браслет на моей руке, потом перешел на лицо. — Я знаю, чего ты хочешь… — Она замолчала, разглядев меня. Я наблюдал, как меняется выражение ее лица, когда она пыталась дотронуться до моих мыслей так же, как и до моего тела, видел, как она наткнулась на стену. На долю минуты она так же, как недавно я, потеряла все свое хладнокровие. Но потом ее улыбка вернулась, такая же автоматическая, как дыхание. — Это хорошо, мой сладкий, — промурлыкала она. — Я могу дать тебе все, что ты хочешь… — То, что она вытворяла со мной, вдруг стало таким яростным, что у меня перехватило дыхание.

— Прекрати! — прошипел я, радуясь, что на мне плащ.

— Ты не хочешь, чтобы я остановилась… — Она положила физические руки мне на плечи, поглаживая пальцами плащ. — Я знаю, что ты не для того пришел во Фриктаун, чтобы провести ночь в этом месте… — Она обвела взглядом комнату. — Давай ты проведешь ее со мной.

Я стряхнул с себя ее руки, собираясь с мыслями, чтобы заблокировать ее: этой способностью я еще мог пользоваться.

— Я не хочу этого, — сказал я. — И не плачу за это.

Она, моргая, отступила на шаг, и я не знаю, от чего появилось изумление на ее лице, — от того, что я сказал, или от того, что я сделал. Она развернулась и внезапно столкнулась лицом к лицу с Мийей. Они молча глядели друг на друга. За спиной Мийи появилась Наох — проститутка исчезла.

Я выругался про себя. Мой член казался мне раскаленной докрасна кочергой, когда две женщины обернулись ко мне. Я видел, как Мийа подбирает слова:

— Она…

— Понял, — пробормотал я. — Я понимаю, когда меня насилуют. — Глубоко вздохнув, я ощутил, как спадают жар и напряжение. Взгляды этих женщин сейчас вполне заменяли ледяной душ, но Мийа как-то странно сложила губы. — Я думал, что гражданам Ривертона не позволяется оставаться здесь после наступления комендантского часа, — сказал я грубо. Старый город, помнится, оживал ночью, когда темнота далеко вверху встречалась с темнотой внизу и темнотой в душах людей, которые приходили туда, чтобы удовлетворить свой голод. Было небезопасно заниматься этим в свете дня. Осознание того, что такие есть и в Тау Ривертоне, меня не удивило. Такие со своими потребностями будут везде. Меня не удивило и то, какой способ удовлетворения они нашли.

— Тут днем идет серьезная торговля, — теперь уже бесстрастно произнесла Мийа. — Некоторые добропорядочные граждане Тау оказываются в таком восторге от «экзотики», что остаются на ночь.

— Что она делала здесь? — В госпитале Фриктауна посреди ночи не могло быть много человеческих выродков, жаждущих иноземного секса.

— Возможно, лечилась, — сердито сказала Наох. — Я лучше погибну от голода, нежели стану заниматься сексом с землянином. — Она отвернулась, ее глаза стали темны, темнее, чем бывают от внезапно нахлынувшего чувства.

— Наверное, ты просто никогда не была достаточно голодной, — сказал я. Лицо Мийи стало холодным, Наох повернулась ко мне. Я заметил, как она проглотила гневный ответ, и удивился, что остановило ее, почему она ничего не сказала.

Мийа снова окинула меня взглядом, на этот раз долгим и изучающим, но тоже промолчала. Ее глаза изменились, словно она услышала что-то, чего не мог услышать я.

Наох взглянула в сторону, ошеломленная тем же беззвучным сообщением.

— Он ушел! — выдохнула она, словно не могла сдержать слов. — Наву ушел.

— Опять? — пробормотала Мийа с бесконечной усталостью в голосе. — Наву…

— Он никому ничего не сказал. Он просто вышел. — сказала Наох.

Наву. Кем же он был? Почему он был так значим для них? Почему они говорили о нем как о сумасшедшем?

— Но теперь ты знаешь, где его можно найти, — сказала Мийа покорно. Не как. Где.

Наох сделала что-то, что заставило Мийю вздрогнуть, но она кивнула. Их взгляды, устремленные друг в друга, игнорировали меня. Но затем они обе обернулись ко мне.

— Пойдем с нами, — нехотя произнесла Наох. — Пойдем, и ты узнаешь нечто новое.

Прежде чем я смог ответить, я почувствовал, как сжалась вокруг моих чувств их пси энергия…

Все изменилось в мгновение ока Мы оказались в другом незнакомом месте. Я помотал головой, меня тошнило. Интересно, сколько еще таких бросков я смогу выдержать, прежде чем меня вырвет?

— Проклятье… — сорвалось у меня с языка.

Мы стояли в тени на аллее в сердце Фриктауна — на улице, которая могла бы привести в отчаяние тех, кто подвержен клаустрофобии. Темнота была глубже ночи; только узкая полоса неба цвета индиго была чуть светлее.

Гидраны, оказавшиеся неподалеку, выглядели слегка испуганными: нас тут не ожидали. Слышались ворчание и ругань, некоторые шумно уползали от нас подальше.

Наох сразу направилась в глубину теней. Мийа взяла меня за руку, потянув за собой, и я догадался, что Наох прошла не сквозь стену, а через дверной проем. Мы пошли по настолько темному коридору, что даже мои глаза не могли вычленить из непроглядной мглы ни одной детали Казалось, что она шла на ощупь, то ли помогая себе руками, то ли пользуясь даром. Она двигалась так, словно ходила тут прежде — в этом у нее было преимущество передо мной.

Туннель отражал непонятные звуки и от этого производил более гнетущее впечатление, чем то место, где они держали Джеби. Я удивился, что мы не телепортировались сразу в ту точку, где хотели оказаться Мийа и Наох, возможно, это было слишком рискованно и трудно было нащупать достаточно большое пространство, чтобы перенестись туда.

Наох отодвинула в сторону тяжелый занавес, и оттуда, ослепляя, вырвался свет.

Зловоние стеной обрушилось на меня, когда я шагнул в освещенное помещение — грязные, немытые тела, гниющие и разлагающиеся.

— О Господи, — я зажал нос скорее для того, чтобы остановить воспоминания, а не запах.

