/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary

Бремя прошлого

Элизабет Адлер

Красавица Лилли Молино всю жизнь стремилась быть любимой. Но для многих мужчин встреча с ней оказалась роковой. Она разбивала семьи, сеяла раздор и ненависть. Наконец Лилли решает начать новую жизнь, навсегда связать свою судьбу с достойным человеком. Сумеет ли она избавиться от бремени прошлого и найти тот единственно верный путь, который ведет к счастью?

1993 ruen Г.Карпинский51e2bcf5-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Elizabeth Adler Present Of The Past en Roland FB Editor v2.0 09 January 2009 OCR: Dinny; SpellCheck: Somiko 10fe568b-2f7f-102c-baaf-af3a14b75ca4 1.0 Бремя прошлого Олма-Пресс, Вагриус Москва 1996 5-87322-351-3, 5-7027-0435-5

Элизабет Адлер

Бремя прошлого

Понять жизнь можно лишь оглянувшись на прошлое, но жить должно лишь глядя вперед.

Серен Кьеркегор

1

Это рассказ в равной мере, как о прошлом, так и о настоящем. Мне, в конце концов, приходится согласиться с тем, что я уже старуха. Хотя если бы кто-то из вас осмелился назвать меня «старой Моди Молино», я, вероятно, спустила бы на вас собак – далматинов, забившихся за моей спиной в это большущее старое кресло, словно две огромные пятнистые подушки. Оставим вопрос о возрасте и не будем больше к нему возвращаться. Я не считаю себя старухой; я так долго скрывала свои годы, что теперь и сама не могу вспомнить в точности, сколько мне лет. Правда, Вероломная Бриджид, что работает на кухне, постоянно напоминает мне о моих годах.

– Как вы можете говорить Джорджи Патмен, что вам всего семьдесят? – спрашивала она еще вчера. – Ведь он знает, что на десять лет моложе вас!

– Скрывать возраст – это привилегия женщины, – смеясь, ответила я, хотя, должна признаться, покраснела при этом от стыда.

Кстати говоря, теперь она мой хороший друг. Мы родились примерно в одно и то же время, она еще молодой поступила на работу в Большой Дом, и с тех пор мы не разлучались. Вы хотите знать, почему ее называют Вероломной? Это имя ей дали в деревне в дни ее ранней молодости. Она была красивой девушкой, крупной и полногрудой, и порхала от одного мужчины к другому, но замуж так ни за кого и не вышла. Я считаю, что виной этому была ее повадки уличной девки.

– Типун вам на язык, мадам, – кричит она на меня, когда я поддразниваю ее таким образом, – все знают, что это клевета! Я никогда не была уличной девкой, как вы говорите. И даже совсем наоборот.

И в этом она, пожалуй, права.

В девичестве я не отличалась красотой, даже назвать меня «хорошенькой» было бы сильным преувеличением. Я была похожа на мать, Сил Молино, – невысокая, худая и рыжая, с лицом шкодливой кошки; мой слишком громкий смех всегда вызывал недовольство отца. Мою жизнь отравляли веснушки. За исключением, правда, того времени, когда в двадцать лет я встретила Арчи, который любил их пересчитывать. Ах, это могло оказаться опасной игрой, скажу я вам! Хотя, может быть, об этом и не следовало бы говорить. Мама всегда учила быть благоразумной, уметь вовремя замолчать, но мне это никогда не удавалось, да и теперь я не намерена менять свои манеры.

Вы можете спросить: а как я выгляжу теперь? По правде говоря, в моей внешности мало что изменилось. Такая же худая, костлявая, с пронизывающими голубыми глазами и по-прежнему рыжими, но теперь крашеными волосами; может быть, чересчур моложавого вида, но это мне нравится. Я всегда выхожу на улицу в своей любимой черной широкополой фетровой шляпе «Джек Йетс», а поскольку я, как большинство ирландцев, помешана на лошадях, на мне обычно надеты бриджи для верховой езды – «джодпуры» образца тридцатых годов, широкие на бедрах и суживающиеся книзу, – и красный жакет, вроде охотничьего камзола, правда, выгоревший и расползающийся по швам, но если уж мне, черт побери, приходится быть старой, то и одежда должна быть мне под стать. Мои узкие башмаки не теряют своего изящества. Они были сшиты самым знаменитым сапожником в Лондоне. О, в те времена у Молино все было самое лучшее.

И мы никогда ничего не выбрасывали. У меня сохранились все платья, которые я когда-либо носила, за исключением разве что самых любимых, заношенных до дыр. В моем гардеробе, если прогнать оттуда рыжую кошку Клару, пристроившую там своих котят, можно найти подлинные творения Шанель тысяча девятьсот тридцатого года и Диора – тысяча девятьсот сорок седьмого. А если еще порыться, то можно наткнуться на модели от Скьяпарелли, на мамины платья от Пуаре и Дусч, от Вьоине. Там и сейчас висят шедевры Форчуни и даже Фэса и Уорса, и мне нравится порой все это надевать. Мы здесь по-прежнему переодеваемся к обеду. Знаете, должен же кто-то сохранять обычаи старины.

То же самое происходит и с этим домом, Арднаварнхой. Каким бы обветшалым ни выглядел, он остается самым очаровательным домом, в который когда-либо ступала моя нога.

Высокие окна со створчатым переплетом распахнуты настежь, впуская тепло последних лучей вечернего солнца вместе с едким дымом от торфа, выползающим из печных труб. Парадная дверь, выполненная в георгианском стиле, обрамлена с обеих сторон высокими узкими окнами и увенчана веерообразным окном в виде раковины. Она постоянно широко раскрыта для друзей – это отчасти объясняет, почему в ирландских сельских домах бывает довольно холодно.

Я всегда воспринимала Арднаварнху как драгоценный камень, упакованный, как подарок, в зеленый шелк: со всех сторон дом был окружен лужайками и кустарником, а за ними поднимались поросшие деревьями склоны холмов. Справа, за седловиной между двумя холмами, чуть виднелось море.

Стены в доме были оклеены выцветшими обоями, когда-то цвета нильской воды, обивка мебели тоже порядком потрепалась. Здесь ничего не менялось с сороковых годов, когда у мамы кончились деньги. Но в доме все еще сохранились следы былого величия: выигранные на конноспортивных праздниках серебряные кубки, которые давно пора было почистить, стояли на серванте рядом с шейкерами и георгианскими серебряными ведерками для льда. Дубовые полы покрыты потертыми персидскими коврами, а в громадных китайских вазах стоят засохшие гортензии и розы.

Но, несмотря на всю мою любовь к этому дому, родилась я не здесь. Я появилась на свет летним днем, полусолнечным, полудождливым, в 1910 году, всего в миле отсюда. В Большом Доме.

Мой отец уже припрятал в погребе бутылку хорошего портвейна, он, видите ли, ожидал мальчика, а такой уж был обычай: класть в погреб, на выдержку, бутылку портвейна, которую надлежит распить, когда сыну исполнится двадцать один год. Разумеется, когда появилась я, он лишь пожал плечами и сказал матери:

– Ну, что ж, если это все, на что вы способны, будем надеяться, что она, по крайней мере, научится сидеть в седле, как мужчина.

Его надежды я оправдала. Другие помнят себя в детских колясках, а я в конских стойлах. Первым моим воспоминанием были лошади. И, слава Богу, они заменили мне кукол, которыми занимались другие девочки. У меня был собственный маленький коннемейрский пони мышиной масти, очень послушный, и к трем годам папа простил мне, что я не мальчик. Я даже думаю, что он в душе гордился своей бесстрашной наездницей-дочерью.

Папа с мамой постоянно разъезжали и всегда брали меня с собой, с первого года моей жизни. Мама говорила, что не может оставаться одна, а он – что не может ее оставить, и поэтому мы всегда уезжали втроем. Разумеется, в Париж и, конечно же, на скачки в Довиль. Ну, и в казино – в Монте-Карло и Биарриц. Мама обожала азарт игры. Потом возвращались домой, занимались охотой и рыбалкой, а с наступлением светского сезона отправлялись в Лондон. А бесконечные званые вечера и приемы… Теперь уже таких чудесных вечеров не бывает. Завершался год поездками в Баден-Баден и в Блэк-Форест и прогулками на лыжах в Сент-Морице.

Да, попутешествовала я в детстве немало, а дома всегда была окружена массой игрушек, заботами гувернантки и безумной любовью близких.

Когда мама с папой решили, что я начала отбиваться от рук, они отослали меня кончать школу в Париж.

Они надеялись на то, что я превращусь в молодую леди, однако никто не удивился, увидев, что из этого ничего не вышло. Мама говорила, что я всегда была «особенной». Яркая, живая и веселая, с пылавшими золотом рыжими кудрями и насмешливыми голубыми глазами, я была очень популярна в компании сверстников. Мне исполнилось семнадцать лет, когда настал день моего «выхода в свет». Можете себе представить меня в пышном белом тюле, с перьями в волосах наподобие какаду?

В двадцать лет я не думала ни о чем другом, кроме лошадей и мужчин. Именно в такой последовательности. В Париже, впрочем, было наоборот: сначала мужчины, а потом лошади. Я уже говорила, что никогда не была красавицей, но люди ценили непринужденность моих манер, словоохотливость и всегда присоединялись к моему унаследованному от мамы легкому, словно взлетавшему вверх смеху.

И кто думал в те дни о том, что должно было случиться вскоре? Я всегда говорю, что у меня были счастливые десять лет, а потом всем нам, глупым юным созданиям, пришлось повзрослеть. А уж к тридцать девятому году многих из нас вообще не стало.

Мои друзья рассеялись по всей Европе. Кое-кто даже сражался на стороне противника. Это всех нас совершенно сбивало с толку: все мы, то предавались мечтам и развлекались на вечеринках, то были готовы возненавидеть друг друга. Но, видно, уж так водится в военное время: преступное меньшинство в своих собственных целях посылает в бой порядочных и храбрых.

Мой возлюбленный ушел в армию одним из первых. Арчи Герберт. Тот самый, любитель пересчитывать веснушки. Он был кадровым офицером английской миссии в Париже, когда была объявлена война, и остался там, собираясь принять участие в Сопротивлении. Его арестовали и отправили в Германию – слишком уж видной, знаете ли, была его семья, и расправиться с ним нацистам было очень лестно. Он умер в тысяча девятьсот сорок втором году в лагере для военнопленных. Нацисты уморили голодом этого тонкого, красивого юношу. Вряд ли я когда-нибудь об этом забуду.

Разумеется, все мы внесли свой вклад в войну. Я поступила в Женскую вспомогательную службу военно-морского флота Великобритании, главным образом потому, что там была самая красивая форма. Я хотела было поступить в кавалерию, но женщин туда не брали, да и лошадей в армии почти не было. В Женской вспомогательной службе из меня сделали офицера: у меня не было блестящего образования, но зато я знала три языка. За всю войну мне ни разу не удалось даже издали увидеть военный корабль, все время я возила офицеров по Лондону.

Ах, дорогие мои, война – это самое подходящее время для флирта. Видит Бог, в Лондоне мы были лишены многих удовольствий: не было ни шелковых чулок, ни духов, ни тряпок… и потом, эта дрянная и скудная еда. Хотя в «Кафе де Пари» можно было всегда заказать приличное вино, но его разбомбили. В прекрасных отелях «Клариджез» и «Савой» можно было за несколько шиллингов съесть приличный ленч. Работали и ночные клубы, и пабы. Играла музыка, мы танцевали, много смеялись и много плакали тоже. А потом война кончилась, и когда прошла эйфория, мы увидели, как мало вернулось домой наших друзей. Тех молодых людей, с которыми мы смеялись и шутили, мальчиков, с которыми играли в теннис и танцевали. И занимались любовью. Наше поколение стало совершенно иным.

