/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Одиннадцатый легион

Самый Сердитый Гном

Денис Юрин

Мир "Одиннадцатого легиона". Мир отважного воина Дарка Аламеза, великого мага Мартина и прекрасной графини вампиров Самбины... Вампиры похитили у Мартина Великую колдовскую книгу - и на поиски ее отправлен отряд наемников... Странная компания - удачливая воровка, лихие воины, вампиры-"ренегаты" - и суровый гном Пархавиэль Зингершульцо. Общего у них немного - каждый готов рисковать жизнью за звонкое золото, и каждому нечего терять! "Вкусный" колорит, великолепные боевые сцены - и приключения, от которых захватывает дух!

Денис Юрин

Самый сердитый гном

ГЛАВА 1

ИСТИННАЯ ПРИЧИНА ГЛУПОСТИ

"Ну и рожа! - ужасался гном, внимательно изучая свое отражение в мутных водах подземного озера. - Одно слово "жаних", нечего сказать... Немудрено, что Моника отвергла все мои попытки ухаживания, а ее почтенные родители вылили на сватов огромный ушат вполне полноценных по смрадности и омерзительности помоев. С такой харей не под венец, а только в бадью с рассолом".

Из толщи воды на солдата смотрела квадратная, заросшая до самых глаз, черная как смоль голова пожилого гнома. На фоне безобразно густой растительности виднелись лишь красные, изможденные хроническим недосыпом глаза и мелкие крошки хлеба, замысловато запутавшиеся среди жестких, непослушных волос.

"Всего каких-то четырнадцать тысяч смен, а выгляжу на все тридцать, - с печалью признался сам себе Пархавиэль, не в силах больше смотреть на двойника-уродца. - Эх, молодость, молодость, где ты?! Куда ушла и главное зачем?!"

Конечно же, две недели назад, когда состоялась последняя попытка отважного гнома связать себя узами брака, все было совсем по-другому. Хауптмейстер Зингершульцо был чисто выбрит и непривычно ухожен. Густая, непослушная борода была аккуратно заплетена по древнему обычаю горняков аж в целых сорок две косички, украшенные разноцветными лентами и вплетенными золотыми цепочками. Но толку из многочасовых усилий и дорогостоящей бутафории все равно не вышло.

Навыков лучшего парикмахера махаканской столицы оказалось явно недостаточно, чтобы превратить наполовину одичавшего в долгих походах воина в завидного жениха и галантного кавалера. Только Богам Великого Горна было под силу скрыть глубокие рваные шрамы, покрывающие округлости когда-то доброго лица, и убрать нездоровый хищный блеск из вечно прищуренных, недоверчивых глаз.

Сами по себе сросшиеся следы былых увечий и повышенная возбудимость были типичными признаками солдат "внешнего кольца", возвращение которых из очередного похода сильно шокировало и пугало остальных обитателей мирного горного государства.

Гильдия караванщиков была, пожалуй, самой почетной и уважаемой организацией внутри гномьего сообщества, окутанной пеленой легенд и вымыслов, загадок и таинств. Только самые сильные и отважные воины могли сопровождать караваны купцов в далекие странствия на поверхность, в неизвестные и пугающие миры, где жили эльфы, люди и прочие мифические существа...

Уважение, достаток и слава - лишь парадная и ничего, по большому счету, не значащая сторона опасной профессии, за которой, как ни странно, скрывались боль, горечь и бесконечное одиночество.

Осыпая почестями на собраниях и празднествах, даруя титулы и немыслимые привилегии, караванщиков боялись как больных троглодитской ветрянкой, как старых, выживших из ума карлов, еще встречавшихся в запутанных проходах отдаленных, полуразваленных шахт. Добропорядочные обыватели старались держаться от них подальше, не заводить дружеских отношений и уж тем более не пускать "кровожадных маньяков" в семью.

Гном тяжело вздохнул и, оторвав взгляд от воды, задумчиво уставился куда-то вдаль, рассматривая теряющиеся во мраке подземелья очертания побережья. Горькие мысли о неудавшейся жизни и обреченности на одиночество ушли, растворились в тонком слое тумана, ползущем над поверхностью озера.

Неожиданно сзади послышалось легкое постукивание сапог и шорох осыпающейся щебенки. Пархавиэль осторожно обернулся, боясь в очередной раз увидеть полные досады лица искренне соболезнующих его горю товарищей. Неизвестно, что мучило его сильнее: мысль об отказе невесты или сочувствие друзей, преследующее его как настырная муха тележку с отходами. Даже сегодня, спустя двенадцать смен после злосчастных событий, назойливая опека окружающих вывела его из себя и заставила скрыться на пустынном берегу, вдалеке от палаток отряда.

К счастью, существу, приближающемуся к солдату мерной поступью, было чуждо сострадание. Оно мыслило иными, объективными категориями и уже давно подавило в себе дурацкую привычку воспринимать мир на эмоциональном уровне. Мерно чеканя шаг, к Зингершульцо подошел Железный Карл, командир отряда.

Облаченный, как и остальные караванщики, в черные доспехи из дубленой кожи, Карл Манфайер сразу выделялся из многоликой толпы отряда именно благодаря отсутствию лица. Отблески походных костров зловеще плясали на полированной поверхности стальной полумаски, закрывающей левую половину лица, оттеняя и подавляя остальные участки живой плоти.

Взрыв гидравлического пресса, произошедший четыре тысячи смен назад в одной из юго-восточных шахт, изуродовал внешность гнома, а последующее затем напускное сочувствие соплеменников завершило метаморфозу, лишив его чувств и окончательно превратив в хладнокровное чудовище. Карл не жил, он существовал подобно механическому голему, скрупулезно выполняя приказы и умело пряча за демоническим блеском стали призраки былых страстей.

– Господин хауптмейстер, может быть, вы соизволите объяснить командиру отряда деструктивность ваших действий по отношению к подчиненным, а также причины, побудившие вас нарушить инструкции 127Р п. 3, 152Н пп. 5-7 и 263Л п. 2?

Голос Карла звучал непривычно спокойно и монотонно. Маска скрывала большую часть изуродованного лица, но грозная гримаса уцелевших мышц внушала страх и раболепный трепет. Гном широко открыл рот и изумленно уставился на командира, руки сами по себе опустились вниз, спина распрямилась, а десять килограммов мускулов пресса моментально подтянулись. Провинившийся не знал большей части произнесенных слов, но инстинктивно понял, что дело серьезное...

– Ну что молчишь, хауптмейстер, долго мне еще здесь торчать?! - повысил голос Карл, пытаясь вывести солдата из состояния комы.

– Виноват... не мог бы ты, Карл, то есть... - испуганно осекся гном, господин командир, повторить...

– С какой стати ты, идиот, кидаешься на своих?! - неожиданно сорвался на крик голос Карла, бешено вращающего расширенными от ярости и чуть ли не выпрыгивающими через маску глазами. - Надеюсь, тебе полегчало, когда расквасил хлюпальник Зигеру и дал пня под зад Нарсу?! Но только знаешь, дружище, нечего свои слюнтяйские переживания за чужой счет успокаивать и из-за блундинистой вертихвостки товарищей калечить!

Солдат смущенно опустил голову и уставился на носок правого сапога. Он молчал, крыть было нечем... Только теперь он понял, что постигни такая беда зануду Зигера, окажись на его месте беззаботный весельчак Нарс, он тоже стал бы к ним приставать с успокоительными речами и прочей бесполезной мишурой, именуемой в народе дружеской поддержкой. "Все же как мы порой эгоистично упиваемся своим горем, забывая о чувствах других, видящих твои мучения, страдающих от них, желающих помочь, но не знающих как..." - размышлял Пархавиэль, безропотно выслушивая грубые, но справедливые слова начальства и багровея от стыда.

– Да что с тобой, Парх? - начинал успокаиваться Карл, вновь овладевший собой и перешедший на доверительный шепот. - Неужели глупые капризы малолетней девчонки настолько засели тебе в голову, что заставили забыть даже об осторожности?

– Об осторожности?! - удивленно переспросил Зингершульцо, наконец-то оторвавшись от созерцания грязных сапог и впервые за весь разговор осмелившись посмотреть в глаза командиру.

Догадка осенила гнома внезапно. Лишь сейчас до него дошло, каким же он был кретином, укрывшись от сторонних глаз здесь, на берегу. Караван еще не вышел за Ворота, не достиг опасной зоны населенных дикими тварями пещер, но кто знает, что скрывала в себе тихая гладь на первый взгляд мирного озера.

– Я понял... виноват! - скороговоркой пробормотал хауптмейстер, всего на долю секунды опередив собиравшегося пуститься в подробные разъяснения командира. - Был глуп, неосмотрителен, готов понести наказание...

– В лагерь, пшел!!! - прозвучал лаконичный приказ, сопровождаемый весьма нелегким напутственным пинком. - Не забудь извиниться перед пострадавшими! - донеслось напоследок до уже пролетевшего несколько шагов в направлении палаток Парха.

Смена закончилась несколько часов назад, и лагерь спал. Походные палатки и дюжина груженных товаром телег уже давно канули во тьму подземелья, мгновенно наступавшую каждый раз, когда гномы гасили костры. В этот поздний час, когда караванщики накапливали силы перед следующим длительным переходом, в лагере горел всего лишь один костер, вокруг которого расположилась троица полусонных гномов.

Район был спокойным, тварей здесь не водилось, и Железный Карл выставил сегодня караул не столько из соображений безопасности или соблюдения необходимых формальностей походной жизни, сколько в целях укрепления расшатавшейся за время двухнедельного отдыха в столице дисциплины. Часовые понимали истинную причину действий командира и поэтому не особо усердствовали: не тратили силы и время на бессмысленные шатания вокруг лагеря и не обращали внимания на то и дело доносившиеся из темных углов огромной пещеры пугающие завывания нотанов, мандриготов и прочих безобидных представителей местной фауны. Хауптмейстер Зингершульцо и его друг Зигер по прозвищу Скрипун были опытными бойцами, чтобы дергаться по таким пустякам. Вечная ночь, царившая в пещере, могла испугать душераздирающими криками да воплями лишь новичков, никогда не ходивших с караваном по юго-восточному торговому тракту.

Караванщики с толком использовали выпавшие на их долю часы вынужденного бодрствования и совмещали несение вахты с подготовкой снаряжения для предстоящего похода. Удобно устроившись на мягких топчанах возле костра, Зингершульцо и Зигер важно, со знанием дела, наставляли нового в отряде бойца по имени Гифер в нелегком искусстве подготовки брони.

– Мажь гуще, не скупись! - бурчал Пархавиэль, внимательно следя за неуверенными движениями новичка. - Кунгутная смола в отличие от обычной быстрее впитывается в ткань и усыхает. Как только корка образовываться начнет, так сразу же второй слой клади.

– А за ним и третий не забудь! - не упустил возможности сказать свое веское слово Зигер, пытаясь вырвать тряпку из неумелых рук Гифера и промазать еще не обработанный участок куртки вместо него.

– Отстань от парня! - прикрикнул на чересчур заботливого наставника Пархавиэль, сильно ударив Зигера по рукам. - Пускай сам учится, неумехи нам в отряде не нужны!

– Научусь, научусь... - поддакнул Гифер, тяжело вздыхая и стирая пот со лба перепачканным рукавом, а затем продолжил тщательно втирать в куртку вязкую и липкую смесь черного цвета с тошнотворным противным запахом. - Да только смысла в этом не вижу. Странные правила у вас в отряде, причудливые: вместо нормальных стальных доспехов кожанки, в которых еще деды ходили, броню всякой пакостью обтираете, да еще каким-то "гейнсом" травиться придумали...

Пархавиэль с Зигером, переглянулись и дружно, не сговариваясь, отвесили молодому, неопытному товарищу по звонкой оплеухе. Удары прозвучали одновременно, слившись в глухой шлепок и чуть ли не опрокинув подопечного лицом в костер.

– Дурак ты, Гиф, ох дурак, - просопел Зигер, глядя в глаза озадаченного новичка, - ты слушай, что тебе старшие говорят, да учись. Через пару смен сам поймешь что к чему.

– Зигер, заткнись! - вступил в разговор Пархавиэль. - Ты, Гифер, нас извини, мы сгоряча. Давай одежонку натирай, а я тебе пока разъясню, почему мы такие "странные". Ты на нашем маршруте впервой, многого не знаешь... Это у вас там, в северных проходах, все тихо да спокойно: окромя троглодитов да крысолаков, никого не водится. Ну, может быть, еще банды карлов озорничают, а здесь - полная веселуха, как Ворота минуем, так сразу поймешь... Местность дикая, и тварей там много всяких обитает. Я вот дорогой этой уже девятый раз топаю, каждый раз что-то новое встречаю...

– Что ужасно кусючее и тебя непременно сожрать норовит! - вновь встрял в разговор Зигер, подкидывая поленья в затухающий костер.

– Стальной доспех здесь не поможет, - продолжил Пархавиэль, бросив для острастки гневный взгляд на постоянно перебивающего его Зигера, - поскольку зверушки эти не столько клыками сильны, сколь ядовиты. Оно тебя лишь царапнуло, ты и не заметил, а после боя глядишь: по шкуре зуд нестерпимый, рвота и глаза на лоб от боли лезут. Мы многих схоронили, прежде чем поняли, в чем дело.

– И как же... - пролепетал не на шутку перепуганный Гифер. - Почему маршрут не закрыли и почему никто в Махакане об этом не знает?!

– Да потому, что треп есть треп, а дело есть дело! - повысил голос Пархавиэль, которого явно задели слова новичка. - Если бы Торговый Совет народу о тварях ядовитых рассказал, то изнеженные бездельники из столицы сразу бы бузу подняли: "смертельная угроза", "опасность для общества". Пришлось бы наш и еще парочку маршрутов закрыть, то есть сократить торговлю вдвое, а что это значит?

– Что?! - переспросил Гифер, озадаченный внезапно заданным ему вопросом.

– А то, балда, - Зингершульцо слегка шлепнул новичка ладонью по затылку, - что в дальних городах и шахтах голод начался бы, жрать нечего было бы. Пшеница вся как раз из Филании да Геркании идет, а окружными путями не навозишься!

– Так что же теперь, нам всем за общественный интерес передохнуть, костьми лечь?! - запаниковал Гифер, неустанно крутя головой из стороны в сторону и испуганно тараща выпученные от страха глаза то на невозмутимую фигуру сидевшего к нему вполоборота Зигера, то на каменное лицо хауптмейстера.

– Не паникуй! - резко прервал начинающуюся истерику сослуживца Зингершульцо. - На то мы и "солдаты внешнего кольца", чтобы жизнями ради общества рисковать и работу делать, что другим не под силу. Вместо того чтобы губой от страха трясти да планы дезертирства в башке строить, давай гуще одежонку мажь, не останавливайся! Чем лучше броня смолой пропитается, тем больше шансов, что когти тварей ее не прорвут.

– А если все-таки прорвут или прокусят? - задал вполне логичный вопрос уже немного пришедший в себя Гифер. - Что тогда?!

– Вот как раз на этот случай мы "гейнс" и пьем, - удрученно шмыгнул носом Зигер, которого каждый раз сильно коробило только от одного напоминания о зловонном и горьком противоядии. - Пойло, конечно, омерзительное, но жизнь многим спасло. Говорят, любую отраву перебороть может.

– Не совсем так, но, в общем, правильно, - неожиданно раздался позади стражи голос Железного Карла.

Гномы не слышали тихих шагов командира. Увлеченные беседой, они не заметили, как Карл подкрался сзади и уже около десяти минут внимательно слушал краткий курс выживания молодого бойца в исполнении двух непревзойденных знатоков военной жизни в целом и устава несения караульной службы в частности.

Часовые быстро вскочили на ноги, похватали оружие и вытянулись по стойке "смирно", не забыв при этом изобразить на растерянных лицах дежурную мину бдительности и служебного рвения.

– Вольно, разгильдяи, вольно, - как всегда невозмутимо произнес командир, повернувшись к солдатам спиной. - Зигер и ты, Гиф, возьмите фонари и проверьте периметр лагеря, а мы тут с вашим хауптмейстером потолкуем, как следует нести караул...

Когда солдаты ушли, командир повернулся к Пархавиэлю лицом. Зингершульцо давно знал командира, но только теперь понял, почему Карл все время отворачивался от костра и предпочитал отдавать приказы, стоя к подчиненным спиной. В непосредственной близи от яркого пламени блеск железной маски был ужасен. Не только лицо, но и все тело командира, казалось, было объято огнем. Складывалось впечатление, что беснующиеся в быстрой пляске языки пламени не отражались от гладко полированной поверхности металла, а шли изнутри, пытались пробиться сквозь живую плоть, избавиться от оков бренного тела и охватить весь мир демоническим огнем.

Карл походил на кровожадного акхра, пришедшего из пышущих пламенем недр земли за душами грешников. Гордая осанка прирожденного вождя и строгий, вкрадчивый голос усиливали зловещий эффект сопричастности гнома к силам зла и парализовали волю находившихся рядом.

Судьба сталкивала Пархавиэля с разными гномами, в том числе и с теми, кто, не жалея ни денег, ни сил, пытался создать вокруг своей весьма заурядной персоны ореол таинственности и страха, воздействовать таким примитивным образом на окружающих ради достижения своих мелких корыстных целей: уважение, подчинение, деньги, карьера.

Карлу не нужно было прикладывать усилий, чтобы его боялись и уважали. Четыре тысячи смен назад за него хорошо постарался пьяный механик, совсем чуть-чуть не докрутив проклятый болт пресса. Будь Карл тщеславен, хотел бы стать лидером, так давно уже заседал бы в Торговом Совете, а может быть, и в самой Консертоции Махакана, но по иронии судьбы командиру были чужды амбиции и карьерные стремления. Все, о чем он думал, чем жил, был призрачный долг перед обществом и вполне реальная забота о судьбе отряда. Порою солдатам казалось, что командир стыдился своего грозного вида, считал его преимуществом, которое не вправе был использовать...

– Ты меня слушаешь или вновь о своей блундинке мечтаешь?! - вывел Пархавиэля из бессознательного состояния строгий голос сидевшего возле костра командира. - Уже пять минут перед тобой распинаюсь, а ты стоишь пень пнем и не отвечаешь.

– Виноват, исправлюсь, - растерянно ответил хауптмейстер, в который раз поймав себя на том, что сумасшедшая пляска огня на зеркально гладкой поверхности маски вводит его в странное состояние полузабытья, лишает возможности не только думать и действовать, но даже ощущать, что происходит вокруг.

– Итак, повторю еще раз для тех, кто грезит наяву, - монотонно произнес командир и наконец-то опустил голову вниз. - Завтра к концу смены мы достигнем Ворот. Командование группой передашь Зигеру, а сам переходишь в подчинение коменданта крепости. Должность и привилегии за тобой сохраняются. Вопросы есть?

– За что?! - вырвался из груди Пархавиэля крик отчаяния.

Слова командира прозвучали неожиданнее, чем обвал в шахте, и разрушительнее, чем взрыв горы. "Карл выгоняет меня из отряда, но за что?!" - крутилась в голове перепуганного гнома абсурдная и страшная мысль, холодная реалия сурового мира, в один миг перечеркнувшая всю его жизнь, разорвавшая в клочья смысл его существования.

– Парх, ты хауптмейстер, не просто солдат, ты должен лучше других знать, что приказы не обсуждаются, - прозвучал монотонный и неумолимый голос командира, - тем более что все привилегии за тобой сохраняются, даже членство в Гильдии Караванщиков, почетное, конечно.

– Командир, - выдавил из себя Пархавиэль, до крови сжав от злости кулаки. Его голос был тих и дрожал. Гном изо всех сил пытался сохранить спокойствие и побороть бурю бушевавших в нем эмоций. - Я подчиняюсь приказу, но хочу и имею право знать "почему?".

– Потому, что я так решил, Парх! - печально произнес командир и хлопнул широкой ладонью по мешку, на котором сидел, приглашая Пархавиэля занять место рядом с собой.

Гнев, боль, обида, отчаяние раздирали гнома на части, он терял самообладание и уже начинал всерьез призадумываться над советами лукавого бесенка, появившегося неизвестно откуда у него в голове, не решить ли проблему разжалования одним точным ударом топора по уродливой голове обидчика.

– Карл, мы с тобой... не один поход... да как же так?! - невнятно забормотал гном, которому было трудно одновременно контролировать свои действия и уважительно разговаривать с командиром. - Если ты из-за сегодняшнего, так ведь...

– Сядь! - неожиданно заорал Карл, стукнув на этот раз по мешку уже тяжелым кулаком. - Садись и слушай!

Властный взгляд из-под стальной маски и резкий крик возымели действие. Голова Пархавиэля мгновенно прояснилась, эмоции отхлынули, и он покорно опустился на мешок.

– Ты правильно сказал, мы знаем друг друга давно, очень давно, - начал издалека командир, аккуратно подбирая слова и стараясь случайно не задеть самолюбие бойца, - ты отличный воин, и лучшего командира группы мне не найти. Сегодняшние промахи не в счет, это ерунда. Мне больно и горько убирать тебя из отряда и еще труднее об этом говорить, но пойми... есть не зависящие ни от тебя, ни от меня обстоятельства, вынуждающие на этот жестокий, но единственно верный шаг. Поверь мне на слово и не заставляй ничего объяснять, прими мое решение и смирись с ним!

– Красиво, признаю, - неожиданно произнес Зингершульцо, задумчиво рассматривая одну из догорающих щепок в середине костра.

– Что красиво?!

– Красиво говоришь, Карл, хорошо у столичных научился, да только если красоту и напускное сочувствие из твоих слов убрать, стошнить может. С кем, с кем, а со мной проще изъясняться можно было бы примерно так: "Придраться к тебе, Парх, трудно, так как работу свою исправно выполняешь, но мне ты надоел. Объяснить свои причуды толком не могу и не хочу. Коль в жизни дороги наши еще пересекутся, не плюй в мою сторону слишком сильно! А сейчас бери свои манатки и пшел вон из отряда в... стражи!"

– Заткнись! - грубо оборвал гневную тираду Карл.

Какое-то время оба гнома сидели, насупившись, и молчали. Наконец-то Карл решился открыть хауптмейстеру истинную причину его отстранения.

– Хочешь правды, изволь, но легче тебе не станет. Я вывожу тебя из состава отряда по состоянию здоровья.

– Ага, ишь чего придумал, старый хрыч! - озлобленно процедил сквозь сжатые зубы гном, искренне ненавидя лживые уловки и отговорки, с помощью которых хитрое начальство имеет привычку избавляться от неугодных подчиненных. - И с кем наперегонки побегать или в кулачном бою сойтись, чтобы ты меня "по дряхлости" не выкинул?!

– Не в этом дело, Парх, не в этом...

– А в чем?! - задал вопрос Пархавиэль, гордо глядя в глаза командиру.

– Твое тело устало, - произнес после недолгого молчания Карл, вызвав приступ громкого, раскатистого хохота у единственного слушателя. - Оно больше не может переносить "гейнс".

Гном затих, его большие как сливы глаза вопросительно смотрели на командира. Во взгляде чувствовались удивление, тревога и страх.

– Продолжай, - очнулся от оцепенения гном через пару секунд, - я внимательно слушаю.

– Две смены назад, перед самым отправлением, меня вызвали в Палату Лекарей. Андер Брунгорн, старший из них, сообщил, что "гейнс" перестал воздействовать на твой организм. - При этих словах Карл замялся. Старый воин с трудом вспоминал мудреные слова, которыми с ним изъяснялся известный ученый муж. - В общем, не силен я в знахарском деле и если где что навру, ты уж не обессудь. "Гейнс" - это реа-гент, - выговаривал Карл по слогам сложные для его понимания слова, - он вступает в ре-ак-цию с какими-то... э... частицами, что у нас то ли внутри, то ли в крови плавают, и образует противоядие. Ну а в твоем брюхе этих вот частиц уже не осталось, так что пить "гейнс" тебе смысла нет.

– Брешешь, - лаконично подытожил Пархавиэль неудавшуюся попытку командира подвести научную базу под решение об его отставке. - Только не пойму, почему ты меня за дурака держишь? Если бы такое и случилось, что маловероятно, то меня бы самого в Палату вызвали и бумагу с печатью вручили бы, дескать: "не годен с караваном ходить". А так, без бумаги, твои слова брехня и отговорки.

– На, держи. - Едва заметным движением руки Карл всунул в ладонь Пархавиэля маленький запечатанный сургучом флакон с ярко-синей жидкостью внутри.

– Что это?! - изумился солдат.

– Вот что они мне вместо бумаги дали, гады! - грозно прорычал Карл, видимо, вспоминая неприятный разговор с докторами. Затем командир взял себя в руки и продолжил: - Подобные случаи уже бывали. Помнишь, как неожиданно ушел в отставку Фарик Шеккельбор, а Эмил Круохер, а Гербер Сааршульцо? Раньше лекари ничего с "усталостью тела" поделать не могли, а теперь, протирки колбные, новый "гейнс" изобрели.

– Так это он?! - чуть ли не воскликнул сияющий от радости Пархавиэль, возбужденно крутя крошечный флакончик в огромных ладонях. - Тогда к чему весь этот треп, командир? Один глоток, и я снова в строю! - Пархавиэль хотел тут же распечатать заветный флакон, но на его плечо властно легла рука Карла.

– Подожди, не все так просто и чудесно. На твоем месте я не стал бы рисковать и пить эту пакость.

– Почему? - вновь удивился Пархавиэль.

– Во-первых, до тебя ее никто еще не пил, даже на каторжниках не успели опробовать.

– А во-вторых? - спросил Зингершульцо, носом чувствуя какой-то каверзный подвох.

– Андер сам микстуру изготовил. Род Брунгорнов с Зингершульцами с незапамятных времен не в ладах был, а тут еще, пока мы с тобой в последнем походе версты мотали, Фредерис Брунгорн, двоюродный племянник Андера, твою Монику окрутил, сам понимаешь...

Воспоминание об отказе любимой женщины выйти за него замуж заставило сжаться сердце гнома, но оцепенение продлилось недолго, всего несколько секунд. Недавнее поражение на любовном фронте отошло на второй план, уступив место другим, более важным мыслям.

– А это здесь при чем? Моника мне отказала, ее родители тоже "против". У пустомели Фредериса дорога свободна, я ему не помеха.

– Вспомни закон, - усмехнулся Карл, - недавно ты получил от Общества привилегию "Выбор невесты". Ты можешь подать прошение в Суд по Брачным Делам, и Моника станет твоей женой вне зависимости от того, хочет она или нет, "за" или "против" ее родители. Даже если Фредерис женится на ней сейчас, пока мы с тобой в походе, то по возвращении ты все равно можешь предъявить права на эту вертлявую куклу.

Внезапно открывшаяся возможность задействовать общественные рычаги для достижения семейного счастья обрадовала гнома. "И как я до этого сам не додумался, влюбленный идиот? - сверкнула радужная мысль, тут же сменившаяся другой, печальной и грустной. - Брак поневоле - тюрьма. Плохо будет и Монике, и мне. Смогу ли я быть счастливым, испортив жизнь любимой?" Из мира грез и размышлений его вернули в реальность слова продолжавшего объяснять ситуацию командира:

– Для Брунгорнов брак Фредериса с твоей пассией весьма выгоден. Родители Моники бедны, но из знатного рода, а в наши дни это многого стоит. Облагородив семейство, можно значительно расширить круг знакомств, завязать новые деловые контакты, получить большие преимущества перед конкурентами. Возможно, старый Андер решил обезопасить брак влюбленных голубков от вполне законных посягательств со стороны омерзительного бродяги-караванщика и избрал для достижения своей цели весьма изысканный способ.

– Чушь! - выкрикнул Пархавиэль, не веря, что лекари, не раз спасавшие ему и его товарищам жизнь, способны на подобную низость, тем более Андер, бывший для него идеалом милосердия и благородства. - Андер не опустится до...

– Отнюдь, - продолжил Карл, качая головой. - Андер не такой уж безобидный, добродушный старичок. К тому же в случае чего злой умысел его действий недоказуем. При самом неблагоприятном для него развитии событий лекарь отделается лишь административным порицанием, не очень большим штрафом, даже по нашим с тобой меркам, и отстранением от практики на пару сотен смен.

– Это как?! - в который раз за время разговора удивился гном.

– Ты пьешь отравленное зелье и умираешь. По возвращении конвоя я подаю иск в Верховный Суд. Твое тело похоронено где-то на маршруте, к тому же прошло много времени. Штатные судебные лекари навряд ли смогут провести экспертизу и определить истинную причину смерти. Даже если удастся доказать, что ты умер в результате отравления, а не по другой причине, то все равно в глазах добропорядочных обывателей все караванщики - моральные уроды, наемники с расшатанной психикой, - с горечью констатировал Карл. - Теперь ставим вопрос: была ли твоя смерть несчастным случаем в результате научного просчета или торжеством злого умысла изготовителя зелья? Учитывая безупречную репутацию светила лекарского дела, гроссарцтера Лидера Брунгорна, его огромный вклад в развитие Общества и то, что некоторые члены Верховного Суда обязаны ему спасением их собственных жизней, как ты думаешь, какое решение примет Суд?

Не в силах больше сопротивляться свалившимся на него превратностям судьбы, Пархавиэль обреченно закрыл глаза и задал вопрос, который всю жизнь считал позорным и стеснялся задавать другим, даже самым близким гномам:

– Что мне делать?

– Выбор у тебя небольшой, - продолжал трезво и расчетливо рассуждать командир, - либо ты рискуешь и пьешь зелье, полагаясь только на порядочность главы Палаты Лекарей, либо идешь в стражи. Мою точку зрения ты знаешь.

– Тебе не простят, - прошептали дрожащие губы Пархавиэля, - не простят, что спас меня, что не дал выпить зелья...

– Несчастный случай на дороге, - лукаво усмехнулся Карл, - телегу тряхнуло, флакон выпал из котомки и разбился, вот незадача! И что мне делать, если второго нет? Не остается ничего другого, как оставить тебя на границе, перевести в стражи Ворот.

– Брось, это не поможет. Если твои предположения правильные, то Андера лепетом о случайностях не обмануть. Он отомстит, он тебя уничтожит, сотрет в порошок...

– Пусть попробует! - прозвучал суровый ответ.

Голос заставил Пархавиэля открыть глаза и взглянуть командиру в лицо. Сквозь прорези стальной маски на него смотрели полные решимости и упорства глаза старого бойца, готового бросить вызов и достойно принять его, будь обидчиком хоть самый могущественный и свирепый акхр.

– Мне нужно подумать, - прошептал Пархавиэль и отвернулся.

Родившимся под яркими лучами солнца и чарующим взор блеском звезд на ночном небе никогда не привыкнуть к однообразному существованию во тьме пещер и извилистых скальных проходов, никогда не приспособиться к жизни в мире, где время, кажется, остановилось и нет таких привычных всем нам явлений, как рассвет и закат, смена времен года и ветер...

Когда-то очень давно гномы тоже жили на поверхности и не могли представить, что их потомкам придется измерять время мерными сменами, а не днями, и просыпаться по утрам не от лучей восходящего солнца, а от тусклого света зажигаемых фонарей.

Все в мире течет, все изменяется, кто хочет выжить, должен приспосабливаться к переменам. Натолкнувшись несколько столетий назад на извечную дилемму мироздания: "вступить ли в бой с более сильным врагом или спастись бегством", древние гномы сделали свой выбор, раз и навсегда изменив не только среду обитания, но и образ жизни потомков.

Много времени прошло с тех пор, много лет пролетело в упорных трудах по покорению чуждого и враждебного подземного мира. Даже Хранители Мудрости Древних уже не помнили, кто именно вынудил предков гномов спрятаться в недрах земли, закрыться в глубоких пещерах и шахтах: властолюбивые эльфы, кровожадные орки или, быть может, кадоны, чье племя бесследно кануло в Лету в череде бесчисленных кровопролитных войн "внешнего мира".

Нынешнее поколение сынов Великого Горна не знало ни Солнца, ни Луны. Они жили, блуждая во тьме и гордясь мудростью сумевших спастись от неминуемой гибели предков. Любой атрибут многоцветного и разнообразного наземного мира был для большинства жителей Махакана пустой звуковой оболочкой, не несущей в себе никакого смысла. Солнце, Луна, небо, звезды всего лишь призрачные реалии чужой жизни, абстрактные теоретические понятия, в которые можно поверить, но нельзя принять...

* * *

Пархавиэль видел небо и звезды, слышал шелест листвы и ощущал нежное дуновение весеннего ветра. Это случалось трижды, каждый раз, когда ломался старый грузовой лифт, на который гномы сгружали товары в конечной точке маршрута, чтобы отправить их наверх, на поверхность.

Хауптмейстер точно помнил ту смену, когда впервые произошла поломка двести пятьдесят семь смен назад, конец шестого похода. Перегруженный товарами лифт заскрипел и рухнул вниз с высоты пятнадцати метров, насмерть задавив четверых и тяжело ранив десять гномов. Ему тогда вместе с товарищами долго пришлось карабкаться вверх по отвесной стене шахты, вися на одной руке, вбивать второй в твердый скальный монолит длинные крепежные стержни, протягивать тросы, а наконец-то выбравшись на поверхность, вручную поднимать груз. От усталости ныли мышцы, кровоточили ободранные руки и плечи, но страдания стоили того, что он увидел...

Яркий свет, огромный темно-серый простор, затянутый причудливыми неоднородными сгустками, порывы ветра, обжигающие глаза и щеки, воздух, который пьянил и сбивал с ног своей свежестью, запахи, новые запахи... Даже впервые увиденные им люди и огромные, впряженные в телеги животные не вызвали у него такого удивления и восторга, как бескрайний простор, обилие цветов и запахов.

Именно тогда он понял, в чем заключается основная привилегия караванщика: "Возможность случайно увидеть чудо, соприкоснуться с большим, светлым миром".

Из тех счастливцев, кому двести пятьдесят семь смен назад повезло выбраться на поверхность, в живых осталось лишь трое: он, Зигер и Карл. Шестеро погибли на маршруте, трое покончили с собой по возвращении в столицу, а четверо бесследно исчезли. Говорят, что они сбежали во "внешний мир", навеки наложив проклятие на свой род, стали изгоями... Однако Зингершульцо не верил расхожим слухам, даже когда они превратились в официально зарегистрированный Гильдией факт измены. Уж слишком много солдаты болтали в пивных о необходимости перемен и "свежего воздуха"...

Последующее за позорным фактом измены ужесточение инструкций не охладило желание Пархавиэля увидеть "внешний мир" вновь, всего на несколько минут соприкоснуться с ним и сохранить в памяти чудесные воспоминания на всю оставшуюся жизнь.

Когда лифт сломался во второй раз, он первым вызвался добровольцем полезть наверх. Небо преподнесло ему неожиданный сюрприз: оказывается, оно могло быть не только серым, но и черным, усыпанным множеством сверкающих точек, называемых на языке людей звездами.

К сожалению, третье посещение поверхности сильно разочаровало гнома. Ловко карабкаясь по отвесной стене, Зингершульцо терялся в догадках, каким же будет небо на этот раз: зеленым, нежно-желтым, а может быть, голубым? Когда же он наконец заглянул за край шахты, то чуть ли не свалился от расстройства обратно. Небесная высь была вновь темно-серой.

Три смены он ходил сам не свой, не мог спать и перессорился со всем отрядом, включая самого командира. Никто не мог понять причину его внезапной вспыльчивости и резких перепадов настроения. Карл предлагал Пархавиэлю пропустить один поход и немного отдохнуть в столице. Животворящим бальзамом, исцелившим его от меланхолии, стали мысли о предстоящей по возвращении с маршрута свадьбе.

"А все-таки каким небо может быть еще и почему оно способно менять цвет? - размышлял хауптмейстер Пархавиэль Зингершульцо, крутя между толстыми, сильными пальцами левой руки флакон с ярко-синей жидкостью. Неужели я никогда не смогу ответить на этот вопрос? Ведь небо так близко, всего в трех сменах пути. Его новым цветом и бескрайним простором насладится кто-то другой!"

Одним резким движением руки Зингершульцо сорвал сургуч с горлышка и опрокинул содержимое флакона в рот. Он не успел ничего почувствовать. Голова закружилась, стало трудно дышать, и гном потерял сознание.

ГЛАВА 2

ЗАСТАВА

Малага приготовилась к прыжку, распрямила длинный, раздваивающийся на конце хвост, которым во время броска могла изменять направление движения тела, и напрягла сильные мышцы. В тот самый момент, когда задние лапы уже были готовы оттолкнуться от камня, а тело должно было взмыть ввысь, откуда-то издалека послышался незнакомый зверю скрипучий, протяжный звук. Малага встревоженно подняла голову вверх и неподвижно застыла на месте, распустив веером большие перепончатые уши. Теперь хищнику было не до охоты, скрип приближался, нарастал. Вслед за ним появилось много новых, никогда ранее не слышанных звуков.

Как большинство обитателей пещер, зверек был слеп. Живущим в вечной тьме не нужны глаза, достаточно острого слуха и хорошо развитого обоняния. Малага не увидела появившийся вдали свет фонарей и вереницу медленно ползущих по камням телег, но точно знала, что по направлению к ней движется огромное стадо существ, каждое из которых гораздо больше и сильнее ее. Забыв о добыче, она приняла единственно верное решение: быстро соскользнула с камня и, низко прижавшись брюхом к земле, прошмыгнула в узкую расщелину.

Караванщики даже не пытались идти тихо. Во-первых, это было бесполезно, поскольку семнадцать груженых телег так сильно грохотали по камням, что у местных обитателей, обладающих чутким слухом, наверное, лопались барабанные перепонки. А во-вторых, в осторожности просто не было смысла: кроме малаг и суховертов, хищников до Ворот не водилось. Обе разновидности ящериц были неядовиты и охотились лишь на мелкую дичь.

Колеса и рессоры жалобно скрипели, а телеги чудовищно грохотали по сыпучим камням, мотаясь при каждом новом толчке из стороны в сторону и причиняя массу неудобств впряженным в них вместо лошадей гномам. Сквозь многоголосую какофонию механических скрежетаний и ударов то и дело доносились громкие выкрики и забористая ругань смертельно уставших, измотанных многочасовой тряской караванщиков.

– Парх, бочонок старый, ты тащить-то будешь али нет?! А ну, напрягись, захребетник, хватит спать! - громко орал прямо в ухо Зингершульцо идущий позади него в упряжи Нарс. - Коль спать охота, так завались на телегу и дрыхни или на закорки мне залезь, и то легче будет!

Негодование гнома было вызвано странным поведением напарника. С Пархавиэлем в ту смену было что-то не так, это заметил каждый член команды. Он то сильно тянул повозку вперед, заставляя других ускорять темп и сбивать дыхание, то резко затормаживал, и тогда вся шестерка сбивалась в кучу. Однако аритмичность движения была не единственной странностью гнома. Порой, когда телегу мотало из стороны в сторону или заносило на крутом склоне, хауптмейстер не мог удержать равновесия и падал, увлекая за собой всех остальных. Окрики, предупреждения, ругань, сменяющиеся тычками и затрещинами, казалось, не имели никакого воздействия, всегда собранный и хорошо знающий свое дело караванщик упорно продолжал чудить, никак не реагируя на внешние раздражители. Ни Нарс, ни его товарищи даже не могли предположить, что хауптмейстер просто не слышал их раздраженных голосов и не чувствовал сыплющихся на его крепкую спину ударов.

Когда Пархавиэль очнулся после отравления, то отряд был уже на ногах и готовился отправиться в путь. Голова кружилась, тело не слушалось, а очертания палаток и фигур гномов плясали перед глазами в каком-то мутном, бледно-сером тумане. Боли не было, и с памятью вроде все тоже было в порядке. Он отчетливо помнил события вчерашней смены и, конечно же, судьбоносный разговор с командиром, после которого он все-таки решился рискнуть и выпить "гейнс". Но вот с восприятием настоящего были проблемы: он то не слышал слов окружающих, то не мог понять, что же от него хотят, движения были скованными, а реакция замедленной. Гном чувствовал, как порой на него нападает оцепенение и он на ходу погружается в странную, непривычную полудрему, как будто невидимый злой колдун время от времени произносит таинственные магические заклятия, высасывающие из него силу и притупляющие рассудок.

Когда он оборачивался, то видел озлобленные лица кричащих на него товарищей, но не слышал слов, когда падал, не чувствовал боли, хотя точно знал, что она должна быть.

Сквозь пелену тумана хауптмейстер видел, как конвой остановился и к нему подошел командир. Карл интенсивно шевелил губами, жестикулировал, зачем-то щупал его пульс и силой заставил открыть рот. Закончив с осмотром, он что-то начал говорить столпившимся вокруг телеги гномам. Пархавиэль почувствовал, как его осторожно взяли под руки и заботливо повели к одной из телег, уложили сверху между тюками с товарами и накрыли теплым одеялом. Сил сопротивляться произволу не было, да и особого желания тоже не возникало. Единственная мысль, одиноко блуждающая в его пустой голове, призывала закрыть глаза и заснуть.

Первое, что увидел Пархавиэль, открыв глаза, был высокий бревенчатый потолок, местами облепленный паутиной и грязью. Через маленькое оконце в комнату с трудом пробивался тусклый свет фонарей, костров и факелов, горящих где-то снаружи барака. Несмотря на царивший кругом полумрак, гном узнал помещение. Два ряда железных кроватей, накрытых грубыми войлочными одеялами, стоящие возле стены в ряд сундуки, большой камин и оружейные стояки у входа не оставляли никаких сомнений, он был в одном из бараков пограничной заставы.

"Интересно, как долго я провалялся? - крутилась в ясной как никогда голове гнома тревожная мысль. - А где отряд? Неужели меня оставили у стражей Ворот и ушли?!"

Испугавшее гнома предположение придало ему сил и заставило забыть о соблюдении хотя бы минимальных норм приличия. Быстро вскочив с кровати, Пархавиэль прыжками кинулся к входной двери, совершенно не обратив внимания на такую несуразную мелочь, как полное отсутствие одежды на его мускулистом, покрытом густой растительностью теле.

С шумом и треском Зингершульцо распахнул дверь и... с облегчением вздохнул. На центральной площади пограничного лагеря было многолюдно, горели костры и слышалось приятное слуху гудение многоголосой толпы: кто-то смеялся, кто-то громко кричал, видимо, проигрывая в карты более удачливым сослуживцам жалованье за десять смен и усиленный походный паек. Жизнь заставы шла своим чередом, между казарменными бараками и служебными помещениями сновали взад и вперед полусонные стражники и караванщики из его отряда. "Слава богам!" - слетело с губ Зингершульцо, который тут же расслабился и прислонился спиной к дверному косяку. Холодные металлические скобы двери в тот же миг впились в горячее тело и заставили взглянуть на его неприкрытую наготу. Испуган? но ойкнув, Пархавиэль захлопнул дверь и быстро побежал к кровати, пытаясь найти впотьмах куда-то запропастившуюся одежду.

К счастью, никто из проходивших мимо барака не обратил внимания на распахнутую настежь дверь и не заметил оплошности гнома. В противном случае Пархавиэлю пришлось бы долго быть объектом злых шуточек и мишенью для язвительных колкостей, обильно отпускаемых при каждом удобном случае и по любому поводу весельчаками-сослуживцами.

Перепачканные дорожной грязью штаны и сапоги нашлись под кроватью, рубашка лежала в изголовье. А вот куда соседи по бараку задевали его широкий кожаный ремень, обшитый стальными клепками и пластинами, оставалось загадкой до тех пор, пока недовольно ворчащему, поддерживающему одной рукой постоянно сползающие вниз портки гному наконец-то не удалось разжечь в камине огонь.

Воистину, доброта и сочувствие ближних не имеют границ. Пока Пархавиэль был без сознания, предприимчивые обитатели барака умудрились использовать его любимый пояс вместо порвавшегося шнура самодельной люстры. Узорная стальная пряжка была надета на торчащий из потолка крюк, а к другому концу свисающего ремня была прикреплена железная квадратная рама с четырьмя закопченными светильниками по углам.

Еще никто и никогда не осмеливался так бесцеремонно обращаться с вещами заслуженного караванщика и уважаемого не только в Гильдии, но и во всем Обществе гнома. Ноздри Пархавиэля расширились, лицо побагровело, а прищуренные глаза налились кровью. Ярость закипела в нем. Зингершульцо тяжело засопел, закрыл глаза и до боли сжал огромные кулачищи, пытаясь совладать с нахлынувшими на него эмоциями и удержаться от массового мордобоя, грозившего в тот миг зарвавшейся и обнаглевшей пограничной страже.

Через несколько секунд Пархавиэль открыл глаза и облегченно вздохнул. Рассудок победил, ему удалось побороть приступ гнева. Хладнокровно констатировав врожденную наглость стражей, которых караванщики всегда недолюбливали, и мысленно излив на находчивых обитателей барака богатый арсенал изысканной ругани, гном подпоясался валяющейся на полу веревкой, пододвинул к центру комнаты дубовый стол, кряхтя влез на него и принялся осторожно, боясь ненароком побить светильники, разбирать хитрую осветительную конструкцию. В тот самый момент, когда отнятая во время безмятежного сна собственность уже почти вернулась в руки законного владельца, входная дверь открылась, и на пороге появились пятеро весело болтающих между собой стражников. Если Пархавиэль, будучи не на шутку разозлен бесцеремонным поступком стражи, сдержал свой праведный гнев, то сменившиеся с караула гномы действовали импульсивно, совершенно не беспокоясь о последствиях...

Одновременно с возмущенным криком "Эй!" сзади послышалось глухое гудение рассекающего воздух тяжелого предмета, и острый угол деревянного табурета больно впился между лопаток гнома.

Толчок был сильным и неожиданным. Пархавиэль потерял равновесие и кубарем полетел со стола, увлекая за собой люстру. Ударившись в падении грудью о край железной кровати, Зингершульцо громко закричал от боли, но тут же попытался подняться на ноги. Опыт участия во множестве кулачных боев и массовых потасовках подсказывал, что при подобных обстоятельствах бить лежащего все равно будут.

К сожалению, подняться он не успел. Виной тому было не столько проворство противников, сколько проклятая рама, свалившаяся прямо на него и придавившая бедолагу к полу. Попытка сбросить с себя увесистую железку была прервана самым неделикатным образом: подоспевшие стражники принялись безжалостно избивать попавшего в ловушку караванщика. Удары сыпались со всех сторон, его пинали по ногам, рукам и лицу, в ход пошли не только ноги и кулаки, но и уже знакомый Пархавиэлю табурет.

"Будешь знать, собака, как люстру воровать! Проверьте сундуки, все ли на месте?! Подселяют тут всякое воровское отребье! Грязный бродяга! Мразь караванная!" - неслись со всех сторон гневные выкрики, сопровождаемые звуками ударов и тяжелым сопением.

"Приняли за вора, надо же! - думал гном, уворачиваясь что есть сил от сыплющихся на него ударов и пытаясь прикрыть руками лицо и другие жизненно важные органы. - А то, что пояс мой прихватили, так, значит, не в счет?!"

Избиение барахтающегося под люстрой гнома неожиданно прекратилось. Пограничники не могли "веселиться" в полную силу, поскольку массивная конструкция люстры прикрывала самые важные части тела жертвы: живот и пах. Трое стражников ухватились за края металлической рамы и начали медленно поднимать ее, а двое стояли наготове, чтобы не дать освобожденной жертве вскочить на ноги и быстро кинуться наутек.

Пархавиэль понял предусмотрительный замысел врагов и бежать не собирался. Как только трехпудовый груз перестал давить на грудь, гном мгновенно перевернулся на живот и по-пластунски заполз под ближайшую кровать.

Вытащить его из укрытия оказалось не так уж и просто. Хауптмейстер извивался как угорь, отражая удары ног, и даже умудрился прокусить одному из нападавших сапог. В конце концов взбешенным охранникам пришлось поступить с кроватью так же, как и с люстрой, то есть поднапрячься и откинуть ее в сторону. Именно в этом и заключалась их роковая ошибка. Пока нападавшие возились с тяжелой преградой, Пархавиэль сумел встать на ноги...

* * *

От только что начавшейся увлекательной партии в "критс", традиционно проводимой при каждом проходе через Ворота между лучшими картежниками караванщиков и пограничников, толпу зевак отвлекли неожиданно донесшиеся из ближайшего барака истошные крики, стоны, шум ломающейся мебели и жалобные мольбы о помощи.

Несколько десятков удивленных глаз мгновенно оторвались от карт. По мановению невидимой волшебной палочки толпа развернулась, гномы подошли ближе к бараку и застыли в безмолвном ожидании. Даже игравшие небрежно побросали карты и присоединились к товарищам. Звуки стихли так же внезапно, как и раздались. Наступила зловещая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием полусырых поленьев суомы в костре.

"Акхр меня раздери, там же Парх!" - осенила страшная догадка одного из караванщиков, за которой последовал неистовый по мощи и наиболее действенный в подобных случаях боевой клич: "Наших бьют!"

Следуя инстинкту коллективной солидарности, шестеро караванщиков кинулись к двери барака, недвусмысленно засучивая на ходу рукава, остальные гномы, не сговариваясь, похватали друг друга за грудки. В считанные секунды толпа только что веселившихся вместе солдат разделилась на два враждующих лагеря. Намерения обеих сторон были серьезными, и смена грозила закончиться в лучшем случае массовой потасовкой без применения боевого оружия. Сразу вспомнились старые обиды и давние ссоры, принципиально важными стали вечные разногласия между Гильдией и Пограничной Службой. Однако, к счастью, побоище не состоялось...

Ринувшиеся к бараку караванщики застыли на месте, остальные разжали кулаки и широко открыли изумленные глаза. Из здания вновь послышались звуки. Дверь казармы широко распахнулась, и наружу вывалился стражник в порванной униформе и с мусорным баком на голове, затем раздался звон разбитого стекла. Из окна, ломая раму, вылетело и с чмоканьем шлепнулось в грязь второе тело.

Третий пограничник вышел самостоятельно. Он шатался, переносица и полные губы были разбиты, а из разорванного до самого каблука сапога свисали уродливые ошметки окровавленной кожи. "Он кусается!" - жалобно простонал солдат и потерял сознание.

Пока гномы недоуменно перешептывались и переминались с ноги на ногу, не решаясь войти, к казарме подоспели комендант гарнизона и Железный Карл.

– Хорошенького головореза ты хотел мне подсунуть, друг! - с упреком прошептал на ухо Карлу седобородый комендант, как только старшие офицеры переступили порог казармы. - Считай, что наша договоренность не имеет силы. Мне убийцы не нужны, разбирайся с ним сам!

– Не сгущай краски, Рудольф, - возразил Карл, надеясь спасти положение, - жертв нет, все вроде бы живы... Ну, повздорили ребята, погорячились...

К сожалению, комендант гарнизона, обергабер Пограничной Службы Рудольф Дортон, уже не слышал слов командира конвоя. Он ушел, громко хлопнув на прощание дверью. Карл его не винил. Действительно, зрелище было не из приятных и только закрепляло за караванщиками репутацию психопатов-маньяков, жаждущих крови и разрушений.

По полу, среди перевернутых кроватей и раскрытых сундуков, были раскиданы порванные в клочья одежды и глиняные черепки, бывшие совсем недавно посудой. Сорванная люстра, мелкие осколки светильников, безногие табуреты и переломанный пополам деревянный обеденный стол свидетельствовали об основательном, серьезном подходе хауптмейстера к такой важной в жизни каждого солдата церемонии, как групповой мордобой. Красочную картину разрушений дополняли две пары ног в высоких армейских сапогах: одна торчала из раскрытого сундука, а вторая из-под перевернутой кровати. В том, что их владельцы еще долго будут пребывать в бессознательном сон стоянии, у Карла сомнений не возникало.

В центре комнаты, на единственном уцелевшем табурете, восседал виновник "торжества", весь в порезах, ссадинах и кровоподтеках. Он флегматично, не обращая никакого внимания на присутствие командира, пил большими глотками пиво из откупоренного обломком ножки табурета бочонка.

– Оставь мне, - спокойно произнес Карл, присаживаясь на трехногую, перевернутую вверх дном кровать.

– Возьми другой бочонок, отрываться лень! - невнятно буркнул в ответ Пархавиэль, жадно припав разбитыми губами к источнику живительной влаги.

– Может быть, объяснишь? - не теряя спокойствия и даже не повышая голоса, настаивал Карл. - Расскажи командиру, что здесь произошло и почему стражники из окон летают?!

– Не знаю, - пробулькал Пархавиэль, захлебываясь сильной струей пива из перевернутого бочонка, который страдающий от жажды хауптмейстер держал обеими руками высоко над головой. - Они, пограничники, народу странный. Захотелось полетать, вот и летают...

Наконец-то утолив жажду, Зингершульцо бесцеремонно выкинул наполовину опустошенный бочонок в пустой, оконный проем и только после этого был морально готов приступить к серьезному разговору.

– История типичная настолько, что и рассказывать противно, невозмутимо и гордо заявил гном, смотрячерез распухшие веки прямо в глаза командиру. - Пограничники - жулье и ворье, тыловые крысы, отсиживающиеся за толстыми крепостными стенами. Мы оба и все остальные в отряде об этом прекрасно знают.

– Дальше и ближе к делу!

– Пока я спал, ребята решили поделить мои шмотки. Я возмутился, они тоже, ну и... началось!

– Кто первым начал мордобой?! - сурово задал вопрос Карл, парализуя гнома своим гипнотическим взглядом.

– Они, - как на духу сознался Пархавиэль, - как только сменились из караула, так сразу же и запустили табуретом по спине, а дальше...

– "А дальше" меня уже не интересует! - прервал описание последующей батальной сцены Карл, вставая и направляясь к выходу. - Сиди здесь и наружу не высовывайся, попрошу наших постеречь вход, - бросил он на прощание и скрылся за дверью.

Зингершульцо был искренне удивлен спокойствием командира отряда. Самое меньшее, что грозило Карлу, - отстранение от должности и большой денежный штраф. О нем самом и речи уже не шло - трибунал, изгнание с позором из Гильдии, лишение всех привилегий и нищета. Но Пархавиэль мог поклясться, что видел улыбку на губах уходящего Карла.