В моей жизни было слишком много подобных сцен… Тут было около дюжины людей, все — гидраны, сидящие на грязном голом полу или развалившиеся у облупившихся стен комнаты без окон. Двое или трое поднялись на ноги, уставившись на нас. Живые мертвецы. Не имело значения, каким зельем они одурманены. В конце концов все наркотики одинаковы.

— Наву! — позвала Наох, пересекая комнату, словно та была пуста. Мийа последовала за ней, тоже почти по прямой, но ни разу не наступив на беспомощно лежавшую на полу руку. Девушки подняли одного наркомана и прижали его к стене, что-то говорили ему негромко и такими низкими голосами, что я не мог разобрать слов. Я пошел через комнату сквозь стоны, зловоние и грязь. То, о чем я даже не хотел думать, прилипало к подошвам моих ботинок. Я смотрел прямо перед собой, не задерживая ни на ком взгляд. Наву, на которого смотрел я, выглядел лучше, чем большинство из них: не такой истощенный, не такой грязный. Ведь он только что покинул реабилитационный комплекс.

Я остановился прямо перед ним. Мийа и Наох оглянулись, прервав разговор.

— Это ваш брат? — спросил я Мийю.

— Нет, — ответила Мийа, и по тому, как она произнесла это, я понял: он может быть только любовником Наох. Бывшим любовником. Мийа оглянулась на него, когда он попытался вырваться.

На его лице ясно читалось, что его не радует неожиданное появление женщин, но он не исчез. Я удивился: неужели они блокируют его пси-способности и не дают уйти? Он посмотрел на меня. Я видел, как он пытается сфокусировать глаза на моем лице.

— Что, Мийа? — пробормотал он. — Ты уже сп'шь с земл'нин'ом?

И я понял, под каким он наркотиком, почему он не мог исчезнуть, почему прочие наркоманы остаются рядом с нами.

Золотая кожа лица Мийи приобрела цвет корицы. Она оттолкнула Наву, Наох тоже отпустила его, и он сползал по стене, пока не сел на пол, мрачно глядя в пространство.

— Уб'райтесь, шлюхи, — сказал он. Слово на стандарте выпало из плавного потока речи гидранов.

— Ты еще возмущаешься, — произнесла Наох. Она пнула его ногой. — Поднимайся, ты…

Я поймал ее за руку, потянул назад:

— Прекрати.

Что-то невидимое ударом убрало мою руку с ее рукава. Та же боль и тот же протест отразились в ее глазах, когда она посмотрела на меня. Я отступил, почувствовав себя совершенно лишним.

Мийа опустилась на колени рядом с Наву. Я смотрел, как она пыталась заставить его отвечать, как он отворачивался от нее. Я увидел повязку с наркотиком на его шее: нефаза. Этот наркотик использовали на мне легионеры. Они используют его на всех псионах, чтобы они не смогли сбежать…

Сбежать. Вот что хотел сделать он, вот чего хотели все, находящиеся в этой комнате. Они хотели убежать от своего дара, от того, что делало их уникальными, от того, что заставляло их страдать.

— Если это все, что ты чувствуешь, — спросил я Наох, — почему ты беспокоишься о нем?

— Ты не знаешь, что я чувствую! — зло ответила она.

Я не мог этого отрицать, и потому промолчал. Мийа встала, ее плечи поникли.

— Наву… — сказала она, глядя на него, не убирая протянутой руки.

Он не поднял глаза. И никто не взглянул на нас. Мы могли бы быть службистами, пришедшими, что бы арестовать Наву, мы могли тащить его отсюда, ругаясь и награждая пинками, — и никто не пошевелил бы и пальцем, чтобы вступиться за него.

Внезапно я почувствовал, что задыхаюсь, развернулся и пошел к двери, спотыкаясь о ноги, наступая на руки. Мийа последовала за мной, за ней двинулась и Наох. Или же они просто решили, что с них достаточно? Я остановился на улице, вдыхая относительно чистый воздух.

— Ну что, мебтаку, своротил нос? — Наох обвела рукой аллею, указала в сторону маленькой комнаты в старом здании, откуда мы только что вышли. Мне показалось, что я вижу следы слез на ее лице, но при таком свете я мог и ошибаться. — А нам не так просто это сделать… — Ее голос стал отрывистым — от горя ли, от ярости, не знаю.

— Не в этом дело. — Мой голос стал хриплым.

— Тогда в чем же? — спросила Мийа. Слова ее были так же холодны, как тусклый лунный свет, падающий на наши плечи. Где она нашла столько сил, чтобы так держать себя в руках, когда все вокруг, казалось, вышло из-под контроля? Возможно, жизнь среди тех, кто ненавидит гидранов, научила ее большему, чем она хотела бы.

— Я… — Мой голос оборвался. — Я думаю, не имеет значения, откуда ты. Наркотики везде одинаковы.

Наох резко повернулась. Ее телекинетическое поле отшвырнуло меня к стене.

— Наох! — Мийа еле удержалась, чтобы не оказаться рядом со мной.

— Я сужу по собственному опыту. — Я оторвался от стены, крутя головой.

Мийа непонимающе пожала плечами:

— Ты знаешь наркоманов?

— Я был наркоманом. — Я видел, как они переглядываются в серебряном полумраке.

— Долго? — спросила Наох.

— Достаточно долго.

— Зачем?

Я бы не задавал такого вопроса, но она ждала ответа.

— Предполагаю, для того же, что и они.

Несколько секунд она молчала.

— Ты остановился. Как?

Я сообразил, где на самом деле витали ее мысли, и о чем, собственно, она спрашивала меня, и покачал головой, отводя глаза.

— Где они достают наркотики? — спросил я. Расплывчатые тени наркоманов, располагающихся невдалеке, стали принимать форму, по мере того как мои глаза привыкали к темноте.

Наох посмотрела на Мийю взглядом, которого я не смог понять. Мийа опустила глаза и не ответила. Интересно, чего они не хотят рассказывать мне? И почему?

— Расскажи нам, кто ты, — пробормотала Мийа, меняя тему беседы с болезненной очевидностью. — Расскажи, что случилось с тобой, с твоим даром. Я даже не знаю твоего имени.