После войны я возвратилась в Арднаварнху. Там по-прежнему жила мама, ухаживающая за своими цыплятами, овцами и коровами. Она стала настоящим мелким фермером. И только позднее я поняла почему. Ей пришлось делать все своими руками. Никто из нас никогда не задумывался о деньгах. Когда они есть, их тратишь, а когда нет, приходится их добывать. В семье Молино деньги были всегда. Только теперь их не было. Или, по крайней мере, не так много.

Известно, что наследство переходит старшему сыну; так вот, мой отец был вторым сыном, и ничего серьезного ему не досталось. Все, что он имел, это лишь скромные сбережения его бабки, но, как я полагаю, к тому времени большую часть этих денег мы уже потратили. Мамины деньги были вложены частично на материке, в Германии, частично в судоходные линии и в каучуковые плантации. Все это лопнуло, как мыльные пузыри.

Едва оправившись от этого удара, я вышла замуж. Он был ирландцем. Довольно симпатичный малый, которого я знала с детства. Но после Арчи он казался мне скучным и глуповатым, и не прошло и года, как я оставила его. А потом встретила другого мужчину, вернее, встретилась с ним снова. Это был морской офицер, знакомый мне еще по Адмиралтейству. Я часто возила его на служебной машине в первые дни моей морской службы. Он уже тогда мне нравился, как нравится и теперь.

Разумеется, были свои сложности: я с ним жила в Арднаварнхе, будучи замужней женщиной. Но никто против этого не возражал. Я занималась разводом в надежде выйти за своего избранника замуж, когда начались неприятности. Да, мы жили с ним прекрасно. Но развод? В такое-то время? Господь это запрещает! Что он и сделал в лице самого епископа.

Оставалось либо жить вдвоем в изгнании, либо остаться одной дома, в Арднаварнхе. Я выбрала Арднаварнху и ни разу впоследствии не пожалела об этом решении. Через пару лет мой законный муж умер, и я снова была свободной женщиной. Я стала Веселой вдовой Молино – дело в том, что, как и все женщины Молино, я не взяла фамилии мужа.

Жизнь продолжалась. Тысяча моих друзей были рассеяны по всем континентам, и я, получив, наконец, право распоряжаться находившимися под опекой деда деньгами, могла навещать их, когда вздумается. У меня были собственные лошади. Париж снова гремел американским джазом и сверкал модно одетой публикой… О, для меня наступило прекрасное время!

Я отправилась с папой и мамой в Индию. Папа неудачно упал с пони во время игры в поло, и через несколько дней у него начался столбняк. Он умер в одну неделю, и мне пришлось отвезти маму домой. Она была подавлена горем, как, разумеется, и я сама.

После смерти отца мама тихо жила в Арднаварнхе, ухаживая за своими садами. Я же через некоторое время снова стала разрываться между Лондоном, Парижем и Дублином. Но на охотничий сезон я всегда возвращалась в Арднаварнху.

Наши конюшни были из числа лучших в округе, наши далматины были лучших кровей– потомки собственных догов Лилли, а наши сады оставались самыми прекрасными в Коинемейре.

Позже, уже после смерти мамы, я приезжала домой на более продолжительное время.

Однако, хотя я и увлеклась рассказом о себе, за что меня всегда упрекает Вероломная Бриджид, я все время хотела поведать вам о том, что случилось вчера, обо всех моих волнениях и о моих нежданных гостях.

2

Вы когда-нибудь бывали в Коннемейре? Это божественный уголок! Пейзаж меняется каждые пять миль: то он унылый и печальный, с голыми сине-зелеными горами, с которых несутся вниз хрустальные потоки, впадающие в стремительную бурную реку; то горы остаются у вас за спиной и несколько миль тянутся торфяные болота цвета горького шоколада, среди которых проглядывают заросшие тростником серебристые озерца, окруженные деревьями. На обращенных к океану склонах здесь и там видны небольшие коттеджи, сложенные из словно бы отмытого добела камня, под тростниковыми крышами, провязанными веревками с расчетом на порывистые зимние ветры. Коннемейрское небо привлекает сюда художников со всех уголков земли. Цвета лунного камня, а кое-где опала, оно местами становится перламутровым, в точности повторяя цвет сероватой морской воды. Глядя на него, я сожалею, что не наделена талантом художника.

Вторая половина дня выдалась жаркой и солнечной. Я ехала на своей превосходной охотничьей лошади Кессиди. Лошадь подо мной не спеша трусила по усыпанной листьями дорожке, удаляясь от дома. Прошло немного времени, и я увидела «фиат», с трудом прокладывавший себе путь к Большому Дому. За рулем его сидела молодая рыжеволосая девушка. Дом теперь отыскать нелегко: столб с указателем у дороги давно покосился почти до земли, и висящая на одном гвозде дощечка-указатель со смытыми дождем буквами теперь указывала прямо в землю. Да и не так уж много было желающих узнать дорогу к Арднаварнхе, Я сразу поняла, что в машине сидела не обычная туристка, заблудившаяся в поисках въезда в Национальный парк. У этой рыжеволосой девушки была какая-то определенная цель.

Один из многих моих недостатков – любопытство. Я, конечно же, последовала за «фиатом», правда, по более удобной дорожке, вьющейся между деревьями. Дорога, по которой ехал «фиат», была сильно изрыта дождями, а местами превратилась в непролазную грязь. Давно прошло то время, когда к Арднаварнхе вела хорошая подъездная дорога, которую семейство Молино поддерживало в полном порядке. «Фиат» остановился перед воротами. На столбах из рассыпающегося камня сидели львы, охранявшие въезд в Большой Дом. В их лапах был зажат геральдический щит. Узорчатые кованые чугунные ворота были заклинены тяжелыми камнями, а от когда-то великолепной въездной аллеи оставались только разросшиеся сорняки да размытые колеи, а ее буковые деревья стали такими большими, что в аллее было совсем темно. Все это выглядело угнетающе мрачно даже, несмотря на солнечный день. «Фиат» свернул в аллею и медленно подъехал к дому. Следом за ним я направила Кессиди, прячась за деревьями так, чтобы меня не было видно.

Дорога петляет между деревьями, и в просветах то и дело мелькают небольшие башенки из серого камня, вызывающие желание как можно быстрее увидеть весь дом. И вот, наконец, перед вами его силуэт, вырисовывающийся на фоне освещенного вечерним солнцем неба.

Девушка вышла из машины и, засунув руки в карманы джинсов, стала рассматривать дом. Я заметила разочарование на ее лице. Действительно, перед нею была всего лишь почерневшая от времени коробка. Крыша во многих местах провалилась, через зияющие оконные проемы внутрь дома прорастал вьющийся по стенам плющ. Разумеется, сохранились и следы былого великолепия: импозантный портик с четырьмя коринфскими колоннами и огромная парадная дверь, в которую прошла бы и лошадь, чем, как говорят, с удовольствием и пользовался мой прадед, каждый сочельник въезжая верхом в большой, вымощенный камнем вестибюль, чтобы выпить залпом бокал шампанского.

«За счастье семьи Молино!» – провозглашал он неизменный тост, которому, как это ни прискорбно, в мои дни не суждено воплотиться в жизнь.

Я слезла с лошади и подошла к девушке.

– Вы приехали посмотреть на эти руины, да? – проговорила я за ее спиной. Она быстро обернулась.

– Я имею в виду себя, а не дом, – продолжала я, рассмеявшись собственной шутке. – И кто же вы такая, нарушительница границ моей земли?

– Вашей земли?

– Ну да, разумеется, это же моя земля, – нетерпеливо повысила я голос. – Здесь все об этом знают. Вы, как видно, нездешняя. Никому из местных не пришло бы в голову разглядывать эту развалину.

Незнакомка в замешательстве пыталась определить мой возраст, рассматривая мои рыжие локоны под сдвинутой назад помятой черной фетровой шляпкой, заношенную розовую охотничью куртку, мешковатые желто-коричневые бриджи и тщательно начищенные башмаки.

– Если вы искали замок Арднаварнха, то он перед вами, – более приветливо продолжала я. – Вернее, не замок, а то, что от него осталось. В свое время во всех его пятидесяти двух комнатах кипела жизнь. Здесь был адский холод, «холоднее, чем зимой в Москве», – постоянно говорила моя мать. И это несмотря на всегда пылавшие сорок каминов – их никогда не гасили, даже если все уезжали из дому. На отопление уходило угля не меньше, чем на рейс хорошего парохода через океан, а содержание дома обходилось в десять раз дороже.

Но вы, наверное, хотите знать, почему дом пришел в такое состояние? В двадцать девятом году, когда в Ирландии проходили «волнения», нам нанесли небольшой визит «мальчики».[1] То были местные парни, и я их всех узнала, несмотря на их маски. Они заявили, что им очень, очень жаль, но им приказано сжечь замок. «Валяйте, – сердито сказала я. – По крайней мере, хоть когда-нибудь в этом проклятом доме будет тепло».

Мне было всего двенадцать лет, и я была в доме одна, не считая тупой гувернантки, которая сразу же спряталась в оранжерее. Слуги, разумеется, знали о предстоящем и заранее бесследно исчезли. «Мальчики» дали мне пятнадцать минут на то, чтобы я взяла из дома все, что захочу, и я мгновенно представила себе все, что там находилось: Рубенс, Ван Дейк, фамильное серебро и портреты. Жемчуг матери… все бесценное, все неповторимое. Разумеется, кончилось тем, что я побежала в конюшню и выпустила лошадей и, конечно, собак. Открыла курятник и выгнала кур, все же остальное быстро превратилось в дым, и я ни на минуту не пожалела о своем решении. – Я рассмеялась, вспомнив лицо матери, когда обо всем ей рассказала. – Мать так никогда и не простила мне утрату жемчуга.

Девушка испуганно смотрела на меня расширившимися глазами, не зная, то ли ей жалеть меня, то ли радоваться, а я в нетерпении похлопывала себя плеткой по бедру в ожидании, когда же она, наконец, назовет свое имя.

– Ну? – спросила я. – Так кто же вы такая?

Она вытянулась передо мной, как перед школьной директрисой, неловко оправляя смявшуюся белую хлопчатобумажную юбку. У нее были сильно вьющиеся медно-красные волосы и холодные серые глаза под темными ресницами и такие же, как у меня, веснушки. Я сразу прониклась к ней симпатией.

– Я Шэннон Киффи, – проговорила она.

– Значит, вы О'Киффи?

Ничего более удивительного она сообщить мне не могла, и я снова рассмеялась, на этот раз очень весело.

– Так, так, – продолжала я. – Я всегда думала, когда же, наконец, появится кто-нибудь из незаконнорожденных потомков Лилли.

Она залилась краской от смущения.

– Этим отчасти и объясняется мое появление здесь! – воскликнула она. – Я хочу узнать хоть что-то о Лилли. Кто она была?

– Кто была Лилли? О, Лилли пользовалась дурной славой. Здесь ее все звали «распутная Лилли», и, наверное, так оно и было. Ее необычная красота порождала легенды, следовавшие за нею повсюду. Она заманивала мужчин одним движением кончиков пальцев и разрушала все вокруг себя. Она разбивала семьи, ссорила братьев, сестер, разлучала любовников, мужей с женами. И даже детей. И если вам, Шэннон Киффи, кажется странным, откуда все это мне известно, то я вам скажу, что моя мать, Сил Молино, была младшей сестрой Лилли.

Глаза ее еще больше расширились.

– О! Стало быть, вы можете все рассказать мне о ней? – взволнованно проговорила она.

– Смотря, что является причиной вашего интереса, – с вызовом отвечала я.

В конце концов, мне вовсе не хотелось раскрывать семейные тайны совершенно чужому человеку. Я свистнула, положив два пальца в рот, и ко мне, огибая деревья, устремилась Кессиди.

