/ Language: Русский / Genre:det_history

Тени кафе «Домино»

Эдуард Хруцкий

Новый роман известного писателя переносит нас в двадцатые годы прошлого века. В измученной Гражданской войной стране объявлена новая экономическая политика. Действие романа разворачивается в кафе поэтов «Домино» на Тверской улице. Там собирались известные поэты, актеры, художники и, конечно, бандиты. Это остросюжетный роман о любви, чести и мужестве.

Эдуард Хруцкий

Тени кафе «Домино»

(роман-хроника)

Екатеринодар, сентябрь 1918 года. Тюрьма контрразведки.

Полковник Прилуков, начальник контрразведки добровольческой армии, шел по коридору тюрьмы.

Вытягивались в струнку унтер-офицеры надзиратели.

Тюремный коридор освещала большая керосиновая лампа, висевшая под потолком.

В ее свете тени причудливо ломались на стенах со смытой краской от лозунгов, щербатых от пуль.

– Где? – спросил Прилуков молоденького прапорщика в форме корниловского полка.

– В седьмой, господин полковник.

Прилуков остановился у двери, на которой мелом была написана цифра семь.

– Открывай.

– Вы пойдете один, господин полковник? – забеспокоился прапорщик.

– Один, братец, мне Лапшина перед смертью исповедовать надо.

Полковник поднял полу кителя, расстегнул кобуру, вынул наган, протянул прапорщику.

– Береги, братец.

Дверь отварилась и Прилуков вошел в камеру.

С дощатых нар поднялся плотный человек, выше среднего роста, с разбитым лицом, одетый в некогда щеголеватую визитку с оторванным лацканом, и порванные полосатые брюки. Рубашка под визиткой запеклась от крови.

Прилуков сел на табуретку. Достал часы, щелкнул крышкой.

– Тебя, Лапшин расстреляют через час.

Прилуков бросил на стол пачку папирос и зажигалку, сделанную из патронной гильзы.

– Кури.

– Благодарствую.

Они закурили.

– Что же ты, братец Лапшин, бросил родную Москву и на юг подался?

Лапшин молчал. Только затягивался жадно.

– Молчишь? А я скажу. Ты точно рассчитал. Из Питера и Москвы сюда народец побежит. И камушки да золото повезут. Так?

Лапшин бросил окурок, зажег вторую папиросу.

– Перед смертью, братец Лапшин, не накуришься. Ты налетчик умный. Уголовный Иван. С Нерченской каторги ноги сделал. Редко кому это удавалось. Было такое?

Лапшин кивнул.

– И здесь ты все правильно рассчитал. Ты людишек с камнями искать стал, марвихера, грека Андриади разрабатывать начал. А потом с подельничками, кстати, московскими жульманами Секой и Конем, навестил. Одного ты не знал, что поутру хитрый грек пустил на постой двух офицеров-алексеевцев. Они твоих дружков пристрелили, а тебя нам сдали.

– Обмишулился я, ваше благородие. Был грех, – мрачно ответил Лапшин.

– А ты меня не признал?

– Как не признать. Помню.

– Это хорошо. Ты тогда мне большую услугу оказал. Сдал пятерых социалистов, которые экс затеяли. Хотели контору Азовского банка на Мясницкой взять. Поэтому я хочу тебе шанс дать.

– Ну?

Лапшин напрягся.

– Если тебе, ваше благородие, кого-то порешить…

– У меня, братец Лапшин, в Доброармии убийц тысячи. Это же не война армий, а битва идеологий.

– Не пойму я, что-то тебя, ваше благородие.

– А тебе это не нужно. Ты понял, что сидишь в контрразведке?

– Сразу, как только сопляки ваши мне ребра сапогами считать начали. В сыскной к нам с уважением относились.

– У меня для тебя есть дело.

– Никак политика?

– А мне и не надо, чтобы ты политикой занимался и на митингах выступал. В Москву поедешь…

Лапшин насторожился.

– Да сядь ты, я тебя шпионить не стану заставлять. Будешь по профессии работать. Только одно: повезешь в Москву человека, представишь своим дружкам как налетчика ростовского.

– Он офицер?

– Именно. И ты этого скрывать не станешь. Был офицер, стал бандит. Нынче таких много.

– Так кровь же…

– На нем крови больше, чем на всех московских бандюгах.

– А мне что делать?

– Грабь, убивай, живи, одним словом.

– Деньги нужны.

– Будут. И не бумажки, а золото. Да добычу, то, что у грека взял, обратно получишь. Только вот…

Прилуков достал из кармана кителя бумажку и вечное перо.

– Подписывай.

Лапшин прочитал.

– Это вроде стукачком буду. Нет, так не пойдет…

Прилуков достал часы, щелкнул крышкой.

– Понял?

Лапшин подписал.

– Вот и поладили. Иначе я тебе деньги не смог бы дать. Тебя умоют, переоденут, накормят…

– Курева бы.

– Возьми мои папиросы. И с Богом, в Москву.

Прилуков вышел во двор тюрьмы.

По улице шла воинская часть.

Торжественно и звонко пели трубы марш «Под двуглавым орлом».

Пел на осенних улицах альт.

Это был голос победы, славы, надменности.

– А вдруг случится чудо? – сказал Прилуков.

– Не понял, господин полковник? – поинтересовался прапорщик.

– Потом поймете.

Ялта. Октябрь. 1922 г.

Ей приснилась музыка. Щемящая и нежная. Она мучительно напоминала о чем-то, и Елена открыла глаза.

Теплый ветер, с моря, вздымал занавеску из белого тюля, и казалось, что в комнату входит женщина в прекрасном платье.

Она проснулась, а музыка продолжала звучать, наполняя комнату тихой грустью. Господи! Где она слышала эту мелодию? Где?

Елена встала, надела халат, вышла на балкон, и поняла, что мелодия доносится из открытых окон местного театра. И она узнала ее. В четырнадцатом году у Корша она играла Ирину в «Трех сестрах», и под этот вальс покидали город артеллеристы.

А после спектакля в «Яре» к их столу подошел высокий военный с узенькими серебреными погонами на щеголевском замшевом френче.

– Знакомьтесь, – вскочил антрепренер, – король сенсаций Олег Леонидов. Лучший журналист России, военный корреспондент.

– Ну так уж и лучший, – улыбнулся Леонидов, вот вы Антон Павловича сыграли поинтереснее, чем в Художественном.

Леонидов повернулся, поднял руку.

Из-за его спины появился лакей с огромной корзиной роз в руках.

Леонидов взял ее, поставил у ног Елены.

– Это вам, лучшей Ирине Москвы.

А сейчас опять эта музыка, только нет успеха и аплодисментов, и нет Москвы.

А есть Ялта, квартира купленная Талдыкиным, для съемок, заставленная мебелью, которую использовали как декораций.

Нет, конечно, она кривила душой, успех был. Киноателье Талдыкина сняло шесть лент. В каждом фильме, в главной роли Елена Иратова. Успех был невероятный.

Однажды после премьеры публика несла ее на руках до авто.

Платил ей Талдыкин щедро. Она не в чем не нуждалась, а от поклонников отбоя не было. Рестораны, дорогие подарки, ночные прогулки на авто.

Конечно, мешала эта жуткая война.

Иногда доносилось эхо канонады, рестораны, кофейни, кинотеатры были забиты военными всех чинов и рангов.

А когда подошли красные, Елена опоздала на пароход. Всех, даже осветителей Талдыкин увез за кордон.

А она осталась, слишком много дорогих вещей было у нее. Елена уложила все в семь чемоданов и ждала обещанное авто, которое так и не пришло.

Ушел последний пароход, а вместе с ним уплыла мечта о Париже, слове, мировых гастролях.

Однажды у базара, когда она, купив продукты, возвращалась домой, ее остановил шустрый человек в грязноватой толстовке.

– Вы, Иратова? – спросил он.

– Да.

– Вы не уехали?

– А куда мне уезжать, я русская актриса, моя родина здесь, улыбнулась одной из своих сценических улыбок, Елена.

– Это прекрасно, я корреспондент Крымской газеты, можно у вас взять интервью.

– Бога ради.

А через два дня на всех афишных тумбах Ялты была наклеена газета с ее портретом и огромным заголовком: «Я русская актриса. Моя родина здесь!».

Что началось после этого, словами не передать, с ней почтительно здоровались на улице.

Торговки на рынке, называли ее деточкой и отдавали товар за полцены совсем даром. Местные власти обеспечили ее пайком, оказывали всевозможные знаки внимания.

А однажды в дверь позвонили.

На пороге стоял кинописатель Витя Казаринов, режиссер Александр Разумнов и кинооператор Владимир Гибер.

Ей предложили главную роль в фильме снимали в Крыму и Москве.

Так снова началась блистательная, терпкая, киношная жизнь.

И в этот день, когда ее разбудила музыка, она вернулась со съемок и задремала на огромном кожаном диване…

Елена еще немного послушала музыку и пошла на кухню готовить кофе.

Хороший кофе достал ей администратор съемочной группы, сливки она купила на базаре, а мешок сахара наследство от Талдыкина.

Она поставила кофейник на керосинку.

Серебряный с тонкой резьбой на покрытую гарью керосинку.

Поставила и подумала, что это странное сооружение и покрытая гарью старая горелка символизирует сегодняшнюю невеселую жизнь.

Дорогое серебро символ разрушенного бытия и грязная, воняющая керосинка нынешнее существование.

Подумала и сама удивилась с чего она начала философствовать.

Елена взяла со столика пачку асмоловских, длинных дамских папирос.

Закурила.

Кофейник сердито загудел.

Лена бросила несколько ложек кофе. Кухню наполнил божественный запах.

Лена взяла чашку тонкого фарфора, достала сахарницу…

В дверь постучали.

– Кто?, – спросила Лена.

– Леночка, запах вашего кофе взбудоражил всю Ялту. Это я. Виктор Казаринов.

Лена открыла дверь.

На пороге стоял, как всегда элегантный кинописатель Виктор Казаринов.

– Не прогоните? – улыбнулся он.

– Даже кофе напою, радостно сказала Лена.

– Значит, мне повезло.

Казаринов вошел на кухню и Лена, в который раз, подивилась, как этот человек, не смотря на войну, разруху, голод умудряется оставаться таким элегантным.

Даже в самые проклятые московские дни, когда все страдали от холода и недоедания и люди маскировались под новых хозяев жизни, напяливая на себя грязные френчи и гимнастерки. Виктор шил костюмы у хорошего портного. Отдавал золотые десятки за модные туфли.

Он и Олег Леонидов словно служили живым укором тем, кто постепенно начинал опускаться.

Лена прекрасно относилась к этому интересному милому человеку. Они были друзьями, неделя в Севастополе, когда они даже забывали поесть, увлекшись, друг другом, была приятным, не имевшей последствий эпизодом.

– Милая Леночка, я пришел проститься, – улыбнулся Казаринов.

– Как, почему?

– Уезжаю в Москву. Вызывает сам Луночарский, я должен написать какой-то очень важный для власти сценарий. Думаю, что условия будут весьма приличными.

– Дай тебе Бог, Витенька. Но мне все равно будет тебя не хватать.

– Леночка, но вы же скоро закончите съемки и через месяц поедите домой.

– А где дом мой… – усталым театральным голосом продекламировала Елена отрывок из пьесы Казаринова «Страсть».

– В Москве, Леночка, в Москве. Ваша героиня из «Трех сестер» стремилась туда, но Антон Павлович не написал, попала Ирина в Москву или нет. А вы попадете, к гадалке не ходи.

Они сели пить кофе.

– Витя, а почему вы не уехали? Не смогли?

– Нет, я мог уехать. Более того, работать на ОСВАГА тянули меня…

– А что это такое, – поинтересовалась Лена.

– Осведомительное Агентство Добровольческой армии.

– Осведомительное… Шпионом? – ахнула Лена.

– Нет это типа английского агентства «Рейтор». Это официальная журналистика. Официальная и одиозная. Но я решил остаться. Что я буду делать в Париже?

– Писать.

– Писать. В эмиграцию уплыли Бунин, Куприн, Алеша Толстой, Тэффи… Да я целый час могу перечислять фамилии лучших литераторов земли Русской, я им не конкурент. А потом здесь я известный кинописатель и неплохой биллетрист, а там – эмигрант.

Казаринов посмотрел на задумавшуюся Лену, и продолжал: «Наше место здесь. Бог даст все наладится. Объявили же большевики НЭП».

– Витя пейте кофе, а я пойду, напишу письмо.

– Леонидову?

– Да.

– Передам с огромным удовольствием.

Лена вернулась через минут двадцать.

– Вот, – протянула она конверт.

– Так быстро?

– Нет, Виктор, долго, долго. Я написала ему письмо, наговаривала их, а теперь, кое-что изложила на бумаге.

– Леночка, спасибо за кофе. По секрету скажу вам, что нашему кинообозу, по приказу из Москвы, выделили два салон вагона, так, что поедете, как положено.

– А вы?

– У меня купе, со мной едет администратор и везет пленку в проявку.

– Значит, поедете со всеми удобствами.

– Вроде того.

Они обнялись.

Лена вышла на балкон и смотрела в след Казаринову.

И странная мысль внезапно мелькнула, а ведь с ним можно было бы устроить жизнь. Он более предсказуемый, чем Леонидов. Более предсказуемый и менее твердый.

У поворота улицы Казаринов оглянулся и послал Лене воздушный поцелуй. Она замахала руками.

Ах, все-таки зря она его отпустила.

Москва. Октябрь. 1922 г.

Четыре года Москва жила замерзшей и темной.

Четыре года голодал веселый московский обыватель, привыкший к шуму вечернего самовара, хрусту калачей, медовой сладости пряников.

И вдруг случилось невероятное. Большевики, собравшиеся на десятый съезд, объявили о «Новой экономической политике». Начитавшиеся за годы революции и Гражданской войны, всевозможных декретов, московские жители поначалу не поняли, чем это им грозит.

Привыкшие к тому, что любой декрет новый власти был направлен на разорение жителей, многие в испуге притихли. Но не все. Откуда взялись эти лихие люди? Как сумели они сберечь состояние, после бесконечного чекистского «Лечения от золотухи», одному Богу известно.

Но вынули золотые червонцы и камушки из закромов и пустили их в дело.

В момент как грибы после дождя, появились котлетные, пельменные, пивные, пекарни, булочные, рестораны магазины.

И уже московский обыватель мог купить теплую сайку или бублик к вечернему чаю, побаловать себя конфетами. Правда, стоило это весьма прилично.

Трамвай «А» натужно поднимался от Сретенки к Мясницкой.

В вагоне было полутемно.

Половина стекол выбита и окна заделаны фанерой.

– А когда-то это «серебряной линией» называлось, – тяжело вздохнул человек в синей обтрепанной чиновничьей шинели и фуражке со следами знака на околыше и кокарды на тулье.

– Мало ли, что когда-то было.

Ответила ему бывшая дама в вытертой бархатной шубке, прижимавшая к животу огромную корзину, плотно закрытую тряпкой.

– «Серебряная», – передразнил сидевший в углу мужик в темной куртке и старой гимназической фуражке.

– Буржуйские воспоминания. Вот вы товарищ… – повернулся он к соседу.

Оглядел его критически.

На скамейке сидел человек лет тридцати, гладко выбритый, в старорежимном пальто в мелкую клеточку и пушистой серой кепке.

– Я готов на медной линии ездить. Только чтобы вагоны всегда ходили, свет горел и окна вставлены были.

– Ишь ты, – зло заметил человек в куртке, – как при старом режиме хотите.

Трамвай внезапно остановился и заскользил назад.

Кондуктор бросился на площадку и начал крутить колесо тормоза.

С грохотом отодвинулась дверь, высунулась голова вагоновожатого.

– Все, приехали, линия обесточена. Так что, господа, граждане, товарищи, придется вам дальше пешком шагать. Кому далеко, идите вдоль путя, как ток дадут, я вас догоню.

– Безобразие!

– Когда ж это кончится!

– Нет в Москве порядка!

Пассажиры начали покидать трамвай.

– А при старом режиме, милейший, – сказал человек в кепке соседу, – такого не было. Значит надо у него заимствовать все хорошее.

– Ты пропаганды оставь. Мы, рабочие, этого не любим.

– Не любишь, шагай пешком.

У дома страхового общества «Россия» человека в кепке остановил милицейский патруль.

Три человека в серых шинелях и синих каскетках.

Двое с драгунскими карабинами. Старший с наганом на поясе.

Рядом болтался придурок в гимназической фуражке.

– Ваши документы, гражданин.

Человек в кепке вынул из кармана крупную коричневую книжку.

– «Рабочая газета»…Леонидов Олег Алексеевич, заведующий московским отделом. Так, в чем дело, товарищ Леонидов?

– Я пытался этому гражданину разъяснить смысл ленинских слов, что, строя новый мир, необходимо брать все лучшее от старого. И если бы такие, как этот бдительный товарищ поняли ленинские мысли, трамвай не остановился бы на полдороги. Я прав?

– Конечно. Можете идти, товарищ Леонидов, мы ваши заметки про всякое головотяпство с удовольствием читаем.

– Спасибо, товарищи.

Олег Леонидов зашагал в сторону бульвара.

Он перешел улицу, свернул на Чистопрудный бульвар.

Осень. Скупая московская осень хозяйничала здесь.

Под ногами шуршали листья, которые уже давно никто не убирал.

Слабый ветерок тянул их по аллеям.

Леонидов остановился.

Закурил.

Ветер сбивал с деревьев остатки листьев и они медленно кружили в воздухе, как немецкие аэропланы «Таубе».

Леонидов поймал один лист.

Растер его на ладони, понюхал.

Господи! Как это давно было, всего шесть лет прошло, а кажется целая вечность.

На Чистопрудном бульваре горели дуговые фонари, играл военный оркестр. Налетел ветер, закружились падающие листья.

Леонидов поймал один, растер, понюхал.

Лист пах горечью увядания.

– Чем пахнет, – засмеялась Елена.

– Увяданием.

– На то и осень.

– Ты права.

На них оборачивались. Замечательная пара. Молодая, но уже знакомая по экрану и сцене артистка Елена Иратова в голубом пальто, отороченным белым мехом и модный журналист в полувоенной форме «Союза городов», бесстрашный военный корреспондент. Так о нем писали в журнале «Нива».

В эту позднюю, но ясную осень, настоящую московскую. Когда дворы и переулки горели пожаром увядающей листвы, на Олега Леонидовича, словно волна наплыла любовь.

А главное, что чувство это было взаимным. Они были молоды, красивы и счастливы. Да и удача развернула над ними свои сияющие крылья.

Это был самый счастливый октябрь в его жизни. Самая счастливая осень.

Как же давно это было. В другой жизни, в другой стране.

Леонидов закурил.

Сумерки спустились на город.

Пора. Нужно сегодня обязательно выиграть. Деньги нужны.

И снова пошел сквозь московскую осень.

Он ушел с бульвара, свернул в Телеграфный переулок, потом в проходной двор.

Типичный московский двор. С голодными котами да дикой грязью помоек.

Прошагал по нему и вошел в Банковский переулок.

Он зашел в подъезд некогда доходного дома, поднялся на второй этаж.

На лестнице, чуть выше появились две тени.

Двое в шинелях подошли к Леонидову.

Один щелкнул зажигалкой.

– А, господин репортер. Просим, просим, сегодня игра крупная. Писатель Арнаутов серьезно играет.

Человек в шинели достал ключ и отпер дверь.

Подпольный игорный дом.

В коридоре было относительно светло. Горели четыре керосиновые лампы трехлинейки.

Навстречу гостю вышел хозяин заведения Лапшин.

– Здравствуйте, Олег Алексеевич.

– Здравствуйте, любезный господин Метельников.

– Ну, зачем же так официально. Прошу. Раздеваться не надо, у нас прохладно.

В углу красовалась буфетная стойка.

– Чем порадуете, Сергей Владимирович?

– Колбаску привезли домашнюю из Талдома, сало копченное, морс клюквенный.

– И все? – удивился Леонидов.

– Его величество спирт. На рынке бутылка 12 тысяч рублей. А я достаю со склада по восемь.

Они подошли к буфету.

– Андрей, дорогому гостю клюковочки и бутерброд с колбаской…

– И огурчик, – Леонидов взял лафитник, – ваше здоровье.

Он выпил спирт, разведенный клюквенным морсом.

Крепка была клюковка.

Леонидов закрутил головой, зажевал огурцом.

Дожевывая бутерброд, спросил:

Что с меня?

– За счет заведения, – добро улыбнулся Лапшин-Метельников.

Он стоял рядом, во фраке с атласными отворотами, в галстуке-бабочке.

Волосы расчесаны на прямой пробор, только шрам на щеке напоминал о прошлом.

– Спасибо, Сергей Петрович.

– Как же, как же, мы порядок знаем, господа из сыскной и репортеры – наши дорогие гости. Слава Богу, что сыскари к нам не наведываются.

Лапшин давно знал Леонидова. Еще с тех золотых времен, когда был в банде «Корейца».

К Леонидову все питерские и московские громилы относились с большим уважением. Дима «Кореец», человек никому не верящий, тайно встречался с репортером и делился с ним информацией. Потом они читали статьи Леонидова и дивились собственной лихости.

Лапшин знал, что Леонидов прекрасно осведомлен о том, что он был в банде Сабана. Почти о всех делах этой банды знает, но никогда, хотя имеет тесную связь с сыскарями, словом не обмолвился о людях снабжающих его информацией из уголовного мира.

Вот и сегодня здороваясь, называя фамилию Метельников, журналист, чуть улыбнулся.

Если Леонидов пришел играть, значит, он ничего не слышал тревожного. Никто не хочет попасть к чекистам на подпольной мельнице.

Видимо пока тишина. Но Лапшин был человеком тертым и знал, что тишина весьма обманчива. Пора, пора закрывать дело. Вложить советские деньги в золото и камни и рвануть в Финляндию.

В Питере у него были надежные люди, для которых пересечь границу дело плевое.

Пора.

Но жадность, которая губит фраеров и его могла не пожалеть.

Жалко, уж больно хорошо дела пошли.

Проходя в комнату, где шла игра, Леонидов посмотрел в окно.

Темно.

Только слабые точки огоньков.

Москва во тьме.

В комнате Олег подошел к кассиру-артельщику, сделал вступительный взнос.

– За каким столиком польский банчок?

– За вторым, Олег Алексеевич. Сегодня день игровой, карта не лошадь – к утру повезет.

Олег осмотрел зал и увидел всклокоченную голову Арнаутова. Там играли в баккара.

На столе высилась куча денег.

Леонидов подошел к столу.

Банкомет во френче, но с галстуком-бабочкой, метал талию.

Карты летали над столом.

Вот туз лег рядом с игроком.

– Банк, – радостно крикнул он и потащил к себе кучу бумажных денег.

Леонидов сел за стол, достал деньги.

– Ставка – пятьдесят косых, – объявил банкомет.

На стол легли деньги.

Банкомет пересчитал их, отложил несколько купюр.

– Десять процентов в счет заведения.

Он разбросал карты.

Леонидову досталась семерка.

Банкомет кинул первую карту ему.

Семерка.

– Банк, – сказал Леонидов и потянул к себе деньги.

МЧК

Начальник уголовного отдела МЧК Мартынов оглядел сотрудников.

– Сегодня, на мельнице в Банковском переулке, будут играть Савося и Ленчик. Через два часа, что б все были готовы, нужно их свинтить. Понятно?

Мартынов встал, поправил гимнастерку.

Он был высок, тонок в талии.

– А теперь, товарищи, я хочу вас познакомить с новым сотрудником. Александр Иванович Николаев.

Сидевший в углу человек в пиджачной паре поднялся, наклонил голову.

– Товарищ Николаев прикомандирован к нам от Уголовно-розыскной милиции. Он крупнейший специалист по московским жиганам.

– У меня вопрос к товарищу Николаеву, – вскочил со стула чекист в фасонистом френче и кавалерийских галифе с леями.

– Слушаю вас.

Николаев вежливо наклонил голову.

– Вы при старом режиме в полиции служили?

– Точно так. Был чиновником для поручений Московской сыскной полиции. Имел чин надворного советника.

– Леша, – Мартынов поднял руку, – Александр Иванович один из лучших криминалистов России.

– А царские ордена имели? – не унимался Леша.

– Безусловно. Даже золотые часы из императорской канцелярии.

– Покажи, Александр Иванович, – попросил один из чекистов.

– Увы, не могу, в прошлом году обменял их на спирт и крупу.

Все захохотали.

– Если вопросов больше нет, – продолжал Николаев, – я хотел бы сделать сообщение.

Он посмотрел на Мартынова. Тот кивнул головой.

– Товарищи…

Николаев на секунду запнулся.

– Давай, давай, Александр Иванович, – подбодрил его Мартынов, – понимаю, с непривычки.

– Товарищи, – продолжал Николаев, – по поручению Федора Яковлевича я отработал мельницу. Держит ее Сергей Петрович Метельников. Это по документам.

Я заслал туда своего агента и тот выяснил, что Метельников на самом деле – Лапшин Афанасий Петрович. Кличка Афоня Нерченский, один из самых авторитетных Иванов уголовного мира Москвы.

– А почему у него такая кличка?

– В 1913 году я с коллегами из Питера занимался бандой Корейца. Если кому интересно, я потом расскажу. Банду мы взяли. Корейцу присяжные отмерили казнь через повешение, а Лапшину отгрузили двадцать лет каторги. Отправили в Нерченск. А он через год сбежал.

– Орел, – засмеялся один из чекистов.

– В девятнадцатом году, – продолжал Николаев, – мы разгромили банду Сабана. Разработку по Сабану вел я и выяснил, что Лапшин – один из активных участников банды. Но ему удалось уйти. От налетов отошел и открыл подпольную мельницу. Поэтому прошу Лапшина взять живым. У меня на него есть виды.

– А вы с нами пойдете?

– Обязательно.

– Все, – скомандовал Мартынов, – час на отдых и проверку оружия. Собираемся в дежурке.

Все вышли из кабинета.

– Александр Иванович, мы сейчас с вами знатного чайку попьем. Только я кого-нибудь за кипятком пошлю.

Чекист в ладном френче и кавалерийских галифе зашел в пустой кабинет, поднял трубку телефона.

– Барышня, 22-15 прошу.

К Лапшину подошел буфетчик.

Аппарат звонит, хозяин.

Лапшин вошел в комнату, поднял трубку.

– Да.

Дядя Семен, – сказал чекист, – через два часа вам харчи привезут.

Он положил трубку. Взял с окна битый эмалированный чайник и вышел из кабинета.

Игорный дом.

Лапшин подошел к артельщику.

– Много собрали?

– Фунта два бумаги, – засмеялся тот.

– Давай.

Лапшин взял деньги.

Он ключом открыл дверь.

Вошел в комнату. Зажег свечу.

Достал из шкафа потертый чемодан. Открыл его.

Аккуратно перевязанные пачки денег занимали половину чемодана.

Лапшин снял лакированные штиблеты, положил в чемодан. Натянул на полосатые брюки сапоги.

Поднял половицу, вытащил мешок, открыл его.

В свете свечи тускло заиграли камни и золото.

Он разложил все в чемодан. Замотал шею шарфом. Натянул солдатскую шинель.

На голову нахлобучил потрепанную фуражку. Вынул из кармана кольт, проверил.

Все. Прощай Банковский переулок.

Он нажал плечом и обои поддались. Сквозь дыру вышел на черный ход.

Открыл окно. Внизу, совсем рядом была крыша флигеля.

Лапшин перекрестился. Кинул вниз чемодан.

Прислушался.

Потом прыгнул сам.

Из дверей флигеля вышел незаметный человек в потертой шинели, огляделся и скрылся в лабиринтах проходного двора.

Игорный дом. Леонидов.

Над столом летали карты.

В третий раз удача пришла к Леонидову.

На этот раз он сорвал банк на трефовом валете.

– Везет вам, господин репортер, – завистливо сказал ему сосед, по всему видно бывший офицер.

– Мой день нынче, – засмеялся Леонидов.

– Прервем игру, – поднял руку банкомет, – кто хочет, может пройти в буфет.

– Замечательно, – Леонидов аккуратно сложил деньги. Их было много. Около трех миллионов, – Я пойду побалуюсь клюковкой. Кто со мной?

– Будем играть, – злобно сказал человек в купеческой поддевке, – нельзя игру бросать. Фарт уйдет.

– А где твой фарт, Леха, – засмеялся банкомет.

Леха расстегнул поддевку. Достал из-под рубашки пачку денег.

– Ставлю двести тысяч. Кто ответит? Вы, господин репортер?

– Пока, нет, – пойду в буфетную.

Леонидов подошел к стойке.

– Налей-ка мне, Андрюша, клюковочки. Нет, не в лафитник…в стакан.

– С фартом вас, Олег Александрович. Привезла карта.

– Немного есть.

– Ну, дай вам Бог. Радуюсь я, когда хорошие господа выигрывают.

Буфетчик налил полстакана клюковки, положил на ржаную краюху шмат сала, а сверху – здоровый кусок колбасы.

– А огурчик?

– Не беспокойтесь, вот он.

Леонидов медленно выцедил огненную воду, заел огурцом.

И в это время вылетела дверь.

В квартиру ворвались люди в кожанках.

Кто-то выстрелил в потолок. Посыпалась штукатурка.

Буфетчик Андрей спрятался за шкаф.

– Всем оставаться на местах! ЧК!

Леонидов спокойно жевал бутерброд.

Какой-то человек толкнул его стволом маузера.

– Руки!

– Дай доесть.

– Руки подними, гад!

Леонидов дожевал бутерброд и поднял руки.

Внутренняя тюрма МЧК. Леонидов.

Когда-то эта комната, наверно, была залом для танцев. Теперь МЧК использовал ее как КПЗ.

На полу, по стенкам сидели арестованные игроки.

– Представьте себе, господа, в тот вечер у меня была необыкновенная пруха, – горестно сообщил человек в пальто с бархатным воротником.

– И сколько угадал?

– Пять лимонов.

Вот на них и погуляют пролетарии всех стран.

– Это точно.

Рядом с Леонидовым сидел писатель Арнаутов.

Он поднял воротник потертого пальто, руки засунул в рукава.

– Павел Степанович, – спросил Леонидов, – ну, я по репортерской надобности, а вас, как сюда занесло?

– Ветром… ветром… мой друг. Ветром нищеты.

– Но вас вся страна знает. В Европе ваши книги печатают…

– Печатали, Олег Алексеевич, печатали. А сейчас – жалкий паек. А у меня жена… Вы ее знаете. Актриса. На театре копейки получает. Правда, иногда продукты на концертах дают. Вот я продал половину библиотеки…плакал, с книгами расставаясь… Пошел на рынок, за две с половиной тысячи купил фунт сливочного масла, за полторы – три фунта перловки, табака на тысячу… а на остальные решил рискнуть.

– Ну и как?

– Семь миллионов взял, а тут ЧК. Плакали мои деньги. Да разве в них дело… Жизнь пошла под откос.

– Полноте, Павел Степанович, вашими книгами зачитываются и по сей день.

– Бежать отсюда надо, Олег Алексеевич, бежать.

– Куда?

– В Гельсинфорс… Ревель… Ригу… куда быстрее.

Со скрипом отворялась дверь и чекист в коже вызывал задержанных.

Арнаутов заснул, странно завалившись боком.

Леонидов прислонился к стене, вытянул ноги.

– Хорошие у вас ботиночки, господин репортер, – раздался голос из темного угла, – Английские на двойной спиртовой подошве. Не уступите? – нет.

– Я могу дать хорошую цену.

– Ты сначала выйди отсюда, – засмеялся банкомет, – отсюда вполне можно в гараж попасть, а там обувка ни к чему.

– И то верно, – прокашлял кто-то.

– Вы считаете, что нас могут расстрелять? – раздался в темноте дрожащий голос.

– Натурально.

– Но это же произвол!

– О чем вы говорите, батенька, – человек в офицерском кителе встал, потянулся хрустко, – нынче жизнь человеческая – миф, химера, одним словом.

– Запомните, – Арнаутов проснулся, – поэт сказал: мы дети страшных дней России…

– Господин сочинитель, кажется? – человек в офицерском кителе подошел к Арнаутову, – смотрел, смотрел я ваши пьески. Как сейчас помню в летнем театре Царского села ставили «Алмазные окна», проблемы пола, декаданс. Как же. Что же теперь вы не пишите для театра? Ваша пьеса «Узник совести» весьма потрафила либеральной публике.

Вот вы и получили свой социализм. Ночь в танцевальном зале…

Со скрипом отворилась дверь и чекист в коже крикнул:

– Нелюбов!

– Я, – по-строевому четко ответил офицер.

Он застегнул крючки кителя, поднял с пола шинель, надел, надвинул чуть набекрень выцветшую полевую фуражку.

– Честь имею, господа. А вы, дорогой сочинитель, напишите новую пьесу «Ночь в ЧК».

И опять потянулось время.

– Господа, спросил кто-то из темноты, – ни у кого случайно не осталось часов?

– Товарищи все, как есть, изъяли…

– Так который же час?

– Вот как лампу в коридоре погасят, считай утро.

– Утро стрелецкой казни, – пробурчал Арнаутов, – вы, Леонидов, необычайно спокойны. Как это понимать?

– А так и понимайте, я в Гуля-поле у махновцев неделю расстрела ждал, да мало ли куда еще я попадал. Работа у меня такая.

– Какая же? – ехидно спросил Арнаутов. – видеть все собственными глазами. А теперь, простите, я попробую заснуть.

Леонидов закрыл глаза. …И словно исчез бывший танцевальный зал. Загорелись фонарики в листве, их словно раскачивала мелодия вальса.

Ах, сад «Эрмитаж».

Полуосвещенные аллеи. Женский смех, волнующий и нежный.

И себя он увидел в форме «Союза Городов», с новенькой шашкой и звонкими шпорами на сапогах.

Военный корреспондент Леонидов спешит с букетом цветов к Летнему театру на свидание.

А над парком горит электрическая надпись «1915».

– Леонидов! Кто здесь Леонидов?

Арнаутов толкнул его в плечо:

– Вставайте, ангел смерти за вами.

– Я Леонидов.

Олег встал, потянулся.

– Ты что, заснул, давай на выход.

МЧК

Коридор длинный, покрашенный нелепой розовой краской.

Он шел по этому коридору, а за ним чекист с рукой на кобуре.

– Стой! К стене.

Он повернулся и увидел написанные, полустертые стишки:

«Как хорошо в краю родном…

Чекист открыл дверь.

– Арестованный доставлен.

