/ / Language: Русский / Genre:poetry

Товарищ мой

Евгений Долматовский

В книгу известного советского поэта Е. Долматовского вошли стихи и поэмы о величии боевых и трудовых свершений советских людей, превыше всего ставящих судьбу Отечества, убежденность в правоте своего дела. В книге тесно переплетены события прошлых дней с современностью, воспевается любовь к природе, к человеку. Издание рассчитано на массового читателя.

Долматовский Е.А. Товарищ мой. Стихи и поэмы.

ПОМНЯТ ЛЮДИ

рассказы в стихах

УЗНАВАНИЕ

Решив, что вам лицо мое знакомо.
Вы, кажется, ошиблись, гражданин.
Доска Почета около завкома,
Там нечто вроде общих именин.
Наверное, вы мимо проходили
И закрепили зреньем боковым,
Не утруждаясь чтением фамилий,
Плакат с изображением моим.

Вы говорите — были вместе в Сочи,
Ходили наблюдать девятый вал?
Но я курорты жалую не очень,
А в этом самом Сочи не бывал.
Я не из Курска — с Дальнего Востока.
Я не кончал вечерний факультет.
Вопросы ваши — лишняя морока,
У нас знакомых общих тоже нет.

Нет, в школе на родительском собранье
Не появлялся — поручил жене.
Нет, извините, в Сомали и в Гане
Не довелось еще работать мне.
А все же вы знакомы мне немножко.
Однако не с седою головой.
Да это ж ты, сержантик, ты, Сережка!
Я тридцать лет не знал, что ты живой!

РАССКАЗ МУЗЫКАНТА

«Слушайте все!» —
Это сигнал,
Исполняемый на трубе.
Он навсегда лейтмотивом стал
В тихой моей судьбе.
Заслуженный деятель и т. п.,
Я часто иду во сне
По мертвой равнине
И на трубе
Играю: «Слушайте все!»

Как воевал музыкантский взвод,
Помнит донская степь.
Штыков активных недостает —
Всех оркестрантов в цепь!
Ни разу оркестр в бою не звучал,
Разве потом — в кино.
Похоронной командою по ночам
Музыкантам быть суждено.

Единожды все-таки я сыграл —
Выпало счастье мне.
«Слушайте все!» —
Трепетал сигнал
В расстрелянной тишине,
Когда к врагам, попавшим в котел,
Белым декабрьским днем
Пошел безоружный парламентер
И я, как трубач, при нем.

До вражьих позиций — метров семьсот.
Хрустящий хрустальный наст.
Сейчас зататакает пулемет
И запросто срежет нас.
На лыжную палку взвив простыню,
В межфронтовой полосе
Иду, не давая открыться огню,
Играю:
«Слушайте все!»

Я был не просто трубач — Орфей
(Страшнее, чем ад,— война),
Индийский факир — заклинатель змей
И гвардии старшина.
Вручив ультиматум, вернулись мы
Торжественно, не спеша.
Опасной равниною той зимы
За нами победа шла.

Я в главных оркестрах играл потом
И даже солистом стал,
Но тот, рожденный сведенным ртом,
Армейский простой сигнал —
Мой апогей, вершина судьбы,
Победа — во всей красе,
Зовущий к спасенью сигнал трубы:
«Слушайте все!
Слушайте все!»

РАССКАЗ СЕРЖАНТА ПАВЛОВА

Да, это я, тот самый сержант,
Который, не корысти ради,
Сподобился собственный дом содержать
В пылающем Сталинграде.
Ни крепостью не был дом, ни дворцом,
 Жилье без герба и короны,
Но западным он упирался торцом
В лоб вражеской обороны.

Туда разведчики поползли
Втроем, под моим началом.
Беглый огонь вели патрули
По улицам одичалым.
Но мы доползли, проникли в подвал,—
Женщины там и дети.
И я гвардейцам своим сказал,
Что мы за их жизнь в ответе.

Отсюда назад ползти — не резон:
Противник — как на ладони.
И закрепился наш гарнизон
В том осажденном доме.
Нам подкрепленье комдив прислал,
Вот нас уже два десятка.
Но в третьем подъезде — врагов без числа,
Неравная вышла схватка.

Они, атакуя, входили в раж,
Но мы их сумели встретить.
Они захватили второй этаж.
А мы забрались на третий.
Их всех пришлось перебить потом.
Накрыть автоматным громом,
И назван был неприступный дом
Моим, извините, домом.

Тот дом, бастион, точней говоря,
Известный всем понаслышке,
До двадцать четвертого ноября
Держали мои мальчишки.
Раненный, был я отправлен в тыл
За Волгу... Прощайте, братцы.
А после в разных частях служил,
Все в новых, не сталинградских.

Бывало: в госпитале кино.
Дом Павлова, мой! Глядите!
А ранбольным и сестрам смешно —
Расхвастался, победитель!
Я после узнал, что в родное село
Тяжелою той порою
На мамино имя письмо пришло —
Присвоили мне Героя.

...Кладовщику принесла прочесть.
Ой, мама, господня воля!
Зачем его ищут? Недобрая весть:
Чего-то, шельмец, присвоил.
Спугнули неграмотные дела,
Припрятали ту бумагу.
За всю войну у меня была
Одна медаль «За Отвагу».

И только потом, в сорок пятом году,
Меня разыскали все же,
Вручили мне Золотую Звезду
И диву дались, что дожил.
У озера Ильмень теперь живем
С женою, детьми и мамой.
Но есть у меня и на Волге дом —
Не собственный, но тот самый.

РАССКАЗ БАБУШКИ

Что ты притихла, моя непоседа,
Около бабки пригрелась опять.
Хочешь узнать, как я встретила деда?
Что же, послушай, могу рассказать.
Вот увезли меня из Ленинграда.
Я у людей под Казанью жила.
Напоминать о сиротстве не надо —
Было таких же, как я, полсела.

Школьницы, мы вышивали кисеты
И отправляли гвардейцам на фронт.
Слышала я, что про это поэты
В песнях писали — а песня не врет.
Мы бесфамильным своим адресатам
Письма придумывали по ночам.
Прежде чем стать неизвестным солдатом,
Воин записку от нас получал.

Вдруг мне ответ почтальонша приносят.
В нем благодарность за добрый кисет,
И уж, конечно, наивный вопросик:
Милая девушка, сколько вам лет?
Что мне таить и чего мне стесняться?
Я прибавлять не желаю ни дня
И заявляю, что будет шестнадцать,—
Если вам мало, оставьте меня.

Как я ждала треугольничка снова!
Все же приходит привет и поклон.
Вслух повторяла я каждое слово —
Околдовал твою бабушку он!
Так, мол, и так, восемнадцатилетней
Станете вы в сорок пятом году.
Нас не рассорят молвою и сплетней,
Вы подождите, и я подожду.

И завязалась у нас переписка.
Дело подходит к четвертой весне,
Вот уж победа забрезжила близко,
Но все страшней, все тревожнее мне.
Вдруг эти чувства нам только казались —
Это ведь мой неизвестный солдат.
Как я узнаю его на вокзале.
Вдруг он седой и, как дед, бородат!

Помню, толпой раскаленной зажата,
Я эшелона ждала, как судьбы.
Как без ошибки узнала сержанта,
Тут и слова, вероятно, слабы.
Он оказался немножечко старше,
Годика на два — совсем на чуть-чуть.
Шли мы в толпе под военные марши,
Вот он какой был, наш свадебный путь.

Как я впервые увидела деда,
Скоро уж тридцать исполнится лет.
Ты у него непременно разведай,
Любит он бабку твою или нет.

РАССКАЗ ГЕНЕРАЛА

В двадцать лет — командир батальона,
Офицер — не велик и не мал,
В сталинградской степи раскаленной
Пополнение я принимал.

Ну и дядьки из маршевой роты,
Лет за сорок любому из них.
Я для них — как птенец желторотый
В лейтенантских доспехах своих.

На меня они смотрят с ухмылкой,
И веду я усатый отряд,
Ощущая спиной и затылком
Стариков иронический взгляд.

Оглянулся я резко и строго:
— Разговоры отставить в строю! —
Изумленно качнулась дорога,
Сбился с шага я, встал и стою.

Что я вижу!
По комьям, по пашне
В древнем воинстве, в третьем ряду
Мой родитель шагает, папаша,
Чуть прихрамывая на ходу.

Пирожок пожелтевшей пилотки
Прикрывает его седину.
По привычке заправив обмотки,
Он идет на вторую войну.

Но не ждите ни слез, ни объятий;
Строго смотрит комбат на бойца:
Как же так — перед собственным батей
Оказался он в роли отца?

Мы сраженье вели в междуречье.
Помню донник в алмазной росе.
Был я ранен шальною картечью,
На ничейной лежал полосе.

«Рус, сдавайся!» — беснуется сволочь.
Нарастает огонь навесной.
Думал —все! Но в кромешную полночь
Приползает папаша за мной.

Недоштопанным из лазарета
Я на курсы уехал в бинтах,
И потом две зимы и два лета
Провели мы на разных фронтах.

А сегодня родитель мой древний
Генерала не чтит своего,
Приезжает ко мне из деревни
Раз в полгода, не чаще того.

Я ему предлагаю столицу:
Вот квартира, вот дача. В ответ
Заявляет, что переселиться
Никакого желания нет.

Благодарность прими и почтенье,
Дай потрогать парадный мундир.
Побыл я у тебя в подчиненье,
А теперь — сам себе командир.

РАССКАЗ СИБИРЯКА

Расскажу во всех подробностях
Случай памятный один,
Как из Кемеровской области
Ездил в гости я в Берлин.

Авиационной почтою
В наше дальнее село
Свадебное, с ангелочками
Приглашение пришло.
Старший внук письмо с немецкого
Перевел без словаря,
Но не понял, чье приветствие,
Я, по правде говоря.
Неизвестная Амалия
Обращается ко мне:
Дружба-фройндшафт и так далее,
Приезжайте по весне;
Все соседи наши видели,
Как, готовясь брать рейхстаг,
Сберегли меня от гибели
Вы, товарищ сибиряк.

Верно, я в войне участвовал,
Но в спасители не лез.
Вот лечу я с красным паспортом
Средь клубящихся небес.
В аэропорту, у выхода
Незнакомая семья:
И невеста, и жених ее,
И мамаша, и братья.

Выясняется: действительно,
В битве за восьмой квартал
Я малютку без родителей
Средь развалин подобрал.
Тут как раз конец сражению,
Мать в руинах ищет дочь.
Это немцы, тем не менее
Как в несчастье не помочь?

Ну а та, девчонка малая.
Чей я крик едва терпел,
И была как раз Амалия,
Очень взрослая теперь.
Я. не проявляя доблести,
Вынес немку из огня.
Надо ж в Кемеровской области
Было им искать меня!

Как спаситель возвеличенный,
Отличившийся в бою,
Я на свадьбе католической
Представлял Сибирь свою.
В кирхе я сидел за партою
На обряде, а потом
В окружкоме ихней партии
Принят был секретарем.

Пишет письма мне Амалия —
Приезжайте, мол, опять.
Положение нормальное —
Дружба-фройндшафт, так сказать.

РАССКАЗ ОДИНОКОЙ ЖЕНЩИНЫ

Я полюбила командира части,
Вернувшись из четвертой ходки в тыл.
Всегда была в его железной власти,
А тут еще меня он полюбил.
Поженимся! Да разве это дело?
Вокруг такая страшная война.
А для начальника разведотдела
Женитьба на бойце исключена.

И мы ушли в глубокое подполье.
Не знал, не ведал даже замполит.
Таились — каждый со своею болью,
Скрывая друг от друга, как болит.
Недаром конспирации учились
Мы, строго засекреченный народ:
Обет молчанья — что бы ни случилось,
И в разговорах — все наоборот.

От девочек узнала я случайно,
Что скоро предстоит одной из нас
Отчаянное выполнить заданье,
А сбрасывать назначен он как раз.
Когда спросил любимый перед строем,
Кто добровольцем полететь готов,
Решительно вперед шагнули трое,
А он стоял, смотрел поверх голов.

Наш строй из трех и состоял девчонок,
Пока еще оставшихся в живых.
Во фронтовой гимназии ученых
Премудрости ударов ножевых.
Начальник медлил, выбор совершая,
И был ужасно бледен потому,
Что понимал: коль в тыл пойдет другая,
Я малодушья не прощу ему.

Он сбрасывал меня уже над Польшей.
Я, перед тем как вывалиться в люк,
Сказала, что ничьей не буду больше,
Каких бы мне ни предстояло мук.
Не так уж важно, что со мною было —
Есть много книжек про фашистский ад.
Узнала я, когда пришла из тыла,
Что самолет не прилетел назад.

После войны я ездила на место,
Где в топь лесную врезалось крыло.
Про экипаж доныне неизвестно,
Там все быльем-осиной поросло.
Могла б, конечно, выйти замуж снова,
Была бы добрая жена и мать.
Но где второго отыскать такого,
Чтоб так любил, что мог на смерть послать?

ВИТЯ ЧЕРЕВИЧКИН

«Жил в Ростове Витя Черевичкин»...
Эту строчку я беру в кавычки,
Потому что не моя она,
Неизвестно, кем сочинена.

Есть такая песня о герое,
Что погиб военною порою.
Я хочу побольше знать о нем.
Песня, стань моим проводником.

...Улицы, сбегающие к Дону,
Где весной ручьи бурлят по склону.
Я небес не видел голубей.
Там гонял я в детстве голубей.

Это увлеченье и уменье
Шло из поколенья в поколенье.
Голубей гоняет ребятня
И хитрей и опытней меня.

Витя Черевичкин!
Галстук красный.
Забияка, голубятник страстный.
Днем он в классе учится шестом,
Вечером на крыше он
С шестом.

Тучерез взмывает ввысь и турман,
Голубиной стаи гордый штурман,
И в лучах слабеющей зари
Розовыми стали сизари.

Ах, каких он разводил бантастых,
Запросто летавших до Батайска!
Мир мой ненаглядный,
Тихий Дон,
Знаменитый голубиный гон.

Ты по книгам, по воспоминаньям
Знаешь, что жестоким испытаньем
Для страны отцов война была.
Вот она уже в Ростов вошла.

Возле Черевичкиных квартиры
Встали на позицию мортиры.
По проспекту ходят егеря,
Жестко по-немецки говоря.

В здании районного Совета
Штаб врага.
Не всем известно это.
Но мальчишки знают все как есть.
Как отправить нашим эту весть?

Там, в Батайске, за разливом Дона
Наше войско,
Наша оборона.
Берег заминирован. К своим
Не пройти и не проплыть живым.

Выученный, к подвигу готовый,
Есть у Вити голубок почтовый.
Мальчики условились, что он
Понесет записку через Дон.