До меня дошло, что Бабушка могла рассказать ей, как отыскать меня. Что еще она знает? Я приходил в тихое бешенство при мысли о том, что на этой стороне реки, на этой дерьмовой планете, каждый может обсуждать меня как угодно, стоя прямо передо мной, и я об этом ничего не узнаю.

— Меня зовут Кот, — представился я.

— А кто твои родители? — спросила она, и в ее голосе я услышал то, что не мог бы прочитать и в мыслях: то, что я сейчас скажу, очень важно, гораздо важнее того, что я очень не люблю делиться своим прошлым с незнакомыми.

Я прислонился к холодной стене:

— Моя мать была гидранка. А отец… нет. — Я посмотрел на полоску неба, потом на аллею, которая уже казалась мне чем-то родной. — Я родился на Ардатее, в одном местечке, называемом Старый город. Моя мать умерла, когда я был совсем маленьким, — кто-то убил ее. Я чувствовал, как она умирает… — Я закусил костяшки пальцев.

— Ты поэтому… помог мне той ночью? — прошептала Мийа.

Я кивнул, закрыв глаза.

— Потому что, когда она нуждалась в помощи… никого не было рядом. — Я почувствовал, как Мийа коснулась меня, и внезапно мне пришлось собрать все силы, чтобы держать себя в руках. — Я потерял свой дар. Я жил долгое время как… человек.

Пока меня не подобрали на улице легионеры ФТУ. И внезапно я попал из дешевой ночлежки в грязных трущобах прямо в мир мечты. Они обещали мне браслет с опознавательной лентой, будущее, жизнь, о которой я и думать не мечтал, если я соглашусь с ними сотрудничать.

Они подлечили меня и подчистили мозги, чтобы я мог функционировать как псион. Я был телепатом, и ничем больше, но я был хорошим телепатом… У меня наконец-то оказалось что-то, чем можно гордиться, то, что было действительно моим и что, как думал я, никто не сможет отобрать у меня.

Но все-таки мне пришлось с этим расстаться.

Управление собрало кучку изгоев и обеспечило им реабилитационный курс вовсе не по доброте душевной. Несколько кораблестроительных корпораций наняли псиона-террориста, которого ФТУ знало как Квиксилвера [1], чтобы лишить ФТУ доступа к телхассиуму. Кристаллы этого минерала были самым весомым козырем Федерации. Люди еще не научились синтезировать подобный материал с суперплотной молекулярной структурой, пригодной для хранения информации непостижимого объема. Благодаря телхассиуму стали возможны межзвездные полеты дальностью в десятки и сотни световых лет, что давало ФТУ преимущество перед независимыми картелями. Квиксилвер оправдывал свое имя.

Федералы никак не могли добраться до Квиксилвера. Так что они решили вышибить клин клином, послав на его поиски группу изгоев-самоубийц. Я был в их числе.

Мы остановили его. Но чтобы сделать это, я должен был убить его. — Я слушал свои слова, такие же пустые сейчас, как то место в моей голове, где взорвался мозг Квиксилвера и заблокировал мои пси-способности. — И никто уже не может сделать меня прежним. Вот почему я… закрыт. — Я прикоснулся к своей голове и внезапно вспомнил Киссиндру. Город на другой стороне реки казался отдаленным на несколько световых лет и продолжал удаляться.

Мийа глубоко вздохнула, словно, слушая меня, забыла, что нужно дышать. Ее пальцы нервно перебирали воротник плаща. Я поймал ее взгляд и долго смотрел ей в глаза, прежде чем опустил голову. Потом достал камфору, положил ее в рот и посмотрел на Наох. Ее лицо тоже изменилось, но уже по-другому. Интересно, остались ли у нее вообще эмоции, не сдобренные гневом и не присыпанные горечью?

— Это они с тобой сделали? — Она коснулась головы. — Земляне?

Я, колеблясь, кивнул, не будучи уверен в том, что я действительно хочу так думать, хотя какая-то часть меня непрестанно желала этого.

— Как же ты можешь и теперь жить среди них?

— Мне больше ничего не остается. — Это не было полной правдой. Я знал, что никогда не буду винить всю человеческую расу в том, что со мной произошло.

Я сделал выбор, когда убил Квиксилвера, и при этом он был единственным, кто направил мне в голову пистолет. Я убил его, чтобы спасти свою жизнь… и жизнь Джули Та Минг, которая тогда значила для меня больше, чем моя. Вера в то, что у меня был выбор и я принял правильное решение, была единственной надеждой на то, что дар когда-нибудь вернется ко мне. Но сейчас это казалось настолько далеким, как сияющая громада Тау Ривертона. Я сказал Наох: — Для меня нет места среди народа моей матери. Если я и нуждался в доказательствах, то здесь их оказалось вполне достаточно.

— Ошибаешься. Ты принадлежишь нам… — сказала Мийа, поддавшись внезапному порыву. Она взглянула на Наох. Та не двигалась, ее рот был сжат, но она не отрицала сказанного Мийей. — Совет не говорит от лица нашего народа. И никогда не говорил. — Мийа снова обернулась ко мне. — Они причинили тебе столько боли, сколько любому гидрану, столько же, сколько Джеби.

— Я не жертва. — Кровь бросилась мне в лицо, я вспомнил, что говорила Киссиндра этой же ночью. — Каждый день своего существования после того, как умерла мать, я боролся за право жить дальше. И каждый день побеждал… — Мой голос сорвался, я не закончил фразу. Мийа смотрела на меня, склонив голову набок, как они делают всегда, когда чего-то не понимают. — Я не беспомощен.

— Ты одинок, — сказала она с неподдельным ужасом. Не знаю, было ли это ответом или просто другой постановкой вопроса. — Так не должно быть. — Она потянулась ко мне и остановилась, не дотронувшись.

Я перевел взгляд с нее на Наох, потом на отдаленные тени, наблюдающие за нами из темноты.

— У меня нет ненависти к человечеству.

— У меня тоже, — пробормотала Мийа. Но она говорила это не для Наох. — Мы уходим отсюда, — сказала она громко, чтобы предупредить меня за секунду до того, как их мысли утащили меня в водоворот совершеннейшей темноты.

Мы оказались там, откуда стартовали — в холодном доме, где они держали Джеби. Тут были Сорал и Тиен, а также двое других членов ДНО. На этот раз, кажется, они нас ожидали. Окинув нас взглядами, они продолжали разговор, жестикулируя и тыкая воздух пальцами, и там, куда они указывали, в воздухе потрескивали электрические разряды. Одна из гидранок висела в воздухе — ее ноги были скрещены, она сидела как бы на полу, буквально поставив себя выше других.

