/ Language: Русский / Genre:love_sf / Series: Пленники сумерек

Последний подарок

Елена Усачева

«Дерево. Вокруг него было дерево! Почему людей хоронят в деревянных гробах? Кто только придумал эту вечную пытку! Пускай бы делали как раньше — укладывали тело на ветки или уносили в священные рощи. Так ведь нет. Закапывают! Проклятье! Он шевельнулся, чувствуя, как по телу растекается ледяной холод. Сердце ожило. Над головой была подгнившая крышка гроба…»

Елена Усачева

Последний подарок

Дерево. Вокруг него было дерево! Почему людей хоронят в деревянных гробах? Кто только придумал эту вечную пытку! Пускай бы делали как раньше — укладывали тело на ветки или уносили в священные рощи. Так ведь нет. Закапывают!

Проклятье!

Он шевельнулся, чувствуя, как по телу растекается ледяной холод. Сердце ожило.

Над головой была подгнившая крышка гроба. Давно пора раздобыть себе новое жилье, желательно с мягкой подушкой, а то после сна на жесткой деревяшке волосы приходится долго приводить в порядок. Без подушки они слеживаются, пропитываются запахом тления.

Неприятные ароматы особенно раздражали. Эти мерзкие люди насовали вокруг могилы чеснока! От его запаха становилось нечем дышать, тело как будто разрывало изнутри, хотелось вывернуться наизнанку, чтобы выгнать из себя этот дух. Вместе с чувством отвращения пришел голод. И за ним уверенность в скором насыщении.

Глупцы! Думают, что смогут избавиться от него так легко. Нет! Он теперь здесь надолго. А если вести себя осторожно, то навсегда. Он очень осторожен. Люди исчезают в лесу, тонут в реке. Один человечек в неделю — этого достаточно. Они больше убивают друг друга в своих глупых войнах. Ну, почему великие боги не могут предоставлять списки будущих жертв мора и войн?! Их смерть не стала бы напрасной, они бы пошли на пищу вампирам.

Еда. Злость заставила растянуть губы, коснуться языком клыков. Пришла пора перекусить.

Вампир шевельнулся, легко приподнял крышку гроба с насыпанной на нее землей.

Влажный ночной воздух ворвался в легкие, знакомый запах гниения кладбища заставил еще шире улыбнуться. Жизнь продолжается. Ночные охотники вышли на промысел.

Он взбил руками волосы, стряхнул с кудрей мелкие щепочки и соринки, поправил манжеты. Определенно надо менять место жительства. Тем более после нелепого скандала. Какой-то лесоруб нашел на своей шее две точки и решил, что его укусил вампир.

Укус вампира! Что за нелепость? Ни один вампир не оставит человека с такой меткой на шее. Это знак смерти, с ним не живут, с ним умирают. А лесоруба укусил обычный клоп. Это было и так видно. Но нет, глупец пробежал по селу с криками о кровопийцах, а потом примчался сюда. Есть землю с могилы вампира для исцеления. Нашел примету! Ненормальный. Хоть бы водой запил! Сунул в рот горсть и подавился. Насмерть. Ну и при чем здесь вампир? Мы не должны отвечать за все человеческие глупости!

После этого случая вокруг могилы появился чеснок и что-то еще… Он присел на четвереньки и крутанулся на месте, пытаясь определить, откуда идет этот неприятный запах. Тонкий, навязчивый, с нотками сладости, мешающий дышать, вызывающий желание вцепиться ногтями в горло.

Вампир резко выдохнул и наконец нашел источник запаха. Это был розовый куст. Низкий, чахлый, с маленькими невзрачными цветочками, уродливо выворачивающими свои лепестки, бесстыже выставляя напоказ желтые тычинки. Именно с этих лепестков, с их обсыпанных крошками пыльцы тычинок стекал, падая на землю, удушливый запах.

Он занес руку, чтобы смять, уничтожить эту гадость, но что-то его отвлекло. Какое-то движение. И даже не само движение, а только желание этого движения.

Опять мальчишки идут на кладбище проверять свою силу воли. Безмозглые щенята.

Вампир скользнул за могилу, уходя прочь от звуков и запахов. Ночь струилась по земле, обнимала ноги, подталкивала в затылок. Внизу серебряной стрелой сверкала река. Крутой склон с кладбищем на спине сбегал к воде, запинался на узком песчаном пляже. За рекой возвышалась стена широких ив, отяжелевших от листвы. Они разлаписто нависали над водой, уронив тонкие ветви на поросший осокой подтопленный берег. За деревьями шел долгий пологий подъем с полем, с редкими деревьями. По кромке далекого горизонта пунктиром тянулись черные силуэты домиков, хищным призраком высилась церковная колокольня.

Голоса мальчишек накатывались сверху. Перекрикиваясь, дети уговаривали друг друга говорить потише и при этом вздрагивали от каждого собственного слова. Один отстал. Вампир чувствовал его запах, молочный, свежий. Такая кровь особенно приятна, но он решил не рисковать. Мальчишка легкая добыча. Парень даже пикнуть не успеет. Потом все можно будет свалить на темноту, страх, неосторожность — из-за чего еще несознательные подростки ломают шеи? Он остановился. Но устраивать шум рядом со своим убежищем не хотелось. Достаточно лесоруба. Вампир тогда два дня не мог выйти из могилы — жена умершего все бродила и бродила по кладбищу, прося у неба смерти. Вот она, человеческая слепота! Смерть дарует не небо, а земля! Но вампир не стал трогать вдову. Кровь несчастных пахнет страданием, от нее рождаются тревожные сны.

Кладбище осталось слева, впереди темной громадой надвинулась церковь. Вампир невольно улыбнулся, вспоминая бурную проповедь молодого священника, обещавшего ему, исчадию зла, все мыслимые и немыслимые страдания. Как он ошибается, этот наивный сентиментальный мальчик! Страдания придуманы для таких глупцов, как он и его прихожане. Вампирам же дана вечная жизнь, всемогущество и вседозволенность! Если соблюдать осторожность, конечно…

Он будет осторожен. Пройдет мимо этого скопища малолетних невеж, никак себя не обозначив. Если уж и разбираться со священником, то в самый последний момент. Это будет его триумф, когда перед обалдевшими прихожанами предстанет их преобразившийся пастырь.

Село притихло и замерло, словно ожидало, на кого падет сегодня выбор. Чем ближе вампир к нему подходил, тем больше чувствовалось человеческое тепло. Голод рос внутри его, но он не позволил себе спешить. Спешка враг опыта. Да, он голоден, но какое наслаждение будет утолить его, понимая, что не поторопился, не сделал ошибки.

Он даже замедлил свой шаг. Убить спящего человека просто, надо лишь, чтобы смерть выглядела естественной.

Черная тень тополя прикрыла темный силуэт вампира. Огляделся, примеряясь, с какого дома начать поиск жертвы, и вдруг увидел освещенное окно.

Странно. Невежественные крестьяне рано тушили свет, считая, что на огонь в ночи приходит нечисть. Хотя на самом деле это лишь способ экономить масло в лампах.

Но раз они боятся, что на свет кто-то придет, самое время появиться. Бессонница гонит людей на улицу, а в темноте многое может случиться.

Редкий забор из прутьев отделял палисадник от улицы. Блеклые ромашки, невзрачные астры, поникшие колокольчики — мимо них вампир проскользнул так, что ни один цветок не шелохнулся. И первое, что он почувствовал, приблизившись к стеклу, был уже знакомый противный запах розы. Он вырывал из горла недовольный рык, заставлял скалить зубы. За один этот запах хозяина комнаты можно убить.

Вампир приблизил лицо к стеклу. Сквозь кисейную прозрачную шторку была видна уютная комната: в темноте угла пряталась вздыбленная кремовыми перинами кровать, за ней стоял тяжелого дерева шкаф, около него — стул с брошенным на сиденье халатом. Спиной к окну в просторной белой сорочке сидела девушка. На столе перед ней лежала книга. Лицо ее было прикрыто выбившимися из прически льняными кудрями. Голову она подпирала сжатыми кулачками. Тело под сорочкой было напряжено, нога обвила ногу, да еще пальцем зацепилась за ножку табурета, на котором сидела девушка. Сердце колотилось так, что от возбуждения вампир стал дышать в такт этому стуку.

Девушка читала, и, судя по позе, события в романе ее захватили. Вампиру даже захотелось подойти к ней и заглянуть через плечо в белые страницы.

Высокая, слегка коптящая лампа освещала узенький столик, безвкусно-цветастые обои на стене, угол с сундуком, лавку.

Как же попасть внутрь? Окно плотно закрыто, дверь на запоре, пол в темных сенях усыпан листьями чеснока.

Ничего, сама откроет.

Вампир уперся взглядом в ее кудрявый затылок. «Повернись!»

Еще секунду девушка сидела все в той же напряженной позе, но вот она коснулась пальцами локона, заправляя его за ухо. Глаза ее пока бегали по строчкам, но желание оглянуться было сильнее. Она отодвинула книгу и бросила в сторону рассеянный взгляд.

В нос вампиру ударил режущий запах розы. Он качнулся от окна, но взгляда не отвел.

Девушка была очаровательна той красотой, что требует немедленного разрушения. Вампир приник к стеклу, ожидая, что жажда крови, желание принести смерть толкнут его вперед, но все тело заполнила неведомая доселе лень. Желание не рождалось. Хотелось застыть, чувствовать слабый, чуть сладковатый запах ее тела и просто смотреть.

Долгую секунду он стоял около окна, вглядываясь в это чистое лицо, мягкий овал подбородка, тонкие губы, ясные удивленные глаза.

Девушка смотрела на окно и все никак не могла понять, что ее отвлекло. Звук, движение? Чернота за стеклом проваливалась в улицу, увлекая за собой. Как странно, на дворе уже ночь, а перед ее глазами продолжали нестись стремительные тени. Дамы, мужчины, кареты, быстрые движения лошадей. Она села читать, когда смеркалось, и вдруг… В ушах еще стоял голос маменьки: «Катя, спать!» И вот… она спит? Нет, все на самом деле. Это ее комната: кровать, шкапчик, сундук. Но книга… она так заворожила, заставила сердце биться так сильно. Кате казалось, что и с ней сейчас произойдет что-то чудесное. И вся эта плавная, правильная, размеренная жизнь разобьется о книжный корешок и наступит совсем другое бытие. Как в книге! Со страстными признаниями, роковыми чувствами, смертельными обидами.

Рауль мчится за своей Дианой… Лошадь в мыле, спотыкается, вокруг ночь, но он должен успеть. И…

Что же ее отвлекло? Летучая мышь промелькнула за окном? Постучал в стекло ветер? Не спится потревоженной птице?

Она вновь опустила глаза к странице, но строчки плыли. Рауль, такой живой еще минуту назад, оказался искусственным, придуманным, неловким литератором. И не развевался больше локон на ветру, и не храпела лошадь, и не ныла уставшая за долгую погоню рука, держащая повод. Все это были слова, они рассыпались карточным домиком. Не то, все не то.

Катя положила руки на книгу, закрыла глаза, прислушалась к окружающей тишине. Ни звука. Наверное, еще ни разу она не засиживалась так поздно. Неожиданно ее охватил страх, ладони вспотели. С чего? Все обычно. Может, кошка пробежала в коридоре?

Она снова обернулась к окну. Пустота, ночь. Ее глаза пытались поймать малейший признак того, что могло вызвать тревогу. Но тьма была беспросветной, никто в ней не угадывался. Одна лишь ночь, волнующая, страшная.

Катя сама не заметила, как пересекла комнату, оперлась о подоконник. Разлапистый цветок герани щекотал локоть, в ладошку уперся камешек, но она не чувствовала. И смотрела уже не на улицу, а в собственное отражение. Или это не она в подрагивающем стекле?