Гули-гули, рябенькие крапки,
Белое кольцо на красной лапке.
Спрятана записка под кольцом.
Был почтовый голубь.
Стал бойцом.

Хальт!
Солдат навстречу с автоматом.
Витя, с голубком, к груди прижатым,
Падает на черный тротуар.
Прямо в сердце получив удар.

На проспекте
В городе Ростове
Витя Черевичкин в луже крови.
Вместе с ним убит крылатый друг
Перья голубиные вокруг.

Пионеры, радостно живите,
Но, прошу вас, помните о Вите —
Как погиб военною порой
Вместе с голубком своим герой.
Вот уже зовется по привычке
Переулок «Витя Черевичкин».
Переулком тем идет отряд.
В ясном небе голуби летят.

1948

РАССКАЗ ПОГРАНИЧНИКА

Конкретно, что завтра война,
Мы знали примерно за сутки.
Но то, что нагрянет она,
Не умещалось в рассудке.
В ту ночь потеряли мы связь
С заставой, которая рядом.
Таинственно оборвалась
И линия связи с отрядом.

А нас двадцать девять всего,
 Тридцатый — начальник заставы,
Событья ни нас, ни его,
Понятно, врасплох не застали.
Зеленая наша братва
Спешила у старого рва
Занять рубежи обороны,
Когда, засучив рукава,
Они наводили понтоны.

Закон есть — границу не тронь,
Не то пограничная стража
Сама открывает огонь.
Не ждет, что ей свыше прикажут.
И мы выполняли свой долг,
Воспитаны в этом законе.
Не армия, даже не полк,
А тридцать юнцов в гарнизоне.

Ну что ж, двум смертям не бывать,
Давно это сказано мудро.
Стрелять и врагов убивать
Пришлось нам впервые в то утро.
Навстречу нам гибель ползет,
Поганая нечисть клубится,
Отнюдь не германский народ —
Фашисты, злодеи, убийцы.

Стал воздух сухим и тугим,
Штыки и приклады кровавы,
И гибнут один за другим
Защитники энской заставы.
Мучительный день наступал
Над берегом нашим горбатым,
И я без сознанья упал,
Должно быть, последним, тридцатым.

Очнулся... Земля на зубах,
Земля на плечах и на веках.
Я стиснут в объятьях ребят,
Тех, с кем попрощался навеки.
Не веря еще, что живой,
Собрав предпоследние силы,
Я землю пробил головой
И вылез из братской могилы.

БАЛЛАДА ТЮРЬМЫ ШПАНДАУ

Конечно, воспевать тюрьму —
Неблагодарная затея,
И не по нраву моему
Прикосновенье к этой теме.
Свободе яростно служа,
В крови двадцатого столетья,
Иду по острию ножа —
Тюрьму Шпандау берусь воспеть я.

Есть мрачный каменный квартал
В стеклянном Западном Берлине,
Он символом возмездья стал
На той опасной половине.
Тюремный замок.
По углам Стены —
Сторожевые вышки.
И днем и ночью стражу там
Несут вчерашние мальчишки.

Солдаты четырех держав,
Союзники по прошлой битве,
Сурово автоматы сжав,
Стоят, строги, как на молитве.
По месяцу, три раза в год,
Согласно принятому плану,
Для наших настает черед
Взять мрачный замок под охрану.

А в замке узник лишь один,
На все пятьсот тюремных камер,
На весь на Западный Берлин,
Один,
Как зверь, он в клетке замер.
Да, это был опасный зверь
Под именем Рудольфа Гесса.
Один остался он теперь
От Нюрнбергского процесса.

Не обкрутил он докторов,
Безумие изображая.
Да, он безумен и здоров —
Не от безумья змеи жалят.
Ходил он в первых главарях
В нормальном сумасшедшем доме
И зря,
По правде говоря,
Не разделил их общей доли.

Но, может быть, вердикт суда
Страшнее казни.
Пусть отныне
Десятилетья, не года,
По камере — туда-сюда
Он ходит в каменной пустыне,
Пусть позабудет мир о нем,
О черном узнике одном
В Шпандау, в Западном Берлине.

Пусть мир забудет.
Но должны
Об этом буром замке помнить
 Седые дьяволы войны
В тиши своих уютных комнат.
Пусть их, в видениях ночных,
Придавит, словно тяжкий камень,
Что приготовлено для них
Еще пятьсот тюремных камер.

Промозглый холодок к утру.
Стоят на вышках наши парни
И по квадратному двору
Шагают медленно попарно.
Армейский плащ в росе намок.
Темны железные ворота,
Добротно смазанный замок
Защелкнут на два оборота.

Я не желаю никому
Такого тягостного груза:
Должна была воспеть тюрьму
Моя простреленная муза.
Солдаты встали на посты,
А вы забудьте эти стены,
Ступайте собирать цветы,
Искать лирические темы.

1969

РАССКАЗ ГЕОЛОГА

Мы очутились в реденьком лесу,
В тылу непрочной обороны вражьей.
Я связанного «языка» несу,
Товарищи идут за мною стражей.
Когда мы с курса сбились в темноте,
Рассеяны недолгой перестрелкой,
Я карту сорьентировать хотел
И вынул компас с фосфорною стрелкой

Но стрелка будто бы сошла с ума:
Колеблется, и мечется, и скачет.
Стою, а надо мной смеется тьма.
И не могу понять, что это значит.
Мы выбрались... Мы фронт пересекли.
Дивизию рокировали к югу.
Однако не забыл я той земли,
Где компасная стрелка шла по кругу.

Хотелось возвратиться мне туда:
Открытье тайны — утоленье жажды.
 ...Пошли послевоенные года.
Я в институт проваливался дважды,
Но вновь сдавал, испытывая власть
Того, с безумной стрелкой, эпизода.
В геологоразведочный попасть
Мне удалось лишь с третьего захода.

Мне в общежитье снился этот лес,
Где в стрелку компаса вселился бес!
Я выезжал на практику туда,
И окупилась фронтовая верность:
Ну да, конечно, в том лесу руда
Почти что проступает на поверхность.
Железорудный ныне там разрез,
Вскрышные производятся работы,
Так, значит, на железе вырос лес,
Входивший в зону нашей разведроты.
За «языком» тогда ходили в тыл.
А компас, оказалось, верный был.

ПЕРЕКЛИЧКА

В дикой пуще, тихой чаще,
Где дороги нет весною,
Где готов ручей журчащий
Стать Днепром или Десною,
Там беседуют лесные
Вековые исполины —
Белоруссия с Россией
И Россия с Украиной.

Через фронт мы трое суток
Пробирались в чащи эти —
Не могли на парашютах,
Чтоб отряд не рассекретить.
Не сумели мы скорее
В зону мстителей добраться
И доставить батареи
Для уже замолкших раций.

Как давно все это было —
В первой половине века!
В центре вражеского тыла,
Где живет лесное эхо,
Около штабной землянки
Шалаши неровным рядом —
Место временной стоянки
Партизанского отряда.

Это все найти могли вы
В повестях и кинолентах.
Есть музеи и архивы,
Многое уже — в легендах.
Без повтора старых песен
Очень кратко я затрону
Лишь один рассвет в Полесье,
Время выдачи патронов.

Там, где мрамор обелиска
Устремлен сегодня к солнцу,
Шла как раз проверка списка,
Позже вкованного в бронзу.
Отзовитесь, партизаны!
Здесь — Богданы!
Здесь — Иваны!
Есть — Батыры,
Есть — Баграты,
Что из пекла чудом вышли,
Брестской крепости солдаты
И герои Перемышля.

Может, мне все только снится,
Я ведь шел три дня, три ночи...
Слышу — выкликают Фрица,
Но поверить слух не хочет:
На войне вошло в привычку
Именем немецким этим,
Ироническою кличкой
Всех врагов крестить и метить.

Отвечает «Здесь!» с акцентом
Немец длинный и поджарый,
С партизанской алой лентой
Поперек пилотки старой,

А ведь я уже не верил,
Что, любимый мной когда-то,
Жив рабочий Красный Веддинг
И кулак, до боли сжатый.

Вызывается Фернандо,
И выходит смуглый парень.
Комментариев не надо,
Так красив он, так шикарен,
Но на шее не гитара —
Автомат с кривой обоймой.
Здесь твоя Гвадалахара,
За нее готовы в бой мы.

Командир окликнул: «Ярош!» —
И в ответ зрачки блеснули
Острой яростью мадьяра,
Темно-серые, как пули.
Знать, Венгерская Коммуна
Не сдается и поныне,
По приказу Белы Куна
К нам идут ее связные.

В партизанском сорок третьем
На полесских тайных тропах
Представителей я встретил
Чуть ли не со всей Европы.

Я запомнил ваши лица
И насупленные брови,
Интернационалисты
До последней капли крови.

Начинали мы эпоху
В общем бое,
С общей боли.
Ели скользкую картоху,
Прошлогоднюю, без соли;
Уходили на заданье
По расхристанной трясине
И мечтали о свиданье
В Будапеште и Берлине.

...Партизанские знамена
Тихо спят в музеях местных,
Но в Полесье поименно
Даже детям вы известны.

Там показывал мне кто-то
Ваше выцветшее фото.
Вы построились красиво,
Подбоченились картинно,
И глядят на вас
Россия,
Беларусь
И Украина.

Ярош рядышком с Иваном,
Дальше Фриц, Богдан, Фернандо...
По каким краям и странам
Вас искать сегодня надо?
Друг о друге весть все реже.
Треть столетья — это много,
Но законы дружбы те же,
И одна у нас дорога.

Навсегда и воедино
Связаны мы лентой алой
С Фронтом имени Сандино,
С непокорной Гватемалой.

Мы по выходе из леса
Поднимали автоматы,
Как всемирного конгресса
Делегатские мандаты.
Вновь сойтись бы,
Спеть бы хором
Песню партизан полесских...
Продолжается наш форум,
Мир и дружба на повестке.

1978

РАССКАЗ ЛЕТЧИКА

Как летчик, я поклонник скоростей!
Люблю по небу пулей просвистеть.
Медлительной езды не выношу,
Но странный случай в памяти ношу
И говорю: достойны похвалы
Ленивые полтавские волы.

Я в первой схватке был зениткой сбит.
Пожалуй, «ястребок» не долетит,
Хотя до фронта километров пять,
А там аэродром — рукой подать.
Я сбил огонь, бежавший по крылу,
Но сесть пришлось во вражеском тылу.

Я сел в долине между двух дубрав
И вывалился, куртку разодрав.
Взвожу на всякий случай пистолет,
Но никого вокруг как будто пет.
Зенитки где-то хлопают левей,
А здесь поет и свищет соловей.

И я решаю: самолет сожгу,
Чтоб только не достался он врагу...
А совесть возражает: пожалей
Честь летчика и миллион рублей.

Нет! Вот сейчас услышу лай собак —
Затворы в речку, спичку в бензобак.
Саднит плечо, на лбу холодный пот.
А соловей поет, поет, поет.
Вдруг слышу скучный мирный скрип колес:
Лесной дорогой выезжает воз.
Фронт и волы! Представьте вы себе!
Их дядька понукает — цоб-цобе.

— Где немцы? — спрашиваю у дядька,
А он: — Мы их не бачили пока.
Тебе, наверное, видней с небес,
Куда в пределы наши враг залез.
— Далеко ль едешь?
— Сам не видишь? В гай...
— Волов из колымаги выпрягай!

Волы потянут самолет домой! —
А дядька причитает: — Бог ты мой! —
Мой «ястребок» поехал, как арба.
Плывут четыре рога, два горба.
Гей! Цоб-цобе! Под носом у врага
Медлительно качаются рога.

В такой упряжке бедный «ястребок» 
Условный фронт, хромая, пересек.
История закончилась добром —
Вернулся я на свой аэродром.
Всего хлебнул я в летчицкой судьбе.
Но надо ж вот такое. Цоб-цобе...

РАССКАЗ ИНЖЕНЕРА

В Детройте приставили мне переводчика,
Хотя понимаю и сам по-английски.
Умильно хвалил он кубанскую водочку,
Ругаясь, из фляги потягивал виски,
И все вспоминал ставропольские ерики,
И вдруг замолкал, озираясь сурово.
О том, как он стал гражданином Америки,
Его я не спрашивал, честное слово.

Зачем ворошить эти залежи душные?
В расспросах и смысла теперь уже нету.
Дай бог, если только одно малодушие
Его занесло на иную планету.
Полнейший порядок у этого мистера —
Предел благоденствия — домик с бассейном.
Чего я киплю, конструируя мысленно,
Какою неправдой обрел он спасенье?

Меня раздражает его мельтешение,
Но знаю, что слушаться нервов не нужно.
Мы оба при галстуках. Вот приглашение —
Нас просят пожаловать в Общество дружбы.
Как я говорил, переводчик не нужен мне,
Я сам кое-как управляюсь с беседой.
И мой прикрепленный остался за ужином
В радушном кругу седовласых соседей.

И слышу — к нему обращаются с тостами:
«За вашу страну! За московские звезды!
Так счастливы видеть советского гостя мы».
Он должен в свой адрес принять эти тосты.
Здесь, в Обществе дружбы, не знают,
Что продана
Была по дешевке душа его дважды.
Пусть сам разбирается, где его родина,
Пусть глотка его пересохнет от жажды.

Лицо переводчика — красными пятнами.
Он дорого дал бы, чтоб я не заметил.
История грустная, в общем понятная
В разорванном мире, в двадцатом столетье.

РАССКАЗ ПАРТИЗАНКИ

В непокорной стороне лесной,
В чащах между Гомелем и Речицей,
Партизанской я была связной —
Зря потом писали, что разведчицей.
Сами знаете, в шестнадцать лет
В жизни все легко — какие тяготы?
Чтоб карателям запутать след,
Делай вид, что собираешь ягоды.

Часто мины доверяли мне:
Я ходила с ивовой корзиною,
Дремлет гибель на плетеном дне,
Поверху засыпана малиною.
Уж не помню — в полдень, поутру ль —
По опушке я прошла над бездною:
Там остановил меня патруль —
Угости малиною, любезная.

Было трое их. Один, малой,
Ягоду горстями в рот заталкивал.
Вот уже остался тонкий слой
Сверху мины той противотанковой,
Что взорвать мне, видно, не суметь —
Я делам саперным не обучена.
Очень легкая была бы смерть —
Лучше так, чем быть в тюрьме замученной.

Я сказала — мне пора домой —
И пошла, неся корзину тяжкую,
В чащу, в лес тропинкою прямой,
Вслед глаза — как дула под фуражкою,
Запахом малины дышит зной.
Губы пересохли. Сердце мечется.
В партизанах я была связной,
Зря потом писали, что разведчицей.