– Но, должна вам сказать, – добавила я, легко вскакивая в седло, – не вы первая интересуетесь Лилли.

И, пустив лошадь с места в легкий галоп, предложила:

– Следуйте за мной, Шэннон Киффи.

Она развернула «фиат» и поехала за мной по сворачивающей влево от аллеи дороге шириной чуть больше лошадиного крупа, так что шипы кустов грозили содрать краску с машины, а листья папоротника почти смыкались над ее крышей. Скоро деревья стали реже, папоротник расступился, и перед нами предстала Арднаварнха.

Девушка внимательно осмотрела дом, и по ее лицу я поняла, что он ей очень понравился. Довольная, я улыбнулась.

– Выпьем чаю, – предложила я, гостеприимным жестом приглашая ее в дом.

Ее красивые большие глаза сияли от удовольствия, когда она разглядывала загроможденный вестибюль и старые пыльные комнаты. Казалось, она с наслаждением вдыхает запахи дома. И я поняла, что мне нравится Шэннон Киффи.

– Это самый очаровательный дом из всех, что мне доводилось видеть, – сказала она мягким, тихим дрожащим голоском, как если бы была совершенно покорена увиденным. – Никогда не жила в таком доме, как этот. Он как живой. – Она засмеялась. – Я почти слышу, как он дышит!

– Да, правда, – скромно согласилась я, подталкивая ее перед собой в сторону кухни.

Вероломная Бриджид настолько же толста и широка в кости, насколько я худа и хрупка. У нее круглое лицо с тройным подбородком, ее седые волосы разделены пробором по середине и подобраны над ушами пластмассовыми шпильками. Розовый передник сзади короче на три дюйма и открывает оборотную сторону ее пухлых коленей; на ее невообразимо крошечных ногах надеты старые зеленые веллингтоновские башмаки. «Для удобства», – говорит она, совершенно не думая о том, как это выглядит.

– Это Вероломная Бриджид, – представила я ее, отодвинув на край стола груду газет и книг вместе с парой спящих оранжевых кошек. – Я привела Шэннон Киффи попить с нами чаю, Бриджид, – громко добавила я. Последние несколько лет старая служанка стала туговата на ухо.

– Хорошо, я как раз принесла ячменных лепешек, – ядовито отозвалась она. – В следующий раз, мадам, когда будете приглашать кого-нибудь на чай, потрудитесь сообщить мне об этом заранее, чтобы я могла все подготовить.

С этими словами она с грохотом опустила на стол гигантское блюдо со свежими лепешками. Просеменив к буфету, она извлекла из него огромную банку джема.

– Свежая малина. Я сама собирала, – заговорщицки прошептала я, когда Бриджид с шумом поставила банку с джемом на стол перед нами. Потом она принесла синюю глиняную миску, полную сливок, и грохнула ею об стол рядом с джемом.

– Вам придется довольствоваться этим, – проворчала она, засеменив обратно к плите.

Я широко улыбнулась и, зная, как рассердить Бриджид, принялась рассказывать Шэннон о том, почему её стали называть «Вероломной». Бриджид тут же метнула на меня яростный взгляд.

Столкнув далматинов со стульев, где они, было, расселись, замерев, как статуи, в ожидании лакомого куска, я наполнила изящные чашки крепким черным чаем.

– Сколько я ее знала – а вам-то известно, что это долгие годы, Бриджид была в постоянном движении, легкая, несмотря на свой вес и старые башмаки-веллингтоны.

С полным ртом я говорила Шэннон:

– Конечно, Бриджид старше меня. Она присматривала за мною, когда я была еще совсем ребенком. Теперь ей, наверное, больше ста лет.

– Вовсе нет, – горячо возражала Бриджид, размахивая в воздухе хлебным ножом. – Мы ровесницы, и это вам очень хорошо известно. Правда, вы никогда с этим не соглашались.

Я дала терявшим терпение кошкам и собакам по куску лепешки и подмигнула девушке:

– Вы должны простить Бриджид, – надменно сказала я. – Старые женщины часто теряют чувство такта.

Бриджид сердито посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я улыбнулась Шэннон, считая, что пришло время выслушать ее рассказ. Внимательно всмотревшись в ее черты, я поняла, что передо мной красавица, хотя еще и не расцветшая до конца. У нее были чудесные медного цвета волосы, о которых я всегда мечтала. Мои не были и наполовину такими роскошными. А эти божественные серые глаза, такие холодные и ясные… Когда-нибудь они будут сводить мужчин с ума, если, конечно, уже не сводят.

Я наклонилась вперед, вглядываясь в ее веснушки.

– У меня есть крем, – прошептала я ей, – приготовленный по рецепту моей матери в деревне, на том берегу Килмора. Он чудесно действует на веснушки. Вероятно, благодаря близости нашей местности к женскому монастырю, как говорила моя мать.

Бриджид громко усмехнулась у плиты.

– Не обращайте на нее внимания, – сказала я, придвигая свой стул ближе к ней, – и расскажите мне о себе.

– Хорошо, – робко ответила она. – Моего отца зовут Боб Киффи. Может быть, вы его знаете?

– Откуда мне его знать? – осторожно спросила я.

Она в замешательстве посмотрела на меня.

– Но вам известно имя О'Киффи. И вы сказали, что я одна из незаконнорожденных детей Лилли!

Я кивнула и отпила чаю в ожидании услышать продолжение ее рассказа, прежде чем раскрыть ей семейные тайны.

– Это длинная история, – сказала она, глубоко вздохнув, – Но думаю, что будет лучше начать с самого начала.

– Этот дом не самое плохое место для этого, – согласилась я, пока Бриджид придвигала стул. Мы приготовились слушать.

3

– Как мне кажется, все началось три месяца назад, в день, когда мне исполнилось двадцать четыре года, – приступила к своему повествованию Шэннон. – Мой отец давал в тот уик-энд большой прием в нашем загородном доме на Лонг-Айленде по случаю моего дня рождения и помолвки.

На лице Шэннон появилась ироничная полуулыбка, не затронувшая, впрочем, ее красивых серых глаз.

– Это была уже третья моя помолвка за два года. «Хоть на этот-то раз сладится дело?» – спросил меня папа. И я с уверенностью ответила ему утвердительно. Он успокоился, что же касается моей мачехи, то, как я думала, она должна была только радоваться возможности сбыть меня с рук.

– Большого Боба Киффи знали все, – продолжала Шэннон с теперь уже гордой улыбкой. – Его историю расписывали многие журналы, хотя сам он и не любил говорить о себе. Но когда к нему пришел успех, он стал в некотором роде собственностью публики, от которой было трудно иметь секреты. По меньшей мере, именно так думала я.

Боб никогда не рассказывал прессе о своей личной жизни, ограничиваясь лишь бизнесом. Он был человеком, который сделал себя сам, став мультимиллионером, и каждому хотелось узнать, как он этого добился.

Говорили, что он занимался земельной собственностью, но Боб лишь посмеивался над этим. Он называл себя строителем и всегда стремился строить такие большие здания, каких не строил никто. Его небоскребы высились над дюжиной американских городов, и он уже строил небоскреб своей мечты, «стодвадцатиэтажный Киффи-Тауэр» на Парк-авеню, по проекту И.М.Пи.

Людям казалось странным, что Боб никогда не говорил о своем прошлом. Ухмыляясь, они судачили о том, что он стыдился своего сиротства. Но это было не так, ему никогда не бывало стыдно вспоминать свое бедное детство.

Порой, когда он выступал по телевидению с рассказами о своих проектах, я удивлялась тому, как он был красив. Газеты описывали его как дородного, седовласого шестидесятилетнего мужчину, способного каким-то колдовским образом выудить деньги из кармана нищего и заставить раздеться любую хорошенькую женщину. – Шэинон усмехнулась. – И они, возможно, были правы. У него были пронзительные светло-голубые глаза и густые седые волосы, и он всегда был безупречно одет. Но руки его были руками рабочего, крупные и сильные. Он говорил, что это было его наследство и что его предки занимались тяжелым трудом, столетиями обрабатывая каменистые ирландские поля.

Задумавшись, Шэннон вздохнула.

– О нем рассказывали столько всяких историй, ходили такие ужасные слухи об его изменах, но я была уверена в том, что их было немного, и знала, что ради меня он всегда старался быть благоразумным. И знала наверняка, что он никогда не забывал, что значит быть бедным и одиноким. Он тратил много денег на благотворительность, причем всегда анонимно, так как ненавидел рекламную огласку. Но слава – и притом недобрая – его все-таки нашла.

…Все журналы и газеты Соединенных Штатов скрыли от своих читателей, что Роберт О'Киффи вступил в жизнь бедным юношей, сиротой, работавшим на бостонских стройках, чтобы скопить деньги для учебы в Массачусетском технологическом институте. И что, когда инженерный диплом, в конце концов, оказался у него в кармане, он женился на Милле, ирландской девушке из Лимерика. Газеты писали, что она была ловкой рыжеволосой красавицей, любовью его жизни, такой же одинокой в этом мире, каким был и он сам.

Боб нашел себе надежную работу инженера-строителя, и они купили домик в предместье Бостона. Годом позже, когда родилась Шэннон, он понял, что ничего большего жизнь предложить ему не могла. Они были счастливы и довольны, являя собой совершенную супружескую пару.

Потом все развалилось: у Миллы обнаружили рак. Она умерла, когда Шэннон было всего два года. Боб почти не выходил из дому, каждый вечер напивался до бесчувствия, топя в вине свое горе, а заботливые соседи присматривали за девочкой.

Примерно через месяц его горе, как он говорил, превратилось в злость на весь мир за то, что он потерял свою любимую Миллу, а потом эта злость превратилась в ярость против самого себя оттого, что он был бессилен ей помочь. Он перестал пить и ушел с головой в работу. Он оставил девочку на попечение доброй соседки, а сам работал целыми днями напролет, не думая ни о чем, кроме своих честолюбивых планов.

Он говорил, что был удачлив: правильный человек, он всегда оказывался в нужном месте и в нужное время. Успех пришел быстро. Он получил огромные ссуды от банкиров, очарованных его красноречием и увлеченностью, как, впрочем, и знанием дела, и дальновидностью. За четыре года он организовал собственную небольшую компанию. О нем говорили как о человеке, который знает, чего он хочет, полном решимости добиться желаемого. Банки быстро заметили достоинства процветающего предпринимателя. Они давали ему все, что он просил, и никогда, не жалели об этом, так как Большой Боб О'Киффи никогда их не подводил.

Когда Шэннон исполнилось шесть лет, он купил для нее квартиру на нью-йоркской Парк-авеню и нанял лучшего художника по интерьеру, чтобы довести ее до совершенства. Девочка жила там с экономкой и няней; позже он отправил ее в школу монастыря урсулинок. Говорили, что Боб оказывал помощь и финансировал различные благотворительные акты, а потом решил присмотреть себе в городе подходящую партию.

С Барбарой ван Хайтон – Баффи – он познакомился на первой же вечеринке, в первую же неделю. Она была высокой и стройной, в черном бархатном платье, с прекрасно уложенными светлыми волосами до плеч, точеным носом и светло-голубыми глазами. Она была из знатной, но бедной семьи и отвечала его представлению о безукоризненной девушке из высшего общества. Через полгода он на ней женился.

Он передал ей по брачному контракту миллион долларов и, кроме того, обязался в каждую годовщину их свадьбы вносить на ее счет еще по миллиону на протяжении всей супружеской жизни. Она была холодна, а ее супруг, напротив, был пылок, и поговаривали, что уже в первый год супружества он завел себе любовницу. А потом говорили, что она была лишь первой из многих.