Ждать ответа и теряться в догадках пришлось недолго. Минут через десять, как раз вслед за стражниками, пришедшими забрать в лазарет бесчувственные тела сослуживцев, дверь снова открылась, и на пороге появился Карл.

– Выходи, все улажено! Рудольф не глуп и не хочет встречных обвинений в воровстве и грубом нарушении дисциплины. Однако о нашем разговоре у костра можешь забыть. Здесь тебя видеть больше не хотят, так что придется тебе рискнуть и выпить отраву. С нами дальше пойдешь! - кратко изложил ситуацию Карл, с непониманием смотря на расплывшееся в широкой улыбке побитое лицо Пархавиэля. - Чего радуешься, дурень, не понял, что ли, тебе зелье пить придется!

– Так я ж уже, с того в дороге и скрючило, - бесшабашно заявил гном и, весело подмигнув, бросил в руки озадаченного командира пустой флакон.

* * *

Несмотря на то что гномы работали не покладая рук и почти не спали, на приготовления к дальнейшему пути ушло полторы смены. Впереди был опасный участок пути, как раз та часть маршрута, ради которой и был нужен усиленный конвой. Если бы не проход по опасной, кишащей хищниками и бандитами местности, то в Гильдии вообще не было бы необходимости. Для того чтобы тащить телегу, не нужно быть хорошим воином, достаточно иметь крепкие мышцы и выносливые ноги.

Командир не торопил бойцов и, казалось, даже не следил за ходом приготовлений. Он знал, что сложная, кропотливая работа по промазке брони и защитных тентов будет выполнена качественно. Вопрос же сроков завершения работ и, следовательно, прибытия груза в пункт назначения был второстепенным и волновал лишь торговцев из наземного представительства, мнение которых совершенно не интересовало караванщиков.

Карл неотступно следовал основному правилу Гильдии: "Безопасность прежде всего!" От того, насколько тщательно будут обработаны доспехи и остро заточено оружие, зависело многое: судьба всего груза и жизни солдат. В его отряде не было самоубийц, никому не хотелось быть вписанным в "Почетную Книгу" - длинный перечень имен членов Гильдии, погибших или пропавших без вести на маршруте.

Подготовка началась с того, что по распоряжению Железного Карла палатки отряда и телеги были перемещены ближе к Воротам, то есть к самой крепости с огромными двустворчатыми воротами, защищающей Махаканское Сообщество от набегов хищников из неконтролируемых гномами территорий. После инцидента с хауптмейстером Зингершульцо оба командира, Карл и Рудольф, предпочитали свести общение между солдатами враждующих подразделений к минимуму. Стражники, несущие караул на высоких сторожевых башнях, были не в счет. Шанс, что кто-то затеет ссору прямо под носом у дежурных офицеров крепости и постоянно находившегося поблизости коменданта, был весьма незначительный и не воспринимался всерьез.

Гномы деловито суетились вокруг костров, над которыми висели огромные чаны с кунгутной смолой. Пятеро караванщиков в перепачканных сажей и копотью фартуках следили за черным густым варевом. Еще около дюжины чихающих и морщащих носы от неприятных запахов бедолаг перемешивали промежуточные растворы, состоящие из едких и пахучих добавок органического происхождения. Получаемые в ходе утомительной процедуры смеси осторожно сливались в огромные колбы из небьющегося стекла и бережно подносились к чанам.

В соответствии с инструкцией по приготовлению кунгутной смолы, специально составленной для отрядов "проблемных" маршрутов старшим кемарием Махакана, Адором Циолием, добавлять каждую смесь нужно было в строго определенной последовательности. Первые три компонента: красная, синяя и зеленая жидкости сливались в чан со смолой в самом начале варки и почти одновременно, затем раствор следовало остудить до 50 фаров и слить в него желтую жидкость. После тщательного перемешивания вновь нагреть смесь до кипения, причем в течение нескольких минут. "Если на поверхности образуются мелкие разноцветные пузырьки, а в воздухе запахнет тухлой капустой, то сливайте чан и начинайте все заново..." - гласила инструкция ученого мужа, составленная языком, понятным даже для тех, чьи руки привыкли пользоваться топором, а не ретортой.

Работа была сложной и утомительной, состояла из нескольких этапов и промежуточных фаз, однако в результате добавления в смесь более двадцати отдельных растворов получалась первосортная кунгутная смола, липкая, пахучая масса, возможно, не романтичная по цвету и запаху, но способная спасать жизни.

Пока на кострах готовилась очередная партия смолы, не занятая в процессе варки часть отряда не сидела сложа руки. Те гномы, кто уже успел обработать доспехи слегка подогретыми старыми запасами кунгута и заточить оружие, накрывали телеги специальными защитными тентами.

Толстая дубленая кожа тентов была способна выдержать удар острых когтей и надежно защищала груз от случайного попадания на него брызг ядовитой, способной разъесть металл слюны хищников.

Обработка груза шла медленно и вяло. На подготовку каждой телеги требовалось несколько часов и усилия двух-трех десятков гномов. После обтяжки повозки тент закреплялся дополнительными стальными тросами и тонкими полосками железа, протянутыми сверху повозки и под ее днищем. Только потом поверх конструкции, походившей со стороны на огромного общипанного дикобраза, наносилось несколько толстых слоев смолы. Промазка прекращалась только после того, как новая порция черного вещества уже не могла удержаться на покатой, гладкой поверхности телеги и начинала стекать вниз ручейками черной, тягучей жидкости.

Бывали случаи, когда на подготовку повозок уходило несколько смен, но в этот раз работа шла достаточно быстро. Прошлый поход был удачным, и отряд потерял всего нескольких бойцов, которых Гильдия по настоянию Карла заменила не зелеными новичками, а опытными караванщиками из ветеранского резерва и со смежных, "проблемных" маршрутов. Лишь для троих этот поход был первым...

– Гифер, ну куда ты полез?! - кричал на новобранца с ног до головы перепачканный в смоле Зигер. - Чего тебе у повозки надо? А ну, пшел прочь!

– Я подсобить хочу.

– Без тебя, сопляка, как-нибудь справимся. Иди доспехи свои промазывай!

– Я уже все подготовил.

– Дааа?! - с издевкой протянул Зигер, окидывая Гифера то ля презрительным, то ли насмешливым взглядом. - А сапоги за тебя кто обрабатывать будет, я или, быть может, сам Карл?!

– Как, их тоже надо?! - искренне удивился солдат, имеющий на своем счету уже несколько походов, но впервые попавший на "проблемный" маршрут.

– Нет, не надо... - перешел на гнусавый крик Зигер, оправдывая свое прозвище "Скрипун", - твои сапожищи так изнутри пропахли, что их любая тварь укусить побрезгует. А ну, давай живо отсюда!

Новичок не стал спорить и отвечать встречной дерзостью на обидные слова. Он всего несколько дней был в отряде, но уже усвоил две прописные истины: к обработке доспехов нужно относиться серьезно и не следует обращать внимание на грубости Скрипуна.

И вот приготовления были наконец-то завершены. Не дожидаясь, пока высохнет смола на последней из телег, гномы начали разбирать лагерь. Провизия, палатки и прочее походное имущество были аккуратно сложены в три саркана - огромные, обшитые броней телеги с двумя рядами вертикальных бойниц, пугающие непосвященных в искусство перевозки товаров пограничников своим грозным, неприступным видом.

Естественно, основным назначением крепостей на колесах была не перевозка походного инвентаря, а защита отряда в случае нападения многочисленного стада хищников или банды пещерных разбойников, умело пользующихся не только оружием ближнего боя, но и, как правило, отлично стрелявших из луков и пращей. В связи с увеличением численности конвойных отрядов открытые нападения случались все реже и реже. Избегая прямых столкновений, разбойники постоянно придумывали различные хитрости и уловки, устраивали на маршруте многочисленные засады, чтобы измотать караванщиков в мелких стычках и нанести как можно больший урон конвою перед столкновением с основной частью притаившейся на маршруте банды.

Удобно расположившись в надежных укрытиях на вер шинах скал, бандиты могли ждать конвой десятками смен, неторопливо пристреливая позиции и подготавливая об валы. Если отряд попался в засаду, то идти на прямой штурм было бесполезно. Медленно карабкающиеся по отвесным склонам солдаты отличные мишени для стрел и камней. Укрыться за телегами обычно не удавалось, бандиты размещали позиции по обеим сторонам пещеры и держали караванщиков под перекрестным огнем. Единственной возможностью отряда избежать больших потерь было быстро укрыться в сарканах и вступить в длительную, порой многочасовую перестрелку.

Бронированные телеги были необходимы как воздух, без них потери могли быть куда больше, не говоря уже о том, что некоторые отряды вообще не достигли бы заветного пункта назначения.

После того как телеги были выстроены в походную колонну, а последний мешок зерна уложен в саркан, гномы принялись облачаться в доспехи.

Обитатели пограничной заставы наблюдали за сборами не впервой, но, по-видимому, так и не смогли привыкнуть к этому захватывающему дух зрелищу. Вокруг отряда моментально собралась толпа любопытствующих зевак. Обычные гномы, такие же, как и они, на глазах превращались в загадочных черных существ, покрытых липкой массой и блестящей слизью. Эффект таинственности действа усиливали непропорционально большие конусовидные шлемы, на которых не было даже видно прорезей для глаз.

Конечно же, прорези были. Хоть гномы и жили многие столетия в темноте пещер, но доверять только слуху и обонянию, как большинство представителей местной фауны, они не могли. Щели шлемов были настолько узкими, что терялись на фоне блеска брони, и их не смог бы различить на расстоянии нескольких шагов даже самый зоркий стрелок. К тому же поверх прорезей закреплялись тонкие матовые пластины из небьющегося стекла, предохранявшие глаза от попадания ядовитых брызг.

Солдаты закончили экипировку и заняли свои места. Перед первой телегой построился авангард: тридцать гномов, вооруженных большими щитами и длинными копьями с зазубренными наконечниками. Десять гномов встали за спиной командира. Это была его личная охрана и одновременно посыльные, которым предстояло в ближайшее время не только защищать командира в бою, но и выполнять во время похода его мелкие поручения, постоянно бегая от головы колонны к хвосту и обратно. В последнюю очередь к колонне примкнул арьергард. Сарканы разместили в соответствии с инструкцией, то есть в разных частях колонны. Первый находился между второй и третьей телегами, в непосредственной близости от командира и его "штаба", второй должен был следовать в середине, а третий - замыкать походный строй.

Протрубил рог, забили дробь барабаны, и массивные створки пограничных врат медленно, с заунывным скрипом расползлись в разные стороны. Долгожданный момент прощания наступил. Не было ни парадных речей, ни помпезных фанфар. Только суровые взгляды и тихие чертыхания провожали в путь уходивший в кромешную темноту отряд. Особенно усердствовали в злословии и в смачных плевках пограничники, только что выписавшиеся из лазарета. Душевные пожелания: "Чтоб ты сдох, паразит!" или "Раздери тебя троглодит!" были адресованы не столько отряду в целом, сколько уже известному всем на заставе хауптмейстеру Зингершульцо, затерявшемуся где-то среди безликой толпы одинаковых черных фигур.

ГЛАВА 3

БЛУЖДАЮЩИЕ ВО ТЬМЕ

– Не нравится мне все это, - необычно начал речь Карл перед собравшимися в его палатке хауптмейстерами, - надо быть более бдительными и удвоить караулы во время стоянок. Завтра, перед тем как тронемся в путь, отрядите из своих групп по паре солдат для пополнения арьергарда. Доспехов не снимать, оружие держать наготове. Зингершульцо, сколько у тебя в группе толковых парней?

– Все, - тут же прозвучал однозначный ответ нахмурившегося гнома.

Командир был явно чем-то взволнован и спрашивал неспроста. Пархавиэль почуял в вопросе подвох, грозивший вот-вот превратиться в новые трудности для его подчиненных.

– А если точнее? - невозмутимо переспросил Карл, не отрывая глаз от карты маршрута.

– Половина, то есть дюжина, - уточнил Зингершульцо и тут же, во избежание дальнейших расспросов, аргументировал свой ответ: - Они ветераны, у каждого за спиной не менее шести походов, остальные - молодняк. Двое совсем не стреляные, только что переведены из северных зон.

– Ну, вот и отлично. Отбери пятнадцать солдат и встань с ними между девятой телегой и сарканом, - отдал приказ Карл, продолжая рассматривать витиеватые пунктирные линии, обозначающие предстоящий маршрут по извилистой горной местности, изобилующей крутыми подъемами и спусками, глубокими расщелинами и удобными позициями для засад.

– А как быть с извозом? У половины из них завтра как раз черед наступит телеги тащить.

– Не волнуйся, они получат освобождение от "лямки" до самого конца пути, - подытожил разговор Карл и обратился к остальным командирам: - С завтрашней смены в обычной упряжи по трое, а на сарканы поставьте пятерых вместо шести. Вопросы есть? - спросил напоследок Карл, обводя взглядом недовольно зашумевших и нервно заерзавших на ковре командиров групп.

Невнятное ворчание тут же стихло. Присутствующие пытались собраться с мыслями и аргументированно изложить свое недовольство странным и легкомысленным, по их общему мнению, распоряжением начальства.

– Вопросов нет, замечаний тоже, но мы не понимаем и не видим причин для ужесточения мер безопасности, - взял слово седобородый Бонер, заслуженный ветеран Гильдии, на счету которого было более двадцати походов и бесчисленное количество битв. - Возможно, их видишь ты, но не считаешь нужным сообщить нам. Не знаю, какого мнения придерживаются остальные, но меня пугает неизвестность и явная алогичность твоих поступков. Пока все складывается как нельзя лучше: конвой уже целую смену в пути, идем быстро и с опережением графика, нападений не было. К чему усиление караулов, что тебе не нравится, чего ты боишься? - произнес скороговоркой Бонер и замолчал.

Старейшина отряда лаконично высказал общее недоумение, другим добавить было нечего. Гномы сидели молча и в ожидании ответа взирали на Железного Карла. Он должен был дать разъяснения, поделиться неизвестной для них информацией, на которой основывались его противоречащие благополучно складывающейся ситуации опасения.

– Реальных фактов у меня нет, - признался Карл после минутного молчания, - есть только данные разведки, допускающие предположение о грозящей опасности, и тревожное предчувствие, которое называется людьми интуицией. Впервые за мою долгую практику вождения караванов отряд не подвергся нападению в первую же смену пути. Как помните, раньше хищники атаковали нас чуть ли не у самых Ворот, а сегодня все было тихо, пожалуй, слишком тихо. Даже кротеры и саблезубые пауки не вылезали из своих нор...

– Предчувствия предчувствиями, но неплохо было бы иметь какие-то реальные причины. Ты же лучше меня знаешь, чем больше солдат в вооруженном сопровождении, тем меньше возчих. Мы снизим скорость передвижения и задержимся на маршруте лишнюю смену, - возразил старейшина отряда. - Боюсь, как бы твои беспокойства и опасения, наоборот, не довели бы нас до беды.

– Может быть и так, но мне кажется необходимым укрепить центр колонны и выставить дозоры не только спереди и сзади, но и на флангах, тем более что завтра после тропы над Кернской пропастью будет несколько широких участков местности. Как раз там полно боковых ответвлений и мелких пещер, обзор же, как вам известно, будет затруднен из-за обилия сталактитов и неровного ландшафта. Хищники смогут незаметно прокрасться и внезапно напасть на плохо защищенные телеги в середине колонны. Пока возчие схватятся за топоры, пока подойдет подкрепление, мы можем понести большие потери.

После своего выступления Карл сделал многозначительную паузу и обвел взглядом членов военного совета. Если в начале разговора никто из присутствующих не понимал необходимости ужесточения мер безопасности и выражал свое негодование в зависимости от темперамента и личного отношения к нему как к командиру, то теперь ситуация в корне изменилась.

Недовольный ропот прекратился, и по крайней мере пятеро из двенадцати хауптмейстеров были на его стороне: ветеран Бонер, понявший причину тревог командира и оценивший потенциальную опасность внезапного фронтального удара хищников на открытой местности, педантичный Зингершульцо, ненавидящий риск и принцип "Пойдем на авось!", а также трое командиров, чьи группы находились в центре колонны и должны были в случае нападения первыми принять на себя удар. Однако победа была еще не окончательной. Большинство горело вполне понятным желанием как можно быстрее завершить поход и вновь оказаться за спасительными Воротами. В то же время Карлу была крайне необходима поддержка его решения советом отряда. В случае, если командиры усомнятся в правильности его поступков и общей оценке ситуации, то по возвращении в Махакан его может ожидать отстранение от должности. Тем более что у многочисленных завистников и недоброжелателей накопились вполне солидные тома компрометирующих материалов, обвиняющие его во всех смертных грехах, начиная от панибратского отношения с солдатами и заканчивая подрывом общественных устоев.

– Позвольте напомнить, что одобрение моих действий советом отряда носит не обязательный характер. Решение принято, и я от него не отступлюсь, продолжил Карл, решив поставить подчиненных перед свершившимся фактом и только затем привести последний, решающий аргумент. - Однако прежде чем разойтись, мне хотелось бы ознакомить вас с данными разведывательной группы. Естественно, услышанное сейчас до личного состава не доводить. Не надо поднимать паники!

Легкий кивок охраннику у входа, и на пороге шатра появился командир разведывательной группы, унтер Биф. Он и его два помощника были единственными из "штабных", к кому никак не приклеивался унизительный ярлык "мальчик на побегушках". Биф Шварцекрайнер был самым низкорослым и щуплым среди гномов. Длинный, заостренный нос и густые, сросшиеся брови не оставляли никаких сомнений в том, что один из родителей солдата был карлом. Однако только трое в отряде знали, что в действительности в жилах командира разведки текла всего одна восьмая часть гномьей крови. Среди посвященных в таинство происхождения унтера был командир, которому были чужды весьма распространенные среди махаканских гномов расовые предрассудки, и оба разведчика, чья внешность тоже не совсем соответствовала типичному образу сынов Великого Горна.

– Расскажи, Биф, еще раз, что вы сегодня видели, - приказал командир и с подчеркнутым безразличием вернулся к изучению карты маршрута.

– Как известно... - начал было Биф, но его голос, застуженный от долгого ползанья по холодным камням, тут же сорвался на хрип. - Сегодня мы провели разведку по пути следования каравана, - откашлявшись, снова заговорил разведчик. - Как известно, местность вблизи от Ворот кишит саблезубыми, шестилапыми пауками, кроте-рами и схиксами. Они всегда нападали на отряд в первую же смену пути, но сегодня в пещерах все было спокойно. Мы не встретили ни одного живого представителя этих видов.

– А мертвого?! - пошутил кто-то из присутствующих.

– Видели несколько целых скелетов и много отдельных фрагментов костей, - на полном серьезе ответил Биф, никак не отреагировав на неуместную шутку. - Кроме того, мой помощник Дукер нашел разоренное гнездо пауков. Обнаружено множество скелетов мелких животных и обглоданных костей. Возможно, на пройденной нами местности нет не только хищников, но и ни одного живого существа. Долина Феб мертва, в боковых проходах и ближайших к маршруту пещерах признаков жизни не обнаружено.

– Бред! - раздался испуганный выкрик одного из хауптмейстеров. - Такого не может быть... Яйца пауков никто не ест!

– Тем не менее это факт, - спокойно продолжил Биф, как истинный профессионал, не придавая значения выкрикам несдержанных дилетантов. Использование в пишу различных видов органической материи, включая даже высокотоксичную жидкость из яиц пауков, а также характер надкусов костей делают небезосновательным предположение, что мы можем встретить особей ранее неизвестного вида хищников.

– Что можешь сказать об этих тварях, Биф? - задал вопрос Бонер.

– Мало, очень мало, - сморщил длинный нос карл, пытаясь систематизировать наблюдения разведывательной группы. - Они невосприимчивы к яду других хищников, обладают молниеносной реакцией и хорошо маскируются перед нападением. По тому, как останки пауков были расположены возле гнезда, можно с уверенностью сказать, что большую часть из них застали врасплох и перебили поодиночке. Охотятся твари мелкими группами, не более двух-трех. Общая численность и направление движения стада неизвестны. Впереди несколько крупных разветвлений и Кернская впадина. Может быть, они ушли туда, а может, и нет...

– Выглядят-то хоть как? - Голос хауптмейстера дрожал, и в нем слышались нотки испуга.

– Не знаю, - отрицательно замотал головою Биф, - зато точно могу сказать, что они наносят сильные и резкие режущие удары. Срезы костей были такими гладкими, как будто фрезой прошли.

На этой оптимистичной ноте совещание было окончено. Утомленный разведчик отправился лечить простуженное горло, а совет отряда единогласно согласился с решением об усилении мер безопасности.

Повозки гулко грохотали по извилистой горной дороге. Справа был обрыв в бездонную пропасть, а слева крутой склон, на вершине которого, быть может, притаились бандиты. Конвой медленно продвигался вперед, как длинная огненная гусеница, светящаяся в кромешной тьме. Сколько бы гномы ни зажигали фонарей, а видно дальше тридцати шагов все равно не было. Если бы дорогу освещали факелами, то видимость, конечно же, улучшилась бы, но караванщики никогда не пользовались открытым огнем по двум весьма веским причинам. Во-первых, яркий свет факелов не только бы осветил дорогу, но и улучшил бы обзор для притаившихся в засаде. Караван светился бы, как именинный торт, и гномы стали бы отличными мишенями для стрелков. Во-вторых, кунгут хорошо горел. Зажечь факел, когда ты с ног до головы обмазан горючей смолой, было равносильно самому извращенному и мучительному способу самоубийства, например, вскрытию вен тупой вилкой.

Солдаты из группы Зингершульцо весело перешептывались между собой. Причина приподнятого настроения была ясна: в этом походе им больше не придется "тянуть лямку" и, обливаясь потом, тащить за собой многопудовую неповоротливую телегу. Пархавиэль не разделял оптимизма боевых товарищей, уж больно большая ответственность свалилась на его плечи. Пока повозки тянутся по горной тропе, группа была в относительной безопасности и отдыхала, но как только конвой выйдет в долину, ситуация тут же изменится.

Бандитов он не боялся, к их внезапным налетам он привык, а вот воспоминания о вчерашнем совещании вселяли в его сердце страх и желание убраться отсюда как можно дальше.

Если опасения Карла оправдаются и хищники нападут в долине, то его солдаты первыми вступят в бой и наверняка не успеют добраться до спасительных сарканов. Груз будет спасен ценой их жизней, точнее, их мучительных смертей.

Тяжелые мысли мучили гнома, съедали его изнутри, и самое обидное, что не с кем было даже поделиться своими предчувствиями. Карл находился далеко впереди, в голове конвоя, его приятель Дукер из разведывательной группы, по счастливому совпадению шедший вместе с ними, вновь внезапно исчез, наверняка полез в одиночку на вершину скалы. С подчиненными обсуждать эту тему было нельзя, у него был приказ командира не говорить солдатам о возможности скорой встречи с новым, более опасным видом хищников.

Стоит только подумать о "нечистом", как он тут же появится сам. Хауптмейстер почувствовал легкий хлопок по плечу. Обернувшись, он увидел озабоченное и изрядно вспотевшее лицо Дукера. Разведчик был немногословен, взял Пархавиэля под руку и потащил в сторону, к подножию скалы.

– Поговорить надо, - заговорщически прошептал Дукер на ухо Пархавиэлю, как только они отошли на пару шагов от движущейся по тропе колонны. - Я тебе расскажу, что обнаружил, а уж как поступить, ты сам решай.

– Да в чем дело-то? - недовольно прошептал Зингершульцо, не любивший тех, кто говорит загадками и нагло предполагает, что окружающие должны их понимать. - И где ты, старый мошенник, пропадал так долго?

– Работал, не на телеге же дрых, - огрызнулся в ответ гном, явно обидевшийся на незаслуженный упрек.

– Ну ладно, не злись, говори, что нашел!

– Прямо над нами метрах в десяти находится стрелковая точка. Вон там, гном указал булавою на скалистый уступ невдалеке, - еще одна. Всего на этом участке около десяти хорошо оборудованных позиций, половину из них мы уже миновали.

– Как "миновали", я тебе покажу "миновали", ты что, чокнулся?! Почему раньше не доложил?! - громко заорал, схватив разведчика за грудки, не на шутку разозлившийся хауптмейстер. - Да они же из нас сейчас решето сделают!

– Не сделают, - остудил пыл приятеля Дукер, - они все мертвы...

Пархавиэль затих, он еще тяжело дышал, но приступ гнева прошел. Хватка огромных ручищ ослабла, и разведчик почувствовал, что наступило время продолжить рассказ.

Первая точка была обнаружена часа три назад, когда колонна еще только приближалась к Кернской впадине. Засевшие на скале стрелки не подавали признаков жизни, хотя их луки, свалившиеся вниз, выдавали присутствие врага. Вскарабкавшись наверх, разведчики увидели разбросанное повсюду оружие и походное снаряжение, лужи засохшей крови и самое главное - отсутствие тел. Вычислить местонахождение остальных точек и определить, что там тоже не осталось ни одной живой души, не составляло труда.

Однако Бифу и его помощнику Мартину, высланным впереди конвоя для разведки пути, было некогда лазить по скалам в поисках дополнительных сведений. Биф пошел дальше, а Мартин поспешил доложить о случившемся командиру отряда. Карл внимательно выслушал донесение, сердито проворчал что-то себе под нос и приказал идущему с колонной Дукеру заняться сбором дополнительной информации.

В течение двух долгих часов разведчик лазил по скалам и на каждой стрелковой площадке наталкивался на одну и ту же картину побоища. Следы упорной борьбы были повсюду, а вот тела бесследно исчезли.

– Ну и в чем проблема? - облегченно вздохнул Пархавиэль, дослушав до конца исповедь разведчика. - Иди и докладывай Карлу, так, мол, и так, ничего нового нет. Или боишься, что тебя отругают, что ценных трофеев не нашел?

– Да в том-то и дело, что нашел, но только не знаю, важно это или нет, стоит ли командира по таким пустякам от дел отрывать? - смущенно произнес Дукер и достал из походной сумы большой, размером с ладонь взрослого гнома, окровавленный коготь.

– Ничего себе пустячок, - присвистнул от удивления Пархавиэль, - да таким коготочком кого угодно напополам разрезать можно!

– И что угодно, - добавил Дукер, забирая коготь обратно, и неожиданно, с разворота метнул его в ближайший камень.

Дождь острых мелких осколков забарабанил по броне. В какой раз Пархавиэль мысленно поблагодарил своего старого учителя из Гильдии, приучившего его никогда и ни при каких обстоятельствах не снимать шлема в пещерах.

– Совсем сдурел?! - накинулся Пархавиэль на разведчика. - Во-первых, предупреждать надо, а во-вторых, зачем коготь разбил, что теперь Карлу покажешь?!

– Вот это, - спокойно ответил Дукер, нагнувшись и подобрав невредимый коготь. - Ты не понял, Парх, разлетелся камень...

Успешно миновав узкую тропу над Кернской впадиной, отряд вышел на ровный участок местности, неизвестно кем и когда названный именем богини Аноры, покровительницы домашнего очага и уюта. История наименования канула в Лету. Возможно, у первых гномьих переселенцев было отменное чувство юмора, и имя было дано методом "от противного". По крайней мере сейчас название долины, выведенное на карте красивыми ровными буквами, воспринималось не иначе как злая шутка картографа.

Во-первых, это огромное пространство, усеянное множеством выступов скальных пород, бесчисленными сталактитами и сталагмитами, выглядело не таким уж и ровным. Ландшафт был испещрен глубокими расщелинами, ухабами и заполненными ледяной водой ямами.

Во-вторых, долину никак нельзя было назвать уютной, даже если позабыть об опасностях, подстерегающих здесь на каждом шагу, и судить только по открывающемуся путникам виду на бескрайний пещерный простор. Свет походных фонарей многократно отражался от поверхности разноцветных наростов и слепил не привыкших к яркой

Денис Юрии? иллюминации гномов. У большей части отряда тут же заслезились глаза и жутко заболела голова. Если бы не матовые стекла, предусмотрительно вставленные в прорези шлемов, то наверняка кто-нибудь из караванщиков ослеп бы. Еще одним неприятным моментом перехода через долину стало то, что с высоких сводов пещеры постоянно капала вода, и уже через полчаса движения по колонне пронеслось дружное пошмыгивание мокрыми носами.

Группа Пархавиэля разделилась на две части. Девять гномов под его руководством шли по пересеченной местности на удалении ста шагов от движущейся колонны. Они прикрывали телеги справа, внимательно осматривая округу в поисках притаившихся в засаде хищников. Другая часть группы, возглавляемая его старым другом Зигером, занималась тем же самым неблагодарным занятием, но только по левую сторону от телег.

Тонкие лучи света прикрепленных на концах копий фонарей шарили по оврагам и ямам, по всем укромным уголкам, остававшимся до сих пор в тени. Гномы шли друг за другом, держа интервал в двадцать шагов. Они прикрывали середину колонны, в то время как такие же патрули были выставлены и авангардом, и арьергардом.

Шансов в одиночку справиться с хищниками у дозорных не было, их задача заключалась в другом: своевременно обнаружить животных и отвлечь их на себя, пока основная часть отряда не успеет подготовиться к отражению атаки. "Лишить врага возможности застать тебя врасплох", - так звучал основной принцип военной доктрины караванщиков, постоянно критикуемый на совете и осуждаемый столичными щеголями в генеральских мундирах.

Конечно же, дозорным было не по себе. Они прекрасно понимали, что были смертниками, на которых придется первый удар. Но кто-то должен был выполнять опасную работу, сегодня был просто их черед.

Дурные предчувствия, мучившие Пархавиэля с самого начала пути, материализовались неожиданно и в самый неподходящий момент. Хауптмейстер устал и решил немного вздремнуть в саркане, оставив группу на попечение хоть порой бесшабашного, но хорошо знающего караванное дело Нарса. Он был уже на полпути к мягкой постели из упакованных в тюки палаток, как со стороны первых телег послышался призывный рев походного рожка. Воздух тут же наполнился криками, слившимися в многоголосый, тревожный гомон. "Тревога!" промелькнуло в голове каждого гнома одно-единственное емкое слово.

Побросав повозки, караванщики схватились за оружие, и черный поток облаченных в доспехи фигур устремился к голове колонны, туда, где появился враг.

Со стороны могло показаться, что наступил полный хаос и гномы объяты паникой. Но на самом деле действия солдат были слаженными и быстрыми, просто не было никого, кто осуществлял бы "общее руководство", приводящее в таких ситуациях лишь к потере времени, сумятице и неразберихе. Каждый солдат точно знал, что ему делать и где его место в строю.

Пархавиэль и его группа тут же влились в поток бегущих солдат. Две команды арбалетчиков, по двадцать пять гномов в каждой, засели в сарканы. Они не будут участвовать в сражении, они должны были охранять середину и центр колонны на случай, если появление врага впереди лишь отвлекающий маневр хитрых и неимоверно сообразительнкх тварей.

Наконец-то добравшись до первой телеги, где собрался уже почти весь отряд, Пархавиэль внимательно оглядел строй. К счастью, его группа была в полном составе на месте и уже ощетинилась остриями длинных копий. В такие моменты он был горд за своих солдат, беспечных олухов и простофиль в повседневной жизни, но только не в строю. Еще несколько секунд приготовлений, и отряд замер, образовав единую, состоящую из трех рядов линию обороны.

Врага еще не было видно, но зато издалека доносился холодящий сердце рев хищников и топот быстро приближающегося стада. В который раз солдаты мысленно воздавали хвалы щуплому, невзрачному полукарлу Бифу И остальным бойцам разведывательного подразделения, сумевшим вовремя обнаружить опасность и заблаговременно предупредить отряд.

Ждать пришлось недолго, всего через пару секунд из расстилающейся впереди зловещей темноты появилось огромное стадо с бешеной скоростью несущихся прямо на отряд схиксов. Двухметровые чудовища быстро перебирали хорошо развитыми задними конечностями, крепко прижав к туловищу короткие отростки когтистых передних лап. Продолговатые, заостренные морды с множеством костных наростов были опущены вниз и сильно вытянуты вперед. Хищники смотрели на солдат ярко-красными бусинками кровожадных глаз.

По строю прокатился тяжелый вздох, и гномы крепче сжали рукояти оружия, нацелив острия копий в центр массивных туловищ чудовищ. Грянул первый арбалетный залп. Почти все болты достигли цели, но только несколько хищников упало замертво. Стадо продолжало быстро приближаться, уже можно было различить учащенное дыхание зверей и почувствовать зловонный запах из раскрытых пастей.

Арбалетчики успели выстрелить еще раз, но толку от этого было мало. Смертельно раненные твари громко выли, раскачивались из стороны в сторону, но продолжали сумасшедший и уже бесполезный для них бег.

В тот самый момент, когда гномы приготовились принять на зазубренные острия копий страшный по силе удар разогнавшихся тел, произошло чудо... Кто-то, наверное, вожак стаи, издал пронзительный, похожий на свист вой, и хищники, вместо того чтобы напасть, высоко подпрыгнули.

Внезапно наступила темнота. Пархавиэль инстинктивно поднял голову и увидел огромные когтистые лапы, быстро промелькнувшие перед глазами, затем еще и еще... Схиксы перепрыгнули через отряд, как через обычный камень на дороге, и помчались дальше, огибая и перепрыгивая через телеги, попадающиеся им на пути.

Гномы замерли в оцепенении, пытаясь сообразить, что же произошло, почему хищники не напали и куда они, собственно, так спешили?

Ответ пришел сам, вынырнул из темноты в виде дюжины огромных, бесшумно передвигающихся силуэтов. "К бою!" - разорвал тишину громкий крик командира всего за долю секунды до начала сражения.

Существа были не очень крупными, пожалуй, даже ниже схиксов, но их грозный вид, по-кошачьи плавная манера передвижения и решимость, с которой они сначала атаковали большое стадо тоже не безобидных животных, а теперь уверенно надвигались на отряд, подсказывали гномам, что бой предстоит серьезный.

Хищники с ходу кинулись в атаку, но тут же отскочили обратно, наткнувшись на три ряда острых копий. Гномы выдержали удар, хотя чудовищная сила толчка многих сбила с ног и разметала строй.

Нападавшие отскочили назад и замерли, медленно крутя уродливыми головами из стороны в сторону. Несмотря на то что некоторые из тварей были ранены, ни одна из них не издала ни звука. Складывалось впечатление, что они изучали внезапно появившегося у них на пути противника. Тем же самым занимались и гномы. Выровняв строй и вновь высоко подняв копья, караванщики пытались понять, с кем же они имеют дело и где находятся наиболее уязвимые точки на теле врага.

Внешне представители незнакомого вида напоминали собак-переростков, с той лишь разницей, что они были полностью лишены шерсти, а на огромной угловатой голове не было видно глаз. Гладкая прозрачная кожа плотно обтягивала внушительные бугры мышц, сухожилия и выступающие местами наружу кости. Зрелище было гадким и отвратительным. Собаки выглядели как результат неудачного врачебного эксперимента: сумасшедший ученый вначале откормил обычных дворняг до размеров слона, а затем ободрал с них кожу и выпустил "погулять".

Противостояние сторон было прервано отошедшими от шока арбалетчиками. Они дали залп, и болты с пронзительным свистом устремились в цели: пронзали кожу тварей и застревали в буграх толстых мышц или с глухим треском ломались о крепкую лобовую кость хищников. Псы вновь не издали ни звука, лишь замотали головами и судорожно подергивали мышцами, пытаясь избавиться от застрявших в плоти инородных предметов. Затем стая перегруппировалась и кинулась в бой. Шестеро напали на отряд в лоб, раскидывая в стороны сильными боковыми ударами передних лап наставленные на них копья, а остальные низко прижались к земле и почти одновременно взмыли в воздух. Приземлившись позади отряда, они мгновенно развернулись, как будто вывернулись наизнанку, и тут же напали на отряд сзади.

Маневр хищников застал гномов врасплох. Они не предполагали, что твари настолько разумны и за считанные секунды смогут найти самый эффективный вариант совместных действий.

Хуже пришлось тем, кто находился в заднем ряду. Несколько десятков гномов даже не успели повернуться, как были уже разорваны мощными ударами острых когтей. Всего лишь за один краткий миг отряд перестал существовать как единое целое и разбился на мелкие кучки пытающихся спастись бойцов. Разгром был полным, солдаты гибли десятками, начиналась паника.

Пархавиэль пытался вонзить копье в туловище повернувшейся к нему боком твари, когда получил сильный удар сзади. Коготь хищника застрял в доспехах, увяз в толстом и вязком слое кунгута. "Вот что значит тщательная и правильная промазка!" - успел подумать гном перед тем, как взмыл в воздух. Животное подняло лапу и быстро затрясло ею, пытаясь высвободить застрявший в броне гнома коготь.

Пархавиэлю было дурно, его болтало из стороны в сторону, то поднимало вверх, то резко опускало вниз. Голова кружилась, и он чувствовал, как ком тошноты поднимался к горлу. Несмотря на безнадежность положения, Зингершульцо повезло: во-первых, пасть и другая лапа пса были заняты отражением атаки доброго десятка караванщиков, а во-вторых, доспехи наконец-то порвались, и гном свалился на землю в самой нижней точке вертикального движения лапы, то есть с весьма низкой высоты.

Больно ударившись грудью о камни, Пархавиэль инстинктивно откатился в сторону и быстро вскочил на ноги. Расстегнув ремни разорванных доспехов, гном выхватил из-за спины двуручный топор и, обезумев от ярости, кинулся на ближайшее чудовище.

Приступ гнева моментально прошел, как только солдат вновь вступил в бой. Сработали сформированные упорными тренировками рефлексы, они заставили гнома подавить эмоции и действовать хладнокровно.

Спасительная идея пришла в его голову внезапно, видимо, хорошая встряска ускорила мыслительные процессы и направила их в нужное русло. Осторожно подкравшись к хищнику сзади, гном перевернул топор лезвием вверх и сильным косым ударом снизу разрубил более тонкие, чем на остальном теле, мышцы живота. Пес замер и высоко поднял вверх окровавленную морду. Из широко раскрытой пасти донесся тяжелый вздох, а лапы задергались в конвульсиях. Не дожидаясь, подохнет тварь или нет, Пархавиэль навалился всем телом на длинную рукоять и начал проворачивать топор, расширяя и углубляя рану, добираясь острой сталью до жизненно важных органов. Всего через пару секунд мышцы животного ослабли, и его туша под восторженные крики находившихся поблизости караванщиков бессильно завалилась на бок.

Потерявшие надежду выжить солдаты воспрянули духом и с удвоенной силой кинулись на врага. Теперь они знали, как следовало с ним бороться, и были готовы либо победить, либо дорого продать свои жизни. Потери были огромными, среди перевернутых телег валялись груды бесформенных, растерзанных тел. Камни пещеры, казалось, пропитались кровью, но гномы не сдавались. Караванщики стояли до конца. Из двухсот пятидесяти солдат отряда никто не бросил товарищей и не пытался спастись бегством.

ГЛАВА 4

МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ

Пархавиэль проснулся от удушья и страшной боли, разрывающей его череп на тысячу мелких частей. Поселившиеся у него в голове джинны били по вискам и затылку кузнечными молотами, а их дикое пение создавало монотонный, сводящий с ума звон в ушах. Смрадные запахи и спертый воздух тесного помещения не только усиливали головную боль, но также вызывали приступы тошноты и способствовали естественному желанию прервать муки, покончив с собой.

Гном открыл глаза. Слабые лучи света, пробивающиеся сквозь узкие прорези бойниц внутрь саркана, осветили невзрачную картину одной из самых отвратительных сторон солдатской жизни. Чудо военной техники, неприступная крепость на колесах превратилась то ли в походный лазарет, то ли в душный склеп. Вокруг Пархавиэля были раненые, много раненых, двадцать, а может быть, тридцать сложенных вплотную друг к другу, наспех перевязанных грязными тряпками тел. Большинство были в тяжелом состоянии и не подавали признаков жизни. Те же несчастные, кто не мог погрузиться в спасительное забытье, тихо стонали.

Теперь Пархавиэль понял, что было источником царившего здесь смрада, едва не заставившего его опорожнить желудок. Зловоние исходило не от какого-то отдельного предмета, оно было комбинацией многих омерзительных запахов - спутников бедствий и войн: крови, загнивающих ран, спирта, лекарств и начинающегося трупного разложения.

"Коль в бою не погиб, неужели от удушья сдохну?" - с отвращением подумал гном и попытался подняться на ноги. Острая боль тут же пронзила грудную клетку и спину, заставив гнома повалиться обратно и впредь соизмерять свои желания с физическими возможностями организма.

Пархавиэль не помнил, что с ним произошло. Атака "псов", эпизоды побоища, гибель товарищей и совсем незнакомых гномов смешались в калейдоскопе быстро чередующихся и не связанных друг с другом хронологической последовательностью действий. Память восстанавливала события постепенно, шаг за шагом, пока не добралась до того момента, как он потерял сознание во время боя. "Был сильный толчок справа, меня подкинуло в воздух и ударило о скалу..." - с трудом вспомнил гном.

Ко второй попытке встать на ноги Пархавиэль отнесся намного ответственнее. Вначале он медленно приподнял голову и осмотрел, в порядке ли руки и ноги. Не увидев на этих частях своего многострадального тела окровавленных бинтов, он вздохнул с облегчением и попытался сесть. Грудная клетка разрывалась на части, а позвоночник предательски похрустывал, но хауптмейстер упорно продолжал медленно, но верно перемещаться в вертикальное положение. Наконец-то организму надоело посылать своему глупому хозяину болевые сигналы о повреждениях, и грудь перестала ныть. Посидев немного, гном перешел к третьей, заключительной фазе выкарабкивания на свежий воздух: сел на четвереньки и осторожно, пытаясь ненароком не задеть раненых, пополз к выходу.

Дверь оказалась запертой. Тяжело дыша и мобилизуя остатки сил, чтобы не потерять сознание, Зингершульцо принялся стучать кулаком по обшитой железом двери, выкрикивая непристойности, смысл которых сводился к весьма банальному и правомерному требованию: "Дверь откройте, дурни, дышать нечем!"

Кто ищет, тот всегда найдет, кто требует, тот свое получит! Пархавиэлю удалось "достучаться" до разума ближних своих. Снаружи послышались быстрые шаги и скрип тяжелого засова. Дверь резко распахнулась, обдав Пархавиэля сногсшибательным в буквальном смысле этого слова потоком свежего воздуха. Голова солдата закружилась, мышцы ослабли, и он бессильно рухнул в заботливо подхватившие его руки товарищей.

– Что-то с тобой в последнее время слишком часто обмороки да припадки случаться стали. Стареешь, что ли, на покой пора?! - лукаво усмехнулся Зигер, приветствуя в весьма распространенной среди караванщиков манере дружеской издевки слегка приоткрывшего глаза Пархавиэля.

– Нет, просто становлюсь бесхребетным пацифистом, боящимся вида крови, - прохрипел в ответ гном, в горле которого до сих пор стоял сухой ком тошноты и изжоги.

Еще ощущая остаточные явления ранений и легкое недомогание, гном, кряхтя, сел и осмотрелся по сторонам. Он вместе с Зигером и Гифером находился возле угасающего костра. Друзья перенесли его сюда от саркана и аккуратно положили на мешки с провизией, укрыв теплым одеялом. Неподалеку горело еще три костра, и шесть огней мерцало по другую сторону дороги. Шагах в пятидесяти отсюда, у обочины, виднелись смутные очертания поставленных подальше от костров телег. Не слышно было ни оживленных голосов, ни взрывов дружного хохота, непременных атрибутов походного становья отряда. В этот раз гномы даже не стали ставить палаток, солдаты сидели возле огня либо на мешках, либо прямо на холодных камнях, подстелив под себя лишь тонкие походные плащи.

Покончив с беглым осмотром лагеря, Пархавиэль недовольно нахмурил брови и приступил к допросу свидетеля, то есть Зигера, знавшего, что произошло с отрядом за время его "отдыха".

– Где группа? - задал Зингершульцо первый вопрос, вместо ответа на который получил открытую флягу с вином.

– Горло промочи сначала, а уж потом с вопросами лезь, - тихо проворчал Зигер, отвернувшись в сторону, - группа перед тобой... все, кто выжил...

Очередной удар судьбы чуть вновь не лишил Пархавиэля чувств. Его боевые товарищи, друзья, с которыми он жил одной дружной семьей в течение многих сотен смен, умерли в одночасье, оставив на этом свете двух больше никому не нужных сирот: его и ворчуна Зигера.

– Гифер, тебе очень повезло! - внезапно обратился Пархавиэль к удивленному и не знающему, как правильно реагировать на подобные заявления командира, новичку. - В твой первый по-настоящему боевой поход случилось такое... а ты уцелел. Это счастье, давай выпьем за твое везение! - прошептал хауптмейстер, смотря остекленевшими глазами куда-то вдаль и изо всех сил борясь с приступом горючих слез.

Гномы почти одновременно опрокинули в рот содержимое походных фляг и какое-то время сидели молча. Никто не решался первым начать разговор.

– Скрипун, старина, не томи душу, расскажи, что произошло! - наконец-то прервал затянувшееся молчание Зингершульцо.

Гномам удалось выжить, они выиграли сражение, однако отряд понес самые большие потери за всю историю караванного дела. В живых осталось не более сотни, причем могли твердо стоять на ногах всего пятьдесят три бойца. В основном пережили бойню арбалетчики, просидевшие в сарканах большую часть времени и пришедшие на помощь лишь в самом конце битвы.

Наверное, впервые за многовековую историю гномьих войн и походов караванщики не стали собирать амуницию после сражения. К чему бродить по долине, перетаскивая оружие и уцелевшие части доспехов, если потом ( все равно не сможешь их увезти? I

Смерть товарищей не только отравила сладкие мину ты победы, но и лишила отряд основной тягловой силы. На четырнадцать уцелевших телег и три саркана теперь приходилось всего сорок два способных выполнять тяжелую работу возчих солдата.

Мысль бросить часть груза и двигаться налегке была настолько противоестественной для гномьего представления о долге и чести, что даже не возникла в качестве одного из вариантов дальнейших действий. Отвезти товары обратно к Воротам также не представлялось удачным решением. Конвой уже прошел две трети пути, и дорога на, зад заняла бы в два раза больше времени.

Конечно, можно было бы разбить отряд на две части, отправить за подмогой дюжину гномов с сарканами, в которых находились раненые, а остальным остаться на месте, охранять телеги до подхода подкрепления, однако этот план тоже был не идеален. Во-первых, в конечной точке маршрута караванщиков не было, а люди побоялись бы спускаться в неизвестный и пугающий их мир пещер. Во-вторых, Гильдия смогла бы собрать резервный отряд и выслать его на помощь застрявшему в пути каравану в лучшем случае лишь через дюжину долгих смен. Никому из выживших не хотелось оставаться в долине так долго. Кто знает, не бродила ли поблизости еще одна стая пещерных "псов"? Кроме того, гномы просто боялись делить отряд. Если случится еще одно нападение, то каждый топор, каждое копье будет на счету. У остатков отряда был шанс выжить, только держась вместе.

Наспех похоронив убитых, перевязав раненых и уложив их в сарканы, караван продолжил путь. Темп передвижения был крайне низким, работающие за троих возчие быстро уставали, и приходилось устраивать привалы через каждые два часа. К середине второй смены движения караван бросил на дороге один из сарканов. Многие раненые умерли, а еще живых можно было разместить и в одном.

– Вот такие вот у нас радостные дела, - подвел черту под своим печальным рассказом Зигер. - По подсчетам командира, если будем двигаться так же медленно, то до пункта назначения еще пара смен пути.

– Не кисни, все не так уж и плохо, - неожиданно заявил Пархавиэль, пытаясь подбодрить заразившегося упадническими настроениями товарища. Конечно, погибших жаль, но давай не будем преждевременно хоронить и остальных!

Сидевшие у костра с искренним удивлением уставились на хауптмейстера. Им показалось, что он не смог перенести печальных известий и начал сходить с ума. Однако Пархавиэль тут же рассеял их тяжкие предположения.

– Скрипун, будь оптимистом! Все плохо, положение отряда ужасно, но не настолько, чтобы вешать нос и молиться за упокой наших грешных душ. Нам повезло, мы пережили страшную бойню и все еще тащимся по маршруту. "Псы" так подчистили долину, что за две смены пути не было ни одного нападения. Мне кажется, все будет спокойно и впредь.

– Почему? - воодушевленно спросил Зигер, настроение которого явно начало улучшаться.

– А ты рассуди сам, старина, - усмехнулся Пархавиэль. - Уцелевшие хищники напуганы, забились по самым глубоким пещерам и еще долго будут бояться высунуть из них свои уродливые морды. Число бандитов на маршруте тоже основательно уменьшилось, может быть, их вообще нет. У нас хорошие шансы дойти без потерь. Жаль только, что из раненых мало кого живьем довезем. Вы бы их хоть из саркана на свежий воздух выносили, а то еще задохнутся...

– Командир не велел, - поморщившись, произнесу Зигер, - говорит, что тяжелораненых лучше не трогать. Перевязал, уложил, дескать, да отойди, коль в лекарском деле ничего не смыслишь. А у нас, как назло, все санитары погибли. Раны обработать и то толком некому, на каждой стоянке по паре раненых, да хороним...

– Ну ладно, вы отдыхайте тут, а я пойду с Карлом пообщаюсь, - решил Пархавизль вовремя прервать раз, говор, в котором снова начали появляться печальные нотки, как правило, приводящие к упадку боевого духа и деморализации бойцов, - надо мозгами пораскинуть, как дальше быть.

Морщась от боли в крепко стянутой бинтами груди, Зингершульцо встал, накинул на плечи легкий походный, плащ и собирался уйти, как его внезапно остановили жестокие слова Зигера:

– Парх, Железного Карла больше нет, отрядом командует Бонер.

К счастью, Пархавиэль успел повернуться спиной к теперь уже единственным членам своей группы. Ни Зигер, ни новичок Гифер не видели, как исказилось от боли и побледнело лицо хауптмейстера, а по его щекам потекли ручейки слез. Смерть друга ранит больше, чем самый острый клык.

Время не шло, оно тянулось нудно и медленно, а порой, казалось, совсем останавливалось, не желая окончания мучительного похода. Многие гномы спали, сняв доспехи и удобно устроившись на плащах. Кто-то готовил еду или чистил оружие, а Пархавиэль с Зигером нашли куда более достойное занятие, чтобы скоротать долгие минуты ожидания. Они сидели возле мешков с товарами, снятых с одной из телег, и резались в карты. Вначале игра доставляла им удовольствие, но через пару часов, когда толпа болельщиков рассосалась, а вино закончилось, и тому, и другому стало неинтересно шельмовать. Азартное действо по обману партнера превратилось в механическое перекладывание колоды из рук в руки, стало лишь нудным времяпрепровождением, пока Бонер и пара солдат не вернутся с поверхности и не дадут "добро" на начало погрузки товаров в старенький скрипучий лифт.

Наконец-то из шахты донесся скрежет, и стальные тросы подъемника пришли в движение. Через пару минут перед глазами гномов возникла медленно опускающаяся вниз цельнометаллическая платформа. Озабоченное лицо седобородого Бонера, не так давно взвалившего на свои стариковские плечи бремя командования, не предвещало ничего хорошего.

– Разбиваем лагерь, и всем отдыхать до дальнейших распоряжений! Юзерос, выстави караул, пятерых хватит! Панрий, возьми своих ребят, подгоните телеги ближе к проходу и загородите вход в пещеру сарканами! Раненых, кто еще жив, положите на мешки! - прозвучали строгие команды ветерана, как только он сошел с платформы лифта и решительной походкой направился к картежникам. Парх, давай бросай карты, и в сторонку отойдем, поговорить надо!

В желании Бонера поговорить с Зингершульцо с глазу на глаз не было ничего необычного, по крайней мере оно не вызвало удивления среди остальных караванщиков. Новый командир и Пархавиэль были единственными выжившими хауптмейстерами и представляли весьма поредевшие ряды командного состава отряда.

– Пархавиэль, у нас беда, - тихо прошептал Бонер, как только они остановились за одной из телег, - чрезвычайная ситуация!

– У нас вся жизнь чрезвычайная, так что уж привыкнуть пора, равнодушно отреагировал на известие Пархавиэль, внимательно изучая начинающуюся отрываться подошву левого сапога. - Ты не тяни, Бонер, говори, в чем дело, может быть, вдвоем покумекаем и решение найдем!

– Завидую твоему спокойствию, но на этот раз дела наши действительно плохи, - нервничая, произнес ветеран, которого к тому же очень беспокоило появившееся в последнее время чересчур спокойное отношение Зингершульцо к происходящим вокруг неординарным событиям. - Наверху никого нет: ни телег, ни встречающих. По близости от пещеры тоже никого!!

– Ну и чего тут странного? - буркнул Пархавиэль не отрываясь от высокоинтеллектуального занятия по разглядыванию порванных сапог. - Мы задержались на целых пять смен, глупо было бы ожидать, что люди разобьют лагерь у входа и будут терпеливо медитировать на шахту лифта. Как мне рассказывал один знакомый бандит, люди вообще народ импульсивный, ждать совсем не умеют...

– Ты что, с бандитами якшаешься... - выкрикнул Бонер, испуганно уставившись на товарища, - да как ты мог?!

– Успокойся, - все так же невозмутимо продолжил Пархавиэль, - в позапрошлом походе тебя с отрядом не было, так вот, мы вдвоем с Бифом бандюгу одного живьем взяли. Он Карлу много чего интересного тогда рассказал, но дело не в этом. У них в шайке несколько людей было, беглых каторжников из рудников, так что какое-то представление об этом народце у меня есть. Суматошные они чересчур, нетерпеливые. Пришли, увидели, что конвоя нет, подождали пару часов, ну, может быть, смену и обратно ушли.

– Куда ушли, - произнес Бонер, недоуменно разводя руками в стороны, - а как же поставка?!

– Ну а я откуда знаю?! - наконец-то дал волю эмоциям Пархавиэль. Наверное, по домам разошлись, а потом заявились в наше наземное представительство и сказали, что так, мол, и так: "Ваши тупоголовые пещерные собратья не сумели доставить груз в срок, посему мы умываем руки, а вы, достопочтенные купцы, возитесь с грузом сами, доставьте его туда-то и туда-то и причем не позднее такого-то числа!"