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО БЕРЕСТА

Лавров не надо — сгодится и вереск.
Впрочем, и жесть неплоха на венки.
Я, лейтенант по фамилии Берест,
Смерти случайной своей вопреки
Выйду к товарищам на перекличку,
Как победитель десятка смертей.
Мимо Сельмаша летит электричка...
Дети на рельсах...
Спасайте детей!

Знает начальство ростовский мой норов.
В жизни однажды штурмуют рейхстаг.
Вспомнит Кантария, скажет Егоров,
Кто их водил устанавливать флаг.
Это вранье, что я жил непутево
После войны из-за мелких обид.
Не был тщеславен я, честное слово...
Дети на рельсах,
А гибель трубит!

Лавров не надо. Пришлось мне изведать
Горькие годы, тоску и позор.
Но непорочное Знамя Победы
Нес я тогда и несу до сих пор.
Под выходной, вдоль дороги железной,
Трезвый шагаю домой из гостей.
Про осторожность твердить бесполезно.
Дети на рельсах...
Спасайте детей!

Вот просигналить бы предупрежденье!
В руки бы мне кумачовый лоскут!
Но на принятие трезвых решений
Мне никогда не хватало секунд.
Может, на рельсах игравшие дети,
Двое, потом, после игр и затей,
Будут взбираться на крышу столетья
С флагом Победы...
Спасайте детей!

ПОМНЯТ ЛЮДИ 

На земле многострадальной белорусской
Наш разведчик в руки ворога попался.
Был захвачен он, когда тропинкой узкой
В партизанские районы пробирался.
Был он смуглый, черноглазый, чернобровый,
Он из Грузии ушел в поход суровый.
Ты лазутчик? Признавайся в час последний!
Отвечал он:— Из деревни я соседней.

По деревне, по снегам осиротелым
Повели его галдящею гурьбою.
Если врешь, не миновать тебе расстрела,
Если правда, то отпустим, черт с тобою!
Не иначе лейтенантом был ты прежде,
А теперь в крестьянской прячешься одежде.
Отвечал он: — Вон вторая хата с края,
Проживает там сестра моя родная.

Тяжела его прощальная дорога.
Конвоиры аж заходятся от злости.
Смотрит женщина растерянно с порога —
Незнакомца к ней ведут лихие гости.
Узнаешь ли ты, кто этот черноглазый?
Что ответить, коль не видела ни разу?
Оттолкнула чужеземного солдата:
— Ты не трогай моего родного брата!

И прильнула вдруг к щеке его колючей,
От мучения, от смерти заслонила.
На Полесье помнят люди этот случай.
В лихолетье, в сорок первом, это было.
Ничего о них мне больше не известно,
Но о брате и сестре сложилась песня.
Может, в Грузии ту песню он услышит
И письмо ей в Белоруссию напишет...

ВТОРОЙ РАССКАЗ ИНЖЕНЕРА

Память о Победе дорога!
И сейчас я вижу все детали
Дня, когда под городом Торгау
Мы с американцами братались.
Был один из них чудаковат
И носил пилотку на затылке,
К удивлению своих солдат,
Воду Эльбы наливал в бутылки.

Он мои гвардейские усы
Трогал беспардонно и беспечно.
Он хотел купить мои часы,
Я ему их подарил, конечно.
И представьте, мир настолько мал,
Что недавно в городе Детройте
В день приезда сразу повстречал
Чудака, с кем виделся на фронте.

Как друг друга распознать смогли
Через годы,
И какие годы!
На обратной стороне земли
Разные системы и народы?
Тот американец! Тот солдат!
Пожимавшая мне руку лапа.
Ухарски заломлена назад
Желтая стетсоновская шляпа.

Он к себе домой повез меня:
Выпьем что-нибудь за нашу встречу.
Не люблю я пить в начале дня,
Но во имя дружбы не перечу.
— Помнишь Эльбу?
Воду той реки,—
Говорит он,—
С наступленьем мира
Я расфасовал на пузырьки,
Получилось вроде сувенира.

С этого мой бизнес начался.
Развернул я славную торговлю.
Знает магазин округа вся,
Сувениры новые готовлю.

Пили мы не очень крепкий грог,
И молчал, деля застолье с нами,
Здоровенный лоб, его сынок,
Летчик, воевавший во Вьетнаме.

РАССКАЗ ВЕТЕРАНА

Спасибо вам, друзья, за приглашение.
И рад бы в красногалстучном кругу
Я День Победы встретить...
Тем не менее
Прийти на сбор, пожалуй, не смогу.
С годами становлюсь сентиментальнее,
Защелкиваю память на замок:
Боюсь, что вдруг воспоминанья дальние
Застрянут в горле, как крутой комок.

Лишь к зданью школы подойду,
И видится
Мне
Самый страшный в жизни эпизод.
Мальчишка был у нас в полку.
Под Витебском.
Ему пошел одиннадцатый год.

Усыновлен разведчиками строгими,
Не сиротою он в окопе жил.
Каких мы только хитростей не строили,
Чтобы отправить мальчугана в тыл!
Вот увезут с попутною оказией,
Через леса, где рыщет враг и волк.
Но завтра снова —
Что за безобразие!—
Является пацан в гвардейский полк.

Ну ладно!
Дополнительной нагрузкою,
Недавний школьник, был я наделен:
Уроки арифметики и русского
Брал у меня в часы затишья он.
Был сын полка обласкан взглядом любящим
Гвардейцев старших.
Он для них тогда
Был мирным прошлым
И счастливым будущим,
Но взорвалась еще одна беда:

Мы встретили атаку полуночную
И на позициях нашли чуть свет
Мальчишку с перебитым позвоночником,
И военврач сказал:
— Надежды нет! —
Под нашими мучительными взглядами
Шептал мальчишка из последних сил:
— Все, что по арифметике мне задано,
Проверьте, правильно ли я решил...

Я ту тетрадку с детскими задачками
Донес до самого конца войны.
Страницы были кровью перепачканы.
Примеры были верно решены.

Она вела меня в атаки дерзкие
И отплатилась дорого врагу.
Шлю поздравленья слету пионерскому,
Но к вам прийти, пожалуй, не смогу.

РАССКАЗ МИНЕРА

Штурмовал я города,
Наши и чужие — разные.
Но представь, что никогда
Я победы в них не праздновал.
Не успеют передать
Из Москвы приказ Верховного,
Я опять
Иду искать,
От огня не застрахованный.
Извини уж за минор,
Излагаю все по совести:
Ошибается минер
Только раз в опасном поиске.
Почта, банк, вокзал, райком
Подлежат проверке первыми.
Изучаю каждый дом,
Словно прикасаюсь нервами.
Трафаретом «нету мин»
Метят стены, коль прослушаны
И подвал, и мезонин,
И соседний блок разрушенный.
...Так работал на войне,
Но боюсь, что в годы мирные
На две жизни хватит мне
Проверять и разминировать:
Где раздольные поля
И среди долины ровныя,
Наша горькая земля
Сплошь взрывчаткой фарширована.
Мина дремлет до поры,
Как вулкан с остылым кратером,
Бомбу в глубине норы
Задевают экскаватором.
И вокруг нелегкий мир —
На особые задания
Выезжать пришлось в Алжир
И в другие страны дальние.
Много баек рассказать
Постараюсь вам за ужином.
Телефон... Честная мать!
Вызывают в штаб опять —
В сквере бомбы обнаружены.

РАССКАЗ КУРОРТНИКА

Я был отправлен на ремонт
В районы горного заката,
Где Первый Украинский фронт
Войну заканчивал когда-то...
Опять ты про свое, солдат!
Все ищешь в заревах пожары?
Ну, звался городок Карлсбад,
Но он теперь не Бад, а Вары.
Забудь, как был наш век жесток
И как свистели пули-дуры.
Здесь вместе Запад и Восток
Проходят гидропроцедуры.
Седых мужчин из двух миров
Брандспойтом подвергают порке,
По телу разгоняют кровь,
Как демонстрацию в Нью-Йорке.
В бассейне мы сидим вдвоем,
Довольно древние Адамы,
И через воду, сквозь излом
Свои разглядываем шрамы.
Поговорить баварец рад.
Он объясняет мне:
— Вот это
Пятно оставил Шталинград,
Ну а откуда ваша мета? —
Налился темной болью шрам
И проступает из-под кожи.
Мы оба побывали там,
Друг в друга целились, быть может.
А нынче — брызги, плеск и смех,
Расстеленные полотенца;
В их белизну проворный чех
Нас пеленает, как младенцев.
Подходит сон
Со всех сторон...
Ломота,
Добрая дремота...
И вдруг будильника трезвон —
Как очередь из пулемета.
Раненья красная печать
Болеть как будто перестала,
Но вряд ли я смогу начать,
Как новорожденный, с начала.

РАССКАЗ СВЯЗИСТА

Не первого и не девятого мая
Война закончилась для меня:
Огонь круговой на себя принимая,
Еще бедовал я четыре дня.

Машина-летучка из роты связи
Завязла, ущельями проходя.
На каждом скате — по тонне грязи.
Сидим под брезентом на дне дождя,
Счастливые тем, что в нашу беседу
Врывается лишь натуральный гром.
Москва объявляет сейчас Победу.
Мы живы! Мы выжили! Мы живем!

Сидим без горючею и без хлеба.
Но ты понимаешь — войне конец!
Вдруг спереди, сзади, справа и слева
Стучат автоматы, свистит свинец.
Какой-то немецкий отряд на марше,
Тикая на запад, уткнулся в нас.
Я должен решенье принять, как старший,
И может, на фронте — в последний раз.

Имею ли после Победы право
Испытывать смертью своих солдат?
Сзади, спереди, слева, справа
Свистит свинец, автоматы стучат.
Штаб корпуса я по радио вызвал,
Жалея себя и судьбу кляня.

Прощай, Победа!
Прости, Отчизна!
Мы в окруженье — огонь на меня!
Считаю секунды и представляю,
Как ищут на карте седьмой квадрат,
Как, снова гаубицы расчехляя,
Меня начальники матерят.

Враг наседает.
Но вот разрывы.
Ущелье накрыл огневой налет.
Мы столько лет оставались живы,
Ужель свой снаряд нас теперь убьет?
Не дал в ущелье врагу прохода
Огонь, направленный на меня.
Война тянулась четыре года,
Но памятней всех — те четыре дня.

ТРОЕ ИЗ ЛЕГЕНДЫ

У новейшей истории спросим
Факты из предпоследней главы:
Как священным число 28
Стало в дни обороны Москвы?

В русских сказках присутствуют числа —
Тридцать три, например, или семь.
Не ищи в них особого смысла,
Может, числа случайны совсем,

Но уж если в сознанье народном
Утвердились легендой они,
То решение бесповоротно —
Будет так навсегда, искони.

Гитлер танки тяжелые бросил.
Сколько шло их в ноябрьский тот день!
А навстречу — всего 28,
И не танков, а просто людей.

Вихрь враждебный — метельные крылья.
Подмосковье. Последний рубеж.
Казахстанцы-гвардейцы закрыли
В обороне опасную брешь.

Чем закрыли? А разве не ясно?
Телом трепетным, кровью живой.
Оставалось до площади Красной
Пятьдесят километров всего.

Политрук, смерть саму пересилив,
Поднимаясь с гранатой опять,
Прохрипел, что за нами Россия,
Только некуда нам отступать.

Эта клятва над фронтом звучала,
Предвещая спасенье Москвы
И советской победы начало,
Даже если гвардейцы мертвы.

28 погибших героев —
Кто не знает легенды о них?
Но недавно открылось, что трое
В том сраженье остались в живых.

Их, обугленных, взяли оттуда
И три года спасали потом.
Это вписано было как чудо
В хирургической практики том.

Утверждаю, что их воскрешенье,
Не нарушив легенды ничуть,
Возвеличило, как подтвержденье,
28 — и подвига суть.

А панфиловцы, те, что живые,
Трое, с лицами в сетке морщин,
Проживают на периферии,
Появляются в дни годовщин:

Перед юностью новой несметной —
Стать гвардейская, сдержанный жест
Как орлы на курганах бессмертья,
На дощатых трибунах торжеств.

1969

БАЛЛАДА О ПАМЯТНИКЕ

Германия в сорок пятом
Запомнилась навсегда.
Врывалась огнем расплата
В старинные города.
Мы брали их, мы входили,
Штурмуя за домом дом.
Что мы их освободили,
Понятно им стало потом.

Победа. Покой внезапный.
И — летом — приказ на марш:
Еще переход на запад
Проделает корпус наш.
Осела, остыла ярость,
Колонной идут полки.
Вот горы — на ярус ярус,
Медные рудники.

Не знал я, что есть на свете
На склонах саксонских гор
Эйслебен — дитя столетий,
И чем он велик и горд.
Возник городок в пространстве.
Домишки — стена к стене.
Над кирхою лютеранской
Голуби в голубизне.

Прошли мы такие дали
Сквозь грохот, а то — сквозь тишь,
Что, кажется, все видали,
Ничем нас не удивишь.
Эйслебен, пускай Эйслебен,
Город очередной...

И вдруг
На площади —
Ленин!
Товарищи, что со мной?!

Понять это чудо силясь,
Не верю глазам своим,
Как будто в горах сместились
Эпох и веков слои.
Как будто в походе этом,
Шар обогнув земной,
С другой стороны планеты
Вступаю я в край родной.

Нас обнимают крепко,
Сбежавшись со всех сторон,
Костлявые немцы в кепках,
В фуражках с витым шнуром.
А мы молчим в изумленье,
И слезы кипят у глаз:
Какою дорогой Ленин
Пришел сюда раньше нас?

Пора открываться тайнам.
Был горестный день такой:
Памятник сбили танком
На площади городской;
Безумцы в квадратных касках
Забыли, как близок суд,
Какую они закваску
Для ненависти несут.

Не просто запасы бронзы
В Германию повезли,
А символ живой и грозной,
Не сдавшейся в плен земли.
Так прибыл товарищ Ленин
В дни горестей и потерь
В тот самый город Эйслебен,
Куда мы пришли теперь.

Работали на разгрузке,
Где каждая гайка в счет,
Несколько пленных русских
И немец — костлявый черт.
Взойдя на платформу первым —
Проверить прибывший лом,
Он вдруг огляделся нервно,
Платком отирая лоб.

Потом подозвал советских
Мальчишек с нашивкой ОСТ.
«Работать!» — прикрикнул резко.
Смотри — он не так-то прост!

Медлительно и спокойно
Скульптуру несли на склад,
Ничем не смутив конвойных,
Выдерживая их взгляд.

