/ Language: Русский / Genre:child_det / Series: Большая книга ужасов

Призрак Ивана Грозного

Елена Усачева

Того, кто попытается ночью пробраться в школу, ожидает самый настоящий кошмар! Коля Мишкин решился на это, чтобы украсть классный журнал. И выяснил: учителя превращаются по ночам в жутких монстров. Но его заметили… Чудовища записали Колю в 6 «Я» класс, где учатся призрачные тени давно умерших детей. А тому, чье имя окажется в списках класса мертвецов, жить остается всего три дня…

ru Miledi doc2fb, FB Writer v2.2 2008-09-12 http://www.litres.ru/ Текст предоставлен издательством «Эксмо» a39a5e34-d178-102b-946f-f03f69515cd7 1.0 Большая книга ужасов-2. Проклятие Волчьей бухты. Призрак Ивана Грозного Эксмо М.: 2008 978-5-699-26772-9

Елена Усачева

Призрак Ивана Грозного

Моему знакомому Кольке Рязанову посвящается

Глава I

Шабаш ведьм в учительской

В темноте школа выглядела уж совсем неуютно. На нее и утром-то не очень приятно смотреть, а ночью и подавно.

Колька Мишкин стоял у забора, вглядываясь в черноту, и старался не дышать. Под ногой оглушительно, среди окружающей тишины, хрустнула ветка. Внутри у него все оборвалось, сердце ухнуло в пятки, в ушах что-то гулко отдалось, и ладони вспотели.

Но на треск никто не отозвался – не примчался разъяренный охранник с дубинкой выяснять, что делает двенадцатилетний мальчишка в два часа ночи перед школьным забором, не прибежали злые собаки, чтобы растерзать заблудившегося ученика… Потому что все нормальные дети в школу ходят утром, а не ночью. Ночью здесь делать нечего.

Хотя… Кому как…

По улице все так же проносились одинокие машины, из окна дома напротив долетала приглушенная музыка. А перед Мишкиным за забором стояла его родная школа. В темных окнах желтыми бликами отражалась полная луна. Издалека казалось, будто кто-то ходит по мрачным коридорам с фонариком и его неверный отсвет мелькает в стеклах.

Колька помотал головой, прогоняя наваждение.

Во как фантазия разыгралась! Еще немного так попредставлять, и вообще с места не сдвинешься.

А идти надо! Перелезть через забор – ворота уже давно заперты, это проверено. Пройти пустынный двор, забраться в окно раздевалки – еще вечером он его чуть приоткрытым оставил и шторой занавесил, чтобы никто не заметил. Пробежать по хорошо знакомым лестницам и коридорам – до того знакомым, что можно с закрытыми глазами бродить, не споткнешься. Войти в учительскую и стащить классный журнал 6 «А» в жесткой ярко-оранжевой обложке.

Все это сделать именно сегодня Коле было жизненно важно. Последняя неделя, завтра-послезавтра выставляют четвертные оценки. А у Мишкина по физике и математике светили верные двойки.

Во-первых, обидно. Можно сказать, ни за что ни про что – и сразу такие отметки. Человек еще от лета не отошел, только-только думать начал, а его уже оглушают двумя парами. А потом отец обещал забрать его из секции карате, если он будет плохо учиться. А у Кольки походы на тренировку единственная отрада в жизни – поболтать с ребятами, руками помахать. Он без занятий помрет! Да и Сонька Морковкина, – узнает, хихикать будет. А это уже Колька никак стерпеть не мог. Хотя эта Сонька была не первой красавицей района, да и Мишкина неуважительно звала «Колясик», но он ее все равно нежно любил.

Отметки не должны портить жизнь человеку, решил Колька и отправился в опасный поход за журналом.

После пропажи вспоминать, кому что и когда поставили, не станут. А если и станут, то половину оценок потеряют, будут спешить. Вот Мишкин трояками и отделается.

Единственное, что сейчас сильно мешало, – луна. Уж очень она была яркая. Как прожектор. Весь двор виден как на ладони.

Коля так пристально вглядывался в окна школы, что у него зарябило в глазах. Ему показалось, что на третьем этаже, как раз там, где находится учительская, кто-то прошел и к стеклу на мгновение припечаталось мертвенно-бледное лицо.

– Надо было через задние ворота лезть, – вздохнул Мишкин.

Но тогда пришлось бы пробираться темным садом. А ползти через колючие кусты и месить новенькими ботинками грязь особенно не хотелось.

Колька два раза глубоко вздохнул и шагнул к забору. Ржавая сетка под ногой затрещала, неохотно прогибаясь под его тяжестью.

Мишкин спрыгнул на землю с другой стороны забора и помчался к крыльцу. Его невысокая крепкая фигурка хорошо была видна в ярком свете луны.

На его счастье окно никто не закрыл.

Колька толкнул жалобно скрипнувшую фрамугу, подтянулся, перекинул через подоконник свое тело, ставшее почему-то тяжелым и неповоротливым, и перевалился на кафельный пол первого этажа.

Прыжок гулким эхом прошелестел по пустым стенам. Мишкин задержал дыхание. Но ничего, кроме своего бешено колотящегося сердца, не услышал.

Школа спала, и один запоздалый ученик разбудить ее был не в силах.

Колькины шаги прошуршали по ступенькам. Как только дошло до дела, страх из его головы выветрился. Теперь он действовал по принципу: вижу цель, не замечаю препятствий, все идет путем!

На третьем этаже в первом кабинете справа из-под двери пробивалась тонкая полоска слабого света. Это было до того неожиданно, что Коля не испугался, а удивился.

Он коснулся двери рукой, увеличивая щель. Дверь, как будто смазанная маслом, легко и бесшумно распахнулась.

В классе горело несколько свечей… Нет, не свечей. Свет давали трухлявые головешки. Спиной к входу сидело множество спин.

Со значительным опозданием дверь скрипнула, раздался сильный удар о стену.

Все спины одновременно повернулись.

То ли от испуга, то ли от полумрака, но Колька не сразу смог разглядеть сидящих. Сначала ему показалось, что перед ним сидят мертвецы с вытянутыми зеленовато-синими лицами, с отстающими кусками кожи, с полувытекшими глазами и отвалившимися челюстями.

Мишкин попятился, на всякий случай протирая глаза кулаком.

Надо же такому померещиться!

По проходу к нему двинулась фигура, и стало ясно, что со зрением у Кольки все в порядке. Это был их учитель истории, Николай Сигизмундович, в своей неизменной джинсовой курточке. Но из рукавов этой куртки торчали не руки, а скрюченные почерневшие птичьи лапы. Да и само лицо у него было очень похоже на совиную голову – серое, сморщенное, с маленьким носом-клювиком и огромными глазами навыкате.

Темная лапка потянулась в сторону Мишкина. Тот зажмурился, втягивая голову в плечи.

Дверь захлопнулась перед его носом, сквозняк обдул мгновенно вспотевшее лицо.

Несколько секунд Колька тупо изучал потрескавшуюся краску на косяке прямо перед собой. Наконец он вспомнил про журнал и на негнущихся ногах двинулся в сторону учительской. О том, что сию секунду у него на глазах произошло, он думать просто не мог.

Дверь в учительскую оказалась закрытой. Такого препятствия Колька не ожидал. Он затравленно оглянулся, лихорадочно соображая, как лучше поступить.

– Чего замер? – прохрипели у него за спиной. – Толкай сильнее.

Перед его глазами мелькнула все та же морщинистая птичья лапка, и дверь распахнулась.

В учительской горел свет. В трех огромных треножниках полыхали костры. В их дерганом свете хорошо были видны несколько развалившихся в креслах фигур.

За своим столом сидел директор Иван Васильевич. Он приветливо улыбался, время от времени откидывая голову назад. При этом голова с легким хлопком отрывалась от шеи, делала несколько оборотов и возвращалась обратно на плечи. Вместо рук у него были шевелящиеся щупальца. Ими он ловко тасовал колоду карт, потрепанную и засаленную. За его спиной виднелся длинный посох с железным круглым набалдашником.

Рядом восседала физичка Ольга Ароновна. Изо рта у нее торчал один корявый зуб, длинный нос крючком загибался к верхней губе, левый глаз прикрывало уродливое бельмо. Математичка Муза Ивановна, кутаясь в серый порванный саван, протягивала белесые руки прямо к огню треножника.

– Холодно мне, – тянула она. – Холодно. Дайте мне кровушки – согреться! Дайте мясца человеческого – потешиться! Холодно мне!

С другой стороны стояли оба физкультурника. Вместо двух тел у них было одно, отчего головам приходилось тесно на узковатых плечах. Из-за этого физкультурники слабо переругивались, мутузя друг друга в бока кулаками.

– Куда прешь? – гудел один. – Не видишь? Мое это место!

– Сам ослеп, – сипел другой. – Я тут раньше стоял.

– О! Ученик любимый пришел, – промурлыкал Иван Васильевич, двумя щупальцами удерживая голову, чтобы она у него не отваливалась. – Ненаглядный, приветливый да послушный, – напевал он. При этом улыбка его разъезжалась все шире и шире, деля лицо пополам. Когда губы соединились на затылке, верхняя часть головы откинулась назад.

Сбоку раздалось шипение. Краем глаза Колька успел заметить движение и шарахнулся в сторону. Перед его глазами промелькнула черная кошка. Не рассчитав прыжок, зверек врезался в треногу. От удара кошка полетела на пол в одну сторону, треножник – в другую. Огонь выплеснулся на стоящую рядом Музу Ивановну. Саван на ней загорелся, превращая математичку в огромный факел. Из дыма поднялась высокая худая фигура географички Маргариты Ларионовны в длинном черном платье. Сзади у нее болтался черный пушистый хвост.

– Не ори! – коротко приказала она хнычущей математичке, которая теперь жаловалась на то, что ей жарко. – Ну что, все собрались? – властным голосом спросила она. – Время начинать шабаш!

– Не спеши, королева! – торжественно воскликнул историк, на четвереньках подбегая к ее ногам. – Нет Господина! А потом – у нас гости! – Он ткнул лапкой в сторону замершего Кольки.

Директор, в очередной раз собравший голову, радостно подхватил:

– Ученик наш любезный, послушный, вку-у-усненький!

– Мне его отдайте! Я голодная! – протянула сморщенную белую руку Муза Ивановна.

– А мне косточки! – злобным смехом раскатилась Ольга Ароновна. При этом стало видно, что во рту у нее все зубы кривые, длинные и гнутые. – Погуляем вволю! Кровицы теплой напьемся!

– Отвали, старая, – махнул в ее сторону щупальцем Иван Васильевич. – Помирать давно пора, а ты все туда же – за молодыми бегаешь! Дохлой крысой перебьешься.

– Дайте его нам! – хором выкрикнули физкультурники. – Мы его сначала помнем, покатаем, помягче сделаем, а потом уж к праздничному столу подадим.

– Молчать! – подняла вверх руку Маргарита Ларионовна.

Но от ее окрика все еще больше загалдели. Муза Ивановна вцепилась в треножник, намереваясь ткнуть им Ольгу Ароновну. Директор совсем потерял голову. Она укатилась к физкультурникам, и те стали пинать ее от одной ноги к другой. Историк одной лапкой цеплялся за длинный подол платья географички, а другой стучал по своей голове, отчего по всей учительской раздавался мелодичный перезвон.

Колька попятился. Все то время, пока вокруг происходили эти дикие события, он усиленно щипал свою ногу, пытаясь прийти в себя. Ноге было больно, но от этого не просыпалось. Наоборот, Мишкин все больше и больше погружался в кошмар наяву.

И тут в голове больно стукнуло: «Журнал!»

Хоть режьте, но Колька отсюда без журнала не уйдет.

Он вспомнил наглую ухмылку Соньки Морковкиной, и подступающий страх с него как рукой сняло.

Второй треножник уже был опрокинут, поэтому в учительской стало заметно темнее. В этом полумраке копошились уродливые фигуры, противными голосами визжали женщины. Только географичка возвышалась над всеми высокой статуей. Зеленые глаза ее ярко светились, внимательно следя за каждым движением Мишкина.

А он уже стоял около шкафа, где стопками лежали классные журналы. В темноте плохо было видно, какая у кого обложка. Костер в треножнике последний раз вспыхнул, и в его свете Коля успел заметить ярко-оранжевый блик. Журнал лежал отдельно от общей стопки.

Он рванул стеклянную дверцу, схватил журнал и бросился к выходу. От сильного удара дверца разбилась. Звон осколков повис в гробовой тишине – вся нечисть, как по команде, перестала орать и сопеть.

Мишкин выбежал в коридор. Дорогу ему преградил некто в черной простыне. Простыня распахнулась, перекрывая ход на лестницу. Коля попятился.

– За ним! – завизжала Маргарита.

Крик ударил Мишкина в спину. Он кинулся по коридору к другой лестнице. Колька мчался что есть духу, только мелькали колонны холла, но коридор не кончался. Бежать с каждым шагом было все труднее и труднее – ноги как будто прилипали к полу, отрываясь от него с противным чавканьем.

Коля глянул вниз. Паркета не было. Вместо него была булькающая жижа болота. То тут, то там виднелись прозрачные лужицы воды. Бугорок, на котором Мишкин остановился, быстро уходил под грязь.

Коля прыгнул вперед. Но и этот островок стал тонуть.

Так Мишкин допрыгал до первой лужицы, мимоходом посмотрел в нее… И чуть не полетел головой вперед.

Под водой лежал мертвец. Серая натянутая кожа лица, ввалившиеся темные глазницы, разметавшиеся светлые волосы. Это была девчонка. Губы у нее были ярко накрашены, на сморщенной шее болталось ожерелье из крупных красных бусин.

Коля бросился прочь от этой лужи, но тут за ногу его кто-то ухватил. Он дернулся. Вслед за рукой из-под тины поднялся еще один покойник. На Мишкина глянули слепые глаза, прикрытые бельмами, ярко-красный рот улыбнулся.

– Теперь мы вместе, – прохрипел покойник.

Отработанным в секции карате до автоматизма приемом Коля развернулся на пятке и врезал по держащей его руке каблуком свободной ноги. Кости покойника хрустнули, пальцы разжались.

Из-под соседней кочки снова полезла рука.

– С нами, с нами, – пробулькала трясина.

– Не дождетесь, – выкрикнул Колька, опуская тяжелый журнал на голову, пытающуюся вылезти из-под тины.

Костлявые руки еще цеплялись за его штанины, но это уже не мешало ему бежать. Впереди показалась лестница. Он ступил на гулкий кафель. За спиной смолкли все звуки. Болото последний раз чавкнуло и успокоилось. Колька мельком глянул через плечо – короткий коридор, паркет, узкий холл.

Тьфу, тьфу, тьфу, – сплюнул он три раза в левую сторону и покатился по перилам вниз.

Журнал был в руках – все остальное его сейчас не волновало.

Вдруг что-то шевельнулось в его волосах. Мишкин схватился за шиворот. Под пальцами было что-то мокрое и липкое. И это что-то недовольно урчало. Колька дернул изо всех сил, одновременно с рывком сваливаясь с перил.

Это была оторванная в запястье кисть руки, на белых костях болтались ошметки кожи. Кисть дергалась из стороны в сторону и недовольно рычала.

– Да пошла ты! – разозлился Мишкин, забрасывая кисть обратно на третий этаж. В полете рука успела погрозить Коле пальцем.

– Все равно не уйдешь от нас, – ахнуло по всем закоулкам.

В ответ Мишкин только расхохотался, хлопнув ладонью по оранжевой обложке.

Можете кричать сколько угодно! С журналом в руках он непобедим!

Больше его никто не задерживал. Сверху топали, рычали и сопели, над его головой трясся потолок. Казалось, еще чуть-чуть, и стены рухнут. Но он уже бежал по первому этажу, и спасительный выход был от него всего в двух шагах.

За окном бушевал ветер. Он хлопал открытой фрамугой, сдувал штору, гудел в неплотных форточках.

Коля перекинул ноги через подоконник. Напоследок оглянулся.

Под вешалками промелькнула темная тень, на батарею взобралась черная кошка.

– Мое! – прошипела она, прыгая на Колю всеми четырьмя лапами. Блеснули в лунном свете длинные острые когти.

– А-а-а-а! – Мишкин слетел с подоконника, задом пересчитав все неровности стены.

– Мое!

Казалось, что вопила вся школа.

Боясь обернуться, Коля бежал к забору. Лунный свет обманчиво освещал дорогу, скрадывая расстояние. Вот она калитка – только руку протянуть. Но до нее нужно было еще бежать и бежать.

Сначала за забор полетел журнал, потом рядом с ним тяжело спрыгнул Мишкин.

Здесь, за границей школы, все было тихо и спокойно – ни ветра, ни воя.

Только луна, большая и круглая, тревожно освещала уснувший город.

Коля подобрал свою добычу, нежно прижал к груди.

– Вот вам! – погрозил он кулаком в темноту кустов. – Так я вам и дался.

Он развернулся и зашагал к своему дому, бормоча под нос:

– Никогда мне эта школа не нравилась. Тоже мне выдумали – ходить туда каждый день. После этого еще и не такие кошмары привидятся… Покойник за партой – это цветочки. Учитель-вампир – детская сказка. Могло случиться что и похуже…

Дома он прокрался в свою комнату, бросил на пол журнал и растянулся на кровати.

Утром все, что произошло при свете луны, показалось ему обыкновенным ночным кошмаром.

Глава II

Предупреждение черной кошки

А все потому, что утром яркой луны не бывает.

В то утро в окно Колькиной комнаты нещадно светило осеннее солнце. Вставать после ночных прогулок не хотелось, глаза отказывались открываться, ноги с постели не спускались. Но Мишкин силой заставил себя сначала сесть, а потом и встать – он не мог себе позволить пропустить первый урок, когда выяснится, что журнал исчез.

А для этого нужно одеться и идти в школу.

В школу!

Воспоминание о ночном походе несколько охладило его решимость.

Было это или приснилось?

Коля глянул на свою добычу. Вот он – журнальчик в ярко-оранжевой обложке! Теперь ничто не помешает ему ходить на тренировки, и он смело будет смотреть в лицо Соньки Морковкиной.

Все остальное можно считать кошмарным сном.

Стрелки часов неумолимо приближались к восьми, и с каждой минутой уверенность из Колиной души выветривалась. Воображение настойчиво напоминало о болоте, покойниках и грозящей руке.

Он залпом выпил чай, засунул в себя бутерброд, щелкнул по клетке, в которой сидел нахохлившийся попугай Кеша, и выбежал на улицу.

Вид школы его смутил. Стоит, зараза, как ни в чем не бывало!

Он потоптался у забора в том месте, где ночью перелезал его, посмотрел на светлые окна. На третьем этаже, как раз там, где находится учительская, к стеклу припечаталось мертвенно-бледное лицо.

Через секунду весь двор наполнился криками, школа зажила и забурлила, наружу вырвался первый звонок.

Мишкин шел по коридору, с тревогой поглядывая вокруг. Школа как школа – стены, паркет, кабинеты. На первом этаже висят портреты учителей – до того привычные, что их уже и не замечаешь. Второй этаж для началки и рисования. Третий – их.

Сначала должен быть урок истории. На третьем этаже.

Коля остановился, не дойдя до учительской двух шагов. Ходили туда-сюда учителя, мелькнула длинная худая фигура Маргариты Ларионовны, просеменила, прижимая к себе стопку тетрадей, Муза Ивановна.

Задребезжал звонок. На ватных ногах Колька вошел в класс, пробился сквозь водоворот одноклассников и устроился за последней партой. В дверях появился историк. Он нес журнал в ярко-оранжевой обложке.

От неожиданности Мишкин открыл рот.

– Что нового, 6 «А»? – весело спросил Николай Сигизмундович, лукавым взглядом окидывая притихших ребят. – Про Ивана Грозного кто пойдет рассказывать? – Все уткнулись носами в учебники. – Мишкин, ты чего на меня уставился? – Историк поймал Колин удивленный взгляд. – У меня на лице ответа нет. Иди к доске, делись своими знаниями.

Николай Сигизмундович ласково посмотрел на Мишкина. И чем больше он смотрел, тем больше глаза его округлялись и вылезали из орбит.

Коля зажмурился, замотал головой.

– Идти не хочешь? – откуда-то издалека донесся до него насмешливый голос учителя. – А придется. Никуда уже не денешься.

Ответом был дружный гогот класса.

– Иди сюда, я даже за тебя начну отвечать, – продолжал звать к доске историк. – Иван Васильевич, или Иван IV, прозванный Иваном Грозным, правил с 1533 по 1584 год. Правильно? Правильно. Тебе осталось рассказать, что он сделал.

Мишкин, с трудом перебирая ногами, добрался до доски, глянул на журнал, на котором лиловыми чернилами ясно было выведено 6 «А».

– Какой-то ты сегодня, Мишкин, странный, – встал за его спиной Николай Сигизмундович. Его ладонь легла на оранжевую обложку.

Ладонь как ладонь. Обыкновенная, человеческая, розовая, с нормальными ногтями.

– Иван Васильевич, – повторил Коля, – был российским царем. – Он задумался, пытаясь вспомнить хотя бы одну историческую картину. – А! При нем была введена опричнина. Он боролся с боярами. Многим отрубил голову.

«Как же этот фильм назывался? – вдруг задумался Мишкин. – Что-то такое… Иван Грозный убивает своего сына…»

– Вот… – тянул время Колька. – А еще Иван Васильевич сына своего убил… И земли вокруг Москвы объединил…

«Иван Васильевич…» – вспыхнуло у него в голове, и перед глазами сразу же встал образ директора. А у него ведь тоже голова отваливается. И зовут его прямо как Грозного…

Мысль о директоре совсем сбила Мишкина с толку. Он запутался во всех Иванах Васильевичах, вместе взятых, и замолчал, с тоской глядя на класс. Вовка Кувинов с первой парты, активно жестикулируя, пытался ему подсказывать.

– Воевал с татарами, – сипел Вовка, подглядывая в учебник. – Отбил у них Астрахань и Казань. Воевал с поляками…

Дальше за Вовкой, глядя на себя в карманное зеркальце, красила губы Наташка Жеребцова. Димка Овчаренко сидел около шкафа, в его вытянутой руке болтался маленький скелетик. Скелетик махал в Колькину сторону костлявой пятерней и клацал челюстями.

– Николай Сигизмундович, – не выдержал Мишкин. – Где вы журнал взяли?

– Как где? – удивился историк. – В учительской.

– Но его там не должно быть!

– Ты так думаешь? – приветливо улыбнулся учитель.

Нет, Коля так не думал. Он был в этом просто уверен. Но говорить ничего не стал.

– Ладно, считай, что тебя казнили вместе с боярами. – Николай Сигизмундович хлопнул Мишкина по плечу. – Ставлю тройку. Читай учебник дальше. Может быть, тебе это пригодится.

Коля дошел до своей парты. Сверху на тетрадке лежал маленький пластмассовый брелок в форме скелета, глаза у него горели красным светом. Мишкин показал кулак довольно ухмыляющемуся Овчаренко и смахнул скелет на пол.

На географии Колю снова вызвали к доске.

– Мишкин, – нараспев произнесла Маргарита Ларионовна. – Покажи нам на карте, где начинается река Волга и куда она впадает.

– В Каспийское море, – бодро ответил Коля.

– Хорошо, – кивнула географичка. – А теперь покажи это самое море на карте.

Колька с азартом подхватил длинную деревянную указку. Каспийское море было где-то внизу, но он на всякий случай изучил Ледовитый океан, берег Чукотки, прочитал надпись «о. Байкал» и только потом добрался до Каспия.

– Вот, – радостно воскликнул он, тыча указкой в небольшое синее пятно.

У него на глазах тонкий деревянный кончик расползся, превращаясь в широкую костную головку.

Вместо указки Мишкин держал в руках белую, отполированную многими руками, большую человеческую кость.

С глухим звуком кость выпала из его рук.

– Правильно, – кивнула Маргарита Ларионовна, перед Колькиными глазами мелькнули черные, как вороново крыло, затянутые в тяжелый пучок волосы. – Только зачем бросаться школьным инвентарем?

Она легко согнулась пополам, поднимая указку, снова ставшую деревянной.

– Держи крепче, – снова протянула она указку Мишкину. – Покажи теперь Черное море.

– Оно там, рядом, – пробормотал он, задом пятясь к своей парте.

Маргарита Ларионовна взглядом проследила за его отступлением, но ничего не сказала.

На своих тетрадках он снова увидел пластмассовый скелет. Опять погрозил кулаком Овчаренко и смахнул находку на пол.

На математике Кольку в третий раз вызвали к доске.

– Иди сюда, Мишкин, – поманила его к себе Муза Ивановна сухонькой белой ручкой. – Расскажи нам, чем арифметическая прогрессия отличается от геометрической. – Она удобней уселась, закуталась в пуховой платок и приготовилась слушать.

– Это нечестно, – буркнул Колька, медленно проходя вдоль парт. – Меня сегодня уже два раза спрашивали.

– И что поставили? – живо поинтересовалась математичка.

– Тройки, – вздохнул Коля.

– Вот и сейчас не подкачай, исправляй свою двойку, – улыбнулась щербатым ртом Муза Ивановна. – Давай скорее, а то пока ты дойдешь, я совсем замерзну.

– Арифметическая прогрессия от геометрической отличается… – Что говорить дальше, Колька не знал.

– Названием, – выкрикнул Димка Овчаренко.

– А помимо названия? – терпеливо подгоняла Мишкина математичка.

– Арифметическая прогрессия применяется в арифметике, – вздохнул Колька.

– А геометрическая в геометрии, – хохотнул Овчаренко.

Колька с тоской посмотрел на Вовку Кувинова, но тот лишь развел руками.

С очередной двойкой по математике Мишкин поплелся к своей парте.

На тетрадках снова лежал скелет.

Как только прозвенел звонок, Колька кинулся за Овчаренко.

– У тебя их коллекция, что ли?

– Какая коллекция? – отпихнулся от него Димка. – Глаза протри. Это не мое!

С этими словами он достал свой брелок из кармана и, помахивая им, побежал к лестнице.

Коля внимательней посмотрел на фигурку в руке. В ней что-то еле заметно изменилось. Ну да! Она была уже не пластмассовая. Маленькие детальки были сделаны из настоящих костей.

Как только Мишкин это рассмотрел, скелетик рассыпался, превратившись в пепел.

– Очень хорошо, – себе под нос пробормотал Коля и огляделся – не видел ли кто-нибудь этого. Но на него никто не обращал внимания.

Нет, обращал. На подоконнике сидела черная кошка, пушистый хвост медленно раскачивался маятником, пронзительные зеленые глаза внимательно следили за Мишкиным.

– М-да, – вздохнула кошка. – И такое бывает.

Коля сделал к ней несколько шагов, но пробегавшая мимо малышня из начальных классов толкнула его. Когда Мишкин вновь посмотрел на подоконник, там уже никого не было.

На физкультуре играли на улице в футбол. Вместо того чтобы бегать вместе со всеми за мячом и возбужденно орать, Коля стоял на линии полузащитника и в задумчивости разглядывал пятиэтажное здание школы. Давно его вид не вызывал в нем такой тоски. И главное, было непонятно – то ли все это ему мерещится, то ли происходит на самом деле. Хотя какое – на самом деле! Учителя-оборотни, говорящая кошка, указка-трансформер – всего этого быть не может!

– Мишкин, не спи! Пасуй! – рявкнул у него над ухом физкультурник.

Коля глянул под ноги, и волосы у него на голове встали дыбом. Около кроссовки лежала человеческая голова и внимательно смотрела на него. В глазах ее явно читался укор.

– Мама! – взревел Коля, отпрыгивая в сторону.

– При чем здесь мама? Бей скорее, – бубнил за его спиной физрук.

Мишкин даже оглядываться не стал. Вдруг вместо хорошо знакомого Викентия Елистратовича он увидит двухголовое чудище, которое убедительно ему докажет, что все ночные происшествия случились с ним на самом деле.

– Куда? – закричали ему вслед несколько голосов.

«Плевать на оценки, – думал Мишкин, спускаясь в раздевалку. – Хоть три двойки в четверти. Мне уже все равно!»

Но тут он вспомнил о своей ночной добыче. Только у 6 «А» журнал был обернут в оранжевую обложку. Неужели еще кому-то такую же дали?

Ему показалось, что в темной раздевалке что-то мелькнуло, раздался звук, как будто рукой провели по стене. Скрипнула дверь. Мишка прыгнул к выключателю. Низкий мрачный подвал осветился тускло-желтым светом. В ту же секунду в углу темнота как будто набухла и с легким хлопком взорвалась.

– Что тебе? – По ступенькам сверху спускался сторож, старый дед в вечной телогрейке и резиновых сапогах. – Почему не на уроке?

– Освободили меня, – буркнул Коля, проскальзывая в мужскую часть раздевалки.

– Урок скоро закончится, а его освободили, – продолжал ворчать сторож, по пятам следуя за Мишкиным. – Выметайся отсюдова живо, я все закрою.

Под бдительным взглядом сторожа Коля переобул кроссовки, схватил свою сумку и побежал к выходу. Дед загремел ключами.

– А вы не знаете, – спросил Мишкин, уже шагнув к лестнице, – кто может в этом подвале жить?

– Кому здесь жить-то? – равнодушно пыхтел сторож. – Крысы да тараканы.

– Не то. – Коля попытался вспомнить, как выглядела темнота. – Черное что-то. Исчезает при свете.

– А-а-а, – понимающе протянул дед. – Так это черный ученик.

– Какой ученик? – Мишкину показалось, что он ослышался.

– Черный, – спокойно подтвердил сторож, как будто говорил о чем-то обыденном. – Бродит по подвалам, ночью выбирается в коридоры, парты двигает в классах, подвывает. Иногда цепями звенит.

– Какими цепями? – За шесть лет учебы в школе никаких цепей Мишкин не видел.

– Своими, – улыбнулся редким щербатым ртом старик. – С собой он их носит. Вроде как в наказание. Но днем не появляется, нет. Он света боится. Как на свет попадет, так потом месяц с дырками ходит. Ночью его только и можно увидеть. Он много что про эту школу знает. Забавный такой.

Лампочка под потолком мигнула.

– Вы его видели? – осторожно спросил Коля, косясь на входную решетку – чтобы выбраться отсюда, нужно было еще преодолеть бесконечное количество ступенек.

– А мне зачем? – хмыкнул сторож, проходя мимо Мишкина. – Я тут ночью и не бываю. Все уйдут, я двери закрою и – спать. Я же человек, не привидение. – Дед переступил высокий порожек. – Выходишь, что ли? Или тебя здесь с черным учеником закрыть?

– Стойте! – Коля побежал по ступенькам.

– Свет выключи, – приказал дед.

Мишкин стукнул по выключателю и, чувствуя, как по спине его бегут предательские мурашки, помчался к выходу.

– Уу-у-у, – потянулась за ним темнота.

Но тут зазвенел звонок, и все подвывания перекрыли жизнерадостные ребячьи голоса.

Колька стоял на самом ходу и всем мешал. Об него спотыкались старшеклассники, в него врезались малыши. Но он не сходил с места – только в толпе он чувствовал себя хорошо.

Длилось это недолго, потому что на подоконнике снова появился силуэт черной кошки. Она лежала, развалившись на солнышке, и жмурила глаза на яркий свет. Пушистый хвост маятником раскачивался из стороны в сторону.

– Убью! – выдохнул Мишкин, кидаясь к подоконнику. – Хвост оторву и собакам скормлю.

Кошка даже глаз не открыла, только ухом в его сторону повела.

– Не советую, – муркнула она. – Это может плохо закончиться.

– Хуже и так некуда! – Колька сжал кулаки, соображая, как, наверное, глупо будет выглядеть со стороны, если сейчас начнет драться с кошкой. – Отстаньте от меня! Немедленно!

– Ты сам пришел. – Зеленые глаза кошары в упор посмотрели на обалдевшего Мишкина. – Сам с нами и останешься. Жизни тебе отпущено три дня и три ночи. А потом съедят твою душу. Выпьют всю, без остаточка. – Кошка лениво потянулась, изгибая спинку. – Первый день уже идет. Осталось два. Лови момент!

Услышав такие слова, Коля совсем скис. Это надо же так влипнуть! И все из-за какой-то ерунды! Из-за классного журнала в оранжевой обложке!

– Стоп! – Руки его снова сжались. – Я не согласен! Можете забрать обратно свой дурацкий журнал. Тем более я взял совсем не то, что нужно!

– Поздно! – проурчала кошка, спрыгивая с подоконника. – Часы уже отсчитывают твое время…

Пушистый хвост мазнул по Колиным ногам. Кошка прошмыгнула между бегающими туда-сюда учениками и скрылась за поворотом, ведущим в сторону подвала с раздевалкой. Ни одна голова не повернулась в ее сторону, никто не удивился, как будто бы ее не замечали.

«Теперь мы вместе», – вспомнил Мишкин слова покойника из болота.

«Я вам дам – вместе!» – промелькнуло в его голове.

Он кинулся бежать следом за черной прорицательницей и налетел на Маргариту Ларионовну.

– Мишкин! – грозно произнесла она. – Смотри, куда прешь!

На мгновение Коле показалось, что ее глаза сверкнули колдовским зеленым огнем, а из-за длинной черной юбки выглянул пушистый хвост.

– Отстаньте от меня! – выкрикнул он. – Отстаньте! Я вам все верну! Все!

В школе повисла секундная тишина.

– Опять 6 «А» буянит, – раздалось за спиной Мишкина.

