/ / Language: Русский / Genre:religion_rel

Земля Богородицы

Елена Прудникова

Невероятный успех Дэна Брауна и его последователей в очередной раз показал огромную популярность христианской темы. Но книг, посвященных «новым прочтениям» и «тайнам» христианства, издано гораздо больше, чем книг о собственно христианстве, особенно написанных для нецерковной аудитории. Именно этим объясняется «экскурс» Елены Прудниковой, автора нашумевших исторических исследований, посвященных сталинской эпохе, в такую, казалось бы, неожиданную область. Возможно ли соединить приверженность Православию с исторической объективностью? Традиционно «скучную» религиозную тему с основным принципом автора «книга должна быть интересной»? Оказалось, возможно – и не только это. Книга излагает историю жизни и почитания Богородицы в контексте истории христианства и мировой истории. Она выдержана в «фирменном» стиле автора: легкое перо, захватывающее повествование, малоизвестные факты, неожиданные выводы…

2006 ru Busya Fiction Book Designer, Fiction Book Investigator, FB Editor v2.0 27.06.2008 http://litres.ru/ предоставлено правообладателем ba2793c2-89f0-102b-9b13-104426ef3f6d 1.0 Прудникова Е. А. «Земля Богородицы» ЗАО «ОЛМА Медиа Групп» Москва 2006 5-373-00356-5

Елена Прудникова

Земля Богородицы

ОТ АВТОРА

1.

Раньше этот город назывался Святой Крест. Потом большевики переименовали его в Буденновск. В июне 1995 года чеченские террористы, о правах которых столь трепетно печется международное сообщество, захватили здесь больницу, взяв в заложники сотни людей. В те дни многие видели, как в небе над больницей явилась Богородица в багряных одеждах, молящаяся перед крестом.

«Страшно там было только вначале, пока надеялись выжить, – рассказывает одна из заложниц. – Когда начался штурм, и палата, где мы лежали, простреливалась с двух сторон автоматным огнем, да снаряды стали пробивать стены, я поняла, что умру, попрощалась с жизнью – и страх прошел. Смотрю на небо – а там крест обозначился и Девушка, к нему склоненная…»

…С самого начала христианства на Руси Богоматерь покровительствовала ей, с того дня, когда Она призвала четверых константинопольских зодчих и сказала: «Хочу, чтобы вы построили Мне храм в Киеве». Россия стала третьим уделом Богоматери, после Иверии и Афона. Количество чудес, явленных Ею на нашей земле, превосходит всякое разумение.

«В этой стране нет ни одной большой церкви, где не было бы чудотворной иконы Богоматери; мы видели собственными глазами как святые иконы, так и чудеса, совершавшиеся от них», – писал архидиакон Павел Алеппский, посетивший нашу страну в XVII веке. Хотя гость, пожалуй, и преувеличивает насчет каждой большой церкви – но все же в России после ее крещения было явлено около 600 чудотворных икон Божией Матери.

Не зря в старину Россию называли «необоримое Богородицы достояние», а потом – «Домом Пресвятой Богородицы». Чудесам, связанным с Ее именем, воистину нет числа.

Сколько раз Богородица защищала Россию по молитвам людей, в трудный час прибегавших к Ее помощи! Не оставила и тогда, когда народ, замороченный либеральными словоблудами, считал роковые перемены благотворными и не просил о защите.

…2 марта 1917 года последний русский царь отрекся от престола. В тот же день, когда всего несколько человек во всей стране знали о подписанном отречении, в церковь села Коломенское пришла крестьянская женщина Евдокия Адрианова. Она поведала священнику, что видела во сне Богоматерь, которая сказала, что в этом храме есть старая икона, ее надо найти и молиться перед ней. Искали долго и, наконец, действительно в подвале нашли старый, почерневший от времени образ. Когда его очистили, взорам присутствующих предстало необычное изображение Богоматери в виде земной Царицы – на троне, со скипетром и державой в руках. Это явление иконы можно понимать только одним образом, как его и понимают – Богоматерь Сама взяла на себя царскую власть над Россией, то есть ответственность перед Богом за нашу страну.

А спустя несколько месяцев на другом краю Европы, в католической Португалии, в местности, которая носила старое арабское название Фатима, Богоматерь явилась троим детям, пасшим стадо. Снова и снова Она повторяла, что надо жить в мире, надо молиться за грешников. Как известно, и эти слова были тщетными – чудовищный ХХ век только начинался. Но нам интересно другое: среди пророчеств Фатимы было и пророчество о России. Россия должна обратиться к Богородице, иначе по всей земле начнется война и преследования Церкви – ни больше ни меньше как судьба мира была поставлена в зависимость от России.

Последними словами Богоматери в Фатиме были:

– Пусть они перестанут оскорблять Господа. Он и без того претерпел уже слишком много оскорблений.

Среди российских церковных преданий есть относящийся к 1930-м годам рассказ об умершем и воскресшем мальчике, который напрямую перекликается с фатимским явлением. Во время отпевания в церкви мальчик сел в гробу и заплакал, а потом рассказал, что видел преисподнюю, а после видел Матерь Божию, молящуюся за обитателей геенны и за весь мир, во зле лежащий. Лицо Ее было измученным, по щекам катились слезы. Она сказала мальчику:

– Ты не останешься здесь, ты вернешься на землю к людям. Скажи им, что они замучили Меня грехами своими: Я не в силах больше молиться за них, Я изнемогаю… Пускай они пожалеют Меня![1]

В 1917 году Россия не обратилась, а в 1930-е годы в ней уже давно никто никого не жалел. В стране шли гонения на веру, прямолинейные и жестокие. «Кишкой последнего попа последнего царя удавим», – смеялись безбожники. И война, действительно, началась. И снова Матерь Божия помогала нам, хотя теперь об этом ее уже и не просили.

…В 1941 году, перед самым началом Великой Отечественной войны, одному из старцев Валаамского монастыря было видение. Он увидел Божию Матерь, а с ней Иоанна Крестителя и множество святых, которые молили Спасителя, чтобы Он не оставлял Россию. Спаситель ответил, что в России так велик упадок веры и благочестия, что это невозможно терпеть. Однако святые и Богородица продолжали неотступно молить Его, пока, наконец, Он не сказал: «Я не оставлю Россию». И во второй раз старец увидел, как Матерь Божия и Иоанн Креститель стояли перед престолом Спасителя и молили Его о спасении России. И Спаситель снова ответил: «Я не оставлю Россию». В третий раз Богородица одна стояла перед Своим Сыном и со слезами молила Его. «Вспомни, Сын Мой, – говорила Она, – как Я стояла у Твоего Креста». Богоматерь хотела опуститься на колени, однако Спаситель сказал: «Не надо. Я знаю, как Ты любишь Россию, и ради слов Твоих не оставлю ее. Накажу, но сохраню».

Советское правительство не послушало бы голоса своих епископов. И, когда началась война, Богоматерь явилась митрополиту Гор Ливанских Илии, человеку воистину святой жизни, который несколько дней и ночей молился перед Ее образом о спасении России – и через него передала, что должно сделать для победы в войне. Илия направил письмо Сталину – то, что в нем говорилось, было выполнено. И, что интересно, в самое страшное время, в октябре 1941 года, когда немецкие войска стояли на расстоянии половины дневного перехода от Москвы, Сталин вел себя совершенно спокойно – так, словно знал: Москва не будет взята.

А в 1947 году митрополит Илия приехал в СССР и возложил на Казанскую икону Божией Матери – ту, что стоит в Ленинграде – золотой венец, точно такой же, какой князь Пожарский возложил на Казанскую икону в Москве после победы над поляками.

Но прошло несколько лет, снова сменилась власть, и безумие безбожия пошло по новому кругу Не одним, так другим, не насилием, так соблазном, не в тюрьмы гнать верующих, так повышать благосостояние народа. Нет, когда нечего есть и нечего надеть – это нехорошо, кто бы спорил. Мне мой духовник так прямо и сказал: «Хотеть хорошо жить – не грех. Главное, чтобы ты владела вещами, а не вещи владели тобой».

В этом-то все и дело. Но разве так было в Советском Союзе?

«В конце 1980-х годов религиозный инстинкт нашей страны проявил себя невиданным образом, – пишет о. Андрей Кураев. – У нас родилась неслыханная на земле религия – религия консумизма. Это форма религиозного инстинкта, которая исходит из того, что смысл жизни состоит в том, чтобы потреблять»[2].

Дошло до того, что в нашей стране ежегодно несколько миллионов человек предают смерти только ради того, чтобы они своим существованием не снижали уровень благосостояния или не мешали развлекаться. Причем смерть эта нелегкая, это мученическая гибель в худших традициях Древнего Рима.[3]

Ах да, я забыла, дети – еще не люди…

Из записок православного священника:

«Приглашают как-то освятить родильное отделение наиглавнейшей больницы… Идут впереди докторши, открывают передо мной двери палат, кабинетов, а возле операционной в смятении останавливаются:

– Сюда, батюшка, вы, наверное, не пойдете…

– Почему? Операционную обязательно надо освятить!

– Да это вовсе не то, что вы думаете: здесь не лечат, здесь – убивают… Еще и за деньги… Мы называем эту комнату: золотое дно…

Смотрю на милых докторш и начинаю осознавать, что каждая из них народу переколошматила больше, чем все наемные убийцы, взятые вместе…

Потом одна из них придет: потеряла сон…

– Как закрою глаза: куски мяса – до самого горизонта…

– Обычное, – скажу, – для вашего промысла дело: только что возвращали сон вашей коллеге, у которой до самого горизонта пеньки. Свежеспиленные… В истории психиатрии такого рода видения наблюдаются лишь у профессиональных палачей».[4]

Но и посреди этого ужаса Богоматерь, которую почти на всех иконах рисуют с младенцем на руках, не оставляла нас. Какую же любовь надо иметь, чтобы и после такого…

А потом все пошло еще на один круг, когда это уже почти закопавшееся носом в землю общество внезапно лишили благосостояния. К людям, привыкшим много есть и жить в тепле, вдруг в одночасье подступил кривляющийся призрак бедности. Теперь, по логике вещей, они должны были бы вступить друг с другом в схватку за ускользающие клочки прежней сытости. А что? Младенцев убивать уже приучены, отчего бы не перейти на взрослых?

Драка всех со всеми все же не состоялась – не то по молитвам предков, не то по причине природной лени. Но… еще не вечер. А пока что, в порядке подготовки к грядущему глобальному выяснению отношений[5], происходит расслоение и разделение общества, в ходе которого все большее количество людей теряет право называться людьми.

Старики – уже не люди.

Бомжи – ну уж точно, не люди.

Бедные – не люди, потому что денег заработать не могут.

Инородцы – не люди, потому что недочеловеки.

А молодежь нынче такая пошла, что руки сами тянутся к пулемету…

…Но Богоматерь все еще не отступает, еще стоит у креста в той стране, что когда-то называлась Ее домом. Может быть, именно поэтому в 1990-е годы люди и не хватали друг друга зубами за глотку, что Она не отступилась.

Где граница Ее терпению?

И далеко ли мы все от этой границы?

2.

И подошел Авраам и сказал: неужели Ты погубишь праведного с нечестивым?

Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников в нем?

Господь сказал: если я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу все место сие.

Авраам сказал: да не прогневается Владыка, что я скажу еще однажды: может быть, найдется там десять? Он сказал: не истреблю ради десяти.

И пошел Господь, перестав говорить с Авраамом…

Бытие. 18: 23-33

Все чаще и чаще приходится слышать, что Россия – православная страна.

Да полно!

Может быть, соборная народная душа еще и православная – заслугами отдаленных предков (не тех, что позволили большевикам сбивать кресты с церквей). Но по каким критериям определяется «православность» нынешней России, в которой религия – частное дело каждого? По вопросам в анкете? Так при нынешнем глобальном хаосе в головах чего только в анкете не встретишь! «Я атеист, но я русский, а следовательно, православный». И как прикажете сей перл понимать?

Или определять по количеству крещеных – при том, что одно время крестились просто потому, что модно было крестик носить?

А может быть, посмотреть, падает ли потребление мясных и молочных продуктов в Великий пост? Не стоит, такие разочарования не полезны для нервной системы…

Впрочем, есть и внутрицерковные критерии. Скажем, такой: всякий православный человек должен хотя бы один раз в году причаститься. Нет, раз в году – это недопустимо, безобразно мало, но хотя бы раз в году Если мы введем в анкету такой вопрос – во сколько раз уменьшится число православных? А ведь это чисто формальный критерий. Православный человек должен еще и знать хотя бы основы своего вероучения. Если ввести вопрос вроде того, сколько существует церковных таинств – насколько мы еще уменьшим число?

Ладно, подойдем к делу с другой стороны. Коли Россия – православная страна, то это должно хотя бы в чем-то выражаться. Например, историки будут судить о нашем времени, в первую очередь, по письменным источникам. Скажем, по газетам…

Есть ли хотя бы в одной светской газете церковный календарь на ближайшие дни? Вопрос риторический.

А гороскоп? А как же! Какая же газета без гороскопа…

Астрология, между прочим, относится к разряду оккультных наук, запрещенных христианской церковью. Равно как и магия, которая снова в моде. Всякое там снятие порчи, привороты-отвороты и прочая на оккультные науки не тянет, это штука попримитивней, колдовством называется – тем самым, за которое католики жгли, а у нас отлучали от причастия.

Резюме: добрая половина рекламных полос в газетах заполнена рекламой откровенно языческого толка.

Многие ли знают в нашей православной стране, как правильно перекреститься? А вот что от сглаза надо трижды сплюнуть через левое плечо и постучать по дереву (хотя, по-моему, голова лучше подходит) – известно всем.

Многие ли знают день своих именин? А знак Зодиака?

К сожалению, если смотреть на вещи трезво, то мы с вами, через две тысячи лет после пришествия Христа, живем в стране традиционного безбожия пополам с торжествующим язычеством. Впрочем, в последний год в христианском воспитании масс произошел большой прорыв – благодаря Дэну Брауну. Человек, прочитавший «Код да Винчи», резко повысил свою эрудицию и теперь может смело утверждать, что Христа признали Богом в результате голосования. А Дева Мария – это новая реинкарнация богини плодородия, да…

Честное слово, поверьте – к христианству это не имеет ни малейшего отношения! То, что пишет Дэн Браун – ересь (в церковном понимании этого слова), а сам проект – чисто коммерческий. Весьма успешный, но это не делает его благочестивее.

Так что вопрос о реальном количестве православных – очень спорный. И очень важный. Не потому, что от него зависит количество денег в церковной кружке, а потому, что Господь в разговоре с Авраамом не довел число праведников, ради которых будет пощажен «город сей», до логического конца – он не обещал пощадить всех ради одного-един-ственного праведника. Речь идет о некоем проценте. Знать бы еще, о каком…

Далеко ли до границы, за которой число праведников станет «меньше десяти»?

Если бы на моем месте был западный проповедник, он обязательно бы сейчас сказал: «Может быть, от границы наш мир отделяет твоя молитва?»

Цитируя Иосифа Бродского: «Взгляд, конечно, очень варварский – но верный…»

3.

В 90-м псалме есть место, где говорится о «бесе полуденном», и мне кажется, что это образ. Мы все знаем, что бывает в летний полдень, когда солнце бьет всеми своими лучами, когда дрожит воздух, когда все, что вокруг нас, приобретает особую рельефность, тени делаются резкими, краски делаются яркими, весь мир делается как бы настолько видным, и эта видимость настолько требует нашего внимания, настолько врывается в наше сознание, что мы можем оказаться неспособными за ней продолжать видеть или, может быть, впервые прозреть невидимое. И как постоянно это бывает! Как мы ослеплены! Как внешнее не дает нам видеть внутреннее!

Антоний, митрополит Сурожский

Да и что такое, собственно, Православие?

Ну, уж это все знают. Если золотой купол с крестом, священник в золотой парче, икона, да еще этот… крестный ход. А те, которые на стадионах Библии раздавали? Не… это не наши, не православные, это христиане.

«Василий Иваныч, ты за большевиков или за коммунистов?»

Сейчас, в связи с общей направленностью политики, все больше сюжетов в телепередачах посвящено Православию, на важных мероприятиях всенепременно присутствует священнослужитель. Как же, как же – это ведь наше, национальное…

Какая горькая насмешка – самую вненациональную религию мира, христианство, подавать как национальный колорит!

Преимущество Православия в том, что это очень красивая религия. В том же самом и его беда. Золото куполов, парча облачений, красота богослужения служат замечательным обрамлением веры, если смотреть на все это изнутри. Но если подойти снаружи, со стороны – а большинство людей сейчас именно так и подходит к храму – то все это внешнее великолепие заслоняет ту суть христианства, которая находится в его сердце. И тогда очень легко может совершиться простая подмена – когда видимое заменяет сущее.

Об этом пишет о. Андрей Кураев.

«Вспомним, чем искушает антихрист христиан на “Восьмом Вселенском Соборе” в “Трех разговорах” Владимира Соловьева. По догадке Владимира Соловьева, мечта антихриста – запереть Православие в ритуально-этнографический заповедник. Антихрист, провозгласивший себя президентом земного шара, надеясь купить благорасположение православных, обращается к ним с такими словами: “Любезные братья! Знаю я, что между вами есть и такие, для которых всего дороже (курсив А. Кураева) в христианстве его священное предание, старые символы, старые песни и молитвы, иконы и чин богослужения. И в самом деле, что может быть дороже (курсив А. Кураева) этого для религиозной души? Знайте же, возлюбленные, что сегодня подписан мною устав и назначены богатые средства Всемирному музею христианской археологии… с целью собирания… и хранения… памятников церковной древности… Братья православные! Кому по сердцу эта моя воля, кто по сердечному чувству может назвать меня своим истинным вождем и владыкою, пусть взойдет сюда!”»[6]

Чуете, в чем подмена? Если для христианина всего дороже храмы, молитвы, иконы, богослужения, то не христианин он вовсе, а самый обычный язычник – идола ведь можно сделать и из иконы, и из креста. Идола можно сделать из чего угодно.

Об этом жестко, даже жестоко пишет протоиерей Александр Шмеман: «Под этим златотканым покровом христианского мира, застывшего в каком-то неподвижном церемониале, уже не остается места простому, голому, неподкупно-трезвому суду простейшей в мире книги… Где сокровище ваше, там и сердце ваше».[7]

Он и прав, и не прав одновременно. В тексте, из которого взята эта цитата, говорится о христианстве тех времен, когда оно было государственной религией. Да, так было, этого и церковные историки не отрицают, и было почти на нашей памяти – в России начала ХХ века, в которой Церковь служила этаким «департаментом благочестия». Но пришли другие времена, когда церемониал отменили, а златотканый покров разорвали на портянки. И вдруг из недр этого формального, бюрократического государственного института поднялся сонм мучеников и исповедников, которые, как оказалось, отлично помнят, где их сокровище. Сохранилось свидетельство расправы большевистского отряда со священниками в 1919 году. Все было очень просто. Приставляли револьвер к виску: «Бог есть?» «Есть». Выстрел.

А ведь все эти люди воспитывались как священнослужители государственной, торжествующей церкви, их не готовили к тому, чтобы стать мучениками, даже мысли в их семинарские годы не было о том, что такое возможно. Откуда что взялось?

…Тем не менее для большинства людей Православие ассоциируется именно с золотом, парчой, куполами и всей прочей красотой, то есть как раз с тем, о чем говорил и антихрист. Против такого подхода выступает, например, английский писатель Честертон, который устами своего знаменитого героя отца Брауна говорит: «Если вы не понимаете, что я готов сровнять с землей все готические своды в мире, чтобы сохранить покой даже одной человеческой душе, то вы знаете о моей религии еще меньше, чем вам кажется».[8]

Это, конечно, поэтическое преувеличение. В реальности это сделать невозможно, поскольку тот, кто разрушает «готические своды» ради покоя одной человеческой души, гораздо большее количество душ при этом лишает покоя. Точнее, в реальности подобное было сделано всего один раз, но не ради покоя, а ради спасения (хотя и отец Браун, надо полагать, имел в виду именно спасение – Честертон слишком понимающий человек, чтобы путать одно с другим).

Но вернемся к Владимиру Соловьеву. На речь антихриста отозвались многие. Половина староверов, более половины православных радостно приняли идею заповедника. И тут встал старец Иоанн и говорит, что всего дороже в христианстве сам Христос.

Это тоже понятно. Конечно же, в религии дороже всего тот бог, которому поклоняются ее адепты. С этим и антихрист согласится, он тоже не имеет ничего против того, чтобы его, любимого, его последователи провозгласили самым дорогим, что у них есть.

Вот только странный поступок совершил основатель христианства. Он не какие-то посвященные Себе «готические своды», а Себя – наивысшую ценность религии – отдал смерти, чтобы спасти человека. Именно человека, ибо спасение строго индивидуально, оно не бывает массовым. Как говорили в свое время западные проповедники: «Христос был распят за тебя!» Но ведь тот, кто приносит жертву, отдает менее ценное ради более ценного, не так ли? Так что всего дороже в христианстве?

А вот на это антихрист не пойдет никогда! Потому что придет он «во имя свое», то есть для себя. Он все может, и все у него есть, кроме одного – у него нет любви. А в основе и воплощения Бога, и распятия лежит: «Ибо так возлюбил Бог мир…»[9]

Однако и «готические своды», и золотые купола и кресты тоже имеют свою ценность – в той мере, в какой их возводила любовь людей к Богу. И нельзя разбросать камни, не растоптав при этом любовь. Но если «Бог есть любовь», то получается, что, разрушая храм, мы убиваем Бога. «Распинаем», – сказали бы в церковной проповеди.

Сейчас много всякого говорится о Православии и от имени православных. Иногда это вроде бы очень правильные вещи – и о «новом мировом порядке», и о глобализме, и о последних временах, и о судьбах России – такие вещи, с которыми спорить очень трудно. Нутром понимаешь – что-то здесь не то, какая-то подмена, – а какая именно, не ухватить.

А суть-то не в том, что говорится, а в том, как говорится и какие чувства вызывает. Ибо правда, сказанная со злобой, превращается в неправду. Ключ здесь может быть только один – бескомпромиссное и жесткое требование апостола Павла, одни из самых известных строк Нового Завета:

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая и кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

И если я раздам все имение мое, и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы».[10]

А дальше все просто. Как говорила девушка Маша в фильме «Формула любви»: «Когда любят – тогда видно…»

4.

Чтобы стоять, я должен держаться корней.

Из песни

Оно, конечно, правильно. Корней держаться надо. Вот только каких корней?

Когда слышишь слова о «нашей старой вере», «нашем древнем благочестии», «древних распевах» и т. д., то звучит это забавно. Потому что, может, оно все и древнее – да не наше. Мы приняли веру уже в готовом виде, полностью сформировавшуюся, преодолевшую ереси и искушения – основная духовная история Православия, или, иначе, «греческой веры», прошла свой путь до крещения Руси и не на нашей земле. А мы, если будем двигаться дальше определенной точки в русской истории, то как раз влетим в самое махровое язычество.

Но и «греческая» византийская вера – это далеко не начало христианства. А само христианство – оно ведь тоже итог, финал колоссальной духовной и исторической драмы.

В том-то и основная проблема этой книги – с какого момента начать? С крещения Руси? Ну, это вообще несерьезно! С начала почитания Божией Матери? Поздно! С Ее Жития? Тоже, в общем-то, поздно – слишком много сразу появляется вопросов. И самый главный из них – а какой во всем этом духовный смысл?

Можно, конечно, пойти по простому пути и заняться перечислением чудес. Но чудо само по себе ничего не значит. Ведь и какой-нибудь полтергейст тоже можно отнести к разряду чудес – что, и барабашке станем молиться?

Человек не уверяется чудом – не устают повторять в церкви.

Парадоксально, но это так. Если бы это было не так, то в середине 1920-х годов, когда по всей стране чудеса стали происходить в массовом порядке[11], власти прекратили бы гонения на веру. Однако они не только не прекратили, но пытались всячески скрывать чудеса от людей, а преследования лишь ужесточились. Что заставляло и заставляет многих людей, иной раз вопреки очевидному, упорно повторять: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда!»?

Встречаются и более занятные случаи. Один и тот же человек может верить в инопланетян и отрицать православные чудеса. Казалось бы, там паранормальные явления, и тут паранормальные явления. Веришь одному, поверь и другому Ан нет! Словно переключатель какой-то стоит. И на самом деле – стоит переключатель, поскольку разум покорно обслуживает некое убеждение, лежащее вне пределов логики.

Нет, чудеса сами по себе ничего не значат. А иконы сами по себе являются тем, чем их и признавала безбожная власть – в лучшем случае музейными экспонатами. «Житие Богородицы» – древний литературный памятник. Церковные обряды – род фольклора. И мы снова оказываемся все в том же культурно-этнографическом заповеднике.

А чтобы понять духовный смысл событий, придется, увы, начинать сначала. А именно – с истории Богоизбранного народа. Поскольку если Божий промысел является смыслом истории, то должно быть справедливо и обратное: история есть плоть Божьего промысла. А телом пренебрегать не должно, об этом и в церкви говорят…

ЧАСТЬ 1. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ – ПАЛЕСТИНА

Глава 1. Фон и декорации

(Краткая история Богоизбранного народа)

Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу,

Прямыми сделайте в степи стези Богу нашему…[12]

Книга пророка Исайи

Одна из основных интуиций Библии – восприятие истории как священного пространства, где встречаются и ведут диалог Бог и человек. Если же история не может исполнить этого своего назначения – она кончается.

Отец Андрей Кураев

От автора

Замечательное «открытие» сделали авторы американского фильма «Догма». Они сотворили… еще одного апостола (конечно же, в полном соответствии с принципом политкорректности, он был негром). В фильме это является издевкой над принципом политкорректности. Но в нашей печальной реальности мне не раз приходилось слышать недоуменные вопросы: почему все апостолы – евреи? Почему они не могли быть разных национальностей?

Не могли, потому что христианство не явилось в мир само по себе. Оно проросло из иудаизма. Это факт. Конечно, его можно оспаривать.

Оспаривать можно все. Одни кричат, что жиды Христа распяли, а стало быть, ничего хорошего оттуда произойти не может, другие объявляют христианство иудейским мороком с целью поработить великий и могучий народ руссов. Обе точки зрения равно обоснованны. Обосновать вообще можно все что угодно.

Встречаются и более сложносочиненные позиции. Например, полное неприятие иудеев, как таковых, в сочетании с абсолютным, некритическим доверием к каждой букве Ветхого Завета, вплоть до точных размеров богатств царя Соломона, и с регулярным чтением Псалтири. Не знаю, каково приходится адептам такого подхода по утрам, когда, во время утренних молитв, должно произнести: «Ублажи, Господи, благоволением твоим Сиона, и да созиждутся стены иерусалимские». Как стерпеть? Поневоле к язычникам снесет: хоть и дикие люди, а свои, доморощенные, если стены и рвутся созидать, так московские или киевские[13]

Вот ведь интересно: предки наши и не кричали на всех углах, что Россия – родина слонов, и веру заморскую приняли, как свою, – а какую державу отгрохали, и хранить ее могли, и жить в ней умели. Ну да ладно, не об этом речь…

Речь о том, что христианство, как евангельское горчичное дерево проросло из духовных исканий маленького средиземноморского народа. Для этого он и был избран Богом, потому-то и называется Богоизбранным.[14] Почему этот народ, а не другой? Рассуждать об этом так же бессмысленно, как миниатюрной брюнетке думать о том, почему она не высокий блондин. Потому что Господь его избрал, и все! Ему виднее, какую ношу на кого возложить. А ноша эта далеко не из самых легких…

По причине малочисленности народ этот был мало отмечен в исторических анналах, зато духовная его история – беспрецедентная по драматизму и напряженности – вполне соответствует его великому предназначению: стать колыбелью той силы, которая изменила мир и сделала его таким, какой он есть.

Клочок земли меж горами и пустыней

Не будем начинать с сотворения мира или, скажем, с потопа. Обратимся к временам более поздним – всего лишь за какую-то тысячу с небольшим лет до Рождества Христова, когда на землю Палестины из Египта пришло небольшое племя переселенцев.

Что такое, собственно, Палестина? Это маленькая территория на берегу Средиземного моря, между горами и пустыней, между Сирией и Египтом, на которой жили иудеи и некоторые другие племена. Приступив с линейкой к древней карте царств Израильского и Иудейского, мы обнаружим, что Иудея в самом широком месте с запада на восток простирается на 120 километров, с севера на юг – на 85, а библейское Израильское царство соответственно 150 на 70 километров. Что же касается численности обитавшего там населения… Минеральных удобрений, высокопродуктивных сортов зерновых и комбикормов в те времена еще не изобрели, да и земледелие велось не сплошное, а по оазисам, поскольку с водой было напряженно. Сколько людей могло на таком лоскутке земли кормиться? Советские историки оценивали население, обитавшее там в первой половине I тысячелетия, в 750 тысяч человек – весьма оптимистично, надо сказать, оценивали. Все же эта земля в благополучные годы была способна прокормить свой народ, а верхушке общества хватало еще и на предметы роскоши.

Прекраснейшее, поэтическое описание этой страны (хотя и относящееся к более поздним временам) дал М. Я. Михайлов в своем труде «Страна и жители Палестины». Даже если выпустить поистине восточное многоцветие слога (а что поделаешь, 1901 год!), то все равно остается достаточно поэзии, чтобы не превращать описание в учебник географии.

«К северу от Палестины простиралась обширная Сирия, столица которой, Антиохия, лежала на берегу пенящегося Оронта; вблизи тянулась красивая долина со своею прославленной пальмовой рощей, которую греческие жители посвятили богу Аполлону. Негостеприимные пустыни Аравии окружают Палестину с востока и юга; на западе ее омывают волны Средиземного моря. Перед взорами, обращенными с острова Кипр к Святой земле, открываются на расстоянии 20 миль очертания Ливанских гор, своим названием уже указывающие на ослепительно белый вечный снег, который покрывает их вершины и которому не мешают даже жгучие лучи южного солнца…

Параллельно Ливану и отделенный от него широкой и прекрасной долиной, тянется Антиливан, а по Библии – Хермон и Сирион. К востоку от Хермона красуется райски благоухающий Дамаск, обильно осененный плодовыми деревьями…

Ливан дарит Палестине вниз текущую реку Иордан… Она течет с севера на юг, начинаясь у древнего Дана, далее образует озеро Мером, на котором можно в продолжение года сеять, жать, охотиться и ловить рыбу, затем Генисаретское, или Тивериадское озеро длиною в три мили и шириною в две, которое остроумный житель Востока называет “Оком окрестностей”, отсюда Иордан направляется к югу мимо Иерихона и впадает в Мертвое море, где теряет свое имя и существование. Оба его берега занимает Палестина, которую некогда заселили двенадцать колен Израилевых: два с половиной колена заняли восточный берег, а девять с половиной – западный».

Если же говорить более сухо и по-деловому, то можно сказать, что эта небольшая территория была удивительно разнообразна по природным условиям (в общем-то, для приморских областей ничего удивительного тут нет, достаточно вспомнить хотя бы наш Кавказ). С северной ее стороны возвышались горы, на юге, на пути к Египту, лежала пустыня. К западу от реки Иордан находилась гористая местность с плодородными долинами, а к востоку простирались холмы, покрытые травой, представлявшие собой отличные пастбища. В долине же Иордана даже рос лес.

Эти земли можно назвать колыбелью (по крайней мере, одной из нескольких) цивилизованного человечества. Вдоль полумесяца, проходящего от Египта через Палестину и далее, вдоль Тигра и Евфрата, к Персидскому заливу, археологи нашли следы древнейших из известных на земле цивилизаций. В Палестине были обнаружены поселения, относящиеся к Х (десятому!) тысячелетию до Р. Х.[15] Здесь уже в VIII тысячелетии существовали поселки земледельцев. Одним из таковых был знаменитый Иерихон, на территории которого обнаружены дома, датировавшиеся VII тысячелетием. В 1953 году руководитель британской археологической экспедиции, доктор Кетлин М. Кеньон, заявила, что Иерихон может бороться за звание древнейшего города в мире. Знаменитые иерихонские стены, сделанные из высушенных на солнце кирпичей, рушились по разным причинам (большей частью естественным) семнадцать раз. (Не правда ли, это придает библейской истории про иерихонские трубы отпечаток юмора, хотя и весьма специфического свойства?) Стены эти были окончательно разрушены в XIV веке до Р. Х., то есть действительно примерно в то время, когда евреи переселились в Палестину. По другим данным, переселение произошло в XIII веке. Так, например, археологи нашли останки упомянутого в Библии города Давира, прямо над которым было обнаружено поселение израильтян, относившееся к XIII веку.

Впрочем, проблема датировки в археологии – не из самых простых…

Кстати, о Библии. Археологические открытия XX века обнаружили высочайшую степень достоверности Книги книг, даже тогда, когда она говорит об эпохе патриархов[16]. На территории бывшей Месопотамии был обнаружен упоминаемый в Книге Бытия Ур Халдейский – город, из которого в свое время вышел Авраам, чтобы отправиться в Палестину. А в клинописных табличках одного из царств Междуречья содержатся упоминания о городах Харране и Нахоре, откуда Авраам был родом, имена его отца Фарры и брата Арана. Поразительная точность и достоверность! При том что речь идет о событиях, имевших место за полторы тысячи лет до того, как Библия была записана в том виде, в котором мы сейчас ее знаем.

Почти невероятная биография Иосифа, проданного братьями в рабство и ставшего из раба вторым человеком в египетском государстве, тоже часто воспринимается как сказка, тем более что в подробнейших записях египетских хронистов о нем не упоминается ни словом. Но есть в истории Египта момент, когда она становится если и не достоверной, то возможной – по крайней мере, вполне в нее вписывается. И надо же – именно в этот момент все и случилось…

Кочевые племена Палестины во время голода нередко спасались в Египте. Их пропускали в страну, позволяли селиться в дельте Нила, в так называемой «стране Гесем», где были хорошие пастбища. Они приходили, жили там некоторое время, и снова уходили. В Книге Бытия есть упоминание о том, что побывал в Египте и Авраам, тоже спасаясь от голода, пожил и ушел. Но потом евреи почему-то переселились туда, как теперь говорят, «на постоянное место жительства». Почему? Согласно Библии, их пригласил тот самый Иосиф, бывший раб, ставший министром фараона.

Теперь посмотрим, когда это произошло. Ученые установили, что евреи пришли в Палестину в самом конце XIII века до Р. Х. (У них была на то причина, какая – о том несколько позже.) Основываясь на этой причине и на археологических изысканиях, Вернер Келлер, автор книги «Библия как история», называет примерную дату – 1290 год (не забудем, что до новой эры идет обратный отсчет времени). В Египте они пробыли, согласно Библии, 430 лет, значит, пришли они туда примерно в конце XVIII века, около 1720 года. А за десять лет до того произошло событие, перевернувшее весь уклад этой великой державы древности.

Около 1730 года на Египет напал могучий кочевой народ гиксосов. Кочевники легко захватили страну, но не ушли, разграбив ее, как обычно поступали кочевые племена, а остались, посадив на трон своего правителя. (Кстати, с этого времени на 250 лет замолчали египетские хронисты.) И в этой ситуации история Иосифа становится вполне правдоподобной.

Если бы фараоном был египтянин, опиравшийся на местную знать, никогда бы чужеземцу, да еще столь низкого происхождения, не возвыситься до положения видного сановника. Но нет ничего удивительного в том, что происходящий из кочевников правитель, занятый формированием собственного двора во взбаламученной стране, приблизил к себе другого кочевника, особенно если тот был верным и толковым. В смутные времена как раз и случаются такие ослепительные карьеры – вспомним хотя бы Наполеона Бонапарта, или Сталина, или Гитлера… Ничего удивительного нет и в том, что первый сановник фараона в трудную минуту, когда на землях Палестины царил голод, вызвал к себе свою семью. И, по-видимому, все время, пока в Египте у власти были гиксосы, племя Иосифа пользовалось привилегированным положением. А раз так – то зачем уходить из сытой страны, где к тебе так хорошо относятся?

А потом, как сказано в Библии, пришел другой фараон, «который не знал Иосифа». В 1580 году египтяне разгромили гиксосов. С этого времени должны были утратить свое привилегированное положение и иудеи. С этой датой, кстати, очень точно согласуются «триста лет египетского рабства» – именно столько времени прошло от победы египтян над гиксосами до исхода евреев из Египта. Но ушли они почему-то лишь триста лет спустя. Значит, это не связано с победой египтян, у исхода должны быть какие-то иные причины. Какие? Что случилось спустя триста лет такого, что могло сделать их положение настолько невыносимым?

Келлер задался тем же вопросом. И предположил, что пребывание иудеев в Египте сделали невыносимым строительные инициативы фараона Рамзеса II. Не зря же в Библии особо упоминаются кирпичи. Рамзес II, прозванный Великим, любил строить. Для великих строек ему нужны были рабочие руки, и он, не мудрствуя лукаво, в принудительном порядке привлек к строительству живших по соседству иудеев – а почему бы и нет? Подумаешь, какие-то пастухи-кочевники, «песчаные бродяги», как называли их в Египте? Работа в строительстве и изготовление кирпича были тяжелым трудом сами по себе, и особенно тяжелы они должны были быть для пастухов, непривычных к такой работе. Это, по-видимому, и послужило той самой причиной, что подвигла иудеев на обратное переселение. Предположение вполне правдоподобное и многое объясняющее.

А может быть, фараон решил, что эти чужеземцы слишком расплодились, и затеял «расовую чистку» – не зря же в Библии говорится о повелении убивать еврейских младенцев. Как бы то ни было, пробыв в Египте 430 лет, племя иудеев поднялось в обратный путь.

Сколько их тогда было? Библия говорит, что, придя в Синай, Моисей приказал пересчитать всех мужчин, годных для войны. Их оказалось 603 550 человек, не считая жрецов-левитов. Не будем говорить о территории или о продовольствии. Поговорим о воде. Для того чтобы напоить такое количество народу, не то что синайских колодцев, даже реки Иордан не хватит, тем более что надо еще учитывать и женщин, и детей, и скот.

Впрочем, с тем, что составители Библии, будучи скрупулезно точными в фактах, очень вольно обращаются с цифрами, мы еще столкнемся. Сколько же иудеев могло быть на самом деле?

Известный английский археолог Питри сделал предположение. В тексте Библии говорится, что, придя на Синайский полуостров, евреи вступили в жестокую схватку с населявшими его амаликитянами – в первую очередь даже не за землю, а за воду. Питри предположил, что, если климат полуострова не изменился – а на его изменение нет никаких указаний, – то едва ли в древние времена он мог прокормить большее число людей, чем в начале XX века нашей эры. Из текста следует, что схватка племен шла на равных, значит, и численность должна быть примерно одинаковой. Во времена Питри на Синае жило около 6-7 тысяч человек. Отсюда можно сделать вывод, что и численность вышедших из Египта евреев была 6-7 тысяч. Скажем так: не больше. Более того, их должно было быть столько, чтобы они, вместе со скотом, могли стоять станом, то есть достаточно долго жить в оазисе, где было двенадцать источников воды – о том, что они жили в таком оазисе, упоминается в Библии.

…Итак, они отправились в Палестину, откуда ушли почти за полтысячелетия до того и где их, надо сказать, с распростертыми объятиями не ждали.

Выходцы из Египта были народом воинственным, но и Палестина оказалась далеко не беззащитна. Уже за три тысячи лет до Р. Х. на ее земле существовали города-государства, обнесенные стенами и окруженные возделанными полями. Почти в каждом городе сидел свой царь. Другой вопрос, что не надо путать понятия – тогдашние цари позднейшим не чета. В Книге Бытия упоминаются, например, отдельно царь Содомский и царь Гоморрский. О размерах и мощи их «царств» говорит то, что праотец Авраам в свое время разгромил соединенное войско четырех подобных царей, имея 318 бойцов, – правда, следует отметить, в ходе ночного налета.

Для «земли обетованной» это были далеко не лучшие времена. Разгромив гиксосов, египтяне решили создать между собой и возможными будущими завоевателями буферную зону, и с этой целью оккупировали Палестину. Однако на рубеже XIII-XII веков Египет был ослаблен внутренними неурядицами, фараону было не до далекой провинции, и сразу же проявились все старые счеты между местными правителями. Ханаан переживал период жестоких междоусобиц. Египетских наместников не интересовал порядок, им важна была лишь выплата дани. Страна была обескровлена войнами и гнетом, население вымирало. Самое время, чтобы пришельцам напасть и попытаться отвоевать для себя место под солнцем, а главное – у воды.

Впрочем, поначалу иудеи на это не решились. Посланные вперед разведчики рассказали о том, что земля на редкость плодородна, однако не только о садах и виноградниках был их рассказ, но и о мощных крепостях со стенами «до неба». Иудейские военачальники испугались, а может быть, попросту трезво оценили свои силы – и Моисей увел народ «в пустыню», бросив лишь взгляд на «землю обетованную» с горы Нево. На самом деле это была, конечно, не собственно пустыня, а степная область, пригодная для скотоводства, где жили и другие племена[17]. Там иудеи обитали сорок лет, пока не решили, что пора приступить к завоеванию своей «земли обетованной».

Само собой, лучшие земли Ханаана были давно заняты и поделены, обитатели этой вечно воюющей внутри себя страны возводили мощные крепости, которые не по зубам были кочевому племени. На побережье сидели финикийцы, основой процветания которых была торговля, а также маленький морской моллюск – из него добывали краску для ткани, знаменитый пурпур. Финикийцы, прирожденные авантюристы, мореходы и купцы, торговали со всем побережьем Средиземного моря. К тому времени в их порты уже начали привозить новый небывалый металл, ценившийся не дешевле серебра, хотя и употреблявшийся отнюдь не для торговли, а для войны. Это было железо. Кто владел железом, владел и ситуацией – но уж всяко не иудеи…

Пришельцев не пустили ни на побережье, ни на возделанные плодородные земли. Они сумели, взяв и уничтожив несколько городов, закрепиться в засушливой и малоплодородной местности по обе стороны реки Иордан. Израильтяне, занимавшиеся скотоводством, облюбовали для себя восточный берег Иордана, земледельцы постепенно занимали западный.

А вот дальше начинается странное. Придя на «землю обетованную», евреи повели себя не как кочевники, а как земледельцы: начали обрабатывать поля, более того, расчищать их в лесу. Среди развалин завоеванных городов они построили себе дома. Когда бывшие кочевники-пастухи получили вкус к земледелию? Скорее всего, в Египте, и вполне возможно, что из Египта поднялся уже не кочевой, а оседлый народ. Как бы то ни было, кочевой образ жизни начали вести только два с половиной колена, обосновавшиеся на левом берегу Иордана, а остальные сразу же стали земледельцами.

С другой стороны, это еще вопрос, чем они занимались «в пустыне».

Сохранилось любопытное послание египетского военачальника Уни, который, еще за тысячу лет до описываемых событий, получил от фараона повеление выступить против неких «жителей пустыни», напавших на Ханаан. Считается, что речь идет о бедуинах. Однако в своем отчете Уни пишет: «Царская армия возвратилась в полном порядке после того, как очистила страну от жителей пустыни… после разрушения их крепостей… после того, как вырубила их смоковницы и виноградники». Какие могли быть виноградники, а тем более крепости у бедуинов?

Так что это за «жители пустыни», против которых он воевал?

Любопытно и еще кое-что. Для земледелия в засушливой местности близ Иордана не хватало воды. Тогда израильтяне начали устраивать в земле сосуды для сбора дождевой воды, облицованные изнутри специальной известковой штукатуркой, состав которой неизвестен до сих пор. Но она оказалась настолько крепкой, что древние водохранилища простояли до нашего времени. Кто научил евреев собирать дождевую воду? В Египте в этом не было необходимости. А вот в засушливой степной зоне между Палестиной и Египтом такая необходимость была, и они вполне могли научиться этому у местных жителей.

А вот чего евреи не переняли у египтян – так это системы управления. У них был классический родовой строй. Основой общества был род, называвшийся мишпаха. Род сообща владел землей и давал своим членам наделы (кстати, в зафиксированных в Библии законах древних иудеев тщательнейшим образом оговаривается наделение землей и пользование ею, с тем чтобы никто не был обижен и чтобы земля не уходила из владения рода). В свою очередь, род состоял из больших семей (бет-аб), насчитывавших несколько поколений. А несколько родов объединялись в племя, или «колено». Племена то враждовали, то мирились, то объединялись для войны с кем-либо еще и тогда избирали себе временного предводителя, или «судью».

…Чего не обрели евреи на новой земле – так это мира. С тех пор вся их история – это история постоянных войн: с чужеземными захватчиками, с соседями, между собой. Дрались в благословенной Палестине не хуже, чем в средневековой Европе.

Сначала долго выясняли с жителями Ханаана, кто сильнее и главнее. Дело кончилось большой битвой, в которой военачальник Варак, имея войско в десять тысяч человек, сразился с армией правителей ханаанских городов – и победил, несмотря на то что у неприятеля имелись колесницы. Было это спустя сто лет после того, как израильтяне пришли в Ханаан – примерно в 1125 году.

Затем на их землю обрушились кочевники-мадианитяне, которые грабили поселения и пасли свой скот на иудейских пастбищах. Семь лет, как говорится в Библии, это продолжалось, а потом полководец Гедеон победил их весьма остроумным способом. Взяв всего триста отборных воинов, он устроил… психическую атаку. Право же, этот бой стоит того, чтобы привести его описание.

«И разделил триста человек на три отряда, и дал в руки всем им трубы и пустые кувшины, и в кувшины светильники. И сказал им: смотрите на меня и делайте то же. Вот, я подойду к стану, и что буду делать, то и вы делайте…

И затрубили все три отряда трубами, и разбили кувшины, и держали в левой руке своей светильники, а в правой руке трубы, и трубили, и кричали: Меч Господа и Гедеона!”»[18]

Ну и что? Неужели вражеские воины были так трусливы, что испугались каких-то ночных крикунов? Нет, конечно, и лежать бы воинам Гедеона мертвыми, если бы не одно обстоятельство. Кочевники того времени ездили на ослах, а у мадианитян были верблюды. И вот представьте себе: ночь, на мирно спящий лагерь откуда ни возьмись налетают неизвестно кто, трубят в трубы, размахивают факелами. Воины – они смогли бы собраться, чтобы дать отпор. Но попробуй объясни что-либо разбуженным таким образом верблюдам! А верблюд – он, между прочим, два метра ростом и крушит все на своем пути, как танк. Паника была всеобъемлющей, те мадианитяне, кого не затоптали в ночной давке, бежали. А у переправ через реки их уже ждали еврейские воины, а кто владеет переправами – владеет войной.

В общем, мадианитян разгромили наголову.

А вот с филистимлянами это не получилось.

Филистимляне – непонятно откуда взявшийся народ, постепенно захвативший всю Малую Азию. Это был не набег – это было переселение народа. Они шли стеной, с повозками, запряженными быками, с детьми и женщинами, со всем своим скарбом. Они переняли у микенцев их специфическую керамику, захватили в Киликии племенных лошадей, а в Тарсе – серебряные рудники, вырвали у хеттов секрет выплавки железа. Остановили их только египтяне: фараон Рамзес III нанес филистимлянам сокрушительное поражение, разгромив наголову и взяв множество пленных. Однако Палестина – не Египет, ее захватчики взяли легко. Евреи попытались дать открытый бой, но проиграли и вынуждены были покориться силе.

Теперь хозяевами в Палестине стали филистимляне, и вскоре само существование израильтян оказалось под угрозой. Оставалось одно из двух: либо покориться и смешаться с захватчиками, либо забыть распри между коленами и объединиться. О том, что объединение, наконец, произошло, говорит появление первого израильского царя.

Первый царь появился у иудеев, как говорят историки, около 1012 г. до Р. Х. Им стал Саул из колена Вениамина, муж, известный высоким ростом, храбростью и военными талантами. По сути, это был еще не царь, а просто военный вождь иудеев, в быту ничем не отличавшийся от прочих. Например, он узнал о нашествии аммонитян, когда «пришел… позади волов с поля»[19] – то есть царь сам пахал землю.

Саул собрал небольшую армию и начал вести партизанскую войну. Он действительно оказался превосходным военачальником, да и филистимляне, возможно, решили, что эта земля не стоит крови, ради нее проливаемой. Как бы то ни было, Саул отвоевал для своего народа землю, которую они занимали.

История становления современного государства Израиль тесно связана с Библией, указаниями которой нередко пользовались буквально. В книге Леона Юриса «Исход» приводится пример: один из еврейских командиров отыскал, пользуясь указаниями Библии, древнюю дорогу в Иерусалим – спустя две тысячи лет она оказалась на месте, ее расчистили и провели в осажденный город автоколонну. Но «Исход» – художественное произведение; а вот свидетельство иного рода. Майор Британской армии Вивиан Гилберт, во время Первой мировой войны воевавший в тех краях, вспоминает: «Однажды командир отряда армии Алленби[20] при свете свечи искал в Библии одно название. Его отряд получил приказ взять деревню, которая располагалась на скалистой возвышенности с дальней стороны глубокой долины. Деревня называлась Михмас, и это название показалось командиру чем-то знакомым. В конце концов, он отыскал его в 13-й главе 1-й Книги Царств, где и прочел о том, что “Саул с сыном своим Ионафаном и людьми, находившимися при них, засели в Гиве Вениаминовой[21], филистимляне же стояли станом в Михмасе”».[22] Офицер нашел в Книге книг подробное описание того, как Саул взял Михмас, предположил, что проход, которым Саул подошел к деревне, мог сохраниться до сих пор, обнаружил его и победил турецкий гарнизон точно таким же способом, каким за три тысячи лет до него первый иудейский царь побил филистимлян.

Однако навязанного филистимлянами сражения лицом к лицу на открытой местности иудейская армия не выдержала – противник был намного сильнее и лучше вооружен. В кровавом бою в Изреельской долине армия Саула была разбита, сыновья царя погибли, а сам он покончил жизнь самоубийством. Результатом поражения стала полная оккупация Израиля.

На смену Саулу пришел один из его военачальников, начинавший как оруженосец царя, по имени Давид – человек, занявший исключительное место в еврейской истории. Ни одного царя иудеи не ставили рядом с ним, даже сына его Соломона.

Давид был дальновидным и гибким политиком, хотя и не обремененным особыми моральными принципами (впрочем, окружающие были ими обременены ничуть не больше – время тогда было такое). Он не стал сразу связываться с филистимлянами. Более того, в какой-то момент своей бурной жизни, еще до смерти Саула, он даже некоторое время жил у них и служил одному из их царей.

И без того беспокойному иудейскому царю было с кем воевать. Он начал с наступления на юг, на царство Едом. Сделал он это не просто из любви к войне. Едом находился рядом с Аравийской пустыней, богатой медью и железом. До сих пор монополию на производство железа в Ханаане держали филистимляне, теперь у иудеев появились мечи и копья не хуже, чем у противника. Затем он ударил на север, на арамейцев, еще расширив территорию Израиля. Для защиты от филистимлян Давид построил крепости. Наконец, в 995 г. до Р. Х. он взял мощную крепость Иерусалим, один из древнейших городов мира. Иерусалим упоминается еще в Книге Бытия под названием Салим – именно царю салимскому Мелхиседеку Авраам после победы над четырьмя царями принес десятину.

С этой победой Давида связана любопытная история. На самом деле: как могли иудеи взять древнюю мощную крепость? Описания этого в Библии нет. Однако в английском ее тексте, переведенном с древнееврейского языка, есть одно слово, которого нет в русском переводе, сделанном с древнегреческого. У нас 8 строка 5 главы 2-й Книги Царств звучит так: «И сказал Давид в тот день: всякий, убивая Иевусеев, пусть поражает копьем и хромых, и слепых, ненавидящих душу Давида…». В английском же переводе говорится: «Всякий пусть поднимается к канаве и поражает Иевусеев…»

Что это еще за канава?

Как рассказывает Келлер, приведший эту захватывающую историю, в еврейском оригинале употребляется слово «синнор», что могло означать не только «канаву», но и «шахту» или «источник». А теперь сама история.

В 1867 году один англичанин, капитан Уоррен, вместе с паломниками посетил знаменитый «Гихон», или «Источник Девы Марии» – родник близ Иерусалима, где, по легенде, Мария стирала пеленки своего сына. Кроме прочего, на протяжении тысячелетий этот родник был одним из основных источников воды для города. Англичанин заметил какую-то щель в своде пещеры и спросил, что это такое, – но ему ничего не ответили. Тогда любопытный капитан взял лестницу и веревку и решил подняться к щели. Там оказалась узкая расщелина, прорубленная в стене. Уоррен поднялся по ней и нашел узкий коридор, явно искусственного происхождения, потому что в скале были вырублены ступеньки. После путешествия в кромешной тьме он дополз до пещеры, выбрался из нее и… оказался в центре Иерусалима. По-видимому, это и была та самая библейская «канава».