В подполье уходит Ленин,
Как будто опять — Разлив!
Спасли его от глумленья,
В пакгаузе тайник отрыв,

Проволокою ржавой
Переплели подход.
Что виселица угрожала
Любому из них — не в счет.

Была тогда, в сорок третьем,
Победа так далека...

Но в сорок пятом встретил
Ленин свои войска.
Я помню то утро счастья
И как венок возлагал
Старый немецкий мастер
На временный пьедестал.

Теперь уже все известно —
Кто эту скульптуру скрыл,
А также город и место,
Где памятник раньше был.
На том постаменте Тельман
Сегодня стоит у нас.
...Но это уже отдельный,
Мой следующий рассказ.

1969

РАССКАЗ СОЛДАТА

Напрасно вы назвали меня простым солдатом.
Солдат войны великой — какой же я простой?
Портрет вам мой известен по стареньким плакатам,
Хоть я не отличался особой красотой.

Победа не приходит по щучьему веленью.
Я начал на границе, очнулся под Москвой.
Почти четыре года на главном направлепье
Провел я в лазаретах и на передовой.

Мне маршальскую должность в запасе узаконьте,
С годами все огромней всемирность наших дел.
В окопе самом крайнем на всем германском фронте
У Северного моря я, съежившись, сидел.

С бутылкою сначала бросался я на танки,
А после им с «катюши» отходную играл.
И под Новороссийском, на самом левом фланге,
На пляже черноморском зимой я загорал.

В атаки шел при встречном и при попутном ветре,
Как вышел и как выжил — сам черт не разберет,
На левом и на правом на флангах был и в центре,
И лично мне Верховный приказывал — вперед!

Зачем вы говорите как о простом солдате
О пане, гражданине, товарище... О том,
Кто во дворцах и замках и в каждом магистрате
Был первым комендантом, на сутки королем.

Но возраст пенсионный... Остался я за штатом
С садово-огородным участком родовым.
А все-таки считайте меня простым солдатом,
Согласен вечно зваться гвардейцем рядовым.

БАЛЛАДА ОБ АРТИСТКЕ ТРАМа

Должно быть, неизвестно вам,
Сегодняшним ребятам,
Что означает слово ТРАМ,
Рожденное в тридцатом.

Следы эпох слова таят,
И это слово тоже.
ТРАМ — это значило Театр
Рабочей молодежи.

А в ТРАМе — слушайте, друзья,
Историю с начала —
Одна знакомая моя
Всегда старух играла.

И режиссер, кудлат и лих,
Подтрунивал над нею:
«Еще сыграешь молодых,
Старух играть труднее».

Артистка соглашалась с ним
Безропотно и грустно,
Сама накладывала грим
И горбилась искусно.

В ее года, в ее лета
Играть старух обидно.
Но вот опять идет спектакль,
И зрителям не видно,

Что смотрит мне в глаза она,
На сцене умирая.
...А завтра к нам пришла война,
Вторая мировая.

Я срочно уезжал тогда
Под гул артиллерийский
И лишь потом, через года,
Узнал судьбу артистки.

Она отправилась в войска
С концертною бригадой,
Когда уже была Москва
В «ежах» и баррикадах.

Не разобрать — где фронт, где тыл,
Огонь вокруг неистов,
И прямо к немцам угодил
Грузовичок артистов.

Что будет с русской красотой,
Решительной и нежной?
Судьба, не торопись, постой,
Приободри надеждой!

И реквизит и грим при ней
Остались в суматохе...
Ноябрьский сумрак все темней,
И вот в людском потоке

Старуха дряхлая бредет,
Ягой-каргою горбясь.
Лицо в бороздках, черный рот —
Мой ненаглядный образ.

Сентиментального врага
Задело это чудо.
«На что нам старая карга?
А ну, катись отсюда!»

И так вот, с гримом на лице,
В своей коронной роли,
Она пришла в районный центр,
А он уже в неволе.

Стоит растерянный народ
На площади у церкви,
А мимо бабушка идет
В ботинках не по мерке.

Глаза из-под седых бровей
Скрестились с горем лютым,
И очень захотелось ей
Дать силу этим людям.

Там, в центре мертвого села,
Она о вере в завтра
Стихотворение прочла
Из «Комсомольской правды».

Навстречу — гордость, и испуг,
И вздох, как гром обвала,
И чей-то звонкий выкрик вдруг:
 «Товарищи, облава!»

Ее жандармам выдал гад,
Известный в том районе.
(Он стал сегодня, говорят,
Профессором в Бостоне.)

Суд скорый... Да какой там суд!
Со зла да с перетруху
Уже к березе волокут
Безумную старуху.

На шее — острая петля.
Рванулась из под ног земля...
Теперь глаза мои сухи,
Я плакал лишь в театре.

Прости меня за те стихи
Из «Комсомольской правды».
За то, что я но мог спасти...
За то, что я живу, прости...

Пришла на следующий день,
Не помня об угрозе,
Толпа потерянных людей
К истерзанной березе.

Зачем смотреть на мертвецов?
Но люди смотрят в муке —
И видят юное лицо
И розовые руки.

Кто объяснить сумел бы им,
Что верх взяла природа,
Что начисто отмыла грим
Ночная непогода?..

(И это чудо красоты,
Бессмертия начало,
Потом понтонные мосты
В тылу врага взрывало.)

...Воспоминаний голос тих.
И слышу в тишине я:
«Еще сыграешь молодых,
Старух играть труднее».

1968

У ДЕРЕВНИ БОГАТЫРЬ

Поэма

Последний день июньской синевы...
В опасном направлении Смоленска
Колонна выползает из Москвы,
Вытягивается у перелеска.

Не утаишь, ее состав таков:
Полуторок — не меньше полусотни
И семь особенных грузовиков —
Над кузовом брезент углом высоким.
Что скрыто под неправильным углом,
Под этой геометрией условной?
Похоже на зеленокрыший дом,
На холм,
На стог, наметанный неровно.

Но мирные сравненья ни к чему.
Какой сегодня день войны?
Девятый.
Враг подступает к дому твоему,
Потерян Минск,
И Львов и Гродно взяты.
Столица собирает силы все.
Прощально поклонясь ее порогу.
Спешат войска на Минское шоссе,
На старую Смоленскую дорогу.

Но что это за воинская часть,
Длиннющий строй грузовиков трехосных?
Позвольте мне пока не отвечать
На штатские и детские вопросы.
В кабине первого грузовика,
Замучен суетой поспешных сборов,
Надвинул каску, сгорбился слегка
Артиллерист
Иван Андреич Флеров.
Мы были призваны в году одном,
Тогдашние — из молодых, да ранних.
Возможно даже, был я с ним знаком —
Теперь ведь все с героями на равных.
Романы, телевиденье, кино
Приблизили их подвиги и лица,
И все происходило так давно,
Что каждый превратился в очевидца!

Неправдой не унижу я свой стих,
О личных встречах здесь не будет речи,
Но я знавал товарищей таких,
Как этот капитан, Иван Андреич.
Я видел их на черном финском льду,
У переправ Тайпалеен-Иоки,
Наверное, в сороковом году,
А может быть, и раньше — на Востоке.
Такие выше жизни ставят честь.
Желаю здравья.
Прибыл.
Все в порядке.
Так точно.
Слушаюсь.
Понятно.
Есть!
Ладонь к виску — ив пламя без оглядки.

Не смею набиваться к ним в друзья,
Примазываться к их посмертной славе,
Но, может быть, как современник я
По следу их пройти сегодня вправе.

Товарищ Флеров в первый день войны
Стал командиром батареи этой.
Какой?
Здесь уточнения нужны,
Раскрытье устарелого секрета.
Начнем с того, что на моей земле
Из чащ дремучих силилась пробиться
Мечта о межпланетном корабле...
Сначала — чудо-сказкой о Жар-птице;
А в прошлом веке па стене тюрьмы
Оставил смертник чертежи ракеты,
Чтоб в наше утро
Из калужской тьмы
Открылся вид на ближние планеты.
Модели фантазеров молодых,
Фантастов из кружков Авиахима,
Шипели наподобие шутих,
К вселенной устремлялись в шлейфах дыма.
Еще дорога слишком далека
До лунных гор и солнечной короны.
Пусть звездные мечтания пока
Потрудятся на нужды обороны:
Ракеты раскаленное перо
Запрятано в конструкторском бюро.

Пора тревог —
Июнь 41.
Не видно звезд, поскольку небо в тучах,
И вот готово первых семь машин,
Ракеты на своем хребте несущих.
Рапортовал правительству нарком,
Мы завтра к испытаньям приступаем.
А на рассвете
Враг поджег наш дом,
И зарево взошло над мирным краем.
«Вставай, страна огромная!» — поют
По радио военные ансамбли.
Выходит богатырь на ратный труд,
Сверкают древние штыки и сабли.
Но есть у нас оружье посильней —
Такого мир не видывал доселе.
В сумятице и горе первых дней
Его проверить можно только в деле:
Для испытанья передать в войска
Семь установок экспериментальных.
Предупреждают Ставка и Москва
О самом строгом соблюденье тайны.
Марш — по ночам.
Маскироваться днем.
На фронте испытания начнем.

Имею ли я право Как поэт,
И жизнь и песню посвятивший миру,
На прославленье боевых ракет
Настраивать, как говорится, лиру?
Жар-птицу славить ей
И звездолет!
Мы рождены, чтоб сделать былью сказку!
Но я шагаю в сорок первый год,
На лоб надвинув память, словно каску.
На фронт!
К исходу первых трех недель —
Отечество времен не знало горше —
В кругах бинокля наплывает цель —
Железная дорога. Узел Орши.
Он виден Флерову из-за леска,
Сквозь частокол зенитной обороны:
Беспечно разгружаются войска,
К платформам подползают эшелоны.

Скатать брезент!
Расчеты — по местам!
Подносчикам ракет укрыться в щели!
Включайте ток, товарищ капитан,
На первый раз кучней не сыщешь цели!
Кружок на карте — Орша — как нарыв.
Темнеет Днепр, как вздувшаяся вена.

Однако Флеров был нетороплив,
Он понимал ответственность мгновенья.
Почувствовали, может быть, тогда
Бойцы, и политрук, и инженеры,
Что не посмела, не смогла беда
Остановить приход межзвездной эры.
Им виделось, несчастью вопреки,
Что узкие зеленые снаряды —
Пробившиеся сквозь войну
 Ростки Неведомой
Космической рассады.

Торжественная, как Колонный зал,
Опушка, в каплях ландышей, притихла,
Когда он прошептал команду —
Залп!
И зашипела адская шутиха,
И затряслась, и ахнула земля
От первого ракетного удара.
Сто двадцать стрел,
Вселенную сверля,
Помчались за изгиб земного шара.
Июльский свет в мгновение зачах,
В пятнадцать двадцать
День, как в пропасть, канул.
На месте станции возник очаг,
Подобный пробужденному вулкану.
Проклятие фашизму!
Гибель — злу!
Пусть корчатся они в кипящей лаве.
По железнодорожному узлу
Возмездие металось, рельсы плавя.

Еще над Оршею клубился взрыв
И глухо эхо ухало над бором,
Когда, свои машины зачехлив,
Позицию сменил спокойно Флеров.

Аж до Берлина докатилась весть,
Смятение и панику посеяв:
У русских адское оружье есть,
От огненных фугасов нет спасенья!
А до Москвы — так близко...
Горячась,
Фашистское начальство приказало
Преследовать ту дьявольскую часть
И захватить во что бы то ни стало.

Но, ловко маскируясь по лесам,
Удары наносила батарея.
Взрывались залпы,
И огонь плясал,
И ангел смерти над врагами реял.
И вновь смыкал вершины русский лес.
Отряд ни часу не стоял на месте.
Звалось БМ-13 и эрэс
Оружие неотвратимой мести.
Но где-то на смоленском рубеже,
Военный шифр бесхитростно нарушив,
Народ оружье окрестил уже
Из песни взятым именем «катюша».
И не гадал, не думал капитан,
Командовавший силой этой новой,
Что будет именем его —
«Иван»
Крещен снаряд трехсотмиллиметровый.
Беру я на себя немалый риск:
Вдруг выйдет мой рассказ недостоверным,
Каким был капитан-артиллерист,
Ракетчиком советским ставший первым?

Как увеличить мне его портрет,
Нашедшийся в архиве, в личном деле?
Без вести пропадал он двадцать лет,
Немудрено, что краски потускнели.
Теперь, когда известно — он герой,
Когда пришла к нему седая слава,
Простая вещь — пририсовать второй
Посмертный орден над карманом справа,
Но нелегко улыбку оживить,
То ль приподнять, то ли насупить брови,
Цвет глаз придумать и установить,
Какая в медальоне группа крови.

Мне кажется, я знаю, он каков.
Я убежден, что на него похожи
Гвардейцы огнедышащих полков,
Ракетчиками названные позже.
Когда с орбиты поступает весть
И на экранах проступают лица,
Пожалуй, что-то флеровское есть
В мерцающей улыбке тех счастливцев.
А перед будущим они равны,
Хотя не «залп», а «старт» теперь команда,
И далеко до Марса и Луны,
И тяжесть пуска первого громадна.

...Осенний серый медленный рассвет.
Лес обезлиствел, как венец терновый.
Мне и сегодня,
Через столько лет,
Так горестно вам открывать секрет
Конструкции ракетных установок:
На крайний случай,
Если окружат,
Как приговор, мучительно и просто.
В машину вложен толовый заряд —
Взрывное предусмотрено устройство.
На пульте управленья есть рычаг,
Притронешься к нему — машины в клочья. 
Бойцы об этом знают, но молчат.
Вновь залпы днем, передвиженье ночью...
«Убей его!» —суровы, как приказ,
Стихи в газете Западного фронта.
Но враг под Вязьмой окружает нас,
В стальные клещи зажимает плотно.
Уже со штабом потерялась связь,
Косым дождем ее как будто смыло.
Колеса жадно всасывают грязь,
Моторы на буграх ревут уныло.
Что делать, капитан?
Ищите цель.
Мы в окруженье.
Не робей, мужайся!
Я думаю, еще осталась щель,
Проскочим юго-западней Можайска.

Ведя колонну в глушь лесных дорог,
Следя устало за щитком приборов,
Все чаще на смертельный рычажок
Опасливо поглядывает Флеров.
Взорвать эрэс смогу ли? Да, смогу!
«Катюша.» не достанется врагу.
Но клятвы — это лишнее сейчас.
Последние готовить залпы надо,
Чтоб израсходовать боезапас
До самого последнего снаряда.