Таку, с которым они развлекались раньше, мирно спал в стенной нише, спрятав голову под крыло. Мийа посмотрела на забавы спорящих и нахмурилась.

— Прекратите! — К ней повернулись лица, на которых были написаны разные эмоции — от удивления до чувства вины. Левитирующая девушка медленно опустилась на пол, один мужчина попросту исчез.

— Что дурного в том, что они делали? — спросил я Мийю.

— Лагра. Показуха, — раздраженно пробормотала она, соскальзывая на стандарт, словно не желая быть услышанной. — Растрачивание дара попусту. Тупое, опасное использование его, словно бессмысленную копилку фокусов. Словно… словно… — Она замолчала, не найдя этому аналогии в языке людей.

— Я понял, — сказал я мягко и посмотрел в сторону комнаты, где спал Джеби. — Что ты имела в виду, когда говорила о Джеби? — спросил я. — Что они с ним сделали? — Мне дали понять, что Тау использовала все, что только могла, чтобы помочь его родителям исправить изъяны ребенка, даже позволила Мийе зайти довольно далеко в кейретсу, и она предала их. И еще я вспомнил затравленное выражение на лицах родителей Джеби, когда они решили, что их зажали между телепатом и бюрократами, от которых зависела их жизнь.

— Он родился с неврологическим повреждением из-за одного происшествия в лаборатории. Это случилось при работе с материалами рифов, когда его мать была беременной. — Мийа устало присела на скамейку. — Кто-то проглядел опасный вирус на подготовительной стадии. Линг называла его «напасть с вольфрамовыми челюстями». Он успел прогрызть два уровня изоляции, убив всех, кто там находился, до того, как ученые Тау смогли остановить его. Контрмеры Тау убили еще сотню людей вместе с вирусом…

Я скорчил гримасу, наблюдая, как Мийа сплетает и расплетает пальцы, чтобы справиться с волнением, я знал, как обычно сдержанны гидраны… Возможно, ее беспокойство было привычкой, которую она переняла у людей. Если это не так, то интересно, что говорит это о состоянии ее духа?

Мийа внезапно подняла на меня глаза.

— Линг тогда работала на границе с зараженной зоной и была в защитном костюме, — сказала она ровно. — Она очень болела, но не умерла. Она говорила мне, что даже не знает, отчего ее ребенок такой: вирус виноват или же «лекарство» от него.

— Это случилось по небрежности Тау? — спросил я. — Поэтому здесь инспекция ФТУ?

— Да. Были и другие происшествия. Исследователи Тау загружены работой, и все производства переполнены. Бурнелл говорил, что постоянно встречает поврежденные защитные пояса и старое, негодное снаряжение. Ныряние в рифы стоит дорого. Тау экономит на всем.

— Получается, Натаза струсили?

— Нет! — Она покачала головой. — Они не могут ничего рассказать. Линг знала, что Джеби родится с неврологическим дефектом. Врачи не могли исправить этого, но сказали, что, возможно, другого ребенка не будет. Корпорация предложила ей держать язык за зубами, и тогда ребенку окажут помощь, какую только смогут. Но если она скажет хоть слово, Джеби не получит ничего — и все они тоже: они больше не будут частью кейретсу.

Мои руки сжались в кулаки. Виноваты все. Родители мальчика скрывали что-то очень важное. Тау скрывала не меньше.

— Тогда все обвинения против Тау справедливы, ставлю голову… — Я замолчал, сообразив, о чем говорю: если Тау догадывается, сколько знает Мийа, — а это вполне возможно, — девушка рисковала своей головой, украв Джеби. И если они когда-нибудь сообразят, что я все это тоже знаю, я недолго проживу.

— Мийа, — сказал я, снова поймав ее глаза, — я хочу помочь вам. Я свяжусь с Испланески. Но он на Земле, и потребуется время, чтобы он как-то смог повлиять на Тау или на вашу ситуацию. Тау опасна. Не стоит загонять ее в угол. Корпорация уничтожит вас, если это ей будет нужно, чтобы выжить. То, что вы сделали, ставит под угрозу всех на этом берегу реки, а не только тебя и ДНО.

Мийа кивнула без вопросов и большого удивления.

Наох стояла слушая, но никак не реагируя. Я был уверен, что она все слышала, но поняла ли она сказанное мною? Остальные члены ДНО молча стояли за мной. Я не мог сказать, следили ли они за нашим разговором, не знал, что происходит между ними и Наох, — не мог услышать. Ну, как бы там ни было, они хотя бы прекратили отпускать шуточки в мой адрес.

Я обернулся к Мийе.

— Как насчет Джеби? — спросил я медленно, неуверенно. — Если ты мне поверишь, я могу забрать его.

— Ты отправишься назад один. Сейчас же, — хладнокровно сказала Наох. — Ребенок остается здесь, пока мы не получим то, что требуем. — Конец беседы. Мийа взглянула на сестру, словно желая возразить. — Отправь его обратно, — приказала Наох.

Мийа кивнула. Когда она повернулась ко мне, ее лицо казалось бесцветным в тусклом свете лампы. Пустота обрушилась на меня, словно удар молота, даже не физически, а ментально. Отправь его обратно. Как груз.

— Хорошо, — сказал я. — Отправь меня обратно.

— Я перенесу тебя обратно, — сказала Мийа почти мягко, будто не услышав меня. А может, потому что услышала. — Слишком поздно, чтобы оставлять тебя просто на берегу реки. Где ты остановился?

Я назвал отель.

— Думай о своей комнате.

— Я не умею телепортироваться, — пробормотал я. — И никогда не умел. Ты не можешь…

— Но ты знаешь, где все находится, — сказала она с уверенностью, которую я не чувствовал и потому не мог разделить. — Ты всегда знаешь свое местоположение — за этим следит твой мозг. Ты был рожден с этим, поскольку у тебя есть дар.