– Понятно, - недовольно буркнул Бонер, хмуря морщинистый лоб. - Что делать-то будем?

– А я почем знаю? Ты командир, ты и решай! Наверное, до торгового представительства надо добраться, сообщить купцам, что груз пришел. А они уж, толстосумы, пускай и решают, как поступить.

– Точно, - обрадованно поддакнул Бонер, - у тебя в группе двое осталось, бери их, и дуйте наверх. Сообщите купцам, что груз на месте. Пускай присылают грузчиков и охраны побольше, да еще про лекарей не забудь!

– Постой-ка! - недовольно пробасил Пархавиэль, не на шутку испуганный поставленной перед ним сложной задачей. - А почему именно я?! Я же на поверхности был всего пару раз, да и дальше ста шагов от шахты не отходил, куда идти, не знаю...

– А кто знает? - ответил вопросом на вопрос Бонер. - Ни я, ни кто другой из отряда представления не имеет, куда идти и где купцов искать. "Был бы Биф, пошел бы он, а так не обессудь, тебе придется. Ты хоть что-то о людях знаешь, да и с разведчиками часто на задания ходил.

– Но...

– Не пререкайся, Парх, выхода другого нет. Кому-то из нас двоих идти придется. Хочешь остаться здесь и взять на себя командование?!

Пархавиэль отрицательно замотал головой. Он был морально не готов нести ответственность за груз и жизни уцелевших бойцов. К тому же гнома мучило алогичное и иррациональное ощущение, что фортуна отвернулась от него и специально заставляет проходить через все новые и новые испытания. Командир без удачи - мучение для солдат. "Уж лучше в разведку, там хоть и опаснее, но зато потом никто не обвинит, что из-за моих неумелых действий погибли солдаты или что-то произошло с грузом", - поразмыслив, пришел к неутешительному заключению Зингершульцо.

Известие о предстоящих поисках на поверхности было воспринято соратниками Пархавиэля неоднозначно. Хауптмейстер подозревал, что ворчливый и вечно недовольный жизнью Зигер, так же как и он, лелеял в глубине души мечту еще раз очутиться наверху и насладиться краткими минутами пребывания в загадочном "внешнем" мире. Однако одно дело недолго постоять около входа в пещеру, где можно скрыться при возникновении малейшей опасности, и совершенно другое - втроем отправиться путешествовать по бескрайним просторам чужого мира, искать помощи неизвестно где и от кого.

Природная любознательность гномов вступила в борьбу с инстинктом самосохранения, подсказывающим, что опасно отрываться от основной части отряда, а также подсознательной боязнью всего неизвестного.

Внешне солдаты отреагировали на новость по-разному. Гифер на какое-то время потерял дар речи и испуган; но таращился на командира. Комично выпученные глаза и широко открытый от удивления рот привлекли внимание окружающих. Сидевшие по соседству гномы повернули головы в сторону троицы и напрягли слух, пытаясь разобрать слова тихого шепота Пархавиэля. До них долетали только отдельные обрывки фраз, из которых никак не удавалось понять, о чем же шла речь, но караванщики инстинктивно почувствовали, что разговор был не из приятных.

Зигер был более сдержан и не выставлял напоказ своих чувств. На протяжении всей беседы он оставался невозмутимым и спокойным, а под конец, что случалось с ним крайне редко, даже воздержался от бурного негодования по поводу глупого, с его точки зрения, решения командира отряда. Лишь после того, как Пархавиэль закончил говорить и пошел собираться в дорогу, на усталом лице бывалого солдата был отчетливо виден риторический вопрос, заданный самому себе: "Ну почему все гадости в этом проклятом мире случаются именно со мной?"

Сборы были недолгими, да и что брать солдатам в путь, кроме оружия и походных харчей? Доверху набив мешки провизией, разведчики не спеша направились к платформе лифта. И тут произошло событие, заставившее весь отряд изумленно замереть...

Пархавиэль начал раздеваться. Сначала он расстегнул тугие ремни кожанки, отвязал наручи и наколенники, а затем, под удивленными взглядами окружающих, стянул с ног высокие армейские сапоги. Неприличное действо сопровождалось кряхтением, охами и почесыванием различных частей волосатого тела.

– Ну, чего рты-то раззявили, скидывайте манатки, живо! - прикрикнул Пархавиэль на опешивших сослуживцев.

– Зачем это? - испуганно промямлил Гифер, сильно покраснев и еще больше вытаращив глаза.

– Инструкция 147Р пп. 5 - 8, зачитываю, - невозмутимо принялся объяснять Зингершульцо, подпоясывая своим любимым ремнем обнаженный волосатый живот. - "Кунгутная смола относится к стратегически важным материалам Махаканского Общества. Необходимо хранить рецепт ее приготовления в строжайшей тайне и препятствовать всеми доступными средствами передаче сведений о приготовлении смеси, запасов смолы, а также покрытых ею частей брони и прочей одежды в руки представителей "внешнего" мира. Разглашение секрета или передача образцов кунгута карается смертной казнью..." Дальше продолжать или и так все понятно? - закончил прочтение когда-то заученного наизусть положения гном и для пущей убедительности резким движением заткнул за пояс одноручный топор.

Зигер с Гифером недовольно поморщились, переглянулись и начали медленно раздеваться. Настроение у солдат было преотвратным. Им пришлось не только краснеть со стыда, раздеваясь почти догола на глазах у сослуживцев, но и предстояло отправиться навстречу опасностям в одних лишь тонких холщовых кальсонах. И перепуганный новичок Гифер, и опытный караванщик Зигер чувствовали себя незащищенными и слабыми агнцами, отправляемыми на убой.

Текст всесильной Инструкции, сумевшей предусмотреть даже такой неординарный случай, был длинным и благозвучным. Патриотически-возвышенные и строгие канцелярские слова сливались в изысканные обороты речи и заставляли караванщиков проникнуться мыслью о необходимости строжайших мер безопасности при общении с представителями "внешнего" мира. Однако у каждой медали есть оборотная сторона. Применительно к реально сложившейся походной ситуации смысл красноречивых изысков столичных клерков сводился к следующему: "Лучше разоружить нескольких гномов и послать их на верную смерть, чем раскрыть чужакам секрет приготовления кунгута".

По пояс голые и босые разведчики взошли на платформу грузового лифта. Холодный металл обжигал ноги и заставлял трястись в ознобе. Гробовое молчание караванщиков, смотревших на разведчиков с сочувствием и печалью, а также свист ветра в шахте лифта навевали Пархавиэлю странное ощущение обреченности. В тот миг ему казалось, что он навсегда покидает суровый, но привычный и милый сердцу подземный мир.

Один поворот рычага, и тяжелая платформа начала рывками подниматься наверх. Разведчики тряслись от холода и молча наблюдали, как маленькие фигурки столпившихся у шахты гномов медленно уплывали вдаль, становились все меньше и меньше, пока совсем не растворились в бездонном мраке подземелья.

ГЛАВА 5

ВЫГОДНЫЙ КОНТРАКТ

Люди любят праздники не потому, что они беспечны по натуре своей и терпеть не могут работать, а из-за особой волшебной атмосферы, сопровождающей любое торжество и начинающей волновать сердца обывателей еще за несколько дней до накрытия праздничных столов. Юбилеи, церемонии, свадьбы и прочие "круглые даты" скрашивают своей разноцветной мишурой и радостным ожиданием чуда серые будни однообразного существования, дают силы бороться с невзгодами жизни и надеяться на лучшее. Праздник - это не просто застолье и танцы до упада, торжественные речи и невнятное бормотание перепивших гуляк, коллективные драки и песнопения; это бальзам для души, уставшей от повседневных забот.

Тальберт любил веселиться, особенно ему нравились карнавалы и народные гулянья, когда на время забывшие о формальностях этикета и строгих нормах приличия степенные горожане перестают делить себя на классы, ранги, сословия и превращаются просто в людей, умеющих пить и веселиться, пускаться в безудержный пляс и заводить легкие любовные интрижки.

Бывший капитан имперской гвардии Тальберт Арканс подкинул поленья в костер и, передернувшись от порыва холодного ночного ветра, поднял выше воротник форменной куртки. Пляшущие языки пламени успокаивали его и помогали подавить бушевавший внутри гнев. Сегодня он был зол и крайне раздражителен. Виновником плохого настроения солдата являлся его новый хозяин, главный казначей имперского двора герцог Лоранто.

"И зачем я только согласился уйти из армии? Деньги, уважение, слава конечно, хорошо, но ребята сейчас гуляют, а я торчу пес знает где! - ругал себя Тальберт за то, что месяц назад согласился на перевод в Казначейство. Ночь, темнота, не видно ни зги, да еще заброшенное кладбище под боком, а в столице сейчас карнавал!"

Жизненный путь сорокадвухлетнего солдата был тяжелым, полным случайностей, невзгод и комичных парадоксов. Ровно двадцать лет назад седьмому сыну мелкопоместного герканского дворянина Тальберту Аркансу не оставалось ничего другого, как записаться в армию и тяжелым двуручным мечом завоевывать себе место под солнцем.

Герканская армия той поры представляла собой нечто среднее между народным ополчением и сборищем батраков, корпящих денно и нощно на плантациях именитых генералов, бывших к тому же и крупными землевладельцами. Солдаты работали много, а платили им плохо и нерегулярно. Быстро сообразив, что с полководцами-плантаторами ему не по пути, Тальберт дезертировал и покинул родину, встав на скользкий и опасный путь наемника.

Вначале фортуна была к нему благосклонна. За первые пять лет своей блестящей карьеры он участвовал во многих кампаниях, причем на стороне разных королевств. Двадцатисемилетний воин достиг всего, о чем только можно было мечтать: полковничьи эполеты, деньги, слава и толпы бегающих за ним высокопоставленных вербовщиков из армий почти всех известных ему королевств. Но тут он совершил ошибку и в одночасье потерял все. В тот самый год разразилась война между Наполисом и Герка-нией. Приблизительно за месяц до начала боевых действий Тальберт получил выгодные предложения от обеих враждующих сторон. Не понаслышке зная, что собой представляла армия его родного королевства, наемник встал во главе полка легкой кавалерии Наполиса. Ну кто же мог знать, что когда войска Геркании будут уже разбиты, а жители столицы, древнего города Форна, будут готовы открыть городские ворота перед победителями, на арене боевых действий появится еще один и к тому же очень сильный противник.

Два имперских экспедиционных корпуса появились в тылу наступающей армии внезапно и всего за два дня отрезали ее от основных баз снабжения. Армия Наполиса сдалась, даже не приняв сражения, а Тальберт попал в плен к своим бывшим соотечественникам.

Военный трибунал судил наемника не как полковника вражеской армии, а как бывшего герканского лейтенанта, дезертировавшего пять лет назад. Сколько Тальберт ни пытался доказать высокому суду, что нельзя считать изменой родине уклонение от сбора урожая свеклы, его красноречивые аргументы не были восприняты всерьез. Как ни странно, а от позорной смерти в петле его спасло вмешательство имперского генерала.

Еще в самом начале военной карьеры Тальберт случайно стал свидетелем нападения шайки разбойников на карету богатого вельможи. Будучи честным наемником, а не мародером, он встал на сторону жертвы, за что и получил в благодарность несколько золотых по окончании схватки. Маленькое дорожное приключение забылось солдатом удачи сразу, как только закончились заработанные деньги, но, к счастью, граф Фредерис Арно не забыл лица своего спасителя.

Шею Тальберта вынули из петли всего за несколько секунд до того, как должна была оборваться барабанная дробь, а его сапоги беспомощно заколыхаться в воздухе. Высокопоставленный заступник не ограничил свою благодарность помилованием. Через пару недель Тальберт надел новенький черный мундир имперского лейтенанта и принял под командование эскадрон.

С этого момента для заново родившегося солдата началась другая, тихая и размеренная жизнь. За семнадцать лет службы в имперской кавалерии он участвовал всего в трех незначительных пограничных конфликтах, причем в двух из них даже ни разу не вступил в бой.

Инородцев, тем более бывших вольных наемников в Империи не любили, поэтому и карьера Арканса текла вяло и размеренно. В ней было всего два значительных события: повышение до капитана и перевод в гвардию. Для кого-то, может быть, это и много, но не для талантливого командира, уже в двадцать семь лет щеголявшего в полковничьих эполетах.

Давно вышедший в отставку, но не забывший о судьбе Тальберта граф Арно порекомендовал его своему близкому другу, герцогу Лоранто. Несмотря на сомнительное прошлое протеже, главный казначей заинтересовался личностью капитана и предложил ему должность помощника начальника его личной охраны. Формальное понижение в должности с лихвой компенсировалось деньгами и повышением положения в обществе. Перевод Арканса вызвал искреннее удивление сослуживцев. Никто не мог подумать, что безродный офицер с позорным клеймом "бывший наемник и дезертир" получит хорошую должность при дворе.

И все же Тальберту не нравилась его новая работа, хотя она была не только лучше оплачиваемой и престижной, но и чрезвычайно простой: ходить по пятам за герцогом и следить, чтобы никто из придворных или пугливых клерков Казначейства не наступил бы ему ненароком на ногу. Бывшего гвардейца раздражало все: уродливая форма ярко-красного цвета, походившая скорее на костюм шута, чем на обмундирование солдата; чванливость и бахвальство охранников, попавших на хорошее место неизвестно за какие заслуги, интриги, плетущиеся буквально всеми, даже прачками и поварятами, и многое, многое другое...

Но верхом придворного идиотизма, по мнению бывалого солдата, была та поспешность и нервозность, с которой в самый неподходящий момент давались весьма странные, порой просто абсурдные поручения.

Дежурство Тальберта в тот день закончилось около семи часов вечера. Распустив охранников по домам и передав пост самому Хорну, начальнику охраны, Арканс хотел наконец-то избавиться от ненавистной формы и отправиться в город на карнавал, устроенный столичными властями в честь рождения четвертого сына Императора. Конечно, повод для празднества был не ахти, тем более что новорожденный навряд ли когда-нибудь займет престол, но богатый столичный люд не жалел денег, чтобы лишний раз показать свою раболепную преданность двору и государю. Ничтожность повода компенсировалась изобилием дармовых яств на уличных столах и красивым карнавальным действом, на которое городские власти тоже не поскупились.

И вот в самый последний момент перед уходом его догнал Бертрат, щуплый, курносый отпрыск какого-то благородного семейства, ходивший у герцога в секретарях, и, пыжась от важности, сообщил, что у него для Тальберта срочное поручение от САМОГО господина Лоранто.

Предчувствие, что вечер испорчен окончательно и бесповоротно, возникло еще до того, как Тальберт сорвал сургуч и распечатал конверт. Всего пара фраз, выведенных на листе гербовой бумаги небрежным почерком, заставили Арканса возненавидеть хозяина.

Тальберт, возьми семерых лучших людей и карету! В конюшне вас ждет кучер, он знает, куда ехать. Встретьте ожидающую вас в условленном месте персону и отвезите ее ко мне в загородный особняк. В кабинет пройдите через черный ход. Лица персоны никто не должен видеть.

"Ну вот, опять любовные похождения под усиленным конвоем, - проворчал Тальберт, недовольный, что мучения выпали не дежурившему в ту ночь Хорну, а именно на его долю. - И что у вельмож все не как у людей? Даже тени своей, и то боятся".

Однако вскоре Арканс изменил свое мнение. Предстоящее свидание было явно не любовным. Немногословный седой кучер привез их не к дому какой-нибудь молодой аристократки и даже не к женскому монастырю. Кругом простирался лес, до ближайшего села было не менее пяти верст, а на краю опушки виднелись поваленная, наполовину сгнившая изгородь и заросшие мхом могильные плиты.

"То ли кучер спьяну перепутал, то ли герцог пошутил", - мелькнула в голове шальная мысль, как только он приоткрыл дверцу кареты. Но, как известно, приказы не обсуждаются, а выполняются дословно, какими бы абсурдными они ни казались. Охранники развели костер и привязали к дереву нервничающих из-за близости мертвецов лошадей. Троих Тальберт выставил в караул, охранять подходы к стоянке; одного солдата посадил на козлы к кучеру, а остальным разрешил немного вздремнуть у костра.

Потянулись долгие минуты ожидания. Близилось к полуночи, а загадочная персона так и не появлялась. "Ждем еще пару часов и уходим, не век же здесь торчать!" - только подумал Арканс, как вдруг у него возникло странное ощущение, что за ним наблюдают. Тальберт поднял с земли арбалет и быстро оглянулся, готовый мгновенно нажать на спусковой механизм.

Незнакомец стоял, вальяжно облокотившись о дерево, буквально в трех шагах от костра и задумчиво рассматривал храпевших во сне стражей. Его высокая фигура была закутана в длинный плащ с глухим капюшоном. Таинственная личность не шелохнулась даже при виде нацеленного ей в голову арбалета.

"Кто он, человек или призрак? - пытался сообразить Тальберт, чувствуя, как начинают трястись от страха руки, а немеющий палец может в любой момент нажать на спусковой крючок. - Появился так внезапно, да еще в таком месте... и как он, черт подери, сумел пройти незамеченным через посты?!"

"Персиваль и Торбен", - прозвучал хриплый голос, заставивший опустить оружие. "Кем бы он ни был, а пароль назвал правильно", - подумал Тальберт, жестом приглашая таинственного незнакомца сесть в карету. В эту минуту охранник был не в состоянии говорить.

– Далеко не уходи, Тальберт, ты можешь мне еще понадобиться. Последи, чтобы никого не было у дверей кабинета! - отдал лаконичный приказ герцог Лоранто, даже не удостоив своего слугу мимолетным взглядом или одобрительным кивком.

Как большинство сильных мира сего, главный казначей Империи был сдержан в проявлении чувств и считал верхом легкомыслия баловать прислугу знаками внимания и благодарностями. Тальберту еще повезло, что хозяин обратился к нему по имени, а не как ко всем остальным стражникам: "Эй, поди сюда!"

Дверь кабинета бесшумно закрылась, и Лоранто остался один на один с загадочной личностью в черном плаще. Несколько минут мужчины молчали, внимательно изучая друг друга и пытаясь правильно сформировать основную линию своего поведения во время предстоящего разговора.

"Это он, точно он, ошибки быть не может, - думал Лоранто, прикусив от нервного напряжения нижнюю губу и крепко сжав под столом костяшки пальцев. Но если его подослал Корвий, то мне будет худо, в лучшем случае ссылка. Нет, ерунда, это точно он. Себастьян не мог

II II ошибиться и выйти не на того человека, тем более шпиона, которых он чует за версту. К тому же только Мортас может позволить себе неслыханную наглость, стоять передо мной и даже не откинуть этот чертов капюшон. У других просто не хватило бы духу..."

"Выше среднего роста, ухожен и, видать, не глуп. Когда-то был крепкого телосложения, возможно, начинал карьеру в армии, но годы и светский образ жизни взяли свое... - размышлял незнакомец, пришедший в конце концов к успокоившему его выводу: - Очень выгодный клиент: заплатит любую сумму и не предаст".

– Вы Мортас? - наконец-то прервал Лоранто дуэль многозначительных взглядов и бесстрастных выражений лиц.

Незнакомец ответил легким кивком и небрежным, но быстрым движением рук сбросил на пол плащ. То, что скрывалось под объемистым балдахином, превзошло все ожидания герцога. Лоранто слышал много легенд о непобедимом Мортасе, покорителе драконов и грозе банд Северного Катара, но лично встретиться с ним довелось впервые.

Наемник был высок, не очень широк в плечах, но жилист и вынослив. Вместо стальных доспехов тело Мортаса плотно облегала легкая кожаная броня, обшитая маленькими коричневыми пластинами, чешуей дракона. На вид знаменитому драконоборцу было около пятидесяти лет, но уродливые, рваные шрамы от когтей, идущие по всему лицу и рассекающие даже горло, набавляли к его возрасту добрый десяток лет и делали похожим на старого бездомного кота, не знавшего в жизни ничего, кроме лазанья по помойкам и драк. Коротко подстриженные седые волосы и угловатые скулы завершали портрет типичного представителя "Гильдии наемных клинков", или как чаще всего называли в народе людей старой как мир профессии - "рыцарей кинжала и удавки".

Лоранто был богат, он мог нанять десятки, нет, сотни головорезов, создать из них целую армию и отправить ее на завоевание какого-нибудь маленького королевства. Но Мортас был уникален, герцогу был нужен только он.

– А я думал, ты побоишься показать мне лицо, - усмехнулся Лоранто и жестом указал наемнику на стоящее возле камина кресло. - Вроде бы у людей твоей профессии есть по этому поводу определенные предрассудки.

– Одни дураки пишут правила, а другие их придерживаются, - прохрипел в ответ Мортас, оставаясь неподвижно стоять посреди кабинета и осторожно положив кисть левой руки на широкую гарду абордажной сабли. - Привычка, не обращайте внимания, ваша светлость, - пояснил свой странный поступок наемник, увидев выражение недоумения и недовольства на перекосившемся лице герцога.

– Меня предупреждали, что ты большой оригинал, - хмыкнул казначей, наливая себе вина в украшенный изумрудами золотой кубок. - Не боишься, что кто-нибудь из твоих работодателей...

– Нет, - резко оборвал слова герцога Мортас, - среди моих клиентов нет лиц, уставших от жизни.

– Это угроза?! - воскликнул Лоранто, придавая своему лощеному лицу пожилого аристократа самое суровое выражение.

– Констатация факта, - надменно усмехнулся в ответ Мортас. - Можете позвать охрану и проверить, но я предлагаю оставить в стороне детские шалости и перейти к делу, тем более что ваши люди искали меня несколько месяцев явно по другому поводу.

– Ты прав, - согласился Лоранто, вернувшись к кубку с вином, и флегматично продолжил: - У меня к тебе действительно важное дело, ради которого я даже прощаю твою неслыханную дерзость. Выполнишь поручение, будешь купаться в золоте. Если провалишь или донесешь на меня, то я не пожалею ни денег, ни сил... - Лицо герцога вновь стало суровым, а его голос был на удивление тих и спокоен. - Тебя поймают, разрежут на мелкие части и будут торговать ими как сувенирами на всех базарных площадях Империи и прилегающих королевств!

Видимо, высокопоставленный столичный чиновник был не первым, кто расписывал наемнику "радужные" перспективы его будущих мучений. Эффектная речь казначея не привела к желаемому результату. Мортас лишь усмехнулся краешком губ, едва слышно хмыкнул и невозмутимо произнес:

– Понял, перейдем к делу!

– Открой шкатулку на столе, - скорее попросил, чем приказал Лоранто, решив изменить тактику поведения.

Герцог понял, что его пронзительный взгляд из-под нахмуренных бровей и угрозы не воспринимаются всерьез, выглядят пошло и банально, как бурчание пьяного таможенника или отборная брань базарной торговки. "Слишком много времени ?провожу при дворе, отрываюсь от действительности. Со свободолюбивыми, закаленными в боях наемниками надо обращаться по-другому, чем с обычным сбродом, - размышлял про себя Лоранто. - То, что ввергает обывателей в пучину страха и заставляет раболепно выполнять приказы, у этой породы людей вызывает лишь приступы истеричного смеха. А Мортас молодец, выдержка хоть куда1 "

Наемник подошел к заваленному бумагами столу и неторопливо открыл стоявшую на самом краю шкатулку. Внутри оказалось всего четыре предмета: три маленьких портрета и кошелек, туго набитый деньгами. К чему слова и сложные объяснения, когда вещи говорят сами за себя.

– Не пойдет, - спокойно произнес Мортас, положив портреты обратно в шкатулку и закрыв крышку. - Сложная работа, тройное убийство высокопоставленных особ, а в кошельке не более тысячи сонитов. За эти деньги я готов заткнуть рот слишком разговорчивой любовнице, а о серьезном деле и речи быть не может.

– Ты не понял, - прошептал герцог, поднимаясь с кресла и подходя вплотную к наемнику. - Это не вся сумма и даже не аванс, а компенсация накладных расходов...

Мортас опустил голову. Он боялся, что не сможет выдержать взгляд Лоранто и покажет заказчику, как он обрадован баснословно огромной суммой, которая вот-вот должна свалиться на него как манна небесная. Сердце сильно билось в груди, голова внезапно закружилась, а руки начинали предательски трястись в предчувствии больших денег. "Успокоиться, надо успокоиться, иначе я все испорчу! - крутилась в голове единственная здравая мысль, тонущая в море только портящих дело преждевременных радостных эмоций. - Сколько он хочет мне предложить: десять, двадцать тысяч? О боже, это же целое состояние! Это мой шанс, главное не продешевить!"

Лицо Лоранто озарила улыбка победителя. Он понял, что сумел вывести оппонента из состояния равновесия, задеть за живое, найти самую звонкую струну его души. Теперь герцог знал, Мортас возьмется за заказ и троица обречена. А деньги - это пыль, ничто, тем более когда платишь не из своего кармана, а из государственной казны, что в принципе лично для него одно и то же...

– Избавь меня от них, Мортас, - тихо прошептали губы Лоранто, почти вплотную прижатые к уху собеседника, - и я тебя отблагодарю, щедро, очень щедро...

– Сколько? - произнес старавшийся изо всех сил сохранить спокойствие воин. Ему уже удалось очнуться от оцепенения и вернуть затуманенной мечтами голове способность трезво рассуждать.

– Достаточно много, чтобы бросить грязное занятие наемного убийцы и занять подобающее таким сильным людям, как ты, место в обществе, - ответил герцог, вернувшись в мягкое кресло.

– Сколько? - настойчиво переспросил Мортас.

– Ты получишь баронский титул и маленькое поместье в какой-нибудь из удаленных провинций: Виланьеза, Сардок, где тебе больше нравится?

Живая легенда наемного дела печально улыбнулся. Мортас понял, в чем был подвох, и мгновенно потерял доверие к именитому заказчику. Каким бы щедрым и заинтересованным в деле ни был клиент, а оплата подобных услуг никогда не переходит строго определенных границ разумного и допустимого. Герцог ему врал, заманивал лестными обещаниями и уже, наверное, отдал своим людям приказ избавиться от него, как только будет выполнен заказ.

– Я предпочитаю деньги! - не повышая голоса, произнес Мортас, быстрым, едва заметным глазу движением выхватив саблю и приставив ее острие к горлу Лоранто. - Решили надуть меня, ваша светлость?! Хотели, чтобы я сделал за вас грязную работу бесплатно, за обещание сладкой жизни?! Я не полный идиот, я не поверю, что когда-нибудь "грязный наемный убийца", как я, может превратиться в вельможу! Баронский титул, поместье - бред для наивных новичков! Думаешь, я никогда не наталкивался на таких именитых прощелыг, как ты?!

– Убери саблю и садись! - прозвучал невозмутимый голос казначея, который, казалось, предвидел такой поворот событий.

Светло-голубые, почти бесцветные глаза герцога смотрели на наемника властно и жестко. Может быть, в эту минуту Лоранто и испытывал страх, но Мортасу так не показалось.

– Убери саблю, дурак, и продолжим! - повторил герцог, пронизывая наемника насквозь своим холодным, жестоким взглядом.

Мортас засомневался, уж больно спокоен и невозмутим был вельможа, находясь всего на волосок от смерти. Неизвестно, поверил наемник казначею или нет, но сабля вернулась в ножны.

– Я могу понять твою вспышку гнева и недоверие к моим словам, продолжил разговор Лоранто, поправляя съехавший набок воротник. - Если хочешь денег, то в том сундуке у камина твой аванс, тридцать тысяч сони-тов. Еще столько же получишь, когда работа будет сделана. Теперь ты мне веришь?

– Зачем тогда было разыгрывать глупый спектакль с баронством?! спросил Мортас, еще не успевший прийти в себя после услышанной цифры.

– Это не спектакль. Видишь ли, мне как казначею императора так гораздо проще расплатиться с тобой. Не нужно платить "живыми" деньгами, прикажу кое-кому немного подправить некоторые документы... - хитро улыбнулся герцог. - Кроме того, мне хотелось бы быть уверенным, что ты никому и никогда не расскажешь об этом деле. Конечно, тебя можно убить, но...

– Что "но"?!

– Бывают глупые случайности, и жертва превращается в охотника, а мне крайне не хотелось бы такой метаморфозы, - весело произнес герцог, недвусмысленно косясь на саблю Мортаса. - К тому же я не хочу лишней крови: ни твоей, ни людей, что будут тебя ловить, ни тем более моей... Если есть возможность разрешить ситуацию мирным путем, то почему бы ею не воспользоваться?

Мортас молчал. Похоже, наемник поверил словам придворного и продолжал внимательно слушать.

– Ты получишь поместье в далекой провинции и больше никогда не покажешься в столице. Меня это устраивает, а тебя?

– Да, - едва слышно прошептал Мортас, мозг которого в ту же секунду переключился на обдумывание деталей предстоящей операции. - Но дело сложное, есть немало проблем.

– Внимательно слушаю, - ответил казначей, скрестив руки на груди и одарив наемника благосклонной, дружеской улыбкой.

– Во-первых, все трое находятся в Филании, во-вторых, они видные фигуры: крупный землевладелец, чиновник и фаворитка филанийского короля, могут возникнуть...

– Если ты о дополнительных расходах, - не дослушал до конца герцог, то это пустяки. Ты получишь деньги в любом из филанийских банков, обещаю.

– Я не об этом. - Наемник долго смотрел в глаза герцогу, не решаясь открыть ему правду, а затем выпалил на одном дыхании: - Все трое находятся на службе у Ви-кардия, главы имперской разведки. Мне придется иметь дело не только с вассалами этих персон и филанийскими властями, но и с агентами имперской спецслужбы.

– Браво! - Герцог громко захлопал в ладоши, искренне поражаясь информированности собеседника. - Тебе удалось меня удивить, слишком много знаешь для обычного "мастера удавки", но не волнуйся из-за их связей с разведкой. Преследовать тебя никто не будет. Видишь ли, порой знать часть правды еще хуже, чем не знать ничего...

– Терпеть не могу загадок, - констатировал Мортас и вопросительно посмотрел на герцога.

– Никто из этих лиц официально не числится среди агентов, и вообще они не работают на Викардия, а сотрудничают на взаимовыгодной основе с Корвием, самым талантливым и амбициозным из его заместителей. Тут сложная политическая борьба, придворные интриги... - недовольно поморщился казначей, - о которых тебе и знать-то не стоит. Отправляйся в Филанию и выполни свою работу, об остальном позабочусь я.

Лоранто замолчал, давая понять собеседнику, что разговор окончен. Мортас понял намек, взял шкатулку, подобрал плащ и молча направился к выходу. Лишь у самого порога он остановился и задал последний вопрос.

– У вас есть пожелания, когда они должны умереть и как?

– Как можно скорее, - ответил Лоранто, не отрывая глаз от прочтения какого-то письма, - а как, мне абсолютно безразлично, на твое усмотрение, друг мой!

Как только дверь за наемным убийцей закрылась, Лоранто кинул совершенно не интересующее его письмо от графа Нуареза в камин и поспешно подошел к письменному столу. Удобно устроившись в кресле, герцог пододвинул к себе чернильницу, обмакнул в ней остро заточенное гусиное перо и закрыл глаза.

Всего за несколько секунд память в мельчайших подробностях восстановила черты независимого и гордого лица наемника: каждую морщину, каждый изгиб уродливого шрама. Лоранто тяжело вздохнул, с горечью отметив, что даже такую мелочную работу приходится делать самому, и начал легкими, умелыми штрихами воссоздавать на листе бумаги отпечатавшийся в памяти портрет убийцы.

Еще не так давно герцог не утруждал себя подобными плебейскими занятиями, не пачкал холеные руки в чернилах, но год назад ему пришлось отказаться от услуг художника, прятавшегося за портьерой во время деловых встреч. Талантливый и не менее предприимчивый живописец делал копии с рисунков и продавал их политическим противникам казначея, сопровождая каждую картинку подробным пересказом содержания бесед. Конечно же, предатель бесследно исчез, как только о его коммерческом подходе к искусству стало известно герцогу.

Лоранто нанял другого художника, но не стал искушать судьбу во второй раз. Вельможа стал брать уроки живописи и лично рисовать портреты полуночных гостей. Вначале рисовать по памяти было трудно и утомительно, но потом появился азарт, и суровая необходимость превратилась в любимое занятие. Во время приступов меланхолии герцог часто запирался в кабинете и тайно рисовал портреты придворных и даже слуг, некоторые из них он потом написал красками.

"Ну, вот и все, - сказал герцог, сделав последний штрих. - Конечно, далеко от совершенства, но вполне узнаваемо". Скомкав черновики, Лоранто отправил их вслед за жалобой графа Нуареза в камин и позвонил в колокольчик. Казначей не доверял никому, тем более прислужнице, выкидывающей каждое утро мусорную корзину из-под его рабочего стола.

Дверь не открывалась слишком долго. Когда же наконец дубовые створки распахнулись, то на пороге возник не дежурный секретарь, а немного растерянный и смущенный Тальберт.

– Где Бертрат? - спросил герцог, не отрываясь от созерцания собственного творения.

– Ваша светлость, - неуверенно начал оправдываться охранник, - вы же сами приказали убрать всех от дверей кабинета, вот я и...

– ...отправил секретаря подышать свежим воздухом, - закончил речь перепуганного Тальберта казначей, абсолютно не расстроенный таким поворотом событий.

– Я его сейчас позову!

– Не стоит, мне нужен ты, - произнес герцог, задумчиво рассматривая суровое лицо и крепкую фигуру стража.

– Готов служить, ваша светлость! - по-армейски лаконично и четко отрапортовал Тальберт, вытянувшись по стойке "смирно".

– Тебе ведь не нравится новая работа, не так ли? - задал Лоранто совершенно неожиданный вопрос, лукаво и загадочно смотря Тальберту прямо в глаза.

– Никак нет, это большая честь - служить вашей светлости! - ответил охранник, пытаясь припомнить, не сболтнул ли он кому чего-нибудь лишнего.

– Мой друг граф Арно много рассказывал о тебе. Никогда не поверю, что человек твоего склада и с таким богатым жизненным опытом смирится с работой простого охранника.

Хитро прищурившись, Лоранто не сводил глаз с Таль-берта. Он ждал ответа, хотя не задал прямого вопроса, провоцируя Арканса на откровенное признание.

– Мне кажется, - неуверенно произнес Тальберт, осторожно подбирая слова, - моя нынешняя работа чересчур спокойная.

– Ну, вот и отлично, - почему-то обрадовался казначей, - как раз это я и хотел услышать. Мне нужен преданный человек для выполнения одного деликатного поручения. Думаю, что лучшей кандидатуры, чем ты, мне не найти.

– Вы доверяете мне?! - удивился Тальберт. - Я же служу у вас не более месяца, да и в прошлом... - осекся охранник, вспомнив о приключениях бурной юности.

– Я все знаю, именно поэтому и выбрал тебя, - усмехнулся герцог. Надеюсь, и ты понимаешь, что я единственный человек во всей Империи, заинтересованный в твоих услугах и не гнушающийся общением с бывшим гер-канским дезертиром? Со мной ты можешь высоко подняться, без меня будешь торговать протухшей рыбой на базаре. Я ясно выражаюсь?

– Так точно, - прошептал бывший офицер.

– Скажи, ты запомнил лицо гостя?

– Нет, - честно признался Тальберт. - До встречи с вашей светлостью он был в капюшоне, а как вышел... - охранник осекся, ему было трудно признаться в своем промахе, - ...я не заметил, как он вышел.

– Ну что ж, другого я и не ожидал, - загадочно произнес герцог, протягивая Тальберту портрет незнакомца. - Запомни хорошенько его лицо. Сегодня же отправляйся в столицу Филании и найди этого человека.

– Его нужно убить?

– Ни в коем случае, просто следи за ним и ни во что не вмешивайся. Постарайся, чтобы он тебя не заметил. Если этот человек попадет в беду, то делай что хочешь, но вытащи его живым и невредимым, понял?

Тальберт молча кивнул и уже собирался уйти, как к нему вновь обратился хозяин:

– Скажи, в Филании у тебя остались знакомые из прошлой жизни?

– Может быть. Годы идут, а у наемников опасная жизнь...

– Я не буду возражать, если ты соберешь из проверенных людей небольшой отряд, один вряд ли справишься, но только запомни - никого из Империи!

ГЛАВА 6

ПРЕДЕЛ ТЕРПЕНИЯ

Придорожная гостиница "Гнездо Дракона" должна была вот-вот закрыться. Солидные клиенты уже лет десять как не заворачивали в ее грязный, неухоженный двор свои украшенные гербами кареты, и даже служивый люд брезговал ночлегом среди серых, обветшалых стен. Когда-то заведение знавало лучшие времена, но об этом теперь помнил лишь его престарелый владелец, Янек Брунбаузер, в сердце которого теплилась надежда поправить свои дела и еще лет десять удержаться на плаву.

Сначала в гостинице перестали останавливаться благородные семейства и именитые гости, вслед за ними исчезли чиновники среднего звена, состоятельные горожане и купцы. Если бы постоялый двор находился в самой столице, а не в пяти верстах от окраины, то уже давно превратился бы в воровской притон: прибежище бродяг и мелких аферистов.

Разорение было неизбежно, и несчастный владелец ничего не мог с этим поделать. Как ни старался Янек привлечь состоятельных постояльцев, но красивые экипажи и казенные кареты так и проносились мимо, даже не замедляя ход.

Два года назад пришлось закрыть левое крыло, затем второй этаж и флигель, сейчас же на постоялом дворе проживали не более десяти человек, притом постоянных жильцов бьшо только трое: небогатый дворянин из провинции, бывшая примадонна столичного театра и недавно покинувший студенческую скамью летописец по имени Жак.

Небольшой обеденный зал, совмещенный с кухней и холлом, был почти пуст. Пять часов утра, постояльцы еще спали, а новых гостей не предвиделось по крайней мере еще пару недель, пока не приедут юные провинциалы, грезящие сдать экзамены в столичный университет. Те из юнцов, кто был побогаче, жили в городе, ну а остальным приходилось ютиться в "Гнезде", где плата за скромный стол и ночлег была смехотворно низкой по сравнению со столичными ценами летней поры. Если бы не тяга молодежи к знаниям, не стремление выбиться в люди, то Янеку пришлось бы совсем худо.

В этот утренний час в зале находились лишь двое: хозяин, скорее по привычке, нежели в надежде на приход посетителей подметающий пол, и Жак, решивший пораньше и посытнее позавтракать перед долгим путешествием.

– Так я не понял, куда ты отправляешься на этот раз и когда вернешься? - спросил молодого человек Янек, не отрываясь от подметания обшарпанного пола.

– Точно не знаю, - ответил Жак, отправляя в рот очередной ломоть ржаного хлеба и запивая его молоком из глиняной крынки. - К какому-то барону Гапьрезу с северо-запада: то ли из Миларса, то ли из Контьера, точнее не припомню. Буду писать родословную барона, ну и, естественно, восхвалять его ратные подвиги.

– А вернешься когда? - В голосе хозяина чувствовалась надежда на скорейшее возвращение юноши.

Дело было даже не в том, что Жак был одним из немногих постоянных клиентов и всегда исправно платил по счетам, хотя сам голодал и донашивал старые платья более обеспеченных друзей по студенческой скамье. За три года его пребывания в "Гнезде" Янек успел привязаться к доброму и тихому парню, всегда готовому прийти на помощь и поддержать в беде не только друга, но и мало знакомого человека.

Весной позапрошлого года хозяин гостиницы заболел. Четыре месяца его единственная дочь Луиза не отходила от постели больного, а Жак взвалил на свои плечи хозяйство. В ту пору прислуги уже не было, и парню пришлось нелегко: готовка, уборка, обслуживание номеров и редких посетителей корчмы едва не доконали юношеский организм, выпав как раз на время сдачи экзаменов.

Господин Брунбаузер чувствовал себя потом крайне неловко, когда бедный студент отказался от причитающихся ему за работу денег и даже пригрозил съехать, если хозяин еще хоть раз намекнет об оплате услуг.

Янек видел, что летописец нравился его дочери. Луиза была влюблена в обходительного, нежного молодого человека, обладающего не только доброй душой, но и весьма привлекательной внешностью. Высокий, стройный, с правильными чертами лица и длинными, вьющимися волосами брюнет мог бы покорить сердца многих дам, если бы не один весьма существенный недостаток полное отсутствие денег.

В глубине сердца Янек лелеял мечту, что когда-нибудь парню улыбнется удача, и он получит хорошее место при дворе знатного вельможи или в Городской Управе. Тогда он смог бы выдать за него дочь и наконец-то вздохнуть спокойно на старости лет. Но, к сожалению, время шло, а в жизни Жака ничего не менялось в лучшую сторону.

– Не знаю, - немного призадумавшись, ответил юноша, - как дело пойдет. Морока с ними, дворянами из глуши. Сами-то не бог весть чего совершили, а от меня требуют рассказом об их деяниях сердца потомков тронуть. Каждый героем хочет казаться...

– Ну, так и послал бы их куда подальше, - пробурчал в сердцах Янек. Доходу-то от них все равно никакого. А ты, вместо того чтобы по провинциям разъезжать, лучше бы в столице работу поискал. Мало ли у тебя студенческих друзей, пускай замолвят словечко!

Жак тихо рассмеялся. Ему была приятна забота милого старика о его судьбе.

– Видишь ли, Янек, в университетской среде друзей нет, только собутыльники, - печально констатировал юноша, допив молоко и принявшись за яблоко. - Недавно видел Андре, ну, того парня с усами, что ко мне часто захаживал.

– Ага, с девками всякими, - недовольно поддакнул Янек, - и ключи от комнат пустых просил.

– Попросил его, чтобы помог, - продолжил Жак, сделав вид, что не заметил колкого замечания хозяина. - Знаешь, что он мне ответил? "Мы, говорит, - друзья, а ты меня в своих меркантильных интересах использовать норовишь. Сам в жизни ничего добиться не можешь, вот и попрошайничаешь!"

– Мерзавец! - выкрикнул Янек, чуть не сломав от злости метлу. - Да если бы не ты, так этот прохвост до сих пор бы за книгами штаны протирал. Сколько ты за него трактатов и прочей ученой ерунды написал, и все наверняка по дружбе, бесплатно!

– Да ладно, это я так сказал, для примера, - отмахнулся Жак. - Пускай его совесть мучает, если она, конечно, у него есть.

– Совесть, - с горечью повторил Янек, жизненный опыт которого подсказывал, что для большинства людей она недопустимая роскошь. - Совесть вещь непонятная, в сонитах неизмеримая, да только я так понимаю: нет ее у того, кто по счетам своим платить не хочет, а твой Андре...

– Не будем об этом, - прервал Янека Жак, чувствуя, что хозяин хочет разразиться длинной бранной тирадой.

– Как скажешь, но только Луиза...

– И об этом тоже! - не сдержался и выкрикнул юноша, зная, что разговор на эту тему будет неприятен для них обоих. - Я нищ, я ей не пара!

– Эх, парень, парень... - тяжело вздохнул Янек и продолжил уборку.

В зале воцарилось молчание. Жак скоро должен был отправиться в путь, и ему хотелось как-то подбодрить старика напоследок.

– Не грусти, старина, - возобновил беседу юноша, - будем надеяться, что барон не будет слишком привередлив, и я через пару-тройку месяцев вернусь. А ты пока с Гартаном пивка попьешь да с Люсией пофлиртуешь!

– Уехал Гартан, - с грустью произнес хозяин, на время остановив размеренные движения метлы слева направо. - Вчера ближе к вечеру съехал, когда тебя не было. Ничего он от столичных чиновников не добился, вот и решил домой вернуться. Люсия расстроилась, уж очень он ей нравился. Как только Гартан на коня вскочил, так бедняжка сразу же в запой ушла.

Жак опустил голову. Попытка поднять настроение старику не удалась. Бывают в жизни моменты, когда все плохо: дела идут преотвратно, уезжают люди, к которым уже привык, спиваются близкие...

– Ты уж за Люсией посмотри, жаль ведь, хорошая женщина.

– Присмотрю, присмотрю, - пробурчал Янек, наконец-то закончив уборку и присев рядом за стол. - Сам осторожней будь! Времена сейчас вроде бы спокойные, но в дороге всякое бывает...

– Не беспокойся, - весело рассмеялся Жак, - разбойники не нападут. Денег у меня кот наплакал, да и воровать особо нечего, кроме бумаги и перьев...

Жак поднялся из-за стола, отряхнул от хлебных крошек старенький, протертый на локтях сюртук и уже собирался попрощаться с хозяином, как внезапно со двора донеслось конское ржание и топот копыт.

Не сговариваясь, оба одновременно прильнули к окну. Через маленькое, облепленное по краям паутиной и грязью стекло было видно, как во двор въехали запряженный четверкой лошадей экипаж и шестеро сопровождающих его всадников в форменных одеждах темно-зеленого цвета. Золотые шевроны и нагрудные эмблемы не оставляли никакого сомнения: к ним в гости пожаловали люди принца Контре, двоюродного брата Императора.

– Святые спасители! - испуганно пролепетал Янек, вытирая перепачканные руки о не менее грязный, засаленный фартук. - Неужели сам принц пожаловал, что же делать, как принимать?!

– Успокойся. - Жак неторопливо отошел от окна и застыл в раздумье посреди комнаты. - Вряд ли это сам принц, слишком маленький эскорт, да и к тому же я слышал, что он еще не вернулся из своего поместья на юге. Скорее всего кто-нибудь из родственников или вассалов.

Тем временем вооруженные короткими мечами охранники спешились и привязали к изгороди взмыленных лошадей. Дверцы экипажа открылись, послышался звонкий женский смех, и из кареты вышли двое мужчин в ярких карнавальных костюмах, обсыпанных конфетти и разноцветной мишурой. Вслед за кавалерами появились и дамы. Их откровенные наряды и вульгарное поведение свидетельствовали лучше всяких рекомендаций о неблагородном происхождении особ и о способе, которым они зарабатывали на жизнь.

– Ну вот, Янек, а ты испугался. - Жак снова подошел к окну и с отвращением наблюдал, как четверо полуголых девиц пытались поднять с земли не удержавшихся на ногах, изрядно перепивших господ. - Это же всего лишь граф Нуарез, дальний родственник принца, и кто-то из его дружков.

– Откуда ты его знаешь? - изумился Янек.

– Да так, - отмахнулся Жак, - видел пару раз, как благородные гуляки дебоши устраивали...

Отдыхать посреди двора именитым гостям пришлось недолго, дамам пришли на помощь солдаты и поставили на ноги перепачканных в грязи и курином помете господ. Сквернословя и осыпая проклятиями нерадивого хозяина, пестрая процессия направилась к гостинице. Наиболее изысканные перлы бранной речи сыпались из напомаженных губок облаченных в костюмы из страусиных перьев дам.

Окаменевший от испуга Янек наконец-то пришел в себя и кинулся отпирать двери. Первым внутрь ворвался здоровенный рыжий детина в форменной куртке и, не говоря ни слова, одарил старика крепкой, увесистой оплеухой. Янек опрокинул стоявший у входа стол и упал на пол. Старик охнул и застонал, схватившись левой рукой за ушибленную поясницу.

– Мерзавец, хам, быдло деревенское! - орал рыжий детина, выпучив глаза и оттопырив в разные стороны похожие на мочалку усы. - Будешь знать, скотина, как бардак во дворе разводить! Из-за тебя благородный граф Ну-арез чуть лицо не разбил! - Для усиления эффекта последней реплики командир эскорта сильно пнул лежавшего на полу Янека ногою в живот.

Жак хотел было кинуться на помощь несчастному старику, но окованная железом перчатка ворвавшегося вслед за своим командиром охранника больно сдавила его плечо и заставила опуститься на табурет. Двери широко распахнулись, едва не слетев от сильного удара с петель, и тесный холл гостиницы заполнился участниками праздничной процессии.

– Хватит, Эрик, еще убьешь, а кто нас поить будет?! - невнятно пробормотал граф Нуарез, качаясь из стороны в сторону и смотря на избиение старика мутными глазами.

Если бы не девушки, поддерживающие кавалера с обеих сторон, то сиятельный граф точно упал бы и разбил красивое, холеное лицо о дубовые доски пола. Его менее родовитый, но такой же неосторожный в употреблении спиртного собутыльник закрыл глаза, прислонился спиной к двери и начал медленно сползать вниз. Двое солдат мгновенно подскочили к нему на помощь, подняли за руки и оттащили бессильное тело к ближайшему столу. Дешевые глиняные миски, пивные кружки и прочая столовая утварь были бесцеремонно скинуты на пол. Освобожденное от простой деревенской посуды место было тут же занято посапывающим во сне и пускающим слюну изо рта телом.

– Дариан скис, кто бы мог подумать... - пробормотал Нуарез, грубо оттолкнув одну из девиц, которая оттирала батистовым платочком грязь с испачканного лба сиятельного графа. - Как трешь, дура, больно же!

Пока вельможа отчитывал переусердствовавшую подружку и пытался при помощи жриц любви добраться до скамьи, стражи принца Контре усердно выполняли свою работу. Двое вышли во двор, присмотреть за лошадьми и каретой, еще пара отправилась внутрь гостиницы, проверить, нет ли среди постояльцев подозрительных лиц, а оставшийся в холле охранник обнажил меч и на всякий случай встал за спиной уже пытавшегося один раз оказать сопротивление Жака.

Расположившись за столом в обществе девиц, граф обнаружил, что кружки пусты. Совершенно позабыв о правилах этикета, Нуарез засунул два пальца в рот и протяжно свистнул.

– Хозяин, винааа! - что есть силы заорал граф, которому вторил хор обеспокоенных отсутствием выпивки девиц.

Услышав приказ господина, Эрик склонился над Янеком, грубо схватил его за шиворот и резким рывком поднял избитого старика на ноги. Нижняя губа владельца гостиницы была разбита, а руки и фартук перепачканы кровью. Янек изо всех сил пытался улыбаться и сдержать поток текущих по щекам слез.

– Чего изволите, господин? - заискивающе спросил старик, за что и получил от Эрика достаточно ощутимый удар под дых.

– Ты что, деревенщина, совсем сдурел?! - Эрик схватил Янека за грудки и притянул вплотную к своему широкому, густо покрытому рыжей щетиной лицу. Как смеешь обращаться к сиятельному графу?! А ну, повторяй за мной: "Ваше сиятельство"!

Янек дрожал от страха и боли. Его язык онемел, и губы шевелились, не издавая при этом ни звука. Внезапно раздался громкий хлопок, это сиятельный граф Нуарез ударил ладонью по столу.

– Эрик, солдафон неотесанный, - возмутился граф, стараясь придать лицу самое грозное выражение, - чему народ учишь?! Какое я тебе "сиятельство"?! Я родственник Императора! - гордо стукнул Нуарез кулаком себя в грудь. Пускай обращается "ваша светлость"!

– Ты слышал, старый гриб, что сказал его си... - осекся охранник, - его светлость, ну, давай живо!

– Чего изволите, ваша светлость? - съежившись от страха, пролепетал Янек и отвесил низкий поклон.

– Вина, - гордо заявил Нуарез, - тащи все, что есть, и быстрее!

До смерти перепуганный старик обрадовался возможности удалиться и быстро засеменил в подвал. Тем временем страдающего манией величия графа посетила какая-то мысль, и он, заговорщически улыбаясь, стал жестами подзывать к себе Эрика. Солдат покорно исполнил приказ: подошел к столу и, небрежно растолкав девиц, опустился на скамью рядом с господином.

– Эрик, друг, подскажи, - прошептал граф, повиснув всем телом на шее стражника и плотно прижавшись мокрыми губами к его уху, - а чего это мы с Дарианом сюда притащились?

Видимо, командиру эскорта часто приходилось общаться с изрядно подвыпившими господами. Совершенно не удивившись нелепому вопросу, солдат начал вкратце излагать обстоятельства, приведшие сиятельного графа Нуа-реза в захолустную гостиницу.

– Вы посетили бал у маркиза Диория, там встретились с господином Дарианом. Вашей светлости стало скучно, и вы отправились на карнавал.

– Ага, помню, - поддакнул граф, - там еще было много огней и какие-то шуты в длинных мантиях и с бородами.

– Ваша светлость изволили наблюдать фейерверк и театральную постановку "Заговор магов", - невозмутимо уточнил Эрик, - но затем и это стало вам неинтересно. Вы отправились в кабак "Пастушка и Дровосек", где встретились с маркизом Фанолем и его другом из провинции.

– А, Фаноль, - расплылось в широкой улыбке опухшее лицо графа, - такой замечательный собеседник и так остроумно шутит.

– Ну так вот, вчетвером вы вернулись на карнавал, где и подцепили этих... - солдат окинул презрительным взглядом настырно липнувших к графу девиц, - потом поехали кататься на гондолах. Господин Фаноль распере-живался, что вам, благородным господам, приходится кататься по грязному каналу, в то время как всего в каких-то десяти верстах от столицы протекает самая величественная и красивая река Империи.

– Аааааа! - протянул на манер оперного певца Нуа-рез, широко открыв рот и подняв указательный палец высоко над головой. - Я вспомнил, мы едем кататься на лодках, но где же господин маркиз и его очаровательный Друг?

– Господин Фаноль заснул прямо в гондоле, и его пришлось отправить домой. А друг, да кто ж его знает...

Юрки пожал плечами Эрик, - куда-то пропал, наверное, дружков встретил.

Пока граф пытался при помощи верного слуги своего троюродного дяди восстановить в памяти события прошлой ночи, в зале вновь появился Янек. Кряхтя и охая, старик поставил на стол два кувшина лучшего вина и принялся осторожно, насколько позволяли трясущиеся от страха руки, разливать его по высоким пивным кружкам. Бокалов, фужеров, кубков и прочих предметов роскоши в гостинице не было.

– Куда льешь, свинья?! - заорал Эрик, больно стукнув старика кулаком в бок. - Всю руку своим пойлом облил!

Сержант стражи Эрик Болива, конечно же, преувеличивал, на рукав его форменной куртки попало лишь несколько капель дешевого виноградного вина. Еще неделю назад он даже не обратил бы внимания на такой пустяк, но последние дни службы превратили пожилого служаку в неуравновешенного, истеричного параноика. Как и все остальные охранники его небольшого отряда, он проклял тот день, когда принц Контре поручил его заботам сопровождение взбалмошного, капризного родственника.