Вампир глядел в удивленные карие глаза, поражался такому идеально ровному и причудливому изгибу брови. Как, почему природа создала такое совершенство?

И вновь ему в нос ударил неприятный запах. Розы! Они стояли на столике в вазе. Их аромат прочно вошел в запах девушки, смешался с волосами, с благоуханием ее девственно чистой кожи.

Он знал, что она его сейчас не видит. Но внезапно ему захотелось, чтобы за ее окном была не только ночь, но и он, Виктор Марцинович, таким, каким он когда-то отражался в зеркалах.

Невысокий, с длинной челкой, спадающей на лоб, с узким, сходящимся книзу лицом, уверенным разлетом бровей, с чуть скошенным подбородком, со смешно выглядывающими при разговоре верхними зубами, с опущенными уголками губ. Совсем некстати вспомнился тот далекий февральский вечер, когда на балу у графини Гулярской он познакомился с графом Борисом. Их неосторожный спор, ссора и глупая дуэль, когда граф его ранил. Виктор хорошо помнил это странное чувство, когда его телом начала медленно завладевать смерть, как она вытягивала из него силы, рвала невидимые нити, связывающие его со всем, что есть на земле живого. Умирать было страшно. И если раньше жизнь виделась ему нелепой игрой, скучным бесконечным водевилем, то тут в одно мгновение она стала яркой и привлекательной. В ней было так много всего — солнце, свежий воздух, возможность идти куда глаза глядят. Как же тогда ему захотелось жить! И вдруг граф Борис предложил ему вечное существование. Выбора не было. Оставалось только кричать, давясь болью, что он не должен, не должен умирать.

Девушка за окном бросила последний взгляд в его сторону и отошла в глубь комнаты. Этот взгляд хлестнул по лицу Виктора, так что он был вынужден снова отступить.

Вампир хотел вызвать в себе желание убить красавицу. Она была слишком легкой добычей, чтобы от нее отказываться. Надо только выманить ее на улицу, а там уже утром будут выяснять, зачем она вышла из дома да куда делась. Девичьи сердца — потемки, даже для родителей.

Нужного настроя не было. Его растворил этот противный розовый запах. Уничтожил быстрый взгляд карих глаз. Смерти не хотелось. Хотелось, чтобы эта красота жила долго, никогда не угасая.

Неожиданная ярость толкнула Виктора обратно к окну. Да, девушка красива, но это временно. Только он один может сохранить ее совершенство на века.

Вампир попятился, над нижней губой появились клыки.

Какая бы красивая она ни была, он должен ее убить. Пройдет день, второй, третий, и все забудется. Так было раньше. Так будет всегда. Раньше… А сейчас?

Виктор безжалостно топтал цветы в палисаднике, не замечая, что невольно ищет не способ выманить девушку из комнаты, а оправдание своей нерешительности. Не голоден? Вздор! Он готов накинуться на первого встречного, и плевать на осторожность. Устал? Но луна даже не дошла до своего зенита, об усталости не может быть и речи. Идти дальше по домам? Но он не хочет уходить. Его тянет освещенное окно, он хочет стоять около него и всю ночь смотреть на склоненный затылок, на выбившуюся из косы прядь, на замятый на локте рукав. Он хочет взять ее за руку, ощутить легкое биение ее пульса под тонкой кожей, почувствовать теплоту дыхания.

От этой мысли Виктор поморщился и стремительно пошел прочь. О чем он думает? Что за бессмыслица пришла ему в голову? С чего? Из-за одного взгляда? Неприятного запаха? Да! Все дело в запахе. Его надо убить, и тогда все опять станет на свои места. Он успокоится.

Виктор понесся прочь из села. В этот раз пришлось довольствоваться ягненком, больше под руку никто не попался. На кладбище он первым делом прогнал мальчишек и стал с остервенением рвать цветочный куст. Раздирал его крошечные лепестки, усеял розовым цветом все вокруг и, страшно разозленный, нырнул в свою могилу. Покой не приходил. Запах, этот мерзкий запах преследовал его. Теперь им пахло все, даже крышка гроба.

Сон не принес отдыха. Виктор метался на своем тесном ложе и твердо решил сегодня же сменить место жительства. В церкви есть прекрасный подвал, куда никто никогда не заходит — там пахнет крысами, отсыревшей землей и ни грамма человеческого присутствия.

Вампир еле дождался, когда уснут последние птицы и филин в далеком лесу проухает свою ночную песню. Выбравшись наружу, без задержки помчался к чернеющему вдалеке селу. Он шел на запах. Воздушно-мягкий аромат розы тянул его к себе. Ему не пришлось искать нужный дом — увидев зеленую крышу и беленые стены, Виктор сразу понял: ему сюда. Окно было темным, но он чувствовал — там, за тонким стеклом, за прозрачной кисейной занавеской его ждут. Лежат, глядя в потолок, и думают.

Кате не спалось. Весь день она промаялась, почти ничего не ела. Ее тянуло подойти к окну, посмотреть на улицу. Неужели судьба Рауля с Дианой так ее взволновала? Но читать дальше не хотелось. И хоть Лизонька весь день изводила вопросами, теребила, а под вечер вообще стала требовать книгу обратно, мыслями Катя была далеко от страдающих влюбленных. Она могла точно сказать, в какой момент ее перестали интересовать события в романе. Шоркнула по стеклу крылом ночная бабочка, и вот теперь Катя постоянно прислушивается, словно ждет чего-то. Думала забыться сном, но сон не шел. Мягкое пуховое одеяло давило неподъемным грузом, подушка вставала колом, кровать пучилась, словно пытаясь сбросить ее на пол.

Это было невыносимо. Катя встала. Секунду размышляла, не зажечь ли свет. Но на огонь снова могли прилететь бабочки, и она не стала этого делать. Прошла по комнате, постояла около стола, где светлым прямоугольником белел забытый томик, приблизилась к окну. На подоконнике лежала роза. Девушка не помнила, когда положила ее сюда. Цветок был мелкий, бледно-розовый, со странным холодным запахом.

Катя бросила взгляд на свой стол, где в вазе стоял букет пышных белых садовых роз. Откуда этот невзрачный цветок?

Глаза сами собой поднялись к темному стеклу. Ничего увидеть там она не могла, разве только свое нечеткое, размытое отражение. Но вот ее отражение раздвоилось, вперед выступил незнакомый мужчина.

Вампир стоял в палисаднике, рукой опираясь о стену. Невысокий, тонкий, в темноте казалось, что его кожа светится. Катя не отрывала взгляда от его темных глаз. И уже потом, каким-то краем зрения отметила уверенный разлет бровей, тонкие губы с опущенными уголками, чуть скошенный подбородок, благородный спокойный овал лица. Увидела это все вдруг, мгновенно и тут же испугалась, отпрянула, прижимая к себе розу. Догадалась — от него. И снова захотелось подойти, глянуть одним глазком, но в темноте за окном уже никого не было видно.

«Кто бы это мог быть?» Сердце часто билось. Все так странно, так туманно.

Виктор стремительно несся вдоль спящих домов. Внутри его колотилось дикое бешенство. Какая гадость! Что он себе возомнил? Позволил ей увидеть себя! Не бросился, не растерзал, а сбежал. Как последний мальчишка сбежал! И что-то еще такое было, что он не мог вспомнить. Пальцы сами сжимались в кулаки. Какая-то вещь была в руке, и теперь ее нет. От ярости, от желания сделать себе хуже он скользнул к первым же воротам и, не дав собаке поднять головы, рубанул по черной мохнатой шее, а потом долго сидел около конуры, пытаясь прийти в себя.

Что же с ним происходит? Почему он так стремительно убежал от этого дома с зеленой свежеокрашенной крышей? Он посмотрел на свою белую тонкую кисть, на синеватые длинные ногти. Зачем ему эти людские игры? Или просто настала пора сменить село? Засиделся он на одном месте.

Виктор расправил плечи, втянул в себя влажный ночной воздух. От дохлой собаки тянуло кислятиной, из ближайшего дома шел запах парного молока, разгоряченных сном давно не мытых тел. И только тонкой ноткой откуда-то издалека доносился аромат роз. Он закрыл глаза. А ведь это уже когда-то было, но он успел забыть. Неужели пришло время вспомнить?

Виктор встал, не позволяя себе думать дальше и проговорить свою мысль до конца, медленно пошел по селу. Нет, он не завидовал всем этим смертным, что сейчас переживали свой короткий ночной отдых. Свою жизнь он ставил выше незначительного земного существования. Но что-то еще мешало раствориться в прохладной летней ночи, занозой засело в голове. Вампир постоял около последних ворот, прислушался к истончившемуся розовому запаху и сам себе улыбнулся.

Не убежит он и не скроется. Придет обратно и завтра, и послезавтра. Каждую ночь будет под заветным окном, потому что вспомнил, как все это называется. Любовь. Осталось только добиться ответного расположения к себе. Это несложно. Он умеет быть убедительным.

Темная громада церкви горбатилась на холме. Виктор обошел ее несколько раз, прислушался к умершему звуку колокола, положил ладонь на шершавый облупившийся бок. От церкви волнами шло тепло. А ведь она сюда ходит, молится о любви. Ее молитва услышана, теперь она будет счастлива.

В это утро он остался в церкви. Долго бродил по подвалу, примеряясь, где лучше лечь. Нашел удобную нишу, принес старое церковное облачение и лег, уснув почти мгновенно. Весь долгий сон ему казалось, что она рядом. Стоит, смотрит, легкими пальцами касается лба, а над ними плывет-катится колокольный перезвон. Да ведь это их свадьба! Их праздник…

Он проснулся, и первым его чувством была радость. Не желание убивать, не голод и не жажда, а восторг от мысли, что сейчас он увидит ее. Виктор быстро выбрался на улицу, проверил свое платье. Старое пожелтевшее кружево требовало починки, вышедший из моды камзол нужно было давно сменить.

Пересекая кладбище, он почувствовал неясную тревогу. Словно здесь что-то произошло и он уловил слабый отзвук этого события. Розовый куст выпрямился и снова тянул вверх свои чахлые колючие ветки. Несколько цветков упало на его могилу. Один словно специально был положен на середину холмика. Виктор успел сделать несколько шагов, прежде чем он узнал это вялое недоразумение природы. Вампир быстро вернулся и, не касаясь мятого стебля, склонился над цветком, резко вдохнул в себя воздух. Ее запах там был, слабый, с привкусом прозрачной родниковой воды. Она касалась этого цветка, прижимала к себе и… Принесла сюда?

Виктор выпрямился, не зная, как расценивать эту странную находку. Радоваться, что теперь можно обойтись без лишних слов? Или расстраиваться, потому что ничего, кроме невозможности дальнейших отношений, этот дар означать не может?

Не стал ничего трогать. Пошел прочь. Через несколько часов он вернется, и все станет ясно. Любовь не терпит недомолвок. В любви надо говорить прямо и открыто. Но перед этим стоит подготовиться.

Найти подходящие новое платье и подарок оказалось делом несложным. Небольшой город рядом с поселком имел всего один магазин и одну ювелирную лавку. С прической было сложнее. Виктор немного поколебался, выбирая между старым мастером и его молодым подмастерьем, и наконец отправился к молодому человеку. Прическа получилась, может, не столь изысканная, как этого требовали нормы приличия в его время, но в целом Виктор был удовлетворен. Да и сил удалось поднабраться. Город не деревня, здесь легче было заметать следы.

Уже за полночь он стоял под ее окном. Свет в комнате снова не горел, но Виктор чувствовал ее взволнованное дыхание, знал — его ждут, о нем думают.

Катя сидела на кровати и распахнутыми от ужаса глазами смотрела в ночь. Она гнала от себя страшные мысли, но ничего не могла с собой поделать — память услужливо подсовывала ей вид кладбища и поникшего куста над старой заброшенной могилой. Утром из церкви все сразу пошли к селу, а ее что-то повлекло в сторону кладбища. От второй уже бессонной ночи чуть побаливала голова, хотелось спрятаться от солнца в тень.