– Я знала о самой последней любовнице отца, Джоанне Бельмонт. Баффи не видела в ней большой опасности для себя, думая о ней как о второстепенной актрисе. Но после встречи с моим отцом Джоанна больше не работала в театре. Вы знаете, она красива. Тридцать пять лет, шесть футов и два дюйма с каблуками, блондинка; ее можно назвать яркой женщиной. В ее театральной биографии говорится, что у нее улыбка Дорис Дэй, фигура молодой Джинджер Роджерс, а ноги Ширли Маклейн, и, очевидно, мой папа нашел эту комбинацию идеальной. Возможно, и Джоанна его тоже любила, потому что при ее порывистом характере она вовсе не была женщиной, способной хранить тайну.

Шэннон устало повела плечами.

– Как бы то ни было, расстановка сил в тот вечер была именно такова.

4

Вечер был теплым и влажным. Четыре сотни гостей под освещенными фонарями деревьями и на длинной террасе подчистую съели обильный обед: омлет с икрой, мэнских омаров, пудинг из машины с шоколадом, запив все это выдержанным шампанским. Теперь они танцевали под торжественно колыхавшимся шатром из белого шелка. Его волнующиеся полотнища были отвернуты, чтобы не упустить ни одного дыхания легкого ветерка. Женщины в элегантных платьях прогуливались по лужайкам, обмахиваясь бумажными, с длинной ручкой, китайскими веерами, предусмотрительно приготовленными Баффи на случай жары. Она не забыла и про зонтики, а также натянула тенты над некоторыми дорожками на случай дождя. Баффи была женщиной, которая никогда ничего не упускала, и Шэннон считала, что ее мачеха могла бы быть хорошим адвокатом по корпоративным делам. Баффи не одобряла идеи кабаре, которое должно было вот-вот начаться, однако отец Шэннон настоял на своем, несмотря на возражения жены.

– Это так по-ирлаидски, – жаловалась она.

– Но я и есть ирландец, черт возьми! – рычал отец. – Как и Шэннон, несмотря на все ваши старания ее приручить.

И, дав сигнал традиционному ирландскому оркестру, он возглавил группу ирландских танцовщиков и певцов, стараясь научить гостей танцевать джигу и распевать традиционные мотивы.

Продравшись сквозь веселую толпу танцующих, Боб Киффи схватил за руку свою дочь и повел ее на эстраду. Движением руки он остановил музыку, и его голос без всякого микрофона разнесся над лужайками и аллеями.

– Леди и джентльмены, друзья мои, – заговорил он, и молодежь покорно повернулась в его сторону, остановились и гости, прогуливавшиеся за пределами шатра. – Как вам известно, мы собрались, чтобы отпраздновать день рождения Шэннон. Это праздник ее ирландских рыжих волос и улыбающихся ирландских глаз. – Под общий смех он взял микрофон и добавил: – Леди и джентльмены, для вас будут играть скрипки, и флейты, и гармоники, а эта вот молодежь, – повел он рукой в сторону остановившихся за его спиной танцующих, – покажет вам, как действительно надо танцевать.

Заиграла музыка, и, обвив рукой талию Шэннон, Боб закружил ее в танце. Через несколько минут гости с лужаек устремились в шатер, притягиваемые, как магнитом, новой музыкой.

Позже Шэннон видела, как ее отец, один, подошел к импровизированной стене шатра. Опершись о стойку и засунув одну руку в карман безупречно скроенного белого смокинга, он смотрел на танцевавших, и она подумала, каким странно одиноким он выглядел при таком количестве друзей.

Смотрела на него и Баффи. Взгляд ее был холодным, и Шэннон безошибочно догадывалась, о чем та думала. У нее на уме были только две вещи: деньги и положение в обществе.

Баффи ненавидела жизнь в бедности. В двадцать лет она твердо решила выйти замуж за деньги. Она понимала, что ей был нужен предприниматель, человек новой формации, делающий деньги. И она нашла его в Бобе О'Киффи.

Ей было двадцать шесть, а Бобу перевалило за сорок. Свадьба была богатая, гостями на ней были все члены ее семьи и многочисленные друзья, а также дочь Боба, семилетняя Шэннон, державшая цветы во время венчания. Букву «О» без лишних слов отсекли, и она стала Баффи Киффи, а Шэннон – ее падчерицей. Она была великолепной хозяйкой и сияла красотой. И при этом ей было известно, что не прошло и года со дня их свадьбы, как муж завел любовницу, и что потом было еще несколько. И все же Баффи и Боб Киффи оставались для общества самой шикарной парой в Нью-Йорке и на Палм-Бич.

Шэннон на шаг отступила от обнявшего ее за талию Уила Давенпорта.

– Дайте мне передохнуть, Уил! Я просто задыхаюсь. Мне бы воды и на свежий воздух.

– Сейчас будет и то, и другое, – галантно сказал он и, провожая ее на лужайку, отправился за стаканом воды.

Глядя ему вслед, Шэннон улыбалась. Она была знакома с Уилом ровно три месяца и не могла дождаться того времени, когда навсегда свяжет с ним свою жизнь. Он был высоким, темноволосым красавцем, романтиком, постоянно присылавшим ей цветы и говорившим высокопарные слова.

Он был не слишком богат, но для Шэннон это не имело значения: ведь ее отец начинал вообще с нуля.

Матери своей она не помнила, но помнила женитьбу отца на Баффи, помнила, что была на свадьбе подружкой невесты, в платье из шелковой тафты, такой жесткой, что платье хрустело, когда она шла по церкви. Потом она стояла, как статуя, боясь пошевельнуться, чтобы хруст ее юбок не заглушил святых слов. А после этой церемонии Баффи перевернула всю их жизнь.

К одиннадцати годам Шэннон вытянулась и стала не по возрасту высокой, тощей, как американский заяц, с копной огненно-рыжих волос на голове. У нее были ненавистные ей веснушки, а зубы словно пытались вырваться изо рта, и она понимала, что ей придется долгое время носить скобы. Ее шишковатые колени виднелись из-под коротких платьев, в которые Баффи нравилось ее одевать по той причине, что она становилась в них в точности похожей на «Оборванку Энн». У нее были громадные, обрамленные темными ресницами серые глаза и грубые манеры, маскировавшие ее незащищенность. Лицо ее было широкоскулым, а нос слегка приплюснут после падения с пони, когда ей было восемь лет, и мачеха упорно настаивала на том, что в будущем его нужно будет исправить.

Баффи знала, что Шэннон училась в хороших школах, что у нее были хорошие друзья и что она ходила на вечеринки в компании детей своего круга, но она не знала, что у нее было мало общего с кем бы то ни было, кроме отца.

И все же детство ее было счастливым, потому что отец любил ее. Правда, Боба Киффи нельзя было назвать внимательным отцом – он были слишком занят деланием денег, – однако он всегда ухитрялся раскрывать ей смысл главных событий. Он очень гордился своей единственной дочерью.

– Это все твое, детка, – восхищенно говорил он. – И ты сможешь стать кем пожелаешь, в точности как папа. Но запомни, дорогая моя девочка, тебе придется добиваться всего самой. Этим и отличаемся мы, ирландцы, от богачей с прекрасными родословными. Они приплыли сюда на «Мэйфлауере», а мы на своих старых калошах. И они нас презирают!

Отец разразился смехом при мысли о том, что теперь он достиг вершины, могущественный, богатейший среди многих, женатый на женщине, не уступающей в снобизме их женам, и имеющий дочь, на которую он мог расточать свою любовь и деньги.

И все же когда Шэннон спрашивала его об их ирландских предках, Боб Киффи замыкался, как устрица в раковину. Однажды он пообещал ей рассказать все, когда она будет постарше.

Шэннон росла отгороженной от реального мира деньгами и респектабельными частными школами. Летние каникулы она проводила в компании скучавших взрослых на средиземноморских яхтах, а зимние – в обществе таких же взрослых на виллах острова Барбадос. Лучшим временем года были несколько недель в летнем лагере, в компании сверстниц, где можно было вволю побегать и поболтать о мальчишках.

Шли годы. Зубы ее выпрямились, шишки на коленях исчезли, ноги стали длинными и гладкими, а тело гибким. Только пострадавший от падения с пони нос оставался все таким же, несмотря на требования Баффи обратиться к хирургам. У нее была прекрасная фигура. Однако волосы были по-прежнему огненно-рыжими, и по-прежнему веснушки отравляли ей жизнь. В ее серых бездонных глазах отражалась вся ее душа, и каждый мог прочитать в них ее тайные чувства. Это огорчало Шэннон.

Ей было четырнадцать лет, когда она впервые увидела отца в обществе любовницы. В этот день она с двумя подружками смылась с уроков в бостонской школе; они зашли в магазин что-то купить и затем направились выпить чаю в «Ритц-Карлтон». Там она и увидела его с хорошенькой, довольно молодой женщиной. У нее были темные волосы и бледная кожа, и он держал под столом ее руку в своей. Шэннон почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. Занятые друг другом, они ее не заметили. Она увидела, как отец нежно провел пальцем по щеке своей спутницы, коснулся ее полных губ, и она, задержав на мгновение руку отца, поцеловала ее. Шэннон отвернулась и убежала, а за нею и подруги.

– Что ты переживаешь? – успокаивали они ее. – Так делают все мужчины!

Позднее отец заметил, что с Шэннон что-то происходило, она не могла посмотреть ему в глаза. В конце концов, девочка рассказала ему об увиденном. Он сердито походил взад и вперед по обюссонскому ковру библиотеки в особняке на Пятой авеню и обратился к ней с почти умоляющим взглядом:

– Я думал, что ты еще слишком молода, чтобы понимать такие вещи, но, оказывается, это не так. Ты все поняла. Я не буду просить у тебя прощения, потому что ты моя дочь, а не жена. Все, что я могу, это просить тебя забыть об этом в надежде на то, что ты простишь меня, когда станешь взрослой и будешь лучше знать жизнь. И запомни, дочка, никогда не верь мужчине.

Позднее, на вечере в ее честь, кружась в очередном танце с Уилом, Шэннон на секунду встретилась взглядом с отцом, одиноко стоявшим в стороне от гостей, и увидела, как оживилось его лицо и как он направился к ней через толпу смеявшихся гостей.

– Не подаришь ли один танец своему старому папе? – спросил он Шэннон. Глаза его были полны любви, и она потянулась в его объятия, легкая и нежная, как эльф. Он смотрел на ее веснушки, очень шедшие к отличавшим всех Киффи рыжим волосам, на мягкие, полные, как у матери, улыбавшиеся губы и унаследованные от далеких предков широко расставленные серые глаза.

– Спасибо, папочка, за чудесный вечер, – прошептала Шэннон, прижавшись головой к груди отца.

Кто-то легко коснулся плеча Боба. Он повернулся – перед ним стоял, улыбаясь, незнакомый молодой человек.

– Вы хотите завладеть мисс Шэннон на весь вечер, господин Киффи? Но надо же и о других подумать, не так ли?

Боб отошел в сторону, глядя издали на свою юную дочь, такую счастливую, такую беззаботную, на ее короткую юбку и длинные волосы, развевавшиеся подобно яркому, дерзкому, медно-красному флагу.

5

На следующий день после торжества Шэннон проснулась поздно, потянулась, как ленивая кошка, перебрала пальцами спутавшиеся рыжие волосы и улыбнулась, вспоминая вчерашний вечер. Ей хотелось бы, чтобы он продолжался вечно.

Она закрыла глаза, воображая себя в облаке белого шелка и кружев под руку с отцом, идущей к алтарю, где ее ждал Уил. Затем, вздохнув, она накинула халат и лениво спустилась по лестнице вниз, полная счастливых надежд. Слуги убирались в огромном доме всю ночь, и теперь везде был виден безупречный порядок.