"Граф Нуарез молод и любит веселиться, - пояснял задачу принц перед самым отъездом из столицы. - Впереди праздники, а у графа талант влипать во всякие компрометирующие и его, и меня истории. Не спускай с него глаз, следуй за ним повсюду, мне не нужны осложнения! За безопасность юноши отвечаешь головой!"

Уже целых семь дней и ночей охрана сопровождала непоседливого гуляку во всех его разнузданных приключениях. Нервы солдат бьши на пределе. Каждую минуту в голову благородного отпрыска приходила новая бредовая идея, и они снова трогались в путь, как будто искушая судьбу и специально нарываясь на неприятности. Только за последнюю ночь у Эрика несколько раз возникало сильное желание связать графа по рукам и ногам, заткнуть кляпом его крикливый рот и запереть юношу в темном чулане до самого возвращения принца. Тогда бы уж точно неприятностей не было. Но, к сожалению, такого самоуправства Эрик позволить себе не мог, зато никто не мешал ему излить свой гнев на головы подвернувшихся под руку беззащитных простолюдинов.

– Дрянь какая! - недовольно поморщился граф, едва пригубив напиток и с расстройства вылив содержимое кружки на пол. - Чем гостей поишь, болван!

– Извините, ваша светлость, мы люди бедные, лучшего не держим, пролепетал Янек, то и дело сгибаясь и разгибаясь в глубоких поклонах.

– Твое счастье, что нам уезжать, - произнес граф, окинув старика презрительным взглядом, и обратился к Эрику: - Пошли двоих, нет, троих людей за лодкой или паромом. Если кто отдавать не будет, пускай не церемонятся с мужичьем! Решили кататься - значит будем кататься! - заявил граф, стукнув кулаком по столу.

Эрик подал знак сидевшим за соседним столом стражникам, и двое, послушно кивнув, направились к выходу. Через минуту со двора послышался стук копыт, трое всадников уехали исполнять очередное пожелание сиятельного графа.

– На, выпей со мной. - Нуарез поставил перед командиром эскорта до краев наполненную кружку.

– Эту дрянь, увольте! - Эрик слегка стукнул по кружке, свалив ее на пол и разбрызгав содержимое по скамье и столу.

– Ты прав, - понимающе и с уважением смотря на солдата, кивнул граф. Нужно проучить мерзавца, чтобы впредь неповадно было... Оттащите нахала во двор, спустите портки и всыпьте, скажем, двадцать плетей!

Эрик молча поднялся из-за стола, сгреб в охапку вяло сопротивляющегося и жалобно молящего о пощаде Янека и вытолкнул его во двор под дружный хохот графа и девиц.

– Рудольф, - обратился командир к единственному оставшемуся снаружи охраннику, - привяжи уважаемого хозяина притона к изгороди и отсчитай ему двадцать плетей... для начала!

Сидевший до этого момента спокойно и не вмешивающийся в происходящее Жак не выдержал. Господский произвол перешел все допустимые границы. Юноша попытался вскочить с табурета, но стоявший позади него стражник был начеку. Его левая рука ловко схватила юношу за копну длинных волос и рывком оттянула голову бунтаря назад. Жак почувствовал, как холодное и острое лезвие меча соприкоснулось с его горлом чуть повыше кадыка. Лишившись возможности действовать, юноша мог лишь говорить:

– Ваша светлость, это произвол, насилие, переходящее все границы дозволенного и попирающее все законы! Янек - уважаемый гражданин...

– А это еще что за фрукт ученый?! - удивился граф, растерянно взирая на бедно одетого юношу.

Изрядно подвыпивший Нуарез только что заметил присутствие Жака. Если бы летописец не начал двигаться и говорить, то так бы и остался невидимым для мутного взора графа.

– Отвечай, сопляк, когда тебя спрашивают! - закричал Эрик, а стражник еще сильнее потянул назад волосы юноши.

– Я летописец, - прохрипел Жак, голову которого разрывало от боли, а приставленная к горлу острая сталь затрудняла дыхание, - пишу родословные и описываю подвиги благородных господ.

– Летописец, - расхохотался Нуарез, едва не опрокинув в порыве смеха скамью и стол. - Ну кто бы мог подумать, так повезло!

Стоявший позади стражник внезапно отпустил волосы и убрал меч. Крепко зажмуренные глаза Жака открылись, и первое, что он увидел, был маленький блестящий предмет, быстро приближающийся к переносице. Инстинктивно Жак схватил его рукой. В зале послышались одобрительные хлопки и выкрики. Рукоплескали все: и граф, и ночные красавицы, и даже стража.

– Ну надо же, - слегка искривил губы в ухмылке Эрик, - писака, а какая реакция! В лучники его, цены бы не было!

Жак разжал ладонь. Маленьким предметом, брошенным ему в лицо, оказалась золотая монета в двадцать со-нитов.

– Доставай бумагу и чернила! - скомандовал повеселевший и немного протрезвевший граф. - Поедешь с нами, будешь вести летопись моих великих деяний. Начни с главы "Наставление на путь истинный трактирщика-отравителя", и учти, если мне не понравится, то сменишь старика у изгороди, слово даю!

– Я... - раскрыл было рот Жак, но сильный удар чем-то тяжелым по спине повалил его на пол.

– Благодари его светлость за оказанную честь и доверие! - проорал подскочивший Эрик и легонько пнул носком сапога Жака под ребра. - Не слышу!

– Благодарю, ваша светлость! - произнес юноша так почтительно и раболепно, что не оставил мучителям возможности придраться к неподобающей интонации.

Юношу трясло от злости, таких унижений он еще никогда не испытывал. Слегка успокаивало лишь то, что Луиза на днях уехала к родственникам и не видела ни его мучений, ни позора отца.

Видимо, самым порядочным из шайки гостей был Рудольф, оставшийся во дворе гостиницы стражник. Сердце молодого солдата еще не успело огрубеть и потерять уважение к старческим сединам. Он скрупулезно и точно выполнил приказ командира, наградив Янека ровно двадцатью ударами плети, но бил явно не в полную силу и по спине.

Жак почувствовал, как сотрясся пол от глухого удара. Янека втащили обратно в зал и бросили на пол в двух шагах от стола, за которым важно восседал граф Нуарез.

– Ну что, мерзавец, усвоил урок?!

– Да, ваша светлость, - тихо и жалобно прозвучал голос избитого и униженного старика.

– Великолепно, теперь проси у меня прощения, а ты... - граф повернулся в сторону Жака, - отрабатывай потраченные на тебя деньги. Бери перо и начинай писать!

Лицо Жака исказилось от ненависти, кровь закипела у него в жилах, а тонкие, не привычные к грубому физическому труду пальцы сами собой сжались в кулаки.

– Не надо, сынок, - прошептал Янек окровавленными губами, - делай, как говорит его светлость!

"Если я не выдержу и сорвусь, то сделаю только хуже: и себе, и Янеку, и даже Луизе", - возникла в голове юноши благоразумная мысль, заставившая его полезть в валяющуюся под столом дорожную котомку, достать письменные принадлежности и, скрепя сердце, приготовиться к записи.

Судьба смилостивилась над многострадальным господином Брунбаузером, послав неугомонному графу новую игрушку. Открылась дверь, и на пороге появилась Люсия.

Бывшая примадонна была красива даже в простом деревенском платье и с растрепанными волосами. Ее большие карие глаза и черные как смоль пряди волос сводили когда-то с ума именитых поклонников и вызывали зависть у придворных красавиц. Можно было бы еще долго осыпать комплиментами прелести ее фигуры и с восхищением описывать неповторимый, чарующий шарм этой прекрасной женщины, но все же основным достоинством примадонны был божественно нежный, ласкающий души слушателей голос. Ради того, чтоб хоть раз насладиться пением непревзойденной Люсии, люди съезжались в столицу не только из далеких уголков Империи, но даже из других королевств. К сожалению, ничто не бывает вечным: слава проходит, деньги кончаются, а голос исчезает.

Несчастье произошло прошлой зимой во время гастролей в городе Ванберг. Устроители концерта поскупились на обогрев театра, и примадонна потеряла голос. Вместо божественных напевов и мелодий ее горло производило лишь сдавленный тихий хрип. Сколько доктора ни пытались вернуть голосовым связкам прежнюю звучность, но все их усилия были тщетны. После лечения Люсия могла говорить, но, увы, не петь.

По возвращении с гастролей управитель театра сразу же выкинул ее из труппы, расщедрившись на скромное пожизненное пособие. Ряды многочисленных поклонников моментально поредели, а остались лишь старые афиши и сладкие воспоминания. Конечно, у нее было несколько знакомых вельмож, питающих к ней нежные чувства и готовых в любое время взять Люсию под свою опеку, но женщина была слишком горда, чтобы согласиться на роль содержанки.

Слава прошла, а сбережений у певицы не было. Творческая душа не выдержала подлого удара злодейки-судьбы и предалась пьянству. Когда же кризис прошел, то вместе с ним исчезли и деньги. К счастью, актриса не успела наделать больших долгов, и неприятные объяснения с кредиторами ей не грозили, однако женщине пришлось покинуть шикарные апартаменты гостиницы "Империал" и переселиться в маленькую комнату "Гнезда Дракона".

Как ни странно, а радикальная смена обстановки пошла Люсии на пользу: она уже почти избавилась от пристрастия к вину и начала смотреть на превратности судьбы с философским спокойствием и невозмутимостью мудреца.

– Янек, ты не знаешь, уехал ли Жак? Я хочу попрощаться с милым юношей, - произнесла нараспев Люсия, едва переступив порог и еще не заметив, что происходит в зале.

– Какая встреча, Люсия, дорогая! - воскликнул граф, губы которого моментально расплылись в хищной улыбке. - Подойдите ближе, милая, ваш любимый Жак еще здесь.

У графа Нуареза были свои счеты с певицей. Будучи самоуверенным красавцем, покорившим немало сердец, юный вельможа многократно пытался добиться благосклонности примадонны, но каждый раз его настырные попытки ухаживания наталкивались на жесткий отпор. Граф не был влюблен, но завоевать сердце первой красавицы столицы было для него вопросом чести и уязвленного самолюбия.

– Граф Нуарез, что вы здесь делаете и что здесь происходит? - спросила Люсия, испуганно прижав прелестные кисти рук к груди.

– Не волнуйтесь, мадам, просто ваш покорный слуга взял на себя нелегкий труд научить простолюдинов учтивости.

Нуарез встал со скамьи и подошел вплотную к женщине. Ласковая улыбка ни на миг не покидала лица аристократа, а глаза горели бесовским огнем. Нуарез жаждал возмездия: только унизив и морально растоптав когда-то отказавшую ему женщину, он - мог наконец-то получить истинное наслаждение и оставить в покое обитателей гостиницы.

– Что здесь происходит, граф? Кто ваши спутники и почему господин Брунбаузер стоит на коленях?!

– Вы называете господином это?! - Нуарез небрежно указал на Янека рукой. - До чего же вы дожили, Люсия, до чего опустились. Называете старого, жирного трактирщика господином, а долговязого олуха-переростка милым мальчиком! А ваше помятое платье, а морщины и синяки под глазами, они просто ужасны! - Граф ненадолго прервался, решив немного сменить тон и добавить чуть-чуть напускного сочувствия в свои жестокие слова. - Помните, Люсия, как вам рукоплескал двор, как вельможи не сводили с вас влюбленных глаз и были готовы драться на дуэли всего за один мимолетный взгляд ваших бездонных очей.

Жак прикусил до крови нижнюю губу. Он видел, как побледнела певица и как дрожали ее тонкие руки. Речь негодяя ранила Люсию в самое сердце, но женщина держалась стойко, не падала духом.

– Да, граф, помню, - ответила Люсия совершенно спокойно, - но многое в жизни меняется. Когда-то и вы были галантным, обходительным кавалером, а во что превратились...

– Во что же? - удивился граф, заинтригованный неожиданным поворотом разговора.

– В самовлюбленного негодяя и мерзавца, опустившегося до издевательств над беззащитным низшим сословием. В потрепанного, обрюзгшего ловеласа, настолько истратившего любовный пыл, что приходится платить уличным девкам, - гордо произнесла Люсия, насмешливо смотря на внезапно перекосившееся лицо графа.

"Молодец Люсия, вот молодец!" - подумал Жак и едва заметно улыбнулся.

– Ну что ж, мадам, оставим наши глупые распри и займемся делами, примирительным тоном ответил пришедший в себя граф, придумав новую, чрезвычайно изощренную пакость.

– Какие у нас с вами могут быть дела, граф? - презрительно хмыкнула Люсия и повернулась к Нуарезу спиной.

– Я прошу вас спеть. - Мило улыбаясь, Нуарез достал из камзола туго набитый деньгами кошелек и пренебрежительно кинул его к ногам дамы.

Удар был нанесен точно. Люсия не выдержала подлого поступка графа, и по щеке женщины прокатилась слеза.

– Как вы можете, граф?! Вы же знаете, что со мной произошло!

– Ах, бросьте, милочка, какие пустяки, не беспокойтесь за мой слух. Разве я сказал, что хочу насладиться вашим голосом? - ехидно сощурил глаза и растянул тонкие губы в омерзительной улыбке граф. - Просто мне интересно, во что же он мог превратиться.

Тело женщины затряслось, она бессильно упала на колени, закрыла лицо руками и зарыдала.

"Ну все, с меня хватит! - потерял самообладание Жак, которого трясло от гнева и даже сводило костяшки пальцев. - Да пес с ней, с осторожностью, будь что будет!"

Стоявший позади летописца охранник был настолько увлечен разыгравшимся перед его глазами спектаклем, что даже не заметил, как Жак быстро достал из котомки кинжал и, не тратя времени на разворот, точным, коротким ударом вонзил острое лезвие чуть выше наколенника солдата. Страж вскрикнул от боли и выронил меч. В тот же миг сильные руки обхватили железной хваткой его голову и резко крутанули вправо. Хрустнули шейные позвонки, безжизненое тело грохнулось на пол.

Тем временем Жак уже подобрал меч и кинулся на графа. Рудольф и Эрик среагировали мгновенно, но повели себя неправильно. Если бы стражники напали вместе, то у них был бы шанс, но Эрик немного замешкался, инстинктивно прикрыв собой графа, вместо того чтобы сразу атаковать врага.

Косой удар с пятой позиции - наиболее распространенный, но далеко не самый лучший вариант нападения. Жак поднял меч над головой, легко принял на сталь клинок Рудольфа и, используя силу инерции, быстро развернул кисть. Лезвие описало в воздухе широкую дугу, с хрустом завершив ее в ключице солдата.

Оттолкнув в сторону громко воющего, окровавленного противника, Жак не стал тратить времени на добива-ние. Он медленно, уже придя в себя и успокоившись, двинулся в сторону графа. Наконец-то раздались запоздалые женские крики. Две девицы в оперении потеряли сознание, а их более твердые духом подруги наперегонки кинулись к выходу.

Эрик оказался куда более опытным противником, чем его подчиненные, но и он смог продержаться недолго. Всего один молниеносный глубокий выпад, и острое лезвие, пронзив гортань снизу вверх, вошло в мозг рыжего детины. Резким движением вытащив меч из мертвого врага, Жак развернулся и бросил оружие в спину уже поднявшегося на ноги, но еще не переставшего выть Рудольфа. Острый клинок пронзил тело, как горячий нож кусок масла, и вошел по самую рукоять точно между лопатками.

Жалкое сопротивление стражей было подавлено, теперь оставалась лишь самая приятная часть работы. Хотя нет, в этот раз Мортас не работал, а убивал ради собственного удовольствия, чувствуя в лишении жизни естественную потребность натерпевшейся унижений души.

Смерть графа Нуареза была долгой и мучительной: сначала о его спину сломали табурет, затем долго пинали ногами и только потом свернули аристократу шею.

Сонтиловая мазь обжигала кожу, и от нее слезились глаза. Мортас морщился, но упорно продолжал оттирать руки от липкого грима. Его пальцы остались по-прежнему тонкими, как у менестреля, но потеряли белизну. Уже начали прорисовываться следы шрамов и шероховатые бугорки мозолей: нежные ладони летописца постепенно превращались в грубые руки наемника.

Мортас считал эльфов недальновидным народом, чересчур горделивым и зацикленным на их древнем происхождении, но отдавал должное искусству эльфийских алхимиков по приготовлению мазей из экстрактов трав и корений. Если бы у него было больше времени и чуть меньше дел, то наемник непременно попытался бы довести грим до совершенства. Чудо эльфийской косметики долго держалось на теле, совершенно не повреждая кожный покров, было стойко к воде и воздействию высоких температур, но трудно оттиралось.

Мортас опустил зудевшие кисти рук в таз с водой. Вскоре кожу перестало щипать, и юноша был готов отправиться в долгий путь, навсегда покинуть "Гнездо Дракона". Еще одно пристанище было раскрыто, люди, с которыми он несколько лет жил душа в душу, маскируясь под видом безвредного, нищего летописца, превратились в ненужных свидетелей, видевших его истинное лицо.

Гримироваться в седовласого старика с уродливыми, рублеными шрамами не было времени. Вот-вот могли вернуться стражники, посланные графом за лодкой, или, что еще хуже, нагрянуть полиция. Облачившись с ног до головы в броню из чешуи дракона, Мортас перекинул через руку дорожный плащ, прицепил к поясу абордажную саблю и, окинув напоследок беглым взглядом брошенное прибежище, направился в холл.

С момента окончания схватки прошло не более десяти минут, но внешний вид зала изменился благодаря усилиям Янека, пытавшегося навести порядок в своих разгромленных владениях. Трупы были аккуратно сложены штабелями у входа, обломки мебели валялись в дальнем углу, а сам господин Брунбаузер ползал с тряпкой по полу, пытаясь оттереть лужи запекшейся крови.

Старик видел, как к нему подошел Мортас, но даже не поднял головы и продолжал усиленно драить пол. Ему нечего было сказать человеку, обманывавшему его и любимую дочь в. течение долгих лет.

– Янек, послушай, я не буду оправдываться и ничего объяснять! - решил говорить кратко и жестко наемник, понимая, что на доверительную, дружескую беседу не приходилось рассчитывать. - Я уезжаю очень далеко и никогда больше сюда не вернусь. Скоро прибудет стража, скажи им следующее: "Господин Дариан очнулся и повздорил с графом, началась драка. Господа были пьяны и перебили друг друга из-за распутных девиц, которые убежали, как только зазвенели мечи..." Ты меня понял?

– Люсия и девушки все видели, они...

– Не волнуйся, я имею опыт в подобных делах, - перебил старика Мортас. - Люсия наверняка подтвердит каждое твое слово, а распутниц сейчас уже не найти. Даже если стража и вычислит их, то девицы толком ничего не расскажут: "Я была пьяна, ничего не видела, ничего не знаю..."

– Но господин Дариан жив, - возразил Янек, мельком взглянув на стол, где до сих пор мирно спал перебравший дворянин.

– Да, действительно, извини! - сказал Мортас, быстро подойдя к столу и как ни в чем не бывало сломав о голову спящего табурет. - Придется немного изменить показания. Скажешь, что Дариан убил всех, но тебе удалось незаметно подкрасться сзади и оглушить его табуретом. Может быть, еще получишь награду от родственников графа.

– Хорошо, теперь уходи! - произнес Янек и вернулся к уборке.

– Прости меня, старик, я не хотел, чтобы все так... - не сумел договорить до конца Мортас, чувствуя, как слезы подкатываются к глазам. Возьми это, - наемник бросил на пол увесистый кошелек, - мой прощальный подарок, хватит и на ремонт гостиницы, и на приданое Луизе.

Янек молча покачал головой и оттолкнул кошелек в сторону, брезгуя принять деньги из рук убийцы.

– Бери, это чистые деньги, не за убийство! - настоял на своем Мортас и быстро направился к выходу.

Ему было не впервой терять близких людей и чувствовать себя изгоем среди тех, кого он пытался защитить.

ГЛАВА 7

ДОСАДНОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Отряд из троих гномов медленно пробирался сквозь заросли высокой и мокрой растительности. Стебли осоки, колючки кустарников и листья невесть еще какой травы больно кололи кожу и были обильно покрыты утренней влагой, которая тут же оказывалась на разгоряченных телах путников. Вначале идти было трудно и крайне неприятно, кожа зудела от многочисленных порезов и укусов мошкары, а при каждом новом падении на тело холодных капель росы по спине прокатывалась волна озноба. Гномы часто останавливались и оглядывались по сторонам, пытаясь найти другой, пускай более долгий, но сухой путь и наконец-то выбраться из мокрой и колючей западни.

После часа скитаний по диким зарослям терпению Пар-хавиэля настал конец, и он, чертыхаясь и громко охая, пошел напролом. Его богатырская грудь и широкие плечи врезались в гущу растительности, раскидывали в стороны, сминали, давили стебли и огромные листья, прокладывая не хуже тарана путь для идущих вслед товарищей. Спустя какое-то время тело Зингершульцо привыкло к влаге и перестало реагировать на укусы кровожадных, надоедливых обитателей болотистой местности.

Группа ускорила темп передвижения, и у гномов появилась надежда вскоре снова выбраться на дорогу, с которой пришлось свернуть, спасаясь от преследования разъяренной толпы людей.

– Парх, стой, не могу больше! - послышался позади Зингершульцо голос запыхавшегося Скрипуна. - Кажется, ногу о камень порезал, давай чуток отдохнем и дальше двинем!

– Знать бы еще куда, - проворчал Пархавиэль, отерев пот со лба и щурясь под яркими лучами недавно взошедшего солнца. - По дороге идти опасно, народ здесь какой-то дикий, одно слово "люди", ни с того ни с сего на добропорядочных гномов кидаются, а по лесу заплутаем...

– Дороги между городами да селеньями строят, - встрял в разговор подоспевший Гифер. - В лесу нам нечего делать. Не думаю, что наше представительство среди чащи находится.

– Прав Гифер, - поддакнул Зигер, - на дорогу выходить надо, но осторожно, чтобы как в прошлый раз не вышло...

Разведчики вышли на поверхность еще ночью, когда ярко светила луна, и ее свету вторили огоньки бесчисленных звезд, хаотично разбросанных по черной небесной выси. Легкий ветерок едва качал листву деревьев начинающегося в каких-то двадцати шагах от входа в шахту леса и неприятно холодил голые спины путников. Гномы в нерешительности замерли на месте и молча оглядывались по сторонам, пытаясь привыкнуть к незнакомому наземному ландшафту и унять головокружение, вызванное врывающимся в легкие свежим лесным воздухом.

Внешний мир был чарующе красив, но страшен для сынов Великого Горна. За каждым кустом, каждым деревом мерещились зловещие тени и слышались странные звуки, напоминающие то грозный рык хищника, то голодное урчание его пустого желудка. Что и говорить, гномы были перепуганы и, даже когда двинулись в путь, держали ладони на рукоятях спасительных топоров, единственных защитников в этом чужом и чутком мире.

Как и предупреждал Бонер, люди были у пещеры совсем недавно. Повсюду на поляне виднелись следы покинутой лагерной стоянки: пепел затушенных костров, вбитые в землю колья с протянутыми между ними веревками для просушки одежд и снаряжения, остатки продуктов и прочий мелкий хлам. Отряд людей пробыл здесь достаточно долго и ушел совсем недавно, не более двух смен назад, а вот куда - оставалось загадкой.

Местность была пустынной и заброшенной. Похоже, люди приезжали сюда не чаще трех раз в год, к прибытию очередного каравана, поэтому дороги как таковой не было, только слегка придавленная колесами телег трава. Путники зажгли предусмотрительно захваченные с собой походные фонари и медленно побрели к лесу, внимательно всматриваясь в землю, чтобы не потерять из виду едва заметный след колеи.

К счастью, мучиться пришлось недолго, за ближайшим поворотом леса начинался настоящий торговый тракт: песчаная дорога, покрытая сверху тонким слоем щебенки и немного напоминавшая гномам тропу подземного маршрута.

Примерно через полчаса небо начало светлеть, луна потускнела, а звезды исчезли. Дорогу, идущую под уклон, впереди застилала сплошная пелена густого тумана. Отряд остановился.

"Что делать: идти вперед или подождать, а может быть, сойти с дороги и поискать другой путь? - размышлял Пар-хавиэль, впервые столкнувшись с непонятным природным явлением. - Что это: ядовитые газы или разновидность пара, такого же безобидного, как если горячий чан облить холодной водой?"

Ответ подсказала сама природа. Из тумана появилась косуля и тут же, заметив троицу гномов, испуганно бросилась в лес. Никто из разведчиков не видел такого животного ранее, да и вообще ничего не видел, кроме людей и лошадей, но важно было другое: туман не причинил живому существу вреда, значит, можно было смело продвигаться вперед.

Не сговариваясь, караванщики вытащили из-за широких поясов топоры и продолжили путь. Они шли осторожно, прижавшись плечом к плечу и освещая округу тонкими лучами походных фонарей. Видно было не далее пяти шагов, и гномы были настороже. Кто знает, какая опасность могла таиться в клубах пара?

Внезапно Пархавиэль остановился и подал товарищам знак замереть на месте. Забавно изогнув короткую шею, Зингершульцо вслушивался в тишину. Зигер с Гифером удивленно переглянулись, сколько они ни напрягали слух, но ничего не было слышно, кроме шелеста листвы и монотонного завывания ветра. Прошло еще несколько секунд, прежде чем лица гномов расплылись в радостных улыбках, а в сердцах появилась надежда на скорое возвращение. Звуки, взволновавшие тонкий слух Пархавиэля, оказались ничем иным, как поскрипыванием колес и мерными ударами конских копыт.

"Это встречающие, люди одумались и решили вернуться к пещере!" - почти одновременно подумали гномы и, не сговариваясь, стремглав побежали навстречу конвою.

Возвращающийся из города в ранний утренний час крестьянин чуть не умер со страху, когда впереди послышались громкие, протяжные крики, а в клубящихся над землей облаках тумана заплясали желтые огоньки. Близость старого деревенского кладбища и отсутствие попутчиков только усилили сердцебиение и дрожь в коленях суеверного мужика, наслушавшегося от старых бабок россказней о живых мертвецах - пожирателях человеческой плоти.

"Чур меня, чур!" - залепетал седой возница, осеняя себя святым знамением и судорожно шаря левой рукой по телеге в поисках куда-то запропастившихся вил. Когда же из тумана вынырнули не полусгнившие трупы, а неуклюжие с виду, толстобокие гномы, боязнь встающих по ночам из могил мертвецов уступила место вполне реальному страху перед лесными разбойниками.

Полуголые и босые, с длинными, нечесаными бороди-щами и с фонарями в руках, гномы быстро неслись навстречу телеге, крича что-то на своем каркающем языке и размахивая в воздухе огромными топорами. Крестьянин не мог знать, что, несмотря на грозный вид, намерения у заплутавших разведчиков были самыми мирными. Он быстро развернул телегу в противоположную сторону и изо всех сил принялся хлестать по бокам старенькую лошаденку, надеясь уйти от погони.

Гномы не стали преследовать мчащуюся от них прочь, трясущуюся по ухабам телегу, они поняли, что ошиблись, и остановились передохнуть. Ни ворчливый Зигер, ни предусмотрительный Пархавиэль не могли тогда предположить, что, казалось бы, смешное дорожное недоразумение чуть ли не будет стоить им жизни и в корне изменит их судьбу.

Облака тумана вскоре рассеялись, в воздухе запахло свежестью, и на траве появилась роса. Небо становилось с каждой минутой все светлее и светлее, а потом над простирающимся слева от дороги полем начал медленно подниматься ввысь огненно-красный шар солнца. Открыв от изумления рты, гномы стояли посреди дороги и увлеченно наблюдали за еще никогда не виданным ими таинством рождения нового дня.

Враг подкрался незаметно, как раз в тот момент, когда разведчики были полностью поглощены созерцанием природных явлений и потеряли бдительность. Стрела просвистела над головой Пархавиэля, слегка задела волосы и скрылась в чаще леса. Вторая вскользь царапнула Зигера по плечу и вонзилась в земляную насыпь у обочины. Гномы испуганно повернули головы и увидели, как по направлению к ним мчались семеро всадников в коротких кольчугах: четверо размахивали высоко поднятыми над головами мечами, а остальные пытались на полном скаку стрелять из коротких луков. Стрелы с пронзительным свистом рассекали воздух и летели мимо. К счастью, на гномов напал не кавалерийский разъезд регулярных войск и не шайка наемников, а всего лишь простые деревенские парни, ополченцы, поднятые ни свет ни заря по тревоге перепуганным крестьянином, все-таки догрохотавшим на своей разбитой телеге до ближайшей деревни.

Пархавиэль с Зигером побросали бесполезные фонари и кинулись к деревьям, скорее инстинктивно почувствовав, нежели сообразив, что всадникам будет гораздо труднее настичь их в чаще леса, чем в открытом поле. В отличие от старших товарищей, чьи босые пятки быстро засверкали по направлению к спасительным деревьям, Гифер выхватил из-за пазухи топор и, решив немного погерой-ствовать, встал в оборонительную стойку, конечно же, не забыв при этом скорчить зверскую морду и издать грозный боевой клич.

Вовремя заметивший глупый поступок товарища Зи-гер разразился самой длинной и изощренной за всю его долгую жизнь бранной тирадой. Ругань как всегда подействовала безотказно, Гифер бросил топор и побежал что есть мочи в сторону леса. Еще долго гномы петляли между деревьев, шустро перепрыгивая через пни и юрко ныряя в овраги, пока им не удалось окончательно оторваться от преследователей.

– Прежде чем куда-то идти, давайте сядем и спокойно мозгами пораскинем! - остановил Пархавиэль своих товарищей, уже собравшихся вновь погрузиться в густые заросли. - Меня интересует, кто на нас напал и почему? Просто так ничего не бывает. В жизни не поверю, что за нами гнались просто из-за нелюбви к гномам. Должно быть, мы сделали что-то не так, что-то недозволенное в этом мире.

– Единственным, кого мы встретили, был людь на телеге, - начал рассуждать вслух Зигер, - он явно испугался нашего появления.

– Человек, - поправил Скрипуна Гифер. - Люди, это когда их много, а когда один, то нужно говорить "человек".

– Не важно, - пробурчал в ответ Зигер, которому не нравилось, когда его перебивают по незначительным, мелким поводам. - Итак, он был напуган и мог позвать на подмогу.

– Но почему? - удивился Пархавиэль. - Мы же ему ничего не сделали, пальцем не тронули!

– А ты сам посуди, - продолжал развивать мысль Зи-гер. - Темно, он на дороге один, вдруг ни с того ни с сего из тумана выскакивают гномы, орут что-то на непонятном языке. Да и видок у нас, честно говоря, весьма бан-дюжный... - Зигер обвел рукой свою грязную, волосатую грудь и свалявшуюся комками бороду. - Кажется, зерно-делец нас за бандюг принял!

– Крестьянин, - снова поправил Скрипуна Гифер. - Тех людей, что зерно и прочую пищу выращивают, крестьянами называют.

– Не важно, - вновь отмахнулся Скрипун и продолжил: - Принял нас за бандюг, да и дернул что есть мочи к своим, а те на лошадей повскакали и за нами кинулись.

– Ты прав, все сходится, - кивнул Пархавиэль. - Те налошадники не солдатами бьши: слишком кольчуги плохие, все проржавели, да и стреляют не ахти.

– Всадники, - не выдержал и на этот раз Гифер.

Пархавиэль с Зигером многозначительно переглянулись и одновременно перевели недоуменные взгляды на слишком хорошо разбирающегося в людских словах и понятиях новичка. Гифер смущенно опустил голову, он не мог выдержать суровых взглядов гномов, которые уже догадались о его темном прошлом.

– Гифер, откуда такие познания? - прищурив глаза, процедил сквозь сжатые зубы Пархавиэль. - Мне кажется, что ты слишком много знаешь о людях для обычного караванщика. Может быть, ты еще и на их языке говорить умеешь?!

– Могу немного, - едва слышно прошептал Гифер, так и не поднимая глаз, - но только плохо и не все понимаю, когда говорят быстро...

Даже недавнее нападение на дороге так сильно не удивило ветеранов караванного дела, как неожиданное признание солдата. Гномы с северных маршрутов не только не общались с людьми, но и никак не могли видеть их. Подземные туннели в той части гномьих владений были неглубокими, и по договоренности с людьми товары складировались отрядом в условленном месте внутри пещеры. Охрану же товаров и их выдачу осуществляли не караванщики, а специальное подразделение торговой службы. Знание гномом языка людей означало только одно - он был преступником, связанным с контрабандистами и прочим воровским сбродом с поверхности.

– Так откуда знаешь язык, отвечай! - прикрикнул Пар-хавиэль, по привычке сжимая рукоять топора и пронзая сидевшего на траве Гифера гневным взглядом.

– До поступления в Гильдию иногда торговал с людьми, - совершенно спокойно признался Гифер. - Да ты не волнуйся так, Парх, в Гильдии об этом знают.

– Не волнуйся, не волнуйся?! - уже не кричал, а рычал раскрасневшийся как перегретый паровой котел Зин-гершульцо. - У меня контрабандист в группе, а я "не волнуйся"?!

– Успокойся, Парх, - вступился за новичка Зигер, на всякий случай загородив его собой от взбешенного хаупт-мейстера, - выслушай парня до конца!

– Хорошо, пускай говорит!

– Ну а что говорить-то, - удивленно развел руками Гифер, - дело-то обычное. Все на севере чуток приторговывают: кто металл, кто самодельное оружие наверх тащит. Это здесь, вблизи столицы, дисциплина у пограничников строгая да власти инструкции Совета блюдут, а у нас на севере все уже давно на торговые делишки сквозь пальцы смотрят. Главное, чтобы стратегические материалы, которые в Инструкции перечислены, не растаскивались: кунгут, тионид, накорций; ну и механизмы, конечно, всякие, для горного дела предназначенные, типа бурильных машин, высокотемпературных котлов и прочих громоздких вещей.

– О том, что в северных шахтах бардак творится да одно ворье обитает, давно говорят, - прервал откровения Гифера уже успокоившийся и отдышавшийся Пархави-эль. - Ты лучше расскажи нам, старикам несведущим, как в Гильдию умудрился попасть, неужели местное отделение на твои делишки глаза закрыло?

– И не только на мои, - рассмеялся Гифер, поражаясь наивности ветеранов в житейских вопросах. - Это у вас на южных маршрутах каждый поход как война, половина отряда назад не возвращается.

– Нам за это, сопляк, деньги платят, работа у нас такая опасная! подбоченясь и гордо задрав подбородок, заявил Зигер.

– А я и не спорю, да только на севере опасностей нет, все спокойно, а денег караванщики чуть меньше, чем здесь, получают. Что из этого следует?

– Что?! - хором переспросили удивленные ветераны.

– А то, что много громеров заплатить нужно, чтобы в Гильдию попасть. Я вот около пятисот главному вербовщику дал и по две сотни каждому из его помощников.

– И часто такое происходит? - поморщился Парха-виэль, которому была крайне неприятна мысль о продажности чиновников и о торговле местами в Гильдии.

– Постоянно, - невозмутимо ответил Гифер. - Всем же выгодно: и покупателям, и продавцам. Только когда на маршруты смертников разнарядки приходят, вот тогда настоящая суета и начинается. Я трижды от перевода откупался, да в этот раз не повезло, приболел, а когда в отряд вернулся, меня уже к вам отписали.

– Нет, парень, тебе не то что "не повезло", ты по-настоящему влип! - с трудом выговорил Пархавиэль, держась за бока и конвульсивно содрогаясь от приступа истерического хохота.

Вслед за хауптмейстером смехом заразился и Зигер, он упал на землю, переваливаясь по сырой траве с боку на бок, дрыгал ногами в воздухе и издавал гортанные звуки, похожие на нечто среднее между поросячьим повизгиванием и жалобным поскуливанием. Караванщики смеялись долго, избавляясь таким образом от нервного напряжения, накопившегося за двадцать последних смен. Даже лицо испугавшегося вначале за здоровье товарищей Гифера расплылось в веселой улыбке. Он посмотрел на случившееся с ним со стороны и внезапно понял, что как бы он ни хитрил в жизни, пытаясь выгадать себе место получше и избежать опасностей, а судьбе все равно удалось его обхитрить. Она терпеливо подождала подходящего момента и нанесла сокрушительный удар по его спокойной, размеренной жизни.

– Да, Гифер, повезло же тебе, - примирительно произнес вытирающий слезы с раскрасневшегося от смеха лица Зингершульцо, - а мы еще как последние дураки за твою удачу пили!

– Ладно, Парх, шуточек на сегодня хватит, - перебил хауптмейстера вновь превратившийся в недовольного жизнью Скрипуна Зигер, - что делать-то дальше будем?

– С ним?! - Пархавиэль ткнул указательным пальцем в грудь Гифера. - Да ничего! Во время похода Гифер Мюс-сельхеймер зарекомендовал себя с положительной стороны, а о его прежних делишках мы ничего не знаем, правда ведь?! - Зингершульцо вопросительно уставился на Скрипуна и отвел взгляд лишь после того, как Зигер, поморщившись, утвердительно кивнул. - В сложившейся ситуации нам знание людского языка только на руку, - важно продолжил Пархавиэль, почесывая брюхо, натертое во время скитаний по зарослям широким поясом. - Найдем сначала поселение этих самых... крестьян, объясним, что ошибка вышла, да и про город расспросим.

– Дельно, - кратко ответил Зигер, подбирая топор и готовясь в путь.

– Эй, послушайте, - неожиданно выкрикнул Гифер, - я ведь с людьми давно не общался, позабыл слова уже все!

– Вспомнишь, если домой вернуться хочешь, - невозмутимо ответил Пархавиэль, отдавая группе приказ продолжить движение.

Видимо, Боги Великого Горна услышали молитвы забредших во "внешний" мир сынов, а может быть, проказнице-судьбе просто наскучило посылать на головы стойких к ее проделкам гномов все новые и новые испытания. Как бы там ни было, а отряд выбрался из зарослей достаточно быстро и оказался в лесу.

Деревья вокруг были высокими, с раскидистыми зелеными кронами, полностью заслонившими небо, однако росли не вплотную друг к другу, а на расстоянии пяти-семи шагов, поэтому в чаще было достаточно светло. Где-то недалеко впереди уже виднелся просвет, там заканчивался лес и начиналась равнина.

Гномы шли быстро, не прячась и не оглядываясь по сторонам. Всего за полсмены, проведенные на поверхности, караванщики поняли, что опасности подстерегают их не столько в дремучей глуши, сколько на открытых пространствах, среди поселений людей и прочих, неизвестных им народов.

Конечно же, предположение гнома было ошибочным, хищники водились и в лесу, но по сравнению с грозными обитателями пещер они показались разведчикам при первой встрече безобидными домашними зверушками.

Не успели гномы пройти и ста шагов, как слева задрожали кусты ракитника и послышался протяжный вой. Вскоре завывание повторилось, а из куста, шагах в пяти впереди отряда, выскочила дикая собака. Грозно щерясь, рыча и клацая большими белыми зубами, животное стояло на широко расставленных полусогнутых лапах и явно готовилось к прыжку, но не решалось напасть на добычу в одиночку. Хищник, загородивший группе дорогу, рычал и угрожающе щелкал зубами при каждой попытке гномов сделать хотя бы шаг.

– Гифер, хватит баловаться, не раздражай пса! - пригрозил пальцем Пархавиэль разыгравшемуся гному.

Гифер делал шаг вперед и тут же быстро отскакивал назад, как маленький ребенок, получая удовольствие от того, как склабился пес и дыбилась на загривке его взъерошенная шерсть.

– Что делать-то будем? - спросил Зигер у командира. - Собака-то, видимо, совсем дикая, ни людей, ни гномов в жизни не видела. Смотри, как щерится! Вся от страха дрожит, а зубы скалит, бедная!

– Не нравится она мне что-то, - утихомирил расчувствовавшегося товарища Зингершульцо. - Если она нас боится, так чего на дорогу выскочила, почему путь не уступает?

– Наверное, нора поблизости, за щенят боится, - сочувственно произнес Зигер, достал из походного мешка кусок вяленого мяса и метко кинул его прямо под лапы зверю.

Животное никак не среагировало на дружеский жест гнома и продолжало грозно рычать.

– Давай попытаемся отойти немного назад, а там принять вправо. Может быть, тогда удастся сторонкой обойти, - принял решение Пархавиэль.

Гномы никогда раньше не встречали волков, не знали их повадок и даже не могли предположить, что хищник не защищал свою нору, а преградил путь, ожидая, когда ему на помощь сбежится стая. Разведчики поняли истинное положение дел слишком поздно, когда на них со всех сторон накинулись подоспевшие на зов соплеменника волки.

Пархавиэль даже не успел вытащить из-за пояса топор, как ему на грудь приземлился вожак стаи и тут же попытался вонзить острые зубы в шею. Силы толчка, способного свалить с ног взрослого человека, оказалось недостаточно, чтобы свалить на землю массивное тело гнома. Пархавиэль лишь чуть-чуть пошатнулся, но удержал равновесие и ответил обидчику сильным ударом кулака. Волк жалобно взвизгнул и свалился на землю замертво. Рука гнома проломила хищнику грудную клетку, и осколок ребра пронзил сердце.

Острая боль в ключице заставила Зингершульцо вскрикнуть - это другой волк кинулся на спину гному и вонзил зубы в его плечо. Недолго думая, Пархавиэль повалился на спину и весом многопудового тела прижал хищника к земле. С трудом отбиваясь от нападения еще двух подоспевших волков, Пархавиэль чувствовал, как под ним билось в предсмертной агонии раздавленное грудой живых мышц и костей животное.

Борьба продолжалась недолго, одному из напавших волков Зингершульцо разорвал пасть, а второму метким ударом пятки выбил пару клыков. Хищник наконец-то сообразил, что добыча оказалась ему не по зубам, и, поджав хвост, быстро удалился в чащу. Вскоре примеру щербатого волка последовали и его оставшиеся в живых сородичи.

Пархавиэль поднялся на ноги и, крепко сжав левой ладонью рану на прокушенном правом плече, огляделся по сторонам. Битва была выиграна гномами без потерь, если, конечно, не считать несколько серьезных укусов и ушибов на теле каждого из бойцов. Вокруг валялось около десятка окровавленных трупов волков, и еще парочка хищников была на подходе в мир иной, мучаясь напоследок в крепких руках караванщиков.

Гиферу удалось прижать одного из волков коленом к земле. Животное дергалось и жалобно скулило, пытаясь выбраться, а кровожадный гном тяжело сопел и, сыпля отборной руганью, дробил череп и пасть зверя точными ударами мощного, как кузнечный молот, кулака. Зигер тоже был вне себя от злости и вымещал свой праведный гнев на теле полуживого противника. Стиснув задние лапы волка левой рукой, Скрипун крутил тело несчастного зверя над головой и методично, через равные промежутки времени, ударял его мордой о толстый ствол растущей вблизи сосны. Мучения животных прекратились только после громкого окрика командира.

– Хватит, отставить! Кому говорю, прекратить, бочонки пивные! - пытался утихомирить Пархавиэль разозленных вероломным нападением бойцов. - Отбились, ну и слава богам, к чему тварей лесных мучить?! Они ведь тоже того... живые!

– Ишь, пацифист нашелся! - недовольно проворчал Зигер, разжав пальцы и отпуская тело замученного зверя в последний полет.

– Мы с ними по-хорошему, нору обойти хотели, а они... - негодовал Гифер, слегка прихрамывая на прокушенную в щиколотке левую ногу.

– Ладно, сами виноваты, расслабились. Будет впредь нам уроком! подытожил Пархавиэль. - А теперь давайте живо вперед, рассиживаться некогда. Пока мы тут прохлаждаемся, раненые в шахте умирают. Чем мы быстрее до представительства дойдем, тем больше шансов, что хоть кого-то спасти удастся!

Добравшись до окраины леса, за которым, как и предполагал Пархавиэль, находилась узкая лента дороги и бескрайние просторы засеянных пшеницей полей, гномы остановились на привал. Долгая дорога, скитания по зарослям и, конечно же, схватка со стаей волков не только измотали гномов, но и пробудили в их бездонных желудках чудовищный аппетит. К тому же было необходимо перевязать раны, хоть пустяковые и уже не кровоточащие, но мешающие неуемным зудом быстрому передвижению. Устроившись на опушке леса, под сенью высоких деревьев, гномы развязали походные мешки и принялись перевязывать раны. Как бы они ни торопились, подгоняемые тревожными мыслями об умирающих товарищах, но к болезненной процедуре перевязки ран подходили основательно, без суеты и спешки. Лучше сэкономить время на сне и быстрее проглотить пищу, чем неправильно наложить повязку или плохо обработать укус, который потом может начать гнить.

Разведчики старались не шуметь и, стиснув зубы, сдерживали крики, когда едкий дезинфицирующий раствор щипал поврежденные участки тела и, как им казалось, не хуже кислоты разъедал плоть.

Отмучившись первым, Пархавиэль прихватил из мешка ломоть хлеба и по-пластунски заполз на маленький земляной холмик. Местность была пустынна: ни в поле, ни на дороге не было ни души. Не слышно было ни звука, кроме пения птиц и убаюкивающего стрекотания каких-то насекомых в траве.

Опытный глаз разведчика методично, участок за участком, просматривал местность, пока не нашел то, что так упорно искал. За посевами пшеницы, у самого горизонта, виднелась едва уловимая глазу легкая дымка. "Возможно, там находится поселение или временная стоянка крестьян, - думал Зингершульцо, по привычке стимулируя протекание мыслительных процессов покусыванием нижней губы. - Местность кругом открытая, это плохо. Если люди поведут себя недружелюбно, то скрыться не успеть. Посевы, конечно, высокие, но у людей лошади, догонят и затопчут!"

Понимая необходимость встречи с жителями равнины, Пархавиэль пытался найти наименее опасный вариант. В конце долгих размышлений гном пришел к единственно возможному решению: найти одинокое жилище вблизи леса, расспросить обитателей и в случае чего скрыться в чаще.

Вернувшись к своим, он вкратце изложил придуманный на скорую руку план дальнейших действий. Проявляющий с самого утра стремление к никому не нужному героизму Гифер настойчиво убеждал ветеранов отпустить его в разведку одного.

– Ну, вы только подумайте, - брызгая слюной, защищал свою точку зрения Гифер, в возбужденных глазах которого плясали искорки азарта, - одного гнома куда труднее заметить, чем троих...

– Ага, зато схватить легче, - меланхолично добавил Зигер, отправляя в рот очередной кусок вяленого мяса.

– Кроме того, троих гномов люди могут испугаться, а одного нет, продолжал перечислять аргументы бывший контрабандист. - Поверьте мне, я же с людьми раньше часто встречался, не только их язык, но и привычки чуток знаю!

– Так-то оно так, - задумчиво произнес Пархави-эль, - но разделять отряд не годится, слишком нас мало. Если обратно не вернешься, то где тебя искать, у кого спрашивать, да и как? Нет уж, Гиф, вместе пришли, вместе и дальше пойдем!

Утихомирив юношеский пыл молодого, рвущегося навстречу подвигам и опасностям солдата, гномы закинули на плечи изрядно полегчавшие мешки и, подтянув перед дорогой повязки, тронулись в путь. На поиски уединенно стоявшего дома ушло несколько часов, и только ближе к закату отряд наконец-то набрел на сторожку лесника.

– Ух, как бьет, любо-дорого посмотреть! Какой удар, какой замах, и дыхалку ровно держит, в одном ритме! - восхищенно шептал Зигер на ухо Пархавиэлю, причмокивая губами в такт ударов огромного топора.

Гномы неподвижно лежали в кустах можжевельника, растущего у самой ограды небольшого, но добротного деревянного дома, и уже минут двадцать наблюдали, как рослый, почти двухметровый лесничий колол дрова. На вид здоровяку было не более сорока лет, или пятнадцати тысяч смен, как привыкли считать гномы. Черные, с едва пробивающейся на висках сединой волосы были коротко подстрижены, другой же растительности ни на заостренном скуластом лице, ни на обнаженном атлетическом торсе не было. Видимо, мужчина считал волосы излишеством, мешающим каждодневной тяжелой работе, ненужным украшением, лишь лезущим в глаза в самый неподходящий момент.

При каждом замахе топора мускулистая грудь лесничего вздымалась вверх, а при каждом ударе дрожь рукояти передавалась телу, на котором тут же напрягались бугры крепких мышц. Гномы видели и раньше сильных людей, так как в основном общались с наемниками и грузчиками, но лесничий вызвал у них искреннее изумление и трепетный восторг. В их глазах он был не человеком, а живой машиной, сложным механизмом, совмещающим в себе громадные кузнечные меха и средних размеров гидравлический пресс.

– Ну, чего мы ждем, Парх! - продолжал шептать на ухо командира Зигер. Вон, смотри, этот блин светящийся уже садится! Гиф, как его там по-человечьи называют?

– Солнце, - ответил Гифер, не отрывая глаз от крыльца избушки, на котором сидели двое подростков и, весело болтая между собой, ощипывали какую-то птицу.

– Ну, так чего мы медлим, Парх! - никак не унимался Зигер. - Все просто: встали, подошли, про дорогу разузнали, спросили, не помочь ли чем. Он нас с дровишками подсобить попросит, потом ужином угостит.

– Вот ты чего так нервничаешь, - усмехнулся Зин-гершульцо, - на дармовые харчи потянуло?

– Смейся, смейся, - обиженно засопел Зигер, - а у меня от черствого хлеба и вялено-сушеной гадости уже в животе изжога, подохну скоро от жрачки такой!

– Заткнись, Скрипун, - резко прервал жалобы на походный рацион Зингершульцо. - Обождем немного, не нравится мне что-то этот титан!

– Согласен, командир, - неожиданно встал на сторону хауптмейстера Гифер. - Нутром чую, что-то в этом месте не так, что-то странное...

– В башке у тебя странностей полно, а здесь все как обычно, дом как дом, людь как людь!

Сколько ни наблюдали гномы за двором, а ничего особенного не происходило, повседневная жизнь текла своим чередом. Мужчина продолжал колоть дрова, а подростки, наконец-то справившись с опереньем птицы, потащили ее в дом. Ничего странного, ничего подозрительного, но Пархавиэля раздирали сомнения. Какое-то непонятное, необъяснимое логикой и здравым смыслом тревожное чувство не пускало его в дом, заставляло плотнее прижаться к земле и что есть мочи ползти прочь от этого места.

"Это все нервы, слишком много событий произошло за последнее время. Становлюсь мнительным, всего боюсь. Нужно успокоиться и попытаться трезво взглянуть на положение дел", - уговаривал себя Пархавиэль, усилием воли подавляя нестерпимое желание вскочить на ноги и быстро бежать прочь.

– Гифер, ну как ты, объясниться с людьми сможешь? - прервал гнетущее молчание немного успокоившийся Пархавиэль.

– Попробую, - неуверенно ответил бывший контрабандист, - слишком много незнакомых слов, да и говорят они как-то по-другому, чем те, с которыми раньше общался. Слова произносят нараспев и намного мягче...

– Ну, вот и ты спой! - буркнул Зигер, с нетерпением ожидая момента знакомства с человеческой кухней.

– Хорошо, только вы в разговор не встревайте, - прошептал Гифер, вставая с земли, - мне и так сложно будет, а тут еще вам переводи...

Вслед за Гифером поднялись на ноги и ветераны. Смущаясь и боясь первой встречи с представителем другого народа, гномы медленно вошли во двор и остановились в нерешительности около перекошенных ворот.

Как ни странно, внезапное появление гномов не удивило мужчину, а быть может, он просто хорошо умел скрывать свои чувства и был привычен сохранять спокойствие в самых непредвиденных ситуациях. Здоровяк невозмутимо отложил топор в сторону, сложил мускулистые руки на груди и, немного наклонив голову набок, начал с интересом изучать низкорослых, облепленных грязью и репейниками гостей. Полное отсутствие на караванщиках одежды, кроме походных поясов и порванных на коленях кальсон, а также окровавленные повязки явно не способствовали успешному проведению переговоров.

– Гифер, Гифер Мюссельхеймер, а это мои товарищи Пархавиэль Зингершульцо и Зигер... - неуверенно начал говорить Гифер, пытаясь улыбаться и придавая своему изможденному лицу самое дружелюбное выражение.

– Игельс Радобержец, местный лесничий, чё надо?! - резко оборвал приготовленную Гифером череду реверансов охотник, задав простой, но емкий вопрос, расставивший все точки над и экономящий собеседникам время.

– Мы с товарищами немного заплутали, не мог бы ты подсказать, где находится торговое представительство Ма-хакана? - с трудом подобрал Гифер нужные слова.

– И все?! - неожиданно расхохотался лесничий. - Ни жрачки, ни лошадей, ни денег вам, убогим, не надо, только дорогу указать?!

– Только дорогу, - утвердительно закивал Гифер, понимая слова, но удивляясь странной интонации как будто издевающегося над ними собеседника.

Пархавиэль с Зигером по выражениям лиц беседующих поняли, что разговор пошел как-то не так, и принялись наперебой расспрашивать Гифера. Но их умудренный в языках товарищ лишь отмахнулся от назойливого гудения над ухом, сбивающего с мысли и мешающего понять смысл, а не внешнюю канву иноязычных слов.

– Интересно, а у Гамерса вы тоже дорогу спрашивали или уж заодно и подвезти просили?

– У какого такого Гамерса?! - удивился Гифер.

– А у того самого деревенского увальня, - невозмутимо продолжил лесничий, - которого вы поутрянке ограбить пытались.

– Мы никого не грабили, - отрицательно замотал головой и затряс руками Гифер, - только дорогу спросить хотели. Он почему-то испугался и сам уехал...

– Хватит! - неожиданно громко крикнул страж лесного порядка. - Надоело твой треп слушать, бандюга, прибереги байки для судьи!