— Катя! Катя! — рассерженно звала матушка. — Обедать пора.

Мысль о еде в таком печальном месте казалась кощунственной. Катя смотрела на невысокие оградки, на ухоженные могилы и думала, что в общем-то здесь неплохо, мирно так, покойно… И только помятый розовый куст был не к месту. Печальные поникшие цветы… Зачем нужен этот символ грусти?

Она уже было собралась уходить, как вдруг страшная догадка заставила ее внимательней вглядеться в потрепанное растение. Девушка вытащила из-за пояса ночную розу. Сомнений не было, цветок был с этого куста, те же жухлые лепестки, такой же тонкий колючий стебелек. Цветок был сорван на кладбище и принесен ей. Кто-то не догадался, что с кладбища ничего нельзя приносить. Кто-то… Она прошла вперед, не зная, что делать с открывшейся тайной. В душе холодной льдинкой поселилась тревога. Девушка остановилась около первой же могилы, вгляделась в стертые буквы. Какой-то бедолага умер сто лет назад. Не раздумывая, Катя опустила цветок на могильный холмик. Сегодня же надо попроситься на ночь в комнату Лизоньки, хватит этих ночных кошмаров.

Катя быстро пошла обратно. Обогнула церковь. Здесь ей показалось, что она слышит снова тяжелое мерное биение сердца. Рядом кто-то находился, следил за ней. Не стала оглядываться, заспешила дальше, и пока не дошла до дома, все никак не могла избавиться от ощущения, что на нее смотрят. Темные глаза, челка падает на лоб, уголки губ опущены.

— Ох, изверги! — причитала матушка.

Кто-то потоптал цветы в палисаднике. Вторую ночь кому-то не спится, кто-то ходит под ее окнами. Катя задохнулась от волнения и тревоги и поскорее скрылась в доме. От родных стен шло неизменное тепло, они защищали, прогоняли неприятности.

Лизонька сразу же согласилась на предложение сестры. Невысокая, полненькая, она всегда завидовала Кате, ее спокойной уверенности, ее неоспоримой красоте. Внешне сестры были удивительно не похожи друг на друга. Высокая статная Катя с осторожными, словно заранее рассчитанными движениями, и живая, легкомысленная насмешливая Лизонька. У нее было маленькое скуластенькое личико, узенькие, близко посаженные глаза, крошечный чувственный рот со слегка выдвинутой нижней пухлой губой. Она была не столько красива, сколько обаятельна со своей милой кокетливой улыбкой, ямочками на всегда розовых щечках.

Весь вечер сестры перешептывались. Лизонька бредила романами, раз в месяц ездила с отцом в город за новыми книжками, и ее немного оскорбляло, что сестра прохладно относится к роковым страстям литературных героев. Она надеялась, что книга, которая все еще лежит у Кати на столе, захватит сестру, но томик уже второй день пылился, открытый на сотой странице, где несчастный Рауль никак не мог догнать прекрасную Диану.

Катя рассеянно кивала на смешные Лизонькины комментарии — как все не очень красивые люди, сестра была внимательна к деталям, едка в замечаниях и невоздержанна на язычок. Она уже высмеяла всех парней, встреченных ими сегодня в церкви, отметила, что у Кати появился новый воздыхатель, младший брат священника. Всю службу вместо того, чтобы смотреть в святую книгу, он не отрывал глаз от угла, где стояло большое Катино семейство, из-за чего несколько раз перепутал слова молитвы.

— Влюблен, влюблен! — верещала Лизонька, забывая об осторожности.

— С чего ты взяла? — Катя прижала к зардевшимся щекам ладони. — Почему сразу влюблен?

— Конечно! Он так на тебя смотрит. — Лизонька с нетерпением ерзала на кровати, ожидая если не рассказа про уже завязавшиеся отношения, то хотя бы намека на них.

Но Катя молчала, задумчиво смотрела на оплывающую свечу, и перед глазами ее вновь вставало кладбище, вялый куст, одинокий цветок на могильном холмике.

— Ну, как так можно? Если бы в меня влюбились, я бы непременно влюбилась в ответ. Это же так прекрасно — взять и влюбиться. Я бы каждую минуту думала о нем. Не задумываясь бы пошла за таким человеком. Ах, он так смотрел…

— Как можно? — удивленно подняла бровь Катя. — Ради какой-то любви все бросать, забывать родительский дом? Настоящая любовь не должна разрушать.

— Да что ж тут разрушать-то? — Лизонька кивнула на старый прадедовский сундук, на линялые обои, на пыльные занавески на окнах. — Или ты хочешь всю жизнь прожить, как наша мать? Тазы, горшки, варенья, соленья? Нет! — Лизонька вскочила и в одной ночнушке подошла к окну, томно потянулась. — Я хочу другой жизни! Хочу любви. Чтобы она сжигала дотла и возрождала вновь. Как в книге. А что? — Девушка крутанулась на месте. Мягкая ткань взлетела и опала, обвив ее крепкое тело. — Я хуже, что ли? У других вон есть. — На этих словах она показала в сторону небольшой полки с помятыми томиками романов.

— Но ведь это выдумка, — пыталась опустить сестру с небес на землю Катя. — Так не бывает никогда.

— Бывает! — В глазах Лизоньки сверкнули слезы обиды. — Чего придумано? Чего? Человек пишет то, что знает. Чего такого неожиданного можно вообразить? Это тебе хорошо говорить. Об тебя каждый встречный спотыкается, любой норовит в глаза заглянуть, вот для тебя и не существует той самой, единственной, что дается одна на сто лет. Ходишь, выбираешь… А у меня будет. Страстная, необыкновенная. Так что ты еще завидовать будешь!

— Чему ж тут завидовать? — вздохнула Катя. Румянец с ее щек исчез. Она побледнела и словно подобралась, как кошка перед прыжком. — Такая любовь — горе! Жизнь переворачивает, ничего взамен не дает. Жить надо как все. Нормально.

— Знаю я твое «нормально»! — Лизонька упала на кровать, раздраженно поправила белый разлетающийся подол ночнушки. — Завтраки, рассуждения о том, пойдет, не пойдет дождь. Да следить, чтобы муж не напился! Хочу другое! Хочу свое. Чтобы не как у всех!

— Что ты заладила — хочу, хочу. — В Кате начала копиться злоба на этот бестолковый разговор. — Все равно будет так, как маменька скажет. Приедут сваты, и все решится.

— А это мы еще посмотрим. — Лизонька подобрала под себя ноги, став похожей на большой снежный ком в своей объемной ночнушке. — От судьбы не уйдешь. Если на роду написано быть любимой, так оно и будет. И уже ничья воля тебе не помешает. А я чувствую, во мне есть эта судьба. Она как ниточка, верная, светлая, ведет меня вперед. Тут главное — не свернуть.

«Свернешь», — подумала Катя, но вслух говорить не стала. Спорить с Лизонькой, особенно когда та вот так возбуждена, было бесполезно. Она будет шуметь, доказывать, хоть и так понятно, что против родительской воли ей не устоять.

Катя перевела взгляд на темное окно, вспомнила вчерашнее странное видение, и в душе ее стало рождаться неприятное чувство неминуемой беды. И еще это слово «судьба». Да, это была судьба, она влекла за собой, и никакие силы не могли остановить стремительно приближавшейся трагедии.

«Что-то будет, что-то будет», — стучало в висках.

«Беда, беда?» — тоскливо отзывалось сердце.

«Радость, радость», — спорила с ней веселая искорка слабой надежды.

— Катя, не спи, — тормошила сестру Лизонька, но после стольких тревожных дней Катины глаза закрывались сами собой. И ничего нельзя было с этим поделать.

— Не спи! — потребовала сестра и коснулась Катиной щеки чем-то холодным.

— Не сплю, — неожиданно для самой себя произнесла Катя, и эти слова внезапно разбудили ее.

В комнате было тихо. Лизонька лежала, подперев подушкой щеку, отчего лицо ее чуть перекосило и рот приоткрылся. Оплывшая крупными жирными слезами свеча еле тлела, готовая вот-вот погаснуть. Было душно — от нагара, оттого, что они здесь надышали, из-за вечно закрытых окон.

«Дурное дело — открывать окна на ночь, придет мора, сядет на грудь, будет душить, плохие сны насылать». Кто это говорил? Матушка? Соседки?

Катя покосилась на кушетку, на которой ей постелила сестра, и ей захотелось оказаться в своей кровати, укрыться вместо пледа нормальным одеялом. И что они затеяли на ночь глядя такой разговор? Только разбередили ненужные фантазии. Катя попыталась удобней устроиться на узкой лежанке, но стало понятно, что сон ушел и лучше отправиться в свою кровать, пока она своим шебуршанием не разбудила сестру. Тогда нового разговора не избежать.

Катя сунула ноги в мягкие шерстяные ботики и вышла в коридор. Здесь чувствовалась ночная прохлада. Где-то было приоткрыто окно, захотелось выйти на улицу, подышать ночным воздухом, но Катя на это не решилась (моры, моры!). И чтобы не сожалеть и не размышлять об этом, она заспешила к себе, плотно прикрыла за собой дверь, крепко запахнула на груди шаль, достала свечу, зажгла ее.

Ее пробрал внезапный озноб. Она даже не удивилась, неожиданно осознав, что стоит перед окном, что высоко подняла свечу, словно пытается что-то рассмотреть.

Свеча была лишней. Она и без нее видела, что он стоит там. Прическа, одежда — все другое. Но это был он. Сомнений не было. Те же горящие пронзительные глаза, те же тонкие губы. Та же бледная светящаяся кожа.

Его взгляд звал, и ей пришлось вцепиться пальцами в подоконник, чтобы не броситься к нему прямо сквозь стекло.

— Здравствуй!

Он коснулся перекрестья рамы. Рука у него оказалась небольшая и изящная, с маленькими аккуратными ногтями.

— Кто вы?

Это она сказала? Нет! Она только подумала. Губы сами произнесли немой вопрос.

— Я войду?

На мгновение в душе вспыхнула паника. Как он войдет? Все двери закрыты! Для того чтобы впустить его, придется пройти через дом, греметь тяжелым засовом. Но паника улеглась. Она почувствовала рядом с собой приятную прохладу.

— Меня зовут Виктор.

Он был в комнате. Стоял в метре от нее. Галантный поклон. Ей показалось, что ее рука сама поднялась, под ладонь скользнули холодные пальцы. Он склонился, обозначая поцелуй. По коже мазнуло холодное дыхание.

— Позволь мне преподнести скромный подарок…

Она качнулась, собираясь отказаться. Но он каким-то неуловимым движением оказался совсем близко, заглянул в глаза.

— Не отказывайся, — прошептали тонкие губы. — Это малое, что я могу тебе дать. Ты достойна великих даров. Одно лишь слово положит их к твоим ногам.

— Кто вы?

Тревоги не было. Было только смутное беспокойство, словно во всем этом имелся скрытый подвох и она никак не могла определить, в чем он.

— Несчастный, сраженный твоей красотой.

— Как вы вошли?

И снова вопрос был задан без страха. Она и правда не понимала, как он проник в ее комнату. Всегда скрипучая дверь молчала.

— Нас ведут вперед наши чувства, а любовь не знает преград.

Катя усмехнулась. Слова были слишком вычурны, а манеры таинственного Виктора чересчур тяжеловесны и старомодны. От всего этого становилось скорее смешно, чем страшно.

— Что же вы хотите?

Катя заметила, что незнакомец обращается к ней на «ты», но сама до такой фривольной формы опускаться не спешила.

— Позволения быть рядом с тобой. Возможности видеть тебя.

— Приходите завтра утром, — пробормотала Катя. Юноша казался милым, и она была не против, если с ним познакомятся родители.