Опушка леса.
Выгоны.
Пустырь.
Туман рождает видимость покоя.
На карте здесь — деревня Богатырь.
Вот у нее название какое!
Боготворю селений имена —
Из бревен рубленный народный эпос.
Подступит враг — и вмиг превращена
Изба простая в боевую крепость.
Но Флерову не до высоких слов,
Он сам, как крепость, ко всему готов
И простодушно думает о том,
Как посушить портянки после ливня,
Разведчиков направить в крайний дом,
Чтоб выяснить, где наши, где противник.

И вдруг из чащи
Острый блеск и треск.
В трясучке пулеметной заовражье.
Цветной огонь выплескивает лес:
Вокруг Богатыря — засада вражья.
Никак не развернуть машин в грязи,
Путь на восток отрезан и на запад.
Противник метрах в ста.
В такой близи
Нельзя его накрыть ракетным залпом.
И все ж команда —
Залп!
Куда ушли
Ракеты все — до самой до последней?
В грядущее...
За поворот Земли,
Быть может, первой трассой кругосветной,
Путем, которым через двадцать лет
Крутнет майор Гагарин по Вселенной,
Запомнив с детства мокрый луг и лес,
Горящие смоленские селенья.
Ведь он из этих богатырских мест.
Сейчас, поди, и в Гжатске враг лютует.
Взметнулось пламя на сто верст окрест:
Последним залпом Флеров салютует.
Вы, молодые, спросите меня:
Ведь нас одолевала вражья сила,
Ужели зарево того огня
Так далеко и ярко видно было?
Да, это был торжественный салют
В честь той нескорой,
Той святой Победы,
Когда все трассы, все огни сплетут
В единый луч
В Берлине ваши деды.

Контуженный и раненный в лицо,
Иван Андреич Флеров торопливо,
Как при прыжке парашютист кольцо,
На ощупь ищет рычажок для взрыва.
Цепь включена в машине головной,
Когда враги уже горланят рядом.
Удар!
Все установки до одной
Взрываются, как адские снаряды.
Смешались сталь, резина, кровь и грязь,
Но Флерова последние ракеты
Выходят на орбиту, золотясь,
Как огненные спутники Победы.

Там, у деревни Богатырь, в ночи
Погибли чуваши, и горьковчане,
И первого призыва москвичи,
Но под Бородино,
На поле брани
Фашистов, рвавшихся к Москве, встречал
Еще дружнее залп ракет хвостатых.
Российская землица горяча,
Она умеет рубануть сплеча,
И не впервой громить ей супостата!

А капитан и списочный состав
Той экспериментальной батареи,
Легендою и памятником став,
В огне московской битвы не сгорели.
Светлеют на граните имена,
Их дождь не смоет, время не состарит,
Ракета —
В космос,
В мир устремлена,
Кремлевской башней высится на старте.
Первоисточник этой красоты,
Начало штурма внеземных просторов —
Окраина деревни Богатырь,
Где, смерть поправ,
Ушел в бессмертье Флеров.

1981

ВЕСТЬ

Поэма

Есть больные безответные вопросы,
Со времен войны стоят они
За пределами стихов и прозы,
Но не устарели в наши дни.
А ведь надо и пора
Поставить точку
Под бедой,
Напоминающей собой
Пулеметную оборванную строчку,
Тишину, когда проигран бой.
Поле битвы плуг истории пропашет,
Не найдешь и ржавого осколка...
Ну а если речь
О без вести пропавших?
Знаете, их было сколько?
Фосфорной струею их из дотов выжгли
В Бресте, Коломые, Перемышле,
Танками под Ригой растоптали...
Без свидетелей они на дно пошли
В тот треклятый день,
Когда, оставившие Таллин,
Прорывались и тонули корабли.
В рукопашную они бросались честно
На границе
И на подступах к Москве.

Разве может человек исчезнуть,
Затеряться, как патрон в траве?
Даже птицы в мире на учете:
Сколько при отлете
И прилете.
Разве на планете нашей тесно,
Чтобы вновь и вновь
Производить отстрел?
В «Красной книге» человечеству не место,
Потому и скорбь все горше и острей.
Нету сына,
Нету мужа,
Нету брата,
Нету деда и отца...
На всех одна
Есть могила Неизвестного солдата,
Пламя Вечное,
Кремлевская стена.
Но и перед этим обелиском
Смерть с бессмертием ведут неравный спор:
Утешенье, как найти родным и близким
Тех,
Кто числится пропавшим до сих пор?

Женщина молилась, умирая:
Он войдет,
Поймет, как я ждала,—
Мать ему ведь я,
А не земля сырая,
Как он там, без моего тепла?
Ставшие старухами невесты
В чемодане берегут фату:
Не погиб он,
Лишь пропал без вести...
Смерть, не трогай эту чистоту.
Тонкогубы и простоволосы,
Жены их давно в семье второй,
А ведь продолжают слать запросы —
Вдруг еще найдется мой герой.
Жжет незаживающая рана,
А в сибирских избах
Столько лет
Обнести не смеют черной рамой
Переснятый с карточки портрет.

...Мой рабочий стол — как поле битвы:
Пачки писем — надолбы и рвы.
Ничего, вы говорите, не забыто?
Это верно, это точно, вы правы.
Но тогда прошу спасти меня от муки,
По лицу вопросы бьют, как плеть.
Вопрошали сыновья,
Теперь все чаще — внуки:
Ты из сорок первого?
Ответь,
Объясни, куда девались наши деды.
Пенсию платил военкомат,
Но не в пенсии теперь уж дело,
В том, что непонятно — где солдат.
День Победы — праздник всенародный
Даже и для сирот, и для вдов.
Приговор судьбы бесповоротный
Ясен, как бы ни был он суров:
Ваш герой погиб в сраженье за Отчизну.
Почесть воздана,
И время править тризну.
Но исчезнувших без вести семьи
Исповедуют иной устав:
Нету ни на скорбь,
Ни на веселье
До сих пор у них всеобщих прав.
Вечным ожиданием томимы,
Связаны тревогою всегда,
В даль времен глядят они...
А мимо,
Как призывники, спешат года.

К полусиротам
И полувдовам
Я в кварталы новые пойду,
Чтобы сбивчивым неловким слово
Подтвердить и объяснить беду.
Вдруг сорвусь
И объявлю им прямо:
Невозможна встреча впереди.
Ты забудь, жена,
Простите, мама,
Сын, не жди отца,
И деда, внук, не жди.
Не вернуться им!
Мечтой себя не тешьте...
Говорю, а сам согбен тоской.
Не осталось никакой надежды,
Заявляю честно —
Никакой.

Тридцать лет тому назад,
И двадцать
Я б такого утверждать не смел,
Мог предполагать и сомневаться,
Так ли беспощаден их удел.
Мог еще наивно верить в чудо
Пограничной схватки штыковой —
Вдруг товарищ вырвался оттуда
С забинтованною головой;
Может быть, в Триесте аль Перудже
В списках итальянских партизан.
Подтверждая братство по оружью,
Русский обнаружится Иван.

Так я рассуждал,
Опять и снова
Пред собою письма разложив,
Утешался формулой суровой:
Нету в списках мертвых, значит, жив.

...Суматошный мой день начинается рано.
Дел — навалом, звонки и народу полно.
Но когда салютует волшебным экраном
Через улицу, в доме напротив, окно,
Входит в комнату память.
Встают побратимы
В длиннополых шинелях
Еще без погон.
Сквозь кинжальный огонь
В рукопашную шли мы
И еще знать не знали про Вечный огонь.
Память словно экран.
Проступает все четче
Обрамленное шлемом, как нимбом, лицо.
Украинский испанец, отчаянный летчик,
Прилетавший для связи к зажатым в кольцо.
Под огнем оторвался от пашни не сразу
В рваных клочьях обшивки хромой самолет.
Скрылся в тучах,
Да вот не вернулся на базу,
А механик сидит возле неба и ждет.
Недотрога студенточка, кажется Светка,
В штаб отряда сдала комсомольский билет,
Как ушла
В сорок первом, в июле, в разведку,
Век уже на исходе,
Девчонки все нет.
А недавно скончался конструктор ведущий,
Партизан, ей тогда заменявший отца,
И, представьте, нашли у него под подушкой
Тот билет довоенного образца.

Люди спросят:
А был ведь обозник ледащий,
В лагерях свою совесть сменявший на хлеб.
Только он не пропавший,
Он просто пропащий,
И вопрос о его воскрешенье нелеп.
Возвратился бы — может, его бы простили,
Но страшился предстать перед очи отца.
Ходит слух,
Что он заживо сгнил в Аргентине...
В страшной сказке
Не сыщешь печальней конца.
Ладно, хватит о нем...

Счастлив я своей долей,
Тем, что видел
Бесстрашных и гордых людей,
С ними я перешел жизни минное поле,
Верил в завтрашний день,
Встретил завтрашний день.
Но сегодня, ребята, прощаюсь я с вами.
Хоть не в силах свои регулировать сны,
Наяву утверждаю — пришло расставанье,
Вы уже никогда не вернетесь с войны.
Не исчезли без вести,
А честно погибли.
Эту формулу надо принять как закон.
В колыбели планеты,
Как в братской могиле,
Спите вы, не дождавшись своих похорон.

Из военных времен в наши дни и событья
К вам тяну, как связист, телефонную нить.
Мы тогда назывались войсками прикрытья,
Нынче надо планету собою прикрыть.
Перевернута грозной эпохи страница.
Салютующих пушек развеялся дым...
Всем, кто верил и ждал,
Мы должны поклониться
Долгим русским, советским
Поклоном земным.
Спрятать поздние слезы,
Быть может, удастся.
Безутешного горя хватив через край,
Обратимся, друзья, к своему Государству:
Ты пропавшими
Больше сынов не считай!
Пусть их вдовы и сестры,
Их дети и внуки ,
Станут с семьями тех, кто погиб, наравне,
Им вручи извещенье о вечной разлуке,
Объяви, что погибли они на войне.
Для бессмертья нет рангов
И нет категорий —
Кто исчез без следа,
Кто — по справкам — убит.
Все на фронте сгоревшие —
Гордость и горе,
Обо всех и о каждом Отчизна скорбит.

Так тревожно кончается это столетье,
Перенесшее две мировые войны.
Против нас замышляют сегодня и третью,
Их ракеты крылатые наведены.
Расщеплен злою волей отчаянных бестий
Дикий атом...
В реакторах адских бурля,
Угрожает он сделать пропавшей без вести
Во Вселенной теперь всю планету Земля.
Перед новой опасностью все мы едины.
Нашей доброй планете пропасть не дадим.
Для истории равенство необходимо:
Мертвым вечная слава,
И слава живым.
Не пропали без вести и вы, наши предки,
Вы являетесь нам, не состарясь ничуть,—
Комсомолочка, что не пришла из разведки,
И пилот, что не смог до своих дотянуть.

Имена ваши
Мы нанесем на гранитные плиты,
На бетон и на мрамор
И вплавим в металл.
Повторим нашу клятву:
Никто не забыт, и ничто не забыто,
И добавим:
Без вести никто не пропал!

1983

РАССКАЗ ИСТОРИКА

Четыре года в полковой разведке
Относятся к разряду старины.
Давно историком в десятилетке
Работаю на севере страны.
Наш город юный, весь народ — приезжий,
И я сюда направлен облоно.
Искусственного моря ветер свежий
Распахивает школьное окно.
Урок истории в десятом классе
По новому учебнику веду.
Конечно, есть материал в запасе —
И радость знал я, и хлебал беду.
Но отступать не стану от программы,
Нет смысла в отступлении таком.
Лежат в комоде ордена, а шрамы
Никто не разглядит под пиджаком.
И вдруг ученики и ученицы
Шептаться стали на своих местах,
Раскрыв учебники на той странице,
Где нарисован наш объект — рейхстаг.
К вниманью призываю в строгом тоне,
Но расшумелись все ученики,
И сравнивают подпись на колонне
С той, что всегда им ставлю в дневники.
Пришлось признаться, что одна и та же
Фамилия и подпись тут и там.
«А вы молчали!»
...Разве все расскажешь
При современной сжатости программ.

1972-1974

ПЕСНИ МНОГИХ ЛЕТ

НА ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

Идут составы дальние,
Звенят слова прощальные,
Пусть много есть широких
И солнечных дорог,
Но лучшая дорога —
В края, где дела много,—

           На близкий и любимый
           На Дальний Восток.

В минуту расставания
Скажи мне: «До свидания».
Уже шумит над нами
Дорожный ветерок.
Идем на стражу мира,
К бойцам и командирам

            На близкий и любимый
            На Дальний Восток.

К борьбе, к работе, к бою
Зовем друзей с собою.
Открыты семафоры,
В простор летит гудок.
В жару, в дожди и вьюги
Всегда пойдут подруги

              На близкий и любимый
              На Дальний Восток.

Веселыми бригадами,
Девичьими отрядами
Мы едем в край суровый
Работы и тревог.
И, если надо, жизни
Мы отдадим отчизне
               За близкий и любимый
               За Дальний Восток.

1938

ЛЮБИМЫЙ ГОРОД

В далекий край товарищ улетает,
Родные ветры вслед за ним летят.
Любимый город в синей дымке тает:
Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд.

Пройдет товарищ все фронты и войны,
Не зная сна, не зная тишины.
Любимый город может спать спокойно,
И видеть сны, и зеленеть среди весны.

Когда ж домой товарищ мой вернется,
За ним родные ветры прилетят.
Любимый город другу улыбнется:
Знакомый дом, зеленый сад, веселый взгляд.

1939

ДЕВУШКА С ХАРАКТЕРОМ

Только вещи соберу я,
Только выйду за порог,
Сразу волосы развеет
Дальних странствий ветерок.
Ни простор не испугает,
Ни преграды на пути.
У меня такой характер,
Ты со мною не шути.

Я ни с кем не попрощалась.
Только вышла за порог,
А уж мне бегут навстречу
Поезда со всех дорог.
Я без них могу полсвета
Легким шагом обойти.
У меня такой характер,
Ты со мною не шути.

Если я ушла из дома,
Нелегко меня найти.
Я одна могу полсвета
Легким шагом обойти.
Не советую тебе я
Повстречаться на пути...
У меня такой характер,
Ты со мною не шути.

1939

БЕЛОРУССИЯ РОДНАЯ, УКРАИНА ЗОЛОТАЯ[1]

Мы идем за великую родину,
Нашим братьям и сестрам помочь.
Каждый шаг, нашей армией пройденный,
Разгоняет зловещую ночь.

          Белоруссия родная,
          Украина золотая,
          Ваше счастье молодое
          Мы штыками,
          Штыками оградим.

Над полями, лесами, озерами
Боевые летят корабли,
И свобода встает над просторами
Возвращенной народу земли.

Вражья сила качнется и сломится
На штыках наших доблестных рот.
Артиллерией, танками, конницей
Мы проложим дорогу вперед.