В 1918 году другой англичанин, Паркер, исследовал найденный Уорреном проход. Оказалось, что еще во II тысячелетии до Р. Х. жители Иерусалима прорубили в скале тоннель – на случай осады, чтобы не остаться без воды. Скорее всего, взятие Иерусалима происходило так: иудейские разведчики отыскали проход, по нему воины Давида прошли внутрь города, а дальше уже – дело техники…

Давид перенес столицу в Иерусалим. К концу его царствования существовавшая на грани уничтожения страна укрепилась и расширилась. Кроме прочего, именно Давид начал собирать и записывать историю народа, для чего даже ввел при своем дворе специальную должность «дееписателя», или летописца, войдя тем самым в круг цивилизованных владык.

Из всех своих многочисленных детей от многочисленных жен Давид выбрал преемником Соломона.

Третий царь иудейский, Соломон – самый, пожалуй, известный из царей древнего мира. Кто слышал про таких гигантов, как ассирийские цари с их непроизносимыми именами? Кто может сразу, навскидку, назвать больше одного-двух египетских фараонов? А Соломона знают все. Правда, славой своей он обязан не реальному земному могуществу, а тому, что оказался одним из заметных героев самой известной книги за всю историю человечества. Там он назван величайшим царем земли. Авторитет Библии столь велик, что даже ученые, народ изначально недоверчивый, иной раз совершенно некритически относятся к этому источнику. А между тем это хоть и великая, и Боговдохновенная, но все же литература, в которой реальные факты сочетаются с творчеством. Так было принято в древнем мире, где литература, если было нужно, легко отступала от истории, а история – от правды (как и сейчас, впрочем, как и сейчас!)

В свое время большевистские безбожники, выискивавшие несообразности в Библии, от души позубоскалили над содержавшимися там «историческими данными», совершенно не понимая и не желая понимать, откуда они взялись. Но сначала о цифрах, а потом о большевиках.

Ветхий Завет замечателен редкой дотошностью в изложении фактов и, сплошь и рядом, совершенной фантастичностью, когда дело касается цифр. Мы уже упоминали о «шестистах тысячах» евреев, вышедших из Египта. Вот и еще пример. В Библии дается подробное описание дел, жизни и двора царя Соломона. Если среди неиудейского населения он был известен пышностью двора, то иудеи почитали его в первую очередь за то, что построил храм.

Каким был храм, в Библии описывается с абсолютной точностью (не зря все же иудейские цари кормили своих «дееписателей»). Даны, например, его размеры. «Храм, который построил царь Соломон Господу, длиною был в шестьдесят локтей, шириною в двадцать и вышиною в тридцать локтей. И притвор перед храмом в двадцать локтей длины, соответственно ширине храма, и в десять локтей ширины пред храмом».[23]Локоть в древнем мире имел разную длину. В среднем это от 35 до 50 сантиметров – длина руки взрослого мужчины от кончика пальцев до локтя. Возьмем, например, среднюю цифру – 40 сантиметров и пересчитаем размеры Храма Соломона в современные меры длины. Получается, что длиной он был 24 метра, шириной – 8 метров и высотой – 12 метров, занимая площадь чуть менее двухсот квадратных метров. Всего-то! Другое дело, что людям, жившим в шатрах и хижинах, и это строение, описанное в Библии со всем восточным многоцветием, казалось неземной роскошью.

Храм царь Соломон строил семь с половиной лет, и тринадцать лет строил свой дворец, который был размером несколько побольше: длиной в сто локтей, шириной в пятьдесят и высотой в тридцать, с соответствующим притвором. Сомневаться в этих цифрах, в общем-то, нет оснований, они соразмерны величине и богатству государства.

А вот дальше фантазия расправляет крылья! Согласно той же Третьей книге Царств, в этом невеликом строительстве были задействованы тридцать тысяч лесорубов, семьдесят тысяч носильщиков и восемьдесят тысяч каменотесов. Одних начальников, надзиравших за работами, было три тысячи триста человек. Едва ли во всем иудейском племени в те времена было столько мужчин, даже с учетом стариков и младенцев, а Иерусалим, определенно, можно было населить одними начальниками.

Рассказывается в Библии и о финансах Соломона. «В золоте, которое приходило Соломону в каждый год, весу было шестьсот шестьдесят шесть талантов золотых, сверх того, что получаемо было от разносчиков товара, и от торговли купцов, и от областных начальников…»[24]

Кстати, а что такое талант? Весьма загадочная мера веса. В VI веке до новой эры греки позаимствовали ее у жителей Малой Азии. Аттический талант весил 63 фунта, или примерно 25 килограммов. Получается, что ежегодно Соломон получал около четырнадцати тонн золота, не считая налогов?!!

Впрочем, скорее всего, иудеи пользовались другим талантом – египетским. Это около 500 граммов золота. Тогда у нас выходит, что доход Соломона, кроме налогов, был 333 килограмма благородного металла. Тоже много, хотя и не безумно много. А представляете, какое потрясение вызывало это описание во второй половине первого тысячелетия до Р. Х., когда его читали люди, считающие золото уже новыми мерами?

Кстати, что это за золото, которое «приходило каждый год», помимо налогов? Интересно, откуда оно бралось? Не иначе как из загадочной страны Офир, куда иудейский царь посылал корабли совместно с тирским властителем Хирамом. Правда, что это за Офир, так и не удалось выяснить, а также узнать, почему золото там было так дешево. Впрочем, древние легенды полны описаниями стран, где золото и драгоценные камни валяются просто на земле, бери и подбирай. Древние люди верили в существование таких стран, примерно так же, как в начале ХХ века верили в существование жизни на Марсе – а раз эти страны существуют, то почему бы величайшему царю и не гонять туда корабли?

Завел Соломон и хорошее войско, что, в общем-то, было насущной необходимостью, ибо в густонаселенном Средиземноморье было тесно, и народы постоянно делили территорию. Точнее, войско-то у иудеев имелось давно, и хорошее, иначе они не удержались бы там, где сидели. Но они традиционно сражались пешими, Соломон же посадил их на лошадей. Коней и колесницы он купил в Египте. Трудно сказать, что из этого вышло, поскольку о действиях иудейской конницы как-то не очень упоминается в анналах. Однако эксперимент, похоже, был проведен, хотя и не в тех масштабах, как об этом говорится.

«И было у Соломона сорок тысяч стойл для коней колесничных и двенадцать тысяч для конницы…» Считаем. Египетская колесница запрягалась парой. Предположим, коней было несколько больше, чем колесниц – так как лошади гибнут чаще, чем ломаются повозки. Допустим, колесниц было пятнадцать тысяч, в каждой – по два человека: возничий и воин. Соответственно, тридцать тысяч человек, да двенадцать тысяч конников… Получается 42 тысячи – а ведь нужна была еще и пехота, причем в количестве, сообразном коннице, ибо колесницы действовали под прикрытием пехотинцев. Это при том, что, согласно даже самым оптимистичным подсчетам историков, все иудейское население в то время составляло не более 750 тысяч человек, а население Иерусалима – около 10 тысяч. Кстати, несколько ранее, во времена Рамзеса Великого, две тысячи колесниц имело все египетское войско. Так ведь это Египет, государство несколько иного масштаба – и по территории, и по численности населения. Двенадцать тысяч конников выставляло почти тысячу лет спустя могучее государство селевкидов, простиравшееся от Средиземного моря до Персидского залива, в котором Иудея была крохотной областью.

Численность двора и столичного гарнизона можно оценить и по поставкам продовольствия, которые тоже описаны максимально дотошно. «Продовольствие Соломона на каждый день составляли… десять волов откормленных и двадцать волов с пастбища, и сто овец, кроме оленей и серн, и сайгаков, и откормленных птиц…» Проведя небольшое совещание с мясниками на ближайшем рынке, мы все вместе решили, что библейская корова, не тронутая селекцией, давала примерно 100 кг мяса, овца – ну, пусть будет 15 кг. Пускай, допустим, «откормленный вол» будет 200 кг мяса, а «вол с пастбища» – 150 кг. Оленей, серн, сайгаков и прочую мелочь вынесем за скобки. Итак, мы имеем, что царский двор потреблял более 6000 кг мяса ежедневно! Предлагаем специалистам по составлению рационов подсчитать, какое количество народу кормилось вокруг этих стад. Впрочем, вопрос, могла ли маленькая Иудея прокормить такой двор (а ведь была еще и местная знать, которая тоже должна кушать), все равно выглядит совершенно риторическим.

Правда, здравый смысл и элементарный подсчет говорят, что числа в древних исторических источниках следует делить на десять, сто или на тысячу. Ну любили предки преувеличивать могущество и силу своих царей. Это первое. А второе…

Давайте представим себе время, когда Ветхий Завет обретал свой окончательный вид. Иудеи только что вернулись из вавилонского плена на свою землю, что когда-то «текла молоком и медом», а теперь пребывала разоренной и заброшенной, увидели, чем стал Иерусалим, в котором не осталось камня на камне. Все предстояло восстанавливать заново. Чем еще было им утешаться, как не воспоминаниями о былом могуществе? Эти воспоминания давали силу жить и отстраивать разоренную страну. И, конечно, древние иудейские цари должны были быть величайшими из великих. Думаю, что те, кто приводил в порядок древние книги, попросту взяли и умножили на два (или на десять) богатства вавилонских царей и приписали их Соломону. А разве наши предки поступали не так же? А разве сейчас не поют о том, как упоительны были вечера в «России, которую мы потеряли»?

А теперь давайте посмотрим, что точно известно об Иудее времен Соломона. И тут опять нам на помощь придут археологи, на сей раз американские. В 1937—1940 годах они предприняли две экспедиции к заливу Акаба, что на Красном море. По пути они находили залежи железной и медной руды, и повсюду были очень древние заброшенные штольни. На побережье Красного моря им удалось обнаружить тот самый город Ецион-Гавер, где Соломон построил свой корабль. Но не это было самое интересное. Самое интересное было то, что ученые обнаружили в городе литейные формы и огромное количество шлака, а затем нашли… впрочем, слово В. Келлеру.

«В центре окруженной стенами площади обнаружилась обширная постройка. Зеленые пятна на стенах не оставляли сомнений: это была плавильная печь с принудительной подачей воздуха. В кирпичных глиняных стенах находилось два ряда отверстий – дымоходов. В печь включалась искусная система воздушных коридоров. Вся печь была построена в точности как современная – по системе Бессемера, освоенной промышленностью только в прошлом столетии. Дымоходы и трубы проходили по оси с севера на юг: со стороны Вали-эль-Араба дули непрекращающиеся ветры, чередуясь с ревущими бурями. Так было три тысячи лет назад. Сегодня воздух продувается через горн компрессором.

И только один вопрос остается до сих пор без ответа: как же очищалась медь в этом древнем аппарате? Современные специалисты по выплавке металла не могут разгадать эту тайну.

Рядом с печью до сих пор лежат земляные горшки для плавки; многие из них чрезвычайно велики – емкостью в четырнадцать кубических футов. На склонах окружающих холмов многочисленные прорубленные в камне пещеры указывают на входы в штольни. Куски сульфата меди свидетельствуют, что в этих рудниках тысячи лет тому назад трудились рабочие…»[25]

Печь в Ецион-Гавере – крупнейшая из найденных археологами. Принадлежала ли эта древняя плавильня Соломону? Вполне возможно, учитывая, сколько меди пошло на строительство храма. Однако даже если колоссальный медеплавильный завод и не принадлежал иудеям, он совершенно по-иному заставляет взглянуть на весь регион.

Вполне возможно, что именно рудники послужили основой богатств Соломона. В самом деле, если в наше время какой-нибудь не заметный ни на одной карте Катар богатеет от нефти, то почему столь же крохотной Иудее не богатеть на меди? Кроме того, подобно Петру Первому, Соломон вовсю использовал труд иноземцев, в частности финикийцев, которые работали на строительстве храма, а также водили его корабли.

Хотя есть и свидетельства против этой версии. Например, то, что Соломон за помощь в строительстве храма расплатился с тирским властителем Хирамом не медью, а хлебом и территориями. Но, с другой стороны, это могло быть в начале его царствования, а уже потом он нашел источник богатств. Это все версии чисто умозрительные, ради того, чтобы увидеть: не все так просто было в этом таком с виду простом библейском мире.

Соломон продолжил работу своего отца по строительству государства. Он увеличил и упрочил государственный аппарат и, что особенно важно, нанес жестокий удар родовому строю, разделив территорию страны на двенадцать округов (можно себе представить их размеры!). Государственный аппарат его описан все с той же библейской дотошностью. Азария, начальник неназванной специализации, два писца, один дееписатель, военачальник, два священника, начальник над приставниками (начальниками областей), начальник над царским домом, начальник над податями и особый человек, именуемый «друг царя». Не так уж много начальства, зато, в отличие от предшественников, двор Соломона был пышен и роскошен, сообразно тогдашним представлениям о пышности и роскоши. (И, похоже, несколько роскошнее, чем его страна могла себе позволить.)

Может показаться парадоксальным, но в те времена евреи не имели ни малейшей склонности к тому, чем впоследствии прославится этот народ – к торговле. Точнее, склонность, может, и была – возможности не было. Выхода к морю Иудея не имела – на побережье плотно сидели филистимляне и финикийцы. Иудеи лишь очень недолго владели одной-единственной неудобной гаванью на Чермном (Красном) море, откуда царь Соломон и отправлял корабли в Офир. Основные торговые пути древнего мира обходили гористую, неудобную для передвижения долину Иордана. Сами ее обитатели жили натуральным хозяйством, лишь постепенно богатеющая земельная знать, «князья», начали понемножку приобретать предметы роскоши, расплачиваясь продукцией земледелия. Ремесла у древних иудеев были мало развиты – это доказывается тем, что царь Соломон, задумав постройку храма, вынужден был приглашать для его отделки и даже частично для строительства пришлых мастеров. Более того, он просит сопредельного властителя, тирского царя Хирама, чтобы его рабы нарубили деревья для храма, ибо «у нас нет людей, которые умели бы рубить дерева так, как сидоняне», и расплачивается с ним хлебом! Присылает Хирам ему и плотников, и каменотесов, и мастеров, умеющих работать по золоту и меди, да и само золото также, в размере 120 талантов. За помощь в строительстве царь Соломон уступает ему «двадцать городов в земле Галилейской». О размерах тех городов Библия умалчивает, говоря лишь, что Хираму они не понравились. Но в любом случае, если он расплачивается территорией за тирское золото и тирских мастеров, значит, со своим золотом и своими мастерами были проблемы, а платить больше оказалось нечем.

Строительные и государственные инициативы царя Соломона дорого обошлись стране. Тем более что он сделал одну ошибку, очень понятную, но непростительную: дал своему племени налоговые и прочие послабления. Другие племена, естественно, обиделись. Как часто бывает, после смерти владыки тайное недовольство сразу стало явным. И без того крохотное государство распалось на два царства – Израильское и Иудейское. Во втором жило колено Иуды, в первом – все остальные племена.

Северное царство – Израильское – было богаче южного. Там были лучшие земли, оно находилось ближе к караванным путям, да и населения больше – около 500 тысяч человек против 250 тысяч обитателей Иудеи. Но в последней находился Иерусалим – огромный по тем временам город с населением в 10 тысяч человек, и главный храм.

Новорожденные государства долго делили территорию. Кровавые распри длились не одно поколение. На главном пути из Иерусалима на север иудейский царь построил крепость Мицпа. Когда археологи раскопали ее стены, они не поверили глазам своим: стены крепости были 26 футов толщиной! Так иудеи оборонялись от своих соплеменников…

Столица северного царства – основанная в IX веке Самария – была не столь велика, как Иерусалим, зато богата. Так, царский дворец там был отделан слоновой костью, а в городах иной раз встречались даже двухэтажные дома, чего не было в более бедной Иудее.

Если до тех пор быт иудеев был прост, то Соломон привил богатым землевладельцам вкус к роскоши. Знать и богачи начали строить себе дворцы и соответственно обставлять, их жены и дочери роскошно одевались и украшали себя драгоценностями. В большом ходу была косметика и самые различные благовония, дома и мебель отделывались золотом и слоновой костью.

Как водится, тут же началось соревнование в роскоши. Импорт обеспечивали финикийские купцы, ибо иудеи по-прежнему сами не торговали и за все платили, как перечислено у пророка Иезекииля, «пшеницею миннифскою, и сластями, и медом, и деревянным маслом, и бальзамом», то есть продукцией земледелия. Аппетит, как известно, приходит во время еды, спрос и предложение подбадривают друг друга, а урожаи выше не становятся. Значит, чтобы богатые богатели, бедные должны становиться беднее, и чтобы дать первым пирожное, у вторых надо вырвать изо рта кусок хлеба. Ситуация известная, последствия – тоже. Страстные обличающие пророчества предвавилонской эпохи вполне можно отнести, например, к Франции XVIII века или к России начала ХХ века. Ничем хорошим, как известно, не кончилось ни то, ни другое, ни третье.

Ситуация еще усугублялась тем, что иудейский закон предусматривал милосердие к бедным и обездоленным. Так, возбранялось убирать поле дочиста – упавшие колосья следовало оставлять для бедных. Имелись законы, защищавшие должника, раба из «своих» и многие тому подобные, которые, само собой, не устраивали богатых. Тот, кто шел против милосердия, шел и против Бога – но далеко не во всех городах в то время поклонялись Иегове, Богу Всевышнему, – и это вносило в общество дополнительную напряженность.

Много несправедливостей творилось в мире во все времена. Но почему-то именно тогда в Иудее один за другим стали появляться пророки. Со всей страстью древней библейской поэзии обличают они падение нравов. Пророк Амос обрушивается на богатых:

«Выслушайте это, алчущие поглотить бедных и погубить нищих, – вы, которые говорите: когда-то пройдет новолуние, чтобы нам продавать хлеб,и суббота – чтобы открыть житницы, уменьшить меру, увеличить цену сикля и обманывать неверными весами, чтобы покупать неимущих за серебро и бедных за пару обуви, а высевки из хлеба продавать…»

«Жаждут, чтобы прах земной был на голове бедных; и путь кротких извращают; даже отец и сын ходят к одной женщине, чтобы бесславить святое имя Мое. На одеждах, взятых в залог, возлежат при всяком жертвеннике, и вино, взыскиваемое с обвиненных, пьют в доме богов своих…»

«Вы, которые день бедствия считаете далеким и приближаете торжество насилия, – вы, которые лежите на ложах из слоновой кости и нежитесь на постелях ваших, едите лучших овнов из стада и тельцов с тучного пастбища, поете под звуки гуслей, думая, что владеете музыкальным орудием, как Давид, пьете из чаш вино, мажетесь наилучшими мастями и не болезнуете о бедствии Иосифа!»

Как трубный глас, звучит голос Иезекииля:

«Ты – земля неочищенная, не орошаемая дождем в день гнева!

…Священники ее нарушают закон Мой и оскверняют святыни Мои, не отделяют святого от несвятого и не указывают различия между чистым и нечистым, и от суббот Моих они закрыли глаза свои, и Я уничижен у них.

Князья у нее как волки, похищающие добычу; проливают кровь, губят души, чтоб приобрести корысть.

А пророки ее все замазывают грязью, видят пустое и предсказывают им ложное, говоря: “так говорит Господь Бог”, тогда как не говорил Господь.

А в народе угнетают друг друга, грабят и притесняют бедного и нищего, и пришельца угнетают несправедливо».

Время, рождавшее пророков, наполнено предчувствием беды.

«За то пойдут они в плен во главе пленных, и кончится ликование изнеженных», – говорит Амос.

Впрочем, не надо было особых откровений, чтобы предчувствовать беду. Гроза собиралась не год, не десять лет и даже не сто. Давно уже мир со страхом следил за распространением Ассирии. В VIII веке до Р. Х. на пути завоевательных походов ассирийских царей оказались и земли иудеев.

У подножия Вавилонской башни

Ассирия стала первой «великой державой» железного века. Ее армия была оснащена последними техническими новинками. Оружие ассирийцев было лучше, чем у соседей, они первыми применили конницу, уже за 1000 лет до Р. Х. имели регулярную армию и всеобщую воинскую повинность.

До X века до Р. Х. ассирийские цари уделяли основное внимание обороне и укреплению границ. Но затем, упрочившись, они начали завоевательные войны, стремясь на юг и на запад, где были источники сырья, большие города с развитыми ремеслами, крупные караванные пути.

Первым совершил поход к Средиземному морю царь Ашшур-нацирапал, и было это в 876 году до Р. Х. Впрочем, пока что это был не завоевательный поход, а просто грабительская экспедиция. О том, как это выглядело, повествует он сам: «Я учинил великую резню, я разрушал, я истреблял, я жег. Я брал их воинов в плен и сажал их на кол перед их городами. Я поставил ассирийцев на их места…» Царь омочил оружие в морских водах и вернулся домой с богатой добычей, включавшей даже знаменитые кедры, нарубленные в горах Ливана. Также он привел огромное количество пленных.

Здесь мы сталкиваемся еще с одним заблуждением – тем, что всех пленных поголовно обращали в рабство. На самом деле это было попросту невыгодно. Рабский труд неэффективен – в древнем мире это прекрасно понимали. Тогдашнее общество знало множество видов личной зависимости, а рабы в нынешнем понимании этого слова использовались разве что на тяжелых и грубых работах. Но отправлять ткача, гончара или воина в рудники или на храмовые поля – это, пользуясь, современной терминологией, забивать гвозди микроскопом, что является совершенно негосударственным подходом. Люди в древнем мире ценились высоко, особенно те, кто что-то умеет, вывозились в победившую страну наряду с прочей добычей, и поступали с ними разумно. Египтяне, например, одержав победу, могли отправить в Египет захваченный воинский отряд, разместить его в какой-нибудь пограничной крепости, дать воинам хорошее содержание, достаточно еды и женщин – и они служили новому хозяину точно так же, как служили старому. В развитом Египте жизнь была не хуже, чем дома, а из пограничной крепости все равно никуда не денешься. Ассирийские цари делали то же самое, хотя сначала в небольших масштабах. Это потом их уже нужда заставила…

Что очень любопытно, царь построил себе новую столицу и заселил ее пленными. Стало быть, он не только не опасался приведенных с захваченных земель людей, но, по каким-то причинам, отдавал им предпочтение перед своими.

Воевали ассирийцы старыми библейскими методами. В наказание за мятеж и сопротивление беспощадно карали не только сопротивлявшихся, но и всю страну.

«Распространяется по горам народ многочисленный и сильный, какого не бывало от века… Пред ним пожирает огонь, за ним палит пламя; пред ним земля как сад Едемский, а позади его будет опустошенная степь, и никому не будет спасения от него», – говорит Библия устами пророка Иоиля.

Пленных и дань брали лишь в областях, которые сдавались без боя. В случае сопротивления или мятежа расправа была чудовищной. Территорию грабили подчистую, все имущество вывозили в Ассирию, а население истребляли поголовно, вплоть до младенцев, причем методы истребления были устрашающе жестоки: мирных жителей сжигали живьем, сажали на кол, а то и просто бросали связанными умирать от жажды.

«Я проливал потоками их кровь в долинах и высоко в горах, – говорил царь Тиглатпаласар I. – Я рубил им головы и сваливал, подобно кучам зерна, под стенами городов. Вывозил бесчисленные трофеи и пожитки». Затем, когда убийство и грабеж были окончены, ассирийцы разрушали города, вырубали сады, уничтожали поля, засыпали каналы.

(Впрочем, чем-то экстраординарным по тем временам это не было. Вот как, например, поступил Давид с жителями города Раввы, подданными царя аммонитян, который оскорбил его: взяв город, «народ, бывший в нем, он вывел, и положил их под пилы, под железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи. Так он поступил со всеми городами аммонитскими»[26].)

«Тактика выжженной земли» привела к тому, к чему и должна была привести. Мало какие области сдавались на милость победителя, в большинстве своем войско и население, зная, что пощады не будет, сопротивлялись отчаянно. В конце концов, ассирийцы побеждали, но цена победы была высока, а кара за сопротивление неизменна. В результате через какие-то сто лет Ассирия оказалась окруженной кольцом выжженных земель. Опустошенные новые провинции не приносили дохода, наоборот, требовали денег на свое содержание. У самих ассирийцев война тоже не способствовала приросту населения, и великая держава стала испытывать жестокий недостаток в людях.

Пришедший к власти в 745 году до Р. Х. царь Тиглатпаласар III принялся решать эти проблемы методами поистине революционными. Теперь жителей захваченных территорий не уничтожали, а в массовом порядке переселяли в Ассирию, в ранее завоеванные, а нынче безлюдные провинции. Причем переселяли их семьями, со всем имуществом, и даже, чтоб было уютнее на новом месте, позволяли брать с собой своих богов. На месте оставляли лишь небогатых землепашцев – великая держава была заинтересована в людях образованных, обеспеченных и владеющих ремеслом, и совершенно не нуждалась в маргиналах и люмпенах – это добро в умножении не нуждается!

Сотни тысяч переселенцев вперемешку разместили на территории Ассирии и провинций, чтобы они поскорее ассимилировались. Вся эта чудовищная смесь представителей самых разных народов разговаривала между собой на арамейском языке, который был разговорным языком Ассирии, а уж какие религии возникали из того, что принесли с собой переселенцы, можно только догадываться!

Срединное положение Иудеи, в мирное время небезвыгодное, теперь стало источником опасности. Ассирийцы стремились в Египет. Захватив финикийское побережье, они подорвали египетскую торговлю – стерпеть можно многое, но не это! Египтяне готовились к отпору. Кто бы ни одержал верх, для зажатой между двумя гигантами Иудеи ничем хорошим это кончиться не могло.

Первым пало Израильское царство. Рушилось оно в три приема. В первый раз удалось откупиться, заплатив тысячу талантов серебра – огромная по тем временам сумма. После второго похода самарийские цари стали данниками Ассирии. Но через некоторое время против ассирийцев восстал Дамаск, и тогда израильский царь Осия перестал платить дань и начал переговоры о союзе с Египтом. Ассирийцы разозлились всерьез и выслали против мятежной провинции войска. После трехлетней осады Самария была взята ассирийским царем Саргоном. (Нет ли и тут преувеличения? Ассирийцы были искусны во взятии городов, и непонятно, с чего они вдруг три года торчали под стенами провинциальной крепости…) Тем не менее суть от этого не меняется. Сколько бы ни длилась осада – три месяца или три года – в середине VIII века до Р. Х. Самария пала.

Ассирийцы увели к себе верхушку местного общества во главе с царем (по ассирийским сведениям, около 27 тысяч человек)[27], расселив их далеко за рекой Тигр. Царь Саргон решил проблему взаимоотношений местного населения с исконным врагом просто и кардинально, раздав освободившиеся земли своим воинам. Естественно, на беззащитную область тут же хлынули соседи, беспрепятственно смешиваясь с местными земледельцами, на которых завоеватели не претендовали. Получившееся в результате население впоследствии стало известно под именем самарян.

Прошло еще сто лет. Пало ассирийское государство, на его месте появилось Вавилонское царство, и – снова началось движение к Египту. На сей раз на их пути оказался Иерусалим. В первый раз Иудейскому царству удалось уцелеть, признав себя данниками завоевателя. Но затем евреи повели себя неразумно. Дважды иудейские цари, в расчете на помощь египтян, пытались отказать Вавилону в уплате дани. В первый раз они подверглись жестокому разгрому, но царство иудейское было все же сохранено. Однако во второй раз царь Навуходоносор не был столь милосерден. Иерусалим был полностью разграблен и разрушен, стены срыты до основания, дома знати и храм Соломонов сожжены. Знать, ремесленников и воинов постигла та же участь, что и жителей Самарии – они были уведены в Вавилон и расселены на его территории.

Но и на этом все не закончилось. Неукротимые (или, как они названы в Библии, «жестоковыйные») иудеи не покорились. Вскоре после разрушения Иерусалима вавилонский наместник был убит, после чего часть оставшихся иудеев эвакуировалась в Египет, остальных же карательные отряды снова увели в Вавилон, оставив лишь самых бедных земледельцев.

И вот с этого-то полного разгрома и начался подлинный расцвет еврейского народа.

Жители небогатой земледельческой страны попали в одно из самых могучих и передовых государств древнего мира, с развитыми ремеслами, сельским хозяйством и культурой. Их привели, расселили и предоставили устраиваться в новой жизни, как сумеют.

Между тем жизнь была довольно своеобразная и совсем непохожая на прежнюю.

Могучие государства Междуречья – сначала Ассирия, а потом Вавилон – имели сложную государственную и общественную структуру. Это были монархии с большим бюрократическим аппаратом. Причем государственный аппарат там был не землевладельческий, а служилый. Чиновники получали от царя, как сказали бы через две тысячи лет, в кормление земли с прикрепленными к ним крестьянами. Сами чиновники хозяйством не занимались, а чтобы и соблазна такого у них не было, им давали земли, разбросанные по разным областям страны. Подневольный труд был невыгоден, а считать вавилоняне умели. Даже очень крупные землевладельцы довольствовались податями или сдавали землю в аренду, затем она передавалась в субаренду, и в конечном итоге дробилась на мелкие участки, которые обрабатывали одна-две семьи. Причем рабы в сельском хозяйстве использовались мало – разве что в качестве арендаторов. Даже в больших храмовых хозяйствах предпочитали наемных работников, хотя и рабами тоже не брезговали.

Вавилонское общество делилось на полноправных граждан, зависимых (что-то вроде государственных крепостных) и рабов. Но при этом рабы могли иметь дом, семью, собственность, свое дело. Раб мог выступать в суде, совершать сделки, закладывать и брать в залог имущество и даже выступать поручителем собственного хозяина. Представляете, как тому выгодно было иметь раба-купца?

Выходцы из других земель могли оказаться в любом месте этой пирамиды. Земледельцев сажали на землю в качестве крепостных, ремесленники, соответственно, работали в городах, воины служили. А чем занимались приведенные в плен знатные люди? Многих привели вместе с имуществом – государству было невыгодно плодить на своей земле нищету. Они имели достаток, умели писать и считать, были довольно образованны и развиты (по крайней мере, некоторые из них). Кто-то, конечно, пошел «на дно», часть оказалась на государственной службе, но многие нашли себя в новой области, причем настолько успешно, что постепенно эта сфера деятельности стала считаться основной «профессией» всего народа, хотя и тогда это было не так, да и теперь тоже…

Здесь стоит упомянуть еще об одном ложном представлении относительно иудеев. К началу становления современного государства Израиль относится фраза, приписываемая разным политикам: «Евреи развеяли два заблуждения относительно своего народа: то, что они хорошие политики и плохие солдаты». Чтобы таких заблуждений даже и не возникало, достаточно почитать Ветхий Завет. Древние иудеи были политиками не то что плохими, а вообще никакими: единственной их политикой была сила, а единственным аргументом – обнаженный меч. Землю они, конечно, пахали, да… но исходя из того, что написано в Библии, видишь, что драться любили ничуть не меньше и делали это при каждом удобном случае. История иудеев, начиная от Моисея и до самого вавилонского плена, есть история войн. Евреи были воины и авантюристы, то есть имели как раз те качества, которые нужны были, чтобы заняться торговлей. Ибо торговля в древнем мире была одним из наиболее опасных занятий, независимо от того, водили ли купцы караваны по суше или возили товары по морю. Люди вообще старались не отходить далеко от своих поселений, ибо вне защиты общины оказывались беспомощны и беззащитны, даже если не имели с собой товаров – они ведь и сами в любой момент могли стать товаром. Так что тогдашние купцы – не нынешним чета…

Вавилонский плен как раз и дал иудеям возможность проявить те качества, которые у них имелись, но до сих пор были невостребованными.

«Значительная часть изгнанников, – пишет А. Тюменев, – и прежде всего те, которые располагали необходимыми для этого средствами, обратились к занятиям торговлей и денежными операциями: по-видимому, они имели в этом отношении предшественников уже в лице отдельных более предприимчивых личностей из числа уведенных еще во время ассирийского пленения израильтян. Если действительно верно только предположение о еврейском происхождении руководителя известнейшего банкирского дома Эгиби, открывшего свои действия еще в 685 году, то из этого примера можно видеть, насколько быстро и легко приспособлялись изгнанники к новым условиям жизни… Мы имеем и помимо того целый ряд других доказательств, и прежде всего документальных данных, подтверждающих живое участие иудейских изгнанников в вавилонской торговле. Так, среди торговых записей шестого и пятого веков дохристианской эры, найденных во время раскопок, производившихся американской экспедицией на месте древнего Ниппура, во множестве встречаются еврейские имена. Только широким участием в торговых и денежных операциях объясняется, по-видимому, то обстоятельство, что многие иудеи за время своего пребывания в плену не только могли достигать высокой степени благосостояния, но и успевали составить себе, по-видимому, довольно солидные денежные состояния».

В Ниппуре с начала VI века процветала фирма «Мурашу и сыновья», занимавшаяся… страхованием. Американские ученые обнаружили сейфы с документацией фирмы – глиняные кувшины, запечатанные асфальтом, где содержались документы компании. На клинописных табличках были записаны договоры, поручительства, свидетельства о вкладах. С каждой сделки банк получал 20 процентов прибыли – обычная ставка в те времена в Вавилоне.

Стоит ли удивляться, что когда персидский царь Кир, разгромивший Вавилон, позволил изгнанникам вернуться на родину, многие предпочли остаться? Так появилась диаспора, сыгравшая потом такую огромную роль в распространении христианства.

Просуществовала великая Вавилонская держава меньше ста лет. В 539 г. до Р. Х. ее, в свою очередь, захватил персидский царь Кир. Ошейник, надетый на страну хитроумным персом, был золотым и очень красивым. Кир ничего не изменил в стране, не насадил персидскую администрацию. Все осталось прежним: население никто не притеснял, жрецы получили возможность возродить древние культы, сам Кир принял титул «царь Вавилона, царь стран». Кроме прочих благ, он, стремившийся как можно больше снизить напряженность в обретенных землях, позволил переселенцам вернуться на родину.

Как уже говорилось, далеко не все переселенцы решили отправиться назад. И вполне естественно будет предположить, что репатриантами стали те, кто не сумел устроиться в новой жизни, – таким образом премудрый Кир, кроме того, что проявил милосердие, еще и почистил Вавилон от маргиналов. Само собой, позволение касалось всех народов. Евреев, изъявивших желание вернуться, по официальным данным, было около 40 тысяч человек. Сколько их было на самом деле – вопрос сложный. Зависит от того, как тогда считали: только глав семейств, или всех мужчин дееспособного возраста, или всех мужчин и женщин? С какого возраста начинали учитывать детей, и учитывали ли их вообще?

Итак, они двинулись в путь, ведомые ностальгическими мечтами о земле, «текущей молоком и медом». Мало кто думал о том, что сами они уже не те, и родная земля не та, да и представления о «молоке и меде» у людей, выросших в одной из самых богатых стран мира, уже иные.

Неизменным оставалось лишь одно…

Бой в окружении

Древний мир был миром большой и живой религиозности. «Уровень веры» не зафиксирован какими бы то ни было измерениями, это вытекает просто из здравого смысла и простейших аналогий.

Попробуем потренировать воображение…

Мы живем в мире, где абсолютное большинство людей не знает, что такое голод[28]. Нет, нет… день-два без еды – это аппетит. А я говорю о голоде – том, от которого умирают. В течение тысячелетий голод был ежедневной угрозой для многих людей и ежегодной – для всех. И в течение тысячелетий слова «хлеб наш насущный даждь нам днесь» были не вежливой формулой, как в нынешние сытые времена. О нем молили так, как сегодня молятся разве что об исцелении да об отыскании пропавших, молились, со страхом глядя в выбеленное жарой небо: неужели и сегодня боги не пошлют дождя на наши поля?

А еще мы живем в мире, где средняя продолжительность жизни перевалила за семьдесят лет. Когда такое бывало? Еще сто лет назад в Российской империи детская смертность по первому году жизни была тридцать процентов, да по второму столько же. И это тогда, когда и здравоохранение было уже развито, и от холеры умирали всего тридцать процентов больных, а чума и вовсе уползла в дикие пустынные места. (Впрочем, оставались еще и были в полной силе оспа, брюшной тиф, туберкулез… Да что там – банальная пневмония до изобретения пенициллина была смертельно опасным заболеванием.) Понимаем ли мы, что любимая сказочная ситуация, когда у матери был один сын и выжил – уже само по себе означает, что этот ребенок отмечен Божьим промыслом?

И это если не было войны. Американцы, сбросившие атомную бомбу на Хиросиму, всего лишь в очень смягченном виде повторили методы ведения войны древней Ассирии. Если бы накрыли всю Японию, повторили бы почти полностью. Потому что, чтобы повторить совершенно, надо было бы изобрести что-нибудь такое, чтобы население умирало несколько дней и, по возможности, в муках.

Говорят, что на войне неверующих нет. Потому что смерть висит над головой. Но ведь века и века человеческой истории люди постоянно жили в такой ситуации – висящей над головой смерти. Причем далеко не всегда что-то зависело от самого человека.

А вот теперь давайте представим себе – каким было у тех людей религиозное чувство. Когда молитва – не формула вежливости, а борьба за выживание. Религиозный поиск – это не духовные искания, а борьба за выживание. А вдруг ты поклоняешься не тому богу, который может и хочет помочь, а тому, который может и хочет, не поклоняешься? Охота на колдунов и ведьм, равно как и заискивание перед ними, – тоже борьба за выживание.

Между тем горячее и живое религиозное чувство – основной фон времени. Оно обострялось в годы бедствий и притуплялось в годы сытые и изобильные, но самый равнодушный человек тех времен, попав в наш сегодняшний мир, бежал бы из него в ужасе.

Сытому голодного как уразуметь?

А с другой стороны, древний мир был миром большого религиозного либерализма.

Нам, живущим во времена строгого единобожия, имеющим в не столь отдаленном прошлом бесконечные споры о вере и религиозные войны, трудно даже представить себе, что это такое. Нет, это не современный город, где наряду с православными церквами существуют буддийский храм и офис сайентологов. Это нечто совсем другое.

При ближайшем рассмотрении религий древнего мира видно, что у каждого народа, даже у диких североамериканских индейцев, существовал некий верховный Бог-творец, обитающий в надзвездных высях. Иначе и быть не могло – кто-то же сотворил этот мир! Но Творец совершенно терялся за сонмом богов, так сказать, «второго порядка», которым он перепоручил земные дела. Те жили ближе к людям – допустим, на той же горе Олимп – и, в отличие от Творца, который не давал себе труда вмешиваться в жизнь людей, занимались этой жизнью вплотную и с большим интересом.

Лучше всего это можно описать в современных и хорошо знакомых нам терминах. Если говорить очень грубо и упрощенно, многочисленные языческие боги были как бы «крышей» для определенного рода человеческой деятельности. Более того, древние боги действовали еще и на своей определенной территории. (Так, когда иудеи уходили в изгнание, нашлись очевидцы того, как Иегова покинул развалины храма и улетел на соседнюю гору: в изгнание со своим народом он не отправился.) В порядке вещей было, например, если египетский или финикийский купец, прибыв в греческий город, приносил жертвы Гермесу, местному покровителю торговли. Храма его бога торговли здесь не было – чужая территория! И купец как бы «отстегивал» от будущей прибыли местному авторитету, «крышующему» торговлю, и после этого мог свободно заниматься своим делом. Его боги на это не обижались – чужой район, он и есть чужой, там действуют свои законы. Боги рождались и претерпевали метаморфозы, постоянно делили территорию, ссорились, устраивали один другому всякие каверзы. Олимп вообще напоминал большую склочную коммунальную квартиру, а уж какие нравы были у скандинавских богов! Каковы варяги, таковы у них и покровители…

Соответственно, людям приходилось не забывать никого, угождать всем своим, чтобы помогали, а также и чужим, чтоб не мешали. Если бог не выполнял своих обязательств, он мог попасть в опалу: его поклонники переходили к другому, более влиятельному покровителю. Древние боги кочевали из страны в страну, сливались с местными божествами. Согласно подсчету самих вавилонян, в великом городе было 53 храма верховных богов, 55 – бога Мардука, 300 – земных богов, 600 – небесных, 180 алтарей богини Иштар, 180 – богов Нергала и Адад и 12 посвященных еще каким-то богам, непонятно, каким. Так что, как видим, вавилонское столпотворение царило не только на земле, но и «на высотах». Конечно, у каждого человека был свой излюбленный покровитель, иной раз довольно экзотический. Почему, например, среди римских воинов был популярен культ персидского бога Митры? А нравился он им!

Поэтому на одного бога больше или меньше – для древних не означало ровным счетом ничего. Однако местных «авторитетов» принято было уважать и задабривать. Иначе те разозлятся и начнут сводить счеты – хорошо, если только с теми, кто оскорбил их непочтением, а ну как со всеми жителями, кто попадет под руку? Земные власти так поступают сплошь и рядом, почему бы не ждать того же и от небесных? Ссориться с местными «авторитетами высот» было не принято. Тот же царь Кир, овладев Вавилоном, принял царскую власть «из рук бога Мардука» после всех положенных церемоний.

…Неудивительно, что в этом мире евреям приходилось трудно.

Евреи верили в одного Бога, и вера эта не знала компромиссов. В нашем мире такая позиция понятна даже младенцу. Тогда ее не понимал никто. Отрицать множественность богов было все равно, что в нынешней Европе отрицать многопартийность.

Говорят, что иудеев не любили за их обособленность. С одной стороны, это так и было. А с другой – а как они могли общаться с язычниками, кроме как по самым неотложным делам? Только один пример: на Востоке любая форма дружеского общения сопровождалась обедом. А за едой первая чаша вина выливалась в честь богов-покровителей. Мясо же в большинстве домов видели только в дни жертвоприношений, и было оно частью языческой жертвы. Язычникам было все равно: богом больше, богом меньше… А иудеям?

…Точнее, вера не знала компромиссов в теории. На практике же, как оно обычно и бывает на практике, все выглядело несколько иначе.

Согласно Библии, евреи пришли к единобожию еще во времена патриархов – то есть в те незапамятные времена, когда они были малочисленным пастушьим племенем, пришедшим с востока на землю Палестины (Египет и возвращение оттуда были гораздо позже). Хотя на протяжении всего Ветхого Завета мы и находим следы древних культов, которым поклонялись иудеи, а также постоянные заимствования богов у соседних народов, все же Иегова преобладал над всеми.

С другой стороны – как заставишь? В мирное время, особенно в царстве Израильском, далеко от Иерусалима, богов было не меньше, чем везде. Даже царь Соломон, построивший храм, приказал устроить для своих жен из других мест святилища их культов. Иегове тоже поклонялись, даже выделяли среди прочих, но не более того.

Так было во времена благополучные. А когда над Иерусалимом сгустились тучи, люди, привычно объяснявшие все хорошее и плохое милостью или же немилостью богов, все громче стали вопрошать: за что? В чем и перед кем мы виноваты? Пророки объясняли, в чем и перед кем, им верили и не верили, иной раз слушали, а иной раз били. Гром гремел – мужики бежали в храм. Гроза отдалялась – опять принимались за свое. Все, как обычно, все, как всегда.

Когда, во исполнение пророчеств, пала Самария, это было расценено как последнее предупреждение. Еще громче зазвучали голоса пророков, предупреждавших: уклонившихся от истинной веры ждет страшная кара. Надо разрушить все храмы, кроме храма Иеговы, запретить служение прочим богам. Пророков опять же иногда слушали, иногда гнали и били камнями.

Царь Хазкия, под впечатлением падения Израильского царства, приказал уничтожить все жертвенники, разбить статуи всех богов – не пощадили даже сделанного Моисеем во время странствия по пустыне медного змея. Однако его наследник Манассия придерживался других взглядов, и тоже обоснованно. Чтобы лишний раз засвидетельствовать свою лояльность грозному соседу, он приказал поставить в храме жертвенники вавилонских богов. Само собой, тут же как из-под земли появились и прочие культы, запрещенные, но не исчезнувшие.

Все снова переменилось во времена царя Иосии, вступившего на престол в 640 г. до Р. Х., восьмилетним мальчиком. Он вырос ревностным почитателем Иеговы и, став взрослым, решил привести в порядок Иерусалимский храм – никаких мистических действ, его предполагалось просто отремонтировать. И вот во время работ ему донесли, что верховный жрец нашел в храме Книгу Закона. Дело это было для того времени обычным, священные книги нередко обнаруживались в храмах. Дело не в самом факте, дело в том, что в этой книге говорилось!

Говорились в ней вещи неслыханные. Нужно было уничтожить все святилища всех богов: жертвенники, высоты, священные рощи – и поклоняться одному Иегове, причем в одном-единственном месте, в Иерусалимском храме. Нужно было истребить всех пророков и служителей других богов, всех волшебников, колдунов, заклинателей духов. Затем уже шли гражданские установления. (Эти законы сейчас можно прочесть в Пятикнижии, в книгах «Исход» и «Второзаконие».) И царь повелел всем иудеям следовать вновь обретенному закону.

Шаг был чрезвычайно смелым. С одной стороны, таким образом укреплялось государство: в те времена принадлежность к храму объединяла людей куда сильнее, чем любая светская власть. С другой – слишком многим это бы не понравилось, такая мера могла привести к расколу государства. Трудно сказать, чем бы все это завершилось в более благополучные времена, но теперь, когда от северных пределов все время слышался шум ассирийских колесниц, а с юга – такой же шум колесниц египетских… Ведь и советская власть, например, вспомнила о Боге лишь тогда, когда русскую землю утюжили немецкие танки, а до тех пор обходилась местными большевистскими «богами». А в-третьих… не будь этого повеления Иосии – может статься, не было бы в веках народа иудеев. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. И жили бы мы совсем в другом мире…

…Итак, царь повелел всем иудеям следовать обретенному закону. Иосия собрал в храм всех жителей Иерусалима, прочитал вслух найденную книгу, а затем, повернувшись лицом к ковчегу, поклялся исполнять закон, а весь народ повторил клятву за царем. Потом из храма вынесли все, относившееся к культам других богов, и сожгли за пределами Иерусалима. После чего по всей стране были уничтожены все жертвенники и святилища чужих богов, перебиты разного рода предсказатели и заклинатели духов. Теперь не было в земле иудейской другого святилища, кроме Иерусалимского храма. По крайней мере, официально. Потому что втайне как знатные люди, так и простолюдины все равно, на всякий случай, почитали богов финикийских, ханаанских, вавилонских и прочих, которые пришлись по нраву. Да и зла в земле не убавилось. С редким цинизмом, например, обошлись с зависимыми крестьянами-рабами. Во время осады Иерусалима Навуходоносором царь и князья решили освободить рабов, чтобы те тоже встали на защиту Иерусалима. Так и поступили, причем все князья принесли в том торжественную клятву, пройдя между частями рассеченного жертвенного быка. Однако едва Навуходоносор, принужденный выступить против египтян, на время снял осаду, как рабов тут же вернули в исходное состояние. Более того, не побоялись даже самого Иеговы. Когда пророк Иеремия выступил с гневными обличениями князей, те бросили его в тюрьму – и казнили бы, если бы не царь, который все же побаивался пророка и стоявшего за ним грозного Бога. Иеремия сумел бежать, а вскоре вернулся и Навуходоносор.

Все переменилось на чужбине. Вот уж где не было никакого религиозного принуждения – да ходи ты хоть во все храмы сразу! Властям не было ровно никакого дела, кому молится какой-то там пленный народец. Прежние князья не имели никакой власти, они были такими же пленниками, как и все остальные, ничто мирское не объединяло иудеев, зато делало все возможное, чтобы растворить их в вавилонском разноплеменном море. Теперь уже сами изгнанники, никем не понуждаемые, отчаянно цеплялись за своего Бога – единственную ниточку, связывавшую их с родиной, и единственную силу, скреплявшую их вместе. По субботам они собирались на молитвенные собрания, для которых вскоре стали устраивать особые дома – синагоги. У жрецов, лишенных храма, было сколько угодно времени, чтобы привести в порядок священные книги. Естественным образом синагоги стали центрами иудейских общин в Вавилоне, где изгнанники каждую субботу предавались ностальгии. Стоит ли удивляться, что, когда персидский царь Кир позволил вернуться, именно жрецы и возглавили переселение?

…И вот они двинулись в путь. Богатые, хорошо устроившиеся иудеи, как известно, предпочли остаться, отделавшись пожертвованиями на храм и в пользу возвращавшихся. В библейской книге пророка Ездры точно названо число вернувшихся. «Все общество вместе состояло из сорока двух тысяч трехсот шестидесяти человек, кроме рабов их и рабынь их, которых было семь тысяч триста тридцать семь; и при них певиц и певцов двести. Коней у них семьсот тридцать шесть; лошаков у них двести сорок пять; верблюдов у них четыреста тридцать пять; ослов шесть тысяч семьсот двадцать».[29]То есть, как видим, судя по количеству рабов и скота, переселенцы были людьми, мягко говоря, не слишком богатыми. Руководили ими князь Зоровавель из дома Давидова и верховный жрец Иешуа.

Когда вернувшиеся достигли своей исторической родины, они обнаружили, что «молоко и мед» иссякли. После разрушения Иерусалима прошло всего около 50 лет, и разоренная страна так и не успела подняться. Оставленное на месте завоевателями иудейское население давно смешалось с окрестными язычниками, те, что еще оставались иудеями, жались к развалинам Иерусалима. Недавние соплеменники даже понимали теперь друг друга с трудом: если богатые местные жители все же говорили по-арамейски, то бедные общались между собой на жутком жаргоне, смеси еврейского, арамейского и окрестных языков. Каждое слово отзывалось репатриантам горечью: они там, на чужбине, свято хранили свой язык и свою веру, в то время как на родине язык забыли, а Иегову едва выделяют среди прочих богов. Спасибо, что вообще помнят…

Разочарование оказалось жестоким, однако обратного пути не было. Поневоле пришлось приниматься за работу. К счастью, национальный характер иудеев отличается даже не упрямством, а скорее тем качеством, что называется упертостью, причем доведенной до превосходной степени. (О чем говорит история современного Израиля: есть ли в жизни человечества прецедент, когда народ не только возродил давно утраченное национальное государство, но и воскресил древний «мертвый» язык, сделав его разговорным?) Повинуясь принципу «глаза боятся, а руки делают», они расчистили в развалинах храма от мусора священный камень и построили на нем временный жертвенник. А потом занялись насущными делами.

Почти сразу выяснилось, что на вновь обретенной родине их никто особо не ждет. Земли хватало, но местное население не намерено было позволять пришлым устанавливать свои порядки. Поневоле переселенцы – те, что не махнули на все рукой и не приняли существующий порядок вещей, – держались обособленно.

Немецкий исследователь Велльгаузен пишет: «Изгнанники по возвращении не распространились на всю прежнюю область, занятую ранее коленом и царством Иуды. Это было бы для них равносильно самоубийству. Напротив, они должны были во что бы то ни стало тесно держаться друг друга. Они селились поэтому лишь в Иерусалиме и ближайших его окрестностях. Казалось, первым делом с их стороны должно было бы являться восстановление разрушенного храма, а между тем им приходилось ограничиться сооружением простого алтаря на священном месте. Все их усилия направлены были в это время исключительно на то, чтобы только как-нибудь упрочиться и удержаться в стране. Урожаи были плохи, но вместе и одновременно с этим давали себя чувствовать и все другие неудобства и затруднения, какие обычно испытывает всякое вновь возникающее поселение. Иерусалим восставал из развалин лишь крайне медленно и постепенно. Улицы оставались пустыми: на них не было видно ни стариков, ни детей. Заработков никаких не представлялось. Торговля и всякие иные сношения между жителями затруднялись небезопасностью, царившей на улицах, так что боялись выходить из дому. Со стороны персидской администрации никаких мер к улучшению не принималось. Напротив, в то же время обложение было крайне высоко и тяжелым бременем ложилось на беднейшую часть населения».[30]

То, что происходило дальше, можно рассматривать двояко – как двойственна и сама жизнь, сочетающая высокое и низкое, небесное и земное. Кому-то угодно видеть в происходившем борьбу жреческого сословия за власть и доходы, кому-то – борьбу за веру. А на самом деле, надо полагать, имело место и то, и другое. Полных корыстолюбцев в жизни мало, равно как и беззаветно верующих, обычно даже в одном человеке смешиваются самые разные мотивы, не говоря уже о тех случаях, когда человек сам не знает, почему он поступил так или иначе.

Иудейская община была маленькой и слабой, однако монолитной. В том, что касалось ее внутренних порядков, тон задавали переселенцы, державшие всех остальных за людей второго сорта. Кто-то все же выслуживал себе право войти в общину, другие, махнув рукой на пришлых гордецов, уходили к окрестным язычникам.

Внутри общины основой всего было восстановление храма.

Никогда не удалось бы им это дело, если бы не диаспора. Оставшиеся в Вавилоне богатые иудеи давали деньги, составляли протекцию. Одним из основных спонсоров восстановления Иерусалимского храма выступил даже… персидский царь, который повелел выдавать на строительство материалы и деньги из царских доходов. Правда, Зоровавель не лучшим образом использовал царское благоволение, попытавшись под шумок отстроить заодно и иерусалимские стены. Об этом, естественно, быстро донесли персидскому наместнику, и дело кончилось большим скандалом, вплоть до запрещения работ, которые лишь с большими усилиями удалось продолжить.