Из-за поворота мягкой крадущейся походкой вышел историк в своей неизменной джинсовке.

– Ему подождать три дня осталось, а он буянит, – Николай Сигизмундович в упор посмотрел Коле в глаза. – Ведь скоро каникулы? Не так ли, Мишкин?

Этого Коля уже не мог выдержать. Он подхватил портфель и побежал вон из этого проклятого места.

Если им так необходим этот журнал, то он его вернет! А потом уже со всеми разберется! Каждый от него получит! Каждый! Он сюда всю секцию карате приведет. Одна Сонька Морковкина чего стоит! Если она разойдется, от этой школы камня на камне не останется. А лучший его друг Борян Веселкин любого вурдалака на лопатки положит!

С этой радостной мыслью он открыл дверь своей квартиры.

Журнал все так же лежал на полу посередине его комнаты среди разбросанных учебников и рубашек.

Что в нем не так? И оранжевая обложка, и лиловая надпись…

Коля медленно опустился на кровать.

В верхнем правом углу журнала жирно было выведено 6 «Я».

В голове у него что-то замкнуло. Он тупо перевернул журнал и посмотрел, нет ли каких-нибудь записей на обороте. Там ничего не было.

Так он и сидел, вертя журнал то в одну сторону, то в другую, тихо надеясь, что при очередном перевороте бредовая надпись исчезнет.

Минут через пять стало ясно, что исчезать здесь нечему. 6 «Я» было написано надежно.

При последнем перевороте из журнала выпал листок. Большая групповая фотография. Это был класс, очень похожий на их 6 «А». Кто строит рожицу, кто угрюмо смотрит в фотообъектив.

На первом ряду сидела девочка, губы у нее были накрашены ярко-красной помадой, на шее висели бусы из крупных красных бусинок. Жидкие беловатые волосы разбросаны по плечам. Девочка натянуто улыбалась. В глазах у нее застыл испуг. Рядом с ней сидела нечеткая полуразмытая фигура. А сзади, опустив руку ей на плечо, стоял высокий сутулый мальчик, пол-лица у него занимали толстые линзы очков в неуклюжей черной оправе. Вспышка объектива засветила стекла, превратив оба его глаза в два больших бельма.

Бельма… Бусы…

В голове у Мишкина снова произошло короткое замыкание. Перед глазами встало болото и утопленники.

Мальчик на фотографии еле заметно ухмыльнулся.

Коля перевернул снимок, боясь увидеть что-нибудь еще более ужасное. На обороте четким каллиграфическим почерком были выписаны имена ребят. Мальчика в очках звали Женя Краскин, а девочку Вика Будкина.

Мишкин украдкой глянул на снимок.

Мальчик снова ухмыльнулся.

Коля отодвинул подальше от себя фотографию, чтобы больше никто ему не улыбался, и раскрыл журнал.

Этот загадочный класс учился у них в школе три года назад. Журнал был заполнен до сегодняшнего дня, вторника 28 октября. Будкина схлопотала трояк по истории, Краскин пятерку по математике.

«У, очкарик недобитый, – зло подумал Мишкин. – Математику он знает! Во всех этих прогрессиях небось тоже разбирается».

От полноты чувств он наступил на перевернутую фотографию ботинком, оставив на ней четкий след.

«Вот возьму и верну журнал на место! Тогда посмотрим, у кого три дня сроку останется».

Колька захлопнул журнал, не глядя сунул внутрь фотографию, подхватил сумку, где лежала форма для тренировки, и выбежал на улицу. До занятия у него оставался час. Времени достаточно для того, чтобы вернуть журнал, купить в магазине пирожок и добежать до спортзала.

Но как только он сделал шаг за ворота школы, внутри сумки что-то булькнуло, а потом ухнуло. Сама сумка подпрыгнула, из нее запахло паленым. Удивленный Мишкин дернул «молнию». В образовавшуюся щель тут же повалил дым. На форменных белых рубашке и брюках прямо по центру красовались две большие обгорелые дыры. В специальных белых тапочках сгорели шнурки.

Журнал пропал.

Коля еще раз перекопал всю сумку. Обнаружил, что сгорела его заветная десятка, на которую он собирался пообедать. Одно утешало – сама сумка была цела. Мишкин огляделся вокруг – взрывная волна могла отбросить журнал в сторону. Но оранжевой обложки среди пожухлой листвы видно не было.

Для верности он врезал себе кулаком по плечу, ущипнул за кончик носа и правой ногой больно-пребольно наступил на левую. Окружающее осталось прежним – дорожка, разбросанные вещи, открытая сумка и саднящий от проверки нос.

– Бред какой-то, – пробормотал он, кидая свои вещи обратно в сумку. По дороге домой он несколько раз оглянулся – вдруг за ним кто-нибудь идет.

Журнал все так же лежал среди тетрадок и вещей на полу.

– Здрасте, приехали! – От неожиданности сумка выпала у Мишкина из рук. – Это как называется? Ты здесь откуда взялся?

Но журнал не удостоил Колю ответом.

– Ладно, – решительно кивнул Мишкин, подхватил свою чертовскую добычу и выскочил за дверь.

Журнал взлетел над школьной оградой. Трепыхнулись на слабом ветру листочки. Раздался хлопок. Вспыхнули разноцветными огоньками разорвавшиеся шутихи. Засверкали яркие звездочки. На Колино лицо опустились блестящие конфетти.

Долгую минуту Мишкин стоял, глядя в небо. В голове было так же пусто, как и на ветках деревьев.

Мимо него прошел Димка Овчаренко.

– Мишкин, – хихикнул Димка. – Какой-то ты сегодня… не того…

– На себя посмотри, – огрызнулся Коля. Но тут его посетила гениальная идея. Он схватил Овчаренко за рукав куртки. – Димка, ты видел только что взрыв?

– У тебя тут ядерная война? – нахмурился Димка, пытаясь отцепить от себя крепкие пальцы Мишкина. – Шел бы ты домой, чего торчишь на ветру? Еще простудишься…

– Стой здесь! Я сейчас! – закричал Коля, несколько раз встряхивая опешившего Овчаренко, чтобы до него лучше дошло. – Никуда не уходи! Я мигом! Понял?

Через две минуты Мишкин вновь стоял около школы с журналом в руках. Овчаренко задумчиво топтался около забора.

– Идем со мной, – приказал Коля. – Если что-то увидишь или услышишь, говори мне.

Овчаренко предпочел не спорить.

Они плечом к плечу шагнули в школьную калитку. Журнал в Колькиных руках шевельнулся, стал набухать, надуваться, оранжевая обложка округлилась, превращаясь в шарик, истончилась. Послышался тонкий писк, и журнал взорвался. Ошметки разлетелись во все стороны.

– Ты видел? – подпрыгнул Мишкин.

– Да-да, – раздалось за его спиной. – Сейчас… Минутку…

Овчаренко все еще стоял в проеме калитки. Его куртка зацепилась за торчащую проволоку. Димка пыхтел, стараясь отцепиться.

– Иду уже, – бормотал он, не поднимая головы.

Мишкин побежал обратно.

– Жди! – бросил он.

Ему очень хотелось, чтобы другие тоже увидели этот журнал, чтобы кто-нибудь был рядом в ту секунду, когда он исчезает. Вдруг это что-нибудь даст…

Через три минуты Коля вернулся. В руках у него был журнал. Овчаренко уже отцепился и лениво гонял ногами мокрую листву.

– Иди сюда! – поманил его к себе Коля.

Димка выбежал за калитку.

– Журнал в моих руках видишь? – осторожно спросил он.

– Ух ты! – восторженно засопел Димка. – Откуда? Это наш, что ли? Дай отметки посмотреть! – протянул он руку.

– Заткнись! – гаркнул на него Коля. От этого крика Овчаренко подпрыгнул и тут же опустил руки. – Слушай внимательно! Иди за мной и не спускай глаз с моих рук. Понял?

– Зачем это? – с сомнением спросил Овчаренко, делая шаг назад. Но Коля жестко взял его за локоть и потащил за собой.

Они снова прошли калитку, причем Мишкин пропустил Димку вперед, отследив, чтобы больше он ни за что не цеплялся. Журнал шевельнулся в его руках, съежился и спрыгнул на землю.

– Смотри! – заорал Коля, толкая Овчаренко в спину.

Не ожидавший удара Димка покачнулся, сделал неуклюжий шаг, наступил на развязавшийся шнурок и упал на дорожку.

Журнал тем временем, высоко подпрыгивая, выскочил за ворота и скрылся за первым же домом.

– Раззява! – разозлился на неповоротливого одноклассника Мишкин, бросаясь в погоню.

– Сам дурак! – в спину убегающему Коле бросил Дима.

Расстояние между ними быстро увеличилось, поэтому теперь бояться было некого, и Овчаренко мог кричать ему все, что угодно.

Журнал снова оказался дома. От обиды Коля пнул его ногой. Из распахнувшихся страниц выпала фотография.

– Все равно я от вас избавлюсь, – зло прошептал он, подхватывая порядком надоевший ему журнал и запуская его в открытое окно. Яркая обложка сверкнула на солнце и красивым полукругом ушла куда-то в кусты.

Выбросив проклятую добычу, Коля отряхнул руки.

– Вот так, – довольно пробормотал он. – Думали, справились? Решили, что Колю Мишкина можно взять голыми руками? Фиг вам! Не дождетесь! Мы еще посмотрим, что будет через три дня!

Воодушевленный успешным избавлением, он радостно окинул комнату взглядом. Но увидев свою почему-то прожженную форму, тут же погрустнел. Без костюма его не пустят на тренировку. Хотя если очень попросить, то на первый раз могут и простить…

Коля покидал в сумку старые тренировочные штаны, футболку, чешки и хлопнул дверью. На кухне в клетке спросонья взмахнул крыльями попугай Кеша. Фотография, залетевшая под кровать, шевельнулась от сквозняка, снова ухмыльнулся мальчик в странных очках. Среди разбросанной одежды и тетрадок медленно появилась ярко-оранжевая обложка журнала.

Попугай крякнул, удобней устраиваясь на жердочке.

Глава III

Легенда о черном ученике

На тренировку Мишкина не пустили.

– Настоящий каратист работает только в форме, – строго произнес тренер. – И никакие драные треники ее не заменят.

Коля тяжело вздохнул и поплелся вон из зала. Соня Морковкина, из-за своего высокого роста всегда стоящая первой, презрительно фыркнула.

Этот звук взорвался в несчастной Колиной душе мощным взрывом, убивая в нем всякую надежду на спасение.

– Ты подожди, мы скоро, – подбодрил его Борька Веселкин.

В ответ Коля только горестно покачал головой. Какая здесь радость, если Сонька смотрит в спину насмешливым взглядом? И за что только он в нее влюбился? Дылда, конопатая, с длинными мосластыми руками, с короткой мальчишеской стрижкой. Внешне ничего хорошего в ней не было. Но зато как она дралась! Ее мощные удары сражали наповал любого соперника. На то, как она работает, приходили смотреть из старших групп, ее звали в олимпийскую сборную. Но верная Морковкина оставалась в их секции. От лестных замечаний отмахивалась, посылая очередного восторженного воздыхателя в накаут.

Эх, Соня, Соня… Знала бы она, как болезненно отдаются в ранимой Колькиной душе ее презрительные ухмылки. Ведь он ради нее готов кого угодно побить. Хоть верного друга Веселкина. Только Морковкина ничего этого не понимает. Для нее все мальчишки на одно лицо – хлюпики и размазни. Наверное, поэтому она отказывается Мишкина звать «Коляном», превращая его красивое имя в неказистое «Колясик».

Ребята с тренировки вылетели веселые, распаренные. Под глазом у Борьки красовался свеженький фингал.

– Это мне Сонька поставила, – с гордостью сообщил он.

В душе Мишкина шевельнулась ревность, но он сдержался – не до того сейчас.

– Ты куда форму-то дел? – от радостного возбуждения Веселкину не сиделось на месте. – Постирать забыл?

– Сгорела она, – вздохнул Коля. – У меня тут такие дела завертелись…

И он начал свой длинный, местами путаный рассказ. К ним бесшумно подошла Морковкина, немного послушала, хмыкая и поджимая губы.

– Ты сказки на ночь меньше читай, Колясик – посоветовала она, подхватывая свою сумку. – Кошмары потом сниться не будут.

– При чем тут сказки! – обиделся Мишкин. – Я этот журнал перед выходом выбросил в окно – достал он меня уже. А то бы я показал тебе покойничков. У самой глаза из орбит повыскакивали бы! И потом, Морковкина, когда ты запомнишь? Меня Коляном зовут! Колясиком будешь кота своего звать.

– Какая разница, если журнала все равно нет, – удаляясь, бросила через плечо Морковкина. – Как говорят в детективах, ты уничтожил единственную улику. Так что никто тебе не поверит. Будешь помирать, не забудь приглашение на похороны прислать. Я веночек принесу и открытку. Трогательную. Мы с Боряном тебе какую-нибудь эпитафию придумаем.

– Ну и шуточки у тебя, Морковка, – зло прошептал Коля. – А ты тоже не веришь? – мрачно повернулся он к Борису.

– Я всегда знал, что учителями могут быть только вампиры или вурдалаки, – задумчиво вздохнул он. – Но чтобы вот так – открытым текстом… Это уже, кажется, перебор.

– Конечно, куда вам понять! – обиделся Мишкин. – Ты же все это не видел! Не стоял посреди учительской, когда вокруг тебя пляшут ведьмы. У тебя журнал в руках не взрывался. Это не тебя покойники за пятки хватали. А их там, между прочим, целый класс!

– Чего ты сразу злишься? – насупился Веселкин.

Несмотря на фамилию, Борька был человеком смурным и неулыбчивым. На собеседника всегда смотрел тяжелым взглядом исподлобья, при этом вся его невысокая коренастая фигура становилась неповоротливой, как будто каменной. Но это только казалось. В деле Борька был не хуже Морковкиной.

– Если хочешь, – посопев, предложил он, – я могу с тобой этой ночью в школу сходить, на твоих учителей посмотреть. Может, тебе все показалось. Бывает, что с испугу плащ на вешалке за повешенного примешь. Только надо с родителями договориться. Если я без предупреждения исчезну, у моей маман истерика случится.

– Скажешь тоже – плащ, – произнес Коля уже более миролюбивым тоном, хотя идея снова заглянуть в ночную школу ему не очень улыбалась. – Ладно, сходим. Может, удастся настоящий журнал стащить. Договаривайся со своими родичами и вечером оставайся у меня, я тебя где-нибудь спрячу. – Но тут Мишкин вспомнил о проклятье. – Погоди, а ты не боишься, что они и тебя на счетчик поставят? Приползет какой-нибудь червяк и скажет, что жить тебе осталось два дня и маленький хвостик.

– Что со мной будет? – мрачно ухмыльнулся Борька. – Меня даже ангина не берет. Ничего твоя нечисть со мной не сделает. А форму я тебе завтра принесу – мне отец запасную недавно купил.

Форма это, конечно, хорошо, можно будет на следующую тренировку пойти. Но какой смысл тренироваться, если жить осталось всего ничего? От неминуемой смерти ногами и руками не отмашешься…

Вдвоем они дошли до Колиного дома. Мишкин с тоской посмотрел на свои окна на шестом этаже. К стеклу была припечатана групповая фотография класса.

– Пойдем со мной! – крикнул он, бросаясь к подъезду.

Когда он снова увидел ярко-оранжевую обложку, то все поплыло у него перед глазами.

– Я его сожгу, – закричал он, хватая ненавистный журнал. – Утоплю, порву на кусочки! Кешке скормлю!

Последняя угроза была самая страшная, потому что попугай Кеша являлся грозой всего, что могло быть склевано, пережевано и искромсано. В молодости он сгрыз не один Колькин дневник, порвал не один учебник. Он уничтожал все, что попадалось ему на глаза. Только заточение попугая в клетке спасало мебель и одежду от истребления.

– Вот, их я видел. – Коля сунул в руки невозмутимого Веселкина фотографию, а сам занялся разведением в ванной большого костра.

Журнал полетел в огонь, лишь только занялись газеты. Пламя тут же вспыхнуло, во все стороны брызнули искры. Огонь молниеносно сожрал последние печатные новости, оставив на тлеющем пепле нетронутый журнал. Его страницы не то что не подпалились! Они даже не нагрелись, а обложка, казалось, стала еще холоднее.

От удивления Борька присвистнул.

– Ничего себе! – воскликнул он, вертя загадочный журнал в руках. – Фантастика какая-то.

– Не фантастика, а мистика. А лучше сказать – ужас, – мрачно произнес Коля, забирая журнал у друга.

Он уселся на пол, открыл первую страницу и резко выдернул ее. Бумага порвалась с треском.

– Ага! – торжественно воскликнул Мишкин. – Значит, что-то на него действует!

Но тут смех застрял у него в горле – вырванная страница медленно проявилась на своем месте. С остервенением Коля дернул ее еще раз. Потом вторую, третью, четвертую. Через минуту вокруг него летали стайки оторванных страниц. Но все они тут же появлялись на своих местах.

– Ах так! – в азарте крикнул он. – Тогда держитесь!

Мишкин вбежал на кухню, открыл дверцу клетки и сунул под нос удивленного попугая журнал.

– На, жри! – приказал он.

Кеша недоверчиво покосился на яркую обложку, тронул лапой растрепанные листы и презрительно отвернулся.

– Что? – ахнул Коля. – Ешь, давай! Больше ни одной газетки от меня не получишь. Будешь жить без бумаги. Ешь, противная птица!

Кеша демонстративно отвернулся, закрыв глаза.

– Ладно, не дергайся. – Борис остановил Колю как раз в тот момент, когда приятель собирался открутить вредному попугаю голову. – Мы ночью попробуем журнал в здание школы пронести. Может, на него только луна действует. Я видел, луна сейчас очень большая.

Вечером оказалось, что луна действительно огромная. Она висела между домами как раз на уровне шестого этажа, то есть напротив Колькиных окон. Родители в соседней комнате пошумели и успокоились.

Веселкин сбегал к себе, поговорил с мамой и быстро вернулся. Мишкин спрятал его в шкафу. А чтобы приятелю не было скучно, снабдил его сырными чипсами и квасом.

Когда все успокоилось, друзья приступили к сборам.

Для начала Колька рассовал по карманам все серебряные вещи, какие нашел в доме.

– Это зачем? – не отрываясь от еды, спросил Веселкин.

– Книжки читать надо, – проворчал Мишкин. – Всем известно, что от нечисти спасает чеснок, серебро и святая вода. Для начала подойдет серебро. – Коля взвесил на руке выкраденные из маминой шкатулки цепочки и колечки.

Но вдруг все это рассыпалось по комнате с веселым звоном. А прямо перед Мишкиным стояла давешняя покойница Вика Будкина с ярко накрашенными губами, с большими бусами на шее и совершенно пустыми бесцветными глазами. Была она нечеткая, полупрозрачная и двигалась неуверенно, словно ничего не видела перед собой. В воздухе нарисовалась новая фигура, такая же призрачная и зыбкая – это был худой высокий мальчик с заостренным лицом. Через минуту весь класс с чертовой фотографии в полном составе вышагивал на крошечном свободном пятачке Колиной комнаты. Все они старались поближе встать к лунному свету, бьющему через пыльные стекла.

Перепуганный Мишкин задернул шторы, и вся призрачная компания пропала. Только если кто-нибудь попадал в тонкую полоску света, появлялось то плечо, то голова, то пустые глаза. Веселкин облегченно вздохнул.

Призраки исчезли, зато вместо них появились звуки.

– К нам, к нам, – звал завывающий голос.

– С нами будешь, с нами, – шипело отовсюду.

– Как мы, как мы – вечными учениками, – эхом отражалось от стен.

– Отвалите вы! – замахал на них руками Мишкин. – Вы померли давно, чего ко мне пристаете?

И тут Коля с Борисом увидели такое, отчего волосы у них на голове встали дыбом. Очкастый Краскин сидел на полу в струйке лунного света. На коленях у него лежал журнал. В правой руке он держал перьевую ручку. Ладонь левой руки была искромсана, в серединке набралась лужица крови. В эту лужицу Женя опускал кончик пера, внимательно смотрел, как скапывает лишняя жидкость, а потом старательно начинал выводить Колино имя в свободной графе журнала. Женя уже написал «Мишк», когда чернила опять кончились, и он вновь опустил ручку в порезанную ладонь.

– Ты чего творишь? – заорал Коля, выхватывая у Краскина журнал. – Совсем обалдел? Сейчас как дам в лоб, очки на три метра подпрыгнут!

Женя равнодушно проследил взглядом за уплывшим от него журналом, аккуратно завернул колпачок ручки и спрятал ее в карман.

– Все равно наш-ш-ш, – прошипел он, выпуская изо рта длинный змеиный язык.

– Разбежался, – буркнул Мишкин, прижимая к себе добычу. – Пошли, Веселкин, отсюда, пока нас не затоптали.

Борька все это время молча отбивался от тянущихся к нему рук. Эх, будь у них больше времени, Колька бы полюбовался красотой приемов, которые использовал друг. Но часы уже показывали полночь, и надо было спешить.

– А ну, отстали от него все! – шикнул Коля на особо бойких девочек, успевших ухватить несчастного Бориса за рубашку. – Разбежались! Вон, своих хватайте!

И он выдернул товарища из призрачной толпы.

– С-спа-асибо, – заикаясь, прошептал Борька, когда они уже стояли на лестничной клетке. – Вот уж не думал, что они такие противные. Честно скажу – я тебе сначала не поверил, решил, выдумываешь. Но после всего этого – прости меня, друг! Я был не прав.

– Проехали. – Коля побежал вниз по ступенькам, размахивая журналом. – Сейчас ты еще вещи покруче увидишь. Знал бы раньше – вообще бы в школу не пошел. Так бы и остался на всю жизнь в детском саду.

– А чего? – Борис мчался за Мишкиным, перепрыгивая через ступеньку. – Учителя – они все такие, немного прибабахнутые. Какой же нормальный в школу работать пойдет?

– Нет, – покачал головой Коля, выбираясь на улицу. – Среди них есть хорошие. Вот у нас в началке была шикарная тетка. На пенсию ушла только. Говорила, что мы ей жизнь покалечили и кровь попортили. Не знаю, не замечал что-то… Она была очень даже толстая.

Здание школы за забором торчало мрачным огромным кубом. Луна отражалась в окнах.

– Мы журнал закинем и обратно, да? – дрогнувшим голосом спросил Веселкин.

– Там еще дело одно есть, – шмыгнул носом для смелости Мишкин. – Надо одного кренделя найти, черным учеником его зовут. Живет в подвале. Он может что-нибудь рассказать…

За прошедший день Колька успел все как следует подзабыть – и могильный холод болота, и подвывание математички, и отрывающуюся голову директора. Сейчас в школу он шел из спортивного интереса. Ему хотелось проверить – действительно ли вчерашние ужасы были на самом деле. А если были, то не мешало бы перекинуться парой слов с загадочным черным учеником. В слова кошки о трех оставшихся днях не очень верилось. Но узнать, что и как, все же не мешало…

– А если все будет закрыто? – еле слышно прошептал Борька.

– Значит, ничего нет и можно спокойно идти спать, – сурово отрезал Коля, делая шаг за калитку. Он не ожидал, что приятель окажется таким трусливым. Хотя если бы ему все это рассказали, а потом еще и привидений напустили, он бы тоже испугался… Поначалу.

Журнал в его руках недовольно шевельнулся и, распахнув страницы, залился яркими лампочками. По углам у него выросли ярко-оранжевые перья с огоньками на кончиках. Из середины высунулся светящийся язык. Журнал возмущенно зашипел, задергался, спрыгнул с Колькиных рук и уполз в кусты под забором.

– Ничего себе, – ахнул Веселкин, видевший фокусы журнала в первый раз.

– Это он еще мирный, – прошептал Мишкин, вытирая вспотевшие руки о штаны. – Хорошо, что взрываться не стал, а то бы мы здесь уже не стояли. Ладно, пошли дальше. Ты, главное, не трусь. Я сам боюсь. А вчера как помутнение в башке наступило. Смотрю на все эти ужасы и глазам не верю. Только что боялся, а теперь стою и спокойно думаю: «На самом деле все это или нет?» Понял?

– Понял, понял, – пробубнил Борька, хотя от всех этих рассказов ему было не просто страшно, его уже мутило. Будь перед ним нормальный противник, да хотя бы верзила из взрослой группы – не испугался бы. А так… Когда не понятно кто… Как-то все это…

У порога школы Коля заколебался – то ли идти к окну, которое неизвестно, открыто или нет, то ли попробовать войти в дверь.

– Давай в дверь, – посоветовал рассудительный Веселкин. – Чего мы будем по окнам лазить?

Мишкину было уже все равно, куда и через что идти. Он вдруг ясно почувствовал, как сквозь него в землю утекают драгоценные минуты его жизни, от которой осталось всего-то два дня… Может быть…

Колька решительно рванул дверь, которая почему-то оказалась открытой, и шагнул в темный холл первого этажа. По коридорам прокатился легкий вздох, и все замерло.

Веселкин, позабывший на время страх, с любопытством оглядывался по сторонам.

– А ничего у вас школа, модненькая, – удовлетворенно кивнул он, рассматривая портреты учителей, развешанные по стенам. – И учителя симпатичненькие. Только чего это они у вас все в траурных рамках?

Коля глянул на стены и обомлел. За шесть лет учебы портреты порядком намозолили глаза. На них давно уже никто не обращал внимания. Но такого Мишкин не видел ни разу. Фотографии менялись с каждой секундой. Ровные уголочки прямоугольников изгибались, скукоживались, по краям рамок наползала траурная лента с бантиками и завитушками. Лунный свет, пробивающийся сквозь пыльные окна, отбрасывал на снимки белесые блики, отчего сами портреты казались блеклыми и немного стекшими вниз.

– Началось, – прошептал Мишкин. – Бежим в подвал, пока они со своих портретов не повылезли.

Ребята пробрались вдоль темных стен, спустились к спортзалу, где находилась физкультурная раздевалка. Но тут их встретило неожиданное препятствие – подвал был закрыт на большой висячий замок. А по коридору за ними уже накатывало эхо шагов, голосов и шорохов. Коля громыхнул железной решеткой, надеясь, что эта дверь откроется так же, как и входная. Но решетка была закрыта надежно.

Из-за поворота появился директор. Голова его снова отвалилась, он держал ее под мышкой. В другом щупальце у него была зажата старинная стрелецкая секира.

– О-о-о! – взвыла голова. – Снова наш послушненький ученик пришел. Умный ученик, почтенный ученик. Он всегда делает уроки, слушается старших и не обижает друзей. – Секира взлетела в сторону ребят. – Ты почему не на уроке?

– К-каком уроке? – заикаясь, спросил Мишкин, внимательно следя за перемещением опасного оружия. – Ночь ведь, Иван Васильевич.

– А послушненькие детки уже давно за партами своими сидят. – Голова директора в руке качнулась. – Пойдем со мной, – поманил он. – На первый раз опоздание на урок тебе простится.

Длинное щупальце метнулось в сторону Кольки и схватило его за плечо. Оторванная голова оказалась прямо напротив него.

– Пойдем, пойдем, – шептали синюшные губы, не забывая при этом улыбаться.

Мишкин на полусогнутых ногах поплелся за директором. Взгляд желтых глаз Ивана Васильевича приковывал к себе, не давал дернуться и убежать. В полуобморочном состоянии Колька дошел до третьего этажа. Директор толкнул первую дверь направо, ту самую, куда Мишкин заглядывал в прошлую ночь.

Сейчас класс был ярко освещен огромной луной, висевшей как раз напротив окон. За партами сидели ученики. У доски топтался историк с совиной головой и птичьими лапками вместо рук. Увидев вошедших, он обрадованно защелкал, заклекотал, радостно взмахнул лапками.

– Кто пришел, кто пришел! – воскликнул он, и все головы тут же повернулись к вошедшим.

Колин взгляд перебегал с одного синюшного лица на другое, пока за третьей партой он не заметил Вику Будкину с неизменными крупными бусами на шее. Рядом с ней сидел Женя Краскин, в руках у него снова была перьевая ручка. А перед ним лежал журнал!

Коля бросился вперед. В графе было уже выведено «Мишкин». Женя, обмакнув перо в чернила, приготовился писать имя.

Разбежался!

Мишкин захлопнул журнал, опрокидывая пузырек с чернилами. Черная краска брызнула на белое лицо привидения.

– Замечательно! – выдавил из себя пищащим голоском Николай Сигизмундович. – Как мы рады тебя видеть!

Мишкин, прижимая к себе журнал, стал пятиться по проходу обратно.

– А мы тут как раз эпоху Ивана Грозного проходим, – щелкая клювом, приговаривал историк. – Очень интересная тема. Посиди с нами.

Коля допятился до двери, но тут дорогу ему преградил директор. Наставив на него секиру, он с неизменной улыбкой промурлыкал:

– Куда же ты, ненаглядный наш? Познакомься со своими новыми друзьями.

И тут весь класс, как по команде, встал и развернулся к Мишкину. Луна вспыхнула ярче.

Более кошмарных лиц Коля до этого не видел – у кого глаз вытек, у кого рот съехал набок, у кого ухо переползло на место носа.

Вперед шагнул Женя Краскин с бельмами на глазах и черными пятнами на лице и, улыбаясь, протянул Мишкину руку.

– Иди к нам, – произнес он звонким детским голосом.

Из коридора послышалось сопение и звуки борьбы.

– А ну, разошлись! – ревел мощным басом Веселкин. – Зашибу!!!

Коля еле успел увернуться от секиры, полетевшей прямо ему в голову. Открыв спиной дверь, в класс ввалилась Маргарита Ларионовна, на лбу у нее красовалась большущая шишка, которая стремительно росла. Она сбила с ног Ивана Васильевича, и вместе они покатились по полу.

Мишкин бросился в открывшийся проход. В коридоре уже шла настоящая потасовка. Бориса со всех сторон теснили учителя. Превратившаяся в высохший скелет Муза Ивановна тянула к нему руки, скалясь и щелкая зубами. Сросшиеся физруки колотили направо и налево кулаками. Но так как договориться между собой у них никак не получалось, то лупили они в основном себя. Ольга Ароновна летала вокруг всех в ступе, подгоняя себя метлой, и пронзительно визжала. К драке подтягивались другие учителя. Появилась химичка Эльвира Богдасаровна. Тело ее изогнулось, ногти на руках стали тонкими и красными, зубы утончились, с них капала кровь. Она клацала челюстью, вращая безумными глазами. По лестнице с трудом поднималась Эльза Яковлевна, учительница начальных классов. Молодая, подвижная днем, сейчас она с трудом удерживала себя воедино, норовя растечься бесформенным блином по лестнице.

Издавая боевой клич, Веселкин наносил удары направо и налево. Вновь врезавшаяся в толпу Маргарита ловко увернулась от прямого нападения, ушла в сторону от обходного маневра. И когда Борька открылся, прыгнула вперед.

– Разойдись! – крикнул Мишкин в тон Веселкину и вбуравился в водоворот оборотней. – Уйди, покалечу! – орал он, ритмично опуская журнал на руки и головы, с каждым ударом все ближе пробираясь к приятелю. – Бежим! – выдохнул он, вытаскивая Веселкина на свободное пространство.

Борька последний раз дернул ногой, стряхивая прицепившуюся к штанине черную кошку, и побежал за другом.

Коля выскочил на лестничную клетку. Перед ним вновь появилось что-то черное, расправилась темная простыня, загораживая проход.

– Да пусти ты, – не задумываясь, выкрикнул он, прорубая себе дорогу журналом.

Простыня треснула.

На лестнице было темно. Луна, висевшая за окнами класса, еще не успела перебраться на эту сторону школы. Первый пролет им пришлось спускаться в кромешной тьме. Но тут Колька почувствовал, что чернота перед ним еще больше сгустилась. И этот темный сгусток пробежал перед ним. От неожиданности он остановился, испугавшись, что опять влетит в какую-нибудь гадость. Сзади на него набежал Веселкин. Следующий пролет они летели вместе кувырком, затормозив только на площадке второго этажа. Здесь уже становилось светло – из-за угла появился краешек луны. А вслед за ней сверху стали спускаться учителя. Впереди неслась Маргарита Ларионовна.

Убегая от света, темный сгусток метнулся по коридору второго этажа. Колька, не спускавший с него глаз, побежал следом.

– Куда? – крикнул Веселкин, который от испуга ни о чем не мог больше думать, кроме как о выходе из этого проклятого места.

– Скорее! – не оборачиваясь, позвал Мишкин. Он боялся, что в темном коридоре потеряет того, за кем бежит.

Но темный сгусток словно ждал его. Заметив Колю, вынырнувшего из-за поворота, он шагнул в нишу, куда лунный свет попасть не мог, и там замер. Мишкин подошел поближе.

В закутке, тяжело переводя дыхание, стоял паренек, невысокий, хрупкий. Его самого разглядеть не удавалось, только темный силуэт четко вырисовывался на светлой стене.

– Ты черный ученик? – шепотом спросил Коля.

– Кто? – Сзади на них налетел Веселкин.

– Тише! – зашипел паренек, увлекая своих собеседников в еще большую тень. – В темноте они видят и слышат плохо. Им нужен свет. Но если они по школе пойдут с факелами, то быстро вычислят, где мы находимся. Здесь не так много мест, где можно спрятаться. – Он предостерегающе поднял руку.