Выпив кофе, она направилась по коридору в сторону отцовского кабинета и постучала в дверь. Не получив ответа, она заглянула внутрь. Эта комната отличалась от всех других в доме: сама по себе небольшая, она была к тому же завалена бумагами чуть ли не до потолка. Шэннон улыбнулась при мысли о том, что кабинет отца отражал особенности его характера: Боба Киффи никак нельзя было назвать аккуратным.

На столе стояла дешевая рамка на несколько фотографий, заполненная изображениями Шэннон в разные годы ее жизни, а на стене красовалось то, что он называл своим величайшим сокровищем и достижением, – вставленный в рамку гарвардский диплом Шэннон. «Теперь я спокоен, – смеясь, сказал он ей на буйной пирушке в ресторане «Лок Обер» по случаю выпускной церемонии. – Ум и красота – вот что такое моя девочка!»

Мирную тишину нарушил резкий телефонный звонок, и Шэннон сразу же подняла трубку. Звонил партнер отца, Брэд Джеффри, и голос его звучал тревожно:

– Я хочу вас поблагодарить, – быстро проговорил он. – Вечер был превосходным, Шэннон.

Она знала Брэда почти всю свою жизнь. Они с женой были на вчерашнем вечере, хотя она и не видела, чтобы они танцевали джигу, и теперь она подумала о том, что по их виду нельзя было сказать, что они слишком веселились.

Другой партнер отца, смазливый Джек Векслер, тоже был на вечере с повисшей на его руке знаменитой нью-йоркской манекенщицей, но и он, вспоминала Шэннон, танцевал мало.

Она набросала короткую записку отцу с просьбой позвонить Брэду, добавила: «Люблю тебя, папа, – и спасибо!» – и поставила замысловатую подпись. Затем она отправилась на розыски мачехи, чтобы поблагодарить и ее.

Но Баффи тоже нигде не было. Горничная сказала, что ее мачеха рано утром уехала в город.

Шэннон вернулась к себе, надела купальный костюм и шорты и отправилась на теннисный корт к Уилу.

Она с удивлением смотрела на его партнера, явно не из клуба профи. Это был Джонас Бреннэн, вернее Джонас К. Бреннэн. Или просто Джейкей, как он просил себя называть.

Джейкей был протеже ее отца. Тот взял его в дело прямо из провинциального среднезападного колледжа. Юный Джонас явился прямо в его офис. Зажав в руках диплом и коротенькую автобиографию, он упорно ходил туда три дня, пока разозлившийся секретарь не пригрозил послать за полицией.

– Я не уйду, пока не увижу господина Киффи, – упрямо заявил он.

В конце концов, восхищенный его упорством, Боб с ним встретился. Он просмотрел его бумаги и диплом и высокомерно швырнул их на стол.

– Стоило портить всем нервы, чтобы сунуть мне это, – сказал Боб.

– Черт побери, сэр, но у меня не было выбора, – зло огрызнулся юноша. – Я вырос в том городе. Я знаю, это захолустье. Мои дед и бабка были издольщиками, отец был пьяницей, а мать торговала пивом в местном салуне и тоже не была ангелом. Какой другой колледж я мог себе позволить? Но не надо оценивать мои способности этой меркой.

Боб молча изучал посетителя. Джонас был среднего роста, коренастый и сильный парень с гладкими каштановыми волосами и возбужденно блестевшими за очками в золотой оправе карими глазами. Он вспомнил себя в его возрасте. Бедного, злого, с вызывающими манерами. Он не слишком отличался от этого парня.

Это было десять лет назад. Джейкею Бреннэну теперь было тридцать два года, и в деле Киффи не было ничего, чего бы он ни знал. Он был правой рукой Боба и пользовался его полным доверием.

Другое дело Шэннон. Она посмеялась, когда Джейкей неловко попытался ухаживать за ней.

– Я никогда не назначу свидание человеку по имени Джонас, – поддразнила она его, и Джейкей, залившись краской, резко отошел от нее. С тех пор он соблюдал дистанцию, а ей было стыдно своей мелочной жестокости, и она, вопреки обыкновению, не упускала случая быть с ним приветливой. И все же они держались на определенном расстоянии друг от друга.

– Не искупаться ли нам в озере? – предложила она Уилу. – Это вас охладит. Разумеется, я имею в виду и вас, Джейкей, – улыбаясь, повернулась она к Джонасу.

Тот пожал плечами, и его чисто выбритое лицо зарделось.

– Спасибо, но, как я догадываюсь, вы должны о многом поговорить. Как-никак, а вы не виделись друг с другом чуть ли не два часа.

И, резко повернувшись, он зашагал к дому. Шэннон вздохнула и раздраженно проговорила:

– Почему этот человек всегда такой колючий? Он раздражает всякого, кто с ним имеет дело. Разумеется, за исключением папы.

– Однако он чертовски умен, – заметил Уил, стягивая с себя майку. – Пошли, поплаваем.

Во влажном воздухе вились тучи комаров и москитов. Уил с Шэннон, громко смеясь, бежали по тенистой аллее, яростно отмахиваясь от кружившихся вокруг насекомых.

– Смотрите! – воскликнула Шэннон, глядя на декоративную деревянную беседку, возвышавшуюся над обрывом в пятидесяти ярдах от берега. – Там кто-то есть. И притом в смокинге! – рассмеялась она.

Рука об руку они с хохотом устремились к беседке, как дети к неожиданной находке. Приблизившись к ней, они увидели седые волосы, и смутная догадка на мгновение пронеслась в голове Шэннон. Она в тревоге рванулась к беседке и внезапно остановилась, вцепившись в деревянные перила. Крик замер у нее на губах, глаза округлились от ужаса, голова закружилась. На полу лежал револьвер. Белый смокинг отца был залит кровью, и в голове зияла рана. Боб Киффи был мертв.

6

Спустя неделю зал местного суда заполнили репортеры. Перед зданием ожидали телевизионные камеры, но Баффи, как всегда прекрасная, но с ввалившимися глазами, в черном костюме и в черной же широкополой шляпе, поднимаясь по ступенькам, отвернулась от них. Одетая в черные блузку и юбку, в темных очках, скрывавших красные от слез глаза, дрожавшая Шэннон слушала рассуждения коронера о ранах отца и об обстоятельствах его смерти. Коронер говорил, что звездообразная рана вокруг пулевого отверстия была обожжена газами, вырвавшимися из дула, и это было свидетельством того, что револьвер был прижат к голове. Принимая во внимание финансовые трудности, связанные с бизнесом покойного, он пришел к выводу о том, что Роберт Киффи покончил с собой. Был вынесен вердикт о самоубийстве.

– Неправда! – громко закричала Шэннон. – Неправда. Отец никогда не лишил бы себя жизни. Никогда, никогда. Вы не понимаете… вы не знаете его так, как знаю я. Он… он просто не мог меня так оставить.

Баффи положила руку ей на плечо.

– Успокойтесь, Шэннон, – сухо шепнула она. – Этот человек лишь исполняет свой долг. Вы даете репортерам пищу для раздувания, скандала.

Истина стала проясняться на следующий же день после его самоубийства, когда пошли разговоры о финансовых трудностях Боба Киффа. Говорили, что банки вот-вот должны были потребовать возвращения огромных ссуд. Киффи обвиняли в чрезмерных займах, в то время как на рынке недвижимости отмечался спад. Банки потеряли доверие к Бобу Киффи. Газеты писали, что его аппетиты не соответствовали его возможностям.

Боба Киффи похоронили на следующий день после суда. День был пасмурным, моросил дождь, и Шэннон с грустью думала, что сам Бог оставил ее отца в его последние минуты. Как и в суде, на кладбище было множество газетных репортеров и телевизионных камер, но церемония была более чем скромной. Только Баффи и Шэннон, больше никого не допустили. А когда все было кончено, они с Баффи молча уехали домой в своем лимузине.

С уходом Большого Боба дом совершенно опустел. Шэннон показалось, что никогда раньше шаги не звучали в нем так гулко.

Бросив шляпу и перчатки на изящный диванчик, изготовленный в Провансе, Баффи прошла в небольшую столовую рядом с кухней. Следуя за нею, Шэннон подумала, что, хотя Баффи прожила в браке с ее отцом шестнадцать лет, она не знает, какие чувства вызвала у нее смерть Боба.

В камине разожгли огонь, и Баффи остановилась перед ним, приказав горничной принести кофе. Опираясь рукой на мраморную каминную доску, она смотрела на свое отражение в прекрасном венецианском зеркале.

– Боже мой, я ужасно выгляжу, – с отвращением проговорила она, осторожно прикоснувшись к едва заметным морщинкам под глазами. – Это не удивительно после того, что мне устроил твой отец. И это не все, мне многое еще только предстоит.

Шэннон присела на край софы и, крепко сцепив пальцы, в тревоге смотрела на Баффи.

– Я должна была предвидеть все это, – злобно говорила Баффи. – Меня предупреждали. Но я не придавала тогда этому значения. Его называли «ирландским выскочкой». «Придерживайся людей своего круга, Баффи. Держись подальше от таких, как он», – говорили мне. Но я была упряма, меня восхищал его успех.

Она повернулась к Шэннон и посмотрела на нее сине-лиловыми глазами, полными злобного гнева:

– Проклятие! И во всем виноват он!

Шэннон нервным движением поправила волосы.

– Но в своей смерти виноват не он, Баффи. Он себя не убивал. Я в этом уверена. Папа никогда бы этого не сделал. Он никогда не уходил от ответственности. Если бы дела пошли плохо, он придумал бы способ их поправить.

– Не будь такой наивной. У него не было иного выхода.

Баффи отошла от камина и упала в кресло. Шэннон озабоченно смотрела на мачеху. Она никогда раньше не видела ее такой. Баффи всегда держала себя в руках. Сейчас ее глаза стали злыми, а лицо перекосил плохо сдерживаемый гнев. И если обычно она выглядела не по возрасту эффектно, то сейчас Шэннон видела перед собой усталую немолодую женщину.

– Вчера я говорила с адвокатами, – продолжала Баффи, вынув из серебряной шкатулки сигарету и задумчиво постучав ею о край стола, прежде чем закурить. Откинув голову на диванную подушку, она с наслаждением затянулась, глядя в потолок. Увидев, что на гипсовом карнизе осыпалась краска, она лишь пожала плечами. Это ее больше не беспокоило.

– Все пойдет прахом, – резко бросила она. – И этот дом, и особняк, и все эти старинные вещи, и картины. Адвокаты день и ночь ломали голову над тем, как что-то спасти для нас, но, как видно, все будет продано для оплаты долгов банкам и кредиторам.

Повернув голову, она пристально посмотрела на Шэннон и стряхнула с сигареты пепел легким ударом безупречно ухоженного ногтя. Голос ее звучал теперь ровно и спокойно, и она даже нашла в себе силы обсудить с поваром меню очередного званого обеда.

Шэннон в оцепенении смотрела на нее.

– Слава Богу, у меня хватило ума защитить себя брачным контрактом. Уж этого-то у меня не отнимут, – сказала Баффи. В ее голосе послышалось удовлетворение. – Как, разумеется, и мои драгоценности. На них-то право всегда остается за мной.

О брачном контракте Баффи Шэннон знала все, отец относился к нему как к забавной шутке. По миллиону каждый год плюс первый миллион, и все это вкладывалось в надежные бумаги. У Баффи теперь, наверное, больше пятидесяти миллионов долларов, а ее драгоценности стоят в несколько раз больше. Баффи была очень богатой женщиной.

Горничная принесла кофе и поставила его на столик рядом с хозяйкой. Баффи взялась за серебряный кофейник и, наполнив две чашки, подала одну Шэннон. Девушка быстро поставила ее на пол у своих ног. У нее все еще тряслись руки, и было такое ощущение, что внутри у нее вместо сердца, в котором жили тепло и любовь, теперь зиял бездонный колодец. Она сидела с женщиной, которая шестнадцать лет была ее мачехой. Женой ее отца. И между ними шел такой разговор, словно их жизни сводились к пачке долларов.