Виктор медленно пересек комнату (Катя успела поразиться его плавным движениям, бесшумной поступи), положил на столик продолговатую коробочку, завернутую в шуршащую упаковку с пышным шелковым бантом. Отодвинул открытую книгу.

— Я видел, ты читала. — Легким щелчком вампир сбил со страницы пыль. — Нравится?

— Я не люблю выдуманные истории. — Катя наконец смогла отойти от окна. У них получился как будто ритуальный танец — оба прошли по широкому полукругу, не приближаясь друг к другу.

— Присядь, давай поговорим, — Виктор показал на кровать, а сам придвинул себе стул. — Я здесь недавно. Можно сказать, проездом. Заметив тебя однажды, решил задержаться.

Ее не удивил этот рассказ. Почему бы знатному господину не проехать через их село?

— Вы были сегодня днем в церкви?

— Я был там. — Виктор опустил лицо, на губах его появилась легкая ухмылка. — И готов появляться везде, где ты пожелаешь.

— Откуда вы?

— Расстояние и время становятся неважными рядом с тобой. Моя родина далеко. Мне, видно, судьбой предначертано постоянное скитание. И я рад, что мои странствия привели меня сюда.

Тишина дрогнула внезапным воем соседской собаки.

— Какой неприятный звук, — отодвинулась подальше Катя.

К ней как сквозь толщу воды пытался пробиться сигнал тревоги, но он был настолько слаб, что она предпочла его не замечать.

— Не бойся, он не сулит тебе неприятностей. — Виктор закинул ногу на ногу и теперь сидел, постукивая пальцами по подлокотнику стула. — Скажи, ты когда-нибудь думала о том, что бывает после смерти?

— Что же там может быть такого? — От этого вопроса Кате стало прохладно, и она стянула шаль на груди. — Наверное, рай?

— И тебе никогда не хотелось жить вечно?

— Зачем же вечно? Эту жизнь прожить бы.

— Конечно, — Виктор кивнул и с особым вниманием вгляделся в мягкие черты ее лица. — Но ведь когда-то одной жизни покажется мало?

— Зачем вы это спрашиваете? — Шаль так туго натянулась, что стала давить на плечи.

Она была очаровательна. Хотелось просто закрыть глаза и вдыхать ее обворожительный запах, чувствовать тепло ее испуганно бьющегося сердца. Виктор старался не воздействовать на нее, только убрал тревогу о несвоевременности его визита. Когда-нибудь он все объяснит. Но не сейчас. Ему нравилась Катина растерянность, удивление. Он видел, что в душе у нее зарождается восторг, что она готова отдаться внезапно вспыхнувшему чувству. Только не надо торопиться. Все надо делать постепенно. Катя будет его. Он покажет ей целый новый мир, таинственный, волнующий, бесконечный. Но пускай чувство закрепится, и тогда девушка уже не испугается внезапного признания.

За окном опять завыла собака. Вслед за ней забрехал еще один проснувшийся пес. И, словно разбуженное ими, за горизонтом стало набухать зарево восхода. Его еще не мог видеть глаз простого человека, но вклинившаяся в черноту ночи краснота первых лучей начинала жечь душу Виктора.

— Если позволишь, я приду к тебе завтра. — Вампир быстро поднялся. — Мы поговорим, больше ничего! Уверен, ты перестанешь меня опасаться, когда узнаешь поближе. Для тебя я совершенно безопасен.

Катя кивала, чувствуя, как тяжелеют веки. Близился рассвет. Хотелось спать.

— До встречи, милая Катя! Мы еще увидимся.

Он исчез так же неожиданно, как и появился. Вот он стоял около окна, слабое пламя свечи бросало изломанные тени на его лицо. И вот его нет. Только колеблется неверное пламя, испуганный холодок мечется по комнате.

Катя еще не закрыла глаза, а сон уже уносил ее. Все виделось неверным, выдуманным, призрачным. Когда поздним утром она оторвала голову от подушки, то ночное видение приняла за сон. В комнате было душно, высоко поднявшееся солнце било сквозь пыльные окна. В искрящемся свете на стекле отчетливо проступал отпечаток руки.

Так, значит, не сон?

Катя потянулась, прогоняя из тела истому. Что же это такое было? Ночной гость?

Она посмотрела на плотно закрытую дверь.

Вот ведь напридумывала! И все Лизонька с ее фантазиями и любовью. Конечно, никто не мог сюда войти. Все это ее выдумка, сон…

Катя быстро переоделась в летнее платье, плеснула в лицо воды, подняла глаза к зеркалу. Испуганно ахнула. Ей показалось, что в зеркале она видит своего ночного гостя. Но нет, видимо, солнечный блик пробежал по стене, вот ей и почудилось… Она быстро подошла к столу. Плоская коробочка в шуршащей упаковке и с шелковым бантом все еще лежала около книги. От нее веяло прохладой. Праздничная оберточная бумага отзывалась на каждое прикосновение хрустом. Плюшевый футляр заставил сердце заколотиться. Что там? Цепочка? Браслет? Серьги? Подвески? Кольцо? Фантазия услужливо подбрасывала образы незатейливых деревенских украшений. Поэтому, не готовая увидеть иное, она не сразу поняла, что находится внутри.

В футляре лежали бусы с крупными зелеными камнями, сильно утопленные в ватную подушку. Четыре крупных прозрачных зеленых, граненных в форме бочонка, камня перемежались круглыми темно-красными бусинами, за ними к тонкой застежке шел ряд чередующихся темно-красных и прозрачно-зеленых камней. Насыщенный зеленый цвет, казалось, поглощал солнечные лучи, перемалывал их в себе, и от этого сияние его становилось чище.

За дверью послышались голоса. Прижав к себе драгоценный подарок, Катя ходила по комнате, не зная, куда его спрятать. Под подушку? В шкапчик? В стол? Все места казались ей ненадежными. В карман фартука? Закопать среди белья?

Шаги приближались!

Украшение само скользнуло из футляра ей в руку. Катя почувствовала на ладони благородную тяжесть камней и тут же вспомнила блеск холодных темных глаз, спокойную уверенность ночного гостя. На размышления времени не осталось. Быстрым движением она перекинула косу со спины на плечо, занесла руки назад, защелкнула застежку. Камни неприятно стукнули по груди, спрятались под высоким воротником платья.

— Катя! Ну что же ты? Все уже давно за столом, — звал голос матушки.

Весь день ей казалось, что на нее слишком внимательно смотрят, что каждый в семье уже знает ее тайну, что тяжелые изумруды просвечивают сквозь тонкую ткань платья.

К счастью, она не одна проходила весь день с хмурым, невыспавшимся лицом. Лизонька капризничала, отказывалась есть, так что на Катю, старательно прикрывающую грудь платком, никто и не обратил внимания. Она механически выполняла привычную работу. Что-то шила, куда-то ходила, выслушивала какие-то наставления, но мыслями была не здесь. Она видела себя стоящей перед темным окном. А там, за тонкой, ненадежной перегородкой стекла, — он. Смотрит внимательно, говорит осторожно. Боится совершить неправильное движение.

И сердце вновь начинало бешено стучать, колючие камни впивались в грудь. Ей бы снять неудобный и неуместный сейчас платок, но все что-то отвлекало, все как-то не получалось спрятать дорогой подарок. Так и проходила она весь день, кутаясь в платок, поминутно застывая на одном месте, роняя чашки, путая нитки в вязанье, не слыша слов матушки. И все ждала, ждала. Вот-вот вечер. Она даже на улицу выходила, приглядывалась к проходящим мимо людям, но ни одного незнакомого лица. Все свои, все местные. Хотела было спросить у старосты, не видел ли он приезжего, но вовремя остановилась. Еще начнет выведывать, откуда она знает Виктора, к матушке пойдет.

Закат высветил окна домов напротив пурпуром, мазнул кровавыми красками по покатым крышам, а Виктор все не шел. Стрелки часов бежали вперед, уменьшая и без того короткий промежуток возможной встречи. Свеча набирала силы, поселила черные тени в углах комнаты, высветила острые края, скрыла полутени.

Катю тянуло к себе окно, но при свете дня она все боялась к нему подойти — еще с улицы увидят. А как стало темнеть, Катя и подавно отошла от него подальше — комната освещена, и в окне она будет как маячок. Пометавшись в четырех углах, она опустилась на кровать, сняла бусы, стала рассматривать, да так и уснула. Ее разбудило шуршание в ладони и последовавший за этим стук об пол.

Виктор уже стоял в комнате, улыбался. Очередное неожиданное вторжение родило в душе мгновенную мысль: «Не демон ли?» По всем рассказам выходило, что демон должен непременно начать соблазнять, торговать душу, Виктор же ничего этого не делал. Он по-хозяйски оглядел комнату, недовольно цыкнул, увидев свежий букет роз, и устроился уже на привычном месте, на стуле посреди комнаты.

Катя быстро подняла украшение, заметалась, не зная, куда его пристроить, и в замешательстве засунула под подушку. Виктор с улыбкой наблюдал ее смущение. От него не ускользнула ни радость, мелькнувшая в глазах проснувшейся девушки, ни заколотившееся сердце, ни сочный румянец на щеках. Он сидел, с жадностью вдыхая ее аромат, с видом голодного волка пожирая глазами ее слабо освещенное лицо. Ему хотелось расхохотаться от всего этого великолепия.

А ведь он забыл, что такое счастье. Сейчас перед ним сидело само воплощение всех мыслимых желаний и устремлений.

— Я надеялась вас увидеть днем, — пролепетала вконец смутившаяся Катя.

— Я так ждал нашей встречи.

Виктору очень хотелось, чтобы она почувствовала его настрой, чтобы перестала трепетать и наконец доверилась ему. Ему хотелось вскочить, припасть к ее груди, вблизи почувствовать ее одуряющий запах молодой кожи, сжать ее хрупкие ладони, ощутить дрожащие губы. Но он сдерживал себя. Главное, не напугать. Он все расскажет ей, все объяснит. Она поймет. Чуткая, внимательная, она непременно все поймет.

— Вас не было видно на улице. — Катя с трудом справлялась со своим волнением.

— Днем я обычно бываю занят и только к ночи освобождаюсь. Не ищи меня днем, не надо. Я сам к тебе приду. Понравился ли тебе мой подарок?

— Он слишком дорогой для меня.

— Для тебя никаких богатств не жалко.

Как будто из воздуха у него в руках возник пухлый сверток. Виктор слегка наклонился вперед, чтобы положить его на кровать рядом с Катей. Когда он оказался поблизости, Катя заметила, что платье на нем вчерашнее, что оно как будто бы слегка присыпано дорожной пылью. Виктор поймал ее быстрый взгляд и тут же сел ровно, тряхнул рукавом сюртука. Надо быть внимательней к таким мелочам.

— Что это?

На Катю снова напала робость. Ей хотелось отодвинуться от странного свертка, но она и так сидела на кончике кровати. Ничего не оставалось, как протянуть руку. Завязка словно только того и ждала, чтобы ее коснулись, узел сам собой развязался, оберточная бумага с готовностью распахнулась. Сначала Катя увидела поток шелка, лениво развернулась кисея, брызнули, выпрямляясь, кружева.

— Нет, я, наверное, не должна этого брать!

Катя не выдержала открывшегося перед ней богатства, встала, подошла к рукомойнику, плеснула в лицо воды.

— Да, вы правильно угадали, я ждала вас, — бормотала она своим рукам, с которых еще стекали ленивые капли. — Своей таинственностью вы можете подкупить кого угодно. Но ни ваши слова, ни ваши подарки не дают мне ответа на вопрос, кто вы и что хотите от меня. Демон ли, пришедший погубить мою душу, или ангел, принесший счастье. Мне кажется, вы заблуждаетесь. Я обыкновенная. Ничего особенного во мне нет. Видимо, вам что-то показалось или привиделось в полутьме окна.