– Заводи.

– Пошел в комнату.

В комнате было светло.

Леонидов даже зажмурился на мгновение.

Первый, кого он увидел, был чиновник сыскной полиции Николаев.

– Александр Иванович, – Леонидов протянул руку, – гора с горой. Так, что ли?

– Душевно рад вас видеть, Олег Алексеевич, душевно рад.

– А меня вы не узнаете?

Из-за стола поднялся красивый молодой человек. Черноволосый, с веселыми светлыми глазами.

– Как же, как же, – Леонидов поклонился, – начальник уголовной секции МЧК товарищ Мартынов. Здравствуйте.

– Приветствую короля сенсаций в нашем скромном учреждении.

Мартынов протянул руку.

– Вот и встретились, – продолжал он, – ваша статья в питерской «Красной газете» очень в прошлом году помогла нам. Своевременная статья, даже очень. К столу присаживайтесь.

Леонидов сел.

На столе были аккуратно разложены: толстая пачка денег, наручные часы, с решеткой, закрывающей стекло циферблата, серебряный портсигар, на крышке которого лошадиная голова и стек, записная книжка в потертом кожаном переплете, карандаш в серебряном футляре, удостоверение «Рабочей газеты», щеголеватый бумажник из крокодиловой кожи, зажигалка из ружейной гильзы, кастет.

– Ваши вещи? – спросил Мартынов. – именно так.

– И деньги ваши?

– Естественно.

– Сколько?

– Что-то три миллиона с мелочью. Точнее сказать не смогу, очень клюковка и колбаса понравились.

– Как же так. Денежки счет любят.

– Это милейший Федор Яковлевич, у купцов так, они счет любят. А наш брат любит тратить не считая.

Николаев рассмеялся.

– Истинная правда. Наслышан о ваших загулах в «Эрмитаже» и «Метрополе».

– Все было, нынче это как сон…

– А теперь вы решили на подпольных мельницах счастье словить? – поинтересовался Мартынов.

– Дорогой Федор Яковлевич, меня взяли не за столом, а у буфетной стойки, я там пытал счастья. А постановления об азартных играх не нарушал.

– Что правда, то правда, – вмешался Николаев, – я первый вошел, а он бутерброд доедал.

– И зачем же вас на мельницу потянуло? – не унимался Мартынов.

– Когда-то я написал книгу «Петербургские хулиганы», потом Александр Иванович помог мне книжку сделать о кобурщиках.

– О ком? – удивился Мартынов.

– Это такие варшавские жиганы, которые стены хранилищ кобуром пробивали.

– Вспомнил, спасибо. Так причем здесь «мельница»?

– Хочу написать о подпольных игорных домах, кстати здесь мой портсигар, хочу взять папиросу.

– Да забирайте все, только скажите, вы хозяина мельницы давно знаете?

– Сергея Петровича? – Леонидов закурил со вкусом, – Метельникова?

– Именно, – прищурился Мартынов.

– Вижу второй раз. Только когда я писал о банде Корейца, кажется мне, что я его дагерротип видел.

– Профессиональную память не пропьешь, даже клюковкой, – обрадовался Мартынов. – Кстати, Олег Александрович, зачем вам кастет? Помню вы английским боксом увлекались.

– Был чемпионом Петербурга, – вмешался Николаев, – в Москве в шестнадцатом году в Сокольниках первенство России выиграл.

– Вот для этого и ношу кастет, чтобы раз садануть и готов.

– А приходилось?

– Пока Бог миловал.

– Я хочу совет дать, если позволите.

– Конечно.

– Пусть Олег Александрович для сотрудников лекцию прочтет о старых делах. Он много знает.

В это время вошел человек среднего роста.

Мартынов и Николаев встали.

– Я-Манцев, начальник МЧК.

Леонидов сказал:

– Насчет лекций надо поторговаться.

– Что? – удивился Манцев.

Я вам лекцию, а вы мне материал, которого ни у кого нет.

– Ладно. Вы видели, какое безобразие происходит с трамваями?

– Сам вчера не доехал до места.

– Вы думаете это диверсии, саботаж? Нет, на электроподстанции, обеспечивающей током трамвайные пути, группа жуликов требовала от трамвайщиков мзду за электричество. Требовали спирт, табак.

– Вы дадите мне этот материал?

– Конечно, – Манцев достал из кармана пиджака сложенный вдвое лист бумаги, – Здесь фамилии и должности.

– А я могу их увидеть прямо сейчас, чтобы успеть дать статью в номер.

– Да.

Олег Леонидов.

Часовой открыл дверь.

Ее давно не смазывали, и она противно скрипела.

– Проходи, – сказал он.

Леонидов вышел на Большую Лубянку. Постоял. Глубоко вздохнул по-осеннему сыроватый воздух свободы.

Достал портсигар, закурил.

Ему повезло, мимо ехал извозчик в помятой пролетке.

– Стой, борода.

Леонидов запрыгнул в пролетку.

– Куда, барин?

– Дом печати знаешь?

– А как же, бывший особняк Ларионова.

– Давай туда.

– Двести рубликов, барин, без запросу.

– Давай, грабь меня, пролетарий.

Лошадка у извозчика было кормленая. Бежала весело.

Проплывала мимо Москва.

Убогая. Неприбранная.

Только осень красила ее. Багряно-желтым был город.

Но уже появились еще не яркие, но весьма завлекательные вывески: «парикмахерская. Варшавский шик», «Галантерейные товары. Мануфактура и одежда Киреянова», столовая «Встреча друзей», «Ювелирные изделия».

Начинал жить город.

У входа в редакцию Леонидов, рассчитавшись, спрыгнул из пролетки.

Олег Леонидов. Редакция «Рабочей газеты»

Коридор редакции словно плавал в тумане.

Дым от печек-буржуек просачивался из кабинетов.

– Олег, здорово, тебя главный редактор спрашивал, – бросил на ходу пробегавший сотрудник.

Одна из дверей отворилась.

– Олег Александрович, – выглянула в корид.ор хорошенькая дама в тулупчике, наброшенном на плечи. – Жалование получите.

Леонидов вошел в большую нелепую комнату бухгалтерии.

– Вот ведомость, – дама с обожанием смотрела на него, – сто десять рублей вычли за паек, со скидкой.

– А како-то паек, прелестная Анна Самойловна?

– Хороший, даже очень: три с половиной фунта сахара, пять коробок спичек, два фунта соли, полфунта табака, полфунта мыла, полфунта кофе и четырнадцать фунтов ржаной муки. Правда, кофе третьего сорта. Но, Олег Александрович, по ценам сухаревского рынка около пятнадцати тысяч. Я все ваше запаковала в две сумки.

– Как здоровье вашей матушки, Анна Самойловна?

– По всякому, часто вспоминает всех вас.

– В газете у Благова она была нашим добрым гением. Вы, пожалуйста, возьмите мой кофе для нее. Она по-прежнему любит его?

– К сожалению, врачи не рекомендуют, считают, что именно от этого умирают. Мне так неловко…

– Да перестаньте…

Леонидов не договорил, в комнату вошел главный редактор.

Огромный, громогласный человек в военном кителе, кавалерийских галифе и желтых шевровых сапогах с ремешками.

– Так, товарищ Леонидов, найти вас можно только у кассы.

– Закон репортера – поближе к кассе, подальше от начальства.

– Что это с вами Леонидов?. Мятый, небритый, не узнаю вас.

– Я ночь провел в ЧК.

– Где? – ахнул главный.

– В ЧК. И принес сенсационный материал. Сейчас мне в кабинете принесут чай и что-нибудь пожевать и мы откроем номер сенсацией. Вставим фитиль «Правде», «Известиям», «Бедноте». Всем! Всем! Всем!

– Сколько вам нужно места? – занервничал редактор.

– Нижний фельетон на первой полосе.

МЧК.

Николаев ушел, Мартынов и Манцев остались вдвоем.

– Что скажешь, Федор, о ночной операции?

– Все срослось, взяли двух вреднейших бандитов и так, по мелочи.

– Я слышал вы взяли писателя Арнаутова?

– Сидит милок.

– Что он там делал?

– А что делают в игорном доме? Картинки бросал.

– Удачно?

– Судя по изъятым у него деньгам, весьма.

А может это были его деньги?

Откуда? Семь лимонов. Нет, ему карта привезла.

– Но он же мог проиграться, – Манцев взял пачку денег, провел по ней большим пальцем.

– Верно. А Николаев мне шепнул, что Арнаутов еще студентом зарабатывал деньги игрой, ездил даже на нижегородскую ярмарку, чесал купцов на волжских пароходах. Вот теперь за старое взялся от бедности.

– Арнаутов написал прошение, просит отпустить его в Ригу, там в русском издательстве готовят его собрание сочинений, – задумчиво сказал Манцев, – большой писатель, а мы пока не можем привлечь литераторов к подлинно революционной работе. Я поручил Рослевлевой заняться им.

– Василий Николаевич, он же не враг. Он уехал из Пятигорска после того, как туда вошли добровольцы. С сытого юга три месяца пробирался в голодную Москву.

– Ты читал его последний роман?

– Время мало для чтения, но «Столп огненный» осилил.

– Как он тебе?

– Мне понравился.

Дверь отворилась без стука.

Вошла начальник отдела МЧК Рослевлева.

– Здравствуйте, товарищи.

– И тебе не болеть, товарищ Рослевлева, – с нескрываемой неприязнью ответил Мартынов.

– Товарищ Мартынов, мне стало известно, что вы сегодня отпустили царского офицера.

– Вот это номер, – удивился Мартынов, – кого же это?

Рослевлева положила на стол фотографию.

Мартынов взглянул, рассмеялся.

– Это же Леонидов. Журналист. Видишь, погончики у него узкие, серебряные, просвет зигзагом. Звездочка. Это форма Союза Городов, организации гражданской, ее носили все военные корреспонденты.

– Не знаю, кем был на фронте Леонидов, но погоны он носил не солдатские.

– Такие же были у товарища Фрунзе…

– Товарищ Рослевлева, – сказал Манцев, – Леонидов действительно носил погоны. Он год отсидел с солдатами в окопах. Ходил в ночной поиск, вынес раненого солдата. Сам Брусилов распорядился наградить его солдатским Георгием четвертой степени. Его ранили. Он написал книгу «В окопах», за которую и был с фронта изгнан.

– Товарищи, – Рослевлева открыла портфель, – вот.

Она положила на стол книгу в рыхлом картонном переплете.

Мартынов взял ее, прочел вслух.

– Олег Леонидов. «В стане батьки Махно». Ну и что?

– Автор пишет о том, как он неделю ждал расстрела, а потом бежал вместе с деникинскими офицерами.

– Ну и что? – повысил голос Манцев, – я ночью прочел эту книгу. Хорошее сочинение, нужное, разоблачающее преступную сущность анархической вольницы. Кстати, кроме офицеров-добровольцев с ним бежали три красных командира. Парадокс – люди разных идеологий объединились, спасая себя, и разошлись. Не вижу ничего страшного.

– От вас я не ожидала, товарищ Манцев, Леонидов, постоянно посещающий кафе «Домино»…

– На Тверской 18, – пояснил Мартынов, – на первом этаже это развеселое кафе, на втором – психлечебница. Очень удобно. В кафе постоянно работают мои люди. Туда, как комары на свет, слетаются бандиты, спекулянты, золотишники.

– Там собираются творцы. Их настроение мы должны знать. Понял Мартынов?

– Василий Николаевич, мои секретные сотрудники – люди специфические, они книг не читают, по театрам не ходят, в лучшем случае в кинематограф заглянут. Я на них такое дело повесить не могу. Да и сами поймите, в Москве активизировался уголовный элемент. Цены на Сухаревке ломовые. Знаете, как говорят – кесарю – кесарево, слесарю – слесарево. Пусть уж товарищ Рослевлева своих людей туда внедряет, только, чтобы моим не мешали.

«Рабочая газета». Леонидов.

Машинистка принесла последнюю отпечатанную страницу.

– Лихо. Как всегда лихо.

– Вам понравилось?

– Конечно.

– Вот и прекрасно.

Леонидов прочел страницу, расписался и пошел к главному.

Вошел, положил на стол статью.

– Читайте, а я пойду побреюсь.

– Давно пора, а то вы напоминаете каторжанина.

– Спасибо.

Редакционный парикмахер Степан брил и стриг всю богемную Москву.

– Здесь я при жаловании и пайке, чуть подбородочек поднимите… Вот так. Приходят люди, сколько дадут – спасибо, а в заведении постричься и побриться – стольник, а если с парфюмом, то два.

Он критически оглядел Леонидова.

– Вчера приходил Маяковский. Он, правда, хороший поэт?

– Угу, – промычал Леонидов.

– Не верю. Помните, когда мы работали у Благова, я стриг и брил перед концертом в «Эрмитаже» Игоря Северянина. Вот это поэт. Фрак, рубликов семьдесят по тем ценам, цветок в петлице… Давайте я вам помою голову…

Через несколько минут из зеркала на Леонидова глядело вполне приличное лицо.

– Спасибо, я молод и прекрасен.

– Хотите чуть, саму малость довоенного одеколона.

– Спасибо, это будет слишком буржуазно.

Леонидов вынул деньги, положил на столик.

– Зачем, Олег Александрович…

– Затем.

Главный сидел в расстегнутом кителе и пил чай.

– Садись. Прочел. Класс. Уже набирают. Есть две новости, плохая и хорошая. С какой начать?

– С хорошей.

– За этот материал я премирую тебя ордером на дрова.

– Мерси. Плохая?

– Вышла твоя книжка «В стане батьки Махно» и она очень не понравилась Бухарину, он готовит тебе отлуп в «Правде».

– А кому понравилась?

– Как мне сказали, Дзержинскому и Луначарскому.

– Это два козыря, а Бухарин так, валет.

– Валет-то валет, но злопамятный. Сейчас, – главный налил чаю Леонидову, – курьер привезет тебе экземпляры, а ты иди в типографию, вычитывай гранки.

Писатель Арнаутов.

Арнаутов вошел в квартиру.

Снял пальто и шляпу в прихожей. Вдоль стен высилась поленица дров.

В коридор вышла жена, известная актриса Елагина, высокая, красивая женщина.

– Где ты был, Павел? Я не спала всю ночь.

– В ЧК.

– Где?

– В ЧеКа, разве непонятно?

– За что?

Арнаутов вошел в кабинет, Огромную комнату, заставленную книжными шкафами.

На полу лежали связки книг.

Арнаутов наклонился, присмотрелся.

– Я же их продал!

– А я выкупила обратно.

– Откуда у тебя деньги?

– Продала кольцо.

Арнаутов тяжело сел в кресло.

– Книги вернулись. Странно.

– Что ты делал в ЧК?

– Сидел. Потом меня допрашивала амазонка революции.

– Что ты сделал?

– Написал прошение, чтобы меня выпустили в Ригу, там печатают мое собрание сочинений.

– Ты решил ехать один?

– Нет. В прошении я указал, что уезжаю всей семьей.

– А меня ты спросил?

– Не понимаю.

– Я вчера получила письмо от Маши Лирской, как раз из Риги, она пишет, как там маются русские артисты. Я не брошу театр.

– Балаган! – закричал Арнаутов, – Вы играете в стылом зале, при керосиновых лампах, в старых перелицованных костюмах. Это театр?

– Да. Мы играем. Конечно, трудно, но мы играем.

– Для кого?

– Для зрителя. И весьма благодарного. Правда, корзин с цветами не дарят, но подарили дрова, которыми ты будешь отогреваться.

В кабинет вошел сын, красивый молодой человек в хромовых сапогах, галифе и черной кожаной куртке, на рукавах которой были лазоревые нашивки с буквами «ВЛШ» и значками авиатора.

– Отец, подслушивать подло, но это получилось случайно. Прости. Я тоже никуда не еду. Через месяц я оканчиваю школу и буду авиатором. Получу хороший паек, большое жалование, ты сможешь писать…

– О чем? – Арнаутов вскочил.

– Я не знаю, – растерялся сын.

– Не знаешь. Я ненавижу эту страну. Ненавижу.

– Раньше ты говорил и писал совсем другое.

– То было раньше. Значит, вы меня бросаете.

– Нет, – ответила жена, – мы просто никуда не поедем.

– Ненавижу вас. Рабы…холопы.

Арнаутов вышел, хлопнув дверью.

Кафе «Домино».

В зале кафе «Домино» окна были завешены тяжелыми портьерами из некогда темновишневого рытого бархата.

Два десятка столов теснились в зале, который венчала импровизированная эстрада.

Дымно было в кафе и шумно.

Непростое это было место. Ах не простое. Именовалось оно кафе поэтов, но колючий ветер революции, потом гражданской войны, заносил сюда всех, кому надо было сесть на душевный ремонт. Как бабочки на свет прилетали сюда дамы, подзабывшие, что такое мораль, которую и вдалбливали в гимназиях.

Уголовники то же облюбовали это кафе, но вели себя степенно, дружески относились к поэтам, писателям и актерам.

Ну и конечно люди из ЧК, не могли пропустить столь удобное для оперативной работы место. Здесь поигрывали в карты, спекулянты сбрасывали свой товар, налетчики отдыхали после дела, а творцы, чуть выпив, вели разговоры крамольные.

Непростое было это кафе. Ах, непростое.

Арнаутов вошел в зал, расстегнул пальто.

Стал высматривать знакомых.

И увидел.

В углу у эстрады за сдвинутыми столами сидели журналисты во главе с Олегом Леонидовым.

– Павел Сергеевич, прошу к нам.

Арнаутов подошел.

Посмотрел на богато по-нынешнему времени накрытый стол.

Сел.

Леонидов налил ему стакан водки.

– Что это? – Арнаутов понюхал стакан.

Не бойтесь, пейте смело, чуть разбавленный спирт. У меня праздник. Книжка вышла.

– Поздравляю.

Арнаутов одним глотком выпил крепкую смесь.

Ткнул вилку в блюдо с котлетами.

– Котлетки-то из-под дуги?

– Именно. Благословенная конина, – засмеялся журналист с трубкой.

– А где же книга? – спросил Арнаутов.

– А вот она.

– «В стане батьки Махно». Занятно. Когда-то продавали «Похождения великого русского сыщика Путилина», теперь сочинения о Махно. Но все же поздравляю. Я зачитывался вашей книгой «В окопах».

– Спасибо.

Внезапно заиграла гармошка.

В зал вошел элегантнейший донельзя Анатолий Мариенгоф, в роскошном пальто-реглан и в цилиндре, в котором отражались огоньки ламп.

Рядом с ним тоже в цилиндре, который еле держался на золотистой голове, растягивал меха гармошки Сергей Есенин.

– Олег, – крикнул он, – я тебе подарок принес. Настоящую тальянку.

Он подошел к столу и они обнялись.

Мариенгоф положил на стол несколько книжек Леонидова.

– Мой подарок.

– Садитесь, друзья.

Есенин сел, выпил, повернулся к Арнаутову.

– Что грустный, классик?

– Жизнь такая.

– А ты, Петя, выпей, давай, давай. Со мною вместе за Олежку, короля сенсаций. Ишь, что учудил, из-под расстрела сбежал от Махны.

Он выпил. Вскочил. Оглядел зал.

Потом вспрыгнул на эстраду.

– Слушайте, други. Для милого мне человека Олежки Леонидова читаю.

Он помолчал и сказал негромко:

– Исповедь хулигана.

Зал взорвался аплодисментами.

– Давай, Сережа!

– Браво!

– Слушаем тебя!

Есенин постоял в раздумье, потом бросил цилиндр на эстраду, поправил волосы и начал:

– Не каждый умеет петь.

Не каждому дано яблоком,

Падать к чужим ногам.

Сие есть самая великая исповедь,

Которой исповедовался хулиган,

Я нарочно иду нечесаным,

С головой, как керосиновая лампа на плечах, Ваших душ, безлиственную осень, мне нравится В потемках освещать.

Мне нравится, когда каменья брани

Летят в меня, как град рыгающей грозы,

Я только крепче жму тогда руками

Моих волос качнувшийся пузырь.

Зал молчал. И было в этом молчании что-то настороженное, как перед взрывом.

Письмо из прошлого. Олег Леонидов.

Внезапно в темноте раздался грохот, казалось, что в квартире обвалился потолок.

Леонидов проснулся, автоматически надел кастет на правую руку, выскочил из-за занавески, отгораживающую нишу, в которой стояла кровать, в комнату.

Нащупал на стене выключатель и свет зажегся.

Развалилась поленница дров, уложенных вдоль стены коридорчика и комнаты.

Так он и стоял в одном белье, с кастетом на правой руке, среди разметавшихся по паркету сучковатых поленьев.

Это надо же. Развалилась поленица, а вроде укладывали ее аккуратно. Видимо слишком много дров пожертвовал ему главный редактор.

Леонидов сел на стул, печально оглядел дровяной хаос. Извечный, практически гамлетовский вопрос стал перед ним. Что делать? Складывать поленицу или послать все к матери и лечь спать.

Господи! Дрова эти, буржуйка, мог ли он подумать об этом, когда менял квартиру в знаменитом доме Нереинзее. Тогда в каждой квартире стоял телефонный аппарат, на маленькой кухоньке двухкомфортная газовая плита, центральное отопление. На крыше дома разместился роскошный ресторан и теннисные корты. Сидишь в ресторане, а Москва внизу, как движущийся макет.

Газ отключили, паровое отопление то же, о телефонной связи напоминает инкрустированный серебром аппарат, подарок на день рождения Саши Куприна. Слава Богу, что работает водопровод, и электричество подают без перебоев, а чай можно на примусе или «буржуйке» вскипятить.

Леонидов открыл дверцу печки. Она уже прогорела. Он положил поленьев до краев и пошел спать. Утро вечера мудренее.

Гостиница «Метрополь»

К входу в гостиницу «Метрополь» подъехал сияющий боком длинный автомобиль «Рено» с брезентовым верхом.

Он остановился, и шофер нажал на грушу клаксона, который исполнил начало знаменитой арии.

С переднего сидения выпрыгнул затянутый ремнями молодой военный, распахнул дверцу.

Из машины вылез импозантный человек в щеголеватой фуражке скомканной по-гусарски, на левом рукаве бекеши звезда и три ромба.

– Прошу, товарищ командарм, гостиница «Метрополь», ныне второй Дом Советов.

– Выгружайте вещи.

В вестибюле гостиницы вахтер в кожаной куртке с наганом на поясе перегородил дорогу.

– Ваше разрешение на вход, товарищ командарм.

– Я – командарм Юрий Саблин, вот разрешение наркомвоенмора товарища Троцкого на заселение.

По вестибюлю к вахте бежал человек в штатском пиджаке и косоворотке.

– Вы товарищ Саблин? – крикнул он.

– Да, товарищ, я командарм Саблин, а вы кто?

– Я комендант Дома Советов Пыжов.

– Вам звонили из наркомвоенмора?

– Да, конечно, позвольте ваше направление?

Саблин протянул бумагу.

– Сколько человек с вами? В бумаге сказано «и сопровождающие лица». Сколько с вами лиц?

Саблин усмехнулся.

– Мой адъютант, два охранника и шофер.

– Я могу предоставить вам трехкомнатный номер на всех.

– Товарищ Пыжов, а если подумать? – улыбнулся Саблин.

– Эх, – комендант махнул рукой, – была не была. Принимая во внимание ваши военные заслуги перед пролетариатом, дам еще одну одиночку.

– Вот и славно, – Саблин похлопал коменданта по плечу, – все и сложилось. Кстати, комиссар ЧК Яков Блюмкин проживает еще в гостинице?

– Обязательно. В тридцать восьмом номере, полулюксе.

– А вы не знаете, он у себя?

– Уехал на службу.

МЧК.

В кабинет Манцева вошел начальник КРО Глузман.

– Тебе чего, Абрам Гертович?

– Новости, Василий Николаевич, новости.

– Наше доблестное КРО поймало Врангеля?

– Да нет, – Глузман устроился в кресле, достал массивный серебряный портсигар, вынул папиросу, – не желаете?

– Давай.

Манцев взял портсигар.

– Богатая вещь, товарищ Глузман. Богатая.

– Награда.

– Кто же это?

Манцев прочел гравировку: «т.Глузману А.Г. от Центророзыска». Ишь ты, богато живут младшие братья. Так, чем порадуете? – не знаю, порадую или огорчу.

– Не тяни.

– В гостинице «Метрополь», я уж по-старому, извините, в сорок второй номер, трехкомнатный люкс, заселился Юрий Саблин.

– Да что ты!

– Именно так.

– И не побоялся?

– У него от Троцкого охранная грамота. Более того, он в форме командарма.

– И звание ему пожаловал тоже Лев Давидович?

– Именно. С ним четыре человека. Адъютант Сольский, бывший эсер, студент недоучившийся, потом прапорщик, специалист по эксам. Два охранника Благой и Кочура, оба с темным прошлым и механик-шофер Рыжаков, о нем ничего не известно.

– Плохого?

– Именно.

– А хорошее?

– Опытный шофер, бывший унтер-офицер Первого петроградского бронедивизиона.

– Ну, там все водители унтерами были. Чем вы все-таки озабочены?

– В Москве есть разветвленное эсеровское подполье, кроме того, один из охранников, Благой, анархо-синдикалист.

– Конечно, Саблина надо за Украину расстрелять, как его бывшего дружка Сахарова. Непонятно, как Троцкий быстро изменил свое мнение о нем. Помните, он писал, что Сахаров и Саблин опасные максималисты, и нате вам. Это хорошо, что Юрочка в Москву приехал. Прекрасно. Если с умом организовать оперативную комбинацию, можно получить хорошие результаты. Юрочка Саблин замечательная личность…

– Вы словно восхищаетесь им.

– Именно. Обожаю авантюристов, нет в моем рациональном характере хотя бы капли авантюризма, не судьба, поэтому я канцелярский служащий, а Саблин – легендарный командарм.

– Полноте, ваши оперативные игры дадут сто очков любому графу Калиостро.

– Милый мой, – Манцев встал, зашагал по кабинету, – одно дело в кабинете планы придумывать, а совсем другое – экспромт, азарт.

Устоявшиеся связи у Саблина в Москве есть. Это писатели и поэты. Он же сын известнейшего книгоиздателя-мецената. Значит, кафе «Домино».

– Они все нами плотно перекрыты.

– Не только вами. Я не берусь судить, кого там больше – представителей богемы или наших секретных сотрудников.

– У Саблина жестокий роман, – усмехнулся Глузман.

– Вот это интересно. Кто?

– Ленская Ольга Павловна. Двадцать восемь лет. Закончила гимназию. Дочь биржевика Ленского. Одна из девиц Марии Анисимовой, псевдоним «Люба», кличка Баронесса.

– Вот и хорошо. Пусть Баронесса создаст влюбленным все условия.

– Я немедленно с ней встречусь.

Лапшин и «Баронесса».

Лапшин, в шелковом китайском халате лежал на диване и читал книгу Арнаутова.

Дымилась папироса, забытая в пепельнице на стуле.

В глубине квартиры дважды пробили часы.

В комнату вошла высокая чуть полноватая блондинка.

Афоня, обедать будешь?

Лапшин сел на диване.

– А чем угостишь?

– Суп картофельный и свинина с картошкой жареной.

– Давай свининки.

– Сейчас подам, я уйти должна.

– Далече?

– С лягавым моим встреча.

– Ох, Маша, подрывать нам надо. Чекисты народ ушлый.

Уж на что жандармы специалисты были, а я самого Прилукова промеж двух берез обводил.

Сколько веревочка ни вейся…

– Да куда подаваться-то, Афоня?

– К финнам или латышам или в Варшаву. Там люди серьезные есть.

– С бумажками этими?

Мария вынула из кармана платья пачку советских денег.

– Давай золотишко и камни скупать. Бумаги этой у нас на две жизни хватит. А я пока подумаю о хорошем дельце. Есть наметки, но его поставить надо, а для этого людишки нужны.

– Я вчера в «Домино» Доната Черепанова видела. Гулял.

– Устрой встречу.

– Сделаю. Пошли, поешь.

Конспиративная квартира МЧК.

Глузман ждал Марию на конспиративной квартире. Он сидел за огромным столом, пил чай и курил.

Звякнул звонок.

Глузман встал, пошел открывать.

Анисимова вошла, огляделась.

– Сколько сюда прихожу, начальник, столько и удивляюсь. Что в чеке вашей денег нет квартирку обставить? Самовар и тот я вам подарила.

– А зачем, Баронесса, нам уют? Здесь встречаются по делу. Поговорили и ушли. Ну, рассказывай.

– А что говорить-то, начальник, я все написала.

– Сколько тебя просил писать только здесь! А если кто увидит?

– А кому видеть-то? Утром я дома одна. Написала и на груди спрятала.

– Ох, Анисимова, Анисимова… Давай твое сочинение.

Глузман быстро прочитал, спрятал донесение.

– Молодец. Вот, Мария, какое дело. Ольга Ленская у тебя еще работает?

– А как же.

– Ее дружок появился…

– Юрка.

– Он самый. Ты им свидание устрой и за ним присмотри, заодно за людьми, которые с ним придут. Твоя задача выяснить, для чего он появился в Москве и что у него на уме. Поняла?

– А что ж не понять. Только для этого деньги нужны. Харчей да шипучки купить, он до нее большой охотник.

– Любит шампанское, – Глузман усмехнулся, – деньги я прямо сейчас дам. А ты Ольге скажи, чтобы к тебе ехала.

– Здесь аппарат есть?

– Конечно.

– Так я ей прямо сейчас телефонирую.

Инспектор МУРа Георгий Тыльнер.

Его разбудил телефонный звонок.

Тыльнер был ответственным дежурным по городу, и спал в кабинете на широком кожаном диване. Еще весь во власти сна, он подошел к столу снял трубку с рычагов аппарата.

– Тыльнер.

– Слышь, Федорыч, – напористо забился в телефоне голос агента по книге «Фазан», – увидеться надо, дело есть.

– Что за дело? – Сонно-зло спросил Тыльнер.

– Я что телефонным барышням о деле говорить буду?

– Где встретимся.

– На Тверской, у памятника, через час.

– Сговорились.

Тыльнер положил трубку. Закурил.

Ночь сегодня на удивление была тихой, и ему удалось поспать часа три, что можно считать удачей. Он уже привык к этой жизни, когда по нескольку дней не бываешь дома, спишь урывками, ешь, Бог знает чего.

Но именно такая жизнь, очень нравилась бывшему гимназисту Жоре Тыльнеру. Еще пять лет назад он носил сизую гимназическую шинель с блестящими пуговицами и голубоватую фуражку с серебряным гербом гимназии, а сегодня он инспектор Уголовного Розыска и начальник бригады по особо тяжким преступлениям.

Те пять лет, которые он работает в сыске, любому другому человеку хватило бы на три жизни, а Тыльнер был еще полон гимназического романтизма, твердых понятий о добре и зле, и заряжен романтикой революции.

И если первые года три он не знал сомнений, то постепенно они начали приходить к нему. Он гнал их и однажды поделился с ними Олегу Леонидовичу, человеку которому доверял безгранично.

– Георгий, – грустно сказал Леонидов, – запомните, что еще во времена Великой Французской революции, один, думаю весьма не глупый человек, сказал, что она пожирает своих детей. А потом запомните, что революции делают не голодные, а сытые, чтобы есть еще сытнее. Поэтому мы с вами должны делать свое дело, а там что будет.

– Неужели вы не верите в провозглашенную свободу, равенство и братство.

– Не верю. Я слишком много пошатался по фронтам этой войны и растерял веру, не припомню где.

– Так что же мне делать?

– Об этом уже пытался написать Чернышевский, но у него ничего не вышло. Работайте, сыск вечен, он необходим любому строю. Вы же боретесь с уродами и мразью, а это дело весьма почтенное.

В тот вечер Тыльнер расстался с Леонидовым, так и не получив ответ на то, что его беспокоило.

Секретный сотрудник, псевдоним «Фазан», сидел на холодных камнях памятника.

– Здравствуй, – сказал Тыльнер, – не боишься задницу застудить.

– Не боюсь, Федорыч, она у меня сильно порота была, папашей покойным, так что задубела, ей ни жара ни холод нестрашны.

– Ну что у тебя стряслось?

– Это не у меня, а у сыскной.

– Не тяни.

– В кафе «Домино» встретил Сашку Иваницкого, он сказал, что завтра в шесть Борька-поэт будет в своей квартире на Молчановке.

– А откуда Иваницкий знает.

– Они кореша. Борька собраться придет. Рвет он из Москвы. Обложили вы его сильно.

– Подожди, подожди, а что там на Молчановке.

– А ты, Федорыч, будто не знаешь, – засмеялся «Фазан», – там у него в доме со львами квартира, где он проживает. Вы его по малинам, да мельницам шукаете, а он живет себе в богатом доме.

– Бардак, – выругался Тыльнер.

– А я что говорю, – Фазан достал папиросы «Ира», – закуривай. Федырыч, ты мне ничего не принес.

Тыльнер, достал из кармана пачку денег.

– Держи, расписку потом напишешь. Постарайся встретиться с Иваницким, есть такая возможность?

– А то. Он каждый вечер в «Домино», в железку заряжает.

– Покрутись с ним, выясни, ну как ты умеешь ненавязчиво, где остальные члены банды.

– Так их всего трое осталось Витя-Порутчик, Ленчик-Певец и Серега-Червонец. Они не из наших, фраера Хиве не верят.

– Трудное дело, я понимаю, поэтому и прошу тебя, ты чего молчишь все.

«Фазан» затянулся и сказал после паузы:

– Хитер ты, Федорыч, ох хитер. Все нет, но кое-что умею.

– Тогда разбежались, жду добрых вестей.

Тыльнер вернулся в Гнездековский и приказал вызвать всех сотрудников своей бригады.

Потом позвонил начальнику МУРа, благо он еще не спал и доложил о том, что накололи Борьку-Поэта, и попросил бойцов из летучего отряда.

Дом на Молчановке приняла нарушка.

Борька-Поэт. Он же Борис Новицкий.

Казаринов сначала не узнал своего старинного друга. Был когда-то Борис Новицкий поэтом декадеатом, ходил в бархатной блузе с атласным бантом, в штанах из красной неже, и со стрелкой нарисованной на сумке.

– Ты, что не узнаешь меня, Витя?

Ну как узнаешь человека в желтой кожанке, в фуражке не со звездой, в высоких сапогах-шевро и моднейших английских бриджах, завернутого в тунику поэта. Они обнялись.

– Ты никак в ЧК служишь.

Новицкий захохотал.

– Витенька. Совсем наоборот. Я поэт полетов.