В 515 году до Р. Х. новый храм был окончен. По устройству он походил на храм Соломона, но порядки теперь были не те. Все стало бедней, суровей и напряженней. Светская власть была подмята персами, однако на духовные дела оккупанты не претендовали. Жрецы сделали из существующего положения единственный вывод, а народ его подхватил: земного царя у иудеев больше нет, остался только небесный царь. Для христианина такой подход абсолютно естественен, нам и не увидеть сразу, что же здесь такого необычного. Повиноваться небесному царю прежде всего? А как иначе можно жить? Оккупационные власти тоже ничего особенного не заметили, властям-то иудеи повиновались, налоги платили, и ладно.

Персы, будучи разумными оккупантами, так и не поняли, чем чревата ситуация – не было такого случая. Зато это поняли греки, и еще как! А вслед за ними и римляне…

Итак, персы не увидели в иудейской вере ничего необычного, не понимая, чем единобожие принципиально отличается от привычного всем язычества. Они тоже, как и все народы, знали и исповедовали принцип: царям царево, а богам – божье, а то, что у иудеев мера другая – персидские власти не знали, да и все равно им было. Как показало время, это была не самая худшая из оккупаций.

Только таким подходом, да еще влиянием, которое имели иудеи при персидском дворе, можно объяснить невероятный, по нашим понятиям, указ царя Артаксеркса. В то время в Вавилоне жил человек по имени Ездра, из потомственной жреческой фамилии. Это был книжник, человек очень образованный, знающий законы Израиля. Он, с помощью других жрецов, привел в порядок священные книги иудеев, составив Тору, или Пятикнижие, первые пять книг Библии, в том виде, в котором мы ее знаем. Затем он каким-то образом добился у царя Артаксеркса позволения отправиться в Иудею со всеми, кто пожелает к нему присоединиться, и получил исключительные полномочия.

«Ездра посылается от царя и его совета семи в качестве царского уполномоченного, чтобы произвести ревизию Иудеи на основании закона Бога его и чтобы поставить судей и начальников в Иудее, знающих закон Бога иудеев; всякий, кто не будет следовать закону, подлежит суду и наказанию смертью или изгнанием, или штрафом, или тюрьмою».[31]

Ну а с другой стороны – почему бы и нет? Если иудеи и в самом деле играли при персидском дворе важную роль и хлопотали за свою далекую родину если они, в обмен на этот указ, гарантировали уплату податей, отсутствие мятежей и верность царю… Да пусть в таком случае живут, как хотят! Законы у них жесткие, больше порядка будет…

И Ездра начал наводить порядок. Повелел расторгнуть смешанные браки, отпустить (т. е. выгнать) жен-иноплеменниц и их детей, не общаться с окрестными народами, запретил иноплеменникам вход в Иерусалим. Из этого, как водится, ничего не вышло и выйти изначально не могло. Люди не хотели разводиться с женами, по-прежнему продолжали общаться с иноверными соседями, в Иерусалим тут же проделали множество тайных ходов под стеной, а однажды и вовсе сожгли ночью городские ворота.

Политических талантов у иудеев явно не прибавилось – Ездра очень быстро восстановил против себя окрестных правителей и персидских сатрапов, которые, пока еще не смея укусить царского любимца, откровенно саботировали его начинания. Тогда в ход снова пошли связи при персидском дворе, и в Иудею был назначен новый областной начальник, бывший царский виночерпий, иудей Неемия.

Он для начала приказал произвести перепись, а также отпустить на волю, по закону Моисееву, всех «семилетних рабов» – согласно закону, каждые семь лет рабов «из своих» следовало отпускать. Рабам это понравилось, рабовладельцам – нет. Поскольку окрестные правители были враждебны иудеям, Неемия добился позволения построить вокруг Иерусалима настоящие крепостные стены, а вскоре возвел и второе кольцо стен вокруг храма. В какой обстановке приходилось работать строителям, повествуется в книге Неемии. «Строившие стену и носившие тяжести, которые налагали на них, одною рукою производили работу, а другою держали копье».[32]Так что не было мира под иудейскими смоковницами тогда, как и прежде.

Неемия организовал отряды ополчения и переселил в Иерусалим десятую часть членов общины, после чего иудейская столица снова стала большим по тем временам городом с населением в 15 тысяч человек (из чего мы заключаем, что общая численность иудеев в то время была около 150 тысяч).

В 444 г. до Р. Х. Неемия привел, наконец, иудеев к присяге закону. Закон был жестким, жить по нему было трудно. «Связываете бремена неудобоносимые», – скажет потом об этом Иисус.

Иудеям это понравилось и нравится до сих пор. Характер такой – скучно жить удобно и спокойно… Тем более что в большую политику наученный столь горьким опытом, этот народ больше не совался – по крайней мере, пока была хоть какая-то возможность от этого уклониться.

Впрочем, несмотря на все требования закона, люди все равно продолжали вести дела, исходя из соображений выгоды, жениться на девушках, которые нравятся, и общаться с теми, кто приятен. Закон обходили или же нарушали и честно, как положено, приносили искупительные жертвы. Но главная угроза, казалось, была позади – народ удалось консолидировать вокруг единого Бога и восстановленного храма. Опасность исчезнуть, раствориться в окрестных племенах миновала. Мессии было куда прийти.

Но впереди ждала другая оккупация, и намного худшая. Не римская, отнюдь. До римлян были другие…

Прошло триста лет. Персы пришли и ушли, как до них вавилоняне, а еще раньше – ассирийцы. После походов Александра Македонского греческое влияние разлилось приливной волной по Востоку. Правда, после смерти Александра его держава распалась, но на престолах ее обломков теперь сидели греки, и множество греков осело в покоренных областях, по праву победителей определяя правила игры. Следом за греками пришли греческие моды, греческий образ жизни, греческие боги.

Эллинский полководец Птолемей стал владычествовать над Египтом, заведя там беспрецедентные порядки. Государство постоянно вмешивалось в организацию хозяйственной жизни. То, что из этого получилось, ближе всего стоит к тому способу ведения хозяйства, который имел место в СССР при социализме: максимальная регламентация до самых мелочей. Кроме того, вместо гибкого процентного налога Птолемей и его потомки установили твердый налог. Если раньше государство и крестьяне поровну несли тяготы неурожаев, то теперь все неприятности доставались земледельцам. Ни к чему хорошему это привести не могло и не привело: очень скоро в Египте начался тяжелый хозяйственный кризис, отмеченный борьбой за власть в верхах и народными восстаниями.

Зато для иудейской диаспоры эллинизм означал расцвет. Греки – сами прирожденные торговцы, а свой своему поневоле брат. Правители городов как льготами, так и силой, старались привлечь к себе иудеев. Еще Александр Македонский основал в Египте новый город – Александрию. Место было выбрано удачно, город стремительно превращался в крупный торговый центр. Птолемей, завоевав в очередной раз Палестину, переселил туда немало иудеев, целенаправленно выбирая способных к торговому делу Царь не ошибся. Вскоре иудеев и греков в городе было чуть ли не поровну, а александрийская колония стала центром диаспоры.

Иудейские купцы присутствовали во всех крупных торговых центрах и везде были заметны, хотя и не любимы (стоит ли удивляться – они и бизнес наверняка вели в соответствии с национальным характером, то есть как плохие политики и хорошие солдаты). Но, естественно, иудеи жили в древних городах в самом разном качестве. Большей частью они были не купцами, а ремесленниками, причем, в отличие от взглядов, господствовавших в античном мире, ремесло пользовалось в их среде уважением. Неудачники опускались ниже, пополняли собой ряды пролетариев. Но в синагогу ходили все.

Однако чужбина есть чужбина. Как ни старались иудеи хранить свою веру и язык, с первым еще как-то получалось, а вот со вторым было значительно хуже. Многие из родившихся на чужбине уже не говорили ни на древнееврейском, ни на арамейском языках. Их родным языком стал греческий – точнее, окологреческий жаргон под названием койне. А вот вера осталась прежней. Но смысла священных текстов, которые читали в синагоге, они уже не понимали. Приходилось прибегать к помощи переводчиков – до тех пор, пока, около 250 года до Р. Х., Тора не была переведена на греческий язык.

Согласно посланию Аристея Александрийского, было это так. Правитель Филадельф владел лучшей в мире библиотекой, в которой было 995 лучших литературных произведений всех времен и народов. Но однажды библиотекарь сказал ему, что в ней не хватает пяти книг Моисея. Тогда правитель отправил посланников к иудейскому первосвященнику, чтобы тот прислал ему списки этих книг, а также людей, которые могли бы перевести их на греческий. Первосвященник прислал ему 72 переводчика. Они работали на острове Фарос, возле знаменитого маяка, каждый в отдельной келье. Когда же они сравнили переводы, то выяснилось, что те совпадают слово в слово. Этот перевод получил название «Септуагинта», или «Семьдесят». Именно благодаря Септуагинте мы имеем сейчас тот текст Ветхого Завета, который имеем: еврейские тексты некоторых книг не сохранились, и наши переводы сделаны по греческим.

А что же Палестина?

Сначала она была под властью Птолемеев, но потом, в 195 году до Р. Х., попала в руки Селевкидов, греческих царей Сирии, потомков другого военачальника Александра – Селевка.

В отличие от предыдущих властителей, греки не довольствовались податями. Они были достаточно агрессивны, навязывая покоренным народам свой образ жизни, свое общественное устройство, своих богов. Обособленная иудейская община пока держалась, но и в ней шло дело к расколу: одни тяготели к эллинам, другие, наоборот, стремились обособиться от их влияния. Естественно, к иностранцам в первую очередь тянулась верхушка общества, по самой своей жизни много имевшая с ними дело. Землевладельцы, чиновники и купцы и так-то не пользовались особой любовью в народной среде, а заигрывание с греками еще убавляло им популярности. В народе их называли «решаим» – беззаконники.

Налоги были тяжелы, а кроме того, ответственным за их сбор был первосвященник, глава общины, что, как нетрудно догадаться, не способствовало миру под иудейскими смоковницами, ибо человек, собирающий налоги, не может не быть в глазах обездоленной части общества пособником оккупантов.

Но это все оказались еще цветочки. В середине II века до Р. Х. на сирийском престоле оказался Антиох IV Епифан. Молодость он провел заложником в Риме и вынес оттуда особый стиль поведения, за который получил прозвище «Epimanes» – безумный. Любимым богом царя был Зевс Олимпийский, и Епифан решил распространить культ своего бога на всей подвластной ему территории, а все прочие храмы уничтожить. Поскольку мирным образом это не очень получалось, в конце концов он попросту издал указ: всем стать одним народом и служить одному богу – Зевсу.

Плоды указа были весьма своеобразны. Едва ли Антиох хотел того, что он получил, но он получил то, чего хотел. Подвластные ему языческие народы в большинстве своем легко подчинились и ввели у себя культ Зевса. Вроде бы Зевса, потому что олимпийский небожитель попросту слился с соответствующими местными божествами. Очень красочно полученный результат описывает Н. М. Никольский в книге «Древний Израиль»: «Среди сирийцев стали отождествлять греческого Зевса со старинным сирийским Ваалом, а художники изображали Зевса с атрибутами Ваала и со свитой отчасти из греческих, отчасти из малоазиатских богов. На одной медной таблетке Зевс изображен в виде богатыря, стоящего на быке – символе Ваала; над Зевсом греческий Гелиос-солнце и греческая же Ника-победа, готовая увенчать торжествующего бога, а внизу художник изобразил малоазиатскую Кибелу – мать сырую землю, стоящую между луной и солнцем»[33]. Скрещивались между собой и другие боги, порождая порой самые жуткие гибриды.

Однако того, что Антиох получил в Иудее, он хотел еще менее. Это было как раз то, от чего так старались уберечь свои провинции гибкие персидские цари.

Для иудеев никакое слияние Иеговы с Зевсом, равно как и замена одного культа на другой, было изначально неприемлемо. И тем не менее в семье не без ренегата. В ходе борьбы за место первосвященника столкнулись два сильных жреческих рода: Ониады и Товиады. Первые были сторонниками обособленности, вторые держали руку греков и, естественно, в своих притязаниях опирались на оккупационные власти. Один из жрецов, Иешуа, именовавший себя на греческий лад Ясоном, пообещал царю, что, если его сделают первосвященником, он эллинизирует Иерусалим, введет в городе греческие игры и обычаи. Первосвященником он стал. Для начала у подножия святой горы построили гимнасий, который с удовольствием посещали и жрецы. Дальше – больше: он послал из храмовой казны в Тир 300 драхм на устройство игр в честь Геракла. Это был уже вызов всей иудейской общине сразу.

Впрочем, иудеи были против спорта отнюдь не по причине консервативности. Дело в том, что у греческих игр и соревнований была своя специфика. Атлеты должны были выступать обнаженными – а с точки зрения иудейского закона это было не просто неприлично, это было преступно! Более того, поскольку зрители насмехались над обрезанными иудейскими атлетами, те вскоре стали «необрезанными». Есть даже сведения, что с этой целью они подвергали себя специальной хирургической операции. Не говоря уже о том, что и сами спортивные игры обычно посвящались греческим богам, так что стадион мог рассматриваться как языческое капище – и наверняка рассматривался. Можно себе представить, как относились иудеи к существованию такого места у самого подножия храмовой горы.

Как водится, в народе пошли разговоры о жреце-изменнике, решившем сделать всех иудеев греками – они, мол, там уже и субботу не соблюдают, и свинину едят… К ним прибавились известия о страшных небесных знамениях. И тут как раз подоспел знаменитый указ Антиоха.

Царь послал в Иерусалим сборщика налогов Аполлония с войском. Тот в очередной раз взял и разграбил город, обобрал храмовые сокровища, захватил женщин и детей и множество скота. А в Иерусалимском храме был торжественно установлен жертвенник Зевсу Олимпийскому, и ему стали приносить в жертву свиней. Последователей иудейской веры приговаривали к смерти, священные книги отбирали и сжигали. На священной горе Сион греки построили крепость, которую назвали Акрой.

Ладно – греки, но Иешуа-Ясон мог бы и лучше знать своих соплеменников, народ, о котором в свое время пророк Исайя сказал: «Я знал, что ты упорен, и что в шее твоей жилы железные, и лоб твой – медный». Многие предпочитали, вместо того чтобы покориться, стать мучениками за веру, а в народе уже в открытую заговорили о последних временах. Началось общенародное движение против эллинов и решаим, во главе которого стал жрец Маттафия, живший в маленьком городке Эль-Медие, в 20 километрах от Иерусалима. Непокорный жрец отказался приносить жертвы чужим богам и, в конце концов, разрушил жертвенник и убил иудея, который готовился принести там жертву, а заодно убил и царского посланника.

После этого Маттафии ничего не оставалось, как только бежать. Он, вместе с сыновьями, бежал в пустыню и начал партизанскую войну.

Сам он, впрочем, вскоре умер, и во главе повстанцев встал его сын Иуда. Сын пошел в отца, и даже более чем… – за силу и отвагу его прозвали «Маккавеем» (молотом). Молодому отважному предводителю было скучно сидеть в пустыне, и он, собрав своих приверженцев, пошел на Иерусалим. Как раз в это время сирийский царь, что было большой удачей для иудеев, воевал с Римом. То войско, которое он сумел выставить, Маккавей легко разбил, взял Иерусалим и осадил Акру. Зевса из храма тут же выкинули, восстановив жертвенник Иеговы.

Антиох отменил указ о запрещении культа Иеговы и обещал полное прощение всем повстанцам, которые прекратят войну и вернутся домой. Но – поздно! Восстание куда легче спровоцировать, чем остановить. В решающем сражении неподалеку от Вифлеема царские войска все же разбили повстанцев. Сам Иуда Маккавей погиб. Однако сирийцы все больше увязали в войне с Римом, им было уже не до непокорной провинции, и, в конце концов, царь Деметрий II отозвал свои войска. В 142 г. до Р. Х. Иудея стала независимой. Народу намного лучше не стало, но, по крайней мере, веру оставили в покое.

Теперь уже Маккавеи следовали примеру Антиоха IV: они начали захватывать территории и насильно обращать их население в иудаизм, а если те отказывались, попросту их убивали. Так были перебиты жители приморского города Пеллы, а сам город разрушен.

Впрочем, оказавшись на престоле, Маккавеи, или, как они стали называть себя, Хасмонеи, выяснили, что власть и золото – вещи очень приятные. По примеру предков они вели бесконечные захватнические войны, истощавшие страну. Население обложили тяжелыми поборами, при дворе процветали интриги, заговоры и убийства. И, что еще хуже, новые властители тоже начали подражать всему греческому. На деньги, вырванные у налогоплательщиков, плодили чиновников, завели пышный двор, строили дворцы и крепости.

Именно в это время оформились два основных политических течения Иудеи – фарисеи и саддукеи. Основой движения саддукеев стали потомки первосвященника Садока, а также представители аристократии. Это было движение богатых и знатных, опора династии Хасмонеев. Они скрупулезно следовали закону, в то же время успешно заигрывая и с эллинизмом. А главное – они поддерживали власть, которая завела такие порядки.

Им противостояли фарисеи («обособившиеся», «недотроги»). В их общинах были люди всякого звания, какой-нибудь пастух или угольщик мог достичь высокого положения в сообществе. Фарисеи вели простой образ жизни, были умеренны в еде, отказывались от всякой роскоши. За ними шел простой народ. Были у них и религиозные разногласия с саддукеями: в частности, фарисеи верили в бессмертие души, в загробное воздаяние за злые и добрые дела, в воскресение мертвых… Но в то время они меньше занимались религиозными спорами, а больше – непримиримой враждой с саддукеями.

Иудеи – народ, ни в коей мере не склонный к смирению. Вскоре грохнуло снова. С 90 по 84 г. до Р. Х. длилось руководимое фарисеями народное восстание. В конце концов власти победили, перебив при этом 15 тысяч человек, да еще 8 тысяч бежали из Иудеи.

Впрочем, толку от победы оказалось мало. Царь-победитель вскоре умер, на престоле оказалась его вдова Саломея, благоволившая фарисеям. Теперь уже решаим пришлось туго: фарисеи преследовали их с тем же ожесточением, с каким прежняя власть преследовала их самих. Результатом стало еще одно восстание…

Трудно сказать, что в конце концов осталось бы от иудейского народа. Но вскоре всех помирили. В 63 г. до Р. Х. римский полководец Помпей захватил Иудею. Фарисеи открыли ему ворота Иерусалима, решив, что быть религиозной общиной в стране, светская власть в которой принадлежит захватчикам, – это самое лучшее для народа. И то верно: недавние события слишком хорошо показали, что устраивают в своем государстве иудейские цари.

Римляне были подобны персам: их совершенно не интересовало, кому молятся иудеи, лишь бы исправно платили налоги. Все внутренние дела они отдали синедриону и правителю, получившему титул «царя иудейского».

Правителем страны от лица римлян стал идумеянин Антипатр. А пришедший к власти в 37 г. до Р. Х. его сын Ирод окончательно помирил всех – он попросту истребил враждующие знатные роды, взяв их имущество в казну. Столь же оригинален он был и в религиозной политике: с одной стороны, затеял реставрацию Иерусалимского храма, с другой – отстроил древнюю Самарию, соорудив там храм в честь императора, и заставил всех подданных присягать римскому императору и ему, Ироду. Жил он роскошно, его строительные инициативы требовали денег, подати были зверскими. Житель Иудеи в качестве разного рода податей отдавал от 30 до 40 процентов cвоих доходов.

Иосиф Флавий писал об Ироде: «Он был не царем, а жесточайшим из тиранов, когда-либо всходивших на трон. Он убил огромное множество людей, а многие из тех, кого он оставил в живых, были так несчастны, что мертвецы могли бы счесть себя счастливыми в сравнении с ними. Он не только мучил своих подданных, но и дурно обращался с целыми общинами. Чтобы украсить чужие города, он разграбил свой собственный и принес чужим народам дары, оплаченные кровью иудеев. И взамен былого процветания и освященных временем обычаев народ стал жертвой предельной нищеты и бесчестия».

Теперь восстания стали непрерывными, правитель отвечал кровавой резней, после которой следовали новые восстания, и т. д. В городах вспыхивали погромы: эллины били иудеев, иудеи – эллинов. Снова стали появляться пророки, не предсказывавшие ничего хорошего. Талмуд насчитал, что в то время было двадцать четыре разновидности сектантства. Зато храмовых жрецов народ не любил.

Страна напоминала кипящий котел. И кипела так до самой войны с Римом, начавшейся в 66 г. по Р. Х. Римляне кардинально и окончательно решили иудейский вопрос. Они разрушили все укрепленные города, перебили полтора миллиона человек[34], а сто тысяч выселили и продали в рабство. Спустя еще шестьдесят лет иудеи снова возмутились, тогда римляне довершили начатое, уничтожив остальные города и разогнав население Иудеи по всему свету. Но это уже совсем другая история.

На первый взгляд и не скажешь, почему этот упрямый, непокорный и вечно бунтующий народ – Богоизбранный. В чем его избранничество? На этот вопрос замечательно ответил французский писатель Анри Дидон.

«В истории нет более яркого доказательства влияния промысла Божия, чем это маленькое племя, отовсюду теснимое язычеством и никогда не падающее под его игом… Вокруг евреев – все пантеисты; они одни только являются исключением; все идолопоклонствуют – евреи и тут представляют собой исключение. Все обоготворяют природу – евреи ей не поклоняются; у всех есть свои фетиши, еврей не признает их. Вокруг них все обоготворяют своих вождей и царей; евреи считают Авраама только своим родоначальником и тщательно скрывают могилу Моисея, который продолжает оставаться для них высшим законодателем. Еврей убивает своих пророков, но их вещее слово влияет на них, и голос умерщвленных приобретает лишь большую силу над теми, кто не признавал их при жизни…

Среди всеобщего утомления и пресыщения, царивших в древнем мире, евреи никогда не переставали жить божественной надеждой; они одни только верили в возрождение человечества; одни они, в силу какого-то ничем разумным не объяснимого убеждения, ожидали наступления золотого века, в то время как все остальные народы считали его уже минувшим. Благодаря иудейству, идея о Боге вечно сияла над омраченной землей, и ее влияние всегда оставалось очевидным, несмотря на все заблуждения, в которые впадал человек.

От иудейской крови, оплодотворенной Духом Святым, родилось высшее существо, нареченное Спасителем, существо, олицетворившее собой идеал пророков и извлекшее отчаявшуюся и заблудшую душу человеческую из бездны, порока и зла, куда она неудержимо стремилась».[35]

Глава 2. Фон и декорации

(Иудея во времена Иисуса Христа)

В Палестине, на этом крошечном пятачке земли, на протяжении тысячелетий разыгрывалась великая духовная и историческая драма. Она была мало видна современникам, зато вполне ясна потомкам и более, чем бытие многих великих народов, отразилась на судьбах мира.

К концу времени, названного позднее дохристианской эрой, эта драма была в самом разгаре. В предыдущей главе мы постарались обрисовать ее фон и декорации, так сказать, «по вертикали» – во времени. А теперь сделаем это «по горизонтали». Какой мир открылся в конце I века до нашей эры новорожденной девочке по имени Мириам – той, которую мир станет почитать под именем Богоматери или Девы Марии?

Палестина во времена царя Ирода

Что бы ни творилось в мире людей, «равнодушная природа» сияла все той же красой, вводя в заблуждение исследователей из более поздних времен. Вернемся к уже упоминавшемуся М. Я. Михайлову. В своем очерке «Страна и жители Палестины» он описывает область обитания еврейского племени таким образом:

«…Страна разделялась на четыре области: Галилею, Самарию, Иудею на правом, западном берегу Иордана и Перею на левом, восточном.

Галилея занимала площадь в 90 квадратных миль[36] у подошвы Ливана и Антиливана. Горы и долины чередовались с равнинами, отличавшимися необыкновенным плодородием и редкой красотою. Иосиф[37]говорит о ней: “от Генисаретского озера простирается удивительно красивая страна: пышно спеет здесь каждое растение, пальмы цветут возле ореховых деревьев и фиг, десять месяцев в году земля дает вино и оливу”. По его словам, в этой области, вместе с многочисленными деревнями, было 204 города с населением от 1500 до 15 000 жителей. Так часто упоминаемые в Библии горы Кармель и Фавор находятся здесь. Там была также равнина Изреель, известная по многим битвам, происходившим на ней…

Самария, вторая область, лежала к югу от Галилеи… Иосиф говорит об этой области как о стране, богатой источниками, дающей особенно много плодов и весьма изобилующей лугами. Это гористая страна, которая в Библии называется хребтом Ефремовым. Пустынные возвышенности живописно чередуются со скалистыми оврагами и красивыми и приятными местностями…

К югу от Самарии лежала Иудея – весьма разветвляющаяся гористая страна, со многими невозделанными пространствами. На востоке она граничила с Иорданом, Иерихонской равниной и Мертвым морем. Изобилующая цветами Саронская долина, розы и лилии которой воспеты в Песни Песней Соломона, тянется на запад почти до приморского города Яффы. Слово “Яффа” значит “красивый”, и действительно, вид этого города восхитителен… Область Иудея пользовалась большими преимуществами перед своими сестрами. “Иудея есть зерно, Галилея – солома, а заиорданская Перея – плевелы”, – говорит одна пословица.

В Яффе сел на корабль пророк Иона, чтобы избегнуть божественного поручения; на Средиземном море нашел он в чреве рыбы живую могилу, где и сохранил свою жизнь. Греческая мифология также приводит рассказ о Яффе: “Андромеда, эфиопская царевна, была там прикована к скале, чтобы быть проглоченной морским чудовищем; от этой верной смерти освободил ее Персей после того, как он убил Медузу”. Земля в самой Яффе и вокруг нее во время войн Маккавеев была обильно орошена кровью иудейских воинов. Иуда предал город пламени за то, что его жители бросили в море 200 евреев с женами и детьми. Симон, свободный князь, приказал восстановить его и сделал портовым городом. За обладание Яффой разгорелась впоследствии война…

Из Яффы к северу ведет улица между стенами кактусов в Саронскую равнину Здесь глаз наслаждается ковром из сочных трав, протканным пестрым букетом тюльпанов, роз, нарциссов, лютиков и нивами с золотистой пшеницей…

Восточной границей Иудеи служат устье Иордана и Мертвое, или Соленое, море. “Как сад Божий, как земля Египетская” была некогда эта прекрасная долина Сиддим, местами с богатыми асфальтовыми ямами, но нечестивые жители Содома и Гоморры разгневали Всеправедного Бога, беззакония их дошли до самого Его престола, и вся эта цветущая местность была сразу залита серным огненным дождем: почва рухнула, подземные источники открылись, и на месте грешных городов появилось темно-желтое море, испускающее ядовитые испарения… Никакая рыба не водится в этом дышащем смертью и гибелью море, вокруг не летают никакие птицы и по голым темно-коричневым берегам его не имеется никакой растительности…

Вся восточная полоса Палестины, лежащая на левом берегу Иордана, представляет собой так называемую Перею. Изобиловавшие в глубокой древности прекрасными пастбищами, эти обширные, местами гористые провинции остались еще при Моисее в наследство коленам израильским – Рувимову, Гадову и полуколену Манассиину, обладавшим богатыми стадами. Позднее вследствие войн и малонаселенности Перея сделалась почти совсем пустынною…»[38]

Вот она, такая, какой она была – евангельская земля. Столицей ее, как и за тысячу лет до того, по-прежнему был Иерусалим.

«Вокруг и в самом Иерусалиме поднимаются горы, спускаются долины, волнообразно возвышается и понижается земля, по глубоким бороздам протекают, извиваясь в своем течении, журчащие ручьи с чистой и светлой водой. На самом высоком месте города сирийцы выстроили укрепленный замок Акру, из которого они держали город в повиновении; эллинисты также бесчинствовали там и совершали свои оргии. Симон[39] к великой радости народа приказал разрушить Акру. К западу от нее в долине Генном возвышается Сион, который занимает большую часть города, а к востоку от нее поднимается священная гора Мория. Каждая гора была окружена крепкими высокими стенами, особенно Мория – зеница ока для всего народа.

Вокруг самого города тянутся тройные стены значительной высоты, на которых гордо красовались 164 башни… Десять огромных ворот вели в город, который благодаря победам Маккавеев опять расцвел».[40]

«Древний Иерусалим… был построен на нескольких холмах, – пишет другой автор[41], – отделявшихся друг от друга глубокими долинами; красивые мосты, соединявшие эти холмы, представляли удобные пути сообщения. Храм стоял на горе Мория, с которой он царил над всем городом; он был построен из больших белых камней: двери его были покрыты листовым золотом, и кровля вся унизана золотыми спицами, чтобы птицы не садились на нее. Таким образом, этот великолепный храм, при взгляде на него на известном расстоянии, при полном блеске солнечных лучей, походил на снеговую гору, оканчивавшуюся золотой вершиной…

Чтобы воспрепятствовать врагам овладеть храмом, скала, на которой он стоял, была обделана таким образом, что казалась обсеченной и гладкой; затем за ней утвердили огромные камни, из которых многие имели более 9 саженей в длину и в высоту; так что она казалась гигантской стеной[42]

На другом холме находилась та крепость, в которую отвел римский трибун св. апостола Павла, когда народ хотел умертвить его. Эта крепость была так велика, что походила на небольшой городок; на каждом ее углу возвышалась башня, имевшая до 13 саженей в высоту; в них помещались воины, обязанные защищать город.

Чертоги царей, цариц и первосвященников возвышались на третьем холме, известном под именем «горы Сионской». Некоторые из этих чертогов были сложены из кусков белого мрамора, имевших более 5 саженей длины. Бесчисленные комнаты, меблированные с величайшей пышностью, золотые вазы, великолепные сады посреди внутренних дворов с тенистыми деревьями и прекрасными фонтанами украшали эти пышные чертоги…

Высокая стена, шириной около 2 саженей, и защищенная башнями, отстоявшими друг от друга саженей на 50, окружала город со всех сторон; она имела в окружности около 7 верст…»[43]

Само собой, под римским владычеством с изоляцией было покончено. В Иерусалиме жили люди самых разных национальностей. Во время главных праздников в городе собиралось огромное количество людей. Есть даже легенда, что однажды во время Пасхи царь Агриппа, возжелав узнать, сколько народу приехало на праздник, приказал взять с каждого по кости, и в результате набралось больше двух миллионов.[44]

Сердцем Иерусалима был храм. Детальное описание его дает все тот же Михайлов.

«Гора Мория была окружена высокой и крепкой каменной стеной, как будто панцирем против неприятельских нападений. Пять массивных ворот вели внутрь: левиты днем и ночью охраняли их. На восточных воротах была высечена из камня персидская резиденция Сузы, или Шушан, для увековечения благодарности Персидскому царству, которое освободило евреев от вавилонского плена и позволило им восстановить храм.

На вершине горы находилось несколько дворов, разделенных решетками. Там был “двор священников” с большим медным жертвенником, на котором всегда поддерживался огонь. “Двор израильтян” служил для священных собраний народа. Далее был обширный отдельный “двор женщин”, а за стенами смежных храмовых дворов на горной террасе – самый обширный так называемый “двор язычников”. Решетка сорег удерживала последних на должном расстоянии от храма. Эта ограда была предписана законом, потому что всякий, кто вступал в храм, должен был совершить над собой установленное очищение, о котором язычник, разумеется, ничего не знал…

Двери вели собственно к храмовому зданию… Двенадцать широких каменных ступеней вели в предхрамье. В известных случаях на них, так же как и на пятнадцати ступенях, ведших к “двору израильтян”, стоял хор левитов, певших псалмы, сопровождая их игрою на инструментах… Вход в предхрамье был дозволен для каждого очистившегося. Здесь лежали на столах и висели по стенам на золотых цепях драгоценные дары, поднесенные благочестивыми жителями или общинами внутри и вне Палестины. Золотой весьма искусно сделанный виноградник с листьями и гроздьями, верно срисованный с натуры, особенно привлекал взоры всех. Великолепные створчатые двери с богатой резьбой и золотыми украшениями и красивый занавес вели в святилище, куда вступали только дежурные священники. Здесь, к югу, стоял подсвечник с семью рожками, который зажигался каждый вечер и горел всю ночь. К северу, против него, на золотом столе, образуя четыре стены, лежали двенадцать хлебов предложения, которые каждую субботу заменялись свежими.

Посредине помещался небольшой алтарь из золота, на котором утром и вечером курились благовонные травы. Два весьма искусных занавеса отделяли святилище от Святая Святых. В Соломоновом храме там находился золотой Ковчег Завета с каменными скрижалями Моисея, на которых неподражаемым образом были начертаны перстом Божьим десять заповедей… Этой драгоценности недоставало во втором храме; высокий камень стоял на месте Ковчега. В это отделение вступал только первосвященник в День Прощения в белом одеянии с курящимся фимиамом в руке, чтобы совершить очищение ради себя, сословия священников и всего народа. Все стены были обиты кедровым деревом, пол выложен мозаикой из драгоценных камней. Извне кругом здания тянулась двойная и тройная крытая колоннада, под которой стояли скамейки для сидения; кроме того, к нему примыкало несколько более или менее обширных зал, а сверху – галерея с брустверами. Чрезвычайно красива была крыша, на которой, подобно громоотводам, блестели многочисленные золоченые шпили; и глядеть с нее вниз нельзя было без головокружения».[45]

Храм у иудеев по-прежнему был только один. Во всех остальных населенных пунктах, будь то возле самых стен Иерусалима или же за сотни километров, имелись лишь синагоги – молитвенные дома. Неудивительно, что Иерусалим был центром религиозной жизни всего народа. Каждый еврей диаспоры мечтал побывать в этом великом городе.

Двор храма всегда был полон народу. Там все время что-то происходило. Выступали проповедники, решались важные и не очень важные дела, вспыхивали споры, время от времени перераставшие в драки. Недаром крепость, где стоял римский гарнизон, имела лестницу, выходившую прямо во двор храма, – те, кто строил ее, знали, что делали…

А вокруг Иерусалима шла все та же жизнь, что и тысячу лет назад. Древний быт был консервативен. У нас для его улучшения есть сфера обслуживания и бытовые приборы. В те времена это достигалось иным путем. Если у человека были деньги, он покупал рабов и перекладывал на них тяжелую работу. Если не было – ну… значит, не было.

В семье Иосифа, плотника из Назарета, рабов не было никогда.

Город, не отмеченный в пророчествах

Утро в Иудее и Галилее, как и повсюду на Востоке – и за тысячу, и за две тысячи лет до того, – начиналось со стука жерновов. Женщины мололи муку на день. Мельницы были крайне примитивны. На землю клали круглый камень, немного выпуклый, на нем утверждали стержень и насаживали другой, чуть вогнутый камень с отверстием для подсыпки зерна. Это и есть тот самый, упоминаемый в Евангелии жернов. Жернова были вещью, до такой степени необходимой в хозяйстве, что их даже запрещалось брать в залог – это значило оставить семью без хлеба. Библия упоминает обычную пищу иудеев: хлеб, рыба, смоквы (инжир), оливковое масло. Мясо ели редко – только в дни, когда приносили жертвы.

В богатых домах помолом – этой грубой и тяжелой работой – занимались рабыни, в бедных – женщины семьи. Муки мололи столько, сколько надо было для одного дня, запасов не делали. Когда говорили, что в стране не слышен больше шум мельниц, – это на языке Востока означало, что пришла большая беда.

Затем ремесленники шли в свои мастерские, которые подчас находились во дворе или возле дома, земледельцы – на поля, женщины, если у них была такая счастливая возможность, занимались домашним хозяйством или тоже начинали работу ради денег.

Земля Палестины плодородна, но плодородие почв «компенсировалось» недостатком воды. Одним из самых страшных бедствий на Востоке всегда была засуха. «И небеса твои, которые над головою твоею, сделаются медью, и земля под тобою железом; вместо дождя Господь пошлет земле твоей пыль, и прах с неба будет падать…»[46]– так повествует об этом бедствии Библия.

В Палестине было два сезона дождей. В библейские времена они назывались «ранним» и «поздним». «Ранний дождь» идет с половины октября до декабря, поздний – в марте и примерно до половины апреля. Дождевую воду собирали. Для этого в горах высекали большие водоемы, от них шли выложенные кирпичом или камнем водоводы. От рек воду отводили на поля с помощью каналов. Вода всегда имела на Востоке совершенно особый смысл – как источник жизни, пожалуй, такой же, как на нашем севере имеет солнце. Каждому народу свое: у нас бы сказали «красно солнышко», а у них «источник вод».

В Палестине выращивали пшеницу и ячмень, виноград, финики, смоквы, гранаты, оливки. Едва заканчивались осенние дожди, как начинали возделывать поля. Землю пахали, запрягая в плуг волов, как у нас на Украине и на Дону. В марте уже начиналась жатва ячменя.

Н. Зайцев в работе «Очерки быта древних евреев» приводит рассказ современного ему путешественника (XIX век) о том, как выглядит в тех местах уборка урожая. За две тысячи лет в этом примитивном хозяйстве не изменилось ничего.

«Пшеница и ячмень в Сирии обыкновенно бывают наполовину ниже, чем в Северной Европе, так что вместо подкашивания их срывают руками. В других местах, где пшеница бывает гораздо выше, для снятия ее употребляют серпы. Для этого жнецы отправляются в поле очень рано и возвращаются с него пополудни. Они забирают с собой съестные припасы и сосуды для питья, сделанные из тыкв, или кожаные мешки, наполненные водой. Если у них есть дети или бедные родственники, то они отправляются вместе с ними собирать колосья, потому что жнецы много теряют их в то время, когда срезают или срезанное сносят в одно место». (Кстати, закон иудейский возбранял подбирать колосья – их должно было оставлять для бедных.) Гумно устраивали тут же, в поле. Хлеб обмолачивали с помощью специальных повозок, запряженных волами. К брусьям, на которых укреплялась повозка, приделывали несколько железных колес с зазубренной поверхностью, вроде пилы. Проезжая по гумну, эти колеса одновременно очищали зерно и резали солому. Так молотили и тысячу лет назад: под эти самые молотилки царь Давид положил пленных аммонитян.

Веяли самым примитивным способом: выбирали ветреный день, брали хлеб на лопату и подбрасывали вверх. Потом из зерна выбирали ядовитые плевелы и ссыпали его в подземные житницы, отверстия которых закрывали и засыпали землей.

Другой распространенной культурой был виноград. Виноградники обычно устраивали на склонах, их огораживали каменными стенами для защиты от лис, кабанов и прочих любителей сладких ягод. Если была возможность, выкапывали внутри колодец и делали точило (чан для выдавливания сока). Виноградные лозы клали на вбитые в землю колья, иногда растягивали по решетке, так, что они образовывали род беседки. Давили виноград ногами, соку давали перебродить и наливали в мехи или в бочки.

К скудному рациону местные жители добавляли сушеный изюм, козье молоко, сыр. Одежду делали из льна или шерсти.

Ни греческие, ни римские моды не коснулись захолустных иудейских городков. Здесь носили ту же одежду что и во времена патриархов. В самом простом варианте у мужчин она состояла из пяти предметов: рубашки, или, в греческом переводе, хитона, сандалий, пояса, головного платка и верхней одежды – большого плаща, который днем можно было использовать как одежду, а ночью – как одеяло. Из низших слоев населения редко у кого было больше одного комплекта одежды, а какую-то ценность имел лишь плащ. Отсюда, кстати, и запрещение брать в залог верхнюю одежду на ночь: вечером заимодавец должен был возвратить должнику его плащ, чтобы тот мог прикрыться от ночного холода и сырости, а утром снова забирал его.

Одежда значила очень много: она показывала и богатство, и общественное положение человека. Красивые и богатые одежды были частью состояния, передавались из поколения в поколение. В знак скорби принято было разрывать на себе одежду – причем существовало не менее тридцати правил, как это делать. Человек должен был раздирать одежду стоя, до сердца, если траур был по отцу или матери, и на ту же высоту, но с правой стороны, если по кому-то другому. В течение семи дней ее нельзя было чинить, затем еще тридцать дней позволялось лишь зашить на живую нитку, и только после этого можно было починить окончательно. При этом женщины, поскольку им неприлично так обнажаться, должны были в доме разорвать нижнюю одежду, затем переодеть ее задом наперед, и уже потом разодрать верхнюю. Стоит ли удивляться после этого словам пророка Иоиля: «Раздирайте сердца ваши, а не одежды ваши…».[47]Впрочем, и во всем остальном жизнь иудеев была полна мелочных установлений, накопившихся за века. Что можно делать в субботу, а что нельзя, что можно есть, как готовить пищу, как и с кем торговать – например, язычникам нельзя было продавать ничего, что, даже чисто теоретически, могло быть принесено в жертву их богам, и прочая, и прочая…

Иосиф Флавий, как уже упоминалось, писал, что в то время в Галилее было 204 города. Впрочем, понятие «город» в Библии – вещь несколько неопределенная в том, что касается численности его населения. В более древние времена город должен был иметь стену: сколько людей обитало за стеной – это уже второй вопрос. Стены городов строили широкими, чтобы на них было удобно сражаться. Делались они из чего придется. Если был камень – из камня, или из кирпича, или из земли. На земляных стенах сажали деревья, чтобы те своими корнями укрепляли их: тогда в мирное время они служили еще и местом для прогулок. Иногда на стенах строили и дома – из окна одного такого дома апостола Павла, когда ему пришлось бежать, спустили в корзине.

Как обстояло со стенами во времена Иисуса – не совсем понятно. Например, не удалось найти упоминания о стенах Его родного города Назарета. Зато в то время непременной принадлежностью города должна была быть синагога.

Теснота, скученность и грязь за стенами были такими, какими и должны были быть – то есть ужасающими. Особую роль в жизни древних городов играли собаки. В Третьей Книге Царств говорится: «Кто умрет у Ахава в городе, того съедят псы; а кто умрет на поле, того расклюют птицы небесные»[48]. И на самом деле, псы были непременной принадлежностью городов. Сейчас на Востоке с гигиеной дела обстоят значительно лучше, все-таки цивилизация приносит свои плоды. Но еще в XIX веке путешественники рассказывали о стаях бродячих собак, которые, рыская по городу, подъедали объедки, нечистоты и весь съедобный мусор. Не брезговали они и трупами. Поэтому на Востоке угроза, для вящего позора и поругания, бросить труп врага на съедение собакам, была весьма и весьма конкретной. Впрочем, не будь собак, в городах, по причине вопиющей антисанитарии, вообще было бы невозможно жить.

Относительно богатые дома представляли собой внутренний двор, окруженный комнатами, выходившими в него. Некоторые, особенно богатые, имели два этажа.

Кровля дома была плоской, огражденной перилами, на ней отдыхали, ели, принимали гостей. Любопытно, что лестница, ведущая на кровлю, начиналась не во дворе, а снаружи дома или в небольшом закутке перед входом во двор. Некий английский священник-миссионер, живший в XIX веке, пишет: «Когда я был в Египте, я часто подолгу смотрел на крыши над моей головой, и мне было совершенно понятно евангельское сказание о расслабленном. Над брусьями потолка находился большой слой тростника, этот тростник был прикрыт хворостом, а затем все это покрывалось плотной землей, которая образовывала плотную массу. При подобном устройстве кровли родственникам расслабленного очень легко было снять землю, потом хворост и, наконец, и тростник, дело было бы не труднее и тогда, когда бы земля была покрыта черепицами…»[49]

Тот же миссионер объясняет на основании своего опыта еще один библейский сюжет.

«В Турции есть обыкновение всходить на кровлю дома, как скоро раздастся крик “пожар”, чтобы видеть оттуда, в какой он стороне. Этот крик часто заставляет подниматься с испугом жителей целого города; вот почему пророк Исайя говорит в одном месте: “Что такое случилось? Зачем вы все взошли на кровли?” (Ис. 22:1). Восточные жители употребляют еще террасы своих домов на различные хозяйственные нужды, именно на них сушат белье и цветы, приготовляют финики и виноград, плоды которых большей частью составляют им пищу. Здесь они беседуют со своими друзьями во время вечерней прохлады; здесь же они находят спокойное место и для молитвы»[50].

Впрочем, эта роскошь едва ли касалась Марии, которая была женой ремесленника, плотника. Как мог выглядеть ее дом, описывает Анри Дидон.

«Дом, где вырос Иисус, совершенно похож на те, в которых живут палестинские арабы. Тип восточных домов не изменяется веками; обыкновенно он бывает квадратный, земляной или же сложенный из камней; вместо стен по большей части грубый плетень, вымазанный глиной, которая в свою очередь высушена на солнце и обмазана известкой. Крыша представляет собой террасу с балюстрадой; на нее взбираются снаружи с помощью передвижной лестницы или же прямо устраивают лестницу у стены. На террасе расположена так называемая верхняя комната, служащая местом молитвы; в жаркое время года на ней строится шалаш из ветвей или тростника, где можно провести ночь.

В домах обыкновенно бывает одна, реже две комнаты, и часто только одно отверстие – дверь; перед домом – дворик, обнесенный оградой из камней, не скрепленных цементом, или же из связок высушенного хвороста.

В одном из углов двора, около двери, хлебная печь, маленькое, круглое, глиняное сооружение; она закрывается подвижной крышкой, а дно ее выложено камнями, на которые кладется тесто.

Меблировка – самого первобытного свойства: две-три скамьи, стол, подушки, брошенные вдоль стен, матрацы и циновки; подсвечники, в одном из углов лампа, в которой горит масло; большой сундук для белья и платья, плетеная подушка, несколько урн и базальтовый жернов для зерна. Камин, или, вернее сказать, очаг, помещается иногда посреди комнаты; у двери каждого жилища привешен продолговатый ящичек, “мезуза”, в нем лежит свиток пергамента, на котором написаны фрагменты Закона, взятые из книги Второзакония».[51]

Итак, одним из 204 городов Галилеи был маленький городок, название которого сейчас, по его значению для истории человечества, стоит вровень с величайшими столицами. Это – Назарет. Подробное описание этого населенного пункта дает Эрнст Ренан в книге «Жизнь Иисуса».

«Назарет был маленький городок, расположенный в местности, открытой со всех сторон, с которой виднелись вершины групп гор, заслоняющих с севера равнину Эсдрелона… В настоящее время[52] население в нем имеет от 3 до 4 тысяч жителей, и оно, вероятно, не многим изменилось с тех пор. Зимы здесь холодные, но климат очень здоровый. Назарет, как в ту эпоху все небольшие иудейские города, был собранием хижин без всякого стиля и имел тот жалкий и бедный вид, какой в семитических странах имеют все деревни. Дома, вероятно, были те же сложенные из камня лачуги, без убранства внешнего и внутреннего, которые и в настоящее время покрывают богатейшие части Ливана… Зато окрестности прелестны, и никакая другая местность так не гармонирует с мечтами об абсолютном счастье…

Антонин Мученик, в конце VI века, сделал прекрасное описание плодородия окрестностей и сравнил их с раем. Некоторые долины со стороны запада подтверждают вполне это описание. Источник, возле которого сосредоточивалась некогда жизнь и веселье маленького городка – уничтожен. Теперь в его разрытом ложе только мутная вода. Но красота женщин, собирающихся здесь вечером, эта красота, замеченная еще в VI веке, и в которой видели дар Девы Марии, сохранилась и до сих пор… Это сирийский тип, во всей своей чудной прелести. Нет сомнения, что Мария приходила туда каждый день и с кувшином на плече бывала в толпе своих соотечественниц, оставшихся неизвестными…

…Горизонт города узок, но если немного подняться и взойти на площадку, возвышающуюся над самыми высокими домами и обвеваемую постоянным береговым ветром, то перед нашими глазами откроется чудный вид. На западе предстанут прекрасные линии Кармеля, оканчивающиеся остроконечной вершиной, как бы погружающейся в море. Далее мы увидим двойную вершину венчающую Магеддо, горы страны Сихем с их святыми местами из времен патриархов, горы Гельбоэ, маленькую живописную группу, полную то прелестных, то ужасных воспоминаний Сулема и Эндоры, и Фавор, с его прекрасной круглой формой, за которую древние сравнивали его с женской грудью. Между горами Сулемом и Фавором видна долина Иордана и высокие равнины Переи, со стороны востока образующие непрерывную линию. На севере Сихедские горы, понижаясь к морю, скрывают гор. Акр, оставляя открытым один только залив Канфу… Отсюда, по направлению к северу, уже почти виднеется, по склонам Гермона, Кесария Филиппова, самая дальняя точка, доходящая до страны язычников, а с южной стороны, за этими, уже не столь привлекательными горами Самарии, предчувствуется печальная Иудея, как бы сожженная жгучим дыханием абстрактной мысли и смерти».[53]

«Может быть, самая печальная страна в мире – это область, соседняя с Иерусалимом, – пишет он в другом месте своей книги. – Галилея же, напротив, вся в зелени, тенистая, радостная, настоящая страна песнопений возлюбленного из Песни Песней.

В продолжение двух месяцев, марта и апреля, поля здесь представляют один сплошной ковер из цветов самых разнообразных оттенков. Животные малы, но замечательно кротки. Нежные и живые горлицы, голубые дрозды, такие легкие, что от прикосновения их трава не гнется, хохлатые жаворонки, подлетающие к самым ногам пешехода, маленькие черепахи с живым и кротким взглядом, глубокомысленные журавли – все это без робости приближается к человеку и как будто зовет его к себе…

…Эта красивая местность, сделавшаяся в настоящее время, вследствие разорения, произведенного турецким исламом[54], такой угрюмой и жалкой, но где все то, что человек не мог уничтожить, дышит еще и теперь тишиной и негой, во времена Иисуса изобиловала благосостоянием. Галилеяне были энергичны, мужественны и трудолюбивы. Если исключить Тивериаду с ее римским стилем, построенную Антипой в честь Тиверия (около 15 года)[55], то в Галилее вовсе не было больших городов. Однако страна была очень населена, покрыта маленькими городками и всюду искусно возделана. По оставшимся развалинам можно судить, что это был народ земледельческий, неспособный к искусствам, не знающий роскоши, равнодушный к красотам формы, но более всего склонный к идеализму Страна была богата водой и плодами; обширные фермы были окружены виноградниками и смоковницами, сады состояли из яблонь, орешника и гранатовых деревьев…»[56]

Впрочем, неплохо бы добавить к этому идиллическому описанию, что иудеи считали галилеян «гражданами второго сорта» не из-за одной склонности к мятежам. С самого вавилонского плена, с VIII по II век Галилея находилась в руках язычников, соответственно, иудеев там было немного. После возвращения из плена многие из них переселились поближе к Иерусалиму, а когда в 164 году до Р. Х. Симон Маккавей изгнал сирийцев из Галилеи, на обратном пути он увел с собой в Иерусалим остатки евреев. Зато в 104 г. Аристовул, присоединив Галилею к Иудее, поступил так же просто, как и Антиох Епифан: он приказал насильно обратить в иудаизм всех ее жителей. И есть все основания полагать, что с приходом римлян многие из них обратились обратно в языческое состояние.

Еще одно описание приводит Анри Дидон.

«По дороге от Иерусалима, с последних гор Самарийских, виднеется вдали, точно маленькая белая точка, небольшой городок, лежащий на крутых вершинах, гордо высящихся над Изреельской долиной. Серенькие квадратные домики с плоскими кровлями расположены террасами по восточным склонам двух холмов; между ними проходит лощина – это и есть главная улица Назарета. На ней находятся бассейны для омовений, мастерские, лавки, рынок, синагога. В западной, низменной части города бьет ключ, носящий в настоящее время наименование “фонтана Марии”».

Лощина сливается с низменностью, начинающейся на западном конце города, и образует равнину, представляющую собой как бы дно большой чаши, все покрытое цветущей зеленью, в которой и расположен Назарет. Ярко-зеленая весной, летом эта равнина вся высыхает и превращается в ток, на котором назаретяне давят зерна ржи[57] и ячменя с помощью волов и веют их при легком вечернем ветре…

Местность эта полна тихой торжественности; ничего резкого в мягких, волнистых линиях холмов, нет ни крутизны, ни обрывов. Цепь Джебель-эс-Сик образует круг и замыкает собой горизонт. Никакой внешний шум не нарушает этого тихого уединения: взгляд и мысль сами собой возносятся к небесам…»[58]

Каким покоем и какой безмятежностью веет от этих описаний! Словно бы обитатели Назарета вели тихую жизнь среди прекрасной природы, и ничто не нарушало их идиллического существования.

Но на самом деле все было совсем не так.

Нет мира под смоковницами

Если в бурной истории иудейского народа вдруг наступало спокойное время, Библия говорила об этом так: «И сидел каждый под виноградником своим и под смоковницей своею». Вот уж к какому времени нельзя применить эти слова – так это ко времени пришествия Сына Божьего. Он пришел в мир горький, жестокий и мятежный.

Римляне не вмешивались особо в иудейские дела. Их, как и персов, интересовали только две вещи: порядок и подати. Все прочее они передоверяли местным властям – если те, конечно, справлялись.