И вновь она не услышала, как он подошел. Тяжелая рука легла на плечо.

— Не надо никаких слов, — вкрадчивый голос вливался ей в уши. — Все, что бы ты сейчас ни сказала, будет лишним. Есть вещи, которые нельзя передать словами. Только чувства, а они не нуждаются в определениях. Дрожь твоих пальцев скажет мне больше, чем все тома писателей. Скажи мне, Катя, я ведь не ошибаюсь? Ты тоже любишь?

Она подняла голову, чтобы увидеть его отражение рядом с собой, поискала глазами и, не выдержав, обернулась. Его темные, как черные уголья, глаза были неожиданно близко. Казалось, он не дышал, ожидая ее ответа.

Но что говорить? Зачем? Что произошло раньше — он потянул ее к себе и она оказалась в крепких объятиях или она прильнула к нему, заставляя обнять, — было уже не важно. Он покрывал поцелуями ее мокрые от воды и слез щеки, касался зажмуренных глаз, гладил по голове и все бормотал те слова, что действительно были не важны.

Поначалу ее слезы озадачили Виктора, они придавали поцелуям солоноватый привкус. Но потом слезы смешались с одуряющим запахом роз, с ее собственным запахом, и его всегда такая ясная, такая трезвомыслящая голова закружилась. С легким стоном он вынужден был отступить, чтобы не навредить любимой. Потому что почувствовал — жажда обладания Катей смешивается с голодом.

— Я приду к тебе завтра, — прошептал он, стискивая бледную тонкую руку девушки, понимая, что ее надо отпустить, но не в силах это сделать. — Ты будешь ждать?

Она испуганно улыбнулась, закивала, негромко вскрикнула:

— Виктор!

— Я не демон и не ангел, — прошептал вампир. — Я такое же созданное Богом существо, как и ты. Каждый имеет право на свое счастье. Ты моя судьба. Мне никогда не дать тебе в ответ такого же счастья, какое ты мне даришь. Но позволь просто приходить к тебе, быть рядом, и, может быть, когда-нибудь я смогу вернуть тебе хотя бы долю того, что даришь ты.

Катя пыталась удержать его холодную, ускользающую руку, хотела придумать такие же красивые слова, что он только что сказал ей, но ни слов, ни сил у нее уже не было. Она вновь оказалась сидящей на кровати. Как будто стукнуло окно. Виктора в комнате не было. Только юркий сквозняк пробежал по полу и забился под шкапчик.

Слезы сами собой потекли из глаз. Вся не выраженная до этого момента тоска и отчаяние выходили из нее с этими солеными каплями воды. Она плакала, сама не понимая почему. Ведь все хорошо. Она дождалась своего счастья, о котором не написано ни в одной книге, не придумано ни одним писателем.

Катя не успела голову донести до подушки, как уже в окно заглядывал рассвет. От бессонной ночи болела голова, эхо бывших слез чуть резало глаза. Голова была словно перегретый в печке чугунок. Катя с трудом добрела до рукомойника, тяжело оперлась о таз, глянула в плескавшуюся на донышке воду.

Что-то было такое, что ей вчера показалось странным. Катя тронула носик рукомойника. От духоты комнаты вода нагрелась и стала неприятно теплой. Лицо она не освежала. А так хотелось остудить жаркий румянец щек, чтобы голова наконец стала легкой.

Девушка подняла глаза к своему отражению. Лицо красное, глаза опухшие, губы искусаны, щеки провалились. Как она вечером покажется Виктору?

И тут ее словно тронули за плечо. Она быстро повернулась, еще не понимая, чего испугалась. Перед глазами ясно встала ночная встреча. Она стоит перед рукомойником, позади нее Виктор. Но в зеркале! В зеркале он не отражался!

Таз с грохотом полетел на пол.

— Куда? — Матушка налетела на Катю, когда та, пробежав через весь дом, уже стояла около входной двери. — Не одетая!

Катя схватилась за голову. Что с ней происходит? Ей все только показалось! Не выспалась, устала. Но ведь приходит он только ночью…

— Сон плохой приснился, — пробормотала она.

Мелькнуло любопытное личико Лизоньки. Исчезло, все исчезло. Катя снова была в своей комнате. Бусы так и лежали под подушкой, тяжелые прозрачно-зеленые камни. Платье висело, перекинутое через спинку стула. Того самого, на котором сидел Виктор.

Катя убрала платье в сундук, туда же бросила бусы, прошла по комнате, проверяя, не забыла ли что. Вышла к завтраку.

— Лизонька, пойдем погуляем?

Зачем она позвала сестру? Все было так непонятно, так смутно на душе.

— В церковь? — удивилась Лизонька, увидев, что сестра ее от калитки сразу повернула направо, где на холме высилась громада большой тяжеловесной церкви.

— От кладбища такой вид хороший открывается! — Катя боялась смотреть на сестру. Она шла, и ей казалось, что все встречные знают, зачем она идет, догадываются, что с ней происходит.

— Не пойду! Боюсь, — уперлась Лизонька, как за спасительную соломинку хватаясь за прут церковной ограды.

— Я только гляну, что там, на реке, и приду.

Ждать согласия или несогласия сестры Катя не стала. Быстро пошла вперед, упрямо клоня голову вниз.

Помятый розовый куст манил к себе, тянул изогнутые ветки, кивал изуродованными цветками. Катя не заметила, как оторвала колючий цветок. Поранила палец, но боли не почувствовала. Только увидела, как укол окрасился в красный цвет, как быстрая капля скатилась на платье.

Странная могила была все такой же. Полустертые буквы надгробия. Если бы не знала, ни за что бы не прочитала. Виктор!

Цветок сам выпал из руки. Она попятилась. Захотелось уйти. Уйти отсюда, чтобы отменить все прошедшие вечера, сделать так, чтобы ничего не было. Еще раз вгляделась. Стерто, ни одной буквы не угадывается. Показалось? Или кто-то пытается подсказать?

— Ну, что там? — Лизонька тоже была рада поскорее уйти отсюда.

— Кажется, никто не купается, — бросила через плечо Катя.

— А давай сходим? Жара такая… — Лизонька посмотрела на встревоженную сестру. — Ты, часом, не заболела?

— Да, что-то голова болит. Пойду лягу.

Весь оставшийся день она промаялась в комнате, уверяя себя, что все это ей только показалось. И убедила. К вечеру от усталости на нее напала апатия. Стало все равно. Только сердцем чувствовала — он непременно придет. Надо лишь подождать.

Виктор торопился. Он не разбирал, что его гонит вперед — голод или любовь. Оба чувства жгли его изнутри, смешивались. Он уже не понимал, чего ему больше хочется — крови или встретить всегда такой испуганный взгляд Кати. Что же ей подарить? Наряды, украшения… Все это было таким незначительным, таким малым рядом с его любовью, рядом с ее красотой. Виктор мог преподнести Кате любой подарок, любую жизнь, но он видел, что все это не то.

В городе Виктор подобрал себе новый костюм, вынул из кармана прежнего пиджака розу. Вялую розу с уже знакомого куста он нашел сразу, как только вышел из подвала. Ах! Зачем он перебрался в церковь! Останься он на старом месте, непременно бы почувствовал ее присутствие. Что за проклятье — солнце! Что это за мучение — невозможность видеть любимую, когда она так близко. Она приходила, была неподалеку. Только за один этот ее поступок он готов был совершить все, что угодно, любое сумасбродство.

В кондитерской набрал пирожных. Искал по запаху — самые свежие, самые изысканные, самые необычные. Мчался обратно, воображал, как она ждет, как стоит около окна. Или от ожидания заснула? И чтобы ее пробуждение не было внезапным, послал ей мысленный привет. Да, Виктор знал, что при его появлении люди теряют волю, что рядом с ним они готовы делать все, что ему угодно, добровольно подставляют шею под укус и с улыбкой умирают. Но сейчас с Катей ему хотелось, чтобы все было по-другому. Чтобы его любовь родила в девушке ответное чувство. Чувство чистое, искреннее, живое.

Виктор не загадывал о том, что будет дальше, не строил планов. Ничего заранее известно не было. Все случайно, все построено на неожиданностях.

Село встретило его тишиной. Вчера он убил самую шумную собаку, которая посмела мешать их свиданию. Сегодня все пройдет без лишних шумов. Проходя мимо церкви и кладбища, он бросил еще один взгляд в сторону куста роз. Как же это растение должно быть счастливо! Его касались самые прекрасные руки на свете! На него глядели самые красивые глаза на земле.

Заветное окошко было освещено. И хоть его сердце не могло забиться быстрее, кровь не в состоянии была побежать стремительнее, адреналин уже многие десятки лет не бодрил его, но что-то отдаленно похожее на волнение он все же ощутил. Виктор подходил ближе. Знакомые запахи стали обступать его со всех сторон. Колосилась трава, роняли скупой сок полевые цветы, тяжелым мускусом давил на грудь аромат роз. В соседнем доме убежали щи, через двор болел ребенок, неопрятный старик в доме напротив ворочался на грязной кровати. А отсюда, из этого окна, пахло свежестью, прозрачной чистотой. И все это тянуло к себе, без его воли заставляло переставлять ноги.

К ней! Скорее к ней!

Свеча оплыла тяжелыми набухшими каплями, парафин вздыбился вокруг слабо подрагивающего огонька.

Катя сидела на кровати, откинувшись на подушки, волосы чуть растрепаны, локоны падают на бледный лоб. Лицо осунулось, потеряло прежний румянец, но от этого стало только красивее, трагичнее. И так хотелось коснуться этой белой расслабленной шеи с мелко подрагивающей жилкой, прячущейся под ключицей, поцеловать молоко щек, почувствовать тепло ее дыхания.

Сон ее был тревожен. Глаза под веками бегали, ресницы вздрагивали, готовые вот-вот разлепиться.

Он положил пакет с угощениями на стол и тут же ощутил пустоту в руках. Ему было так приятно нести этот кулек, зная, кому все это предназначается. И теперь он словно упускал единственную ниточку, что связывала его с Катей. Ведь она будет брать эти пирожные, есть их.

Катя глубоко вздохнула, открыла глаза. Виктор встал в тень, чтобы не напугать ее своим внезапным появлением.

— Кто здесь? — Спросонья ее голос был чуть хрипловат.

— Добрый вечер, Катя!

Виктор сделал шаг вперед и тут же заметил — выражение лица, глаза, округлившийся рот — все говорило о страхе.

— Что случилось?

Ее лицо еще больше побледнело, выдавая панику. Виктор быстро прогнал в памяти сегодняшнюю ночь. Пробуждение, спешный завтрак, посещение города, пирожные… Что-то было еще. Ах да, цветок! Он нашел его на могиле, поднял, и теперь он красуется в его петлице. Кладбище, могила… Она не знала! С чего он взял, что известие о том, КТО он, ее обрадует?

— Не подходите! — Катя выставила руку, словно эти тонкие пальцы, эта слабая ладонь могли ее защитить.

Виктор прошел вдоль стены, мимо двери, выдерживая между собой и девушкой постоянное расстояние в пару метров, чтобы не напугать ее, чтобы она не начала кричать.

Дверь, стена, угол. Виктор повернулся, сделал еще шаг и остановился около рукомойника. Перед ним было зеркало. Прямоугольник стекла, с одной стороны покрытый серебристой краской, тускло отражал железный бочонок с носиком, таз, щелястый деревянный пол, темное окно с вялой геранью на облупившемся подоконнике. Не было только в этом отражении его, Виктора Марциновича.

— Так это правда?

Катя, чуть покачиваясь, стояла около кровати, держась слабой рукой за шишечку на спинке.

— Разве это может иметь отношение к нашему чувству?