– У вас, Баффи, денег больше чем достаточно, – озабоченно сказала Шэннон. – Вы даже сможете выкупить обратно и этот дом, и особняк; и тогда все останется по-старому.

Баффи рассмеялась мелким, звенящим, безрадостным смехом.

– Шэннон, когда вы, наконец, поймете, что изменилось решительно все? Ваш отец умер. Его бизнес уничтожен, и он оставил нам крохи. Что касается меня, то я подбирать их не намерена. Я завтра уезжаю на Барбадос. Поживу у Джанет Россмор, пока здесь все уляжется. А потом, может быть, начну новую жизнь.

– А что будет со мной?

Едва произнеся эти слова, Шэннон пожалела о том, что они у нее вырвались. Эти детские слова повисли в воцарившейся тишине; мачеха отвернулась, избегая взгляда тревожных серых глаз Шэннон.

Наконец Баффи едва заметно пожала плечами:

– Как мне кажется, это теперь вряд ли моя проблема, Шэннон. В конце концов, ты уже большая, взрослая девушка. Ты должна быть благодарна мне за все, что я для тебя сделала. Я имею в виду школу и колледж. Я создала тебе все условия для общения с приличными людьми. И теперь, когда ты помолвлена с Уилом, ответственность за тебя лежит на нем.

Баффи встала и оправила юбку.

– Уж если говорить совершенно откровенно, Шэннон, – продолжала она, и в ее словах опять послышался гнев, – ваш отец оказался подлым негодяем. После того что он со мной сделал, семьи Киффи для меня больше не существует.

Злобно погасив окурок в большой хрустальной пепельнице, она повернулась на каблуках и стремительно направилась к двери. Ошеломленная Шэннон проводила ее взглядом. У самой двери Баффи обернулась и бросила через плечо:

– Я пошла упаковывать вещи. И советую вам сделать то же самое, Шэннон. Судебные приставы будут здесь раньше, чем вы успеете прийти в себя.

Не в силах осознать происходившее, Шэннон продолжала смотреть вслед Баффи. Единственным воспоминанием о ней остался запах от сигареты «Галуаз блонд», смешавшийся с ароматом духов «Шалимар». Шэннон была предоставлена самой себе.

7

Шестидесятичетырехлетний Брэд Джеффри был партнером Боба Киффи и президентом фирмы «Киффи холдингз» уже семнадцать лет. Начинал он простым строительным инспектором.

Сейчас он обращался к совещанию представителей пяти крупнейших американских и четырех международных банков, которые потребовали возврата предоставленных ими ссуд и жаловались в ФБР. Он долго откашливался, нервно поправлял свой галстук и наконец зачитал подготовленное заявление, в котором излагалась просьба предоставить компании «Киффи холдингз» больше времени для выхода из сложного положения с акциями и финансами, оставшегося после Боба Киффи.

– Позвольте нам, оставшимся партнерам, получившим тяжелое наследство от Боба Киффи, сделать все возможное, чтобы вернуть вам ваши деньги, джентльмены, – заключил он свое обращение, снимая очки и выжидательно посматривая на каменные лица его слушателей.

Джейкей насмешливо улыбнулся. Если кто и выглядел виноватым, то это был Брэд. Хотя, насколько ему было известно, этого старого чудака упрекнуть было не в чем. Настал черед Джека Векслера. Джек, архитектор, сорокапятилетний бакалавр с респектабельной внешностью и могучей челюстью, – был одержим чувством собственного достоинства. Он спроектировал для Боба несколько зданий, которые были удостоены премий, и десять лет оставался его партнером. Теперь Джейкей слушал, как тот просил собрание профинансировать завершение строительства «Киффи-Тауэра».

– Отдайте эту стройку в мои руки, джентльмены, – увещевал он, – и я обещаю вам, что уложусь в рамки утвержденной сметы. Как вам известно, двадцать верхних офисных этажей уже в ходе строительства арендовала страховая компания – она намерена разместить там свою штаб-квартиру. Подписаны контракты на аренду семидесяти процентов остальных помещений, включая магазины в атриуме. Если мы не выдержим сроков завершения строительства, эти компании будут вправе разорвать контракты и потребовать возвращения инвестированных ими денег. Как вам также известно, сумма эта очень велика, и таких денег у нас сейчас нет.

Как это он не сказал, что их нет по вине негодяя Боба Киффи? Правда, выражение его лица не оставляло сомнений, что ему очень хотелось это сказать.

– Если вы откажетесь от этой сделки, компания «Киффи холдингз» теряет все вложенное в «Киффи-Тауэр» до последнего цента, и вы, джентльмены, потеряете все свои деньги. Разумеется, вы можете выставить «Киффи-Тауэр» на продажу, но это был бы черный день на Пятой авеню. Наполовину достроенный стодвадцатиэтажный небоскреб будет не так-то легко продать при теперешнем нестабильном экономическом положении. Я прошу, джентльмены, дать мне время, и тогда мы получим шанс вернуть наши деньги. Если вы решите не оставаться дальше с нами, тогда все мы потеряем все, потому что у компании «Киффи холдингз» нет ни цента для выплаты рабочим-строителям зарплаты уже за следующую неделю.

Джейкей смотрел на бесстрастные лица банкиров, делавших какие-то заметки в своих фирменных блокнотах. Пришла его очередь. Он оправил свой пиджак и властным взглядом оглядел сидевших за столом, упиваясь ощущением власти перед этими людьми, ожидавшими, что он скажет, как им вернуть свои деньги.

– Джентльмены, – начал он ровным, уверенным тоном, которому научил его босс. – Боб Киффи был моим другом. Моим наставником. Я пришел к нему мальчишкой, прямо из колледжа, он научил меня, как вести бизнес. Но он не мог научить меня, как вести финансовые дела, так как сам был не силен в этом деле.

Всем известно, что Боб радовался своему богатству. Это и понятно, потому что он, как и я сам, вышел из бедной среды. Он упорно работал и быстро достиг успеха, потому что был умным человеком и делал свою работу добросовестно. Он строил добротное жилье и офисные блоки. Он давал людям то, что им было нужно, по разумной цене, а ведь это и есть краеугольный камень любого бизнеса. Но, кроме того, Боб в совершенстве владел красноречием, тем даром убеждения, который позволял ему за какие-нибудь полчаса заставить вас поверить в самые невероятные проекты.

Я думаю, джентльмены, что все мы пали жертвой этого красноречия, в конечном счете, сам Боб стал его жертвой. Его грандиозные планы становились все более грандиозными, и он занимал и занимал деньги. В конце концов, он оказался вынужден прибегнуть к обману, чтобы замести следы и погасить задолженность. Он предложил вам акции и облигации, обеспеченные другими ценными бумагами. Вы ему поверили, ударили по рукам и никогда не требовали от него этих акций «Киффи холдингз», до вашего востребования в случае необходимости.

Боб Киффи оставил нам долг в миллиард долларов. Не знаю, что он сделал с этими деньгами, но для такого расточительного и азартного человека, как он, не было ничего недостижимого. Мне известно, что он переплачивал сотни миллионов за городские участки под застройку, на покупке которых настаивал, и все это приобреталось за деньги, которых у него не было, то есть за заемные деньги. Общаясь с ним ежедневно, я думал, что знаю этого человека. Но я ошибался. Боб Киффи был не тем, за кого себя выдавал. Он обманул нас и наше доверие, джентльмены. И в этом вся суть дела.

Усаживаясь на свое место, Джейкей встретился взглядом с ошеломленными партнерами. За столом, шелестя своими бумагами, переговаривались банкиры. Собственно, сказать было больше нечего. Джейкей просто подтвердил их наихудшие опасения, и оставалось лишь одно. Песенка компании «Киффи холдингз» была спета.

Спустя неделю, отправляясь на встречу со своими партнерами, Джейкей вспомнил грустное, смятенное лицо Шэннон Киффи. Ознакомившись с вердиктом о самоубийстве, страховщики отказались выплатить его дочери по страховому полису двадцать пять миллионов долларов. Она не получила ничего. «Жаль, – вздохнув, подумал Джейкей, – что пострадала ни в чем не повинная девушка». Теперь он уже ничего не мог с этим поделать, было слишком поздно.

Векслер и Джеффри были уже на месте и тихо беседовали, стоя у окна. Они с виноватым видом подняли глаза, когда Джейкей минута в минуту вошел в дверь, и быстро отошли друг от друга, словно заговорщики. Джейкей улыбнулся. Бросив пиджак на спинку дивана, он закатал рукава, подошел к столу и сел в кресло Боба.

– Итак, джентльмены, – начал он, сцепив руки и удобно облокотившись на письменный стол Боба, как на свой собственный, – могу я узнать, к какому вы пришли решению?

Векслер взглянул на Джеффри.

– Вам не терпится занять его место, не так ли? – сердито спросил он.

На лице Джейкея появилась едва заметная холодная улыбка.

– В отличие от вас я, по крайней мере, подождал, пока его благопристойно похоронят.

– Скажите нам правду, Джейкей, – проговорил Брэд, – это вы убили Боба?

Джейкей, откинувшись на спинку кресла, бесстрастно взглянул на собеседника. Он сомкнул руки за головой, потянулся и с усталым вздохом ответил вопросом на вопрос:

– С чего бы это? Какой у меня мог быть повод убивать человека, который помог мне сделать карьеру?

– Желание занять место умершего, – жестко бросил Векслер.

– Мне было лучше при живом Бобе, и вам это хорошо известно. – Джейкей метнул быстрый взгляд на партнеров. – Может быть, мне стоило спросить вас, Джек, или вас, Брэд, не вы ли убили нашего любимого босса? В конце концов, у вас для этого гораздо больше серьезных оснований, чем у меня, – зловеще улыбнулся Джейкей. – Сколько вы, Брэд, украли за эти годы? Десять, двадцать миллионов? А может быть, и больше? Вы знали, что Боб был оторванным от жизни фантазером. Он использовал вас для управления офисом, когда уезжал на поиски заказов и денег, и вы с первого же дня обманывали его, заставляя закрывать глаза на ваши делишки, а уж теперь-то, спустя семнадцать лет, ваши руки просто не вылезают из ящика с деньгами. Чем больше расширялось дело, тем больше вы воровали.

Хорошо, что Боб так и не узнал о роскошной ферме в прекрасной местности с сочной травой, с конюшней прекрасных чистопородных лошадей и с очаровательной юной дрессировщицей, работающей с ними. Да и миссис Джеффри об этом тоже ничего не знает, не так ли, Брэд?

Побледневший Брэд отошел к дивану и молча, наполнил стакан виски.

– А разве у вас, Джек, – с ледяной улыбкой перевел на него взгляд Джейкей, – разве у вас не было достаточно основательной причины убить Большого Боба? С самого начала, когда я стал работать с Бобом, я спрашивал себя, каким образом простому архитектору в фирме «Киффи холдингз» удавалось вести такую роскошную жизнь? Разумеется, впоследствии вы стали партнером, но к тому времени у вас уже был большой особняк на Саттон-плэйс и два автомобиля – спортивный «астон мартин» и «бентли». И коллекция живописи. Правда, иного направления, чем у Боба, потому что вкусы у вас были очень разные.

Вы грели руки решительно на всем, от поставок мрамора из Италии до контрактов на стальные балки. Вы делали деньги на каждой мелочи, занимаясь организацией строительных работ компании, предоставляя контракты не тем, кто предлагал самые лучшие условия, и даже приглашая на работу не самых квалифицированных специалистов, а тех, кто вам больше платил. Но, может быть, вам хотелось большего?

Джейкей снова холодно улыбнулся.