В конце I в. до Р. Х. правителем Иудеи был царь Ирод, знаменитый своей жестокостью до такой степени, что его имя стало нарицательным обозначением злодея. Идумеянин по отцу и араб по матери, Ирод так и не был признан народом, которым управлял, несмотря на то что в чисто государственном плане его правление было успешным. Он хорошо ладил с Римом, укрепил иудейское государство, расширил его границы. Его уважал даже римский кесарь, но его не уважали и не любили собственные подданные, и с этой нелюбовью он так и не смог ничего поделать. В конце концов, этим несчастным царем овладела лишь одна страсть: доказать, что он заслуживает своего престола.

В культурной и религиозной жизни царь проводил политику «и нашим, и вашим». С одной стороны, он женился на Мариамне, женщине из рода Хасмонеев, затеял реставрацию Иерусалимского храма. С другой – строил в возводимых им городах храмы, посвященные императору Августу, а также театры, термы (бани), многоквартирные дома по римскому образцу. На месте разрушенной еще вавилонянами Самарии он отстроил город Севасту, по образцу столь любимых решаим эллинистических городов: там был сооружен храм в честь римского императора, крытый форум с колоннадой. Для себя он построил, кроме Иерусалимского дворца, дворец на берегу Иордана, у Иерихона, и там же приказал соорудить театр и цирк. Риму это нравилось, иудеи же видели в Ироде пособника оккупантов, тем более что сам царь был все-таки сторонником греко-римской культуры.

Финансирование градостроительных начинаний Ирода ложилось на плечи населения, на которых уже лежали тяжелые подати кесарю и не менее обременительные подати храму. Римский император, в отличие от персидского царя, строительства в Иудее не спонсировал. То есть народ, который в большей части своей и так жил впроголодь, еще и должен был финансировать не только безумную роскошь царского двора, но и ползучую агрессию язычества.

Кроме того, Ирод был жесток даже по тогдашним отнюдь не гуманным временам. Едва взойдя на престол, он приказывает убить всех членов Синедриона, которые во время осады Иерусалима высказались против него. Но это было только началом. Страх за свою власть вскоре перешел у царя в манию. За тридцать шесть лет его правления редкий день обходился без смертных приговоров. Он приказал просто так, «на всякий случай», утопить брата царицы, которого сам же сделал первосвященником, ложно обвинил в государственной измене и казнил ее деда Гиркана II, друга своего отца. В конце концов, он казнил и царицу Мариамну, а потом, уже незадолго до смерти, и троих своих сыновей. По поводу чего император Август изволил пошутить: «Лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном» – имея в виду то, что иудеи не едят свинины.

Особое возмущение народа вызвала казнь двух книжников, сорвавших с ворот храма римского орла, – царь приказал сжечь их живыми.

Даже на смертном одре Ирод остался Иродом: он велел казнить в час своей кончины еще остававшихся в темницах врагов, с мрачным юмором заявив: он опасается, что никто не оплачет его, и хочет быть оплаканным хотя бы таким образом…

Население Иудеи на все это отвечало привычным образом: восстаниями и актами гражданского неповиновения. Ко второму роду протеста относится, например, отказ шести тысяч фарисеев принести присягу Августу и Ироду – за что многие из них заплатили жизнью.

На протесты царь отвечал казнями, казни влекли за собой новые восстания.

В 4 году до Р. Х. Ирод умер – но мир не наступил. Наоборот, его смерть вызвала новые волнения. Умирая, он поделил страну между тремя оставшимися своими сыновьями. Детки стоили отца. Едва вступив на трон, Архелай послал в кипящий гневом Иерусалим вооруженные отряды, которые устроили резню, за один день перебив более трех тысяч человек. Сделав это, новый царь благополучно отправился в Рим, поскольку на царство его должен был утвердить кесарь. В его отсутствие волнения перешли в настоящий мятеж. Для подавления восстания в Иудею направили римский легион, вместе с ним прибыл и сборщик налогов, который поселился во дворце Ирода и занялся своим прямым делом.

На это время как раз пришелся иудейский праздник, на который собралось множество паломников. Само собой, начались стычки с солдатами, быстро перешедшие в очередную резню. Попутно римские солдаты еще и ограбили храм.

Теперь уже полыхнуло всерьез, как во времена Маккавеев. Восстание охватило всю Иудею. Римляне были осаждены в Иродовом дворце, в Перее провозгласил себя царем некто Симон, пастух Атронг с вооруженными бандами подходил к Иерусалиму, Иуда Гавлонит, сын казненного Иродом мятежника, провозгласил независимость Галилеи. На выручку отправился наместник Сирии Квентилий Вар, который прошел огнем и мечом по югу Палестины и по Галилее, разгромив повстанцев. Две тысячи человек были подвергнуты позорной казни – распятию.

В 6 г. по Р. Х., отчаявшись добиться толку от местного самоуправления, император превратил Иудею и Самарию в императорскую провинцию. Теперь эта область управлялась римским наместником. Окраины же римляне оставили под властью сыновей Ирода. Акты гражданского неповиновения время от времени продолжались, но восстания, по крайней мере на некоторое время, прекратились.

Не было мира и внутри общества. Инициативы царя Ирода были разорительны для иудеев, и, как обычно бывает в таких случаях, в первую очередь разорялись бедняки, на которых землевладельцы и хозяева успешно перекладывали основную тяжесть налогов. Ирод, как и царь Соломон за тысячу лет до него, прививал верхушке общества вкус к безумной римской роскоши, в то время как большинство населения вело жизнь трудную, голодную и примитивную.

Подлинным бичом общества были налоги. В Римской империи право сбора налогов продавалось на аукционах. Человек, купивший его, должен был выплатить правительству определенную сумму: все, что удавалось собрать сверх того, он имел право оставить себе. Потом эту систему упразднили, потому что злоупотребления перешли все мыслимые пределы, но свою роль она сыграла.

Жители Иудеи платили три крупных налога: 10 процентов зерна и 20 процентов вина и фруктов, подоходный налог, составлявший 1 процент доходов, и персональный, взимавшийся с каждого мужчины в возрасте от 14 до 65 лет и с каждой женщины от 12 до 65 лет. Кроме того, существовали пошлины на все ввозимые и вывозимые товары – от 2,5 до 12,5 процентов. А также плата за проезд по большим дорогам и мостам, за въезд на базарные площади, в города, налог на вьючных животных, на колеса и оси повозок, на все покупаемые и продаваемые товары. Существовали и местные налоги, и храмовая десятина. Земледельцы платили за аренду полей и виноградников, иной раз до половины урожая. Что же оставалось людям?

Сборщики налогов, или мытари, были самыми презираемыми людьми в Иудее, немногим лучше прокаженных, иногда даже хуже: прокаженный, например, мог входить в синагогу, в особую комнату, а мытарь не мог. Он был включен в список нечистых существ, не имел права быть свидетелем в суде, ему всеми способами выражали презрение, а он отвечал так, как мог – мздоимством и жестокостью. Призвав мытаря Матфея в число Своих учеников, Иисус совершил шаг, для иудейского мира беспрецедентный и немыслимый.

Что касается храмовых налогов, то американский библеист У. Баркли приводит печальную иудейскую притчу о вдове, имевшей двух дочерей и поле. «Когда она начинала пахать, Моисей (то есть закон Моисеев), говорил: “Ты не должна пахать с волом и ослом в одной упряжке”. Когда она начинала сеять, он говорил: “Ты не должна засевать поля смешанными семенами”. Когда она начинала жать и копнить зерно, он говорил: “Когда будешь жать на поле твоем и забудешь сноп на поле, то не возвращайся взять его” и “не дожинай до края поля твоего” (законы в пользу бедных. – Е П.). Она начинала молотить, а он говорил: “Принеси мне жертву, и первую, и вторую десятину”. Она выполнила приказания и отдала их всех ему (и третью десятину – римскому правительству. – Е П.) Что же сделала бедная женщина дальше? Она продала свое поле и купила две овцы, чтобы сделать себе одежду из шерсти и получить выгоду от ягнят. Когда овцы объягнились, Аарон (т. е. требования священников) пришел и сказал: “Дай мне первенцев”. Когда пришла пора стрижки овец и она остригла их, Аарон пришел и сказал: “Дай мне начатки от шерсти овец твоих”. Тогда она подумала: “Я не могу выстоять, зарежу-ка я овец и съем их”. Тогда пришел Аарон и сказал: “Отдай мне плечо, челюсти и желудок”. Тогда она сказала: “Даже когда я зарезала их, я не могу спастись от тебя. Вот, я заклинаю их”. Тогда Аарон сказал:

“В таком случае они принадлежат мне целиком”. Он взял их и пошел, оставив плачущую вдову с двумя дочерьми».

При этом храмовые сборщики налогов были ничуть не более человеколюбивы, чем мытари. Они врывались в дома, отбирая положенный налог силой или беря взамен имущество. Платить приходилось за все. Кроме храмовой десятины, был еще налог в полсикля, или два динария (плюс к тому римский подушный налог в один динарий), а кроме того, приходилось за каждое отступление от закона приносить жертвы, а закон был мелочен и неудобен к исполнению.

Самое известное из установлений иудейского закона – это, конечно, суббота. Но христианам опять же даже не понять, что это такое. Книжники проводили время в разработке бесчисленных установлений, что можно делать в субботу, а что нельзя. Для начала было установлено 39 видов деятельности, которыми нельзя было заниматься в субботу – в том числе и готовить пищу. Но это было только начало. Дальше последовала тщательная регламентация каждого пункта. Например, нельзя носить тяжесть. Но что такое тяжесть? Сначала установили, что тяжесть – все, что превышает вес двух винных ягод. Потом и это детализировали. «Пища, равная по весу высушенной фиге; вино, достаточное для того, чтобы разбавлять в бокале; глоток молока; мед, необходимый для того, чтобы положить на рану; клочок бумаги, достаточный для того, чтобы написать таможенную декларацию; чернила, достаточные для написания двух букв алфавита…»[59]

И так во всем! По сравнению с этими дискуссиями знаменитый диспут о том, сколько чертей может поместиться на конце иглы, кажется образцом здравого смысла и делового подхода!

Или взять, например, омовение рук. Ничего общего с гигиеной это не имеет. Под омовением рук подразумевали обрядовое очищение. Сначала его требовали от священников, потом распространили это правило на всех. Вот как оно выглядело:

«Минимальное количество употребляемой при этом воды составляло полторы яичных скорлупы. Сперва воду наливали на обе руки, подняв вверх пальцы; вода должна была стекать с запястья, потому что теперь уже сама вода была нечистой, ибо соприкоснулась с нечистыми руками и, если бы она стала опять стекать по пальцам, пальцы снова стали бы нечистыми. Процедура повторялась, причем теперь руки держали в обратном направлении, устремив пальцы вниз, и потом каждую руку очищали потиранием сжатым кулаком другой руки. Настоящий ортодоксальный иудей делал все это не только перед едой, но и между всеми блюдами».[60]

Но если бы все ограничивалось только этим! Иной раз верность установлениям приобретала иной, грозный смысл, становясь роковой. Кто из православных не слышал, например, знаменитую фразу: «Любовь превыше поста». Но у иудеев было не так. Когда Антиох Епифан послал войско против мятежных иудеев, случилось так, что его воины настигли их в субботу. И тогда эти гордые бойцы не сделали ни одного движения, чтобы сражаться, «не заградили тайных убежищ своих», и безропотно позволили перерезать себя и свои семьи, ибо сражаться в субботу – значит, работать! Точно так же римский полководец Помпей использовал субботу, чтобы взять Иерусалим.

Стоит ли удивляться, что этими правилами пренебрегали постоянно и повсеместно! Но выступать против никто не решался…

Поскольку в те времена считалось, что Божья милость выражается в земном успехе, то саддукеи имели все основания презирать остальных людей, не столь богатых и успешных. Ортодоксы презирали «народ земли», малообразованных бедняков, плохо исполнявших закон. Жители Иудеи презирали галилеян, считая их мятежниками, людьми безнравственными и малообразованными. Жителей Самарии они вообще не считали за своих, признавая их язычниками. Отношения же с подлинными язычниками время от времени выливались в погромы: те били иудеев, которых не любили за нетерпимость и обособленность, иудеи тоже не оставались в долгу и вполне успешно били иноверцев. Жители деревень не любили жителей городов, те отвечали им взаимностью.

В политической жизни страны процветали все те же две партии – саддукеи и фарисеи. Первые изменились мало. По-прежнему они объединяют верхушку общества: священников, знать, богачей – тех, кому хорошо живется при любой власти. Они стараются угождать языческим властям, на прочих людей смотрят, как на грязь под ногами, и, само собой, всячески пользуются своим положением для обогащения. Иосиф Флавий рассказывает, как первосвященническая семья Ханан,[61] получив монополию на разведение и продажу жертвенных голубей, пользуясь своим положением, увеличивала число обрядов, требовавших именно жертвенных голубей, и на этом, само собой, богатела. То, что цена на птиц, которые изначально, по закону, были жертвой бедняков, поднималась иной раз до золотого динария за пару, их только радовало. Впрочем, на словах требуя неуклонного соблюдения закона, на деле они находятся под властью прокураторов и всячески им угождают.

Зато фарисеи за последний век изменились. По сути, их постигла обычная судьба сект. Они обособились от остального мира, до крайности довели следование букве закона. Наиболее праведным считается тот, кто в точности соблюдает все обряды, посты, приносит все положенные жертвы, подолгу молится и т. д.

Религиозные споры, которым предавались различные школы и партии, просто поражают. Кроме классической проблемы: что дозволено делать в субботу, а что нет, они обсуждали, например, такие вопросы. Где воскурять фимиам в День Искупления: возле Святая Святых или в самом Святая Святых? Чем клясться: небом и землей, Иерусалимом, Богом, жертвенником, жертвой и т. п. Какая из этих клятв действительна, а какая – нет[62]? И, наконец, классический диспут, вошедший в историю: можно ли съесть в субботний день яйцо, снесенное в субботу?

«Горе тем, кто не умывает рук своих! Он будет изгнан из мира сего!» – говорили фарисеи. Саддукеи смеялись: «Увидите, фарисеи когда-нибудь решат умыть солнце».

А народа иудейского эти споры касались чисто теоретически: что толку умывать руки, если нечего есть!

Впрочем, и среди фарисеев и саддукеев попадались хорошие, богобоязненные и порядочные люди. Но не они создавали обстановку, увы…

С другой стороны, через города и поселки, словно бы не касаясь грязи, проходили в своих белых туниках ессеи – странная секта, больше всего напоминающая монашеский орден. Они живут общинами, устав в них строг, попасть туда непросто.

Вся эта «элита общества», как сказали бы теперь, занята собой и своими делами. Народ не нужен ни первым, ни вторым, ни третьим. Точнее, нужен, но только для того, чтобы нес деньги и выращивал хлеб. Иисус сравнит простых людей с овцами без пастыря, которые изнурены и рассеяны. Но не только изнурены и рассеяны они: в стране давно уже зреют горькие гроздья гнева…

Обстановка в Иудее напоминала обстановку во Франции перед революцией – разве что во Франции не было оккупантов, но их компенсировали жадность и спесь высших сословий. Жречество и иерусалимская знать были освобождены от налогов, но это не значит, что сумма дани с провинции была уменьшена – просто за них платили другие. Римлянам не откажешь в мудрости – если прикормить элиту покоренной страны, сразу станет меньше проблем.

Но уже купцам, хоть они и богаты, было не так хорошо. Закон вынуждал их торговать только с иудеями – а когда товара много, а покупателей мало, цены стремительно катятся вниз. Естественно, закон все время нарушался, за это приходилось платить штрафы и приносить жертвы. Торговцы иной раз прямо говорили, что многие правила специально составлены книжниками, чтобы заставлять их продавать товары только иудеям и держать цену на них низкой. Сборщики налогов тоже первым делом шли к тем, у кого было что взять.

Но ремесленникам и крестьянам жилось намного хуже. Им также было запрещено работать на язычников, а свои соплеменники предоставляли мало работы и очень плохо платили. Особенно это касалось отдаленных земель, таких как Галилея, где было мало заказчиков из иудеев. Крестьяне же редко имели свою землю, а чаще брали ее в аренду за половину урожая. Кроме этой половины, приходилось еще платить храмовую десятину и римские подати – и что в итоге оставалось самим работникам? Низы общества совершенно одинаково «любили» всех: и римлян, и жрецов, которые берут десятину, а сами приносят жертву за императора, и чванных фарисеев, и собственных хозяев. Сдерживал их разве что страх перед римскими легионами, да и то не всегда.

В глубине народной кипела своя политическая жизнь. Еще два политических движения, возникшие в конце I века до Р. Х., – это народные движения, полностью соответствующие духу времени: зилоты («ревнители») и сикарии («кинжальщики»).

Зилоты были конгломератом радикальных антиримских группировок. Философия у них была простой. Существует только один владыка – Бог, и подчиняться нужно только Ему. Никакой римской власти зилоты не признавали. Оно бы и ничего, мало ли кто кого не признает, лишь бы налоги платили – но как раз налогов-то они и призывали не платить, и эта точка зрения, как нетрудно догадаться, была в народе чрезвычайно популярна. Отсюда, кстати, видно, что вопрос, заданный в свое время Иисусу: «Допустимо ли платить подати кесарю?» – по своей провокационности бил, что называется, «в яблочко». Ответив: «Нет!», он становился врагом Рима, ответив: «Да!» – врагом радикально настроенных беднейших слоев населения, интересы которых как раз и защищал.

Какие страсти кипели вокруг податей, видно из нижеследующего отрывка из Эрнеста Ренана: «…Налог, по идеям чистой теократии, был почти нечестивым делом. Так как Бог есть единственный владыка, которого человек обязан признавать, то платить подать светскому государю – значит, некоторым образом, ставить его на место Бога. Совершенно чуждая идее государства, еврейская теократия была весьма последовательна в своем заключении, отрицая гражданское общество и всякое правительство… Народная перепись, предпринятая Квиринием (в 6 году христианской эры), страшно расшевелила эти идеи и произвела величайшее волнение. Восстание вспыхнуло в северных провинциях. Некто Иуда из города Гамалы на восточном берегу Тивериадского озера, и один фарисей, по имени Садок, отвергая законность податей, образовали многочисленную школу, которая вскоре подняла открытый мятеж. Основные правила этой школы состояли в том, что никого не следует называть владыкой, так как этот титул принадлежит одному только Богу, и что свободу надобно предпочитать жизни…»

Вот что на самом деле скрывалось под вопросом, который, с нашей нынешней точки зрения, представляет лишь отстраненно-теоретический интерес. И лишь теперь становится понятно, насколько виртуозен данный Иисусом ответ – единственно возможный, немыслимый и непредусмотримый выход из безвыходного положения, и насколько ново Его учение. Радикалы должны были возненавидеть Его за этот ответ – впрочем, радикалы всегда ненавидят всех, кто не с ними…

…Что же касается сикариев – то это уже чистые террористы. Под плащами они носили кинжалы, которые и пускали в ход против представителей римской администрации, а также пособников оккупантов (им удалось убить даже первосвященника Ионатана, причем во время жертвоприношения). Это движение тоже было конгломератом группировок, которые боролись с римлянами, с богачами, с зилотами, а заодно грызлись друг с другом и, попутно с терактами, занимались еще и грабежами. Иосиф Флавий на их счет предельно конкретен: «Те, кого называют сикариями, являются разбойниками». Один из их самых крупных терактов: во время праздника они подожгли дом первосвященника и дворцы правителей, а заодно и городской архив, где хранились долговые расписки – чем привели население в особенный восторг.

То, как относилось к террористам население, зафиксировано даже в Евангелии. Тот самый Варавва, которого иудеи попросили освободить в честь Пасхи вместо Иисуса, был как раз членом террористической группировки, которая во время праздника устроила очередной теракт.

В довершение картины, народ находился в состоянии религиозной экзальтации – иудеи всегда в нее впадали, едва только над их верой и их страной нависала опасность. По всей стране странствовали бродячие проповедники, обещавшие скорый приход Мессии, который освободит, наконец, иудеев, восстановит государство и станет подлинным «царем иудейским». Причем если бы они только проповедовали! Они собирали вокруг себя толпы поклонников и вели их неизвестно куда. Один из таких проповедников, пришедший из Египта, повел толпу на Иерусалим. Чем дело кончилось – ясно: пришли римские воины и всех разогнали, значительную часть попросту перебив. «Двадцать четыре секты», упомянутые в предыдущей главе, тоже делали свое дело.

«Постоянные мятежи, поджигаемые ревнителями Моисеева закона, продолжали волновать Иерусалим во все это время, – пишет Эрнест Ренан. – Мятежников ждала неминуемая смерть; но, когда дело шло о неприкосновенности Закона, навстречу смерти шли с наслаждением. Ниспровергнуть орлов, разрушить художественные постройки, возведенные Иродом, иногда с нарушением Моисеевых уставов, восстать против вывешенных прокураторами гербовых щитов, надписи на которых, казалось им, отзывались идолопоклонством, – все это служило предметом постоянного искушения для фанатиков, дошедших до той степени экзальтации, когда чувство самосохранения совершенно теряется». В другом месте он пишет: «Необыкновенное презрение к жизни, или, лучше сказать, жажда смерти были последствием этих волнений».

Чего стоит знаменитая история с императорскими знаменами, которые Понтий Пилат повелел внести в Иерусалим. У римлян были не собственно знамена, а значки с римским орлом или с изображением царствующего императора. Прежние наместники, приезжая в Иерусалим, приказывали снимать изображения со значков, новый этого не сделал. Евреи, вера которых запрещала изображать не только людей, но даже животных, собравшись в Кесарии у резиденции прокуратора, пять дней умоляли его приказать вынести знамена. Наконец, на шестой день, Понтий Пилат не выдержал. По его приказу солдаты с мечами наголо окружили толпу. Тогда евреи сами склонили головы под мечи. Что было делать Пилату? За убийство нескольких тысяч подданных император его не похвалит. Прокуратор махнул на все рукой и приказал вынести знамена из Иерусалима.

Что можно сказать? Вот у кого бы поучиться! Если бы русские православные люди даже не восстаниями, не оружием, а хотя бы так отвечали на борьбу большевиков с церковью, не стояли бы сейчас по всей России бесприютные ангелы у разрушенных алтарей…

В несчастье и унижении люди искали утешения в Священном Писании, в своей трагической и героической истории. И одна идея стояла над всей жизнью: люди ждали Мессию, который придет, освободит их, покорит Израилю весь мир и возвестит приход Царствия Божия.

От автора

И все же какими они были счастливыми! В нищей, голодной, порабощенной стране, где жизнь человеческая ценилась иной раз дешевле динария – какими счастливыми они были!

Мы, жертвы небывалого социального эксперимента, рассмотрев на собственном примере его итоги, можем сказать: счастлив тот, кому есть, за что умереть. В какой-то момент эксперимент стал жить своей жизнью, и мы увидели много всякого, чего и не предполагали те, кто его запускал. В том числе и такое: по ходу развития эксперимента, вдруг, совершенно неожиданно, общество попало в ситуацию, когда у него не оказалось ничего, ради чего стоило бы умереть.

А как красиво все начиналось! Самое дорогое у человека – это жизнь! Эта идеология зародилась в 1960-х годах, не в качестве государственной морали – государственная идеология к тому времени уже протухла и могла лишь повторять выморочные истины. Нет, это была система ценностей, которую поколение «шестидесятников» подняло из безбожных во втором поколении низов общества. Жизнь не ради великой цели – а просто «жизнь ради жизни». Как прекрасно просто шагать по Москве!

Но время шло, эксперимент развивался дальше. И в какой-то момент парадоксальным образом сотни раз повторяемая и ставшая привычным эффектным оборотом истина обернулась реальностью. Оказалось, что на самом деле в мире, где нет ничего превыше физического существования, ничего, ради чего стоит умереть, нет и ничего такого, во имя чего стоило бы жить.

Люди старшего и среднего поколения еще помнят эту тотальную безысходность бытия, помноженную на столь же тотальный ужас перед грядущей атомной катастрофой. Да, хлеб тогда был по 14 копеек. Но оказалось, что жить «хлебом единым» не так-то и просто. В человеке обнаружилось еще нечто, тоже требовавшее для себя пищи. А этой пищи было все меньше и меньше, ибо душа питается тем, ради чего стоит умереть.

Торжество идеологии «жизни ради жизни» закончилось позорнейшим образом. Поздний социализм породил в области системы ценностей нечто небывалое. Отец Андрей Кураев назвал это религией консумизма. «Это форма религиозного инстинкта, которая исходит из того, что смысл жизни состоит в том, чтобы потреблять. Клич “будем есть вкуснее, больше, пикантнее” стал восприниматься с религиозным фанатизмом, даже надрывом. Интеллигенты бросились подсчитывать, “чьи пироги пышнее”, именно пышность пирогов считая критерием “цивилизованности” и предельным смыслом общественной и человеческой жизни… На телеэкраны, наконец-то начавшие показывать картинки изобилия в западных супермаркетах, смотрели с восторгом не меньшим, чем дикари на своих идолов… В качестве самоочевидного довода, демонстрирующего преимущества одной религии над другой, приводились выкладки социологов о том, в странах какой религиозной традиции выше уровень материального потребления…».[63]

Только не надо путать «консумизм» с западной «идеологией потребления», это принципиально разные вещи. У тех же американцев над всей их суетой незримо присутствует Бог – все же, в глубине своей, это религиозное общество. Чтобы это увидеть, достаточно посмотреть пару документальных фильмов – хотя бы знаменитый сериал «Телефон спасения 911». У них потребление – в некотором роде уступка греху. У нас оно почиталось за добродетель, на иных изгибах бытия откровенно занимая место Бога. Как последняя соломинка, за которую цепляется утопающая душа, – ну дайте хоть что-нибудь, ради чего мне жить!

У нас символом духовного поиска было поколение «шестидесятников». Сейчас в газетах нередко публикуют современные фотографии тогдашних звезд. У многих в глазах – растерянность и ужас.

В попытке найти смысл жизни чего только наше общество ни перепробовало. Обрели долгожданное потребление – потребили, обожрались! Искали в области политической, нашли демократию – вот уже сколько лет, как она стала в русском языке бранным словом. Пришел капитализм – ну и что? Раньше была фабрика «Большевичка», теперь – дешевые китайские шмотки, раньше завидовали секретарю обкома, теперь – новому русскому. В чем разница-то? «Возвращение к истокам» тоже выглядит, надо сказать, весьма жалко, ибо что будет с рекой, повернутой к истокам? Она обратится в болото, и исток свой в то же болото обратит…

Что в этом прекрасном новом мире есть такого, за что можно было бы отдать жизнь? Иначе говоря – ради чего живем? Неужели ради простой звериной цели – прожить и вырастить детенышей? Оно бы и неплохо… если бы мы, как звери, не ведали добра и зла. Но в обществе, ведающем эти понятия, есть один очень нехороший закон бытия: нельзя долго удерживаться на одном уровне, можно лишь двигаться – либо вверх, либо вниз. В духовном смысле мы идем явно не вверх. Так в каком мире станут жить наши обожаемые детеныши?

В последнее время на лицах людей – на улицах, в транспорте, в местах общественных увеселений – почти не бывает радости. Веселья – да, особенно вечером в выходной, после пары бутылок пива. А радости…

Можно сказать, что эксперимент завершен. Результат его известен. Это потеря ощущения не то что истории, а самой жизни как священного пространства, где встречаются и ведут диалог Бог и человек. Конец истории – это не обязательно атомная катастрофа. Это, может быть, и череда неотличимых серых будней под пустыми небесами…

Они там, в Иудее, не понимали своего счастья. И не смогли бы понять. Их счастье, что не смогли бы…

Слушайте, небеса, и внимай, земля…

Слушайте, небеса, и внимай, земля,

потому что Господь говорит…

Исайя, 1:2.

«Есть эпохи, когда симптомы перемен становятся почти осязаемыми, но тогда, в период между 26 и 27 годами, близость каких-то необыкновенных событий переживалась с исключительной остротой, – пишет отец Александр Мень. – Апокалиптические книги питали надежду на свержение римского ига. Оживали грозные видения Даниила и Еноха. Мысль о борьбе за независимость сливалась у народа с представлениями о конце света. Ждали, что вот-вот грянут трубы архангелов и на горизонте покажутся рати Сына Человеческого, идущего низложить царство Зверя. В победах цезаря видели последние судороги сатаны; уповали на чудесное вторжение Бога в ход истории, которое явит перед всеми мощь Его Правды».[64]

Ощущение надвигающейся грозы становилось невыносимым. И по всей Иудее, и за ее пределами тысячи людей вновь и вновь обращались к ветхозаветным пророчествам, находили в них обещание скорого торжества и победы над врагами.

Еще за две тысячи лет до Рождества Христова Ангел Господень сказал Аврааму: «И благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего». (Бытие. 22: 18)

Начиная с этого обещания, иудейский народ жил ожиданием будущего величия. Но шли века, а обещанное величие все не наступало, наоборот, умножались унижения и скорби. И чем дальше, тем больше будущее иудеев связывали с приходом Мессии – величайшего из царей, который восстановит величие Израиля и заставит склониться перед ним все народы. Пророчествами о Мессии полон Ветхий Завет. Их читали и перечитывали, загадочные речи пророков толковали и перетолковывали. Из них следовало одно: что Мессия придет. Но когда придет, при каких обстоятельствах и каким он будет – об этом говорилось столь туманно, что ничего конкретного было не выяснить. Тем больший простор для фантазии и философии открывался в этих речах.

…Сейчас принято называть пророчеством все что угодно. В этот ранг возводится любое предсказание. Есть, например, такая книга: «Россия перед вторым пришествием», в которой собрали все, от высказываний святых и старцев – реальных, приписываемых им и подложных, до мнений философов и литераторов. И все это, вместе взятое, назвали «собранием пророчеств».

Но любое ли провидение будущего является пророчеством?

Очень хорошо и четко, хотя, может быть, и спорно, разграничил понятия о. Андрей Кураев.

«Любому разговору о современных “пророчествах” должна сопутствовать память о слове Спасителя: “Закон и пророки – до Иоанна Крестителя” (Лк. 16: 16). Пророки – как таковые – это образ именно ветхозаветной святости. Пророчество – это дар тем людям, которые жили ожиданием Христа. А затем Господь людям уже не дает этого дара с такой яркостью и полнотой, потому что главное уже совершилось в нашей истории. Главное из будущего уже перешло в прошлое: “Бог с человеки поживе…”

Пророчество – это прямое слово, сказанное Богом человеку и открывающее волю и смысл Его действий (в грядущие времена, в настоящем или даже в прошлом; Моисей, например, пророчествует о прошлом, ибо раскрывает смысл изначальных Божиих действий).

По сути, пророчество должно начинаться словами: “Господь мне открыл… Бог послал меня возвестить вам… И сказал мне Бог…”

Только один Пророк на земле не начинал своих пророчеств с этих слов: Христос. Это и вызывало удивление людей: “Кто сей, что говорит так? Почему Он говорит от Себя, а не ссылается на откровения Божии? Странный какой-то пророк…”. Но ведь Христос был не только пророком – он при этом был Тем, от имени Кого пророки и говорят…»[65]

Но все же пророчество – это не пятилетний план. В нем не говорится: «В таком-то году произойдет то-то и то-то, и понимать это следует так-то». Пророчество иносказательно, образно, поэтично, оно допускает разные толкования, причем толкования, бытующие до исполнения пророчества, могут резко отличаться от тех, которые появляются после его исполнения. Вполне может случиться так, что нечто воспринимаемое как иносказание, исполнится буквально, а то, что воспринималось как прямое предсказание, получит символическое значение. О том, как читаются и понимаются пророчества, рассказывает преподаватель Московской духовной академии, кандидат богословия священник Димитрий Юревич.

Отец Димитрий. В христианской Церкви в качестве основных применяются два метода толкования Священного Писания. Первый из них – это буквально-исторический. Он используется, чтобы раскрыть собственный, первоначальный смысл Писания: что происходило, как это происходило. Второй метод – прообразовательный, о нем мы поговорим, когда обратимся к новозаветным временам.

В Священном Писании Ветхого Завета содержится двуединое учение о личности Мессии: как о человеке и как о высшем существе. Но открывалось оно постепенно. Вначале Господь дал человеку обетование о том, что «из семени жены» произойдет Избавитель, Который будет «поражать в голову» виновника падения человека – диавола, и Который избавит людей от грехов их. Лишь позже раскрывается учение о Божественном достоинстве Спасителя и Его страданиях ради искупления падшего человека.

«И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми… и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенемее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту». (Быт. 3: 14-15)

С этого обетования начинается цепочка ветхозаветных пророчеств о Спасителе. После Адама и Евы еще одно обетование было дано Ною. После потопа Господь уже не желает наказать людей физически, Он хочет, чтобы люди, осознавая духовные проблемы, постепенно возрастали, с тем, чтобы им так же постепенно были даны все новые и новые откровения о Мессии. Потом идет целый ряд откровений Аврааму, Исааку, Иакову. Иаков, умирая, сказал в напутствии сыновьям:

«Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов».(Быт. 49: 10)

Что для нас важно – эти пророчества записаны в Пятикнижии Моисеевом. То есть, по сути, Моисей и был тем пророком, который, общаясь с Господом, записывал эти откровения. В них говорится о заключении завета уже не со всеми людьми, а с конкретным народом. Неверно будет говорить, что это какой-то изначально особый народ – это именно Господом созданный народ, Богом избранный и Богом созданный, который должен был противостоять языческому миру.

Изображение Мессии как высшего существа, имеющего Божественное происхождение, появляется только во времена Давида. В его псалмах присутствует понимание того, что Мессия будет сыном Божиим.

«Я помазал Царя Моего над Сионом, святою горою Моею; возвещу определение: Господь сказал Мне: ты Сын Мой, Я ныне родил Тебя». (Пс. 2:6-7)

«Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня…

…из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое». (Пс. 109: 1,3)

В обоих псалмах у Давида употребляются обороты, указывающие на сыновство Мессии Богу. Их основная цель – показать Божество Мессии. Особенно замечателен в этом отношении 109-й псалом. Выражение «из чрева» однозначно выражает мысль о рождении Сына от Отца по природе, с унаследованием качеств природы Отца. Отцом выступает во псалме Господь, Ягве, поэтому и Сын также является Богом. Для того чтобы подчеркнуть, что Отец и Сын – различные личности, Мессия назван Давидом не «Ягве», а «Адони» (мой Господин – слово, которое впоследствии стало употребляться как еще одно имя Божие, «Адонай»).

Учитывая, что иудеи были строгие монотеисты, наверное, едва ли кто-то из современников Давида, да и вообще из ветхозаветных иудеев мог понять, о чем идет речь в словах псалмов. А в полноте пророческий смысл этих строк открылся лишь после воплощения Сына Божия.

Эти пророческие откровения можно поставить в один ряд с пророчеством Нафана, который, от имени Господа, говорит Давиду:

«Когда же исполнятся дни твои, и ты почиешь с отцами твоими, то Я восставлю после тебя семя твое, которое произойдет из чресл твоих, и упрочу царство его. Он построит дом имени Моему, и Я утвержу престол царства его навеки. Я буду ему отцом, и он будет Мне сыном… И будет непоколебим дом твой и царство твое навеки пред лицем Моим, и престол твой устоит во веки». (2-я Царств. 7: 12, 16)

Выражение «семя» Давидово здесь обозначает Мессию. Хотя прямое указание дается на Соломона, сына Давида, который и построил Иерусалимский храм, но из дальнейшей речи Нафана становится ясно, что пророчество имеет и второй смысл, обращенный в будущее, и подразумевается в нем некто Иной, царство которого будет «утверждено навеки», чего нельзя сказать о державе Соломона.

А потом уже идут откровения о Мессии пророкам. Из Евангелия видно, что в эпоху Иисуса Христа в качестве прямых указаний понимались слова Исайи о рождении Мессии от Девы, пророчество Михея о рождении Спасителя в Вифлееме, образ Ангела Господня как предтечи Мессии в книге Малахии, а также описания пророком Исайей страданий и смерти Мессии за грехи человеческие.

«И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? Из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Которого происхождение из начала, от дней вечных». (Мих. 5:2)

«Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною, и внезапно придет в храм Свой Господь, Которого вы ищете, и Ангел завета, Которого вы желаете; вот, Он идет, говорит Господь Саваоф» (Мал. 3:1)

«Вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет, – не такой завет, какой Я заключил с отцами их в тот день, когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской; тот завет Мой они нарушили, хотя Я оставался в союзе с ними, говорит Господь.

Но вот завет, который Я заключу с домом Израилевым после тех дней, говорит Господь: вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и буду им Богом, а они будут Моим народом». (Иеремия, 31:31-33)

Но самый выдающийся из пророков – Исайя, которого иногда даже называют «ветхозаветным евангелистом». Блаженный Иероним так прямо и пишет: «Мне кажется, что Исайя излагает не пророчество, а Евангелие» – настолько ярко, проникновенно и в то же время богословски адекватно он описывает личность и деяния грядущего Мессии. Те черты личности великого Избавителя, которые в других книгах Ветхого Завета обозначены только в намеках, у пророка Исайи получают завершенность и полноту

«И произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произойдет от корня его… И будет в тот день: к корню Иессееву, который станет, как знамя для народов, обратятся язычники, – и покой его будет слава». (Исайя. 11: 1-10)

Иессей – имя отца царя Давида. Царь Саул во время гонений на Давида несколько раз называл его «сыном Иессеевым», что вполне соответствовало обычаям того времени и было понятно как окружающим, так и последующим читателям Книги Царств. Этот образ Исайя использовал, чтобы показать, что правление царей из рода Давидова прекратится в Израиле на время вавилонского плена, но затем возобновится и послужит к появлению Царя, наделенного необыкновенными свойствами. Слово «геза», которое в синодальном переводе звучит как «корень», а в некоторых современных как «посеченное дерево», на самом деле означает «пень», обрубок дерева без ствола, ветвей и верхушки. И этот пень даст росток, который превратится в ветвь, потом в дерево и принесет плод. Такое иногда случается в реальной жизни и говорит об огромной жизненной силе срубленного дерева.

Через образ пня и произрастающей из него веточки пророк выражает как время пришествия Мессии, так и смиренное происхождение Его. Использование имени Иессея, а не Давида, намекает на время, когда, до своего воцарения на израильском троне, Давид был гоним и притесняем. В таком же положении будет находиться и будущий Мессия.

Далее пророк описывает деяния «отрасли Иессеевой», то есть Мессии.

«И почиет на Нем Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия;

и страхом Господним исполнится, и будет судить не по взгляду очей Своих и не по слуху ушей Своих решать дела.

Он будет судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст Своих поразит землю, и духом уст Своих убьет нечестивого.

И будет препоясанием чресл Его правда, и препоясанием бедр Его – истина». (Исайя. 11:2-5)

Здесь указаны божественные дарования, которыми будет обладать Мессия. Его служение складывается из служения пророка, ведающего волю Божию в совершенной степени и проникающего в суть вещей («дух премудрости и разума»); царя, творящего суд и правду («дух совета и крепости»); священника, находящегося в тесных, непосредственных отношениях с Богом («дух ведения и благочестия») и, наконец, праведного судии, разбирающего дела «страдальцев земли» по справедливости.

Слово «жезл» в Библии может означать как «скипетр», символ земного могущества царей, так и «трость», «орудие наказания», причем последнее не исключает первого, а подразумевает царское наказание. Выражение «дух уст» употребляется в Библии почти исключительно для обозначения всемогущего слова Божия, понимаемого как сила Божия: или творческая, или гневно-истребляющая.

Здесь есть еще один интересный персонаж: «нечестивый». Кого имел в виду пророк под этим словом? По этому поводу существуют разные мнения. Многие как христианские, так и раввинистические толкователи считали, что это враг Мессии, существо, в высшей степени враждебное Богу и Его Помазаннику. Если говорить о ближайшем историческом смысле, который имел в виду пророк – нашествие Асура (ассирийцев), то и в этом случае пророчество имеет второе значение, поскольку в другом месте Исайя в образе Асура рисовал «восходящего денницу», то есть сатану. Оба они – и Асур, и «денница» – мыслятся как воплощения общего злого начала.

В книге пророка Исайи говорится и о необычном рождении Мессии. Конкретно-исторический смысл этих строк означал избавление от сиро-ефраимского нашествия. А в будущем, при рождении Мессии, Его происхождение от Девы станет признаком Его мессианского достоинства.

«Итак, Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет, и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил». (Исайя. 7: 14)

В разных вариантах текста дается разное написание этого имени. Многие выдающиеся толкователи древности видели здесь собственное имя Мессии. Но в другом варианте имя младенца записано раздельно: «имману Эл», что означает «с нами Бог». Святитель Иоанн Златоуст так объясняет его: «Говоря о рождении, пророк нарицает и имя имеющему родиться – не то, которое будет Ему дано, а то, которое сообразно с делами. Подобным же образом он называет Иерусалим градом правды, хотя он и не назывался этим именем, но ради великого изменения к лучшему и защите правды… Точно так же и Христу дает он имя от дел. Ибо когда Он явился на земле и жил с человеками, тогда Он по преимуществу стал с нами Бог. Ибо не ангел, не архангел был с нами, но Сам Господь, который Сам сошел и воспринял на себя все дело исправления, когда беседовал с блудницами, возлежал с мытарями, ходил в дома грешников – все просветил и преобразовал».

Е. П. А что означает имя «Иисус»?

Отец Димитрий. Об этом мне хотелось бы рассказать несколько позже, в связи с другим отрывком из Исайи. А пока продолжу об Эммануиле. Дальше идет исключительный по богословской глубине фрагмент пророчества. В нем также речь о младенце, который уже не описывается под именем Эммануил, а прямо назван Богом, причем перечислены Его личные качества.

«Ибо младенец родился нам – Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира.

Умножению владычества Его и мира нет предела на престоле Давида и в царстве его, чтобы Ему утвердить его и укрепить его судом и правдою отныне и до века». (Исайя. 9: 6-7)

Уникальность этого пророчества в том, что впервые в ветхозаветном Откровении возникает столь явное указание на Божественное достоинство рождаемого Эммануила – младенца, который «родился» и Сына, который «дан». Как и другие ветхозаветные авторы, говорившие о сыновстве Мессии Богу, Исайя избегает прямого наименования Мессии как «сына Божия». Однако из того, что он к словам «младенец» и «Сын» добавляет определение «Бог крепкий», да и в самом выражении «Сын дан нам», можно видеть прикровенное указание Исайи на Мессию как Сына Божия. Это указание, как и пророческие псалмы Давида, и пророчество Нафана, было непонятным большинству современников и стало вполне ясным лишь после его исполнения. По мысли свт. Иоанна Златоуста, пророчества Исайи о Сыне, непонятные до конца иудеям, должны были подготавливать их авторитетом книги пророка к принятию впоследствии новозаветного Откровения о Сыне Божием.

Но самое, пожалуй, удивительное – это отрывки, объединенные общим названием «Песни Слуги Господня». Это достаточно большие фрагменты текста, поэтому я приведу только несколько отрывков, а любой, кто желает, может посмотреть их непосредственно в книге Исайи. Это глава 42, песни 1-7; 49: 1-6; 50:4-11; 52:13 – 53:12.

Первый из них я приведу в связи с вашим вопросом об имени Иисуса.

«И ныне говорит Господь, образовавший меня от чрева в раба Себе, чтоб обратить к Нему Иакова и чтобы Израиль собрался к Нему; Я почтен в очах Господа, и Бог Мой – сила Моя.

И Он сказал: мало того, что Ты будешь рабом Моим для восстановления колен Иаковлевых и для возвращения остатков Израиля; но Я сделаютебя светом народов, чтобы спасение Мое простерлось до концов земли». (Исайя, 49:5-6)

Слово «спасение» неразрывно связано с Мессией и его деятельностью. В другом месте у Исайи говорится: «Вот Господь объявляет до конца земли: скажите дщери Сиона: грядет Спасение твое; награда Его с Ним и воздаяние Его – пред Ним». (Исайя, 62:11). Здесь из контекста ясно, что под словом «спасение» разумеется Мессия, поэтому в русском синодальном переводе говорится: «грядет Спаситель твой». Так вот, о вашем вопросе: по-еврейски «спасение» звучит как «Йешуа». Так что мы видим у Исайи и прикровенный намек на имя Христа.

Последний отрывок из «Песен Слуги Господня» можно привести и без комментариев, в которых он не нуждается – настолько там все ясно…

«Вот, раб Мой будет благоуспешен, возвысится и вознесется, и возвеличится…

Как многие изумлялись, смотря на Тебя, – столько был обезображен паче всякого человека лик Его, и вид Его – паче сынов человеческих!

Так многие народы приведет Он в изумление; цари закроют пред Ним уста свои, ибо они увидят то, о чем не было говорено им, и узнают то, чего не слыхали.

…Он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему.

Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его.

Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом.

Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира[66] нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились.

Все мы блуждали как овцы, совратились каждый на свою дорогу; и Господь возложил на Него грехи всех нас.

Он истязуем был, но страдал добровольно, и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и, как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих.

От уз и суда Он был взят; но род Его кто изъяснит? Ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь.

Ему назначали гроб со злодеями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха и не было лжи в устах Его.

Но Господу угодно было поразить его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления, Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его.

На подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; чрез познание Его Он, Праведник, Раб Мой, оправдает многих, и грехи их на Себе понесет.

Посему Я дам ему часть между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу Свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем».

(Исайя. 52:13 -15; 53: 2-12. VI век до Р. Х.)

…Пророчества – опасная вещь. Это мы можем видеть по нынешним временам, так это было и две тысячи лет назад. Они сложны и туманны и позволяют людям видеть в них то, что те хотят видеть. Иудеи, угнетенные и униженные подчиненным положением, мечтали о торжестве и возмездии – и получилось так, что они, в большинстве своем, увидели в пророчествах Престол, и не увидели Креста, хотя о нем говорилось более чем ясно. Куда уж яснее-то…

Впрочем, у того же Исайи говорится и другое:

«И сказал Он: пойди и скажи этому народу: слухом услышите и не уразумеете; и очами смотреть будете – и не увидите.

Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их.

И сказал я: надолго ли, Господи? Он сказал: доколе не опустеют города, и останутся без жителей, и домы без людей, и доколе земля эта совсем не опустеет.

И удалит Господь людей, и великое запустение будет на этой земле». (Исайя, 6:9-12)

И то же говорит пророк Даниил:

«…Предан будет смерти Христос, и не будет; а город и святилище разрушены будут народом вождя, который придет…» (Даниил. 9:26)

…В самом конце XIX века двое молодых евреев прибыли в Палестину. «Чем дальше они шли, тем становились печальнее.

В Земле Обетованной отнюдь не текли молоко и мед. Это была страна зловонных болот, оголенных склонов, каменистых полей и бесплодной почвы – результат тысячелетней бесхозяйственности. Эта земля давно растеряла свое древнее плодородие и лежала перед ними голая, вся в ранах… С грустью смотрели братья на безрадостную картину представшую их глазам: серая, лишенная растительности, умирающая земля…»[67]

Это цитата из романа Леона Юриса «Исход». Братья, которые шли по Палестине – вымышленные герои художественного произведения. Но земля – настоящая, не придуманная, они увидели ее такой. Такой она предстала в американском фильме «Авраам». Но раньше она такой не была…

…Да, пророчества – жестокая и опасная вещь, если понять их не так…

Пророки умолкли за четыреста лет до Рождества Христова, но и без того пророчеств было столько, что никто не сомневался в приходе Спасителя. Но каким Его ждали?

Профессор Московской духовной академии И. Н. Корсунский писал: «Вся духовная деятельность иудеев в послепленное время сосредотачивалась на изъяснении, дальнейшем развитии и ограждении закона.[68]При этом… из заботливости об ограждении закона по его букве вытекала привязчивость к самой этой букве, и… буквальное толкование дошло до жалкого и вместе с тем смешного буквализма. Таким образом, буква подавляла, убивала ревнителей закона и толкователей его. Для совершенной правильности, верности толкования им недоставало внимания к животворящему духу Писания, а именно этот дух и веет в пророческой стороне содержания Ветхого Завета». «Вследствие этого увлечения мертвым и мертвящим буквализмом иудео-палестинское толкование почти упустило из виду – и, во всяком случае, превратно и грубо поняло – важнейшую сторону содержания Ветхого Завета, проникающую весь последний – пророческую, средоточием которой является мессианская идея. Этой грубости, плотскости соответствовало постепенно развившееся и имевшее прямое отношение к толкованию представление о Мессии как земном Царе-освободителе иудеев из-под власти иноземных народов».[69] (Впрочем, прежде чем кидать камни в раввинов, давайте оглянемся по сторонам. Разве мы так уж свободны от этого греха – перетолковывать пророчества так, как нам хочется, мечтая о силе и славе?)

…К концу правления Ирода пронесся слух, что звезды указывают: Мессия вот-вот придет. Этими разговорами и ожиданием были полны площади и дома. Душой мессианского движения стали разнообразные секты, самой заметной из которых была секта ессеев.

«Официальную церковь ессеи по-прежнему игнорировали, – пишет отец Александр Мень. – К Храму – теперь столь прекрасному – оставались равнодушными. “Сыны света” полагали, что Бог должен истребить его как место фальшивого служения. В одной из книг они во всех подробностях описывали новый Храм, который в День Господень явится на смену старому. Ессеи были уверены, что День этот не за горами. Все невзгоды: вторжение Помпея, безумства Ирода, землетрясение – были для них признаками последних конвульсий сатаны перед приходом Мессии. В одном ессейском гимне говорилось о родовых муках, за которым наступит торжество нового мира:

Ибо бедствия и тяжкие скорби хлынут, как волны,
Дабы Та, что беременна, произвела на свет Первенца:
Та, что беременна Мужем скорбей, пребывает в страдании,
И в узах преисподней грядет Она,
Чтобы явился в горниле беременной
Чудный Советник со своей властью.

Обращает внимание, что Мессия назван в псалме “Мужем скорбей”, как именовал его Второисайя. Это, пожалуй, единственный намек на страждущего Мессию во времена Второго Храма…

Вероятно, у некоторых из ессеев возникала порой мысль, что и Спаситель пройдет через земные испытания. Но все же господствовали в секте иные воззрения, родственные воинственному мессианизму. “Все народы рассудит Его меч”, – говорили ессеи о грядущем Царе».[70]

Появились иудеи, которых называли «чающими утешения Израилева» и которые целиком посвятили себя ожиданию Мессии. Они селились у Храма и проводили там все свободное время, чтобы не пропустить Его приход. Именно к ним относились старец Симеон и пророчица Анна, которые предрекли Иисусу из Назарета Его грядущую судьбу. Отец Александр Мень предполагает, что к ним относилась и юная Мариам из Назарета. Что ж, если это так, то многое в Ее судьбе становится понятней…

Отец Александр Мень пишет:

«Обращаясь к этим людям, мы как бы переносимся в иное измерение истории. Чтобы почувствовать атмосферу надежд, которые окрыляли “чающих”, нужно вчитаться в строки гимнов, приведенных у св. Луки. Все указывает на то, что их сложили не поэты по призванию, а простые верующие, хорошо знавшие Библию. “Песнь Марии” и “Песнь Захарии”, несомненно, получили распространение до Рождества, поскольку в них не говорится об уже пришедшем Мессии. Они, вероятно, звучали на первых христианских богослужениях, откуда их мог заимствовать евангелист… Перед нами настоящие гимны “анавитов”, смиренных “бедняков Божиих”, которые знают о небесном покрове, простертом над униженными и оскорбленными.

Низложил властителей с престолов
И вознес смиренных,
Алчущих исполнил благ,
А богатых отпустил ни с чем;
Поддержал Израиля, Служителя Своего,
В память о милости –
Как сказал Он отцам нашим, –
Милости к Аврааму и семени его вовек.

Лк. 1: 52-55

Долго готовился к чуду Богоявления народ Господень, к чуду, обещанному посланниками небес. И вот теперь оно уже близко.

Благословен Господь Бог Израилев,
Что посетил и сотворил искупление народу Своему,
И воздвиг нам мощь спасения
В доме Давида, Служителя Своего, –
Как Он сказал устами святых
Древних пророков Своих –
Спасение от врагов наших
И от руки ненавидящих нас:
Сотворить милость отцам нашим
И вспомнить Завет свой святой…
Чтобы безбоязненно, избавившись от руки врагов,
Служили мы ему в святости и праведности.

Лк. 1: 68-75.

Этот Новый Завет будет уже не тот, что когда-то возвестил Моисей среди молний Синая, и не тот, о котором грезили пустынники Мертвого моря, а искупительный завет, начертанный в сердцах любящих Господа»[71].

Начало

Бен-Гур. За что его распяли?

Валтасар. Он взял на себя грехи всего мира. Для этого Он и пришел в этот мир.

Бен-Гур. Для такого конца?

Валтасар. Для такого начала…

Из фильма «Бен-Гур», Голливуд,1959 г.