            Белоруссия родная,
            Украина золотая,
            Ваше счастье молодое
            Мы штыками,
            Штыками оградим.

17 сентября 1939 г.

ПЕСНЯ О СЕСТРЕ

Помню дым походного привала,
Сон бойцов у яркого костра.
Руку мне тогда забинтовала
Славная военная сестра.
Теплотой и лаской окружила,
Подняла ресницы ясных глаз,
Мне о доме что-то говорила,
Чтобы боль немного улеглась.

Не забыть мне тихий и короткий
Средь лесов раскинутый привал,
Девушку в шинели и пилотке,
Ту, что я сестрою называл.
Стало сердцу радостно, не скрою:
Этой темной ночью у огня
Показалась мне она сестрою,
А сестер ведь нету у меня.

1940

ВСЕ СТАЛО ВОКРУГ...

Все стало вокруг голубым и зеленым,
В ручьях забурлила, запела вода.
Вся жизнь потекла по весенним законам,
Теперь от любви не уйти никуда.

И встречи редки, и длинны ожиданья,
И взгляды тревожны, и сбивчива речь.
Хотелось бы мне отменить расставанья,
Но без расставанья ведь не было б встреч.

Любовь от себя никого не отпустит,
Над каждым окошком поют соловьи.
Любовь никогда не бывает без грусти,
Но это приятней, чем грусть без любви.

1941

МАТРОССКАЯ ПЕСНЯ

Закурим матросские трубки
И выйдем из темных кают.
Пусть волны доходят до рубки,
Но с ног нас они не собьют.
На этой дубовой скорлупке
Железные люди плывут.

            Уходит от берега «Ястреб морской»,
            И девушка машет рукой.

Мы клятвой связались до гроба —
Пусть тысяча бурь впереди.
Ведь ястреб под вахтенной робой
Наколот у нас на груди.
Эй, старый разбойник, попробуй
К родным берегам подойди!

Мы дружбу скрутили канатом.
Гордимся мы дружбой такой.
Мы в море выходим, ребята,
Нам родина машет рукой.
На палубе парус крылатый
Взлетает, как ястреб морской.

               Уходит от берега «Ястреб морской»,
               И девушка машет рукой.

1941

МОЯ ЛЮБИМАЯ

Я уходил тогда в поход
В далекие края.
Платком взмахнула у ворот
Моя любимая.

Второй стрелковый храбрый взвод
Теперь моя семья.
Поклон-привет тебе он шлет,
Моя любимая.

Чтоб дни мои быстрей неслись
В походах и боях,
Издалека мне улыбнись,
Моя любимая.

В кармане маленьком моем
Есть карточка твоя,
Так, значит, мы всегда вдвоем,
Моя любимая.

1941

ПЕСНЯ О ДНЕПРЕ

У прибрежных лоз, у высоких круч
И любили мы и росли.
Ой, Днепро, Днепро, ты широк, могуч,
Над тобой летят журавли.

Ты увидел бой, Днепр отец-река,
Мы в атаку шли под горой.
Кто погиб за Днепр, будет жить века,
Коль сражался он, как герой.

Враг напал на нас, мы с Днепра ушли.
Смертный бой гремел, как гроза.
Ой, Днепро, Днепро, ты течешь вдали,
И волна твоя, как слеза.

Из твоих стремнин ворог воду пьет,
Захлебнется он той водой.
Славный день настал, мы идем вперед
И увидимся вновь с тобой.

Кровь фашистских псов пусть рекой течет,
Враг советский край не возьмёт.
Как весенний Днепр, всех врагов сметет
Наша армия, наш народ.

1941

ЭХ, КАК БЫ ДОЖИТЬ БЫ...

Ты ждешь, Лизавета,
От друга привета,
Ты пе спишь до рассвета,
Все грустишь обо мне.
Одержим победу,
К тебе я приеду
На горячем вороном коне.

Приеду весною,
Ворота открою.
Я с тобой, ты со много
Неразлучны вовек.
В тоске а тревоге
Не стой па пороге,
Я вернусь, когда растает снег.

Моя дорогая,
Я жду и мечтаю,
Улыбнись мне, встречая,
Был я храбрым в бою.
Эх, как бы дожить бы
До свадьбы-женитьбы
И обнять любимую свою!

1942

ПЕСНЯ ШЕПОТОМ

Окружили синие туманы
Наш лесок, походное жилье.
Запоемте песню, партизаны,
Чтоб друзья услышали ее.

Пусть на небе звезды светят ярко,
Я гадать не стану о судьбе,
Что грустишь ты, Оля-партизанка,
Или Киев вспомнился тебе?

Не грусти, туда вернемся вскоре,
Погуляем около Днепра.
Отомстим врагу за кровь и горе,
И настанет славная пора.

Ведь недаром «Мстителем» зовется
Наш отряд, пристанище мое.
Эта песня шепотом поется,
Чтоб враги не слышали ее.

1942

У СТАРОЙ СТЕНЫ

Песня 13-й гвардейской дивизии

У старой стены на горящем заводе
Гвардейский стоит батальон,
А немцы обходят, а немцы обходят,
Обходят с обеих сторон.
У наших гвардейцев законы простые
Сражаться, покуда живем.
За город любимый, за славу России
Бесстрашно в атаку пойдем.

В любом положенье робеть не годится,
И наш непреклонный закон —
Последней горбушкою с другом делиться,
Последней гранатой — с врагом.
В дивизии нашей железные люди,
Их слава сияет в веках.
Гвардейцы на танки бросаются грудью,
Сжимая гранаты в руках.

Три дня громыхают развалины улиц,
Все меньше стучащих сердец.
В последнего немца последнею пулей
Стреляет последний боец.
Над Волгой-рекою, как памятник боя,
Есть надпись на старой стене:
«Здесь насмерть стояли гвардейцы-герои,
Сражаясь в дыму и огне».

1943

СЛУЧАЙНЫЙ ВАЛЬС

Ночь коротка,
Спят облака,
И лежит у меня на ладони
Незнакомая ваша рука.
После тревог
Спит городок.
Я услышал мелодию вальса
И сюда заглянул на часок.

         Хоть я с вами почти незнаком
         И далеко отсюда мой дом,
         Я как будто бы снова
         Возле дома родного.
         В этом зале пустом
         Мы танцуем вдвоем,
         Так скажите мне слово,
         Сам не знаю о чем.

Будем кружить,
Петь и дружить.
Я совсем танцевать разучился
И прошу вас меня извинить.
Утро зовет
Снова в поход.
Покидая ваш маленький город,
Я пройду мимо ваших ворот.

           Хоть я с вами почти незнаком
           И далеко отсюда мой дом,
           Я как будто бы снова
           Возле дома родного.
           В этом зале пустом
           Мы танцуем вдвоем,
           Так скажите мне слово,
           Сам не знаю о чем.

1943

ПЕСНЯ О КУРСКОЙ БИТВЕ

Не позабыть нам грозное лето,
Там, у истоков Оки,
Бились с рассвета
И до рассвета
Гвардии нашей полки.

Взорваны рельсы Курской дороги,
Смолкли в садах соловьи.
Хаты разбиты,
Враг на пороге,
Наша отчизна в крови.

Шли, расстилая черное пламя,
Танки с фашистским крестом,
Смерть лютовала
Под Понырями,
Добрым и мирным селом.

Бомбы свистели, выли снаряды,
Спутались ночи и дни.
Не отступили
Наши солдаты,
Насмерть стояли они.

Немцы полвойска здесь потеряли,
В курских зеленых полях.
Кончилась битва
Под Понырями,
Птицы запели в садах.

Там мы на запад путь начинали,
Там в наступленье пошли
И до границы
«Фрицев» погнали
С нашей советской земли.

1943

ПОПУТНАЯ ПЕСНЯ

С боем взяли мы Орел,
Город весь прошли.
Улицы последней
Название прочли:

           Брянская улица на запад ведет.
           Значит — в Брянск дорога,
           Значит — в Брянск дорога.
           Вперед!

С боем входим в город Брянск.
Город весь прошли.
Улицы последней
Название прочли:

            Гомельская улица на запад ведет.
            В Гомель нам дорога,
            В Гомель нам дорога.
            Вперед!

Гомель нами с боем взят,
Гомель весь прошли,
Улицы последней
Название прочли:

            Минская улица на запад ведет.
            Значит — в Минск дорога,
            Значит — в Минск дорога.
            Вперед!

1943

ПЕСНЯ 37-й ГВАРДЕЙСКОЙ ДИВИЗИИ

Пока не сыграли тревогу,
Солдатскую песню споем
О наших суровых дорогах,
О нашем пути боевом.

Дивизия наша родная
В тяжелых окрепла боях,
Гвардейская Тридцать седьмая,
Воздушной пехоты семья.

Мы встали живой баррикадой
На волжском крутом берегу,
Священной земли Сталинграда
Гвардейцы не сдали врагу.

Десны закипевшую воду
Прошли батальоны в огне,
Неся на знаменах свободу
И счастье родимой стране.

И где б ни пришлось нам сражаться.
В какой бы ни шли мы поход,
Мы помним, что мы сталинградцы,
Отборный гвардейский народ.

1944

ЗОЛОТИЛСЯ ЗАКАТ...

Золотился закат,
Шелестел листопад.
К Будапешту гвардейцы
Шли под гром канонад.
Ночевали в селе,
Пели песни во мгле.
Утром снова в атаку
По далекой земле.

           Кавалерия дальше помчалась,
           Только русская песня осталась,
           Только русская песня,
           Дорогие слова —
           Про страну большую нашу,
           Да про девочку Наташу,
           Да про город краснозвездный,
           Про тебя, Москва.

Ночи стали длинней.
Небо стало темней.
Под Варшавой солдаты
Расседлали коней.
Был короткий привал.
Дождь в лесах бушевал.
Молодой запевалу
На баяне играл.

Собирался народ
У старинных ворот.
Мимо города Праги
Шли гвардейцы вперед.
В те победные дни
Засияли огни.
Чехи слушали песню,
Улыбались они.

            Кавалерия дальше помчалась,
            Только русская песня осталась,
            Только русская песня,
            Дорогие слова —
            Про страну большую нашу,
            Да про девочку Наташу,
            Да про город краснозвездный,
            Про тебя, Москва.

1946

ЛЕНИНСКИЕ ГОРЫ

Друзья, люблю я Ленинские горы,
Там хорошо рассвет встречать вдвоем:
Видны Москвы чудесные просторы
С крутых высот на много верст кругом.
Стоят на страже трубы заводские,
И над Кремлем рассвета синева...
Надежда мира, сердце всей России,
Москва-столица, моя Москва.

Когда взойдешь на Ленинские горы,
Захватит дух от гордой высоты:
Во всей красе предстанет нашим взорам
Великий город сбывшейся мечты.
Вдали огни сияют золотые,
Шумит над ними юная листва.
Надежда мира, сердце всей России,
Москва-столица, моя Москва.

Вы стали выше, Ленинские горы,
Здесь корпуса стоят, как на смотру.
Украшен ими наш великий город,
Сюда придут студенты поутру.
Мы вспомним наши годы молодые
И наших песен звонкие слова:
Надежда мира, сердце всей России,
Москва-столица, моя Москва.

1948

ЛАСКОВАЯ ПЕСНЯ

Мы вдвоем. Поздний час.
Входит в комнату молчание.
Сколько лет все у нас
Длится первое свидание.

Сердцем воина хранимая,
Скоро ночь кончается.
Засыпай, моя любимая,
Пусть мечты сбываются.

Под луной облака,
Словно крылья лебединые,
И в руке спит рука,
Будто мы — судьба единая.

Все у нас с тобой по-прежнему,
Только годы катятся.
Ты все та же, моя нежная,
В этом синем платьице.

Бьют часы. Лунный свет.
Сладко спи, моя красавица.
Пусть пройдет много лет,
Ты мне так же будешь нравиться.

1948

ПРОВОЖАЮТ ГАРМОНИСТА

На деревне расставание поют —
Провожают гармониста в институт.
Хороводом ходят девушки вокруг:
«До свиданья, до свиданья, милый друг.

Расскажи-ка, сколько лет тебя нам ждать,
Кем ты станешь, интересно нам узнать?»
Произносит он с достоинством в ответ:
 «Принят я на инженерный факультет».

Загрустили сразу девушки тогда:
«Это значит, не вернешься ты сюда,
Инженером ты поступишь на завод
И забудешь наш веселый хоровод».

Что он скажет? Все притихли на момент.
«Не грустите,— отвечает им студент,—
Подождите, я закончу институт.
Инженеру много дела есть и тут».

На деревне расставание поют —
Провожают гармониста в институт.
Хороводом ходят девушки вокруг:
«До свиданья, до свиданья, милый друг»,

1948

УХОДИЛ НА ВОЙНУ СИБИРЯК...

Уходил на войну сибиряк,
С Енисеем, с тайгою прощался,
Словно силы для жарких атак
От родимой земли набирался.
Уходил на войну сибиряк,
С Енисеем, с тайгою прощался.

           Сибирь, земля раздольная,
           Могучая и вольная.
           Где есть еще такая ширь?
           Ты в душе моей, Сибирь!

Он в походах хранил и берег
Образ родины, образ любимой.
Много видел он стран и дорог
Средь огня и военного дыма,
Но в походе хранил и берег
Образ родины, образ любимой.

Лег на сердце чертой огневой
Путь солдата, тяжелый и длинный,
Сибиряк воевал под Москвой,
А закончил войну он в Берлине.
Он с победой вернулся домой,
Енисей его встретил былинный.

            Сибирь, земля раздольная,
            Могучая и вольная.
            Где есть еще такая ширь?
            Ты в душе моей, Сибирь!

1948

ПЕСНЯ МИРА

Ветер мира колышет знамена побед,
Обагренные кровью знамена.
Озарил миру путь нашей родины свет,
Мы на страже стоим непреклонно.

            Наши нивы цветут,—
            Мы отстояли весну.
            Наши силы растут,—
            Мир победит войну.

Мы сильны! Берегись, поджигатель войны,
Не забудь, чем кончаются войны!
С нами люди простые из каждой страны,
Мы в грядущее смотрим спокойно.

Чтоб свободно и радостно жил человек,
Укрепляем мы нашу отчизну.
Люди к счастью придут, потому что в наш век
Все дороги ведут к коммунизму.

           Наши нивы цветут,—
           Мы отстояли весну.
           Наши силы растут,—
           Мир победит войну.

1949

ТОСКА ПО РОДИНЕ

Слышен ласковый голос родимый
От свободных просторов вдали.
Ничего нет на свете любимей
И дороже советской земли.

            Ничего нет на свете красивей,
            Ничего нету в мире светлей
            Нашей матери, гордой России,
            И не счесть у нее сыновей.