– Я думал ты перестал.

– А зачем. Я как начал при Керенском так и продолжаю по сей день.

– А как же стихи?

– Пишу. И даже выпустил три книжки.

– Ничего себе.

– А ты как?

– Второй день как с Юга. Делал там кино. Заработал кое-что.

– Ты всегда был молодцом, – Борька-Поэт обнял Казаринова за плечи. – Пойдем ко мне. Посидим, выпьем, закурим, а то мне надо линять из столицы.

– Мне надо передать письма с Юга.

– Кому, если не секрет.

– Да какой там секрет, Боря, Арнаутову и Олегу Леонидовичу.

– Мы посидим, а ты потом в «Домино» и наверняка их встретишь. Пошли ко мне, до Молчановки два шага.

Они стояли у ювелирного магазина Нефедова, на углу Афанасьевского переулка.

Мимо торопились люди. День уходил. Начинались вечерние заботы.

Казаринов с любопытством наблюдал за толпой. Иная она была, чем в восемнадцатом, когда он уезжал из Москвы.

Практически исчезли с улиц шинели, заменившие москвичам пальто.

Вот прошли мимо две дамы в каракулевых шубах с накинутыми на плечи чернобурками и крошечных надвинутых на глаза шляпах-колпачках.

Другой стала Москва, совсем другой. Даже дворники опять появились разметавшие мусор.

– Что смотришь? – спросил Борис.

– Знаешь, если покрасить особняки, да крыши подновить шикарным стал бы Арбат.

– Погоди немного. Это Колумбы капитализма, остальные пока осматриваются и выкапывают горшки с золотишком. А вот когда они придут в коммерцию жизнь пойдет иначе.

Пошли дома поговорим.

Квартира на Молчановке.

На темную Молчановку въехал грузовик.

Остановился у дома со львами у входа.

Из кабины вылез инспектор УГРО Тыльнер, в серой пушистой кепке и пальто-реглан из дорогого материала.

Из темноты вышел человек.

– Замерз, Ефимов? – спросил Тыльнер.

– Есть малость, Георгий Федорович.

– Он дома?

– Да. С ним еще один.

– А черный ход?

– Там Соловьев с милиционерами. Свет есть.

Тыльнер посмотрел: два окна на третьем этаже светились.

– Где дворник?

– Ждет.

Тыльнер подошел к машине.

– Приехали. А вы, Василий Алексеевич, подождите, – сказал он эксперту.

Из кузова спрыгнули четверо.

Они вошли в подъезд некогда весьма богатого доходного дома.

Навстречу вышла странная личность в рваном обрезанном армяке, валенках, но в фуражке с галуном.

– Вы дворник?

– Я.

– Мы из уголовного розыска.

– Из сыскной, значит. Понимаем.

– Кто живет в пятой квартире?

– Когда-то там проживал писатель граф Толстой, а нынче какой-то комиссар.

– Почему комиссар? – так в кожаной тужурке ходит и в фуражке со звездой.

– Понятно. У вас есть запасные ключи?

– Как не быть, имею.

– Дайте их нам.

– Я-то дам. Мне что, раз из сыскной просят, но у них два запора, я дрова заносил, видел. Здоровые щеколды.

– А на черном ходу?

– Не видел, не знаю. Там дверь досками заколочена.

– Пошли посмотрим.

На черной лестнице сидел агент второго разряда Соловьев и два милиционера.

– Все спокойно, товарищ Тыльнер.

– Пошли.

Дверь, действительно была заколочена крест накрест досками.

Тыльнер подошел, дернул доску и она отехала в сторону.

– Господи помилуй, – дворник перекрестился.

– Старый номер, доски на петлях. Соловьев, зови оперативников. Сам с Ефремовым и милиционерами к парадным дверям.

В квартире, обставленной когда-то красивой мебелью из карельской березы двое Борис и Виктор, ужинали.

– Борис, а как ты попал в квартиру графа Толстого? – спросил Казаринов.

– Виктор, ты давно уже не был в Москве, твоя наивность поражает меня. Когда большевики переехали в наш стольный город, я в ихнем Совнаркоме у хорошего человека за бутылку спирта выменял бланк с печатью и подписью самого Ленина. А дальше дело техники, напечатал ордер на заявление и вот я здесь.

– Мебель жаль. Такую красоту испортил.

– До меня здесь жил революционный матрос, он-то и загадил стол. Видишь следы? Горячую сковородку ставил, чайник тоже. Чинарики о мебель гасил. Сволочь и мерзавец. Но я последний день в этой квартире. Наших повязали в Твери, значит и до меня доберутся. Но тебе устроиться я помогу.

– Спасибо, Боря. Но у меня есть, где голову преклонить.

– Папенька с маменькой?

– И дядя с теткой.

– А как ты жил в Крыму?

– Неплохо. Ты помнишь, дядя отбил меня от военной службы в четырнадцатом году и пристроил в киноотдел Скобелевского комитета. Печатал рассказы в журналах, военные агитки. Потом меня Толдыкин пригласил в свое киноателье. Так я стал кинописателем. И представь, встречаю в Симферополе Толдыкина, они там фильму снимают, да не только они. Из Питера, Москвы, киноателье штук семь. Работа была, деньги тоже.

– Да какие там деньги.

– Не скажи. Я часть империалами получал.

– Это дело. Что же ты не рванул с ними за кордон?

– Не знаю.

Виктор закурил.

– Когда я отказался ехать Бог знает куда, меня разыскал Митька Рубинштейн.

– Бывший председатель правления Русско-Азовского банка?

– Он самый. Мы с ним когда-то в Питере, да и в Москве неплохо гуляли. Он попросил меня отвезти письмо в Москву, даже денег на дорогу дал… Но ты, Боря, ничего не рассказал о себе.

– А что говорить, я – поэт налетов…

Оперативники, вскрыв двери черного хода, в темноте пошли по квартире.

Внезапно с грохотом покатилось ведро, специально поставленное на ходу.

Борис вскочил, выхватил маузер, выключил свет.

– Лягавые, Витя!

Он трижды выстрелил в сторону кухни.

В темноте кто-то крикнул протяжно и страшно, прощаясь с жизнью.

И началась револьверная стрельба.

Вспышки выстрелов выдергивали из темноты лица, делая их чудовищными и страшными.

– Прекратить огонь! – скомандовал Тыльнер. – Новицкий, бросайте оружие и сдавайтесь.

Никто не ответил.

Тыльнер зажег фонарь.

В комнате на полу лежали двое.

Тыльнер нашарил выключатель, зажег свет. Наклонился над убитыми.

– Борька. Поэт, он же Новицкий. Второго не знаю. Обыщите их и позовите из машины фотографа. Соколов, пишите протокол. Начинаем обыск.

Подошел оперативник, положил на стол перед Тыльнером документы убитого, деньги, несколько золотых монет.

– Виктор Олегович Казаринов. Кинописатель. Оружие при нем было?

– Нет, товарищ инспектор.

– Значит, зашел в гости и попал под раздачу.

– К бандитам хорошие люди в гости не ходят, – сказал оперативник.

– И то, правда. Так, письма при нем. Так… так… Вот это да.

– В чем дело, – Соловьев оторвался от протокола.

– Смотри.

На конверте было написано:

«Олегу Александровичу Леонидову».

Квартира Леонидова.

Леонидов укладывал поленья.

В прихожей они уже лежали ровно и надежно, а в комнате еще царила разруха.

Леонидов взял несколько газет, сунул в печку-буржуйку, положил туда дрова и зажег спичку.

Печка занялась сразу, и даже загудела.

Леонидов закурил.

В дверь постучали.

– Ну, кого еще несет? – Леонидов, переступая через поленья, пошел открывать дверь.

На пороге стоял молодой человек в серой пушистой кепке и добротном пальто.

– Здравствуйте, Олег Алексеевич.

– Господи, Гоша, я вас не видел целую вечность.

– Служба.

– Три года прошло, как вы в угрозыске работаете, а стали настоящим сыщиком. Заходите. Вы по казенной надобности или в гости?

– В гости. Не прогоните?

– Что вы, прошу. Ваша контора через два дома от меня, а видимся редко.

Георгий Тыльнер вошел в комнату.

– Олег Алексеевич, у вас здесь стихийное бедствие.

Тыльнер снял пальто и начал собирать дрова.

– Гоша, я сейчас, будем пить кофе. Хотите кофе?

– Нынче кофе странный.

– Нынче жизнь странная, а кофе у меня есть натуральный.

– Сухаревка неистребима.

– Зачем же Сухаревка. Мой приятель – заместитель Луначарского. Вхож в Кремль. Он и купил мне в тамошнем кооперативе «Коммунар» пакет кофе.

– Огромные деньги?

– Гоша, я заплатил за это копейки. В «Коммунаре» есть все. Телятина, фрукты, шоколад «Эйнем», который, кстати, обожает Ленин, конфеты, масло. Все. Как бывало в «Елисеевском». Неужели не слышал об этом гастрономическом рае?

– Слышал, конечно.

Леонидов поставил кофейник на буржуйку.

Когда вода закипела, он щедро насыпал из стакана кофе.

– Господи, – тихо сказал Тыльнер, – запах из прошлого, доброго, милого прошлого.

– Ностальгируете, Гоша?. Прошу к столу.

– Минутку.

Тыльнер вынул из кармана пальто сверток.

– Нынче в гости с пустыми руками не ходят.

Он подошел к столу, развернул бумагу.

– Вот это да!, – удивился Леонидов, – белая булка и ветчина. Никак уголовный сыск пускают в гастрономический рай?

– Нет, мой дорогой, у нас свои возможности.

– Мне бы так хоть денек пожить.

– Не прибедняйтесь.

– Не буду.

Олег поставил на стол красивые чашки, две рюмки, нарезал булку и ветчину, поставил бутылку настоящего коньяка.

– Шустовский, – ахнул Тыльнер, – откуда?

– У нас тоже свои возможности. Ну, начнем, благословясь.

Леонидов разлил коньяк по красивым хрустальным рюмкам.

– Господи, вздохнул Тыльнер, – все, как раньше.

– Милый Жорж, – рассмеялся Леонидов, – для руководящего сотрудника московской розыскной милиции заявление неуместное.

– Может быть. Но очень часто, особенно по утрам, я вспоминаю нашу столовую, запах кофе, свежие булочки, еще теплые, три сорта варенья и брусок масла.

Вспоминаю, когда пью чай с коричневым сахаром или сахарином и ем несвежий хлеб.

– Зато сейчас мы едим замечательную белую булку.

– Олег Алексеевич, вы не знали Виктора Казаринова?.

– Конечно. Весьма яркая личность. Украшение столичной и московской богемы. Писал весьма неплохие рассказы, потом стал отличным кинописателем. Широкий, щедрый, бонвиван, с ним крутились самые разные люди. От театральных статистов до Митьки Рубинштейна и самого Распутина.

– Он дружил с Рубинштейном? – удивился Тыльнер.

– И не только с ним. И князь Андроников и Манасевич-Мануйлов и Симанович. Не знаю, насколько они были дружны, но кутили вместе. А зачем вам?

Тыльнер достал из кармана фотографию, положил на стол.

Леонидов присвистнул.

– Убили Витю. Жаль, веселый был парень и хороший товарищ. Как это случилось?

– Мы брали Бориса Новицкого, того самого знаменитого налетчика по кличке Поэт…

– Так я его знаю. Он постоянный гость кафе «Домино».

– Произошла перестрелка, а в квартире был Казаринов. Случайная пуля.

– Жаль.

– У него мы нашли два письма. Одно… – Тыльнер протянул конверт.

– Я могу прочесть? – поинтересовался Леонидов.

– Я прошу вас это сделать. Письмо очень любопытное. Особенно упоминание о каком-то Сашеньке. Одна голова хорошо…

– Ну, что ж. «Дорогой друг – начал читать Леонидов, – выдалась счастливая оказия и я шлю вам письмо с милым Витенькой Казариновым. Я знаю, что вы его любите, а главное, верите ему. Сейчас Советы выпускают за границу людей, вроде вас. Я встречал в Стокгольме и Париже несколько артистов и писателей, покинувших Совдепию. Их рассказы ошеломили меня. Я никогда не был русским патриотом, не финансировал белых, тем более красных. Моя страна – мои капиталы, я подлинный патриот денег. Подавайте прошение. Вам помогут, есть коммерсант, который дружит с большевиками, вывозит из Красной России художественные ценности. Он заинтересован в моих капиталах и готов оказать мне это небольшое одолжение. Не забудьте Сашеньку, это очень важно и для вас и для меня.

Крепко обнимаю. Жду в Стокгольме. Ваш Митя Рубинштейн».

Леонидов положил письмо на стол. Задумался.

– Как я догадываюсь у вас возникли два вопроса. Кто получатель этого письма? И что это за Сашенька? Так?

– Именно.

– Это делается просто. Надо отработать всех общих знакомых Казаринова и Рубинштейна в Москве.

– Это непомерный труд, – вздохнул Тыльнер.

– Отнюдь. Их не так много, тем более писателей и артистов. Надо узнать, кто получатель, а потом искать таинственного Сашеньку.

– Или таинственную Сашеньку.

– Я могу доложить Никулину, что вы согласны нам помочь?

– Никулину?

– Это мой начальник.

– Ну, вот, вся таинственность пропадает и никаких авантюрных приключений. А это очень важно в таком мероприятии.

– Ну, так что?

– Согласен. Чувствую, что будет интересно, вот только будет ли из этого статья и дадут ли ее напечатать?

– Вы из всего можете сделать интересную статью. Но вот какое дело, Олег Алексеевич, у убитого было еще одно письмо, вы уж не обессудьте, мы его прочитали. Служба.

– А почему у меня должны быть к вам претензии?

– Это письмо было адресовано вам.

– Мне? – Леонидов вскочил, – где оно?

– Прошу, – Тыльнер протянул конверт.

Леонидов взял письмо.

– Господи, это же ее почерк.

– Да, писала его Елена Вольдемаровна Иратова, вы уж извините нас…

Леонидов выпил коньяк. Подошел к окну.

Начал читать.

«Мой милый, дорогой человек. Пишу из Крыма, похожего на изношенную театральную декорацию. Я все время вспоминаю вокзал, толпу и вас, мой родной, с поднятой рукой. Жалею ли я, что убежала из холодной и голодной Москвы на Юг? Не знаю. Я много снималась.Петр Андреевич Талдыкин очень серьезно организовал здесь кинодело. Он скупил почти все электротеатры в Ялте, Севастополе, Симферополе, поэтому его кинотоварищество снимало очень много неплохих картин.

Писал сценарии Витя Казаринов, который, кстати и передаст Вам мое письмо.

Последнюю фильму «Ключи счастья» мы снимали для французской фирмы «Гомон», их представитель сделал всем французские паспорта. Мне тоже принесли французский паспорт, но я отказалась ехать. Отказался и Витя Казаринов, он засобирался в Москву. Странно, идет война, а поезда ходят и можно добраться до любого города.

Я проводила наших, и я хожу к морю, оно неспокойное, как наша жизнь.

Елена стоит у моря.

Волны набегают на берег и с шумом уходят, оставляя пену.

– Сегодня уезжает Виктор, я отдаю ему письмо, а через десять дней еду сама. Можно я обременю Вас просьбой? Если да, то сходите к Таирову и спросите, возьмет ли он меня обратно.

Мне не верится, что скоро увижу вас. И жду этого, как гимназистка. Обнимаю вас. Ваша Елена.

Леонидов опустил письмо.

И Тыльнер увидел совершенно другое лицо, насмешливо-ироническое выражение сменилось на печальное и нежное.

– Спасибо вам, Жорж, большое спасибо.

Да за что меня благодарить, если бы в тот день мы не ввалились на хату Новицкого, Казаринов сам бы разыскал вас, и наверняка передал бы что-то важное для вас, на словах.

Леонидов сел к столу.

– Это письмо я могу оставить, или оно пришито к делу?

– Оставьте, никакого дела нет. Есть несчастный случай. А вы не знаете, откуда Новицкий знал Казаринова?

– Он и меня знал. Мы вместе когда-то учились в Катковском лицее. Только выгнали нас в разное время.

– А вас за что?

– Лицеистам было запрещено сотрудничать в печати, а я написал статью о порядках в лицее, об идиотах профессорах, о том, что в коридорах пованивает казармой, да много всего.

– Вы подписались своим именем?

– Конечно, нет, придумал псевдоним, очень актуальный и свежий – «Очевидец».

– И как же вас нашли?

– Московского охранного отделения ротмистр Прилуков этим занимался. Жандармы работать умели. Меня вычислили и выгнали с волчьим билетом. А Новицкого и Казаринова попросили из лицея, наверно, через год. Поэтому мы и знаем друг друга, вернее знали.

Леонидов разлил коньяк.

– Давайте выпьем за упокой души Вити Казаринова. За Новицкого пить не будем, поганый был человек.

Они выпили, помолчали.

– А вы знаете, – Тыльнер закурил, – в Москве объявился Юрий Саблин.

– Быть не может! У него же какие-то серьезные проблемы с самим Троцким.

– Тем не менее, живет в «Метрополе», в номере 405, носит форму командарма.

– Чудны твои дела, Господи. Он же под расстрелом был.

– Это их игры, которые именуются политикой. Значит, Саблин для чего-то понадобился Троцкому.

– Знаете, Жорж, пошли они со своими игрушками сами знаете куда. Но я репортер, а приезд Саблина событие любопытное. Я кое-что знаю, чего не ведает ни один журналист о первом правительстве Украины. Если Саблин, который участвовал в этом балагане, подтвердит это, у меня будет очередная сенсация. А пока давайте-ка, согрею еще кофе и выпьем по рюмке этого чудесного напитка.

Кафе «Домино».

В Кафе «Домино» под потолком висел слоистый дым. На эстраде поэт в бархатной блузе и веревкой вместо банта уныло завывал:

– «Я хочу тебя голую, голую, голую…

Его практически никто не слушал.

Только за одним столом рядом с эстрадой экзальтированная девушка с восторгом глядела на него, да трое в странных блузах с моноклями внимали поэзии.

Один из них вскочил, встряхнул кудлатой головой и крикнул:

– Тихо, хамы! К вам спустился поэт!

Из-за стола вскочил Есенин.

– Ты что, Мишка, с ума съехал, нас хамами называть. Леону разрешили читать, гонорар – бесплатный стол. Вот сидите и пейте.

– Сережа, ты посмотри, люди не любят поэзию!

– Миша, люди поэзию любят, но хорошую.

– Ты хочешь сказать… – поэт Миша угрожающе задвигался.

– Что хотел, то и сказал, а будешь грозить, я тебе ноги вырву и к плечам пришью.

– Да сядь ты, Мишка, – загомонили за столом. – Не связывайся с ним, он же хулиган.

Только девица продолжала смотреть на эстраду влюбленными глазами.

В углу у окна расположилась Баронесса с двумя хорошенькими дамами. Они мило беседовали и пили чай с пирожными местного приготовления.

За соседним столиком гуляли хорошо одетые мужчины, явно провинциального вида.

Один из них повернулся к столу Баронессы:

– Плачу, сколько скажешь за удар. Пошли на лестницу.

– Ты умишко-то совсем пропил, – засмеялась Мария, – а ну, отвали.

– Да ты знаешь, кто я? – крикнул мужик.

– Налетчик ты с гондонной фабрики, сиди тихо, за меня есть, кому слово сказать.

– Ты, бандерша, я тебя… – он вскочил, покатился с грохотом стул.

Из-за соседнего стола поднялись двое крепких ребят, одетых с подчеркнутым шиком.

– Ты у себя в Самаре гуляй, а у нас хороших людей не обижают.

– Да, я что, я ничего, только баба эта меня перед всем кабаком позорит.

– Переживешь. Это наш человек. – Кот взял его за плечо, толкнул и тот уселся на стул.

– Вот и ладушки. – Он повернулся к баронессе, – не прогонишь? Я к тебе на минутку присяду.

– Да хоть на весь день, Спиря, тебе мы всегда рады.

За одним из столов сидела компания молодых людей в кожаных куртках из дорогого хрома. На столе у них было все свое. Порезанный круг колбасы, сало, сыр и спирт.

У стены за тремя сдвинутыми столами сидела шумная актерская компания. Прелестные дамы и мужчины всех возрастов.

На столе – чашки с кофе, тарелочки с котлетами.

Актер с наружностью благородного отца ткнул вилкой в котлету.

– Други, котлетки-то из-под дуги.

Все захохотали.

Он подождал, пока его коллеги утихнут и продолжал:

– Их с водочкой вкушать надо.

– А где ее взять, – вздохнул молодой красавец актер.

– Пойду на промысел, – картинно взмахнул рукой благородный отец.

За столиком, почти у самого входа, сидели Анатолий Мариенгоф, Сергей Есенин, Николай Клюев и Олег Леонидов.

К столу подошел журналист Щелкунов, пожилой человек, знаменитый на всю Москву Книжник.

– Олег, – я достал, что ты просил, – он протянул Леонидову маленькую книжку, завернутую в газету.

– Ой, спасибо, Андрюша, милый ты мой, что я тебе обязан?

– Нет, – замахал руками Щелкунов, – никаких денег. Ты за это отдашь мне второе издание маркиза де Кюстина.

– Это же грабеж, – охнул Леонидов.

– Ну, как хочешь, – Щелкунов протянул руку.

– Нет, нет, – Леонидов закрыл книгу рукой, – согласен, кровопийца.

– Тогда я завтра к тебе зайду. Заодно принесу интересный материал о разграбленных библиотеках.

– Чудно. Жду после одиннадцати. Кстати, Андрюша, ты не знаешь, где Саша Гибер?

– Конечно, знаю. Он из газеты ушел в Кинокомитет. Стал кинооператором, пишет сценарии. Сейчас он в петровском парке на бывшей студии «Талдыкин и Ко», снимает бессмертную картину «Комбриг Иванов».

– Спасибо, Андрюша, огромное спасибо.

Леонидов развернул книгу.

– Иннокентий Анненский, – вслух прочитал Мариенгоф, – «Кипарисовый апрель». Олег, Неужели, ты читаешь эту чушь?

– Не только читаю, но и собираю, Толя.

– А кого ты из поэтов любишь?

Леонидов улыбнулся:

– Сережку люблю, всего люблю, когда плохо на душе, перечитываю, наизусть учу…

– Ах ты мой дружок дорогой, – Есенин обнял Леонидова, положил ему на плечо голову.

– Твои стихи, Толя, тоже люблю, но не все.

– А что именно, – наклонился через стол Мариенгоф.

– «Магдалину» люблю очень.

– У тебя хороший вкус, – довольно улыбнулся Мариенгоф, – а кого еще?

– Владимира Нарбута, Колю Гумилева покойного, жену его Горенко-Ахматову, Мандельштама…

На плечо Леонидова легла рука.

– А меня? – раздался зычный бас.

Олег поднял голову, вскочил.

За его спиной стоял Маяковский, с папиросой в углу рта.

Они обнялись.

– Конечно, люблю всю твою лирику.

– И на том спасибо.

– Ты будешь читать?

– Нет.

– Садись с нами.

Маяковский посмотрел на Есенина и засмеялся:

– Не бойся, Сережа, я по делу.

– А я и не боюсь, – задиристо ответил Есенин.

Маяковский подошел к столу, за которым гуляла компания в дорогой коже.

Навстречу ему из-за стола поднялся человек.

– Ну, что, Глеб? – спросил Маяковский.

– Все в порядке, Володя, извини, когда играли, не рассчитал.

Он протянул поэту деньги.

– Мой проигрыш. Садись с нами, выпей.

– Не могу, у меня через час игра. Серьезная.

Маяковский повернулся и пошел к выходу.

– Вот же устроилась сучка Лилька, – мотнул кудрявой головой Есенин, – с двух мужиков сосет.

– Один – поэт, второй – Брик, в ЧК хорошую зарплату и неплохой паек получает, – уточнил Мариенгоф.

– Да она сама чекистка, – Есенин оглядел стол, – а выпить нечего?

– Сейчас устроим. – Мариенгоф подозвал официанта, зашептал ему в ухо.

Официант сначала отрицательно качал головой, потом улыбнулся, закивал утвердительно.

– Сейчас принесут, – довольно произнес Мариенгоф и оглядел друзей, небрежно улыбаясь.

– Кстати. Олег, – Мариенгоф сел, мы не закончили наш диспут. Значит, ты враг модернизма. А как ты относишься к Меерхольду?

– Не понимаю и не люблю.

– А что же тебе нравится?

– Декорации на сцене, задники красивые. Нормальные актеры, произносящие нормально замечательные слова. Если увижу Меерхольда, сам ему скажу. Не трогай классику. Пиши сам пьесы и пусть там на сцене произносят монологи верхом на верблюде.

– Правильно, Олежка, – Есенин стукнул кулаком по столу, – гад этот Меерхольд, он у меня Зинку увел.

Красавец-актер Павел Массальский подошел к эстраде.

– Слушай друг, отдохни немного. А?

Поэт подавился непрочитанной строкой.

– Почему?

– Устали мы, давай лучше песню послушаем.

– Быдло! – Завизжала влюбленная девица, – мужичье!

– Возможно, – миролюбиво улыбнулся Массальский, – очень может быть, но пусть ваш друг отдохнет.

Поэт поправил галстук-веревку и пошел к столу.

– Таня! – крикнул Массальский, – просим.

Из-за стола встала красивая актриса, с гитарой.

Она поднялась на эстраду и запела.

Романс был грустный и незнакомый.

Актриса пела о тяжелом времени, о далекой Москве, о любви и тоске, ожидании встречи.

Кафе затихло. Грустная музыка, щемящий нежный голос актрисы плыл над столиками.

Леонидов слушал романс и видел Лену, аллею в Сокольническом парке, по которой они шли, удаляясь от трамвайных путей.

Актриса замолкла.

Зал взорвался аплодисментами:

– Браво!

– Спасибо!

– Еще!

– Молодец!

Двое в коже подошли к актерскому столу.

– Татьяна Сергеевна, – сказал Глеб. Он пристально посмотрел на актрису и усмехнулся. Недобро, со значением.

– Татьяна Сергеевна, господа артисты, вы украшаете нашу жизнь. У нас нет цветов, но примите от чистого сердца.

Он положил на стол круг колбасы и поставил две бутылки с темноватым напитком.

– Это, друзья, спирт. Чистейший ректификат, настоянный на рябине.

– Это лучшие цветы, которые я видел в жизни, – картинно повел рукой благородный отец. Спасибо вам, други.

В кафе появился молодой человек в новенькой темнозеленой тужурке путейного инженера, на бархатных петлицах были видны следы срезанных знаков различия, остались только железнодорожные эмблемы.

Пальто с дорогим шалевым воротником было небрежно перекинуто через руку, частично закрывая плотно набитую сумку.

Баронесса увидела его и засмеялась:

– Сонечка, твой воздыхатель пришел.

Сонечка, красивая блондинка, замахала рукой.

– Сашенька!

Шикарный железнодорожник подошел, поцеловал дамам ручки, сел за стол.

– Скудно, скудно, – он окинул взглядом чашечки с кофе, пирожные местного производства.

– Что делать, наши угощения не для такого шикарного кавалера.

– Именно, – Сашенька достал из сумки две бутылки вина, высыпал на тарелку изюм, выложил на стол красивые красные яблоки.

– Господи, какая прелесть, – Соня поцеловала его в щеку, – откуда?

– Из далеких теплых краев.

– Шикарно живешь, Александр Дмитриевич.

Спиря Кот откупорил бутылки, разлил вино по бокалам. Пригубил.

– Батюшки, это же натуральный крымский портвейн. Сто лет его не пробовал.

Все выпили.

Сонечка обняла Сашу, тихонько вынула из сумочки футляр, открыла.

На бархате лежал сапфир в бриллиантовой оправе на плоской золотой цепочке.

– Богатая вещь и красивая, – Саша закрыл футляр.

– Я ее безумно хочу, – с придыханием прошептала Соня.

– Я же тебе совсем недавно бриллиантовый перстенек подарил.

– Когда это было – капризно ответила Соня.

– Александр Захарович, – вмешалась баронесса, – вы такой шикарный кавалер, торгуетесь с любимой женщиной.

– Сколько стоит эта красота?

Соня наклонилась и зашептала в ухо кавалеру.

– Ого. Неплохо, – покачал головой Саша, – у меня сейчас таких денег нет.

– Так заработать надо, – наклонилась к нему Баронесса.

– Как?

– Научу. Будешь богатым, очень богатым. Я вам завтра телефонирую на службу, сведу с хорошим человеком.

На эстраде вновь поэт читал нечто унылое.

Его никто не слушал, даже его друзья, которые пили дармовой разбавленный спирт.

Зазвенели шпоры. И в кафе появился Саблин, рядом с ним красивая, прекрасно одетая дама, сутулый человек в коричневом костюме и вездесущий адъютант.

Саблин увидел Есенина и Мариенгофа и пошел к ним, раскинув руки для объятия.

– Вот жизнь, – язвительно сказал Мариенгоф, – еще шесть лет назад командовал книжным складом у папаши, а теперь красный генерал.

– Более того, был наркомом на Украине, по-старому, министром, – усмехнулся Леонидов.

– Юрка!

Есенин обнял Саблина.

– Вот порадовал. Надолго в Москву? Ордена-то за что?

– Не знаю, это решают там, – он ткнул пальцем в потолок, а «Красное Знамя» за Кронштадт.

– Ну, давай садись и дружков своих зови.

– Друзья, – Саблин подошел к столу, – позвольте представить вам поэта, знаменитого боевика-террориста, одного из ответственных работников ЧК Якова Блюмкина.

Блюмкин подошел к столу. Сел без приглашения. Оглядел всех прищуренными глазами.

– Как же, как же, – мило улыбнулся Леонидов, – вы, мне помнится, убили германского посла Мирбаха…

– Я много кого убил.

– Неужели, – ахнул Есенин, ты кончил Мирбаха? Я помню, об этом много писали. А стихи почитаешь?

– Я же поэт…

– Поэт расстрелов, – жестко сказал Леонидов.

– Да, все это было. Я вас помню, Леонидов, вы писали об убийстве Мирбаха, я одному вам дал интервью.

– Я помню и благодарен вам, сделал сенсацию.

– А сейчас я могу сделать так, что вы будете давать мне интервью в расстрельном подвале. Совсем недавно вас задержали в притоне и арестовали, но, к сожалению выпустили. Так я могу тебя опять туда отправить.

– А ты меня не пугай. Меня охранка пугала, контрразведка штаба императорской армии пугала, а я не испугался, а эти люди были не тебе чета.

Блюмкин полез в карман, вытащил браунинг, положил его на стол.

Все замерли.

Их этого же кармана он достал пачку денег, вперемежку советских и франков, потом вытащил массивный золотой портсигар, закурил.

– Я пошутил, Леонидов, пошутил.

– Я тоже пошутил.

– Испугался?

– Тебя? Нет. Мне на фронте за храбрость Георгия дали.

– Знаю, знаю, – Блюмкин в упор посмотрел на Леонидова, – мне известно, что ты на Кронштадт шел и пулям не кланялся, тебе орден хотели дать, но социальное происхождение подвело, поэтому наградили именным маузером. Где ствол, репортер?

– Я серебряную табличку снял, а маузер отдал в Уголовный розыск.

– Маузер! – ахнул Мариенгоф, – зачем?

– Чтобы от такой жизни не застрелиться, А если серьезно, я не люблю оружие.

– Вот и прекрасно, – засмеялся Саблин, – друзья, я пришел с любимой женщиной и другом к вам, моим дорогим людям. Свирский!

Адъютант подскочил.

– Неси.

Через несколько минут адъютант и шофер вдвоем внесли два ящика.

На столе появилось шампанское, коньяк, ликер и дорогие закуски.

– Друзья, давайте выпьем за встречи, давайте загуляем, как в старые добрые времена.

Он выстрелил пробкой шампанского.

Леонидов подошел к актерскому столу.

– Не приютите?

– Как же ты, Олежка, от такого изобилия сбежал? – засмеялся благородный отец, – от шустова и шампани за наш скудный стол.

Леонидов вынул из кармана бутылку спирта, поставил на стол.

– Моя доля в вашем пиршестве.

– Умница, дай я тебя расцелую.

Благородный отец обнял Леонидова.

– А я, друзья, к вам по делу.

– К нам? – удивился Массальский, – это что-то новое.

– Никак пьесу сочинил? – хлопнул Леонидова по плечу благородный отец, – о делах потом, сначала выпьем.

Все выпили спирт, даже дамы.

– Ну, вещай, что за дело?

– Я получил письмо от Лены Иратовой.

– С Юга? – спросила певица Татьяна.

– Да.

– Как она?

– Много снималась, кажется удачно. Талдыкин выхлопотал ей французский паспорт…

– Париж, – мечтательно сказал один из актеров.

– Она отказалась ехать.

– Дура, – ахнули актеры.

– Так какое дело? – спросил благородный отец.

– Она хочет вернуться к Таирову.

– Зачем? – вмешался Массальский, – Ленка Иратова – талантище. Мы поговорим с Константином Сергеевичем, он ее возьмет в МХТ. Приходи завтра часа в три в театр. Как раз у нас репетиция закончится.

– Олежка! – крикнул Есенин, возвращайся скорее, мне без тебя грустно.

– Иду, – Леонидов выпил рюмку, – спасибо, друзья, вы хорошие люди.

Леонидов подошел к столу.

Блюмкин усадил его рядом с собой.

– Давай, Олег выпьем, станем друзьями. Кто мне друг, у того туз пик на руках.

– Давай, Яша, выпьем.

Лапшин.

В пивной на Покровке по утреннему времени народу было немного. Александр Захарович Жуков, в богатом пальто, в пижонистой путейской фуражке вошел в зал.

Он брезгливо осмотрел пол, усыпанный опилками, грубые столы из обструганных досок, скамейки.

Жуков оглядел пивную и увидел, как из-за стола в углу кто-то машет ему рукой.

Он подошел.

Лапшин поднялся ему навстречу.

– Здравствуйте, Александр Захарович, позвольте представиться, меня зовут Сергей Петрович. Прошу садиться. – Лапшин махнул рукой.

Подскочил половой в грязноватой розовой рубахе.

– Чего изволите?

– Тебя как величать, братец?

– Павлом.

– Так вот, Павлуша, пива нам три бутылки. Вобла есть?

– Имеем.

– Настругай нам тарелочку, колбаски пожарь, чтобы сочная была, к ней картошечку кружочками и конечно чайничек, сам знаешь чего.

– Не держим.