– Мне одному все это известно. И я могу передать каждого из вас, и даже обоих вместе, в руки ФБР или Финансовой инспекции. Зарубите себе на носу, я мог бы это сделать.

Круглый год остававшееся загорелым лицо Векслера посерело.

– Вы не сделаете этого, – прорычал он угрожающе, подходя к столу.

– Может быть. Все зависит…

– От чего? – устало спросил Брэд Джеффри. – Я становлюсь слишком стар для этих игр, Джейкей. Говорите прямо, я уже покойник? Или как?

– Брэд, Брэд! Ну что вы несете?! У нас уже есть один покойник, и того мы похоронили на прошлой неделе. Мне остается лишь напомнить вам о верности компании «Киффи холдингз».

– Мне все же непонятно, почему вы так говорили о Бобе на встрече с банкирами, – с явным недовольством спросил Векслер. – Мы могли уговорить их дать нам отсрочку, закончить строительство «Киффи-Тауэра» и удержаться в бизнесе.

Джейкей застегнул пиджак и направился к двери.

– Вы ошибаетесь, Джек, – учтиво возразил он, – «Киффи-Тауэр» больше не принадлежит компании «Киффи холдингз». Боб продал его за неделю до своей смерти одной лихтенштейнской компании. И притом со значительным убытком для фирмы «Киффи». Вы можете благодарить за это покойного босса, Векслер. Боб плохо разбирался в бизнесе, но, когда начался обвал, он ухватил, что мог.

– Но сколько же? – выдохнул ошеломленный Векслер.

Джейкей пожал плечами.

– Какое теперь это имеет значение? Все деньги теперь уйдут к тому кредитору, который окажется первым. И уже уходят. После продажи оставшихся активов банкиры получат разве что половину своих денег, а другие кредиторы не получат ничего. Служащим не будет даже пенсии, джентльмены. В том числе и вам, и мне. Ничего не получит и дочь Боба, потому что эти деньги, так надежно инвестированные мною, ушли вместе со всеми деньгами Киффи. Их постепенно спустил сам Боб.

Джейкей открыл дверь, собираясь выйти, но на секунду задумался, а потом высокомерно оглянулся на своих коллег.

– Кстати, следователи уже копают в брокерской конторе. Я передал им все. Молите Бога, чтобы я не передал им заодно и подробнейшие свидетельства о ваших делишках. До свидания, джентльмены. Желаю вам всего доброго.

8

Шэннон уныло ходила по комнатам роскошной квартиры, выходившей окнами на Центральный парк. Комнаты были пусты, старинная мебель и украшения были вывезены.

Открыв дверь в свою комнату, она в последний раз осмотрелась. Она прожила здесь большую часть своей жизни, выросла в этой комнате. Единственное, что здесь принадлежало лично ей, были недорогие картины, купленные ею самой, большой кукольный дом, ее старые игрушки и книги, одежда и несколько драгоценностей. Она была не из тех девушек, которые сходили с ума по бриллиантам и жемчугу. Но у нее было одно чудесное ожерелье. Отец подарил его, когда ей исполнилось семь лет, в день женитьбы на Баффи.

Она быстро закрыла дверь своей комнаты, прервав цепь воспоминаний. Теперь эта огромная пустая квартира, по которой она медленно шла, закрывая одну за другой двери комнат, казалась ей совсем чужой. Но когда обшитый деревянными панелями лифт мягко опустил ее вниз, ей пришлось закусить губу, чтобы не разрыдаться. Швейцара она знала с детских лет. Сейчас он ждал ее в вестибюле, чтобы попрощаться.

– Я никогда не забуду вашего отца, барышня Шэннон, – сказал он, взяв ее за руки. Его обветренное красное лицо внезапно сморщилось, а в выцветших голубых глазах показались слезы. – Он был хорошим человеком, и никто из нас про него другого не скажет. Всего вам самого лучшего, барышня.

Шэннон пожала ему руку и поспешила на улицу. Она прыгнула в небольшой пикап, купленный на прошлой неделе, после того как она продала свой любимый черный «мерседес», и под проливным дождем направилась к выезду из города.

Мебель из дома на Лонг-Айленде еще не была вывезена, хотя картины и другие ценные вещи уже были отправлены в Сотсби для продажи на аукционе. Подъехав к дому, Шэннон увидела растянутый на большой поляне аукционный тент, и сердце ее дрогнуло, когда она вспомнила шатер, стоявший там же в солнечный день ее рождения, всего лишь несколько недель назад. По дому ходили служащие, навешивавшие на столы, кресла и другую мебель ярлыки с сознательно заниженными ценами по той причине, что вещи принадлежали Большому Бобу Киффи. Дом был выставлен на продажу за пятнадцать миллионов, но поверенные говорили Шэннон, что это капля в финансовом океане, которым владела компания «Киффи холдингз».

– Но как все это случилось? – в полном недоумении спросила она Брэда Джеффри. – Папа всегда был таким хорошим бизнесменом. Как он мог оказаться в таком положении?

– Мне и самому хотелось бы это знать, – явно нервничая, ответил Брэд. – Я всегда считал себя своего рода якорем для Боба. Каждый раз, когда его планы становились слишком грандиозными, я был единственным, кто заставлял его одуматься. Но это он от меня скрывал, Шэннон. – Он пожал плечами. – Я никогда не заглядывал в бухгалтерские книги. К чему это мне было? Для этого есть бухгалтеры.

То же, самое было и с Джеком Векслером. Он пришел повидаться с нею, жалкий и издерганный.

– Я здесь ни причем, Шэннон. – Он пожал плечами. – Я не знал. Никто из нас не знал, как он всех обманывал. Мне очень жаль, Шэннон. Если бы я мог что-нибудь для вас сделать… деньги, что угодно, только дайте мне знать.

– Хорошо, Джек, – пообещала она, хотя, разумеется, никогда бы не обратилась к нему за помощью. Она думала, что это унизило бы ее отца, ведь все они предали его, так или иначе.

Как ни удивительно, но самой надежной опорой оказался Джейкей.

– Ваш отец дал мне так много! – просто сказал он. – Теперь я могу вернуть свой долг. Все, что я мог бы для вас сделать, я сделаю, можете в этом не сомневаться.

Он поколебался, глядя себе под ноги, и его бледное худое лицо чуть зарделось. Он повертел в руках очки в золотой оправе и, помолчав, сказал:

– Смешно говорить такие вещи дочери Боба Киффи, но, если вам понадобятся деньги, можете рассчитывать на меня.

Он вынул из кармана чековую книжку и быстро сказал, еще больше краснея:

– Назовите сумму. Какую угодно. Десять тысяч. Двадцать. Пятьдесят. Сколько хотите, Шэннон, эти деньги ваши.

Она, разумеется, отказалась и от предложения Джейкея, гордо заявив, что у нее достаточно денег на жизнь, что она найдет работу; не говоря уже о том, что скоро станет замужней женщиной.

Баффи уехала, Уил был у себя в Йеле, и Джейкею пришлось помочь ей упаковать вещи. Именно он инструктировал Сотсби о порядке продажи дома и находившихся в нем вещей. И именно Джейкей наблюдал за упаковкой и отправкой художественной коллекции отца Шэннон.

Теперь он ждал в вестибюле, и при виде Шэннон лицо его просветлело.

– Я беспокоился, – сказал он, взглянув на часы. – Уже третий час, а вы сказали, что вернетесь к ленчу.

– Так обычно выговаривала мне няня, – улыбнулась Шэннон. – Такое движение на улицах, и потом, дождь… обычные манхэттенские пробки.

– Вы найдете время просмотреть инвентарную опись?

Он протянул ей устрашающую пачку бумаг. Она беспомощно посмотрела на опись и снова на Джейкея.

– Я должна это просмотреть? Но это же бессмысленно.

– В таком случае вы можете доверить это мне.

Она с любопытством посмотрела на Джейкея. Ее серые глаза подозрительно сузились.

– Джейкей, вы были доверенным моего отца. Он всегда говорил, что вы все знаете о нем и его бизнесе. Тогда как случилось, что вы ничего не знали о надвигавшихся неприятностях?

– Были вещи, которые он скрывал и от меня, – ответил Джейкей, глядя ей прямо в глаза. – У меня не было никаких подозрений, пока банки не стали требовать обратно свои деньги. Но к тому времени уже было поздно что-либо предпринимать. – Во взгляде Джейкея проглядывало отчаяние. – Верьте мне, Шэннон, если бы была хоть малейшая возможность спасти положение, я бы ею воспользовался.

– Разумеется. Я понимаю.

Она шагнула в сторону и увидела, что ее мокрые башмаки оставили следы на кафельном полу. Баффи этого не потерпела бы. На серванте в вестибюле всегда стоял серебряный поднос для писем. Сейчас там лежали два, и она взяла их почти машинально.

В одном из писем было уведомление из банка о том, что у нее на счету ровно три тысячи двести сорок шесть долларов и что в сейфе банка находится документ об ее праве собственности на небольшое имение в Нантакете.

Узнав на другом конверте почерк Уила, она с улыбкой положила его в карман жакета. Уил был единственным светлым пятном в ее жизни.

На следующий день она собиралась перевезти свои пожитки в Нью-Хейвен. В дальнейшем она собиралась обосноваться в этом городке с Уилом и найти себе там работу. А когда через год Уил закончит университет, они поженятся.

Она обернулась на звук тяжелых шагов, гулко отдававшихся в доме. Рабочие переставляли мебель по лотам в разные комнаты, и дом выглядел каким-то странным и совершенно чужим. Она отвернулась и поспешила обратно, через вестибюль, по широким ступенькам, через мокрые от дождя лужайки, по платановой аллее, к озеру.

Шел сильный дождь, но ее обычное место под развесистой ивой было сухим и укрытым от чужих глаз. Ребенком она всегда приходила сюда, когда ее кто-нибудь обижал. Вот и теперь она уселась, как раньше, уткнувшись подбородком в колени и обхватив их руками. Если бы она всмотрелась в просветы между ветками, концы которых свешивались до самой воды, то увидела бы беседку, в которой умер ее отец, но она смотрела вверх, разглядывая тонкий рисунок переплетенных ветвей.

– О, папочка, папочка, – шептала она. – О, дорогой папочка… Неужели мы ничего не могли сделать? Неужели вся наша любовь и забота значили для тебя так мало, что ты решил себя убить?

Она покачала головой. Она не могла в это поверить. Не могла.

Вытащив из кармана письмо Уила, она разорвала конверт и быстро пробежала глазами два коротких абзаца:

«…При нынешних обстоятельствах я думаю, что нам лучше отложить нашу свадьбу… Я решил взять академический отпуск на год в конце этого семестра и поехать в Австралию. Там я буду работать на овечьей ферме. Отец говорит, что это полезно для становления характера. Надеюсь, что мы как-нибудь увидимся, когда я вернусь…»

Шэннон тупо смотрела на письмо. Бриллиант на ее пальце стал тяжелым, как свинец, когда она поняла, что перестала быть избалованной вниманием женихов богатой невестой. Перестала быть своевольной, всеми любимой и заманчивой для знакомства Шэннон Киффи. У нее теперь ничего не было, и сама она превратилась в ничто.

9

Джейкей озабоченно смотрел на Шэннон, бежавшую вверх по лестнице. Ее рыжие волосы потемнели от дождя, и на белом как мел лице особенно выделялись веснушки. Она не замечала слез, струившихся по щекам, и казалось, не видела даже его, отступившего в сторону, чтобы дать ей дорогу.

На лестничной площадке она споткнулась и упала бы, если бы он не подхватил ее.

– О, Боже, – почти простонал он, обнимая ее. – Не иначе, как вы ходили к беседке? Вам не следует этого делать, это вас еще больше расстраивает.