По лестнице гремели шаги – оборотни бежали обратно. Шум перекинулся на другую лестницу, значит, беглецов пытались взять в кольцо. На второй этаж пока никто не заглядывал.

– Есть подвал, только туда вы не пройдете. Я проведу вас через физкультурный зал.

Черный ученик сделал шаг к лестнице.

– Подожди, – остановил его Мишкин и попытался схватить за руку. Но пальцы его погрузились в темноту, ничего не коснувшись.

На мгновение ученик исчез, а потом снова появился, но уже в другом месте.

– Уходите отсюда, – нервно зашептал он. – Вам нечего здесь делать!

– Правду про тебя сказал сторож, что ты был нормальным, пока из тебя душу не выпили? – не унимался Мишкин.

Темный силуэт дернулся, нырнул в темноту. Вскоре оттуда донесся его зов:

– Идите за мной, к подвалу. Здесь слишком опасно.

В следующую секунду шаги раздались на лестнице, мелькнула на повороте тень.

– Кто это? – Борька остановил дернувшегося было за черным учеником Колю.

– Не знаю. Ходит здесь какой-то. Света боится, по темным углам сидит. Пойдем, надо ему пару вопросов задать.

Он шагнул к лестнице. На верхних этажах гулко отдавались голоса. Стараясь как можно меньше шуметь, ребята пробежали два лестничных пролета и вновь оказались у решетки подвала. Но теперь замок был открыт. Решетка скрипнула, как бы предлагая войти.

Как только Коля ступил на верхнюю ступеньку, за руку его схватила темная тень.

– Я на свету совсем не могу, – бормотал черный ученик, помогая приятелям спуститься. – А здесь почти что всегда темно. – Они благополучно преодолели лестницу и встали на холодный пол. – Говорите быстрее, чего надо, – потребовал провожатый, когда они свернули за угол. – А то скоро утро, мне прятаться пора. Да и эти чудики догадаются, куда мы пошли, факелами закидают, не дадут нормально поговорить… – Увидев в Колиных руках ярко-оранжевый предмет, ученик осекся. – Откуда у тебя это? – прошептал он.

Где находится тот, с кем они говорят, ребята могли определить только по голосу, сами они ничего не видели. А вот говорящий, судя по всему, в темноте видел хорошо. Наверху скрипнула, закрываясь, решетка, щелкнул замок. Веселкин дернулся обратно, но Коля удержал приятеля – ему необходимо было поговорить с черным учеником.

– Взял я его, а теперь избавиться не могу, – признался Мишкин. – Мы чего пришли, – шмыгнул он носом, – говорят, ты в такую же передрягу попал, как и я. Что, мол, поставили тебе сроку три дня, а потом душу выпили.

Журнал шевельнулся в Колиных руках и поплыл по воздуху – черный ученик взял его, стал листать страницы.

– Вика, Женька, – с тоской прошептал он. – Это мой класс. – Снова раздался шелест страниц, мелькнула фотография. – Ребята… Краскин дольше всех там проучился… Кажется, только-только расстались. – Журнал резко захлопнулся. – Ладно, ерунда все это. Короче, каждый по-своему здесь оказался – кто ночью в школу из любопытства заглянул, кто забрался на чердак и не успел вовремя уйти. Со всего города ребята попадают сюда, в этот класс…

– И ты тоже? – подвинулся к замолчавшему ученику Мишкин.

– Я с мальчишками на спор ночью в школу пришел. Договорились дойти до пятого этажа и вернуться. Все пробежали, а я задержался – свет у директора увидел. Заглянул за дверь, а там наш директор в собаку превращается. Огромная такая псина, страшная. Увидел меня и говорит, это, мол, наказание у меня такое, превращаться в собаку и детей пугать, чтобы никто о беде моей не догадывался. Как сказал это, кинулся на меня и стал грудь рвать. Я думал, загрызет, а он душу вынул и сбежал. Я домой. А утром смотрю, чернеть стал, и от света на мне дырки появляются. Так я спрятался в подвале. Поначалу еще заниматься пытался, по ночам на третий этаж ходил, но в классе слишком уж светло, не могу я там долго быть. Вот и сижу здесь.

– А цепи твои где? – вспомнил Мишкин рассказ дворника.

– В углу лежат, – в темноте послышался смешок. – Я ими время от времени гремлю для острастки.

– Так что же выходит, – подал голос Веселкин, – тебя убили?

– Убили, но не совсем, – загадочно ответил ученик. – Нас к этому месту как будто бы привязали. Держит нас здесь что-то… Вроде живые, все понимаем, но домой вернуться не можем. Свет лунный очень тревожит. Мы тут многое что пробовали, но уйти пока ни у кого не получилось.

– Может, учителя мешают? – Мишкин вспомнил страшные лица оборотней.

– Они тоже мучаются, – вздохнула темнота. – Да и не они это вовсе. Тени только. Я объяснить не могу, чувствую. А ты зря с этим журналом связался. – Коля почувствовал, как обложка ткнулась ему в локоть. – Не проживешь ты с ним долго. День-два, а там они тебя заберут. Ты сразу в класс иди, там ребята ничего, хорошие. Главное, не давай им душу твою отнять. Пускай уж лучше сразу убивают. А то будешь туда-сюда бегать, как я…

– Погоди, – испуганно остановил разговорившегося ученика Мишкин. – Я не собираюсь пока умирать. Ты лучше скажи, как от всего этого избавиться…

– Я…

Но тут решетка оглушительно грохнула, сверху появился свет.

– Здесь они! – пронзительно завизжала Муза Ивановна. – Я слышала голоса.

– А я чую запах человечины, – в тон ей выла Ольга Ароновна. – Дайте, дайте мне мясца человеческого, мякенького…

Решетка снова грохнула. На пол упал факел. Он ярко осветил подвал и закуток, где стояли ребята. Только сейчас Коля смог разглядеть черного ученика. Это был невысокий тощий парнишка, с вытянутым худым лицом, на котором лихорадочно горели большие прозрачные глаза. Из рукавов черной свободной рубашки торчали тонкие запястья рук. На самой рубашке мгновенно проступали белые пятна.

На пол упал еще один факел. Со стоном черный ученик бросился в следующую комнату подвала. Друзья побежали за ним.

Вслед за факелом на пол спрыгнула черная кошка.

– Зря вы сюда приш-ш-шли, – прошипела она, выпуская нереально длинные когти. – Смерть вам!

Коля захлопнул перед ней дверь.

– Не ходите за мной, – раздался плачущий голос ученика. – Мне больно. Очень больно! Я не могу вам помочь. Идите сами! Выход из подвала открыт, нужно только толкнуть посильнее. В спортзале на одном окне сломана решетка. Разобьете стекло – и вы уже на свободе. На улице они за вами не погонятся. Рано еще. Да и луна скоро сядет. Убирайтесь! Мне больно! Больно!

Жалобно заскрипело железо.

– Ушел, что ли? – прошептал Борис. – Тоже мне, хорош гусь! Заманил нас и бросил. Куда мы пойдем, если там толпа целая стоит.

– Будем пробиваться, – решительно заявил Мишкин. – Кошки берегись, она у них главная.

В дверь тонко постучали, как будто коготками провели по дереву.

– Мальчики, – промурлыкал женский голос.

– А там, в конце подвала выхода никакого нет? – дрогнувшим голосом спросил Борис.

– В темноте мы ничего не найдем.

Коля рванул на себя дверь. Внутрь с кошачьим шипением ввалилась высокая черная фигура. Мишкин, потянув Веселкина за собой, выбежал и захлопнул дверь.

– Пускай они там вместе посидят, – хихикнул он, вставляя в ручку двери погасший факел. В дверь тут же стали ломиться. – Бежим, пока она держится!

Он схватил второй факел и побежал наверх. Вдоль всей решетки стояли оборотни и тянули к ним руки.

– Сюда, сюда, – вопили они на разные голоса.

Мишкин сунул факел между прутьями, отгоняя наиболее настырных.

– Навались, – крикнул он Борьке и с разбегу врезался в решетку.

Старый замок крякнул, дужка щелкнула и откинулась. Коля швырнул факел себе за спину. Огонь пролетел над лестницей и исчез за поворотом. Вся толпа устремилась за ним. Мишкин вовремя выдернул Веселкина, все еще стоящего посередине лестницы. Когда мимо простучали последние ботинки, ребята выбрались наружу и захлопнули за собой дверь. Щелкнул замок.

– Какие умненькие ученики, – прошелестело у них за спиной.

Из темноты вышел директор. Голова с трудом сидела у него на плечах. Сзади он ее поддерживал ладонью. И эта голова больше не улыбалась. Лицо было искривлено гримасой ненависти.

– Какие догадливенькие, сообразительные… – Глаза Ивана Васильевича быстро белели. – И куда же мы собрались идти? Уроки прогуливаете, старших не уважаете, умных советов не слушаете? Велела вам Маргарита не возвращаться? А теперь уж поздно!

Вокруг директора взвился столб огня. В пламени он шагнул вперед, взмахивая руками.

– Попомните вы Ваньку Грозного! Ох, попомните! – заорал он, грозя пальцем.

Коля толкнул замершего Бориса.

– Прямо спортивный зал, – прошептал он. – Беги туда, ищи отломанную решетку, бей стекло. Я сейчас.

Веселкин сделал большой круг, чтобы не попасть в огонь, и скрылся за дверью спортзала. Иван Васильевич как будто бы и не заметил этого. Он шел прямиком к Мишкину.

– Сгоришь и ты в пылу учительского гнева! – рокотал директор, наваливаясь на Колю.

Вдруг Мишкин вспомнил про огнеупорные способности журнала. Он выставил его вперед и, прикрываясь им, как щитом, пошел напролом. К своему великому удивлению, он пробился сквозь директора, налетел на открытую дверь спортзала и кубарем ввалился внутрь.

Окна здесь все были забраны решетками и прикрыты сетками, чтобы защитить стекла от ударов мячей. От одной стены к другой затравленным зайцем метался Веселкин.

– Что у тебя? – крикнул Мишкин, подбегая.

– Нет здесь сломанной решетки, – чуть не плача, выкрикнул Борька. – Я все проверил. Держатся крепко.

– Этого не может быть! – заорал в панике Коля и стал лупить по первой же решетке журналом. – Трус да еще и врун! Я этому черному ученику руки-ноги поотрываю, цепь к ушам привяжу, чтобы в следующий раз не обманывал!

Оконная решетка сразу же поддалась – скрипнула, изогнулась и отворилась.

В спортзале стало заметно светлее. Коля обернулся.

В дверном проеме ослепительной свечкой горел Иван Васильевич.

– Все, все здесь будете! – грозил директор. – Последняя ночь! Последняя! И ты уже никуда не уйдешь. Тот, кто боится учителей и не учит уроки, обречен на кошмары.

Веселкин колотил кулаками по стеклу. Но то ли бил слабо, то ли стекло оказалось прочным, только разбиваться оно не спешило.

– Пригнись! – крикнул Коля, запуская журналом в окно. Раздался звон. Журнал, стукнувшись точно в середину стекла, разрезал его пополам и вылетел на улицу.

Борис вскарабкался на подоконник, Коля полез следом за ним.

Как только ребята оказались на земле, из окна вслед им полетел круглый светящийся предмет. Предмет издавал злобное шипение, приговаривая:

– Куда же вы, любезные мои? Куда, хорошие?

Это была голова директора. Коля не стал с ней ни о чем говорить. Он подхватил журнал и, прихрамывая, побежал следом за приятелем. Ноге без ботинка сразу же стало холодно.

За дома садилась невероятно большая луна.

Глава IV

Прогулка по старому кладбищу

Коля как можно тише прошел в свою комнату и повалился на кровать. Хорошо, что родители ничего не услышали, а то пришлось бы целый час объяснять, где их ненаглядное чадо гуляло среди ночи, да еще без одного ботинка.

Журнал снова оказался на своем месте – среди разбросанных тетрадок и тряпок на полу.

– Ты зачем его с собой тащишь? – спросил его Борис, когда они добрались до подъезда и собирались расстаться. – Хотел в школе оставить, вот и оставлял бы.

Хороший вопрос! Колька и сам не совсем понимал, почему в него вцепился. Во-первых, ему совершенно не хотелось, чтобы очкастый Краскин дописал в графе его имя. А потом журнал нужно было вернуть обратно в учительскую, а не оставлять в классе. До учительской они сегодня не дошли, поэтому и оставлять его было негде. Бросить на улице? Опять в класс вернется, а там занудный Женька со своей перьевой ручкой.

Пришлось брать с собой. Да и как пробивное оружие он действовал очень неплохо.

«Надо поспать, пока луна не взошла, – решил Мишкин. – А то опять эти покойнички набегут».

Школу Коля благополучно проспал.

Когда он выполз в коридор, родители давно ушли, на кухне на тарелке лежали два заветренных бутерброда, стоял остывший чай. К чашке была прислонена записка: «Веди себя хорошо. До вечера. Мама».

«До вечера…» – хмыкнул Колька и потянулся к записке.

По затылку пробежали противные мурашки. Рука у него местами была черная. Он кинулся к зеркалу. Оттуда на него глянули огромные белые глаза на совершенно обугленном лице.

«Так быстро? – вяло подумал Коля. – Не может быть!»

Наверное, минуту он тупо простоял над раковиной, глядя на свое отражение в зеркале. Было чертовски обидно, что вся его веселая и беззаботная жизнь должна была так глупо закончиться. Ни с того ни с сего. Из-за какого-то дурацкого, никому не нужного журнала. Из-за того, что он, как совершенно наивный ребенок, пошел ночью в школу и увидел там то, что видеть был не должен!

От жалости к самому себе у Мишкина защипало в носу, глаза зачесались и из них полились слезы. Крупная слезинка скатилась по щеке, оставляя после себя светлый след.

Коле пришлось несколько раз сморгнуть, прежде чем он смог разглядеть свое полосатое лицо. Неуверенно провел пальцем по носу, потом по щеке и лбу, оставляя грязные разводы.

Через секунду вся его чернота была в ванной.

Никакое это было не преждевременное почернение в связи со смертью! Это была копоть. Самая обыкновенная черная копоть! Он же, дурак, забыл, что ночью бегал вокруг коптящего директора, и, вернувшись домой, даже не подумал умыться.

На радостях он до красноты натер себя щеткой, вылил на голову чуть ли не весь мамин шампунь, добавил сверху для верности кондиционера для волос и вылез из ванны сверкающим, как самовар.

Теперь он чувствовал себя хорошо. Только лежащий на полу журнал немного волновал его. Если бы не он, весь этот кошмар можно было бы считать закончившимся.

Телефонный звонок прозвенел так неожиданно, что задремавший Коля подпрыгнул на кровати.

– Как дела? – орал в трубку Веселкин. – Я в школу еле встал!

– А я вообще не ходил, – признался Мишкин. – Ты форму мне не забудешь взять?

– Уже положил. Приходи к спортзалу, поговорим…

«Поговорим, поговорим», – думал Коля, выходя из подъезда и легкой рысцой перебегая дорогу. Бежал он не только потому, что хотел успеть на встречу с приятелем, но и потому еще, что на воздухе вдруг почувствовал себя неуютно – то ли на улице и правда было прохладно, то ли это его знобило после суматошной ночи. «А может, я уже охладевать начинаю», – испуганно подумал Мишкин, прибавляя ходу.

– Ты чего несешься? – удивленно спросил Веселкин, встретив его на ступеньках спорткомплекса.

– Греюсь, – коротко бросил Коля и внимательно посмотрел на товарища.

Выглядел он, как обычно, невыспавшимся (это понятно), помятым (и это объяснимо), взъерошенным (бывает), но спокойным (а вот это странно).

– Ты-то как? – спросил Мишкин после долгого рассматривания Веселкина.

– Давно так крепко не спал, – довольно потянулся Борька. – Меня мама еле подняла, думал, так, с подушкой, в школу и пойду.

– А кошмары не снились? – Все это Коле казалось слишком уж подозрительным.

– Я даже увидеть ничего не успел. Только закрыл глаза, а тут уже просыпаться надо было. – Веселкин доверительно склонился над другом. – Ну, я скажу, и школа у тебя. Бр-р-р. Кошмар! Я боялся, что в свою после этого зайти не смогу. Ничего, обошлось.

– Значит, на тебя не действует, – задумчиво произнес Коля, опускаясь на лавку.

– В смысле? – нахмурился Борька.

– В ученики они тебя не записали – вот чего! – выкрикнул Мишкин так громко, что сидящие на ветке воробьи испуганно сорвались со своих мест и полетели обсуждать услышанное на другое дерево.

– Я тоже теперь должен стать призраком? – испуганно прошептал Борька, падая рядом с другом на лавку. Видимо, эта мысль ему в голову не приходила.

– А почему нет? – пожал плечами Колька. – Если ты там был и всех видел… – Но тут он замолчал, увидев, как резко осунулось и посерело лицо приятеля. Чтобы загладить неловко сказанные слова, Мишкин как можно беззаботнее хлопнул его по плечу. – Ладно, не дрейфь. Не превратился – значит, не превратился! Радуйся!

Но от этих слов ему самому стало чертовски грустно. Борька же, наоборот, приободрился, к нему вернулась его уверенность. Он шмыгнул носом, удобнее устраиваясь на лавке, глянул вокруг исподлобья и прошептал:

– Я придумал, как от журнала избавиться. – Он сделал паузу, ожидая, какой эффект вызовут его слова, и только потом продолжил: – Это класс мертвецов?

– Ну? – еще ничего не понимая, поддакнул Мишкин.

– Там покойники учатся?

– Вроде.

– Так вот покойник этот журнал в школу и должен вернуть!

То ли Мишкин за последнее время поглупел, то ли сказались бессонные ночи, только смысл произнесенных приятелем слов никак не хотел доходить до его многострадальной головы. Он только открыл рот и пару раз хлопнул ресницами.

– Мы этот журнал на кладбище закопаем, – задыхаясь от восторга, проговорил Веселкин. – Найдем покойника поприличней, оставим у него и скажем, что делать надо. Он-то журнал на место и отнесет. И в школу больше ходить не надо будет, и от тебя все отстанут. Ну, здорово я придумал?

Когда Колька все понял, он еще больше разозлился.

– Ты чего, совсем с головой раздружился? – накинулся он на друга. – Ты когда-нибудь видел, чтобы покойники по улицам шастали? Они же померли! Их теперь из земли никакими силами не достанешь!

– А как же твои учителя ходят?

После этого вопроса в воздухе повисла напряженная минутная тишина, даже воробьи на соседнем дереве перестали чирикать.

Об учителях Колька как-то не подумал, да он их и мертвыми никогда не воспринимал. Какие же они мертвые, если каждый день в школу ходят и к доске вызывают?

– Они не мертвые! – неуверенно предположил Колька. Двойка в четверти от покойника – это уже перебор. – Здесь что-то другое…

Договорить он не успел, потому что хилое негреющее солнце загородила высокая фигура Сони Морковкиной.

– Чего сидим? – поинтересовалась она. – Колясик, ты нашел свою форму? – повернула она к Мишкину веселое лицо.

Коля вскочил, собираясь ответить Соньке что-нибудь ехидное, но, увидев ее наглые зеленые глаза, растерялся. Перед Морковкиной он всегда пасовал.

– Мы… это… – промямлил он. – Тебя ждали… это… И не Колясик я… Вот.

– А чего такие хмурые? – зычным голосом спросила Сонька.

На ее щеках полыхал здоровый румянец, алые губы неизменно улыбались, а короткие волосы воинственно торчали во все стороны. Вот уж у кого никогда никаких проблем не было – так это у Морковкиной.

– Это… – продолжал отчитываться Мишкин, с трудом подбирая слова. – Спали плохо…

– Вместе, что ли? – хохотнула Сонька, показав все тридцать три зуба.

Она скрылась за дверями. Друзья переглянулись.

– С кем никогда ничего не случится – так это с Сонькой, – с завистью проговорил Борис. – Она всех одной левой положит на лопатки. Пощады не даст…

Приятели встали и пошли вслед за девушкой.

Во время тренировки на ринге Сонька отметелила Мишкина так, что после двадцать пятого падения он еле встал на ноги.

– Мишкин, соберись! – кричал ему тренер, с восторгом наблюдая, как работает Морковкина. – Ты что, сегодня плохо завтракал?

– Да не завтракал я, – жалобно отвечал Коля, пытаясь увернуться от очередного удара.

– Это неправильно, – приговаривал тренер, бегая вокруг. – Главная заповедь спортсмена какая? Плотный завтрак, хороший обед и легкий ужин. Молодец! – похвалил тренер Соньку, следя за тем, как Коля плавно приземляется на мат. – Надо тебя, Морковкина, в женскую сборную записывать, пока ты тут всех парней не извела. Вставай, Мишкин, с тебя на сегодня хватит. Иди к брусьям, разминайся.

Вряд ли то, что сделал Коля, можно было назвать «пошел». Он скорее отполз, чем отошел.

– Ну, Сонька! Припомню я тебе это, – прошептал он, с трудом вставая на ноги. – Дай только с покойниками разобраться, и я тебе устрою бой по всем правилам.

– Плохо, Мишкин, – вздохнул тренер, наблюдая, как Коля болтается на брусьях. – И выглядишь ты последнее время плохо, и слабоватый ты стал какой-то. Куда это годится? Если так пойдет дальше, отчислим тебя из секции.

«Нет!» – хотел закричать Коля, но и на это у него сил не осталось.

Что же получается – все зря? Если его и так, и так хотят отчислить, то зачем же он за журналом в ночную школу лазил? Зачем?..

От этой мысли защипало в носу, и ему захотелось разрыдаться в голос.

Видимо, за эти два дня силенок у него действительно стало меньше, если он начал раскисать по любому поводу.

– Ничего, справимся. – Рядом с Колей остановился Борька. – Сейчас забежим к тебе за журналом и – на кладбище. Но сначала как следует пожуем. У тебя мать хорошо готовит?

– Куда это вы собрались? – спросила раскрасневшаяся Сонька, лениво подходя к приятелям.

Коля посмотрел на нее, вздохнул и стал рассказывать всю свою историю с самого начала. Первые десять минут Морковкина морщилась, потом кривила губы, потом глаза у нее округлились. А когда она увидела, что Борька стоит рядом и согласно кивает, она припечатала свою тяжелую ладонь к Колькиному плечу.

– Считайте, что я с вами, – решительно произнесла она. – Мы эту нечисть одной левой раскидаем.

От этих слов Мишкин повеселел. Но ненадолго. «Кидали» они с Веселкиным эту нечисть – не помогло. Она непробиваемая!

Дома в холодильнике оказалось огромное количество еды. Коля и не подозревал, что его мама такая запасливая. Все съесть им не удалось, но значительно очистить полки получилось. Под конец на столе осталась разворошенная коробка из-под торта с крошками, которыми Коля пытался попасть в клетку с попугаем. Когда он промахивался, Кеша недовольно крякал и громко скрипел:

– Мазила!

– О! – натужно хохотал Мишкин, хотя ему сейчас было явно не до смеха – до того он объелся. – Это он у папы научился. Когда папа смотрит футбол, то «мазила» кричит каждую минуту.

– Мазила! – снова выдал попугай.

Морковкина хмыкнула. Ее мало интересовала Колина живность. Она с большим любопытством рассматривала фотографию из журнала.

– Класс появился три года назад. Так? – наконец спросила она.

– Да. Там в журнале год стоит, – ткнул пальцем в оранжевую обложку Мишкин.

– И они до сих пор в шестом классе? – удивленно подняла бровь Соня. – Говоришь, тоже Ивана Грозного изучают?

– Ну да, – поддакнул Колька, все еще не понимая, к чему ведет Морковкина.

– Значит, все началось три года назад! – со значением произнесла девушка. – Что теперь нужно сделать? Узнать, кто из учителей появился в вашей школе три года назад – с этого все могло и начаться. А заодно поспрашивать девятиклассников, не узнают ли они кого на этой фотографии.

– Феноменально! – воскликнул всегда сдержанный Веселкин. – Да тебе, Морковкина, в сыщики надо идти!

Сонька не обратила внимания на лестные восклицания в свой адрес. Она еще какое-то время поизучала фотографию, а потом стала тереть ее обкусанным ногтем.

– Что-то тут странное, – пробормотала она, разворачиваясь к свету. – Как будто кто-то сидит, а кто – не понятно…

У Мишкина в душе с оглушительным звоном что-то разбилось, и этот звон гулом отдался в голове.

Дрогнувшей рукой он взял у Соньки фотографию. Сначала он изучил последний ряд ребят. Слишком уж он боялся увидеть то, что там было наверняка! Себя среди этого класса! Поэтому внимательно изучал лица тех, где его, скорее всего, не было.

Предпоследний ряд. Вторым с краю стоит черный ученик. Только здесь он еще не черный, а вполне нормальный – невысокий, худой, с тоскливым взглядом. На обороте было записано «Юлий Чернов». Ну и имечко у него…

Дальше глаза у Кольки отказывались опускаться. Он снова просмотрел последний и предпоследний ряды.

– Что ты копаешься? – подогнала его Морковкина. – Ниже смотри, вот здесь.

Ободранный ноготь ткнулся в нижний край фотографии. Но Мишкин не спешил. Изучил стоящий ряд. Посередине очкастый Краскин с бельмами вместо глаз. Руку он положил на плечо Вики Будкиной. А рядом с ней, неестественно выпрямившись, сидит до боли знакомая фигура – невысокая, коренастая, широкоплечая, на ногах огромные башмаки, правая рука сжата в кулак, левая свободно лежит на коленке. Черты лица сильно размыты, но если как следует вглядеться, можно рассмотреть, что это он, Колька Мишкин, – хмурое лицо, нос картошкой, губы пухлые, на подбородке ямочка. Одним словом, не красавец.

Наверное, целую вечность он просидел, тупо уставившись в фотографию. Мыслей в голове не было никаких, вертелась только одна фраза: «Все пропало… все пропало… все пропало…»

– Все пропало, – прошептал он, отдавая фотографию Морковкиной. – Они меня даже сфотографировать успели.

– Подумаешь, – фыркнула Сонька, еще раз разглядывая снимок. – Скрытая камера, техника шагает вперед, прогресс. Это вообще можешь быть не ты, а очень похожий на тебя человек. Во как!

Но Мишкина эти слова уже не утешали. Он готов был впасть в панику, удариться в уныние и уйти в глухую меланхолию.

– Так! – вскочил Веселкин. – Пошли на кладбище! Сначала журнал закопаем, а потом со всеми остальными разберемся – кто кого снимал и зачем.

Колька машинально сложил фотографию сначала пополам, потом еще пополам и сунул ее в задний карман.

– Вы идите, – прошептал он. – А я пока тут посижу. Как все сделаете, приходите.

Ему вдруг стало холодно, по спине пробежал озноб. Он почувствовал себя маленьким и несчастным. Но это ощущение быстро рассыпалось от мощного удара – Морковкина от души врезала ему ладонью по плечу.

– Встал, собрался и пошел с нами, – грозным голосом произнесла Сонька.

От такого «дружеского» слова с Мишкина враз слетела вся хандра.

– Куда? – испуганно спросил он, глядя, как Сонька копается в ящике кухонного стола, выбирая прочный и острый нож.

– На кладбище! Покойника подходящего искать!

У Веселкина в глазах блеснул азартный огонек. Чувствовалось, что сейчас начнется самое интересное.

В их районе было несколько кладбищ, но пошли они на самое старое и мало ухоженное. Чтобы до него добраться, пришлось сначала ехать на троллейбусе, потом несколько улиц идти пешком. Вход они нашли не сразу – попетляли вокруг, прежде чем заметили небольшую ржавую калитку.

– Через час кладбище закрывается, – рявкнули у них за спиной, когда они только-только вступили на территорию.

У калитки стоял древний дед в засаленном ватнике, в валенках, в драной ушанке и с метлой в руке.

– И не безобразничайте тут! – топнул он ногой. – Что-то я вас раньше не видел. Вы к кому?

Мишкин втянул голову в плечи, готовый к тому, что их сейчас прогонят.

– Он тетку ищет, – ткнула в него пальцем Морковкина.

– А в руках у вас что?

Несообразительный Веселкин тащил журнал в руках, не догадавшись спрятать его хотя бы в пакет.

– Это семейная реликвия, – трагическим голосом произнесла Сонька, – там фотографии всех его родственников. Он не может с ними расстаться. Даже ночью под подушку кладет, чтобы лучше была связь с давно умершей теткой.

– Да? – с сомнением произнес сторож (а это был наверняка он). – Ну, идите. Только учтите, через час кладбище закрывается. – Наверное, Сонькин монолог про астральную связь с родственниками его убедил.

– Да поняли мы, поняли, – лениво кивнула Морковкина, увлекая своих молчаливых кавалеров в глубь аллеи. – А вы тоже хороши, – ворчала она через минуту, мчась между могилами подальше от входа. – Стоите как истуканы. Могли бы хоть слово сказать!

– Откуда он взялся? – наконец подал голос Веселкин. – Я даже не заметил, как он подошел.

– Привидение местное, – успокоила его Сонька. – Ладно, забыли. Давайте могилу подходящую искать.

– Нам бы чего-нибудь не очень старое, – неуверенно начал Мишкин. – И чтобы надпись на камне была. Засечь, кому отдаем.

По случаю рабочего дня народу на кладбище почти не было. Мелькали в отдалении две старушки, да женщина в черном платке стояла около свежеокрашенной оградки. Ребята обошли ее стороной.

И тут они столкнулись с неожиданным препятствием – Веселкин настаивал – закапывать нужно на мужской могиле. Но Сонька, грозно сжимая кулаки, утверждала, что женщина надежнее.

– Все! – прервал их спор Мишкин. – Здесь копаем.

И он ткнул пальцем в первое попавшееся надгробие. Значилось там «Зайцев Эдуард Емельянович». Помер, когда от роду ему было двадцать девять лет, и все родственники желали ему счастливо и беззаботно пребывать в раю.

– Оптимисты, – хмыкнула Морковкина, дочитав надгробную эпитафию до конца. – То ли родня мечтала поскорее от него избавиться, то ли он сам мечтал о таком посмертном посвящении.

– Неважно, – буркнул Колька, опускаясь на колени и начиная руками ковырять землю.

Сонька бросила рядом с ним нож.

– На, этим удобней.

С ножом дело пошло веселее. Вдвоем с Борькой они выкопали небольшое углубление, положили туда журнал и быстро закидали землей.

– А вдруг без фотографии не подействует? – прошептал Веселкин, когда они уже все закончили.

Коля развернул сложенный лист. Его черты на снимке стали более четкими, а очкастый Краскин уже поднял руку, чтобы положить ее Колькиному двойнику на плечо.

Мишкин задумался. Когда это они успели его сфотографировать? Он и не сидел так никогда. Даже на школьных фотографиях либо прятался на задних рядах, либо корчил рожи где-нибудь сбоку. В жизни бы он не сел фотографироваться в такой жуткой компании. Так что шалишь! Его так легко не запугаешь!

– Обойдется и без фотографии, – отрезал Колька, пряча сложенный листок обратно. – Значит, так, Эдуард Емельянович, – повернулся он к могиле. – У нас к тебе просьба – дойди с журналом до 344-й школы и оставь его в учительской. Мы тебе потом цветы какие хочешь принесем. Или надпись другую придумаем. Короче, после договоримся. Идет? Только сделать это нужно сегодня ночью, а то потом поздно будет – ни цветов не получишь, ни эпитафии. Мой тебе совет: с учителями особенно не болтай. Они последнее время что-то не в духе. И берегись черной кошки.

– А то останется от Эдуарда Емельяновича один веночек, – фыркнула Сонька. – Колясик, хорош трепаться. Задание дал, и пошли отсюда. Нам не хватает только второго явления сторожа.

Пока они бежали к выходу, Колька пару раз оглянулся, хотел убедиться, что все нормально и пока за ними никто не следит. Но ребята были уже очень далеко, чтобы заметить, как на могиле Зайцева шевельнулся дерн, цветы у надгробия сдвинулись в сторону. Ну а то, что закопанный журнал провалился еще ниже, они видеть и подавно не могли.

Когда они вновь добрались до Колькиного дома, солнце село. Но луны пока видно не было.

– Чего теперь делать будем? – спросил Борька, усаживаясь на детские качели во дворе. – Опять в твою школу пойдем?

– А чего нам теперь там делать? – пожал плечами Колька, устраиваясь на лавке. – От журнала мы избавились, покойники у меня по квартире бегать больше не будут… Дождемся завтрашнего дня и посмотрим, что изменится.

– А я бы глянула на ваших оборотней. – В глазах Морковкиной сидел озорной огонек. – А то вы про них постоянно говорите. Может, там и нет ничего, и вы все выдумали. А, Колясик? – шутливо произнесла Сонька.

– Вот и гуляй по своей школе, сколько влезет, – зло произнес Мишкин. – Чего все сразу в мою лезут? И запомни! Меня Коляном зовут!

– Ой, ой, ой, – хихикнула Сонька. – Как позову, на то и откликнешься. И не думай, что я в свою школу ночью не залезала! Сто раз! И хоть бы что! Никакие вурдалаки на меня не накидывались. Нет, это что-то с твоей школой творится.

– Ну, предположим, пойдешь ты туда, а потом через три дня в 6 «Я» окажешься? Что тогда? Никакое карате тебя не спасет, – упорствовал Колька.

– С чего это я там окажусь? – не сдавалась Морковкина. – Вон, Борька ходил, и что-то пока бледность на его лице не замечается.