Почувствовав агрессию в голосе незнакомца, караванщики мгновенно выхватили из-за поясов топоры и встали в оборонительные стойки. Однако и лесничий был готов к такому повороту событий. Ставни на окнах дома с шумом распахнулись, и в воздухе раздался до боли знакомый гномам свист стрел. Зигер чертыхнулся, выпущенная, по-видимому, из тугого композитного лука стрела, слегка оцарапнув большой палец гнома, вонзилась в рукоять топора и пробила ее насквозь. Вторая попала в широкую пряжку любимого ремня Пархавиэля и, чуть проскрежетав по стальной поверхности, отлетела в сторону.

– Молодец, Олле, самое оно получилось! - крикнул лесничий меткому подручному. - А ты, Каре, учти, еще один такой выстрел, и вернешься к своему пьянчужке-дядьке огород копать. Понял?!

Из окна высунулась конопатая рожица ученика и, чуть не плача, кивнула в ответ.

– Вот что, господа бандюги, - продолжил лесничий, снова повернувшись к гномам лицом, - положите-ка вы свои топорики на землю и не осложняйте жизнь ни мне, ни себе.

– Но... - пытался было возразить Гифер, однако замолк под свирепым взглядом Игельса.

– Положите топоры! - продолжал твердо стоять на своем лесничий. - Я бы мог с вами сам поразвлечься, но моим парням тоже тренироваться надо. Одно неверное движение, и будете утыканы стрелами, как ежик иголками, поняли?!

– Поняли, - быстро ответил Гифер, совершенно не представляя, кто такой этот ежик и какому извергу пришло в голову протыкать бедное животное иголками.

Не дождавшись перевода, Пархавиэль бросил на землю топор. Немного погодя его примеру с неохотой последовал и Зигер. Требование лесничего было ясно без слов. Если бы не лучники, то Зингершульцо ни за что не расстался бы с оружием и непременно вступил бы в бой, каким бы грозным с виду ни казался противник. Но подростки стреляли метко, не под стать привыкшим держать в руках вилы, а не луки ополченцам. Единственной возможностью спастись было теперь вступить в длительные и нудные переговоры, убедить человека, что происшедшее всего лишь глупое дорожное недоразумение. Да, возможность была, но теперь их жизни зависели не от него, а от Гифера. Пархавиэлю же оставалось лишь корить себя за то, что не внял настойчивым предупреждениям внутреннего голоса и решился переговорить с охотником.

– Послушай, Игельс, - пытался исправить положение Гифер, вытянув руки вперед и показывая тем самым человеку, что у них самые мирные намерения. Произошло ужасное недоразумение: и ты, и тот крестьянин на дороге нас неправильно поняли. Мы не хотим никому причинить вреда, мы не бандиты, а караванщики из Ма-хакана, ищем торговое представительство, но не знаем, где оно. Нас не встретили в условленном месте и...

– Заливай, заливай, - вновь рассмеялся лесничий, - но только песню разнообразь, а то уже наскучила!

– Я не вру, мы действительно...

– Да ты меня за дурака держишь, что ли?! - начинал терять терпение верзила. - Я что, никогда в жизни маха-канцев не видел, их от драных герканских бандюг отличить не могу?

– Ты видел, наверное, торговцев в городе, а мы караванщики, солдаты, что товары возят.

– На поверхности только торговцам быть разрешено, так что прекрати брехать, герканский прохвост! - грубо оборвал дальнейшие объяснения Игельс. - Вся округа с утра на ушах стоит, вас, мерзавцев, ищет. Уже до города слухи доползли, что банда Сегиля из Геркании вернулась. А ты меня обмануть пытаешься! - уже не говорил, а кричал потерявший терпение лесничий. - Ты на себя и дружков посмотри, сразу же понятно, что бандюги.

Гифер непроизвольно обернулся. Вид у гномов был не из лучших: грязные, полураздетые, с окровавленными повязками и в мелких порезах. Гифер Мюссельхеймер, бывший контрабандист и теперь уже потенциальный висельник, понял, что спорить бесполезно, но тянул время и продолжал упорно стоять на своем, уповая на счастливое стечение обстоятельств, называемое в мире людей чудом.

– Мы говорим правду, ни на кого не нападали, никакого Сегиля не знаем, идем к купцам, о Геркании слыхом не слыхивали.

– Ну, ты и нахал, - вновь рассмеялся лесничий, разводя в негодовании руками. - Сам по-геркански со мной говорит, ни одного слова филанийского не знает, а о Геркании "слыхом не слыхивал". Ну ничего, мои ребята голубя почтового послали, сейчас сюда ополченцы приедут и разберутся что к чему. А с меня вранья на сегодня хватит, извини.

– Парх, Зигер, все пропало, - тихо прошептал по-гномьи Гифер, когда лесничий повернулся к ним спиной, - сейчас за нами приедут ополченцы и отвезут в город. Боюсь, что выслушивать нас никто не будет, вздернут по-быстрому за разбой, вот и все!

– По счету "три" вы с Зигером бегите к лесу, - приказал Пархавиэль, низко опустив голову, чтобы ни лесничий, ни тем более стрелки в доме не увидели, как он шевелил губами. - По прямой не бежать, петляйте через каждую пару шагов!

– А как же ты?! - чуть ли не выкрикнул испугавшийся за судьбу друга Зигер.

– Не беспокойтесь обо мне, я задержу лесничего. Хотя бы один из вас должен добраться до купцов.

Гномы отрицательно замотали головами. Они не хотели бросать Пархавиэля в беде и спасать свои жизни ценой его смерти.

– Это приказ, обсуждению не подлежит! - настаивал Зингершульцо. Вспомните о караване, об умирающих от ран в шахте. Если нас всех арестуют, то их гибель будет на вашей совести, - привел последний, самый весомый аргумент командир. - Итак, приготовились: раз, два, три!

Пархавиэль не видел, как бросились наутек гномы, но слышал крики встревоженных лучников и жужжание стрел. Если бы у хауптмейстера было время оглянуться, то он бьш бы горд за своих солдат, которые с неимоверным проворством и ловкостью уворачивались от летящих стрел, то низко прижимаясь к земле, то высоко подскакивая и перепрыгивая на бегу посланные "с опережением" стрелы. Видимо, стрельба по бегущим гномам не входила в список обязательных дисциплин подготовки лесничих. Лишь однажды из окна дома послышался радостный крик, юное дарование со странным именем Олле умудрилось попасть Гиферу в плечо. Гном вскрикнул от боли, но даже не остановился, а, ловко обломив торчащую из тела стрелу, продолжил бег к спасительному лесу.

Пархавиэлю не суждено было видеть это леденящее сердце зрелище. Пока его друзья изображали мишени для лучников, Зингершульцо занимался совершенно другим, но не менее опасным делом. Он схватил с земли топор и кинулся на лесничего, в надежде застать его врасплох. План не сработал, Игельс тоже успел подобрать оружие и метким встречным ударом не только отразил лезвие гномьего топора, но и выбил его из рук растерянного Пархавиэля.

Громила-лесничий обладал не только чудовищной силой, но и отменной реакцией. Пархавиэль волчком крутился на узком пятачке между поленницами, уворачиваясь от сокрушительных ударов и следя, чтобы нападавший на него Игельс находился точно между ним и лучниками.

Схватка гиганта и гнома продолжалась даже после того, как товарищи Пархавиэля успешно скрылись в лесу. Оставшиеся без дела подростки проклинали в пылких юношеских сердцах гномов за их изворотливость, а заодно и своего учителя, широкая спина которого не давала прицеливаться, загораживала быстро передвигающуюся мишень. Когда же Пархавиэль умудрился ударом полена выбить топор-колун из рук Игельса и противники сошлись врукопашную, то юноши побросали луки. Тела врагов слились в один огромный катающийся по земле клубок мышц. Ученики уже ничем не могли помочь своему учителю, только надеяться и молиться за его победу.

Караванщик чувствовал, что уступает противнику и в силе, и в ловкости. Он знал, что его поражение всего лишь вопрос времени, но держался до последнего, крепко стиснув поломанные зубы и превозмогая боль от все новых и новых ударов. "Умереть в схватке, вот смерть, достойная солдата!" пульсировало в его голове до тех пор, пока сильные руки лесничего не стиснули его шею и не пережали сонную артерию. "Это конец!" - успел подумать гном, теряя сознание.

ГЛАВА 8

СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Телегу трясло и мотало из стороны в сторону. Выщербленные, потрескавшиеся колеса пронзительно скрипели, Раздражая слух, и ходили ходуном, готовые в любой миг слететь с рессоры. Обилие на проселочной дороге ям и очек усиливало тряску и заставляло Пархавиэля болезненно морщиться при каждом ударе спиной и затылком о днище телеги. Однако неудобства поездки и резь в крепко стянутых вожжами кистях и щиколотках не раздражали гнома так сильно, как полная безнадежность его положения.

Очнувшись от очередного толчка, Пархавиэль долго кашлял и ворочался с боку на бок, пытаясь побороть раздирающие горло спазмы удушья, а также боль от многочисленных ушибов и ран, полученных во время схватки с лесничим. Затем физические страдания отошли на второй план, уступив место страху перед предстоящими испытаниями.

Крепко связанный по рукам и ногам и брошенный как тюк с опилками на грязное днище телеги, гном отчетливо помнил события минувшего дня и понимал, что если его не добили на месте, а повезли в город, то быстро он не умрет. До погружения в сладостное забытье смерти ему предстояло пройти через сущий ад боли и унижений, долгих пыток и бессмысленных допросов. Он ничего не знал о банде Сегиля из Геркании, но убедить в этом зацикленных на своих проблемах и бедах людей было невозможно.

Вскоре эмоции куда-то ушли, Пархавиэль перестал нервничать и начал воспринимать свое положение отрешенно, как само собой разумеющееся последствие той странной игры, которую вела с ним злодейка-судьба. Всемогущая апатия полностью захватила разум, приглушила переживания и внушила мысль о бессмысленности активных действий.

Действительно, к чему впустую растрачивать силы и нервы в бесполезных попытках сбежать или разжалобить палачей? К чему пытаться обмануть конвоиров, если холодный, трезвый рассудок уже давно просчитал все возможные варианты и пришел к неутешительному заключению: "шансов нет". Ждать, ждать удобного случая - это единственное, что оставалось пленнику.

Успокоившись, Пархавиэль приподнял голову и, поборов боль в ноющих шейных позвонках, огляделся по сторонам. Не считая возницы, плешивого старика в грязных лохмотьях, людей было семеро: четверо ехали на лошадях и трое шли пешком позади телеги. Короткие кольчуги со следами ржавчины, натянутые поверх холщовых рубах, деревянные дубины с вбитыми в них гвоздями и грубые топоры, пригодные лишь для мелких хозяйственных работ, а не для битвы, как нельзя лучше характеризовали основной род занятий своих владельцев и подчеркивали их весьма относительную причастность к армейской службе. Однако Пархавиэлю от этого было не легче. Плохая амуниция и явное отсутствие элементарных познаний в военном деле с лихвой компенсировались численностью конвоя и заметной с первого взгляда недюжинной физической силой крестьян. Отдельные обрывки фраз, долетавшие до слуха гнома, не давали никакой полезной информации, а только раздражали слух непривычным звучанием чужой, протяжно мяукающей речи.

"И зачем я только это делаю? - думал гном, вновь опустив голову на телегу и закрыв глаза. - Какая мне разница, сколько охранников и как они вооружены? Руки-то все равно связаны, а чуть попытаюсь ослабить путы, сразу заметят. Вон тот рябой детина так косился, а я всего лишь голову приподнял. Если заметят, что по телеге ерзаю, сразу дубиной огреют как пить дать!"

Из состояния душевного спокойствия и внешнего безразличия ко всему происходящему вокруг гнома вывел внезапно раздавшийся треск сухой древесины и последовавший за ним удар макушкой о неизвестно зачем прихваченный ополченцами в город чугунный котелок. Старенькая повозка не выдержала длинной дороги и при столкновении с очередным булыжником развалилась. Сила толчка слегка подбросила грузное тело пленника в воздух и вместе с остальной поклажей выбросила на обочину.

Громко вскрикнув от боли и обличив затем в самой что ни на есть грубой форме халатное отношение людей к походному имуществу, гном вернулся из мира тяжких раздумий и открыл глаза.

В отличие от караванщика, сразу определившего, что срок службы повозки исчисляется часами, поломка телеги застала ополченцев врасплох. Громко ругаясь и импульсивно размахивая руками, всадники спешились и принялись поднимать перевернутую телегу. Остальные вытащили топоры и, отвесив в сердцах незадачливому вознице по паре увесистых оплеух, не спеша удалились в лес.

Отряд разделился, но шансов на побег у Пархавиэля все равно не было, уж слишком добротными были ремни, стянувшие его запястья. Гном собирался снова уйти в себя, но тут его осенила радостная мысль, заставившая даже слегка улыбнуться разбитыми в кровь губами. Дело в том, что поломка оказалась серьезной: от удара о камень раскололось правое колесо и, что самое важное, треснула пополам рессора. О быстрой починке не могло быть и речи.

"Люди разобьют лагерь и останутся на месте, по крайней мере несколько часов. Пока съездят за инструментами в ближайшее селение, пока устранят поломку... - мелькнул в голове гнома проблеск надежды. - На меня же тем временем будут обращать не больше внимания, чем на разбросанное по земле барахло. Я все же смогу ослабить ремни, а затем выберу удачный момент, избавлюсь от пут и быстро сигану в лес! Сейчас совсем темно, солнце село, и крестьянам в чаще меня не найти!"

К несчастью, люди оказались куда более хитрыми существами, чем предполагал гном. Слабая искра надежды угасла так же быстро, как и возникла. Трое ополченцев вернулись из леса, таща за собой несколько срубленных молодых деревьев. Протянув длинные, гибкие стволы под днищем телеги, изобретательные крестьяне всего за пять минут превратили разбитую повозку в волокушу и, забросив в нее раскиданные по земле вещи и гнома, снова тронулись в путь.

"Если не везет, так во всем", - с философским спокойствием отметил про себя Пархавиэль и закрыл глаза, пытаясь заснуть.

– Вот видишь, говорил же, поутрянке ехать нужно, а ты все одно заладил: "Срочно, важно, в городе волнуются..." - недовольно бурчал ополченец, едущий рядом с командиром конвоя. - Как чувствовал, что везения не будет! Темнота, дороги не видно, а теперь еще и телега сломалась. До города еще далеко, когда доберемся, к полудню, не раньше!

– Заткнись, Дарес! - грубо оборвал жалобные причитания парня командир и, пришпорив коня, отъехал шагов на десять вперед.

Оидрий Вельяфор, десятник окружного ополчения, терпеть не мог Дареса и его старшего брата Лареса именно за этот сомнительный дар предвидения. Любая мелочь, любой незначительный пустяк служили поводом для их занудных причитаний и сетований на непосильный, каторжный труд окружного ополченца. Стоило братьям "затянуть свою песню", как тут же по отряду прокатывалась волна недовольств и пустяковых жалоб, начинали раздаваться крамольные речи и тихие перешептывания, смысл которых был стар как мир и ясен как день: "Меньше работы, больше денег!" Была бы воля Ондрия, уже давно сдали бы братья кольчуги и топоры, но дальнее родство с самим помощником столичного префекта надежно защищало избалованных лоботрясов от справедливой оплаты их "непосильных" трудов.

– Дарес, конечно, зануда и пискун, каких мало, но в этот раз он, кажется, прав! - внезапно раздался голос за спиной командира.

Ондрий быстро оглянулся, слева к нему подъехал Ико-ний, молчаливый двадцатичетырехлетний парень, ходивший в подмастерьях у деревенского кузнеца.

– И ты, значит, панике поддался?! - печально произнес Ондрий, немного придержав коня.

– Почему сразу панике? - удивился Иконий. - Кого бояться, этого, что ли, на телеге, или его дружков из леса?

– Хотя бы, - ответил десятник, вызвав у подмастерья повторный приступ удивления, который тут же отразился на его открытом, по-детски наивном лице. - Крепкий мужичок, хоть и ростом мал. Вон, Игельс, силач на всю округу известный, а еле сладил. Видел, какая у лесничего побитая морда?!

– Ну, видел, - протянул нараспев Иконий и утвердительно кивнул. - Да только я карлов не боюсь, хоть связанные они, хоть нет... а вот то, что повозка сломалась, дело основательно портит. Чинить надо, а то через пару верст и передние колеса в разные стороны разлетятся!

– Починим, - согласился десятник, - вон только до "Щита Индория" доберемся, там и починим, а заодно и передохнем чуток.

– Стоит ли? - недовольно нахмурил брови Иконий. - "Щит" на всю округу таверна известная, там господа благородные часто бывают...

– А ты что, дворян, что ли, боишься? - рассмеялся Ондрий. - Ох, темнота деревенская, да пойми же ты своей башкой окаянной: ты - ополченец, а не батрак какой-нибудь, представитель власти, тебе господа не указ! Тем более сейчас, когда преступника везем и неприкосновенными персонами считаемся.

– Да так-то оно так, но от господ лучше держаться подальше, сконфуженно произнес подмастерье и, почему-то устыдившись своего страха перед дворянским сословием, отъехал в сторону.

"Хороший парень Иконий, - подумал Ондрий, кутаясь в старенький, оставшийся еще со времен службы в армии плащ, - забитый, конечно, и темный, но куда лучше и надежнее остальных. Побольше бы таких!"

Краткий разговор с ополченцем отвлек десятника на какое-то время от тяжких размышлений, мучивших его с самого начала пути. Слава о грозной банде Сегаля еще два года назад гремела по всей стране. Многие префекты и купцы вздохнули спокойно, когда королевским войскам наконец-то удалось окружить бандитов в лесах и устроить им кровавую баню. Лишь нескольким разбойникам во главе с предводителем удалось тогда ускользнуть от возмездия и уйти через границу в Герканию. Если Сегиль вернулся, то явно не один, и впереди их ожидают большие беды. Онд-рий непроизвольно оглянулся и еще раз окинул беглым взглядом лежавшего на телеге пленника.

"Если гном действительно из банды, как уверял лесничий, то его дружки непременно попытаются его отбить, а если не получится, то будут мстить!" - в который раз за эту долгую ночь тяжело вздохнул Ондрий, плотно кутаясь в протертый до дыр плащ и ругая себя за то, что позволил неугомонному лесничему уговорить отвезти пленника для допроса в город, а не вздернуть мерзавца втихую на первом попавшемся суку.

До таверны отряд добрался только к двум часам ночи. К несказанному удивлению Ондрия, в окнах первого этажа известного на всю округу заведения горел свет, и слышалась тихая, печальная мелодия флейты в сопровождении какого-то струнного инструмента. Подъехав ближе и остановившись в нескольких шагах от ворот, солдаты поняли, в чем было дело.

Несмотря на поздний час, в таверне было несколько посетителей. Во дворе стояли две добротные, явно принадлежавшие родовитым дворянам кареты; ни слуг, ни лошадей поблизости не было. "Видимо, господа прибыли в таверну надолго и приказали распрячь лошадей, - размышлял Ондрий, одновременно подавая своим людям знаки прекратить недовольный галдеж, вызванный непредвиденной заминкой. - Кучеры отвели лошадей в конюшню и, естественно, остались ночевать там. Обычное дело, вассалы богатых господ не доверяют гостиничной прислуге, считают их или жульем, или раззявами. В этом как раз ничего необычного нет, а вот сами кареты..."

Ондрий еще раз осмотрел кареты и недовольно прич-мокнул губами. В отличие от неуклюжих конок местных дворян экипажи были большими и комфортными: рессоры, подвески, колеса и прочие механические детали были в идеальном состоянии и сделаны из баснословно дорогой махаканской стали, внутри салонов были обитые кожей сиденья и мягкая отделка стен, делающие почти незаметной тряску по плохим филанийским дорогам. Но дело было не в том, что в их захолустье пожаловали высокородные путешественники и что стоимость каждого экипажа в несколько раз превышала годовой заработок его отряда. Подозрительным десятнику показалось другое - на каретах не было ни резных украшений, обожаемых столичной знатью, ни геральдических знаков.

"Высокопоставленные вельможи прибыли в нашу глушь и хотят остаться неизвестными, - догадался десятник. - Возможно, у них сейчас важный разговор, если сидят в корчме, а не пошли спать. Появиться в таверне значит накликать на себя беду, нажить кучу неприятностей".

Придя к неутешительному выводу, Ондрий приказал отряду въехать во двор и сразу заняться починкой телеги. К великому недовольству солдат, хотевших для начала пропустить по паре стаканчиков, посещение корчмы было запрещено.

Как только повозка остановилась посреди двора и утомленные дорогой ополченцы стали разгружать с нее поклажу, на пороге таверны появился толстый хозяин в запачканном фартуке поверх дорогой одежды. Его пухлые щеки грозно раздувались не хуже жабр вытащенного на берег леща, маленькие глазки свирепо сверкали из-под заплывших жиром век, а остатки рыжих кудрей забавно дыбились на почти совсем облысевшем черепе, делая корчмаря похожим на престарелого бойцового петуха, обрюзгшего, но не утратившего воинский дух.

Услышав шум во дворе, старик решил прогнать заглянувших к нему в поздний час местных голодранцев, мешающих своим гомоном отдыху знатных господ. В подтверждение его недружелюбных намерений из двери корчмы вышли четверо рослых мужиков с дубинами наперевес. Однако, увидев стальные кольчуги и ярко-красные эмблемы, знаки окружного ополчения, на груди незваных гостей, старик решил унять свой воинский пыл и не портить отношений с местными властями. Вместо того чтобы выгнать ночных посетителей взашей, хозяин приказал вооруженной прислуге вернуться в дом и, найдя глазами в толпе ополченцев десятника, быстро засеменил к нему на коротких толстеньких ножках.

– Это вы десятник? - произнес корчмарь, заискивающе улыбаясь и преданно заглядывая в глаза Ондрию.

Раболепная манера общения с ним корчмарей, старост, поселковых старшин и прочих мелких деляг, без разницы, торгующих ли или состоявших на государственной службе, уже давно раздражала командира отряда и вызывала естественное желание залепить очередному подхалиму звонкую пощечину.

– Да, - сухо ответил Ондрий, поправляя съехавшее набок седло и морально готовясь к неприятному разговору с подхалимом.

– Прекрасно! - омерзительно широко улыбнулся корчмарь и взмахнул от напускного восторга пухленькими ручками. - А я Огуст Себастьян Фардобье, хозяин таверны и, по мнению высокочтимого господина префекта, самый лучший повар в округе.

"Ну вот, началось! - печально отметил про себя Ондрий. - Все прощелыги-дельцы одинаковы. Разговор только начался, а ласковый толстячок уже намекает на важность своей персоны и хорошие связи. Если начал с префекта, то к концу беседы непременно окажется, что мажордом королевского двора его лучший друг или дальний родственник".

– Ондрий Вельяфор, десятник окружного ополчения, - произнес Ондрий, стараясь вести себя корректно и выдержать официальный тон, подобающий его положению. - Не знал, что у вас, господин корчмарь, принято встречать гостей аж во дворе.

– Стараемся, стараемся, наше заведение самое лучшее в округе, господин десятник! - затараторил старик, испуганно озираясь по сторонам. - Но дело, знаете ли, не в этом. Мы всегда рады хорошим гостям и с удовольствием приняли бы вас и ваших мужественных солдат, стоящих на страже...

– Короче! - прикрикнул на старика Ондрий, не выдержав его утомительных речей и бесконечного жеманства.

– К нам пожаловали очень именитые гости, - заговорщически прошептал хозяин таверны, - им не хотелось бы, чтобы их беспокоили. А ваши солдаты, ну, вы сами понимаете, господин десятник...

– Хорошо, - закончил разговор Ондрий, нарочно сильно хлопнув ладонью по дряблому плечу корчмаря, - мы и не собирались заглядывать в твою дыру. Принеси чего-нибудь перекусить и плотницкие инструменты. Починим телегу и поедем дальше.

– Будет исполнено, - обрадованно пролепетал Огуст Себастьян и потрусил в корчму.

Хозяин сдержал свое обещание, и как только у ополченцев появились кузнечный молот и набор хороших инструментов, работа закипела полным ходом. По гостиничному двору, заглушая доносившиеся из раскрытых окон тихие звуки музыки и приглушенные голоса, разносился бойкий стук топоров, слышались скрип рубанков и звонкое гудение двуручной пилы вперемежку с отборной деревенской руганью.

При всем отвращении к людям лежащий на охапке полусгнившего, сырого сена Пархавиэль не мог не отдать врагам должное. Ополченцы работали на совесть, умело и слаженно, не халтуря и не пытаясь как можно скорее покончить с неприятным занятием. Фактически они не просто поставили телегу вновь на колеса, а перебрали ее заново, за какие-то полчаса превратив кучу полусгнившего хлама в отличное средство передвижения.

Пятеро сильных крестьянских парней под руководством Икония укрепили расшатанный настил повозки, заменив трухлявые доски, выточили из длинных дубовых жердей новые оси и уже хотели приступить к заключительной фазе ремонтных работ, подбивке расколотых колес, как дверь корчмы с шумом распахнулась, и на пороге появился взбешенный хозяин.

На этот раз Огуст Себастьян не нашел во дворе десятника, чтобы пошептаться с ним, и не стал вежливо просить солдат потише шуметь, а, сердито нахмурив брови и грозно подбоченясь, принялся во всю мощь луженого горла орать на занятых делом парней.

– Вон со двора, быдло деревенское, увальни! Кольчуги нацепили, так бесчинствовать можно?! На вас, дураков, управу враз найду! Устроили тут мастерскую, дармоеды казенные! - не на шутку разошелся раскрасневшийся корчмарь. - Ишь чего удумали, охальники, шумом и треском посетителей распугивать, слух благородных дам ма-тюгами смущать!

Если хозяин заведения был бы немного терпеливей, не стал бы кричать на солдат, а подождал бы десятника и мирно решил с ним вопрос, то все было бы по-другому, не спустили бы ополченцы с него штаны, не отхлестали бы вожжами.

К несчастью Огуста, Ондрий, почувствовав естественную потребность организма, утомленного долгой ездой и двумя выпитыми по дороге флягами вина, ненадолго отлучился со двора. Когда же десятник вернулся, то его глазам предстала картина жестокой расправы над старым крикуном. Главные задиры в отряде, братья Дарес и Ларес, привязали зовущего на помощь старика к изгороди и принялись яростно хлестать его вожжами чуть ниже поясницы. Жалкие попытки гостиничной прислуги спасти хозяина были быстро пресечены оскорбленными до глубины души ополченцами. Единственным, кто не поддался общему сумасшествию, был Иконий. Он бегал по двору и пытался утихомирить разбушевавшихся сослуживцев. Вмешательство подоспевшего на помощь корчмарю десятника избавило старика от дальнейших побоев и унижений, но не смогло спасти ему жизнь.

– Что здесь, черт возьми, происходит?! - неожиданно прозвучал властный голос, настолько громкий и звучный, что смог заглушить жалобные стенания Огуста и гомон взбешенных солдат.

В одно мгновение какофония хаотичных звуков смолкла, и во дворе воцарилась гробовая тишина. Ополченцы почти одновременно повернули головы в сторону говорившего и увидели, как из дверей таверны медленно появилась грозная фигура рослого и крепкого в плечах дворянина. Черная бархатная ткань элегантного дорожного костюма не только придавала владельцу изысканный, благородный вид, но и, плотно облегая мускулистое тело, подчеркивала его силу и мужественность. Даже кокетливые узоры вшитых золотых нитей и белоснежное жабо не портили общего впечатления и не делали незнакомца похожим на изнеженного, придворного франта. Красивое, волевое лицо сорокалетнего мужчины сурово и презрительно взирало на застывших в растерянности простолюдинов. Языки пламени факелов эффектно отражались на смуглой коже незнакомца и его длинных, вьющихся до самых плеч прядях черных волос.

Какое-то время вельможа стоял молча, широко расставив ноги в высоких походных ботфортах и властно сложив руки на груди. Богатая одежда, надменная манера держаться и пронзительный, хищный взгляд из-под густых бровей подействовали на крестьян не хуже магического эликсира, подавили волю, заставили замолчать и подчиниться.

– Еще раз спрашиваю, что здесь происходит?! - прозвучал властный голос, заставивший нескольких ополченцев съежиться от страха, а почувствовавших силу братьев Дареса и Лареса вытянуться по стойке "смирно". - Кто из вас старший, кто отвечает за весь бардак и верховодит этим стадом завшивевших баранов?!

Ондрий, до появления незнакомца пытавшийся навести порядок и утихомирить взбесившихся солдат, вначале был готов встать на сторону дворянина и даже мысленно поблагодарил его за своевременное вмешательство, но вскользь брошенное сравнение со стадом баранов разозлило десятника и настроило его против высокородного выскочки.

– Ну я, - невозмутимо ответил Вельяфор, не отрывая глаз от надменного лица дворянина, затем вышел из толпы и остановился всего в паре шагов от ухмыляющегося незнакомца. - А кто вы такой, милостивый государь, что позволяете себе вмешиваться в работу народного ополчения и называете верных слуг короля стадом завшивевших баранов? Как нам понимать ваше двусмысленное изречение? Если стадо завшивело, то виноват только пастух. Вы что, намекаете на неспособность нашего государя, короля Кортелиуса, управлять государством? Воспринимать ли мне ваши слова как оскорбление королевской династии или просто как пьяный бред перебравшего ночного гуляки?!

Солдаты изумленно открыли рты и, вытаращив глаза, уставились на командира. Они не поняли смысла и половины произнесенных десятником слов, но инстинктивно еще сильнее зауважали Ондрия. Искреннее удивление озарило и лицо вельможи, на какое-то время потерявшего дар речи. Дворянин никак не ожидал получить такой логически обоснованный, хитроумный отпор со стороны простого десятника провинциального ополчения. Никто, даже сотник и префект, не знал, что в молодости, еще до службы в армии, Вельяфор учился на риторическом факультете столичного университета, откуда был с позором выгнан за постоянные пьяные дебоши и аморальное поведение. На озадаченном лице дворянина засияла улыбка, а в глазах появилось уважение к собеседнику.

– Браво! - Незнакомец захлопал в ладоши. - Господин десятник, вам действительно удалось поразить меня своим красноречием, примите мои поздравления!

– Спасибо, милостивый государь, крайне признателен за вашу похвалу, но давайте не отклоняться от темы разговора, - ответил десятник. - Кто вы и куда следуете? Какова цель вашего путешествия?

– Не перегибай палку, десятник! - Лицо дворянина мгновенно стало серьезным. - Неужели ты думаешь, что я буду отчитываться перед каким-то народным ополченцем?! - Слово "народный" было произнесено с особым презрением.

– Будете, - не обратив внимания на издевательский тон, продолжил Ондрий, - поскольку в настоящий момент, уважаемый господин инкогнито, я представляю королевскую власть и сгораю от нетерпения услышать вашу историю. В частности, меня интересует, кто вы и ваши спутники, а также не связан ли ваш визит в "Щит Индо-рия" с появлением в округе банды Сегаля?

– Сегиля?! - воскликнул дворянин. - Ты хочешь сказать, что наглый гном вновь собрал отряд коротышек и перешел границу? Этого не может быть, он не осмелился бы!

Вместо ответа Ондрий указал рукой на связанного Пар-хавиэля. Продолговатое лицо аристократа стало еще более вытянутым и, как показалось Вельяфору, даже немного побледнело. Не говоря ни слова, вельможа направился сквозь поспешно расступившихся в стороны солдат к тюкам, возле которых лежал гном.

– Ты ошибся, - уверенно сказал дворянин, вернувшись к десятнику, - этот гном не из отряда Сегиля.

– Почему? - удивился Ондрий однозначному заключению незнакомца.

– У людей, то есть у гномов Сегиля, - поправился дворянин, - есть особый знак: на левой руке ближе к плечу выжжена кирка, разбивающая человеческий череп, у этого же бродяги клейма нет. К тому же Сегиль опытный полководец и никогда не испытывал недостатка в средствах, он не стал бы отправлять своих солдат на задание в одних лишь грязных кальсонах.

Доводы незнакомца показались Ондрию разумными, однако десятник не мог и не хотел соглашаться со словами самоуверенного вельможи. Легким движением руки он подозвал к себе стоявшего поблизости солдата и что-то тихо прошептал ему на ухо.

– А что вы скажете на это, милостивый государь? - победоносно заявил десятник, когда солдат вернулся и протянул вельможе отобранный при аресте у гнома топор.

Оружие Пархавиэля явно заинтересовало незнакомца, он долго крутил его в руках, затем разочарованно покачал головой и небрежно бросил топор на землю.

– Ничего особенного, первоклассная сталь, но грубая штампованная работа. В Махакане такой топор у каждого гнома, да и в Геркании на рынках подобное барахло не редкость. В основном ими торгуют местные контрабандисты, выдавая за редкостные экземпляры тысячелетней давности, - отмахнулся вельможа.

– Но разве это не доказывает...

– Это ничего не доказывает, - перебил десятника незнакомец, явно хорошо разбирающийся в оружии. - Гномы Сегиля терпеть не могут махаканцев и их вещи, они пользуются или укороченным людским оружием, или куют топоры сами. Ты хоть допрашивал пленного?

– Он не говорит по-филанийски, - вспомнил Онд-рий рассказ лесничего.

– Тем более странно, - задумчиво произнес незнакомец, хмуря лоб и поглаживая тонкими холеными пальцами гладкую кожу лица. - Возможно, это какой-нибудь мелкий герканский преступник или бежавший махаканс-кий гном.

– В городе разберутся, - подвел черту под разговором Ондрий, который вдруг понял, как умело аристократ заговорил ему зубы и увел разговор в сторону от своей персоны - Мы отвлеклись, милостивый государь, представьтесь, прошу вас в последний раз... - и, немного замявшись, добавил: - ...по-хорошему!

– Ты действительно хочешь узнать мое имя? - В нотках голоса незнакомца Ондрий почему-то почувствовал печаль и сожаление, как будто дворянин пытался намекнуть ему, что для его же блага будет лучше оставить все как есть и не лезть далеко с расспросами.

– Да, хочу, - после недолгого колебания произнес десятник.

– Ну что ж, будь по-твоему, - печально улыбнулся вельможа. - Я маркиз Норик, управляющий Палатой Иноземных Торговых Дел филанийского двора и близкий друг принца Генриха, брата короля, - торжественно произнес маркиз и как-то странно цокнул языком. - Тебя еще интересует, кто остальные посетители?

Потерявший от испуга дар речи Ондрий отрицательно замотал головой. Одно дело нагрубить заезжему графу или барону, а другое - попасть под горячую руку другу самого принца Генриха. Развеселившись от вида побледневшего десятника, маркиз широко улыбнулся, обнажив два ряда белоснежных ровных зубов, и дружески похлопал растерянного Ондрия по плечу.

– Видишь ли, десятник, ты мне понравился. - Маркиз панибратски взял Ондрия под руку и повел к входу в таверну. - Таких сообразительных, толковых солдат я уже давно не встречал, тем более здесь, в дикой, провинциальной глуши. Предлагаю по этому поводу выпить!

Маркиз открыл дверь и настойчиво подтолкнул внутрь таверны оробевшего Ондрия.

Зала была огромной и богато, даже чересчур богато обставленной для провинциальной таверны. За большим, накрытым белоснежной скатертью и уставленным яствами столом сидели двое юношей в строгих черных сюртуках и пара молодых, красивых дам в нарядных платьях с вызывающе открытыми декольте. Еще две девушки в одеждах попроще сидели на стульях возле камина и музицировали: одна играла на маленькой флейте, а вторая плавно перебирала струны какого-то неизвестного Ондрию инструмента, похожего на лютню, но более сложного, с множеством рычажков и большим числом струн.

– Это конарус, древний эльфийский инструмент, к сожалению, забытый даже современными эльфами, - пояснил Норик, как будто прочитав мысли Ондрия.

Маркиз подвел гостя к столу и всунул в его онемевшую руку наполненный до краев бокал пахнувшего лепестками роз и медом красного вина. Как во сне Ондрий поднес бокал к еще дрожащим от страха губам, но тут же поставил его быстро на стол. Внимание солдата привлекло большое ярко-красное пятно на полу.

– Нет, нет, что ты, это не кровь, - звонко рассмеялся маркиз, всовывая бокал обратно в руку десятника. - Растяпа-служанка разлила вино, только и всего...

– А где прислуга? - заикаясь, спросил Ондрий, косясь на бледные, не выражающие никаких эмоций лица окружающих.

– Я же сказал, мы здесь инкогнито, отдыхаем от светской суеты. Чем меньше людей нас беспокоит, тем лучше.

– Прежде всего для них, - недовольно проворчала одна из дам.

– Не обращай внимания, солдат. - Маркиз опять рассмеялся и обнял десятника за плечо. - Баронесса сегодня не в духе: сбежавший с молоденькой эльфкой любовник, да и вчера чуток перебрала... давай-ка лучше поднимем наконец-то бокалы за нашу встречу!

Одним резким движением руки Ондрий опрокинул в рот вино и даже не заметил, как острое лезвие охотничьего ножа вспороло его горло от уха до уха. Десятник погиб мгновенно, не успев вскрикнуть. Его обмякшее тело вяло повалилось на стол и, стащив скатерть, упало на пол. Глаза сидевшей поблизости дамы, той самой, что перебила маркиза, заблестели при виде хлеставшей из артерии крови. Позабыв обо всем на свете, баронесса кинулась к упавшему телу.

– Нет, Розита, он мой, - остановил вампира властный голос маркиза. Ваш же ужин, дамы и господа, ожидает во дворе, и смотрите, долго не задерживайтесь, примерно через час начнет светать.

Едва Норик закончил говорить, как шестеро вампиров дружно зашипели, скаля уродливые пасти в предвкушении добычи, и быстро кинулись во двор. Раздавшиеся затем снаружи крики, вопли и жалобные стоны ничуть не нарушили душевного покоя маркиза. Он налил в бокал вина и, присев над телом лежавшего на полу десятника, задумчиво смотрел не на струйку еще вытекающей из горла крови, а в широко открытые мертвые глаза солдата.

– Прости, но иначе я не мог, - прошептал маркиз и закрыл веки остекленевших глаз.

Маркиз Норик, он же Эма Ноурисий Икольн, один из самых старых вампиров в мире, не чувствовал угрызений совести и не устал от убийств, однако ему было жаль, искренне жаль лишить жизни человека, который был настолько неглуп, что сумел ему понравиться.

От печальных мыслей вампира отвлекло легкое постукивание каблуков и деликатное покашливание за спиной. Вошедшая в залу белокурая красавица остановилась в нескольких шагах позади хозяина, не решаясь подойти к нему ближе во время приема пищи. Дама грациозно уселась на стул возле окна и изящным движением руки принялась оттирать батистовым платочком кровь с уголков рта.

– Не стесняйся, Бьянка, подойди ближе, ты не нарушила таинства Испития, - произнес маркиз, поднявшись в полный рост и повернувшись лицом к ученице.

– Но как же, хозяин, вы даже не пригубили влаги жизни? - удивилась юная прелестница и захлопала, как бабочка крыльями, большими веерами ресниц.

– Я пью, когда хочу, а не когда не могу удержаться, - усмехнулся маркиз, ласково похлопав девушку ладонью по щеке. - Однако не стоит вникать в сложные философские вопросы, тебе все равно этого пока не понять. - Норик подошел к столу и доверху наполнил бокал вином. - Зачем ты пришла, хотела что-то сказать?

– Да, - немного смутилась Бьянка. - Вас просят выйти во двор.

– Зачем? - удивился маркиз. - Вы же знаете, я терпеть не могу массовых "попоек", у меня от них портится аппетит. Да и вам пора отвыкать, не маленькие! - Норик сделал несколько глотков и блаженно закрыл глаза, наслаждаясь вкусом выдержанного, приторно сладкого виноградного вина. - Я уже отдал необходимые указания. Все как всегда, вы прибираете за собой, едете в замок и ожидаете моих дальнейших распоряжений.

– Да, но...

Маркиз быстро развернулся на высоких каблуках и пронзил осмелившуюся перечить ему ученицу гневным взглядом.

– Там во дворе, - съежившись от страха, пролепетала ььянка, - какой-то странный уродец. Мы не знаем, что с ним делать.

– Ох, молодежь, молодежь, - едва сдерживаясь, чтобы не покатиться со смеху, произнес маркиз, - какие же вы все-таки глупые и наивные, гонитесь за внешней формой, совершенно забывая о содержании! Этот, как ты изволила выразиться, "уродец" не кто иной, как представитель древнего народа, именуемого гномами.

– Я знаю, хозяин, он похож на гнома, - неуверенно начала оправдываться девушка, - но он какой-то другой и... дурно пахнет!

Последнее замечание молодого вампира, сопровождаемое гримасой отвращения на красивом девичьем лице, лишило Норика самообладания, и маркиз зашелся в приступе громкого смеха.

– Дурочка, - ласково обратился маркиз к подопечной, когда ему наконец-то удалось взять себя в руки, - всегда следует отличать внешние запахи, которые не особенно должны тебя волновать, и запах самой крови.

– Но и запах его крови иной, чем у остальных гномов, - продолжала робко оправдываться Бьянка.

– Это маленькое, мужественное создание, что лежит связанным во дворе, не принадлежит нашему миру, - начал объяснять маркиз, сопровождая свою пафосную речь грациозной жестикуляцией. - Оно, точнее, он пришел к нам из подземного мира Махакана. В жилах этого гнома течет чистая кровь древнего народа, не смешанная с кровью других рас. Ему пришлось пройти много тягот и испытаний, он убивал и терял близких, чтобы в конце концов в эту чудесную ночь попасть на ваш трапезный стол. Кожа гнома впитала в себя и запахи далеких пещер, и дым походных костров. Я почувствовал на нем благоухающие ароматы леса, запах трясины болот и смрад гниющей плоти. Это великий воин! Он убивал не только волков, но и схиксов. Даже несколько номбуров, испокон веков вселяющих ужас в сердца эльфов огромных пещерных псов, пали от ударов его топора.

Маркиз закончил наставление и направился к выходу, однако на самом пороге он остановился и после некоторого раздумья произнес:

– Мне горько и обидно, Бьянка! Впереди у нас великие дела, и я хотел сделать вам, моим лучшим ученикам и соратникам, чудесный подарок. Но вы не оценили его, точнее, не смогли распознать, что еще хуже! Видимо, я был плохим учителем, - печально покачал головой маркиз. - Ну что ж, пойду наслаждаться божественным напитком в одиночку, вы его недостойны!

Что над ним и везущими его в город стражами нависла смертельная угроза, Пархавиэль почувствовал еще задолго до того, как вампиры накинулись на людей. Взгляд маркиза, осматривающего его с ног до головы, был холоден и жесток. Так не мог смотреть человек или гном; только хищник, жаждущий пищи нутром своего кровожадного существа, так хладнокровно и одновременно алчно взирает на будущую добычу.

Предчувствия не обманули гнома. Через несколько минут стая вампиров накинулась на людей и перебила всех за несколько секунд. Ополченцы не только не оказали сопротивления, но даже не успели вытащить оружия, как стали едой оголодавших тварей. Зингершульцо не знал, что такое вампиры и чем они отличаются от людей, но быстро понял разницу, беспомощно наблюдая, как пировали хищники во дворе. К несчастью, Пархавиэль был по-прежнему связан, а значит, обречен. Сердце гнома сжалось в комок, кровь застыла в жилах от страха, когда кровососы покончили с людьми и направились в его сторону.

"Чего они ждут, почему не нападают?" - испуганно Думал гном, надеясь на быструю и не очень тяжкую смерть. Однако вампиры вели себя странно. Они внимательно осматривали гнома, переговаривались между собой, осторожно трогали его тело когтистыми руками и носками сапог, но не нападали.

Наконец-то появился уже знакомый гному маркиз. После недолгой беседы вампиры закивали, поклонились своему хозяину и разошлись. Норик склонился над телом и смотрел в глаза гнома до тех пор, пока Пархавиэль не почувствовал, как теряет сознание. Его затуманенный разум застрял где-то на полпути между действительностью и забытьем. Гном видел, как Норик пил его кровь, но не чувствовал боли. А потом, когда кровосос сел на коня и ускакал прочь, Пархавиэль бесчувственно и отрешенно наблюдал за тем, как вампиры затащили трупы людей в дом и подожгли его с двух сторон. Кто-то крепко схватил его за волосы на затылке и, пронзительно хохоча, потащил к объятой огнем таверне.

ГЛАВА 9

ОБМАН, КРУГОМ ОБМАН

Вначале был мрак, ничего, кроме кромешной тьмы и холода, растекающегося по беспомощному телу гнома. Пархавиэль был не в состоянии сопротивляться неизвестной силе, пронизывающей его мозг и быстро захватывающей все новые и новые участки еще живой, не успевшей остыть плоти. Руки солдата онемели до самых кончиков пальцев, и даже истошный крик отчаяния не смог прорваться наружу из скованных легких, застыл в пересохшей, непослушной гортани.

Неожиданно мгла рассеялась, ушла прочь, захватив с собой страхи и боли, сухость в горле и пробирающий до самых костей холод. Наступили минуты успокоения и сладкого блаженства.

Щеки Моники были мягкими и теплыми. Они терлись о густую, колючую бороду, доставляя Пархавиэлю несказанное наслаждение. Длинные волосы девушки приятно щекотали лицо и обнаженные плечи гнома. Упругое нежное тело извивалось в его крепких объятиях, послушно отзываясь на каждое движение грубых рук и стремясь слиться с мужчиной в единое целое. В эти сладкие, упоительные минуты гном позабыл обо всем, даже о собственной смерти. Не существовало ничего, кроме тела любимой и ее ласкающего слух, нежного голоса.

– Милый, ты самый лучший, самый красивый! - шептала Моника, прижавшись влажными теплыми губами к уху гнома. - Зачем ты уехал, зачем оставил меня?! Я скучаю, мне плохо, плохо без тебя!

– Но ты сама...

– Молчи! - Девушка еще крепче прижалась к гному и властно закрыла его изуродованные губы красивыми, тонкими пальцами. - Это были только слова, слова ничего не значат. Разве ты не знал, что женщины всегда говорят одно, а подразумевают совершенно другое, кричат "Нет!", а думают "Да, да!".

Внезапно Моника отпрянула от него и сильно ударила ладонью по щеке.

– А ты, ты клялся мне в вечной любви, а сам, мерзавец, бросил меня! Предал в самый трудный момент, когда молодую, наивную девушку окружало столько соблазнов. Отпустил, ушел, отказался от борьбы! - кричала в припадке истерики женщина, хрипя и картавя, брызгая слюной и яростно размахивая руками.

Лицо разъяренной женщины перестало быть красивым, а ее нежная кожа и пышные формы уже не вызывали у гнома желания. Его рассудок охватили злость, отвращение и необъяснимое чувство брезгливости. Пархавиэль закрыл глаза и крепко сжал кулаки, силясь не поддаться искушению и не ударить еще недавно обожаемую им женщину.

Истеричные крики Моники достигли апогея громкости и бранности, а потом внезапно стихли, сменившись тишиной и успокаивающим журчанием воды. Кожа Пар-хавиэля ощутила приятные прикосновения теплой влаги, и гном осторожно, боясь новых сюрпризов разыгравшегося воображения, приоткрыл щелочки глаз.

Ни беснующейся Моники, ни огромной кровати, на которой гномы только что предавались безумной страсти, уже не было. Пархавиэль лежал в небольшом, выложенном из камней бассейне, медленно заполняемом струйками горячей воды из трех узких труб, украшенных на концах головами неизвестных гному животных или, быть может, птиц. Точно он не знал, да и не задавался этим вопросом. Уставшие мышцы тут же расслабились, суровое лицо гнома озарило умильное выражение засыпающего после сытной кормежки младенца, а глаза начали закрываться сами собой, повинуясь томной дремоте и размягчающей тело ласке теплых паров.

Тихий плеск воды и мягкие прикосновения к распаренной коже нежных кончиков пальцев заставили Парха-виэля очнуться. "Моника!" - слетел с его губ радостный крик, но тут же оборвался, застрял в горле, чуть ли не задушив пораженного гнома.

Рядом с ним в воде сидела обнаженная незнакомка. Мокрые волосы, ниспадающие на красивую грудь черным шлейфом, не только не скрывали прелести девичьей фигуры, но, наоборот, подчеркивали их, пробуждая желание и вызывая восхищение божественной красотой смуглого человеческого тела. Легкая улыбка сочных, манящих губ и игривый блеск больших карих глаз мгновенно покорили гнома, лишив его способности задавать глупые, никому не нужные вопросы: "Кто ты?", "Откуда взялась?", "Чего надо?" Мозг Пархавиэля окончательно распрощался с логикой и погрузился в бездонный океан ощущений.

– Моника?! - удивленно пропела незнакомка, плотно прижавшись к гному всем телом и ласково гладя мускулистую, волосатую грудь. - Нет никакой Моники. Она тебя недостойна. Капризная, глупая девчонка не смогла оценить такого мужчину! Забудь о ней, как о кошмарном сне! Больше не будет ни скандалов, ни упреков, ни истерик. У тебя есть мы, мы не позволим расстраивать тебя по мелочам!

– Кто "мы"? - едва слышно прошептал Пархавиэль, бессильно качаясь на волнах наслаждения.

– Мы это мы, а ты - самый лучший, самый красивый, ты - наш господин!

Снова послышался тихий плеск. К несказанному удивлению и радости гнома, в бассейне появились еще две обнаженные женщины. Они смеялись, шептали нежные слова, приводящие на грань исступления и потери рассудка, холили его маленькое, крепкое тело, залечивая ласками глубокие душевные раны и зудящую боль растянутых мышц.

Как прогорклый огурец портит самое изысканное яство и заставляет гурмана недовольно морщиться, так и блаженство Пархавиэля было внезапно испорчено раздражающими обоняние запахами протухшей капусты и  прогнивших пищевых отходов недельной давности. Гном чертыхнулся и открыл глаза.

Красавиц в бассейне не было, а на поверхности воды нежно-голубого цвета плавали грязные тряпки, щепки, бумажные коробки и безошибочно узнанные носом гнома испорченные продукты. Завершал картину сюрреалистического абсурда неизвестно откуда появившийся возле бассейна обрюзгший рыжий гном в протертой до дыр холщовой рубахе, грязных штанах и остроконечном красном колпаке. Толстяк стоял, облокотившись о каменный бортик бассейна, и, абсолютно не обращая внимания на присутствие Пархавиэля, чистил огромную рыбу. Чешуйки, ошметки и мелкие кости сбрасывались любителем сырой рыбы прямо в воду.

– Эй, чего творишь, балбес?! - выкрикнул Пархавиэль в надежде, что незнакомец одумается и прекратит свинячить. - Здесь, между прочим, порядочные гномы купаются!

Чудак среагировал на гневное замечание своеобразно: покосился через плечо на голого Пархавиэля, смачно сплюнул в бассейн и невозмутимо продолжил увлекательное занятие по загрязнению искусственного водоема.

– Эй, к тебе обращаюсь, колпак заскорузлый! - настойчиво продолжал взывать к порядку Пархавиэль, обдав на этот раз нахала фонтаном грязных брызг.

Незнакомец решил ответить и, развернувшись вполоборота, одарил Пархавиэля чарующей улыбкой щербатого рта.

– Чего шумишь, рыбка?! Сейчас с севрюжкой разберусь и тобой займусь! прохрипел незнакомец и еще раз оросил и без того уже грязные воды бассейна своей слюной.

– Что значит "разберусь"?! Я тебе разберусь! - злобно процедил сквозь сжатые зубы Пархавиэль, собираясь вылезти из бассейна и задать хаму крепкую взбучку. - Ишь, слюнодел, расплевался, сейчас как врежу по башке!

– Попробуй! - ответил толстяк и откинул с головы колпак.

Там, где у порядочных гномов растут волосы или гордо сверкает лысина, у незнакомца возвышалась добрая дюжина мелких роговых отростков, витиеватых, зазубренных и покрытых какой-то пористой массой наподобие плесени.

– Кто, кто ты такой?! - заикаясь от страха, пролепетал Зингершульцо, ежесекундно моргая большими как сливы глазами.

– Не узнал, ты меня не узнал! - весело заверещал омерзительный тип, покатываясь со смеху и истерично долбя полуразделанной рыбиной о бортик бассейна. - Вот потеха, вот умора, он меня не узнал!!!

– Пасть закрой! - выкрикнул Пархавиэль, которому наконец-то удалось побороть испуг и взять себя в руки. - И отвечай, когда тебя спрашивают!

– А ты сам подумай, - загадочно подмигнул заплесневевший гном и перегнулся через бортик так далеко, что его толстые, лоснящиеся от жира щеки оказались почти вплотную с лицом недоумевающего Пархавиэля. - Подумай хорошенько, дурачок, ты меня знаешь. Не моргай глазищами, не вру! Даю подсказку: "Охватит злость, испуг иль страх и имя это на устах!" проговорил скороговоркой шалопай и быстро отпрянул назад, ловко вывернувшись из рук пытавшегося схватить его за уши Пархавиэля. - Ну и кто же я таков, мой волосатый друг?

– Не знаю, - буркнул в ответ Зингершульцо, будучи явно не в настроении разгадывать головоломки, ребусы и прочие загадки.

– Фуууу!!! - Весельчак печально закачал головой. - Ты огорчил меня, Твоя Волосатость, нельзя же быть таким тугодумом! - произнес толстяк, а затем быстро схватил рыбину за хвост и с силой запустил ее в торчащую из воды голову Пархавиэля.

– Ты что творишь, акхр тебя раздери! - воскликнул Зингершульцо, с отвращением отдирая с носа и глаз липучую массу рыбьих потрохов.

– Браво, бравусеньки! Всего со второй попытки и точно в цель! радостно заверещал толстяк, с неожиданным для его веса проворством вскочив на высокий бортик и пустившись в безудержный пляс.

Пархавиэль тихо ойкнул и принялся тереть слипшиеся от рыбьего жира глаза. Ему показалось, что из широких штанин весельчака торчали не сапоги и не голые пятки, а огромные конские копыта.

– Не три глазки, малыш, грязюку занесешь, болеть будет! - прогнусавило существо, не прекращая пляску. - Тем более это действительно копыта... подкованные лучшими мастерами и по последней моде, между прочим, - добавил толстяк, наконец-то остановившись и гордо подняв толстый палец с загнутым когтем вверх. - Ну что, Пархавиэль Зингершульцо, бывший караванщик и неудавшийся муж, давай знакомкаться, что ли?!