И тут я понял: то, что человечество любит называть «шестым чувством», всегда есть у псиона как эйдетическая память. Псион всегда точно знает, где он находится и где он был, так же, как некоторые существа, которых человек привык считать безмозглыми. Птицы, рыбы и масса животных мигрируют на сотни и тысячи километров — дальше, чем может телепортироваться псион. Но для псиона недостаточно просто помнить, как выглядит это место. Телепортирующийся должен почувствовать его нахождение в пространстве, почувствовать разницу в плотности, воссоздать трехмерные координаты с точностью до миллиметра — иначе, прыгнув домой, он может закончить свои дни влитым в пол.

— Ты уверена, что я могу сделать это? — повторил я. Я никогда сознательно не пользовался этим чувством, даже когда еще мог контролировать свои пси-способности.

— Доверься себе, — ответила она. — И мне доверься.

— Другого мне не остается, — пробормотал я, полуулыбнувшись, когда она посмотрела на меня. Я опустил голову, собираясь с мыслями, попытался представить себе свою комнату в отеле, все, чем она не являлась, все, чем являлась таким образом, который должен был что-то значить. Ее рука коснулась моего плеча, чтобы я смотрел на нее. Я почувствовал прикосновение ее мыслей, мягких и чужих, почувствовал, как они убрали защиту с моего мозга, когда она достигла в нем сигнального поста, ключа. Паника начала кромсать мой мозг. Я задавил ее, спокойствие Мийи вело меня, пока я представлял комнату, отель, вид на город в ночи…

Я почувствовал, что путь открывается, и все изменилось…

Глава 12

Я стоял в своей комнате в отеле, уставившись из окна на ночь и на город. Когда мой взгляд сфокусировался, я шевельнулся, чувствуя себя лунатиком. Три твердых, настоящих стены, твердый потолок и твердый пол запирали меня. Я видел безликую дверь своей комнаты, кровать, которая всегда выглядела так, словно никто никогда не ложился на нее… Мийа.

— Сукин сын. — Я задумался, почему все, что случается со мной в этом мире, кажется отрывком сна. — У меня получилось.

Она кивнула, тяжело дыша, но улыбаясь той улыбкой, которая была на ее лице совсем в другой комнате несколько минут назад.

Я сообразил, что она оценивает меня. Довольно много людей, работающих с пси-энергией, пыталось сделать это. И только ее оценка не уколола меня. Я улыбнулся, сам удивившись этому.

— Спасибо.

Она слегка пожала плечами. Не знаю, был это гидранский или человеческий жест.

— Оставь при себе свою благодарность, пока при контакте с ФТУ ты не покажешь, что усвоил. Возможно, потом тебе не захочется благодарить меня… — Ее тело было подобно дикому зверю, готовому исчезнуть в любую секунду, лишь почуяв намек на опасность, но ее глаза не отрывались от моего лица, и в них мне чудилась ласка.

Волны холода и жара поднимались по моему позвоночнику. Я прикусил язык, мечтая быть уверенным в том, что, как мне казалось, видел в ее глазах, желая прочитать ее мысли…

— Я должна идти. — Она взглянула в окно, посмотрела на меня. Ее пальцы теребили ткань куртки.

— Я… Подожди, — пробормотал я. — Ты не должна уходить сейчас же. Тут достаточно безопасно. Останься ненадолго… Ты, должно быть, устала. — Я перешел на стандарт, устав от усилий говорить по-гидрански.

Она колебалась, словно подумала, что мне удалось прочитать ее мысли, и желала теперь изменить это. Но кивнула, присела на один из безликих стульев и потерла глаза. Она резко подняла голову, когда я переступил с ноги на ногу. Я хотел сесть, но оставался на месте, чтобы не испугать ее.

— И ты, — сказала она.

— Что? — спросил я.

— Устал, — пробормотала она. Тени заполняли углубления ее лица.

Я кивнул, чувствуя, что ко мне возвращается улыбка. Я подумал, в чем причины того, что мне так хочется улыбаться, и как они связаны с ней. Я присел на другой стул.

— Один мой знакомый как-то раз сказал: «В стране слепых одноглазого забьют камнями». — На ее лице отразился вопрос. — Он говорил о тех из нас, кто, обладая пси-способностями, пытаются жить вместе с остатком человечества. Но это высказывание можно примерить к различным ситуациям. Например, к той, что мы сейчас пойманы между мирами. — Я уже сомневался, правильно ли делаю, что говорю это.

Ее улыбка погасла. Она потупилась.

— Ты ведь не выполняла задание ДНО. Перримид считает, что ваша организация хотела иметь своего агента на этом берегу реки. — Это не было вопросом.

— Нет, — сказала она, но не очень уверенно. — Я думала… — Она глубоко вздохнула и поправила себя: — Я верила, что это будет началом, как обещал Хэньен, что это действительно откроет некую возможность нашему народу, если граждане этого города увидят, что у меня получается. Хэньен так надеялся…

— Хэньен? Из Совета?

— Он единственный, кто еще пытается отстоять права нашего народа. Но он не может сделать ничего… и боится это признать.

— Почему он выбрал именно тебя на роль терапевта?

— Он… — Голос Мийи сорвался. — Он был другом наших родителей — моих и Наох. До того, как они погибли.

— У него с Перримидом больше общего, чем они оба об этом подозревают, — пробормотал я, вспоминая Киссиндру.

— Как и у нас…

Я поднял глаза. Она отвела взгляд. Поднявшись со стула, она двинулась к окну.

— Мийа? — сказал я, внезапно испугавшись, что она может исчезнуть. — Мийа… — Я замолчал — сдали нервы, — засунул руки в карманы, пытаясь найти слова, и вынул шар, которым играли Сорал и Тиен в комнате во Фриктауне, оставшейся далеко в прошлом. Я, не веря, смотрел на него.

Однажды, давно, я видел подобную вещь, гидранскую вещь. Когда-то давно я взял ее без задней мысли… словно она была моей по праву. Я вспомнил, как легко она упала мне в руку, теплая и живая. Тогда картинки внутри шара менялись, если мне этого хотелось. Но и тогда та вещь не была моей, как эта — сейчас. Этот шар все еще хранил образ таку: я уже не мог заставить его измениться.

— Извини, — пробормотал я, протягивая ей игрушку. — Извини.

Мийа посмотрела на шар, лежащий на моей ладони, на мои пальцы, старающиеся не сомкнуться на нем.