И Мессия пришел – но немногие узнали Его.

Христианская церковь началась со дня Пятидесятницы – сошествия Святого Духа на апостолов. Вся она тогда помещалась в небольшой комнате обычного иерусалимского дома – апостолы, братья Иисуса, несколько женщин. Таково было то горчичное зерно, из которого проросло дерево, накрывшее своей кроной весь земной шар.

Прошедшие три года были чудом. Теперь начиналось иное – свидетельство о чуде. О том, что пророчества сбылись, Ветхий Завет завершился. Мир вокруг еще думал, что он – прежний, а для этих людей уже началась новая жизнь, полная огромного труда и великой радости.

Протоиерей Александр Шмеман пишет об этом так:

«Это новое есть, прежде всего, то общество, которое составляют христиане, и которое, несмотря на все связи с традиционной религией, вполне отлично от нее. Новозаветные писания, составленные уже по-гречески, называют его “экклисиа” – церковь. Этим словом в общественно-политической жизни греко-римского мира обозначалось официальное, правомочное собрание граждан, созванных (этимологически «экклисиа» происходит от глагола созывать, призывать) для решения общественных дел, для суверенного волеизъявления. А в греческом переводе Ветхого Завета этот термин приобретает религиозный смысл – собрания народа Божьего, народа, избранного и призванного для служения себе самим Богом… Не просто религиозное братство, не духовное общество, не союз единомышленников, а Экклисиа: собрание перед лицом мира тех, кто призваны составить новый народ Божий, возвестить Его волю, исполнить Его дело».[72]

«И такова новизна, такова святость этого общества, что вступление в него уже в Евангелии определено как новое рождение, и совершается через символическое уподобление смерти и воскресению: это крещение, то есть литургическое погружение нового христианина в воду, совершаемое в память и образ смерти и воскресения Христа… “Вы умерли, – сказал ап. Павел, – и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге; когда же явится Христос, жизнь ваша, тогда и вы явитесь с Ним во славе” (Кол. 3: 3-4). Эти удивительные слова тогда понимались буквально: в знакомый и обыденный мир, в “натуральную” человеческую жизнь вошло и в них растет ослепительное сияние иного мира, жизни вечной…»[73].

И тут на ум невольно приходят слова Сент-Экзюпери о том, что росток баобаба поначалу ничем не отличается от, допустим, розы. Впрочем, росток горчичного дерева – тоже. Новую церковь воспринимали как еще одну из многочисленных иудейских религиозных групп – да она таковой и была! Но было в ней что-то такое, чем она привлекала к себе людей. Очень скоро это привело к конфликту с религиозными властями Иерусалима. Стефан, один из глав общины, был казнен, церковь запрещена. Многие, не выдержав преследований, оставили Иерусалим… и понесли новое учение с собой, в другие города Иудеи и Самарии, и дальше в пока еще языческий мир. Начинаются великие проповеднические странствия апостолов. Никто, кажется, не спорит с тем, что величайший в этом миссионерском служении – Павел, «апостол язычников». Он приходил в город, дожидался субботы и шел в синагогу, где проповедовал Слово Божие. Немногие из иудеев принимали его, и тогда он обращался к язычникам, которые, в отличие от его единоплеменников, давно уже жили под пустыми небесами. Основав новую общину, Павел шел дальше. Поначалу христианские общины еще выполняли закон Моисеев, но недолго: Апостольский собор в Иерусалиме освободил христиан неевреев от этих правил.

Никогда в истории Церкви не было легких времен. Трудным было и начало. Бесконечные споры между евреями и всеми остальными, с одной стороны. Необходимость научить бывших язычников, миропонимание которых было абсолютно иным, – с другой. Учения Церкви, как такового, еще не было – только апостольские свидетельства. И вечные нестроения, свойственные человеческой природе. «Умоляю вас, братия, именем Господа нашего Иисуса Христа, чтобы все вы говорили одно и не было между вами разделений, но чтобы вы соединены были в одном духе и в одних мыслях. Ибо… сделалось мне известным о вас, братия мои, что между вами есть споры. Я разумею то, что у вас говорят: “я Павлов”; “я Аполлосов”; “я Кифин”; “а я Христов”»[74]– пишет апостол Павел в послании к коринфянам.

Но мир – и иудейский, и языческий – пребывал в тяжелейшем религиозном кризисе, выхода из которого на прежних путях уже не было.

«Где мудрец? Где книжник? Где совопросник века сего? – спрашивает апостол. – Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Ибо, когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благо-угодно было Богу юродством проповеди спасти верующих. Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; А мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие».[75]

Про иудеев уже много написано, а что касается эллинов… В тогдашнем языческом мире милость богов была с теми, кто богат, силен и удачлив. Если ты таков, значит, боги к тебе милостивы, если нет – значит, нет. Действительно, с такой точки зрения все, что говорили христиане, было безумием… и тем не менее обращенных из язычников было много, и Церковь росла и крепла. Ей еще предстоит пройти через насмешки философов и гонения, обрести и потерять земную власть над половиной мира, и снова оказаться островом в языческом море, теперь уже новых времен…

Но ведь суть, согласитесь, не в количестве!

То есть, с точки зрения материализма – когда человек творит себе бога – конечно, чем больше у него сторонников, тем лучше.

Но с иной точки зрения – когда Бог сотворил человека – лучше там, где истина. Даже если ее приверженцы умещаются в одной комнате самого обычного дома…

Глава 3. От папируса до компьютера

(Христианская и псевдохристианская литература: Евангелия и апокрифы)

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо Свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

………………………………

Но забыли мы, что осиянно

Только Слово средь земных тревог.

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что Слово это – Бог.

Мы ему поставили пределом

Скудные пределы естества.

И, как пчелы в улье опустелом,

Дурно пахнут мертвые слова.

Н. Гумилев

Семена, посеянные в Иудее, упали на благодатную почву. Новая религия быстро начала распространяться по миру – по каналам, связывавшим иудейскую диаспору рассеянную по городам Востока. Язычество в то время переживало всеобъемлющий кризис, и христианство, с его внутренней силой, казалось иноплеменникам притягательным – они ведь тоже были «изнурены и рассеяны».

Христиане были активны и деятельны в распространении своего учения. Скоро появилась и христианская литература: сборники речений Иисуса, Евангелия, деяния и послания апостолов, апокалипсисы («откровения»). Сочинения эти были как подлинные, так и придуманные – в то время на Востоке нередко неизвестный автор, ничтоже сумняшеся, мог подписать свое творение известным именем – разбирайся потом! Более того, каждая группа, отделившаяся от основной Церкви, создавала свое «священное писание». В христианской литературе упоминаются Евангелия Петра, Андрея, Варфоломея, Иакова, Филиппа, Фомы (целых два); Евангелия евреев, эбионитов, назореев (различные христианские группы) и даже некое «Евангелие Истины». Примерно так же дело обстояло и с пророчествами («апокалипсисами»), и с прочей литературой. Упоминаются Апокалипсис Петра, деяния некоторых апостолов, послания апостолов, «Учение двенадцати апостолов» и пр.

Сочинения эти были написаны на недолговечном папирусе, и до нашего времени из них дошло очень мало: отрывки, цитаты. Церковь все время вела отбор литературы, сохраняя и переписывая лишь те сочинения, которые она одобряла. По рукам ходило и великое множество подложных писаний. К примеру: в конце II века в Александрии имелось целых три «Евангелия от Марка»: новозаветное, подложное, написанное неким Карпократом, и «тайное», якобы написанное Марком для избранных.[76]

Двадцатый век можно по праву назвать веком археологии. Были найдены, в первую очередь в Египте, климат которого позволял папирусам сохраняться, и некоторые из этих текстов. Но о них поговорим несколько позднее. Сначала – о той литературе, которая была признана Церковью.

Из тьмы веков…

– Иисус Христос был исторической фигурой, обладавшей огромным влиянием… его жизнь была описана тысячами последователей по всему миру, что и понятно, – Тибинг сделал паузу, отпил глоток чая, вернул чашку на каминную полку. – Для включения в Новый Завет рассматривались свыше восьмидесяти Евангелий, но лишь несколько удостоились чести быть представленными в этой книге…

– Но кто же решал, какое Евангелие выбрать? – спросила Софи.

– Ага! – Тибинг излучал энтузиазм. – Вот в чем кроется ирония. Библия, как мы теперь знаем, была составлена из различных источников язычником, римским императором Константином Великим.

Дэн Браун. Код да Винчи

Самые главные книги христианской литературы – это четыре Евангелия, отобранные Церковью как Священное Писание.

Начнем с начала, с первого вопроса, поставленного скептиком: как они отбирались? Совсем не так, как принято думать. Это ведь только на первый взгляд все просто. Как мы сейчас представляем себе этот процесс? Собрались бородатые архиереи, обсудили всю имеющуюся в наличии литературу, сверившись с догматами, писаниями святых отцов и текущей политикой, сказали: «Это – истинно, а это – ложно». Основываясь на этом представлении, и пишут свои сказания о «тайном христианстве», спрятанном Церковью от людей, многочисленные «учителя» всех времен и народов.

Но вот только не было в те времена догматов, и святые отцы еще не родились. Слово Божье несли апостолы и их ученики, а вместо архиереев и трепетно внимающей им паствы были маленькие неспокойные и очень сплоченные общины, сохранившие иудейскую привычку спорить по любому поводу и с трудом подчинявшиеся даже своим пресвитерам.

И вот именно поэтому их отбору можно верить!

«Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях», – пишет апостол Лука в начале своего Евангелия. Дело в том, что он писал о вещах, которые христиане того времени хорошо знали. Для них написанное в Евангелиях ни в коей мере не было откровением, а просто фиксированием и упорядочением, может быть, с какими-то новыми фактами, но не более того…

«Во всех памятниках, – пишет протоиерей Александр Шмеман, – мы находим ссылки на слова и на учение Христа, очевидно, известные всем с самого начала. И также с самого начала от новообращенного перед крещением Церковь требует исповедания веры в так называемом “крещальном символе”: кратком перечислении основных истин о Христе, что показывает вполне ясное знание о Нем, требуемое от всех христиан.

Поэтому, когда в разных местах начали возникать записи апостольской проповеди, церковным сознанием они были сразу восприняты как записи именно изначального, знакомого, всеми принятого свидетельства и учения… Каковы бы ни были “источники” наших четырех Евангелий и их взаимоотношения, какие бы хитроумные гипотезы ни создавали ученые, стараясь восстановить их “генезис”, они были приняты Церковью – то есть получили общее признание[77]именно потому, что по своему содержанию они совпадали с образом Христа и содержанием Его учения, какими с первого дня знала их Церковь. Мы ничего не знаем ни о спорах, ни о сомнениях: принятие или “узнавание” их совершилось, можно сказать, “само собой”. Церковь не “санкционировала” Писания Нового Завета, а приняла в нем то самое Слово Божие, которое имело изначала как источник своего существования».[78]

В основе своей эти тексты говорили о Христе так же, как и апостолы, то есть верно. А чего еще хотеть?

Священные книги изучаются постоянно, и церковной наукой, и светской. Это ведь только на первый взгляд все просто: написали Евангелия, перевели их сначала на греческий, размножили, потом перевели на латинский, на церковнославянский, на русский… На самом деле здесь столько нюансов…

Папирус – материал недолговечный, а жизнь человеческая полна войн и бедствий. Древние книги рассыпались от старости, горели в огне пожаров, погибали под развалинами разрушенных городов. Для какого-нибудь деятеля, который при слове «культура» хватался, за неимением пистолета, за меч, отменным удовольствием было поджечь библиотеку и смотреть, как красиво она горит, попивая взятое в соседнем подвале вино. Подлинных текстов двухтысячелетней давности практически не существует, они известны лишь в позднейших копиях. Книги переписывались от руки, так что не исключены и ошибки переписчика, и «редактура», и произвольные добавления. Археологи радуются, если удается найти древний клочок папируса, ученые – цитату в каком-нибудь документе, подтверждающую подлинность того, что мы вроде бы точно знаем. Копирайтов и авторских договоров в те времена также не существовало, особенно когда речь шла о литературе преследуемой церкви. Поэтому в научной среде до сих пор не утихают споры: когда и кем были написаны Евангелия. И, поскольку научная точка зрения то и дело прорывается на страницы печати, то надо бы пояснить, в чем тут дело.

Наука всегда требует четких доказательств. Для нее имя автора в начале свитка не значит почти ничего, если не подтверждается десятком косвенных свидетельств. А проблема датировки древних книг на порядок сложнее, чем когда речь идет об археологии. По крайней мере, черепки, по которым определяют возраст раскопок, подлинные, а не десятые и двадцатые копии! А Евангелия десятки и сотни раз переписывались, и даже самые древние из найденных все равно являются неизвестно какими по счету копиями, да еще и с ошибками переписчиков.

Классический пример здесь – тот самый верблюд, который должен был пройти сквозь игольное ушко. В Евангелии говорится так: «И еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие»[79]. Каким только образом ни истолковывали эту фразу! Иисус всегда говорил очень конкретно, Он не прибегал к столь изысканно-поэтическим постмодернистским образам, так что странное сопоставление верблюда и игольного ушка будоражило умы читателей, заставляя искать скрытый смысл. В конце концов сошлись на следующей версии: в Иерусалимской стене были очень узкие ворота, в которые едва проходил взрослый человек, и эти ворота назывались «Игольные уши». (Приходилось даже встречать утверждение, что такие ворота были в Иерусалимском храме. Может быть… вот только зачем верблюда тащить в храм, да еще через боковые ворота?)

Но есть и еще одна версия, куда более простая. Евангелия дошли до нас на греческом языке. По-гречески «верблюд» будет «kamelos». Но имелось в нем и другое слово, всего на одну букву отличавшееся: «kamilos», что значило «канат», «толстая веревка». Так что фраза вполне могла звучать так: «Легче канат протянуть сквозь игольное ушко…», и «верблюд» возник в результате простой описки. Но ведь какой образ получился! А греки – народ поэтический…

Тем более что смысл от этой ошибки не меняется ни на волос!

Много спорят и по поводу возможных позднейших «вставок» и «исправлений» Священного Писания. Правда, об этом большей частью говорят не ученые, а разного рода критики христианства.

Ну, что тут греха таить. Да, бывало! Так, например, произошло со знаменитым отрывком из Иосифа Флавия, который в своих «Иудейских древностях» написал об Иисусе: «В то время жил Иисус, мудрый человек, если вообще его можно назвать человеком. Он совершал вещи необыкновенные и был учителем людей, которые с радостью воспринимали правду. За ним пошло много иудеев, равно как и язычников. Он и был Христом. А когда по доносам знаменитейших наших мужей Пилат приговорил его к распятию на кресте, его прежние приверженцы не отвернулись от него. Ибо на третий день он снова явился им живой, что предсказывали Божьи пророки, так же как и многие другие поразительные мысли о нем».

Этот отрывок настолько выбивается из общего строя «Иудейских древностей», настолько не совпадает со взглядами автора, что ученые очень долго считали его вставкой, сделанной христианским переписчиком где-то в III или IV веке. Тем более, христианский писатель Ориген упрекал Флавия за то, что тот не считает Иисуса Мессией. А ведь свидетельств о Христе, сделанных историками-нехристианами первых веков, почти что и нет. Представляете себе, какой козырь в руки безбожникам, доказывавшим, что Иисуса никогда не было!

И лишь в 1971 году была опубликована средневековая рукопись христианского епископа Агапия, написанная на арабском языке, где приводится та же цитата, но взятая из другого источника. «В это время был мудрый человек по имени Иисус. Его образ жизни был похвальным, и он славился своей добродетелью; и многие люди из иудеев и других народов стали его учениками. Пилат осудил его на распятие и смерть; однако те, кто стали его учениками, не отреклись от своего ученичества. Они рассказывали, будто он явился им на третий день после своего распятия и был живым. В соответствии с этим он-де и был Мессия, о котором возвестили пророки…»[80]

И подправил-то переписчик не так уж много – а какой соблазн для последующих поколений!

Но так могло обстоять дело, если речь шла о светской литературе. Попробовал бы кто-нибудь «подправить» хоть в одном слове Священное Писание! Книги, уже тогда переписанные в сотнях экземпляров, каждая буква в которых была известна! Когда в России, в XVII веке, попытались не то что подправить священные книги, а просто сверить их с оригиналом – грохнуло так, что до сих пор отзывается…

Так что, когда встречаете утверждение, что, мол, римская или греческая церковь что-либо исправила в Евангелиях, – не верьте. До сих пор бы в церковной литературе такое поношение священного текста через каждое слово поминали.

…Но вернемся к проблемам датировки. Кажется, на протяжении последних двух веков усилия большей части светских ученых были направлены на одно: доказать, что Евангелия не могли быть написаны в то время, теми людьми и при тех обстоятельствах, как это принято думать. Аргументы иной раз приводятся просто убойные! Так, например, утверждают, что Евангелие от Матфея написано после 70 года по Р. Х. – на основании того, что в тексте несколько раз говорится о разрушении Иерусалимского храма, который был разрушен как раз в 70 году. Учитывая, что речь там идет о пророчествах – аргумент просто сногсшибательный! Зенон Косидовский так прямо и пишет: «Поскольку мы не допускаем мысли, что автор был ясновидящим…»

Коли так, то и ветхозаветный пророк Даниил вещал после 70 года – он ведь тоже предсказывал разрушение Иерусалима…

Другие аргументы такого же уровня. Например, тот же Косидовский утверждает, что текст Евангелия от Матфея не переведен с арамейского на греческий, а написан на этом языке. «Хотя в ткань повествования действительно вкраплены выражения и образы, свойственные только еврейской идиоматике, в целом оно отличается той естественностью и свободой, которая вряд ли возможна при переводе». Ну, не знаю, что там у них в Польше за переводчики, но наша переводная литература как раз знаменита именно такими переводами, естественными и свободными. Тут все зависит, знаете ли, от таланта…

…Ладно, допустим, текст действительно написан на греческом.

«Мог ли в таком совершенстве владеть греческим письменным языком мытарь Левий, еврей из Палестины?» – тоже аргумент «против». А почему, собственно, нет? Если он пошел на сотрудничество с оккупантами, вполне возможно, что он был из семьи решаим, достаточно эллинизированной, чтобы учить детей греческому языку.

«Если бы Евангелие от Матфея переводилось с арамейского, то, очевидно, что все цитаты, касающиеся таких важных вопросов, как Моисеев закон или ритуальные предписания, переводчик перевел бы с оригинального языка Библии – с еврейского. Между тем все эти цитаты взяты прямо из “Септуагинты”…»

А вот тут – извините! Либо господин Косидовский передергивает, либо вообще не понимает психологии верующего человека. Никогда ни один верующий не возьмется сам переводить священный текст, если существует готовый, одобренный Церковью перевод!

Прочие аргументы – с тем же уровнем допущений. Повторюсь: похоже, некоторые (многие!) ученые озабочены не тем, чтобы установить, кто и когда написал Евангелия, а тем, чтобы доказать: они написаны не теми, кого в качестве авторов называет церковное предание. Между тем ни одного имени ими так и не было названо.

А с другой стороны – сколько раз «древние предания», почитаемые учеными за сказки, оказывались самой дотошной и скрупулезной правдой. О том, насколько бывает точна Библия, уже говорилось. Другой пример: Шлиман нашел Трою, основываясь точно на таком же «предании» – на поэмах Гомера, написанных спустя пятьсот лет после Троянской войны!

Существует и наука церковная. Точку зрения православных ученых опубликовал в 1999 году московский журнал «Фома».

«По сравнению с любым древним автором, с произведениями античной классики, Евангелия и все книги Нового Завета находятся в очень выгодном положении. Это относится и к количеству найденных манускриптов (более 5 тысяч!), и к краткости времени, отделяющего древнейший из них от оригинала, и к серьезности и объему проведенных над текстом критических работ.

Церковь считает, что Евангелия написаны в I веке по Р. Х., когда жили написавшие их авторы: Матфей, Марк, Лука и Иоанн. Но Предание, хранимое Церковью, до недавнего времени не было прямо подтверждено находками Евангельских рукописей, относящихся к I веку.

Но и до этого существовали свидетельства церковных писателей II – IV вв., рассказывающие о Евангелистах и об обстоятельствах написания ими Евангелий. Большинство этих свидетельств было собрано в начале IV века Евсевием Кесарийским в его знаменитой “Церковной истории”: это свидетельство Папия (ок. 130 г.), св. Иринея Лионского (кон. II в.), Климента Александрийского, Тертуллиана (кон. II – нач. III в.), Оригена (1-я половина III в.) и др. Показательно, что в подтверждение своих слов церковные писатели ссылаются на дошедшую до них более древнюю традицию.

Другим важным подтверждением того, что Евангелия написаны уже в I веке, служит наличие Евангельских цитат в сочинениях конца I – начала II века: в Первом Послании св. Климента Римского (90-е гг. I в.), в “Учении двенадцати апостолов” (кон. I – нач. II в.), в Посланиях св. Игнатия Богоносца (ок. 107 г.) и в других текстах.

Кроме того, имеется целый ряд свидетельств со стороны противников христианства, которых ну никак нельзя обвинить в скрытой симпатии. Эти свидетельства подтверждают историчность личности Иисуса Христа, Иоанна Крестителя и Иакова, брата Господня. К ним относятся Иосиф Флавий, Тацит, Светоний, Плиний Секунд Младший, Лукиан, Цельс и др.

И, конечно, подтверждением Церковного Предания служат рукописи Нового Завета с Евангельскими текстами. Древнейшие из них записаны на папирусе и, к сожалению, доносят до нас лишь фрагменты текста, так как папирус – материал недолговечный. Найдены они, большей частью, в Египте, где климатические условия позволили им хорошо сохраниться.

Древнейшей записью Евангелия до недавнего времени был папирус Райленда, относящийся к 120—130 гг. На нем сохранился фрагмент 18 главы Евангелия от Иоанна, передающий беседу Христа с Пилатом во время суда. Найден он в Нижнем Египте, в незначительном селении, среди писем воинов, стоявших здесь гарнизоном. Эта находка отстоит от предполагаемой церковной традицией времени написания Евангелия (96-100 гг.) всего на 20-30 лет – очень небольшой срок, если учесть, что за это время Евангельский текст должен был успеть попасть в Египет из Малой Азии (Эфеса), где писал Евангелие св. Иоанн Богослов.[81] Другой древний текст, папирус Бодмера II относится, по уточненным недавно данным, к первой половине II в. Возможно, он создан позже папируса Райленда, но зато содержит в очень хорошей сохранности текст почти всего Евангелия от Иоанна, написанный на 108 страницах.

…Совсем недавно появилось сообщение (книга К. П. Тьеда, 1996) о тексте Евангелия от Матфея, датированном 64-69 годами I века. Эта рукопись была известна и раньше (папирус № 64, содержащий часть 26 гл. Евангелия от Матфея, хранится в Оксфорде), только прежде ее датировали примерно 200 годом, а теперь время создания определили точнее. Вероятно, этот текст является самой ранней из известных рукописей Евангелия.

Это недавнее переоткрытие имеет очень большое научное значение. Его можно сравнить с открытием образа Иисуса Христа на Туринской Плащанице. И как тогда, в конце XIX века, когда наука, казалось, подрывала веру в реальность Христа и Его воскресение, Туринская Плащаница, исследованная научными же методами, засвидетельствовала обратное, так и сейчас древнейшая рукопись Евангелия говорит нам о Христе и подтверждает Церковное предание о создании Евангелия»[82].

Кем и когда написаны Евангелия?

…Из всей массы христианской литературы первых веков Церковь отобрала четыре книги, повествующих о Христе, Его жизни и учении, четыре Евангелия. Со времени их написания прошло почти две тысячи лет.

Итак, что же говорит церковное предание?

Евангелие от Матфея появилось рано – между 32 и 40 годами христианской эры. Его автор – апостол Матфей, тот самый Матфей-мытарь, которому Иисус сказал: «Следуй за мною», – и который тут же встал и пошел за Христом. Несмотря на прежнее недостойное занятие, этот человек вошел в число двенадцати апостолов и был очень уважаем среди учеников Христа. Несколько лет он проповедовал в Палестине.

Написано Евангелие на том языке, на котором говорили в то время палестинские евреи – на арамейском. Это свидетельство, которое еврей писал для евреев. Поэтому начинается оно с того, что было основным для иудеев – с родословия, и главное здесь – кроме, естественно, самого учения – доказать то, что Иисус и есть тот самый Мессия, о котором говорилось в пророчествах и которого так ждали иудеи. Из-за того что автор часто упоминает Царствие Небесное, это Евангелие называют «Евангелием царства».

Когда Матфей отправился из Палестины в другие места, он (примерно около 60 года) перевел, сам или с помощью переводчиков, свой труд на греческий язык, чтобы его могли читать и евреи диаспоры. Арамейский оригинал исчез после разрушения Иерусалима, а греческие переводы остались.

Из всех Евангелий это – самое четкое и логически выстроенное. Именно в нем содержится Нагорная проповедь – свод христианских норм. «Евангелие от Матфея – тщательно продуманный трактат, написанный человеком, знакомым с тайнами писательского ремесла. Об этом свидетельствует не только композиция всего произведения или столь блестяще задуманная сцена, как “Нагорная проповедь”. В тексте мы встречаем множество доказательств того, что автор уделял немало внимания литературной стороне своего труда: тут и тщательный подбор слов, и частые обращения к диалогам и монологам, и прежде всего использование таких стилистических приемов, как параллелизмы, контрасты, повторы. Одним словом, все то, что мы называем сейчас беллетризацией и стилизацией»[83]. Хоть Косидовский, давший эту оценку Евангелию от Матфея, и безбожник, с ним трудно не согласиться. Кроме прочего, это еще и великолепное литературное произведение, и люди, которые любят и ценят хорошую литературу, не могут не почувствовать этого.

Именно к нему относятся и те забавные доводы, на основании которых неверующие ученые датируют это Евангелие, самое раннее, серединой 80-х годов. «Этот вывод опирается на анализ текста, – пишет все тот же Косидовский. – В Евангелии, например, четырежды встречаются намеки на разрушение Иерусалима. Поскольку мы не допускаем мысли, что автор был ясновидящим, то нам остается лишь отнести дату создания Евангелия к периоду после 70 года. Другой намек, явно касающийся преследований христиан при императоре Домициане, правившем в 81-96 годах, позволяет еще точнее определить дату написания Евангелия»[84]. Ну а поскольку мы недопускаем, что данная логика применима к пророчествам, то остается только повторить: церковное предание относит появление Евангелия от Матфея к периоду между 32 и 40 гг. по Р. Х., а недавняя археологическая находка, упомянутая выше, доказывает, что в 60 годы оно уже существовало.

Автор второго Евангелия – один из учеников св. Петра и его секретарь Марк. Это тот самый Иоанн, прозванный Марком, о котором упоминается в «Деяниях апостолов». О нем известно довольно много. Он происходил из состоятельной иерусалимской семьи и, вероятно, был хорошо образован. Его мать, Мария, с самого начала предоставляла свой дом для собраний христиан. Около 44 года по Р. Х. Марк вместе с апостолом Павлом и своим дядей Варнавой отправился в Антиохию, но потом покинул их и вернулся обратно. Позже, около 50 года, он захотел снова пойти с Павлом в путешествие, однако апостол не взял его с собой, отчего произошел разлад между Павлом и Варнавой. Впрочем, потом, уже перед самой смертью Павла, они с Марком помирились.

Уже во времена Нерона Марк, будучи в Риме, снова встретился с Петром и стал его секретарем. По просьбе римских христиан он и написал свое Евангелие. Это книга, написанная для населения Рима, поэтому отсюда выпущено все, что имеет значение только для иудеев. Здесь нет генеалогии Иисуса, нет противопоставления старого и нового закона и многого другого. Здесь нет попытки доказать, что Иисус – тот Мессия, которого ждали. Жители языческого Рима понятия не имели о Мессии. Это просто рассказ о жизни и служении Иисуса, о Его распятии и воскресении.

Из текста видно, что Марк постоянно сверялся с Евангелием от Матфея, поскольку в обеих книгах много одних и тех же сюжетов, несколько по-иному изложенных. Почему-то ученые считают, исходя из этого, что Евангелие от Марка написано раньше, а Матфей пользовался им как источником. Но ведь могло быть и иначе: Марк брал сюжеты у Матфея, сверяясь с рассказами св. Петра.

Именно с Евангелия от Марка начал свое знакомство с христианством митрополит Антоний Сурожский, человек, вклад которого в развитие христианства в наши скудные верой времена трудно переоценить. Он сам свидетельствует о своем опыте.

«…Я у мамы попросил Евангелие, заперся в своем углу, посмотрел на книжку и обнаружил, что Евангелий четыре, а раз четыре, то одно из них должно быть короче других. И, так как я ничего хорошего не ожидал ни от одного из четырех, я решил прочесть самое короткое. И тут я попался; я много раз после этого обнаруживал, до чего Бог хитер бывает, когда Он располагает Свои сети, чтобы поймать рыбу; потому что прочти я другое Евангелие, у меня были бы трудности; за каждым Евангелием есть какая-то культурная база, Марк же писал именно для таких молодых дикарей, как я, – для римского молодняка. Этого я не знал – но Бог знал. И Марк знал, может быть, когда написал короче других…

И вот я сел читать; и тут вы, может быть, поверите мне на слово, потому что этого не докажешь. Со мной случилось то, что бывает иногда на улице, знаете, когда идешь – и вдруг повернешься, потому что чувствуешь, что кто-то на тебя смотрит сзади. Я сидел, читал, и между началом первой и началом третьей глав Евангелия от Марка, которое я читал медленно, потому что язык был непривычный, я вдруг почувствовал, что по ту сторону стола, тут, стоит Христос… помню, что я тогда откинулся и подумал: если Христос живой стоит тут, значит, это воскресший Христос. Значит, я знаю достоверно и лично, в пределах моего личного, собственного опыта, что Христос воскрес, и, значит, все, что о Нем говорят, – правда. Это того же рода логика, как у ранних христиан, которые обнаруживали Христа и приобретали веру не через рассказ о том, что было от начала, а через встречу с Христом живым, из чего следовало, что распятый Христос был тем, что говорится о Нем, и что весь предшествующий рассказ тоже имеет смысл»[85].

Многие, впервые читая Евангелие, ощущали нечто подобное, хотя, может быть, и не так явственно и сильно. А просто читаешь и понимаешь, что все это – правда.

Но вернемся обратно, в I век по Р. Х.

«Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, – то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен», – так начинает свой труд автор третьего Евангелия, Лука. Образованный человек, врач из Антиохии, ученик апостола Павла и его спутник в путешествиях, он был, конечно, знаком с первыми двумя Евангелиями и, надо думать, с многими другими писаниями первых христиан. Он побывал в Иерусалиме, расспрашивал св. Петра и Иакова, брата Господня, Иоанна, любимого ученика Иисуса. Наверняка он знал Мать Иисуса и родственников Иоанна Крестителя. Лука попытался, насколько возможно, восстановить обстоятельства рождения Иисуса и Иоанна Крестителя, и сделал это с дотошностью ученого. Он сообщает много подробностей, которые не приводятся в первых двух Евангелиях, и выстраивает повествование в хронологическом порядке.

Общение с апостолом Павлом, для которого, и вправду, не было «ни эллина, ни иудея», для которого иудеи и вчерашние язычники в равной степени были братьями, наложило свой отпечаток и на повествование Луки. Если Матфея в первую очередь интересуют закон и пророчества, Марка – сила и власть Сына Божия, то основной мотив Луки – «милость к падшим» и жертвенность. Он такой же страстный проповедник равенства всех перед Господом, как и его учитель Павел.

Вторая книга Луки – «Деяния апостолов», написана в 64 году. Евангелие, по-видимому, несколько раньше. С началом преследования христиан Нероном и после смерти св. Павла Лука скрылся из Рима и перебрался в Ахаию и Беотию, взяв свой труд с собой.

Особняком стоит четвертое Евангелие – от Иоанна. С первого взгляда видно, что оно не похоже на другие ни по стилю изложения, ни по тому, что в нем говорится.

Среди обращенных христиан было много людей образованных, сведущих в философии. Философы же тогда, точно так же, как и теперь, любили рассуждать о природе Божества. Так что уже через несколько лет христианство оказалось окруженным самыми разнообразными теориями, борьбой с которыми наполнены первые века христианства. Одним из первых эту борьбу начал, по просьбе предстоятелей азиатских церквей во главе с апостолом Андреем, автор четвертого Евангелия. Этот человек сам говорит о себе, кто он такой – это апостол Иоанн, любимый ученик Иисуса и, по-видимому, единственный из апостолов, кто был достаточно образован для такой работы и кто понял то, что говорил Иисус о Своей Божественной природе.

Он был сыном рыбака, довольно богатого, поскольку тот имел работников и дом в Иерусалиме, а сам Иоанн был знаком с первосвященником. Иисус дал Иоанну и его брату Иакову прозвище «Воанергес», что значит «сыны громовы» – должно быть, по причине горячего характера.

Это Евангелие написано позже других, по преданию – около 90-100 гг. по Р. Х. Ученые, споря с преданием, приводят аргумент: мог ли простой рыбак из Галилеи написать столь сложное религиозно-философское сочинение? Но, во-первых, Иоанн был из достаточно богатой семьи и мог получить образование, а во-вторых, во времена Иисуса он был очень молод, а труд свой написал в глубокой старости. У него было время многому научиться!

Часто приходится слышать, что Иоанн повествует об Иисусе, исходя из греческой философской концепции Логоса. Логос, или, в переводе, Слово – достаточно сложное, чтобы не сказать заумное, религиозно-философское понятие. О том, что такое Логос в древнегреческой философии, коротко рассказывает отец Александр Мень.

«Следуя Гераклиту, стоики называют Бога Логосом. У них впервые термин “логос” получает неизменный смысл универсального вселенского разума. Средоточием Логоса Зенон считал небо и эфир, а Клеанф – солнце. Сила Божия растекается по миру раскаленной лавой, огненным дыханием, “пневмой”. В ходе космической эволюции искры Логоса становятся как бы “семенами” новых видов творения. Отсюда учение стоиков о “сперматическом Логосе”, эманации, излиянии небесного Огня в природу. Отсюда и глубокая мысль о космосе как одушевленном целом, как организме. “Это явствует, – говорили стоики, – из рассмотрения нашей души, которая есть как бы отторгнутая его часть”. Когда эволюция завершается, гигантская сфера, форму которой принимает мир, вновь расплавляется в горниле Логоса».[86]

У Филона Александрийского, попытавшегося примирить и соединить философию и иудаизм, термин был тот же, но концепция иной.

«У Филона Логос – сущность вторичная по отношению к Божеству. В то же время Его нельзя назвать и тварью, как делали позднее ариане. В трактате “Кто есть наследник Божественного” о Логосе говорится как о посреднике, который находится “между двумя пределами”. Он – вселенский первосвященник, причастный и Небу и земле… “Кормчий Вселенной, – пишет Филон, – управляет всем, держась за Логос, словно за руль, пользуясь для блага твари тем же инструментом, с помощью которого Он образовал мир”.

В определенном смысле Логос – это Сам Сущий, умалившийся ради Своего создания. “Логос, – утверждает Филон, – является нашим Богом, Богом несовершенных людей”. Он, с одной стороны, наполняет Вселенную, как ее душа, а с другой – неотделим от глубин предвечного. Вбирая в себя многоликое царство энергий, Логос одновременно есть “первородный Сын Божий”. Филон отваживается называть его даже “вторым Богом”…

По словам Филона, Логос – “самая прочная и незыблемая опора Вселенной. Распространяясь от центра к периферии и от периферии к центру, он следует необходимому движению природы, стягивая воедино и скрепляя Собой, как печатью, все ее части”. Иначе говоря, Логос не ведет мироздание и человека к совершенству, но лишь вращает их по заколдованному кругу Это самая значительная уступка Филона языческой философии».[87]

В переводе с иудейского «слово» переводится как «логос». Но это вовсе не значит, что под этими двумя словами подразумевается одно и то же понятие. У иудеев все было куда конкретней, они вообще были народом, не склонным к философии. Об этом, третьем Слове, пишет протоиерей Александр Шмеман.

«С первого дня принятие христианства мыслилось как принятие свидетельства о Христе апостолов, свидетелей Его заповедей. От них, и только от них, восприняла Церковь живой, исторический образ Спасителя, Его жизни, чудес, страданий и воскресения. Но это не простой человеческий рассказ, не просто историческое свидетельство. По учению Церкви, в даре Пятидесятницы, через сошествие Святого Духа оно становится Словом Божиим. Свою миссию апостолы воспринимают именно как служение или проповедь Слова. Больше того, сама Церковь есть ничто иное, как принятие этого Слова, так что она и ее рост в Деяниях Апостольских и в посланиях Павла определяется, как рост Слова: “Слово же Божие росло и распространялось” (Деян. 12: 24)…

Но чтобы понять все значение этих фраз, а также место апостольского свидетельства в сознании ранней Церкви, нужно помнить, что для нее, как и для всего ветхозаветного, еврейского сознания, Слово Божие означает не только выражение на человеческом языке абсолютной истины, не только откровение одному уму, но прежде всего явление Самого Бога, проявление Его Божественной Жизни и Силы. В Ветхом Завете Бог Словом творит мир, Словом “содержит” его жизнь, Словом начинает его спасение. Бог не только говорит Свое Слово, но Он им “действует”, или, вернее, Само Слово Божие есть Жизнь, действие, творчество. “В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… Все через Него начало быть… В Нем была жизнь и жизнь была свет человеков”. В прологе Евангелия от Иоанна хотели видеть введение в “конкретную” иудео-христианскую проповедь отвлеченного, философского понятия, попытку “эллинизации” христианского благовестия. Между тем он всецело укоренен именно в библейском восприятии Слова, как Божественной Жизни, Божественного Действия».[88]

И в самом деле, если читать Евангелие от Иоанна не глазами философа, а исходя из такой концепции Слова, и при этом помнить о том, что Восток любит язык образов и символов, то видишь – чтобы понять этот текст, не нужно никакого философского образования. Все просто…

Не всякому слову верь…

– …Именно тогда и возник самый значимый момент в истории христианства, – не сводя глаз с Софи, Тибинг выдержал многозначительную паузу, затем продолжил: – Константин финансировал написание новой Библии, куда не входили бы Евангелия, говорившие о человеческих чертах Христа, а включались те, где подчеркивалась божественная Его сущность. Все более ранние Евангелия были объявлены все закона, затем собраны и сожжены на кострах.

– Одно любопытное замечание, – вставил Лэнгдон. – Любой, кто предпочитал запрещенные Константином версии Евангелия, объявлялся еретиком…

– К несчастью для историков, – продолжил Тибинг, – некоторые Евангелия из тех, что приказал уничтожить Константин, уцелели…

Дэн Браун. Код да Винчи

Известно, что в 142 году римская церковь уже признавала только эти четыре Евангелия и не признавала других, что она располагала их в том же порядке. К тому времени существовало уже как минимум три латинских перевода Евангелий и сирийский перевод.

На протяжении нескольких веков церковь упорядочивала христианскую литературу Наконец, после долгих споров, был составлен Новый Завет – книги, в наибольшей степени заслуживавшие доверия. Остальные писания были объявлены апокрифическими, что, в точном переводе, значит «тайные». Если говорить современным языком, то Новый Завет был Священным Писанием, а апокрифы – это литература. Некоторое количество этих писаний и в самом деле уцелели… к большому несчастью для сэра Тибинга с его теорией.

Все апокрифические писания можно разделить на две части. Первая – это народное творчество, фольклор – попросту говоря, сказки, авторы которых, в меру сил и понимания, восполняли «пробелы» в Евангелиях. Некоторые легенды из этих трудов благополучно дожили до наших дней. Например, взятая из Евангелия Петра сцена Воскресения Иисуса. Согласно ей, книжники, фарисеи и старейшины пришли к Пилату и попросили: «Дай нам воинов, чтобы они охраняли гроб Его три дня, чтобы ученики Его, придя, не украли бы Его и чтобы народ не поверил, что Он воскрес из мертвых и не сделал бы нам зла…». Пилат дал им воинов, вместе с которыми отправляются ко гробу и иудейские старейшины. Ночью разверзаются небеса, оттуда сходят два мужа, камень, прикрывающий гроб, откатывается, и они выходят из гробницы, ведя третьего, голова которого поднималась выше неба. После чего старейшины прибежали к Пилату, прося его приказать воинам, чтобы те молчали об увиденном, ибо иначе народ побьет их камнями, что прокуратор и исполнил. И дальше уже следует рассказ о том, как женщины пришли утром ко гробу.

Ну, если эта история говорит о человеческих чертах Христа…

Среди апокрифов есть и такие, что были признаны Церковью. (В том числе и те, что легли в основу «Жития» Богородицы, но о них речь пойдет дальше.)

Многие легенды о детстве Иисуса имеют своим началом «Сказание Фомы о детстве Христа», содержавшее рассказы, не слишком-то сочетающиеся с христианством. Судите сами.

«Однажды в субботу маленький Иисус играл с другими детьми на берегу реки. Он сделал на берегу ямки, наполнил их водой и стал лепить из мокрой глины птичек. Один из иудеев, проходя мимо, рассердился на мальчика и воскликнул: “Зачем ты делаешь в субботу то, что не положено?” Тогда Иисус хлопнул в ладоши и закричал: “Летите!” И птицы полетели. На этом чудеса не закончились. Один из мальчиков разбрызгал прутом воду из ямок. Маленький Иисус в гневе сказал мальчику: “Ты высохнешь, как дерево, и не принесешь ни листьев, ни корня, ни плодов”. И мальчик сразу высох. В другом эпизоде рассказывается, как Иисус шел по деревне, к нему подбежал мальчик и ударил его. Иисус сказал ему: “Ты не двинешься дальше”. И мальчик упал мертвым. Родители погибших детей пошли жаловаться Иосифу. Когда же тот стал выговаривать сыну за содеянное, Иисус ответил: “Ради тебя я буду молчать, но они должны понести наказание”. Те, кто жаловался на него ослепли»[89]. Чье это детство – основателя религии любви или юного языческого бога, капризного и мстительного? Так что апокрифы запрещались отнюдь не потому, что церковь «гнала правду», а совсем по другим причинам.[90]

Другая группа апокрифов – писания разнообразных христианских групп откровенно еретического толка. Например, очень любили это делать христиане-гностики.

Гностицизм – сложная смесь греческой философии с восточным мистицизмом. «Тайны бытия», «степени знания», мистерии, посвящения… все до боли знакомо, не правда ли? Сейчас подобные вещи называют эзотерикой, тогда – гностицизмом. Разница может быть в понятиях и терминах, но не в сути. Очищенную от туманных слов и понятий суть гностического учения определил американский ученый-библеист Даррелл Бок, выделив его основные черты.

«Центральным элементом воззрений гностиков была идея о том, что некоторые христиане имели доступ к тайнам или особенным, более полным учениям, которым остальные не обладали».[91] Метод знакомый и крайне простой: скажи, что владеешь тайным учением, после чего лепи все, что захочешь. Это проходили все, кто в 90-е годы ХХ века прикоснулся к так называемой эзотерической литературе: были ли это рассказы о «карме» или о «великих посвященных» – все равно. Само собой, «тайное знание» отличалось от христианства – иначе зачем оно было бы нужно?

«Гностики придерживались дуализма, радикального противоречия, которое гласило, что мир идей был божественно чист, в то время как мир материи – грязен и несовершенен. Истинный Господь (часто называемый Неоскверненным) был светом, частью мира идей, а не смертным творением. Во-вторых, проводится различие между смертным телом Спасителя, страдающим на кресте, и истинным, бессмертным телом, которое наблюдало за смертью Христа. Настоящим был второй Иисус. В-третьих, учение представляет собой тайну, откровение… Только избранные могут получить к ней доступ; только те, кто обладает “знанием”, гнозисом».[92]

Некий сюрприз ожидает нас, когда мы вслушаемся в терминологию. «Плерома» (Бог), «Демиург» (темное начало), «архонты» и «эоны» (духовные сущности)… Не стоит думать, что подобные учения плодились лишь в последние два века. Все это было уже тогда.

О творении мира гностики говорят примерно так: «одна из младших эонов, София, пала и дала жизнь Демиургу, Господу древнееврейских манускриптов. Этот злой Бог создал видимый мир, что было плохо, потому что Он заковал чистый, непорочный дух в бренное тело. Христос был эоном, который обрел плоть и пришел освободить нас от уз материи. К слову сказать, “нас” не означает всех. Божественная искра находится в душе далеко не каждого человека, а только у тех, кто обладает истинным разумом…»

О Христе у них тоже было свое понятие. «В Христе было две сущности: с одной стороны – воплощенный Господь и Спаситель, с другой – смертный человек. Спаситель пришел от Отца; Он был духовным созданием, не связанным с плотью, телом и смертью. На истинного Спасителя никак не мог повлиять низкий и грубый материальный мир. Человеческое тело, в котором был воплощен Христос, было распято, но настоящий Иисус не пострадал, в жертву было принесено только Его земное обличье. Истинный Христос смеялся над слепотой и невежеством мира».[93]

Иной раз это бывало забавно. Гностические группы все время спорили между собой. Например, камнем преткновения стал секс. Одни группы утверждали, что тело человека грешное и грязное, поэтому надо отказаться от секса, а другие говорили, что тело – всего лишь иллюзия, поэтому, что бы оно ни делало, это не имеет значения. Все это, конечно, очень мило – но только какое оно имеет отношение к христианству?

Тем не менее гностики, нимало не смущаясь, использовали имя Христа, переписывали христианскую литературу и писали свою. На месте древнего города Хенобоскиона, в Египте, археологи нашли целую гностическую библиотеку, в том числе и несколько «Евангелий»: Фомы, Филиппа и уже упоминавшееся «Евангелие Истины». Что любопытно, в них почти ничего не говорится об Иисусе: это религиозно-философские трактаты об учении гностиков.

«Характерно, что имя Иисуса употребляется в Евангелии Истины всего несколько раз. В основном там говорится о Слове, которое те, к кому оно было обращено, называют Спасителем, “ибо таково название дела, которое оно призвано выполнить для спасения тех, кто не знает Отца”. О земной жизни Иисуса сказано, что Он пришел “в подобии тела. Свет говорил Его устами”… Иисусу-Слову противопоставлено Заблуждение – столь же абстрактное понятие, как и Слово. Заблуждение возненавидело Иисуса за то, что тот дал свет людям, и стало преследовать Его. В Евангелии Истины нет идеи распятия Христа как искупления за грехи людей. Там сказано, что Иисус “унизил” себя до смерти, так как знал, что смерть Его означает жизнь для многих. Сам факт распятия упомянут, но интерпретирован довольно своеобразно: Иисус был пригвожден к дереву и стал “плодом знания об Отце”. Здесь употреблено слово “дерево”, а не крест, чтобы создать впечатление о нем не как об орудии казни, а как о “дереве жизни”…»[94]. Ну и так далее. Добавить дозу Шамбалы и парочку реинкарнаций – и можно смело ставить на современный прилавок. Впишется.

Так что Церковь знала, что делала, когда не позволяла христианам читать подобные писания. Не говоря уже о спасении души, чтение такого рода литературы попросту опасно. О том, как воздействует оккультно-философская писанина на умы людей, можно справиться у психиатров. Они такого порасскажут…

А в целом, великолепную оценку апокрифической литературе дал один из авторов журнала «Фома», по православной традиции, скрывший свое имя. «По замечанию современного индолога и религиоведа В. Шохина, апокрифы принципиально отличаются от Евангелий библейских именно подачей материала, способом описания тех или иных событий: апокрифический подход скорее напоминает журналистские приемы программы “Времечко”, чем серьезный рассказ о тайном знании. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно прочесть и сравнить апокрифы и Евангелия. После чего, кстати сказать, становится очевидным еще один важный момент: это Боговдохновенность Евангелий. В Православной Церкви принято считать, что, хотя новозаветные книги и были написаны людьми (что подтверждается особенностями авторского стиля), люди эти писали, будучи движимы Духом Святым. Именно это руководство Святого Духа созидает подлинные Евангелия, которые Церковь с течением времени безошибочно собирает в библейский канон.

В целом, можно вполне согласиться с оценкой, данной апокрифической литературе современным христианским писателем: “Когда мы с вами из любопытства или в поисках какого-то тайного христианства (сейчас часто говорят об эзотерическом христианстве) начинаем обращаться к этой литературе, мы должны помнить, что эта литература есть только памятник, только свидетельство о человеческих поисках. Она содержит в себе блуждания и заблуждения, вопрошания и ошибки человека. А Евангелие содержит в себе ответ. Ответ ясный. Не предназначенный для узкой аудитории избранных ответ, который предполагает избранным любого человека, у которого есть искреннее желание постичь истину, у которого сердце открыто к ней”»[95].

Сейчас, когда церковь снова живет в языческом окружении, все повторяется, но уже в промышленном масштабе. Отец Андрей Кураев сказал по этому поводу: «Сегодня наша Церковь поистине задыхается от апокрифов». И то, что книга куплена в церковной лавке, к сожалению, не является гарантией ее достоверности, ибо церковные издательства работают кто во что горазд и издают иной раз такое, что впору, открыв книгу, тут же начать читать «Да воскреснет Бог!»[96]. А неофиты, наполняющие храмы, считают, что все, купленное в церкви, едва ли не свято и уж точно является истиной.

Апокрифы плодятся с невероятной быстротой, самые разные и всех видов. Самые безобидные из них, пожалуй – это сказания о чудесах. Какие-то из этих чудес – подлинные, какие-то – придуманные, отличить первые от вторых совершенно невозможно, но, по крайней мере, читать их не вредно: обычно такие книги составлены с верой и пониманием.

Менее безобидные – сборники «пророчеств» и «поучений старцев» и прочая литература, проникнутая предчувствием конца света. Нет, старцы действительно существуют и действительно поучают, размышляют о будущем и даже предвидят его. Вот только знать бы, когда они предвидят, а когда просто размышляют – ибо нередко их поклонники любое слово «батюшки» принимают за истину. А еще знать бы, где их подлинные слова, а где слова, приписываемые им. А также знать бы, где применен хитрый прием: берется поучение, данное конкретному человеку и по конкретному поводу, и обращается во всеобъемлющую истину.

Забавный случай, связанный с «пророчествами», приводит отец Андрей Кураев. «Иеромонах Иоанн (Коган)… на совещании братии Троице-Сергиевой лавры в феврале 2000 года говорил буквально следующее: “Следует сказать и еще об одной распространенной у нас в России болезни. Наших так называемых старцев многие (и это особенно среди женщин и монахинь в женских монастырях) просто обожествили. Верят каждому их слову и разносят их по всему свету. Так, монахини – духовные чада отца Наума в 1992 году только и говорили о том, что такого-то числа, в таком-то месяце начнется война. Пришло это число, а войны нет. Проходит еще несколько дней, войны – нет. И что, вы думаете, стали говорить духовные чада отца Н.? Войны нет – да потому, что, оказывается, отец Н. вымолил!!! Вот вам и чудотворцы! Один юноша даже написал в Грецию архимандриту Тимофею, настоятелю монастыря Святого Духа (ибо игумен этот родом из России), и спрашивал в недоумении, что делать, ибо война, которую предсказал отец Н., никак не приходит. Вот какие курьезы выходят с прозорливостью!”»[97]

Что же касается прочих писаний на тему конца света…

Иной раз это было бы даже смешно, если бы не было так грустно. Колоссальный скандал, раздутый на пустом месте вокруг ИНН, три шестерки, которые будто бы содержатся в штрих-кодах – сколько сил потратила церковь на то, чтобы поставить пастве мозги на место. И то я не удивлюсь, если окажется, что появились секты «энэнистов», всерьез готовящихся к концу света в ближайшей пятилетке.

Иной раз это было бы странно, если бы не было так печально. Когда говорят и публикуют «пророчества» о грядущей славе и могуществе России, о том, что она снова станет величайшей державой и т. п. По-человечески это все очень понятно, но ведь в Евангелии совершенно четко сказано, кто дает земную власть и славу и на каких условиях. («Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне»)1. Особенно это актуально, если действительно, как утверждают те же люди, близятся последние времена, ибо кто будет у власти в последние времена, известно совершенно точно.

Есть и третьи апокрифы – в прямом смысле «подложные Евангелия», когда имя Христа используется для пропаганды откровенной эзотерики. Конечно, человек, читавший Евангелие, легко отличит одно от другого, но писании сии рассчитаны на людей, как выражался Булгаков, «девственных». Одно можно сказать: если кто-то говорит о «тайнах» христианства, о «тайном знании» – это точно апокриф! Говоря современным языком, попытка примазаться к раскрученному «бренду».

Иные из них очень стары – взять того же Дэна Брауна, который для своего «Кода да Винчи» воскресил такую вот старую легенду. Иные – перманентно рождающиеся и обновляющиеся, вроде разнообразных трактовок Евангелия, которые каждому поколению подаются как свежая истина. Нового мало – разве что Мария Дэви Христос открыла нечто свежее. Да и то, если вдуматься, очень уж это похоже на гибридного бога времен эллинизма.