Для наглядности Веселкин покрутил головой, чтобы всем было видно, какой он здоровый и румяный. Но в наступавших сумерках чего разглядывать.

– Это ему повезло, – насупился Мишкин. – Может, завтра к нему тоже черная кошка придет?

– Слушай, правда! – подпрыгнул на качелях Борька. – А почему на меня-то не подействовало? Я и журнал в руках держал, и директора вашего видел, а со мной – тьфу, тьфу, тьфу, – сплюнул он три раза через плечо, – ничего. Может, ты там что-нибудь съел? Или тебя как-нибудь пометили?

– Как это меня пометили, если я ничего не касался? – буркнул себе под нос Колька, задумчиво опуская глаза к земле.

Какое-то время он изучал свои пыльные ботинки, пока шнурки в одном из них, а точнее в левом, не засветились. Вместе с этим светом к нему пришла страшная догадка. Вчера ночью, выпрыгивая из окна школы, он остался без ботинка. Его сорвал с ноги разъяренный Иван Васильевич. Колька еще помнил, как бежал до дома в одном носке и как этот носок очень быстро промок.

И вот теперь оба башмака были у него на ногах.

Ничего не говоря, он медленно развязал шнурки и стянул с себя обувь.

– Эй, ты чего? – испуганно спросил Веселкин, для которого действия приятеля были совершенно не понятными.

– Это все из-за них, – прошептал Мишкин, переворачивая ботинок со светящимися шнурками вверх подошвой. Прямо посередине была приклеена метка «2 дня» и стояло три восклицательных знака. Он поднял второй ботинок, на цыпочках дошел до ближайшей помойки и, размахнувшись, выбросил туда оба башмака.

– Эй, – нахмурилась Морковкина, – у тебя что, крыша поехала и потолок обвалился? Ты чего тапочками швыряешься?

– Это все из-за них! – повторил Коля, с ногами забираясь на лавку. – Видимо, я в первую ночь на что-то наступил и принес это что-то домой на подошве ботинка. Нет! Точно! Я левым ботинком на фотографию наступал! На ней и след остался. – В доказательство он достал снимок, где все еще был хорошо виден отпечаток рифленой подошвы. – Потом директор с меня его снял… И он снова оказался у меня. Его, наверное, обратно вернули, чтобы связь со мной не терять. Борька, вспомни, я же в одном ботинке домой шел!

– Может, и в одном, – пожал плечами Веселкин. – Мне ночью как-то не до этого было.

– Колясик, у тебя обувка бешенством заболела? – хихикнула никогда не унывающая Морковкина.

– Да, тебе смешно! – разозлился на свою даму сердца Колька. Если бы он сейчас был в нормальном настроении, он бы врезал Соньке, чтобы она здесь больше не улыбалась. Но сейчас он сделать этого не мог. Все-таки бесстрашная Морковкина предложила ему помощь.

– Ладно, – потянулась Сонька, поднимаясь. – Чего решили? Ждем ночи? Тогда тебе придется нас ужином кормить. Потому что наблюдательный пункт мы назначим у тебя дома. И, кстати, не забудь, во всех сказках третья ночь всегда была решающая.

«Она еще и сказки читает», – с тоской подумал Колька, глядя на огромную лужу перед подъездом – шлепать в носках по холодной жиже не очень-то и хотелось.

А так как храбрая Морковкина не позволила своему незадачливому кавалеру болеть на грядущих каникулах простудой, то ей с Веселкиным пришлось тащить Мишкина на себе – они сложили руки, усадили Кольку и храбро двинулись через лужу.

– Мам! – с порога заорал Мишкин. – Я с друзьями. Мы посидим у меня.

И прежде чем мама успела выглянуть из кухни, они прошмыгнули в Колькину комнату.

Первое, что они почувствовали, когда оказались за закрытой дверью своей комнаты, – запах табачного дыма. Сквозь зашторенные окна совсем ничего не было видно, а озадаченный Мишкин включать свет не спешил.

– Ты что, куришь? – растерянно спросила Морковкина, топчась на пороге. – Теперь понятно, почему таким хилым стал. Ты что, не знаешь главной заповеди спортсмена – никогда не пить и не курить?

– Да не курю я, – обиженно воскликнул Колька, рукой шаря по обоям в поисках выключателя.

– Скажешь тоже… – начала Сонька в темноте, но сразу же замолчала, как только свет загорелся.

В кресле посередине комнаты сидел скелет с сигаретой в зубах. На плечи у него была накинута Колькина рубашка. А на коленях лежал журнал в ярко-оранжевой обложке.

Глава V

Монолог покойника

– Чего встали? Проходите, – хрипло произнес скелет, костлявой рукой делая приглашающий жест. – А ты, в носках, и вообще простудишься, если будешь на сквозняке стоять. Станешь таким, как я, попомни мои слова! – Пришелец закашлялся, утонув в табачном дыму.

Коля медленно стащил с себя носки, сунул ноги в тапочки и прошел в свою комнату.

– В присутствии детей курить нельзя, – вдруг выпалила Морковкина.

– Ну вот еще! – взмахнул сигаретой скелет. – Сами меня пригласили, а теперь условия ставите.

– Зайцев? – догадался Мишкин.

– Эдуард Емельянович? – ахнул у него за спиной Веселкин.

– Как вы нас нашли? – не теряла присутствия духа Морковкина. – Мы вам велели в школу идти, а не сюда.

– А тут все написано, – простодушно ответил Эдуард Емельянович, о ладонь гася сигарету и листая страницы журнала. – Вот! Мишкин Николай Семенович, год рождения… Это не то… А! Проживает по адресу Березовый спуск, дом 31, квартира 45. Все верно? Я по этому адресу и пришел. Да вы проходите, проходите, – снова пригласил он ребят, – чего в дверях стоять? Кстати, Мишкин, – наклонился в его сторону скелет, – посмотрел я твои отметки. Кто так учится? Меня за двойки в четверти драли как сидорову козу, а ты что? По улице шляешься, вместо того чтобы над учебниками сидеть? Если бы ты больше думал об учебе и меньше про амурные дела и твою большую любовь к Соньке Морковкиной, ничего с тобой не случилось бы!

На этих словах Колька залился ярким румянцем, а Сонька тяжело задышала.

– Вы будете нам нотации читать? – с угрозой в голосе спросила Морковкина. – Тогда идите обратно на свое кладбище. Цветочки мы вам и так принесем, даже если помощи от вас не дождемся!

– Ладно, расслабьтесь, – махнул костлявой кистью Эдуард Емельянович, откидываясь обратно в кресло. – Я тут поговорил со своими. Не все так просто, как вы думаете, молодые люди, – проговорил он, закуривая по новой. – Кстати, – поднял он вверх тонкий палец, – можете звать меня Эдиком. Мне будет приятно. – Челюсть у него отвисла – видимо, это означало приветливую улыбку.

– Все равно не курите, – буркнула Сонька, проходя поближе к окну. – Нам вредно, мы спортсмены.

– Эх, Сонечка, – вздохнул Эдик, пряча сигарету в кулаке. – От этого, – он раскрыл ладонь, на которой уже ничего не было, – не умирают. А от того, что делаете вы, еще как!

– А что мы делаем? Мы ничего не делаем! – заступился за свою даму сердца Мишкин.

– Ладно, я расскажу вам страшную историю. – Скелет махнул рукой, предлагая своим собеседникам все же сесть. – Рассказ мой будет долгий и… – он вздрогнул, стукнулись друг о друга кости, – зловещий.

– Может быть, тогда сначала пожуем что-нибудь? – лениво спросила Сонька, сразу же сбив весь таинственный настрой.

Мишкин с готовностью выскочил за дверь.

– Какая же ты, Морковкина, нетерпеливая, – всплеснул мосластыми ладонями Эдик. – Встряла в такую торжественную минуту!

– А чего вы нас пугаете? – накинулась на него Сонька. – Кольке и без вас страшно.

– Ох-ох-ох, – скрипучим голосом произнес скелет. – На вас, современную молодежь, не угодишь. То-то было в наше время…

– И давно это было? – подал голос Веселкин.

– Никакого уважения! – с чувством произнес Эдик, разворачивая кресло.

Пока в комнате ссорились, Коля сбегал на кухню, объяснил маме, что у него гости, что она может ложиться спать и не ждать, когда они уйдут. А они уйдут обязательно! Эти слова Колька выделил особо. При этом попугай многозначительно крякнул и отвернулся. Колька щелкнул по клетке пальцем, набрал побольше еды и снова скрылся за дверью. Он боялся пропустить самое интересное, поэтому очень спешил.

– У вас что-то холодновато, – пожаловался Эдик, как только Мишкин показался на пороге. – В гробу было уютней.

– Ничего, скоро вы туда вернетесь, – мрачно пообещала Морковкина, подхватывая самый большой бутерброд. Покойный Зайцев ей не нравился все больше и больше.

Между тем Колька притащил папин халат, а сам уселся поближе к двери, чтобы можно было, в случае чего, сбежать. Эдуарду Емельяновичу он тоже пока не доверял.

– Ну что же, мои юные друзья, – издалека начал Эдик, потуже затягивая пояс халата на своей «осиной» талии. – Случай у вас тяжелый. Я бы даже сказал критический. В стародавние времена…

– Вот только, пожалуйста, без сказок, – прервала его Сонька, берясь за очередной бутерброд. – Мы уже не маленькие.

– Не маленькие? – обиженно буркнул скелет. – А не знаете, что взрослых не перебивают. Чему вас только в школе учат?

– Математике, – грустно произнес Мишкин.

– Все! – Эдик вскочил. – Тогда я буду краток. Лет пятьсот назад на этом месте, – он топнул костлявой ногой, – был лес, непролазная чащоба. Ее еще называли Ведьмина Падь. А посредине стоял холм, на нем ни разу не выросло ни одного деревца, ни одной травинки. Это-то и была Лысая гора. И раз в месяц, как раз в полнолуние, на горе собирались ведьмы на свои шабаши. Прилетали на козлах, на свиньях, на метлах и творили свои черные дела: прыгали через костры, ворожили, колдовали. Это было их самое любимое место. Если кто-нибудь попадал в Ведьмину Падь, то обязательно оказывался на Лысой горе. И тут уж ведьмы с ним разбирались по-своему.

– Пока не очень страшно, – вставила Сонька, беря последний бутерброд. Ребята от еды отказались – от всех этих историй кусок им в горло не лез.

– Девочка, – метнулся к ней скелет, – нельзя быть такой недоверчивой!

– В эти сказки уже в детском саду никто не верит! – усмехнулась Морковкина, смахивая с губ крошки. – Ведьмы, Лысая гора… Сейчас все холмы сровняли, а болота засыпали!

– Сровнять – сровняли, а место осталось, – потряс у нее перед носом кулаком Эдик. – 344-я школа как раз и стоит там, где когда-то была Лысая гора. Это место проклято, и каждое полнолуние там продолжают собираться ведьмы!

В комнате наступила тишина. Лампочка мигнула и стала как будто тусклее.

– Что-то я раньше ведьм не видел, – пробормотал Колька, чтобы не было так тихо и тягостно.

– Нормальные дети ночью спят, а не по улицам шляются, – авторитетно заявил Эдик.

– Так что же, все учителя у нас действительно оборотни? – спросил Мишкин, и от этих слов ему стало не по себе.

– Нет, конечно! – радостно воскликнул скелет. При этом челюсть у него снова отвалилась, звонко цокнув о грудную клетку – что означало, наверное, оглушительный хохот. – Ведьма у вас появилась недавно. Никто ее не знает, но многие про нее говорят.

– Вот, – снова встряла Морковкина. – Я же говорила! Кто у вас пришел три года назад?

– А я откуда знаю? – насупился Колька. – Я тогда в третьем классе был. Кто бы мне стал говорить, что за учителя приходят в среднюю школу?

– Ладно, не ссорьтесь. – Покойный Зайцев поудобнее устроился в кресле. – Предположим, идея Веселкина была верна. – Эдик повернулся в сторону Бориса. – И я верну журнал в школу. Только что вам это даст?

– Они от меня отстанут, – с отчаянием в голосе воскликнул Мишкин.

– Это вряд ли, – огорчил его Эдуард Емельянович. – Им нужен ты. И они тебя получат.

– Вот еще! – Морковкина спрыгнула с подоконника. – Покажите мне этих ведьм, и я сама с ними поговорю!

– Браво! – Эдик захлопал в ладоши, при этом звук получался такой, как будто ломались сухие ветки. – Жанна Д’Арк, Артемида Воительница! Только интересно, как это все будет происходить? – Он глянул на нее черными провалами глазниц. – А ты не боишься, что и тебя оставят на Лысой горе?

– Сонька у нас ничего не боится, – мрачно произнес Борис. Вся эта история нравилась ему все меньше и меньше. – А если мы туда никогда больше не пойдем, что будет?

– Для вас – ничего. А вот для вашего друга… – Эдик выразительно глянул на осунувшегося Кольку. – Не думаю, что эта история закончится для него благополучно.

– Ну, это мы еще посмотрим, – воинственно воскликнул Мишкин. – Я так просто не дамся. Сейчас схожу и узнаю, кто у них там всем заправляет. А потом взорву эту дурацкую школу, чтобы больше в ней никто не мучился!

Он решительно распахнул дверь и тут же ее закрыл, отпрыгнув в сторону.

– Они вернулись! – прошипел он, выкатывая глаза.

– Кто? – хором спросили ребята, одновременно бросаясь в прихожую.

Там на коврике стояли свеженачищенные ботинки, которые час назад были выкинуты на помойку.

– Заговоренные, – прошептала Сонька, осторожно обходя их кругом.

– Заколдованные, – поддакнул Веселкин, касаясь одного из них мыском тапочка.

– Может быть, попробовать их разрезать? Или распилить? – предложила Морковкина.

– Лучше сразу сжечь, – вздохнул Борис.

– А толку? – подал голос из комнаты Эдик. – Они все равно вернутся.

– Очень хорошо! – Мишкин загнал друзей обратно и закрыл за ними дверь. – Что же мне теперь – ждать, когда за мной придут?

– Это – как хотите, – пожал плечами скелет. – Мое дело – предупредить. Я занесу журнал, оставлю, где скажете, а потом могу возвращаться.

– Никуда ты не пойдешь, пока мы тебя не отпустим, – предупредила Сонька, сжимая кулаки. – Знаю я таких! Пойдешь относить журнал под моим присмотром! Шаг в сторону – попытка побега. А будешь себя плохо вести, я тебе такую эпитафию напишу! На том свете над тобой все черти хохотать будут.

– Ну почему меня никто не любит? – жалобно проговорил Эдик. – В школе гоняли, в институте издевались, девушки не любили. Помер – и там покоя не дают. А еще дети! Никакого почтения к старшим!

– Цыц! – шикнула на него Морковкина. – Сейчас как стукну, потом будешь косточки по ковру собирать.

– Что за жизнь, что за жизнь! – горестно покачал головой скелет. – Вот обижусь сейчас и уйду.

– Только после того, как все сделаешь! – категорично заявила Сонька.

И Эдику ничего не оставалось, как снова вздохнуть.

– А нам ведь совершенно не обязательно в школу идти! – осенило вдруг Кольку. – Проследим, как Эдуард Емельянович журнал занесет, и вернемся обратно!

Покойный Зайцев дернулся в кресле, собираясь что-то сказать, но его перебила Сонька.

– Так я ему и поверила! – Морковкина была категорична.

– Ну за что, за что мне это наказание! – всхлипнул скелет, пряча лицо в ладони. – Я же не такой плохой, как вам кажется. – В голосе его слышалось что-то нехорошее, но, судя по всему, он был доволен, что его не посылают в страшную и неизвестную школу в гордом одиночестве.

– Это мы потом выясним, – сурово произнесла Сонька. – А теперь – за дело!

Все глянули в окно. Над домами всходила огромная луна.

– Ладно! – Скелет с готовностью вскочил, сбрасывая халат. – «В путь так в путь», – сказал джентльмен, проваливаясь в пропасть. Откуда это? Впрочем, неважно. Вы книжки не читаете, кино не смотрите. Темные люди! Мы пойдем вместе. Вчетвером у нас это получится. Идем тихо, след в след, чтобы нас никто не заметил. Дышим через раз, чихаем в случае крайней необходимости. В школе ведем себя как мышки. Пришли, положили, ушли. Тогда нас ни одна кошка не заметит.

Последнее замечание Мишкину не очень понравилось. Было в нем что-то странное. Но думать об этом сейчас не было времени.

Как можно незаметней они выскочили на лестничную клетку. Мишкин специально надел кроссовки, чтобы больше не связываться с проклятыми ботинками, которые он спрятал в коробку, обвязав ее бечевкой и засунув под кровать.

Лифт не вызывали, чтобы не грохать дверями. Пошли пешком. Впереди мчался готовый к великим подвигам Эдик. За ним еле поспевала Морковкина, которая решила не выпускать ненадежного покойника из виду. Борис прыгал через две ступеньки, не отставая от Соньки ни на шаг. Колька задержался, чтобы закрыть дверь, поэтому, когда он начал спускаться, шаги друзей слышались уже где-то на первых этажах. Он прибавил ходу, бесшумно ступая в своих любимых кроссовках.

Неожиданно сверху раздались шаги – кто-то быстро спускался, шаркая ногами по ступенькам. Коля остановился. Внизу еле слышно звучал Сонькин голос, она о чем-то спорила с Эдиком, скелет на весь дом жалобно вздыхал в ответ на замечания девушки.

Мишкин побежал дальше. Негромкие шаги последовали за ним.

По всему дому пробежал шорох, и свет на лестничной клетке погас. Голоса внизу смолкли. Колька прижался к стене. Свет уличных фонарей сквозь грязные окна еле-еле освещал ступеньки перед ним.

Шаги сверху зачастили – кто-то очень спешил, семеня на поворотах.

Вот до него три пролета, два, один… Неизвестный не выдержал и запрыгал на последних ступеньках. Пол под Мишкиным чуть заметно вздрагивал.

Колька зажмурился, когда таинственный бегун должен был появиться из-за поворота.

Шлеп, шлеп, шлеп…

Шаги рядом с ним замедлились, а потом и совсем остановились. Раздался тяжелый вздох.

Мишкин приоткрыл один глаз. Рядом с ним никого не было. Луна уже достаточно взошла, все было хорошо видно и без света. На лестнице никто не стоял. Коля глянул вниз, чтобы посмотреть, не прошел ли неизвестный ниже, и на его лбу тут же выступили капельки пота.

Около его ног стояли ботинки.

Его ботинки.

На одном из них еще были видны остатки коробки, на другом болталась бечевка. И тут левый ботинок шевельнулся.

– А-а-а-а! – Коля с воплями понесся вниз, сзади на него накатывал топот. Вскоре он нагнал неспешно спускающихся друзей.

– Ты чего орешь? – нахмурилась Морковкина.

– Там… там…

От испуга Коля тыкал пальцем во все направления. Но ботинки появились раньше, чем он успел что-то сказать. Один из них приподнял мысок, словно принюхивался к воздуху, удовлетворенно кивнул, устраиваясь около хозяйских ног.

На всех их появление не произвело такого ужасного впечатления, как на Кольку. Сонька хихикнула, а Борис удовлетворенно ухнул.

– Придется брать их с собой, иначе они не отстанут, – произнес Эдик, с любопытством разглядывая вновь прибывших.

– Пускай они тогда за кем-нибудь другим ходят, – попросил Колька, отодвигая от себя особо резвый левый башмак. – Чего они ко мне привязались?

– Нравишься ты им, Колясик, – съязвила Морковкина. – Пошли! Время дорого.

Под топот ботинок они выбрались на улицу, прошли триста метров и оказались около школьного забора. Школа была ярко освещена огромной луной, светившей прямо на нее. Но внутри и вокруг школы все было тихо. Даже призрачные лица в окнах не появлялись.

– Один со мной пойдешь? – с издевкой спросил Эдик у Кольки. – Или все вместе полезем?

– А как ты собираешься туда попасть? – в тон ему спросила Морковкина.

– Для меня это не проблема, – хмыкнул скелет, пропуская руку сквозь решетку. – Я пройду везде, – произнес он и стал проходить прямо через забор, как будто бы он состоял не из железок, а из воды.

– Когда я шел в первый раз, – Коля полез более привычным путем – через верх, – то оставил открытым окно в гардеробной.

– А вчера мы через дверь проходили, – добавил Борька.

Он натужно пыхтел, с трудом вставляя тупые мыски новомодных ботинок в узкие щелочки решетки. Ему было не по себе. Он надеялся, что больше никогда сюда не вернется, но все вышло иначе. Одна Морковкина не знала страха. В два приема она перемахнула через забор и уже стояла на земле.

Крадучись, скелет пересек светлую площадку перед школой, поднялся на крыльцо. В следующую секунду он просочился сквозь закрытую дверь.

– Сонька, подожди нас здесь, – попросил Коля. – Тебе не стоит туда ходить.

– Еще чего! – уперлась Морковкина.

– Или лучше давайте я один схожу. – Мишкин посмотрел на Веселкина, который в неверном свете луны выглядел еще более бледным.

– Вместе пришли, вместе и пойдем, – отрезала Сонька.

– Сонечка! – Коля схватил ее горячую руку.

– Я сказала – нет, значит, нет, – отрезала девушка.

– Ну, где вы там? – посередине двери появилась черепушка Эдика. – Пойдем, там никого нет.

Коля дернул за ручку. Дверь не поддалась. Он подергал сильнее, навалился всем телом. Заперто было надежно.

Отважная Сонька спрыгнула со ступенек и двинулась вдоль стены.

– Пошли подходящее окно искать, – махнула она рукой озадаченным приятелям.

Около каждого окна она останавливалась, приподнималась на цыпочки и двумя пальцами надавливала на раму. Пока ни одно не поддалось.

– Заперто все. – Морковкина вынырнула из темноты с другой стороны школы. – Я все обошла.

– Долго еще? – Голова Эдика свесилась над ними, пробившись сквозь стену между окнами. – Я уже устал вас ждать.

– Если устал, – разозлился Борис, – сходи на третий этаж и возвращайся.

– Я не знаю, куда идти, – капризным тоном заявил покойный Зайцев.

– Третий этаж, дверь прямо, – объяснил Мишкин.

– Я не найду.

– Найдешь, – с угрозой в голосе произнесла Сонька. – А заблудишься – тебе же хуже будет!

Эдик вывалился на улицу.

– Не пойду, – заявил он, бросая журнал на землю. – Пусть хоть кто-нибудь со мной поднимется.

– Занудный же ты какой! – воскликнула Сонька. – Как только родственники с тобой жили?

– Они не жили, – обиженно пробормотал скелет. – Они меня медленно изводили.

– Правильно делали, – злорадно произнес Борис.

Пока все трое вяло переругивались, Коля задумчиво рассматривал ботинки, которые все еще продолжали топать за ним. Подхватив особо настырный левый, он взвесил его на руке и, коротко размахнувшись, запустил в окно. Посыпалось стекло.

Ссора тут же прекратилась.

– Пошли, – коротко произнес он, взбираясь на подоконник. – Только осторожно, здесь осколки.

– Вот и хорошо, вот и молодцы, – вдруг обрадовался Эдик, подхватывая журнал. – Сейчас мы это дельце быстренько обделаем…

Но радовался скелет рано. Только Колька спрыгнул на пол первого этажа, как тут же попал в чьи-то жесткие объятия, от которых пахло табаком и чесноком.

– Стоять! – рявкнул этот кто-то.

Коля дернулся, но тиски были слишком крепкие, чтобы с ходу от них избавиться.

– Попался! – ревел противник, выкручивая Мишкину руки.

Над подоконником появилась Сонькина голова.

– Тикайте! – завопил Колька, дергаясь изо всех сил, чувствуя, как что-то в его правой руке рвется. От этого всему телу стало горячо, в глазах вспыхнули искры, а во рту появился противный солоноватый вкус.

Он рванулся с еще большей силой, извернулся, чтобы хотя бы разглядеть нападавшего.

Им оказался жуткий мужик, заросший щетиной, с грязной копной спутанных сальных волос. Человек скривил рот, обнажая редкие желтые зубы, и из этого рта вылетел противный звериный рык. И только сейчас Колька узнал в нем школьного сторожа.

– Так вот кто по ночам в школу лазает, – закричал старик, пытаясь перехватить вторую Колькину руку.

Но тут в оконном проеме показался ботинок. Перелетев раму, он прицельно ударил сторожа каблуком между глаз. Опешивший старик охнул, на секунду хватка его стала слабее. Этого мгновения Мишкину хватило, чтобы освободиться. Он присел, уворачиваясь от второй руки. И уже с разворота отточенным приемом вскинул сначала руку, а вслед за ней ногу. Сторож, не ожидавший такого сопротивления, упал на пол.

С этого момента все происходящее перестало быть замедленными кадрами кино.

Мишкин бросился обратно к окну, столкнул замершую на подоконнике Морковкину обратно на улицу, и вслед за ней выпрыгнул сам.

– Там сторож! Бежим! – выдохнул он, исчезая в ближайших кустах.

– Откуда он здесь? – удивился Борька, устремляясь следом за ним. – Вчера его не было.

– Не было – появился. – Коля еле переводил дух. – Это, наверное, из-за разбитого окна в спортзале, – догадался он. – Испугались, что все мячи у них потаскают, вот и решили сторожа на ночь оставить.

Сзади за ними никто не бежал, поэтому можно было остановиться и отдышаться. Мишкин в изнеможении опустился на землю. После столкновения со сторожем колени у него все еще дрожали. Рядом сопел Веселкин. Одна Сонька хранила спортивную выдержку и спокойствие. По опавшей листве прошуршали ботинки, левый немного прихрамывал.

– Так, может, вы сторожа за оборотня оба раза принимали? – осведомилась Морковкина, вставая в «позу Наполеона» – скрестила руки на груди, а ногу отставила чуть в сторону.

– Скажешь тоже!.. – начал Мишкин, но его перебили.

– Ну куда, куда вы убежали? – чуть не рыдая, кричал Эдик, продираясь сквозь ветки. – Надо было наверх идти, а не прыгать обратно. Кто же так поступает?

– Ты журнал отнес? – накинулась на него Морковкина.

– Какой журнал? – уперся скелет. – Я не знаю, где находится ваша учительская. В наше время она была на первом этаже…

– Так ты здесь учился? – хором спросили ребята.

Повисла тишина. Эдик дернулся из стороны в сторону, пытаясь подобрать слова.

– Э-э-э, – выдавил он из себя. – Я хотел сказать, что в моей школе учительская была на первом этаже. А как здесь, я не знаю.

– И где же ты учился? – хитро сузив глаза, спросила коварная Сонька.

– Не здесь. Далеко, – заспешил покойный Зайцев. – В другом городе.

– Еще скажи, в другой стране, – встал рядом с ним Веселкин. – Емельяныч, не мути воду! Быстро говори, как все было!

– Вы о чем? – воскликнул скелет, загораживаясь от ребят руками. – Я вас не понимаю!

– Ага! На «вы» перешел! – Сонька схватила его за костлявый локоть. – Быстро колись, что ты об этом деле знаешь!

– Что я могу знать, когда я только что появился? – продолжал упираться Эдик, пытаясь отцепить от себя Сонькины пальцы. Но хватка у Морковкиной была железная.

– Так где была учительская в ваше время? – противным голоском проблеяла Сонька.

– Ничего не знаю. – Покойный Зайцев перестал дергаться и, как партизан на допросе, гордо вскинул вверх подбородок.

– Нехорошо маленьких обманывать, – с чувством произнес Веселкин.

– Кого я обманул? – с искренним удивлением спросил Эдик. – Никого не обманул! Я просто не хочу туда один идти… – Он вдруг осекся.

Повисла неловкая пауза.

– Значит, ты хочешь идти туда вместе со всеми? – медленно начала Сонька. – Чтобы всех нас сдать этим упырям?

Зайцев вертел головой из стороны в сторону, щелкал челюстью, но нужных слов подобрать не мог.

– Какие упыри! – выдавил он из себя. – Там обыкновенный сторож сидел!

– Держите его, я сейчас приду, – скомандовала Морковкина, исчезая в кустах.

Ребята с двух сторон подхватили вяло сопротивляющийся скелет. Сонька тем временем пробралась обратно к школе, вскарабкалась на подоконник и заглянула в темноту холла первого этажа.

– Не толкайтесь, ведите себя тихо! – раздалась визгливая команда. – Вы их спугнете.

– Муза Ивановна, вы стоите на моей руке, – хныкал женский голос.

– А вы, Ольга Ароновна, перестаньте опускаться на четвереньки, это меня раздражает.

– А вы не пихайтесь! Так я никогда не найду свои глаза.

– Ты опять встал на мое место, – басил низкий мужской голос.

– Нет, это ты на моем! – ревел в тон ему другой мужской голос.

– Замолчите, миленькие мои! – упрашивал третий. – Они же нас услышат…

Вдруг перед Сонькиным лицом промелькнула темная тень, послышалось кошачье шипение. Морковкина скатилась с подоконника и побежала обратно.

– Так и есть! – торжественно произнесла она, вернувшись к ребятам. – Нас ждут! А ну, быстро говори, что задумал! – с кулаками набросилась она на сникшего Зайцева.

– Только не бейте! – воскликнул он, заламывая руки. – Я все скажу!

– Монолог номер два! – с сарказмом произнесла Сонька. – Послушаем.

Она ногами собрала небольшую кучку листьев и удобно на ней устроилась. Мальчишки отпустили Эдика и отошли назад.

– А что такое «монолог»? – шепотом спросил Мишкин.

– Совсем темный? – хмыкнул Веселкин. – Книжки читай больше!

– Мне книжки не нужны, – насупился Колька. – Я человек физического труда, спортом занимаюсь.

– Ну-ну, – покачал головой Борис. – Только ты с твой твердокаменной головой мог влипнуть в такую историю! «Монолог» это когда один говорит. Понял?

– И никто его не перебивает? – искренне удивился Колька.

– Он обычно сам с собой говорит, там перебивать некому, – успокоил его приятель.

– Тишина на заднем плане, – прикрикнула на них Сонька. – Давай, Эдик, мы слушаем.

– А что вы хотите? – встряхнулся всеми своими косточками скелет. – Думаете, так легко из могилы вылезти? Это вам хорошо – сунули журнальчик и пошли. А я?

– Отвлекаешься, Емельяныч, – остановила излияния Зайцева Морковкина. – Рассказывай, где ты с ними встретился и при каких обстоятельствах!

Мишкин в очередной раз восхитился умением своей дамы сердца разговаривать со взрослыми, но сразу же расстроился – ему до Соньки было далеко.

– А что рассказывать? – пожал плечами Эдик. – Никто меня никогда не любил. В школе дразнили, дома старший брат от телевизора гонял. Короче, никакой жизни. Помер, думал, отдохну. Так нет же! Суют мне журнал. А следом тетка приходит с зелеными кошачьими глазами…

– В черном? – нахмурился Колька, вспоминая пустынное кладбище и женщину около свежеокрашенной оградки.

– Знаете ли, на том свете темно, разглядывать нечего! А будете меня перебивать, я вообще ничего не скажу!

– Ну да, у тебя же монолог, – с солидным видом кивнул Мишкин.

Сонька с Борисом захихикали. Скелет обиженно засопел.

– А чего вы дразнитесь? Я вообще не буду говорить! Понятно?

– Эдик… – медленно произнесла Сонька, показывая ему увесистый кулак.

– Ладно, ладно. Чего сразу кричать? Все правильно! Учился я здесь, в 344-й школе! Бр-р-р-р, мрачное время. Я как тетку эту увидел, сразу понял – училка. И смотрит пристально, и говорит так, что даже слова не вставишь! Она и адрес твой, – он кивнул в Колькину сторону, – сказала, и с того света вывела… Короче, велела она найти Колю Мишкина. Двенадцать лет, невысокий, коренастый, лицо круглое, нос картошкой, губы пухлые, на подбородке ямочка, волосы прямые лохматые, ум недалекий, сообразительность слабая…

– Но-но, – этого Мишкин вытерпеть уже не смог. – Ты по делу говори, а кто тут сообразительный, мы потом решим.

– В школу она велела тебя привести, – в который раз вздохнул скелет. – И на руки ей лично сдать. Ну а если там еще кто подвернется, то и от них не откажутся.

– И что они собирались с Колей Мишкиным делать? – спросила Сонька.

– Мне не докладывали, – зло бросил Зайцев. – Я все сказал. А теперь держите свой журнал! Я с ним больше таскаться не намерен.

И он ловко сунул свою ношу в руки нерасторопного Мишкина. Как только журнал оказался у Кольки, рядом с ним возник очкастый Женька Краскин с перьевой ручкой наготове.

– Тебя здесь только не хватало, – отмахнулся от него Мишкин.

Но тут из журнала вынырнула Вика Будкина и с осуждением покачала головой.

– И ты туда же? – возмутился Колька.

Призрачные фигуры сыпались из журнала один за другим. Вскоре весь класс был в полном сборе. Мелькнул среди них и Юлий Чернов.

Зайцев вертел головой на триста шестьдесят градусов, руками отстраняясь от привидений.

– Не нравится? – заметил это Колька. – А раз не нравится, то сам держи!

Он снова всучил скелету журнал. Ученики тут же пропали.

– Колясик, ты гений! – подпрыгнула Морковкина. – Эдик, топай в школу. Раз ты ее знаешь, то быстро найдешь учительскую. Третий этаж, дверь прямо. Дуй! Вернешься, будем чай с пряниками пить.