– Ты меня, Павлуша, за фраера не держи, скажи Филимону, что для Сергея Петровича.

– Раз так, сделаем в лучшем виде.

Половой исчез.

– Сейчас закусим, как следует, о делах наших поговорим…

На столе появились три бутылки пива. Половой с треском выдернул пробки. Разлил.

– Ну, давайте пока пивка, – предложил Лапшин.

Они выпили.

– Александр Захарович, я человек прямой, знаю, вам нужны деньги, большая любовь требует немалых средств. Я вам их дам.

– За что? – Жуков поставил стакан на стол.

– Ваша контора занимается отправкой денег и ценностей по железным дорогам.

– Не только отправкой, но и приемом.

– Отлично. Я хочу знать, когда, каким поездом повезут ценности, в каком вагоне, в каком сейфе. И какая охрана.

– Всего-то? – улыбнулся Жуков.

– Именно за это вы получите немалые деньги и свою долю с дела. Кстати, можете дарить Сонечке украшение, я его оплатил авансом.

Лапшин положил на стол толстую пачку денег.

Жуков подавился пивом, закашлялся.

– Берите, это аванс.

– Послезавтра в Тамбов повезут сорок миллионов для выплаты зарплаты.

– Это интересно, но не главное, – Лапшин с усмешкой смотрел, как Жуков распихивает деньги по карманам. Бумажки мне не нужны. Только камни и золото.

– Значит, почтовый вагон отдам другим.

Вагон тряхнуло, и керосиновый фонарь под потолком закачался, причудливо ломая тени на стенах.

– Кашира.

Почтальон-инкассатор встал, подошел к раскаленной печке-буржуйке, на которой закипал медный с мятым боком чайник.

Он залил кипятком пестро раскрашенный заварочный чайник.

Накрыл его фуражкой.

– Пусть настоится. Я туда чабреца добавил. Духовитый чай будет.

Милиционер-охранник снял с полки узелок.

– Жена лепешек напекла, сахарин имеем.

Почтальон раскрыл старый баул.

– Мы тоже кое-что имеем. Свинину копченую к твоим лепешкам, да сахар-рафинад.

Вагон дернулся.

Почтальон чуть не уронил заварочный чайник.

– Тебе покрепче?

Он посмотрел на милиционера и увидел, как тот поднимает руку.

Почтарь обернулся.

В вагоне стояли четверо в масках с маузерами.

– Сидите тихо. Будете жить.

Человек в маске расстегнул кобуру у милиционера, забрал наган.

Второй взял инкассаторский мешок.

– Оревуар, мон ами, – засмеялся он и дернул стоп-кран.

Станция Ожерелье.

На перроне станции «Ожерелье» горел один керосиновый фонарь.

Свет его постоянно выцветал в припозднившемся октябрьском рассвете.

На перроне стояли начальник станции «Ожерелье» – весьма немолодой человек в старой путейской шинели и фуражке с грязно-красным верхом, рядом с ним милицейский чин с двумя кружочками на рукавах шинели, и мрачный человек в темном полупальто из тяжелого материала.

– Утро, а инея на земле нет, – начальник станции зевнул. – Теплый октябрь.

– Ты бы, Илья Фомич, сказал бы своим, чтобы перрон подмели. Неудобно как-то. Все станциях узловая. – Милицейский начальник ткнул пальцем в гору опавших листьев.

– Скажу. Только народец-то распустился при новой власти… Вон колокол я сам чищу. Начну указывать, а они мне «…не при старом режиме мол»…

Вдали послышался гудок паровоза.

Из вагона вышли трое, направились к встречающим.

– Здравствуйте, товарищи. Я инспектор Центророзыска Лапин, со мной субинспектор Карпов и инспектор Тыльнер из московской уголовно-розыскной милиции.

– Начальник линейного отдела Фролов, а это начальник станции и наш субинспектор розыска Оловянников. Может, закусим с дороги?

– Это потом, – ответил Лапин, – где милиционер и почтовый работник?

– На вокзале, ждут.

– А вагон?

– На запасных путях.

– Сделаем так. Тыльнер с Оловянниковым еще раз осмотрят вагон, а мы со свидетелями побеседуем.

Тыльнер и Оловянников пробирались на запасные пути.

– Ты, товарищ Тыльнер, – попросил Оловянников, – если что, указывай мне. Я про тебя слышал и даже в газете «Известия» читал. Сам-то я рабочий-деповец, вторую неделю как красным сыщиком числюсь. Но работать хочу, так что ты, товарищ, подучи меня маленько.

Они прошли к вагону с полустертой эмблемой почтового ведомства.

– Вот он, – сказал Оловянников.

Тыльнер зажег железнодорожный фонарь, осмотрел подножки и тамбур.

– Вроде ничего, пошел в вагон.

– Ох, и темнотища. Вы, товарищ Оловянников, зажгите, пожалуйста, все фонари.

Оловянников зажег свечи в кованых фонарях, и в вагоне стало светлее.

– Теперь давайте писать протокол осмотра места происшествия. Старый никуда не годится.

– Писал как умел.

– Осмотр начинается от дверей, по часовой стрелке. Бумага и ручка есть? Прекрасно, чернила стоят на столе. Начинаем. Пишите, я диктовать буду.

Тыльнер огляделся.

– Готовы?

– Готов.

– Тысяча девятьсот двадцать второго года, двадцать восьмого числа, месяца октябрь. Протокол осмотра места происшествия. Я, субинспектор линейного отдела милиции Оловянников… Как Ваше имя отчество?

– Потап Иванович.

– Прекрасно. Значит, Оловянников П.И., на запасных путях станции Ожерелье, составил настоящий протокол осмотра почтового вагона. Осмотр производится в восемь двадцать утра, при искусственном освещении.

На станции, в комнате начальника инспектор Лапин допрашивал почтальона и милиционера.

– Что же ты сопротивления не оказал, Смагин?

– Так они дверь своим тройником открыли и стволы на нас.

– А цепочка на дверях была накинута?

– Товарищ начальник, а где вы их видели – цепочки, – вздохнул почтальон. – Их давно посрезали.

– Так и запишем, – обрадовался Лапин, – цепочек не было.

– Нападавших сколько было?

– Четверо.

– Чем вооружены?

– У всех маузеры.

– Как выглядели?

– Роста приблизительно как Вы. В куртках, перешитых из солдатских шинелей, в фуражках военных.

– Один в папахе был, – поправил почтальон.

– Точно, у одного офицерская папаха была.

– Лица запомнили?

– Да они в масках были.

– В каких масках?

– Как в театре. Черные маски, прорези для глаз.

– Называли друг друга как-то. Клички, имена…

– Говорили они, но мы не поняли.

– По фене, что ли?

– Да нет, по-французски.

– Ты что, французский знаешь?

– Различить могу, но не понимаю.

– Так что же ты различил?

– Когда они уходили, один сказал: «Оревуар, мон ами».

– Точно?

– Как на духу.

Лапин поглядел на Карпова.

– Поздравляю, Миша, новая бандочка появилась. Аристократы, мать их.

– Так и зашифруем дело – «Аристократы», – зевнул Карпов.

В комнату вошел Тыльнер и Оловянников.

– Вот протокол осмотра, – Тыльнер положил бумагу перед Лапиным. – А теперь, граждане потерпевшие, чья это квитанция?

Милиционер взглянул, покачал головой.

– Первый раз вижу.

– Не моя, – сказал почтальон.

– Это квитанция на посылки в город Ярославль. Может ее кто обронил, когда вагон готовили к отправке, – Тыльнер закурил.

– Нет, Перед отходом поезда я вагон подметал, на полу ничего не было, я бы нашел, – покачал головой почтальон.

– Квитанция найдена у дверей вагона. Неужели повезло, – засмеялся Тыльнер.

– Всякое бывает, – недоверчиво произнес Лапин. – Надо с Ярославлем связаться. Вот ты Жора тогда и займись этим.

– Где у вас связь? – спросил Тыльнер начальника милиции.

– Пошли.

В комнате линейного поста на столе стояли три аппарата.

– Средний, – ткнул пальцем Фролов в массивный аппарат, с двумя колокольчиками на корпусе. Тыльнер снял трубку.

– Барышня, здравствуйте, мне бы Ярославль… Жду… Жду.

Он сел на стул и оглядел комнату.

У входа на вешалке висло два брезентовых плаща, печка-буржуйка накалилась до красна, над столом портреты Ленина и Дзержинского.

На стене плакат с милицейской формой одежды, рядом с ним красноармеец штыком закалывал гидру контрреволюции.

В углу на стенде несколько фотографий разыскиваемых.

– Ярославль… Да, барышня, давайте мне уголовно-розыскную милицию… Что? Ах вот как… правильно, по-старому сыскную… Спасибо… Дежурный, это субинспектор Московской розыскной милиции Тыльнер. Здравствуйте… Спасибо… И вам не болеть… Как мне с начальником соединиться… Спасибо… Жду.

Тыльнер достал портсигар, предложил Фролову, они закурили.

– Здравствуйте, товарищ Андреанов. Вы получили ориентировку об ограблении почтового вагона… Прекрасно… К вам на городскую почту поступала посылка…

Симферополь – Москва

Поезд шел из Симферополя в Москву.

Когда-то вагон, в котором ехала Лена Иратова, был штабным – в нем располагался какой-то красный командир. Теперь его отдали кинематографистам, и в нем ехала в Москву группа Александр Разумнго.

В вагоне, загораживая проход, стояли осветительные приборы, была даже маленькая лаборатория для экспресс проявки проб пленки. Комфортнее всех ехала съемочная аппаратура.

Лена Иратова устроилась с немыслимым комфортом. Ехала она в целом купе. За окном бежала мимо Ченгарская степь, проплывали маленькие станции, разбитые войной, сломанные вагоны на запасных путях.

Раздался стук, дверь открылась, на пороге стоял оператор Миша Винклер.

– Леночка, пошли к столу. Все собрались, закусим, чем Бог послал.

– Сейчас, Мишенька, только в порядок себя приведу.

– Наводи красоту, мы ждем.

В бывшем штабном отсеке стоял стол, покрытый белой, грубого полотна украинской скатертью с петухами.

На ней расположилась бутылка с красным вином, разнокалиберные чашки и кружки, лежал белый хлеб, жареная баранина, фрукты-овощи, козий сыр.

– Друзья, – режиссер поднял стакан, – выпьем за то, что мы едем в Москву, выпьем за то, что мы хорошо поработали в Ялте и Симферополе, а также за нашу героиню Леночку Иратову.

– Подожди, Саша, – вскочил оператор Винклер, – говорят, что нет в жизни счастливым случайностей. А я говорю есть. Не обижайтесь, коллеги, и ты, Саша, и ты, Женя, Саша хороший режиссер. Но он был бы мертв без Леночки. За нее, за нашу удачу!

Все загалдели, зачокались, выпили.

– Учтите, друзья, за половину дела не пьют, так что мы поднимаем бокалы за нашу актрису. Впереди зимние съемки.

Постепенно началось веселое полноценное застолье.

Анекдоты, воспоминания, смешные истории на съемках.

К Лене подсел художник Бауэр.

– Леночка, скажи честно старику, почему ты не уехала?

– Дмитрий Сергеевич, родной, конечно, я могла бы очутиться в Париже. Возможно, что со мной заключили бы контракт в театре, я же могу играть на французском. Возможно. Налейте мне вина. Спасибо… Но в Москве живет человек, которого я люблю, и это я поняла на Юге, в разлуке с ним. А потом я хочу вернуться к себе домой. Я со щемящей нежностью вспоминаю, как после репетиций прихожу в свою квартиру, шумит самовар, тетя накрывает стол для чая. Крепкий чай, малиновое варенье. А в окнах неяркое осеннее солнце. На паркете светлые полоски.

– Вы думаете, Леночка, что все это осталось в Москве?

– Не знаю, главное, что все это во мне неистребимо, как болезнь. Я возвращаюсь в прошлую жизнь…

– А вы уверены, что она будет такой же, как раньше? Грандиозный успех, поклонники, светские рауты, цветы?..

– Я слишком увлеклась всем этим. Бенефисы, дорогое ожерелье, бриллианты, трехкомнатный номер в гостинице «Люкс». Из окон Кремль, корзины цветов у дверей, лучшие роли в репертуаре. Все это казалось незыблемым, вечным. Любящий меня прекрасный человек, для которого я находила так мало времени.

– Я знаю, о ком Вы говорите. Я видел Олега перед отъездом. Он стал другим. Жесткий, но по-прежнему прекрасной души человек. Вы едете к нему?

– Да. Там, на этой земле, похожей на театральную декорацию, я вдруг поняла, как люблю его.

– Какое счастье, Леночка…

Художник не успел договорить.

Разлетелись стекла вагона, пуля с противным визгом начала рвать стены.

– Ложись, – крикнул Винклер.

Он схватил две непочатые бутылки вина и рухнул на пол.

– Что это? – спросил актер Веденеев.

Он засел в угол, спасал початые бутылки.

В салон вбежал начальник охраны поезда.

– Банда. Ложитесь.

Где-то совсем рядом ударил пулемет, застучали винтовочные выстрелы.

Начальник охраны опустил окно и начал стрелять из нагана.

– Бандюки, сволочи. Поезда грабят, но нас им не взять. Три вагона бойцов в Москву едут.

Поезд шел мимо перелеска, огрызаясь винтовочным и пулеметным огнем.

Ярославль.

В зале выдачи посылок на Ярославском почтамте прилавок был вытерт до блеска.

Люди получали затянутые веревкой мешки с сургучовой печатью, коробки, обклеенные рогожей, фанерные ящики.

Круглые часы приближались к цифре шесть.

За московской посылкой никто не приходил.

К стойке подошла женщина в потертом бархатном пальто, с потраченной лисицей на плечах.

– Посылка из Москвы, – громко сказал почтовый служащий.

Тыльнер, Оловянников и молоденький агент местного розыска подошли к прилавку.

– От кого посылка? – спросил почтарь.

– От братца Спиридона Тихоновича Котова.

– Прошу.

На прилавок встал крупный фанерный ящик.

Женщина вынула из сумки брезентовый солдатский ремень с желтой гренадерской пряжкой, ловко обмотала ящик.

– Вы гражданка Котова? – подошел Тыльнер.

– Ну я, чего надо?

– Мы из милиции, пройдемте с нами.

– Зачем это?

– Порядок такой.

В кабинете Андриянова на столе стоял ящик, обтянутый полотном.

– Давайте-ка, товарищ Тыльнер, вскроем его.

Андриянов достал из стола австрийский штык.

– Нет, надо понятых позвать.

– Понятых, – передразнил Андриянов, – у вас в Москве все не как у людей.

– Порядок такой, – развел руками Тыльнер.

– Ну, как знаешь. Кликните там понятых, да Котову сюда.

Понятые сели на стулья, Оловянников приготовился писать протокол.

– Гражданка Котова, Вы утверждаете, что посылку эту Вам прислал родственник из Москвы. Назовите его фамилию и имя.

– Мой брат – Котов Спиридон Кондратьевич.

– Кто? – ахнул Тыльнер.

– Котов Спиридон Кондратьевич, – повторила задержанная.

– Вот это да. Ее брат, товарищ Андриянов, воровской Иван Спирька Кот.

– Да ну.

– Что в посылке?

– Не знаю.

– В присутствии понятых вскрываем посылку.

Тут-то и пригодился австрийский штык.

– Пиши, Оловянников, – Тыльнер достал из ящика шесть новеньких женских платьев.

– Смотрите, товарищи понятые, на них еще магазинные ценники «Дамский салон», «Кузнецкий мост». В цвет, товарищ Андриянов неделю назад они подломили этот замечательный магазин на Кузнецком мосту. Поедем в гости к Спиридону Котову, а сестричку его, товарищ Андриянов, задержите.

Москва. Гостиница «Метрополь».

Номер гостиницы «Метрополь, ныне Второго Дома Советов, пытался сохранить еще былую элегантность. Бронзовые бра на стенах, отделанных некогда шитым штофом, а нынче похожим на заплатанное дорогое платье.

Бронзовые полуобнаженные женщины держали в руках побитые хрустальные светильники.

Огромная люстра над потолком, порезанная и заплатанная кожаная мебель, белый рояль. Красный генерал Саблин принимал гостя. Они уже отобедали и пили кофе с ликером. Гостем был знаменитый некогда журналист, заведующий в свое время светской хроникой в редакции «Русского слова», Борис Борисович Штальберг.

– А Вы знаете, милый Юрочка, кто в восемнадцатом году стоял здесь постоем?

– Нет, Боренька.

– Сам Мамонт Дальский, один из вождей московских анархистов.

– Вождь анархистов, – иронично ответил Саблин, – наверное, великий актер, революцию воспринял как театральное действо, а себя возомнил новым Дантоном.

– Не скажите. Великий трагик неплохо устроился в этом кровавом бардаке. Его боевики экспроприировали целую кучу бриллиантов.

– И где они?

– Не ведомо. Мамонт погиб под трамваем и унес сию тайну.

– Так не бывает. Кто-то должен был знать.

Саблин разлил по рюмочкам тягучий ликер.

– Возможно, Вы и правы, – Штальберг пригубил рюмку, – Господи, как давно я не пил Бенедектин. Возможно, но как его найдешь. Для этого нужны люди знакомые с сыскным делом. К примеру, чекисты.

– Господи, – замахал руками Саблин, – такие страсти да к ночи.

– Да разве только Мамонт баловался камушками, мы с ним дружили, ни одну бутылку «Клико», «Мартелл», «Фянь-Шампань» выпили за этим столом. А какая игра была?.. Боже, Боже мой…

Борис Борисович изобразил руками нечто необычайное.

– Империалы, Петруши, Катеньки, франки просто текли по этому столу. Играли на женщин, на выстрел. Компания, в основном, была актерская, эти за стол не садились, правда, Вася Лушин из Художественного театра рискнул и стал богатым.

– Так кто же играл, – удивился Саблин.

– Тогда в городе развелось огромное количество всевозможных комиссаров. У них были мандаты, оружие, свои отряды. Они лечили публику от золотухи, грабили чище Емели Пугачева. Вот они-то и были основными игроками.

– А Рубинштейн здесь не появлялся?

– Дмитрий Львович, Митенька. Да нет, он в самом конце керенщины ушел в Швецию, там и деньги в банках разместил давным-давно, а в сейфах золото и бриллианты.

Раздался стук в дверь.

– Войдите, – крикнул Саблин.

Появился адъютант с коробкой в руках.

– Как приказывали, товарищ командир.

Он вынул из коробки и аккуратно разложил на тарелках пирожные.

– Молодец, – засмеялся Саблин, – где добыл?

– У Баронессы.

– Не баба, а Наполеон, – хлопнул ладонью по столу Саблин. – Иди.

Адъютант исчез.

Саблин взял кофейник, греющийся на синем огне спиртовки, налил в чашки кофе, наполнил рюмки ликером.

– Пирожные прелесть, – Борис Борисович даже зажмурился от удовольствия.

– Так что с Рубинштейном? – продолжал Саблин.

Штальберг все понял. С лица словно стерлось восторженное выражение. Он посмотрел на Саблина с холодным любопытством.

– А Вы никак за этим в Москву-то заглянули.

Саблин молча крутил пальцами ликерную рюмку.

– Молчите, я вижу – за этим. Ну что же, могу продать информацию.

Саблин встал, подошел к бюро красного дерева, вынул толстую пачку денег, положил на стол.

– Цена устраивает?

– Вполне.

– Тогда я Вас слушаю.

Штальбург выпил, взял из портсигара, лежащего на столе, папиросу, закурил.

Затянулся пару раз.

– Давайте, дорогой друг, без актерских пауз.

– Давайте. Покойный Иван Федорович Манасевич-Мануйлов, помните такого?

– Еще бы. Известный и удачливый чиновник Охранного Отделения.

– Так вот, он поведал мне, что Рубинштейн широко скупал драгоценности вплоть до семнадцатого года. Скупал их в основном у польских беженцев. Когда немцы заняли Варшаву, в Москву подались богатенькие поляки. Скупил много, часть вывез, а кое-что припрятал в Моске.

– Где? – Саблин вскочил.

– Милый Юрочка, если бы я знал где, то давно бы сбежал в Финляндию. А лучшим его другом в нашем благословенном городе был Петя Арнаутов.

– Писатель?

– Именно.

– Вы можете на него выйти?

– Нет, не те отношения. А Вам я советую – напечатайте его новый роман, он за это и приведет Вас к лабазам каменным, в которых алмазы пламенные.

Симферополь-Москва.

А поезд шел в Москву. Заделали фанерой пробитые окна, большой свет не зажигали.

Лена Иратова, при тусклом свете тонкой церковной свечи раскладывала пасьянс.

Подошел оператор.

– Играешь с дьяволом, Лена?

– Играю, Миша.

– И как? Кто кого?

– Пока он.

ЧК.

Штальбург вышел из «Метрополя».

Обернулся, злобно посмотрел на солдата в новенькой шинели, с кобурой на боку и закурил.

Рядом с выходом горели два электрических фонаря. Свет их был зыбким и противно желтым.

Штальберг постоял в раздумье и двинулся в сторону Тверской, к кафе «Домино».

Он шел, иногда похлопывая себя по левой стороне пальто, словно не веря, что пачка денег лежит в кармане пиджака.

Навстречу ему шли двое молодых людей.

Они о чем-то весело болтали, курили папиросы.

Когда они поравнялись со Штальбергом, то ловко завернули ему руки за спину.

– Спокойно, Штальберг, ЧК.

Подъехала машина, и журналиста запихнули на заднее сиденье.

Кабинет как кабинет, никогда не скажешь, что он находится в такой страшной организации.

Диван черный кожаный, двухтумбовый письменный стол, покрытый зеленым сукном, маленький приставной столик, вешалка у входа, книжный шкаф, забитый томами русских классиков.

На стене портрет Ленина, за столом начальник МЧК Манцев.

Раздался стук в дверь.

– Войдите.

На пороге человек в штатском.

– Задержанный доставлен.

– Заводи.

В кабинет ввели Штальберга.

– Идите, – махнул рукой Манцев, и сотрудник исчез.

– Борис Борисович Штальберг, ныне корреспондент «Рабочей газеты», а ранее заведующий Петербургским отделом «Русского слова»?

– Да, гос… извините, гражданин чекист.

– Зовите меня просто Василий Васильевич. Вы догадываетесь, Борис Борисович, почему Вы здесь?

– Пока нет.

– Как мне вас прикажете называть – гражданином Штальбергом или секретным сотрудником Потаповым?

– Вы что-то путаете, Василий Васильевич.

– Нет, драгоценный Борис Борисович. Я ничего не путаю.

Манцев взял со стола папку с надписью «МВД Российской империи, Департамент полиции. Совершенно секретно. Дело на секретного сотрудника "Потапова".».

– Знакома ли Вам эта папка? – тихо спросил Манцев.

– Естественно, нет.

Манцев открыл дело.

– Я Вам зачитываю вслух: «…агентурное производство на заведующего Петербургским отделом газеты "Русское слово" Штальберга Бориса Борисовича. Из разночинцев. Агентурный псевдоним "Потапов", в наблюдении "Амурский". В деле Ваша фотография и собственноручное согласие работать с Московским охранным отделом. Что Вы на это скажете?

– Один весьма многоопытный и умный человек в свое время дал мне дельный совет – ни с чем не соглашаться и ничего не подписывать. – Штальберг взял папиросу, лежащую на столе, закурил.

– Кто же это, если не секрет?

– Полковник Мартынов.

– Действительно, многоопытный господин. Мы его так и не нашли.

– И не найдете.

– Почему?

– А потому, что были люди, преданные режиму, а были те, кто ему только служил. Преданные сбивались в кучки, планировали заговоры и испарялись, а служивые находили себе другого хозяина.

– Любопытно, а знаете, гражданин Штальбург, что мы делаем с секретными сотрудниками Охраны, особенно такими, как Вы, получавшими высшую зарплату, награжденными орденом «Станислава» третьей степени…

– Хочу уточнить – с мечами, то есть за военные заслуги.

– Это не важно.

– Вам нет, мне да. А что Вы делаете, я знаю. Отправляете в гараж. Как поется в одной милой шансонетке:

«А третий был штабс-капитаном,

И был он направлен в гараж,

И там был наказан наганом,

За Врангеля и шпионаж»,

– Любопытно, – усмехнулся Манцев, – Вы что, не боитесь смерти?

– Смерть наиболее естественная форма человеческой жизни. Она неотвратима, боятся ее люди счастливые, нашедшие свое предназначение. Я же живу иначе, так что совершенно не боюсь ее потерять.

Манцев изумленно посмотрел на Штальберга, он понял, что этот человек говорит правду.

– Жалею об одном, – продолжал Штальбург, – как говорят на бегах «угадал приличную сумму, а потратить не смог».

– Как знать, как знать. А где Вы, Борис Борисович, угадали, как Вы говорите, такие деньги? Уж не у Саблина?

– Именно.

– Никак в картишки рискнули?

– Зачем, продал ему безобидную для пролетариев информацию.

– Какую, можно узнать?

– Всегда. Красный генерал интересуется драгоценностями покойного Мамонта Далькского и ныне здравствующего Митьки Рубинштейна.

– Любопытно, очень любопытно, – Манцев взял папиросу, задумчиво постучал мундштуком по столу. – А мы то голову ломаем, зачем он в Москве объявился?

Штальберг нахально взял еще одну папиросу и закурил, пуская в потолок тугие кольца дыма.

– Судя по Вашему делу, – продолжал Манцев, – Вас использовали для выявления немецкой агентуры.

– Гражданин Манцев, меня никто не использовал. Не смотря на мою немецкую фамилию, я бы, есть и буду, если успею, патриотом России. Когда началась война, я случайно выяснил, что в Москве и столице есть люди, которые платят весьма приличные деньги нашим милым интеллигентам за пораженческие настроения. Я сам, меня никто на канате не тянул, пришел к Мартынову и предложил свои услуги.

– Судя по Вашему делу, Вы сработали весьма удачно.

– Да, потому что я презирал всех этих краснобаев: присяжных поверенных, общественных деятелей, продажных журналистов, купленных писателей.

– Вы вскрыли в Москве целую организацию.

– Не только в Москве, благодаря мне в пятнадцатом году арестовали Митьку Рубинштейна и еще целую кучу придворной мрази. Их взяли на даче немецкого резидента. Именно за это, несмотря на то, что я не носил форму, мне пожаловали Станислава третей степени с мечами.

– Как фронтовику, – удивился Мальцев.

– Меня могли прихлопнуть в любое время, для этого не надо было сидеть в окопах, как мой коллега Леонидов.

– Вот как мы сделаем, – сказал Манцев, – Вы пойдете в другую комнату, я прикажу принести Вам чай и бутерброды, и Вы напишите мне все подробно.

– Я могу забрать свой портсигар и зажигалку?

– Сделайте одолжение.

Спирька Кот.

Спиридон Котов, он же Спирька Кот, вселился в пятикомнатную квартиру в доходном доме страхового общества «Россия».

Дверь сыщикам открыла его жена Александра Котова, которая славна была среди блатных как нежадная скупщица краденного.

Она отступила вглубь коридора, здоровая, хорошо кормленая бабища.

– Ну что приперлись. Нет Кота дома, и где он я не знаю, он со мной полгода не живет, другую нашел!

– Разберемся, – Тыльнер шагнул в комнату.

– Куда! – завопила мадам Котова.

– Тащить верблюда, – участковый надзиратель отодвинул ее могучим плечом.

Тыльнер вошел в огромную гостиную, обставленную мебелью в стиле ампир.

На стенах висели портреты дам и серьезных мужчин в форменных сюртуках.

– А это кто, Котова? Родичи твои?

– Именно. Я девица была из богатой купеческой семьи, это Котов жизнь мою испортил. Мамочка с папочкой, – Котова перекрестилась на портрет, – на том свете слезами горючими обливаются, какое несчастье с их доченькой случилось.

– Григорий Федорович, – к Тыльнеру подошел агент Соколов, – поглядите, это же Евгений Федорович, наш экономконсультант.

Тыльнер посмотрел на портрет и узнал скромного сотрудника экономического отдела.

– Где управдом?

– Я здесь, – появилась неопределенная личность в кожаной куртке с меховым воротником.

– Это чья квартира?

– Инвалида пролетарского труда гражданина Котова.

– А раньше кто ей владел?

– Зловредный буржуй Литвинов.

– Вот что, милейший, пока мы здесь делами нашими заняты в пролетарском семействе Котовых, принесите-ка мне ордер на владение зловредного буржуя Литвинова.

– Ордер, – запнулся домоуправ.

– Именно ордер.

– Его искать надо.

– Постарайтесь, а не то я сделаю так, что Вас никогда не найдут.

– Понимаю-с.

Человек в коже исчез, словно растаял в неярком осеннем свете, бьющем в окно.

– А теперь начнем обыск, – Тыльнер снял пальто.

– Не дам! – завизжала хозяйка, – нет у вас такого права, чтобы рабочих обыскивать.

– А ты, видать, у ткацкой машины на Трехгорке надорвалась, ишь, какую задницу отрастила, – сказал Соловьев и шагнул к дверям в спальню.

Хозяйка, разбросав руки крестом, стала у дверей.

– Не подходи, – заявила она дурным голосом.

– А ну-ка уберите ее, наденьте наручники и усадите в углу, – приказал Тыльнер.

Два дюжих агента с трудом оторвали Котову от дверей и отбросили в угол.

Тыльнер открыл дверь.

Вся комната была завалена платьями, пальто, женскими жакетами, мужскими пальто и шапками.

ЧК.

Манцев закончил читать бумагу Штальберга, сделал в тексте пометки красным карандашом и поднял телефонную трубку.

– Это Манцев… Соедини-ка меня с Феликсом Эдмундовичем… Феликс Эдмундович, доброе утро, Манцев беспокоит. Я бы мог зайти к Вам по важному делу… Прямо сейчас… иду.

Дзержинский стоял, прислонившись спиной к печке-голландке.

– Вы садитесь, Василий Васильевич, не обращайте на меня внимания, спина очень болит. Так что у Вас?

Манцев протянул листки, исписанные Штальбергом.

Дзержинский читал быстро, словно схватывая самую суть.

– Курите, не стесняйтесь.

Он продолжал читать. Потом взял одну страницу и еще раз внимательно просмотрел ее.

– Вы подчеркнули, Василий Васильевич, самую суть откровений этого добровольца-охранника. Каковы предложения? Впрочем, я догадываюсь. В Вашей папке лежит проект вербовки и обязательство Штальберга работать на нас. Так?

– Так.

– Что же Вы ему хотите поручить?

– Работу с интеллигенцией. Писатели, актеры, художники, журналисты.

– А зачем, этот контингент у нас достаточно хорошо оперативно прикрыт. А потом Вы обратили внимание, насколько близко Штальберг прикоснулся к немецким деньгам, вполне возможно, он знает больше чем пишет.

– Возможно.

– А нужен ли нам такой свидетель… да еще хороший журналист?

– Я как-то не подумал, товарищ председатель.

– И напрасно. Меня заинтересовала его встреча с Саблиным. Человек, которого Троцкий грозился расстрелять, вдруг появляется в Москве, в форме командарма, с адъютантом и охраной, шляется по кабакам, кутит, и почему-то интересуется ценностями Мамонта Дальского и Митьки Рубинштейна. Зачем ему деньги. Зимой мы покончили с Кронштадтским мятежом, добиваем антиновщину в Тамбове. Эсеры подняли головы. Они готовят новые восстания, и Саблин прекрасная фигура, чтобы стать королем новой Вандеи.

– Но ведь товарищ Троцкий оказал ему огромное доверие.

– Троцкий, на мой взгляд, типичный политический авантюрист. Пока он в силе, но это ненадолго.

Дзержинский достал папиросу, долго разминал ее, прикурил:

– Вашего патриота-охранника вербовать не надо, пусть работает по Саблину, станет его тенью, а как закончим разработку, Блюмкин знает, что делать.

Спирька Кот.

Обыск закончился. На полу в гостиной были свалены платья, мужские костюмы, несколько пальто, меховые шапки, обувь.

Протокол изъятия вели под непереставаемый вой хозяйки.

– Где домоуправ? – спросил Тыльнер.

– А он, Ваше благородие, товарищ красный сыщик, в квартиру забегал, чемодан хвать и убег.

– Вот чудак, но ничего, мы его найдем. А где проживает Ларионов?

– Так во второй дворницкой, что у черного хода. Он там, супруга ихняя и дочь барышня.

Московский Художественный Театр.

Репетиция закончилась, и вестибюль театра заполонили актеры. Леонидов сидел на бархатном стульчике, ожидая своих друзей.

Первым появился Паша Масальский:

– Олежек, ты уже здесь, рад, рад.

Они обнялись.

– Вася Лыжин пошел говорить с самим.

В глубине коридора показался высокий, чуть сутулый седой мужчина.

Константин Сергеевич, – услышал Олег вкрадчивый Васин голос.

– Чего Вам, Василий Павлович. Если насчет роли в новом спектакле, даже не просите.

– Не за себя, не за себя прошу, коленопреклоненных…

– Любопытно, а кто предмет сей?

– Леночка, Леночка Иратова.

– Иратова, а где она?

– Возвращается с юга.

– И кончился бархатный сезон кинодивы. Ну и что?

– Просят, чтобы мы с Таировым поговорили…

– Причем здесь Таиров?

– Боятся, пишет – любимого учителя подвела…

– Значит, поняла. Это хорошо. Каждый имеет право и даже обязанность ошибаться, чтобы почувствовать всю горечь потери. Когда она изволит прибыть?

– На днях.

– Пусть приходит. Мне Ирина нужна в «Трех сестрах». Очень нужна. А о электротеатрах забыть. Так и передай.

– Спасибо.

Величественная фигура исчезла в глубине коридора. К Олегу подбежал Вася Лужин.

– Слышал?

– Конечно.

– Слава Богу, все в порядке.

Вася перекрестился.

– Пошли, – предложил Олег.

– Куда?

– По Островскому: «Мы артисты, наше место в буфете».

– В «Домино», – обрадовался Масальский.

– Именно.

Кафе «Домино».

Как ни странно, в кафе было пусто. Всего несколько столиков занято.

Леонидов с компанией уселся за большим столом.

Под аплодисменты братьев-актеров вынул из кармана две бутылки шустовского коньяку.

– Жаль, что две, – вздохнул Вася, – народ подойдет, а всем не хватит.

– Найдем, – засмеялся Олег. – Я нынче гуляю.

В кафе вошел, задумавшись, Мариенгоф и направился к их столу.