И все это в книжном магазине находится на одной полке…

Особняком стоят апокрифы кинематографические. В последнее время «библейская» тема стала у нас весьма модной. В любом магазине можно купить добрый десяток таких фильмов, в большинстве своем американских. Голливуд в свое время сделал немало на ниве экранизации Библии, хотя законы массового кино и применение основополагающего принципа нынешнего американского общества – я имею в виду принцип политкорректности – приводили порой к забавным результатам.

Например, в грандиозном фильме «Десять заповедей» сделана уступка законам жанра. Как же в кино без любовной истории? Так что Моисей, который для пущего драматического эффекта оказывается одним из наследников египетского трона, вступает в спор с будущим фараоном Рамзесом Великим из-за красавицы Нефертити. Но в этом фильме хотя бы полюса не перепутаны. Куда забавней смотреть картину «Авраам», где политкорректность привела к довольно диким результатам. Так, например, встретив по пути беглого раба Елиезера, Авраам выкупает его у стражников и дает ему свободу, потому что ненавидит рабство. Или, освободив Лота, плененного совершившими набег на Содом соседними царями, благородно отказывается от всей добычи. Хотя в Книге Бытия совершенно нет места аболиционизму: там черным по белому написано, что Елиезер был рабом Авраама. А также что после освобождения Лота Авраам возвратил жителям Содома их имущество, чтобы никто не говорил, что он поживился за их счет, – а другие вожди, ходившие с ним, получили свою долю. О прочих трофеях не упоминается, однако Авраам принес десятину царю-священнику Мелхиседеку – значит, было с чего…

Да, до сих пор американцы в угоду политкорректности Библию еще не подправляли. Глядишь, и вправду доживем до апостола-негра…

Кстати, интересная штука эта самая политкорректность. У О Генри один из его героев попросил своего приятеля начертить «диаграмму его так называемой совести», потому что обычным разумом ее не понять. Диаграмму политкорректности тоже неплохо бы включить в учебники. Ибо упаси Бог хотя бы словом задеть цвет кожи негра, ориентацию гомосексуалиста или веру иудея. Веру мусульман вроде бы задевать не возбраняется – но не стоит, может нехорошо обернуться для самого задевающего. А вот над цветом кожи белого и над христианством можно изгаляться как угодно, в этом случае неполиткорректно будет как раз протестовать – и попробуй пойми, почему…

Это я по поводу самого скандального из фильмов на библейскую тему – «Последнее искушение Христа». Иной раз приходится слышать слова удивления: ну почему христианин считает оскорблением, когда художник рисует основателя его религии припадочным неврастеником с явными признаками шизофрении, да еще и делающим для римлян орудия казни. Это же просто творческое осмысление[98]

А если подойти к делу цинично-прагматично, то на самом деле это просто пиар. Снять гадкий фильм о Христе, вызвать протест христиан и тем привлечь внимание и сделать сборы. И ведь сработало! Папа Римский возмутился, наш Патриарх тоже обратил внимание, в результате многие люди, которые и не подумали бы пойти на этот фильм, посетили кинотеатры. А многие из тех, кто ушел бы после первых пятнадцати минут – потому что фильм, по правде сказать, на редкость зануден – досидели до конца.

Впрочем, гадостей про Христа и христиан говорили много, еще Цельс во II веке утверждал, что Мария была распутной женщиной и прижила ребенка от беглого римского солдата. Что любопытно: писания Цельса не сохранились, о них судят лишь по трактатам спорившего с ним Оригена. А не спорил бы Ориген с Цельсом – и кто бы помнил сейчас эту историю…

И, наконец, самый известный в наше время апокриф, суперсенсация – это, конечно, Дэн Браун. Сразу видно журналиста: надо очень хорошо знать публику, чтобы суметь нажать сразу на несколько центров удовольствия: дать снобам ощущение причастности к «тайне христианства», женщинам – особо изысканное «мыло», походя пнуть христианскую церковь, что весьма политкорректно (в смысле борьбы с тоталитаризмом) и многим нравится.

Легенда, взятая им за основу – то, что Иисус Христос был женат на Марии Магдалине, очень стара и не раз использовалась. Дэн Браун упоминает вскользь, что после смерти Христа Магдалина эмигрировала во Францию. Не спешите удивляться, зачем она, вместо того чтобы отправиться традиционным путем, в Египет или в Азию, потащилась через всю Римскую империю на варварский север. У этого путешествия был свой «исторический смысл».

В V веке по Р. Х. франками стала править династия Меровингов. Эти короли вели свой род от легендарного вождя Меровея, который был сыном морского чудовища – кстати, на престоле они вели себя соответственно. Но в середине VI века франки крестились, иметь такое происхождение стало уже не совсем удобно, и тогда на смену старой пришла новая легенда: Меровинги, мол, ведут свое происхождение от ребенка, который родился у Марии Магдалины от Иисуса. Когда эта версия появилась, точно сказать трудно. Но знаменитый хронист VI века Григорий Турский о ней не упоминает, а в более поздние времена, когда франки в массе своей начали понимать, что такое христианство, она появиться уже не могла. Это явно произошло в то время, когда народ сей еще не осознавал, чем Христос отличается от их старых богов и, по старой доброй языческой традиции, пристроили ему в потомки свою династию.

Эта старая легенда воскресала еще не раз в различных обличьях. Так, например, в 1892 году вышла книга «Священная кровь, священный Грааль», где была изложена версия, которую популязировал Дэн Браун. Теперь она возродилась в новом, феминистском варианте. Не совсем понятно, с чего Дэн Браун взял, что обнародование этой «жгучей тайны» отменяет христианскую церковь – впрочем, это позволило ввести в повествование «страшных иезуитов», без них было бы не так интересно.

Остальные «тайны» примерно того же уровня. Чаша Грааля взята из знаменитого в свое время романа Кретьена де Труа «Персеваль, или Повесть о Граале». Изначально это была чаша – символ евхаристии и в то же время чаша, в которую Иосиф Аримафейский будто бы собрал кровь распятого Христа. Тамплиеры – реально существовавший рыцарский орден, побежденный французскими королями в ходе крупной политико-коммерческой разборки. Естественно, по ходу этой разборки рыцарям-храмовникам сделали мощный «черный пиар» и, как иной раз бывает, немного перестарались: он получился такого масштаба, что пережил и свое время, и французских королей, и сделал отменную рекламу тамплиерам уже совсем в другую эпоху. Но, поскольку средний современный читатель как о Граале, так и о тамплиерах знает, в лучшем случае, одни названия, совсем нетрудно объявить подлинным Граалем Марию Магдалину, тамплиеров – хранителями некоей тайны, а церковь, само собой, обвинить в искажении образа Христа, христианства и прочего, прочего, прочего…

Ну ладно, у нас всему этому могут поверить, мы семьдесят лет воспитывались в той уверенности, что Бога вообще нет. Но США вроде бы христианская страна. А Европа? Или и там христианство среднего человека ограничивается десятком молитв?

А что самое забавное, хотя и является совершенно закономерным, – так лихо начавшись, роман Дэна Брауна кончился ничем. Автор, а вслед за ним и его герои, так и не решились обнародовать «страшную тайну», «разрушающую христианство». (Что отчасти роднит роман с фильмом «Девятые врата», тоже вызывающим чувство разочарования: герой гонялся, гонялся за сатанинскими тайнами, достиг, овладел, вошел во «врата ада» – а что там, за вратами, нам так и не показали. Фильм кончился.) Впрочем, ничего удивительного тут нет. Если бы христианство так легко было разрушить, оно бы не продержалось две тысячи лет…

P. S. Однако успех романа показал и еще кое-что. Даже спустя две тысячи лет люди относятся к личности Христа с таким же жгучим интересом, что и на заре христианства. И это удивительно. Мировая история знает множество богов, полубогов, человекобогов и великих людей – но ни один из них, даже отдаленно, даже на уровне долей процента, не оказал такого влияния на человеческую историю, и нет второго такого имени, слава которого была бы не подвержена времени.

То есть ничего удивительного в этом, конечно же, нет, так и должно быть, потому что…

Глава 4. Что говорит священное писание о Марии

Обращаясь к основной теме книги, мы сразу и напрямую вступаем в область чудес.

…Нет, то, что чудеса бывают, сейчас, кажется, никто уже не оспаривает. Но Евангельские чудеса – совсем другого уровня. Суть их сводится к одному: действительно ли Иисус был Сыном Божиим – не в переносном, не в восточном, символическом, а в самом прямом смысле?

Почти две тысячи лет люди верили в это. Сейчас времена другие, сейчас царство апостола Фомы. И, по счастью, нам, в наши скудные верой времена, дано доказательство истинности одного из Евангельских чудес и главного догмата христианства. Речь идет о Туринской плащанице[99]. Наука изучает ее, и с каждым новым экспериментом истинность доказательства только подтверждается, а опровергнуть так и не удается. Вроде бы один раз получилось – но метод, как позднее выяснилось, оказался в данном случае неприменимым. Все остальные эксперименты свидетельствуют, во-первых, об абсолютной достоверности Евангельского повествования о казни Иисуса, а во-вторых… о Воскресении[100]!

И это доказательство истинности Воскресения парадоксальным образом свидетельствует об истинности остальных чудес. В том числе и того, о котором пойдет речь.

Дева во чреве приимет и родит Сына

Евангелия – ни в коем случае не биографические труды. Даже о жизненном пути Иисуса в них сказано очень немного. И совсем мало говорится о Богородице – то, что имеет отношение к свидетельству об Иисусе, и еще несколько упоминаний.

Евангелие от Матфея:

«Рождество Иисуса Христа было так: по обручении Матери Его Марии с Иосифом, прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого.

Иосиф же, муж Ее, будучи праведен и не желая огласить Ее, хотел тайно отпустить Ее.

Но когда он помыслил это, – се, Ангел Господень явился ему во сне и сказал: Иосиф, сын Давидов! Не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в ней есть от Духа Святого;

Родит же Сына, и наречешь Ему имя: Иисус; ибо Он спасет людей Своих от грехов их.

А все сие произошло, да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит:

“Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил, что значит: с нами Бог”.

Встав от сна, Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою,

И не знал Ее, как наконец, Она родила Сына Своего первенца, и он нарек Ему имя: Иисус».

О чем конкретно говорится в этом отрывке?

У иудеев брак заключался в три этапа. Сначала было сватовство, которое могло совершаться еще в детстве – это было дело родителей, опекунов или же сватов. Потом шло обручение, после которого молодые считались уже мужем и женой, хотя прав друг на друга еще не имели. (Расторгнуть помолвку можно было только, если муж давал жене развод, или, говоря восточным языком, отпускал ее. Развод давался или публично, через суд, или тайно, при двух свидетелях). И через год заключался уже полноценный брак. Поэтому Иосиф и назван мужем Марии, хотя брак еще и не заключен.

Иудейские законы, касающиеся прелюбодеяния, были суровы. Невесту, не сохранившую девственности, по закону Моисееву надлежало побить камнями. Вот почему Иосиф хотел отпустить Марию (то есть развестись) тайно, не оглашая причины – не от позора он спасал свою невесту, а от смерти!

В этом отрывке из Евангелия от Матфея содержится ссылка на известное пророчество Исайи, напрямую относящееся к Богородице:

«Итак, Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет, и родит Сына, и нарекут имя ему: Еммануил.

Он будет питаться молоком и медом, доколе не будет разуметь отвергать худое и избирать доброе,

Ибо, прежде нежели этот младенец будет разуметь отвергать худое и избирать доброе, земля та, которой ты страшишься, будет оставлена обоими царями ее».[101]

Да, но при чем тут Иисус и Дева Мария?

Отец Димитрий Юревич: В реальном историческом контексте слова Исайи о рождении младенца на первый взгляд вовсе не относятся к грядущему Мессии. В это время войска двух царей – Сирийского и Израильского, осадили Иерусалим. И вот пророк Исайя, по повелению Божьему, идет к иудейскому царю Ахазу и говорит, чтобы царь во всем надеялся на Господа, и Иерусалим не будет захвачен. А в подтверждение своих слов предрекает, что у некой девушки родится ребенок по имени Эммануил, и еще до того, как он достигнет сознательного возраста (2-3 лет), вражеские войска отступят от Иерусалима, и столица Иудеи будет спасена. Это пророчество вскоре исполнилось – враги ушли. Имя же ребенка – Эммануил («С нами Бог») – было символом того, что Господь не оставил Свой народ даже в самое тяжелое время.

Но Исайя возвестил и о событии более отдаленного будущего – о грядущем приходе Мессии. Ведь именно ради этого события и сохранялась царственная династия Давида, именно ради этого маловерный и нечестивый Ахаз был избавлен от нашествия врагов – а не за личные, довольно сомнительные заслуги.

То, что слова пророка имеют отдаленный смысл, впервые было отмечено в Септуагинте – греческом переводе Ветхого Завета, осуществленном иудеями Александрии в III – II веках до Р. Х. Именно там впервые и определенно сказано о Деве, от которой родится Спаситель. Почему же впервые? Дело в том, что в дошедших до нас еврейских рукописях пророчества Исайи употребляется слово «альма», которое, в зависимости от контекста, может быть переведено либо как «молодая женщина», либо как «девушка-дева». Между тем в иврите есть слово, однозначно обозначающее девственность – «бетула». Почему же пророк не использовал его, если хотел подчеркнуть девственность будущей Матери Спасителя? Может быть, христианские переводчики перевели еврейское «альма» как «дева», просто «подгоняя» текст под догматы своего вероучения?

Однако первыми слово «девушка-девственница» (по-гречески «парфенос») употребили люди, которые переводили Библию на греческий язык за три века до Рождества Христова. Причем все переводчики были учеными иудеями, прекрасно знавшими и греческий, и древнееврейский языки. И если бы они хотели всего лишь указать на молодой возраст, то сделали бы это с помощью слова «неанис» («молодая женщина»).

Эту загадку можно попытаться разрешить, выяснив те значения, в которых слово «альма» используется в Ветхом Завете. Сделать это не так уж трудно – оно там встречается всего семь раз.

Словом «альма» названа будущая невеста Исаака – Ревекка (Бытие, 24:43), о которой незадолго до этого говорится, что она – «дева» («бетула»), которой «не познал муж» (Бытие, 24:16). Второй раз оно появляется применительно к Мариам, молодой сестре трехмесячного младенца Моисея, жившей с родителями и еще не бывшей замужем (Исход, 2:8). Два следующих примера – Псалтирь, 67:26 и Песнь Песней, 1:2. Но в этих двух случаях ничего определенного о девушках сказать нельзя, Библия подразумевает лишь их молодой возраст. Пятый раз «альма» используется в Песни Песней (6:8), причем речь идет о совсем молодых дочерях царя Соломона. Шестой раз это слово появляется у пророка Исайи, и, наконец, в седьмой раз – в книге Притч Соломона (30:18-19): «Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к сердцу женщины». Эти слова могут быть поняты двояко: или как загадка добрачных любовных стремлений жениха к невесте, когда, преодолевая препятствия, возлюбленные находят друг друга, или – по мнению некоторых толкователей – как указание на брачные отношения мужчины и молодой женщины, тогда понятие девственности исключается.

В целом можно сделать вывод: в библейском употреблении слово «альма» указывает на молодой возраст, но при этом не исключает понятия девственности. Значит, когда пророк Исайя использовал данное слово, он сознательно стремился к тому, чтобы то, что в ближайшем историческом контексте звучало как «молодая женщина», для отдаленных потомков могло быть понято, как «дева»!

Кроме того, рождение младенца должно было стать знамением (евр. – «от»). Замечательно, что именно это слово всегда употребляется в Библии для обозначения завета с Богом. Им названы радуга – знамение завета Господня с миром после потопа (Бытие, 9:13), обрезание – знак Его завета с потомством Авраама (Бытие, 17:11), суббота, знаменующая завет Бога с народом Израилевым (Исход, 31:17). Кроме этого, знамение («от») часто проявляется чудесным, сверхъестественным или необычным образом: например, это расцветший жезл Аарона, подтвердивший право его и всех его потомков на священство (Числа, 17), те чудеса, которые сотворил Господь в Египте, чтобы избавить свой народ от рабства (Второзаконие, 7:19, 11:2), и др.

Но что чудесного или необычного в том, что молодая женщина родит сына? Выходит, в пророчестве речь идет все же о пришествии Мессии и Его бессеменном рождении от Девы. Тем более что в другом месте (в 9 главе) Исайя говорит о необычных свойствах младенца – там он прямо назван Богом. По крайней мере, переводчики Септуагинты, люди, превосходно разбиравшиеся в иудаизме, перевели текст именно так: «Дева во чреве приимет и родит сына».

…Гораздо больше и подробнее о событиях, связанных с рождением Иисуса, говорится в Евангелии от Луки:

«…послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария.

Ангел, вошед к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенная ты между женами.

Она же, увидевши его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие.

И сказал Ей ангел: не бойся, Мария, ибо ты обрела благодать у Бога;

И вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус;

Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего; и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его;

И будет царствовать над домом Иакова вовеки, и Царству Его не будет конца.

Мария же сказала Ангелу: как будет это, когда я мужа не знаю?

Ангел сказал Ей в ответ: Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим;

Вот, и Елисавета[102], родственница Твоя, называемая неплодною, и она зачала сына в старости своей, и ей уже шестый месяц;

Ибо у Бога не останется бессильным никакое слово.

Тогда Мария сказала: се, раба Господня; да будет мне по слову твоему. И отошел от Нее Ангел.

Вставши же, Мария во дни сии, с поспешностью пошла в нагорную страну, в город Иудин,

И вошла в дом Захарии, и приветствовала Елисавету.

Когда Елисавета услышала приветствие Марии, взыграл младенец во чреве ее; и Елисавета исполнилась Святого Духа,

И воскликнула громким голосом, и сказала: благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего!

И откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне?

Ибо, когда голос приветствия Твоего дошел до слуха моего, взыграл младенец радостно во чреве моем;

И блаженна Уверовавшая, потому что совершится сказанное ей от Господа.

И сказала Мария: величит душа моя Господа,

И возрадовался дух Мой о Боге, спасителе Моем,

Что призрел Он на смирение рабы Своей; ибо отныне будут ублажать Меня все роды;

Что сотворил мне величие Сильный, и свято имя Его,

И милость Его в роды родов к боящимся Его;

Явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их;

Низложил сильных с престолов и вознес смиренных;

Алчущих исполнил благ, а богатящихся отпустил ни с чем;

Воспринял Израиля, отрока Своего, воспомянув милость,

Как говорил отцам нашим, к Аврааму и семени его до века.

Пребыла же Мария с нею около трех месяцев и возвратилась в дом свой».

Почти вся торжественно-загадочная речь Марии, кажущаяся такой нескромной, на самом деле состоит из библейских цитат.

Священник Константин Пархоменко: Согласно Церковному Преданию, Божия Матерь была самой лучшей, самой верующей из людей. Можно это объявить благочестивым вымыслом. Но если мы внимательно вчитаемся в то, что нам говорит Священное Писание, в те крупицы информации, которые там содержатся, мы увидим, что Она, действительно, абсолютно предана и послушна Господу. На страницах Евангелия Мария предстает Девой, верной Закону Господа, желающей исполнять Его волю. Даже в небольшом отрывке, в рамках одной главы своего Евангелия, Лука пять раз говорит о верности родителей Спасителя Божьему Закону (Лк. 2: 22, 23, 24, 27, 39). «И когда они все совершили по Закону Господню…» (Лк. 2: 39)

Это лишь штрих, но он говорит о многом. Мария совершенно доверяет Богу и не пытается слабым человеческим умом постичь Тайну Его замысла. Она просто говорит: «Я раба Твоя, Я готова исполнять Твою волю». Это тем более замечательно, что Она не понимает Тайны Своего Сына во всем объеме. Кто Он, каково Его предназначение? Она внимательно всматривается в Его лицо, слушает, что о Нем говорят другие, как несколько раз говорится, «слагает в сердце» все относящееся к Нему.

Можно вспомнить и то, что, когда Ангел предстал перед Марией, Она не испугалась его, а спокойно вступила в беседу. И сравним это с реакцией Захарии, отца Иоанна Крестителя. Тот, будучи не хрупкой юной девушкой, а священником, увидев Ангела, испугался! О чем это может говорить? Некоторые святые предполагали: это говорит о том, что Мария не первый раз встречается с Ангелом, может быть Она, в силу Своей чистоты и прекрасной светлой веры, неоднократно беседовала с Ангелами.

Е. П. А как же сказано, что во время разговора с Ангелом Мария смутилась? Вот слова Евангелиста Луки: «Увидев его (Ангела), смутилась от слов его…»

О. Константин. Именно «от слов»! Ангел обращается к Ней с таким необычным приветствием, как к лучшей, избранной, что Мария недоумевает: что это за приветствие? Почему ей такой почет?

Е. П. Еще один момент в Евангелии от Луки, который может смутить… Мы говорим о замечательных человеческих качествах Божией Матери. Но вот Она встречается со Своей родственницей Елизаветой и восклицает: «величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем, что призрел Он на смирение Рабы Своей…» Разве смиренный и скромный сам себя таковым назовет?

О. Константин. Здесь мы имеем дело с не совсем верным переводом. В Ветхом Завете существовал богословский термин «анавим», что значит «нищий». Это, конечно, не тот нищий, который одевается в лохмотья и питается отбросами. Это значит человек, тоскующий по Богу, алчущий и жаждущий благодати Божией. Поэтому часто слово «анавим» переводят как «нищий духом». Когда Христос произносил в Нагорной проповеди: «Блаженны нищие духом», Он приветствовал именно таких людей. И дальше Он приводит различные синонимы слова «анавим»: кроткие, плачущие и т. д. Слово, употребленное Божией Матерью, из этого же ряда. Его вернее было бы перевести не как смирение, а как малость, незаметность. Но в первую очередь оно значит то же, что и «нищий духом». Божия Матерь была из тех, кто тосковал по Богу и с нетерпением ждал Его пришествия.

Е. П. А почему такое важное значение придается догмату о непорочном зачатии?

О. Константин. Выражение «догмат о непорочном зачатии» – это из арсенала католиков. У них есть догмат (то есть неоспоримое и обязательное для спасения богословское утверждение) о том, то Божия Матерь (отметим, Сама Божия Матерь) была зачата непорочно. Этот догмат был принят в XIX веке, и Православная Церковь его не поддерживает.

Другое дело – авторитетное и важное богословское утверждение о том, что зачатие Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа произошло чудесным образом, без участия мужа. Но вообще, в случае с беременностью Божией Матери лучше избегать человеческих представлений.

Е. П. Как это?…

О. Константин. Мы говорим слово «зачатие», и сразу наше сознание отягчается земными, привычными нам представлениями. И думаем: как это все происходило с Божией Матерью? Вплоть до вульгарных представлений, которые находим в «Гаврилиаде» Пушкина.

Именно поэтому в древности святые отцы такое слово не употребляли. Помните, даже в Символе веры, молитве, в которой сформулирована вся основа нашей православной веры: «Верую… во Единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия… от Отца рожденнаго прежде всех век… Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася». Там нет речи ни о каком «зачатии». Что есть? Сошел с небес, воплотился и вочеловечился! Святые отцы говорили скорее о творении в утробе Божией Матери Сына Божьего. То есть силой, энергией Духа Святого, в Ее утробе не то что был зачат в физическом смысле, а именно сотворен этот Ребенок.

То есть: со стороны Бога ничего похожего на физическое участие мужа, как при обычном зачатии, не было. Как это сказано у Елены Шварц:

…Бог вошел в Нее и лег как в лодку,
Плыл от центра мира до яслей,
А Она была футляр и стены печи,
В коей он всходил для жизни дней.

Е. П. А в какой момент произошло это сверхъестественное «зачатие»? Или, скажем иначе, какой момент можно назвать моментом Боговоплощения?

О. Константин. Момент согласия Марии послужить замыслам Божиим. Вот, Она слушает Ангела. Отметим: Посланник Божий, Ангел стоит и ждет согласия человека на это великое дело. И далее, Девушка склоняет голову и говорит: «Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лк. 1: 38). Момент согласия Марии стать Матерью Господа был моментом Воплощения. Ее осеняет Дух Святой, и Она принимает в Себя Жизнь. И эта Жизнь начала, как всякий земной ребенок, обрастать плотью, укрепляться и возрастать.

Е. П. Мне кажется, что у учения о сверхъестественном зачатии Иисуса есть еще один аспект: если у Иисуса есть отец и мать, Он зачат и родился как все – то в чем Он Бог?

О. Константин. Для первых христиан это было важно даже не по этой причине. Тут все сложнее и глубже. Человечество всегда понимало, что оно заражено, поражено грехом и что необходимо примирение с Богом. Для древних людей оно совершалось через жертву. Мы – люди другой культуры, нам уже до конца не понятно – почему Евангелие все время настаивает, что через крест Христос нас спас? Почему Он – Агнец? А для людей той культуры примирение с Богом могло быть достигнуто только через смерть жертвенного животного в храме. Никакого примирения, никакого освобождения от грехов вне жертвоприношения не существовало, хоть ты лоб разбей! И было очень важно, чтобы абсолютное и совершенное жертвоприношение совершилось через принесение абсолютного, совершенного Агнца. Как Христос говорил: «Я – Агнец, берущий на себя грехи мира».

Точно так же для людей того времени – может быть, мы сейчас по-другому бы к этому отнеслись – было бесспорно, что все человечество поражено грехом. Когда-то Адам и Ева, разорвали отношения с Богом, встали на сторону змея-искусителя. Произошло Грехопадение, которое внесло в человеческую природу некий изъян. Помните, псалмопевец Давид восклицает: «И во гресех роди мя мати моя!»? Что это за первородный грех, с которым человек уже рождается? Это влечение к греху, это отчуждение от Бога…

Е. П. Этот грех передавался от отца к сыну?

О. Константин. Да, можно и так сказать. И, конечно, люди знали, что если эта линия будет продолжаться, то никакого обновления человек не получит.

И здесь Господь идет по совершенно неожиданному пути. Он, скажем условно так, сходит в человека, абсолютно нравственно чистую девушку. И рождается как Человек. Он во всем настоящий человек. Единственное отличие – в Нем нет греха. С Него начинается новое поколение людей, свободных от власти греха.

Е. П. Тут так и просится вопрос: Христос – свободен от греха. А мы тут при чем? Мы ведь обычные, грешные люди.

О. Константин. А вот тут как раз мы подошли к самой главной теме: для чего Бог сходит на землю? Читатель может возразить: это не наш вопрос, в конце концов, он читает книгу о Богородице, а не об Иисусе Христе или основах православной веры.

А я скажу так: это как раз наш вопрос! В католической Церкви есть такая наука – Мариология. То есть отдельно взятое учение о Божией Матери.

А в православии такой отдельной науки нет. Учение о Божией Матери у нас, православных, помещается в тот раздел богословской науки, в котором говорится о Спасении человечества (в богословии эта тема называется Сотериология). Почитая Божию Матерь, православная Церковь никогда не создавала отдельную богословскую науку, в центре которой оказалась бы Богородица Сама по Себе. Православное же почитание Богородицы никогда не разлучало Ее с Сыном, в этом смысле можно сказать, что Христос, который стоит в центре всех православных богословских идей и учений, и здесь стоит в центре учения о Своей Матери. Православие Христоцентрично по существу и Христоцентрично оно и в учении о Богородице. Уже само наименование Матери Господа – Богородица (греч. Феотокос), показывает что Православие не мыслит Матери отдельно от Сына.

Е. П. Можно, я вас на секунду прерву? Мне приходилось слышать, что вообще именование галилейской девушки Марии Богородицей некорректно…

О. Константин. Протестанты принципиально называют Богоматерь Марией и считают, что православное именование – Богородица – неверно, ведь Мария, говорят они, родила Иисуса не по Божеству, а по человечеству. Однако, во-первых, заметим, что во Христе Божество и человечество мыслятся нераздельными. Христос – Богочеловек. И Мать Его родила не человека, а Богочеловека, а значит, именование Богородица к Ней вполне применимо.

Во-вторых, основание для этого выражения – Богородица – мы находим и в самом Священном Писании. Праведная Елизавета назвала Деву Марию Матерью Господа (Лк. 1: 43). И сделала она это, исполнившись Духа Святаго (Лк. 1: 41).

Е. П. Спасибо. Давайте теперь возвратимся к разговору о том, для чего Бог сходит в мир.

О. Константин. Это самое главное! Иисус – Богочеловек. С Него, как я уже сказал, начинается новое поколение людей, свободных от власти греха. Каждый человек может соединиться со Христом. Это происходит в Таинствах Крещения и Миропомазания. Мы становимся едины со Христом, освобождаемся от Первородного греха, то есть влечения ко злу.

Проблема в том, что чаще всего, даже после Крещения, мы не начинаем подлинную духовную жизнь. Вот, в молитвах Крещения мы были названы сыновьями и дочерьми Божьими. А теперь скажем честно: на самом деле попытались ли мы начать эту новую жизнь детей Божиих? Чаще всего нет. Это знаете, как… К примеру, живет в одной стране некий человек, живет злой, греховной жизнью. И вот ему сообщают, что он усыновлен великим, справедливым и бесконечно порядочным царем, живущим за океаном. В свое время этот человек отправится к царю, будет обласкан, получит царское наследство, сядет на троне… Но до того этому усыновленному человеку надо какое-то время пожить еще в той стране, в которой он живет.

А теперь скажите: как он должен жить? Мелко и подло, как раньше? Даже зная, что от его жизни будет падать тень на его отца – царя, который проявил к нему такую любовь и доброту?

Вот так и мы. Названы сыновьями и дочерьми Божиими, а начать новую жизнь, жизнь, свободную от греха, не хотим.

Понятно, что это трудно. Груз прошлых ошибок, привычек влечет нас жить греховно. Но мы призваны жить иначе! Мы ведь христиане…

Вифлеемская звезда

Одно из самых важных событий в мировой истории – это Рождество Иисуса. В двух Евангелиях приводятся рассказы о нем, дополняющие друг друга. Дивным рождественским праздником мы обязаны евангелисту Луке, который намекает, что узнал то, что он рассказывает, от самой Богородицы. («А Мария сохраняла все слова сии, слагая их в сердце Своем».)

«В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле.

Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею.

И пошли все записываться, каждый в свой город.

Пошел также и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова,

Записаться с Мариею, обрученною ему женою, которая была беременна.

Когда же они были там, наступило время родить Ей,

И родила Сына Своего первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице.

В той стране были на поле пастухи, которые содержали ночную стражу у стада своего.

Вдруг предстал им Ангел Господень, и слава Господня осияла их; и убоялись страхом великим.

И сказал им Ангел: не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям:

Ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь;

И вот вам знак: вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях.

И внезапно явилось с Ангелом многочисленное воинство небесное, славящее Бога и взывающее:

Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!

Когда Ангелы отошли от них на небо, пастухи сказали друг другу: пойдем в Вифлеем и посмотрим, что там случилось, о чем возвестил нам Господь.

И поспешивши пришли, и нашли Марию и Иосифа, и Младенца, лежащего в яслях.

Увидев же, рассказали о том, что было возвещено им о Младенце Сем.

И все слышавшие дивились тому, что рассказывали им пастухи.

А Мария сохраняла все слова сии, слагая их в сердце Своем.

…По прошествии восьми дней, когда надлежало обрезать Младенца, дали Ему имя Иисус, нареченное Ангелом прежде зачатия Его во чреве.

А когда исполнились дни очищения их по закону Моисееву, принесли Его в Иерусалим, чтобы представить пред Господа,

Как предписано в законе Господнем, чтобы всякий младенец мужеского пола, разверзающий ложесна, был посвящен Господу…

Тогда был в Иерусалиме человек, именем Симеон. Он был муж праведный и благочестивый, чающий утешения Израилева; и Дух Святый был на нем.

Ему было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня.

И пришел он по вдохновению в храм. И, когда родители принесли Младенца Иисуса, чтобы совершить над Ним законный обряд,

Он взял Его на руки, благословил Бога и сказал:

Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром;

Ибо видели очи мои спасение Твое,

Которое Ты уготовал пред лицем всех народов,

Свет к просвещению язычников, и славу народа Твоего Израиля.

Иосиф же и Матерь Его дивились сказанному о Нем.

И благословил их Симеон, и сказал Марии, Матери Его: се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, –

И Тебе Самой оружие пройдет душу, – да откроются помышления многих сердец.

Тут была также Анна пророчица, дочь Фануилова, от колена Асирова, достигшая глубокой старости, проживши с мужем от девства своего семь лет,

Вдова лет восьмидесяти четырех, которая не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь.

И она в то время подошедши славила Господа и говорила о Нем всем, ожидающим избавления в Иерусалиме».

Легенда гласит, что старец Симеон – тот самый переводчик, который, переводя Библию с еврейского на греческий, сначала в пророчестве Исайи поставил «молодая женщина». Но ему явился Ангел и повелел изменить перевод и поставить «дева». Более того, он предрек, что Симеон не умрет, пока не увидит Мессию своими глазами.

Совсем о других событиях повествует евангелист Матфей.

«Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока, и говорят:

Где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему.

Услышав это, Ирод царь встревожился, и весь Иерусалим с ним.

И, собрав всех первосвященников и книжников народных, спрашивал у них: где должно родиться Христу?

Они же сказали ему: в Вифлееме Иудейском, ибо так написано через пророка:

“И ты, Вифлеем, земля Иудина, ничем не меньше воеводств Иудиных; ибо из тебя произойдет Вождь, Который упасет народ Мой, Израиля”.

Тогда Ирод, тайно призвав волхвов, выведал от них время появления звезды

И, послав их в Вифлеем, сказал: пойдите, тщательно разведайте о Младенце, и когда найдете, известите меня, чтобы и мне пойти поклониться Ему.

Они, выслушавши царя, пошли. И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как наконец пришла и остановилась над местом, где был Младенец.

Увидевши же звезду, они возрадовались радостью весьма великою,

И вошедши в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и падши поклонились Ему; и, открывши сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну.

И, получивши во сне откровение не возвращаться к Ироду, иным путем отошли в страну свою.

Когда же они отошли, – се, Ангел Господень является во сне Иосифу и говорит: встань, возьми Младенца и Матерь Его и беги в Египет, и будь там, доколе не скажу тебе; ибо Ирод хочет искать Младенца, чтобы погубить Его.

Он встал, взял Младенца и Матерь Его ночью, и пошел в Египет,

И там был до смерти Ирода, да сбудется реченное Господом чрез пророка, который говорит: “Из Египта воззвал Я Сына Моего”.

Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов.

Тогда сбылось реченное чрез пророка Иеремию, который говорит:

“Глас в Риме слышан, плач и рыдание, и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет”.

По смерти же Ирода, – се, Ангел Господень во сне является Иосифу в Египте

И говорит: встань, возьми Младенца и Матерь Его и иди в землю Израилеву, ибо умерли искавшие души Младенца.

Он встал, взял Младенца и Матерь Его и пришел в землю Израилеву».

На первый взгляд, эти два отрывка противоречат друг другу. В одном Иосиф сразу же после рождения Иисуса бежит с семьей в Египет, в другом он остается в Иудее и в свой срок приносит положенные жертвы. На самом деле этого неустранимого противоречия здесь нет, можно найти версию событий, в которую уложатся оба отрывка, при этом она нисколько не будет натянутой. Но об этой версии – несколько позже.

…У иудеев не было принято праздновать день рождения человека, и нет ничего удивительного в том, что, дотошно описав обстоятельства рождения Иисуса, даже Лука не упомянул о дате этого события. Однако когда к христианам стали присоединяться люди, вышедшие из иной культурной среды, где было принято праздновать появление нового человека, возник и интерес к точной дате рождения Христа. Хотя, исходя из Евангелий, ее можно было определить лишь весьма и весьма приблизительно…

Захария, отец Иоанна Крестителя, был священником «из Авиевой чреды». Что это значит? Поскольку иудейское священство было многочисленно, то еще царь Давид разделил священников на 24 «чреды», каждая из которых служила в храме примерно по две недели. Когда Захария служил в храме, ему явился Ангел, предсказавший рождение младенца. После возвращения священника домой и был зачат сын его Иоанн.

Чреда, в которой служил Захария, была восьмой, а богослужебный календарь у иудеев начинался в месяце нисан, то есть в марте – апреле. Если прибавить 16 недель, получается, что служил Захария в июле – августе. Вскоре после его возвращения домой и произошло зачатие Иоанна. Церковь празднует этот день 23 сентября (по старому стилю), хотя это, конечно, очень условная дата.

Спустя пять месяцев, в шестой месяц беременности Елизаветы, произошло Благовещение. Церковь празднует этот день 25 марта, и опять же, как нетрудно догадаться, дата эта условна. Похоже, ее просто приурочили к Рождеству. А если это событие произошло в начале шестого месяца, то мы уже попадаем в февраль. Но все же, исходя из этих крайне приблизительных расчетов, мы можем примерно предположить, что Рождество произошло поздней осенью или ранней зимой.

Что же касается года, то, исследуя события, изложенные в этих Евангелиях, ученые пришли к неожиданному и парадоксальному выводу: наше летосчисление… неверно. Мы ведем отсчет нашего времени от Рождества Христова, но Христос, возможно, родился… за несколько лет до своего «рождения».

Но давайте по порядку. Сначала о переписи, поскольку с нее все начинается и поскольку она никак не могла происходить тогда, когда происходила. Царь Ирод умер в 4 г. до Р. Х., а Квириний стал наместником Сирии лишь в 6 году по Р. Х. и, действительно, между 6 и 7 годом, вместе с Копонием, первым прокуратором Иудеи, провел перепись населения. В то время в Иудее уже не было царя – ни Ирода, ни Архелая, его сына, – и страной правил римский наместник. О переписи, происходившей за несколько лет до Р. Х., в римских источниках не упоминается.

И тут нам на помощь, как ни странно, приходит ехидный критик Евангелия, безбожник Косидовский, который пишет: «Эта перепись не могла проходить так, как описано у Луки. Римлянам незачем было требовать, чтобы люди для переписи приходили в места своего рождения и там регистрировались. Так поступали прежде евреи, у которых жива была традиция двенадцати иудейских колен и которые стремились определить не только число жителей, но и их племенную принадлежность. Римляне же, производя перепись населения, как это делается и в наши дни, регистрировали людей там, где они в данное время проживали, где владели недвижимостью и платили налоги»[103].

Это замечание неожиданно представляет все совершенно в другом свете. Действительно, поначалу римляне проводили раз в пять лет перепись населения. Но постепенно государственная машина разболталась, и это стали делать по мере необходимости. Естественно, новый наместник, получив провинцию, в которой ранее не было прямой римской власти, решил подсчитать, сколько под его рукой имеется населения.

Но до того римляне перепись в Иудее не проводили – у них попросту не было такой необходимости. Дело в том, что за уплату налогов отвечали местные власти. И вот у них-то как раз должна была возникать необходимость время от времени подсчитывать население. Тем более что, кроме римских, жители платили и местные, и храмовые налоги. Кстати, иудейские власти-то как раз вполне могли проводить перепись по родовому принципу, это было для них абсолютно органично.

Так что, вполне возможно, Мария (а вслед за ней и Лука), просто перепутала две переписи: римскую, проходившую в 7 году по Р. Х., и какую-то более старую иудейскую перепись, сведения о которой сгорели вместе с прочими архивами в разрушенном Иерусалиме.

Если эта версия ничем не доказана, то ведь и ничего невозможного в ней тоже нет!

Почти ничем не подтверждается и избиение младенцев в Вифлееме. Хотя такой поступок как раз очень логичен для царя Ирода. А то, что нигде, кроме Евангелия, этот факт не упомянут… да кто в стране, залитой кровью, заметит гибель нескольких десятков малышей в маленьком городке?

Но недавно в одной из книг о чудесах и тайнах, наводнивших наши прилавки, книг, в которые без разбору сваливается все, имеющее хоть какое-то отношение к теме, мне встретилось весьма любопытное упоминание.

«Английские газеты сообщили, что в Израиле возле города Вифлеема обнаружено массовое захоронение младенцев, относящееся к I в. н. э. Специалисты насчитали более ста маленьких тел. Многим из убиенных было всего несколько дней от рождения… Сейчас на месте захоронения ведутся археологические работы, в которых принимают участие ученые и теологи из Ватикана»[104].

Газеты и сами по себе – источник более чем сомнительный, а уж ссылка на них в книге «о тайнах»… Тем не менее информация такая есть, и не стоит проходить мимо нее. Кстати, она дает неожиданный поворот в видении событий. Например, как обычно изображается этот трагический момент в живописи? Воины, врывающиеся в дома, вырывают из рук матерей младенцев, тут же приканчивают их… Если бы все происходило так, это событие вполне могло вызвать очередное восстание, и уж точно, попало бы в историю. Но в этом случае каждый ребенок был бы похоронен отдельно, а массовое захоронение говорит о другом. О том, что детей могли забрать из семей под каким-нибудь предлогом, например, ссылаясь на приказ Ирода, или за недоимки – да мало ли что можно придумать, если очень надо… И уж потом, за городом, их убить и потихоньку закопать. В этом случае утечка информации, конечно, все равно произошла – но уже на уровне слухов.

Хотя, вполне возможно, никакой находки и не было. Газеты – они еще и не то понапишут…

…А вот когда ученые стали исследовать звездное небо, то их ждал сюрприз. Они обнаружили Вифлеемскую звезду! И не просто звезду, а именно такую, которая могла заставить трех восточных магов-астрологов пуститься в дальний путь.

«Все время пред ними шла путеводная звезда, как некогда огненный столб, указывавший путь беглецу Израилю из Египта на берега Чермного моря. Эта звезда, поистине чудесная, не подчинялась общим законам, управляющим небесными телами: она всегда шла впереди их каравана, направляясь по прямой линии к Иерусалиму от востока на северо-запад. Притом же течение ее было постоянно в низших слоях воздуха: низко и близко она шла впереди волхвов, так что они могли следовать за нею; временами она останавливалась, скрываясь за облаками, как бы давая им время для отдыха. По внешнему ее виду одни сравнивали ее с кометою, другие же называли огненным метеором»[105]. Так говорит предание.

Чем же это могло быть на самом деле?

Еще Ориген, в 200 г. по Р. Х., считал, что о Рождестве Христовом возвестила комета. С другой стороны, современные астрономы предположили, что речь могла идти о так называемой «новой» звезде. Но дело в том, что в те времена в Греции, Риме, Вавилоне, Египте, Китае уже велись тщательные наблюдения звездного неба. Ни кометы, ни внезапно вспыхнувшей звезды они не зафиксировали. Да и кроме того, были и другие кометы, время от времени вспыхивали и звезды – почему именно эта комета или звезда должна была указывать на Мессию?

…17 декабря 1603 года великий астроном Иоганн Кеплер сидел за телескопом, наблюдая достаточно редкое явление – соединение двух планет, то есть встречу их в одном градусе долготы, когда они подходят друг к другу так близко, что сливаются в одну. В ту ночь Юпитер и Сатурн соединились в зодиакальном знаке Рыб.

И Кеплер, который был, как водилось в ту эпоху, одновременно астрономом и астрологом, вспомнил: иудейские астрологи считали, что такое соединение является предвестником прихода Мессии. И занялся расчетами – а не могло ли быть на рубеже эпох такого слияния? Астрономия – точная наука, позволяющая рассчитывать путь планет как вперед, так и назад. И Кеплер установил, что незадолго до Рождества Христова выпал год, в который произошли целых три таких соединения.

В 1923 году немецкий ученый Шнабель расшифровал клинописные документы астрологической школы в Сиппаре, в Вавилонии, и нашел свидетельство, что соединение планет было замечено. Юпитер и Сатурн находились в знаке Рыб на протяжении пяти месяцев. Было это в 7 году до Р. Х. Первое сближение планет произошло 29 мая, второе – 3 октября, третье – 4 декабря. Их-то как раз и могли наблюдать евангельские «волхвы».

Кто они такие? В греческом переводе они названы магами. Позднейшее предание возводит их в ранг персидских царей и дает имена: старец, которого звали Мельхиор, потомок Сима, юноша Каспар, из потомков Хама, и Валтасар, мужчина в расцвете сил, потомок Иафета. В Евангелии об этих подробностях нет ни слова, но ясно одно: кто бы ни были эти самые волхвы или маги, в астрологии они разбирались. Причина такого утверждения проста: в те времена нельзя было считаться «магом» и не разбираться в астрологии.

В. Келлер попытался реконструировать древний астрологический прогноз. Вот что у него получилось:

«“Мы видели звезду Его на востоке”, – заявили волхвы. Но такой перевод не совсем точен: в греческом оригинале Евангелия здесь употреблена форма единственного числа “En te anatole” (“на востоке”), тогда как во всех других местах используется форма множественного числа – “anatolai”. Форма единственного числа – “anatole” – имеет специфическое астрономическое значение – наблюдение утреннего гелиакического[106] восхода звезды. Переводчики Нового Завета, по-видимому, не знали этой тонкости.

В правильном переводе 2-й стих 2-й главы Евангелия от Матфея читается так: “Мы видели Его звезду, появившуюся в первых лучах рассвета”. Это в точности соотносится с астрономическими фактами в случае, если рассматриваемое соединение планет и есть “Звезда Волхвов”, Вифлеемская звезда, звезда Рождества.

Но почему древние мудрецы отправились в Палестину, если с таким же успехом они могли наблюдать этот астрономический феномен в Вавилоне?

Восточные звездочеты-астрологи, как известно, придавали каждой звезде особое значение. Согласно учению халдеев, Рыбы – это знак Запада, средиземноморских стран; в иудейской же традиции это знак Израиля и Мессии. Зодиакальный знак Рыб завершает годичный путь Солнца и стоит у истока нового цикла. Поэтому несложно предположить, что волхвы усмотрели в соединении Юпитера и Сатурна в Рыбах знак окончания старой эпохи и начала новой.

Все народы во все времена считали Юпитер счастливой, царственной планетой. Согласно древнееврейской традиции, Сатурн – защитник и покровитель Израиля; Тацит приравнивает его к Богу иудеев. Вавилонская астрология полагала, что эта планета покровительствует землям Сирии и Палестины.

Со времен Навуходоносора в Вавилоне остались жить тысячи евреев. Многие из них учились в Астрологической школе в Сиппаре. Это чудесное свидание Юпитера с Сатурном, защитником Израиля, в знаке “западных стран”, знаке Мессии, должно было до глубины души тронуть иудейских астрологов. Ведь, согласно астрологическому учению, оно указывало на рождение могущественного царя в западной стране, в земле их предков. Чтобы увидеть новорожденного своими глазами, они и отправились в трудное путешествие на запад».[107]

(Эта информация подтверждается и из другого, нехристианского, источника. Иосиф Флавий сообщает, что примерно в это время в Иудее прошел слух, что небесное знамение предвещает приход истинного иудейского царя.)

Можно себе представить, какой переполох при дворе Ирода вызвал этот визит! Ни правителям, ни жителям Иудеи в те времена было не до звездного неба, однако астрологию там, впрочем, как и во всех других странах, уважали. Скорее всего, царь поверил прогнозу – да и кто бы в то время не поверил словам ученых астрологов? Но вот какой могла быть его реакция?

Ирод был не евреем, а идумеянином, что же касается его веры, то о ней говорят религиозные пристрастия царя, от которых сильно пахло язычеством. Приход Мессии не мог обещать ничего, кроме новых беспорядков, а новый царь иудейский напрямую угрожал его власти. Так что это как раз очень логично и очень в его духе – узнать из древнего пророчества, где должен родиться Мессия, а кстати, и проследить за волхвами, а потом попытаться избавиться от младенца простым и радикальным способом: чем выяснять, кто из них тот самый, проще перебить всех.

Так что реально Иисус, получается, родился в 7 году до Р. Х. И что удивительно: в то время Квириний находился в Сирии! По поручению императора он возглавил военную кампанию против горных племен, и именно в Сирии была его резиденция! Так что имя его вполне могло быть на слуху. Ну, а то, что спустя сорок лет все немножко перепуталось – то такое случается и в наши дни календарей и ежедневной хроники, а не только в эпоху, когда года не очень-то и считали, да большая часть населения и читать-то не умела…

Но астрономия указывает и еще кое на что. Когда волхвы ехали из Иерусалима в Вифлеем, на юг, «звезда шла перед ними». Вероятно, это и было третье соединение Юпитера и Сатурна, когда они слились в одну яркую звезду. И было это 4 декабря!

Келлер пишет:

«В вопрос о дате рождения Иисуса могут внести дополнительную ясность не только историки и астрономы, но и метеорологи. Согласно евангелисту Луке, “в той стране были на поле пастухи, которые содержали ночную стражу у стада своего”. Метеорологи произвели точные замеры температуры воздуха близ Хеврона. В этом месте южной части Иудейских нагорий климатические условия такие же, как в Вифлееме, расположенном неподалеку. Температурные значения за три месяца оказались следующие: в декабре – 2,8 градуса; в январе – 1,6 градуса; в феврале – 0,1 градуса… Согласно всей известной информации, климат в Палестине за последние 2000 лет не претерпевал заметных изменений; следовательно, современные метеорологические исследования вполне можно взять за основу.

В период Рождества в Вифлееме ударяет мороз, и скот в такую погоду не отправляют на выпас. Этот факт подкрепляется указанием Талмуда о том, что стада следует выпасать с марта до начала ноября, в течение восьми месяцев.

В наши дни в Палестине и пастухи, и скот в период Рождества остаются в укрытии».[108]

Откуда же взялись современные даты?

О дне поговорим чуть позднее. Сначала о годе.

В 525 году Папа Иоанн I попросил монаха Дионисия по прозвищу Малый сделать новый календарь, который начинался бы от Рождества Христова. Монах-то и напутал. Во-первых, он забыл, что между 1 годом н. э. и 1 годом до н. э. должен быть еще нулевой год, во-вторых, пропустил четыре года, в которые римский император Август правил под собственным именем – Октавиан и, возможно, еще что-то недоучел. Если судить по Вифлеемской звезде, то Иисус должен был родиться в 7 году до н. э.

С датой же получилось еще интереснее. У древних иудеев, как уже говорилось, праздновать день рождения было не принято. Соответственно, и первые христиане, имевшие иудейские корни, не праздновали Рождество. Только во II веке, в полемике с гностиками, по сути отрицавшими то, что Бог стал человеком, был установлен праздник Явления, которым одновременно отмечалось и рождение Христа, и Его крещение. И лишь в середине IV века эти два праздника были разделены. Сначала это произошло в Римской церкви. Крещение, по-прежнему называвшееся еще и Богоявлением, стали праздновать 6 января. А Рождество перенесли на 25 декабря.

Почему именно на это число? Дело в том, что празднование дня зимнего солнцестояния, когда день начинает прибавляться, уходит корнями в очень глубокую древность, и каждая религия отмечает его по-своему. В Риме в эти дни происходили сатурналии – грандиозные празднества в честь бога Сатурна. В те же дни почитатели солнечного бога Митры праздновали рождение своего бога. А как хорошо известно и как доказывают хотя бы метаморфозы, происходящие с нынешним праздником 7 ноября, у народа можно отнять многое, но не праздник! Так что церковь разумно воспользовалась возможностью наполнить старые языческие торжества новым содержанием. Недаром в Рождественских песнопениях о Христе говорится как об «Истинном Солнце».

Вот что об этом пишет журнал «Фома».

«Что касается отношения к языческим культам, то христианство пошло здесь проторенным путем. В истории религий существует такой феномен: когда какая-то религиозная традиция хочет укорениться, то как опору она использует более древние религиозные традиции и праздники. Более того, оказывается, что язык веры (культовый, символический) вообще очень схож в разных религиях. Вся разница в содержании. Богослужение Рождества, используя старые культовые формы, утверждает принципиальную новизну произошедшего события. Христиане верят, что в этот день родился не очередной божок, ответственный за движение Солнца, а Сам Творец солнца. Во времени родился Творец времени, человеком стал Создатель человека. И, что было уж совсем немыслимо для языческой мифологии – для того, чтобы Ему родиться, нужно согласие и участие человека…

Каков же смысл произошедшего? Зачем Бог стал человеком? Уже во II веке св. Ириней Лионский ответил на это вопрос так: “Бог соделался человеком, дабы человек мог стать богом”. Вот уже почти две тысячи лет Церковь в разных формах повторяет эти слова, чтобы выразить сущность христианства. Апостол Павел назвал вочеловечение Бога – его “самоуничижением”, “самоумалением”. Но для того чтобы человек смог взойти на Небо – Небу надо было опуститься на землю».[109]

Христиане празднуют не «день рождения» Бога, а сам факт Рождества. Традиция установила его на место одного из древнейших праздников в истории человечества, тем более что и по сути событие соответствует тому стремлению от тьмы к свету, которое воспевается в этот день. А тот факт, что Иисус, возможно (очень даже возможно!), родился в другой день, самого факта Его рождения не отменяет, не так ли?