– Не хочу я пряники! – чуть не плача воскликнул скелет, бросая журнал себе под ноги. – Отстаньте от меня! Я домой хочу!

Вокруг снова стали бродить ученики. Женя Краскин, усевшись на землю, отвинчивал колпачок своей ручки.

– Бери! – с угрозой произнесла Сонька, делая строгое лицо.

Эдику ничего не оставалось, как снова поднять журнал, отобрав его у очкастого Краскина, который уже нацелился дописать Колькино имя в графе.

– Я боюсь, – признался покойный Зайцев. – Вдруг они меня съедят?

– Ты уже помер, тебе бояться нечего, – успокоила его Морковкина.

Скелет прижал к себе журнал и шагнул в кусты. Ребята побежали за ним. Они видели, как, хорошо освещенный луной, он прошел школьный двор и сквозь стену проник в здание.

Долгую минуту ничего не происходило. Вдруг школа залилась ярким светом. То тут, то там озарялись окна кабинетов, замигал свет на первом этаже. На крыше появилась иллюминация.

– Это что, в честь возвращения журнала такой праздник? – хмуро спросил Веселкин.

– Встретимся, я ему в лоб дам, – мрачно пообещала Морковкина, разминая кисти рук.

– Если встретитесь, – с сомнением произнес Колька. – После такого фейерверка…

Он не договорил, потому что над зданием школы действительно взлетел фейерверк. Порыв ветра пригнул кусты. В очередной яркой вспышке они увидели, как на крыльце появилась высокая черная фигура. В следующую секунду через двор метнулась черная кошка.

– А-а-а! – завопил Мишкин, отпрыгивая в сторону. – Это она! Черная кошка!

Он первым помчался к забору, за ним побежал Борис. Соня еще какое-то время размышляла, продолжая разминать руки. Но когда около ее ног зашуршала листва и из нее начало подниматься что-то черное, побежала и она.

Через минуту все были за пределами школы.

– Кто это был? – еле переводя дух, спросил Борька.

– Мне показалось… – Колька оглядывался кругом, боясь снова увидеть темную фигуру с зелеными глазами. – Нет, это точно была она – Маргарита!

– Кто? – Вид у Морковкиной был воинственный.

– Маргарита Ларионовна, наша географичка!

– Так что же мы побежали? – разочарованно произнесла Сонька. – Врезать ей пару раз – и вся география. Теперь от нас Емельяныч сбежит.

Мишкин ничего не стал на это отвечать. Он глянул в сторону школы и обомлел. Маргарита Ларионовна стояла, прижавшись к забору, и тянула к нему свою руку. Длинную, черную, когтистую. Она вытянулась, наверное, уже метра на три и останавливаться не собиралась.

– Иди сюда! – шепнул ему воздух. – Ближе! Подойди ко мне поближе!

Как загипнотизированный, Колька сделал шаг, споткнулся и полетел носом в землю.

Глава VI

Новый родственник Коли Мишкина

Когда его подняли, никакой Маргариты у забора уже не было. Только ботинки виновато топтались в жухлой листве. При этом левый выглядел совсем потрепанным – именно об него Мишкин споткнулся.

– Ты чего падаешь? – спросила Сонька, с подозрением оглядывая приятеля. – Совсем ноги не держат?

– Вы видели? – шепотом спросил Коля, затравленно озираясь по сторонам. – Там стояла… – Дрожащей рукой он показал на пустоту за забором.

– Не было там никого, – успокоил его Борис.

– Так, – скомандовала Сонька. – Отбой! Все идут по домам. На сегодня впечатлений хватит! Сам дойдешь или тебя проводить? – она сурово глянула в бледное лицо Мишкина.

– Еще чего, – как можно беззаботнее произнес Колька – не хватало, чтобы его женщины провожали. Он и сам дойдет! В сопровождении ботинок…

– Ну-ну, – хмыкнула девушка, уходя в темноту. – Кстати, Колясик, – раздалось через секунду откуда-то с другой стороны, – я завтра за тобой зайду. Так что будь готов. В школу вместе пойдем.

– Чего? – попробовал возмутиться Мишкин.

Но высказывать свои претензии было уже некому – Сонькины шаги замерли в отдалении.

– Ага, придет она! – Без Морковкиной Мишкин чувствовал себя гораздо уверенней. – Если я сплю, меня и пушкой не разбудишь! А я буду спать!

– Ладно, я тоже пойду, – неуверенно произнес Борька. – Ты… это… держись. Если что, звони. А так – на тренировке встретимся. Все же будет хорошо?

– Конечно, – бодро ответил Коля, хлопая приятеля по плечу.

Но как только Веселкин исчез за поворотом, бодрость его улетучилась.

«Один день, – подумал он, глядя на притихшую школу. – Всего один… А потом?»

Левый ботинок наступил ему на ногу, давая понять, что пора бы уже сдвинуться с места. Шнурки в нем грустно обвисли и намокли. Луна спряталась за высокие деревья. От всего этого Коле стало тоскливо. Так тоскливо, как не было еще до этого никогда.

Дома он, не раздеваясь, повалился на кровать. Но сквозь дрему еще долго слышал, как возились, устраиваясь на ночь, ботинки, как они зло шипели, наступая друг на друга. Во сне он тоже слышал чью-то ругань, за стенкой громко пели. На подоконнике сидели Муза Ивановна с Ольгой Ароновной и спорили, кому что достанется после Колькиной смерти.

– Я бы взяла ноги и голову, – мечтательно тянула Муза Ивановна. – Из косточек мозги бы повысасывала, хрящичками похрустела. У двоечников они особенно вкусные.

– А я больше люблю руки и ребрышки, – пришепетывая торчащим изо рта зубом, бормотала Ольга Ароновна. – Там косточек много. Их обглодать, на печку кинуть – и валяться, валяться. О, это блаженство. Тем более на костях такого бестолкового ученика, как Мишкин.

Колька уже собирался встать и сказать, что никакой он не двоечник, что, если надо, он по любому предмету может пятерку получить. Даже по математике. А если очень понадобится, то и в четверти пятерку. А если очень-очень станет необходимо – то и в году. Он вообще все может! Но голова от подушки не отрывалась, глаза не открывались, поэтому ему приходилось выслушивать всякие поклепы и наговоры.

– А мне бы кровушки, кровушки, – на одной ноте тянула Эльвира Богдасаровна, устроившаяся на полу. – Горяченькой, красненькой… – При этом ногти на ее руках росли все больше и больше. – Кто долго спит и мало занимается, у того кровь густая, сладкая… Кровушки-и-и-и.

Под конец стали слышны только ее завывания. Она все тянула и тянула свое «и» на одной ноте, долго, противно, назойливо, как комар, зудящий над ухом.

Колька махнул рукой, пытаясь спугнуть вредное насекомое, но оно загудело с другой стороны. К этому звуку прибавилось хриплое подвывание. Мишкин заворочался, прогоняя противный сон, накрыл голову подушкой, но это помогло слабо. Неприятные звуки настойчиво лезли в уши. Теперь они раздавались из-под кровати, где ночью выясняли отношения ботинки. Сейчас они бегали вдоль стенки, с противным хлюпаньем отрывая подошвы от пола.

– Да угомонитесь вы! – не выдержал Колька, бросая в их сторону подушку.

Звук собственного голоса разбудил его. В расшторенные окна глядел хмурый рассвет. В кресле в жестяной консервной крышке дымилась не затушенная сигарета. Пол был усеян окурками. Подоконник исполосован длинными неглубокими ложбинками, под ним валялся сброшенный и бесцеремонно растоптанный горшок с остатками какого-то комнатного цветка, которого у Коли раньше не было.

Под кроватью все было тихо. Противное подвывание раздавалось из глубины квартиры.

Мишкин помотал головой, прогоняя остатки сна. Звук остался.

– Чего это? – испуганно пробормотал он, поднимая подушку, прижимая ее к себе и выходя за порог.

В комнате родителей было тихо, значит, они уже ушли на работу. В ванной лилась вода, и кто-то протяжно выл.

– Папа, – негромко позвал Мишкин, ухом прислоняясь к двери. Выть прекратили, но вода полилась с удвоенной силой, да к тому же потянуло табачным дымом.

Колька отпрянул.

В ванной был чужой. Он хорошо знал папин голос, к тому же отец у него два года как не курил. А значит, это был не он.

Все еще прижимая к себе подушку, Мишкин прошлепал босыми ногами на кухню. Здесь как всегда на тарелке его ждали бутерброды, чай и мамина записка. Сегодня в ней было написано: «Веди себя хорошо. Допоздна не гуляй. Мы с папой идем в театр, останемся ночевать у тети Клавы. Делай уроки и вовремя ложись спать. Целуем. Мама и папа».

Записку Кольке пришлось перечитать два раза, прежде чем до него дошел ее смысл – весь день и всю ночь он будет один! Если что-то случится, ему даже не у кого будет попросить помощи. Эх, если бы родители знали, что с ним творится… Может быть, тогда они забыли бы про все свои дела и хотя бы раз поинтересовались, что происходит с их единственным отпрыском.

Вот это попал!

Он уже хотел смять бумажку и выбросить ее, как вдруг что-то показалось ему в ней странным. Буквы на бумаге стремительно менялись! Из синих они становились красными, вытягивались, искривлялись. Бумага снизу почернела, выдавая новый текст: «Остался один день, и ты будешь наш!»

Мишкин тупо вертел записку в руках, пытаясь сообразить, как могло произойти это превращение, как вдруг бумага вспыхнула, мгновенно превратившись в пепел. Кухню заполнил едкий ядовитый дым.

– Ну, знаете ли! – разозлился Коля, выскакивая в коридор.

В ванной все еще выли. Плескалась вода.

Он рванул дверь.

Сначала за клубами пара и дыма он ничего не мог рассмотреть, только какая-то размытая фигура виднелась за шторкой. Но тут из клубящейся завесы вынырнула блестящая черепушка Эдика. В зубах он держал сигарету – и вообще вид у него был крайне довольный.

– О! – радостно воскликнул он. – Привет, друг! Ты вовремя! Спинку не потрешь?

Зайцев галантно распахнул штору. Ванна была доверху налита водой. Сверху из душа тоже лилась вода. По стенам висели ошметки пены. Раковина была забита окурками. И среди всего этого безобразия стоял Эдик, начищенный, как самовар, и мочалкой тер себе подмышки. При этом он завывал песню, слова которой разобрать было невозможно.

Коля беспомощно оглянулся – такой наглости от скелета он не ожидал. На пороге застыли прибежавшие на шум ботинки. Это стало последней каплей, переполнившей терпение Мишкина.

– А ну выметайтесь все отсюда! – заорал он, сначала поддав ботинкам, чтобы они не путались под ногами, потом бросившись к кранам и закручивая воду. – Я сказал, убирайтесь!

– А спинку? – удивленно спросил Зайцев, протягивая Мишкину намыленную мочалку.

Наверное, Коля разорвал бы Эдика на мелкие кусочки или утопил бы в этой самой ванной, или избил, применив все известные и не известные ему приемы… Но все это сделать ему помешал звонок в дверь. Настойчивая трель оторвала его от созерцания наглой черепушки бесцеремонного Емельяныча. Он только швырнул в него подушкой и пошел открывать дверь.

На пороге стояла Сонька. Вид у нее был свежий, выспавшийся и вполне довольный. Она окинула взглядом подмокшего Мишкина и удовлетворенно кивнула:

– Привет! Умываешься? Правильно! Сейчас позавтракаем и в школу.

От этих слов Кольке захотелось самому взвыть, забиться под кровать, зажмуриться и заткнуть уши руками. И фиг кто его оттуда достанет!

– Чего это у тебя тут? – подозрительно спросила Морковкина, заглядывая в Колькину комнату. – Дрался с кем? – Но тут она услышала хнычущие вопли из ванной и побежала туда.

– Вот! – жаловался Эдик, показывая Соньке мочалку. – Всего-то его попросил спинку потереть! А он? Стал кричать, подушку в меня кинул, воду выключил, из ванной выгоняе-э-э-эт! А мне, между прочим, у вас холодно! Теперь я простужусь и помру! Вот, я уже кашляю. – И он разразился протяжным хриплым кашлем.

– Так. – Жизнерадостность с Соньки как рукой сняло. Она сурово глянула на Зайцева, отчего тот сразу же перестал кашлять, хныкать, а заодно и курить. – Быстро выметаешься из ванны. Чтобы через пять минут ни одного окурка я в квартире не видела. Замечу, что куришь, – башку отвинчу и на могилу твою отнесу. Понял?

Скелет мгновенно выскочил из воды.

– Все будет, – мелко кивал он головой, длинными пальцами выуживая сигареты из раковины. – Одну минутку! Я все уберу!

– Здорово ты с ним, – с еще большим уважением, чем раньше, обратился Колька к Морковкиной. – Я бы не справился.

– Ничего, – довольно хмыкнула Морковкина. – У меня три брата, и все по струнке ходят. Со мной не забалуешь! Чуть что не так – сразу в лоб. Ну, чего застыл? Пошли на кухню завтракать, а то в школу опоздаем.

Увидев два скукоженных бутерброда, Сонька обиделась.

– Разве это еда? – протянула она, отодвигая от себя блюдце. – И чай какой-то некрепкий, – произнесла она, выливая желтоватое содержимое чашки в раковину. – Ты давай по-быстрому собирайся, а я сейчас что-нибудь придумаю дельное.

Колька кивнул и тут же отступил в комнату. Когда Морковкина была в таком настроении, ей лучше не мешать.

– Четверг, четверг… – бормотал он себе под нос, бегая с рюкзаком из угла в угол. Но расписание уроков от этого не вспоминалось. Пришлось доставать дневник. Лучше бы он этого не делал! Еще больше расстроился. На четверг значились алгебра, физика, химия, география, рисование и история.

– Хорошо бы мне сегодня в школу не ходить, – мрачно произнес Мишкин, подбирая с пола потрепанную тетрадку по физике, в которой за всю четверть не было записано ни единой формулы.

Из кухни потянуло чем-то вкусным. Коля тут же забыл про все сборы и побежал на запах.

На сковородке шкварчала яичница из шести яиц с толстыми кусками колбасы. На столе стояли открытые банки шпрот, зеленого горошка и кабачковой икры. Большими ломтями был нарезан хлеб. В две чашки заварен крепчайший чай, а рядом сверкала в свете лампы хрустальная вазочка с клубничным вареньем.

– Главная заповедь спортсмена какая? – возбужденно кричала Морковкина, размахивая большим ножом. – Плотный завтрак, хороший обед. А без завтрака и башка варить не будет. Кто же голодным в школу ходит?

Она ловко раскидала по тарелкам яичницу, придвинула к себе шпроты, запустила в банку вилку, подхватив сразу три рыбешки.

– Хорошая у тебя мама, запасливая, – быстро жуя, произнесла Сонька. – Моя редко когда в магазин ходит, а у твоей постоянно холодильник забит. Прямо хоть живи у тебя здесь.

Сонька весело болтала, подчищая тарелки и банки. Коля заметил, что она между разговорами не забывала по-дружески оставлять ему ровно половину всего – даже варенья, которого он терпеть не мог.

Сев за стол, Мишкину казалось, что он сейчас съест все. Да еще добавки попросит. Но взяв вилку в руки, понял, что есть не может. Красивейшая яичница тремя «глазками» приветливо смотрела на него, от запаха шпрот текли слюнки, а горячий чай хотелось пить и пить – но все это просто не шло в горло.

Он задумчиво ковырялся в банке с кабачковой икрой, кивая головой на каждое Сонькино слово.

Между тем Морковкина кусочком хлеба подобрала остатки желтка и масла с тарелки, шумно допила чай, облизала ложку с вареньем и удовлетворенно откинулась на стуле.

– Ну вот, теперь можно и за дело приниматься. А ты чего не ешь? – нахмурилась она, глядя в нетронутую тарелку друга.

– Не могу, – хрипло ответил Колька.

– Не дело, Колясик. Так у тебя совсем сил не будет…

На «Колясика» Мишкин уже не реагировал. Пускай зовет, как хочет, все равно ему житья один день остался…

На ее лице промелькнула тревога.

– Ладно, разберемся. Эй, Эдик! – крикнула она. – Ты там все убрал? Давай сюда, тебя здесь посуда ждет! А нам идти пора.

В дверном проеме тут же появился Эдуард Емельянович. Он растерянно топтался на пороге, пряча глаза.

– Я с вами пойду, – наконец выдавил он из себя. – Я не могу без него, – кивок в Колькину сторону, – долго находиться. К тому же пока я с вами все не закончу, вернуться не смогу.

– Ага, – понимающе прищурилась Сонька. – А журнал где?

– Вот.

Покойный Зайцев, как заправский фокусник, щелкнул пальцами, совершил еле уловимый пас, и в руках у него очутилась большая тетрадь в оранжевой обложке. Мишкин тут же схватил ее и перелистал страницы. В списке учеников было выведено «Мишкин Ни».

– Ладно, Колясик, – потрепала его Морковкина по плечу, – не волнуйся. Сейчас мы все выясним, и к утру ты будешь свободен. Как, ты говорил, зовут учительницу, что вчера вокруг нас бегала?

– Маргарита Ларионовна. Она географию преподает.

– Тогда поплыли.

– А я? – Эдик все еще топтался в проходе.

– Чего ты? – Сонька отстранила мешающий пройти скелет. – Собирайся, с нами пойдешь. И журнал не забудь – забросишь в учительскую.

Через пять минут они вышли из подъезда. Впереди размашисто шагала Сонька, за ней уныло плелся Мишкин. А следом, неуверенно ступая в непривычных ботинках, переставлял ноги Эдик. Вернее, это ботинки спешили за хозяином, а скелет старался из них не выпадать. На него был надет длинный серый плащ Колькиного папы и темные штаны. На голове – мамин парик. Лоб прикрывала широкополая шляпа, из-под которой еле виднелись темные очки, держащиеся на искусственном носу. На руки были надеты перчатки. А чтобы не спадали, у запястья они были прикреплены резиночками. Издалека Эдика вполне можно было принять за нормального человека. Вблизи он тоже выглядел ничего себе, если особенно не вглядываться и не подводить к яркому свету. Ребята надеялись, что к свету его подводить специально никто не будет.

– Это мой дядя, Эдуард Емельянович, – бубнил себе под нос Колька, когда они все трое предстали перед Иваном Васильевичем. – Он директор экспериментальной школы в Томске. Очень хочет посмотреть на нашу систему обучения.

– Да-да, – Эдик отстранил Мишкина и шагнул вперед. – Очень хочу. Мне, знаете ли, крайне интересна классическая система образования – мы ее совсем забыли.

– А в чем заключается ваша методика? – Иван Васильевич расплылся в любезной улыбке. Увидев ее, Колька вздрогнул, испугавшись, что и днем директор способен разваливаться на части. Но губы у того растянулись в пределах разумного и за уши загибаться не собирались.

– О! – взмахнул руками скелет, забыв, что резкие движения ему делать нельзя – полы плаща распахнулись, на мгновение мелькнуло белое костистое тело. К счастью, директор этого не заметил. – У нас самый оригинальный подход к детям, какой только можно придумать, – мы их вообще ничему не учим. Знания они получают через просмотр телевизионных программ, рассматривание журналов с картинками и общение со сверстниками. За двадцать лет работы мы воспитали не один десяток профессоров, доцентов и заведующих научными кафедрами институтов всего мира.

– Что вы говорите! – ахнул директор. – Тогда прошу в класс. Шестой «А» вам подойдет?

Появление в классе Морковкиной вызвало бурную реакцию. Наташка Жеребцова тут же закрыла зеркальце, в которое только что изучала прыщик, вскочивший на кончике носа. Вроде бы это была хорошая примета – значит, в нее кто-то влюбился. Событие радостное, но сам прыщик очень расстраивал.

По классу пронеслось девичье щебетание – Соньку обсудили со всех сторон, решив, что им новоявленная не конкурент. А за внимание Мишкина никто и бороться не будет.

Саму Морковкину это мало волновало. Она подхватила Мишкина и поволокла его к последней парте. Следом потопали ботинки, а вместе с ними и покойный Зайцев.

– Твоя? – сурово спросила Соня, кивая на парту.

– Ага, – поник Колька, чувствуя, как из него выходят последние силы.

– Давай, соберись, – толкнула его локтем Морковкина. – Сейчас быстренько выясним, что у вас тут и как, а потом домой пойдем.

В класс незаметной мышкой проскользнула сухонькая Муза Ивановна и, ничего не говоря, стала быстро писать на доске цифры и значки.

– Это чего это? – подал голос Димка Овчаренко. – А четвертные отметки?

– Вот напишите контрольную, и будут вам отметки, – не поворачиваясь, ответила математичка. – Достали листочки, убрали учебники.

– Мы так не договаривались! – продолжал орать Димка. – Мы уже писали одну контрольную.

– Овчаренко, – глянула на него из-за плеча Муза Ивановна. – Если ты с кем-то о чем-то договаривался, то считай, что проиграл. Ту контрольную вы писали для гороно, а теперь для меня, чтобы я поняла, чему научила любимых учеников за два месяца. Ты меня понял?

– Понять-то понял, – почесал в затылке Димка. – Только проигрывать неинтересно. В прошлый раз мне тройку поставили. А вдруг второй снаряд туда же не попадет.

– Попадет, попадет, – заверила его математичка, вытирая руки о платочек. – Можешь заранее считать себя убитым. – Она оглядела класс. – Что сидим? Время идет. Работаем!

Муза Ивановна пошла вдоль парт.

– А ты, Мишкин, о чем мечтаешь? – остановилась она около Кольки. – Или опять не выучил? Ох, допрыгаешься ты у меня. Не напишешь контрольной, я тебя съем.

– Подавитесь, – машинально ответил Мишкин. – Я костлявый.

– Ничего, я кости выплюну, – успокоила его учительница. – Съела же я Костю Кощеева – и ничего.

– Съела, съела, – раздалось из живота математички. – Ты с ней не спорь. Пиши лучше, тогда она мимо пройдет.

Мишкин помотал головой. Рядом с ним все так же стояла Муза Ивановна, кутаясь в шаль.

– Ну а это у нас кто? – спросила она, глядя на Морковкину.

– Родственница, из Магадана, – выпалил Колька первое, что пришло в голову. – Она у нас чуть-чуть поучится… Пока четверть не закончится.

– Какое рвение к знаниям! – похвалила Муза Ивановна. – Ладно, пишите, а мы с Эдуардом Емельяновичем поговорим пока.

И Зайцеву ничего не оставалось, как пройти с математичкой в другой конец класса. Наблюдая, как неуклюже передвигается Эдик, Морковкина прыснула, но тут же взяла себя в руки, сделала строгое лицо и придвинула к себе листочек.

Коля только рот открывал от удивления, как ловко Сонька решает примеры – через двадцать минут у нее было все готово. Она отложила ручку и с любопытством стала осматривать класс.

– А ты чего сидишь? – Она вдруг заметила, что Мишкин так ничего и не написал. – Сейчас урок кончится! Пару хочешь получить?

– Я ее и так и так получу, – вздохнул Колька. – Я с математикой не дружу, – честно признался он.

– А чего тут дружить? Решай – и все!

Мишкин придвинул к себе листочек, но после этого движения нагромождение букв и цифр на доске не стало для него более понятным.

– Ладно, объясняю последний раз, – вздохнула Сонька.

Когда прозвенел звонок, часть Колькиной контрольной была решена.

– Что дальше? – спросила Морковкина, выходя из класса.

– Физика, – вздохнул Мишкин. – Но с ней у меня совсем кранты – не понимаю ни одного слова.

– Разберемся, – махнула рукой Сонька, перехватывая Эдика, устремившегося вслед за Музой Ивановной по коридору. – Стоять! Куда бежим?

– Какая женщина! – восторженно вздохнул скелет. – Богиня!

– Ты узнал про учительницу? – строго спросила Морковкина, крепко сжимая локоть Зайцева.

– Какую учительницу? – Эдик все еще пребывал в состоянии эйфории после разговора с математичкой.

– Эй, – щелкнула перед его очками Сонька. – Ты забыл, зачем мы сюда пришли?

– Да помню я, помню, – вздохнул поникший Емельянович. – Сейчас все выясню.

– Ну-ну, – хитро прищурилась Морковкина. – Журнальчик оставить там не забудь.

– Все сделаю, моя леди!

Он протопал по третьему этажу и скрылся в учительской. При этом ботинки на каждом шагу норовили его развернуть, чтобы воротиться к хозяину. Но скелет сделать им это не давал.

– Она, – кивнула Сонька на дверь, в которую входили и выходили учителя.

– Она, – прошептал Мишкин, заглядывая в образовавшуюся щель. Но увидеть ничего не успел, потому что около учительской почувствовал себя совсем плохо. Если бы не Сонька, растянулся бы он на пороге и больше никуда не пошел. В ушах стоял гул, и сквозь постоянный шум кто-то настойчиво твердил: «Один день. Один день. И ты наш-ш-ш-ш». – «Эй, – раздался другой, более звонкий голос. – Зайди в раздевалку!»

Коля послушно потопал к лестнице.

– Ты куда? – побежала за ним Сонька.

– С человеком одним надо поговорить.

Они спустились на первый этаж. На решетке раздевалки висел большой замок. Коля дернул дверь на себя. Замок послушно щелкнул, открываясь.

Подвал тонул в темноте.

– А я думал, ты после всего сюда никогда не придешь, – произнесла темнота. – Твоя возлюбленная? Красивая. А я черный ученик, – галантно представился голос.

– И ничего красивого в ней нет. Обыкновенная девчонка, – грубо прервал его Мишкин, чувствуя себя глупо оттого, что не видел, с кем общался. – Говори сразу, чего позвал?

Но прежде чем услышать ответ, Коля получил увесистый подзатыльник, отчего скатился вниз по лестнице. Зато здесь, внизу, хорошо было видно, что вдоль стены чернота была гуще.

– Я видел, вы вчера приходили, – трагическим тоном начал ученик. – Я даже кое-что узнать успел.

– Подожди, – перебила его Сонька. – Лучше скажи, все это началось три года назад, так?

– Наверное, я не очень слежу за временем. Когда у тебя впереди вечность, забываешь о годах.

– Если не помнишь время, скажи, кто из учителей пришел как раз перед тем, как все это началось?

– Кажется, географичка… – задумчиво произнесла тень, чуть шевельнувшись в их сторону. – А еще историк. Он только-только из армии вернулся.

– Все?

– Наверное, да. Я сейчас уже не помню. Вот что я хотел сказать. – Тень еще подалась вперед. Теперь стал заметен силуэт ученика. – Они здесь не все настоящие.

– В каком смысле? – не поняла Сонька.

– Ночью. Только двое из них оборотни, а остальные… Они заставляют их души ночью возвращаться в школу. Из портретов выманивают. Вот они здесь все вместе и собираются, чтобы мертвый класс учить – учителя не могут бросить своих учеников, даже если они уже умерли. И так каждый месяц в полнолуние.

– Хорошенькое дело, – фыркнула Сонька. – Бросить они не могут! А днем только жалобы от них и слышишь – надоели все, уйти хотим… на пенсию поскорее! Лицемеры!

– Не лицемеры, – остановил ее черный ученик. – У них работа сложная. А так они ее любят. В глубине души.

– Ага! Так глубоко, что и незаметно, – не унималась Морковкина. – Ну и кто эти двое?

– Одна точно географичка, а второй…

– Это кто тут шастает?

Грозный окрик раздался откуда-то из глубины подвала. Мимо ребят прошуршала тень. И тут же загорелся свет. Черный ученик исчез, зато на его месте появился небритый мужик в телогрейке. Колька узнал в нем вчерашнего сторожа.

– Ага! – Мужик сузил глаза, довольно ухмыльнувшись. – Так вот кто по подвалам лазает, стекла в спортзале бьет! А ну, пошли к директору!

Железной хваткой он подцепил за шиворот ребят и потащил наверх. У открытой двери остановился.

– Кто открыл? – сурово спросил он, глядя то на Мишкина, то на Морковкину. Но оба молчали, как партизаны на допросе. – Ладно, разберемся. Иван Васильевич все выяснит. Он это так не оставит!

– Вторым был Иван Васильевич, – ухнула у них за спиной темнота, и железная решетка с противным скрипом закрылась.

– Не пойдем мы к нему, – задергался Коля – встречаться с директором, да еще ведьмаком, ему сейчас совсем не хотелось. – Мы тут ни при чем! Решетка была открыта, когда мы подошли.

– А кто ее открыл? – сурово вопросил сторож. – Нет! Пускай с этим начальство разбирается!

– Пускай разбирается, – поддакнула ему Морковкина. – Мы как раз к нему и собирались пойти!

– Ты что, Сонька? – удивился Мишкин. – Ведь директор это и есть…

– Это то, что нужно, – перебила его Морковкина. – Не волнуйся, Колясик, сейчас мы все и выясним.

Через минуту они вновь стояли в кабинете директора, но на этот раз Иван Васильевич не улыбался.

– Хулиганют, – пробасил сторож, выпуская своих пленников на красный ковер. – Лазали в раздевалку. А как они туда попали? Решетка-то закрыта! Я лично закрывал! А они прошли. Может, и стекла они бьют.

– Спасибо, Николай Петрович, – кивнул директор, движением руки отпуская сторожа. – Ну-с, молодые люди. Я вас слушаю. Что делали в подвале?

– Нам показалось, что там кто-то разговаривает. – Видимо, Морковкину вообще ничем нельзя было напугать – она бесстрашно смотрела в лицо директора и даже улыбалась.

– Кто же мог разговаривать в темной запертой раздевалке? – тут же подскочил к ней Иван Васильевич.

– Привидения или нечисть какая-нибудь, – легко ответила Сонька, как будто с вампирами каждый день за руку здоровается.

На секунду директор завис над девушкой. За это мгновение лицо его преобразилось – скулы обозначились резче, глаза потемнели, губы сузились и налились кровью. Но как только он сделал шаг в сторону, так сразу же стал прежним, только уже не таким суровым. Скорее заинтересованным.

– Какая храбрая! – мягко проговорил он. – Значит, нечистой силы не боишься? – Про Мишкина, казалось, забыли, директор говорил только с Сонькой.

– А чего ее бояться? – пожала богатырскими плечами Морковкина. – К нормальным людям она не пристает, лишь к тем, кто сам к ней лезет. А разочек посмотреть интересно – я потом подругам рассказывать буду. Только сказки все это. Кто же в наше время поверит в графа Дракулу или панночку какую-нибудь? Это все в прошлом.

– В прошлом? – разговор явно захватил Ивана Васильевича. Он уселся на диван, жестом приглашая Соньку садиться рядом. – У вас в Магадане все так думают?

– Ну, все не все, – протянула осторожная Сонька, садясь не на диван, куда показывал директор, а вольно развалясь в удобном мягком кресле. На физику они опоздали, так что теперь можно было не спешить. – В наше время скорее компьютерный вирус встретишь, чем вампира. Это раньше они за каждым углом сидели да по темным улицам шныряли.

– А в ваше время они куда делись, любезная моя боярышня? – Губы директора стали расползаться в противной улыбочке.

– Вымерли, как мамонты, – произнесла свой приговор Морковкина.

– Как интересно, – всплеснул руками Иван Васильевич.

– Конечно, кто-то остался, – смутилась Сонька. – Но эти все по деревням сидят.

– Тогда кого же вы искали в подвале, ребятушки? – не меняя ласковой интонации, спросил директор, поворачиваясь к Кольке.

На Мишкина глянули пронзительные глаза – один был желтым, другой красным. Колька уже успел расслабиться, так что этот взгляд застал его врасплох. От неожиданности он бухнулся с дивана.

Иван Васильевич вдруг стал расти. За его плечами появился алый бархатный плащ, лицо осунулось и вытянулось. Одним рывком он поднял Мишкина на воздух и повернулся к Соньке. Невозмутимая Морковкина все еще сидела в кресле.

– Вот вы себя и выдали, – произнесла она. – Вы тот самый оборотень, которого мы искали!

Она быстро сунула руку в карман, потом вздернула ее вверх, и в лицо директора ударила струя ядовитого газа.

– Я не оборотень! – взвыл директор, закрывая лицо руками. – Я тень Ивана Грозного!

– То-то и дело, что тень. – Сонька отбросила использованный баллончик, покопалась в рюкзаке и достала оттуда небольшую бутылку с прозрачной жидкостью. – А тень должна знать свое место!

Раскупоренная бутылка полетела на красный ковер, жидкость плеснулась на сафьяновые сапоги, которые появились на ногах директора вместо его башмаков. Иван Васильевич взвыл, от него повалил густой дым.

Сонька подхватила все еще сидящего на полу Мишкина и бросилась к выходу. В дверях они налетели на черную кошку. Та зашипела, изгибая спинку.

– День! Только день! – произнесла она и прыгнула в коридор.

– Это она, – прошептал Мишкин.

– Вперед!

Сонька сразу разобралась, что к чему, закинула за плечи рюкзак и бодрым галопом помчалась за кошкой. Колька старался от нее не отставать. Но каждый шаг гулким эхом отдавал ему в голову, перед глазами плавали разноцветные круги. В этом радужном сиянии вдруг появились два глаза – желтый и красный, под ними алый рот. Он открылся, обнажая острые клыки.

– Придешь ночью, – произнесло видение. – Один! И все закончится…

– Не дождетесь! – зло прокричал Мишкин.

Он бы еще что-нибудь сказал этим наглым глазам, но так как, кроме кругов, ничего перед собой не видел, то пробежал мимо поворота и всем телом врезался в стенку. Раздался противный треск. Голова его лопнула, по телу прошла горячая волна, и он повалился на пол.