– Путника одинокого примете?

– Конечно, а где Сережа?

– Третьего дня загулял по-крупному и исчез, даже ночевать не приходил.

– Загулял наш Сереженька, загулял, – добро улыбнулся Вася Лыжин.

– Да не в этом дело, – огорченно ответил Мариенгоф, – Он, как запьет, обязательно в какие-то истории начинает попадать.

– А с кем загулял-то, – Олег разлил коньяк.

– Да с этим, Блюмкиным, – зло ответил Мариенгоф.

– Тогда ничего не случится, – сказал Паша Масальский.

– Да нет, лучше бы он с бандюганами пил, я этому подвальному поэту не верю.

– Не любишь Блюмкина?

– А он не девочка из варьете, чтобы его любить.

В зал вошла дама. В темно-голубом костюме, с крупным жемчужном ожерелье на шее, на руках кольца с сапфирами, в ушах серьги с такими же камнями.

Она курила папиросу в длинном черном мундштуке, усыпанном мелкими бриллиантами.

Она прошла к столику, села, оглянулась.

Возник официант, склонился.

Дама достала золотую монету и что-то тихо сказала официанту.

Он появился через секунду, неся на подносе хрустальный бокал и бутылку шампанского.

Откупорил вино, тихо, без выстрела, налил пенящийся напиток в бокал.

Дама еще раз оглядела зал, пригубила шампанское.

– Господи, – выдохнул Масальский, – какой красоты женщина. И медленно пройдя мимо столиков, всегда без спутников, одна, дыша духами и туманами… Кто это?

Появились трое высоких с военной выправкой, сели за соседний столик.

– Ты посмотри, Олег, – задумчиво произнес Мариенгоф, – как сшиты костюмы, а материал какой, а обувь…

– Прямо иностранцы, – добавил Вася.

Внезапно у входа заиграла тальянка.

– Явление Христа народу, – радостно засмеялся Мариенгоф.

Появился Есенин в косоворотке в цветочек, плисовых брюках, заправленных в лаковые сапоги, на голове темно-синий картуз с цветком.

За ним непонятный, сильно пьяный человек нес на вешалке его серый костюм, а на руке пальто.

– Дружки мои милые. Правильно, только здесь человек живет, а на улице людишки, мразь всякая. Уеду, уеду в Константиново, буду над обрывом сочинять песни и петь их. Устал я, братцы, от столов.

Он мутными глазами обвел зал и увидел женщину в голубом.

– Чья она? Слышь, Толь, чья?

– Не знаю, Сережа. Сидит, пьет шампанское, как блоковская незнакомка.

– Ты мне Блока не суй. Был он да весь вышел. Нет его. А я есть.

Наигрывая на тальянке, он пошел к столу, за которым сидела дама в голубом.

– Ты чья?

Дама пила шампанское.

– Как тебя зовут?

Дама поставила бокал, закурила.

– Ты меня знаешь? – наклонился к ней Есенин.

– Знаю, я слышала, как Вы читали стихи в Царском Селе.

– Понравились?

– Нет.

– Почему?

– Слишком уж они пахнут рогожей и сапогами, смазанными дегтем.

– А кого же ты любишь?

– Блока, Бальмонта, Гумилева, Исидора Анненского, Мариенгофа.

– Дурь! Ты в поэзии не смыслишь, хочешь, я прочту новые стихи?

– Нет, я же сказала, что не люблю мужицкую поэзию.

– Да ты, – Есенин надвинулся на нее.

Из-за стола вскочили трое, схватили Есенина, полетела на пол гармошка, прорыдав что-то непонятное.

Леонидов вскочил, с грохотом покатился стул.

Он подскочил к одному из мужчин, отбросил его, Он полетел, сбивая стол.

Подскочили актеры…

– Отпустите его, – скомандовала дама.

И сделала это совершенно напрасно.

Есенин развернулся и влепил в ухо элегантному господину.

Тот завертелся, отлетел в сторону.

– Пошли, – скомандовала дама.

И трое мужчин, поправляя одежду, пошли за ней.

– Еще увидимся, – повернулся высокий блондин к Леонидову.

– Непременно.

– Я обид не прощаю, репортер.

На пороге дама обернулась.

– Я думала здесь читают стихи и говорят о высоком. А вы быдло.

Малина.

Тыльнер с двумя агентами подъехал на извозчике к арке ворот.

– Жди здесь.

Они вошли во двор.

Темнота и грязь.

Только в двухэтажном доме сквозь рваные занавески пробивался свет.

Поднялись на второй этаж.

Осветили фонарем дверь с вылезшей паклей.

Ни ручки, ни звонка не было.

Агент Балашов, бывший борец «Черной маски», грохнул кулаком по двери, так что задрожал дом.

За дверью послышались шаги.

– Кто?

– Конь в пальто. Открывай, Нефедыч, иначе дверь разнесу.

– Сыскная что ли?

– Догадливый ты.

Дверь распахнулась, и оперативники вошли в темную прихожую.

– Свет зажги.

Над потолком зажглась тусклая лампа, обмотанная газетой.

Тыльнер вошел в комнату.

– Ну и вонища у тебя, хозяин.

– Так люди отдыхают, Ваше благородие.

На столе валялись объедки и карты, по полу катались пустые бутылки.

– Где Кот?

– Спирька?

– А у тебя еще какой есть, – рявкнул Балашов.

– Так нет, его Манька-Колесо увезла.

– Куда?

– Известно куда – к себе. Спирька при монете, теперь она пока из него все не вытряхнет, не отпустит.

– К себе – это значит в Зоологический переулок? – сказал Тильнер. – Так, Нефедыч?

– Так, Ваше благородие.

– А если, упаси Бог, не так будет, я вернусь и сожгу твою хазу.

– Нет такого закона.

– А махорку в водку сыпать – есть такой закон.

Спирька Кот спал на кровати с шишечками и пружинным матрасом. Он лежал, раскидав свое сильное тело, рубашка была расстегнута, брюки спущены до колен. Тыльнер сунул руку под подушку.

– Зря, начальник. Спиридон вор серьезный. Он этими бандитскими пукалками не пользуется. Вон нож, которым он колбасу резал, это и есть его вооружение.

Балашов тряс Спирьку, но тот только мычал.

– Не поднимете его, – посочувствовала Манька, – придется на себе тащить.

– Извините, Балашов, – развел руками Тыльнер, – но…

– Я понял, товарищ начальник.

Олег Леонидов.

На Тверской было темно. Тусклые фонари горели через один.

Леонидов вышел из «Домино» и зябко застегнул пальто.

– Олег Алексеевич, – окликнули его из темноты.

Он обернулся, разглядел силуэт автомобиля и Штальберга, идущего к нему.

– Олег, – сказал Штальберг, – Вы единственный человек, которому я могу доверять. Я уезжаю…

– Куда?

– В Питер. Видите авто, мой племянник Коля гонит его в штаб Балтфлота. В Чека дознались, что я работал в контрразведке и занимался немецкими деньгами. В этом портфеле документ, на чьи деньги устраивали переворот.

– Но Борис…

– Не перебивайте меня. Вы знаете, что моя жена умерла, рожая второго ребенка, сына Сережу, прапорщика по Адмиралтейству, утопила матросня на Балтике, а он работал в журнале «Морской вестник». Не перебивайте. Несколько дней назад я подобрал кошечку. Милую, нежную, зовут Нюша. Смотрите.

Штальберг открыл сумку, и Леонидов увидел рыже-белую маленькую кошечку.

Он погладил ее по голове, и она радостно мяукнула.

– Признала Вас. Возьмите это единственное дорогое мне существо. Спасите его. Все приданое ее тут, еда у меня с собой. Берете?

– Конечно.

– Спасибо, дай Вам Бог.

– И Вам счастливо. Но Борис, в Питере тоже чекистов навалом.

– Утром я буду в Питере, а вечером в Сестрорецке у финнов. Мой друг водит людей через границу. Оставить вам адрес? Мало ли что.

– Спасибо. Не надо.

Они пожали друг другу руки и расстались навсегда.

Налет.

В квартире ювелира Громова, хозяина магазина на Арбате, отмечали сразу два события – день рождения супруги Калерии Викторовны и новый большевистский закон, разрешавший частную торговлю.

Гость шел все больше солидный. Торговцы галантерейными товарами, меховщики, мануфактурщики, владельцы дорогих обувных и конфекулонных магазинов.

Для украшения собрания был приглашен писатель Арнаутов и несколько артистов.

За огромны роялем уже разминался самый известный в Москве кинотапер Лео Стефан. Гости несли цветы и подарки. Дамы, как новогодние елки, были увешены драгоценностями.

Рядом с праздничным столом стоял еще один, на нем возлежал исполненный на заказ торт в виде перстня с инициалами новорожденной.

Сначала курили, шушукались, слушали знаменитого тапера.

Наконец, сели за стол.

Первый тост подняли за хозяйку.

Внезапно в прихожей прозвучал звонок.

Горничная бросилась открывать.

Раздался какой-то шум и в комнату вошли четыре элегантных человека в масках, с маузерами в руках.

– Господа, – сказал одни из них по-французски, – мы поздравляем новорожденную.

Он подошел к столу, налил в бокал шампанского, выпил.

– А теперь дам прошу снять украшения, мужчин выложить на стол портмоне, часты, перстни, цепочки и наличные деньги. Вы понимаете французский язык.?

– Они просят вас сдать драгоценности, – перевел Арнаутов, – иначе застрелят.

– Благодарю Вас, месье, для писателя вы весьма образованы.

Один из налетчиков начал обходить стол и собирать часы, кольца, браслеты, бриллианты, портсигары.

Он подошел к Арнаутову, взял в руки его серебряный портсигар и часы.

– Мы не грабим нищих, месье, – он положил вещи на стол, но деньги взял.

– Господин Громов, пройдемте в кабинет, там Вы откроете сейф.

За столом тихо рыдали женщины. Только меховщик с Петровки налил себе водки, выпил и закусил балыком.

Главарь и Громов вернулись.

– Прошу всех в ванную комнату.

Гостей гурьбой погнали в коридор.

– Все? – спросил главарь.

– До одного.

Тогда он вышел, открыл дверь и в квартиру вошла высокая, красивая женщина. Она курила папиросу из длинного черного мундштука.

– Ну как?

– Весьма прилично.

– Тогда прошу к столу. Неудобно не выпить за здоровье новорожденной.

Они наполнили бокалы и выпили.

– Кстати, – сказал женщина, – не забудьте протереть бутылки, фужеры и приборы.

Квартира Леонидова.

Маленькая кошечка обежала квартиру, обнюхала углы, даже на поленцу залезла.

Леонидов, раздеваясь, следил за ней.

Он лег, укрылся и сразу уснул.

Кошечка прыгнула на кровать.

Легла рядом, обняла его лапкой и запела.

Они спали, а за окном с курьерской скоростью проносилась осенняя ночь, спеша к непредсказуемому утру.

Симферополь-Москва.

Лена Иратова проснулась от громких голосов за окном. Поезд стоял. По перрону бегали люди с фонарями, четко прошагала рота красноармейцев.

Лена одела халат и выглянула в коридор.

– Что случилось?

– Ничего особенного, милая Леночка, стоим на узловой в пяти часах от Москвы, пропускаем воинские эшелоны, – ответил Бауэр.

– Это надолго?

– Сейчас явится режиссер и все станет известно.

Лена вошла в купе, взяла туалетные принадлежности и пошла умываться.

Спирька Кот.

Под потолком кружила большая желтая муха, она то вспыхивала ярко, то вновь тускнела и выла противно, на одной ноте, похожей на шум бормашины.

Спирька попытался отмахнуться, но муха не улетела. Он открыл глаза, увидел зеленые казенные стены с мокрыми пятнами, дверь, обитую железом.

Он сел на нары и его начало мутить. Спирька подполз к ведру, заменявшему парашу, и его рвало долго и жестоко.

Заскрипели ржавые петли, и дверь открылась.

– К тебе без соленого огурца заходить нельзя, – сказал выводной.

– Начальник, – с трудом выдавил Спирька, – где я?

– Ну и накушался ты, Спиридон. Дня два квасил?

– Семь.

– Дай тебе Бог здоровья, я с четверти в лежку.

– Ты мне, Христа ради, скажи, где я?

– Так в Гнездяковском, Спиря, в знакомых местах.

– В сыскной значит. Добрая душа, принеси воды, ведро.

Спиридон откинулся к стене, дыша тяжело и часто. Двери отворились, выводной внес зеленое погнутое ведро с выцветшим красным номером семь.

Спирька не то вздохнул, не то простонал, опустил голову в ведро и начал громко хлебать.

– Эх, – выводной покачал головой, – не доведет тебя гулянка до хорошего, Спиря.

А тот все пил. Потом сунул голову в ведро.

Вытащил ее, отряхиваясь как собака.

Брызги разлетелись по камере.

– Теперь не помру. Век не забуду тебя.

В коридоре зычно прокричал кто-то:

– Котова на допрос.

– Пошли, раб Божий, ответ держать будешь.

В кабинете сидели Тыльнер и Оловянников.

– Ну до чего хорош, – покачал головой Тыльнер, – смотри, опух-то как.

– Что есть, то есть, – ответил Оловянников. – Что же ты пил, сердечный?

– Все, – прошептал Спирька, – что попадалось, то и пил.

– А у нас к тебе, Спиридон, вопросов поднакопилось, ответить бы надо.

– Не могу, не соображаю ничего. Похмели, начальник. А то Богу душу отдам.

Спирьку била дрожь, даже стул под ним ходил ходуном.

– А ведь впрямь умрет, – сказал Оловянников, – у нас в депо техник с бодуна пришел и преставился.

– Так что делать? – вздохнул Тыльнер.

– Сейчас.

Оловянников достал из угла большую сумку, в которой деповцы носят инструменты.

– Вам гостинцы вез, да придется их пожертвовать на благо красного сыска.

Оловянников достал из сумки здоровенную флягу.

– Это что, – заинтересовался Тыльнер.

– Первач, спичку поднесешь – горит, жена моя Анна Степановна на черноплодке его настояла.

– Нектар, – вздохнул Тыльнер.

Оловянников взял с окна большую медную кружку.

– Вы в ней чай заваривайте?

– Именно.

– Ничего.

Он отвинтил крышку фляги, налил полкружки, потом поглядел на Кота и наполнил до краев.

– На, подлечись.

– Не могу, – простонал Кот, – расплескаю. Поставь на стол, начальник.

Тылнер взял кружку, поставил на стол.

Кот подвинулся со стулом, наклонился и выцедил здоровый глоток.

Постепенно руки перестали дрожать, тогда он взял сосуд и выпил.

Поставил кружку на стол и замер.

Лицо его приобрело нормальный цвет, а глаза стали вполне осмысленными.

– Бог тебе за все воздаст, начальник, – сказал он нормальным зверским голосом, – ты хоть и молодой, но нас понимаешь, о тебе ребята хорошо говорят.

– Спасибо, Кот, на добром слове. Товар видишь?

В углу лежали женские платья, костюмы, пальто.

– Отпираться не буду, мой товар. Взял в магазине на Кузнецком.

– С кем брал?

– Начальник, ты же знаешь, я всегда один работаю. Упаковал в тюки, нашел извозчика и к себе отвез.

– Значит, магазин берешь?

– Пиши протокол.

– А почтовый вагон на станции Ожерелье?

– Бога побойся, я на железке не работаю.

– Я конечно с Богом отношения выясню, – Тыльнер закурил, предложил папиросы Коту.

Потом открыл стол, достал почтовую квитанцию.

– Твоя?

Кот взглянул мельком.

– Моя, сеструхе товар отправлял.

– А как же она оказалась на месте преступления?

– Начальник, – Кот посмотрел на квитанцию, – не бери на голое постановление. Я мануфактуру из вагонов не тырю.

– Если бы мануфактуру, – вмешался Оловянников, – деньги Спиря, деньги. Маски на рыло натянули, маузера в руки и госсобственность в карман.

– Когда это было?

– Да недавно совсем, двадцать шестого того месяца.

Спиридон задумался. Взял со стола папиросу, закурил.

– Так значит двадцать шестого, говоришь? В какое время?

– В двадцать минут одиннадцатого вечера.

– Не в цвет, начальник. Нахалку шьешь. В это время в «Домино» я, Володя Маяковский, репортер Леонидов и писака Алымов в железку по крупному заряжали.

– Во сколько начали?

– Восьми не было, а закончили под утро, уж больно крупная игра была.

– Ты, говоришь, с Леонидовым играл? – оживился Тыльнер.

– Ну.

– Ну и как сыграл репортер?

– Крупный куш снял.

– Надо поздравить.

Тыльнер понял телефонную трубку.

– Барышня, соедините, пожалуйста, с «Рабочей газетой». Спасибо… Жду… «Рабочая газета»? Как бы мне переговорить с товарищем Леонидовым…

Тыльнер закрыл ладонью трубку и сказал Коту:

– Сейчас все проверим. Алло… Олег Алексеевич, доброе здоровье… Тыльнер беспокоит… Дело, прям скажем, важное. Что же Вы крупные выигрыши от друзей скрываете?.. Кто сказал?.. Тайна… Точно, Спиридон… Спасибо, отмазали Вы его от крупной неприятности. Всегда готов. До вечера.

Тыльнер положил трубку, крутанул ручку.

– Все в масть, Спиридон, кроме одного. Как твоя квитанция в вагон попала. Поделись со мной, разговор у нас получится, а в бандотделе МЧК наплевать на твои показания. Была квитанция, значит, и ты был.

– Так, начальник, – Спиридон вскочил, – было дело непонятное очень. Я сеструхе с почтамта товар отправил и решил в Банковский переулок к свату зайти. У него сапожная мастерская, он с сынами туфли шьет чище французских. Ну, значит, иду… …Спирька вошел в темный Банковский переулок. Фонари не горели, но он прекрасно ориентировался.

Навстречу ему двигались четыре человека, в темноте практически неразличимых.

Когда они поравнялись со Спирькой, вспыхнул свет карманного фонаря.

– А ну пошел, не то я тебе, падло, руки оторву, – рявкнул Кот.

– Месье, у Вас есть деньги? – по-французски спросил человек с фонарем.

– Ты что несешь, фонарь гаси!

– Тогда снимайте пальто.

– Что?! Да ты, фраер, знаешь, кто я? Я Кот, Спирька Кот, меня все общество знает.

– Слушай, я твоих блатных примочек не знаю.

Фонарь скользнул по четырем фигурам, и Спирька увидел четыре маузера, направленные ему прямо в живот.

Он снял пальто, потом пиджак, жакет с золотой цепочкой и часами, брюки и туфли.

– Спасибо, месье Кот, и помните, мы вас, уголовную сволочь, будем нещадно давить, как и ваших красных коллег. А теперь идите… …Ну я и пошел к свату, сказал, что проигрался, а не то позора не оберешься. А квитанция в пальто была.

– Ну что же, Спиридон, – Тыльнер встал, потянулся – с нападением на вагон мы с тобой разобрались. Теперь отведут к народному следователю Трегубскому, он магазином и займется.

– Спасибо, начальник, – Спирька встал, причесался, привел себя в порядок, закинул руки назад и пошел к двери.

Зазвонил телефон.

– Тыльнер у аппарата. Здравствуйте, Федор Яковлевич, вот беседуем о давешних французах. Кто беседует? Оловянников… Не знаете… Это субинспектор Линейного отдела… Что же все, что есть…

Тыльнер положил трубку.

– Нас в ЧеКу зовут.

Симферополь-Москва.

Лена Иратова разложила пасьянс, но делала это невнимательно, поглядывая в окно.

А за окном творилось нечто странное. Непонятные люди тащили мешки опавшей листвой и посыпали перрон.

Администратор Брославский что-то объяснял начальнику станции.

В купе влетела гримерша.

– Леночка, солнышко, красавица, на грим.

– Какой грим, Анечка?

– Стоим четыре часа, станция чудесная. Режиссер вздумал снять Ваш крупный план.

– Смешно, а где мое платье?

– Все готово – и платье, и шляпка.

На перроне осветители устанавливали прожекторы. Стояла обычная киношная суета.

Разумный подошел к Лене.

– Леночка, милая, сцена несложная, но Вы должны ее сыграть как богиня. Вы в трауре сидите на станционной скамейке, вечер, перрон пуст, Вы на опалой листве зонтиком пишите имя любимого, ветер сразу же уносит листья, как Вашу надежду на встречу. По перрону идут два офицера, они видят красивую грустную даму в трауре, проходят мимо, подносят руку к козырьку, понимая, что это офицерская вдова. Все. Это снова сцены. Дальше Ваш крупешник, крупешник офицеров, Ваш взгляд им вслед. Вы посмотрите, какое отчаяние. Уездная Россия, еще не тронутая революцией. Так, начинаем.

Лена подошла к скамейке и села.

– Камера! Начали!

Она зачертила зонтиком на листве, пытаясь написать имя Олег.

Она не обращала внимания ни на свет, ни на стрекотание камеры.

Пыталась написать имя, но лежащий под лавкой помреж махами имитировал ветер, и буквы из листьев уносились вдоль перрона.

МЧК.

Мартынов встретил коллег с самоваром и свежими бубликами с маком.

– Думать давайте, что у нас за бандочка французов объявилась. Какие-то уголовники прямо из романа Эжена Сю, новые московские тайны. По городу слухи идут. Да вы пейте чай-то, – улыбнулся Мартынов.

Он был красив, синеглаз, тонок в талии, с копной смоляных волос, а главное – он всегда был расположен к людям.

– Яша, – сказал Тыльнер, – все, что мы нашли, ты знаешь. Историю с вагоном сейчас крутим.

– А налет на квартиру Громова?

– Работаем с горничными и, конечно, с гостями. – Тыльнер взял бублик, разломал, налил себе стакан чаю, положил сахар, размешал.

– Ты, Георгий, сюда чай пришел пить? – поинтересовался Мартынов.

– А почему нет?

– Разрешите? – в комнату вошел Николаев. – Я, Федор Яковлевич, беседу вашу услышал и хочу заметить, что когда в конце семнадцатого сей, тогда еще гимназист, пришел к нам работать, наглости ему занимать не надо было.

– Обижаете, учитель. А Витька Князь, король Хитровки, говорил, что наглость – второе счастье. Так о чем я беседу свою веду. Среди потерпевших была дама приятная во всех отношениях. Папанька ее имел прииски золотые, а муженек нынче мехов торгует. Так вот эта мадам Еремина, в девичестве Строгонова, пострадала меньше всех. Колечко с камушком да сережки не очень дорогие. Я встретился с людьми, которые неоднократно видели ее в свое время в театре. Они же поведали мне, что украшений у нее много.

– Значит так, – начал Мартынов, – французы совершают налет на почтовый вагон, берут деньги. Потом налет на квартиру.

– Но прежде они раздевают Спирьку Кота.

– Странная банда, – сказал, задумавшись, Николаев. – Налет на поезд, на квартиру, уличные грабежи. Такого еще не было.

Зазвонил телефон.

– Мартынов… Внизу… Веди его сюда.

Он положил трубку, крутанул ручку.

– Сейчас придет человек, который видел этих французов.

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошел Леонидов.

– Вот теперь все в сборе, – засмеялся Мартынов, – поведай нам, Олег, о драке в «Домино».

– Яков, долго рассказывать не буду, твои секретчики поведали тебе о необыкновенной даме и четырех джентльменах.

– А почему джентельменах?

– Не поверишь, Яков, мужики как с картинки приложения к «Синему журналу».

– Ты же парень памятливый, лица не запомнил?

– Яша, двоих узнаю даже ночью.

– Ну а того, с кем дрался?

– Крепкий парень. Я его схватил, так мне показалось, он из одних мускулов слеплен. Все четверо статные, с гвардейской выправкой.

– Офицеры?

– Нет.

– Почему?

– Я год форму носил, а потом еще месяцев десять шашку у левого бедра придерживал. А эти ходят легко, руки у них в движении, Походка такая бывает у спортсменов, цирковых и балетных.

– А вот Спирьке Коту, – Мартынов взял протокол, – один сказал, что уголовники и красные для них одно и тоже.

– Яков, я не хиромант, но цирковые такого бы не сказали. Я видел циркачей фортничков, но ни разу не встречал балетного политика.

– Олег, я тебя зачем пригласил? – начал Мартынов.

– Чаю с бубликами попить, – прервал его Леонидов.

– Пей на здоровье, сахару положи больше – он память освежает.

– А причем здесь моя память?

– Помнишь питерскую «Красную газету», свою статью «Утро Сенного рынка»?

– Помню, название гаденькое, я зазвал ее «Человек без лица».

– Это все ваши художественные подробности. Тогда твоя статья заставила банду Упыря выйти на свет…

– Ты хочешь, чтобы я написал статью о «французах»?

– Конечно.

– А материал?

– Будешь лепить из того, что есть. И даму не забудь.

Без стука в кабинет вошел начальник КРО Глузман.

– Все совещаетесь, как карманников ловить?..

– А здравствуйте где? – поинтересовался Мартынов.

– Ты, Федор, из-за своей работы находишься в плену старорежимных предрассудков. А тут на ловца и зверь бежит. Так бы мои ребята шукали Леонидова по городу, искали, а он у тебя баранки есть.

– Он у меня делом занят.

Глузман подошел к столу, взял баранку, откусил здоровый кусок и непроживав сказал:

– Ну пошли ко мне, Леонидов, там ты тоже делом займешься.

– А ты чего мне тыкаешь? Я этого не люблю, – Леонидов встал.

– Пошли, пошли, белая кость, голубая кровь, лицеист недоученный.

Они вышли.

Мартынов встал:

– Извините, товарищи, я к Манцеву.

Глузман уселся за огромный стол с резными трубами и махнул Леонидову:

– Садись кожаное кресло, что у меня для почетных гостей.

– Нет, спасибо, я лучше на диване.

– Ну как хочешь. Ответь мне, Леонидов, на такой вопрос, – Глузман встал, вынул из брючной кобуры кольт, положил его в ящик стола. – Где Штальберг?

– Работает, видимо, – Леонидов пожал плечами.

– Но ты его начальник…

– Э-э, нет, – перебил Леонидов Глузмана, – ты очень слабо разбираешься в редакционной иерархии. Он работал в отделе, которым я творчески руковожу. Мы обсуждает будущие статьи, я распределяю задания.

– И какое же задание выдали Штальбергу на этот раз?

– Два. Одно – поехать к речникам в затон, написать, как готовят речной флот к зиме. Он выполнил его и привез очень неплохую статью.

– На а второе? – это задание ему по профессии ближе, он же вел светскую хронику. Встретится с Юрием Саблиным, сделать интервью, за что он получил второй орден «Красного знамени».

– Саблин получил второй орден? – изумился Глузман.

– Да об этом написано в Ведомостях ВЦИК.

– Так… Так, – Глузман зашагал по комнате из угла в угол.

– Так, где же Штальберг, Леонидов?

– Я же сказал, понятия не имею.

– Чека разоблачила его как агента Охранки, и он исчез.

– Это дело ЧК, а не моей газеты.

– Вы все хотите быть чистенькими, а новый мир строят в крови и грязи. Пора забыть, что вы, журналисты, украшение петербургских салонов. Забыть пора.

– А Вы на меня не кричите! – Леонидов легко вскочил с дивана, погладил кожу, – кстати, из нее можно сшить отличные сапоги.

– Что? Как? Почему сапоги?

– Чтобы носить, вот почему.

– Ты думаешь, Леонидов, что умнее всех. Статьи красивые пишешь, но мы то тебе подлинную цену знаем. Выясним, почему ты каждую неделю по средам бываешь в кофейне на углу Камергерского. Скоро год, как приходишь туда ровно в три.

– А вот это не должно волновать КРО, я там не назначаю свиданий ни коммерсанту Массино, ни с Брюсом Локартом, и даже не с Борей Савенковым.

– Ишь, чьи имена тебе известны, – рявкнул Глузман, – а главный враг нашей молодой страны для тебя просто Боря.

– Да, просто Боря, я, когда он министром у Керенского был, водку с ним пил и к дамам из варьете ездил. И перестаньте мне тыкать.

– Так что же Вы делали каждую среду в кафе?

– Я тебе, Михаил Гертович, объясню, – сказал вошедший Мартынов. – У него любимая девушка уехала, так вот они и наметили место встречи, а пока отпусти Олега Алексеевича, у нас дела очень важные.

Леонидов и Мартынов вышли в коридор.

Мимо них шестеро матросов с трудом волокли огромный сейф с завитушками на углах.

– Уйдите, ребята, в сторону. Он тяжелый как жесть, не дай Бог, уроним, покалечить может.

Мартынов и Леонидов шмыгнули в открытую дверь.

– Так ты откуда про место встречи узнал? – спросил Леонидов.

– Конечно, я мог бы развести тебя легко, что моя служба все знает. А дело простое, как соленый огурец. У нас в квартире подруга Иратовой живет. Варя Луганцев. Ей Елена перед отъездом рассказала, а она моей жене. С той поры мне покоя нет. Чуть что – тебя с Леной в пример ставит.

– Действительно, все просто, – засмеялся Олег.

– А теперь пошли, просмотрим все материалы. На твою статью очень надеемся.

Олег Леонидов.

Не вечер, не ночь. Не осень, не зима.

Леонидов шел по Чистопрудному бульвару. Пошел снег, медленно тая лишь коснувшись земли, но деревья покрывались чистым серебром наступающей зимы.

С криками мальчишки в старых коротких гимназических шинелях играли в снежки.

Мимо пробежала барышня, мазнула по Леонидову серыми лукавыми глазами и заспешила дальше, мелькая фетровыми ботами.

С козырька кепки капал на пальто растаявший снег.

Город преобразился, стал нарядным.

Леонидов шел по бульвару. Словно чужой в этом любимом им городе.

На Рождественском бульваре у него проверили документы двое в заношенной милицейской форме и отпустили его с явным неудовольствием.

На одном из домов висел здоровенный плакат – красноармеец в шлеме и гимнастерке с разводами кому-то яростно грозил, что он хотел сказать, никто не ведал, так как краска с текстом за осенние дожди стерлась.

Ах, город, город. В котором он был счастлив и несчастлив. В котором к нему прилетала птица удачи, садилась рядом, а поймать ее он никак не мог.

Скамейки на бульваре, разобранные на дрова, разбитые фонари, которыми когда-то гордилась Государственная Дума.

Город его прошлого, в котором не залетит птица удачи, потому что поймал ее Глузмани держит в клетке в подвале ЧК.

У Страстного монастыря милиция гоняла оборванцев, они, словно насекомые, разбегались по окрестным дворам и бульварам.

Леонидов не стал искать неприятных встреч, перелез через сплошную ограду и попал на Большую Дмитровку.

В Козицком переулке Леонидов зашел в маленькую мясную лавку.

На крюках висел большой выбор конины и пара свиных туш.

Приказчик объяснял старушке преимущества конины над говядиной.

Из-за занавески вышел хозяин, здоровенный мужик в засаленном жилете.

Он посмотрел на Леонидова и крикнул:

– Ваше благородие, прапорщик Леонидов.

Олег внутренне напрягся.

– Не узнаете, милый Вы мой, спаситель, можно сказать. Я после госпиталя как уж искал Вас. Вы же меня с немецкой стороны вынесли.

– Шарапов, старший унтер-офицер Шарапов, – обрадовано вспомнил Леонидов.

– Не побрезгуйте, зайдите, – Шарапов откинул занавеску.

В комнате стоял стол, два стула, вешалка, все остальное занимали цинковые лари.

– Шарапов засунул руку за ларь, достал бутылку.

– Казенная, старая, сейчас мясо поджарим…

– Тебя Михал Михалыч зовут, точно?

– Помните, подумать надо.

– Не могу я, Миша, пить, работа очень важная. Я в лавку зашел маленький кусочек говядины прикупить.

– Зачем маленький, да я Вам тушу продам.

– Зачем мне туша, мне вот такой кусочек надо, – Леонидов показал.

– Батюшки святы, это же здоровому мужчине на один зуб.

– Я котеночка подобрал…

– Святая душа ты, Олег Алексеевич, другие нынче животинку забивают на обед, а ты, себе отказывая, растишь. Погоди.

Шарапов нагнулся над ларем, вынул мясо.

– Это говядинка, а это отбивные свиные для тебя, а то после фронта здорово ты с лица спал.

– Леонидов полез за деньгами.

– Не обижай, возьми от чистого сердца. Другим разом плати, а сегодня не надо. А выпить зайди обязательно.

– Не могу сегодня и завтра. А потом зайду.

– Приходи, выпьем по-солдатски.

Они обнялись.

У самых дверей Шарапов крикнул:

– Не забывай. … И не стало Козицкого переулка, зашумели взрывы. Пулеметные пули со свистом рвали темному.

Леонидов тащил раненого.

– Брось меня, прапор, брось. Оба сгинем.

– Ты сам откуда, – задыхаясь спросил Леонидов.

– Из Москвы будем…

– А откуда?

– Со Сретинки мы…

– А я с Тверской. Где ты слышал, чтобы земляков бросали, особенно москвичи…

В подъезде дома он встретил Ольгку Витальевну Арнольд, знаменитую киностаруху, она играла аристократок и благородных матерей.

– Олег Алексеевич, у Вас за дверью котеночек плачет.

– Бедная, заждалась меня.

– Олег Алексеевич, а у меня к Вам крохотное дельце. Подождите немного.

Бывшая благородная старуха величавой походкой пошла к своей двери.

Через минуту вернулась с баночкой молока.

– Это Вашей новой подруге.

– Батюшки, откуда?

– Вы так мало бываете дома, а поэтому никогда не видели Марусю, приносящую молоко.

– Марусю из старой жизни.

– Представьте себе. Я беру у нее молоко, могу покупать и на Вашу долю.

– Вы моя спасительница, – Леонидов достал и протянул деньги.

– Зачем так много?

– Берите, мне пол-литра.

В квартире Нюша с мяуканьем начала тереться о ноги.

Леонидов взял мисочку, вылил туда молоко, сел на пол и смотрел, как хлебает котенок, и это его упокоило.

Он скоро разжег «буржуйку» и начал варить овсяную кашу.

Когда она сварилась, опять влил в миску, нарезал говядины от души и бросил в овсяную кашу. Потом дал это Нюше, которая даже зарычала от восторга.

Он поужинал, налил себе чаю, сел к столу.

Некогда стол этот стоял в Петербурге, в весьма изящном кабинете, а ныне от былой гвардейской стати мало что осталось. На столе стоял изящный серебреный чернильный прибор, валялись гранки, рукописи, книги с закладками и стоял пыльный телефонный аппарат.