Виктор сделал осторожный шаг вперед. Ее волнение усилило запах, зубы стало ломить от желания почувствовать ее кровь на вкус.

— Ты меня обманываешь! — закричала Катя, не замечая, что от страха перешла с гостем на «ты».

— Зачем мне это делать? — Виктор старался говорить как можно спокойней. — Если бы я был тем самым дьяволом, которого ты во мне пытаешься увидеть, мне бы не понадобилось тратить столько времени. Зло не терпит промедлений. Я не несу с собой несчастье.

— Тогда уходи! — Ноги ее не держали, и она упала обратно на кровать.

— Не гони меня! Мое отношение к тебе искренне!

— Ты пришел ко мне, чтобы погубить мою душу!

— Твоя душа останется при тебе. Я на нее не посягаю. Разве любовь может кого-то погубить?

— Не говори мне о любви! — Катин голос звенел. Страх сменился яростью, кровь хлынула к щекам.

— Как же можно о ней не говорить, когда она есть? Ты вправе прогнать меня, вправе потребовать лечь и умереть около твоих ног, но мою любовь это не изменит. Где бы я ни был, сколько бы миль нас ни разделяло, мое чувство будет неизменно жить во мне. И ты будешь знать о нем, помнить, мучиться. Так зачем нам устраивать такое испытание?

— Ты все врешь! — как заклинание повторила Катя, бессильно роняя руки.

— В таких делах невозможно врать, — Виктор заговорил вкрадчиво, стараясь не очень давить на девушку своей способностью очаровывать. — Что я с этого получу? Душу твою не покупаю, не торговец я таким товаром. Отнять у тебя честь не тороплюсь — для этого мне не нужно было бы столько ходить сюда. Я приношу сюда более ценное — свою любовь, и ничего не требую взамен.

— Замолчи!

Виктор опустил глаза. Как он мог забыть об этой малости, которая разделяла его и Катю? О незначительной вещи под названием «жизнь». Неужели это помешает им?

— Позволь мне убедить тебя в моих чувствах. Я готов сделать что угодно, лишь бы доказать тебе искренность своего отношения. Я не дьявол, не обольститель, не обманщик. Правда — вот она. Да, я житель ночи. Не более того. Но я не страшнее и не опаснее любого человека. Возможно, мы убиваем, но только по необходимости. Человек же готов убить просто так, ради потехи, легкой наживы или просто из-за другого взгляда на жизнь, другого цвета кожи. Так чем же мы страшнее людей? Между тем ты скорее пожалеешь душегуба, убившего пятерых и приговоренного к казни. А меня возненавидишь только за то, что я люблю тебя.

— Не говори, не надо! — простонала Катя, зажимая уши руками.

Но даже сквозь ладони она слышала этот мягкий, зовущий к себе голос, зажмурившись, она видела его горящие страстью глаза. И было понятно, что никогда ей этого уже не забыть, что никто и никогда больше не скажет ей этих слов, не посмотрит на нее так.

— Зачем же нас тогда наделили способностью чувствовать и делиться своими чувствами, если ты запрещаешь мне даже говорить об этом? — воскликнул Виктор. — Вспомни, ты сама разрешила мне войти, ты не отказалась принять от меня подарки.

— Можешь их забрать! — Катя спрыгнула с кровати, упала на колени перед сундуком, но крышка не поддавалась. И только тогда она заметила, что сверху на сундук легла маленькая крепкая рука.

— Не торопись.

Виктор чуть склонился над девушкой. Он не мог поверить, не соглашался принимать, что все может закончиться прямо здесь, сейчас. Ярость в его душе мешалась с нежностью, желание силой убедить Катю в своей искренности переплеталось с жалостью к самому себе, к своей наивности. Все это вместе завязывалось в тугой узел боли и отчаяния. Впервые он не знал, как поступить. Одно быстрое движение, один укус — и все было бы решено. Да, потом были бы долгие ночи мучений, страданий, но время — десятилетия, столетия — лечит все. Однако ему не хотелось заболевать отчаянием. Виктор хотел счастья. Он видел его прямо перед собой, читал в глубоких испуганных глазах девушки. Ах, это было так просто — довериться ему, откинуть ложный страх и стыд. По заплаканному лицу Кати он видел, что страх и стыд непреодолимы. И это убивало вампира.

— Каждый мой подарок преподнесен от души, — прошептал он, опускаясь рядом с Катей на колени. — Я понимаю, что все это недостойно тебя. Что, может быть, я должен был с самого начала все рассказать. Но мне хотелось, чтобы ты увидела во мне человека, а не порождение ночи. Я не зову тебя в свой мир, не обещаю несметных богатств. Прошу лишь о терпении и чтобы ты позволила доказать мою любовь. Любовь не знает рамок и сословий, она не подчинена правилам и порядкам. Это дар свыше, и я хочу положить его к твоим ногам.

Катя смотрела на него широко распахнутыми глазами. Пальцами она так крепко вцепилась в крышку сундука, что костяшки побелели.

— Подари мне эту малость, — молил Виктор. — Крошечный шанс. Небольшую уступку. Я докажу, что моя любовь бескорыстна, что она ничего не потребует от тебя взамен.

— Нет. — Голос ее был глух. — Ты проклят.

— Ты ошибаешься!

Виктор боролся с желанием коснуться ее руки. Он знал, что легко может это сделать и никакие крики, никакая слабая девичья сила не остановят его. Но он не смел пугать ее. Только не сейчас! Только бы не совершить никакой ошибки!

— Тот мистический бред, что рассказывают вам в церквях, не имеет ко мне ни малейшего отношения. Я не причиню тебе вреда.

Катя тяжело опустила голову на сложенные руки.

— Я не верю тебе, — простонала она.

— Не верь. Просто позволь любить. И не запрещай себе любить меня!

Эти слова, словно удар, заставили ее распрямиться.

— Приди завтра днем! Познакомься с моими родителями.

В ее глазах появилось что-то сумасшедшее.

— Я не могу ходить днем. Солнце губительно для меня.

— Ага! — с неожиданной радостью воскликнула Катя.

— Но ведь и я не зову тебя идти со мной сейчас гулять, не требую от тебя ночных бдений. Скоро заполощется рассвет, мне надо будет уйти. Умоляю тебя, не торопись. Подумай хорошенько. Я положу к твоим ногам мир. Не бойся меня.

Виктор стремительно наклонился над Катей, с легкостью приподнял ее с пола, прижался губами к ее губам. От таких близких желанных запахов закружилась голова. Он чувствовал, как в первую секунду напрягшиеся губы тут же расслабились, как Катя глубоко вздохнула, поддаваясь его страсти.

А потом все закончилось. Они стояли в разных углах комнаты. Его сердце все так же мерно билось, отсчитывая скупые удары. Ее же лицо полыхало то ли от ярости, то ли от желания повторить поцелуй.

— Не торопись! — повторил он, поднимая руку. — Дай себе возможность свыкнуться с мыслью, что я люблю тебя. Прощай!

Виктор шагнул к окну и исчез. Шелохнулся застоявшийся воздух комнаты. Катя опустилась на стул. Сегодня Виктор им так и не воспользовался. Заметила на столе кулек с пирожными. В сердцах смахнула его на пол, уронила голову на руки. К горлу подкатил комок рыдания. Но горе и отчаяние были столь велики, что Катя смогла лишь завыть, проклиная свою несчастную судьбу.

Виктор торопился к кладбищу. Пока он был в городе, пока шел этот бесконечно мучительный и такой необходимый разговор, короткая летняя ночь кончалась, уступая место смертельному рассвету. И ему так не хотелось уходить, так много всего еще хотелось сказать. Просто держать ее руку в своей, просто смотреть в глаза, стоять перед ней на коленях, ожидая, когда ее перепуганная душа очнется и разглядит в его смиренной позе настоящее чувство.

Да, да, он так завтра и сделает. Придет и будет ждать ее благосклонности, пусть хоть десяток солнц вывалится на небосклон, пусть он трижды сгорит в их испепеляющих лучах, пусть последнее, что он увидит, будут ее невозможные глаза.

В груди поселилась странная боль. Виктор думал, что не сможет уснуть, что весь день пронянчится с этим новым странным ощущением, но природа взяла свое, заставив его забыться в неудобной позе.

А над его головой, через толщу камня и земли, сквозь шаркающие звуки шагов по натоптанному полу церкви, лился-перекатывался день. Жаркое солнце заставляло быстрее расти цветы и травы, наливало соком яблоки и ягоды, румянило лица детей, покрывало пеплом загара руки взрослых.

Катя проснулась от ощущения, что в комнате кто-то есть. Долгие секунды она не могла сообразить, кто она и где находится, кто может рядом с ней шуршать.

— А я слышала, как ты ночью разговаривала.

Лизонька сидела на полу, на коленях у нее лежал разорванный пакет со сладостями, губы были измазаны белым кремом, в пальцах она держала крепенький коричневый брусочек шоколадного пирожного.

— М-м-м… Какие вкусные! — Лизонька отправила в рот весь кусочек и, шамкая, добавила: — А тебе их только ночью будут носить?

— Не ешь! — сорвалась с постели Катя, рванула на себя пакет. Разноцветные колобочки раскатились по полу, сыпя глазурной крошкой.

— Да ты что? — Лизонька подняла на сестру полные искреннего изумления глаза. — Я таких в жизни не ела. Они холодные, точно только что со льда. Кто принес?

— Если и несли, то не тебе!

От резкого пробуждения и такого стремительного прыжка к сестре Катя никак не могла перевести дыхание. Почему она сразу не убрала сверток? Как она могла о нем забыть?

— Хорошо, тебе. А кто?

Личико сестры выражало покорность. Но сквозь эту готовность принять любой ответ крылось столько лукавства и хитрости, что Катя еле сдержалась, чтобы не ударить Лизоньку по лицу. Сестры все эти дела не касались!

— Кто надо! — Катя стала спешно переодеваться.

— Вы целовались? — Глаза Лизоньки стали в два раза больше, она вся подалась вперед.

— Что ты несешь! — Катя набросила на кровать покрывало.

— Неужели это брат священника? — догадалась Лизонька. — Что же ты не дала мне их съесть?

— Зубы заболят от сладкого.

— А у тебя не заболят?

— Я есть не буду! — Катя подобрала раскатившиеся пирожные.

— А я все маме расскажу!

— Не устань рассказывать!

Катя поглядела на искореженные гостинцы у себя в руках, и у нее вдруг родилась идея отнести их в церковь. Если Виктор проклят, то они должны загореться дьявольским огнем. Катя сдернула со спинки кровати косынку, завернула в нее пирожные.

— Куда? — подалась вперед Лизонька.

— Здесь душно, прогуляюсь.

— Я с тобой!

Катя не обратила внимания на сестру. Ей сейчас было все равно, кто идет рядом. Недлинная дорога до церкви показалась ей бесконечной. На каждом шагу ей чудилось, что за ней наблюдают, каждую секунду казалось, что ее сейчас окликнут. Пирожные в узелке жгли пальцы. Но проходили мгновения, минуты, и ничего не происходило. Узелок оставался узелком, дорожка дорожкой, встречные люди приветливо улыбались ей.

От неожиданной мысли Катя остановилась. Ну, конечно же, это все шутка. Ну, какие дьяволы и вампиры в их селе? Просто кто-то решил зло над ней подшутить. Выдумал себе такой мистический образ и стал являться к ней по ночам. Как входил? Через окошко! Оно наверняка неплотно прикрыто. И пирожные в ее руках самые обыкновенные. Прохладные же они оттого, что все утро пролежали в тени под окном.

Поняв все это, Катя остановилась. Руки ее опустились.

— Что же ты? — догнала ее Лизонька.

— Голова закружилась. От солнца, наверное. Пойдем домой.

— А пирожные?

— Странникам отдадим. Я кого-то вчера около церкви видела.