…Кстати, на самом деле два евангельских отрывка, вроде бы повествующие о разных событиях, вовсе не противоречат друг другу, а друг друга дополняют. Могло быть, например, и так…

Когда произошла резня в Вифлееме, Иосифа и Марии там уже не было – они вернулись к себе в Назарет. Люди Ирода, само собой, об этом не знали, едва ли им кто-то стал сообщать о родившемся у проезжей пары младенце, да едва ли кто-либо, кроме местной повитухи, и знал об этом. Но потом произошло другое событие, информация о котором непременно должна была дойти до властей: речь идет о встрече на ступенях Иерусалимского храма с Симеоном и Анной. И, если Симеон сказал, что он видел Мессию, Анна же разнесла эту новость по всему Иерусалиму, да еще кто-нибудь из людей, находившихся во дворе храма – а там всегда было полно народу, – знали, что это за пара с младенцем и где они живут… Наверняка это дошло до Ирода, и вот тут уже могло иметь место и бегство в Египет.

Остальные свидетельства о Богородице

В остальном тексте Евангелий о Марии упоминается всего несколько раз. У Матфея и Марка в одном трудном для понимания отрывке:

Евангелие от Марка. 3:31-35.

«И пришли Матерь и братья Его и, стоя вне дома, послали к Нему звать Его.

Около Него сидел народ. И сказали Ему: вот, Матерь Твоя и братья Твои и сестры Твои, вне дома, спрашивают Тебя.

И отвечал им: кто Матерь Моя, и кто братья Мои?

И, обозрев сидящих вокруг Себя, говорит: вот Матерь Моя и братья Мои;

Ибо, кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат и сестра и матерь».

Действительно, трудный момент, и как только его не толковали… В Евангелиях есть два отрывка, косвенным образом перекликающиеся с этим. Во-первых, многих удивляющая фраза Иисуса у Луки (14:26):

«Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником».

И тут нелишне вспомнить, что Евангелие – книга, дважды переведенная, сначала с арамейского на греческий, а потом с греческого на русский.

«Ученые до сих спорят, на каком диалекте арамейского языка говорит Спаситель. Для нас имеет значение то, что все языки семитской группы (языки Ближнего Востока, в том числе и почти утерянный в наши дни арамейский) чрезвычайно образны. Христос использовал это для Своей проповеди. Евангелие написано удивительным, образно-метафорическим языком, полно притч и аллегорий. Даже и в наши дни то, что звучит совершенно естественно для ближневосточного человека, в прямом переводе способно вызвать настоящий шок у европейца, привыкшего к точной и почти безобразной речи. Слово же “ненависть” в Евангелии (впрочем, как и вообще в Библии) в разных контекстах может обозначать различные понятия. В данном контексте, по мнению большинства толкователей Священного Писания, слова “кто не возненавидит…” следовало бы перевести иначе: “кто не предпочтет Бога отцу, матери…”».[110]

Несколько иное толкование этого сюжета дано в… фильме. Это американский фильм «Иисус», экранизация Евангелия от Матфея. И в том смысле, в каком этот отрывок трактует фильм, с ним перекликается сюжет Иоанна, дивная, полная жизни история о браке в Кане Галилейской (Иоанн, 2: 1-12).

«На третий день был брак в Кане Галилейской, и Матерь Иисуса была там.

Был также зван Иисус и ученики Его на брак.

И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: вина нет у них.

Иисус говорит Ей: что Мне и Тебе, Жено? Еще не пришел час Мой.

Матерь Его сказала служителям: что скажет Он вам, то сделайте.

Было же тут шесть каменных водоносов, стоявших по обычаю очищения Иудейского, вмещавших по две или по три меры.

Иисус говорит им: наполните сосуды водою. И наполнили их до верха.

И говорит им: теперь почерпните и несите к распорядителю пира. И понесли.

Когда же распорядитель отведал воды, сделавшейся вином, – а он не знал, откуда это вино, знали только служители, почерпавшие воду, – тогда распорядитель зовет жениха

И говорит ему: всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее вино сберег доселе.

Так положил Иисус начало чудесам в Кане Галилейской и явил славу Свою; и уверовали в Него ученики Его.

После сего пришел Он в Капернаум, Сам и Матерь Его, и братья Его, и ученики Его; и там пробыли немного дней».

Это тот редкий случай, когда Иисус говорит одно, а делает другое. Он недоволен, но все же выполняет просьбу Своей Матери. Более того, Мария знает, что просьба будет выполнена, с такой уверенностью Она отдает распоряжение слугам.

Американские баптисты в своем фильме трактовали тот сложный эпизод очень просто. Иисус произносит Свою фразу о том, кто Ему брат, и сестра, и Матерь, а потом… улыбается и идет к двери…

…И в последний раз Мария появляется в самом конце Евангелия от Иоанна:

«При кресте Иисуса стояли Матерь Его, и сестра Матери Его Мария Клеопова, и Мария Магдалина.

Иисус, увидев Матерь и ученика тут стоящего, которого любил, говорит Матери Своей: Жено! Се, сын Твой.

Потом говорит ученику: се, Матерь твоя. И с этого времени ученик сей взял Ее к себе».

Отец Константин Пархоменко: Однажды, когда я учился в Духовной семинарии, в какой-то из праздников, посвященных Божией Матери, я слышал проповедь архиепископа Михаила (Мудьюгина).

Владыка говорил о Божией Матери, о Ее роли в деле спасения человечества. И на Божию Матерь он взглянул под новым для меня углом зрения. Владыка Михаил сказал: да, Мария была Матерью для Сына Божьего. Но что такое мать? Только ли та, которая родила? Нет, больше! Мать – это та, которая вырастила, воспитала, научила первым словам, научила отношению к окружающему миру к окружающим людям. Протоиерей Георгий Флоровский пишет: «Ребенок Марии был Богом. Однако исключительность ситуации не умалила духовную сторону Ее материнства, так же как Божество Иисуса не мешало Ему быть истинным человеком и испытывать сыновние чувства в ответ на Ее материнскую любовь. И это не бессмысленные рассуждения. Недопустимо вторгаться в священную тайну уникальных, неизреченных отношений Матери и Ее Божественного Сына. Но еще менее допустимо обходить эту тайну совершенным молчанием. Так или иначе, жалким убожеством было бы видеть в Матери Господа лишь физический инструмент для облечения Его плотью. Такой взгляд не только узок и кощунствен – он с самых древних времен формально отвергнут Церковью. Богоматерь – не “канал”, по которому появился на свет Господь, но истинная Мать». А Мать – это та, которую связывают с ребенком узы любви и нежности. Мать – та, которая воспитывает ребенка, оберегает его, направляет в жизни, пока ребенок не вырастет.

Западный богослов кардинал Ньюмен как-то написал: «Если уж мы свыклись с тем утверждением, что Мария родила, а затем кормила и носила на руках Предвечного, ставшего ребенком, то можно ли чем остановить всё более стремительную лавину мыслей и догадок, вызванных осознанием этого факта? Какой трепет и изумление охватывает нас при мысли, что творение так приблизилось к Сущности Божества!» Бояться этих мыслей не следует. Их следует содержать в критической чистоте и трезвости, сверять с учением Церкви, однако не надо бояться думать об этом.

Из Евангелия мы узнаем о том, каким был Христос. Его душа была поэтичной и нежной. Он восхищался полевыми цветами, для Него их красота была лучше всех нарядов легендарного Соломона. Он любил Иерусалим и грустил, когда представлял его разрушение. Христос имел друзей и ценил дружбу, он плакал над могилой Своего друга Лазаря. Но Христос не был сентиментальным мечтателем. Он прекрасно видел, что такое добро и что такое грех. Он обличал и искоренял грех. Вспомним, с какой силой Спаситель изгоняет с территории Иерусалимского храма торговцев…

Во Христе сочетались и мягкость и сила; читая Евангелие, мы словно видим перед собою по-человечески развитого, умного, серьезного и доброго молодого мужчину.

Мы не говорим сейчас о Его Божественной стороне. Однако воспитание и формирование характера – это то, что воспитывается на земле, в любом человеке. И значит, развитием этой стороны занималась Его Мать.

И когда Христос, умирая мучительной смертью, с Креста благословляет Богородицу быть Матерью над Его учениками, это говорит о том, что Христос желает всем такую Мать, какая была у Него…

Интермедия

Рождество – не просто рождение

Христос родился две тысячи лет назад, и две тысячи лет человечество спорит о Нем. Еще в первые века христианства немало смущения в умы внесли споры о том, сколько в Нем было Божественного и сколько человеческого. Христиане говорят, что Он – Богочеловек. Но что это такое – Богочеловек? И что случилось, когда Он пришел на землю?

Об этом говорит в одной из своих проповедей митрополит Антоний Сурожский.

«Каждый из нас вступает в мир из полного небытия; как говорит Евангелие от Иоанна, по человеческой воле, а порой по человеческой похоти… С первого мгновения нашего существования мы не только существуем – мы живем. Потому что каковы бы ни были обстоятельства нашего зачатия, нашего рождения, мы рождаемся как икона, как образ, и Бог дает нам жизнь и благодать. А жизнь – всегда Божия жизнь, это дыхание Божие в нас. И мы призваны расти и расти…

Каковы бы ни были обстоятельства нашего вступления в жизнь, в мир, но, вступив, мы зажглись, как свеча, мы явились, как икона, которая должна постепенно проявиться все богаче, ярче и быть славой, сиянием и присутствием Божиим…

Но не так рождается Сын Божий. Мы из небытия рождаемся во временную, преходящую жизнь, в которой постепенно мы вырастаем в вечную жизнь. Христос не так рождается; Сын Божий, Который является светом мира, Который является жизнью самой, вступает в мир, чтобы подвергнуться всем ограничениям тварности. Он вступает в изуродованный мир, куда человеческий грех внес злобу, жадность, страдание, страх, ненависть и, в конечном итоге, смерть. Смерть говорит нам о том, что этот мир – не полностью, но в значительной мере – порабощен Сатане, противнику Божию… И поскольку смерть властвует, царствует на земле, наша земля, преданная человеческим грехом во власть Сатаны, стонет под этой властью. И Христос в этот мир, который под властью врага, вступает как младенец, вступает со всей беззащитностью новорожденного младенца, со всей уязвимостью, со всем бессилием; и как всякий младенец или, просто говоря, – как самая любовь, человеческая и божественная, вступая в этот мир, Он отдается полностью во власть тех, кто Его окружает: под защиту их любви или под удары их ненависти, или во власть их холодного безразличия.

Христос рождается с тем, чтобы умереть, потому что Он любовью захотел стать одним из нас. Святой Максим Исповедник говорит, что с самого мгновения зачатия – потому что человеческая природа во Христе нераздельно, неразлучно соединилась с Божеством Его – он был бессмертен, Он был за пределом власти Сатаны и что Он, по любви к нам, чтобы все с нами разделить без остатка, кроме нашей греховности, нашей обезбоженности, берет на Себя все последствия греха: и холод, и голод, и обездоленность, и оставленность, и ненависть людей, их непонимание; и дальше – отречение Петра, предательство Иуды, холодное безразличие распинателей, телесную муку и, в конечном итоге, самое страшное, единственное страшное, что только может быть: потерю чувства Бога, потерю того, что Он с Ним един: Боже Мой, Боже Мой! Для чего ты Меня оставил?

Это крик всего человечества в Нем; потому что мы все переживаем то, что мы называем богооставленностью, – будто Бог нас оставил, тогда как на самом деле мы должны были бы говорить о том, что мы оставили Бога, что мы Его забыли, что мы от Него отвернулись, что мы вывели Его из предела собственной жизни. Но это – наша греховность, во Христе этой греховности нет; и поэтому Он не теряет Бога, вернее, не Он отворачивается от Бога, а Он принимает на Себя нашу богооставленность и умирает от нее. Христос вступает в жизнь для того, чтобы вынести все, что человек вызвал своим грехом, все с нами разделить, и Своим Воскресением, победой любви и жизни над смертью раскрыть перед нами врата вечной жизни. Это не какие-то врата, о которых мы можем картинно думать; Христос о Себе сказал: Я – дверь. Он является этими вратами вечной жизни, потому что Он, Вечная Жизнь, вступил в предел смерти, обезбоженности, зла, и теперь, с Его воплощением, Бог и человек неразлучны в Нем, и через Него (и, хоть отчасти, через нас) Бог присутствует и в истории человечества, и во всем созданном Им мире. Когда все человечество станет на Страшный суд, когда каждый из нас будет вызван по имени, один из нас будет Иисус Христос, Сын Божий, Сын Человеческий. Воплощением Христа история мира теперь неразлучна с тайной Божией. Тем, что Слово стало плотью, тем, что Сын Божий стал Сыном Человеческим, Бог стал как бы неотрывной частью человечества…

И что же это говорит каждому из нас? Бог стал человеком; это значит, что человек так бездонно глубок, в нем такой простор, что он может быть не только местом Боговселения, как бы храмом, но он может так соединиться с Богом, что все в нем становится Божественным. В воплощении все во Христе было пронизано огнем Божества; и Максим Исповедник мог сказать, что соединение Божества и человечества в Нем подобно соединению огня с мечом, который вложен в пламя и так пронизан огнем, что можно резать огнем и жечь железом… Вот на что человек способен; на что способны наша плоть, наш ум, наши живые чувства, все наше существо; и не только способны, но это является прямым призванием нашим и говорит о том, что быть подлинно человеком, пребывать в полноте человечности значит соединиться с Богом, подобно тому, как человек и Бог соединены между собою во Христе…

…Я теперь хочу оставить вас подумать о Христе, подумать о себе: перед лицом такой любви остаюсь ли я холоден, безразличен? Как могу я так спокойно жить землей, забывая небо, когда Бог пришел на землю, чтобы эта земля и небо соединились, и мы стали бы уже на земле как бы небожителями, посланниками с неба, чтобы град человеческий стал градом Божиим?»[111]

ЧАСТЬ 2. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ – МИР

От автора

Все это очень хорошо, замечательно и воистину прекрасно. Но читатель вправе спросить: а какое отношение все вышеизложенное имеет к той церкви, мимо которой он каждый день ходит на работу? К золотым куполам, крестам, свечкам, сердитым старухам, молитвенным правилам и канонам, которые его соседка вычитывает – слово-то какое! – и многому, многому другому. И какое отношение евангельская Богоматерь, что говорила о Себе, как о нищей, имеет к той иконе, которая стоит на почетном месте в церкви, в золотом окладе. Как соотнести одно с другим?

Вопрос трудный – если свести вместе концы двухтысячелетнего отрезка времени и удивленно смотреть, как они не совпадают. И очень простой – если вспомнить, что между этими концами лежат две тысячи лет. На протяжении которых мир менялся, Церковь получала и решала новые и новые задачи, меняла мир и изменялась вместе с ним, что-то давала ему и что-то брала от него. За две тысячи лет много чего наросло, и надо уметь найти за всем этим основу. Можно и не найти. А можно и не искать вовсе…

И еще более простой, если вспомнить, что мы не имеем права требовать от Бога религии только для себя. Православие тем и замечательно, что в нем находят что-то свое и высоколобый интеллектуал, и полуграмотная старуха, и неплохо бы уважать право друг друга верить по-своему. Хотя иной раз бывает очень трудно ужиться внутри одного храма с человеком, который думает и чувствует иначе, при том что он наш современник, а значит, не так уж и отличается от нас. По крайней мере, житель Римской империи I века по Р. Х. или византийский землепашец отличается куда больше.

Забавный пример на эту тему приводит отец Андрей Кураев.

«Вот вполне типическая сценка. В храм приходит женщина и просит освятить квартиру. Представим, что ей попался либерально и философски мыслящий батюшка. “Освятить квартиру? Ну, зачем же сводить христианство к обрядам? Вы Евангелие читали?” – “Да читала когда-то… Но придите, освятите мне квартиру!” – “Так, может, походите к нам на библейские чтения при нашем храме?” – “Да я ходила однажды… Но, понимаете, мне нужно сейчас квартиру освятить”. – “Ну что там у вас с квартирой?” – “Да, знаете ли, что-то неладное стало у нас твориться… Мы тут Новый год встречали по восточному календарю. Ну, как водится, все подобрали по гороскопу, на славу отметили… Только вот после этого что-то тяжело в доме стало находиться. Барабашка какая-то завелась” – “Ну что вы, в самом деле, всяким суевериям доверяете. Вы почитайте что-нибудь о христианской философии…” – “Батюшка, да я пробовала. Читала. Но философии эта барабашка не боится. Вы лучше со святой водой к нам зайдите!”»[112]

Ну и кто из них прав? Философские книжки неплохо бы почитать, но боюсь, что прихожанке это будет не в коня корм, а барабашка – то есть бес – существо вполне реальное и пренеприятнейше пакостит. Кстати, философии он и вправду не боится, зато на окропление святой водой очень обижается. Но и без философии никак, а то еще забудем, почему вода – святая и чего, собственно, барабашка боится, и получится у нас самое дремучее язычество, изгнание беса магией…

А если представить себе, сколько их было за две тысячи лет – людей другого времени, иногда совсем непохожих на нас, и все находили в Православии что-то свое и привносили в него что-то свое. До нас здесь прошли крестьяне и ремесленники, рабы и философы, евреи, эллины, римляне, византийцы, русские времен Киева, Москвы и Российской империи… А Православная Церковь в основе своей формировалась еще до крещения Руси, то есть наши предки в этом процессе даже не участвовали!

А кроме того, надо учитывать, что в жизни Церкви не было легких времен. Причем за две тысячи лет ее истории их не было никогда, каждый шаг давался потом, слезами и кровью. И если кто думает, что на этом пути не было ошибок и заблуждений, а лишь победы и «колебания генеральной линии», то он явно знакомился с историей Церкви по нравоучительным брошюркам «для народа». Чтобы убедиться, как все обстоит на самом деле, достаточно почитать хотя бы книги протоиерея Александра Шмемана – он очень красочно описывает, через какие тернии лежит путь к звездам и какие звери водятся в этих терниях.

Так что перед тем как что-то осуждать или отбрасывать, надо понять. Говоря словами молитвы Симеона Нового Богослова, «веси[113]зол множество, веси и струпы моя, и язвы зриши моя: но и веру веси, и произволение зриши, и воздыхание слышиши».

И еще: мы привыкли воспринимать историю Церкви, как данность. Но если вдуматься, то ведь вся она есть история невозможного. Невозможным было само учение – неожиданное, небывалое, идущее против всего, что было принято миром – как говорил апостол Павел, «для иудеев соблазн, для эллинов безумие». И вдруг это учение начало с невероятной быстротой приобретать себе сторонников по всей Римской империи, причем, вопреки «соблазнам и безумиям», среди всех народов, религий и всех слоев населения.

Невозможной была и ее история. Одна из многих крохотных иудейских сект, она не должна была, не могла распространиться широко – и тем не менее распространилась. На ее пути было как минимум три смертельных испытания, в которых она не должна была уцелеть – и тем не менее уцелела. То, что должно было убить ее, служило к укреплению, но то, что вроде бы служило к укреплению, ставило на грань гибели.

Невозможным было и еще одно – знание будущего. Как ветхозаветные пророчества имели двойной смысл, так и испытания, нестроения, церковные смуты тоже имели двойной смысл: сиюминутный и обращенный в далекое будущее, причем с таким точным знанием этого будущего, какое и не снилось никакому Нострадамусу.

«Невозможное человеку возможно Богу». Вся история новозаветной Церкви так явно и открыто совершается Божьим промыслом, что лишь привычка мешает нам увидеть это. Человек слишком быстро привыкает к чудесам и начинает видеть в них естественный ход вещей.

Постоянная борьба как скрытая, так и явная, и, вопреки всем человеческим расчетам, исполнение самых смелых ветхозаветных пророчеств, согласно которым, Христос станет «превыше всех царей земли» – на этом фоне будет разворачиваться дальнейшее действие, которое приведет к становлению такой церкви, какую мы знаем…

Глава 5. Идущие неисповедимым путем

(Немного о христианской церкви)

И благословятся в тебе все племена земные.

Обещание Господа Аврааму. Бытие. 12:3.

Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века.

Матф. 28:19-20

История христианской церкви как церкви всемирной началась уже в день Пятидесятницы, когда апостолы, под воздействием Святого Духа, заговорили на разных языках. Все, что произошло после этого, разворачивается уже совершенно на другой сцене. Мир стал другим, хотя сам он об этом еще и не знал.

Первоначально христианство распространялось по каналам, связывающим еврейскую диаспору. Но ведь Спасителя ждали не только иудеи. Его, хотя и неосознанно, ждало и языческое население многомиллионной Римской империи.

Это было время религиозного кризиса и религиозной смуты. Принято думать, что человечество к тому времени выросло из язычества, как ребенок вырастает из детской одежды. Но на самом деле это было не так, и язычество нельзя назвать детской религией человечества. Это было в корне иное мировоззрение, вселенная, жизнь в которой определялась иными законами.

«Мы думаем об язычестве, как о примитивном “идолопоклонстве”, и считаем победу над ним Церкви чем-то простым и очевидным, – пишет протоиерей Александр Шмеман. – Но за “идолопоклонством” скрывается… очень особое и целостное восприятие мира, глубоко укорененный в человеке комплекс идей и верований, уничтожить который было совсем нелегко (целиком он не уничтожен и сейчас, через две тысячи лет после появления христианства).[114] В самой общей и упрощенной форме миросозерцание это можно определить, как подчинение человека иррациональным силам, которые он ощущает в природе, понимание мира и жизни в нем, как “судьбы”, зависящей от этих сил. Человек может так или иначе “умилостивить” эти силы, откупиться от них – жертвой, культом, до некоторой степени он даже управляет ими – “магией”, но не может осмыслить их и тем паче освободиться от них. Всё его отношение к миру определено страхом и чувством зависимости от таинственной власти, он “заклинает”, “заговаривает” ее, но от этого она не становится ни осмысленной, ни благой».[115]

На философском уровне эти силы определялись философскими категориями, на низовом – человек творил богов по своему образу и подобию, причем в худшем их варианте: капризные, жестокие, переменчивые боги самовластно вершили судьбы людей. Их можно было попытаться задобрить, но и только. Между Олимпом и землей не было не только любви, но даже элементарной честности, а просто более сильные (боги), играли менее сильными (людьми) в свои «олимпийские» шахматы.

Мы их можем понять, как никто, наверное, за все две тысячи лет христианства. Материализм, в поклонении которому выросло большинство из нас, вернул человека в то, уже подзабытое, положение муравья у подножья горы, песчинки меж сталкивающихся галактик, беспомощного существа, от которого ничто в этом мире по большому счету не зависит. В какой-то мере «откупиться» можно было с помощью правил техники безопасности и ОБЖ, а место магии заступила наука, но мера эта была очень мала. Нет, это был совсем неплохой мир – веселый и сытый, но в какой-то момент он вдруг оборачивался ужасом и безысходностью.

Нам есть куда уйти, но в дохристианские времена этот мир был единственным миром для миллионов людей. Конечно, никуда не денешься – приходилось принимать такой порядок вещей, другого-то не было. Но все больше людям хотелось чего-то иного. Чего – непонятно, но, как пел две тысячи лет спустя русский рок-певец, «я возьму свое там, где я увижу свое». Самое главное и самое трудное было именно – увидеть.

Ну так вот: две тысячи лет назад наступили времена, когда язычество народов Римской империи зашло в тупик. Боги умножились до невообразимого количества. Историки, как анекдот, приводят тот факт, что в Римском пантеоне за двери отвечали три божества: одно за саму дверь, одно за петли и еще одно за порог. Но анекдот анекдотом – а если хочешь, чтобы дверь работала исправно, жертвы-то надо приносить всем! И все сильнее росло чувство безысходности и смутное ощущение того, что во всем этом есть что-то неправильное. Обряды становились формальными, удовлетворения от них не наступало, да и жизнь не улучшалась. Люди ждали перемен, хотя и непонятно, каких, – но ощущение было: что что-то должно случиться.

«За внешним блеском и благополучием нарастает глубокий духовный кризис, – пишет отец Александр Шмеман. – Переплавляются вековые устои жизни, оказываются несостоятельными древние верования и традиции. Человек уже не удовлетворяется больше национально-бытовыми богами, ограждавшими замкнутый кругозор города, рода, племени. На смену им приходит скепсис и разочарование, и многие уже ищут новой духовной пищи в восточных “мистериях”, которые мутной волной заливают Империю. В центре Рима строятся храмы Изиды, Кибелы, Диониса, в них совершаются таинственные обряды, несущие в себе обещание бессмертия и обновления. От религии хотят теперь уже не только помощи в житейских делах; в ней жаждут получить спасение от страдания, от зла, от страха смерти. Это эпоха предчувствия и ожиданий: “одна Империя, один мировой язык, одна культура, одно общее развитие в сторону монотеизма и одна тоска по спасителю” – так описал Гарнак обстановку, в которой начинается развитие христианства».[116]

Те из нас, кто вырос язычником… простите, материалистом, и стал христианином в зрелом возрасте, должны помнить и потрясение, испытанное от соприкосновения со словом и личностью Христа. Вроде бы в Евангелиях (по крайней мере, на первый взгляд) говорилось то же, что написано было в «Моральном кодексе строителя коммунизма», но, выражаясь современным языком, энергетика была другая. Это еще одна невозможная вещь – текст двухтысячелетней давности, изложенный по памяти спустя десятилетия, двойной перевод – сначала на греческий, потом на русский – а какая сила и правда!

…Иудеи, те, что стали христианами, приняли Христа легко. Им достаточно было убедиться в исполнении пророчеств. Правда, Мессия и Его Царство оказались не такими, какими ожидали, – так ведь, говоря словами Книги Иова: «Так, я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал». То есть пути Господни неисповедимы, или, говоря еще проще, Ему виднее… Те иудеи, которые не приняли Христа, продолжали ждать своего Мессию, и для них христианство и вправду было соблазном – но многие поверили. А что самое главное – христианство лежало в русле их религии, было для них органичным.

Но язычники не имели понятия о Мессии, и для них Христос стал Спасителем – от безысходности жизни и ужаса смерти. Сначала им надо было принять монотеизм, то есть Единого Бога, потом понять иудейскую веру, а уж потом узнать Христа. Потрясение было столь сильным, что ценилось превыше всего. Мир отступал, и оставалось обретенное чудо – многие из нас еще помнят это чувство.

Спасение не бывает массовым, оно строго индивидуально, а уж в первые-то века и подавно. Первые христиане были не зваными, а избранными, теми из миллионов жителей Империи, что лучше всех способны были воспринять Слово – Бог избирал их и вел, каждого своим путем. Но потрясение было у всех. И ранняя Церковь настолько счастлива обретенным спасением, настолько полна собой – несмотря на все чисто человеческие нестроения, что нет ничего удивительного в том, что она не слишком-то интересовалась окружающим миром. Точнее, интересовалась, но только в одном аспекте – свидетельствовать другим о том, что произошло с нею.

Окружающие удивлялись. Ну, Бог, ну и что? Мало, что ли, на небе богов? Чему они так радуются? Это с одной стороны, а с другой… В то время слишком многие философы рассматривали тело, как темницу души, а мир – как сплошную скверну. Прагматическому же сознанию простых людей было непонятно, зачем Бог спустился с неба в эту грязь, зачем Он стал человеком? К чему господину становиться рабом и выкупать прочих рабов собственной жизнью, если он может просто отпустить их всех на волю? Для язычников все это и вправду казалось нелепостью, безумием. Да и что это за церковь такая – без храмов, с тайными собраниями, на которые не допускают посторонних? Чем они там занимаются? Чем, чем?! Пьют кровь своего Бога?!! Христиане были непонятны, а значит, опасны.

Испытание огнем

Христиане были непонятны, а значит, опасны. Раньше языческих церквей, раньше правителей на них ополчилась суеверная толпа. Поползли самые жуткие слухи – об оргиях, о ритуальных убийствах в их среде, о том, что на своих встречах они занимаются кровосмесительством и каннибализмом. Все это еще сыграет свою роль, когда Нерон после пожара Рима станет искать себе «козла отпущения». Хотя причины последующих трехвековых гонений были не в этом.

Да, христиане были непонятны и могли казаться опасными – для толпы. Но ведь они, в общем-то, ничего особо противозаконного не совершали – это с одной стороны, а с другой – мало ли было в тогдашней Римской империи эзотерических культов? Те же митраисты, например, тоже были замкнутым сообществом, ну и что?

Но имелись и другие аспекты. Первый из них относился к религиозной политике Римской империи. Это было государство самой широкой веротерпимости – если только культ не призывал к мятежу и не подрывал нравственности. Но сосуществование разных религий в одном государстве требовало некоторых ограничений. Поэтому власти следили за тем, чтобы эти религии держались в национальных рамках, и не приветствовали прозелитизм, то есть перемену веры. Кроме того, очень важное значение имела древность культа. Поэтому, например, терпели иудеев, хотя и считали их обряды странными и грязными – но их религия была очень древняя и тем самым достойна уважения. Однако когда иудеи стали обращать в свою веру римлян, разразился колоссальный скандал.

Кроме того, Рим имел свою национально-политическую религию, исповедовать которую были обязаны все без исключения. Это был культ императора. Житель Империи имел право верить в любого бога – да хоть во всех сразу, если денег не жаль! – но его гражданской обязанностью было совершить жертвоприношение перед статуей императора. Это было чисто формальным выражением лояльности, ну как… сходить на первомайскую демонстрацию. Едва ли средний житель СССР понял бы человека, который не вышел на демонстрацию не потому, что ему лень, а из неких высоких соображений. Так же и язычник не понимал христианина.

Впрочем, и тут иудеи находились в особенном положении. С ними власти попросту не связывались – до определенного времени, а именно до 66 года, когда началось колоссальное восстание в Иудее, закончившееся разрушением Иерусалима. И одним из естественных выводов из этой истории не могла не стать простая мысль: вот что бывает, когда кому-либо разрешают не поклоняться императору.

А теперь посмотрим, кем были христиане для римских властей. Это была новая религия, а значит, очень и очень сомнительная. Более того, она откололась от иудаизма – а иудеев средний житель Империи презирал и не любил – и даже с иудеями христиане находились во вражде. Основатель их религии был государственным преступником, по всей видимости, иудейским мятежником, которые давно стали притчей во языцех для всего административного аппарата Рима. Сами они вызывающим образом заявляли о своей нелояльности, отказываясь приносить жертвы императору. И, наконец, занимались самым широким прозелитизмом, обращая в свою веру всех без разбору. В общем, не зря Нерон взвалил вину за пожар Рима именно на них – он знал, что делал.

Для любого римского чиновника христиане были потенциально опасной организацией, и время от времени власти об этом вспоминали. Но, поскольку реально они не делали ничего недозволенного, то большей частью власти о них все-таки забывали.

Все началось с пожара Рима. Подозрения пали на непопулярного к тому времени императора Нерона, и тот, чтобы снять их с себя, обвинил в поджоге христиан. Дальше все разворачивалось по известной схеме. «Сначала были схвачены те, которые признавали себя христианами, а затем, по их указанию, захвачено было множество лиц, которых и уличали не столько в поджоге, сколько в ненависти к человеческому роду», – пишет римский историк Тацит. По примеру Рима и в некоторых провинциях также прошли гонения на христиан.

Гонения быстро утихли, и почти двадцать лет все было спокойно. Затем император Домициан объявил всех, не принимающих участия в его культе, изменниками. Но по-настоящему правовую базу под гонения подвел следующий император – разумный и просвещенный Траян (который, кстати, к собственному обожествлению относился со скептической ухмылкой). Сделал он это в ходе обсуждения проблемы со своим другом Каем Плинием Секундом (известным как Плиний Младший), который был наместником в Вифинии, в Малой Азии.

Причины особого интереса наместника к этому вопросу были чрезвычайно серьезны. Число христиан в его провинции умножилось, результатом чего стало уменьшение числа язычников. Это сказалось на финансовых делах жреческих кругов и торговцев, которые и принесли жалобу наместнику. Тот принял меры: казнил наиболее видных христиан, не имевших римского гражданства, граждан Рима отправил в столицу, а затем занялся выяснением правовой стороны вопроса. Император своим письмом дал ему совершенно точные инструкции. Христиан следует преследовать за сам факт того, что они – христиане, но при этом в точности соблюдать все нормы права. Государственного обвинения в Римской империи не существовало, против каждого человека должен был выступить частный обвинитель. Кроме того, если донос оказывался клеветническим, то доносчик приговаривался к тому же наказанию, которое полагалось обвиняемому, так что доносительство было делом опасным. Когда против человека поступает обвинение в христианстве, то он может оправдаться, если публично заявит, что это не так, и докажет это, поклонившись римским богам. В противном случае он должен быть казнен. (Еще один просвещенный император-философ – Марк Аврелий внес свой вклад в гонения, приказав не просто убивать христиан, но пытать их до смерти. Интересное все-таки сословие – интеллигенция.)

Как видим, гонения были делом обоюдоострым, опасным и для доносчиков, и для жертв. Да и наместникам было невыгодно устраивать в своих провинциях массовые казни без крайней необходимости. Так что обвинением пользовались «с разбором». Жертвами чаще всего становились люди, во-первых, видные, во-вторых, те, чья приверженность христианству не вызывала сомнений. Гонения не были тотальными, однако с тех пор над каждым христианином, без различия пола и возраста, висел меч.

«Трудно недооценить весь ужас положения, – пишет профессор богословия Александр Дворкин. – Каждый член Церкви знал, что один донос на него значил смерть. Вступая в христианскую общину, человек как бы селился в камере смертников, где наказание в любой момент могло привестись в исполнение. Отныне, в течение двух столетий, жизнь Церкви измеряется кровью мучеников. В каждый данный период их было больше или меньше, но цепь эта не прерывалась никогда».[117]

Иудеи предпочитали смерть отступничеству, но христиане и тут сделали шаг в совершенно невозможную сторону. Еще со времен Нерона Церковь восприняла гонения как исполнение слов Спасителя: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня». Тем более что христианская церковь с самого своего основания пребывала в постоянном напряженном ожидании скорого конца света, и не могла не устать от этого ожидания. Напряжение должно было как-то разрешиться, и оно разрешилось – жаждой мученичества. Об этом говорит Александр Дворкин в интервью, посвященном роману Генрика Сенкевича «Камо грядеши» – одному из самых знаменитых литературных произведений о христианстве.

«Наверное, самым вопиющим диссонансом в книге звучит ее концовка. Необходимый для мыльной оперы happy end, когда влюбленные воссоединяются… коренным образом противоречит всему пафосу раннего христианства, для которого был лишь один happy end – мученическая кончина. Сегодняшнему человеку воспринять это очень сложно, но ранняя Церковь жила одним порывом: быть свидетелем о Христе и не отступиться от Него даже пред лицом мучений и смерти. Христиане превыше всего стремились быть со Христом и перейти от жизни временной к жизни вечной…

Менее чем полувеком позже священномученик Игнатий Богоносец, в узах влекомый в Рим на арену, где он будет растерзан львами, писал: “Я пишу церквам и всем сказываю, что добровольно умираю за Бога… Оставьте меня быть пищей зверей и посредством их достигнуть Бога. Я пшеница Божия: пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым… В полной жизни выражаю я свое горячее желание смерти… Если я пострадаю – буду отпущенником Иисуса и воскресну в Нем свободным. Теперь же в узах своих я учу не желать ничего мирского и суетного… Ни видимое, ни невидимое, ничто не удержит меня прийти к Иисусу Христу. Огонь и крест, толпы зверей, рассечения, расторжения, раздробления костей, отсечение членов, сокрушение всего тела, лютые муки Диавола придут на меня, – только бы достигнуть мне Христа… Мои земные страсти распяты, и живая вода, струящаяся во мне, говорит: приди к Отцу. Я не хочу больше жить земной жизнью…”

Св. Игнатий и жизнью и смертью своей свидетельствовал, что его Господь воистину “смертию смерть попрал”. Именно такое свидетельство об Истине позволило христианам завоевать мир, ибо кровь мучеников, по слову Тертуллиана, являлась семенем христианства»[118]. (Кстати, слово μάρτιρος, которое на русский язык переводится как «мученик», по-гречески значит «свидетель».)

Доходило до того, что особо экзальтированные натуры откровенно провоцировали власти, напрашиваясь на мученичество. В некоторых случаях это принимало такой массовый характер, что Церковь стала расценивать подобное поведение как самоубийство.

Однако гонения все же были эпизодическими. Они зависели от конкретных людей, становившихся доносчиками, а также от местных властей, которые могли давать ход доносам, а могли и не давать. Если существование христиан не влияло на жизнь провинции, как при Плинии Младшем, и не случалось неурожаев, войн и стихийных бедствий, в которых их было удобно обвинить, то у властей что – других забот не было? Но сплошь и рядом казни христиан требовала толпа. Суеверная чернь видела причину всех неудач и неприятностей – от засухи до войны – в том, что «эти отщепенцы не поклоняются нашим богам».

Пример такого отношения мы видим в рассказе о мученике Поликарпе, епископе Смирнском. Произошло это в середине II века, в 156 году, когда начались гонения в Смирне. Не совсем понятно, кто стал их инициатором, но уж явно не местные власти. Известно, что смерти Поликарпа требовала толпа. Сначала муниципальные чиновники, а потом и проконсул убеждали 86-летнего епископа спасти себе жизнь. «Проконсул обратился к нему с положенными словами увещевания: “Пожалей свой почтенный возраст и не доводи дело до своей погибели: поклянись гением кесаря, одумайся, скажи: смерть безбожным”. Поликарп отказался, хотя консул, по существу, сознательно предложил ему уловку: епископ мог бы сказать “смерть безбожным”, вкладывая в эти слова свой смысл… “Поклянись гением кесаря, – предложил консул, – и похули Христа”. “86 лет я служу Ему, – отвечал Поликарп, – и никакой обиды не претерпел от Него. Как же я могу похулить Царя моего, Который спас меня?”

Проконсул продолжал склонять Поликарпа к отречению, предлагая самую мягкую его форму; он даже не требовал жертвоприношения: “Поклянись же гением кесаря, и я отпущу тебя”. Св. Поликарп ответил прямо: “Напрасно ты делаешь вид, что не понимаешь меня, предлагая поклясться гением кесаря. Если ты не хочешь понять меня, то я скажу тебе явно: я христианин. А если желаешь узнать, что такое христианин, то назначь особый день и выслушай меня”. Проконсул взглянул на толпу и сказал: “Убеди народ”. – “Лишь тебе, – ответил епископ, – я оказываю честь говорить с тобою, уважая в тебе представителя Богом поставленной власти, а этих я не считаю достойными, чтобы оправдываться перед ними”».[119]

Из этого отрывка ясно видно, что проконсул не желает смерти христианского епископа. Судить и казнить Поликарпа его вынуждает толпа. Пройдет триста – четыреста лет, и та же толпа черни станет требовать уже казни язычников, которых императорские наместники будут пытаться защитить от нее.

Но все же такое отношение к мученичеству за Христа не было правилом для всех. Оно было примером, образцом того, как должно себя вести. Но, если даже отвлечься от того, что далеко не всякий человек способен выдержать пытки и страх мучительной смерти, у большинства обреченных на смерть были родители, семья, дети. И заповедь «блаженны вы, когда будут гнать вас» во многих сердцах не могла не вступить в конфликт с заповедью о любви к ближнему. Как же они без меня – без отца, сына, без кормильца? Да и апостол Павел говорил, что «идол в мире есть ничто», а значит, и жертвоприношение ему ничего не значит. Например, в Испании в конце III века были христиане, вообще служившие жрецами культа императора.

Если история Церкви много говорит о мучениках, то в ней, как оно обычно и бывает в истории, очень мало сказано о судьбе тех, кто не выдержал, отрекся. Что было потом с ними – мы можем только гадать. В то время принесение жертвы императору означало отпадение от Церкви. Но возможно ли было воссоединение? Еще в начале II века христианский писатель Ерм пишет: «Если кто-либо, поддавшись искушению Диавола, согрешит, он имеет перед собой одно покаяние, если же он падает до бесконечности, чтобы снова каяться, пусть не ждет от этого плодов». Непонятно, распространялось ли это «одно покаяние» на тех, кто приносил жертвы императору. В любом случае, отрекшихся, учитывая характер гонений и особенности римского судопроизводства, не должно было быть много.

До времен императора Декия гонения были хоть и жестокими, но эпизодическими и не требовали от христиан массового героизма. Иной раз преследования ограничивались тем, что уничтожали священные книги, иногда репрессии обрушивались на клир, минуя простых членов общины. Да и мученики большей частью были либо людьми видными, богатыми, либо состояли на государственной службе. То есть гонения не были сплошными. К началу IV века христиане составляли около 10 процентов населения Империи, а перебить десятую часть подданных в порядке выяснения отношений с церковью, которая, в общем-то, не причиняла никакого реального зла государству – это уж слишком неразумно получается.

Однако в 250 году на Церковь обрушилось внезапное испытание. С 248 года начались набеги на Империю варваров-готов, с другой стороны поднимала голову набирающая силу Персидская империя, да и в самом государстве было неспокойно. Народ, как и положено, видел причину неприятностей в «богохульстве». Например, в Александрии в 249 году, поскольку христиане не участвовали в языческих празднествах по случаю отражения набега варваров, толпа учинила грандиозный погром.

Пришедший к власти в 249 году император Декий видел спасение в возрождении старого римского духа. Он решил произвести всеобщую поверку лояльности. Всем подданным было велено принести жертву римским богам и получить соответствующую расписку. И вот это испытание стало для Церкви непосильным. «Отпавших» оказалось столько, что не обращать на них внимания было уже нельзя. Это вызвало в Церкви смуту.

Вопрос об «отпавших» на самом деле куда серьезней, чем кажется, и не в одной численности тут дело. В конце концов, численность – категория сугубо мирская. Отношение к тем, кто не устоял, тоже было испытанием: выдержит ли моя праведность соседство чужого греха? Смогу ли я принять покаявшегося отступника, как брата? Да, в Евангелии по этому поводу сказаны вещи совершенно однозначные, но по-человечески – как это трудно!

У «испытания прощением» был и более глубокий смысл. В раннем христианстве Церковь виделась как общество святых, и святость, полученная при крещении, должна быть сохранена на всю жизнь. Лишь в середине II века появляется такое понятие, как «второе покаяние». Но с увеличением числа христиан перед Церковью встал жесткий выбор: либо оставаться «обществом святых», чьи требования непосильны для большинства людей, либо провозгласить «милость к падшим», в духе Евангелия.

Мнения по этому вопросу разделились, причем разделились бескомпромиссно. Сторону «кающихся» приняли исповедники – те христиане, у которых власти вымогали отступничество не смертью, а тюремным заключением и пытками. Епископ Киприан Карфагенский созывает собор, который постановил: не выдержавших гонений можно снова принимать в церковное общение, одних после покаяния, других – на смертном одре.

В ответ повсюду начали возникать группы «кафаров», или «чистых». «Кафары» и предшествовавшие им монтанисты, ратовавшие за максимализм требований, очень быстро выродились в секты и продержались, все больше теряя последователей, примерно до VII века.

Сам Киприан Карфагенский, впрочем, не воспользовался возможностью «отпасть» и вернуться. В 258 году он был казнен.

Так Бог или не Бог?

Так, я говорил о том, чего не разумел,

О делах чудных для меня, которых я не знал.

Иов. 42:3

Если гонения можно назвать испытанием огнем, то богословские споры, которые пять веков вела Церковь, можно сравнить с испытанием водой – водой бесконечных обсуждений, время от времени по своей разрушительности поднимавшейся до размеров цунами.

Вся история церкви полна смут и ересей. Во II веке были гностики, в III – монтанисты. Но по-настоящему все началось в IV веке, с окончанием гонений, когда у Церкви появились время и возможность заниматься богословием.

…Арий был пресвитером в Александрии. Ливиец по происхождению, строгий аскет, он был очень популярен у себя в приходе, особенно среди женщин, моряков и портовых рабочих – для последних он сочинял «божественные» куплеты. После смерти александрийского епископа он даже едва не был избран на его место – но все же победил другой кандидат.

Все было хорошо, пока Арий не решил внести свой вклад в богословие. Он принялся утверждать, что Иисус не был одной сущности с Отцом, но, будучи Сыном Божиим, был одним из Божиих творений, то есть было время, когда Его не было. А значит, он не подобен Богу.

Епископ Александрийский послушал все это, послушал, но, когда Арий договорился до того, что Бог не является, по сути, Троицей, проповедовать ему запретил. Арий обиделся и обратился с письмами к прочим епископам. Евсевию Кесарийскому о своих взглядах он писал: «Так как мы говорим, что Сын не есть Нерожденный, ни часть Нерожденного (ни в каком случае), ни взят от лица предсуществовавшего, но что Он начал быть прежде времен и веков по воле и намерению Отца как Бог Совершенный, как Единственный, Непреложный; что Он не существовал раньше того, как был рожден или сотворен, или основан, ибо Он не был нерожденным, – вот за что нас преследуют».[120]

Вы что-нибудь поняли?

Ничего не понял и император Константин. Убежденный сторонник христиан, легализовавший Церковь и принимавший самое живое и горячее участие в ее делах, император направил как Арию, так и его противнику епископу Александрийскому Александру письмо, где писал: «Как жестоко поразила мой слух или, точнее, самое сердце весть, что вы, через которых я надеялся дать исцеление другим, сами имеете нужду в гораздо большем излечении… Ведь это же пустые слова, споры по ничтожному вопросу. Для умственной гимнастики специалистов, может быть, и неизбежны такие споры, но нельзя же смущать ими слух простого народа».

В богословии спорящие понимали намного больше императора. Но что касается простого народа – тут глава светской власти разбирался лучше.

Давайте представим себе приход – обычную общину. Пресвитер, сам едва понимающий суть спора, пытается, как может, объяснить ее пастве, которая хочет знать, вокруг чего шум (при этом не надо забывать, что в собрании присутствуют как «старые» христиане, так и новообращенные язычники). После его в меру путаной речи встает какой-нибудь зажиточный ремесленник или торговец, уважаемый общиной за обстоятельность, дородность и громкий голос, и задает неизбежный вопрос:

– Ты мне главное-то скажи. Христос – он Бог или не Бог?

Дальше все зависит от священника. Если он придерживается магистрального направления в богословии, то говорит ему: «Не волнуйся, Христос – Бог». После чего уважаемый человек отпускает пару реплик о том, что этому Арию, видно, очень хочется стать епископом, вот он воду и мутит, и все успокаивается. Но если священник, на беду, оказывается арианином и начинает объяснять разницу, из которой выходит, что – да, Бог, но какой-то не такой, следует иная реплика. Уважаемый человек, который еще лет пять назад поклонялся культу Непобедимого Солнца и до сих пор не вполне понимает, чем Бог христиан от Солнца отличается, выпрямляется во весь свой немалый рост, выставляет брюхо и, обращаясь к какому-нибудь приятелю из «старых» христиан, рокочет:

– Ну вот, а ты мне говорил… А видишь как оно на самом деле… Христос – он Бог, но Солнце – главнее!

Немая сцена.

Это, конечно, гротеск, то есть картина преувеличенная. А с другой стороны, в головах простого народа иной раз рождались такие представления… Аж в середине V века папа Лев Великий упрекал паству, что она молится Солнцу на ступенях базилики св. Петра, поворотясь спиной к храму.

Но император Константин уж точно знал, что говорил – вот только Арий его не услышал.

Между тем смута разрасталась. На стороне Ария выступили 12 диаконов, 7 пресвитеров и 2 епископа – почти треть всего александрийского клира – и 700 девственниц. О моряках и докерах ничего не говорится – но можно предполагать, что соседства с семьюстами девственницами в одной религиозной партии они попросту не выдержали, тут нужна привычка. Едва ли его сторонники, особенно девы, разбирались в теории – вероятно, им просто нравился Арий и по какой-то причине не нравился Александр.

В конце концов император Константин решил собрать епископов со всего мира и это дело решить. Он созвал в Никее Первый Вселенский собор, в котором участвовал лично, хотя едва ли стал больше понимать, о чем, собственно, речь. Однако он был намерен разрешить дело миром, и в конце концов собор принял первый христианский Символ веры. А заодно предал анафеме сторонников Ария.

Правда, смута после этого не утихла. Ариане не раскаялись, они продолжали существовать, они и сейчас кое-где, кажется, существуют. Арианский епископ крестил захвативших Рим варваров. Но «уважаемый человек» из далекого прихода мог быть спокоен: ему собор епископов объяснил, что Христос – Бог.

Кстати, совершенно неожиданное подтверждение того, что большинство людей воспринимало этот спор именно как спор о божественности Христа, нашелся у Дэна Брауна. Все тот же «великий теоретик христианства» Лью Тибинг объяснял своим собеседникам:

«– Константину нужно было укрепить новую христианскую традицию, и он созвал знаменитый Вселенский собор. На этом собрании обсуждались, принимались и отвергались многие аспекты христианства – дата Пасхи, роль епископов, церковные таинства и, разумеется, божественность самого Иисуса Христа.

– Что-то я не совсем понимаю, – с недоумением нахмурилась Софи. – Божественность Иисуса?…

– Моя дорогая, – торжественно объявил Тибинг, – до этого исторического момента Иисус рассматривался Его последователями как смертный пророк… человек, безусловно великий и влиятельный, но всего лишь человек… Только на этом Вселенском соборе Христос был провозглашен и официально признан сыном Божиим. В результате голосования».[121]

Таким вот образом в голове американского журналиста, человека грамотного и, может статься, даже с университетским образованием, преломилась арианская ересь.

(Впрочем, что там Арий! Несколькими строчками ниже тот же Тибинг утверждает, что отныне христианину надлежало «искать спасения души через один-единственный официально утвержденный канал – Римскую католическую Церковь». Ладно, я понимаю, книги по истории религии написаны так, что от их грызения даже американские зубы поломать можно. Но ведь в каждой уважающей себя редакции должна быть энциклопедия, и многоуважаемый господин Браун мог бы открыть ее и выяснить, что никакой Римской католической Церкви в те времена не существовало!)

Дэн Браун восхитителен – но вернемся, впрочем, к теме. Примерно такими на протяжении следующих веков были и прочие богословские споры, исследовавшие меру божественного и человеческого в Иисусе. Один собор следовал за другим, причем равно темпераментны были как пребывающие на богословских высотах, так и внизу. Понимали они все по-разному, но вели себя одинаково. Вот отчет императорского уполномоченного о III Вселенском соборе, где речь шла о так называемом несторианстве.

«Чтобы не произошла вспышка драки, я втиснул отряды солдат между сближающимися местами той и другой партии – из-за бешенства, которое не знаю, откуда у них бралось. Те, что примыкали к Кириллу, говорили, что и видеть не хотят Нестория. Хотя я видел, что боголюбезнейшие епископы были неумолимо враждебны друг к другу, но я не знаю, отчего они дошли до такого омрачения».

Естественно, офицеру странно было предположить, что споры о природе Христа могли довести ученых богословов до драки. Но тут надобно пояснить один момент. Лидерами враждующих сторон были Кирилл, архиепископ Александрийский, и Несторий, архиепископ Константинопольский, родом из Антиохии. То есть спорили между собой два давно соперничающих города. А сам собор происходил в Эфесе, где не любили Нестория, а особенно не любили «город-выскочку» Константинополь. Когда Несторий прибыл, его и его людей не пускали в эфесские церкви, а по городу константинопольский архиепископ передвигался лишь под охраной солдат, защищавших его от эфесских монахов.

Впрочем, и сам Несторий был очень примечательным человеком. Бывший игумен одного из антиохийских монастырей, он, став архиепископом, не обрел политических талантов. Прибыв в Константинополь, он первым делом распорядился закрыть арианский храм. То ли никто ему не объяснил, что раз этот храм тут существует, значит, есть тому причина, то ли он никого не послушал. Но дело в том, что арианами в православном Константинополе были императорские гвардейцы – наемники-готы, для них и храм был открыт. В богословских спорах они, надо думать, понимали не больше прочих, однако насилие над собой терпели лишь от своих командиров. Обозленные солдаты в отместку подожгли церковь. В результате сгорел весь квартал, а Несторий получил в городе кличку «поджигатель».

Но особенно новый архиепископ Константинопольский восстановил против себя христиан и, по сути, подписал себе приговор, покусившись на Деву Марию, к которой уже тогда в народе было совершенно особое отношение. «Он ополчился против термина “Богородица”, ссылаясь на своего учителя Феодора Мопсуэтийского, писавшего “Безумие говорить, что Бог родился от Девы. Родился от Девы тот, кто имеет природу Девы, а не Бог-Слово… Родился от Девы тот, кто от семени Давидова”. Но писания Феодора не были известны вне круга ученых-богословов, а Несторий стал проповедовать все это с амвона.