Олег зажег традиционную настольную лампу с зеленым абажуром.

Наевшаяся Нюша мяукнув прыгнула на стол, уселась, подставив сытый животик под тепло, идущее от лампы.

Леонидов разложил документы.

Положил перед собой стопку бумаги, взял ручку.

Задумался на мгновение и написал:

«Налет с французским прононсом».

Он писал быстро, работать было интересно и легко.

Урчал котенок, раскачивала за окном темнота испуганный город, трещали дрова в буржуйке.

Вдруг пыльное сооружение звякнуло, а потом затрещало, как испорченный трамвай.

В великом изумлении Олег поднял трубку:

– Леонидов.

– Привет, Олег Алексеевич…

Голос главного редактора был напористым и веселым.

– Удивлен?

– Сражен. Ведь у меня аппарат отключили во время переворота в семнадцатом, как вещь буржую ненужную.

– Так слушай. Мне позвонил начальник МЧК Манцев… И говорит, как телефонировать тебе, А я отвечаю, у Леонидова телефон отключен как у вреднейшего буржуя.

– А он?

– Засмеялся и спрашивает, есть ли твой номер в последнем выпуске «Вся Москва». Я говорю есть. Вот и вся история. Теперь ты не вреднейший буржуй, а нужный революции человек. Голос редактора в трубке на секунду умолк.

– Много написал?

– Три страницы.

– Чекистам нужно, чтобы мы вышли утром. У них свои дела. Сколько осталось работать?

– Часа три.

– Через три часа я вышлю мотор. Езжай в редакцию.

Когда он вернулся, Нюша спала у дверей. Часы тяжело пробили четыре раза.

Леонидов разделся, накинул халат и пошел умываться, руки были в типографской краске. Он вернулся в комнату и лег на кровать. Нюша подобралась к нему, прижавшись, и заурчала.

Леонидов заснул сразу.

Елена Иратова.

Поезд подходил к Москве к девяти часам.

Прежде чем вытащить аппаратуру, выгрузили баулы и коробки Лены.

По перрону бегали мальчишки-газетчики.

– «Рабочая газета»… «Рабочая газета». Читайте статью Олега Леонидова о французской банде.

– Ну вот, Леночка, – улыбнулся Бауэр. – Несколько необычно, но Олег Вас встречает.

Лена засмеялась.

Бауэр сунул газетчику деньги.

– «Налет с французским прононсом». В духе нашего друга статья.

А газетчики бежали, выкрикивая название статьи Леонидова.

Всей киногруппой Лену усаживали на извозчика. И поплыла Москва, но мимо. Чище она стала, веселей с той поры, как актриса уехала на Юг. Больше вывесок и меньше заколоченных окон. В Большой Афанасьевский въехали, и пошел снег. Он падал на землю в полном безветрии, словно пух.

Лена поймала снежинку на ладонь, и она была похожа на новогоднюю елочную игрушку.

– Приехали, барышня, – повернулся к ней извозчик, – во двор будем заезжать?

– Конечно, конечно. Вон к тому подъезду.

– Значит будем.

Извозчик подъехал, помог сгрузить чемоданы, и даже на второй этаж подсобил поднести.

Лена села на чемоданы у двери, на которой блестела табличка «Елена Андреевна Иратова – драматическая актриса».

Лена повернула рычажок звонка.

За дверью послышались шаги. Звякнула цепочка, щелкнул замок.

На пороге стояла тетя, разглядывая ее в лорнет на черненой ручке.

– Прибыла домой, драматическая актриса.

Тетя, бывшая прима провинциальных театров, умела держать паузу.

– Тетя Надя!

Лена вскочила, обняла ее.

Они оба заплакали.

Ну заходи, заходи, я уже третий день в ванной колонку топлю.

Потом они завтракали.

– Тетя, откуда на дверях эта вульгарная табличка.

– Нас уже уплотнить хотели. Так Олег достал охранную грамоту у самого Луночарского, поэтому велено было повесить табличку. Он тебя очень ждал. Ты вернулась из-за него?

– Тетя, милая моя тетя, возвращалась к нему, а теперь не знаю.

– Леночка, я не понимаю, а твое письмо, мне его Олег показывал.

– Умная моя, добрая, единственная в жизни. Я сама ничего не понимаю. Когда я уезжала на Юг, вернее, бежала от этого холода, грязи, хамства, я думала, что там увижу старую добрую жизнь.

– Увидела? – тетя закурила толстую папиросу.

– Нет, там было все то же, но в другой декорации. Но там у меня был успех, не такой, как в Москве, но успех. Но была и горечь, тоска. Я очень скучала по Олегу. И я как в «Чайке» «…гнала, гнала лошадей…». В Москву, в Москву…

– Не надо, Леночка, я знаю чеховский репертуар.

– Мне повезло, я встретила Разумного, и мы начали снимать фильму. И все вернулось. А Олег, он остался прежним.

– Но он так много сделал для тебя. Нас не уплотнили, он договорился, что тебя берет к себе Станиславский.

– Не может быть?!

– Может, моя девочка, может.

– Мы стали разными люди, в пятнадцатом году все было иначе.

– Леночка, не мне тебе советовать. Ты знаменитая актриса, живи, как знаешь. Ты встретишься с ним.

– Конечно, я очень скучала без него. Но я не могу жить как прежде, я накопила столько душевных сил, мне успех нужен. На Юге, несмотря ни на что, я поднялась, а он…

Лена помолчала, крутя в руках ложку.

– А он остался прежним. Я сегодня его увижу. Я боюсь нашей встречи.

Лена встала, открыла дверь в свою комнату.

Все стены были увешены серебряными венками, лентами, афишами с ее именем…

Тыльнер и Оловянников.

На обитой светлой кожей двери прилипла серебряная пластина, на которой писарским рондо написано «Ерохин В.П. – коммерсант».

– Все по новой начинается, – вздохнул Оловянников, – откуда эти буржуи повылезали?

– Это ненадолго, – успокоил его Тыльнер. – Спорим, коммерсанты опять приказчиками станут.

Он повернул ручку звонка.

– Кто так?

– Я хотел бы видеть гражданина Ерохина, – ответил Тыльнер.

– Как доложить?

– Инспектор Уголовно-розыскной милиции Тыльнер.

– Минутку.

– Он нас за дверьми весь день держать будет? – разозлился Оловянников.

– Боится налетов, не догадался я ей телефонировать. Аппарат у Ерохина наверняка есть.

Дверь полуоткрылась на ширину цепочки.

– Покажите документы.

Тыльнер достал удостоверение, раскрыл, протянул к двери.

– Сейчас открою.

В прихожей висела изящно сработанная под китайскую бронзу люстра, висели какие-то яркие картины, на полу лежала ковровая дорожка.

Из комнаты вышла весьма красивая дама.

– Слушаю вас, господа.

– Господа в Черном море, – мрачно пробасил Оловянников.

Тыльнер толкнул его в бок, снял кепку, наклонил голову с безукоризненным пробором.

– Позвольте представиться, мадам Ерохина. Инспектор уголовного розыска Тыльнер Георгий Федорович. Со мной мой коллега субинспектор Оловянников.

– Слушаю вас.

– Нам необходимо побеседовать с Вами по поводу налета на квартиру Громовых.

– Мы с мужем давали показания дважды, но если Вам угодно, Жорж…

Тыльнер изумленно посмотрел на мадам Ерохину.

– То я готова рассказать еще раз. А Вы меня не узнали? Наши дома в Сокольниках были рядом.

– Господи, Галя Строганова, Галина Васильевна, Вас и не узнать, Вы стали такой…

– Какой? – засмеялась хозяйка. – Прошу в гостиную. Чай, кофе? Анечка! Три кофе!

Они удобнее уселись в уютной гостиной, и Тыльнер спросил, не давая хозяйке подготовиться.

– Галя, Галина Васильевна, при налете Вы пострадали меньше всех, хотя нам известно, что у Вас весьма дорогие украшения.

– Ах, вот в чем дело. Я их перестала надевать уже как полгода. Мы с Людочкой Полянской были в театре у Таирова, а на выходе на нас напали двое, и если бы не три красных командира, то мы бы остались без украшений.

– Вы заявили в милицию?

– Краскомы доставили бандитов, ну и мы пошли конечно в участок рядом с театром. С той поры я ношу драгоценности только дома. А муж мой вообще не носит золота, у него отобрали наручные серебряные часы.

– Галя, – Тыльнер улыбнулся, – я часто вспоминал Соколники, крокет…

– В который Вы, Жорж, мухлевали, – засмеялась Ерохина.

– Победа должна быть добыта любым путем, но я помню, как прекрасно Вы отгадывали шарады. Вспомните что-нибудь, что Вам особенно вспоминалось.

– Знаете, одна странная мелочь. У Громовых были в основном коммерсанты, и один человек, как бы сказать, раньше их таких, как он, именовали друг семьи, а проще любовник Наташи Громовой.

– Кто он?

– Александр Лептицкий. Именует себя литератором. У него бандиты даже часы не взяли…

– Почему?

– Копеечные, вороненые, но бумажник забрали. Я обратила на него внимание, когда он давал нам визитную карточку.

– Чем же он приметен?

– Темно-вишневая кожа, на ней выдавлен памятник Петру, и четыре, видимо золотых, уголка.

– Вещь, конечно, заметная, но почему она так Вас заинтересовала? – Тыльнер взял чашку с кофе.

– Вы знаете кафе «Домино»? – спросила Ерохина.

– Конечно.

– Третьего дня там был поэзоконцерт. Толь Мариенгоф читал новую поэму. Он пригласил нас с Людочкой Полянской. Так там был Лепницкий. И когда он рассчитывался, он достал тот же бумажник.

– Почему тот же? – вмешался Оловянников, который никак не мог справиться с фарфоровой кофейной чашкой.

– А потому, – улыбнулась Ерохина, что я, когда увидела этот бумажник первый раз, то обратила внимание, что половинка одного золотого уголка сломана. Ее нет.

– Галя, – обрадовался Тыльнер, – Вас не зря мы называли королевой шарад.

«Французы».

По пустому Зачатьевскому переулку шел один из «французской четверки».

Открыл ключом дверь в монастырской стене.

Ржавые петли заскрипели чудовищно. Прошел мимо церкви и постучал в едва заметную дверь.

Два удара… Пауза… Три удара.

Дверь открылась.

Келья монастыря скорее напоминала дамский будуар. Ковры на стене, зеркало в углу, кровать и стол красного дерева.

За столом сидело пятеро мужчин и женщина в черном с жемчугом на шее.

– Мы засиделись в Москве, – сказала она. – Более того, мы ничего не сделали ради чего приехали сюда. Жорж только что вернулся из Киева, он нам все расскажет.

– Друзья, я договорился с нужными людьми, они проведут нас через границу. Цену определил за каждого сорок империалов и того двести сорок монет. Твое поручение, Ольга, я выполнил.

– Такие деньги у нас есть. Но за кордон надо идти с приличной суммой, или с камнями. Поэтому, Виктор, разыщи Сашу Лептицкого, пусть даст подвод на камни или валюту.

– Сделаю сегодня.

– Теперь о статье. Надо наказать этого репортера.

– Убить? – удивился Жорж.

– Нет, – Ольга вставила в мундштук папиросу, закурила. – Нет. Но на нас, слава Богу, нет крови. Я знала этого Леонидова по Петербургу, он у Сытина заведовал петербургским отделом, поэтому часто бывал в столице. Его принимали в обществе, он был знаком с Великими князьями, говорил, что он причастен к убийству Распутина, во всяком случае, он написал об этом раньше всех. О его романах ходили легенды. Не надо его убивать. А опозорить надо.

– Каким образом? – поинтересовался Жорж.

– Очень просто, он же постоянно торчит в этой конюшне «Домино», Подождать, пока он выйдет, или вызвать запиской, раздеть до белья, на спину приклеить статью и отпустить с Богом.

Все захохотали.

Лапшин.

Лапшин, удобно устроившись в кресле, читал газету.

Прочел. Положил на стол. Закурил.

– Мама! Мама!

– Чего тебе?

Раздался приглушенный голос.

– Зайди ко мне.

Открылась дверь и зашла баронесса.

– Что ты, миленький?

– Газету читала?

– Конечно. Молодец Леонидов – и мужчина видный, и пишет занятно.

– Жаль, что я французского не знаю, – вздохнул Лапшин.

– А то что бы?

– Я под их марку погулял бы красиво.

– У нас другие дела, Афоня, совсем другие. Сонькин воздыхатель говорит, что с тобой повидаться хочет.

Лапшин вскочил.

– Это дело. Пора нам сваливать, мама, ох пора…

– А куда спешить. Чекистам я нужна…

– Пока нужна.

– Ничего. Юрочка Саблин – моя гарантия.

– А как он уедет?

– Не уедет. В Москве квартиру присматривает, его адъютант сказал, что получит здесь должность. Что почтарю сказать?

– Завтра там же, где и в прошлый раз, в два часа.

Французы.

– Друзья, – Ольга подняла бокал, – за нас.

Все выпили.

– А теперь, дорогие мои, бывшие камер-пажи, лицеисты, правоведы. Знаете, почему появилась эта статья?

Все с недоумением глядели на нее.

– Нас хотят выманить из нашей норы. Хотят, чтобы мы активизировались. Поэтому всем переодеться и пока французский забыть.

Кафе «Домино».

Было два часа по полудню, и кафе «Домино» только что открыли.

Художники декорировали маленькую эстраду, ими распоряжался Анатолий Мариенгоф.

– Колечка, этот задничек подними, это очень важно. Ты понимаешь, что читать сегодня будет Володя Маяковский…

Виктор Лепницкий вошел, постоял, посмотрел и сел в далшьний угол за столик.

– Не нравится, Витя, – крикнул Мариенгоф.

– Нет, я вашего Маяковского не выношу, поэтому и поесть пришел днем.

– Ты безнадежен, но могу тебя обрадовать, я посмотрел твою рукопись «Под аркой Главного штаба». Буду рекомендовать.

– Спасибо, Толя.

– Рано благодарить, рано. Олег!

В кафе появился Леонидов.

– Привет, Анатолий, масштабно задумали. Весьма.

– Тебе правда нравится?

– Серьезно. О господин потерпевший, – Леонидов направился к столу Лепницкого.

– Позволишь присесть?

– Конечно, только угощать тебя нечем, еле наскреб на обед.

– Спасибо. Скажи мне, как ты оказался в компании деляг?

– Понимаешь, меня пригласила одна дама…

– Значит, Витя, ты за любовь пострадал.

– Можно и так сказать. Спасибо тебе, что не указал в статье мою фамилию.

– Пустое, – Олег посмотрел на часы.

Половина третьего.

– Ну удачи.

Он встал и направился к двери.

Блюмкин и Арнаутов.

Кабинет Блюмкина был небольшой и заставленный громоздкой мебелью.

Сам хозяин кабинета сидел за столом, а напротив писатель Арнаутов.

– Дорогой мэтр, нам поручили разобраться с Вашим заявление об отъезде за границу. Вы пишите, что уезжаете с творческим целями. Как это понять?

– В Риге готовится к изданию мое собрание сочинений в восьми томах, я должен быть там.

– Ну кто где должен быть, мы решим. А почему Вы не хотите издать свои книги здесь?

– Кто из будет издавать?

– Правительство пошло навстречу писателям, уже есть решение об открытии частных издательств. Дорогой мэтр, там с нашей помощью Вы издадите все, что душа пожелает.

– Когда это будет, – Арнаутов достал папиросу, – а пока, чтобы жить, я распродаю библиотеку…

– И в притонах играете в карты?

– Да, играю.

– Как же Вы, обремененный семьей, поедите в чужую страну, в чужой город?

– Я еду один. Жена и сын остаются в Москве.

– Это меняет дело. Сколько Вы собираетесь пробыть в Риге?

– Месяца три-четыре.

– Значит, собрание сочинений уже в работе?

– Да.

– Ну что же, я посмотрю, что смогу для Вас сделать, тем более, что Сережа Есенин просил меня Вам помочь.

– Спасибо ему, он хороший человек.

– Очень. Давайте Ваш пропуск.

Блюмкин подписал пропуск, протянул Арнаутову.

– Вы будете сегодня в «Домино»? Сам Маяковский читает.

– Конечно.

– Значит увидимся.

Арнаутов подошел к двери, но не успел раскрыть ее, как Блюмкин спросил, словно в спину выстрелил:

– В каких Вы отношениях с Митькой Рубинштейном?

Леонидов вошел в кафе и увидел Лену.

Она печально сидела за столиком, подперев кулачком щеку.

Она подняла глаза. Вскочила. Словно в кинематографе. Упал стул, и она побежала к нему, распахнув объятья.

И они прижались друг к другу.

И время остановилось.

Кафе «Домино».

В кафе «Домино» за двумя сдвинутыми столами сидели Олег Леонидов, Анатолий Мариенгоф, Сергей Есенин, Яков Блюмкин и актеры из Художественного театра.

– Скажи мне, Олежка, – Есенин поставил на стол бокал. Блюмкин тут же налил.

– Скажи мне, – продолжал Есенин, – ты так долго ждал свою Ленку, с мокрым задом по ее делам бегал, тетушке ее продукты с Сухаревки возил…

– Я не понимаю, Сережа, что ты имеешь в виду?

– Где она? Почему не разу я ее с тобой не видел? Почему, дружок мой добрый?

– Она себе положение делает, – вмешался в разговор актриса Таня, – много репетирует, а Константин Сергеевич разрешил ей досняться в фильме, говорят, очень интересно получается.

– Это не ответ, – Есенин упрямо крутанул золотым снопом волос, – что нашей компании сторониться, что скажешь, Олег?

– А что мне сказать, не нравится ей «Домино» во и все.

– А когда-то нравилось, – Мариенгоф отпил из чашечки.

– Что делать, – сказал один из актеров, – барышня возвращает утраченное положение.

– Зачем ты так говоришь, Саша, – Татьяна возмутилась, – Лена Иратова талантливая, блестящая актриса, и ее положение вечно.

– Тебе неприятно все это слушать, – наклонился к Олегу Блюмкин, – скажи правду?

– А ты как думаешь?

– Думаю, неприятно.

– Правильно.

– Олег, – Блюмкин обнял Леонидова за плечи, – головушка отчаянная, это не самое большое горе.

– Послушайте, – вскипел Леонидов, – вы так мне сочувствуете, как будто что-то знаете. Если это так, то вы просто обязаны сказать мне.

– Успокойся, – благородный отец обнял Леонидова, у Ленки все идет как надо. Константин Сергеевич очень ею доволен, она за несколько дней стала примою, фильма ее идет на ура. Сам Луночарский отсматривал отснятый материал и сказал, что получается первая революционная трагедия, и Иратову хвалил. Знаешь, на чем держится театр?

– Нет.

– На зависти. Вот и поползли слушки да сплетни. Успокойся.

– Попытаюсь, – Леонидов закурил.

– И запомни, чем трагичнее ты будешь воспринимать эти разговоры, тем чаще они будут возникать.

– Спасибо за совет, постараюсь.

– Вот уж постарайся, брат.

На эстраду поднялся человек в синем плаще до пят с серебряными разводами и высоком колпаке, усыпанном звездами.

– Дорогие коллеги, друзья. К вам пришел в гости театр-варьете «Синее Домино». Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Здорово.

– Салют.

– Привет «Синему Домино».

Разноголосно ответил зал.

– Друзья. Я хочу предложить вашему вниманию прекрасного артиста Вадима Орг. Он один – группа любимых вами певцов.

В зал заглянул Лещинский, осмотрелся и скрылся в дверях.

На эстраду поднялся человек в костюме Пьеро.

Огромные густо подведенные глаза грустно посмотрели в зал.

Он поклонился.

Зал вспыхнул аплодисментами.

– Друзья, – сказал Пьеро, – я много лет дружил с Сашей Вертинским. Мы были с ним на Юге. Но он уехал, а я вернулся домой. Когда мы пели за ширмой, слушатели частенько путали нас. Сейчас я исполню вам романс Александра Вертинского, который вы, наверняка, не слышали – «Дорогая пропажа».

Зал зааплодировал.

Артист подошел к роялю. Пробежал по клавишам, проверил настройку и, прежде чем набрать первый аккорд, повернулся к залу.

– Друзья, первый куплет я спародирую Сашу, а остальное буду петь сам, уж больно мне нравится романс.

Он несколько секунд посидел молча и опустил руки на клавиши.

И внезапно зал кафе наполнил грассирующий голос Вертинского:

Самой сильной любви

Наступает конец.

Бесконечного счастья обрывается пряжа.

Что мне делать с тобой и с собой наконец, Как тебя возвратить, дорогая пропажа.

Зал затих, истово слушая слова о несложившейся любви.

Баронесса за угловым столиком вытирала глаза платком, ее девицы утихли, замолчали люди в щеголеватой коже.

Блюмкин глубоко вздохнул, Олег посмотрел и увидел совсем другое лицо страшного чекиста, было печально.

А певец продолжал:

Будут годы лететь, как в степи поезда,

Будут длинные дни друг на друга похожи,

Без любви можно тоже пережить иногда,

Если сердце молчит и душа не тревожит.

– А теперь пою я, – объявил певец.

Но когда-нибудь ты совершенно одна,

Будут сумерки в тихом и прибранном доме, Подойдешь к телефону смертельно бледна И отыщешь затерянный в памяти номер.

И ответит тебе чей-то голос глухой:

«Он ехал давно, нет и адреса даже».

И тогда ты заплачешь «Единственный мой!

Как тебя возвратить, дорогая пропажа!»

Голос певца был чуть хрипловатый, но удивительно красивый, и последний куплет он спел с необыкновенным чувством.

– Браво!

– Бис!

– Давай!

– Еще!

Глеб выдернул из кармана куртки пачку кредиток, вспрыгнул на эстраду и положил их на крышку рояля.

Одна из девиц Баронессы по ее приказанию тоже отнесла деньги.

Блюмкин встал, вытер глаза, поднялся на эстраду, снял с пальца перстень с черным камнем и надел на руку певцу.

Зал безумствовал.

В это время вошел Арнаутов с неизменным скептическим выражением лица.

Он подошел к Леонидову.

– Здравствуйте, Олег.

– Добрый вечер, Павел Сергеевич.

– Что за дикий ажиотаж?

– Певец прекрасный, исполнил славный шансон Вертинского.

– Саша сошел бы с ума от радости, увидев, как принимают его пошлятину.

– Вы неправы, очень милые слова и мелодия прекрасная.

– Олег, когда я шел сюда…

За их спиной неслышно возник Блюмкин.

– Так вот, – продолжал Арнаутов, – очень милый молодой человек передал для Вас записку.

Арнаутов протянул Леонидову свернутый вдвое листок.

– Что за человек? – спросил Леонидов.

– Не старый, в форме железнодорожника. Сказал, что не хочет подниматься, мол, здесь есть человек, который может устроить ему неприятности.

«Товарищ Леонидов, я располагаю материалов, который заинтересует Вас. Он касается мздоимства на Белорусско-Балтийской дороге.

Инженер Сомов»

– Любопытно, кого боится в этом зале инженер Сомов, и что это за история.

Леонидов взял со стула пальто.

– Возьми браунинг, – вытащил из кармана пистолет Блюмкин, – мало ли что.

– Да кому я нужен. Чтобы меня ухлопать, не нужно придумывать столь экзотический повод. Я скоро.

Камергерский переулок.

На улице было темно, горел один фонарь на противоположной стороне Камергерского переулка.

Никого.

Таинственного Сомова у входа не было.

Леонидов зашел за угол и крикнул:

– Господин Сомов!

– Не надо кричать, – раздался голос за спиной.

Олег обернулся.

Напротив стояли двое, в тусклом свете фонаря он различил маузеры.

– Может, будем говорить по-французски? – спросил Леонидов.

– Конечно, у Вас парижский акцент.

– Ну и что вам надо?

– Господин репортер так красочно описал нас, что мы решили, что ему просто необходимо испытать все на своей шкуре.

Леонидов прикинул. Двое стояли рядом, значит, шанс был.

– Вы снимаете пальто, костюм, туфли и в одном белье возвращаетесь в Вашу помойку «Домино».

– Я могу оставить себе папиросы?

– Сделайте одолжение.

Леонидов опустил правую руку в карман, сжал кастет.

Сделал вид, что расстегивает пальто, шагнул.

Крайнего он ударил левой рукой по маузеру.

Тот выстрелил, выбил искры из булыжника и отлетел.

Правым кулаком он достал второго.

Тот рухнул как подкошенный.

Бандит пытался поднять маузер, но Леонидов ударил его ногой в лицо.

Тот отлетел.

Олег понял оружие.

«Француз» бежал в темному двора.

Леонидов вскинул маузер.

– Получи, твою мать.

И выпустил всю обойму ему в спину.

Кафе «Домино».

Блюмкин услышал выстрелы.

– Ребята, так Олега кончают!

Он выдернул браунинг и бросился к дверям.

За ним рванули все: Мариенгоф, Сергей Есенин, актеры.

Камергерский переулок.

Блюмкин выскочил на улицу и выстрелил в воздух.

– Все стоять! ЧК!

– Я и так стою, Яша, – ответил Олег.

Он склонился над телом человека в железнодорожной шинели.

– Живой? – хищно спросил Блюмкин.

– Живой, а второй ушел в проходные. Толя, поднимись наверх, спроси, нет ли врага.

Через полчаса появился Тыльнер с оперативниками.

Подом подъехал автомобиль с чекистами.

– Но ты его и уделал, Олег, – покачал головой Мартынов, – сейчас в больницу повезем.

Больница.

В коридор вышел профессор. Его ждали Манцев, Мартынов, Тыльнер, Блюмкин и Леонидов.

– Кто его так? – спросил профессор.

– Я, – ответил Леонидов.

– Ну и ручка у Вас. Сломана челюсть, разорвана щека. Наложили шину.

– Его можно допросить?

– Пока нет, он только мычит.

– Мартынов, поставь двух ребят для охраны, – приказал Манцев.

Он открыл дверь палаты, увидел человека с головой-коконом.

– Серьезно Вы его, Олег Алексеевич.

– Не люблю, когда меня раздевают.

– Да кто ж это любит, – засмеялся Мартынов, – ты, Олег, и стреляешь неплохо – второго-то подранил, наши следы крови нашли, сейчас мои трясут всех часто практикующих врачей и больницы.

– Они хотели рассчитаться с Вами за статью, это к гадалке не ходи, – вмешался Тыльнер. – А Вы напишите о сегодняшнем инциденте.

– А что, – обрадовался Леонидов, – и напишу, более того, приглашу следующих разобраться со мной.

– А вот этого, Олег Алексеевич, не надо. Пошли на улицу, а то здесь курить нельзя.

Двор больницы был освещен тремя дуговыми фонарями, так что было вполне светло.

Все закурили.

– Вот что, Олег Алексеевич, гусей дразнить не надо. Вы же не гвардейский поручик, чтобы вызывать их на дуэль. Вы нам помогли необычайно. К сожалению, ни я, ни Уголовный розыск не может приставить к Вам охрану. Поэтому Вам придется носить оружие.

– Василий Николаевич, – замахал руками Леонидов.

– Все, – твердо сказал Манцев, – без дискуссий, время военное. Выдай ему оружие, Яков.

– Держи, друг, – Мартынов протянул Леонидову небольшую кобуру. – Бельгийский Браунинг N9 и к нему две запасных обоймы.

– А разрешение?

– Завтра у тебя будет. Не думал я, что ты такой формалист.

– Вот завтра я и возьму ствол, – твердо ответил Леонидов.

Квартира Леонидова.

Тело женщины в тусклом свете рождающегося утра было особенно прекрасным.

Лена сидела к нему спиной и расчесывала свои роскошные волосы.

– Господи, Олег, ты бы хоть зеркало человеческое завел, твое больше напоминает огрызок.

– Непременно, милая, к следующему разу заведу.

– А следующего раза здесь не будет, Олеженька.

– Не понял?

– У меня такое впечатление, что мы любим втроем.

– Что ты несешь?

– Весьма элегантное определение. Твоя поганая кошка всю ночь скреблась и выла.

– Лена, она привыкла спать в комнате…

– Не говори чушь. Короче, или я, или это противное животное. Или сними номер в «Метрополе» – Яша Блюмкин тебе поможет.

– Уже Яша?

– Да, он прелестный человек, кстати, Яша рассказал мне, что организовали Госкино 19 декабря, и тебе предлагают там весьма солидную должность. Машину, квартиру, положение в обществе, а ты отказался. Сошел с ума? Держать в руках весь кинематограф…

– Да, предлагали, – перебил ее Олег, – но пойми, я не чиновник, я журналист.

– Отказаться от большого оклада, пайка, машины и до старости бегать по городу, разыскивая сплетни? Ты уже не мальчик, Олег?

Леонидов взял с тумбочки пачку папирос. Закурил.

– Опять эта солдатская привычка курить натощак, – со злобными интонациями сказала Лена.

За дверью заскреблась, заплакала Нюша.

– Опять эта гадость. Выкинь ее на улицу, – внезапно голос ее сорвался на крик.

– Спокойнее, Лена, спокойнее. Побереги эмоции для сцены. И запомни – Нюша будет жить здесь, никаким начальником я быть не хочу.

– А что же ты хочешь? – голос актрис прозвучал весьма иронично.

– Я журналист, я живу в удивительно интересное время. Оно стремительно и прекрасно…

– Чем же? – закричала Лена.

– Людьми, характерами, событиями, я хочу написать новую книгу.

– О том, как на углу Камергерского дрался с жуликами. «Повести Белкина» были, теперь очередь «Повестей Леонидова».

– Не надо меня сравнивать с Пушкиным. Я сам по себе, и повести мои будут не о Сильвио, а о других.

– О твоих дружках – пьяницах и скандалистах.

Лена начала одеваться.

Торопливо и злобно.

– Выпьешь кофе?

– Нет уж, премного Вам благодарна. Застегни пуговицы сзади.

Олег застегнул.

– Я мечтала о встречи с тобой. С тем прошлым, с человеком, который был украшением любой светской компании. И что я увидела?

В голосе ее прозвучали театрально-трагические нотки.

– Не хочу тебя обижать, – Олег надел халат. – Но то светское общество, украшением которого мне довелось быть, уплыло из Крыма на пароходе.

– Только без намеков. Высшее общество есть везде. Оно существует и сейчас, но не для таких, как ты.

Леонидов с удивлением посмотрел на нее.

– Ты, по-моему, мягко говоря, неделикатна со мной.

– Лекарство, которым лечат болезнь, всегда горько!

Лена сняла бархатную шубку с меховой оторочкой.

Леонидов хотел помочь ей одеться.

Она вырвала шубку.

– Не надо. Галантность не совместима с положением пролетарского журналиста.

Она оделась, пошла к двери. Обернулась.

– Наше счастье в твоих руках, Олег.

– Извини, Лена, но вся эта сцена напоминает мне плохо отрепетированную роль из плохой пьесы.

– Ты ничего не понял.

Лена распахнул дверь.

Нюша бросилась в комнату.

Лена ударила ее ногой, но кошечка перепрыгнула через ее ногу и бросилась к постели.

– Дрянь, мерзость!

Лена хлопнула дверью.

Леонидов взял Нюшу на руки, она начала тереться мордочкой о его лицо.

– Не бойся, маленькая, я тебя никому не отдам.

Больница.

Тыльнер вошел в больничную палату, где лежал задержанный.

Человек с головой-коконом сидел на постели.

– Здравствуйте. – Тыльнер присел на стул, – а я Вам молока раздобыл, жевать-то Вы еще не можете. Фамилия моя Тыльнер, я инспектор Московского уголовного розыска.

Задержанный по военному наклонил голову.

– По документам Вы Андреев Сергей Федорович, служащий Наркомпроса. Мы проверили, документы Ваши липа. Запираться смысла нет. Говорить Вы пока не можете, но написать свое имя в Ваших силах.

Тыльнер протянул ему тетрадь и карандаш.

– Вы же, судя по тому, как наклоняете голову здороваясь, военный, видимо, бывший юнкер.

Задержанный отрицательно покачал головой.

Взял карандаш и написал «Пажский корпус».

– Вот это да. Самое привилегированное военное училище, Вы из семьи дворцовой знати?

Задержанный отрицательно кивнул головой.

– Значит из военных, сын генерала?

Раненый кивнул.

– Напиши Ваше настоящее имя и фамилию.

Леонидов и Шарапов.

В мясной лавке Шарапова у прилавка трое покупателей внимательно разглядывали разложенное мясо.

– Хозяин у себя? – спросил Леонидов.

– Сейчас позову-с, – приказчик поклонился.

Появился сам бывший унтер.

– Олег Алексеевич, гость долгожданный!

– Здравствуй, Михал Михайлович.

Шарапов вытер руки о фартук, обнял Леонидова.

– А невеста где же? Грозился с ней зайти?

– В театре занята.

– Ну, Бог с ней, другим разом познакомимся, а сейчас пошли, закусим, покалякаем малость, да человек один зайдет, для твоего дела, Алексеевич, интересный.

Расположились в соседней комнате.

На столе стояли две бутылки Казенной водки, здоровенная сковорода жареной свинины и картошки. И, конечно, соленые огурцы, грибочки и миска квашеной капусты.

Выпили по первой, закусили.

В дверь постучали.

– Заходи, Орест Петрович.

В комнате появился немолодой человек в поношенном пальто с шалевым воротником, мех на котором заметно вытерся.

Он снял шапку-пирожок, поклонился.

– Честной компании приятного аппетита. Здравствуйте, Михал Михайлович, мое почтение, Олег Алексеевич.

– Вы меня знаете? – удивился Леонидов.

– А Вы меня не признали, видать, сильно сдал я.

Леонидов встал из-за стола:

– Господин титулярный советник Андрианов, чиновник для поручений Московской сыскной полиции.

– Признали все же, – Андрианов крепко пожал руку Леонидову, – бывший чиновник, бывший титулярный, а ныне конторщик жилтоварищества.

– Погодите, Орест Петрович, Вы же были одним из лучших криминалистов, на конгрессе в Женеве Вас серебряной медалью отметили.

– И это было.

– Неужели не пригодились новой власти?

– Почему же, – Андрианов налил себе рюмашку, положил на тарелку свинину.

– Меня в уголовке сыщиком оставили. Поработал немного. А потом я с Ерофеем, помните его?

– Буфетчик из кафе Филиппова?