Катя снова заспешила вперед, опустила узелок рядом с первым встретившимся нищим. И вдруг замерла. Ей показалось, что под ногами у нее что-то происходит, словно там кто-то есть и она слышит размеренное биение чужого сердца.

Встретилась с внимательным взглядом сестры.

— Книгу свою можешь забрать, — прошептала Катя, смутившись. — Она мне больше не нужна.

— Прочитала? — По Лизонькиному лицу было видно, что она запуталась окончательно, но с чего начать узнавать тайну сестры, не знает.

— Сама же говорила, что писатели не выдумывают ничего нового, — расстроенно пробормотала она. — Описывают то, что есть. Зачем же мне чужой рассказ?

— Странная ты какая-то, — только и смогла ответить Лизонька, недовольно поджимая губы.

— Дни стоят жаркие, и ночь не дает прохлады.

Они медленно пошли обратно. Лизонька все забегала вперед, заглядывая сестре в лицо.

— Что же у тебя своего, если не нужно чужого? — Лизонька злилась, что все надо вытягивать из сестры по крохам, что Катя не хочет ей сразу всего рассказать.

Катя остановилась, долгим взглядом окинула приземистый ряд знакомых домов, нависшую над ними громаду церкви, крутой обрыв, на который, словно недошитый ковер, было наброшено кладбище с сеткой крестов, блеснувшую на повороте реку, на другой стороне плавно поднимающийся берег и одинокую кибитку, бегущую по кромке горизонта.

— Нет, наверное, ничего своего. — Незаметно для себя Катя сдернула с плеча платок, тонкими пальцами пробежала по обметанному краю, встряхнула его, зачем-то поправила волосы. — Что-то сердце щемит. И тоска такая…

— Ой, — Лизонька схватилась за щеку, непроизвольно ухватилась кончиками зубов за ноготь. — Влюбилась? В поповского брата?

Катя покачала головой и медленно побрела дальше. Платок выскользнул из безвольных пальцев.

— Не знаю я, ничего не знаю, — с болью прошептала она, опустив голову, так что Лизоньке пришлось присесть, чтобы услышать.

— Да объясни ты толком! — не выдержала сестра. — Он хотя бы красив? Местный?

Катя снова оглянулась на кладбище. Местный? Красив? Ах, разве это имеет значение? А потом вдруг вспомнила — шутка, это чья-то злая шутка. Никакого кладбища, никаких мертвецов.

— Городской, — быстро заговорила Катя, скорее себя убеждая в этом, чем рассказывая сестре. — Приехал на неделю. В церкви я его заметила. Подарок подарил. Бусы. С зелеными камнями. Я тебе как-нибудь покажу. Пирожных привез.

Лизонька от восторга закатила глаза.

— Только дай слово, что никому не скажешь! — Катя стиснула руку сестры.

— Могила, — помертвевшими губами пообещала Лизонька.

От неприятного слова заколотилось сердце.

— Нет, лучше жизнью поклянись. А завтра я тебе все расскажу.

— Почему же не сегодня? — Глаза сестры горели любопытством.

— Хочу проверить одну вещь. — Катя попыталась придать своему голосу как можно больше беззаботности.

— Но вы хоть целовались? — Лизонька прижала руки к груди.

— Под окошко приходит. — Катя уже не знала, как избавиться от назойливых вопросов. Ей хотелось побыть одной, подумать.

— А говорила, любви не бывает! — Лизонька теперь шла, повиснув на локте у сестры, победно подняв голову. Она была уверена, что владеет всей тайной. — Это ведь та самая, единственная, да? — Полумер Лизонька не признавала.

— Любовь бывает разная, — Катя снова потупила глаза. Чем ближе они подходили к дому, тем мутнее становилось у нее на душе, ноги наливались тяжестью, хотелось сесть, закрыть глаза.

— Ой, заболела, — запричитала матушка, как только увидела входящих в комнату сестер. Лизонька пыхтела, старательно поддерживая Катю, которая уже еле шла.

— Голова кружится. — Катя была бледна. Она бестолково касалась руками лба, теребила волосы, не зная, куда деть ставшие такими ненужными руки. — Я прилягу.

Прохлада подушки тут же напиталась жаром ее щеки. Катя с трудом поворачивала голову. И только одна мысль зудела в мозгу назойливым комариком: «Это шутка. Веселая шутка. В этом легко убедиться». Да, да, она сейчас встанет, выйдет на улицу и там встретит Виктора. Он удивится, может быть, даже разозлится, что она решила его выслеживать. Но зато она будет спокойна. И он больше не будет ее пугать своими ночными визитами.

Надо вставать, надо идти. Она сейчас сделает это. Вот уже сбрасывает с себя одеяло, вот уже спускает ноги на пол. Половик щекочет голые ступни, ночная рубашка сползает с плеча. Она смотрит в окно. Там ясный день. И на улице, около крыльца, стоит Виктор. Он улыбается, уголки его вечно опущенных губ поднялись. Глаза такие веселые.

— Здравствуй, Катя!

Приветствие эхом мечется среди ставших вдруг картонными домов, под нарисованным небом, ударяется о бумажное солнце и падает на Катю.

Катя вздрогнула и открыла глаза. За окном вечерело. Солнце бросало прощальные лучи на крыши соседских домов, щедро одаривая их багрянцем и золотом. За дверью стояла тишина.

Катя спустила ноги с кровати, прислушалась к себе. Лихорадка, рожденная неизвестностью и душевной тревогой, сменилась решимостью. Да, она проверит, откуда приходит Виктор. Она больше не может жить с этой тоской в душе. А все эти фокусы с легким проникновением в дом и с зеркалом — обман, хорошо подготовленный розыгрыш.

Дом выглядел безлюдным, словно все ушли. Это было хорошо. Не встретив никого, Катя пробежала длинный коридор, толкнула входную дверь. Она понимала, что, делая шаг за порог, она оставляет у себя за спиной неизбежный разговор с родителями, причитания матери, может быть, наказание или, и того хуже, — слухи, которые могут поползти по селу. Но все это будет потом, сейчас ей необходимо во всем убедиться самой.

Катя плотнее закуталась в черную шаль, чтобы ее белое платье не так бросалось в глаза. Хотя кто ее мог заметить? Никто не стремился на улицу, не сидел под окнами. У всех были свои заботы, никому и дела не было до быстрой тени, промелькнувшей вдоль заборов и скрывшейся за церковью. Беленая стена, нагревшаяся за длинный солнечный день, лениво отдавала накопленное тепло. Катя села с той стороны, что смотрела на реку. Справа, припав к подножию церкви, стелилось кладбище. Отсюда же была видна дорога, которая шла вдоль реки и за селом взбиралась на пригорок. Если Виктор поедет из города, то она его сразу заметит — другого пути в их село нет. Если, конечно, не пробираться лесом. Но эту дорогу Катя сразу отвергла.

Сумерки лениво нависли над притихшей рекой, зацепились за ветки ив, запутались в камышах. Они были тягуче бесконечны, как мед, который зачерпываешь ложкой, а он тянется, заставляя все выше и выше поднимать руку. Темнота накатывалась с мрачного востока, ударялась о теплый воздух, о нагретые стены домов и рассыпалась, смешиваясь с полумраком. Ночь все не наступала, и Кате уже стало казаться, что вечер будет длиться вечно, что он никогда не сменится временем покоя, а сразу перейдет в утро. От этого ее ожидание становилось мучительным и тревожным, ей уже хотелось встать и уйти, но глаза невольно возвращались на белеющую среди травы дорогу. А потом дальше, дальше, правее, выше. И вот она уже пересчитывает темнеющие кресты.

Невысокую фигурку, застывшую между кладбищенских оградок, она заметила не сразу. Он чуть поклонился Кате, а значит, увидел ее первым. И вдруг оказался возле нее.

— Здравствуй, Катя!

Она успела испугаться. Страх крылом бабочки мазнул по ее душе, заставил сильнее забиться сердце. Но голос, такой осторожный, такой вкрадчивый, прогнал малейшие сомнения.

— Я думала, ты меня обманываешь. — После долгого сидения Катя никак не могла подняться. — Где твоя лошадь? Я не услышала, как ты подошел.

Виктор стоял, потупив глаза. И ей показалось, что она видит, как вместе с глазами опускаются уголки губ, как сникают плечи, хотя разглядеть все это впотьмах она, конечно, не могла.

Виктор чувствовал, что проигрывает эту игру, что в каждом его слове, в каждом поступке Катя пытается найти подвох.

— Я рад тебя видеть, — заговорил он осторожно. — Извини, я не успел подготовиться к твоему приходу.

Катя быстро вскинула на него глаза. Уверенность в том, что она поймала его на обмане, испарялась.

Сомнения все глубже пробирались ей в душу. Но решимости доказать обратное в ней не убавилось.

Виктор переступил с ноги на ногу. Глазами он невольно зацепился за начавшие уже желтеть стебельки у края тропинки.

— Пшеница.

— Что?

— Здесь выросла пшеница. — Против своей воли он снова нашел глазами отяжелевшие спелым зерном стебельки. Обойти бы их, но непреодолимая сила заставляла его пересчитывать тонкие былинки.

— Пшеница? — Удивление подняло Катю на ноги.

— Я сейчас… только обойду, — пробормотал Виктор, хотя глазами все еще цеплялся за подсохшие травинки. Одна, две, три, четыре… Сбился и снова — одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, одна заслонила другую, восемь, девять…

— Что ты делаешь? — Катя стояла неподалеку, вглядываясь в его прячущуюся в темноте фигуру.

— Считаю.

Двадцать семь, двадцать восемь… Вопросы сбивали его, хотелось отмахнуться от них, как от назойливых летучих мышей.

— Пшеницу?

Виктор силой заставил себя оторвать взгляд от тонкого частокола травы.

— Дай мне руку, — прошептал он, чувствуя, что еще мгновение, и его снова затянет водоворот счета. Это было проклятье всех вампиров, стоило перед ними оказаться любым злакам, как они начинали их считать.

— Ты считаешь колоски? — Это было настолько неожиданно, что Катя пропустила его просьбу.

— Руку! — процедил он сквозь зубы.

Она услышала его. Потянулась навстречу чуть вздрагивающим пальцам, поразилась их холоду и окаменелости.

— Спасибо.

Виктор стоял рядом.

— В чем обман? — Катя вглядывалась в его спокойное красивое лицо.

— Обмана нет, — качнул он головой. — Ты пришла убедиться в обратном?

— Я тебе не верю! — Кате захотелось оттолкнуть его, убежать, но вместо этого она шагнула вперед, впилась глазами в его идеально ровную кожу, в алые губы, в разлет соболиных бровей, в бархатные ресницы.

— Верить надо только в одно — мою любовь. — Виктор протянул вперед руку, ладонью вверх, словно та самая любовь, о которой он сейчас говорил, лежала у него, запутавшись в пальцах.

— Пойдем, я познакомлю тебя с моими родителями, — Катя поманила Виктора за собой. — Они уже наверняка ищут меня, волнуются.

— Давай сделаем это в другой раз.

— Ну почему же? — Катя с волнением снова взяла его за холодные пальцы. — Пойдем. Ты совсем замерз. У нас дома тепло.

Виктор мягко отобрал у нее свою руку, улыбнулся. Он понимал, что Катя специально не хочет принимать очевидную правду. Ей удобней думать, что он простой человек.

— Останемся, ночь такая короткая.

— Да, да, скоро глубокая ночь, поэтому надо торопиться, — закивала Катя. Она повернулась, чтобы уйти, но Виктор шагнул ей наперерез, потянулся к ее щеке.

— Катя, я люблю тебя! У меня есть только мое чувство, все остальное принадлежит ночи. Я вампир!

— Нет, — Катя попятилась. — Ты простой человек. И я… я тоже тебя люблю.

— Я готов ради тебя сделать что угодно, но ты должна принять мою сущность.