— Оставь себе. — Ее глаза проникали в мою плоть, словно я был прозрачен, как шар.

Я осторожно опустил его в карман, и он мягко скользнул туда, будто там и было его место.

— Откуда у вас они? Вы делаете их?

— Нет, — сказала она, обхватив себя руками. — Это старая вещь. Мы подобных уже не делаем.

Я подумал о Сорале и Тиене, использующих частицу своего наследия как игрушку. Лагра, сказала Мийа. Показуха. Растрачивание дара.

— Когда-то у меня был подобный.

— Семейный?

— Нет. — Я опять сунул руку в карман, вспоминая образ таку внутри шара. — Что значит мебтаку? Твоя сестра называла меня так. Я не знаю, что это значит.

Ее пальцы снова стали нервно перебирать рукава куртки.

— Ничего особенного. — Мийа покачала головой. — Просто глупость, которую она говорила, потому что не знала тебя. Она не будет повторять этого.

— Что это значит?

Она наконец посмотрела мне в лицо.

— Это старая история… о меббете, который захотел стать таку, чтобы летать, чтобы общаться с ан лирр. Меббет пошел к землянину и попросил, чтобы тот изменил его и он стал похожим на таку. И землянин дал ему искусственные крылья и надел какие-то штуки ему на голову, чтобы тот мог слышать то, что слышат таку… Но он не был таку, и таку презирали его. Но он не был больше меббетом, и его не приняли обратно. «Ты никто», — сказали они. И ему пришлось остаться одиноким до конца своих дней, и он умер от разрыва сердца. — Она отвела взгляд.

Я присел на тумбочку у окна, чувствуя, что кровь, которая отлила было от моего лица, бросилась в голову.

— Наох была неправа, — сказала Мийа почти сердито, словно стыдила себя за то, что рассказала мне. — Теперь, когда она знает тебя, она не повторит этого. Сейчас ты помогаешь нам… — Она помолчала. — Я должна идти, — пробормотала она. — Мне не стоило оставаться здесь. Я должна идти. — Она начала концентрировать свое сознание, чтобы подготовиться к переходу.

— Мийа… — Внезапная, бессмысленная надежда охватила меня.

Она посмотрела на меня.

— Прикоснись ко мне, — прошептал я чуть слышно. — Вот здесь. — Я положил руку на голову. — Только раз, для… только для…

Она оставалась на месте, не двигалась. Ее глаза изменили выражение, словно она одновременно ушла в свое сознание, туда, где я мог достать ее. Мои мысли оставались пустыми.

— Забудь об этом. — Я повернулся, увидел пустую постель, ожидающую меня, почувствовал себя дураком.

«Я никогда тебя не забуду», — сказала Мийа, и каждое беззвучное слово с ясностью музыки возникало в моей голове.

Я обернулся:

— «О Боже! — Как тяжело поверить этому. — Ты действительно здесь?» — Я снова коснулся своего лба.

Она кивнула, все еще удерживая меня взглядом. Медленно подняла руки. Подушечки ее пальцев коснулись моих висков легко, словно мысль. Я почувствовал, что они дрожат. Я взял ее руки в свои, не зная, почему это прикосновение вызвало дрожь, только желая, только мечтая…

Пси-энергия вошла в меня ураганом, сбив дыхание, когда моя плоть слилась с ее плотью в запрещенное энергетическое кольцо и выбила все преграды моего мозга — непроницаемые стены, минные поля боли, лезвие вины, которые так долго держали меня в заточении. Мои страхи исчезли, выметенные ураганным порывом, словно они были просто бредом.

И я поцеловал ее. Нас окружала аура, переливающаяся незнакомыми цветами. Я закрыл глаза, но цвета не исчезли, позволил своим пальцам найти ее гладкую кожу, облако ее волос, хрупкий сосуд из плоти и крови, который каким-то образом творил чудеса.

«Спасибо тебе. О Господи! Спасибо тебе». — И в моем мозгу не осталось ничего связного.

Наши беспомощные руки и жаждущие рты сближались, цепные реакции ощущений превращали наши тела в свет, а нити пси-энергии в грани алмазов. Соединение силы, не знающей преград, превратило наши полужизни в единую с двумя сердцами и одним мозгом — единение, которое знали только псионы.

Расплавленная музыка струилась по извилинам моего мозга, перетекала через синапсы, водопадом скатываясь в мою нервную систему, доставляя удовольствие, которое было почти нестерпимым. Я услышал звучание ее скрытого имени (ее настоящего имени, которое может быть произнесено только мысленно), вызванное моим именем данным мне с любовью, а не на улицах, — истинным именем, которое, как я уже думал, погребено навеки внутри меня.

Я накрыл ее рот своим, целуя ее всю, добираясь до ее души, пока не смог отличить наши тела. Я позволил своему удовольствию, своей радости, своей жажде струиться по каналам прямо в ее мозг. Сейчас не могло быть между нами никаких секретов, ни даже тени лжи… только гравитационное притяжение двух тел, накал, плавление…

Я опрокинул ее на пол, не в силах достичь кровати и не желая этого, между поцелуями, которые длились и длились, будучи лишь воплощением того, что уже протекало между нами. Мне не хотелось, чтобы то, что должно было произойти, свершилось на этих стерильных простынях.

Я словом выключил все огни комнаты, даря нам свободу ночи и всех звезд на небе, проникая в ее одежды, направляя ее неуверенные руки в глубину моих одежд. Я почувствовал касание обнаженной плоти, вес своего тела, когда я лег на нее.

Я чувствовал ее податливость и свою твердость там, где желал оказаться, безнадежность своих попыток проникнуть в нее до того, как случилось что-то — или ничего — и подтвердило, что я должен буду остаться один навсегда, потерянный между мирами.

Ее тело не позволило мне проникнуть вглубь.

Волны паники, смущения, тревоги раскололи волны энергии, как стекло…

Она была девственницей. Она никогда раньше не делала этого. Никогда.

Всю свою жизнь она ждала меня.

«Мийа». — Я долго неподвижно лежал рядом с ней, касаясь ее лишь своим мозгом, мыслями, переполненными нежностью, которые делали ожидание таким же сладостным, как удовольствие. Когда она была готова, я снова поцеловал ее, делая как можно более мягким каждое движение, как можно более ласковым каждое касание. Я никогда так не желал сделать соединение тел чем-то воистину прекрасным, предложить ей равное тому, что давала мне она.