Повидали мы дальние страны,
Но в разлуке нам снятся всегда
Наши реки, березы, поляны
И под красной звездой города.

Нашу правду с открытой душою
По далеким дорогам несем.
Сердце русское очень большое —
Вся великая родина в нем.

             Ничего нет на свете красивей,
             Ничего нету в мире светлей
             Нашей матери, гордой России,
             И не счесть у нее сыновей.

1949

СОРМОВСКАЯ ЛИРИЧЕСКАЯ

На Волге широкой, на стрелке далекой
Гудками кого-то зовет пароход.
Под городом Горьким, где ясные зорьки,
В рабочем поселке подруга живет.

В рубашке нарядной к своей ненаглядной
Пришел объясниться хороший дружок:
Вчера говорила — навек полюбила,
А нынче не вышла в назначенный срок.

Свиданье забыто, над книгой раскрытой
Склонилась подруга в окне золотом.
До утренней смены, до первой сирены
Шуршат осторожно шаги под окном.

Ой, летние ночки, буксиров гудочки,
Волнуется парень и хочет уйти.
Но девушки краше, чем в Сормове нашем,
Ему никогда и нигде не найти.

А утром у входа в ворота завода
Влюбленному девушка встретится вновь
И скажет: «Немало я книжек читала,
Но нет еще книжки про нашу любовь».

На Волге широкой, на стрелке далекой
Гудками кого-то зовет пароход.
Под городом Горьким, где ясные зорьки,
В рабочем поселке подруга живет.

1949

РОДИНА СЛЫШИТ

Родина слышит,
Родина знает,
Где в облаках ее сын пролетает.
С дружеской лаской, нежной любовью
Алыми звездами башен московских,
Башен кремлевских
Смотрит она за тобою.

Родина слышит,
Родина знает,
Как нелегко ее сын побеждает,
Но не сдается, правый и смелый!
Всею судьбой своей ты утверждаешь,
Ты защищаешь
Мира великое дело.

Родина слышит,
Родина знает,
Что ее сын на дороге встречает,
Как ты сквозь тучи путь пробиваешь.
Сколько бы черная буря ни злилась,
 Что б ни случилось,
Будь непреклонным, товарищ!

1950

ЗА ФАБРИЧКОЙ ЗАСТАВОЙ...

За фабричной заставой,
Где закаты в дыму,
Жил парнишка кудрявый,
Лет семнадцать ему.
О весенних рассветах
Тот парнишка мечтал,
Мало видел он света,
Добрых слов не слыхал.

Перед девушкой верной
Был он тих и несмел,
Ей любви своей первой
Объяснить не умел.
И она не успела
Даже слова сказать —
За рабочее дело
Он ушел воевать.

Но, порубанный саблей,
Он на землю упал,
Кровь ей отдал до капли,
На прощанье сказал:
«Умираю, но скоро
Наше солнце взойдет».
Шел парнишке в ту пору
Восемнадцатый год.

1953

МЫ ЖИЛИ ПО СОСЕДСТВУ

Дождь по бульварам
Листьями метет.
Милый мой с гитарой
Нынче не придет.

            Мы жили по соседству,
            Встречались просто так.
            Любовь проснулась в сердце
            Сама не знаю как.

Я у порога
Простою всю ночь.
Как своей тревогой
Милому помочь?

Жду и гадаю,
Встретимся ли вновь?
Вот она какая,
Первая любовь.

Трудные годы,
Дальние края,
Бури-непогоды,
Молодость моя.

             Мы жили по соседству,
             Встречались просто так.
             Любовь проснулась в сердце —
             Сама не знаю как.

1955

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ЭСКАДРИЛЬЕ «НОРМАНДИЯ»

Я волнуюсь, заслышав французскую речь,
Вспоминаю далекие годы.
Я с французом дружил, не забыть наших встреч
Там, где Неман несет свои воды.
Там французские летчики в дождь и туман
По врагу наносили удары,
А советские парни в рядах партизан
Воевали в долине Луары.

            В небесах мы летали одних,
            Мы теряли друзей боевых,
            Ну а тем, кому выпало жить,
            Надо помнить о них и дружить.

Что ты делаешь нынче, французский собрат,
Где ты ходишь теперь, где летаешь?
Не тебя ль окликал я: «Бонжур, камарад»,
Отвечал ты мне: «Здравствуй, товарищ».
Мы из фляги одной согревались зимой,
Охраняли друг друга в полете,
А потом ты в Париж возвратился домой
На подаренном мной самолете.

Я приеду в Париж, все дома обойду,
Под землею весь город объеду.
Из «Нормандии» летчика там я найду,
Мы продолжим былую беседу.
Мы за правое дело дрались, камарад,
Нам война ненавистна иная.
Не поддайся обману, французский собрат,
Верность клятве своей сохраняя.

               В небесах мы летали одних,
               Мы теряли друзей боевых,
               Ну а тем, кому выпало жить,
                Надо помнить о них и дружить.

1956

ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

В первый погожий сентябрьский денек
Робко входил я под светлые своды.
Первый учебник и первый урок —
Так начинаются школьные годы.

         Школьные годы чудесные,
         С дружбою, с книгою, с песнею.
         Как они быстро летят!
         Их не воротишь назад.
         Разве они пролетят без следа?
         Нет, не забудет никто никогда
         Школьные годы.

Вот на груди алый галстук расцвел.
Юность бушует, как вешние воды.
Скоро мы будем вступать в комсомол —
Так продолжаются школьные годы.

Жизнь — это самый серьезный предмет.
Радость найдем, одолеем невзгоды.
Встретим на площади Красной рассвет —
Вот и кончаются школьные годы.

          Школьные годы чудесные,
          С дружбою, с книгою, с песнею.
          Как они быстро летят!
          Их не воротишь назад.
          Разве они пролетят без следа?
          Нет, не забудет никто никогда
          Школьные годы.

1956

ЕСЛИ БЫ ПАРНИ...

Если бы парни всей земли
Вместе собраться однажды могли,
Вот было б весело в компании такой
И до грядущего подать рукой.

          Парни, парни, это в наших силах
          Землю от пожара уберечь.
          Мы за мир и дружбу, за улыбки милых,
          За сердечность встреч.

Если бы парни всей земли
Хором бы песню одну завели,
Вот было б здорово, вот это был бы гром,
Давайте, парни, хором запоем!

Если бы парни всей земли
Миру присягу свою принесли,
Вот было б радостно тогда на свете жить,
Давайте, парни, навсегда дружить!

            Парни, парни, это в наших силах
            Землю от пожара уберечь.
            Мы за мир и дружбу, за улыбки милых,
            За сердечность встреч.

1957

КОМСОМОЛЬЦЫ-ДОБРОВОЛЬЦЫ

Хорошо над Москвою-рекой
Услыхать соловья на рассвете.
Только нам по душе непокой,
Мы сурового времени дети.

          Комсомольцы-добровольцы,
          Мы сильны нашей верною дружбой.
          Сквозь огонь мы пройдем, если нужно
          Открывать молодые пути.
         Комсомольцы-добровольцы,
         Надо верить, любить беззаветно,
         Видеть солнце порой предрассветной —
         Только так можно счастье найти.

Поднимайся в небесную высь.
Опускайся в глубины земные,
Очень вовремя мы родились,
Где б мы ни были — с нами Россия.

Лучше нету дороги такой,
Все, что есть, испытаем на свете,
Чтобы дома над нашей рекой
Услыхать соловья на рассвете.

          Комсомольцы-добровольцы,
          Мы сильны нашей верною дружбой.
          Сквозь огонь мы пройдем, если нужно
          Открывать молодые пути.
          Комсомольцы-добровольцы,
          Надо верить, любить беззаветно,
          Видеть солнце порой предрассветной —
          Только так можно счастье найти.

1958

ВОТ ТАК И ЖИВЕМ...

Вот так и живем; не ждем тишины,
Мы юности нашей, как прежде, верны,
И сердце, как прежде, горит оттого,
Что дружба превыше всего.

         А годы летят, наши годы, как птицы, летят,
         И некогда нам оглянуться назад.

И радости встреч, и горечь разлук —
Мы все испытали, товарищ и друг.
А там, где когда-то влюбленными шли,
Деревья теперь подросли.

        А годы летят, наши годы, как птицы, летят,
        И некогда нам оглянуться назад.

Не созданы мы для легких путей,
И эта повадка у наших детей.
Мы с ними выходим навстречу ветрам,
Вовек не состариться нам.

       А годы летят, наши годы, как птицы, летят,
       И некогда нам оглянуться назад.

1958

ТОВАРИЩ МОИ

Встречались мы с дождем и вьюгами,
Огонь и воду вместе мы прошли.
Товарищ мой,
Ты помнишь, раньше друг без друга мы
И дня прожить, бывало, не могли.

А вот теперь другими стали мы,
И жизнь своя у каждого течет.
Товарищ мой,
С друзьями редко вижусь старыми,
Лишь телеграммы шлю под Новый год.

Но руку друга рядом чувствую,
Не разлучат нас версты и года.
Товарищ мой,
В веселый час, в минуту грустную
Со мною ты, и я с тобой всегда.

Так, значит, молодость жива еще,
И легче жить, ее в душе храня.
Стакан вина я пью за старого товарища,
И ты, дружище, выпей за меня.

1958

ОФИЦЕРСКИЕ ЖЕНЫ

Низко кланяюсь вам, офицерские жены.
В гарнизонах, на точках, вдали от Москвы,
Непреклонен устав и суровы законы,
Но которым живете и служите вы.
Все равно, лейтенантши вы иль генеральши,
Есть в спокойствии вашем тревоги печать.
Вам ложиться поздней, подниматься всех раньше,
Ожидать и молчать, провожать и встречать.
Был курсант отпускной, беззаботный, влюбленный,
А теперь офицер, суховат он и строг.
С ним всю жизнь кочевать по квартирам казенным
Да в плацкартных вагонах железных дорог.
Полковые оркестры играют не часто,
Вы упрятали в будни свою красоту,
Но у вас есть свое понимание счастья:
Офицерские жены всегда на посту.

На лице ни морщинки, а вас уж солдаты
Начинают не в шутку мамашами звать.
Заполярные зори, Приморья закаты,
Каракумский песок, белорусская гать.
Низко кланяюсь вам, офицерские жены,
Это слово от сердца, поклон до земли.
Беззаветную верность в кольцо обороны,
Как в цветочный венок, навсегда вы вплели

1960

БАЛЛАДА ОБ ОТЦЕ И СЫНЕ

В День Победы два танка застыли
За чертой Бранденбургских ворот
И стоят на солдатской могиле,
Вспоминая берлинский поход.
В сектор западный, мрачный и чуждый,
На могилу советских солдат
Каждый день для несения службы
Сквозь ворота проходит наряд.

В карауле почетном впервые
Там ефрейтор стоял молодой.
Пред войною рожденный в России,
Рос, как многие, он сиротой.
В списке бронзовом рядом с другими,
Что погибли в последнем бою,
Вдруг он видит отцовское имя,
Он фамилию видит свою.

Сердце острой наполнилось болью —
Тени прошлого видит солдат.
Он молчит. Он владеет собою,
Но глаза его гневом горят.
Это западный сектор Берлина,
Это пост молодого бойца.
Осторожней! Не трогайте сына,
Он стоит у могилы отца.

1961

ПОРЯДОК В ТАНКОВЫХ ВОЙСКАХ

Страна доверила солдату
Броню стальную держать в руках,
И в мирные годы мы сохраняем свято
Порядок
В танковых войсках.

Как тянет гарью из-за Эльбы —
Напоминанье о черных днях.
А наш рабочий день — учения и стрельбы,
Порядок
В танковых войсках.

Скучайте, девушки, скучайте,
Солдатам ваша нужна тоска,
В далеком далеке любовью укрепляйте
Порядок
В танковых войсках.

Да будет мир силен и вечен
Друзьям на радость, врагам на страх.
А с нашей стороны надежно обеспечен
Порядок
В танковых войсках.

1962

СОЛДАТСКАЯ ЗАГРАНИЧНАЯ

Вышла рота из ворот,
Вдоль по улице идет.
А куда она идет?
Куда ротный поведет.

         Древний город иностранный
         В дружбе искренней со мной,
         Только этот край туманный
         Все равно не дом родной.

Вышла рота из ворот,
Ей вослед глядит народ.
Почему глядит народ?
Рота здорово идет.

         Ты не строй солдату глазки,
         Раскрасавица в окне,
         Весь запас любви и ласки
         Для России нужен мне.

Вышла рота из ворот,
Песню русскую поет.
А зачем она поет?
Песня бодрость придает.

          Здесь мы служим — значит, надо,
          Есть опасность — это факт.
          Угрожает людям НАТО,
          Мир хранит Варшавский пакт.

Вышла рота из ворот, —
Знать, одна из лучших рот!
Почему из лучших рот?
Поглядите, как идет!

          Каждый воин службы срочной,
          Лишь границу перешел,
          Сразу стал как полномочный
          Нашей родины посол.

Вышла рота из ворот
И ушла за поворот!

1962

ВЕНОК ДУНАЯ

Вышла мадьярка на берег Дуная,
Бросила в воду цветок,
Утренней Венгрии дар принимая,
Дальше понесся поток.
Этот поток увидали словаки
Со своего бережка,
Стали бросать они алые маки,
Их принимала река.

           Дунай, Дунай,
           А ну, узнай,
           Где чей подарок!
           К цветку цветок
           Сплетай венок,
           Пусть будет красив он и ярок.

Встретились в волнах болгарская роза
И югославский жасмин.
С левого берега лилию в росах
Бросил вослед им румын.
От Украины, Молдовы, России
Дети Советской страны
Бросили тоже цветы полевые
В гребень дунайской волны.

         Дунай, Дунай,
         А ну, узнай,
         Где чей подарок!
         К цветку цветок
         Сплетай венок,
         Пусть будет красив он и ярок.

1962

И НА МАРСЕ БУДУТ ЯБЛОНИ ЦВЕСТИ

Жить и верить — это замечательно!
Перед нами небывалые пути.
Утверждают космонавты и мечтатели,
Что на Марсе будут яблони цвести!

Хорошо, когда с тобой товарищи,
Всю вселенную проехать и пройти.
Звезды встретятся с Землею расцветающей,
И на Марсе будут яблони цвести!

Я со звездами сдружился дальними!
Не волнуйся обо мне и не грусти.
Покидая нашу Землю, обещали мы,
Что на Марсе будут яблони цвести!

1962

Я - ЗЕМЛЯ!