– Ты акхр?! - прошептали губы гнома.

– Угу-гу-гу. - Гномий черт быстро закивал плесневеющей головой и забавно сложил толстые губы буквой "о". - Акхр-мучитель первой категории, Оме Амбр, прошу жаловать, можно не любить... - пробормотал толстяк и весело захихикал. - Кстати, я твой личный душеприказчик и истязатель.

– Но... - протянул Зингершульцо.

– О, хорошо, что напомнил, - перебил его акхр и дважды хлопнул в ладоши, - у тебя сейчас как раз время процедур. Помучайся хорошенько ради меня! - подмигнул толстяк и хлопнул руками в третий раз.

Пархавиэль внезапно почувствовал, как уже почти совсем остывшая вода в бассейне становилась с каждой секундой теплее и теплее. Ровная гладь затряслась, и на ней образовались пузырьки. Жгучая боль охватила тело и прожигала насквозь раскрасневшуюся, как панцирь рака, кожу. "Я сварюсь, сварюсь заживо!" - мелькнула страшная мысль в голове гнома, судорожно барахтающегося в кипятке и безуспешно пытающегося выбраться наружу. Истошные крики боли и безудержный хохот акхра слились воедино-Душераздирающий вопль гнома встревожил обитателей чащи и нарушил первозданную тишину леса. Сойки, коноплянки и даже обычно невозмутимые галки испуганно вспорхнули с веток и бойко защебетали, наверное, пытаясь обсудить со своими пернатыми товарищами причину возникновения такого страшного звука. Вторя птичьему гомону, неподалеку в кустах недовольно хрюкнул кабан и послышался треск ломающихся веток, это лось принял крик за вой вожака волчьей стаи и стремглав кинулся наутек, спасая свои аппетитные мясные бока от знакомства с зубами хищников. Что и говорить, крик гнома был внезапен, свиреп и могуч. Он застал врасплох всех в округе, даже сидевшего невдалеке на пне голого по пояс мужчину.

Тальберт, а это был именно он, быстро вскочил на ноги и, по привычке схватив лежавший поблизости меч, развернулся к источнику шума, уже стоя в отточенной годами оборонительной стойке. Однако, увидев, что послужило причиной возмущения спокойствия, мужчина грубо выругался и небрежно отбросил оружие в сторону.

Полностью обнаженный, перепачканный с ног до головы грязью Пархавиэль сидел на траве, широко раскинув ноги, и орал. Глаза гнома были закрыты, тело содрогалось в конвульсиях бугристых мышц, а руки судорожно цеплялись за траву, вырывая ее с корнями из земли и раздирая на части тонкие, неокрепшие стебли. Вывалившаяся из костра головешка случайно коснулась пятки гнома, вызвав тем самым несказанный переполох в лесу, однако не сумев разбудить кричавшего во сне.

Тальберт подошел ближе, носком сапога закинул обугленную деревяшку обратно в костер и, удрученно покачав головой, вернулся на прежнее место. Крики мгновенно стихли, и старый вояка спокойно продолжил прерванное занятие: потрошение недавно подстреленной им куропатки.

Некоторое время Пархавиэль что-то тихо бурчал себе под нос, мерно покачиваясь из стороны в сторону. А когда его телу окончательно удалось принять вертикальное положение, гном проснулся и огорошил Тальберта самым что ни на есть банальным вопросом.

– Мужик, ты кто?! - с трудом прохрипел Зингершуль-цо, уставившись на человека узкими щелочками красных, натертых ладонями глаз.

– За такой откровенный вопрос у нас в Филании и болт в башку схлопотать можно, - невозмутимо ответил Гальберт, даже не повернув головы в сторону отошедшего от долгого сна гнома. - Но лично для тебя я как отец родной, так что называй меня просто: "спаситель"!

Пархавиэль поморщился, пытаясь поднапрячь извилины и вспомнить, чем же он обязан неизвестному человеку. Результаты усилий были мизерными: он никак не мог припомнить, где и когда познакомился с рослым нахалом, претендующим на роль спасителя. Вместо ответа почему-то возникали только вопросы: "Что со мной?", "Почему я сижу на поляне?", "Куда подевался конвой?" Здравый смысл подсказывал, что бассейн с красавицами, встреча с Моникой и даже безобразный акхр с тухлой севрюгой были лишь кошмарными видениями, сном, но засевшие в глубинах сознания страхи нашептывали иное...

– Странный вы народ, люди. Чуть что не так, так сразу "болт в башку"! единственное, что смог проворчать гном после долгих размышлений.

– Согласен, - кивнул в ответ Тальберт, не отрываясь от чистки птичьего оперения, - да и вы, гномы, тоже с причудцой бываете, так чего уж тут считаться?! Вот тебя взять, к примеру, другой на твоем месте какие бы вопросы задал: "Что со мной было, где я, где мои портки?" А ты все о других узнать норовишь. Нехорошо нос в чужие дела совать, - подытожил Тальберт, наконец-то повернувшись к озадаченному собеседнику лицом, - тем более в глухом лесу...

– А где они, портки то бишь?! - пролепетал гном, смущенно прикрывая наготу широкими ладонями.

– Сгорели, - рассмеялся Тальберт. - Так что судьби-нушка у тебя, видать, такая, до ближайшего города срамотой сверкать. Но ты не расстраивайся, народец здесь бывалый, ко всякому приучен, а тебе топать даже сподручнее будет... свежее!

Упоминание о пожаре как волшебный ключик отперло наглухо закрытые двери сознания. Пархавиэль неожиданно вспомнил все: и поломку телеги, и ночное нападен ие на отряд ополченцев кровожадных чудовищ в человечьем обличье. Рука сама собой потянулась к шее. Дрожащими пальцами гном ощупал каждый участок кожи от горла до ключицы, пытаясь найти следы укусов.

– Бесполезно, можешь не стараться! - прервал наемник попытки гнома. Уже четыре дня прошло, ранки от зубов затягиваются быстро, да и шкура у тебя добротной оказалась, крепкой.

– Четыре дня! - с ужасом воскликнул гном, вскочив на ноги и забегав нагишом по поляне. - Четыре смены, ужас какой! Зигер с Гифером явно добрались до торговцев и теперь меня ищут!

– Что точно, так точно, ищут тебя многие и не только друзья, - перебил размышления вслух Тальберт, поймав бегающего кругами гнома и властно положив ему руку на плечо. - Сядь, не мельтеши!

Послушавшись строгого голоса человека и убедительного выражения его неожиданно ставшего озабоченным лица, Пархавиэль опустился на траву.

– Начнем разбираться по порядку, то есть с того самого момента, как я тебя нашел. - Тальберт аккуратно насадил на деревянный вертел куропатку и, воткнув его в землю, присел на пень. - Я не знаю, кто ты и откуда такой странный взялся, и если честно, то на это мне абсолютно плевать! - опередил человек уже открывшего рот гнома, готового как на духу излить историю своих злоключений. - Скажу лишь одно: вчера мне пришлось свернуть с большака и укрыться в лесу. Дело не в том, что лошадь устала везти и меня, и тело бесчувственного гнома, а в неожиданно возросшем количестве солдат на до-Роге. Патрули выставлены через каждые две-три версты, на ноги подняты все: городская стража, сельские ополченцы, ветеранский резерв и даже гвардейские части. В округе переполох, власти ищут бандита-гнома, перебившего десяток солдат и спалившего "Щит Индория"!

– Я никого не убивал! - выкрикнул гном, проворно вскочив на ноги, готовый с пеной у рта доказывать свою невиновность.

– Сядь! - прикрикнул на гнома Тальберт. - Твоя суетливость начинает меня раздражать. Я знаю, что ты невиновен, сам вытащил тебя из огня, да вот только другим ничего не докажешь, все против тебя!

– Это еще почему?! - искренне удивился гном. - Если ты был там, то видел, что натворили эти... ну... пиявки-переростки...

– Вампиры, - рассмеялся Тальберт, поразившись, как метко Пархавиэлю удалось подобрать слова и подметить саму суть существования паразитов.

– Ну, так вот! - продолжил гном, размахивая руками и забавно выпучив глаза. - Нечего нам тут рассиживаться и время терять. Выходим на дорогу, ищем стражу, требуем отвезти нас в город, а там уж и рассказываем все, как было: про кровопийц и про поджог дома! Своему-то люди скорее поверят, чем гному...

Тальберт слушал пылкую речь маленького существа и в глубине души поражался детской наивности и неиспорченности его, казалось бы, четких и простых суждений. "Если бы все вопросы решались так просто, как замечательно было бы жить!" - думал Тальберт, низко опустив голову, чтобы гном не видел искривленных в печальной ухмылке губ.

– Не пойдет! - произнес Тальберт, подождав, пока пыл Пархавиэля не утихнет и гном не замолкнет. - Во-первых, моим словам никто не поверит. Не знаю, откуда ты взялся, но в филанийском королевстве не принято доверять свидетельствам обычных простолюдинов. А я кто - охранник на службе у альмирского купца, - врал не моргнув глазом наемник, - к тому же родом не из этих мест. Во-вторых, дело получило такую огласку, что окружной судья просто обязан кого-нибудь вздернуть...

– Так пущай кровоглотов и вздергивает! - выкрикнул нервничающий Пархавиэль, взмахнув рукой так сильно, что чуть не разметал костер.

– Как можно казнить призрак, миф, легенду, в которую уже давно никто не верит? - философски ответил Тальберт и, видя, как вытянулось удивленное лицо собеседника, решил дать некоторые разъяснения: - Индори-анская Церковь, да и Единая тоже, не отрицают существования живых мертвецов, питающихся человеческой плотью и кровью, но, согласно Святым Откровениям самого Индория, он "изгнал их на веки вечные из земель филанийских и близлежащих", - наизусть процитировал Тальберт изречение Великого Поборника Света. - Те, кто будет тебя судить, не поверят ни единому слову, поскольку искренне убеждены, что вампиры могут обитать где угодно: в Геркании, Империи, Кодвусе, наконец, но не на освященных рукой Индория землях. Тебя обвинят не только в убийстве и поджоге, но и в богохульстве, а это: колесование, четвертование и последующее публичное сожжение твоих грешных останков на костре. Ты хочешь быть замученным под звуки труб и фанфар?!

– Но мы же оба видели этих тварей, неужели люди настолько глупы, что не поверят словам очевидцев?! Да кто он такой, этот Индорий, бог, что ли?!

– Почти, - прошептал Тальберт, задумчиво рассматривая странного гнома. - Послушай, все-таки интересно, из какой такой богом забытой глубинки ты выполз? Ничего не знаешь ни о людях, ни о канонах Церкви, - то ли спрашивал, то ли рассуждал вслух наемник. - Если из горных районов Геркании или из Кодвуса, то все равно должен был хоть что-то об индорианах слышать!

– Махакан, - ошарашил собеседника гном.

Минуты две-три Тальберт сидел молча, пытаясь понять, издевается ли над ним спутник или произошло чудо, и подземному жителю как-то удалось выбраться на поверхность. Но почему тогда он бежал в Филанию, а не в Гер-канию или одну из бесчисленных имперских провинций, куда было проще добраться и где гораздо легче укрыться. Да и люди к гномам там лучше относятся...

– Не считай меня идиотом! - сурово произнес солдат и повернулся к гному спиной, показывая тем самым, что не желает больше общаться.

– А я и не считаю, - изумился гном, до которого вдруг дошло, что на него обиделись. - На поверхности впервой, еще семь смен, дней, по-вашему, не прошло, ничего не знаю...

– Ага, а в махаканских горных училищах учат по-фила-нийски болтать, да еще так бойко и правильно, что лучше, чем у самих филанийцев, выходит! буркнул с сарказмом в голосе Тальберт, решив больше не тратить времени на общение с отпетым вруном и заняться приготовлением куропатки.

Если бы Тальберт несколько секунд назад не отвернулся от гнома, то изумился бы, как побледнело лицо Пар-хавиэля, затряслись его руки и задрожали губы. Очнувшись от кошмарного сна, гном сразу же погрузился в пучину событий: увлекся общением с человеком, старался усвоить и осмыслить как можно больше полезной информации о местных обычаях и нравах. За разговором и размышлениями он не заметил, что не только говорит, но и думает на чужом языке.

Беспокойные мысли типа: "Что со мной?" и "Не заразно ли это?" бесконечной чередой крутились в голове и не давали покоя. В последнее время Пархавиэль успел привыкнуть к пакостным сюрпризам судьбы, но такого воистину бесценного подарка никак не ожидал. Немного успокоившись, гном попытался произнести несколько слов по-махакански. Как ни странно, он не забыл родного языка. Проверив на всякий случай, не вырос ли у него хвост и не отвалились ли уши или более важные части тела, Пархавиэль пришел к выводу, что только выиграл от непредвиденной и необъяснимой здравым смыслом метаморфозы.

Пока Пархавиэль осмысливал произошедшие с ним перемены и упорно боролся за крепость своего рассудка, толстые бока куропатки покрылись поджаристой коркой, а шипение капель жира, падающих в костер, и аппетитные ароматы готовящегося мяса взбудоражили местных обитателей. Тальберт мог поклясться, что за ближайшим кустом притаился волк, с жадностью и завистью взиравший на вертел. Солдат был спокоен и не волновался из-за близости хищника. Он и сам был хищником, только более крупным и сильным. Зверь чуял это и никогда бы не решился напасть на человека, рядом с которым лежало остро отточенное стальное лезвие.

Вынув из-за голенища короткий охотничий нож с широким лезвием, солдат срезал с вертела немного подгоревший кусок и небрежно кинул его в кусты, откуда тут же донеслось урчание и радостное причмокивание. "Куском больше, куском меньше, какая разница, а для бедолаги, может быть, это вопрос жизни и смерти, - подумал Тальберт, повернувшись к Пархавиэлю лицом и жестом пригласив его присоединиться к трапезе. - Гном, конечно, неблагодарный врун, но не умирать же ему с голоду? В конце концов, какая мне разница: кто он и что у него на уме? Скоро отправлюсь в путь и уже больше никогда не увижу его отвратительной, лохматой бороды и неуклюжей, смешной фигуры".

Понимая, что повторного приглашения ждать не стоило, Пархавиэль подсел к костру, но вместо того чтобы сразу впиться зубами в бока куропатки, гном решил попытаться как-нибудь наладить отношения со спасшим его человеком.

– Послушай, я действительно не знаю, как научился говорить по-людски, неуверенно начал гном, пристально смотря в глаза жующего человека. Возможно, из-за того, что меня эта тварь укусила. Может быть, я сам в такую же превращаюсь, не знаю, но тебе я благодарен. Ты меня из огня вытащил, четыре дня беспамятного с собой таскал, нянчился, как с маленьким, а я, выходит, тебе вроде как вру...

Пархавиэль замолчал в надежде, что человек ему что-то ответит, но Тальберт молчал. Горячее мясо обжигало рот, мешало думать и говорить.

– Согласен, это выглядит как ложь, притом очень глупая, но я говорю правду: я махаканец и не знаю, как выучился вашей речи, - произнес гном, преданно и открыто смотря в глаза человеку.

За двадцать лет на имперской службе Тальберт забыл многое: былые привычки и лица прежних соратников, вызывающе-агрессивную манеру держаться вольных наемников и их весьма вульгарный жаргон. Но было нечто, что крепко засело в его голове со времен бурной молодости и сохранилось на всю оставшуюся жизнь - умение разбираться в людях, мгновенно и безошибочно определять, кто врет, а кто говорит правду, кто прикроет спину в бою, а кто вонзит в нее нож в темной подворотне. Как ни нелепы и абсурдны были слова гнома, но Тальберт ему верил, хотя сам не мог понять почему.

– Хватит впустую болтать, ешь давай! - сказал наемник, жадно впившись зубами в горячее крылышко. - Веришь - не веришь, вру - не вру, все это пустая болтовня. Через пару минут я тронусь на запад, а тебе шевелить ягодицами на юго-восток, вон туда! - не отрываясь от еды, указал направление Тальберт наполовину обглоданным крылышком, с которого еще свисали шматки мяса и кожи.

– А это еще почему? - спросил Пархавиэль, удивившись не столько тому, что человек покидает его, а что отсылает прочь в строго указанном направлении.

– Если не ошибаюсь, то до того, как попался, ты был не один. Вчера разговорился со стражниками на дороге, они рассказали, что какой-то лесничий вместе с ополченцами поймали в лесах двоих гномов, вроде бы твоих дружков. Их отвезли в Фальтешь, - по-армейски кратко и без лишних деталей изложил ситуацию Тальберт, затем бросил обглоданную кость в костер и встал в полный рост. - Это маленький городок верстах в трех-четырех к юго-востоку отсюда. Если поторопишься, то к вечеру доберешься, хотя куда разумнее было бы отсидеться в лесу пару недель, а потом пробираться на северо-запад, к герканской границе.

– Нет, я должен спасти товарищей и найти торговое представительство Махакана, - твердо заявил Пархавиэль. - От этого многое зависит, очень многое!

– Тогда тебе повезло, - спокойно ответил Тальберт, вытаскивая из походного мешка легкую, обшитую тонкими стальными пластинами кожанку, - и твои дружки, и гномьи торговцы как раз квартируют там: одни в тюрьме, а другие в большом трехэтажном доме на центральной площади рядом с городской управой. Будь осторожен, городские стражники и окрестные ополченцы перепуганы, а это не к добру. Тот, кто в одиночку положил отряд солдат, не должен тешить себя надеждой быть взятым живым!

Пархавиэль тяжело вздохнул и с досады больно прикусил язык. Идти в город было самоубийством, но выхода другого не было. Он не мог бросить товарищей: ни тех, кого пытали в тюрьме, ни тех, кто умирал в шахте от ран. Он должен был во что бы то ни стало добраться до торговцев, должен был с их помощью спасти друзей.

Тем временем Тальберт справился с тугими ремнями кожанки и, быстро побросав в походный мешок разбросанные по поляне пожитки, вскочил на коня.

– Возьми! - Наемник бросил к ногам Зингершульцо охотничий нож. - К сожалению, больше ничем поделиться не могу. Будь осторожен и... прощай!

Тальберт развернул коня и уже отъехал на добрый десяток шагов, когда позади раздался громкий крик гнома.

– Меня зовут Пархавиэль Зингершульцо, десятник Гильдии караванщиков Махакана!

– Будешь в Альмире, загляни в таверну "Попутного ветра!", спроси у хозяина про охранника Юкера Алса. Золотых гор не обещаю, но чем смогу, помогу! - после недолгого колебания прокричал в ответ Тальберт и, пришпорив коня, скрылся в чаще.

Пархавиэль задумчиво огляделся по сторонам. Впервые за все время странствий он остался один, гол и беззащитен. Воткнув в пень бесполезный, похожий на игрушку охотничий нож, гном тяжело вздохнул и отправился в путь.

Когда висишь над пропастью, то чувствуешь страх и ничего, кроме страха, не важно, кричишь ли ты, судорожно болтая ногами в воздухе, или, стиснув зубы, собираешь остаток сил, чтобы удержать порезанными в кровь пальцами выскальзывающую из рук тонкую нить троса - последний рубеж между жизнью и смертью. И в том, и в другом случае твой мозг бьется в агонии, пытаясь найти возможность спасти хрупкое тело, избежать сокрушительного удара о земную твердь или острые камни ущелья.

Мортас был исключением из общего правила, образцом невозмутимости и хладнокровия. Вися над крепостным рвом на высоте десяти - двенадцати метров, наемник был спокоен, хотя внизу не только простиралась водная гладь, но и грозно торчали деревянные колья, которыми предусмотрительные строители замка густо усеяли искусственный водоем. Достаточно было допустить лишь одно неверное движение или чуть-чуть ослабить хватку, как человек тут же свалился бы вниз, пронзив кольями грудь и обагрив мутные воды собственной кровью.

Однако страхи и мысли о спасении не будоражили мозг авантюриста. В подобных ситуациях он бывал уже не впервой и точно знал, что ему нужно делать и, самое главное, когда. Убийцу волновало другое: он пытался понять, где же он допустил ошибку и почему его обнаружила стража.

Было темно, отблески факелов в руках суетящихся на стене солдат не могли добраться не только до поверхности воды, но даже до того места, где притаился ночной нарушитель. Сколько охранники ни пытались разглядеть, что же творилось внизу, но факелы освещали лишь верхнюю часть стены, последние пять-шесть метров, которые как раз Мортасу и оставалось преодолеть. Судя по доносившимся обрывкам разговоров, часовые его не заметили, но услышали подозрительный звук: или шум случайного падения камня, или скрежет крепежного крюка, ерзающего по обветшалой, сыпучей кладке стены.

"Вот дурни! - удивлялся человеческой глупости Мортас, раскачиваясь из стороны в сторону на тонкой плетеной веревке. - И почему стражники всегда действуют одинаково, так глупо и предсказуемо? Как только шорох услышат, так сразу орать: "Тревога, нарушитель, все ко мне, держи его!" Нет бы тихо позвать на подмогу и устроить непрошеному гостю хорошенькую встречу наверху, подловив его в тот самый момент, когда он только покажется в узком проеме между зубцов, когда будет растерян и беззащитен, как младенец. Взяли бы меня тихо и спокойно, без криков и шума, так нет, непременно нужно орать во все горло, побегать по стенам, побренчать латами и устроить такую иллюминацию, что ослепнуть можно!"

Действия стражников были смешны и предсказуемы, как игра в карты с портовым шулером. Крошечные светящиеся точки - огни факелов - растянулись вдоль стены, это подоспевшая на подмогу часовым стража искала веревку, по которой карабкался на стену убийца. "Как только найдут, так сразу же начнут швырять факелы вниз, пытаясь разглядеть, кто же к ним в гости пожаловал. Ничего, конечно же, не увидят и будут со злости из арбалетов палить, потом веревку обрежут", - просчитывал Мортас поэтапный алгоритм действий обитателей замка при отражении ночных вторжений.

Флегматично наблюдая, как события разворачивались в точном соответствии с его прогнозом, Мортас не терял времени даром. Он мог спокойно спуститься вниз, переплыть через ров и скрыться в лесу, но не в его правилах было менять свои планы и, поджав хвост, трусливо убегать прочь только из-за того, что противник оказался бдительным и смог обнаружить его присутствие.

Прежде всего Мортас снял со спины походный мешок, а затем, крепко обвязав его тонкие ремни вокруг троса, отстегнул плащ и закрепил его поверх мешка. Он успел вовремя. Как только чучело было готово, над головой убийцы просвистел первый зажженный факел, всего на долю секунды осветив плотно прижавшееся к манекену тело обманщика.

"Вот он, зараза, я видел его, он там, там!" - донеслись сверху радостные крики, послужившие убийце сигналом к активным действиям. "Пора!" решил Мортас, отпуская правую руку, чтобы выхватить из-за пояса длинный узкий нож с изогнутой рукоятью. Как только в воздухе раздалось повторное гудение падающих факелов и тьма чуть-чуть рассеялась, Мортас отпустил левую руку и прыгнул на стену.

Наемник не зря упражнялся часами в лазанье по стволам деревьев и трухлявым стенам деревенских амбаров. Он пролетел всего метра два вниз, как острие кинжала попало в узкую щель между камнями кладки и немного затормозило падение тела. Пальцы левой руки тут же нащупали замеченный им еще сверху выступающий край камня и вцепились в него мертвой хваткой. Скрежеща зубами от напряжения, Мортас перенес вес тела на левую руку, повис на ней, тем временем как кисть правой руки бойко ворочала кинжалом в щели, кроша яичный раствор двухсот, а может быть, и трехсотлетней давности. Когда же нож погрузился в углубление по самую рукоять, наемник обеими ногами оттолкнулся от стены и быстро перехватил рукоять левой рукой. Как по мановению волшебной палочки, из-за пояса появился второй кинжал, и кропотливая работа по разрушению кладки повторилась заново.

Вскоре стражники бросили вниз третий факел, и вслед ему тишину ночи пронзило жужжание арбалетных болтов, один из которых все-таки угодил в раскачивающийся на веревке мешок.

– Есть, попал, Фарел, я попал! - раздался сверху радостный крик молодого стражника. - Тащи его наверх, тяни веревку, живее!

– Не-а, на всяк случай еще пару раз засадим, чтоб не дергался! возразил более опытный товарищ.

Решение стражников застало Мортаса врасплох. Он недооценил меткость охранников замка, и теперь его хитрый план был на грани провала. Если веревку не обрежут, как он рассчитывал, а, наоборот, поднимут, то все усилия были напрасны, и ему придется спускаться вниз, притом на руках и под зловещий аккомпанемент стрел, болтов и сыплющихся на голову камней.

Недолго думая, Мортас выхватил из ножен саблю, и как только очередной факел полетел вниз, освещая веревку с раскачивающимся на ней мешком, изо всех сил метнул оружие вверх в надежде перерезать тонкий канат поверх чучела. К сожалению, сабля пролетела мимо, лишь слегка задев по плащу. Через несколько секунд внизу послышался тихий плеск воды.

– Мик, ты ничего не слышал? Вроде бы шлепнулось что-то, - донеслось сверху. - Счас узнаем, давай налегай!

Веревка быстро поползла вверх, а висевший на вбитых! между камней ножах Мортас как можно плотнее прижался к стене.

– А, черт! - раздался разочарованный голос. - Видать, бандюга взаправду в воду слетел. Вон только плащ и мешок его на канате болтается, зацепился случайно, не иначе!

– Ладно, пошли чуток погреемся, поутрянке мертвяка изо рва выловим, тогда и доложим.

– Да уж, не стоит барона по всяким пустякам среди ночи беспокоить.

Свет факелов растворился в ночи, стражники пошли греться в ближайшую башню. Как оказалось впоследствии, филанийский "чуток" затянулся до самого утра.

Кто полагается лишь на удачу и свою счастливую звезду, тот непременно становится жертвой неблагоприятно сложившихся обстоятельств, случайно натолкнувшись на засаду или угодив в хитро расставленную врагами ловушку. Именно поэтому Мортас всегда готовился к ночным визитам тщательно, долго изучая местность и просчитывая запасные варианты, прежде чем решиться сделать свой первый и единственный ход. Два дня он ходил кругами вокруг замка барона Фьюго Онария, наблюдал за графиком смены гарнизонной стражи, проверял глубину рва и прочие, казалось бы, несущественные мелочи, которые порой играли решающую роль: могли спасти жизнь тому, кто их заметил, и, наоборот, погубить того, кто ими пренебрег.

Место проникновения в замок было выбрано наемником не случайно. Здесь, со стороны леса, ров подходил вплотную к крепостной стене, так что нижние камни, покрытые зеленой плесенью, были мокрыми даже в самый солнечный день. При такой сырости крепежный раствор между камнями должен был непременно потерять былую твердость, а стену же, судя по всему, в последний раз ремонтировали очень давно, около семидесяти - восьмидесяти лет назад.

Как обезьянка из бродячего цирка, Мортас попеременно висел то на одной, то на другой руке, разминая онемевшие пальцы и суставы рук. Затем он крепко схватился обеими руками за торчащие из стены рукояти кинжалов и одним рывком подтянулся вверх. Извернув свое гибкое тело неимоверным образом, он подтянул ноги и оперся о рукояти коленями. Только после этого пальцы ослабили хватку, а тело начало медленно вытягиваться в струнку, плотно прижавшись к стене и стараясь найти наиболее устойчивое положение. Мортас замер, несколько секунд он был абсолютно неподвижным, как будто мертвым, пришпиленным к стене огромной невидимой булавкой. Потом... потом произошло невероятное: мышцы рук и ног одновременно сократились, подбросив тело на целых полметра вверх. Всего на долю секунды подлетев в воздух, Мортас ловко раздвинул ноги и оперся носками сапог о торчащие из стены кинжалы. Тело резко изогнулось влево, затем вправо, а цепкие пальцы быстро выхватили из-за голенищ еще пару ножей.

Минут десять ушло на долбление новых дыр и закрепление в них оружия, затем наемник немного отдышался и, игнорируя неписаный закон цирковых эквилибристов, повторно за один вечер совершил свой коронный номер "вертикальный прыжок".

К счастью, дальнейший подъем оказался простым. Пальцы нащупали несколько выступающих наружу камней, и Мортас ловко вскарабкался по ним на стену. Рослая фигура плавно и тихо проскользнула между крепостными зубцами и тут же прижалась к стене, став абсолютно невидимой в полночном мраке, лишь слегка освещаемом тусклым светом из бойниц.

Мышцы предательски ныли, а голова кружилась, напоминая неугомонному хозяину о необходимости хотя бы краткой передышки перед тем, как приступить к самой сложной и ответственной части плана. Именно от того, Удастся ли ему незаметно пробраться сначала в замок, а затем и в спальню барона, зависел не только успех операции, но и его жизнь. Бежать было некуда, путь к отступлению преграждала высокая крепостная стена, которую ему было никогда не преодолеть без веревки, ставшей трофеем пьяной стражи.

Из находившейся в двадцати шагах слева башни доносились возбужденные голоса и грохот о стол деревянных кружек. Охранники "грелись", позабыв об осторожности и о соблюдении хотя бы относительной тишины. Мортас был уверен, что солдаты пропьянствуют до утра. Действительно, чего им было бояться? Дежурный офицер находился далеко, нес вахту у ворот замка, двух же нападений за ночь, как известно, не бывает, тем более в мирное время, а не в суровую военную пору.

Радостная весть о гибели лазутчика мгновенно облетела караулы, и часовые, отложив в сторону алебарды, отправились спать до пяти утра, когда на их место должна была заступить дневная смена.

Два дня наблюдения за замком не пропали даром, Мортас узнал многое о привычках караульных и об однообразном распорядке их размеренной жизни. Но этого было мало, чертовски мало, чтобы решиться напасть, взяться за дело, почти обреченное на провал. Именно поэтому ближе к полудню второго дня скитаний по окрестностям Мортас сделал отчаянный шаг, открыто явился в замок под видом странствующего летописца Жака и осмелился предложить свои скромные услуги именитому филанийскому вельможе.

К сожалению, план не удался, точнее, удался только наполовину. В жилые помещения замка ученого-бродягу, конечно же, не пустили, но позволили полчаса побродить среди хозяйственных построек внешнего двора, терпеливо ожидая, пока толстощекий слуга не подбежит к нему на коротких кривых ножках и не сообщит об отказе сиятельного барона от его услуг. Горсть медяков, небрежно брошенная на землю, и настоятельное требование немедленно покинуть замок - вот и вся благодарность за нелегкий труд странствующего летописца. Жак был крайне расстроен, а скрывающийся под его личиной наемник Мортас почти ликовал. Теперь он знал всю до мельчайших деталей планировку внешнего двора: расположение казарм и амбаров, конюшни и скотного двора. Это было много, но далеко не все, чего он ожидал от визита. Расположение жилых помещений оставалось загадкой, а счастливого случая, позволившего еще раз попасть в замок, пришлось бы ждать слишком долго. Теша себя мыслью, что могло бы быть и хуже, Мортас решил не ждать благосклонности судьбы и действовать наугад.

Стены были пусты. Шагах в сорока от укрытия Мортаса, как раз за башней, бойницы которой были темны, находился маленький разводной мостик, ведущий с крепостной стены на верхние ярусы замка. "Дотуда я доберусь минут за десять, еще пять, чтобы без шума перебраться на другую сторону, - прикидывал в уме наемник, пока растирал уставшие мышцы и при помощи простых упражнений приводил в порядок сбившееся дыхание. - Примерно час уйдет на поиски спальни барона и столько же, чтобы выбраться из замка. Я успею до утренней смены караулов, обязан успеть!"

Оконная рама тихо скрипнула, дернулась и открылась, поддавшись резкому толчку извне. Ржавая защелка погнулась и вылетела из ушка, оставляя на деревянной створке зазубренный след. Сначала из темноты ночи появилась порезанная оконным стеклом рука, затем локоть, плечо, а уж потом, напоследок, внутрь просунулась и голова с густой копной черно-белых волос.

Сыплющаяся буквально отовсюду известка не только перепачкала волосы Мортасу, она щипала глаза, ноздри и не давала дышать. Даже во рту появился неприятный едкий привкус вызывающий естественное желание откашляться и как следует промочить горло.

Борясь с зудом и мучаясь от приступа тошноты, Мортас огляделся по сторонам. В келье было темно и смрадно, витавшие в воздухе густые винные пары свидетельствовали о слабохарактерности жильца, не удержавшегося от соблазна опустошить на сон грядущий несколько бутылок. Постепенно глаза привыкли к потемкам, царившим в тесной каменной клетке, деликатно называемой комнатой для прислуги. Из мрака начали вырисовываться очертания убогой обстановки: платяной шкаф с обшарпанными дверцами, маленький столик у окна, пара стульев и старенькая кровать, на которой вразвалку, широко раскинув массивные лапищи, спал глубоким сном пьяный хозяин.

Окно было слишком узким не только для карлика или гнома, но даже для в меру упитанного кота. Пыжась изо всех сил и с трудом ворочая скрюченными конечностями, Мортас протискивался внутрь, стараясь при этом не шуметь и не побить стоявшую на столе посуду.

"Главное не застрять, главное не застрять!" - крутилась в голове страшная мысль, пока не сменилась другой, более оптимистичной: "Интересно, кто напугается больше: жилец, проснувшись утром в сильном похмелье и увидев у себя в окне торс человека, или стражник, первым обнаруживший мою заднюю половину, болтающую ногами на высоте тринадцати - пятнадцати метров над землей?"

Видимо, решив не подвергать смертельной опасности жизни двоих ни в чем не повинных людей и избавить их от перспективы сердечного приступа, Мортас наконец-то поднапрягся и просунул в окошко плечи. Вторая по ширине часть тела прошла сквозь проем намного легче. К великому удивлению мученика, не загремела ни одна из стоявших на столе бутылок, даже изогнутая неестественным образом трижды вокруг своей оси вилка и грязный, затупленный нож не свалились на пол.

Мортас выпрямился в полный рост и, осторожно ступая с пятки на носок, начал прокрадываться к двери. Владелец комнаты был явно поваром, о чем свидетельствовали большой, натруженный годами на кухне живот, торчавший из-под задравшейся во сне рубахи, и сальный поварской колпак, валявшийся под кроватью рядом с объемистыми женскими аксессуарами. "Какие обстоятельства могли побудить даму оставить на поле битвы столь пикантный трофей? - лукаво улыбаясь, подумал Мортас. - Срочный вызов к хозяину или злость на мужчину, напившегося в стельку и заснувшего в самый неподходящий момент?"

Как только наемник вышел из комнаты и попал в узкий, плохо освещенный коридор, так тут же прогнал из головы шаловливые мысли и принялся составлять план дальнейших действий. Опыт многочисленных посещений усадеб и замков в ночную пору подсказывал, что комнаты поваров, прачек и прочих "дам с ведрами" редко находятся в одном крыле с господскими апартаментами и обычно отделены от них приемными покоями, обеденным залом и прочими парадными помещениями. Рядом с хозяином размещался лишь ближайший, элитарный круг прислуги: одевалыцики-раздевалыцики, мойщики-купальщики, портной, цирюльник и лакеи.

Рука по привычке скользнула за голенище, но пальцы наткнулись на пустоту, арсенал был полностью исчерпан. Тяжело вздохнув, Мортас вытащил из-за пазухи небольшой продолговатый предмет, аккуратно завернутый в серую старую тряпку. Внезапно нахлынувшие воспоминания согрели теплом сердце солдата удачи и заставили его с головой окунуться в мир прошлой, уже почти забытой жизни. "Хватит, сейчас не время, нельзя расслабляться!" - отдал холодный рассудок жестокий приказ, и очнувшийся от оцепенения наемник быстро развернул старую тряпку.

Загадочным предметом оказался короткий эльфийский кинжал в ножнах из черного бархата, прошитого по краям золотыми нитями. Рука легла на рукоять, слегка потянула вверх, и кинжал послушно выскользнул из ножен. Его лезвие было коротким и очень тонким, от самого острия до рукояти зигзагами шли серебряные прожилки. "Глупые, наивные эльфы, - с сочувствием в голосе прошептал Мортас, оглаживая рукой гладкое лезвие, - думали, что такие вот никчемные куски металла могли защитить их от злых духов и проклятий маркенских магов".

Кинжал был чисто декоративным, или, как ошибочно полагали эльфы, магическим оружием. Даже при самом удачном ударе в корпус противника наносимый узким, ломким лезвием урон заставил бы врага лишь ойкнуть и поморщиться, как от неожиданного укола портняжной булавкой. Существенное повреждение оружие могло нанести лишь при точном попадании в сонную артерию или неприкрытое забралом лицо. Несмотря на полную непрактичность и бесполезность предмета, Мортас постоянно носил его с собой, берег как талисман, как память о близком друге, погибшем за многие сотни верст от филанийской границы.

Бережно охватив ладонью узкую рукоять, рассчитанную явно на маленькую женскую руку, наемник продолжил путь. Его ноги тихо ступали по каменным плитам пола, а глаза начинали слезиться от постоянного напряжения. Мортас шел осторожно, пристально всматриваясь в темноту, прежде чем сделать очередной шаг. Он боялся ненароком наступить на хвост одной из беспорядочно снующих по коридору крыс или случайно споткнуться о забытую на полу корзинку с бельем.

Было тихо, из-за запертых изнутри дверей не доносилось не звука. Прислуга крепко спала, досматривала последние сны перед началом нового трудового дня, полного бессмысленной суеты, криков и тумаков. Минут через десять Мортас выбрался на маленькую лестничную площадку, единственное освещенное место на верхнем ярусе. Бесшумно двигаясь по каменным ступеням винтовой лестницы, наемник пробирался вниз, полагаясь теперь уже не на порядком уставшее зрение, а на свой от природы чуткий слух, способный уловить малейший звук, любое незначительное колебание воздуха, будь то скрип половицы в дальнем конце коридора, легкое покашливание во сне обитателей замка или тяжелое дыхание закованного в латы стражника.

Блуждать пришлось долго. На каждом ярусе он наталкивался на похожие друг на друга узкие коридоры, подсобные помещения и каморки прислуги, наглухо закрытые изнутри дубовыми засовами. Лишь пробродив около часа по бесконечным лабиринтам замка, Мортас наконец-то наткнулся на странную, выкрашенную в ярко-красный цвет дверь с загадочным рисунком. В центре была изображена чаша, обведенная золотым кругом, а вытянутые конусы равной длины, находившиеся сверху, снизу и по обеим сторонам от сосуда, складывались в причудливую четырехконечную звезду.

Такого необычного знака Мортасу еще не приходилось видеть, хотя он мог поклясться, что знал все геральдические изыски филанийских дворян и даже альмирских купцов, считавших себя настолько уважаемыми и именитыми, что вывешивали над лавками и домами свои собственные гербы. Потуги торгового люда приравнять себя к знати были настолько забавны и смешны, что их даже не пресекали власти, а лишь высмеивали на балах и прочих великосветских собраниях. Ну разве можно было удержаться со смеху при виде герба с изображением двух скрещенных вилок на грязной тарелке или виноградной лозы, изящно оплетающей бочонок?

Как ни странно, дверь оказалась не запертой. За ней находилась огромная тронная зала с высокими сводами и массивными квадратными колоннами. "Я, кажется, на правильном пути, - подумал Мортас, осторожно переступив через высокий порог. - Вон та дверь за троном наверняка ведет в покои хозяина: в кабинет, библиотеку, спальню или иное помещение, предназначенное только для сиятельного барона".

Не прошел Мортас и пары шагов, как его охватило тревожное предчувствие. Что-то в зале было не так, что-то настораживало и пугало. Отблески нескольких дюжин факелов плясали по зале, освещая огромные красно-черные гобелены, развешенные по стенам вперемежку с родовыми портретами. Трон был обычным, даже чересчур простым и невзрачным. Один из самых богатых и влиятельных людей в Филании, барон Фьюго Онарий был явно не амбициозен и не пытался пустить золотую пыль в глаза аристократического окружения. В других замках и поместьях Мортас видывал убранства и получше, но никогда не видел, чтобы вокруг трона правильным полукругом стояла целая дюжина мягких кожаных кресел. Присутствие комфортной мебели в корне нарушало строгие правила этикета, поскольку сидеть в присутствии хозяина замка могли лишь жена и далеко не все из ближайших родственников. Даже дети вельможи согласно филанийскому обычаю должны были стоять возле трона, покорно опустив голову и не смея смотреть в глаза отцу.

Мортас был озадачен; удивление и непонимание тут же отразились на его красивом лице. Насколько ему было известно, барон Онарий чтил обычаи, а жены и близких родных у него уже давно не было. Решив как-нибудь на досуге, за кружкой холодного, крепкого пива, поломать голову над этой загадкой, наемник уверенной поступью направился к двери за троном. Неожиданно он застыл на месте, повернул голову и начал внимательно вслушиваться в тишину. Всего мгновение назад ему показалось, что где-то там, вдали за колоннами, раздались тихие шаги, столь же бесшумные и осторожные, как крадущаяся поступь готовящегося кинуться в погоню за ланью тигра.

Ладонь наемника еще крепче сжала рукоять крохотного кинжала. Тело напряглось, готовое в любой миг отскочить в сторону и перегруппироваться для отражения атаки. Секунды напряженного ожидания слились в минуты, таинственный звук так и не повторился, хотя Мортас никогда не страдал слуховыми галлюцинациями и не был мнительным. Он мог поклясться, что слышал шаги, и не хотел успокаивать себя глупой отговоркой "показалось".

"Теперь понятно, почему двери комнат были заперты изнутри, притом не на обычные защелки, а на крепкие дубовые засовы, и почему внутри замка нет ни одного стражника, хотя снаружи дежурят усиленные караулы, - облегченно вздохнул Мортас, которому наконец-то удалось найти разумное объяснение странностям ночной жизни замка. - Старичок барон решил идти в ногу со временем и отдать дань уважения последним веяниям придворной моды. Вместо постоянно засыпающих на постах стражников он просто выпускает на ночь диких зверушек немного погулять среди пустых залов. Ну что ж, хитро, надежно, экономично, хотя есть и недостатки..."

Мортас рассмеялся, его разыгравшееся воображение представило красочную картину утреннего загона львов и гепардов по клеткам. "Несчастная прислуга делится на две группы: одни ловят зверей, а другие, вооружившись лопатами и мешками, бродят по залам и лестницам в поисках "горячих" следов присутствия хищников, - веселился наемник, снимая самым естественным образом накопившееся за долгую ночь нервное напряжение. - Интересно, а как называется должность тех мужиков, что с лопатами: подбиралыцики или ищущие?"

Неизвестно, как далеко зашел бы Мортас в своих бурных фантазиях, если бы внезапно не раздался пронзительный свист и сильный удар не обрушился бы на плечи застигнутого врасплох наемника. Невидимая угроза таилась не за колоннами, а под высокими сводами замка. Как только Мортас расслабился и собирался продолжить путь к уже близкой цели, от потолка отделилась фигура рослого человека в черном плаще и с восьмиметровой высоты обрушилась точно на спину жертве. Крепко прижатый к полу телом противника наемник орал от боли. Он не чувствовал ни рук, ни ног, даже разбитое в кровь лицо и поломанный нос не доставляли ему такого чудовищного страдания, как смятая, раздавленная, сплющенная силой удара грудь.

Враг вел себя странно, он не пытался вскочить на ноги и завершить удачное нападение быстрым ударом меча. Вместо этого он плотнее прижался к поверженному противнику, придавил его весом своего тела и старался зубами добраться до прикрытой пластинчатым воротником шеи. Мелкие драконьи чешуйки трещали и хрустели под резкими ударами клацающих зубов, прогибались, но все же в конечном итоге выдержали и защитили шею хозяина.

"Неужели вампир?! - мелькнула в голове Мортаса догадка, несмотря на полную с первого взгляда абсурдность, хоть как-то объясняющая странное поведение стража. - Но их же давно в этих местах перебили!"

В подтверждение смелой гипотезы над ухом наемника раздалось грозное, полное злости и ненависти рычание. Вампир приподнялся, сел на жертву верхом и принялся с остервенением раздирать чешуйчатый воротник когтистыми лапами.

"Не по зубам одежка, паразит!" - едва слышно прошептали губы постепенно начинающего приходить в себя Мортаса. Боль куда-то ушла, уступив место нечеловеческой силе и ярости. Одновременным резким толчком всех четырех конечностей наемник быстро подпрыгнул и встал на ноги, сбросив со своей спины как пушинку довольно упитанного захребетника.

Не ожидавший такого поворота событий вампир издал пронзительный гортанный крик и тут же кинулся вновь на поднявшегося врага. Скорость его движений была молниеносной, а сила ударов когтей сокрушительной, однако Мортасу удалось увернуться, присесть и резко уйти в сторону от размашистых движений лап. Оказавшись за спиной пролетавшего мимо кровососа, Мортас стремительно ударил его вслед полусогнутым локтем. Удар пришелся точно в затылок и, слегка подбросив вампира в воздух, впечатал его в ближайшую колонну. С треском стукнувшись лбом о каменную преграду, кровопийца повалился на пол, но тут же поднялся и застыл на широко расставленных ногах, мотая из стороны в сторону разбитой головой.

Мортас не стал дожидаться, пока враг придет в себя, и, подхватив с пола выроненный при падении кинжал, изо всех сил метнул его точно в лоб вампира. Лезвие с хрустом пробило лобовую кость и вошло в голову по самую рукоять. Не издав ни вздоха, ни предсмертного крика, тело хищника повалилось на пол.

Короткая, но жестокая схватка полностью истощила силы солдата. Как только сердцебиение немного замедлилось, а кровь перестала, чуть не разрывая сосуды, стучать по вискам, Мортас устало опустился на колени и закрыл глаза. Приступы ярости случались с ним не впервой, они спасали ему жизнь, мобилизуя возможности уставших мышц и подчиняя их единственной цели - выжить. На время затихшая боль принялась с новой, удвоенной силой терзать его тело. Поломанные ребра резали грудь, и ныл изувеченный нос, из которого еще хлестала кровь, заливая нижнюю часть лица. С рук и лба наемника уродливо свисали куски содранной кожи.

"Я дурак, дважды, нет, трижды дурак, полный кретин! - отчаянно ругал себя запыхавшийся Мортас, пытаясь усилием воли подавить боль и еще клокотавший внутри гнев. - Я чувствовал, знал, что в этом деле чтото не так... слишком высокая оплата, да и герцог был чересчур мил. Благородный ублюдок, кинул меня как кусок мяса волку в пасть, отправил на бойню!" Внезапно Мортас оборвал внутренний монолог, простая и ясная как день догадка осенила его затуманенный эмоциями рассудок. Он вдруг понял и устыдился, что зря обвинил Лоранто в предательстве, в грязных играх за его спиной. Находясь в столице Империи, за несколько сотен верст от замка барона, главный казначей не мог знать, кем был Онарий на самом деле. Для него, вельможи и влиятельного имперского чиновника, "проницательный Фьюго", как называли барона за глаза, был всего лишь опасным политическим противником, способным оказать нежелательное влияние на филанийский двор при решении важных мировых вопросов. Даже самые хитрые и пронырливые агенты, щедро оплачиваемые из имперской казны, не смогли докопаться до истинной сути существования барона и его ближайшего окружения, поскольку жили в столице и видели лишь внешнюю, показную сторону его непростой, двуличной жизни. Только ему, грязному наемнику и убийце, удалось заглянуть за завесу страшной тайны, случайно попасть в логово вампиров.

Мортас встал на ноги и, шатаясь, подошел к ближайшему гобелену. Рука крепко схватила красное полотно и с силой рванула его на себя. С уст побледневшего солдата слетели слова проклятия. За дорогостоящей декоративной тряпкой скрывался огромный, в три человеческих роста, оконный проем. Поверхность стекла была темно-синего цвета и зловеще блестела, отражая пляску пламени факелов.

"Форенсийский торьер, - с горечью отметил про себя Мортас, - если верить древним легендам, только этот редкий стекольный сплав отсеивал убийственные для кровососов лучи. В этой зале они могут собираться даже в самый солнечный день!"

Погруженный в тяжелые размышления наемник медленно подошел к неподвижно лежавшему телу, наступил на окровавленную голову врага и, отвернувшись, чтобы не видеть уродливой раны на лбу, быстрым, сильным рывком выдернул глубоко засевший в черепе кинжал. Челюсти вампира клацнули в последний раз и навеки застыли в оскале.

"А может быть, я просто сгущаю краски? Устал, боюсь трудностей, ищу отговорки, чтобы не пойти до конца, а побыстрее убраться из замка... придирчиво копался в себе Мортас, неподвижно стоя над телом вампира и терпеливо ожидая, когда же труп нежити наконец возгорится священным пламенем Индория, пожирающим, по словам священников, тела убиенных живых мертвецов. Кого я хочу обмануть, самого себя?! Возможно, не все так плохо... Фьюго придворный, а не провинциальный вельможа-затворник, его часто видели в королевском дворце, притом при свете дня. - Мортас слегка улыбнулся, смеясь в душе над своими глупыми человеческими страхами. - Нет, нужно меньше общаться с суеверными людишками, а то вскоре собственной тени бояться начну! Барон - обычный, постепенно выживающий с возрастом из ума старикашка. Ну, держит на службе, быть может, последнего во всей Филании вампира, что с того? Чем кровосос хуже обычного тигра или льва? Грешно, опасно, зато на балах есть чем похвастать: ручной вампир - экстравагантно и очень, очень неординарно!"

Священное пламя никак не хотело загораться и забирать обратно в ад тело богомерзкого упыря. "Дрова сырые", - подумал Мортас и, громко рассмеявшись собственной топорной шутке, быстро направился к двери. Размышления размышлениями, а времени у него не было, скоро должно было начать светать. Кроме кровососа-одиночки, в замке обитали около семидесяти человек прислуги и добрая сотня хорошо вооруженных стражников, готовых порубить на мелкие куски непрошеного посетителя.

Дверь за троном вела в большую темную комнату с книжными полками до потолка - личную библиотеку хозяина. Тихо прокравшись по узкому проходу между заваленным бумагами столом и лежавшими в творческом беспорядке прямо на полу стопками книг, Мортас осторожно приоткрыл ведущую в другую комнату дверь и прильнул к узкой щелочке.

Спальня барона была пуста, а огромная, роскошная кровать не тронута. "Плохой признак, - нахмурился Мортас, все-таки склоняясь к версии, что безобидный с виду старичок-барон тоже вампир. - В его-то возрасте люди спят по ночам, а не колобродят. Ох, ввязался же я в авантюру!" Массивная, обитая железом дверь бесшумно отъехала в сторону, и наемник проскользнул в спальню. Отсутствие возле даже не примятой постели общепринятой религиозной символики - священной пирамидки на ночном столике или хотя бы защитных индорианских кругов над изголовьем кровати - только усугубляло тяжкие предположения Мортаса. Как бы там ни было, а не выполнить задания наемник не мог. Он не боялся гнева могущественного герцога Лоранто, но в силу определенных, только ему известных причин не мог нарушить слова, данного человеку.

"Не важно, вампир барон или нет, но он сегодня умрет!" - подумал Мортас и решительно направился через спальню к последней двери, из-под которой пробивалась узкая полоска света.

Барон оказался намного шустрее и проворнее своего слуги. Как только Мортас взялся за резную ручку двери и осторожно потянул ее на себя, чудовищной силы удар обрушился на его и так настрадавшуюся за эту ночь грудь. Не удержавшись на ногах, наемник отлетел назад и, перевернув в полете кадку с цветами, больно стукнулся затылком о край кровати. Искры посыпались из затуманенных глаз, а язык, более не подчиняясь воле хозяина, выплеснул в лицо нападавшего поток грязных, оскорбительных слов, в очень вульгарной форме характеризующих личную жизнь старика, его почтенных предков и предметов домашнего обихода.

Среди наемников, бандитов и прочего притонного отребья ходят рассказы о якобы честных схватках один на один между убийцами и застигнутыми врасплох жертвами. Когда не меткий удар из-за угла и не ловкое движение накинутой сзади удавки решают судьбу, а когда враги степенно и с чувством собственного достоинства сходятся в смертельном бою, наговорившись до этого вдоволь и осыпав друг друга с ног до головы комплиментами. Восхищение жертвы благородством и сноровкой противника, последнее слово обреченного на смерть и прочая жеманная белиберда - лишь красивые слова и ничего более, жалкая попытка стареющих бандюг хоть как-то примирить себя с не до конца утопленной в стакане совестью и облагородить грязное ремесло. К сожалению, реальная жизнь имеет с подобными сказками мало чего общего. По крайней мере барон не слышал пьяных бредней опустившихся ветеранов наемного дела или имел свой, весьма отличный от общепринятого взгляд на то, как протекает процесс общения хорошо воспитанной жертвы с не менее интеллигентным наемником.

Железная хватка сильных когтей рванула волосы Мортаса. Тело наемника, еще не успевшего опомниться после сокрушительного броска, послушно приподнялось вверх, следуя за своей шевелюрой. Сквозь боль в затылке и резь вырываемых волос наемник почувствовал, как вторая рука барона схватила его за пояс и резко рванула на себя. "Нет, только не это!" - подумал Мортас, отправляясь в новый, еще более продолжительный и болезненный полет. Повинуясь сильным рукам, его тело поднялось и, со свистом рассекая воздух, полетело в противоположную сторону. "Кадка, дверной проем, лампада, стол, стул, камин..." - машинально пересчитывал Мортас предметы, на которые наталкивался и сшибал по пути. Разрушить или сдвинуть с места громоздкий камин ему, конечно же, не удалось, зато спина в полной мере ощутила крепость изящных и очень острых декоративных завитушек, впившихся ему под лопатки и в позвоночник.

Страшная боль и внезапно нахлынувшее бешенство спасли наемника от потери сознания, и он, стеная и охая, все-таки поднялся на ноги.

В голове Мортаса навеки отпечаталась картинка быстро приближающегося к нему тщедушного, высохшего старикашки в багровом парчовом халате. Хищные глаза, злобно смотревшие на него из-под маски морщинистого лица, изогнутые в надменной ухмылке крепко сжатые тонкие губы и даже лысый, с извилистыми нитями красных и синих вен, череп вызывали у Мортаса отвращение и страх.