Я никогда раньше не был с девственницей. Я ни с кем не был дольше, чем время, которое требовалось им, чтобы сказать: «Прощай». Но она выбрала меня… Это ни на что не было похоже. Я хотел сделать все, что она пожелает. Все, чего когда-то, в первый раз, я был лишен.

И я мог сделать это, поскольку наши мысли слились. Я знал, чего хочет она — знал, чего она хочет. Где касаться ее, как касаться, когда повторить прикосновение… Я уносил ее с собой все выше и выше, пока она не достигла места, где не была никогда. И затем позволил ей упасть в электрические глубины такого яростного наслаждения, что мое сердце едва не разбилось.

Все знания о том, как это бывает у женщин в первый раз, были получены мной на улицах: разрыв хрупкой мембраны, кровь, боль. Но все было по-другому, настолько по-другому, чем все, что я знал когда-то, как совсем другой была она сама. И различия не исчерпывались тем, что я влился в ее мозг. Единственным барьером между нами была ее воля, сознательный контроль ее тела, а значит я не смог бы принудить ее сделать что-нибудь, даже если бы захотел…

— Нэшиертах, — выдохнула она, раскрывшись, как цветок, и я потерялся в ней.

Я никогда не думал, что это может быть так. Я не верил в свою невинность полжизни после полужизни, проведенной в постели с незнакомками, используя их тела и позволяя им использовать мое. Я даже потерял воспоминания об этом так давно, что уже не мог перечесть года. Но сейчас она возвратила мне это чувство в одном сладком бесконечном мгновении.

Я почувствовал себя снова юным, таким, каким не был никогда, цельным и новым, с неограниченными возможностями. И если я верил в ангелов, то она была одним из них. И я присоединился к их числу. И если я верил в небеса, то они были здесь и сейчас, когда мы занимались любовью под покровом ночи, и лишь луна могла видеть нас, где не было ничего, кроме звезд, кружащихся в ночи, медленно исчезающих одна за другой, когда мы медленно спускались, как водопад грез, каждый в свое тело.

— Нэшиертах… — повторила Мийа и подарила мне еще один долгий поцелуй. Мы закрыли глаза, мысли, тела, все еще будучи объединенными в теплой дышащей темноте, безопасной, охраняющей… И мы больше не были одиноки…

Я проснулся один на полу, с узором ковра, отпечатавшимся на моей щеке, словно бродяга, заснувший в сточной канаве.

Один. Я лежал без движения, отупев от потери. Несколько вдохов я даже не мог понять в абсолютной темноте, где нахожусь. Я твердо знал лишь одно: один. Один. Я сжал руками голову, пока мой мозг пробивался наружу сквозь стены тишины, бритвенные лезвия и осколки стекла. Он вырвался, кровоточа: Мийа!

Ничего. Совсем ничего. Ушла. Все, что случилось этой ночью со мной, все, что произошло между нами, случилось лишь благодаря ей. И она ушла.

Я вскочил на ноги и вызвал свет, осматривая комнату лишь тем зрением, которым обладал.

— Мийа! — простонал я.

Прозвонил колокольчик. Бесстрастное лицо, возникшее в воздухе передо мной, объяснило мне, что такой громкий крик посреди ночи — непростительная грубость.

Я стоял, глазея на него, пытаясь понять, мужчине оно принадлежит или женщине и знает ли оно, что я стою перед ним полуголый.

— Извините… — Я наконец застегнул брюки. Лицо исчезло.

Безвольно опустив руки, я оглядел себя. Мое сердце билось, отмечая секунды универсального времени так же бездушно, как кварцевые часы. Я пробежался руками по коже, вдыхая слабый, тающий след запаха Мийи, доказывая себе, что это не было сном.

Почему? Я выглянул в ночь: все то же темное небо, усыпанное звездами. Это не было сном. И не было ложью. Тогда почему? Почему она ушла?

Потому что то, что делали мы, было невозможно. Здесь, сейчас, в таком месте, как Ривертон, в такое время… Запрещено. Незабываемо. Безумно. Невозможно.

Я стоял долго, едва дыша, пока ночь не начала бледнеть и превращаться в рассвет.

Я собрал свою одежду и приказал стене стать непрозрачной, пока какой-нибудь бездельничающий легионер не прибавил эту нескромную картину к списку моих «преступлений», совершенных здесь, в аду полуправия. Я наблюдал, как окно темнело, обволакиваясь слоем чего-то, похожего на морозный узор. Вскоре пространства вокруг меня оставалось всего несколько квадратных метров.

В конце концов я повернулся, шаг за шагом пересек покрытую ковром комнату, ощущая стабильность поверхности под ногами, такой же твердой, как сама планета. Пытаясь не представлять себе, что все это может внезапно исчезнуть, потому что на самом деле не существует ничего прочного и постоянного — ни в этом мире, ни в моей жизни.

Я пошел к отделению в стене, где хранилось все, что я имел, и открыл его. Выдвинулись четыре ящика, три из них были пусты, один — заполнен наполовину. Я разглядывал одежду, сложенную в нем, — случайное нагромождение темных цветов, потом натянул коричнево-зеленый свитер, свитер Мертвого Глаза. Я подумал о нем, о Духе в Машине, одиноком в своей потайной комнатке в городе под именем Н'уик на планете Земля — ни видео, ни телефона, ни звонящих. Он сам хотел, чтобы все так и было. Мертвый Глаз в кресле-качалке, занимающий свои руки вязанием, чтобы сохранить себя в здравом уме. Свитера, шарфы, одеяла он выбрасывал на улицу, и их подбирали случайные прохожие. Я надел его свитер, и он согрел меня, хотя мне было совсем не холодно.

Под грудой одежды я нашел коробочку и откинул крышку. Там была одна сережка с зеленым глазком-стекляшкой. Ее продела в мое ухо продавщица в магазине ювелирных изделий, когда я изображал туриста во время учебы в Космическом университете на Памятнике.

Я вынул из мочки незамысловатый золотой гвоздик, который носил ради удовольствия тех, кого не проклинал, и надел похожую на капельку сережку. Я проделал когда-то дырку в своем ухе, чтобы убедить себя, что моя жизнь изменилась. Висящая на мне побрякушка должна была означать, что я не являюсь больше куском мяса для тех зверей из рода человеческого, которые готовы убить тебя просто за то, как ты выглядишь.