Когда головокружение и звон в ушах прошли, Колька увидел, что сидит под зеркалом. От удара стекло треснуло, и во множестве осколков отражалось его лицо, перекошенное и зеленое от страха.

Наверное, целую минуту Мишкин сидел и смотрел на свое отражение. Из рассеченного лба текла кровь, шишка мгновенно наливалась багровым цветом.

– Бедный мальчик.

Колька почувствовал, как на его плечо легла прохладная ладонь, холодные пальцы провели по синяку, отчего боль сразу утихла.

Он снова посмотрел в зеркало. Кроме него, там больше никто не отражался.

Скосил глаза. На плече лежала тонкая длинная ладонь с блестящими отточенными коготками. Мишкин медленно развернулся.

Над ним стояла географичка. На ее лице было написано искреннее сострадание и сочувствие.

– Несчастный отрок, – нежно ворковала Маргарита Ларионовна. – Упал, ударился. Давай я тебе помогу.

Она присела рядом с ним на корточки. Колька мельком глянул в зеркало – коридор, стенка с портретами, окна, он, сидящий на полу. И больше никого.

Маргарита притянула к себе голову Мишкина, губами приложилась к его порезу. Остатки боли тут же ушли.

– Все будет хорошо, – прошептала она, рукой приглаживая взбившиеся волосы. – Никто тебя больше не обидит. Мы будем вместе. И ты никогда-никогда не станешь испытывать боль. Боль уйдет вместе с жизнью. Уйдут страдания и сомнения, уйдут чувства и переживания. И наступит счастливая пора! Ты будешь среди друзей.

– Среди друзей, – кивнул Колька, поддаваясь звукам чарующего голоса.

– Мы тебя спасем, мы тебя защитим. – Географичка пристально посмотрела в глаза Мишкина. Эти глаза были серые, мягкие. Они приблизились, поглотив Кольку целиком. – Все будет хорошо.

– Хорошо, – повторил Мишкин, утопая в зрачках серых глаз.

Прежде чем исчезнуть окончательно, Колька заметил около себя потертые, давно не чищенные ботинки с развязавшимися шнурками. Левый был особенно потрепанный. Потом пол стремительно приблизился к нему. Он снова больно стукнулся лбом, отчего ватная тишина в голове взорвалась веселым звоном. В уши ему ворвались звуки внешнего мира – звенел звонок, шаркали ноги, кричали беззаботные голоса. А над ним стояла Маргарита Ларионовна и сурово его отчитывала.

– Ну, знаешь ли, Мишкин! – грозно произносила она. – Это уже ни на что не похоже! Бить зеркала в школе! Да тебя за это выгнать мало!

– Что вы! – Рядом с географичкой стоял Эдик и нежно сжимал в своих перчатках ее руку. – Не будьте столь строги к мальчику. Вы же сами понимаете – конец четверти, накопившаяся усталость, нерегулярное питание… Это все сказывается на здоровье подростков! Ведь в их возрасте!..

– Не надо мне говорить про их возраст! – Маргарита резко повернула к покойному Зайцеву свое разгневанное лицо. Но взглянув на него, тут же успокоилась. – А вы, кажется, наш гость? Вас зовут… Эдвард…

– Эдуард Емельянович, – пропел скелет. – Рад приложиться к вашей ручке. Кстати, имею несчастье быть дядей этого оболтуса. – И он мстительно пнул ботинком все еще сидящего на полу Мишкина.

– Ах так? – кивнула географичка. – Это меняет дело.

– Позвольте вас проводить к классу? – Эдик изогнулся, предлагая Маргарите свою руку.

Вдвоем они медленно поднимались по лестнице.

«Хорошенькая парочка, – мелькнуло у Мишкина в голове. – Ведьма и покойник».

Он снова глянул на себя в зеркало. Оттуда на него смотрел нечеткий размытый облик. Колька испуганно коснулся стеклянной поверхности рукой. Ладонь оказалась прозрачной, только куртка была ясной и четкой.

Глава VII

Кто отражается в зеркалах

На географии Соньку с Колькой закидали записками – любопытные девчонки пытались выяснить, в каких они отношениях.

«Коленька, неужели тебе не нравятся девочки из нашего класса, что ты притащил с собой эту кикимору?», «Колек, возвращайся к нам, мы все простим».

– Какой ты популярный, – прошептала Сонька, прочитав очередную записку.

– Это только сегодня, – мрачно произнес Мишкин, отправляя очередное послание в скомканном виде на пол. – Не обращай внимания, это они издеваются.

– С тебя просто глаз не сводят, – продолжала глумиться над ним Морковкина, кивая в сторону первых парт.

Наташка Жеребцова снова держала в руках свое неизменное зеркальце. Только на этот раз, вместо того чтобы изучать свое отражение, она через него смотрела в конец класса, где сидел Колька со своей дамой сердца. Маргарита Ларионовна тем временем рассказывала о достоинствах и недостатках Восточно-Европейской равнины.

Происшествие на первом этаже больше не вспоминалось, учительница даже не смотрела в сторону Мишкина. Сам же Колька мрачно оглядывал класс, но его глаза каждый раз возвращались к зеркальцу Жеребцовой. В нем он видел хитрые Наташкины глаза и ее кудрявую челку.

И тут его осенило.

Это же всем известно – нечисть в зеркалах не отражается! Если через зеркало посмотреть на всех учителей, то сразу выяснишь, кто ведьмак, а кто нормальный. Вычислив всех, с ними можно будет бороться!

Воодушевленный своей догадкой, он вскочил, промчался по проходу, выхватил у Наташки зеркальце и выбежал за дверь, оставив за собой класс, замерший в немом оцепенении.

– Начнем, – прошептал он, подходя к портретам, висящим в холле первого этажа.

Крайними оказались фотографии обоих физкультурников. Колька долго вертелся на месте, пытаясь подобрать такую позицию, чтобы в зеркальце видеть не себя, а стену за спиной. Физкультурники отразились, только лица у обоих были грустными. Дальше шла Муза Ивановна. На фотографии это была полноватая улыбчивая женщина. На отражении – худая изможденная старуха.

– Надо же! – ахнул Мишкин, пытаясь вспомнить, какой математичка была три года назад.

В отражении историк оказался вихрастым курносым парнем с печальными глазами. На фотографии это был хорошо знакомый дядька с толстыми щеками и нахмуренными бровями.

Дальше висел портрет географички. Маргарита Ларионовна была в своем привычном черном платье с глухим воротничком. Темные волосы туго забраны назад – одним словом, типичная училка. Только глаза у нее были слишком темные и колючие.

Прежде чем наводить на нее зеркальце, Колька перевел дух и вгляделся.

Стекло в его руках потемнело и надвинулось. В рамке фотографии отражалась темнота, края ее поросли мхом. Из темноты с противным писком вылетела летучая мышь, заметив Колю, шарахнулась в сторону и улетела куда-то за край зеркала. Потом появился пригорок, вокруг него тянулась вверх острая трава ядовито-зеленого цвета. На пригорок вышел волк, его глаза сверкнули глубоким зеленым светом. Зверь запрокинул голову. Над травой пронесся протяжный вой. На этот вой отозвалась своим писком летучая мышь. Она налетела на волка, ударилась об него, и из темного клубка тел встала высокая худая фигура. Фигура повела рукой, зажигая рядом с собой костер. По тому, как она сложилась пополам, грея тонкие пальцы во взметнувшемся пламени, Колька узнал в ней Маргариту. Сейчас она выглядела моложе и стройнее. Черные пушистые волосы теплым плащом прикрывали ей плечи. В руках она держала тетрадку, чем-то похожую на журнал. Только не современный, а какой-то доисторический.

– Проклинаю этот класс, – шептала она. – Весь вместе и каждого ученика в отдельности. – Странички журнала полетели в огонь. – Не жить вам спокойно на этом свете, не смеяться, не шутить, не издеваться над учителями. Вас поглотит тьма кромешная, морок жгучий, холод вечный. Закрываю свое заклятье – выпью, селезнем, гремучей змеей, шипящим полозом, зорким орлом, коварным волком. Унесет его на своих крыльях мышь летучая, все видящая, все знающая. Полетит она за моря, за океаны, донесет это заклятие до Господина. И да сбудется так, как я говорю! Все сожжет и поглотит пламя огненное. Даю под заклад душу. – Маргарита сорвала с шеи кулон, одним щелчком раскрыла его. Посыпался в огонь какой-то порошок. – Продаю ее Господину за этот класс и сотни последующих! Да будет так!

Последняя страничка вслед за кулоном полетела в пламя, а за ними и обложка, на которой крупно было выведено «18… годъ». Огонь взметнулся до верха рамочки и ушел в небо. Картинка потемнела. В этой темноте вновь мелькнула летучая мышь, раздался протяжный жалобный звук. И все замерло.

Колька вытер вспотевший лоб.

– Надо же, – прошептал он ставшими сразу же сухими губами.

Он пробежал мимо всех других портретов и встал под фотографией директора.

Поначалу зеркало в дрожащих руках Мишкина ничего не отражало. В нем мелькал светлый потолок, высокие стрельчатые окна, задернутые тяжелыми красными шторами, изразцовая печка, сундук с большими подушками, массивный дубовый стол, заваленный скрученными пергаментными свитками и толстыми, разбухшими от времени книгами в огромных деревянных переплетах.

На устланном красными же коврами полу стояли двое. Старик с горящими глазами, в котором с трудом угадывался директор Иван Васильевич, а рядом с ним улыбчивый юноша в длинной светлой рубахе и зеленых сафьяновых сапожках. Они спорили. Старик стучал об пол большой тяжелой палкой с медным набалдашником и визжал что-то высоким противным голосом, но слов было не разобрать. Юноша, стоящий перед ним, ухмылялся в усы, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

– Не смей! – завопил старик, выбрасывая руку с палкой вперед. Набалдашник со свистом рассек воздух и врезался в висок молодого человека. Тот успел только вскинуть руки к залитому кровью лицу и тут же рухнул на красные ковры. Старик, тяжело дыша, проследил взглядом за его падением. Палка покатилась из его рук, в глазах появился испуг. Он потянулся к юноше. Но тут комната дрогнула, стены стали обтекать вниз. По ним многократным эхом прокатились слова: «Проклят!»

Старик схватился за голову и повалился рядом с юношей на ковер.

Колька, затаив дыхание, наблюдал эту сцену и вдруг почувствовал, что ногам его как-то подозрительно мягко стоять. Он скосил глаза вниз и обомлел. Его кроссовки тонули в высоком ворсе красных дорогих ковров. Стена перед ним была обшита не привычными деревянными панелями, а дорогой блестящей тканью в шашечку, в углу светлым пятном виднелась большая печь, покрытая голубыми изразцами. В другом углу стоял массивный сундук, с него свешивалась мохнатая коричневая шкура. От сундука по ковру кто-то полз.

Мишкин еще больше скосил глаза и чуть не рухнул на этот самый ковер. Опираясь о длинную палку с набалдашником, к нему подкрадывался Иван Васильевич. Длинный красный плащ сливался с цветом ковра, в разноцветных глазах сидела злоба. Видимо, что-то у него было с ногами – встать он не мог, поэтому подползал, быстро перебирая руками.

– Я тебя снова убью, – шипел директор. – Убью, и все закончится. Не бывать царевичу Ивану царем Московским и Новгородским, на мне закончится династия Ивана Калиты. Я убью тебя, убью-у-у-у.

Под конец его слова были похожи на змеиный шип. Он приподнялся, занося над собой палку, свистнул в воздухе набалдашник.

Как в зачарованном сне Колька глазами следил за замедленным движением палки. Удар был точно нацелен ему в висок.

Пронзительный визг привел его в чувство. В другом конце холла стояла Наташка Жеребцова и оглушительно визжала. Он неожиданности Колька вздрогнул. Зеркальце из рук выскользнуло и разбилось с тихим звоном. А вместе с ним раскололась комната с темными коврами и светлой печкой. Палка все так же опускалась на голову, но уже не Мишкина, а ухмыляющегося юноши в длинной рубахе. Раздался противный чавкающий удар.

– Ванечка! – взвыл директор. Все остальное поглотил звук разбивающегося стекла. Комната обвалилась. Перед собой Колька увидел стену, обшитую деревянными панелями, затоптанный сотней ног кафельный пол, по которому бежала к нему Наташка Жеребцова.

– Нахал! – четко выговорила она, припечатав ладонь к его щеке.

От удара Кольку мотнуло в сторону, и он свалился рядом с разбитым зеркальцем.

– Где я сейчас другое достану? – с досадой выкрикивала Наташка, подбирая осколки. – Убить тебя мало!

Мишкин был еще слишком оглушен, чтобы ответить, а Жеребцова уже замахнулась, чтобы врезать ему второй раз.

– Ну что ты, милая! – Ее руку перехватила другая рука в черной перчатке. – Эдак его и совсем угробить можно. А он еще пригодится… кому-нибудь.

Жеребцова зло глянула на Эдика, всхлипнула и побежала обратно.

– Идиот! – крикнула она напоследок, исчезая за поворотом.

– Иногда женщины говорят мудрые вещи, – философски изрек Зайцев, помогая Мишкину встать.

– Что это было? – наконец смог произнести Колька. – Я не понял. Картинки какие-то.

– Это не картинки, это то, что было на самом деле. А сейчас нам самое время убираться, если мы не хотим снова встретиться с кем-нибудь из учителей.

– А как же девятиклассники? Мы ни с кем не поговорили. Фотографию не показывали.

С этими словами Колька полез в карман.

Теперь ошибки быть не могло – на снимке был он. Рядом сидела расфуфыренная Будкина. В руках она держала табличку. «1 день» – значилось на ней.

От неожиданности Мишкин чуть не выронил листок.

– Он здесь! Вот! Это он все сделал!

Этот крик привел его в чувство. Из-за поворота первой вырулила Жеребцова, за ней бежали девчонки их класса. Среди их стайки возвышалась фигура Маргариты Ларионовны.

Из школы Колька не просто бежал, он летел, вися на руке у скелета. У ворот их догнала Сонька, волочившая за собой оба портфеля.

– Узнали что-нибудь, да? – с нетерпением спрашивала она. Но все были слишком увлечены побегом, чтобы что-нибудь отвечать.

– И что, учителя все такие кровожадные? – спрашивал Колька, стоя на своей кухне и выпивая третью чашку воды.

– Ну почему же сразу кровожадные? – Эдик, избавившийся от ботинок, чувствовал себя гораздо свободнее. Закинув ногу на ногу, он беззаботно болтал костлявой ступней и вообще выглядел крайне довольным. – Учителя разными бывают. Но чаще всего они добрые и очень любят детей.

– А ты откуда знаешь? – с подозрением осведомился Мишкин. – Кажется, еще утром ты говорил, что школу ненавидишь.

– Да, – легко согласился покойный Зайцев. – А чего в ней хорошего? С такими, как вы, только свяжись, ни один человек, даже с ангельским характером, не устоит. Через год озвереет.

– Ты хочешь сказать, что учителей мы портим? – искренне удивился Колька, отставляя четвертую кружку воды. – А не наоборот? Это они у нас всякое желание учиться отбивают!

– А то оно у тебя было! – фыркнула Морковкина, еще не совсем вникшая в суть спора.

– Было! – Мишкин гордо выпятил грудь. – Шесть лет назад первого сентября. А потом пропало. Навсегда. И все – из-за учителей! Если бы они мне двойки не ставили и дурацкими своими заданиями не мучили, все было бы по-другому!

– Ты бы учиться стал лучше, – не отставала от него Сонька. – Между прочим, ты знаешь, из-за чего все произошло?

– Из-за чего? – с вызовом выкрикнул Мишкин.

– Из-за того, что ты – двоечник недобитый! Хорошо бы учился, ничего бы не было! И журнал тебе не нужно было красть и учителей бояться. Понял?

Колька очень хотел что-нибудь ответить вредной Морковкиной, но нужные слова не находились. Конечно, она была права.

– Ага! – наконец выпалил он. – Ругаться все мастера, а как помочь потерявшемуся в этой жизни человеку – вас нет. А я, между прочим, уже исчезать начал!

И он поволок упирающуюся Соньку в ванную, чтобы показать, что зеркала отказываются целиком его отражать. Поглядев на прозрачного Мишкина, Морковкина удивленно крякнула.

– И что мы теперь будем делать? – озадаченно поинтересовалась она.

– Я не только это узнал. – Колька вернулся на кухню. – Я еще видел, как молодая Маргарита над костром что-то кричала и как директор кого-то палкой прибил.

– Ну, здесь нет ничего сложного, – с готовностью отозвался скелет. – Ты видел то, что было. То, с чего все это началось.

– А ты откуда знаешь? – прищурилась Сонька.

– Я давно все знаю. – В голосе Эдика слышалась гордость. – С самого начала.

– Что же ты молчал! – стукнул по костлявой коленке покойного Зайцева Колька. – Почему сразу не сказал?

– Во-первых, меня не спрашивали. А во-вторых, мертвые друг про друга все знают, а про призрачных существ и подавно. И потом – почему я должен был вам все рассказывать? Покойник человеку первый враг, потому что они слишком разные.

– А теперь ты можешь рассказать? – осторожно спросила Морковкина.

– Могу, хотя мне все равно, чем дело закончится. В любом случае я смогу вернуться. Условие такое. Досмотреть до конца – и по гробам. Это просто вопрос времени.

– Вредный ты все-таки, Эдичка, – надула губки Сонька. – Мы тебя, можно сказать, реанимировали, в люди вывели, а ты капризничаешь.

– Да расскажу я вам все, – всплеснул ладонями Зайцев. – Только учтите, кто у них там главный, я не знаю.

– А там еще какой-то главный есть? – насторожился Колька.

– Да. Вся эта кутерьма действительно началась три года назад. Тогда появилось несколько новых учителей. Среди них была и Маргарита. Когда-то давно…

– В одна тысяча восемьсот каком-то там году, – встрепенулся Мишкин.

– Примерно так, – повернул в его сторону черепушку Эдик. – Она была классной дамой в гимназии. Но ей не повезло с классом – достались очень сложные девочки. Следующий класс был еще труднее. Маргарита начала разочаровываться в выборе профессии, сомневаться в своем педагогическом таланте. Подумывала даже утопиться, но была еще слишком молода, чтобы совершить такой отчаянный шаг. Она потерпела еще год. А когда новый класс снова оказался не по ней, решилась на отчаянный поступок. Пошла к колдунье, та дала ей заговоренный порошок. И вот на Лысой горе в час полнолуния Маргарита совершила обряд, прокляла свой класс. Проклятие сбылось, из тех учениц ничего путного не вышло. Но и на ней это проклятие отразилось – на всю жизнь она была обречена работать в школе, мучиться с трудными учениками, радоваться редким удачам. А потом она заметила, что время идет, а она не стареет. Так она узнала о втором своем проклятие – быть вечной учительницей. С тех пор Маргарита кочует из школы в школу – и нигде не находит покоя. Только души других учеников на время успокаивают ее, да работа в 6 «Я» классе, где все детки тихие и послушные. А с директором все просто – он действительно тень Ивана Грозного. За бесчинства награжденный бессмертием и обреченный чуть ли не ежедневно переживать убийство собственного сына. А то, что ты, Коля Мишкин, видел, – это картина Репина «Иван Грозный и сын его Иван» в анимационном виде.

– Мультик такой? – насторожился Мишкин.

– Мультик! – взвыл Зайцев. – Темнота! Это картина, написанная маслом. В Третьяковке висит!

Сонька откровенно хихикала.

– Я не обязан все знать, – насупился Колька. – Был я в этом музее. Но давно. И уже ничего не помню.

– Да-а, – протянула Морковкина, потягиваясь. – Хорошая компашка у вас подобралась. А что с другими учителями?

– С другими все просто, – беззаботно отмахнулся скелет. – Маргарита каждую ночь вызывает их души, заставляет приходить в школу и мучает их. Чтобы они не думали, будто работать в школе – это хорошо. Уставшие за ночь учителя срываются утром на учениках. Вот и все.

– Как все? – захлопал ресницами Мишкин. – А со мной что будет?

– Ничего особенного. Они подождут три дня, чтобы душе было сподручней выходить из тела, и заберут ее. Ты станешь учиться в их классе, и всем будет хорошо. Так они из тебя сделают умного, послушного и тихого ученика 6 «Я» класса.

– Ничего себе – перспективка! – присвистнул Колька. – Я и сам могу стать умным. Для этого совершенно не обязательно меня в призрака обращать. Вот возьму и отвечу завтра на все пятерки. Они только удивятся.

– Завтра не будет, – напомнил Эдик. – Все произойдет сегодня ночью.

– Я знаю, что делать! Есть последнее средство! – Сонька извлекла из рюкзака пухлый том и хлопнула им о кухонный стол. – Мы будем из них демонов изгонять. В каждом из них, и в директоре, и в Маргарите, сидит демон и грызет их души – от этого они мучаются. Если демона изгнать, они спокойно смогут умереть. Здесь, – она перелистала несколько страниц своего фолианта, подняв облачко пыли, – об этом хорошо написано. Над бесноватым надо прочитать молитву, обрызгать святой водой и на грудь положить серебряный крест. Кстати, вашего директора я именно святой водой остановила.

– Ты хочешь сказать, что нам придется пойти туда ночью и произнести над ними весь этот бред?

– Конечно! – Сонька обрадовалась, что ее наконец-то поняли.

– Да я в эту школу шагу не сделаю!

С этими словами Мишкин плюхнулся на табуретку и вцепился в стол.

– Сделаешь, – склонился над ним Эдик. – Как только они тебя позовут, ты сам туда побежишь. Добровольно.

– Ни за что!

– Ответ хороший, но невыполнимый, – цокнул челюстью о грудь скелет, изображая широкую улыбку.

– А если поговорить с Главным? – задумчиво произнесла Сонька. – Может, тогда они от Колясика отстанут? Кто у них за командира?

– Эх, жаль, я с зеркальцем не успел мимо всех пройти, – хлопнул себя ладонью по лбу Мишкин.

Эдик откинулся к стене, лениво прикрыв глаза.

– Ничего, ты с ним еще встретишься. И не перед зеркалом, а вживую.

– Хорошее будущее вы мне предсказали!

На кухне повисла пауза. Эдик все так же беззаботно качал ногой, Сонька листала свою книжку, а Колька смотрел на них и тихо злился.

– Я одного не пойму, – негромко произнес он. – Почему все свалилось на одного меня? Мы же все трое туда ходили. И Маргариту все видели. Борян ей даже в лоб заехал. Я сам видел – хороший шишак получился. Но вцепились они только в меня!

– Ты двоечник, учителей боишься, – повторилась, не отрываясь от книжки, Морковкина. – Для тебя школа наказание. Вот они и взялись за тебя.

– Как будто я один такой! – возмутился Колька. – Да у нас троечников полкласса!

– Но за журналом пошел ты один, – перебила его Сонька. – Да еще в полнолуние! Вместо того чтобы пятерку получить и спать спокойно.

– Больно вы тут все умные! – разозлился Мишкин. – А если я не приспособлен к знаниям? Если они мне не даются? Может быть, я тупой?

– Не тупой, а ленивый. – Морковкина захлопнула книгу. – Кстати, нам на тренировку пора. Может, Борян нам свежую мысль подбросит. Пошли!

Она легко встала и бодро протопала в прихожую. Колька ей даже позавидовал – вон как у нее все легко и просто! Братьев «построила», завтрак сделала, на тренировке всем по шее надавала. И спит она, наверное, всегда крепко, и уроки эти дурацкие учить успевает. Почему у нее получается, а у него нет? Чем он хуже?

«Все! С понедельника начну зарядку делать, – привычно стал подбадривать себя Мишкин. – Обливаться холодной водой. Перед сном зубрить по десять новых английских слов. Учебник по алгебре выучу от корки до корки…» Но тут он вспомнил, что у него осталась единственная ночь и за последний вечер все это сделать он не успеет.

– Силы воли в тебе нет, – продолжала поучать его Морковкина, зашнуровывая кроссовки. – И характер у тебя слабоватый. Не боец, одним словом.

От этих слов у Кольки что-то замкнуло в голове, в глазах на мгновение потемнело, он сжал кулаки и бросился на Соньку.

Кубарем они влетели в комнату. Испуганные ботинки вскочили на кровать, чтобы не попасть кому-нибудь под ноги.

Давно Колька так не дрался. В удары он вкладывал всю ярость и обиду, накопившуюся за последние три дня. Он сопел, он пыхтел, но не сдавался. От приемов карате они переходили к вольной борьбе, тогда вверх взлетало все, что валялось на полу. Один раз Мишкину удалось оторвать Морковкину от пола и бросить на кровать. Но Сонька ловко сгруппировалась, легким касанием оттолкнулась от кровати и нанесла Кольке удар под дых. Он сложился пополам, задом вылетел из комнаты, кувырком преодолел коридор и упал в комнату родителей. Здесь первой пострадала люстра. Колька подпрыгнул, головой задел хрустальные висюльки, и половина люстры оказалось на полу. Под ногами захрустело стекло. Со стола свалился компьютер, покачнулся платяной шкаф.

А потом сверху на них пошел проливной дождь. Как из ведра.

Вернее, это полилась вода из ведра, как проливной дождь. Ведро держал над ними расторопный Эдик.

В упавшем компьютере что-то пшикнуло и задымилось.

Боевой азарт из Кольки сразу улетучился. Он выпустил Сонькины волосы из одной руки, отбросил кусок ее блузки из другой и с испугом посмотрел на клавиатуру, полную воды.

– Папа меня убьет, – медленно произнес он, опускаясь на ковер.

– Не успеет, – выкрикнула Сонька, которую вид погрома нисколько не обеспокоил. – Покойники тебя раньше приберут к рукам!

– Ах так! – Мишкин бросился на Морковкину по новой, но ботинки поставили ему подножку, и он полетел головой в ведро, которое Эдик предусмотрительно оставил на полу. Когда грохот и Колькины злые выкрики стихли, скелет заглянул в комнату.

– Драка! Это такая прелесть! – умильно произнес он. – Всегда боялся драк!

– Пошли! – Сонька перед зеркалом изучала нанесенные ей повреждения – оторванный карман на блузке, потерявшиеся пуговицы. Мишкин выглядел не лучше – дырявая штанина, на одной ниточке болтающийся рукав, синяки на скуле.

Ребята посмотрели друг на друга, и тут Колька понял, что его большая и светлая любовь к Морковкиной улетучилась. На ее место пришла крепкая мужская дружба. Если это словосочетание, конечно, применимо к девушкам. Но к Соньке оно шло как нельзя лучше.

– Не дрейфь, Колясик, – хлопнула она его по плечу. – Прорвемся. За просто так мы тебя им не отдадим. Будем драться. И еще посмотрим, чья возьмет.

– Ах, дети такие оптимисты! – съязвил покойный Зайцев.

– А с тобой мы потом поговорим, – грозно пообещала Сонька, показав скелету увесистый кулак.

На улице их встретила пасмурная погода, под стать Колькиному настроению. Он хмуро оглядывал улицу, соображая, что на тренировке ему придется совсем туго – по всему залу развешаны зеркала.

Да и фотография 6 «Я», на которую он наткнулся в кармане куртки, не радовала. Его лицо на снимке стало очевидной реальностью. Значит, для нечисти его приход в класс не вызывает сомнения.

Ну-ну…

День и ночь. Посмотрим, кто кого…

Глава VIII

Охота на Соньку Морковкину и не только

Так они и брели унылой парочкой. Сонька пинала пустую пивную банку и, шевеля губами, о чем-то сама с собой разговаривала. Колька тоже думал. О чем? Да ни о чем. Просто шел, чувствовал под ногами асфальт, ловил на лицо ветер и пытался вспомнить всю свою прошедшую жизнь. Что в ней было хорошего, что плохого… Плохого оказалось больше. Но это уже не расстраивало. Подумаешь?! Люди и под машины попадают, а тут всего-навсего какие-то ведьмы…

Им осталось пройти совсем немного, когда из-за гаража через двор прямо перед ними прошмыгнула черная кошка.

Мишкин особенно не обратил на нее внимания – мало ли живности в городе шастает! Хорошо, что не слон… Мог бы и затоптать!

А вот Морковкина остановилась. Она какое-то время смотрела себе под ноги, потом подняла глаза на кошку, усевшуюся неподалеку в кустах, и вдруг хлопнула себя по лбу.

– Точно! – радостно закричала она. – Колясик! Я поняла, кто у них главный!

Колька хмуро повернулся к приятельнице, собираясь ей сказать, что он тоже может ее звать каким-нибудь гадким именем, например Софи или Сонетка. Но на мгновение потерял дар речи.

Сзади на Соньку неслась здоровая лохматая псина. Глаза у нее горели нехорошим блеском, с морды капала слюна.

– Бежим! – закричал он, прыгнул к Морковкиной и потащил ее через двор к подъездам.

Но Сонька вырвала свою руку.

– Туда нельзя! Там кошка прошла!

Она начала обегать дорогу, по которой пробежал черный зверь, и потеряла драгоценные секунды. Собака прыгнула на нее. Колька бросился наперерез псине, зажмурился, приготовившись к удару, укусу, когтям… Но собака бесцеремонно отпихнула Мишкина и снова прыгнула на Соньку. Под тяжестью огромного тела Морковкина упала на землю.

– Отвали от нее! – в ярости закричал Колька, хватая собаку за хвост. Но зверь оказался неподъемным.

Раздался Сонькин визг, с треском разорвалась ткань.

Мишкин сделал небольшой разбег и ногами вперед прыгнул на собаку. Получив сильнейший удар тяжелыми ботинками в бок, псина кувыркнулась, острые зубы клацнули в воздухе. Собака зло рыкнула и, не успев еще встать на четыре лапы, с легким хлопком растворилась в воздухе.

– Морковкина! Как ты? – бросился к девушке Колька. Про странное исчезновение собаки думать было некогда.

– Черт! Руку зацепил!

Собака зацепила не только руку. Куртка на Соньке была порвана, лицо исцарапано, а на запястье с двух сторон красовались кровоточащие следы собачьих зубов.

– Тебе надо скорее в больницу! – заторопился Мишкин. – Она, наверное, бешеная была.

– Ничего! – Сонька разминала укушенную руку. – Обойдемся без больницы. Меня и раньше собаки кусали – обошлось. Куда она делась-то?

– Растворилась в воздухе, – не совсем понимая, что говорит, ответил Колька. И только сейчас смысл слов дошел до него. Он поискал глазами кошку. Она сидела неподалеку, обвив вокруг себя хвостик и подобрав лапки.

– Ах ты, скотина! – выругался Мишкин, приподнимаясь.

Но тут его отвлек свист машинных шин. Из-за поворота, еле удержавшись на вираже, вылетела черная «Волга».

– Вставай! – Коля протянул Соньке руку, чтобы она смогла подняться.

– А, – отмахнулась Морковкина. – Объедет, не трамвай! Он что, людей не видит?

На секунду показалось солнце. Стекла машины сверкнули, отражая солнечный блик. При этом стало видно, что за рулем никто не сидит.

– Некому там смотреть! Вставай!

Мишкин оттолкнул Соньку в сторону, неудачно повернулся, падая на спину. Раздался оглушительный треск. Над собой он увидел блестящий бампер, а за стеклом что-то белое, похожее на череп. Машина тут же дала задний ход, развернулась, ломая оградку двора, и помчалась обратно. Еще не исчезнув за поворотом, она растаяла в воздухе.

Колька повернул голову к кустам. Кошка все еще сидела там, невозмутимо подергивая хвостом.

– Они начали на нас охоту! – вдруг догадался он. – Сонька, они хотят нас убить!

Но ему никто не ответил.

Морковкина лежала на земле, неловко запрокинув голову, и не шевелилась.

– Сонька! – завопил Колька, медленно подползая к ней. Он оттягивал время, боясь увидеть неизбежное – мертвую Морковкину, которую уже нельзя ни поднять, ни воскресить, ни вернуть.

Глаза у девушки были закрыты, из разбитой щеки текла кровь.

– Соня, – тихо позвал Мишкин, легко касаясь ее плеча. – Ты слышишь меня?

Сонька не шевелилась. Колька беспомощно оглянулся. Звать на помощь было некого. Огромный двор был пуст. Мишкин поднял голову к окнам, надеясь, что хоть кто-то смотрит на них. Но и там не было ни одной души. В ширину всего дома, во всех окнах отражалось высокое, совершенно безоблачное небо.

Это было неожиданно. Это было страшно. Тем более – небо над головой было затянуто тучами.

Колька долго сидел, запрокинув голову, не в силах оторваться от облаков, как вдруг на крыше дома мелькнуло что-то светлое. Тощая человеческая фигура, затянутая в белое. Потом от крыши отделился маленький темный предмет. Он полетел вниз, увеличиваясь и превращаясь в обыкновенный красный кирпич.

Порыв ветра заставил кирпич пролететь по дуге и направиться в сторону разметавшейся на земле Соньки.

От удивления Колька не сразу сообразил, что в движении кирпича есть что-то ненормальное – никакой ветер не заставит тяжелый камень полететь в сторону. А этот летел, причем очень быстро. И собирался приземлиться как раз на голову Морковкиной.

Мишкин медленно поднял руку, раскрывая ладонь над Сонькиным лицом. Кирпич со свистом затормозил над его рукой. Что-то заставило его подпрыгнуть вверх. И он тут же исчез.

Сонька заворочалась, открывая глаза.