Видимо, "проницательного Фьюго" не мучила жажда, и ему было совершенно не интересно, кто же из его врагов подослал наемного убийцу. В его глазах пылали ненависть и желание забить насмерть непрошеного гостя, стереть его в порошок, но медленно, получив как можно больше наслаждения от его жалобных стенаний.

Когда когти чудовища уже почти сомкнулись на горле, Мортас резко выкинул правую руку вперед и вонзил острое лезвие кинжала точно в солнечное сплетение старика. Барон застыл, в его глазах появилось удивление, затем утолки рта дрогнули, и он разразился диким хохотом, от которого закачалась лампада и даже погасло несколько настенных светильников. В очередной раз с неимоверной легкостью отшвырнув Мортаса в дальний угол кабинета, Фьюго повернулся к нему лицом и нарочито медленно вытащил из живота окровавленный нож.

– Хорошая попытка, малыш, умная, - проскрипел старческим, дребезжащим голосом Фьюго, глядя в глаза с трудом поднимающегося с пола Мортаса. - Но серебро на меня не действует, впрочем, как и солнечный свет!

– А как насчет честного поединка, без вампирских штучек и дешевых базарных выкрутасов? - прохрипел в ответ Мортас, едва держась на разъезжающихся в разные стороны ногах и опираясь о стену обеими руками. Все-таки среди людей живешь, надо бы по их правилам драться, честно!

– Какие правила, малыш? - усмехнулся удивленный вампир. - Это не игра, а жизнь!

Еще не успев окончить фразу, барон молниеносно подскочил к жертве и занес руку для последнего удара, собираясь одним быстрым взмахом когтей снести голову нарвавшемуся негодяю, который вместо того, чтобы умолять о пощаде, взывал к справедливости и пытался диктовать ему какие-то глупые правила. Однако когтистая лапа не успела достигнуть цели, вырвавшаяся из широко раскрытого рта Мортаса струя огня сбила кровопийцу с ног и отбросила назад на несколько шагов. Пару секунд объятая пламенем тварь еще металась по кабинету, поджигая все на своем пути и будя обитателей замка душераздирающими предсмертными воплями. Наконец-то обезумевший столб пламени повалился на пол и затих.

– Ну, говорил же я тебе, давай по-хорошему, по-человечьему, - прошептал Мортас, крепко прижав трясущиеся ладони к болевшей груди.

Постепенно кабинет наполнился дымом и запахом гари. Горела не только плоть, но и перевернутые бесновавшимся в агонии вампиром стулья. С чувством выполненного Долга Мортас уже собирался уходить, как его внимание привлекло лежавшее на краю стола запечатанное сургучом письмо. "Сиятельному барону Фьюго Онарию Уль Керу от графини Самбины", - было аккуратно выведено на конверте красивым женским почерком. Фаворитка короля Кортелиуса, графиня Самбина, была следующей в списке жертв. Недолго думая, Мортас засунул непрочитанное письмо за пазуху и кинулся прочь, подгоняемый раздающимися повсюду криками "пожар!" и топотом разбуженной стражи.

ГЛАВА 10

ДЕЛА ГНОМЬИ И ЛЮДСКИЕ

Матеуса Фельдсеркрауцера, полномочного торгового представителя Независимого Горного Сообщества Махакан в Священном Королевстве Филания, мучило жуткое похмелье. Острая боль в затылке вместе со спазматическими позывами уже давно опорожненного желудка неотступно преследовали его с самого утра и не давали ни минуты покоя. Вчера, когда инцидент с пропавшим караваном был наконец-то благополучно исчерпан, Матеус и его товарищи по несчастью, как он называл про себя сотрудников представительства, позволили себе немного расслабиться...

Вальяжно развалившись за столом в распахнутом до пупка домашнем халате, высокочтимый член Торговой и Дипломатической Гильдий Махакана господин Фельдсеркрауцер делал вид, что внимательно слушал заявившегося к нему на ночь глядя посетителя, хотя на самом деле занимался куда более важными и неотложными делами: пытался унять головную боль и вспомнить, что же произошло прошлой ночью между двумя и тремя часами, то есть в промежутке между прогулкой нагишом по центру города и хоровым исполнением популярных портовых песенок на крыше городской ратуши.

"Вроде бы ничего страшного не случилось, - размышлял Матеус, массируя правой ладонью ноющий затылок, - ну, пошалили вчера чуток, ну, побузили немножко, со всяким бывает, когда напьется. Ни жертв, ни разрушений особо больших нет, и это радует! Людишки здесь простые, не чета столичным снобам, простят, не впервой... Нужно подкинуть Городскому Совету деньжат, и все уладится. Главное сейчас - вспомнить, что же еще произошло ночью, не нанесли ли мы ненароком личного оскорбления кому-нибудь из членов Совета или влиятельных горожан, не натворили ли пакостей, которые не исправишь деньгами?"

В постепенно оживающей памяти торгпреда возникали все новые и новые подробности ночного кутежа: драка с патрулем городской стражи возле фонтана, погоня всей толпой за припозднившейся горожанкой и еще парочка безобидных шалостей. Однако события, происшедшие между двумя и тремя часами ночи, казалось, полностью стерлись из памяти, потерялись в калейдоскопе не связанных друг с другом картинок и потоке обрывков фраз.

"Ну и пес с ним, - прекратил бессмысленные попытки Матеус, - если никто до сих пор мне морду не начистил, значит, все обошлось. В худшем случае безвинно пострадавшие от разгула широкой гномьей души напишут пару жалоб в столицу... ну, придет из Дворца официальная нота с порицанием, что с того? Из страны не выгонят, а дальше Фальтоши при всем желании не сошлешь!"

Воспоминания гномом ночных проказ случайно задели самую болезненную тему его постоянных раздумий, взбередили самую глубокую рану его души.

В отличие от соплеменников Матеусу в жизни повезло: он никогда не был в подземельях Махакана и ужасно боялся там оказаться. Все гномы из рода Фельдсеркрауцеров были уважаемыми дипломатами и занимались трудным, но почетным делом поддержания дружеских отношений с человеческими королевствами. Его прадед был послом Махакана в Империи, дед усмирял воинский пыл далеких Виверских племен, а отец, Сексиль Фельдсеркрауцер, представлял политические интересы Махаканского Сообщества при дворе герканского короля Оугуста Манукхейма Жакота XIII, и только с ним, дипломатом в восьмом поколении, судьба сыграла злую шутку, забросив пятнадцать лет назад в ненавистную его сердцу Филанию.

Вначале жизнь казалась полной радости и чудес: шикарные посольские апартаменты в Королевском квартале Альмиры, десяток прекрасных наложниц, по сравнению с которыми самые привлекательные гномихи были всего лишь жалкими, низкорослыми курицами, раскормленными на пивных дрожжах. Матеус грелся в лучах политической славы, утопал в ласках и роскоши за казенный счет, но потом от рода Фельдсеркрауцеров отвернулась удача.

В стране усилилось влияние Индорианской Церкви, основным постулатом которой была избранность богом человеческой расы. Матеус был не силен в вопросах религии и сколько ни пытался, так и не смог понять разницу в трактовании духовных писаний индорианцами и служителями Единой Церкви, зато в житейских вопросах весьма чувствительно ощутил ее на собственной шкуре.

С тех пор минуло уже десять лет, но Матеус хорошо запомнил тот злополучный день, когда Франсиа Арана, Глава Палаты Иноземных Дел Филании, вручил ему королевский указ о разрыве с Махаканом всех ранее существовавших отношений за исключением договорных обязательств по торговым контрактам. Это был крах, уже на следующий день махаканским дипломатам пришлось покинуть Альмиру, а вслед за ней и страну. По повелению короля Кортелиуса в Филании разрешено было остаться лишь маленькому торговому представительству гномов, притом не в столице, а в находившемся в трех днях пути провинциальном городке Фальтошь.

Перспектива скорого переселения под землю для гнома, прожившего всю жизнь на поверхности среди людей, была хуже смертного приговора. Матеус уже всерьез начинал призадумываться, не прихватить ли ему посольскую казну и не податься ли в дикие леса, но вдруг ему улыбнулась удача.

Иногда так бывает: беда одного становится счастливым билетом другого. При переезде из Альмиры в Фальтошь умер сотрудник Посольства, непосредственно отвечавший за исполнение торговых контрактов и соответственно назначенный при разгоне Посольства торговым представителем. После бессонной ночи, проведенной за стаканом и размышлениями, Матеус решился занять его место, далеко не подобающее положению его рода в гномьем обществе.

"Что значат почести и слава, чего стоит эфемерная честь рода, если до скончания века придется коротать безрадостные дни в мрачном, сыром подземелье с гордым названием Махакан, вкушать гнилые плоды сомнительных привилегий среди стаи оголодавших пещерных крыс?" - задавал сам себе вопрос Матеус, постепенно приходя к самому ответственному решению в своей жизни.

Впоследствии Старейшины Махакана одобрили "самоотверженный и благородный поступок дипломата, решившегося пожертвовать своей карьерой во благо родины". В письме, полученном Матеусом через два месяца, Совет Махакана официально подтвердил его новое назначение и сообщил о сохранении за ним почетного членства в Гильдии Дипломатов с перспективой занятия места Посла в Филании при нормализации политической ситуации. На самом деле Старейшинам не хотелось видеть в своих рядах именитого отщепенца из "внешнего мира", который явно начал бы сеять смуту, подрывать общественные устои и попытался бы привнести в жизнь "новые веяния".

Филанийский двор тоже вскоре подтвердил свою благосклонность к новому представителю, но скромно, ограничившись лишь официальной аккредитацией и подчеркнуто сухими поздравлениями. Королю Кортелиусу нравился бывший посол Махакана, но выразить открыто свое отношение мешала проводимая двором жесткая политическая линия по отношению ко всем лицам и государствам "нелюдского происхождения".

Смутные времена неопределенности, страхов и тревожных ожиданий канули в Лету, грозовые тучи над головой Матеуса рассеялись, и началась новая жизнь. Уже через год торговый представитель успокоился, и его голову перестали посещать бредовые мысли о побеге с казной. Он устраивал всех: Махакан, потому что лучше других умел ладить с людьми и, следовательно, успешно вести дела; филанийский двор, поскольку умел быть незаметным: не докучал попытками влезть в политические игры и не срывал поставок стали.

Положение Матеуса постепенно укреплялось, а состояние быстро росло, вскоре он уже не жалел о сделанном шаге и корил себя лишь за глупость и лживые идеалы, мешавшие ему ранее заняться прибыльными торговыми делами. Секрет его успеха был прост: богатство валялось буквально на земле, его нужно было не полениться подобрать. Прекрасно разбирающийся в сложных международных интригах и имеющий представление о распределении сил на политической арене мира гном знал, что Махакан торговал с наземным миром не ради коммерции, а чисто из политических целей. Старейшины понимали: если у людей не будет махаканской руды и стали, то они, несмотря на подстерегающие в пещерах трудности и опасности, постараются начать добычу сами и вторгнутся на исконно гномьи территории. Кроме того, под землей не хватало продовольствия. Караваны поднимались наверх со сталью, а возвращались груженные обмененным на нее зерном.

Хитроумный Матеус удлинил цепочку торговой операции всего на одно звено. Он не контролировал сделки, а проводил их сам, не обменивал сталь на продукты, как делали гномы ранее, а продавал ее на столичном рынке, пуская всего незначительную часть получаемой прибыли на закупку продовольствия у непритязательных провинциальных дворян; барыш, естественно, оседал в его бездонных карманах. Фактически махаканский чиновник богател одновременно за счет родного государства, ничего не знающего о его махинациях, и альмирских купцов, которых гном лишил стабильного источника баснословной прибыли. Оказалось, что находиться между двух огней не так уж и опасно, как предполагал Матеус, только берясь, за дело. Махакан был доволен, что получает зерно вовремя и в достаточных количествах, а столичные купцы молчали, боясь былых связей именитого гнома при дворе.

Однако не все шло гладко. Оставшись с людьми, Матеус стал жертвой беспристрастного и жестокого правила жизни: "За все нужно платить - или расплачиваться!" Гном был готов расстаться с деньгами, но, к сожалению, ему приходилось расплачиваться. Сидя на мешках с золотом, торгпред не чувствовал себя счастливым, поскольку не мог купить себе ни уважения в обществе, ни элементарных житейских благ. Филанийские законы были строги ко всему "не человеческому". Согласно королевским указам, нелюди не могли покупать дома и рабов, вступать в браки с людьми, торговать от своего имени и т. д., и т. д., и т. д. Жить среди глупых правил и строгих ограничений было бы невыносимо трудно, если бы не находились люди, всегда готовые за мзду прикрыть грязные делишки и маленькие шалости гнома своим "добрым именем".

– Мне нечего больше добавить, господин представитель, - прервал воспоминания Матеуса голос сидевшего напротив заросшего и грязного гнома.

Фельдсеркрауцер облокотился на стол и, деловито нахмурив брови, сделал вид, что напряженно осмысливает услышанное. Медленное, ритмичное постукивание о стол ножичком для заточки перьев и невнятное бурчание, имитирующее мысли вслух, помогали Матеусу разыграть перед легковерным, но очень вспыльчивым и опасным визитером абсурдный спектакль полного сочувствия и понимания, доверительного разговора "тет-а-тет".

На самом деле Матеус не услышал за последние полчаса ничего нового, он был в курсе злоключений, выпавших на долю караванщика, а сейчас просто усыплял бдительность незваного гостя, тянул время, пока в его кабинет не ворвется городская стража и не арестует дерзкого преступника. Конечно, в глубине души торгпреду было искренне жаль несчастного служаку-караванщика, стечением безжалостных обстоятельств заброшенного за грань закона, но сделать он ничего не мог...

– Господин Зингершульцо, вы говорили чрезвычайно убедительно, и я поверил бы каждому вашему слову, - прервал гнетущее молчание Матеус, как только в дверном проеме за спиной Пархавиэля появилась плешивая голова дежурного секретаря и кивнула несколько раз, подавая знак, что стража уже на месте, - если бы не свидетельства очевидцев ваших гнусных злодеяний и не рапорт командира конвоя о дезертирстве из рядов отряда троих солдат, продолжил Матеус таким же невозмутимым тоном. - Господин Зингершульцо, сопротивление бесполезно, сейчас вы будете арестованы и переданы в руки местных властей, поскольку все преступления были совершены вами на территории Филанийского королевства.

– Чего?! - успел лишь удивленно выкрикнуть Пархавиэль, в гневе вскакивая со стула.

Слова торгового представителя послужили сигналом, по которому в кабинет ворвались четверо стражников в тяжелых кирасах и открытых полушлемах фиолетового цвета. Действия служителей правопорядка были слаженными, отточенными и быстрыми, они не оставили застигнутому врасплох Пархавиэлю ни единого шанса на побег. Уже через пару секунд гном бессильно барахтался на полу, рыча от злости и сотрясая воздух криками о своей невиновности, а солдаты, явно привычные к подобному поведению своих подопечных, невозмутимо продолжали опутывать беспомощное тело крепкими войлочными веревками.

– Послушайте, господин представитель! - прокричал, выплевывая изо рта кляп, еще сопротивляющийся десятник. - Это ложь, мы втроем были посланы на разведку, найти вас, мы не предатели, не дезертиры. В шахте гибнут остатки отряда, умирают от ран, помогите им!

Пархавиэль замолчал, одному из стражей все-таки удалось всунуть ему в рот кляп.

– Похвально, мерзавец, что тебя хоть сейчас стала волновать судьба товарищей, - громко произнес Матеус, вспомнив прежние ораторские привычки и нарочито сурово сдвинув густые брови. - Могу тебя успокоить, с караваном все в порядке: груз в безопасности, а брошенные тобой товарищи отправились обратно в Махакан. Что же касается тебя и твоих дружков, то отпираться бессмысленно! У меня на руках рапорт командира конвоя Бонера о дезертирстве из рядов отряда трех мерзавцев и отщепенцев. - При этих словах Матеус передал филанийскому офицеру исписанный мелким, корявым почерком листок бумаги. - Обращаю ваше внимание, господин офицер, и прошу передать начальству, что эта троица дезертиры и не имеют ничего общего ни с махаканской торговой миссией, ни со славной Гильдией караванщиков. От лица Независимого Горного Сообщества Махакан прошу наказать злодеев, опозоривших свою родину и причинивших вред подданным Филанийского королевства, по всей строгости ваших законов!

Фельдсеркрауцер закончил свою напыщенную речь и устало опустился в кресло. Офицер понимающе кивнул, отдал честь и удалился вслед за стражниками, волокущими по полу дергающегося и пытающегося сопротивляться Пархавиэля.

"Ну, вот и все! - с облегчением вздохнул Матеус, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. - Оказывается, подонком быть не так уж и трудно: ни сопляк-лейтенант, ни его дубины-стражники не заметили подвоха... Или только сделали вид?! Нет, - успокоил сам себя представитель, - они для этого слишком глупы, а я был когда-то мастером лицедейства..."

Умело разыгранный Матеусом спектакль успокоил головную боль и унял позывы неугомонного желудка, но совесть, притаившаяся глубоко внутри его прагматичного мозга, неожиданно решила проснуться и обрушила на неги поток ядовитых, отравляющих жизнь угрызений.

История, из которой Матеусу только что удалось удачно выпутаться, грозила разразиться большим скандалом и потерей всего, что он нажил за последние годы. Несколько дней назад по провинциальному городку поползли слухи о возвращении банды Сегиля. Горожане, как всегда, начали с опаской и недоверием коситься в его сторону, всплыли пересуды двухлетней давности, когда перепуганный проделками гномьей шайки Городской Совет чуть ли не обвинил его и остальных гномов из представительства в сговоре с бандитами.

Вслед за слухами о деяниях банды город заполнился войсками и ополченцами, атмосфера накалялась с каждым часом. Недовольные перешептывания горожан, косые взгляды и недвусмысленные намеки заставили гномов забаррикадироваться в конторе и со страхом в сердцах ожидать начала погрома. Известие о поимке двух из троих бандитов вызвало вздохи облегчения у каждого из сотрудников представительства. Служащие успокоились и принялись расставлять по местам мебель, которой в приступе коллективного страха предусмотрительно загородили окна и двери.

Однако радость была преждевременной. Примерно через час после разборки укреплений во дворе представительства появился вооруженный конвой, доставивший закованных в цепях двоих изголодавшихся и израненных гномов. В сопроводительном письме судьи содержался подробный список злодеяний пойманных негодяев и краткий отчет о наспех проведенном допросе, в ходе которого оба не переставая твердили, что они не члены банды неизвестного им Сегиля, а уважаемые караванщики, ищущие личной встречи с торговцами из Махакана. Тон письма был угрожающе официальным и строгим, судья требовал немедленных объяснений.

Самое ужасное, что преступники говорили правду. После десятиминутного разговора с ними у Матеуса развеялись последние сомнения - они действительно были солдатами пропавшего каравана. Однако официально признать это было невозможно. К тому времени за бродягами числился большой список тяжких преступлений: поджог гостиницы вместе с постояльцами и прислугой, вооруженное сопротивление властям, смерть четырнадцати ополченцев, кража семи баранов из стада одного из дворян, изнасилование трех крестьянских девиц, двух монашек и семидесятилетней бабки-повитухи. Матеус хорошо изучил повадки людей и не сомневался, что подавляющее большинство из перечисленных преступлений совершили не гномы, а рыскающие по округе отряды поборников законности и справедливости, но доказать невиновность бедолаг было невозможно, на них с облегчением списали все преступления, совершенные в окрестностях города за последние дни.

"Если сказать людям правду, то представительство тут же закроют, а по стране прокатится волна недовольств и гномьих погромов, - размышлял Матеус, пытаясь написать ожидаемый судьей ответ. - Фанатики-индорианцы начнут разжигать "праведный" гнев толпы, будет много смертей! Нужно найти выход и ни в коем случае не признавать связь заключенных со службами Махакана. Жаль Дураков, но ничего не поделать... в конце концов, сами виноваты, нечего было на поверхность высовываться!"

Поломав с полчаса голову над содержанием и над выбором наиболее подходящего тона письма, Матеус нашел единственно приемлемое решение и обвинил обоих солдат в дезертирстве. Как только стража увела заключенных со двора, его подчиненные снарядили телеги и отправились к пещере за грузом.

Занявший место погибшего Карла Бонер долго упирался и не хотел подписывать фальшивый рапорт. В порыве безудержного гнева старик чуть было не снес голову представителя топором. Только накинувшиеся на своего разбушевавшегося командира караванщики смогли утихомирить ветерана и спасти трясущемуся от страха Матеусу жизнь. Последующая за вспышкой эмоций ругань плавно переросла в конструктивный диалог, в итоге которого Бонер все-таки поставил заветную подпись и, по-стариковски расчувствовавшись, напился. Дело было сделано, Матеус спас свое место и несколько десятков гномьих жизней по всей стране, хотя, если честно, судьба филанийских гномов интересовала его весьма опосредованно.

Инцидент был успешно исчерпан, нервное напряжение эффективно снято звоном бокалов и грохотом пивных кружек, жизнь пошла своим чередом. Промучившись целый день от последствий ночного разгула, Матеус принял пару целебных снадобий и отправился спать пораньше. Он только заснул, только погрузился в сладкую негу забытья, как окно в его спальню с треском распахнулось, и вместе с осколками разбитого стекла ему на постель свалился огромный, дурно пахнущий комок шерсти. От испуга сердце Матеуса сжалось в груди, и он, позабыв о подобающих его положению нормах приличия, громко заорал и шустро полез под кровать.

К счастью чуть не умершего со страху торгпреда, загадочное и ужасно вонючее существо оказалось не оборотнем и даже не рысью, которыми кишели окрестные леса, а всего лишь гномом, завернутым в овечью шкуру. Сильный смрад, исходивший от его липкого тела, был неприятным побочным эффектом избранного гномом пути для проникновения в резиденцию Махакана. Расстояние от городских ворот до дома торгпреда разведчик преодолел ползком по сточной канаве, только так можно было остаться незамеченным в городе, кишевшем бдительными стражами и напуганными горожанами.

"А все-таки он мерзавец и нахал, этот Пархавиэль, - размышлял Матеус, постукивая толстыми пальцами по подлокотнику кресла. - Прополз ко мне через весь город, под носом у кучи народу, ввалился среди ночи в спальню, прямо на кровать, перепачкал постель, да еще натворил там таких миазмов, что полное амбре, до утра проветривать надо! - злился торгпред, с нетерпением ожидая, пока нерасторопные слуги наконец-то сменят белье и проветрят комнату. Простой десятник, какой-то вшивый бродяга-караванщик осмелился на такую неслыханную наглость. Хам, мерзавец, остолоп, нахал... но какой молодец! пришел разгневанный торгпред к неожиданному заключению. - Настоящий боец, видит цель и прет напролом, невзирая на глупые приличия и общественные нормы; нахрапист, но не глуп, и хитер. Эх, жаль, очень жаль, что им пришлось пожертвовать. Но что поделать, это общая беда всех настоящих бойцов, гномов с большой буквы, они хитры и искусны в достижении цели, всегда добиваются своего, но прямолинейны и недальновидны, не могут выбрать цель, достойную их талантов и благородства. К примеру, этот Пархавиэль, его слабость в силе духа и наивной доброте, прикрытой маской солдафонского хамства. Он выбрал для себя неверную цель, чувствовал жалость и ответственность за своих ближних, хотел им помочь. Как ни странно, это ему удалось, однако какой ценой и, главное, ради чего? Те, кого он спас, не встали грудью на защиту троих, ими же посланных в неизвестность разведчиков, а довольно быстро поддались на мои уговоры. Они трусливы и слабы, желание поскорее вернуться к домашнему очагу и привычной, размеренной жизни перевесило дружбу, честь и боевое братство. Разве такие навозные черви достойны, чтобы их защищали, жертвовали ради них жизнью?"

Внезапно пальцы Матеуса крепко вцепились в подлокотники кресла, спина вытянулась в струнку, и вздох застыл в груди. Он вдруг ясно и отчетливо вспомнил, что происходило с ним прошлой ночью с двух до трех, и... и испугался.

Отбившись от шумной толпы собутыльников, он случайно забрел в темную подворотню и там, возле сваленных досок и кучи мусора увидел грязную, оборванную нищенку, дрожащую во сне от холода и крепко прижимающую к груди маленький комочек в лохмотьях, девочку двух-трех лет.

Матеус вспомнил, как ему стало горько на душе и жалко бедных бродяг, как он повалился на грязную мостовую и зарыдал, чувствуя сострадание и искреннее желание хоть как-то помочь. Движимый благородным порывом души, он кинулся со всех ног домой, хотел принести несчастным еды и немного денег, но по дороге натолкнулся на потерянных им сослуживцев, и его закрутила, завертела веселая жизнь.

Матеус продолжал неподвижно сидеть, крепко сжимая побелевшими пальцами подлокотники кресла. Два тоненьких ручейка слез катились по пухлым щекам и терялись в густой бороде.

"Я найду, я непременно найду их и помогу!" - поклялся торгпред, неожиданно почувствовав ответственность за судьбу совершенно незнакомых ему людей.

Кто говорит, что все тюрьмы одинаковы, тому повезло: он никогда не попадал под суровую длань правосудия. Тюрьмы, как люди, бывают богатыми и бедными, опрятными и мрачными в зависимости от контингента постояльцев казенного заведения и от того, насколько власти обеспокоены судьбой преступивших закон сограждан. Если проворовавшемуся министру или опальному вельможе удается избежать королевского гнева и не попасть под горячую руку на эшафот, то жизнь его в заключении мало чем отличается от обычных будней, а наказание выражается скорее в общественном презрении и гибели его как политической фигуры, нежели в ощутимом изменении размера барского живота.

В маленьком провинциальном городке Фальтешь тюрьмы как таковой вообще не было. Судья и префект были людьми рачительными и демократичными, они не видели необходимости в бессмысленном томлении узников по сырым казематам. До вынесения приговора все преступники: и уличные воры, и уважаемые казнокрады, ожидали визита к судье в большой клетке с толстыми железными прутьями, установленной прямо посередине рыночной площади рядом с тремя виселицами. После продолжительной, иногда многодневной отсидки в "зверинце" правонарушителям наконец-то удавалось предстать пред светлым ликом Закона, воплотившегося в потного старика с жирными, слюнявыми губами, то есть в местного судью Ланса Мантия, и с замиранием сердца выслушать приговор.

Из зала суда вели три дороги: на виселицу, на каторгу и домой. Самой протоптанной, как нетрудно догадаться, была вторая, поскольку именно она являлась одной из основ процветания Филанийского королевства. Казнить человека просто, дурное дело нехитрое, а вот заставить его поработать на благо общества куда полезнее и увлекательней. Кто киркой, кто лопатой расплачивался за свои проступки и прегрешения, оплачивал долг королю и обществу на рудниках, плантациях и лесоповалах. Королевство богатело, положив в основу своей экономики принцип жизни практичного крестьянина: "В хозяйстве пригодится даже навоз!"

От преступников в тот день отвернулась удача, их казнили десятками, без проволочек ведя сразу после заслушивания приговора на эшафот. Видимо, у судьи было плохое настроение или он придерживался мнения, что чем больше разбойников будет сверкать пятками в воздухе, тем быстрее успокоятся горожане, воочию убедившись в бдительности стражей порядка.

– Вон смотри, Семиль, еще одного тащат, вроде Фимка... - обратился старик в сюртуке с оторванными рукавами к своему дружку. - Восолья, похоже, его, да отсюда точно не разглядеть...

– Остынь, Бурила, ушел Фимка, ушел, - откашлявшись и сплюнув кровью, произнес невысокий, но крепкий представитель городских низов, сидевший в углу клетки. - Как облава на привозе началась, так все и сдернули, только мы с тобой, как олухи последние, влипли!

– Да я ж хромой, Семиль, бегать-то не могу...

– Молчи, хрыч старый, лучше не зли! - огрызнулся мужик в рваных лохмотьях, осторожно ощупывая следы недавних побоев. - Кричишь те, кричишь, так нет, надо было к мясниковой дочке присосаться!

– Так я ж кошель дергал, кошель!

– Ага, кому другому ври, - тихо пробурчал Семиль, уже изрядно настрадавшись от привычек любвеобильного старикашки-напарника, - полапать девку под шумок захотел, пень плешивый, вот и влипли!

– Не-а, я здесь ни при чем, - шустро затряс куцей бороденкой старикашка в предчувствии побоев. - Это гномье во всем виновато, из-за них, нелюдей поганых, стражей в городе полно, облавы да засады кругом, из-за них, окаянных, честному вору спокойно делами заняться невмоготу.

Семиль ничего не ответил, только зло сверкнул глазами в сторону говорливого старика и тут же перевел гневный взгляд на неподвижно лежавшего у противоположной стенки клетки закутанного в овечью шкуру гнома.

Пархавиэль появился в "зверинце" ранним утром. Стражники громко переругивались между собой и долго бряцали железными запорами, перебудив всех обитателей клетки. Когда неподатливые, проржавевшие замки наконец-то поддались, латники, грубо распихивая сапогами спящих на полу заключенных, приволокли в клетку окровавленное тело бесчувственного гнома.

"Пытали, гады!" - подумал тогда сонный Семиль, инстинктивно сочувствуя товарищу по несчастью и одновременно злясь на нового сокамерника, ставшего виновником его преждевременного пробуждения.

Ближе к полудню Пархавиэль очнулся. Он приподнялся на локтях и обвел мутным взором из-под распухших век тогда еще многочисленных обитателей узилища, а затем, не говоря ни слова, отполз на четвереньках к стенке. Уже два часа гном лежал неподвижно, свернувшись калачиком и отгородившись от окружающих толстым покрывалом шкуры. Ни постоянное перешептывание заключенных, ни гомон толпы на базаре, ни даже предсмертные крики висельников, порой заглушающие барабанную дробь, не могли нарушить его искусственного и хрупкого уединения. Пархавиэль полностью ушел в себя, потеряв всякий интерес к происходящим вокруг событиям.

– А ты ведь прав, Бурила! - внезапно крикнул Семиль, поднимаясь с пола и медленно растирая затекшие от долгого сидения ноги. - Все беды наши от бородатых недомерков и еще от остроухих ослов, что себя эльфами называют. Привычка у них такая, людям жизнь портить. День спокойно прожить не могут, сволочи, чтоб человеку в чем не подгадить! Прав я, ребята?!

Вопрос, обращенный к сокамерникам, повис в воздухе, никто из находившихся в клетке даже не повернул головы в сторону пытающегося поднять бузу Семиля. Внимание ожидающих встречи с Законом людей было полностью поглощено страшным действом у виселиц, где за последний час была вздернута уже добрая дюжина заключенных.

Безразличие окружающих к его словам еще больше распалило безудержный гнев, клокотавший внутри Семиля и пытающийся найти выход наружу. "Мы все умрем, нас всех казнят из-за каких-то подонков-гномов! - заводил сам себя бродяга, сжав кулаки от злости и упорно пробираясь через заполненную народом клетку к ненавистному комку, накрытому овечьей шкурой. - Он мне заплатит, за все заплатит, задушу недомерка собственными руками!"

Потерявший рассудок вор не догадывался, что именно Пархавиэль и его друзья были истинными виновниками внезапных облав. Ему было это не важно, он не собирался искать причины и путаться в оправданиях, он просто решил выместить свои неудачи на первом попавшемся гноме. "Все они одинаковы, убью того, что под рукой!" - крутилось в голове безумца, локтями и коленями прокладывающего себе путь через толпу.

Апатия дремлющего Пархавиэля была бесцеремонно прервана серией пинков в живот. Укрывавшая его от внешнего мира шкура отлетела в сторону, и перед широко открытыми от боли и удивления глазами караванщика предстала искаженная от злости рябая физиономия, брызгающая во все стороны слюной и извергающая на него безудержный поток бранных слов. Руки и ноги крепыша не отставали от сквернословящего рта, они хаотично и яростно месили лежавшее на полу тело, стараясь превратить лицо гнома в одно большое кровавое пятно, переломать ему кости и напрочь отбить укрытые за толстым слоем мышц живота внутренности.

Боль отрезвляет, она изгоняет из головы все глупые мысли и духовные страдания, дает силы для жизни и борьбы, искореняет скверну размышлений и заразу внутренних переживаний. "Я жив и должен бороться!" - стрелой пронзила мозг Пархавиэля внезапная мысль, заставив быстро вскочить на ноги и вцепиться железной хваткой в горло противника.

Сильные пальцы гнома все крепче и крепче сжимали шею нападавшего. Безумно выпученные глаза, круговые взмахи потерявших силу рук и жалобный хрип из горла жертвы не могли смягчить гномьего приговора. Пархавиэль не задавал себе ненужных вопросов, его не интересовало, почему человек напал на него и кто он таков. Он враг, враг должен быть уничтожен - вот высшая истина, перечеркнувшая вмиг наивные представления о добре и зле и сведшая на нет все писаные и неписаные законы.

Испугавшись, что обычный мордобой мог вот-вот превратиться в хладнокровное убийство, несколько человек повскакали с мест и кинулись на помощь готовому отойти в мир иной Семилю. В принципе, их мало интересовала судьба бродяги и вора, который вскоре наверняка пополнил бы ряды висельников, но умерщвление негодяя прямо в "клетке правосудия" подорвало бы основы законности и значительно ужесточило бы приговоры остальным заключенным, имевшим несчастье находиться в узилище в этот момент.

Пара рук вцепилась Пархавиэлю в плечи, кто-то зачем-то схватил гнома за ноги, а двое рослых и сильных верзил пытались разжать его левую кисть, пальцы которой как раз и сжимали горло. Громкие чертыхания и шумная возня миротворцев все-таки привлекли внимание стражников. Сильный удар тяжелой дубинкой по затылку заставил Пархавиэля упасть на колени, сознание мгновенно упорхнуло из головы гнома, погрузив его в тяжелое беспамятство. Пальцы разжали мертвую хватку, но было уже поздно, бездыханное тело Семиля грузно повалилось на пол.

Скольжение по наклонной плоскости стало самым страшным кошмаром Пархавиэля. Реальность распадалась: Рушились здания и своды пещеры, земная твердь накренилась и разорвалась. Гномы, повозки, осколки домов и строений скатывались в бездонную пропасть небытия, в царство вечного мрака и холода, во всепоглощающее ничто. Крики страха и отчаяния тонули в грохоте падающих камней и катящихся под уклон обломков предметов, бывших еще совсем недавно частями этого гибнущего мира.

Пытаясь спастись, Пархавиэль прижался к земле и изо всех сил уцепился за торчащий из грунта камень, который вдруг ни с того ни с сего растаял у него в руках, рассыпался в прах. Поверхность накренилась еще сильнее и стала гладкой, как отполированный до зеркального блеска стальной щит. Конечности не находили опоры, и гном начал медленно скользить вниз, с ужасом осознавая, что через несколько мгновений умрет, сгинет в разверзшейся за его спиной бездне. Напрягая остаток сил, Пархавиэль принялся карабкаться вверх, но гладкая плоскость, бывшая еще минуту назад землей, продолжала неуклонно накреняться, пока не застыла почти в вертикальном положении.

Каким-то чудом гному все же удалось зацепиться на отвесном и скользком склоне, он оторвал взгляд от зеркальной глади и огляделся по сторонам. Ничего не было, только пустота и мрак простирались вокруг. Мир погиб, был уничтожен могущественной и неизвестной силой. Он остался один, без надежд и стремлений, без друзей и цели существования. "Ну и что же мне делать?" возник в голове вопрос, на который тут же нашелся самый логичный ответ. Пархавиэль разжал руки и прыгнул в великое ничто. Он летел долго, крича и непроизвольно махая руками, потом был удар, боль и незнакомые голоса...

– Вроде бы очухался, ваша честь, - прозвучал над ухом Пархавиэля пропитой мужской бас, гулкие отголоски которого еще долго блуждали в голове гнома.

– Не называй меня так, болван, я тебе не судья! - раздраженно возразил ему другой голос, более мягкий и напевный.

– Ну и как же мне к вам обращаться?

– А ты не обращайся, не обижусь. Сделал свое дело и пшел вон, холоп!

– Как прикажете, ваша ч... - осекся обиженный стражник, и его кованые сапоги загрохотали по каменным плитам пола.

Мерное потрескивание поленьев в камине и звон капель, падающих с потолка, раздражали слух Пархавиэля, но их его болевшая голова еще могла вынести. Другое дело тяжелая поступь охранника и прощальный хлопок железной дверью - они разорвали мозг, заставив гнома скорчиться от боли и нарушить тишину подземелья диким криком.

– О черт, так и оглохнуть можно... ты уж потише, дружок, - вновь прозвучал мелодичный голос, сопровождаемый легким постукиванием каблуков и скрипом старого, рассохшегося кресла. - Даю тебе минуту, чтобы открыть глазки и подобрать сопли! Дал бы больше, но времени нет, да и сыровато здесь, неуютно как-то...

Повинуясь не столько наглому требованию незнакомца, сколько вполне естественному желанию увидеть очередного мучителя, Пархавиэль открыл глаза. Помещение было мрачным и навевало изможденному гному мысли о самоубийстве. Пламя камина и двух небольших факелов освещало серые влажные стены и огромный деревянный стол, на котором в идеальном порядке был разложен богатый инструментарий местного палача. Из полумрака едва выступали смутные очертания дыбы, филанийской козы и прочих замысловатых приспособлений для препарирования души и тела в целях получения признаний.

Комната дознания была знакома гному, он был здесь вчера и самолично убедился в эффективности каждого из агрегатов. Палач и его подручные трудились долго, но безрезультатно. Крича от боли и осыпая проклятиями заплечных дел мастеров, гном "молчал" и никак не сознавался в якобы содеянных им преступлениях.

С тех пор комната пыток немного изменилась: уже не было омерзительных луж крови на полу, а возле камина появилось широкое кресло с высокой спинкой, на котором в задумчивой позе восседал неизвестный человек в объемистом красно-синем балахоне. Узкая бородка клинышком делала незнакомца похожим на молодого безрогого козла. Длинные тонкие пальцы, сложенные в замок, и забавные завитушки по краям бороды подчеркивали изысканный вкус и утонченность натуры странного посетителя.

"Невысок, щупл, костляв... - мгновенно оценил собеседника Пархавиэль и решительно поднялся с пола. - Сейчас двину ему по макушке и бежать, авось повезет!"

– Не выйдет, - меланхолично произнес незнакомец, как будто прочитав мысли гнома, - за дверью несколько стражников и во дворе дюжины три-четыре, так что геройствовать не советую, тебе же дороже будет, - лукаво прищурил глаза незнакомец и обаятельно улыбнулся.

Прозорливость и спокойствие человека остудили проснувшийся было воинский пыл Зингершульцо, а необычный покрой платья привел в замешательство. Напрягая память, гном нахмурил брови так сильно, что на его широком лбу появились весьма рельефные складки. Он пытался припомнить, где и когда мог видеть людей в похожих одеяниях, но ничего не приходило на ум, кроме сумбурных воспоминаний об одном из эпизодов казни, мимолетно виденном им из-под покрова овечьей шкуры.

Неуклюжий толстяк в похожем балдахине, но ярко-желтого цвета и с капюшоном, стоял на эшафоте возле виселиц. Он невнятно бормотал себе что-то под нос и неустанно махал длинным продолговатым предметом над головами приговоренных, то ли успокаивая их перед казнью, то ли совершая иной, непонятный гному человеческий духовный обряд.

– Ты священник? - неуверенно спросил гном.

Пархавиэль, конечно же, не угадал. Он понял, что попал пальцем в небо, как только начала подергиваться причудливая бородка незнакомца. Щеки собеседника мгновенно окрасились в цвет хорошо проваренного рака, а на глаза накатились слезы. Своды мрачного зала в ту же секунду содрогнулись от пронзительного, визгливого хохота, вызвавшего гулкий звон в ушах и волну мурашек по спине гнома. Беснующийся в приступе веселья человек ерзал по креслу, то подпрыгивая, то раскачивая из стороны в сторону и без того ветхие подлокотники. Башмаки чудака неустанно стучали по каменным плитам пола, а голова хаотично и быстро вращалась вокруг своей оси, выписывая весьма опасные для здоровья восьмерки.

"Как бы не покалечился ненароком, весельчак, - думал гном, с опаской наблюдая за бурной реакцией незнакомца, - а то еще одно убийство на меня свалят, хотя какая разница: одним грешком больше, одним меньше, я уже все равно не жилец. Пускай веселится, болезный, может быть, шейку себе подвернет!" Истерика прекратилась так же внезапно, как и началась. Повизгивания стихли, тело незнакомца прекратило ходить ходуном, а на вдруг ставшем серьезном лице человека мимолетно промелькнуло выражение ненависти и злости.

– Не угадал, милок, - уже вполне дружелюбно произнес весельчак и окинул гнома с ног до головы пытливым, изучающим взглядом, - то ли тебя по головушке слишком сильно били, то ли действительно только вчера из подземелья выполз.

– Какой я тебе "милок", мешок навозный! - взорвался гном, готовый кинуться на весельчака и хорошенько оттаскать его за жиденькую бороденку. Пропойца-карл те милок, отродье козломордое...

Пархавиэль только начал извергать поток нелестных эпитетов, но незнакомец совершил едва заметное круговое движение кистью правой руки, и гнев исчез, улетучился из разгоряченной головы гнома. Вместо ярости и сопутствующего ей желания "почесать кулаки" появились спокойствие и умиротворение, потребность осмыслить свое положение и попытаться спастись.

– Так-то оно лучше, - произнес человек, абсолютно не удивившись мгновенному изменению состояния гнома. - Похвально, что тебя интересует, кто я таков. Ты об этом узнаешь, но давай вначале поговорим о тебе! Времени нет, так что обойдемся без отвлекающих от сути дела вопросов.

Человек поднялся с кресла, поежился от холода и, растирая озябшие кисти рук, заходил кругами по комнате.

– Ты Пархавиэль Зингершульцо, десятник Гильдии караванщиков, прибыл с последним торговым конвоем в Филанию, - скороговоркой забормотал незнакомец, не обращая внимания на комичное выражение лица удивленного его осведомленностью гнома. - По дороге твой отряд попал в переделку, и командир отправил тебя и еще пару солдат за помощью к махаканским торговцам, так? неожиданно спросил человек и, получив в ответ утвердительный кивок, продолжил: - Не зная ни местных обычаев, ни нравов, вы влипли в несколько, так сказать, пикантных ситуаций, и благочестивые местные обыватели с непринужденной легкостью свалили на ваши головы свои грешки: убийства, разбой, грабеж, изнасилования невинных девиц и безобидных старушек...

Человек сделал паузу и пристально посмотрел на гнома. Однако так и не дождавшись ни единого слова, снова заговорил:

– В силу обстоятельств вам пришлось разделиться и добираться до торгашей по отдельности...

– Что ты знаешь о Зигере с Гифером?! - нетерпеливо выкрикнул Пархавиэль, бесцеремонно перебивая рассказчика. - Где они, что с ними? Они живы?!

Беспокойство о судьбе друзей было одной из немногих связующих с окружающим миром нитей, удерживающих рассудок гнома от падения в пропасть безумия и апатичного безразличия. Из слов обманщика Фельдсеркрауцера он понял, что оба товарища добрались до Фальтеши, а вот что с ними стало потом?

– Пока живы, - холодно ответил незнакомец, которому явно не понравилось, что его сбили с мысли.

– Что значит твое "пока"?!

– Вчера их направили в Альмиру. Как только дознание будет завершено, их скорее всего продадут в рабство, а если еще что-нибудь натворят, то повесят.

– Как в рабство?! - с ужасом выкрикнул Пархавиэль. - Почему, по какому праву?!

– Видишь ли, - печально улыбнулся человек, - как только вас передали филанийским властям, вы стали собственностью королевства. Если твоих друзей не казнили здесь, где они якобы натворили бед, значит, столичные ищейки что-то хотят от них узнать. После дознания, - пожал плечами человек, - их продадут на имперские галеры или в алмазную шахту, что в двух днях пути от столицы. Вешать преступников в этих краях не принято, на этом денег не заработаешь...

– Ага, - вновь перебил нетерпеливый гном, - то-то на рыночной площади веселье вовсю идет, палачи трупы с виселиц оттаскивать не успевают!

– Это не типично, - пренебрежительно и немного жеманно отмахнулся рукой человек, - профилактические мероприятия органов правосудия в целях устрашения неблагонадежного населения проводятся регулярно, дважды в год, но грабежей и убийств все равно меньше не становится. Ты бы, дружок, не глупые вопросы задавал, а сявку немного прикрыл бы и меня послушал! - сурово произнес незнакомец, видя, что гном уже собрался задать следующий вопрос. Говоря по-простому, положение твое бросовое, одной ногой в могиле стоишь. Если даже убежать удастся, в чем лично я сильно сомневаюсь, то деться тебе все равно некуда: на поверхности никого не знаешь, а к своим вернешься повесят, или что там у вас с убийцами и дезертирами делают?

– В шахте живьем замуровывают, - буркнул Пархавиэль, не понимая, к чему клонил собеседник, но наглядно представив "радужные" перспективы своего ближайшего будущего.

– У меня к тебе предложение, - сказал человек, наконец-то согревшись и возвратившись в кресло. - Я помогу тебе выйти на свободу и спасти друзей, а ты взамен ответишь на несколько моих пустяковых вопросов, например: "Как варить кунгут?"

"Передача посторонним стратегически важных сведений карается смертной казнью", - всплыли в голове гнома заученные наизусть слова служебной инструкции. Но что они значили теперь, когда Сообщество предало своих верных граждан, бросило в беде... Из обширного набора внушаемых годами общественных ценностей, норм поведения, целей и задач события последних дней пережила всего одна, простая до примитивности житейская истина: "Важны лишь невредимость собственной шкуры и судьба близких".

– Согласен, - кивнул гном, - но все же неплохо было бы узнать, из чьих рук принимаешь помощь.

– Я маг, не из этих мест, по делам направляюсь в Альмиру, терпеть не могу ни индорианцев, ни прочих ханжей-святош. Остальное расскажу по дороге, времени нет. Действие наложенных мной заклинаний заканчивается через пару минут, так что наши драгоценные жизни зависят только от скорости сокращения наших же ягодичных мышц.

Закончив объяснение, человек быстро вскочил с кресла и, забавно придерживая руками длинные полы балахона, бегом кинулся к выходу. Не размышляя над тем, какие мышцы у него "ягодичные", а какие нет, Пархавиэль подхватил с пола овечью шкуру и, даже не удосужившись обвязать ее вокруг своего волосатого тела, последовал вслед за галопирующим магом.

Камера пыток находилась в подвале здания Суда. Дежурившая в коридоре стража не обратила на беглецов никакого внимания, наверное, потому, что просто не видела их. Лишь у самого выхода один из закованных в латы стражей порядка, завидев бегущего мага, почтительно согнулся в глубоком поклоне. "Тот самый, что привел мага ко мне. Наверняка старичок на него другие чары наложил. Колдону-ка и я, по-своему, по-гномьи!" - на бегу подумал Пархавиэль и, не удержавшись от соблазна, с силой треснул кулаком по шишаку блестящего шлема. По вскрику и грохоту, раздавшемуся за спиной, гном понял, что солдат потерял сознание.

Впоследствии маг долго ругал своего нерадивого подопечного, глупая выходка которого чуть не погубила их. Темный, неграмотный гном, недавно выползший на свет из мрачных подземелий Махакана, был несведущ в законах магии и не знал, что сонные заклинания действуют лишь до тех пор, пока до "зачарованных" не дотронуться рукой.

ГЛАВА 11

СОЮЗ ОТВЕРЖЕННЫХ

– Ну, вот и все, кажется, выбрались, - с облегчением вздохнул маг, как только карета выехала за городские ворота. - Можно считать, первую часть сделки я уже выполнил, следующий шаг за тобой!

– Какой еще шаг? - прищурился гном, с опаской взирая на спасителя из-под густых бровей.

– Ты бы мог в знак благодарности за спасение твоей шкуры, точнее, двух твоих шкур, - съязвил маг, с отвращением косясь на пропахшую нечистотами овчину, - открыть мне секрет приготовления кунгутной смолы.

– Не выйдет, сначала освободи друзей, - буркнул гном и отвернулся к окну.

– Хорошо, - неожиданно быстро согласился маг, - но тогда сделай мне маленькое одолжение, избавься от вонючки, под которой ты пытаешься скрыть свои волосатые, жирные телеса. Вид голого гнома - не самое изысканное зрелище, но я его как-нибудь выдержу, а вот за свое обоняние не ручаюсь, может и стошнить...

– Сам ты дряблый индюк, - проворчал Пархавиэль, открыв дверцу кареты и выбросив на ходу свое единственное имущество. - Думаешь, балдахин нацепил, так твоей убогой дряблости под ним незаметно?! Сам тощ, как смерть, а пузо вон какое наел. Жир прямо от кости растет, чудодей! Ты хоть раз в жизни что-нибудь тяжелее ложки поднимал?! - завелся рассерженный гном.

Как ни странно, маг не обиделся, он лишь слегка улыбнулся и заботливо погладил упитанное брюшко.

– Каждому свое: кто развивает грубую силу, а кто тренирует мозги. Скажи, разве твои кулачищи помогли тебе спастись, или к побегу приложил костлявую руку "одряблый" маг?!

Пархавиэль промолчал, он жалел, что сорвался и обидел человека, вытащившего его шею из петли. "Как ни крути, а я старичку обязан, - подумал гном, уткнувшись носом в окно и притворяясь, что с интересом разглядывает быстро проносящиеся мимо деревья, кусты и детали ландшафта, включая торопящихся в город людей. - Надо быть сдержаннее, терпимее, а то совсем пропаду!"

– Кстати, беру свои слова обратно, - примирительно заявил маг, возобновляя прерванный разговор, - брюхо у тебя не жирное, а мясистое. Извини, сразу не разглядел, все-таки ты гном, конституция совершенно другая...

– А вот словами непонятными обзываться не надо! - проворчал Пархавиэль. - Что такое эта "коституция", я не знаю, но насчет твоей козлиной бороды уважительно молчу!

– Неужто и впрямь на козлиную похожа? - искренне удивился маг и принялся внимательно рассматривать жидкую бороденку в маленьком, прикрепленном к стенке кареты зеркале. - А мне лучший кодвусийский цирюльник говорил, что так модно и очень даже элегантно.

– Сбрехал, собака! - кратко, но четко выразил свою точку зрения Пархавиэль. - Коль волосья на морде нормально расти не могут, сбрей и не позорься!

– Не могу, я же маг, по статусу положено, - тяжело вздохнул человек и откинулся на мягкую спинку сиденья.

– Ну, тогда носи на здоровье, только от подслеповатых старушек подальше держись, а то с козлом перепутают и хворостиной в сарай загонять начнут.

– Всенепременно последую твоему совету, Пархавиэль, - рассмеялся маг.

– Называй меня Парх, так проще и короче!

– А ты меня Мартин, - представился человек, - ученые степени, титулы и прочие звания, я думаю, стоит опустить, не те обстоятельства...

– Кстати, об обстоятельствах, - оживился гном. - Куда ты едешь и что дальше делать намерен?

– Не я, а мы, - поправил гнома маг. - Некоторое время нам придется путешествовать вместе.

– Радостное известие... - недовольно проворчал Пархавиэль, совершенно не доверяя своему новому попутчику и немного побаиваясь его.

– Я тоже рад нашему знакомству, - невозмутимо ответил Мартин, поудобнее устроившись на мягком сиденье и закрыв глаза. - Как я уже говорил, наш путь лежит в филанийскую столицу, славный град Альмиру, во-первых, потому что у меня там важные дела, а во-вторых, именно туда отвезли твоих подельников.

– Боевых товарищей! - гордо заявил гном.

– Бандиты и воры тоже товарищи в определенном смысле, - устало ответил маг. - Какая разница?! Не придирайся к словам, уважаемый гражданин Махакана в отставке! Я изможден, хочу спать, думаешь, было так просто заколдовать с полсотни тупоголовых горожан? Лучше помолчи и послушай, пока меня не укачало и я не уснул!

Тихое поскрипывание деревянных колес и мерное покачивание кареты из стороны в сторону убаюкивало не только мага. Пархавиэль, голова которого только что перестала болеть, чувствовал, как слипались его распухшие веки и наливались свинцом конечности, но гном стойко держался, не позволяя себе уснуть, пока маг не изложит план их дальнейших совместных действий.

– Завтра ближе к вечеру прибудем на место, поселимся в какой-нибудь неприметной гостинице, и я начну поиски...

– А я?! - встрял гном.

– Отсидишься несколько дней, а там видно будет. Шататься по улицам только на неприятности нарываться. Гномов в Филании не жалуют, а уж в Альмире, где и собралась вся высокопоставленная кодла индорианских святош, тем более.

– Вроде бы и к тебе священники претензии имеют, - возразил Пархавиэль, вспомнив их разговор в темнице. - Еще неизвестно, кому из нас первому стража пику к горлу приставит: обычному гному или чародею, наведшему богомерзким колдовством порчу на целый город?

– Быстро учишься, молодец! - рассмеялся маг. - И где только слов таких нахватался: "порча", "богомерзкий"?

– Дурацкое дело нехитрое, - отмахнулся сконфуженный Пархавиэль. - Пока в клетке сидишь, и не такого услышишь, сколько уши ни затыкай!

– Так-то оно так, - произнес неожиданно ставший серьезным Мартин, - но только мантию в любое время снять можно, а вот твою гномью натуру никакой одеждой не прикроешь. К тому же у меня есть знакомства, а с ними нигде не пропадешь, даже в Альмире.

– Мантия, снять мантию... - задумчиво забормотал гном, пытаясь уловить мгновенно промелькнувшее в голове и вновь улетучившееся воспоминание.

– Ты о чем это?! - насторожился Мартин, нутром почувствовав, что тихое бормотание гнома не просто несвязанное шевеление губами.

– Да так, ни о чем...

– Нет уж, давай выкладывай! - настоял маг.

– Твой балахон, я недавно видел человека в похожей одежде, но не помню, где и когда... - признался Пархавиэль, стукнув ладонью себе по лбу. - Точно знаю, что видел, но...

– Припомни! - то ли приказал, то ли настоятельно попросил маг. - Это может быть очень, очень важно... для нас обоих.