С того времени я не купил себе ничего значащего.

Другую вещицу, лежащую в той же коробке, подарила мне женщина по имени Аргентайн незадолго до того, как я покинул Землю. Она назвала ее губной арфой. Это был металлический прямоугольник с ладонь величиной, издающий веселые звуки, если дунуть в него. Она сказала, что эта вещица очень старая. Ее плоская, холодная поверхность была тронута ржавчиной, как я ни пытался стереть ее. Не знаю, по моей ли вине она никогда не издавала те звуки, которые я хотел услышать, или же она была попросту сломана. Я приложил губы к ее краю и послушал звуки, возникающие, когда воздух из моих легких проходил через щели в инструменте, — звуки, которые я не слушал уже давно.

Это все, что было там. В моей жизни были и другие люди, которые значили для меня больше, чем Мертвый Глаз или Аргентайн, но здесь не было ничего, что могло бы доказать, что я вообще знал их. Я вспомнил их имена, попытался представить лица:

Джули Та Минг, Ардан Зибелинг, Элнер Та Минг, Мика… Становилось трудно вспомнить их черты, с каждым разом все труднее. У всех них была собственная жизнь — жизнь, которая, в сущности, мало меня касалась.

Интересно, вспоминает ли кто-нибудь из них сейчас обо мне? Я подумал, что бы я почувствовал этой ночью, если бы ощутил, что вспоминают. Я думал о Квиксилвере, террористе, который погиб в моем мозгу и оставил меня с ничем — с памятью о смерти, гарантирующей, что я никогда не забуду ни его, ни того, что мы значили друг для друга.

Я вытянулся на кровати и приложил арфу ко рту; дунул, прислушался к раздавшимся звукам — стройным звукам — и попытался вспомнить музыку, которую извлекала Аргентайн. Музыку, похожую на наркотик, которую невозможно услышать в таком месте, как это, потому что она слишком настоящая. Я попытался вспомнить огни мистерии и музыку ее игры: внезапный взрыв звуков, галлюцинации, переполняющая волна чувств, превращающая в белое полотно все сознательные мысли, растворяющая твою плоть, твои кости, пока твой разум не исчезнет вовсе…

Глава 13

Я ступил на открытое пространство перед отелем двумя часами позднее, думая найти там остальных членов экспедиции, поджидающих меня, все еще пытаясь освободиться от воспоминаний о проведенной ночи. Мийа… ее мир, ее тело, ее мозг. Я думал, что скажу Киссиндре, когда увижу ее, что собирается сказать мне она.

Я оглядел пустую площадь, затем — чистое небо. Когда я опустил глаза, рядом со мной стоял Дженас Перримид.

— Я отослал их, — сказал он. — Я сказал Киссиндре, что ты не придешь.

— Почему? — У меня на одну короткую, судорожную минуту свело мышцы. Вдруг она рассказала ему все, что вчера было между нами?

— Потому что мы знаем, что ты делал прошлой ночью.

Я замер.

— Откуда? — тупо спросил я, задавая самый бесполезный вопрос из тех, которые я мог задать. У меня не было ключа к его мыслям: прошедшая ночь не изменила все навсегда. Мои пси-способности были так же мертвы, так же бесполезны, как ранее.

— По твоему браслету. Служба безопасности Тау наблюдала за твоими действиями. — Он вздохнул, глядя на меня не то с разочарованием, не то просто с недоверием. — Я уговорил Правление, что тебя возьму я, а не Боросэйж. Я надеюсь, что ты найдешь слова, заслуживающие внимания борта. — Он кивнул за плечо: на площадь опускался модуль, готовый подобрать нас. Мы вошли в него.

— Мы встретимся с бортом? — повторил я, Бог знает, что было написано на моем лице. Все, что он знал — это то, что я был во Фриктауне. В конце концов через меня они не могли проследить за Мийей, в конце концов он не сказал ничего о смешении рас или о прелюбодеянии. Я вытер ладони о брюки.

Перримид устраивался на сиденье. Он казался слишком обеспокоенным, чтобы заметить мое волнение.

— Я… еле убедил их в том, что ты действительно желаешь помочь Джеби, и надеюсь, что не ошибаюсь в этом, или же вскоре мы оба будем жалеть о том, что встретились.

Я не ответил. Я смотрел вниз через окно. Силуэт города в красных и бронзовых красках казался вырезанным острым ножом. Неотвратимый бег времени привел мои мысли в порядок. Я подумал о том, как далеко зашел: какая часть моей жизни, моей вселенной останется за этим моментом, не пытается ли меня опрокинуть наземь глухая сила судьбы. Наконец я повернулся к Перримиду.

— Скажи мне, что я не ошибался, — попросил он.

— Насчет меня — нет, — произнес я осторожно. — Я не могу ничего сказать насчет Тау.

Он окинул меня долгим, тяжелым взглядом, и я не мог даже предположить, что лежало за ним.

Правительственный центр Тау Ривертона располагался на дальнем конце города, так далеко от Фриктауна, насколько было возможно, оставаясь при этом частью Ривертона. Было ли это просто совпадением? Комплекс смотрелся влитым в землю, его силуэт разделял свет на ненастоящие радуги.

Длинный шпиль вздымался вверх, увенчивая строение из плексигласа, на его конце была прозрачная шишка. Модуль высадил нас на плоскую верхушку этой шишки. Даже легкий ветерок не прикоснулся к нам, когда мы вышли, — все пространство вокруг этой твердыни было защищено энергетическими полями.

Перримид повел меня к точке, находящейся неподалеку, окруженной кольцами, словно мишень. Что-то, поджидавшее там, протащило нас сквозь иллюзию плотной поверхности вниз.

Мы ступили на круг, окруженный прозрачной стеной. За стеной простирались радужный комплекс под нами и идеальная симметрия Ривертона вдали. Наверняка это должно быть напоминанием всем важным персонам, собирающимся здесь, что они находятся в мире Тау. Здесь, стоя на вершине, будучи безнадежно подвешенным в воздухе, даже я мог осознать, каково это — быть главой правления Тау…

Я перевел взгляд на шишек корпорации, уж