– Идем отсюда! – подхватил ее Мишкин, соображая, куда бы скрыться, чтобы на них ничто не наехало, не обрушилось и не укусило. Идти домой – значит, переходить тридцать три дороги с сумасшедшими машинами, трамваями и автобусами. Спускаться в метро – там сплошное электричество, еще неизвестно, откуда оно будет бить. Ехать в лифте – он обязательно оборвется. Звонить по телефону – оттуда может вылезти кто-нибудь ядовитый.

Кошка!

Но черной бестии в кустах уже не было. Светлая фигура с крыши тоже исчезла. Кто бы это мог быть? У ведьмы (а то, что это Маргарита, не было сомнения) появились сообщники в мире людей?

Ух, увидеть бы этого гада и все уши оборвать!

– Колян, ты чего там в кустах потерял?

Мишкин не сразу понял, что это обращаются к нему. Сонька, вредная, противная Сонька, которая наотрез отказывалась звать его как-то иначе, только «Колясиком», назвала его «Коляном»? Да, для этого стоило упасть кирпичу.

– Ты как? – Он сел рядом с Морковкиной.

– Да вроде нормально, – ответила Сонька, встряхивая коротко стриженной головой. – Выключилась на минутку, а так все в порядке. Что тут было-то?

– Ничего особенного, – как можно равнодушней ответил Колька, понимая, что расстраивать девушку сейчас не стоит. – Сначала собака, потом машина, а напоследок кирпич хотел упасть, но потом передумал.

– Что-то я хотела сказать, – пробормотала Морковкина, касаясь пораненной щеки. – Что-то про твоих вурдалаков…

– Потом вспомнишь, – хмуро произнес Мишкин. – Сейчас разговоры на эту тему вредны для здоровья. Пошли отсюда.

Он помог Соньке подняться и развернул ее в сторону своего дома. Тренировка на сегодня отменяется.

Но Морковкина крутанулась на каблуках.

– Идем в спортзал, – упрямо сказала она. – На тренировку.

– Какую тренировку! – возмутился Мишкин. – Ты на себя посмотри!

– Я не помню зачем, но нам нужно туда дойти, – тянула его Морковкина, хлопая себя по бокам и пытаясь пристроить обратно оторванный рукав. – Что же я хотела сказать?

Коля повертел головой, проверяя, все ли вокруг спокойно, и впервые в своей жизни подхватил Соньку под руку.

– Ты лучше молчи, целее будем, – пробормотал он.

То, что охоту начали именно на нее, на Соньку Морковкину, Колька не стал говорить, чтобы лишний раз не пугать товарища по несчастью.

Около спортзала они сели на лавочку перевести дух.

– Я чего подумала, – начала Сонька, стряхивая с коленей прилипшую грязь. – Может, тебе попробовать этих учителей знаниями поразить? Будешь отвечать на пятерки, от тебя все и отстанут. А чего? Посидишь с учебниками, придешь ночью в школу, скажешь, что хочешь исправить все оценки. Они удивятся и заткнутся.

– Если они вообще меня слушать станут, – мрачно прошептал Мишкин. – Я лучше им под школу динамит подложу, чтобы им собираться больше негде было.

– А чего там собираться? – поморщилась Сонька, разглядывая свое отражение в карманном зеркальце. – Их же всего трое, остальные так, духи, мученики. Им что школа, что огород – главное, чтобы это место было… Точно! Я вспомнила! – Глаза Соньки загорелись радостным блеском. – Я, кажется, знаю, кто третий!..

– Эй, мелюзга! Вы чего тут расселись?

Увлеченные беседой, ребята не заметили, как к ним подошли четверо парней, высоких, плечистых, в одинаковый черных кепках. И выражение их лиц не обещало ничего хорошего.

– Катитесь отсюда! – нагло произнес один из них, ставя грязный ботинок на скамейку.

И без того бледное Сонино лицо еще больше побелело, она поджала губы и поднялась.

– А не пошли бы вы сами, – медленно произнесла она.

– Стойте! – Мишкин встал между парнями и Морковкиной. – Мы уже уходим. – И через плечо шепнул девушке: – Не трогай их. Они ненастоящие.

– Это мы сейчас проверим, – мрачно произнесла Сонька, отстраняя с дороги Кольку. – Не люблю хамство, – добавила она, поводя мощными плечами.

Колька не стал ждать начала драки. Громко вскрикнув, первый бросился вперед. Он ожидал, что на него сейчас все накинутся, но парни расступились, пропуская разбежавшегося Мишкина, и тут же сомкнулись вокруг Морковкиной.

– Не трогайте ее! – завопил Колька, вылезая из кустов, куда забежал по инерции, и снова врезаясь в потасовку. Но пока его помощь здесь была не особенно нужна. Сонька дралась, как робот, четко выполняя все приемы. Однако парни были выше и сильнее ее. Через пять минут она начала уставать. Мишкин изо всех сил пытался отвлечь на себя хотя бы одного противника. Но каждый раз его отбрасывали в сторону, не удостоив хотя бы слабеньким ударом.

– Наших бьют! – завопил он, когда понял, что одному ему не пробить эту стену из четырех спин.

Неожиданно на этот клич отозвалось несколько голосов. Из дверей выбежали ребята их секции. Первым на выручку спешил тренер.

– Держитесь! – раздалось издалека. Размахивая над головой рюкзаком с формой, к лавочкам несся Борис. С воплями он ворвался в драку, но был так же, как и Мишкин, откинут назад.

Эта драка со стороны выглядела очень комично. Парни старательно дрались с Морковкиной, но отказывались связываться с другими. Они просто отшвыривали лишних и возвращались к своему делу. Но когда народу собралось слишком много и парней стали порядком теснить, они, как по команде, развернулись и бросились врассыпную под свист и улюлюканье ребят.

– Знай наших! – кричали каратисты, потрясая кулаками.

Мишкин с трудом пробился к лавочке. Из всех потерь у Морковкиной был разбит нос да появилось несколько новых ссадин на костяшках кулаков. Но ее все равно подняли на руки и понесли внутрь спортивного комплекса к врачу.

Сонька несколько раз пыталась вырваться из рук ребят. Это у нее не получилось. Молодая врачиха вызвала «Скорую», и как Морковкина ни сопротивлялась, ее все же уложили на носилки и понесли к машине.

– Колька, – наконец закричала она, когда ее уже практически снесли вниз. – Вспомни! Только трое сохраняют свой настоящий вид днем. Маргарита, директор и…

Но тут какой-то шустрый санитар в белом халате накрыл нос и рот Соньки марлей, отчего она дернулась и сразу же затихла. Двери машины захлопнулись за носилками.

Мишкин, как зачарованный, следил за руками санитара. Были они тонкие, длинные, в изящных светлых перчатках. Голову его прикрывала шапочка. На лице была большая марлевая повязка. Носа под повязкой не было.

Санитар мельком глянул на замершего Кольку и сразу же заспешил к машине.

– Эдик? – удивленно прошептал Мишкин.

Но было уже поздно. Снова хлопнула дверь. Взревел мотор. Заорала сирена. Машина рванула с места и помчалась к дороге.

– Стойте! – Колька бросился следом. – Немедленно остановитесь! Сонька!

Он долго так бежал, пока звук сирены не скрылся вдалеке.

– Ты чего? – рядом, с трудом переводя дыхание, остановился Веселкин. На себе он тащил сразу три рюкзака – свой, Колькин и Морковкиной.

– Они ее убьют, – глотая слезы, прошептал Мишкин. – И все из-за меня.

Он, наверное, сейчас разрыдался бы в голос, но тут ботинки на его ногах дернулись, как бы предлагая пойти вслед за ними. Коля непонимающе глянул вниз, но ноги его уже двигались вперед. Они прошли немного, когда из-за угла появилась высокая худая фигура в белом халате, шапочке и марлевой повязке.

– Эдик! – завопил Коля, кидаясь вперед. – Стой, предатель!

Покойный Зайцев не стал слушать все проклятия и обвинения, которые в течение следующей минуты вывалил ему на голову разъяренный Мишкин. Он развернулся и бросился бежать. Приятели устремились за ним.

– Ты чего? – на ходу спрашивал Веселкин.

– Это все из-за него, – потрясал кулаками Колька. – Он подслушал наш с Сонькой разговор и все передал Маргарите. Она устроила охоту на Морковкину. Сонька о чем-то догадалась и хотела мне сказать. Но ей все время мешали – то бешеная собака, то машина, то кирпич. А теперь ее увезли неизвестно куда, и она уже ничего не скажет. А все Емельяныч этот! Догоню, кости ему пересчитаю!

Но догонять было уже некого. Светлая фигура исчезла среди деревьев.

Как-то сразу подул прохладный ветер, стало быстро темнеть, закапал противный мелкий дождик.

– Куда он может деться? – ободрил сникшего Мишкина Борька. – Если он с твоими ведьмаками спелся, то наверняка в школу подался. Больше некуда. До окончания всего этого представления не сбежит.

– У, гад! – все еще не унимался Колька. – Дайте мне только до него добраться, я ему черепушку отвинчу!

И он бодрым галопом помчался в сторону своего дома.

– Ты куда? – еле поспевал за ним со своей ношей Веселкин.

– В школу!

– Так ведь не ночь еще.

– Это даже лучше, мы подготовимся. Пока не взойдет луна, школа самое безопасное место.

А про себя подумал: «При таких облаках луна может вообще не взойти. Небо затянуло до утра. Так что и ночью там будет спокойно».

В сумерках школа выглядела самой обыкновенной школой – темной и притихшей. Только каркающие над ней вороны напоминали о возможной опасности.

Коля в который раз глянул на фотографию. Он на ней был и исчезать пока не спешил. Это не радовало. Зато Вика Будкина избавилась от своей таблички. Уже хорошо. Глядишь, они и передумают…

– А ты не боишься? – шепотом спросил Веселкин, когда они вошли в калитку. – Вдруг они там тебя поджидают с кинжалами и вертелами?

– Сонька все очень хорошо объяснила, – ответил Мишкин, сходя с дорожки в кусты. – Школу боятся только двоечники, а так в ней ничего страшного нет.

– А как же вампиры?

– Может быть, они нас боятся больше, чем мы их. – Колька остановился. – Слушай, а что ты так пыхтишь?

– Да у Соньки рюкзак неподъемный. Как будто кирпичей туда накидали.

– Каких еще кирпичей? Дай сюда!

Мишкин перехватил рюкзак у Веселкина и ахнул от удивления. То, что Морковкина так легко носила, непринужденно вскидывая на одно плечо, действительно оказалось тяжеленным.

В небольшом рюкзачке помещалось почти половина Сонькиного дома. В пакете лежала свежевыглаженная форма и тапочки, в пластиковой коробке бутерброды и кусок курицы.

– Запасливая, – с восторгом прошептал Мишкин и, недолго думая, схватил толстенный бутерброд, которым можно было запросто наесться на весь оставшийся день. Веселкин взял второй, и пока друзья чавкали, поедая вкуснятину, выяснилось, что кроме учебников и тетрадок в Сонькином рюкзаке лежит книга по нечистой силе, три пузырька с прозрачной жидкостью.

– Это же вода, – отвинтив крышку и принюхавшись, разочарованно протянул Веселкин и уже собирался отхлебнуть, но Колька не дал.

– Не просто вода, – сурово произнес он, плотно завинчивая крышку обратно. – А святая вода. Она нам пригодится – ее нечисть как смерти боится. Нет, смерти она, кажется, не боится… Короче, ценная вещь.

На самом дне лежал крест, плотно завернутый в бумагу и обвязанный бечевкой.

– Серебряный, – с уважением произнес Колька.

– Ничего себе – Сонька собралась! – восхитился Веселкин, доедая бутерброд. – Да с таким набором месяц можно держат круговую оборону.

– Нам бы ночь простоять, – вздохнул Мишкин, закидывая все обратно в рюкзак. – Ты со мной?

– Кто ж тебя одного туда отпустит, – хмуро произнес Борис, поднимаясь. – Заклинания никакого не произнесу, но в лоб, в случае чего, дать смогу.

– Не надо никому в лоб давать, – успокоил его Коля, выглядывая из кустов. – Нам нужно главного найти. Эдик сказал, мол, Маргарита и директор это так – «шестерки». Всем здесь кто-то третий заправляет. Понять бы кто! Сонька догадалась, да сказать не успела. Предупредила только, что мы его видели – днем он сохраняет свой облик нечисти. Не то что учителя – на уроках одни, а ночью другие.

От школы донесся шаркающий звук – сторож вышел на улицу подметать крыльцо.

– На счет три беги за мной, – скомандовал Мишкин, и не успел Борис подобрать свой рюкзак, как он уже прошептал: – Три!

Прижимаясь к кустам, они обогнули площадку, вдоль стены под окнами подобрались к крыльцу, вскарабкались на него и, пока сторож наклонялся за бумажкой, отвернувшись от них, проскользнули в приоткрытую дверь.

Кафельный пол гулко отразил их шаги. Из-за стекол грустно смотрели учителя. Портрет Маргариты Ларионовны был расколот. Фотография директора исчезла.

– Давай их всех снимем и запрем где-нибудь, – предложил Колька. – Может, тогда Маргарита не сможет их души вызвать.

Вдвоем с Борисом они подтащили под портреты лавку и стали сдирать фотографии со стен.

Они только-только закончили свое дело, как на пороге затопали шаги – сторож возвращался. Пришлось все спешно подхватывать и бежать в закуток столовой. Шаги пробухали в другую сторону.

Колька скинул рюкзак, достал один из Сонькиных пузырьков и стал обрызгивать святой водой каждый портрет.

– Зачем? – попытался остановить его Веселкин. – Побереги ее, а то на настоящую нечисть не хватит!

– Хватит! – заверил его Мишкин, заканчивая работу. – Нам нужно только одного найти. Остальные уже будут не страшны.

Он задвинул портреты подальше в угол.

В школе стояла тишина. За окнами было уже темно, ветер тренькал стеклами. Тревожно каркали вороны. Надвигалась буря. Часы над входом показывали восемь.

Они пробрались обратно в коридор и уселись за шторой под окном.

– Не будет им сегодня луны, – ухмыльнулся Коля, глядя на пасмурное небо.

– Что дальше? Пойдем в учительскую? – Борис заметно волновался. Ему хотелось поскорее начать что-нибудь делать.

– Здесь будем ждать. – Мишкин поерзал, удобней устраиваясь на холодном полу. – Они обязательно по первому этажу пройдут.

Вдруг над их головой раздался протяжный вой, и к стеклу с писком припечаталась летучая мышь. Она повела противным сморщенным носиком, словно принюхиваясь, а потом распахнула пасть с острыми зубками и разразилась долгим высоким криком, похожим на смех. В ответ небо заворчало, напоминая об идущем дожде.

В холле послышались гулкие шаги. Кто-то шел от спортзала и раздевалки в сторону кабинета директора. Ребята напрягали глаза, чтобы разглядеть неизвестного, но сумерки скрадывали все краски.

За окном снова завопила летучая мышь.

Ребята вздрогнули, еще плотнее прижавшись друг к другу.

– Давай я тебе крест дам, – прошептал Коля, шурша бумагой. – Вдруг мы разойдемся…

Но Борька молчал.

Мишкин глянул на приятеля и обомлел. Веселкин был ярко освещен медленно выползающей из-за школьного забора луной. К его шее тянулась тонкая черная лента. Она медленно шевелилась, образовывая у него под подбородком петлю.

Колька поднял глаза вверх по шевелящемуся отростку и увидел, что никакая это не лента, а длинный пушистый хвост. Черная кошка сидела на подоконнике, изогнувшись, выпустив длинные острые когти, и с напряженным вниманием следила за перемещением своего хвоста. Зеленые светящиеся глаза у нее были выпучены. От этого она казалась еще ужаснее.

Увидев такое чудовище, Колька испугался, замахнулся и стал бить прямо по хвосту тем, что попалось под руку. А в ту секунду в ней был зажат Сонькин крест.

Кошка еще больше изогнулась, зашипела. Казалось, от нее пошел пар. Хвост перестал тянуться к Борькиному горлу. Он мгновенно собрался, принимая привычные размеры. Кошка отпрянула назад и исчезла за окном.

По телу Веселкина прошла дрожь, глаза из пустых и стеклянных стали осмысленными.

По коридору вновь раздались шаги. Кто-то бежал к их окну.

– Тикай! – толкнул Бориса Мишкин, подхватывая рюкзаки.

Он помчался к лестнице. На втором этаже остановился, прислушиваясь.

За ним никто не бежал. Но и Бориса рядом не было.

– Веселкин, – шепотом позвал он.

Неужели он остался внизу? А может, он спрятался в подвале раздевалки? Он же не знает их школы! Занесет его куда-нибудь не туда…

На цыпочках, стараясь не шуметь, Колька спустился обратно на первый этаж.

В школе снова стояла тишина. Только за окном завывал ветер. В стекла барабанили первые капли дождя.

Вдруг на его плечо легла ладонь. От испуга Мишкин чуть сознание не потерял. Он уже готов был упасть, когда перед ним появилась довольная физиономия Веселкина.

– Убить тебя мало! – зашептал Колька, с трудом приходя в себя. – Нашел место шутить. Ты где был?

– Там. – Борька кивнул в сторону подвала.

Мишкин с тревогой глянул в темноту раздевалки.

– Ладно, – кивнул он. – Подержи!

Колька, не глядя, сунул в руки Веселкина крест, собираясь открыть Сонькин рюкзак. С перекошенным лицом Борис отшатнулся. Не ожидавший такой реакции от приятеля, Мишкин выпустил крест из руки, и тот с оглушительным звоном упал на пол.

Тишина в школе взорвалась множеством восклицаний. По углам зашуршали мыши, под потолком пролетела сова. Луна приблизилась к окнам и заглянула внутрь. А за ней на улице уже вовсю бушевал настоящий ливень.

Колька подхватил все еще подпрыгивающий крест, и все стихло.

– У тебя что, руки дырявые? – накинулся он на Борьку. – Подержать не мог!

– Не надо держать, – поморщился Веселкин, на шаг отходя назад. – Пойдем отсюда.

– Сейчас дело доделаем и пойдем, – успокоил его Колька. – К директору только заглянем – и все.

Он снова закинул на плечо тяжеленный Сонькин рюкзак и двинулся через холл. Мишкин почему-то был уверен, что сторожа больше не встретит. Слишком много шума было произведено, а тот все не появлялся. Значит, сейчас он занят более важными делами.

Колька успел дойти до поворота, когда ботинки на его ногах дернулись. Он обернулся как раз вовремя, чтобы заметить мчащегося прямо на него волка. Огромный серый зверь с темными сверкающими глазами. Он завис в воздухе в огромном прыжке. Блеснули в разинутой пасти острые клыки. Колька безмолвно опрокинулся на спину, выставляя вперед рюкзак, а сверху выбрасывая руку с крестом.

Не долетев до Мишкина нескольких сантиметров, волк исчез. Только глаза его еще какое-то время продолжали светиться в темноте. Из этой темноты показался Веселкин.

– Ты чего падаешь? – буркнул он, помогая Кольке встать.

– А ты где все время пропадаешь? – зло спросил Мишкин, протягивая к нему руку с все еще зажатым крестом.

– Да убери ты его! – снова поморщился Веселкин, отходя в сторону и больше не предлагая Мишкину помощи. – Бегаешь с ним, как с игрушкой. Здесь пулемет нужен или взрывчатка, а ты железкой размахиваешь.

– Сначала испытаю на ком-нибудь, а потом уже уберу, – в тон приятелю ответил Колька, поднимаясь. – Не отставай от меня. А то потом ищи тебя по всей школе.

– Это кто еще кого будет искать, – пробубнил себе под нос Борька.

Но Мишкин не обратил на его слова никакого внимания. Он выглянул за угол. Ничего подозрительного здесь не было. Направо директорская, налево кабинет по труду для мальчиков. В темноте терялась лестница наверх. Колька выпрямился, собираясь шагнуть вперед.

– Пойдем, – махнул он другу рукой.

Но тут его ботинки снова дернулись.

Веселкина сзади не было. Зато накатывала огромная волна, высотой во весь этаж. На кромке вала, у самой вспенившейся границы, взрывал носом воду тяжелый парусник. Перевалив хребет, он с глухим гулом упал вниз и полетел прямо на Мишкина. На Кольку надвинулась скульптура обнаженной по пояс женщины, укрепленная на носу корабля. Хлопнули на ветру темные порванные паруса, заскрипели прогнившие мачты. Перед глазами проплыло название корабля «Летучий Голландец».

В лицо Мишкина брызнула соленая вода. Это привело его в чувство. Прежде чем волна накрыла Кольку целиком, он успел отпрыгнуть в сторону, а потом еще сделать несколько шагов за угол.

Шторм пронесло мимо, а сам Мишкин стал тонуть. Под ногами вместо кафеля оказалось болото. Но не то, по которому он скакал в первую ночь, – с чистой прозрачной водой и спасительными холмиками. А настоящее гиблое болото, с осокой, удушающим запахом и противным кваканьем лягушек.

Колька дернулся, пытаясь освободить левую ногу. Но от этого стал тонуть еще быстрее. Он упал на один бок, потянулся к тонкой березке, пристроившейся у подножия лестницы. Сначала соскочил ботинок с левой ноги, потом пошел на дно и другой. Березка удалилась от него, и Колька плашмя упал в вонючую жижу. Тут же попытался вскочить, забарахтался. Но дергаться стало жестко. Он больно стукнулся лбом о кафель. Открыл глаза.

Мишкин лежал на полу около кабинета директора. Перед носом виднелась его собственная испачканная в тине рука с зажатым крестом.

Он сел на корточки, тупо оглядываясь.

Ни болота, ни корабля, ни моря не было. Была хорошо знакомая школа с непривычной тишиной.

Из-за поворота бесшумно вышел Веселкин.

– Что это было? – хрипло спросил Колька, подтаскивая к себе промокший Сонькин рюкзак.

– Нечисти разных порядков, – как само собой разумеющееся стал объяснять Борька. – Волк – символ вампиров и оборотней, корабль – морской призрак, несущий гибель морякам, болото – любимое место обитания леших и вурдалаков.

– Еще что? – машинально спросил Мишкин.

– А еще кладбище, где все эти милые создания любят встречаться. Или, на худой конец, Лысая гора. Но это для ведьм и ведьмаков.

– А здесь что? – Колька все еще никак не мог сообразить, что же это происходит.

– О! – Борис наклонился ниже – при этом в глазах у него как будто бы пробежала радуга, они поменяли цвет от красного, желтого, зеленого, синего и, наконец, стали фиолетовыми. – Здесь очень интересное место.

Колька уже хотел испугаться такой перемене в друге, но тут за его спиной, из-за двери директорского кабинета донеслось знакомое подвывание.

Колька приоткрыл дверь, осторожно вползая в ярко освещенный кабинет.

В кресле директора сидел Эдик, курил сигарету, что-то рисовал на листке и противно завывал себе под нос песню, слова которой разобрать было невозможно.

Глава IX

Никогда не говорите с предателями

– Ах, вот ты где расселся, гад! – Колька попытался замахнуться рюкзаком, но тот сильно намок в болоте и теперь стал совершенно неподъемным. – Предатель! Из-за тебя Соньку чуть не убили!

– Так ведь не убили, – оторвался от своего занятия Эдик.

– Сдохни, нечистая сила! – Мишкин запустил в скелета крестом.

Покойный Зайцев легко отмахнулся от летящего в его сторону предмета.

– Эк, напугал, – противно хихикнул он, гася сигарету об руку. – Я уже помер, так что меня такими штуками не возьмешь.

– Борька, навались, сейчас мы у него все выясним! – крикнул Мишкин, подбегая к Эдику с правой стороны.

Но Веселкин остался стоять у дверей.

– Борька, ты чего? – удивился Колька, останавливаясь. – Испугался, что ли?

Веселкин равнодушно пожал плечами. По его телу прошла рябь, как по отражению в водной поверхности.

– Что с тобой? – испуганно прошептал Мишкин.

– Все в порядке. – Борис пересек кабинет и уселся на краешек учительского стола. – Чего его бить? Он и так все расскажет. Расскажешь, Емельяныч? – весело спросил он, пристально глядя на Эдика.

Скелет тут же подобрался, выпрямился, отодвинул от себя пепельницу, смял листок, на котором, как успел заметить Колька, было нарисовано несколько карикатур на учителей, и с щенячьей преданностью в глазах посмотрел на Веселкина.

– Все, что хотите! – с готовностью произнес он.

– Все не надо, – бледно улыбнулся Борис. – Расскажи, как предал своих друзей!

– Почему сразу предал? – В голосе Эдика слышалась обида. – Может быть, наоборот, спас? – Теперь Зайцев хитро смотрел на Мишкина. – Вы хотели, чтобы я принес в школу журнал – я его принес. Вот он. – Откуда-то из-под стола появилась ярко-оранжевая обложка. – Вы хотели, чтобы я для вас что-нибудь узнал – я узнал. И даже предупредил, что опасность грозит вам от некоей темной личности.

Веселкин хмыкнул и несколько раз стукнул ногой по столу.

– А Сонька? – не унимался Мишкин, не обращая внимания на Борькины знаки.

– Что Сонька? – пожал плечами скелет. – Милая девушка, хозяйственная. Но чересчур сообразительная! – Эдик склонился в сторону Кольки. – У нее слишком хороший ум, и она слишком быстро думает, – произнес он, упирая на слово «слишком». – Это вредно для здоровья девочки ее возраста. И заметь – ее не убили! Ее просто на время устранили. Впрочем, как и твоего друга.

От этих слов у Кольки похолодело в душе. Он с трудом повернул голову налево. Борька все так же сидел на столе, беззаботно раскачивая ногой и улыбаясь.

– Что ты сказал? – Мишкин подтянул к себе поближе рюкзак, незаметно просунув под клапан руку.

– Болтун же ты, – хихикнул Веселкин. – Не зря тебя родственники не любили.

– Вот люди пошли! – От волнения Эдик закурил новую сигарету. – Им говоришь правду, они не верят. Врешь, с удовольствием слушают. Безобразие.

Колька перегнулся через стол, выдергивая изо рта скелета окурок.

– Курить вредно, – повторил он слова Морковкиной. – Особенно когда в комнате находятся дети.

– Ой, дети! – качнул длинными пальцами покойный Зайцев. – Где вы тут видите детей? Хулиганы! Бандиты! Я все сказал. Мне осталось только дождаться утра и со спокойной душой отправиться восвояси. Мой гробик меня уже заждался. А вдруг мамочка на могилку веночек принесла? Ах, я пропустил такое событие! Кстати, вы обещали мне новую надгробную эпитафию.

– Останешься без эпитафии! – выкрикнул Мишкин, выливая на Эдика содержимое второго пузырька.

Пока скелет разглагольствовал, Коля нащупал пузырек в рюкзаке, отвинтил крышку и спрятал за спину.

На секунду Эдик замер. Вода мелкими капельками сбегала с его гладкого черепа, сверкая на выбеленных костях. Скелет пошамкал пустой челюстью.

– Мням, мням, – задумчиво произнес он. – Вода, чистая, дистиллированная, с примесями серебра. Ну да! Ее еще называют освященной! Или в просторечье – святой. Помню, помню, меня такой уже поливали. Но, знаешь ли, на покойников она не действует. Вот на ведьм или оборотней – это да. А на нас, умерших, как-то не так…

Неожиданно Эдик почернел и вскочил из-за стола.

– Отдай свое сердце, душу, правое легкое и селезенку! – завопил он, протягивая вперед обуглившиеся пальцы.

Колька отпрянул назад. Веселкина на столе уже не было. Там, где он сидел, остался темный след.

– Борька! – позвал Мишкин, волчком вертясь вокруг себя… Стол, ковер, шторы, кресла, шкаф, черный Эдик, теснящий его к выходу.

– Борька! – крикнул он, бросаясь к двери.

Но тут дорогу ему преградил Иван Васильевич. Он шел вперед, тяжело опираясь на палку с медным набалдашником, с трудом переставляя искореженные ноги.

– Что, сладенький? – кричал он, потрясая сморщенным кулачком. – Что, любезный мой? Обижают? У, ироды! Ну, потерпи, потерпи! Немного осталось. Вот сейчас все соберутся, и мы разберемся, кто тут главный буян.

Бежать было некуда. Сзади наступал скелет, спереди ковылял директор. Про окна страшно было подумать – там бушевала буря.

– Отстаньте от меня! – в ужасе завизжал Колька, прижимая к себе рюкзак. Он снова запустил в него руку, пытаясь выловить среди сотни вещей последний пузырек. Но маленькая бутылочка не находилась. Тогда он выхватил первое попавшееся – в директора полетели учебники.

Удар по голове книгой по алгебре заставил Ивана Васильевича остановиться, пухлый учебник по истории сбил его с ног, химия вырвала из рук палку.

– Тень! Не мешай, когда люди идут! – в ярости закричал он.

Сзади заклацала челюсть.

– А на тебя сейчас просто времени нет! – развернулся в сторону Эдика Мишкин. – Все сделаю, с тобой поговорю!

В покойного Зайцева полетел оставшийся учебник по географии. Он заставил его остановиться, стряхнув со скелета темный налет. Эдик с любопытством повертел в руках книгу.

– Ученье – свет! – бросил ему Колька, выбегая из кабинета.

Здесь он замешкался. В школе снова стояла тишина.

– Борька! – негромко позвал он. – Веселкин!

В другом конце холла кто-то пробежал.

– Борька! – Мишкин оказался в коридоре. Ему показалось, что в сторону подвала свернула темная фигура. Он помчался туда.

Из-за поворота на него глянул десяток глаз. От неожиданности Колька шарахнулся, и только потом сообразил, что кто-то снова расставил вдоль стен портреты учителей. Он быстро собрал их, вновь запихнув в пыльный угол.

Из темноты подвала раздалось шебуршание.

– Эй! – тихо позвал Колька. – Кто тут?

По стеночке, стараясь не попадать в полосу лунного света, он пробрался к раздевалке. Решетка была закрыта на замок. Он дернул ее. Дужка замка привычно откинулась. С противным скрипом подвал открылся.

– Есть кто? – позвал Мишкин.

Он на всякий случай оглянулся, прежде чем ступить на лестницу, ведущую вниз.

– Борька, – снова негромко крикнул он. В подвале зашевелились. – Эй, Юлий, – прошептал он, ожидая увидеть темную тень черного ученика. – Ты здесь?

Одной рукой держась за стену, он спустился вниз, нащупал выключатель.

– Я врубаю свет, – предупредил он. – Прячься!

Мишкин щелкнул выключатель. В ту же секунду мимо него прошмыгнула невысокая фигура, взлетела по ступенькам. Грохнула решетка двери. Но краем глаза Колька заметил, что в подвале находится еще кто-то. Он быстро повернулся и заорал от ужаса.

В углу головой вниз висел Борис. Он был обмотан серой веревкой. От неудобной позы лицо у него налилось кровью. Остекленевшие глаза смотрели невидящим взглядом на Мишкина.

– Борька! – завопил Коля, бросаясь вперед. Он стал дергать приятеля вниз, но веревка оказалась прочной. Тогда он подлез под этот страшный кокон, пытаясь поднять голову Веселкина повыше. Боря был слишком тяжелым, и Мишкин не смог держать его в таком положении слишком долго.

Он скинул на пол Сонькин рюкзак, быстро вытряхнул содержимое, вывернул все кармашки. В одном из них нашел перочинный нож.

– Морковкина, я тебя люблю! – завопил Мишкин, вынимая острое лезвие.

Ему пришлось несколько раз подпрыгнуть, прежде чем веревка поддалась, и Веселкин по стенке сполз на пол.

– Борян, – затеребил его Коля. – Проснись!

Просыпаться Веселкин не собирался. Он лежал, все так же бессмысленно глядя куда-то в потолок. Главное, что он был жив. Руки оказались теплыми, сердце еле-еле стучало.

– Борька, – снова затряс его Мишкин.

– Он не проснется, – раздался голос у него за спиной. – По крайней мере до утра.

Коля отпрянул в сторону, выставляя вперед перочинный нож. Около распотрошенного рюкзака на корточках сидел… Веселкин. В руках он держал последний пузырек со святой водой.

– Как странно – держать свою смерть, – пробормотал Борис, на свет разглядывая жидкость. – Наверное, то же самое чувствовал Кощей Бессмертный, когда брал в руки яйцо, в котором лежала игла.

Мишкин прыгнул вперед, но Борис оказался проворнее. Он взбежал по ступенькам, выскочил за решетку. Пока он бежал, фигура его потемнела. За решетку уже шагнул черный силуэт.

– Черный ученик! – воскликнул Коля. – Это все ты?

Черный силуэт сложил пальцы на руке пистолетом и сделал вид, как будто стреляет. Лампочка в подвале лопнула.

– Не люблю яркий свет, – произнес он, садясь на пол около запертой решетки. – На свету слишком много видно. А это не всегда хорошо.

– Как ты вошел в подвал? – Коля вдруг с ужасом понял, что все это время по коридору за ним ходил не настоящий Веселкин, а его двойник. – Там же было светло! А ты боишься света!

В ответ ему раздалось противное хихиканье.

– Глупенький, – вредным голоском проблеял ученик. – В шестом классе учишься, а такой наивный. Разве можно верить всему, что говорят?

– Тогда кто же ты? – Колька подергал решетку. Но на этот раз замок открываться не стал. – Я видел тебя, ты есть на фотографии класса и там тебя зовут Юлий Чернов.