Сколько гном ни силился, ни напрягал извилины, но его старания были напрасными. Вскоре он сдался и, демонстрируя магу свое искреннее сожаление, развел руками.

– Ладно, оставим на потом. Можно было бы попробовать вытянуть из твоей забывчивой башки воспоминания, прибегнув к помощи "богомерзкого" гипноза, но я слишком устал, - подвел черту под разговором маг и, снова закрыв глаза, откинулся на спинку сиденья.

– Кто бы еще тебе это позволил! - прошептал себе под нос обидевшийся Пархавиэль и тоже попытался уснуть.

Карета быстро набирала ход, все сильнее и сильнее Раскачиваясь из стороны в сторону и дребезжа расшатанными рессорами. Колеса пронзительно скрипели, наталкиваясь на кочки и попадая в частые ямы на дороге. Однако кучер продолжал гнать лошадей, совершенно не беспокоясь об удобствах пассажиров и игнорируя угрожающий треск хлипкой деревянной конструкции. Когда экипаж подбросило на очередной кочке, Пархавиэль больно стукнулся локтем и открыл глаза. Его ученый попутчик невозмутимо спал, прислонившись головой к обитой мягкой кожей стенке. Ни дорожная тряска, ни нарастающий топот копыт не могли нарушить по-детски безмятежного и крепкого сна Мартина.

Прежде чем растолкать отдыхавшего мага, Пархавиэль решил выяснить, что же послужило причиной сумасшедшей скачки по ухабам и рытвинам. Он открыл дверцу кареты и осторожно высунул наружу голову. Погони за экипажем, к счастью, не было, лесная дорога была пуста, и только шум листвы раскачиваемых порывами ветра деревьев да топот конских копыт нарушали девственную тишину вечернего ландшафта.

"Куда мы спешим? Еще ненароком колесо слетит", - удивлялся Пархавиэль, пытаясь окликнуть возницу. Однако сгорбленный старик не слышал его и продолжал вовсю хлестать взмыленных лошадей. Убедившись вскоре в бессмысленности затеи, гном решил пойти по иному пути.

– Мартин, проснись! - затряс за плечо Пархавиэль громко храпевшего мага. - Проснись, мужика на козлах остановить нужно, а то неровен час карета развалится! Да проснись же ты!

Внезапно карету сильно тряхнуло вправо, и гном, не удержав равновесия, кубарем откатился в противоположный угол. При резком толчке пальцы Пархавиэля машинально вцепились в мантию мага, и спящий человек бессильно повалился на пол. Вопль ужаса застрял где-то в горле гнома и не давал ему ни вскрикнуть, ни вздохнуть. Упав на пол, тело Мартина рассыпалось на мелкие части, превратилось в прах.

– Плохая рыбка, далеко заплыла, пыталась спрятаться от дядюшки Омса! раздался откуда-то сверху знакомый Пархавиэлю голос. - Рыбка-глупышка будет наказана, дядюшка Омс не любит беглецов...

Голос смолк, но в ту же секунду послышался оглушающий треск, а стенки кареты прогнулись внутрь и сотряслись от мощного удара. "Колеса отлетели", успел подумать Пархавиэль еще до того, как повалился на спину и больно ударился затылком о край сиденья.

Несмотря на потерю колес, карета продолжала быстро нестись вперед. Через пустой проем отвалившейся левой дверцы Пархавиэль видел, как мимо с ошеломительной скоростью проносились кусты, деревья и верстовые столбы. Тряска утихла, больше не было слышно ни стука копыт, ни свиста кнута одержимого возницы. Превозмогая приступ рвоты и боль в затылке, Пархавиэль поднялся на ноги и осторожно приблизился к зияющему пролому, затем, крепко уцепившись правой рукой за спинку сиденья, высунулся наружу. Лошадей не было, кучера тоже, но карета продолжала нестись, паря где-то в метре от земли и быстро набирая скорость.

– Рыбка плохая, хотела от меня уплыть! - опять послышался сверху омерзительный скрипучий голос.

Пархавиэль развернулся вполоборота, поднял голову и широко открыл от удивления рот. На крыше кареты, скрестив волосатые ноги, гордо восседал грязный зловонный акхр в красном колпаке. Он беззвучно причмокивал слюнявыми губами и стремительно размахивал над головой рыжей лапищей, как будто подгоняя только ему видных лошадей.

– Ааааа, рыбка! - протянул мучитель первой категории, завидев высунувшуюся голову гнома. - Высунулась из норки, малышка. А ну, обратно брысь!!! - произнес Омс Амбр волшебное заклинание, видимо, для усиления эффекта которого смачно плюнул прямо в раскрытый рот гнома.

От неожиданности и испуга Пархавиэль разжал руки и вывалился из мчавшейся кареты, которая почему-то оказалась не у земли, а парила высоко в небесах. Шум ветра разрывал барабанные перепонки, а сердце зажмурившегося от страха гнома замерло в груди, готовое вмиг разлететься на тысячу мелких осколков.

– Ну, хватит блажить, припадочный! - внезапно раздался издалека сонный голос Мартина, сопровождаемый весьма болезненным ударом в правое плечо каким-то тяжелым предметом, похожим, по ощущению жертвы, на подкованный каблук.

Стальная набойка оставила на плече длинный кровоточащий след, но Пархавиэль даже не ойкнул, не бросил мимолетного взгляда на свежую рану. Он молча сидел на полу, уставившись в одну точку, и тяжело дышал. Его сознание пыталось вернуться из мира кошмарных грез.

– Если ты и дальше будешь так орать, то перед сном придется затыкать тебе рот, - продолжал возмущаться изможденный многодневным недосыпанием Мартин.

– Не кричи, - прошептал Пархавиэль, вытирая кровь с плеча. - За шумы извиняюсь, конечно, но и ты хорош, из-за какого-то пустяка копытом как старый мерин бьешь...

– Пустяк, пустяк?! - не унимался маг. - За последние сутки я дважды чуть не оглох, и все из-за кого... из-за недотепы-гнома, которому, видишь ли, снятся кошмарики!

– Да пошел ты... акхру под хвост! - проворчал Пархавиэль, обидевшись и отвернувшись от мага.

– Ну вот, так всегда, - усмехнулся Мартин, которого почему-то развеселила импульсивность и обидчивость гнома. - Сначала мучает меня храпом, потом орет во сне, затем просыпается и, корча серьезную морду, учит жизни, а под конец, видимо, для особой убедительности, решает сразить меня наповал видом обнаженных ягодичных мышц!

– Да что ты ко мне все цепляешься?! - возмутился Пархавиэль, вновь поворачиваясь к ученому мужу лицом, - и что это за мышцы такие, созерцание которых тебя так возмущает?!

– Те самые, мой милый друг, на которых ты обычно сидишь, - пояснил Мартин, с трудом сдерживаясь, чтобы не покатиться со смеху. - Обычно у людей не принято показывать другим эту пикантную часть тела.

– А заставлять порядочных гномов выкидывать из окна единственную шмотку принято?! - негодовал Пархавиэль. - Хоть бы тряпку какую взамен дал, скупердяй!

– Ну нет у меня гномьих тряпок! - неожиданно сорвался на крик Мартин. Подожди немного, скоро в придорожной гостинице заночуем, там что-нибудь подходящее раздобуду, а пока, будь добр, не крутись и не ворчи попусту!

Пархавиэль не ответил, у него не было сил для бессмысленных споров и утомительных пререканий. В тот миг ему было гораздо приятнее наблюдать за мелькающими за окном пейзажами, чем спорить на такую туманную и непонятную для него тему, как человеческие представления о приличиях.

Опытный караванщик, прошедший многие сотни верст подземных маршрутов, даже не мог предположить, что бесцельное созерцание через окно мчавшейся кареты будет столь увлекательным. Деревья, колодцы, узкие проселочные тропы, ведущие на большак, быстро мелькали перед глазами, оставаясь навеки в памяти любознательного гнома.

Увлекшись наблюдением, Пархавиэль не заметил, как лошади замедлили ход. Седобородый кучер трижды стукнул рукоятью кнута о крышу кареты, подавая хозяину знак, что они благополучно добрались до таверны. Мартин тут же проснулся и, еще не успев как следует протереть сонных глаз, принялся тщательно разглаживать складки помятой в дороге мантии.

– Ну, филанийцы, ну, народец! - недовольно ворчал маг, безуспешно борясь с измятой тканью и стряхивая с величественных одеяний дорожную пыль. - Каждый себя мыслителем или пророком мнит, куда ни плюнь, в философа иль святошу попадешь, а дороги в порядок привести не могут, лоботрясы! Ну, ты только посмотри, - возмущенно взмахнул испачканными руками маг, - не мантия, а пыльный мешок какой-то, как будто не в карете ехал, а верст сто верхом проскакал!

По мнению привычного к суровым походным условиям Пархавиэля, маг был крикливым занудой, мнительным, вечно недовольным жизнью и любящим устраивать скандалы по пустякам самодуром, но на этот раз гном вполне разделял негодование попутчика. Дорога была действительно никудышной, поднятая копытами лошадей пыль оседала на стенках кареты и забивалась сквозь узкие щели внутрь, оседая на дорогой парчовой обивке и кожаных сиденьях. Глаза гнома всю дорогу слезились, кожа зудела, а муки слизистой оболочки носа чуть не заставили Пархавиэля разразиться смачным чихом. Однако боязнь навлечь на себя гнев чересчур привередливого и взбалмошного мага не давала гному последовать позывам своего страдающего естества. За весь путь Пархавиэль не только ни разу не чихнул, но даже не почесался.

Как только возница произнес заветное "тпрууу", а четверка лошадей послушно остановилась, Пархавиэль быстро вскочил, распахнул дверцу и выпрыгнул наружу, стремясь как можно скорее стряхнуть с себя едкую пыль и ощутить блаженство от обливания холодной водой из колодца.

Мечте утомленного дорогой путника не было суждено сбыться. Уже почти коснувшись босой ногой манящей зеленой травы, гном почувствовал, как его резко дернуло назад. Мартин успел схватить его за лодыжку и, осыпая проклятиями врожденную гномью суетливость и легкомыслие, втащил брыкающегося и упирающегося всеми свободными конечностями Пархавиэля обратно в карету.

– Ты что творишь, дитя природы, на виселице болтаться захотел?! накинулся маг на озадаченного неожиданным поворотом событий Пархавиэля.

– А в чем, собственно, дело? - удивился гном, не понимая, какую же глупость он умудрился совершить на этот раз.

– Да пойми же ты, горе подземельное, - уже не кричал, а едва слышно шептал обессиленный плохой дорогой и постоянным противоборством с непоседливым гномом Мартин, - мы не должны привлекать внимания окружающих. Чем ближе к столице, тем чаще встречаются и гномы, и эльфы. Ходят слухи, что в самой Альмире даже пара-другая орков обитает. Но все они живут по людским законам и соблюдают при-ли-чия, - произнес по слогам Мартин, по-отечески снисходительно постукивая скрюченным указательным пальцем по широкому гномьему лбу. - Они не бегают средь бела дня голышом и не кувыркаются, как блохастые собаки в мокрой траве, по крайней мере прилюдно!

– Ну и что же мне теперь делать, до самой столицы в карете сидеть? Ты, значит, в харчевне сытно жрать и сладко спать будешь, а мне тут куковать?! возмутился Пархавиэль, которого уже начинала бесить творившаяся вокруг него несправедливость.

– Потерпи чуток, сейчас что-нибудь придумаю, - обещал маг и, не обращая внимания на вновь раскрывшего рот гнома, вышел из кареты.

Оставшись один на один с самим собой, Пархавиэль Удрученно вздохнул и прижался горячей щекою к стеклу. Выбор был небольшим: коротать время в мучительных самокопаниях или наблюдать за размеренной жизнью гостиничного двора. Без колебаний Пархавиэль пошел по второму пути.

Гостиница выглядела намного престижнее и опрятнее, чем "Щит Индория", в поджоге которого совершенно безосновательно обвинялся гном. К большому трехэтажному строению примыкали две пристройки, а неподалеку виднелась еще парочка маленьких домиков, предназначенных для отдыха прислуги заезжих господ. Все здания, включая конюшню и скотный двор, были выкрашены в черно-белый цвет, а крыши покрыты одинаковой ярко-зеленой округлой черепицей. Переливаясь под лучами заходящего солнца, крыши причудливо блестели и напоминали гному чешуйчатые спины огромных ящериц, греющихся под последними лучами уходящего дня.

Что и говорить, гостиничный двор был ухожен и никак не сочетался с невзрачным видом пыльного, разбитого тракта. Он был сказочным островком порядка и красоты в море запустения и хаоса, оазисом благополучия в пустыне разрухи. Сам двор и даже дорожки между зданиями были выложены кирпичом, аккуратно стриженные газоны и два ровных ряда высоких деревьев навевали томную сонливость и успокоение. Под ноги вальяжно расхаживающих взад и вперед постояльцев не бросались бродящие без присмотра куры и поросята, и перед парадным входом не было видно ни перепачканных навозом конюхов, ни поварят в прожженных, засаленных фартуках.

"Да-а-а, видно сразу, халупа для богачей, - пришел к выводу Пархавиэль, мысленно сравнивая ее с грязным и затхлым двором "Щита Индория". - Чем все красивее вокруг, тем больше ты за это платишь. Мне-то без разницы, а вот зануде-чародею раскошелиться на славу придется. Ну ничего, его сума стерпит, зато выспимся на перинах и пожрем всласть..."

Попеременно рассматривая то прогуливающиеся по двору парочки разодетых в богатые платья дворян, то изящные барельефы на фасаде здания, гном совершенно не заметил, как в карете снова появился маг.

– На, держи! - произнес Мартин и кинул в руки растерянного гнома огромную белоснежную простыню. 

Закутайся пока в это, а там раздобуду какое-нибудь барахлишко. На гномов здесь не шьют, а детские тряпки на твоем пузе потрескаются, так что придется тебе, вооружившись иголкой и ножницами, запереться в комнате и вечерок поработать белошвейкой.

– А может быть, колданешь? - жалобно попросил гном, с испугом представив себя на месте портного. - Взмахнешь пару раз лапищами, наложишь заклинание, одежда и появится. Маг ты или не маг, в конце концов?!

– Хорошо, я колдану, превращу тебя в барана или осла... баранам одежда без надобности... - сжав от злости зубы, прошептал Мартин, а затем сорвался на крик: - А ну, хватит болтать, живо обвернулся тряпкой и марш за мной, любитель прикладной магии!

Послушно закутавшись в простыню, Пархавиэль пробормотал что-то себе под нос и засеменил вслед за магом к дверям гостиницы. Путаясь в складках и чертыхаясь каждый раз, как босые ноги наступали на волочащиеся по камням края ткани, гном стремился как можно быстрее попасть внутрь респектабельного постоялого двора. Причина спешки заключалась не в неудобствах новой одежды, а в том гнетущем внимании, с которым несколько десятков глаз наблюдали за упорной борьбой гнома с простыней. Пархавиэль сгорал со стыда, на него пялились все: горничные, бегущие через двор с бельевыми корзинами, лакеи, проветривающие вещи из господских сундуков, и даже пара вельмож, прогуливающихся по двору.

– Не дрожи, - тихо прошептал Мартин на ухо смущенному Пархавиэлю, экстравагантность наряда - признак всего лишь легкого душевного расстройства, а не преступного умысла. Готов поклясться, что вон та парочка столичных щеголей тебе завидует. Каждый день им часами приходится ломать голову, как же разнообразить наряд. Они обвешиваются бантами и лентами, обшивают платья бахромой и прочей дрянью ради того, чтобы выделиться из толпы таких же бездельников и слабоумных балбесов, быть не таким, как все, а ЛИЧНОСТЬЮ, - презрительно произнес маг, одновременно обмениваясь с глазевшими на них вельможами уважительными поклонами. - А ты их всех перещеголял. Дураки и не догадывались, что секрет успеха так дешев и прост: обвернулся простыней и сразу стал основателем нового направления придворной моды.

Пархавиэль так и не смог понять сложной и противоречивой человеческой логики: "Пробежаться нагишом в людном месте значило нарушить приличия и вызвать подозрения, сделать то же самое, но в простыне, - добиться признания и успеха!"

Полная сарказма и глубоко скрытой ненависти к родовитым бездельникам речь мага не успокоила сконфуженного гнома, но Пархавиэль был благодарен Мартину за дружескую поддержку. Уже давно никто не беспокоился о том, что он чувствовал и каково у него было на душе. "Сочувствие ближних - вещь бесполезная, но зато такая приятная!" - отметил про себя, слегка улыбнувшись, гном и переступил через порог гостиницы. К великому огорчению новоиспеченного законодателя светской моды, мучения не закончились, а, наоборот, только начались.

Холл заведения был обставлен мебелью из красного дерева, мягкими пуховыми кушетками и огромными кожаными диванами, расположенными как вдоль стен, так и в центре зала. На поражающих глаз белизной стенах висели картины, на которых были изображены живописные пейзажи филанийской природы и какие-то напыщенные сановники в парадных мундирах. Пархавиэль вначале попытался быстренько прикинуть в уме, сколько же могла стоить окружавшая его роскошь по махаканским ценам, но тут же одумался и оставил безумную затею, уж слишком баснословными и умопомрачительными показались цифры...

Подавляющая величественностью красота дорогостоящего антуража не испугала гнома так сильно, как изумленные взгляды прислуги и гримасы отвращения на лицах постояльцев. В эту трудную минуту жизни Пархавиэль вновь остался один. Мартин покинул его, бросив на прощание властное "стой здесь!", зачем-то поспешил к низкорослому толстяку в парчовом сюртуке, стоявшему за высокой деревянной стойкой.

Маг пытался что-то объяснить управляющему, то приветливо улыбаясь, то корча недовольные гримасы и отчаянно жестикулируя руками. Пархавиэль не слышал слов, но понял смысл по тому, как подозрительно косился на него толстяк, да и остальные присутствующие. Двое дворян, до появления гнома мирно беседовавшие за маленьким столиком у окна, вскочили со своих мест и, демонстративно опрокинув с грохотом стулья, ушли. Еще одним недовольным оказался лысый старичок в расшитом золотом дублете и с зонтиком от солнца вместо меча на поясе. Отвлекшись от созерцания обнаженных девиц на картинах, вельможа подозвал к себе проходившего мимо служителя гостиницы и нарочито громко, чтобы слышали все остальные, начал возмущаться:

– Позор... не гостиница, а скотный двор... Ну ладно эльф из благородного семейства, но какой-то вонючий заморыш-гном... немедленно уезжаю... - доносились до стоявшего вдалеке гнома обрывки фраз, которые престарелый постоялец сопровождал постукиванием каблуков по узорным напольным плитам и размахиванием зонтом.

"Забил копытом, конь плешивый!" - выругался про себя Пархавиэль, боясь, что вот-вот разразится скандал и его выкинут взашей или, что еще хуже, арестуют.

Однако остальные постояльцы были более сдержанны в проявлении чувств, видимо, считая устраивать публичные скандалы ниже своего дворянского достоинства: трое молча покинули зал, другие вернулись к своим делам, игнорируя присутствие гнома. Лишь одна дама в красном платье с откровенным декольте к высокой стойкой воротника не сводила с гнома красивых карих глаз. Ее белоснежная грудь вздымалась в такт учащенному дыханию, а взор медленно скользил по складкам простыни, внимательно изучая каждый изгиб ткани, каждый волосок на обнаженных плечах гнома.

"Боги Великого Горна, она же меня зенками раздевает! - ужаснулся внезапной догадке Пархавиэль, раскрасневшись со стыда и пытаясь как можно плотнее закутаться в ткань. - Поверить не могу, такая благородная дама... чего ей от меня надо?!"

Пархавиэль не успел найти ответа на этот вопрос. На его плечо внезапно легла влажная рука подошедшего сзади Мартина, и вкрадчивый голос спутника произнес долгожданную фразу: "Все улажено, пошли!" Обрадованный гном быстро засеменил вслед за направившимся к лестнице магом, стараясь не обращать внимания на преследующие его недружелюбные взгляды и держаться как можно дальше от, безусловно, безумной, но чарующе красивой женщины.

Валегертес ден Штерц - это неблагозвучное, каркающе-шамкающее выражение обозначало на махаканском языке страшное древнее проклятие и дословно переводилось как: "вездесущая кара". Обычно несуеверные гномы боялись гневить богов и произносить название ужасного наказания полностью, поэтому в обиходе сокращали его до "вадешь".

Люди мало интересовались многовековой культурой гномов, изучали ее однобоко, исключительно в узких рамках металлоплавления и горного дела, в которых маленькие человечки были непревзойденными мастерами. Что же касалось неточных наук и искусства, то университетская профессура и прочие ученые мужи предпочитали упиваться благозвучиями эльфийской речи и черпать вдохновение из ритмичной прозы степных кхертов, но никому не приходило в голову всерьез заняться языком горного народа. Лишь однажды кто-то из малоизвестных герканских ученых удосужился перевести древний гномий манускрипт и, второпях толком не разобравшись, умудрился приравнять "вадешь" к заурядной порче.

На самом деле проклятие не имело ничего общего с происками злобных односельчан по сглазу соседей или с любым иным понятием, являющимся неотъемлемой частью так называемой черной магии. Правильно было бы трактовать выражение как: "злой рок, грозящий медленной, мучительной и неминуемой смертью души и тела". Согласно преданию, Боги Великого Горна убивали разгневавшего их гнома не мгновенным ударом сияющей молнии, а постепенно, лишая его друзей и близких, обрекая вначале на муки духовные, а уж потом телесные. Душевные страдания, одиночество, боль, увечья и снова боль, а лишь потом желанная смерть - вот долгий и мучительный путь "вадеша", растянутый порой на целую жизнь.

"Я проклят, я точно проклят! - ужасался Пархавиэль, слизывая кровь с уколотого портняжной иглой пальца. - Сначала фортель Моники с отменой свадьбы, затем гибель отряда, скитания, потеря друзей, безумные выходки акхра, не дающего мне спать по ночам, позор, изгнание, пытки и вот теперь это..."

Гном с отвращением отбросил в сторону многострадальные обрезки тряпок, из которых уже битый час пытался скроить себе простую, без узоров и прочих изысков рубаху. "Не могу я, не умею и не хочу учиться! Я солдат, а не портной!" - горячился гном, пытаясь найти хоть какую-то отговорку, чтобы закинуть ненавистные человеческие обноски в дальний угол комнаты и со спокойной Душой лечь спать.

Еще недавно, когда они с Мартином только вошли в гостиничный номер, Пархавиэль надеялся, что маг поленится выполнить данное им обещание и, вместо того что-бы бегать по гостинице в поисках старых тряпок и портняжных инструментов, просто наколдует одежду. Однако мечты развеялись, когда Мартин вернулся с двумя большими мешками, в одном из которых были порванные обноски, а в другом стоптанные башмаки. Гордо вручив обомлевшему Пархавиэлю набор иголок, нитей и ржавые ножницы, маг вывалил на пол возле кровати содержимое обоих мешков и, сославшись на важные дела, тут же удалился.

– Да, да, как же... так я тебе и поверил... - обиженно прошептал Пархавиэль вслед скрывшемуся за дверью Мартину. - Какие могут быть на ночь глядя важные дела; тайная встреча с заезжей магичкой или компания разгульных сельских девиц?!

Латать дыры и накладывать заплаты на кожаные штаны Пархавиэль научился в походах. Ставить набойки и прибивать к сапогам оторванные подошвы - тоже было неотъемлемой частью караванной жизни, поэтому и не заняло много времени. Облачившись в собственноручно укороченные и залатанные кожаные штаны дикого красно-коричневого цвета, Пархавиэль примерил сапоги, внимательно оглядел себя со всех сторон и, явно удовлетворенный результатом тяжких трудов, звонко похлопал ладонями по толстому животу. Дело оставалось за малым: скроить из двух дюжин разорванных холщовых рубах всего одну, но целую. Вот тут-то и начались муки творчества...

Непослушная иголка постоянно выскальзывала из огрубевших, привычных к топору рук, нитки путались и рвались в самый неподходящий момент, а уж если Пархавиэль решался что-то отрезать, то линии непременно шли вкось и виляли сумасшедшими зигзагами. С трудом сшитая рубаха не дожила даже до первой примерки, гном только взял ее в руки, как сразу же стало ясно, что левый рукав в два раза короче правого, а ворот пришит где-то на пупке.

Не на шутку разозлившись, неумелый портняжка покромсал свой шедевр на мелкие лоскутки, а потом просто не оставалось ничего другого, как сшить из мелких разноцветных и разноформенных лоскутков что-то наподобие покрывала с прорезью для головы.

Именно за этим кропотливым занятием и коротал Пархавиэль время, сидя на подоконнике открытого окна. Красный овал солнца медленно скрывался за горизонтом, в воздухе начинало веять прохладой и свежестью. Наступала ночь, время суток, воспетое влюбленными и трубадурами, время романтики и чудес, страха перед неизвестным и внезапных смертей...

В комнате царил полумрак. Пять горевших свечей стоявшего на столе канделябра могли осветить лишь малую часть огромного пространства, погруженного в зловещую темноту: стол, кресло, софу и двух человек. Оба хранили молчание и думали о своем: она лежала на софе и читала письмо, а он терпеливо ждал, лишь изредка теребя края мантии тонкими, как у менестреля, пальцами.

Женщина грациозно растянулась на мягких подушках, подобно дикой кошке, отдыхавшей после удачной охоты. Изгибы красивого тела были пленительны и могли свести с ума любого, даже самого стойкого к женским чарам мужчину. Тонкая ткань полупрозрачного черного пеньюара подчеркивала белизну нежной кожи и соблазнительно выставляла напоказ самые сокровенные, интригующие участки тела. Красивое, волевое лицо и длинные пряди черных волос, ниспадающих плавными волнами на упругую грудь, завершали портрет томной соблазнительности, написанный рукой самой великой природы.

Графиня была красива, расчетлива и умна. Это убийственное сочетание качеств позволило ей добиться многого в жизни. Одной из самых легких и мимолетных побед стала привязанность к ней филанийского короля. Однако мужчина, сидевший в кресле напротив, буквально на расстоянии вытянутой руки от обольстительного тела фаворитки, был далек от агонии возбуждения и приступа дикой, необузданной страсти. Его грудь вздымалась ровно, а лицо выражало полное безразличие и даже снисходительное презрение к наивной попытке графини смутить его видом обнаженных прелестей.

"Даже не подумала одеться, дрянь! - мысленно возмущался Мартин, внимательно следя за изменением выражения лица читавшей письмо Гильдии Магов графини. - Зачем ей понадобился этот глупый спектакль? Уж явно не для того, чтобы меня очаровать. Она вампир, я маг, друг друга знаем давно, и никаких симпатий возникнуть не может. Тогда зачем: немного подразнить, поиздеваться надо мной и показать, что не считает меня полноценным мужчиной?!"

– Без злого умысла, Мартин, просто не было времени, - внезапно произнесла нараспев Самбина, не отрывая глаз от последней страницы письма. Ты уж извини, только приехала и даже переодеться не успела.

– Неужели Ложе Лордов удалось открыть, как читать мысли магов? Мои поздравления... - холодно произнес на самом деле немного сконфуженный и удивленный маг.

– Да что ты... - рассмеялась графиня, - никому и в голову не пришло время впустую тратить. У всех более важные дела: житейские дрязги, заботы, клановые разногласия...

– Тогда как же, если не секрет?!

– Секрет, - кокетливо улыбнулась Самбина и, аккуратно сложив, положила на столик прочитанное письмо. - Давай не будем вдаваться в подробности, спишем мою догадку на женскую интуицию.

– Женскую?! - наигранно удивился Мартин, уязвленное самолюбие которого не могло упустить возможности съязвить и хоть немного испортить триумф противника.

– Ах да, совершенно забыла, я же для тебя не женщина, а кровожадное чудовище, монстр в человечьем обличье, - вздохнула графиня, плавно изменив положение тела.

– Не будем об этом, - резко закончил разговор на весьма спорную и скользкую тему маг. - Мне нужна твоя помощь и...

– Никаких "и"! - так же резко оборвала мага Самбина, лицо которой мгновенно стало серьезным. - Я крайне возмущена и тоном, и содержанием этого, так сказать, письма! Насколько мне известно, договор между Гильдией и Ложей не подразумевает сотрудничества, мы просто не нападаем друг на друга, вот и все. Так с какой стати и по какому праву вы решились так дерзко и настойчиво просить о помощи?! - возмущалась графиня, голос которой перестал быть нежным, но не повысился при этом ни на йоту.

– А о "праве сильного" ты ничего не слышала?! - снисходительно произнес маг, а затем, насмешливо улыбнувшись, откинулся на спинку кресла.

Ответа на наглое и крайне самоуверенное заявление не последовало. Грубоватый юмор и залихватское бахвальство были хороши при общении с простыми и необидчивыми гномами, но никак не уместны в разговоре со светской дамой, тем более если она не обычная фаворитка, а глава одного из влиятельных вампирских кланов. В жалкой попытке показать собеседнику свое моральное превосходство маг раздразнил опасного зверя. Ненароком нанесенное им оскорбление могло заставить графиню забыть о существовании мирного соглашения между ними и поддаться иррациональному зову уязвленного самолюбия.

"Она может кинуться! Потом, конечно, будет очень жалеть, но сейчас не удержится и перегрызет мне глотку, - Думал маг, незаметно нащупав правой рукой маленький квадратный флакончик в складках мантии. - Ну что ж, будь что будет, попытаюсь исправить положение".

– Точнее, я хотел сказать: "по праву достаточно сильного, чтобы бросить вызов, а также настолько отчаявшегося, чтобы пойти на все ради достижения цели", - произнес Мартин на этот раз совершенно серьезно. - Я против войны и конфликтов, но факт есть факт: если мои поиски не увенчаются успехом, то реакция Гильдии непредсказуема. Долина Магов бурлит и...

– Что ты ищешь, Мартин? - перебила графиня, быстро забыв об обиде и пытаясь понять сбивчивые и туманные объяснения мага.

– Из Долины Магов украдена одна очень важная вещь. Настолько важная, что мы готовы прибегнуть к любым средствам ради ее возвращения. Меня послали ее найти, больше ничего сказать не могу, - после недолгого размышления скороговоркой выпалил маг.

– Вы подозреваете в краже нас? - спокойно и даже слегка улыбнувшись спросила Самбина.

– Гильдия никого не обвиняет, но дерзость нападения и некоторые странности, сопутствующие этому происшествию, не позволяют исключать и такой возможности, - дипломатично вывернулся Мартин и, видя, что графиня на него уже не злится, убрал пальцы с горлышка флакона. - Следы преступников ведут в Филанию, где наше влияние весьма ограниченно, поэтому...

– Поэтому и понадобилась помощь омерзительных кровососов, а точнее, одной из самых лицемерных и жестоких упырих, - продолжила мысль мага Самбина, слегка улыбнувшись и игриво сощурив большие миндалевидные глаза.

– Я никогда не обвинял тебя в жестокости, а лицемерие, точнее, двуличие и обман, являются обязательными составляющими вашего образа жизни, без них вы, вампиры, никуда! - примирительно разводя руками, ответил Мартин.

– В чем-то ты прав, чего греха таить. - Графиня поднялась с подушек и плавно перенесла свое обольстительное тело к столику, на котором стояли кувшин красного вина и ваза с фруктами. - И как же я могу тебе помочь?

– Не ты лично мне, а Ложа Гильдии, - уточнил Мартин.

– Брось, - небрежно отмахнулась графиня, вонзив острые зубы в нежную мякоть персика, - может, ты и уполномочен представлять интересы Гильдии, а я говорю только от своего лица, тем более теперь...

– А что такое произошло? - искренне удивился маг.

– Ты действительно ничего не знаешь?! - воскликнула Самбина, выронив из рук персик. - Вездесущий и всеведущий Мартин Гентар, глаза и уши Гильдии, не знает о смерти барона Онария?!

Неожиданное известие потрясло мага. Барон был Верховным Лордом Ложи, и именно он определял политику древнего союза вампиров, не говоря уже об огромном влиянии старика при филанийском дворе. Смерть Фьюго могла изменить многое, в том числе и достаточно лояльное отношение "детей ночи" к магам.

– Как и когда это произошло? - задал вопрос Мартин, стараясь не показать своего волнения.

– Не беспокойся, - успокоила его графиня, - магов никто не обвиняет, хотя загадочные обстоятельства инцидента не позволяют исключать и такой возможности, - припомнила Мартину Самбина его хитрые дипломатичные извороты. - Онария поджарили живьем в кабинете собственного родового замка, а его личного телохранителя закололи эльфийским магическим кинжалом прямо в Зале Вечной Ночи.

– Почему же маги вне подозрений, из-за кинжала?

– Отнюдь, - отрицательно покачала головой Самбина, вернувшись к столику и наполнив бокал вином. - Дежурившие в ту ночь стражники утверждают, что в замок пытался проникнуть чужак. Они клянутся, что застрелили его, когда он карабкался по стене, но, видимо, ошибаются...

– Погано, - честно выразил свое отношение к происшедшему Мартин. Онарий был...

– Мы знаем, что смерть барона невыгодна прежде всего вам, - перебила графиня дальнейшие объяснения и слегка пригубила вино, - именно поэтому Гильдия вне подозрений. К тому же никто из магов не стал бы перелезать через стену замка. Кто же в действительности за этим стоит, можно узнать, лишь поймав убийцу.

– Незаурядная личность, - задумчиво произнес Мартин, теребя козлиную бородку. - Обмануть стражу - это пустяки, а вот за одну ночь убить двоих могущественных вампиров не каждому человеку под силу!

– Это не человек, - прошептала Самбина, подойдя ближе к креслу и изящно опустившись на ковер. - На месте схватки осталось много крови, в том числе и убийцы. У нее такой странный запах... - произнесла графиня дрожащим голосом, - так не пахнет ни кровь человека, ни эльфа. В ней был какой-то едва ощутимый аромат, что-то древнее, давно забытое...

– Ты боишься?! - воскликнул Мартин, сам удивившись своей внезапной догадке.

В ответ Самбина лишь несколько раз кивнула.

– Я была в замке на следующее утро после убийства, еще до приезда королевского тайного сыска. Моя переписка с бароном исчезла, вся... наверное, я следующая...

Вампиры не плачут. Жидкая и горькая субстанция, именуемая слезами, не может литься из их глаз, но это не значит, что они не переживают и ничего не боятся. Мартину еще не приходилось видеть вампира в отчаянии, когда слетает маска напускного хладнокровия и жестокости и остается лишь лицо отчаявшегося, перепуганного до смерти существа. Непроизвольно рука мага потянулась к Самбине и успокаивающе погладила ее по плечу. Как ни странно, графиня приняла жест дружеской заботы, не оттолкнула нежную, теплую руку, хотя и не прильнула к ней.

– Что тебе нужно, Мартин? - спросила Самбина, повернувшись к магу. Выражение ее лица было бесстрастным и холодным. - Зачем ты искал встречи со мной?

– На самом деле я прошу не так уж и много, - приступил к изложению своей просьбы Мартин, осторожно убирая ладонь с плеча. - Я и еще одна персона едем в Альмиру. Нам нужно, чтобы подданные короля не особо докучали расспросами, а также желательно получить некоторую официальную информацию не совсем официальным путем...

– Хорошо, - кивнула графиня, - я помогу тебе, но и ты обещай, что...

– Нет, - отрицательно замотал головой Мартин. - Я не буду давать опрометчивого обещания, сдержать которое, возможно, окажется выше моих скромных сил, но я постараюсь тебе помочь!

– Найди его, Мартин, и убей! - попросила Самбина и, медленно поднявшись с ковра, вернулась на софу. - А если не сможешь, то хотя бы узнай, что он такое...

В знак согласия Мартин молча кивнул. У него оставалось еще несколько менее важных вопросов, но неожиданно раздавшийся за дверью грохот прервал наконец-то наладившуюся беседу. Вслед за шумом послышались возбужденные голоса, крики и ругань, затем дверь распахнулась и на освещенном светом из коридора пороге появилась троица вампиров. Двоих из них: пышногрудую девицу и юношу с топорщащимися усами Мартин уже видел раньше, они дежурили перед апартаментами Самбины, весьма удачно изображая парочку щебечущих влюбленных. Третьего вампира Мартин лицезрел впервой и ничуть не жалел об этом. Своим страшным видом рослый кровосос полностью нарушал представление мага об аристократически изящной, ухоженной внешности "детей ночи". Продолговатая голова с широким квадратным лбом и копной рыжих, всклокоченных волос произрастала прямо из могучих плеч двухметрового чудовища. Природа забыла снабдить его тело шеей, но зато с лихвой компенсировала этот дефект огромными кулачищами и мускулистой грудью, выпирающей наружу из-под новенькой ливреи изумрудно-зеленого цвета. Под левым глазом верзилы сиял здоровенный фонарь, нижняя губа была разбита, а драные рукава и многочисленные кровоподтеки по всему телу свидетельствовали о недавней стычке кучера графини по крайней мере с целой ротой филанийской гвардии.

– В чем дело, Марц? - взволнованно спросила графиня, приподнявшись с софы и окинув нарушившего ее покой слугу властным, суровым взглядом. - Что с твоим лицом и почему ты вторгся без разрешения?!

– На нас напали, госпожа! - оправдываясь, пробасило чудовище и недоверчиво покосилось в сторону мага.

– Кто напал: солдаты, прислуга, разбойники или кто-то другой?! Не тяни, рассказывай!

Марц смущенно потупился и, сгорая со стыда, выдавил из себя всего два слова: "чокнутый гном".

– Ты хочешь сказать, что тебя, огромного бугая, побил и искалечил какой-то вшивый недомерок?! - закричала пришедшая в ярость графиня, вот-вот готовая сама накинуться на нерадивого слугу и завершить начатое гномом дело.

– Но вы же сами, госпожа, запретили в людных местах пользоваться... осекся верзила, вновь недоверчиво косясь на Мартина.

– А кулачищи тебе на что, олух?!

– Я не успел, он шустрый...

– Живо рассказывай, что случилось! - приказала Самбина, немного успокоившись и залпом осушив наполненный до половины бокал вина. - Можешь не стесняться, он свой.

Легкий кивок графини в сторону Мартина придал Марцу уверенности, и он, время от времени сплевывая кровь в ладонь, начал рассказ:

– Ну , значит, был я возле конюшни, подкармливал лошадей порошком, что вы мне дали... ну, тем, чтоб не ржали, когда нас везут, - пояснил кучер. Вдруг слышу, вроде копошится кто-то возле кареты господина Артакса и госпожи Форенье. Глянул - никого, принюхался - чую, гномьем слегка попахивает, пошел посмотреть. Подхожу - точно гном, в лоскутном покрывале и кожаных штанах, копается в сундуке господина Артакса и одежду всю на землю выбрасывает.

– Не тяни, Марц, давай быстрее! - поторопила слугу графиня, нервно постукивая по столу костяшками пальцев.

– А что тут рассказывать, вот и все! Пытался я бандюгу к порядку призвать, вот что из этого получилось, - обвел Марц ладонью вокруг своего побитого лица. - Господа Артакс и Колис, к счастью, вовремя подоспели, втроем повязали бродягу...

– Ну и зачем ты ко мне заявился?! - начала отчитывать тугодума-слугу графиня. - Оторвал меня от важного разговора, заставил понервничать! Мелкие дорожные дрязги и сами уладить можете!

– Так что нам с вором делать-то?

– Камень на шею и в реку, - небрежно отмахнулась Самбина. - Кормиться не вздумайте, могут случайно увидеть!

– Постойте, графиня, - вмешался в разговор до этого момента деликатно молчавший Мартин. - Если меня не подводит интуиция, что, признаюсь, случается, но крайне Редко, эта гроза брошенных без присмотра сундуков и есть та персона, с которой я направляюсь в Альмиру. Предлагаю пригласить его сюда и расспросить.

– Чего стоишь, тащи мерзавца! - лаконично отдала приказ Самбина, а после того, как дверь за слугой захлопнулась, пристально посмотрела на мага, ожидая от него объяснений.

– Ничего сам не понимаю, - оправдывался Мартин, разводя в знак неведения руками, - но гнома в округе видел только одного, и то того, с кем целый день трясся в карете.

– Для тебя будет лучше, если это другой коротышка, - многообещающе произнесла графиня.

Томиться в напряженном ожидании пришлось недолго, через пару минут в комнате снова появился верзила Марц с огромным мешком, перекинутым через плечо. Рыжая шевелюра кучера осталась такой же растрепанной, а вот следы недавней схватки, к великому удивлению Мартина, стали едва заметны. Лишь крупный, сияющий всем многоцветием радуги синяк под глазом сохранился в первозданном виде. Для магов не было секретом, что тела вампиров способны к быстрому заживлению ран, но что процессы восстановления идут с такой умопомрачительной скоростью, Мартин не ожидал.

– Вот он, - с важным видом оповестил Марц присутствующих и, не церемонясь, вывалил на ковер содержимое мешка.

В воздухе промелькнули волосатый торс и яркие красно-коричневые штаны, затем послышался глухой удар о пол, и связанное тело многострадального гнома кубарем покатилось по ковру в сторону графини. Кляп, наспех сделанный из оторванного рукава дорогой батистовой рубашки, затыкал рот пленника и лишил окружающих возможности насладиться шедеврами бранной гномьей речи.

Сделав несколько кувырков и переворотов, тело Пархавиэля остановилось прямо у ног графини. Бывший хауптмейстер открыл глаза, и жуткая ненависть в них тут же сменилась пылкой страстью. Зингершульцо впервые видел вблизи прикрытое лишь прозрачным пеньюаром красивое тело женщины и вожделел.

– Ишь ты, маленький, а туда же, пялится! - звонко рассмеялась Самбина и слегка пнула острым носком туфли в мускулистый живот.

Графиня привыкла к вниманию мужчин, страстные взгляды и тихие вздохи за спиной преследовали ее повсюду: в королевском дворце, на балах у именитых вельмож и даже в собственном особняке, поскольку парочка из числа ее молодых воспитанников тешили себя бесплодными надеждами добиться ее расположения. Она давно свыклась с пылкими речами и нежными признаниями, они ее не радовали и не раздражали, скорее воспринимались как одна из обязательных составляющих жизни. Однако откровенно похотливый огонь в глазах гнома почему-то импонировал вампирше. Графиня с ужасом ощутила, что наглый взгляд немного бередил струны ее души и пробуждал давно дремавшие чувства.

– Этот? - спросила Самбина у мага, всего за пару секунд сумев взять себя в руки.

Мартин удрученно кивнул и медленно поднялся с кресла. Его мозг интенсивно работал, просчитывая возможные варианты спасения.

"И на кой черт он полез в этот проклятый сундук?! Рубаху, что ли, не смог сшить и решил позаимствовать? Угораздило же его, придурка, обокрасть именно свиту графини... - попутно с напряженными размышлениями ругал неудачливого воришку маг. - Что делать, что делать?! С верзилой и той парочкой за дверью я справился бы без труда, рискнул бы помериться силами один на один с графиней, но они все вместе, к тому же я не знаю, сколько их поблизости вообще. Нет, открытая конфронтация обречена на провал. Нужно тянуть время и попытаться уговорить Самбину отпустить гнома. А если не удастся? Тогда Пархавиэлем придется пожертвовать..." - пришел Мартин к весьма неприятному и абсолютно неприемлемому выводу.

Тем временем Самбина подала знак слуге, и кляп с громким чмоканьем, похожим на звук пробки, вылетающей из узкого горлышка бутылки, покинул рот гнома.

– Допроси его сам, Мартин, - с напускным безразличием в голосе попросила графиня, поспешив на всякий случай подальше отойти от гнома и закутаться в плед.

– Ну и что все это значит, чудо волосатое? - начал допрос в свойственной ему непринужденной манере Мартин, садясь на корточки возле связанного тела.

– Развяжи, покажу! - кряхтя и отплевываясь сгустками крови, прохрипел гном.

– Только без глупостей, махаканец, здесь найдется кому усмирить твой воинский пыл! - предупредил Пархавиэля Мартин и, заручившись молчаливым согласием графини, развязал веревки на руках гнома.

Зная вспыльчивость и необузданность характера гнома, Мартин ожидал, что Пархавиэль или накинется на обидчиков, мечтая взять реванш и отомстить за побои, или разразится потоком грязной ругани, однако поступок соратника превзошел все его ожидания. Как только веревки упали на пол, воришка быстро засунул правую руку в штаны и, громко кряхтя от натуги, вытащил наружу кусок измятой красной ткани с синим узором.

– На, смотри сам! - выкрикнул Пархавиэль, бессовестно подсовывая лоскут пропахшей потом ткани под самый нос мага.

Вначале Мартин инстинктивно отпрянул назад и поморщился от противного запаха, исходившего от тряпки. Кровь прилила в голову, и он хотел устроить хорошую взбучку не ведающему об элементарных приличиях гному. Но вдруг взгляд Мартина застыл на замысловатом узоре, резким рывком он выхватил тряпку из трясущихся рук гнома и, пронизывая Пархавиэля насквозь маленькими бусинками умных глаз, прошептал всего одно слово: "Где?"

– В сундуке, от которого меня отогнал вот этот верзила, - флегматично произнес измотанный дракой гном и, громко выдохнув из легких воздух, одним толчком сильных конечностей поднялся на ноги. - Кстати, Мартин, не знаю, как эта дама, а те ребята, что меня повязали, были вампирами, - предупредил товарища Пархавиэль и, совершенно не беспокоясь о дальнейшем ходе событий, принялся очищать штаны от налипшей на них во время драки грязи.

Рассерженный Мартин не расслышал слов гнома, он подошел вплотную к графине, протянул ей кусок красно-синей материи и, смотря прямо в глаза Самбины, задал вопрос:

– Что это?

– Откуда мне знать, Мартин, - удивленно пожала плечами красавица. Какая-то рваная тряпка, что с того?

– Неделю назад, - сухим, официальным тоном начал говорить маг, чеканя каждое слово, - в Долине Магов произошло бандитское нападение на хранилище артефактов, принадлежащих Гильдии. Преступники не только похитили воистину бесценную вещь, но и зверски убили двоих магов, пытавшихся защитить святыню. С тел погибших были кощунственно и непонятно зачем сняты мантии. Вы, уважаемая графиня, отрицаете свою причастность к данному событию, тогда извольте объяснить полномочному представителю Гильдии Магов, при каких обстоятельствах одна из мантий попала в сундук вампира вашего клана?! закончил обвинение Мартин и разжал пальцы.

Кусок материи упал на колени обомлевшей графини, а правая рука мага снова скользнула в складки одежды и нащупала горлышко спасительного флакона.

– Как... нет... этого не может быть... это чудовищная ошибка, пролепетала сраженная наповал неожиданным поворотом событий Самбина, возможно, эта ткань просто похожа...

– Перестань отпираться, - печально покачав голоси, произнес маг и незаметно подал Пархавиэлю знак спрятаться у него за спиной. - Я абсолютно уверен, что в сундуке твоего слуги найдется и остальная часть мантии. К тому же еще никому не удавалось подделать рунические узоры на одеждах магов, а этот фрагмент тесьмы подлинный, уж я-то знаю! - Мартин почувствовал позади учащенное дыхание гнома и осторожно, внимательно следя за каждым жестом, каждым движением Самбины и Мар-ца, начал пробираться к выходу. - Твоя оплошность, а может быть, просто наглая самоуверенность упростили мне задачу. Расследование еще не закончено, но я непременно изыщу возможность оповестить Гильдию, кто является организатором нападения.

– Постой, Мартин, не горячись! - вскрикнула графиня, вскочив с софы и неосторожно сделав шаг в сторону мага.

– Назад, не вынуждай меня на крайние меры! - Рука Мартина взмыла высоко вверх, угрожающе замерев над головой с пузырьком смертоносной жидкости.

– Ни с места, Марц! - почти одновременно с магом выкрикнула графиня, успевшая вовремя остановить рьяно кинувшегося на ее защиту слугу. - Клянусь, Мартин, я сама ничего не понимаю и теряюсь в догадках, позволь мне разобраться!

В напряжении ожидая вот-вот последующего сигнала мага идти на прорыв, Пархавиэль обомлел и забавно заморгал, когда его боевой соратник совершенно по непонятным ему причинам поддался уговорам вампира и вместо того, чтобы бросить флакон, а затем со всех ног помчаться к двери, как ни в чем не бывало опустил руку и снова сел в кресло.

– Я тебе верю, но мне нужны доказательства, - тихо произнес маг и, крепко сжав тонкие губы, погрузился в молчаливое ожидание.

– Марц, быстро ко мне Артакса! - приказала графиня и, даже не дождавшись, пока слуга скроется за дверью, обратилась к Мартину: - Позволь побеседовать с глазу на глаз с твоим спутником.

– Нет, - отрицательно покачал головой маг, - только в моем присутствии.

– Хорошо, - согласилась Самбина и, смотря в глаза Пархавиэлю, задала ему самый логичный при данных обстоятельствах вопрос: - Малыш, откуда ты узнал, что мантия в сундуке?

– Я вспомнил твоего слугу, красотка! - огрызнулся Зингершульцо, которому явно не понравились недоверчивый тон и снисходительное обращение.

– Какая я тебе "красотка", мерзкий заморыш?! - взревела, как разъяренная львица, оскорбленная графиня, едва сдерживаясь, чтобы собственноручно не растерзать обнаглевшего гнома.

– А какой я тебе "малыш"? - невозмутимо ответил Пархавиэль и, устав стоять на ногах, сел на пол.

Зингершульцо не то чтобы чувствовал свою безнаказанность под покровительством мага, он просто устал, устал от драк и суеты, от непонятного стремления окружающих превратить его в козла отпущения и замучить бесконечными допросами.

– Не стоит, графиня! - вмешался в словесную перепалку Мартин. - Не слишком ли многого вы хотите от нечестивого слуги темных сил и дикого махаканского гнома, только сегодня утром сменившего овечью шкуру на штаны. Не расточайте бисер красноречия перед неблагодарной аудиторией, оставим этикет для дворцов и займемся делом!

– Ну и как же ты догадался, что мантия в сундуке? - уже спокойным голосом повторила вопрос внявшая аргументам мага Самбина.

– Когда меня ополченцы впервой схватили и в город повезли, - начал объяснять Пархавиэль, повернувшись лицом к магу, которого в отличие от вспыльчивой графини уже давно считал "своим", - то они у харчевни остановились, ну, той, которую я якобы поджег... Я связанным валялся и многого не видел, но после того, как они двор подожгли...

– Кто "они", ополченцы? - спросил маг.

– Да нет же, они, товарищи ее, кровососы, - пояснил Пархавиэль, тыча пальцем в сторону графини. - Сначала они, правда, ополченцев того... потюкали, а уж потом только дом запалили...

– Давай дальше! - закусил от нетерпения губу Мартин.

– Дом разгорелся, ну а они шмотки по сундукам перекладывать начали, к отъезду готовиться. Вот тут-то я этого белобрысого кровососа и заприметил.

– Артакса? - спросила Самбина, растирая виски трясущимися пальцами.

– Может быть, - пожал плечами гном, - я его не по имени, а по харе запомнил, но тому верзиле, что меня сюда приволок, именно он на подмогу пришел.

– Точно Артакс, у Колиса темные волосы, - размышляла вслух графиня.

– Ну, тогда мне в голову и запало, как этот белобрысый балахон такой же, как и у тебя, - обратился гном к магу, - из рук главного ихнего взял и в сундук себе сунул. Помнишь, я еще в дороге говорил, что одежонку твою где-то раньше видел?

– Помню, помню, - кивнул Мартин. - Так что ж ты, чудо махаканское, не ко мне прямиком поспешил, а чужое барахло ворошить кинулся?!

– Я был не уверен, - устыдился Пархавиэль своего, как ему казалось теперь, глупого поступка и смущенно отвел взор. - Укушен я тогда был, много крови потерял, перед глазами все плыло, как в тумане, мог и ошибиться. Вначале сам проверить хотел...

– Итак, графиня, мне все ясно, - быстро поднялся на ноги Мартин, громко хлопнув ладонями по подлокотникам кресла.

– Мне тоже, - с печалью в голосе прошептала Самбина, легким движением руки останавливая собравшегося уйти мага. - Мерзавца Артакса и его подружки Форенье не было при мне около десяти дней, только позавчера ближе к утру вернулись... Предателей вместе будем допрашивать! - твердо сказала графиня и отвернулась.

Самбине было стыдно за грязные делишки приближенных за ее спиной и горько осознавать сам факт измены. Те, кому она безгранично доверяла и кого любила почти так же горячо, как мать своих детей, нагло обманывали ее и работали на кого-то еще.

– Согласен, - тихо произнес Мартин, осознавая тяжесть момента для графини и отдавая должное ее выдержке, - но только здесь и сейчас, не стоит откладывать "удовольствие"!

– Я его убью! - зло процедила Самбина сквозь сжатые зубы и стукнула кулаком по столу. - Убью негодяя, переманившего моих слуг и втянувшего их в эту грязь!

– Позже, - возразил Мартин, - сначала я верну реликвию, а уж потом разбирайтесь между собой, сколько хотите, меня ваши вампирские дела не интересуют!

– Меня тоже, - поддакнул Зингершульцо и тут же виновато потупился под гневными взглядами обоих собеседников.

Воцарившуюся в комнате тишину прервал звук гулких шагов в коридоре. В третий раз за ночь дверь комнаты с шумом распахнулась и на пороге возникла грозная фигура Марца. "А синяк так и не прошел, - злорадствуя, отметил про себя Мартин. - Вот что значит качество ручной гномьей работы!"

– Он исчез, госпожа! - прогнусавил великан, растерянно разводя руками. - Обыскал и гостиницу, и двор, Даже в конюшню заглянул, нету его, пропал! Госпожи Фо-ренье тоже не видно...

– Ступай, - устало отмахнулась Самбина, у которой не осталось сил ни на негодования, ни на крик. 

Передай всем членам клана, что я приговорила эту парочку беглецов к смерти!

– А может, стоит поймать их и допросить? - скромно высказал свое мнение Мартин.

– Нет, уже поздно, - возразила графиня, - клановая связь нарушена, они теперь чужаки, умрут, но будут молчать.

– Ну что ж, тогда мы продолжим наш путь. - Мартин учтиво кивнул на прощание и направился к две