— Нет! — Она отходила, но при этом продолжала крепко держать его за холодную руку. — Ты замерз. Пойдем, я тебя отогрею.

— Меня невозможно согреть. Мой холод идет изнутри.

— Неправда! — Она тянула его как упрямый ребенок, у которого пытаются отнять игрушку, а он не дает. Но перетягивание было односторонним. Виктор стоял не шевелясь, хотя Катя изо всех сил пыталась сдвинуть его с места.

— Посмотри, какая луна!

Виктор поднял голову наверх, и Катя тут же забыла о том, что хотела увести его в дом. Луна и правда была великолепна. Тяжелым оранжевым мячом она висела над горизонтом, словно предлагала сыграть в дьявольскую игру.

— Луна? Где? — Катя обернулась, но сквозь легкую дымку ничего особенного не увидела. Размытый диск луны прятался от ее глаз, не обладающих способностью видеть так, как видят его глаза.

— Пойдем! — Виктор взял девушку за руку и повлек к реке. — Ты сейчас сама все посмотришь!

Ей показалось, что от скорости в ушах засвистел ветер. Они уже стояли на берегу, и Катя мгновенно забыла, как очутилась тут, словно для нее было нормально совершать такие головокружительные прыжки.

— Река переливается! — Он коснулся водной глади, капли, как крупные жемчужины, ударились о воду, рассыпались искрами, заблистали в свете луны.

— Тут темно, пойдем, — попросила Катя, для которой игра с водой значила не больше, чем обыкновенный плеск. С таким ведро падает в колодец, постиранное белье полощется в чистой проточной воде.

— Посмотри на этот мир!

Виктор развел руками, и уже через секунду они стояли около леса. Катя крепко держала его за плечи, запрещая себе думать о чем-либо другом, кроме как о Викторе. О том, что они так быстро перемещаются, она тут же забывала, словно этого и не было. Она улыбалась. Она ему не верила.

— Ночь — это ночь, здесь ничего не может быть видно, — Катя старалась говорить уверенно.

— Мне видно! — Он склонился к ней. — А если захочешь, будет видно и тебе!

— Ночь для сна, не для прогулок, — упрямо тянула свое Катя, категорически отказываясь принимать уже несколько раз доказанную ей истину.

— Ночь для таких, как я.

— Нет, — не соглашалась Катя, хотя продолжала идти за Виктором.

Они углубились в лес. Совы встречали их уханьем, ночные цветы склоняли головки, зазевавшиеся светляки поскорее уступали дорогу.

— Ты меня обманываешь! — как заклинание твердила Катя.

Они уже который час кружили по лесам и полям, и Катя все еще не верила вампиру. Она видела его горящие чернотой глаза, его губы, с которых падали сладкие слова любви, уверенное выражение лица, скупую улыбку, чувствовала сильные руки, твердую походку, невероятную выносливость. И все это ей казалось таким человеческим, таким настоящим.

Виктор все шел и шел вперед, сам уже не понимая, куда и зачем он направляется. Он доказал, что может все, показал еще не виданные никем сокровища земли, но в ее глазах так и не появилось доверия. Там навсегда поселилась настороженность.

Короткая летняя ночь заканчивалась. Горизонт на востоке набухал чернотой, готовой вот-вот прорваться первыми лучами солнца, окраситься кровью рождения нового дня.

— Мне пора уходить.

Виктор гладил ее лицо, трогал пальцами мягкую теплую кожу, вдыхал ее запах, после прогулки в лесу очищенный от посторонних примесей, пряно-сладкий, тягучий, похожий на аромат летней прогретой воды.

— Останься! — Катя была убеждена, что Виктор сам не догадывается, насколько он человек. — Ты зря боишься.

— Я приду вечером. — Незаметно для Кати Виктор вел ее обратно к селу. — Дождись меня.

— Не уходи. — Кате казалось, что она крепко сжимает его руку, хотя для Виктора это было всего лишь незначительным касанием.

Они уже стояли около ее дома.

— Прощай!

— Подожди чуть-чуть, — умоляла она.

— Я должен переждать день. Солнце меня убьет.

— Твои дела подождут. — Катя его не слышала.

— Мое дело — вечная жизнь, — горько усмехнулся Виктор. — Вампирам вреден дневной свет.

— Ты не вампир! — Катя произнесла это слово, и в душе у нее что-то оборвалось, словно сочетание звуков рождало невыносимую для нее вибрацию. — Ты не можешь быть вампиром.

— Пускай я для тебя останусь человеком, только отпусти меня!

Солнечные лучи уже пробили черноту, осветили деревья слабым блеском, горизонт залился алым.

— Подожди.

Катя не отпускала его рук, безотрывно смотрела в его лицо. Нет, это не могло быть правдой. В ее представлении мира отсутствовало само такое слово. И Виктор, который говорил ей о любви, обещал невероятные вещи, Виктор, которого она уже полюбила и поэтому пыталась вписать в свою жизнь, просто не мог быть не человеком.

— Ожидание подобно смерти, — простонал вампир.

Виктор чувствовал, что каждое его слово вплетается в бесконечную вереницу секунд, они подхватывают песню голоса и несут к солнцу, где каждый звук становится полешком для небесного костра.

— Ты же говорил, что любишь. Как ты можешь уходить?

Катя старалась увлечь Виктора в сторону дома, но сам Виктор раз за разом разворачивал ее в противоположную сторону.

— Моя любовь останется с тобой! — молил Виктор. — Один день, и я снова буду рядом. Не убивай меня.

Солнце набухало у него за спиной. Виктор чувствовал, как всегдашнее спокойствие изменяет ему. Он разрывался между необходимостью уйти и желанием остаться. Он и сам понимал, что теперь все изменилось. Что никакая земля и гробовая доска, никакие церковные стены не спасут его от сжигающего солнца любви. Оно было запретным, оно не могло родиться в его душе. А раз оно все-таки появилось там, то обратного пути к прежней жизни нет. Только вперед, к свету, к солнцу.

— Будь со мной всегда! — требовала Катя, в каком-то сумасшествии настойчиво переманивая Виктора к знакомому забору.

Первое, что он почувствовал, это убийственный запах роз. Они словно оттолкнули его прочь, напомнили, что надо бежать, надо еще преодолеть внезапно возникшие откуда-то колоски пшеницы, добраться до могилы. Не самим осознанием, а слабым его эхом Виктор хотел жить, а поэтому должен был сейчас же оставить Катю и бежать отсюда. Вечером он все объяснит, заново докажет свою любовь.

Но он не уходил. Смотрел в огромные, прекрасные глаза. В них была сосредоточена вся его жизнь. Жизнь, которую он не мог оставить, не разбив. И в то же время сам он этой жизни уже давно не принадлежал. А потому не мог оставаться.

Выхода не было.

— Я люблю тебя! — Виктор коснулся ее руки, последний раз заглянул в ее глубокие карие глаза. — Помни о моей любви!

Восход пробежал по крышам, ударил в стены домов.

Катя успела заметить, как побледнели, словно стерлись, черты лица любимого, как выцвели его волосы, как уголки губ вздернулись вверх в прощальной улыбке.

Солнце обняло Виктора со спины, полыхнуло, словно встретилось с зеркальным отражением, и спряталось, забрав с собой невысокую тонкую фигуру.

— Виктор?

Яркий свет привел Катю в чувство. Всю ночь она как будто пребывала в странном оцепенении и только сейчас смогла разобраться, кто она и где.

— Виктор!

Она сделала несколько бессмысленных шагов вперед. Сердце толкнулось в груди, вбивая ей в голову страшную правду. Ту правду, что всю ночь ей пытался донести Виктор, а она, Катя, не готовая принять его слова, только сейчас услышала их, осознала.

Вместе с ужасом открывшейся правды она вдруг с ясностью поняла, что только что рядом с ней стояла та самая, единственная и неповторимая любовь, о которой так мечтала Лизонька, о которой пишут в книгах, но встретить которую удается немногим. И вот она обладала этим счастьем, но своим же собственным неверием все испортила.

Катя сделала несколько шагов вперед, будто пытаясь убедиться, правильно ли видят ее глаза. Перед ней была пустота. Желтела набухающая солнечным светом дорога, начинали шуметь в сараях куры, потявкивали собаки. Все это было. Был весь тот мир, к которому она привыкла и в который пыталась вписать Виктора. Но его самого уже не было. И все, что Катя видела вокруг, теряло смысл, обесцвечивалось, умирало.

Она не помнила, как дошла до дома, как упала на кровать. На душе было пусто. И так же, как она настойчиво твердила Виктору, что он человек, она начала убеждать себя, что всего этого не было.

Любовь, та самая любовь, о которой она бредила ночами, о которой вычитывала в потрепанных Лизонькиных книгах, была рядом. Настоящая, искренняя… И конечно же, она не могла уйти. Лизонька говорила, что писатели ничего не выдумывают, что они пишут о том, что было. И еще ни в одном романе она не видела смерти любви, а значит, смерти не существует, значит, все еще можно исправить.

Зачем нам нужны потери? Чтобы осознать, как дорого то, что теряем? Нет, она не согласна платить такую цену. В книжках все заканчивается хорошо. Значит, ей просто надо дождаться своего счастливого завершения.

Катя поднялась с кровати, лихорадочным взглядом окинула комнату. Что-то было такое, что она хотела взять. Ах да, бусы, платье. Она наденет его подарки, и он увидит, что она его тоже любит и ждет. Любит так, как не любила никого на свете.

Ей что-то говорили, но она не слышала. Пробежала длинный коридор, вышла на крыльцо. Солнце падало за горизонт. В воздухе стояла удушающая летняя жара. Катя постояла на месте, раскачиваясь от внезапно навалившейся слабости. Первый шаг вернул ей силу. Она прошла затихающее село, оставила за спиной ворчание собак, мычание коров, вечерние разборки петухов. Катя шла, в глухом отчаянии повторяя: «Не верю. Не верю».

Темнеющее кладбище недовольно глянуло на нее плюсиками крестов. В душе ничего не осталось — ни страха, ни боли. По знакомой тропинке она добралась до покосившегося креста, с замиранием сердца глянула на надгробие, на одинокий холмик. Села прямо на землю. И только тогда смогла заплакать. Заплакала от отчаяния, оттого, что так поздно смогла осознать, кто находился рядом с ней и какое сокровище Виктор хранил в своей душе.

Катя касалась колючих веток розы, чувствовала, как с шуршанием осыпаются помятые лепестки. Исцарапанные пальцы болели и кровоточили, но она не обращала на это внимания. Ей так хотелось, чтобы их с Виктором история закончилась хорошо, как обещают сотни и сотни книг, замерших на книжных полках. Почему он с таким счастьем принял свою судьбу! Почему не противился ей?

Легкий вечерний ветерок налетел на Катю и, уважая ее страдание, тихо занялся листьями розы, зашебуршал, зашевелил их, заставил пахнуть острее.

Из груди Кати вырвался неожиданный вздох, словно сама любовь вышла из нее. И отправляясь вслед за исчезнувшим Виктором, озаряла девушку своим светом.

Катя тяжело оперлась о холмик, прислушалась к надвигающейся со всех сторон тишине. Слезы высохли. Они стали лишними. Виктор ушел, но оставил ей свою любовь, свое счастье, а значит, он навсегда пребудет с нею. Ветерок налетел с новой силой, словно неведомый голос прошептал: «Я с тобой! Не печалься!»

Катя глубоко, с всхлипом, вздохнула и затихла.

Он вернется, непременно вернется. Надо только подождать. Любовь не умирает, она вечно возрождается. Так и Виктор возродится. В этом ли образе, в другом — неважно. В один прекрасный момент он придет, и она узнает его по взгляду, по улыбке, по сильному пожатию руки. И уже ничто не помешает их счастью. Ничто и никогда. Потому что их любовь будет самой вечностью.