На душе и легко и тревожно.
Мы достигли чудесной поры:
Невозможное стало возможным,
Нам открылись иные миры.
Только мы б их пределов достичь не смогли,
Если б сердцем не слышали голос вдали:

         Я — Земля!
         Я своих провожаю питомцев,
        Сыновей,
         Дочерей.
         Долетайте до самого Солнца
         И домой возвращайтесь скорей.

Покидаем мы Землю родную
Для того, чтоб до звезд и планет
Донести нашу правду земную
И земной наш поклон и привет,
Для того, чтобы всюду победно звучал
Чистый голос любви, долгожданный сигнал:

          Я — Земля!
          Я своих провожаю питомцев,
          Сыновей,
          Дочерей.
          Долетайте до самого Солнца
          И домой возвращайтесь скорей.

Далеки, высоки наши цели.
С нами вместе на звездном пути
Те, что жизни своей не жалели
И Земле помогли расцвести.
Пусть победно звучит и для них и для нас
Командирский приказ, материнский наказ:
           Я — Земля!
          Я своих провожаю питомцев,
          Сыновей,
          Дочерей.
          Долетайте до самого Солнца
          И домой возвращайтесь скорей.

1962

КУРГАНЫ

Когда соберутся бойцы-ветераны,
Они о былом говорят,
Они вспоминают седые курганы,
Где наши товарищи спят.

          Мамаев — на Волге,
          Малахов — у Черного моря,
          Казачий курган на Дону.
          Мы их защищали
          И вновь штурмовали
          В Отечественную войну.
          Мамаев курган,
          Малахов курган,
          Казачий курган на Дону.

Когда на вершину мы знамя вносили,
Сквозь огненный шли ураган,
То каждый курган был для нас всей Россией,
Россией был каждый курган.

           Мамаев — на Волге,
           Малахов — у Черного моря,
           Казачий курган на Дону.
           Мы их защищали
           И вновь штурмовали
           В Отечественную войну.
           Мамаев курган,
           Малахов курган,
           Казачий курган на Дону.

Когда здесь цветы собирают весною,
Осколки на склонах видны.
Пусть молодость знает, какою ценою
Добились мы этой весны.

           Мамаев — на Волге,
           Малахов — у Черного моря,
           Казачий курган на Дону.
           Мы их защищали
           И вновь штурмовали
           В Отечественную войну.
           Мамаев курган,
           Малахов курган,
           Казачий курган на Дону.

1963

ТОВАРИЩ ПЕСНЯ

Друзья со мной, друзья вокруг,
И все равны мы в дружбе верной,
Но есть один особый друг,
Для нас, для всех, он самый первый:

          Товарищ песня,
          Товарищ песня,
          С тобой сильней, с тобой красивей человек.
          Ты верный спутник,
          И добрый вестник,
          И первая любовь навек.

В мотиве светлом и простом
И гром эпох, и сердце слышно.
Когда влюбленные вдвоем,
И песня тут — не третий лишний.

От колыбели до седин —
Она всегда и всем ровесник.
А кто героя в бой водил?
Героя в бой водила песня.

           Товарищ песня,
           Товарищ песня,
           С тобой сильней, с тобой красивей человек.
           Ты верный спутник,
           И добрый вестник,
           И первая любовь навек.

1965

ОГНЕННЫЕ ГОДЫ

Вспомни, друг, соратник верный,
Сражения былые,
Вспомни, вспомни сорок первый,
Страдания России.
Полыхал закат багровый,
Героев смерть косила.
По земле, политой кровью,
Ушли мы в глубь России.

        Мы никогда и нигде
        Не уронили честь солдата,
        Бывалые ребята,
        Товарищи в беде.
        Помнят всегда и везде
        Победный год наш сорок пятый,
        Как водружен был алый флаг
        В Берлине на рейхстаг.

Мы прошли путем суровым
Сквозь пули и осколки
И в дыму сорок второго
Дошли до самой Волги.
Но настал конец терпенью,
Конец разлуке долгой,
В сорок третьем в наступленье
Рванули мы от Волги.

         Мы никогда и нигде
         Не уронили честь солдата,
         Бывалые ребята,
         Товарищи в беде.
         Помнят всегда и везде
         Победный год наш сорок пятый,
         Как водружен был алый флаг
         В Берлине на рейхстаг.

А в году сорок четвертом
Границу брали с ходу,
Шли в атаку шагом твердым,
Неся друзьям свободу,
Мы в броне уральской стали
Прошли огонь и воду,
Пол-Европы прошагали,
Неся друзьям свободу.

         Мы никогда и нигде
         Не уронили честь солдата,
         Бывалые ребята,
         Товарищи в беде.
         Помнят всегда и везде
         Победный год наш сорок пятый,
         Как водружен был алый флаг
         В Берлине на рейхстаг.

1965

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ АЛЖИРЕ

В саперной части я служил,
Там, где березы и метель,
Читал в газетах про Алжир,
Он был за тридевять земель.
И вдруг Алжир меня зовет
Освободить страну от мин.
Кто доброволец — шаг вперед.
Шагнули все, не я один.

          Так всю жизнь готов шагать по миру я,
          Верные товарищи со мной.
          Я до основанья разминирую
          Наш многострадальный шар земной.

Не брал оружия с собой,
В далекий путь я только взял,
Я только взял в тот мирный бой
Миноискатели и трал.
Прошел я с ними весь Алжир,
Мне было выше всех наград,
Что будет здесь цвести инжир,
Светиться будет виноград.

          Так всю жизнь готов шагать по миру я,
          Верные товарищи со мной.
          Я до основанья разминирую
          Наш многострадальный шар земной.

Был ранен взрывом командир,
Глушил нас гром, душил нас зной,
И стала мне страна Алжир
Нежданно близкой и родной.
Я про Алжир люблю прочесть
Депеши утренних газет.
Читаю и горжусь, что есть
На той земле мой добрый след.

           Так всю жизнь готов шагать по миру я,
           Верные товарищи со мной.
           Я до основанья разминирую
           Наш многострадальный шар земной.

1965

ТОЛЬКО ЛЕБЕДИ ПРОЛЕТАЛИ

Не тревожься, пожалуйста,
И не надо печалиться,
Безопасной тропинкою
Я хожу к рубежу.
Совершенно ответственно,
Как сердечной начальнице,
Я тебе доложу,

         Что сегодня на заставе
         Ничего не произошло,
         Только лебеди пролетали,
         Подставляя закату крыло.

Там, где наши дозорные,
Не бывает случайностей,
Ни в ущельях таинственных,
Ни на горном плато.
Я служу, как положено,
И в приказе начальника
Был отмечен за то,

         Что сегодня на заставе
         Ничего не произошло,
         Только лебеди пролетали,
         Подставляя закату крыло.

В этом месте лазутчики
Перейти не отчаются —
Охраняем любовь свою,
Охраняем зарю.
Совершенно ответственно,
Как сердечной начальнице,
Я тебе говорю,

          Что сегодня на заставе
          Ничего не произошло,
          Только лебеди пролетали,
          Подставляя закату крыло.

1968

В ОДНОМ ПОЧТОВОМ ЯЩИКЕ

Рассказывают матери и девушки грустящие,
Что служат их любимые в одном почтовом ящике.
Да как же это в ящике? Удобно ли, не тесно?
Но никаких подробностей им больше неизвестно.
На юге иль на севере, в пустыне или в чаще вы
Живете-поживаете в одном почтовом ящике?
Волнуются родители, подруги ждут ответа.
Пусть прилетает весточка быстрее, чем ракета.
           Ясно-понятно, о чем тут речь.
           Есть что любить нам и что беречь.

Ответы пишут сдержанно ребята настоящие
На службе государственной в одном почтовом ящике:
Вы слушаете радио, читаете газеты,
И надо ж обеспечивать спокойствие планеты.
А чтобы письма нежные писали нам почаще вы,
Вот так и поселились мы — в одном почтовом ящике.
Культурно развлекаемся и выглядим чудесно,
А о работе спрашивать, простите, неуместно.
            Ясно-понятно, о чем тут речь,
            Есть что любить нам и что беречь.

1968

СЛУЧАЙНОСТЬ

А мы случайно повстречались,
Мой самый главный человек.
Благословляю ту случайность
И благодарен ей навек.

          Представить страшно мне теперь,
          Что я не ту открыл бы дверь,
          Другой бы улицей прошел,
          Тебя не встретил, не нашел.

И это, кажется, не тайна,
Что люди с болью и мечтой
Всегда встречаются случайно,
На равных — грешник и святой.

Любовь и нежность излучая,
Храни тревогу про запас,
Чтоб никогда уже случайность
Не разлучила в жизни нас.

          Представить страшно мне теперь,
          Что я не ту открыл бы дверь,
          Другой бы улицей прошел,
          Тебя не встретил, не нашел.

1971

НЕТ, МОЙ МИЛЫЙ

Нет, мой милый, никуда я не уеду,
А иначе мы друг друга обездолим.
Понимаешь, никуда я не уеду.
Лучше было б о тебе не знать, не ведать,
Чем расстаться, чем проститься с этим полем.

Нет, мой милый, я не вынесу разлуки.
Ты мне пишешь, и плывут в тумане строчки.
Понимаешь, я не вынесу разлуки.
Ты спаси меня, избавь меня от муки,
Или сердце разорвется на кусочки.

Нет, мой милый, все у нас не так-то просто,
Шум проспектов и меня зовет и дразнит.
Понимаешь, все у нас не так-то просто.
В свою горницу зову тебя не в гости,
Ну а в город будем ездить каждый праздник.

Нет, мой милый, я ни капли не тушуюсь,
Не робею, мол, деревня я простая.
Понимаешь, я ни капли не тушуюсь,
Отдаю тебе любовь свою большую
И в прическу незабудку заплетаю.

1972

В ЗЕМЛЕ НАШИ КОРНИ

В земле наша правда. В земле наши корни.
И сила в плечах — от лесов и полей.
Земля и оденет, земля и накормит,
Ты только себя для нее не жалей.
Под небом прозрачным и синим
Земля — словно сон наяву.
         Зови меня дочкой,
         Зови меня сыном,
         А я тебя матерью с детства зову.

Земля хорошеет, приветствуя друга,
Земля для врага, как огонь, горяча.
И часто бывает, что лемехи плуга
Заденут при вспашке обломок меча.
Сверкают алмазы росинок,
И падают звезды в траву.
         Зови меня дочкой,
         Зови меня сыном,
         А я тебя матерью с детства зову.

На нивах и пашнях — красивые люди.
Они у земли набрались красоты.
А если ты землю всем сердцем не любишь,
Любви настоящей достоин не ты.
Под солнцем Советской России
На гордой земле я живу.
          Зови меня дочкой,
          Зови меня сыном,
          А я тебя матерью с детства зову.

1972

А ЛЮБОВЬ ВСЕГДА БЫВАЕТ ПЕРВОЮ

Не боюсь высоты любой,
Доберусь я до неба.
Говорят, там живет любовь,
Только там никто еще не был.

             А любовь всегда бывает первою
             И другою быть не вольна,
             Самой нежною и самой верною,
             Навсегда одна.

Этажи и еще этаж —
Мы с тобой к звездам ближе.
И смотрю я на город наш.
Словно в первый раз его вижу.

Но Земля нас зовет с тобой,
С высоты золотая,
И живет на земле любовь,
Высоту в себе сохраняя.

            А любовь всегда бывает первою
            И другою быть не вольна,
            Самой нежною и самой верною,
            Навсегда одна.

1972

СОЛДАТ ВЛЮБИТЬСЯ НЕ УСПЕЛ

Солдат влюбиться не успел —
Он школьник был до службы.
Но взвод запел, и он запел
Насчет любви и дружбы.

       Взвод, взвод, взвод шагает,
       Друг
       Друга понимает.
       Было дело:
       Задумался солдат
       Насчет любви и дружбы.

Лишь по родителям скучал
Герой вдали от дома.
Но взвод писал, и он писал
Одной своей знакомой.

       Взвод, взвод, взвод шагает,
       Друг
       Друга понимает.
       Было дело:
       Солдат письмо писал
       Одной своей знакомой.

Она ответы редко шлет.
Иль почта виновата?
А тут в тревоге целый взвод
За одного солдата.

        Взвод, взвод, взвод шагает,
        Друг
        Друга понимает.
        Было дело:
        В тревоге целый взвод
        За одного солдата.

Таков уж в армии закон,
Что все шагают в ногу.
Весь взвод влюблен, а он, а он
Пока отстал немного.

        Взвод, взвод, взвод шагает,
        Друг
        Друга понимает.
        Было дело:
        Весь взвод давно влюблен,
        А он отстал немного.

1974

НАШЕ ДЕЛО СЕМЕЙНОЕ

А начнем легенду с прадеда,
Как служил он в Первой Конной.
На старинной фотографии
Он в буденовке суконной.

        Военная служба бессменная,
        Видать, наше дело семейное.
        Я любитель тепла и уюта,
        По душе мне лишь тихие зори.
        Но ведь надо, ведь надо кому-то
        И на вахте стоять, и в дозоре.

А еще мы спросим дедушку,
Как прошла его эпоха,
Почему про знамя красное
Он поет «Бандера роха».

Защищал отец Отечество,
Наносил врагу удары,
И Отечественной названа
Та война была недаром.

Сыновья присягу приняли
На морях, на танкодроме.
Значит, крепкие традиции
В нашем мирном старом доме.

       Военная служба бессменная,
       Видать, наше дело семейное.
       Я любитель тепла и уюта,
       По душе мне лишь тихие зори.
       Но ведь надо, ведь надо кому-то
       И на вахте стоять, и в дозоре.

1976

ГДЕ ТЫ РАНЬШЕ БЫЛ?

Полюбить тебя
Уж не хватит сил,
И одной теперь хорошо...
Где ты раньше был?
Где ты раньше был,
Что так поздно ко мне ты пришел?

Разве ты не знал
О моей тоске,
Как ты мог прожить без меня?
Где ты раньше был,
Целовался с кем,
С кем себе самому изменял?

Разве знает кто,
Сколько лет и зим
Я улыбки жду и тепла...
Где ты раньше был,
Когда я с другим,
С нелюбимым, над пропастью шла?

Мы с тобой теперь —
Словно тьма и свет.
Полюбить тебя нету сил.
Где ты раньше был
Столько дней и лет,
Мой единственный, где же ты был?

1976

ВСЕГДА И СНОВА

Первый день весеннего тепла
Серебрился бархатом на вербах,
А любовь тогда уже цвела —
Раньше всех она цветет, наверно.

А потом роняли лепестки,
Осыпались яблоня и слива,
А любовь, природе вопреки,
Все цвела, не зная перерыва.

Вот уже черемуха бела,
Соловьи свое кончают пенье,
А любовь лишь только начала,
Начала опять свое цветенье.