– Он самый, я с ним об заклад побился, что найду украденную серебряную посуду, которую из кофейни умыкнули. Я портсигар свой серебряный на кон поставил, он часы, тоже из серебра, с цепочкой. Посуду эту я нашел. Вернул в кофейню. Ерофей мне часы и отдал, ну и, конечно, налил мне и помощнику моему из революционных матросов. Так тот коньяк выпил и доложил комиссару Либерману, что я взятку взял. Часы у меня изъяли, а меня из сыска вон, как мздоимца.

– И никто не заступился? – спросил Леонидов.

– Жора Тыльнер, да что он мог против Либермана, кстати, часики-то мои он по сей день носит.

– А как же дальше?

– Да вот так, старшего моего в Галиции пуля нашла, жена в девятнадцатом Богу душу отдала, младшенького краскома под Царицыном казачья шашка достала, так что я один, как перст.

Андрианов перекрестился.

– Давай помянем, – Шарапов разлил водку.

Молча выпили не чекаясь.

– Так как же Вы сейчас, Орест Петрович?

– Служу конторщиком в Жилтовариществе, жалование какое-никакое, паек. Да вот талант у меня проявился, каллиграфический почерк. Ко мне люди идут. Кому жалобу, кому прошение написать. А они мне или деньги, или продукты.

Шарапов откупорил вторую бутылку.

– Он, Алексеич, у меня делопроизводство ведет, так что с голодухи не помрет. Ты, Орест Петрович, давай по делу.

Налили и выпили по новой.

Андрианов закурил и начал:

– Видите ли, у меня был секретный сотрудник. Очень хороший, ему за знаменитое дело с морозовскими бриллиантами сам Белецкий, товарищ министра внутренних дел, золотые часы пожаловал. Имя я его называть не буду, а псевдоним его был «Барин». Вращался он в кругах самых разных, от московского и питерского дна до светских домов. Как он туда попадал, только ему да Господу Богу известно. Играл удачно, на бильярде королем слыл, на бегах рисковал по мелочи, но успешно. На Бирже по мелочи поигрывал, с этого и жил, ну и, конечно, у нас на помесячном жаловании состоял.

– А он жив? – спросил Леонидов.

– Да что с ним будет, такой как он, при любой власти свой бутерброд с маслом иметь будет. Так в восемнадцатом году он мне сообщил, что некая организация аристократов создала Союз спасения императора Николая Александровича и начала собирать фамильные драгоценности для проведения акции по освобождению царя. За се ценности отвечала княжна Ольга, племянница великого князя Сергея. Ценности переправили в Москву. Царь тогда был в Тобольске, какой у них план был – не знал «Барин», но ценности пропали. До «Барина» дошел слушок, что о деле этом знал Иван Федорович Манасевич-Мануйлов…

– Погодите, погодите, Орест Петрович, – удивился Леонидов, – его же в том же году расстреляли, когда он пытался бежать в Финляндию.

– Вы же прекрасно понимаете, Олег Алексеевич, что Манасевич Мануйлов был не только журналист, но и чиновник политической полиции, друг Распутина и на жаловании у Дмитрия Львовича Рубиншейна. Он ему и сообщил о Союзе и ценностях. И как стало известно «Барину», Рубинштейн из Финляндии прислал людей, те тайник Союза грохнули, а ценности перепрятали.

– А может, вывезли?

– Нет. Спрятаны они здесь, иначе зачем же княжна Ольга с людишками из Европы сюда прикатила. Позор на ней, не уберегла общее добро, вот и хочет отмыться перед высшим светом. Я как Вашу статью прочитал, понял – она это.

– А чего же гадать, – вмешался в разговор Шарапов, – вот альбом, здесь все Романовы и их родня. Давайте посмотрим.

Леонидов схватил альбом, начал листать.

С фотографии глядела на него женщина из кафе «Домино».

– Орест Петрович, Вы мне можете устроить встречу с «Барином»?

– Не обижайтесь, Олег Алексеевич, я хоть и бывший сыщик, но… Не могу я сдать секретного сотрудника. Тем более, я его дело из сыска забрал, когда меня поперли. Встретиться с ним могу и расспросить, что Вас интересует, Вы мне вопросики на бумажке набросайте.

Лещинский и Мартынов.

Ветер сек лицо снежной крупой, и Лещинский плотнее закутался в шарф и поднял воротник косторового пальто и глубже нахлобучил вытертую кубанку, когда-то серого каракуля.

У лавки с надписью на стеклах «Старые вещи» стоял замерзший мальчишка-папиросник, он так продрог, что уже не кричал, рекламируя товар, а только приплясывал.

– Замерз, бедолага? – спросил Лещинский.

– Купи папирос, богатый барин, – прохрипел мальчишка.

– Дай пяток «Иры». – Лещинский протянул деньги.

Парень открыл латок, достал папиросы.

Пошел к арке.

Они подошли с двух сторон.

Один в черной коже, дугой в штатском.

– Лещинский Александр Германович, ЧК. Вы арестованы.

На письменном столе лежали ключи от квартиры, кожаный портсигар с монограммой «АЛ», коробка спичек в серебряном футляре, удостоверение личности, деньги и темно-вишневый сафьяновый бумажник в выдавленным памятником Петра и тремя золотыми уголками.

Мартынов взял бумажник.

– Красивая вещь. Знаете, я паренек с окраины.

Лещинский скептически улыбнулся.

– Так вот, – продолжал Мартынов, – у нас много голубятен было. Я тоже гонял, любил это занятие.

– Больше, чем нынешнюю службу? – ехидно поинтересовался Лещинский.

– А знаете, больше, Александр Германович, больше. Так вот. Был у меня турманок, хороший, его многие угнать хотели, и угоняли, но он всегда ко мне возвращался…

– Зачем Вы мне это рассказываете?

– А затем, гражданин Лещинский, что Ваш бумажник сродни моему турману.

– Поясните Вашу странную аллегорию.

– Очень просто. Ваш лопатник, как говорят бандиты, к Вам тоже возвращается.

Мартынов положил на стол заполненный протокол.

– Это Ваша подпись?

– Да.

– Инспектору Уголовного розыска Тыльнеру Вы показали, что на квартире Громовых бандиты забрали Ваш бумажник, и подробно описали его. Так?

Лещинский молчал.

– А вот показания гражданки Ерохиной, где она сообщает, что видела, как у Вас изъяли бумажник, а потом обратила внимание, что в кафе «Домино» Вы достали точно такой же бумажник и рассчитывались за стол. Было такое?

Лещинский молчал, глядя поверх головы Мартынова, щека его дергалась нервным тиком.

– Да успокойтесь Вы, закурите.

Мартынов подвинул Лещинскому его портсигар.

Арестованный дрожащими руками достал папиросу и никак не мог зажечь спичку.

– Эх, – Мартынов встал, крутанул колесико зажигалки, сделанной из винтовочной гильзы, – эко скрутило-то Вас, Александр Германович, нервишки ни к черту, с таким здоровьем в наводчики не идут.

– Что со мной будет? – срывающимся голосом спросил Лещинский.

– Скажу честно. Дела Ваши не в шоколаде, а наоборот, в дерьме. У Вас два пути за дверями моего кабинета. Лет десять лагеря, но думаю, трибунал, как идейно-чуждому, отправит Вас в лагерь.

– А второй, – Лещинский глубока затянулся.

– А второй – жизнь, свобода и интересная работа.

Мартынов встал, подошел к сейфу, вынул листок бумаги, положил его перед Лещинским.

– Подпишите – будете жить, и неплохо.

Лещинский прочитал.

– Я должен стать провокатором.

– Господь с Вами. Провокаторы в Охранке работали, а Вы будете секретным сотрудником ВЧК.

– Я могу подумать?

– Три минуты. Ваша банда по Москве рыщет.

– Я подпишу.

– Мудрое решение, – Мартынов поднял трубку телефона, – Катя, принеси нам чайку послаще, да бутербродов побольше.

Он положил трубку, улыбнулся.

– Ну а теперь начнем разговор, благословясь.

Зачатьевский монастырь.

Бойцы Летучего отряда Московского уголовного розыска окружили Зачатьевский монастырь.

Командир отряда подошел к Тыльнеру:

– Все, товарищ Тыльнер, запечатали, лихо не проскочит, можете начинать.

– А ты зачем пулеметы приволок?

– Для перепугу, – засмеялся начальник отряда.

– Жаль, что у тебя гаубицы нет.

– Жаль, – серьезно ответил начальник, – с ней большой шорох можно было навести.

– Пошли, – повернулся Тыльнер к оперативникам, – наш выход, товарищи.

Шесть сотрудников направились к монастырю.

Вот и маленькая, но массивная дверь, обитая металлическими пластинами.

Тыльнер понял с земли здоровенный камень и начал стучать в дверь.

Никакого эффекта.

– Надо взламывать, – сказал он.

– Гриша, – засмеялся начальник Летучего отряда, – давай я ее гранатой разворочу.

– Говорил я уже, – засмеялся Тыльнер, – гаубицы тебе не хватает.

Оловянников подошел к двери, осмотрел ее внимательно, даже рукой поводил.

– Не нужно гранаты, я у твоего шофера цепь видел.

– Ну и что? – удивился начальник Летучего отряда.

– А мы цепь оденем на эту скобу и на крюк грузовика и выдернем дверь.

– Гений, Оловянников, стратегический ум, – хлопнул его по плечу начальник отряда.

– Просто я, граждане оперативники, мастеровой человек.

Пыхтя, подъехал грузовик.

Оловянников начал прилаживать цепь.

И вдруг дверь распахнулась.

На пороке стоял старичок в монашеской скуфейке на голове, в кортком армяке и обрезанных валенках.

Он с укором смотрел на направленные на него пистолетные стволы.

– Вы кто будете-то, добрые люди, – заикаясь спросил он.

– Милиция, – ответил Тыльнер.

– Это по-старому…

– По-старому полиция, дед, – ответил начальник отряда, – а ты кто будешь?

– Я сторож здешний.

– Почему так долго не открывал, оглох?

– Так пока дошел, ноги-то не те.

Тыльнер опустил наган и шагнул к двери.

– Кто сейчас живет здесь?

– Только я с котом. Жили здесь артисты. Женщина красивая и четверо молодых мужчин, но съехали.

– Давно?

– Вчерась.

– А куда уехали, Вы нам не подскажите? – Тыльнер изобразил самую очаровательную улыбку.

– Так домой в Саратов. У них артиста одного ограбили и ранили.

Тыльнер достал из кармана бумагу.

– Вот, доблестный страж, ордер на обыск. Читай.

– Да малограмотный я. Чего читать-то. Вы с наганами, значит, власть. Заходите обыскивайте, а я за свечами пойду, у нас ликтричества нет.

– Оловянников, – скомандовал Тыльнер, – проводи дед.

Повернулся к оперативниками:

– Все фонари керосиновые забирайте из машины, там тьма египетская.

– Гриша, – командир отряда положил руку на плечо Тыльнеру, – у меня переносной прожектор есть, работает от двух аккумуляторов от грузовиков «Руссо-Балт». Сооружение тяжелое, никому не даю, но тебе пожалуйста. Таскать его будут четыре бойца, они с ним постоянно работают.

– Век не забуду, – обрадовался Тыльнер, – Ермаков, бери нашу машину и гони в местный милицейский участок, привези надзирателя, который за монастырь в ответе.

Гостиница «Метрополь».

В ресторане «Метрополь» за столиком рядом с фонтаном сидели Елена Иратова, Юрий Саблин и Яков Блюмкин.

– Подумать надо, еще три года назад здесь заседал Совнарком. Люстры были в чехлах, бархат с диванов срезан, в фонтане кучи окурков, а сейчас ресторан европейского класса.

Саблин взял судак с соусом, осмотрел внимательно.

– Это же серебро, Яша.

– Конечно, вон видишь мэтр у эстрады стоит?

– Вижу.

– Великий человек Павел Петрович Самохин. Он всю эту красоту сберег, ну а бархат достали. Ты на витражи посмотри… Лучший ресторан Москвы.

Подошел официант, разлил по рюмкам водку мужчинам, вино даме.

Второй ловко расставил закуски.

Поклонились и исчезли.

– Старая школа, – восхитился Саблин, – мы с отцом в былые времена заходили сюда частенько. Слава Богу, жизнь налаживается.

Степенно подошел Павел Петрович.

Левую руку он держал за спиной.

Поклонился Саблину.

На нем китель с разворотами и двумя орденами сидел как влитой, улыбнулся, как старому другу, Блюмкину.

– Позвольте, дорогие, – здесь Павел Петрович запнулся, потом выдавил, – товарищи от всего нашего заведения преподнести цветы любимой актрисе Елене Сергеевне Истратовой.

Мэтр из-за спины, словно фокусник, извлек букет роз.

– Спасибо, – Лена одарила мэтра самой обольстительной улыбкой.

Павел Петрович еще раз поклонился.

– Приятного аппетита.

Тут же появился официант с вазой.

– Позвольте-с, цветы-с влагу-с любят.

– Вы видите, милая Лена, как Вас любят в Москве? – спросил Блюмкин.

– Неожиданно, – Лена развела руками.

– Но заслуженно, – Саблин понял бокал, – за Вас, за Ваш талант…

– И красоту, – добавил Блюмкин.

Выпили.

– Я слышал, – Блюмкин повернулся к Саблину, – у тебя намечается новоселье.

– ЧК знает все, – засмеялся Саблин, – получил ордер на квартиру на Молчановке, ну знаешь, дом со львами у дверей.

– Как же не знать.

– Одрер на мебель. В этой квартире когда-то жил писатель граф Толстой, у него была прекрасная мебель из карельской березы, в трех комнатах она осталась, ее приводят в порядок реставраторы. Там до меня жил революционный матрос, потом какой-то бандит…

– Я знаю, – перебил его Блюмкин, – его Жора Тыльнер брал, там перестрелка была.

– Вот-вот, – продолжал Саблин, – мои специалисты восстанавливают все, как было.

– А сколько всего комнат? – поинтересовалась Лена.

– Пять. И комната для прислуги рядом с кухней.

– Куда тебе столько? – удивился Блюмкин, – совсем обуржуазился?

– Гостиная, столовая, библиотека, мой кабинет, будуар жены.

– Так ты же холост.

– Пока, – Саблин улыбнулся Лене, протянул к ней свой бокал и они чокнулись.

Зачатьевский монастырь.

В келье на стенах колыхались тени в свете свечей.

Перед Тыльнером стоял участковый надзиратель в старой милицейской поношенной шинели.

Кубанку он держал в руках, вытирая ею пот со лба.

– Ну проверили Вы, Конев, у них документы, а дальше что?

– Так все бумаги были в порядке, товарищ субинспектор. Печати, подписи Саратовского исполкома, паспорта, вызов из Москвы, подписанный наркомом Луночарским, ордер временного заселения в монастырской гостинице, печать Моссовета.

Надзиратель снова проехал по лбу кубанкой.

– Да положите Вы шапку и садитесь, – сказал Тыльнер, – разве Вы не получали ориентировку Угрозыска о банде французов?

– Мне ее никто не показывал, и здесь я бывал дважды, со сторожем Самсоном разговаривал. Он говорил, что артисты живут тихо, подкидывают ему продукты из пайков. Продукты проверил, такие пайки выдают в профсоюзе РАБИС.

– Хорошо, Конев, идите в соседнюю комнату и напишите рапорт на мое имя.

Надзиратель ушел, а Тыльнер начал рассматривать мелочи, которые удалось собрать при обыске.

На столе лежали четыре жемчужины, пустой флакон от французских духов «Лоричан», окровавленные бинты, пустая обойма от маузера.

– Нашли, – в комнату-келью вошел Оловянников.

Он расстелил на полу рогожу.

– Заносите.

Оперативники начали складывать на нее пальто, подушки, пустые бумажники, брюки.

Тыльнер посвятил фонарем.

– Смотри-ка, Спирькины вещи, а шубы женские, по описанию те, что у Громовых похищены, похожи. Давайте…

Он не успел договорить, в коридоре раздался шума, вспыхнули фонари.

Тыльнер успел выхватить наган.

– Стоять! Руки вверх! Бросай оружие! ЧК!

– Вот тебе и на! – ахнул один из чекистов. – Товарищ Тыльнер.

– Именно, коллеги, Уголовный розыск, проводит обыск в этом помещении.

Вошел Мартынов.

– Не дела, Жора, от товарищей по оружию скрывать бандитское гнездо.

– Федор Яковлевич, я как только адрес узнал, немедленно Вам позвонил, Вас не было, я дал телефонограмму.

– Кто ее принял?

– Сейчас, – Тыльнер достал из кармана пиджака записную книжку, полистал страницы. – Коношин, он принял.

– Но у нас нет такого сотрудника. Ты ничего не перепутал?

– У нас все в журнале записано.

– Разберемся, – задумчиво сказал Мартынов. – Ну что нарыли?

– Вот, все носильные вещи с грабежей.

– Все цело?

– Да.

– Значит, или у них не было перекупщиков, или они грабили, чтобы мы поверили в новую банду.

– А деньги в поезде, а ценности с квартиры Громова.

– Ценности уходят сразу, а деньги есть деньги, они пока следов не оставляют. Забирай вещи, это твоя епархия, вызывай потерпевших. Больше ничего, кроме жемчужин, флакона и бинтов?

– Сторож сказал, что к раненому приезжал врач. Низкого роста, лицо бритое, пенсне, дорогая шуба, он его и забрал.

– Вот это уже кое-что. Работай, Гриша, а мы на Лубянку.

Редакция «Рабочей газеты».

У машбюро в редакции «Рабочей газеты» толпились сотрудники. Они вырывали друг у друга отпечатанные страницы.

Леонидов выглянул из своей комнаты, увидел людей у машбюро и довольно улыбнулся.

Редактор вычитывал полосу. В кабинете было нестерпимо жарко.

– Ну давай, Олег, давай, вся редакция гудит.

Главный взял текст, вслух прочитал заголовок: «Бриллианты для княжны». Любопытно.

Он начал читать. Читал он профессионально быстро.

Положил материал на стол.

– Здесь все верно?

– Да, – Леонидов закурил.

– Поздравляю. Это бомба.

Редактор взял лист бумаги, написал, протянул Леонидову:

– Получи повышенный гонорар, в бухгалтерии деньги есть, а моя премия иная.

Редактор встал, подошел к сейфу:

– Ордера получили. Что возьмешь?

– А чем порадуете?

– Ордер на галоши, на отрез шинельного сукна и на сапоги.

– Давайте сапоги, они лишними не бывают.

Редактор протянул Леонидову синюю бумажку.

– Владей. Я дам команду, чтобы пересняли из альбома фото княжны и дадим полосу. Дерзай.

Леонидов вышел.

Редактор полистал страницы. Закурил. Поднял трубку телефона.

– Девушка, коммутатор МЧК… МЧК? Соедините меня с товарищем Манцевым… Редактор «Рабочей газеты».

Кафе «Домино»

В кафе «Домино» было непривычно пусто.

Олег оглядел зал, увидел знакомых.

Подошел.

– А где все? Сергей, Таня…

– А ты не знаешь?

– Нет.

– Они куда-то укатили в спецвагоне с железнодорожным начальником любителем поэзии.

– Это здорово. Гриша Орловский не появлялся?

– Да вон он в углу за сценой сидит.

Художник-ювелир Гриша Орловский сидел один и грустно выпивал.

– Здравствуй, Олежек. Садись, у меня есть виски…

– Что?

– Виски. Одни клиент натурой рассчитался. Десять бутылок не пожалел.

Орловский достал из сумки, стоящей у стула, большую плоскую бутылку, налил Олегу.

– Бутылку прячу от стрелков, а то налетят, ничего своим не достанется.

Они выпили.

– Гриша, у меня к тебе дело.

– На сорок тысяч, – улыбнулся Гриша.

– Вроде того, мне нужна серебряная роза.

– Серебряная роза. Но у меня ее нет.

– А сделать можешь?

– Естественно, но нет серебра.

Олег достал из кармана портсигар, положил на стол.

– Ничего себе, – Гриша взвесил портсигар на ладони. – Вещь то какая красивая. Не жалко?

– Нет.

– Сделаю. Когда надо?

– Через четыре дня у Лены премьера.

– Здорово придумал. Сделаю. Послезавтра приезжай ком не, часика в три. Помнишь еще, где моя мастерская?

– Помню. Сколько я тебе буду должен?

– Ты что, Олег, это я тебе всю жизнь должен буду. Ты же меня в Кронштадте от расстрела спас. От Саблина и его ребят. Я как его здесь вижу, так ночь не сплю.

– Так не пойдет, Гриша. Труд должен быть оплачен.

– Ладно, если так, достань мне какие-нибудь ботинки. Видишь, у меня подошва проволокой перекручена.

– Нет ничего проще, – Леонидов достал из кармана синюю бумажку, – получи ордер на сапоги.

Квартира Леонидова.

За окном ночь крутила вокруг фонаря снежную крупу.

– Метель за окном, Нюша, – сказал Леонидов, – через десять дней Новый год.

В квартире уютно светила лампа под зеленым абажуром на столе, буржуйка раскалилась докрасна. Олег подошел к письменному столу, посмотрел на портрет Лены.

– Нюша, давай ее снимем, мы с тобой ей в друзья не годимся.

Леонидов потянулся к портрету.

В дверь громко постучали.

Олег взглянул на часы.

Десять минут двенадцатого.

Он открыл ящик письменного стола.

Вынул браунинг.

Передернул затвор, поставил на предохранитель.

Подошел к двери.

– Кто?

– Откройте, ЧК.

Леонидов открыл замок.

Сделал два шага назад.

Выдернул из кармана браунинг.

На пороге стоял Мартынов.

– Василий Николаевич, мы к нему в гости, а он нас со стволом встречает.

В квартиру вошел Манцев.

– За поздний визит простите. Пустите.

– Прошу.

– Мы не с пустыми руками, – Мартынов поставил на стол бутылку коньяка, положил сверток. – Здесь натуральный лимон и ветчина.

– Да, закуска знатная, – засмеялся Леонидов, – вы с работы. Значит голодные.

– Есть малость, – сознался Мартынов.

Леонидов достал из-за окна сковородку со свининой и солдатский котелок с жареной картошкой, поставил на буржуйку и начал сервировать стол.

Манцев сел рядом с Нюшей и почесал ее за ухом. Кошка доверчиво потерлась о его руку.

– Есть такая примета, – сказал Леонидов, – если коша доверяет человеку, значит он добрый.

– К сожалению, обо мне это знает только Ваша кошка, – печально ответил Манцев.

Он встал, прошелся по комнате.

Долго смотрел на потрет Иратовой.

Задержался у фото Леонидова в форме Союза Городов, с Георгиевским крестом на груди.

– Солдатский Георгий. Большая награда. Не боитесь держать это фото на всеобщем обозрении?

– Не боюсь, Василий Николаевич. Мне стыдиться нечего. Я журналист, жизнь свою прожил честно.

– Это мы знаем, Олег Алексеевич, – ответил Манцев.

– Прошу, – Леонидов рукой показал на накрытый стол.

Сели.

Выпили по первой.

– Олег Алексеевич, – Манцев из кармана кителя вынул статью Леонидова, – мы ее прочли. Спасибо Вам. Мы многое поняли об этой группе.

– Банде, – поправил Леонидов.

– Нет, дорогой друг, группе, я бы назвал ее контрреволюционной. Мы просим Вас воздержаться от публикации.

– Олег, – вмешался Мартынов, – мы вышли на них. Твоя статья может испортить все дело. Ты написал классно. И ты напечатаешь ее недели через две, мы посоветовались с руководством, тебе разрешили принять участие в разработке этой группы.

– Не может быть, – ахнул Леонидов.

– Может, – засмеялся Манцев, – нам нужна Ваша статья. Завтра приезжайте к нам, получите мандат и познакомитесь с интереснейшими документами. За это и выпьем.

Они чокнулись.

Премьера.

Сцена была залита светом.

Занавес поднимали.

Актеры выходили на поклон.

– Иратова! Браво! Бис!

Неслось из зала.

Лена одна вышла на поклон.

Двое командиров, затянутых ремнями, принесли и поставили у ее ног две корзины цветов.

Зал неистовствовал.

Леонидов вышел из зала и пошел к выходу за кулисы.

Постоял, переминаясь.

Поднялся по ступенькам.

Навстречу ему по узкому коридору шли Лена с цветами, звенящий шпорами Саблин и Блюмкин в новой форме ОГПУ.

– Я поздравляю тебя, Лена. Ты играла великолепно.

– Спасибо, Олег. Большое спасибо. Я рада, что тебе понравилось. Извини, мы спешим.

Саблин и Лена прошли.

Блюмкин задержался.

– Хорошая пара? – спросил он.

Леонидов молчал.

– А что же без цветов?

Леонидов вынул из кармана серебряную розу.

– Вот это да, – ахнул Блюмкин. – Ты, Олег, не сердись на меня. Ты знаешь, мне известно многое. Она не стоит тебя. Это говорит твой друг Яша Блюмкин. Поверь мне.

Леонидов молчал.

Блюмкин хлопнул его по плечу и пошел догонять красивую пару.

Серебряная роза лежала на ладони Олега, в тусклом свете настенных бра она лучилась голубоватым таинственным цветом.

Лапшин.

Паровой трамвай, сипло крича стареньким свистком, бежал в сторону Петрово-Разумовской сельскохозяйственной академии.

Лапшин сидел у окна, мимо проплывали рощи, засыпанные снегом, одинаковые деревянные домишки и снова рощи.

– Благодать-то какая, – сказал сосед, крепкий старик в романовском полушубке, – от Савеловского вокзала отъехали всего ничего, а будто в другой мир попали.

– Вы, уважаемый, Москву, видать, не жалуете? – усмехнулся Лапшин.

– А за что ее жаловать-то. Бесовский город. Пропала наша Москва, как есть пропала.

Паровозик засвистел, начал притормаживать.

– Третья сторожка, – хриплым, простуженным голосов объявил кондуктор.

Состав заскользил, тормозя.

Лапшин поднялся и пошел к выходу.

Лапшин стоял у деревянного павильончика, глядя вслед знаменитому паровому трамваю.

Потом пошел по протоптанной дорожке.

Вышел к дачному поселку.

Шел мимо когда-то нарядных домиков.

Остановился у высокого забора.

Открыл калитку.

Дом Веденяпина, двухэтажный, с двумя застекленными террасами, был в полном порядке, разительно отличаясь от соседних дач.

Лапшин прошел по расчищенной дорожке.

Поднялся на крыльцо, крутанул ручку звонка.

Дверь открылась сразу.

На пороге женщина в пестром фартуке.

– Вам кого?

– Мне бы Алексея Гавриловича.

– Заходите, хозяин дома. Алексей Гаврилович! К Вам господин!

По лестнице со второго этажа спустился хозяин в пестром бархатном халате.

– Кто же ко мне по утру…

Присмотрелся. – батюшки, кого я вижу. Вот уж гость нежданный. Проходи, раздевайся. Как ты меня нашел?

– Добрые люди подсказали.

– Да, – Веденяпин зло прищурился, – свет не без добрых людей. Проходи, завтракать будем. Груня! Накрой завтрак в столовой.

Сидели за столом, уставленном закусками.

Веденяпин взял бутылку, разлил по рюмкам.

– Я спозаранку не пью, но ради такого гостя. Прошлым летом яблок много уродилось. А Груня у меня мастерица самогонку гнать. Вот и сделали, попробуй, не пожалеешь.

Чокнулись, выпили.

– Ты, Афоня, человек фартовый.

– Как это?

– А просто очень. Я слышал, ты в Екатеринославе мокруху учинил, так ушел. Сабона шлепнули, а ты на то дело идти остерегся. Мельницу твою взяли, а ты опять ушел.

– Конечно, фарт есть. – Лапшин выпил еще рюмку, закусил моченым яблочком. – Но фарт, друг мой Леша, химера. Его организовать надо. У меня свои людишки есть, они вовремя предупреждают.

– В самой ЧКе? – удивился хозяин.

– Там тоже люди имеются, которые сладко пить, да вкусно жрать любят, и с бабенками пошалить.

– Доброе дело. Доброе.

Хозяин выпил, закусил картошкой жареной.

– Говори, с чем пришел? – ты ювелирный на Кузнецком, дом 7, помнишь?

– Пале-Рояль?

– Именно. Так я дело поставил, как его взять.

– А я причем? Я не налетчик.

– Там три сейфа фирмы «Брилль и сыновья», а в них рыжики и розочки.

– Афоня. Нынче дело такое, что без жиганства заработать можно. Я местной власти сунул, они мне заводик – не заводик, фабриченку – не фабриченку, в общем, большие мастерские отдают. Найму людей, буду по металлу работать.

– Да, это дело, – серьезно ответил Лапшин, – хорошо придумал. Пока большевики во второй раз частный капитал не прикрыли, вполне можешь хорошую деньгу сбить. Но ты же медвежатник от бога. А дело минутное. В доме пять я своего человека истопником в котельную устроил. Мы с ним пять ночей стену курочили и ход сделали под хранилище. В новогоднюю ночь, когда все гулять будут, пол вскроем и войдем.

– А снегирь?

– А он один на весь Кузнецкий мост, его добрые люди напоят.

– Значит так, Афоня. Я под делом твоим подписываюсь. Прихожу, вскрываю сейф и ухожу. За это ты мне платишь…

Веденяпин на папиросной пачке написал сумму.

– Половину сейчас, половину как работу сделаю.

Лапшин прочел, головой покачал.

– Не много?

– В самый раз. Я же в долю не иду.

– И то правда. – Лапшин из кармана пиджака вынул пачку денег, похожую на завернутый в газету кирпич, положил на стол.

– Считать будешь?

– Верю.

– Тогда тридцать первого, в полдвенадцатого у дома пять.

– Заметано, – Веденяпин разлил по рюмкам, – за дело пить – примета плохая, давай с наступающим.

– Давай, чтобы он к нам добрее был.

Чокнулись, выпили.

Премьера.

На темной Триумфальной площади, словно сказочный дворец, горел огнем кинотеатр Ханжонкова. Электролампы ярким квадратом освещали афишу с надписью «Последняя встреча» и портреты Елены Иратовой и Владимира Максимова на фоне алого пожара.

Даже знаменитый матовый фонарь у входа восстановлен, и он освещал лица людей, стоящих в очереди к кассе мертвенно-бледным светом.

Подъезжали авто, спешили дорого одетые дамы и их спутники на первый премьерный сеанс.

Леонидов протиснулся сквозь толку, предъявил билет и вошел в фойе.

Первым, кого он увидел, был нарком Луночарский, который, сияя пенсне, шел ему навстречу.

– Здравствуйте, несговорчивый товарищ Леонидов.

– Добрый вечер, Анатолий Васильевич.

– Ваше место в кинокомитете пока свободно, – лукаво улыбнулся Луночарский.

Он повернулся к своей спутнице – красавице актрисе Розонелли:

– Ты подумай, этот человека отказался от руководящего поста в кинематографе.

Актриса ничего не ответила, только ослепительно улыбнулась.

– Это не мое место, Анатолий Васильевич, я журналист, кабинетная работа не для меня.

– Вам виднее. Но я прошу завтра навестить меня, я недавно перечитал Ваши очерки о Кронштадте. Нам очень нужен патриотический сценарий. Так я жду Вас завтра в два.

Луночарский со спутницей, не дожидаясь ответа Леонидова, повернулся и зашагал ко входу в зал.

И тут раздался первый звонок.

Олег не уставал раскланиваться со знакомыми. Актеры, журналисты, писатели, партчиновники и, конечно, чекисты.

Кто-то взял Леонидова под руку.

Он обернулся.

Ему улыбался Блюмкин.

– Я думал, ты не придешь.

– Почему?

– Так.

– Я хочу посмотреть фильму. О ней так много говорят еще до выхода на экран.

– Сядем вместе?.. – поинтересовался Блюмкин.

– С удовольствием, по-моему, твой друг Саблин в ложе.

– Он мне не друг. Просто приятельствуем.

– Извини, я не знал.

– Друг – это человек, к которому не страшно повернуться спиной.

– Даже так.

Они уселись на свои места.

На сцену поднялся Луночарский.

– Дорогие товарищи. Открою вам секрет. Я видел практически весь отснятый материал, поэтому могу сказать, что это первая революционная трагическая мелодрама.

Он помолчал, снял пенсне.

Близоруко прищурившись, посмотрел в зал.

– Создателям ленты удалось передать дыхание нашего непростого, но героического времени.

На сцену поднялся человек во фраке, сел к роялю.

– Это композитор Леонид Николаев, – продолжал нарком. – Он специально написал музыку для сопровождения ленты, и смею вас заверить, прекрасную музыку. Но давайте смотреть.

Свет в зале начал медленно гаснуть.

На экране появилась надпись «Конец фильма».

Композитор исполнил последний аккорд.

Свет зажегся.

На сцену поднялись актеры и режиссер, оператор, художник.

Они кланялись, а зал гремел аплодисментами.

Из ложи вышел стройный красавиц Юрий Саблин с огромным букетом роз.

Звеня шпорами, пошел к сцене.

Зал затих.

– Вот видишь, – зло прищурился Блюмкин, – фильма о Гражданской войне. Героиню экрана благодарит герой тех сражений. Все по системе Станиславского.

– Не злобствуй, Яша, смотри, как зал принимает ленту.

– Пошли на банкет, у меня есть приглашение для тебя, – Блюмкин достал из кармана красочный билет.

– Спасибо, я в «Домино».

– Не хочешь видеть героиню?

– Просто у меня дело.

– Ну значит увидимся.

Леонидов шел по Тверской.

У Страстной площади увидел светящую стеклянную дверь с надписью «Зайди, приятно удивишься». Под ней была изображена рюмка.

Народу в заведении почти не было.

Олег подошел к стойке, за которой скучал усатый буфетчик.

– Доброго здоровья, – оживился он, – чего изволите, сударь?

– Добрый вечер, а изволю я стаканчик белого хлебного.

– Понимаю-с.

– И кусочек селедки на черном хлебе.

– Стаканчик какой изволите?

Буфетчик поставил на стойку стограммовый граненый шкалик и такой же стакан.

– Большой.

– Сейчас сделаем. Специально для вас имеем селедочку.

– Не люблю пить один, – улыбнулся Леонидов, – составь компанию, братец.

– За честь почту.

Выпили. Помолчали.

Леонидов достал деньги, рассчитался.

– Сдачу оставь себе.

– Благодарствую, господин подполковник.

– Почему подполковник? – удивился Олег.

– Стать, выправка и возраст не поручика.

– Глаз-ватерпас. Будь здоров.

– Заходите, мы таким гостям всегда рады.