Он говорил, что Дева Мария родила человека Эммануила, с которым соединилось, сцепилось предвечное Слово Божие. Следовательно, она не Богородица, а Человекородица или Христородица. Можно даже говорить Богоприимица, но не Богородица. Ведь всякая мать рождает только тело. А душа – от Бога… Конечно, говорил Несторий, если неграмотной черни нравится говорить “Богородица”, то пусть ее – в виде благочестивого преувеличения мы можем допустить это. Однако истинные просвещенные христиане понимают абсурдность такого словоупотребления».[122]

Теперь уже были оскорблены все, кроме маленькой группки приверженцев пришлого епископа. Тонкое богословие было доступно нескольким десяткам «истинных просвещенных христиан», а народ все понимал гораздо проще. Тут же поползли слухи: мол, Несторий не верует, что Христос – Бог.

Собор же, столь темпераментно начавшийся, закончился тем, что императору пришлось вызвать войска и окружить Эфес, а оба оппонента – Несторий и Кирилл, вместе с неукротимым эфесским митрополитом Мемноном, были взяты под стражу. В конце концов Несторий отправился к себе в монастырь, а Кирилл бежал из-под стражи и вернулся в Александрию, где, в окружении своих сторонников, мог не обращать внимания даже на самого императора: достать его оттуда можно было, лишь взяв город военной силой.

Такими в V веке по Р. Х. бывали богословские споры.

Через несколько лет этот сложный вопрос был разрешен, Александрия и Антиохия примирились, зато появилось монофизитство. Это была другая позиция маятника. Когда патриарх Флавиан вызвал родоначальника этой теории, константинопольского архимандрита Евтиха, для объяснений, тот сказал следующее: «“Я верую, что у Господа нашего было две природы до соединения. А после соединения я исповедую одну природу”. Конечно, природу эту он считал божественной. На вопрос о природе Девы Марии он отвечал, что она единосущна нам, но что если она единосущна Христу (в чем Евтих не был уверен), то в ней есть нечто божественное. А в теле Бога, наверное, есть “нечто человеческое”. Но божественное и человеческое несовместимы – человеческое исчезает в божественном, как капля в море».[123]

Прихожанам это было понятнее, они с радостью констатировали, что Христос, оказывается, совершенно такой же, как и «нормальные» боги, которым незачем становиться людьми и лезть в человеческую грязь. Зато богословы пришли в ужас. Все бы ничего, разобрались бы и с Евтихом – но ему удалось, чисто аппаратными путями, через приближенного евнуха, привлечь на свою сторону императора. И снова началась смута, которая привела фактически к религиозному отпадению Египта…

Так все и шло. Сейчас уже и не понять, почему рассуждения о том, чего человек изначально знать не может – просто потому, что ему знать этого не положено – каждый раз вызывали такую бурю. Правда, на собственно богословие накладывалась борьба группировок в Церкви, личные симпатии императоров, имперская и церковная политика. Все смешалось. Тогда это виделось в основном политикой, но с веками пришло и понимание иной, второй сути процесса.

«В последней своей глубине вся эта эпоха раскрывается как вопрошание о смысле Богочеловечества Иисуса Христа для мира и для человека. Ведь спор о Христе есть всегда спор о природе человека и об его назначении. Этим “жизненным” содержанием спора и объясняется та страстность, с которой он велся.

…От признания Христа Богом или “творением” зависело все понимание Его воплощения и Его земного подвига. Соединяет ли Он действительно Бога и человека или же между ними все та же пропасть, и человек обречен на рабство греху, смерти и разделению?… Если в Христе с человеком соединился Бог, то как возможно такое соединение и что в нем может означать человек?… Если Христос – Бог, в чем ценность и смысл Его человеческого подвига? Вопрос этот был не исканием абстрактной формулы, которая удовлетворила бы греческий философствующий ум, не “копанием” в божественных тайнах, а размышлением о человеческой свободе, о смысле его подвига, его личного усилия».[124]

Таким видится этот процесс много веков спустя, уже из нашего времени. И снова происходит то же, что и с Евангелиями. Мы не можем понять их до конца, поскольку они написаны для людей совершенно иной культуры. Но в них содержится некое послание, адресованное всем людям, к какой бы культуре они ни принадлежали и в каком бы времени ни жили. На вопросы, поставленные любым временем, Евангелия дают точные ответы. В этом их свойстве видят доказательство того, что Евангелия не являются творением человеческих рук, да этим доказательством оно и является.

И то же самое произошло с богословскими спорами, которые многим современникам казались «ненужными и опасными умствованиями». Да такими они, наверное, и были для большинства христиан того времени. Но кто мог тогда знать, что колоссальный ренессанс язычества в конце XX века поставит вопрос о взаимоотношении Бога и человека во главу угла? Поскольку главный вопрос нашего времени не тот, что двадцать лет назад. На тот вопрос: «Есть ли Бог?» – ответ уже имеется. А теперь самый главный и больной вопрос – другой: «Что для Бога человек?» И то, что христианство может ответить на него четко и однозначно, заслуга тех споров…

Медные трубы

Среди трех испытаний, предназначенных герою – огонь, вода и медные трубы, народ всегда выделял последнее, как самое тяжелое. И для Церкви испытание земной властью и славой едва не стало роковым – хотя и не стало… До сих пор среди историков нет единого мнения: злом или добром был для христианской Церкви полуторатысячелетний альянс с государством.

…В 313 году император Константин своим «Миланским эдиктом» провозгласил свободу вероисповедания. Все, в том числе и христиане, вольны были исповедовать любую религию. Сам Константин до прихода к власти был поклонником монотеистического культа Непобедимого Солнца, однако христианство ему нравилось. Нет, император оставался язычником, но Империя отказывалась от обязательной государственной религии, и это было для христиан, конечно, большим облегчением. Хотя дело было вовсе не в том, что государство потеряло интерес к хранившим его богам, а в изменившихся религиозных воззрениях.

«В том новом религиозно-философском монотеизме, представителем которого был Константин до своего обращения, все внешние формы религии, культы всех богов восходят в той или иной мере к одному Высшему Божеству и в конечном итоге “относительны”. С этой точки зрения Миланский эдикт есть не начало, а конец. В нем находит свое последнее выражение тот религиозный синкретизм[125], в котором разлагается и умирает древнее язычество.

Но теократическая природа государства остается неприкосновенной; религия есть дело государства по преимуществу. Потому что само государство есть божественная “форма” человеческого общества. И свобода даруется для того, “чтобы находящееся на небесах божество могло быть милостиво и благосклонно к нам и ко всем, находящимся под нашей властью”».[126]

Провозгласив свободу вероисповедания, сам император чем дальше, тем более откровенно склонялся к христианству, хоть и принял его лишь на смертном одре. Однако уже сам факт, что кесарь поддерживал христианскую церковь, придавал ей статус государственной. И это оказалось самой тяжелой ношей и самым жестоким соблазном за всю ее историю.

Но отказаться от этого тоже было невозможно. Во-первых, император и не думал спрашивать мнение христиан. А во-вторых, ведь никто не снимал с Церкви завета «научить все народы», и лучшего пути для этого не видно было среди окрестных путей. Все остальные вели в сектантские тупики.

С обращением Константина все изменилось. Как только христианство стало государственной религией, в Церковь хлынули вчерашние язычники, которые решительно отличались от бывших язычников эпохи гонений. Те выбирали христианство, с риском для жизни, принимали его как свою веру. Новые, послеконстантиновские язычники пришли в христианскую церковь, потому что видели в этом выражение лояльности, точно по тому же принципу, по какому раньше они приносили жертвы императору И слишком многие из них крестились точно с тем же безразличием, с каким жгли ладан перед статуей кесаря. Это с одной стороны.

А с другой стороны, став государственной религией, христианство уже не могло быть независимым от государственной власти. Началась долгая история политических отношений с земными властями. История почти всегда драматическая, иногда трагичная и очень редко, лишь в отдельные минуты истории, – гармоничная. Церковные иерархи призывали императора на помощь в своих спорах, императоры вмешивались в церковные дела, церковь повелевала королями. Это был лабиринт без выхода, и лишь французская революция и 1917 год решили проблему самым простым способом, взорвав стены.

Но и это все лишь с одной стороны. Потому что в конечном счете альянс с земной властью оказался промыслительным – на этом пути Церковь смогла выполнить завет Христа: «идите, научите все народы». Не было бы альянса с властями, не было бы и христианского мира.

Протоиерей Александр Шмеман пишет о христианском мире: «Под этим словосочетанием мы разумеем не ту или иную форму отношений Церкви и государства, не внешнее усвоение обществом христианских обрядов, символов, обычаев, не возникновение „христианского быта“. Мы имеем в виду глубокое перерождение самого человеческого сознания, которое стоит за всем этим… Это – прививка Христова образа человеческому уму, сознанию, совести. С Константином христианство действительно становится судьбой мира. Так что на глубине уже все, что бы ни совершилось в нем, так или иначе, связано с христианством, решается по отношению к нему. В этом непреходящее значение той эпохи».[127]

Вслед за императором признавала Христа и Империя, а значит, весь тогдашний «цивилизованный мир». Если до того христиане были «избранными», противостоящими языческому миру, то теперь на плечи Церкви легла тяжесть государственной религии – то есть обязанность обеспечивать Божественную помощь и поддержку Империи и ее начинаниям. Тут ведь вопрос стоит не в том, хорошо это или плохо, вопрос в другом – был ли у Церкви иной путь? И если был, то какой? Она вела войну с языческим миром, и победила и теперь должна была получить плоды этой победы.

Опасность была более чем велика. Христианству предстояло принять в себя и переплавить не что-либо, а многотысячелетнее язычество. Да, оно находилось в жестоком кризисе, но даже больной дракон – все равно дракон. Да, христианство могло дать вчерашним язычникам новое понимание Бога – но этого им было мало. До тех пор в Церкви были избранные, а теперь пошли званые, и какой толпой! И они несли с собой свои представления о религии и требовали от Церкви, чтобы она была близка им, и того же требовал император, которому были совершенно не нужны религиозные войны. Так поражение это или победа?

От автора

– Тогда, Господи… оставь нас и дай нам идти своей дорогой.

– Сердце мое полно жалости. Я не могу этого сделать.

А. и Б. Стругацкие. Трудно быть Богом

Чтобы ответить на этот вопрос, надо поставить другой: церковь – она для кого? Для духовной элиты общества или для народа? Ибо у элиты и у народа совершенно разные требования к религии. Первой, в общем-то, достаточно одного Слова Божия, а без обряда она, в крайнем случае, обойдется. Народу же нужен обряд, а без Слова он, в крайнем случае, обойдется – и обходится!

Беда в том, что пренебрежение как первым, так и вторым ведет к одинаково трагическим последствиям. Как протестанты, отказавшись от внешнего, от культа, и сосредоточившись на Евангельском слове, в конце концов, породили безрелигиозное общество, так и Православие, сосредоточившись на внешнем, на культе, привело точно к такому же результату. И если кто скажет, что Церковь всегда умела пройти по лезвию бритвы между этими крайностями… Другое удивительно – что она сумела пройти и сохранить себя и своих верных, пусть и «малое стадо». Вот в чем Божий промысел-то!

Отец Андрей Кураев приводит следующие цифры: «…В советские времена социологи свидетельствовали, что процент верующих граждан атеистической державы составляет от 8 до 12 процентов. Во Франции опрос 1986 года показал, что лишь 10 процентов взрослого населения относятся к числу реально практикующих католиков (с регулярным посещением мессы). Причем практикующие католики составляют всего 13 процентов от числа всех людей, заявивших о своей приверженности католичеству. В протестантском мире ситуация аналогичная – “если говорить об активных членах Церкви, то они составляют, возможно, около 10 процентов от всего населения” (из беседы с Дж. Паттисоном). Близость этих цифр заставляет предположить, что число людей, всерьез воспринимающих собственные религиозные убеждения, не зависит от конфессионального или политического климата в стране. 10-15 процентов людей… всерьез живут так, как они это исповедуют».[128] Добавлю сюда, что мне однажды встретился такой факт (к сожалению, не помню, где именно): когда после февраля 1917 года русских солдат освободили от обязательного посещения церкви, то продолжало ходить на богослужения около 10 процентов формально православных. Кстати, когда Константин даровал свободу вероисповедания, христиан в Римской империи было… около 10 процентов.

С этими 10-12 процентами все в порядке. Но что делать с остальными?

Многие историки считают, что альянс Церкви и государства, создавшийся во времена Константина, был поражением. Но, если принять такую точку зрения, получается, что следовало оставить миллионы людей блуждать во тьме и спасать только себя…

Ведь так получается?

Медные трубы

(Продолжение)

Сейчас в истории России ставится небывалый эксперимент: смогут ли христиане убедить в своей правоте целый народ без помощи полиции и государства?[129]

Отец А. Кураев

Как бы то ни было, Церковь так не поступила. Она вступила на путь, по которому было не совсем понятно, как идти. Ясно, что чем-то придется поступиться, что-то в прежней жизни изменить, возможно, в чем-то другой станет и сама Церковь.

«Историки утверждают иногда, что, борясь с язычеством, христианство само восприняло много “языческих” элементов, перестало быть евангельским богопочитанием “в духе и истине”. Храмовое благочестие, развитие и усложнение культа, почитание святых и их мощей, с такой быстротой расцветающее в четвертом веке, все нарастающий интерес к “материальному” в религии: к святым местам, предметам, реликвиям – все это непосредственно возводится к языческому влиянию в Церкви, и в этом усматривается компромисс ее с миром ради “массовой” победы».[130]

Запомним на будущее, пригодится: массовый интерес к святым местам, реликвиям, возведение храмов и становление культа – это началось не в первом, а в четвертом веке, когда в Церковь пошла масса. Это важно, поскольку и в нашей церкви, в наше время есть немало людей, абсолютизирующих именно это, «материальное». Может быть, они иначе и не могут… но дело в том, что именно эти люди наиболее видны, и по ним часто судят обо всей Церкви. А между тем это совершенно не так. Но и высотами духа Православие отнюдь не ограничивается. Это сложный сплав духовного и материального, в котором очень трудно найти правильную меру того и другого…

Но продолжим читать отца Александра Шмемана.

«Христианство восприняло и сделало своим многие “формы” языческой религии, не только потому, что это вечные формы религии вообще, а потому еще, что весь замысел христианства в том и состоит, чтобы все “формы” в этом мире не заменить новыми, а наполнить новым и истинным содержанием. Крещение водой, религиозная трапеза, помазание маслом – все эти основоположные религиозные акты Церковь не выдумала, не создала, все они уже имелись в религиозном обиходе человечества. И этой связи с “естественной религией” Церковь никогда не отрицала, только с первых же веков придавала ей смысл, обратный тому, который видят в ней современные историки религий»2.

Конечно, сразу это не получилось и получиться не могло. У Валентина Иванова в его романе «Русь Великая» есть такой герой – фракийский крестьянин. Он – христианин, но тем не менее у него дома стоят статуи разных богов, которые он исправно мажет кровью и приносит им жертвы, а Христос для него – это «главный бог, который живет в городе». Да и легенда о происхождении династии Меровингов говорит о, мягко говоря, своеобразном понимании христианства. Но ведь поняли же короли франков, что от морского чудовища происходить при новой вере как-то уже нехорошо – и то прогресс!

Христианство меняло мир исподволь, веками – но меняло.

И ведь изменило!

«В первый раз над государством и обществом, над всеми властями и авторитетами провозглашается принцип объективной Истины, не зависящей ни от чего в мире, и мы почти не замечаем теперь, что эта превозносимая всем современным миром идея “объективной истины” вошла в сознание человека именно тогда… что началось становление современного человеческого сознания, его веры в разум, в свободу, в бесстрашную встречу с реальностью, как она есть, ибо есть нечто сильнее ее: Истина.

Да, примирение с миром. Принятие его культуры, форм его жизни, языка, мысли… Но это примирение совершается под знаком Креста. В сам мир оно вносит образ абсолютного совершенства, а потому суд и раздвоение. Все освящается, но на все теперь отбрасывает свою тень грядущее Царство; мир стал конечным, осознается как путь, как борьба и нарастание…»[131]

Но все это опять же «высокие материи», которые хорошо видны полторы тысячи лет спустя, когда уже есть результат и становится хотя бы отчасти понятен Промысел Божий. В то время, тем более на низовом уровне, этот высокий смысл происходящего был не слишком понятен, зато хорошо заметили другое: стремительное «обмирщение» Церкви. Великолепные храмы, шитые золотом одеяния священнослужителей, приток новых членов, которые были христианами лишь по форме. Все это вызвало неожиданную реакцию – монашество, послужившее противовесом «официальному христианству».

«Основная черта монашества – его фундаментально библейский характер. Пустыня – это место, где нет воды, нет жизни. Там царит смерть и дьявол. Удалиться в пустыню было актом очищения; это был уход не от жизни, а от всех суррогатов Царствия Божия, предлагавшихся обществом. И чем благополучнее было общество, тем более суровые испытания накладывали на себя монахи»2.

Можно понять, почему самые суровые и ревностные из христиан уходили в пустыню. Можно понять также, почему к ним присоединялись менее суровые и ревностные: лучшие из подражания, другие бежали от жизненных проблем, а иные скрывались от воинской службы, от налогов, от наказаний за какие-то преступления. Постепенно монашество стало большой силой, причем силой очень контрастной. С одной стороны, святые отцы-пустынники, оставившие миру удивительные свидетельства веры и благочестия. С другой – толпы невежественных и агрессивных фанатиков, которых использовали в качестве дубинки в разного рода спорах и в борьбе группировок.

Все больше становящаяся «материальной» церковь и суровый аскетизм монахов не могли не вступать между собою в конфликт и, наверняка, вступали. Да, Церковь признавала оба пути – монашеский и мирской – равночестными, однако на практике такого быть не могло, просто потому, что такова человеческая природа. Большинство монахов все равно видело в мирских людях христиан «второго сорта», а обиженные мирские честили монахов бездельниками. И в «Житиях святых» можно найти следы этого раздвоения.

Но теперь, спустя полторы тысячи лет, все видится уже иначе. И это «иначе» опять-таки выражает протоиерей Александр Шмеман.

«Да, внешне христианский путь раздваивается как будто в непримиримом противоречии. Своим куполом храм покрывает и освящает теперь весь мир, всю его жизнь. Но из этого мира бегут, вне его ищут спасения десятки тысяч христиан…

…Своеобразие Константиновского периода в том и состоит, что оба эти пути не рационально, а жизненно воспринимаются одинаково необходимыми, восполняющими друг друга. И в этом их сопряжении спасается – хотя бы только в видении, в замысле – целостность евангельской перспективы. Мир получает христианскую санкцию, благословляется церковью, но монашество становится для него той “солью”, которая не позволяет ему попросту “подчинить” себе христианство… Монахи уходят из мира, но из пустыни благословляют христианскую Империю, христианский град и не устают молиться за них; само это отречение воспринимают они, как служение миру для его спасения. Пускай в действительности этот замысел воплощается только как чудо, как исключение, пускай и в новом христианском обличии мир остается все тем же самодовлеющим идолом, требующим служения себе, пускай монашество часто оборачивается гнушением мира и духовным индивидуализмом: все же внутренняя мера христианского делания в истории найдена…»[132]

Кстати, спустя полторы тысячи лет в России монашество воспринималось именно как разделение труда: монахи – это люди, чья работа – молиться, восполняя недостаток молитв у прочего люда. И за современников, и за нас, будущих, – если не их молитвами, то чьими мы живем в нынешнем-то мире? Уж всяко не собственным благочестием…

…А «государственное» христианство все набирало и набирало силу и влияние, и скоро о веротерпимости речи уже не было. Теперь уже христиане оказались в положении гонителей. Иной раз это приобретало даже слишком темпераментные формы, как это было, например, в Александрии. Вот какая обстановка царила в столице Египта в начале V века.

«Префект Египта Орест очень серьезно относился к своим обязанностям защиты фактической свободы веры, что весьма раздражало христиан, а особенно монахов. Кирилл[133] был в открытой конфронтации с ним. Одной из трудных задач префектуры была защита евреев от погромов. Во время одного из бурных столкновений Орест арестовал вождя толпы погромщиков Иерака и наказал его как провокатора. Приверженцы Кирилла стали угрожать евреям расправой. Евреи не выдержали и напали первыми, устроив превентивный погром. Христиане ответили разгромом синагоги и всего еврейского квартала, что на следующее утро было одобрено Кириллом как мера необходимой самообороны. Таким образом, Орест имел все основания считать Кирилла силой бунтарской и весьма серьезной, тем более что Кириллу повиновалась целая армия нитрийских монахов. Разгромив у себя оригенизм, они искали, кого бы погромить еще. Кто-то натравил их на “язычника” Ореста. Толпа монахов бросилась штурмовать его дом, а один из них, Аммоний, бросив камень, даже раскровил Оресту голову. Орест отдал приказ войскам оттеснить их. В возникшей сумятице Аммоний был задавлен насмерть. Кирилл демонстративно устроил ему торжественные похороны и объявил его мучеником. Правда, историк церкви Сократ ехидно замечает, что если Аммоний и был жертвой, то только собственной глупости».[134]

Теперь в церковь пошла третья, последняя категория людей – пригнанные под конвоем. Насильственное христианство стало одним из самых страшных соблазнов Церкви. В самом деле, как это легко и просто – силой государственной власти, самого государственного аппарата защищать свою Церковь. А то, что при этом создается общество формально христианское, что природа человеческая не терпит насилия… да кого это интересовало! В будущем это отзовется возрождением уже внутри христианского общества оккультизма, примитивного язычества, сатанизма и, наконец, породит среди активной, думающей части общества откровенное антихристианство. Все эти мины, взрывавшиеся на протяжении полутора тысяч лет, закладывались именно тогда. Но императоры-христиане об этом совершенно не думали. Им казалось, что все будет просто замечательно.

Полностью идею христианского государства сформулировал император Юстиниан. Ему принадлежит идея «симфонии» государственной власти и Церкви. Границы Церкви теперь совпадали с государственными границами, религиозное единство Империи стало естественным ее признаком. Более того, начиная с этого времени, само государство стали рассматривать как общество, управляемое совместно царем и священством. Отношения государства и Церкви стали уподоблять отношению тела и души. Все это, конечно, очень красиво, но на деле даже Юстиниан, творец «симфонии», начал со столь грубого вмешательства во внутренние дела Церкви, что иначе как насилием это и назвать нельзя. Он попытался, в угоду политическим интересам, насильно примирить византийскую и римскую церковь. Поэтому в реальных условиях «симфония» существовала, пока было единомыслие между императором и церковными иерархами, а как только единомыслие нарушалось, то приходилось вспомнить, кто сильнее. На востоке, в византийском мире, сильнее был император. Протоиерей Александр Шмеман назвал «симфонию» Юстиниана победным возвратом языческого абсолютизма, а обосновал это следующим образом:

«Государство мыслится как тело, живущее благодаря наличию в нем души – Церкви. Но нужно увидеть радикальное отличие этой схемы от учения ранней Церкви, от которого она на деле никогда не отказалась, ибо это значило бы отказаться от самой себя. Ранняя Церковь сама себя ощущает телом, живым организмом, новым народом, до конца несводимым ни к одному народу и ни к какому естественному обществу… Но в официальной византийской доктрине само государство уподобляется телу совсем не в этом раннехристианском смысле, не потому также, что de facto все подданные империи стали членами Церкви. На деле оно целиком исходит из непреодоленных языческих предпосылок, по которым само государство мыслится, как единственное, Богом установленное, всю жизнь человека объемлющее общество. Видимым представителем Бога в нем, исполнителем Его воли и распорядителем Его достояния является Император. На его обязанности забота одинаково о религиозном и материальном благополучии своих подданных, и власть его не только от Бога, но и божественна по своей природе. Единственное отличие этой схемы от языческой теократии в том, что истинного Бога и истинную религию Империя обрела в христианстве».[135]

Схема знакомая. Именно так формулировали божественную суть императорской власти и в Российской империи. Не только земным властителем, но и предстоятелем перед Господом, точкой, соединяющей Небо и Землю, был в ней не патриарх, а император – да и не было в то время в России патриарха, до такой степени Церковь была подмята властями. Кончилось это, как известно, плохо – в первую очередь для государства…

Но на самом деле подмена была еще глубже и радикальней. Церковь, совпадающая с границами государства, начинала восприниматься как национальная. Политически две половины бывшей империи все больше отходили одна от другой, у них были разные условия существования, разные интересы – и разные церкви. Впоследствии – взять хотя бы русскую смуту начала XVII века – именно религия, а не национальность, стала фактором, разделяющим противников. И большинство нашествий с Запада на Русь воспринималось как агрессия католичества. Так христианская Церковь, родившаяся как наднациональная вера, объединяющая людей, превратилась в религию, разделяющую их. Раскол христианства, который скромно называют разделением церквей, – это та трагическая цена, которую пришлось Церкви заплатить за альянс с государством. Одна из трагедий, но не единственная. На негреческом востоке жители, оказавшись между ненавистной империей и мусульманскими завоевателями, часто выбирали ислам, хотя Сирия и Египет изначально были христианскими – это еще один пример. А можно и еще привести…

…VIII век отмечен ересью совершенно нового типа – открыто исходящей от императора и поставившей себе на службу весь государственный аппарат византийской империи.

Та мысль, что изображение есть идол и его почитание – нарушение второй заповеди Моисея: «Не сотвори себе кумира», возникла вместе с Церковью. Вопрос этот был спорным все время, но в целом сторонники икон постепенно побеждали. Уже в середине III века христианские церкви расписывались библейскими сценами, а в IV веке большинство храмов украшаются фресками, картинами на библейские темы, изображениями Христа, Богоматери и святых. Хотя находились иерархи, которые выступали против изображений.

Без сомнения, Церковь, в конце концов, сама разобралась бы с этим вопросом, если бы не вмешалась светская власть. Византийский император Лев поддержал иконоборческую сторону в Церкви и, недолго думая, в 730 году издал указ против икон. На протесты народа, которому все это не понравилось, он ответил военной силой. Гонения приняли характер государственных. С самого начала против новой императорской идеи выступил Рим. Разозленный император направил в Италию флот, но тот погиб в Адриатике. Однако Лев нисколько не вразумился и, захватив грекоязычную Европу и Балканский полуостров, насильно присоединил их к Константинопольской церкви. Это «благодеяние» резко испортило и без того сложные отношения между Римом и Константинополем.

Сын Льва – Константин Копроним продолжал его дело. Он провел «чистку» иерархии, созвал послушный себе собор и, заручившись его решением, принялся проводить оное в жизнь огнем и мечом.

Иерархи, уже приученные к послушанию, почти не протестовали, миряне прятали иконы, и лишь монахи поднялись на их защиту. Тогда гонения приняли двойной смысл – борьба с иконами и борьба с монашеством, и тут иконоборчество было лишь поводом. Императору трудно было смириться с тем, что внутри его империи тысячи и тысячи мужчин не платят налогов, не служат в армии и вообще считают себя свободными от государства.

Гонения затихли при сыне Константина, но по-настоящему их прекратила лишь жена императора, Ирина, оставшаяся после смерти мужа правительницей при малолетнем сыне. Она созвала VII Вселенский Собор в Никее, на котором был провозглашен догмат об иконопочитании.

И вот тогда-то императорская власть и показала всю свою сущность и свое «христианство». После смерти Ирины, несмотря на постановление Собора, гонения вспыхнули снова. Теперь Церковь вступила в открытый конфликт с императором. На Вербное воскресенье 815 года тысяча монахов прошла с иконами крестным ходом по Константинополю. После чего началось форменное избиение монахов: их пытали, ссылали, казнили. Теперь уже христианские императоры порождали христианских мучеников.

Спасение снова пришло через женщину: после смерти императора Феофила императрица Феодора немедленно прекратила гонения, и теперь уже навсегда. В первое воскресенье Великого поста 843 года в «главной» церкви Византийской империи – храме Св. Софии, – было провозглашено восстановление иконопочитания. С тех пор этот день празднуется как день Торжества Православия.

Это был последний серьезный конфликт Церкви и Империи. А дальше шло лишь постепенное подчинение ее императорам. «Трагедия Византийской Церкви, – пишет протоиерей Александр Шмеман, – в том как раз и состоит, что она стала только Византийской Церковью, слила себя с Империей не столько административно, сколько психологически. Для нее самой Империя стала абсолютной и высшей ценностью, бесспорной, неприкосновенной, самоочевидной. Византийские иерархи (как позднее и русские) просто неспособны уже выйти из этих категорий священного царства, оценить его из животворящей свободы Евангелия. Все стало священно и этой священностью все оправдано. На грех и зло надо закрыть глаза – это ведь от “человеческой слабости”. Но остается тяжелая парча сакральных символов, превращающая всю жизнь в священнодействие, убаюкивающая, золотящая саму совесть… Максимализм теории трагическим образом приводит к минимализму нравственности. На смертном одре все грехи императора покроет черная монашеская мантия. Протест совести найдет свое утоление в ритуальных словах покаяния, в литургическом исповедании нечистоты, в поклонах и метаниях, всё – даже раскаяние, даже обличение имеет свой “чин” – и под этим златотканым покровом христианского мира, застывшего в каком-то неподвижном церемониале, уже не остается места простому, голому, неподкупно-трезвому суду простейшей в мире книги… “Где сокровище ваше, там и сердце ваше”».[136]

От автора

Что показательно, этот горький приговор произнес не историк, который жил и работал внутри Советской России. Он принадлежит эмигранту – то есть человеку, которому по самому своему положению следовало бы вздыхать о золотых временах «России, которую мы потеряли». Но не вздыхает, наоборот – смотрит на альянс Церкви и государства куда более жестко и трезво, чем даже большевистские историки, и уж куда жестче и трезвее, чем кто-либо из историков нынешних, ностальгирующих по так никогда и не существовавшей «симфонии». Собственно о России Шмеман пишет скудно и невнятно – но настолько подробно, по мельчайшим косточкам, разбирает даже не Византию, а некую полуабстрактную, теоретическую Империю, так умело расставляет акценты, подчеркивая общие тенденции и затушевывая частности, что и не имеющий глаз увидит, что именно он имеет в виду.

Этот же подход, унаследованный от Византии, постепенно побеждал в России, пока не закончился в Российской империи упразднением патриаршества и подчинением Церкви Синоду и, по сути, превращением ее в «департамент благочестия». Подминая под себя Церковь, ставя ее себе на службу, государство откровенно рубило сук, на котором сидело. Поначалу это казалось благом – ликвидировать патриарха, который мешал императору, сделать Церковь одним из департаментов в правительстве, привычно призывающим небесное благословение на любые начинания государства. В обмен обеспечивалось преимущественное положение среди прочих религий и численность прихожан – пусть для многих хождение в церковь постепенно выродилось в чисто формальный ритуал, но ведь внешне-то все благолепно! Но по сути все было совсем наоборот, ибо для Церкви главное – спасение, а для департамента – отчет о проведенных мероприятиях. Совершив положенные обряды, житель империи на практике был волен верить во что угодно. Посещение церкви стало чисто формальным выражением лояльности, ну как… сходить на первомайскую демонстрацию, что ли…

Кажется, мы это уже где-то встречали, не так ли?

…В 1917 году все закончилось. Империя, окончательно обессилевшая нравственно, прекратила свое существование. А Церковь выжила. Потеряв все, что давало ей государство, утратив богатство, храмы, монастыри, поддержку властей, оставшись в рубище и на развалинах, она тем не менее уцелела – в объеме тех самых десяти процентов, которые живут так, как исповедуют. Но зато она снова вернулась к тому, куда более естественному для себя положению, в котором находились первые христиане. У нее снова появились мученики и исповедники, и вновь голос Евангелия зазвучал громче прочих голосов.

Конечно, для тех, чей идеал – чистота веры, обеспечиваемая нагайкой городового, то, что произошло, ужасно. Но все же стоит подумать: 1917 год – так ли он плох, как кажется? Да, цена очень высока, но ведь и купленное за эту цену избавление от «симфонии» – тоже не последнее из благодеяний. И тем более неплохо бы вспомнить, Кто занял место императора в его мистическом предстоянии перед Богом[137]

А во что верил народ?

Эти процессы, хоть и были «верхушечными», затрагивали всю Церковь. Государство много давало, но много и требовало – в первую очередь управляемости и единомыслия.

Постепенно изменилась структура Церкви – точнее, вектор ее жизни. Если раньше она была собранием общин, то есть строилась снизу вверх, то теперь стала централизованной структурой, управляемой сверху вниз. Если раньше, до «имперского периода», пресвитеры и епископы были неразрывно связаны со своими общинами, вплоть до того, что, когда епископ умирал, община называлась «вдовой», то теперь они ставились «сверху» и перемещались с кафедры на кафедру. Это, конечно, было удобней для управления, но вело к неизбежному разрыву «верхов» и «низов».

Принцип единомыслия, мечта уставшего от ересей большинства, был выстрадан, как никакой другой, – но от этого, впрочем, не легче…

«С самого начала в богословских спорах чувствуется государственный мотив – принцип, требующий религиозного единомыслия ради государственного мира… Правительство все более озабочено приведением всех разномыслий к общему знаменателю, не столько из бескорыстной любви к истине, сколько ради сохранения в целости разноплеменной Империи, в которой всякое религиозное брожение грозит немедленно вспыхнуть пожаром всяческих этнических и политических страстей и сепаратизмов…

В этом отношении победа над иконоборчеством означает поворотный момент… Религиозное единство Империи оказалось осуществленным ценою потери всех инакомыслящих, ценою умаления самой Империи… Это новое положение диктует и новую политику. Горький опыт показал, что всякое религиозное расхождение угрожает и государственным потрясением. И основным стремлением императоров становится теперь желание не допустить этих религиозных смут, сохранить некий религиозный status quo. И, конечно, Церковь, всегда жаждавшая догматического единодушия… с радостью восприняла эту консервативную линию государства…

С молчаливого согласия Церкви и государства поставлена была некая психологическая точка, подведен итог. И всякое новое касание богословских тем, всякую постановку новых вопросов нужно теперь уже свести к этому прошлому… Поздняя Византия молча признала, что кафолическая[138] Истина Церкви окончательно, раз и навсегда и во всей полноте, формулирована «древними отцами» и семью Вселенскими Соборами. А потому даже на новые недоумения, на новые лжеучения или вопросы отвечать нужно из того же арсенала, в сокровищницах святоотеческих творений искать заключенный в них ответ на все вопросы».[139]

Но вопросы-то никуда не делись!

Старые аргументы для новых вопросов не годились, новых не было. И тогда люди пытливые, жаждущие истины, принялись разрешать свои сомнения вне христианства. У них оставалось колоссальное философское наследие античного мира, и они стали осваивать его, в его рамках искать ответы на свои вопросы. Совершенно неожиданно, в последние века существования Византии, в этой православной империи произошел возврат к эллинизму, казалось бы, давно поверженному. Оставаясь христианами, и не только формально, но и по вере и духу, интеллектуальная элита общества о «запретном», например, о природе Божества, рассуждала, исходя из греческой философии, и прекрасно чувствовала себя в этом странном положении. Произошел разрыв церковной мысли и духовных поисков – он еще отзовется в будущем.

Впрочем, в православных странах эти процессы происходили более-менее мягко. Все-таки восточная церковь общалась с развитым и цивилизованным византийским обществом, а римская просвещала варваров, которые в свою очередь влияли на нравы своих просветителей. В Риме все было грубее, проще и жестче. Уже в 794 году один из западных соборов запретил служить на каком-либо языке, кроме латинского, греческого и еврейского, так что службы, Священное Писание, молитвы чем дальше, тем больше были непонятны прихожанам. Даже перевод Евангелия на национальные языки пробивал себе дорогу с колоссальным трудом, более того, было время, когда католическая церковь возбраняла своим прихожанам читать Священное Писание – зачем смущать умы «стада»? И, как следствие, она столкнулась с вещами уже совершенно дикими. На Востоке никогда не было такой вспышки оккультизма в высшем обществе и порожденного им ведьмовства «внизу», какими отмечена эпоха, очень точно названная Возрождением. Здесь не бывало ни «черных месс», ни «охоты на ведьм», ни инквизиции. От этого была свободна как Византия, так и допетровская Россия. Стоит ли удивляться, что в России не спешили прорубить «окно в Европу» – это еще вопрос, какие ароматы польются из того окна…

Естественно, богословское развитие (или неразвитие) – это дело ученых богословов и церковных иерархов. На религиозном чувстве «низов» общества все это отражалось мало. Надо было пройти многим векам, чтобы запреты породили насилие, насилие вызвало сопротивление, сопротивление привело к протесту, чтобы появились подходящие условия… и католическая Европа вдруг ринулась в протестантизм, а православная Россия стала сбивать с церквей кресты и рубить топорами иконы.

…Но вернемся в Византию. Был еще один духовный путь, который пролегал по темным монашеским кельям. Его позднее назвали «византийской мистикой».

Победа над иконоборцами подняла значение монашества в церкви и обществе. Больше никто не смел покушаться на монастыри, и они укреплялись и расцветали. Преподобный Феодор Студит, знаменитый идеолог монашества, определял его как особое служение Церкви. Монахи – «нервы и опора» Церкви, «соль земли и свет мира», «свет для сидящих во мраке».

В монастырях писалась своя литература. Это гимны, письма, трактаты, посвященные специфически монашеской жизни, проникнутой мистическим опытом «стяжания Святого Духа». «Это богословие отрешения и одинокого восхождения к Богу оказывается даже в плане церковной жизни важнее, влиятельнее, чем богословие “официальное”. В этих “духоносных” старцах обретает Церковь тот полюс свободы от мира, свободы оценки всего в мире, которого ей так недостает в ее тесном браке с Империей. Потому что это богословие от опыта, не от книги, и в нем христианство оживает именно в своем “практическом” значении, как борьба за настоящего человека».[140]

Таковы были два церковных полюса Византии, а впоследствии и России: «государственная» церковь и монастыри, «официальное» богословие и мистический опыт. А между ними находился громадный мир простых людей, для которых первое было непонятным и чуждым, а второе непонятным, притягательным и опасным. У этого мира были свои представления о религии, под которые приходилось подстраиваться и Церкви, было свое, «народное» богословие и свои обряды, от которых иной раз всего один небольшой шажок до колдовства и суеверия.

Какова была народная вера в Византии? К сожалению, мы этого почти не знаем, поскольку народ не имеет обыкновения оставлять по себе записи дискуссий и трактаты – в лучшем случае, сказки. Не знаем, однако, исходя из аналогий и здравого смысла, можем предполагать…

Что простые люди знали о своей вере? За разговором о богословии и философии как-то забывается, что абсолютное большинство людей того времени были неграмотными. Некоторые сведения они получали в церкви, поскольку церковная служба предполагает чтение отрывков из Священного Писания и проповеди (что ж получается – средний католик, выслушивавший службу на латыни, не знал о своей вере вообще ничего?!), кое-что узнавали из разговоров с другими такими же, как они, неграмотными прихожанами и всякими сомнительными «странниками».

А почему раньше в храмах расписывали фресками любую свободную поверхность, а в новопостроенных даже картины духовного содержания, и те не приветствуются, а висят одни иконы?

Еще в середине V века Нил Анкирский писал эпарху[141] Олимпиодору: «Ты предлагаешь декорировать церковь, которую ты построил, сценами охоты и рыбной ловли для услады глаз… Детская идея, которая введет в заблуждение верующих. Напротив, ты должен покрыть стены церкви сценами из Ветхого и Нового Завета, чтобы неграмотные люди, не имеющие возможности прочитать Священное Писание, увидев картины, научились мужеству настоящих слуг Божьих». О том же писал свт. Григорий Великий в 599 году: «Картины используются в церкви, чтобы позволить неграмотным при взгляде на стены понять то, что они не могут прочитать в книгах».[142]

В старинных православных храмах кое-где до сих пор сохранились фрески, сплошь покрывающие стены и своды, со сценами из Священного Писания или же условно-аллегорические. (Кстати, иконоборцы выступали не против изображений вообще, а против священных изображений: взамен они предлагали рисовать сцены охоты, пейзажи и т. п. Сейчас дико представить себе церковь, расписанную сельскими картинками или, скажем, бегами на ипподроме – но ведь это вполне могло бы состояться! А учитывая, что в эти церкви ходили бы неграмотные прихожане…) С развитием грамотности и книгопечатания фресок и картин становилось все меньше и меньше, и сейчас никакая живопись, кроме икон, в храмах не приветствуется. И то верно: при поголовной грамотности она уже не выполняет той роли, для которой была заведена, а, наоборот, скорее отвлекает молящихся.

Богословские споры народ считал «опасными умствованиями» и «смутой», и в этом церковные «низы» были солидарны с «верхами»: один раз богословие написано, и нечего тут переиначивать, не нами началось, не нами и кончится. Вот только… Можно попытаться напрячь фантазию и попробовать вообразить себе, каким образом преломлялось церковное богословие в мозгу какого-нибудь крестьянина. Но боюсь, что фантазии не хватит. Например, на русском севере «еретик» понимался, как род нечистой силы. «Припозднился как-то мужик в лесу, возвращается в село, а за ним еретик увязался… Мужик на сосну, а еретик принялся дерево зубами грызть… Тут петухи пропели – еретик и пошел дымом…» В одной из последующих глав будет приведен народный рассказ о появлении иконы «Троеручица» и о празднике Преполовения. И если главное – евангельские заповеди – народ понимал на удивление верно (хотя и не всегда выполнял), то что касается Священной Истории и истории Церкви, тут уж фантазии был и простор, и полет!

Очень уважали простые люди самого разного рода мистику (суеверия – это, кстати, тоже мистика, только самого низшего сорта), наполняя мистическим содержанием все, к чему прикасались душой. Иной раз это мистическое чувство уводило в совершенно уже загадочные дебри – вспомним хотя бы, как причастие клали на икону, чтобы получить его «из рук Богородицы». Понимание того, что Бог есть дух, простому человеку давалось с большим трудом. «Бог, который живет в городе» или же в иконе – это было куда проще и понятнее.

Любое описание нравов обычно грешит в ту или иную сторону, в зависимости от того, на что преимущественно обращен взгляд описывающего. Трудно сказать, сколько времени в реальности простые люди отдавали, например, молитве. Молитв было множество, на все потребности и все случаи жизни: вступление в новый дом, рытье колодца, земледелие и рыбная ловля, о шелковичных червях, сборе винограда, оливках и масле, об очищении пищи, против пороков, болезней, несчастных случаев. От зубной боли молились святому Антипе, против бессонницы – семи спящим детям и т. д. Но проблема была опять же в том, что большинство жителей Византийской империи были неграмотны, а значит, все их молитвенное правило ограничивалось несколькими наиболее распространенными молитвами, а для всего остального приходилось приглашать священника. Не раз, например, в западной литературе приходилось читать: священник наложил на кающегося прихожанина епитимью – прочитать сто раз «Верую» или пятьсот раз «Отче наш». Или у нас – положить столько-то земных поклонов. Но если допустить, что «Верую» и «Отче наш» (на латыни!) были единственными молитвами, которые знал какой-нибудь бретонский крестьянин, а у нас поклоны перед иконами были самой популярной формой молитвы – то все становится понятнее, не так ли? Чтобы знать больше, надо уметь читать.

Зато были очень распространены разного рода реликвии: кусочки Креста, частицы мощей, освященное масло и т. п. Те, кто побогаче, могли носить на шее ампулы из свинца, серебра или золота, наполненные маслом из ламп, освещавших Святой Крест. Очень почитались реликвии, принадлежавшие святым и, особо, чудотворные иконы, среди которых первыми были иконы Богородицы. Впрочем, с тем же успехом верили в порчу и сглаз, от которых ходили лечиться кто в монастыри, а кто и к колдунам, верили в демонов, злых духов и более мелкую нечисть, от которой опять же защищались как церковными, так и народными средствами.[143]

…Да, конечно, легко обвинять сейчас этих людей в язычестве и суеверии. Но, во-первых, надо бы постараться их понять. Какие иные формы религиозности могли быть у неграмотного народа? Во-вторых, кроме учения, существует еще и благодать. В Евангелии сказано: «по вере вашей будет вам». От чудотворных икон совершались чудеса, реликвии приносили исцеление, молитвы помогали… В самом деле, кто может помешать Богу наполнить Своим содержанием любую форму? А в-третьих – как вы думаете, что делает современный, просвещенный, со средним, а то и высшим образованием человек, если он болен или в доме у него заводится какая-нибудь пакость вроде барабашки? Думаете, ищет утешения в философии? Один из десяти – да, остальные едут к чудотворной иконе или зовут батюшку, чтобы квартиру освятить.

Интересно, а что делает американец-протестант, если у него дома заводится «барабашка»?

…Сейчас мы уйдем с высот в самые глубины народной веры, поскольку почитание Богородицы в основном шло снизу, поднимаясь волной и захлестывая самые высокие кафедры и троны. Ей молились, просили о заступничестве, не давали в обиду высокоумным несториям, строили храмы, писали иконы и получали от них чудеса и исцеления. Это уже совсем другой мир, в котором совсем нет философии, зато много поэзии и бесчисленное количество чудес, данных людям по их вере…

Глава 6. Житие Богородицы и ее праздники

…Поначалу почитание Богоматери было в основном стихийным, народным. Еще в I веке появились посвященные Ей апокрифы, вызванные к жизни не богословским, а чисто человеческим интересом и большой любовью. Но все же то, что сейчас понимается под почитанием – праздники, поклонение иконам, – появилось позже. По-настоящему говорить и писать о Божией Матери начинают только после IV века. В бесконечных богословских спорах главное внимание уделялось Христу, но и Ее не оставляли в стороне. В первом Никейском Символе веры о Ней даже не упоминается, но впоследствии появляется такая необходимость. Вспомним о Нестории: «Он ополчился против термина “Богородица”… Он говорил, что Дева Мария родила человека Эммануила, с которым соединилось, сцепилось предвечное Слово Божие. Следовательно, она не Богородица, и Человекородица или Христородица. Можно даже говорить Богоприимица, но не Богородица. Если неграмотной черни нравится говорить “Богородица”, то пусть ее – в виде благочестивого преувеличения мы можем допустить это. Однако истинные просвещенные христиане понимают абсурдность такого словоупотребления».[144]

Народ к таким заявлениям относился очень плохо. Мудрствуй там себе, как хочешь, а Матушку не трогай! То, что говорил Несторий, казалось страшным кощунством.

Наконец, в результате III Вселенского собора в Эфесе – того самого, для успешного завершения которого потребовалось окружить город войсками и арестовать троих епископов, имя Девы Марии вошло в вероизложение. «Посему исповедуем, что Господь наш Иисус Христос, Сын Божий Единородный, есть совершенный Бог и совершенный человек с разумной душой и телом, Рожденный по Божеству от Отца прежде веков, в последние же дни Он же Самый (рожден) по человечеству от Марии Девы, нас ради и нашего ради спасения.

Единосущный Отцу по Божеству и Он же самый единосущный нам по человечеству. Ибо произошло единение двух природ.

Посему мы исповедуем Единого Христа, Единого Сына, Единого Господа.

Сообразно с этой мыслью о неслиянном единении (природ) мы исповедуем Св. Деву – Богородицей, и это потому, что воплотился и вочеловечился Бог – Логос и соединил с Собой воспринятый от Нее храм».[145]

Примерно в это же время возникают и Богородичные праздники. Самый древний из них – праздник Успения Богоматери. По церковному преданию, он считается установленным апостолами, но все же официально этот праздник установлен императором Маврикием, в самом конце VI века. С того времени его празднуют 15 августа по старому стилю или 28 августа по новому. Сейчас празднику Успения предшествует двухнедельный пост. Раньше существовали два отдельных поста – христиане постились либо перед праздником Преображения, либо перед Успением. Но в XII веке Константинопольский собор решил установить один пост – Успенский.

Праздник Благовещения также, возможно, установлен апостолами. Известно, что его уже праздновали в IV веке. Однако единая дата -25 марта (7 апреля) – была установлена в XI веке.

Уже в IV веке строили храмы в честь Рождества Богородицы. С того же времени это событие празднуют 8 (21) сентября.

И, наконец, праздник Введения во храм – самый поздний из великих, или двунадесятых Богородичных праздников. Первые сведения о нем относятся к VIII веку (хотя, согласно церковному преданию, в Иерусалиме уже в V или VI веке был храм в честь Введения). Сейчас он празднуется 21 ноября (4 декабря),

В Православной Церкви есть такая традиция: на следующий день после великих праздников чтить память главных участников события, в честь которого этот праздник установлен. На следующий день после Рождества, 8 января, празднуется Собор Пресвятой Богородицы – то есть всенародное торжественное собрание для Ее прославления. А 9 (22) сентября почитается память праведных Иоакима и Анны, родителей

Девы Марии. 9 (22) декабря отмечается праздник Зачатия Богородицы, который установлен не позднее VII века, поскольку именно в этом веке св. Андрей Критский написал на него канон.

Между тем Евангелие указывает лишь на одно из этих событий – на Благовещение. Откуда же взялись остальные праздники? Конечно, Рождество и Успение, как естественные события, когда-либо должны были произойти – но откуда известны их даты? На какой основе было написано «Житие Богородицы»?

Все эти вопросы отсылают нас уже не к Священному Писанию, а к Священному Преданию. Это новая, отдельная, очень сложная и очень интересная тема: церковное предание, его соотношение с реальной историей, его понимание…

Е. П. На какой основе было составлено «Житие Богородицы»?

Отец Константин Пархоменко. Во-первых, существует уникальный документ, откуда было почерпнуто очень много сведений. Это так называемое Протоевангелие, или Первое Евангелие от Иакова. По преданию, его писал Иаков, «брат Господень» – хотя подлинного автора мы не знаем. Оно было составлено примерно в начале II века, по всей вероятности, иудеями, жившими в Египте. Все говорит об этом: стиль, слог, знакомство с обрядами, с обычаями – это явно писал человек, вышедший из иудейской среды.

Почему оно появилось именно в Египте, тоже понятно. В Палестине о Божией Матери слышали, знали достаточно много. А в Египте существовала большая христианская община, но о Ней им было мало что известно. И египетские христиане решили, видимо, записать все предания, какие сумели найти. Конечно, в этом Евангелии содержится очень много легенд, которые вошли туда наряду с какими-то подлинными сведениями. Мы не можем установить точно, что является подлинным, что нет.

Возьмем, например, рассказ о Введении Божией Матери во храм…

Е. П. Это та часть «Жития», которая смущает многих. Откуда такие невероятные подробности?

О. Константин. Мы вообще о юности Богоматери знаем очень мало. Предание говорит, что Она хотела посвятить жизнь Богу, остаться девой. Скептики любят утверждать, что это не согласуется с историей, потому что, по взглядам иудеев, женщина должна выйти замуж, ибо Бог заповедал людям плодиться и размножаться. Но более тщательное исследование древней иудейской истории, которое стало возможным после знакомства с рукописями Кумрана (найдены в 1947—1950 гг.), показало, что такое явление все же было – иудейская девушка могла остаться Девой, посвятившей себя Богу. То есть последние находки подтверждают церковное предание. И мы видим, что предание – это нечто более подлинное, чем просто благочестивые мифы.

Так что были в Иудее и женщины, которые посвящали свою жизнь Богу. Но жить где-нибудь при храме они не могли. Когда девушка взрослела, ее все равно должны были выдать замуж. Однако в этом случае ее могли выдать не за молодого, здорового, крепкого мужчину, а, например, за человека, который будет ей скорее отцом или даже дедом. Он становился мужем по закону, она была хозяйкой, вела дом, но никакой супружеской жизни у них не было.

И как удивительно, что именно сейчас наука снова и снова обнаруживает доказательства подлинности Священного Писания и церковного предания! В том числе и подтверждение того предания, что Божия Матерь была выдана замуж за некоего немолодого человека.

Кстати, косвенно о том, что Ее брак с Иосифом был, скорее, духовным сожительством, говорит то, что, умирая, Иисус поручил заботу о Своей Матери апостолу Иоанну. В этом – подтверждение того, что у Божией Матери не было детей, кроме Христа. Если бы у Нее были другие дети, неужели они допустили бы такой позор – что их мать живет не с ними, а с друзьями своего сына?

Е. П. Смущает-то совсем не это…

О. Константин. Я понимаю, что именно… Скорее всего, рассказ о Введении во храм – это легенда. Очень красивая, благочестивая, но все же легенда. Потому что если бы такое событие на самом деле произошло, если бы девочку ввели в Святая Святых, то иудеи устроили бы такое, что девочка и в живых бы не осталась. Могли бы убить и первосвященника, который дерзнул это сделать. И уж в любом случае скандал был бы таким, что нашел бы отражение в исторических хрониках. Об этом событии не сказано нигде и ничего.

Е. П. И как же теперь к нему относиться? Ведь Церковь признает «Житие Богородицы», установлен даже праздник «Введения во Храм».

О. Константин. Современные православные богословы говорят, что к этому рассказу можно относиться как к притче, то есть извлекать из него не исторический, а духовный смысл. Что такое введение в Святая Святых? Это приобщение к Богу, соединение с Богом. Духовный смысл этого праздника в том, что Божия Матерь с самого детства, с младенчества была близка к Богу, едина с Господом. И притча о том, как Она трехлетней девочкой была введена в священное помещение Храма, нам эту мысль как раз и иллюстрирует: девочка как бы пришла пере