– С чего ты взял, что это я? – расхохоталась темнота, и по кафелю простучали шаги. – Юлий… Что за мерзкое имя!

И тут Мишкина пронзила страшная догадка. Черный ученик не мог позировать для той фотографии! Фотография – это вспышка, это свет, а по его словам, от света у него появляются страшные ожоги. Да и учиться он не мог – класс всегда хорошо освещен, луна через окно ярко светит. Значит, либо это не он, либо он наврал и света совершенно не боится.

Стоп! Стоп! Стоп!

Мишкин опустился на ступеньку. Если он так легко принял облик Веселкина, то и под любого ученика 6 «Я» ему ничего не стоило подделаться. А в темноте он сидел, чтобы его никто не мог разглядеть. Чтобы никто не видел его настоящего лица!

Коля чувствовал, что еще чуть-чуть, и он все поймет. Эх, сюда бы Морковкину, она быстренько все разложила бы по полочкам.

Морковкина?

Некто третий, кого они видели и днем и ночью, кто не меняет свое обличье и при свете дня остается самим собой! Двое – это Маргарита и директор. Но не они все это начали. Был кто-то, кто пришел сюда первым.

И им был черный ученик!

В кабинете директора Колька решил, что это Эдик.

Явился с кладбища – раз. Слишком хорошо знает местные дела – два. Сговорился с Маргаритой – три. В последний момент переметнулся на сторону темных – четыре. И наконец, остается скелетом и днем и ночью! Это был главный аргумент. Именно поэтому Мишкин выплеснул на покойного Зайцева драгоценную жидкость. Но сделал он это, как оказалось, зря. Вода не только не подействовала! Она предназначалась не для него!

Ой, дурак он! Дурак! Не зря ему по математике двойки ставят. Совсем соображаловка не работает!

Святую воду нужно было выливать на голову сидящего рядом лже-Бориса. А теперь и на него управы нет. Крест остался в кабинете директора, последний пузырек пропал безвозвратно.

Эх, пришла бы эта мысль ему раньше! Дело можно было считать законченным! А теперь сидеть ему в этом подвале, пока все не соберутся. И тогда уже его не спасет ничего.

И как он сразу не смог догадаться?

А как тут узнаешь? Ведь этот черный оборотень поначалу в помощники набивался, подсказывал, что делать, целую легенду про выпитую душу сочинил. Про Маргариту с директором сказал. Зачем это ему понадобилось?

Мишкин забегал по темному подвалу, надеясь, что от этого голова начнет лучше думать.

Ну, конечно! Он отвлекал внимание от себя! Надеялся, что, увлекшись борьбой с учителями, они ни за что не выйдут на него.

Коля глянул на свои часы. Девять. До двенадцати (а именно во столько, по его мнению, должны начинаться все темные дела) еще три часа. За это время он сойдет с ума в этом жутком подвале рядом со спящим Веселкиным!

Мишкин на всякий случай еще раз дернул решетку. Замок держал крепко.

По коридорам прокатился смех.

– Смейся, смейся, – прошептал Коля, спускаясь обратно в подвал.

Лопнула только одна лампочка, в маленьком предбанничке, посередине которого сейчас было разбросано содержимое Сонькиного рюкзака. За дверью были две раздевалки, мужская и женская. Коля включил везде свет и, к своему великому удивлению, в одной из раздевалок на лавке нашел сторожа. Тот крепко спал, подложив под голову телогрейку, и от включенного света просыпаться не собирался – только посопел, удобней устраиваясь на своем жестком ложе. Под рукой у него что-то звякнуло.

Ключи!

Точно! У сторожа должны быть ключи! Если не от всех кабинетов, то уж от входных дверей точно.

Мишкин на цыпочках подошел ближе, несмело ощупал сложенную телогрейку. Если ключи где-то и находились, то они были глубоко запрятаны. Пришлось запускать руку внутрь. Коля низко склонился над дедом и только сейчас заметил, что на него внимательно смотрят.

Внутри у него все оборвалось. Он замер, затаив дыхание.

На него глядел мутный красный глаз сторожа. Но взгляд был совершенно бессмысленным.

Дед закряхтел, переворачиваясь на другой бок. При этом телогрейка развернулась так, что вверх вылез карман с торчащей из него связкой.

К замку подошел только четвертый ключ. Коля как можно бесшумней открыл решетку и обернулся. Он специально оставил свет – если кто-то сюда заглянет, то решит, что их будущая жертва отсиживается в светлых раздевалках. Бориса он тоже перетащил туда – поближе к сторожу и свету. Ничего, с рассветом он их выпустит отсюда.

Если этот рассвет для него настанет…

За его плечами снова был Сонькин рюкзак. Сам не зная зачем, он собрал все вещи и водрузил заметно полегчавшую ношу себе на спину. Этот рюкзак не раз спасал его. Может, пригодится еще зачем-нибудь.

Портреты опять были выставлены вдоль стены – неугомонный черный ученик готовился к своей последней ночи.

Коля опять собрал всех вместе и для верности затащил в подвал – здесь их искать не будут.

К директору идти не имело смысла – ничего, кроме ругани, от него не услышишь. Эдик тоже оказался вне игры. Его дело теперь ждать, чем все закончится.

Оставался класс и учительская.

Мишкин стал подниматься по ступенькам.

Второй этаж был темен и пуст. За окнами здесь бушевал ливень. Третий этаж тоже поначалу казался безлюдным. В кабинете, где обычно учился 6 «Я», никого не было. Журнал – у директора, учителей еще нет, собираться незачем.

А вот в учительской кто-то был. Дверь была приоткрыта, оттуда несло паленым.

Коля глянул в щелочку.

По центру, как и в первый раз, горело три факела в треножниках. Кресла были расставлены полукругом. У одного из треножников кто-то стоял.

На звук приоткрывающейся двери он обернулся. На Мишкина глянули грустные совиные глаза историка.

– Королева задерживается, – печально произнес Николай Сигизмундович, щелкнув клювом. – Я жду, жду, а никого нет.

– Никого и не будет, – хрипло ответил Колька, бесцеремонно входя и плюхаясь в первое же кресло.

– Как не будет! – взмахнул руками-лапками учитель. – Сегодня же такая ночь! Последняя!

– Праздник отменяется, – оборвал его восклицание Коля. – Ветер на улице, погода нелетная, метлы в воздух не поднимутся.

– Да? – совсем скис историк, кутаясь в джинсовую курточку. – Что же теперь делать?

– Будем переписывать заново историю этого места! Как сделать так, чтобы здесь больше никто не собирался?

– Это невозможно, – из совиного горла Николая Сигизмундовича вырывались заунывные гортанные звуки. – Оно проклято многие-многие века назад. Еще в то время, когда здесь построили первую школу. Ученики злились на учителей, учителя – на учеников. Так родилась взаимная ненависть. Она впиталась в землю на много-много метров вглубь. Это история…

– А мне говорили, что учителя любят свою работу, – растерялся Мишкин. Он никогда не думал, что дело могло зайти так далеко.

– Любят, – согласился историк. – А некоторым даже нравится учиться. Но все-таки нелюбви здесь больше. Проклятье действует слишком давно, и изменить ничего нельзя.

– Как же так – вы все знаете, но ничего не делаете! – возмутился Коля, копаясь в рюкзаке. Он надеялся найти там подходящую для этого момента вещь. Но в руки упорно лезла коробка из-под бутербродов с остатками курицы.

– А мы ничего не знаем. – Казалось, еще чуть-чуть, и историк от горя нырнет в огонь. – Это все ночь и полнолуние. Тьма! Больше ничего! Но ты не зря пришел. – Желтый круглый глаз лукаво глянул из-под бровок-перышек. – Сегодня заканчиваются третьи сутки, и все будет свершено. Проклятие держится, пока ему каждое полнолуние приносят жертвы. Без этого сила проклятия ослабевает!

Коля на секунду поднял глаза от рюкзака.

– Кто же это швыряется такими проклятиями?

– У него нет имени, – торжественно произнес Николай Сигизмундович. – Он живет вечно. Он – сама тьма. Мы его зовем Господином!

– Как много слов! – проскрипело от входной двери. – Я польщен.

Коля крутанулся вместе с креслом.

В дверях стояло жуткое существо, длинное, черное, изломанное, похожее на многоступенчатого толстого жука-палочника. В одной из многочисленных лапок Господин сжимал хорошо знакомый пузырек.

Коля хотел вскочить и бросить что-нибудь в это чудовище, но взгляд глубоких зеленых глаз приковал его к креслу.

Существо прошелестело ножками по паркету, добралось до окна, распахнуло штору. В учительскую заглянула огромная луна. За ней лил дождь, ветер кружил сорванные листья.

Пузырек остался на подоконнике. Бывший черный ученик медленно развернулся.

Мишкин сидел в кресле, безвольно опустив руки, – в одной у него была зажата банка с курицей, в другой лямка рюкзака. С его лица медленно сбегали все краски. Он бледнел. Кожа становилась прозрачной как стекло.

– Все правильно… Все так и должно было быть, – нежным, бархатным голосом произнес Господин. – У меня нет имени. У меня нет возраста. Я сам порождение проклятия. Я тот ученик, который первый раз сказал: «Ненавижу учителей!» Я тот учитель, который сказал: «Ненавижу учеников!» Эта ненависть взаимна, и она существует всегда. Бывают, правда, исключения. Но они так редки. – Он уселся рядом с Колиным креслом, зеленые глаза ласково посмотрели на замершего мальчика. – Когда-то давным-давно здесь построили школу, в ней учились скверные ученики и работали плохие учителя. Однажды школа сгорела, а ненависть осталась. Место это поросло черным бурьяном, дремучим лесом, ядовитой осокой. Здесь селились лешие и упыри, сюда прилетали ведьмы, чтобы купаться в огне ненависти, набираться сил и приносить свои жертвы. Глупые люди снова построили здесь школу. – Господин закашлялся, рот его изогнулся, изображая улыбку. – Недалекие людишки. Они сделали это место еще сильнее – каждая контрольная, каждый опрос прибавлял нам силы. Если бы ты знал, какие слова вы друг про друга говорите! Это смешно! – Он помолчал, грустно глядя в окно. – А кто виноват? Скажешь, темная сила? Нет! Люди! Да-да! Вы сами все сделали! – Существо помолчало, с хрустом перебрало лапками. – Собрать класс – идея Маргариты. Ей хотелось учить тихих, прилежных детишек. Не волнуйся, ты туда попадешь. Журнал заполнен.

Перед Господином появилась тетрадь в ярко-оранжевой обложке. В списке учеников под номером «27» значилось «Мишкин Николай», и уже стояла первая четверка. По географии. Здесь же была фотография класса. С Мишкиным в первом ряду.

– Как он великодушен, – тихо вздохнул историк.

– Три дня – тоже ее идея, – все так же медленно объясняло существо, противно жуя губами, на которых проступали корявые отростки-усики. – По мне – надо было делать все сразу, в первый же день. Но ведьмам нужно развлекаться. Тем более таким хорошеньким!

Последние слова он произнес торжественно. По учительской прокатился сквозняк, вздрогнул огонь в треножниках, по полу потянуло промозглой сыростью. От окна отделилась тень. Посередине комнаты она превратилась в географичку.

Выглядела она великолепно – черное облегающее платье подчеркивало изящную фигуру, темные волосы короной стояли вокруг ее головы, темные глаза сияли.

– Королева! – бросился к ней Николай Сигизмундович.

Маргарита Ларионовна царским жестом отстранила его от себя.

– Какие новости, мой Господин? – весело спросила она. – Он здесь?

Существо хвостиком развернуло в ее сторону кресло с Мишкиным.

– И он еще надеялся от нас уйти, – ухмыльнулась географичка. – Шесть лет в школе, а не знает, что от учителей скрыться нельзя. Заканчивай свое дело, – повернулась она к своему Господину. – И я начну урок. Ученики собрались. Не будем их заставлять ждать.

Существо медленно обогнуло кресло.

– Это не займет много времени, – прошептал он, приближаясь к Колиному лицу.

Зеленые глаза заполнили весь окружающий мир.

– Проклятие, прими свою жертву! – прокричал он, разевая пасть.

Пахло из этой пасти ужасно.

Мишкин все видел, все слышал, все чувствовал, но ничего сделать не мог. Он растворился в зеленых глазах. Его душой потихоньку овладела черная ненависть. Ему хотелось крушить и убивать все вокруг. Но силы на это не было. Поэтому злоба кипела у него внутри.

– Еще! Еще! – подзадорило его существо. – Пусть гнев вытеснит из тебя душу. Пусть она выдавится, как зубная паста из тюбика. И я ее съем.

Коля уже чувствовал, как немеют пальцы, как холодеет затылок. Господин все ниже и ниже склонялся к его шее. От его дыхания распространялся смрад, становилось нечем дышать. От этого ненависть в его душе росла быстрее. Теперь он ненавидел не только учителей, но и родителей, которые бросили его на произвол судьбы в самый ответственный момент; друзей, которых не оказалось рядом, когда они были нужны; спорт, который не смог ему помочь в решающую минуту. И наконец, весь мир, который спит сейчас спокойно, в то время, как он, может быть, самый ценный человек на всей планете, должен гибнуть из-за них. Из-за того, что в детстве кто-то из них не любил ходить в школу.

В голове вертелось еще много всяких мыслей. Неожиданно все это прервалось. Раздражение ушло из него.

«Чего это я разошелся? – подумал он. – Все не так уж и плохо. Учиться тоже иногда бывает интересно. А учителя – очень даже веселые люди». С этой мыслью Мишкин попробовал скосить глаза на историка, который всегда был хорошим человеком.

В это время за его спиной раздался грохот. В поле зрения появилась Маргарита, распластавшаяся в стремительном полете. Вздернутой вверх рукой она задела своего Господина по голове, и они вместе покатились на пол.

– Ты что на ногах не стоишь? – прошипело существо, приподнимаясь.

– Я споткнулась, – плаксиво ответила географичка, потирая ушибленный бок.

С другой стороны Мишкин услышал еле различимые шаги, и Повелитель тьмы тут же подпрыгнул на месте от сильного тычка.

– В чем дело? – завертелся он на месте. – Кто посмел?

Коротким хвостиком он за что-то зацепился.

– Кто здесь? – нырнул он под Колькино кресло.

Но тут сзади к нему забежал потрепанный левый ботинок и от души пнул в бок.

– Ай! – воскликнул Господин, вскакивая и стукаясь головой о дно кресла.

Этот удар немного оживил Мишкина. Он смог встряхнуться, освобождая голову от тяжелых мыслей. Заодно он успел разглядеть, что Николай Сигизмундович склонился над Маргаритой, помогая ей подняться, а правый ботинок забегает с другой стороны, чтобы тоже ударить Господина в бок.

Колька улыбнулся. «Вот что значит – хорошая обувка», – ласково подумал он. По телу пробежала дрожь, руки почувствовали легкое покалывание – к нему возвращалась способность двигаться. Кожа его потеряла хрустальную прозрачность, на бледных щеках появился легкий румянец.

Он приподнял коробку с курицей и, как только показалась голова разъяренного существа, запустил в распахнутую пасть недоеденным Сонькиным завтраком. Господин поперхнулся им, снова исчезая под креслом.

Мишкин быстро перещупал кармашки рюкзака. Под руку попалась, казалось, самая бесполезная вещь, какую только можно придумать поздней осенью, – темные очки. В них были вставлены светоотражающие зеленоватые стекла, такие, что если в них посмотришься, то увидишь себя, как в зеркале. Коля тут же посадил их на нос, уставив на вновь поднимающееся существо зеркальные стекляшки.

Сквозь очки Повелитель тьмы теперь выглядел забавно – эдакое жуткое страшилище в радужных зеленых переливах.

Прожевав курицу и выплюнув банку, монстр уставился на свое отражение в очках.

– Это что такое? – прошипел он, отшатываясь.

Видимо, взгляд его зеленых глаз отразился от стекла и вернулся обратно хозяину.

– Маленький змееныш! – завопил Господин, кругами бегая вокруг. Попавшие под его ноги ботинки полетели во все стороны. – Я тебя уничтожу! Я тебя испепелю!

Но пока угрозы оставались угрозами. Мишкин подобрал под себя ноги, чтобы их ненароком не растоптали.

– Маргарита! – закричал Господин. – Бери его, он твой!

Этих слов для географички было достаточно. Всегда спокойная Маргарита Ларионовна радостно взвизгнула, прыгнув вперед. Но тут снова подсуетились ботинки. Левый взлетел вверх, преграждая ей дорогу, отчего ведьма кувыркнулась в воздухе, головой врезаясь в спинку кресла.

От удара Мишкина выбросило на пол, и он чуть не потерял свои очки. К Маргарите вновь кинулся Николай Сигизмундович, горестно взмахивая лапками и щелкая клювом. Но ему под ноги попался правый ботинок, и, вместо того чтобы поднимать свою королеву, он свалился на нее сверху.

– Ну что, что такое? – выл Повелитель тьмы. – С одним паршивым мальчишкой разобраться не можете! – Изо рта у него выскочил длинный язык. Им он попытался дотянуться до Колькиных очков. – Немедленно сними эти стекляшки! – в ярости закричал он. – А то я тебя сожру вместе с ними! – И он угрожающе щелкнул челюстями.

– Сожрет, – как эхо подтвердили от двери. – Он может.

В дверях собрался весь 6 «Я» класс. Призрачные фигуры топтались у входа, пытаясь протиснуться вперед – в узкую дверь все желающие не помещались.

– Дети, немедленно в класс! – воскликнула Маргарита, пытаясь привести в порядок свои взлохмаченные волосы. – Урок сейчас начнется. Николай Сигизмундович, займитесь ребятами.

Но историку не так-то легко было выполнить это поручение. Скачущие вокруг него ботинки мешали подняться. Скрюченные пальцы Маргариты цеплялись за учителя, возвращая его обратно на пол.

В толпе призраков послышалось хихиканье.

– Не сметь! – гаркнул Господин, поворачивая свою голову к двери. – С вами я потом разберусь!

Он лапкой наступил на грудь Мишкина, который пытался заставить свои руки и ноги действовать слаженно. Получалось это плохо – Коля только беспомощно извивался на полу, не в силах встать.

– Лежать! – приказало ему существо. – Теперь ты будешь моим ужином.

– На ночь есть вредно! – вспомнил Мишкин одну из заповедей спортсменов.

В ответ раздался дружный хохот класса.

И тут Колька перестал дергаться. В школе, кроме смеха, слышался еще один звук.

Где-то далеко разбили стекло, с мелодичным звоном посыпались осколки. А потом раздался такой удар, что школа вздрогнула от подвала до крыши. Даже луна за окном как будто бы покачнулась.

И в ту же минуту фигуры у двери полетели во все стороны. Выпадая из лунного света, они растворялись в воздухе.

Нечисть в учительской замерла, повернув головы к выходу.

– Сонька! – из последних сил выдохнул Мишкин, не видя, но догадываясь, что так шумно в школу войти может только один человек – Сонька Морковкина.

– Колясик, ты там? – тяжело отдуваясь, спросила девушка. – Держись, я уже иду!

Последний ряд учеников во главе с очкастым Краскиным сам прыгнул в темноту, и на пороге появилась разъяренная Морковкина. Она мгновенно оценила ситуацию.

– Только в глаза ему не смотри! – предупредил Колька.

– А что на него смотреть? – в азарте воскликнула Сонька, уворачиваясь от налетевшего на нее Николая Сигизмундовича. Историк окончательно превратился в огромную сову, только длинные ноги выдавали в нем человека. На лестнице раздался грохот – не удержавший в воздухе свое массивное тело историк кувыркнулся на ступеньках.

– Ну, кто у нас тут еще? – обернулась Сонька.

Перед ней во весь свой рост встала Маргарита.

– Заклинаю огнем, ветром, водой и землей! – торжественным голосом начала она. – Призываю все силы этого места! Собираю всю злобу этих кабинетов! Остановись!

На все эти слова Морковкина только пожала плечами. Твердокаменную Соньку не брало никакое заклинание.

– Мадам, – сказала она, шагнув к географичке. – Вам плохо?

Маргарита быстро глянула на свои расставленные руки, видимо, ожидая, что между ними сейчас должна промелькнуть молния. Но искры из ее рук не сыпались. Она возмущенно хлопнула в ладоши.

– Я еще вернусь! – прошипела она, превращаясь в кошку.

– Брысь отсюда! – прикрикнула на нее Сонька, топнув ногой.

– Так, так, так, – ласково усмехнулся Господин.

Длинным телом он задвинул Мишкина к себе за спину. Там уже валялись растерзанные ботинки – шнурки из них были вырваны, подошвы надорваны.

– Хорошо, – кивнул бывший Юлий Чернов, заходя к Соньке сбоку и внимательно рассматривая ее. – Здоровое чувство юмора, хороший аппетит… Что еще нужно для столь юного создания?

Сонька медленно шла вдоль стены, не выпуская Господина из поля зрения.

– Где ты только, Колясик, отыскал такое чудовище? – с сарказмом в голосе поинтересовалась она. – Вечно тебя тянет в самые сомнительные места.

– Это не я, – пытался защититься Мишкин. – Он сам на меня вышел.

Господин громко хмыкнул, как бы говоря: «Это еще неизвестно, кто на кого вышел». Теперь он пытался так повернуться к Морковкиной, чтобы заглянуть ей в глаза. Но Сонька не давалась. Облик у нее сейчас был самый боевой. В мокрой пижаме и тапочках (в таком виде она и сбежала из больницы), с воинственно торчащими во все стороны волосами, с азартно горящими глазами.

Увидев такое, Колька и сам приободрился. Он силой заставил себя встать. Бывший черный ученик повернул в его сторону голову. В ту же секунду Морковкина ринулась в бой.

Она наносила самые сокрушительные удары, ее кулаки мелькали с бешеной скоростью. Но Повелителю тьмы ничто не наносило вреда. Он изгибался, складывался, уворачивался.

– Глупышка, дурашка, – наконец, хихикнул он. – Кто же против меня силой действует?

Сонька остановилась, переводя дух.

– А как надо? – весело спросила она, оглядывая учительскую. – Подскажи, может, у меня получится!

– А вот так! – завопил Мишкин, подхватывая треножник и вываливая на голову Господина горящие угли. – Погрейся, слизняк!

Существо завопило, извиваясь. Его тело стало красным.

– Ну, все! – ахнуло оно, начиная распухать.

– Остынь! – хором воскликнули ребята, одновременно с двух сторон толкая его к окну.

Господин потерял равновесие, откинулся назад, спиной пробил окно и вывалился наружу.

Луна предусмотрительно отъехала в сторону, пропуская падающее тело.

Оказавшись на земле, существо сразу же вскочило, разразившись гневным ревом. Неожиданно рев смолк. Бывший черный ученик, великий Господин, Повелитель тьмы в облике жука-палочника опрокинулся назад. Асфальт под ним раскололся. Из образовавшейся щели вверх полезли темные деревья вместе с горбатым пригорком. Но и эта земля его не удержала. Треснув, она пропустила бьющееся в конвульсиях тело глубже. Из расщелины раздался вой, взвился легкий дымок.

На улице стало быстро темнеть. Луна скрылась за тучами. Дождь прекратился. Вместе с тучами в разные стороны бросились темные тени. Всплеснулся и погас демонический хохот.

Трещина с чавкающим звуком закрылась, бугорок скукожился, на него снова набежал асфальт.

– Еще как подействует, – с азартом прокричала Сонька, стуча правым кулаком о раскрытую левую ладонь. – Чтобы карате да не подействовало!

Мишкин медленно стащил с себя очки.

На подоконнике около разломанной рамы лежали остатки пузырька. От удара стекло лопнуло, и вся жидкость вылилась за окно, догнав чудовище уже на земле. Именно из-за этого, а не из-за падения, странное существо, средоточие ненависти и злобы, погибло.

– Я вернусь, – ахнуло из-под земли.

– Конечно, вернешься, – радостно поддакнула ему Морковкина. – Куда ты денешься? – Она повернулась к Мишкину. – Может, вслед за ним еще и журнальчик выкинуть? – спросила Сонька, наклоняясь к тетрадке в ярко-оранжевой обложке.

– Стой! – воскликнул Колька.

Он опередил девушку и первым схватил журнал.

В правом верхнем углу фиолетовыми чернилами жирно было выведено «6 А».

– Ну что, заберешь? – нахмурилась Сонька. – Ты же за ним три ночи назад приходил.

– Пускай здесь остается, – решил Колька, кладя журнал в стопочку с другими журналами. – Что-то мне не хочется с ним связываться. Я лучше учебник лишний раз прочту, чем эту оранжевую обложку у себя дома еще раз увижу.

– Что тут у вас? – раздался за спиной до боли знакомый голос.

В двери торчала блестящая черепушка Эдика. Увидев Соньку, он сразу же вынул изо рта сигарету.

– Все! – воскликнул он, поднимая вверх руки. – Бросаю курить и начинаю любить всю живность на этой планете.

– Гад ты все-таки, Емельяныч, – буркнул Мишкин, собирая разбросанное содержимое Сонькиного рюкзака.

– А что вы хотите? – покойный Зайцев был невозмутим. – Мы, мертвые, всегда помогаем нашим собратьям из темного мира. Ты сам попробовал бы отказаться, когда на тебя в упор смотрят эти жуткие зеленые глаза…

С этим Колька спорить не стал.

– Ты свою могилу сам найдешь или тебя проводить? – с угрозой в голосе спросила Морковкина, начиная вновь разминать кулаки.

– Я все сам сделаю! – тут же отступил скелет. – Не надо меня разбирать по косточкам… – Он шагнул в темный коридор. – Ну что за жизнь! – переступив порог, стал жаловаться он. – Помер – и тут покоя нет. Я к ним со всей добротой, со всей искренностью! А они! Лишь бы ругаться да шпынять меня! А что я сделал? Я же помогал, я же подсказывал…

Причитания покойного Зайцева еще долго раздавались в гулких коридорах притихшей школы.

– Ну а ты чего смотришь? – накинулась Морковкина на замершего от удивления Мишкина. – Поделись курточкой, мне холодно! И пошли отсюда! Тебе завтра в школу вставать!

Колька засуетился, сдернул с себя куртку, попытался засунуть ноги в растерзанные ботинки, которые больше не проявляли признаков жизни, долго шарил по карманам в поисках ключей, никак не мог попасть рукой в лямку рюкзака.

Но тут тишина коридоров была нарушена.

«Бом», – прокатилось по школе.

«Бом», – отозвались стены.

«Бом», – звякнули стекла.

«Бом», – шевельнулись занавески.

«Двенадцать», – догадался Мишкин, но на всякий случай досчитал гулкие удары до конца. С двенадцатым школа ожила. Зашептали полы, забормотали окна, вздохнули исписанные тетрадки с контрольными и сочинениями. От одной лестницы до другой пронеслась волна шорохов.

Мишкин первый побежал к выходу. За ним протопала Морковкина.

– Это проклятие, – на ходу кричал Колька. – Оно требует жертвы. В голодном виде спать не ложится. Вот вредное создание.

Школа сотрясалась.

На первый этаж ребята летели уже кубарем.

– Я за Веселкиным, а ты – к выходу, – скомандовал Мишкин, перекидывая Соньке ее рюкзак.

Борька сидел на полу в мужской раздевалке, без остановки тряся головой.

– Ничего не понимаю, ничего! – бормотал он сам себе, руками ощупывая лицо. – Ничего не понимаю, – снова повторил он.

На звук Колькиных шагов он даже не повернулся.

– Бежим! – дернул его за собой Мишкин.

На пороге женской раздевалки показался заспанный сторож.

– Кто тут опять? – начал он, но ребята уже прошмыгнули к лестнице. Борис с трудом переставлял ноги, то и дело спотыкаясь.

Морковкина ждала их у разбитого окна.

– У школы есть и другой выход, – крикнул Колька, пробегая к двери. Трясущимися руками он стал подбирать ключ.

Здание содрогалось все сильнее и сильнее. Кто-то невидимый ахал и стонал, колотя кулаками по стенам.

– Чего это у вас тут происходит? – спросил Борька. Со сна он плохо соображал, где находится.

– Тут одного кента без ужина оставили, – отозвался Мишкин, роняя связку на пол.

В дверь стали ломиться с улицы.

– Отойди! – раздался Сонькин окрик.

От следующего удара верхние петли вылетели из косяков. В дверном проеме показалось раскрасневшееся лицо Морковкиной.

– Иногда удобней выходить и через окно, – зло прокричала она.

Вдвоем они перетащили Веселкина через завал и бросились к выходу.

Створки ворот стучали одна об другую, словно хотели захватить беглецов и каждого перекусить пополам. Пришлось снова лезть через решетку.

Как только они выбрались за территорию школы, уханье стало стихать, здание вздрогнуло последний раз и замерло, тучи медленно наползли на него, скрывая от людских глаз.

– Спрятался, – удивленно пробормотала Сонька.

– Обиделся, – предположил Колька.

– Может, пойдем отсюда? – позвал приятелей Борис. – Холодно что-то.

– А пошли ко мне! – воскликнул Мишкин. – У меня никого. Родители только завтра будут.

– Ни за что! – хором отозвались Веселкин с Морковкиной.

– Знаем мы, как у тебя никого не бывает! – поддакнула девушка. – Опять какое-нибудь привидение под кроватью прячешь. Вот что, Колян, – она доверительно склонилась к нему. – Учи географию и кончай всякой ерунды бояться. Понял меня? – с угрозой в голосе спросила Сонька.

– Понял! – тут же отозвался Колька, отступая назад. – Тогда до завтра.

Морковкина последний раз внимательно посмотрела на него, поплотнее запахнулась в куртку и пошла, шлепая старыми тапками по голым пяткам.

Мишкин глянул в ту сторону, где вот уже многие годы стояла его школа, ничего интересного не увидел и тоже побежал домой. Для него все эти кошмары закончились. А в будущем он надеялся, что больше такого с ним не приключится. Ведь стоит только засесть за учебники…

Эпилог

Утром Колька долго заставлял себя проснуться.

– Никол, вставай! – наконец позвал мамин голос.

От удивления Мишкин не только глаза открыл, но и выбежал на кухню, на ходу натягивая штаны. Здесь в красивом красном переднике стояла его мама. Вкусно пахло жареными котлетами. Из ванной слышалось жужжание папиной электробритвы.

– Вы чего это? – недоверчиво покосился он на сковородку. – Вы же в театре должны быть. А потом в гостях…

– Можем мы хотя бы раз в году проводить сына в школу, – радостно пропела мама, пододвигая к Кольке чашку с пахучим чаем. – Сколько можно работать?

– Ма, я там компьютер…

– Ничего страшного, – улыбнулась мама. – С кем не бывает? Только в следующий раз, когда надумаешь мыть полы, не выливай всю воду на пол. Или хотя бы перед этим подними клавиатуру повыше.

Мишкин кивнул, отхлебывая чай. Все было замечательно, и от этого хотелось любить всех, особенно родителей и учителей.

Еще больше его удивила школа. После дождя она была вся как свежевымытая, со сверкающими стеклами. Дверь стояла на месте, окно не разбито, в учительской царил полный порядок.

Коля с опаской переступил порог школы.

– Как дела, шестой «А»? – громко спросили у него над головой.

Перед ним стоял Николай Сигизмундович и весело улыбался.

– Что, Мишкин, скоро каникулы? А даты жизни Ивана Грозного так и не выучил, – напустил на себя суровый вид историк, но тут же снова улыбнулся. – Это я так, – проговорил он, идя дальше. – Шучу!

И портреты висели на своих местах.

– Вы слышали? – вдруг пронеслось по коридорам.

– Не может быть! – ахали девчонки.

– Такого не бывает! – качали головой учителя.

– Я сейчас все объясню, – постучала указкой по столу Маргарита Ларионовна. – Жеребцова, убери зеркало. В следующей четверти к нам придет учиться новый класс, шестой «Г». А вместе с ними несколько учителей. – Она вновь стукнула указкой. – Овчаренко, хватит паясничать! Что же это за хулиганы у меня тут учатся! Дима, убери скелет с парты!

– А почему целый класс? – спросил задумчивый Кувинов. – Так не бывает.

– У нас бывает все, – вздохнула географичка. – Учителя что-то не поделили с директором и ушли из своей школы вместе с учениками. Нам бы такую солидарность! Овчаренко! Я кому сказала, убери скелет!

– А как учителей зовут? – вдруг спросил Мишкин.

– Всех я не знаю, – посмотрела на него Маргарита Ларионовна. – Знаю только одного. Его фамилия Чернов, Юлий Жукович. Все, а теперь послушайте, у кого какие отметки в четверти.

Учительница прошла к своему столу, открыла журнал. Перед Колькиными глазами вспыхнула ярко-оранжевая обложка. В верхнем углу лиловыми чернилами было написано… 6 «Я».

Коля протер глаза. Обложка сверкнула еще раз. Теперь там было написано 6 «А». Впрочем, с его последней парты…

Овчаренко глянул на Мишкина через плечо. В его руке качнулся небольшой брелок – белая фигурка скелета.

«Нужно Эдику эпитафию придумать, – вспомнил Колька. – Что-нибудь такое – „Спи и никогда не возвращайся, дорогой друг“. Впрочем, Емельяныч ничего другого и не заслужил».

– Замолчали! – географичка вернулась к доске. – Я начинаю.

Когда она повернулась, Мишкину показалось, что в складках ее длинного платья мелькнул черный пушистый хвост.

Хотя, может быть, ему все это действительно только показалось.