Леонидов вышел на Тверскую, закрыл зажигалку ладонью, прикурил.

От стены отделилась девица в пальто с меховым воротником.

– Пойдем ко мне, мужчина. Не пожалеете, я очень испорченная.

– Некогда, дорогуша, другим разом.

Девица отошла потом повернулась.

– А папироской не угостите?

– Это пожалуйста.

От Страстного монастыря шел трамвай.

Он радостно звенел, пересекая Тверскую.

Все окна горели ярким желтым светом.

Да и сама Тверская мерцала окнами домов, витринами магазинов, вывесками ресторанов и кафе.

– Налаживается жизнь, – сказал Леонидов.

– Вы мне? – обернулся случайный прохожий.

– Да нет, я себе, – засмеялся Леонидов.

– Бываем, – прохожий помахал рукой и скрылся в мерцающем полумраке улицы.

Кафе «Домино».

При входе Леонидова встретил Николай Николаевич, директор кафе поэтов.

– Олег Алексеевич, где встречаете Новый год?

– Здесь, конечно.

– Тогда прошу приобрести билетик.

Олег взял билет, посмотрел на цену.

– Ого!

– А что Вы хотите? Знаете, сколько расходов Вам один?

– Да.

Леонидов огляделся и не узнал кафе.

Закопченная грязная стена сияла разноцветной краской. Розовой, черной, зеленой и золотистой.

– Когда вы успели?

– Успели.

В зале больше не было «буржуек», помытые окна отражали свет люстры, исчезли со столов керосиновые лампы, вместо них стояли электрические с розоватыми абажурами.

Четыре художника расписывали стены: кубист, абстракционист, модернист и последователь «Могучей кучки».

На золотистой стене колосилась рожь, висело над ней веселое солнце, а по дороге шел кудрявый парень с тальянкой, очень похожий на Сергея Есенина.

– Вот это да! – обрадовался Леонидов.

– Это наш сюрприз Сергею Александровичу.

– Налаживается жизнь, Николай Николаевич, – весело сказал Леонидов.

– Слава Богу, электричество дали, котельные заработали, продукты появились. Слава Богу. Поужинаете?

– Обязательно.

Леонидов сел за стол.

Появилась официантка.

– Добрый вечер, Олег Алексеевич, рекомендую салат «Домино» и колбасу по-извозчичьи в горшочке.

– Несите.

– А выпить?

– Как всегда и кофе.

К его столу подошел «благородный отец» и красивая актриса Таня.

– Не прогонишь?

– Садитесь, я очень рад. Танечка, чем Вас угостить?

– Только кофе.

– А я возьму то же, что и ты.

– А ты, Михаил Романович, откуда знаешь, что я заказал?

– У них больше ничего нет, – засмеялся по-театральному громко «благородный отец».

– Олег, – Таня посмотрела на Леонидова огромными синими глазами, – Вы на Новый год будете здесь?

– Обязательно, я уже и билет купил. А Вы, Таня?

– Непременнь. Правда, у нас в театре традиционный капустник, но я приду и будут петь.

– Значит, я не зря купил билет.

– Спасибо.

В зал вошли трое одетых в хорошие заграничные пальто и не московские светлые зимние кепки.

В руках у каждого была большая коробка, упакованы в разноцветную бумагу.

К ним бросился Николай Николаевич.

– Глеб, голубчик, неужели привезли?

– А как же, наше слово – закон. Вот коробка из Риги, эта из Варшавы.

– Батюшки, – удивился «благородный отец», – это же наши кожаные ребята.

Глеб подошел к столу.

– Здравствуйте вам. Привезли елочные игрушки. Я из Риги, а Коля из Варшавы.

– Так запросто в Европу за украшениями для елки? – развел руками Леонидов.

– А у нас служба такая, мы же дипкурьеры. Можно мы к вам присядем, у нас напитки неплохие.

Он поставил на стол бутылку виски и ликера.

В зале внезапно началась суета.

Официантки под присмотром Николая Николаевича сдвинули столы, накрыли их скатертями.

– Кто-то собирается крупно гулять, – Леонидов присмотрелся, – я таких скатертей не видел здесь.

– Никто не видел, – прокомментировал «благородный отец», – их вчера саблинский шофер привез.

И словно в подтверждение его слов в зал, нагруженные ящиками водки, вошли два адъютанта красного генерала.

К ним бросился Николай Николаевич.

– Скоро прибудут? – забеспокоился он.

– Через час, так что время есть. Помогите кто-нибудь в машину за напитками.

– Сделаем.

Адъютант оглядел зал и увидел Леонидова.

Звеня шпорами, подошел к его столу.

– Товарищ Леонидов, Вы должны в течение сорока минут покинуть кафе.

– Не понял, – Леонидов встал. – Вы что, пьяны?

– Никак нет, я выполняю поручение товарища командарма.

– А он здоров? А то над нами психолечебница.

– Товарищ журналист, Елене Сергеевне будет неприятно сидеть с Вами в одном зале.

– Пусть домой едет, – Леонидов сел, – а то ей неприятно станет жить со мной в одно городе, в РФСР, на земном шаре, наконец.

Подскочил второй адъютант.

– Нам приказали, если Вы будете упрямится, вывести Вас силой.

– Ну выводи, – зло усмехнулся Леонидов и встал. – Выводи, я жду.

– Ребята, – поднялся «благородный отец», – не делайте глупостей, у нас это не принято.

– Вас это не касается, товарищ артист, поэтому сидите спокойненько.

– А Вы хам, молодой человек, – «благородный отец» вскочил. – За это в приличном обществе, куда Вас, правда, никогда не пустят, бьют по лицу.

– Попробуйте, – засмеялся адъютант.

– Я попробую, – Леонидов вскочил и ударил правым прямым.

Адъютант сбивая стулья, полетел к дверям, чуть не врезавшись в своего начальника, который с Еленой Иратовой весело входи в зал.

Адъютант шлепнулся у его ног.

– Извини, дорогая, – Саблин и Блюмкин подняли адъютанта и посадили на стул.

Блюмкин взял со стола стакан воды и плеснул ему в лицо.

– Я тебе говорил, Юра, что слушать женщин нельзя.

– Хам, – злобно ответила Елена и пошла к накрытым столам.

Когда она проходила мимо компании Леонидова, Татьяна встала, посмотрела на часики-медальон:

– Нам пора, Олег, пошли, опаздывать неудобно. Дай мне пальто.

Леонидов взял со спинки стула пальто Татьяны, оделся.

Лена, которая все слышала, нехорошо поглядела на них.

– Вы, Танюша, испортили отношения с примой, – тихо сказал Леонидов.

– Ничего, переживет, – вмешался «благородный отец», – и право, пошли отсюда, други. Наш буфетчику весь театр завалил осетрами. Где взял – стражайшая тайна. Пошли, поедим жареной рыбки благородной, а у меня в уборной заветная бутылочка припасена.

– Пошли, – согласился Олег.

Когда они проходили мимо Саблина, тот тяжело и злобно посмотрел на Леонидова.

На улице Татьяна, засмеявшись, спросила:

– У Вас много врагов, Олег?

– Ей Богу, не знаю, не считал.

– Если будет считать, прибавьте еще одного.

– Пошли, пошли в храм чувственных удовольствий.

«Благородный отец», словно на сцене, вознес руки.

– Помните, что ночь в пустом театре промывает душу.

МУР.

В кабинете Тыльнера под потолком с жужжанием горела здоровенная лампа.

На диване, столе, стульях были разложены вещи, найденные в кельях Зачатьевского монастыря.

В кабинет двое конвойных ввели Спирьку.

– Здравствуй, начальник, – с порога начал он, – если ты мне это барахло примерить хочешь, пустое дело, чужого не возьму.

– Ах, Спиридон, Спиридон, – покачал головой Тыльнер, – плохо ты о нас думаешь. Снимите наручники.

Наручники сняли.

– Теперь ищи свои вещи, которые французы у тебя помыли.

– Не может быть, – ахнул Спирька, подскочил к дивану и вытащил свое пальто. – Вот оно, сердечное, вот оно, голубушка. Я за него портному харчей гору отдал.

Спирька продолжал рыться в вещах, нашел свои ботинки, шарф, пиджак, брюки и жилетку.

– А часы? Котел с боем был, рыжий, и цепочка рыжая.

– Чего нет, Спиря, того нет. Кто-то другой нашел твой котел, извини, пока не нашли.

– Ну ты, начальник, орел. Истинный Бог, орел. Не даром о тебе общество так хорошо говорит. Поймал фраеров.

– Нет, Спиря, фраера, как ты изволил выразился, частью на свободе. Одного взяли, второго ранили.

– Начальник, угости чайком, я тебе кое-что шепну, только цветных отправь за дверь.

– Подождите в коридоре, – распорядился Тыльнер.

– Может, товарищ субинспектор, на него железо надеть? – спросил старший конвоя.

– Не надо, мы с ним по-хорошему поговорим.

Чай пили молча. После первого стакана Спирька спросил:

– А ты, Федорович, цацками этими, о которых Олег Леонидов писал, и впрямь интересуешься?

– Еще как.

– Тогда слушай. Со мной в камере разные, в все солидные люди сидят. Вчера освободился Коля-ювелир. Знаешь его?

– Шишкин Николай Кузьмич, ювелирная мастерская и торговля в Девятом переулке.

– Точно.

– Так вот, когда мы статейку Леонидова в газете прочитали, он мне поведал… Плесни-ка еще чайку, да сахару не забудь. Вот так…

– Так что ювелир тебе поведал?

– Что он имеет полный список вещей, которые те французы ищут.

– Откуда?

– Я не спрашивал. Ты наши законы знаешь. За лишнее любопытство и язык отрезать могут. Вот такая тебе моя подсказка.

«Французы»

Свет масленых фонарей, называвшихся потайными, вырывал из темноты выкопанную могилу, некрасивый гроб и горку земли.

Княгиня Ольга перекрестила гроб:

– Прощай, Миша. Это я виновата в твоей смерти.

К ней подошел могильщик.

– Пора, барышня. Мало ли что.

– Опускайте.

Трое молодых людей и могильщик начали закидывать могилу землей.

Над кладбищем повисла темнота, только неведомая птица кричала пронзительно и страшно.

– Кто это? – спросил Ольга.

Могильщик распрямился, снял шапку, перекрестился:

– Это чья-то душа тревожится.

Над могилой вырос бугорок.

Ольга достала из кармана три золотых империала, протянула могильщику:

– Как договорились, завтра поставите крест и напишете «Сергей Ротомский – юнкер».

– Многовато даете, барышня.

– Берите и сделайте все, как надо.

У ворот кладбища в темноте возникла фигура человека.

Ольга выхватила из кармана браунинг, ее спутники маузеры.

– Спокойно, княгиня, спокойно. Вы меня не узнаете, Ольга Сергеевна?

Человек чиркнул зажигалкой, зыбкий прыгающий свет на секунду осветил ее лицо.

– Константин Валентинович, – удивилась княгиня, – полковник Прилуков.

– Слава Богу, узнали.

– Как Вы нас нашли?

– Вы же знаете, что искать – моя профессия.

– А если без аллегорий?

– Доктор Румянцев подсказал.

– Зачем Вы пришли? По делам контрразведки?

– Нет, милая княгиня, в Париже я занимаюсь иным делом. Оказываю услуги людям.

– То есть…

– Я частный сыщик.

– Господи, гадость какая. Так зачем Вы здесь?

– Ваш дядя, вернее, Ваша семья, поручила мне вывезти Вас за границу.

– Здесь разговор не получится. Поехали.

– На дачу к доктору в Сокольники?

– Вы и это знаете.

– Увы, профессия.

Георгий Тыльнер

Коля-ювелир ужинал.

Жена тоскала с кухни все новые и новые тарелки с едой.

– Ешь, милок, отощал на большевистских харчах.

Коля выпивал со вкусом, с удовольствием закусывал.

В прихожей забренчал звонок.

– Кого черт несет к ночи, – сказал он, прожевывая кусок кулебяки, – пойди спроси.

Жена влетела в комнату, схватившись за сердце.

– Ты чего?

– Сыскная.

Коля дожевал пирог, поправил брюки и пошел открывать.

В комнату он вернулся с Тыльнером и двумя оперативниками.

– Вы бы хоть снег обтерли с ног, господа красные сыщики. Чего вам надо? Я в домзаке три месяца промотал, меня Народный суд выпустил.

– Знаю, гражданин Щишкин, но мы вас не арестовывать пришли, а за советом.

– Вот-те блин. Ну давай, товарищ Тыльнер, чем могу помогу.

– Это другой разговор. Посоветуй нам, Николай Кузьмич, в твоем доме где найти список дорогих драгоценностей.

– Знаете.

– Знаем.

– А зачем искать, его сам вам отдам.

– Благие дела зачтутся.

Шишкин подошел к буфету, открыл ящик, вынул три листочка.

– Держите.

– Откуда он у Вас?

– Сабона помните, конечно.

– Как не помнить, я его банду громил.

– Так вот он мне этот список принес и наказал, как увижу хоть одну цацку из этого списка, сразу к нему.

– Ну, Сабона нет, он от нас сбежал в город Лебедянь, там вырезал семью своей сестры, и его народ на куски разорвал.

– Ой! – ахнула мадам Шишкина.

– Так что нет у Вас, Николай Кузьмич, перед ним никаких обязательств.

Тыльнер внимательно прочитал список.

– Хоть одна вещь Вам попадалась?

– Нет.

– Описание подробное, но лучше один раз увидеть…

– А вы пойдите к приват-профессору Московского университета Лазареву Алексею Силычу. Он из семьи ювелира, собирает интересную коллекцию копий самых лучших ювелирных украшений. У него несколько подделок вещей из этого списка имеется, и фото есть разных украшений. Сходите, не пожалеете.

– Спасибо, Николай Кузьмич, – Тыльнер встал, – за вторжение позднее не обессудьте, служба у нас такая.

– Так не пойдет, товарищ Тыльнер. Это как же, ночью пришли, натоптали и ушли. Не по-нашему, замоскворецкому. Прошу к столу, закусить, чем Бог послал.

– Спасибо, – Тыльнер поклонился, – мы на службе.

– Да какая там служба к ночи. Люба. Запирай дверь, неси на стол. Народ пришел голодный, пусть отведает замоскворецких пельменей.

Оперативники молящее посмотрели на Тыльнера.

Он глянул на них, усмехнулся.

– Уговорил, Николай Кузьмич.

– Тогда, снимайте обмундировку и к столу, – Шишкин подошел к буфету и вынул две бутылки коньяку, поставил на стол.

– Служба службой, но по рюмке с морозца надо принять.

Дача в Сокольниках

Под потолком горела керосиновая лампа с зеленым абажуром и разноцветными стеклянными висюльками.

Окна дачи покрылись морозным узором, пощелкивали дрова в печтке-голандке.

Княжна Ольга, закутавшись в оренбургский платом, сидела в кресле и курила папиросу, вставленную в длинный черный мундштук.

Полковник Прилуков шагал по комнате.

– Княжна, неужели Вы не понимаете, в какую нелепую авантюру ввязались?

Ольга молча курила, слушала.

– Ваш брат собирал драгоценности для спасения Николая Александровича. Вы вложили в это мероприятие все, что отставила Вам покойная матушка. Светится ее память. Брата убили, ценности исчезли. По салонам ранней эмиграции, те, кто ушел сразу после революции и большевистского переворота поползли слухи, что Ваша семья присвоила собранное. Так?

– Да, полковник, и это было невыносимо. Задели честь моего покойного брата, мою, всей семьи.

– Знаете, в чем Ваша ошибка, княжна?

– Нет.

– Вы и Ваши друзья покинули Россию до Гражданской войны. Вам всем удалось перевести в Швецию капиталы, вывезти ценности и даже антиквариат. Вы ходили на яхтах, по неведомым фьордам, играли в теннис, ездили на лошадях. А в это время люди дрались и гибли. Если бы Ваши молодые люди прошли школу братоубийственной войны, возможно, Вы бы не попали в такое катастрофическое положение.

– Вы преувеличиваете, Константин Валентинович, никакой катастрофы нет.

– Позвольте, княжна, я закурю?

Прилуков сел к столу, достал портсигар, щелкнул зажигалкой.

Помолчали.

– Вы на грани провала. Один из Ваших друзей погиб, второй в ЧК.

– Они ничего не скажет.

– Не уверен. Он слишком молод и неопытен, слишком слаб. Для того, чтобы найти ценности, Вы должны были легализоваться и осесть в Москве, устроиться на работу.

– Пойти пишбарышней к большевикам?

– Да, княжна. А вместо этого Вы придумали историю с французской бандой. Зачем?

– Мы думали отвести от нас внимание чекистов.

– Господи, если Вы шли на такое дело, неужели нельзя было найти опытных, битых, стреляных людей. Профессионалов, бывших контрразведчиков.

– Я хотела сама искупить вину своей семьи, и со мной пошли пятеро честных людей.

– Пятеро влюбленных.

– Пусть так. Но помысли их были чисты.

– Особенно когда они раздевали людей на улицах, – зло усмехнулся Прилуков. – Вы уходите со мной?

– Нет.

– Хорошо. Тогда напишите мне письмо, что Вы отказались от моих услуг и получили валюту. Я буду просить, княжна, Вашего разрешения пробыть здесь до утра, а то ночью трудно добираться до города.

Медвежатник Веденяпин

Медвежатник Веденяпин и представитель исполкома осматривали механические мастерские.

Веденяпин ходил по маленькому цеху, внимательно рассматривал токарный станок, щупал пальцами пересохшие ремни трансмиссии, крутил ржавую ручку тесков.

– Ну что, Алексей Гаврилович, нравится мастерская? – спросил человек из исполкома.

– Нравится, даже очень.

– Тогда приступайте. Сколько рабочих мест району дадите?

Веденяпин задумался, начал загибать пальцы.

– Мне четыре квалифицированных слесарей нужно, одного подсобника. И того – пять мест.

– Наше условие – Вы должны взять одного ученика.

– Ну что ж, раз власть советская требует, мы, люди мастеровые, всегда пожалуйста.

– Хорошо иметь дело с сознательным товарищем, – он хлопнул Веденяпина по плечу, потом достал из своего необъятного портфеля папку с тесемочками. – Держите, здесь все документы: лицензия, договор аренды, квитанция об уплате аренды и налога. Ну что ж, товарищ владелец, оставайтесь на своем производстве, а я пойду, дел много.

– Да не владелец я, товарищ Гальперин, я мастер, так и напишите меня во всех документах.

– Вот это по-нашему, по-советски. Ну, бывайте.

Веденяпин остался один.

Он подошел к токарному станку, включил рубильник. Станок скрипнул, словно ахнул, захлопала провисшая трансмиссия, станок натужно заработал.

Веденяпин вырубил рубильник и пошел к выходу.

Он обошел мастерскую, поправил фанерку на окнах, похлопал по проржавевшей водосточной трубе, закурил и пошел к трамвайной остановке.

Внезапно обернулся и увидел дом под цинковой крышей, крашеные стены, стекло окон.

Видение вспыхнуло на секунду и погасло.

Веденяпин закурил и долго смотрел на здание мастерских.

Арнаутов и Прилуков

Артанутов проснулся, когда часы в гостиной пробили два раза.

Сквозь задвинутые портьеры пробивался слабый свет зимнего дня.

Арнаутов сбросил одеяло, сел на диване.

Лохматый, небритый, нечесаный, в несвежем белье.

В квартире тихо. Жена в театре, сын в летной школе.

Он закурил, закашлялся и долго отплевывался прямо на ковер.

Потом натянул вытертый халат и пошел на кухню.

В прихожей проснулся звонок.

Арнаутов подошел к двери.

– Кто там?

– Павел Сергеевич, Вам письмо из Стокгольма.

– Из Стокгольма?

Арнаутов суетливо открыл дверь.

На пороге стоял Прилуков.

– Разрешите войти?

– Прошу, прошу. Я по-домашнему, только встал, всю ночь работал.

– Позвольте представиться, Миронов Андрей Ильич, из Наркомата торговли. Был в Европе по торговым делам Республики и в Стокгольм встретил Дмитрия Львовича Рубенштейна…

– Как он?

– Процветает. Вот, – Прилуков достал из кармана письмо, – это Вам.

Дрожащими руками Арнаутов вскрыл конверт, быстро прочитал письмо.

– Как же так, он просил передать «Сашеньку» при личной встрече.

– Как я понял, обстоятельства изменились.

– Но я собирался…

– Купюра нужна срочно, завтра выезжаю в Стокгольм и передам ее владельцу.

– А если я не отдам?

– Павел Сергеевич, тогда вместо меня придут нанятые Рубенштейном люди. Вы знаете его и догадываетесь, что будет с Вами и с Вашей семьей.

– Знаю, – ответил Арнаутов.

Он пошел в кабинет.

Прилуков за ним.

Арнаутов открыл шкаф, вынул несколько книг, достал черный бумажник и вытащил из него синюю двадцати пяти рублевку.

– Прошу, – он протянул ее Прилукову.

Тот аккуратно взял купюру, вынул из кармана записку, сверил цифры.

– Она? – зло спросил Арнаутов.

– Она.

– Зачем она Рубеншнейну?

– Поведаю Вам тайну. Купюра, скажем так, ключ к оному из банковских сейфов. Ценности, находящиеся в нем, отдадут, только если Рубеншнейн предъявит ее.

– Значит, он зазывал меня в Ригу ради этого.

– Конечно. Он состряпал письмо из издательства, чтобы власти оформили Вам визу.

– А мои книги, собрания сочинений?

– Ложь. Рубенштейн как был биржевым зайцем, так им и остался.

– Значит, никакого собрания не будет? – Арнаутов обессилено сел на дива.

– Не будет, – сказал Прилуков и вышел.

Хлопнула входная дверь.

– Не будет… Не будет, – повторял Арнаутов, сжавшись на диване.

Потом он встал и вышел из кабинета.

Вернулся с бельевой веревкой в руках.

Сел к столу.

Крупно написал на листе бумаги: «Ложь. Мразь. Будь проклята такая жизнь».

Встал и начал прилаживать веревку к крючку люстры.

Гостиница «Метрополь»

В номере Саблина сидел Блюмкин и хозяин. Блюмкин протянул ему «Рабочую газету».

– Читал?

– Что?

– Некролог.

Саблин прочитал некролог, удивился.

– Сердце?

– Нет. Повесился, – ответил Блюмкин.

– Вот тебе и на. С чего? Ты мне говорил, что ему практически разрешили выезд за границу.

– В том-то и дело, что странно. Писатель, неврастеник.

– А некролог написали здорово. Аж слезу прошибает.

– Наверное, Леонидов писал, он с покойным был в хороших отношениях.

– Большая скотина, твой Леонидов.

– Почему мой? Ты же с ним Кронштадт брал…

– Было дело. Он под пулями вел себя достойно. Но этот номер в «Домино»… Его же попросили как человека.

– Во-первых, твой холуй оскорбил известного актера, за это и схлопотал. Во-вторых, сама постановка вопроса была весьма неделикатна. Мы гулять приедем, а ты пошел вон, тебя дама не хочет видеть. В-третьих, Юра, ты же у него любимую женщину отбил.

– Яша, – Саблин встал, зашагал по номеру, – она его не любила, увлеклась когда-то. Красивый мужик, известный журналист, принятый в свете, говорили, что он причастен к смерти Распутина. Во всяком случае, Леонидов первым написал об этом.

– Ну, знаешь, не обязательство участвовать в убийстве, чтобы потом об этом написать. У него были серьезные связи в полиции, они ему и шепнули. А то, что он крутился в питерском и московском бомонде – это факт.

– Вот Елена и увлеклась им.

– А может быть, Леонидов был для нее лошадкой, на которой она в высший свет въехала. Ты думаешь, она тебя страстно любит?

– Уверен, – победно ответил Саблин.

– Да нет, брат, ты для нее не лошадка, а целое авто, на котором она едет в новый свет. Орденоносец, известный командир, машина, цветы, подарки, перспектива жениться.

– Нет, Яша, ты просто завидуешь. Елена меня любит. Но баба она не простая. Татьяну Елагину, ту, что с Леонидовым ушла, помнишь?

– Как я могу забыть испепеляющий взгляд прекрасной Елены?

– Так вон она пообещала ее в театре стереть в порошок и, как я знаю, начала атаку, а мне поручила уничтожить Леонидова.

– И как ты это сделаешь? – прищурился хитро Блюмкин.

– А очень просто. Днем будут на приеме и Льва Давидовича попрошу.

– Троцкий фигура. Он даст команду, и Леонидова никто не вспомнит. Но от этого проиграешь только ты, Юра…

– Это как же?

– Ты, товарищ краском, должен наоборот оберегать Леонидова.

– С какого перепугу?

– Открою секрет, – вдохновенно соврал Блюмкин, – он пишет книгу о Кронштадте, так ты там прямо Наполеон. Герой, правда, с некоторым налетом авантюризма, но герой и стратег.

– Правда? – обрадовался Саблин.

– А когда я врал? – нагло спросил Блюмкин.

– Тогда буду беречь как полковое знамя, а книжка выйдет – разберусь.

Веденяпин

При выходе из Исполкома дежурил милиционер. Он сидел за столиком, на котором стоял телефонный аппарат.

Веденяпин подошел к нему.

– Здравствуйте, товарищ.

– Здравия желаю, – милиционер встал.

– Мне необходимо позвонить в Угрозыск на Гнезднековском очень важное дело.

Милиционер оглядел с ног до шапки солидно одетого человека, подумал:

– Звоните, если важное дело.

– А у Вас есть список телефонов?

– Конечно. Кто нужен?

– Инспектор Тыльнер.

– Минутку.

Милиционер достал из ящика стола несколько скрепленных листов с типографским набором.

– Тыльнер, Тыльнер… Вот – 34-32.

Воропаев поднял трубку.

В кабинете Тыльнера одежды поубавилось. Осталось два пальто.

Потерпевший взял одно из них. Надел.

– Видите, товарищ инспектор, сидит, как влитое.

– Тогда распишитесь в протоколе опознания, и понятых прошу оставить свои подписи.

Двое понятых расписались быстро и ушли, а потерпевший никак не хотел уходить:

– Товарищ инспектор, не знаю, как Вас благодарить. Не думал я, что пальтишко-то мое найдется, не думал. Значит, заработала наша милиция…

Зазвонил телефон.

– Тыльнер слушает… Так… Так… Насколько я помню, Алексей Гаврилович… Подождите минутку…

И потерпевшему:

– Извините, служба, я Вас не задерживаю.

Потерпевший вышел из кабинета с явным неудовольствием.

– Я Вас слушаю, Алексей Гаврилович. Понятно… Вы считаете, что это очень важно… Даже так… Где?

– В Нескучно саду… Павильон «Трехгорное пиво». Знаю, конечно. Через час.

Павильон «Трехгорное пиво»

Посередине дощатого павильона стояли железная бочка, приспособленная под печку. Топили ее щедро, и бочка раскалилась докрасна.

За окном деревья и девственно белый снег, на котором треугольники птичьих следов.

Веденяпин и Тыльнер устроились в углу у окна.

Ленивый, принявший с утра официант, в грязноватом, некогда белом, фартуке поверх офицерской меховой душегрейки, подошел, небрежно обмахнул стол полотенцем.

– Чего подать?

– А подать нам, братец, две кружки пива…

– Холодного или теплого?

– Теплого, колбасы извозчичьей горячей и горох моченый.

– Все?

– Вы пить будете? – спросил Веденяпин Тыльнера.

– Нет, не могу, дела.

– Тогда, братец, принеси мне мерзавчик, пивка нам по паре кружечек, да извозчичьей колбаски поджарь и гороха моченого.

Официант лениво зашагал к буфету.

Веденяпин открыл портфель и положил на стол пакет, договор, вытащил все исполкомовские документы.

Тыльнер взял, просмотрел:

– Поздравляю, Вы, Алексей Гаврилович, теперь заводчик. Вы для этого меня позвали?

Подошел официант. Грохнул на стол кружки с пивом там, что пена подскочила и выплеснулась на стол.

Шваркнул сковородку с колбасой, поставил перед Веденяпиным граненый стакан с водкой.

– Любезный, поаккуратнее, – сделал замечание Веденяпин.

– Не нравится, в Гранд-Отель идите, – ответил официант, взмахнул полотенцем и отошел.

– Вот хам, – Веденяпин залпом выпил водку, вынул из портфеля план и положил перед Тыльнером. Тот внимательно рассмотрел его и спросил:

– Это что?

– План ювелирного «Пале-Рояль».

– Кузнецкий, семь?

– Именно. Его в новогоднюю ночь брать будут.

– Кто?

– Афоня Нерченский, он же Лапшин, его подельник и я.

– Как?

– А так. Афоня в котельную дома пять своего подельника пристроил, они стену разворотили, а там подвал, а над ним магазин. Ночью, когда все шампань пить будут, Лапши н вскроет пол и поднимется в магазин. За ним я. Мое дело – вскрыть сейфы и уходить, за это мне платят.

– А ведь дело то верное, Алексей Гаврилович? – Тыльнер отхлебнул пиво.

– Верное, но я больше не хочу. Документы видели? – Тыльнер кивнул, допивая кружку.

– Так вот, – продолжал Веденяпин, – хочу спокойно работать, свой кусок хлеба иметь, даже без масла. Я на дело пойду, вскрою и уйду, а вы их вяжите.

– Я могу гарантировать Вам свободу, если Вы напишите заявление на мое имя.

– А иначе нельзя?

– Нет.

Веденяпин вздохнул, достал из портфеля бумагу и карандаш.

– Диктуйте.

Квартира Леонидова

Леонидов гладил «парадный» костюм, крахмальная рубашка висела на стуле.

В дверь постучали.

Он подошел к двери.

– Кто?

– Тыльнер.

Леонидов открыл замок.

В квартиру не вошел – ворвался инспектор.

– Что случилось, Гоша?

Тыльнер оглядел комнату.

Увидел накрахмаленную рубашку.

Утюг, в котором тлели угли.

Брюки, подготовленные к глажке.

– Готовитесь к новогоднему гулянию?

– Именно, – Леонидов взял утюг и начал гладить брюки.

– Вы, я смотрю, перешли на американскую моду, заглаживать брюки в стрелочку.

– Она мне нравится больше. Вы, Гоша, ворвались ко мне, чтобы поговорить о моде?

– А вот и нет, – Тыльнер достал папиросу, закурил. – Я принес Вам новую сенсацию.

– Поймали короля карманников? – с деланным равнодушием спросил Леонидов.

– Нет, я приглашаю Вас на операцию Мы сегодня в ночь захватим налетчиков, которые будут грабить ювелирный «Пале-Рояль».

– На Кузнецком?

– Именно.

– Значит, накрылся Новый год.

– Почему? Операция начнется с последним ударом курантов и закончится стремительно, и если все пройдет гладко, Вы успеете в «Домино».

– Гладко, это если не подстрелят?

– Именно, не забудьте браунинг.

Ювелирный «Пале-Рояль»

В магазине «Пале-Рояль» шла бойкая торговля. Приказчики выносили из хранилища коробки с дорогими украшениями.

Народу было много.

Хозяин выглянул из дверей кабинета в торговый зал, посмотрел и довольно улыбнулся.

Он не успел подойти к своему столу, как в кабинет вошли Тыльнер и Леонидов.

– Чему могу быть полезен?

Тыльнер достал удостоверение.

Лицо у хозяина вытянулось.

– Так чем могу?

– Это мы сегодня поможем Вам.

Квартира Иратовой

Елена Иратова вошла в комнату к тете в полном блеске новогоднего наряда.

– Ну как, тетя?

– Батюшки, до чего хороша. Платье-то из Парижа?

– Нет, из Вены. По заказу Юры привез один человек. И представляешь, сидит, как влитое.

– Тебе очень идет голубой цвет, а платье – прелесть. Подарок Юрия?

– Да.

– Ну вот, Леночка, сбылось все, что ты хотела. Ты вернулась актрисой в лучший театр, фильм с твоим участием пользуется бешеным успехом, у тебя богатый и влиятельный жених. Нет только одного.

– Чего, тетя?

– Главного. Любви.

– А разве это главное, – засмеялась Елена.

– Пройдет время – узнаешь. Вспомни, какая ты была светящаяся, когда ты любила Олега.

– Да, я его любила, потом, в восемнадцатом, я узнала, что его убили махновцы, я с горя уехала на юг, и только там мне рассказали, что он жив и здоров. Я была счастлива. Ждала нашей встречи, даже в Париж не уехала. А вернулась и поняла, что главное не любовь, а успех. Я выдавила из сердца Олега. Это далось мне не легко. Зато сейчас у меня есть все. А что бы имела, став женой репортера?

– Не знаю, милая, тебе видней, но в наше время думали иначе.

– Тетя, ваше чудное время прошло. И в том времени безвозвратно остался удачливый и богатый, принятый в свете журналист Леонидов, которого я полюбила.

– Тебе жить, милая, тебе жить. Но несмотря на все наши разговоры, ты сегодня будешь прекраснее всех.

– Я очень на это надеюсь, тетя.

Ювелирный «Пале-Рояль»

Последние покупатели ушли.

Приказчики складывали в коробки украшения и несли в хранилище.

Хозяин вышел из кабинета.

Приказчики окружили его.

Он оглядел своих людей, улыбнулся.

– С наступающим вас, вы славно поработали. А это к празднику.

Хозяин вручил каждому конверт.

– А теперь домой, к семьям. Я сам все закрою.

Все ушли.

Хозяин запер двери, закрыл ставни на окнах.

Подошел к двери кабинета, открыл.

– Все в порядке, господа.

Из комнаты вышли Леонидов, Тыльнер и четыре агента угрозыска.

– Делаем так, – сказал Тыльнер, – Вы, наш гостеприимный хозяин, пока спрячетесь в ювелирной мастерской, агенты за прилавками, а мы в этой нишке за портьерой. Оружие наготове. Всем быть очень внимательными.

– А зачем вам я? – спросил хозяин.

– Мы дадим преступникам вскрыть сейфы, а там ценности. Не дай Бог, что пропадет. А теперь по местам.

Часы в кабинете пробили десять раз.

Кафе «Домино»

В кафе «Домино» в середине зала стояла красиво украшенная елка.

Николай Николаевич, как генерал перед боем, командовал официантами, накрывающими столы.

Часы пробили одиннадцать раз.

В «Домино» распахнулись двери.

Первой в зал вошла «Баронесса» с четырьмя красивыми девушками.

Потом появился Глеб с друзьями.

Вошли и сели за стол Есенин и Мариенгоф и еще несколько поэтов.