Она покачала головой, беспомощно рыдая на его плече. С таким трудом восстановленное самообладание было окончательно потеряно. Джейкей смотрел на ее спутавшиеся волосы и на залитое слезами лицо, думая о том, что он всегда мечтал быть с нею рядом. И только теперь, благодаря тому, что случилось, это стало возможно. «Какая странная вещь судьба», – с горечью думал он. Глаза его блестели от волнения, и он инстинктивно крепче сжал ее в своих объятиях.

– Это Уил, – рыдая, выдохнула Шэннон. – Он уезжает. В Австралию, на год. Он считает, что нам будет лучше «отложить» свадьбу.

Она подняла голову и жалобно посмотрела на него заплаканными глазами.

– Как он мог? Уил. Единственный. Джейкей, неужели меня никто не любил? Неужели все это было из-за наших денег?

– Я уверен, что это не так.

Джейкей взял ее руку и стал поглаживать, стараясь успокоить девушку.

– Уил еще слишком молод, чтобы… – Он в отчаянии подыскивал слова. – Он слишком молод, чтобы взять на себя ответственность за брак. В особенности после того, что случилось.

Ее рука была холодной, и он стал быстро ее растирать.

– Послушайте, у меня есть небольшая ферма под Монтуком. Почему бы вам на время не уехать туда? Там вас никто не потревожит – ни газетные репортеры, ни телевизионные операторы. Возьмите с собой для компании приятельницу. Это место всегда было моим прибежищем: оно может стать им и для вас.

Шэннон внимательно смотрела на Джейкея. Она никогда раньше не видела его в роли заботливого друга. Он всегда был таким стремительным и деловым, превосходной исполнительной машиной. Но теперь оказалось, что у этой машины было сердце.

– Я никогда не думала, что вы можете нуждаться в убежище, – проговорила она, утирая слезы. – Вы всегда выглядите таким уверенным в себе.

– Каждому бывает нужно от чего-то укрыться. Хотя бы от повседневной рутины. Правда, поезжайте туда, Шэннон! Тот дом ваш, вы можете жить там сколько захотите. И я обещаю вам не появляться без вашего приглашения.

Выдавив полуулыбку, Шэннон вытерла глаза и пообещала подумать об его предложении. Он помог ей подняться в спальню.

– Я не позволил им прикасаться к вашим вещам, – заметил Джейкей. Он по-прежнему держал ее за руку, и она благодарно пожала его пальцы. Когда дверь за ней закрылась, он немного помедлил, слушая ее мягкие шаги по ковру; потом снова раздались безутешные рыданья. Вздохнув, Джейкей отошел от двери. «Шэннон Киффи будет трудно привыкнуть к жизни простых смертных, вроде нас», – подумал он.

Джейкей прошел прямо в кабинет Боба, снял трубку с телефона и позвонил управляющему банком Шэннон. Представившись, он попросил его выдавать девушке в течение нескольких следующих месяцев столько денег, сколько ей понадобится, в пределах пятидесяти тысяч долларов, под его личную гарантию. Потом, сидя в старом кожаном кресле Боба, к которому был привязан ярлык с номером лота, он устало подумал о собственном будущем.

Когда Шэннон проснулась, была уже глубокая ночь. Заметив, что на ней по-прежнему промокшие юбка и жакет, она быстро сбросила их и снова улеглась в постель. Завернувшись в одеяло, она подумала, что это была ее последняя ночь в этом доме. В этой жизни.

Глядя на чуть светлевшее в темноте окно, она подумала, не принять ли ей предложение Джейкея о монтукской ферме, но поняла, что это была бы лишь передышка. Она вспомнила слова отца, говорившего ей много лет назад: «Ты будешь стремиться к тому, чего тебе будет хотеться. Но часто хочется того, чего желать не следует». Сейчас она не знала, чего ей хочется. У нее не было цели. «В тебе течет кровь привыкших к борьбе ирландских предков, Шэннон», – часто говорил отец, но теперь она этого не чувствовала.

Сев в постели, она включила лампу и огляделась. Все в комнате выглядело, как всегда. На туалетном столике даже стояли свежие розы. Она могла побиться об заклад, что об этом побеспокоился Джейкей. Этот странный человек превращался в ее глазах в надежный утес среди штормовых волн, и она впервые поняла, что нашел в нем Боб Киффи. Тем не менее, она не могла принять его предложение. Она должна самостоятельно встать на ноги. Именно этого ожидал бы от нее отец.

Оба письма по-прежнему валялись на ковре, там, куда она их бросила. Подняв их, она сначала перечитала письмо Уила и с горечью снова швырнула его на пол.

Письмо из банка заинтересовало ее больше. На ее счете было три тысячи двести сорок шесть долларов, большая часть от продажи автомобиля, а остальное – ее месячное содержание. Она вздохнула, утешая себя тем, что люди начинали и с меньшего, например ее отец. Она была молода, здорова и хорошо образованна. Она, черт побери, найдет себе работу и займет свое место в этом мире.

Она прочла конец письма: «В нашем сейфе хранится документ о вашем праве собственности на имение в Нантакете».

Она перечитала снова. Ее имение. Она слышала об этом коттедже, но никогда его не видела. Отец постоянно обещал как-нибудь туда съездить, но ему всегда было не до того, а одна она так и не собралась. Это была единственная фамильная собственность ее отца.

Шэннон сидела, задумавшись, на кровати. Коттедж в Нантакете был местом, куда отец с матерью ездили вместе, «так часто, как нам это удавалось», говорил он, «и каждый раз это было прикосновение к волшебству». Ну что же, она могла приобщиться к этому волшебству прямо сейчас! У нее был собственный дом, крыша над головой, место, где она может уединиться и подумать над тем, как жить дальше. Она уедет туда до начала аукциона. Приняв это решение, Шэннон почувствовала большое облегчение и снова откинулась на подушки. Через несколько минут она уже крепко спала.

Проснувшись утром, она обнаружила под дверью записку от Джейкея: «Позавтракаем вместе?» – всего два слова. Шэннон чувствовала себя лучше. Она сообщит Джейкею о своем решении и посмотрит, что он на это скажет.

Он привез ее в небольшую деревенскую гостиницу в получасе езды от города. На столе, накрытом синей клетчатой скатертью, стоял желтый кувшин с белыми маргаритками. Посетителей было много, и атмосфера нормального оживления помогала потрясенной переживаниями Шэннон вернуться в реальный мир.

– Здесь так хорошо, – удивленно заметила она.

– Так и должно быть, – подхватил Джейкей. – Я знаю, вам будет нелегко, Шэннон, но придется через это пройти. Постарайтесь успокоиться. Я пригласил вас на ленч потому, что беспокоюсь о вас. Один удар за другим… отец, мачеха, Уил… Вас покинули все, словно сговорившись, и я хочу, чтобы вы знали: я вас не покинул. Чем бы вы ни решили заняться, я вам помогу.

Его карие глаза тревожно смотрели на Шэннон из-за очков с золотой оправой. Она протянула руку над столом, коснулась его руки и благодарно ее пожала.

– Я никогда не видела вас таким милым, Джейкей, – проговорила она. – Теперь я понимаю, почему папа не выставил вас за дверь, когда вы пришли к нему наниматься на работу.

– Ну, было бы справедливо, если бы он сделал это. Я был нахальным, неотесанным и грубым. – Джейкей рассмеялся. – Слава Богу, он этого не сделал, ведь у меня, кроме десяти баксов, ничего не было. Я сделал все, чтобы работать у Боба Киффи. Он был моим кумиром, человеком, сделавшим состояние из ничего. Я хотел добиться того же. И помнил о том, что есть вы. Ну, вот теперь вы знаете обо мне все.

– Нет, я ничего не знаю о вас, Джейкей, – сказала Шэннон.

– Вероятно, потому, что почти меня не замечали, – возразил он, и они рассмеялись.

– Так почему бы вам теперь не рассказать о себе поподробнее? – предложила она. – Где вы родились, о вашей семье, о ваших приятельницах, сливом, обо всем. В конце концов, обо мне-то вам известно все.

Он с минуту подумал и заговорил:

– Мой отец был незаконнорожденным ребенком.

Она посмотрела на него, явно шокированная этим открытием, а Джейкей продолжал:

– Он был пьяницей и гулякой, жил в основном на стороне. Слава Богу, я едва его помню. Да и мать тоже. Воспитывала меня бабка. Она была очаровательной женщиной, дочерью врача. Я ее обожал. Готов был для нее на все. Однако вряд ли вам интересна моя грустная история, – проговорил он с виноватой улыбкой, но она горячо ему возразила, и Джейкей заговорила снова:

– Бабушка была замужем за очаровательным негодяем. Представьте провинциалку из небольшого городка, никогда не покидавшую его пределов. Ее мужу было далеко за сорок. Бабушка говорила про него, что он мог очаровать птиц на деревьях, если ему это было нужно. Он быстро убедил ее в том, что влюблен. И бедняжка ему поверила.

Ей было двадцать три года, она была простой, скромной девушкой, и это была ее первая любовь. Ее отец, врач, выгнал ее из дому, когда она объявила ему о своем решении. Они уехали в другой город, и тогда-то и начались все ее несчастья. Они переезжали из одного штата в другой, и у них всегда недоставало денег.

Бабушка говорила, что, когда у нее родился сын, муж посмотрел на них долгим взглядом, прикидывая, во сколько ему обойдется их содержание, затем вытряхнул из кармана все оставшиеся деньги, до последнего цента, положил их на стол и объявил, что отправляется на Запад, один. Он слышал, что там можно сделать деньги из нефти. Эта перспектива его захватила.

Пять лет она воспитывала мальчика одна, работала в местной аптеке, едва сводя концы с концами.

Она уже не ожидала увидеть своего мужа и была удивлена, когда через пять лет он появился опять. У него были деньги, и он увез их обоих на ранчо, которое, как он сказал, купил в Южной Каролине. Ранчо это оказалось крошечной фермой, но ему не принадлежало. Он был всего лишь издольщиком, фермером-арендатором и выплачивал ренту частью урожая. Он заставлял ее работать в поле, и даже ребенок помогал собирать скудный урожай.

Джейкей вздохнул.

– Разумеется, случилось неизбежное: муж снова ее оставил, и на этот раз уже не вернулся. У нее не было денег, и ей пришлось жить на ферме, управляться с которой ей помогал молодой парень-негр по имени Ной, которого она приютила.

«Вы сами вкалываете, как рабыня, мэм», – говорил ей Ной, глядя, как она работала наравне с ним в поле. И он был прав.

Джейкей мрачно улыбнулся.

– Произошел скандал. Дочь белого доктора и молодой чернокожий жили в одном доме, хотя негр спал в деревянной пристройке. Она говорила мне, что все добропорядочные местные жители ее избегали и что она за десять лет едва ли перекинулась с кем-нибудь несколькими словами, кроме, разумеется, своего сына и Ноя. Ее сын – мой отец – рос босоногим, нищим мальчишкой, прогуливал уроки в школе, а в пятнадцать лет и вовсе бросил ее. К семнадцати годам он прослыл скандалистом в трех ближайших округах.

В восемнадцать лет, кажется, в тысяча девятьсот сорок девятом году, он записался в армию, но вскоре возненавидел ее. Он был уже запойным пьяницей и дезертировал точно так же, как когда-то сбежал из школы. Спустя несколько месяцев он попал под суд. Бабушка так и не узнала, в чем было дело, но, вернувшись домой, работать на ферме он отказался. Он колесил по стране, как когда-то его отец. Время от времени он возвращался, вручал матери пачку денег, а через пару дней уходил опять.

Официантка принесла ему еду.

– Вы уверены, что вам хочется все это слушать? – спросил Джейкей. – Вряд ли это подходит для разговора за ленчем.

Шэннон покачала головой:

– Нет-нет, продолжайте! Вам надо выговориться. К тому же я начинаю вас по-настоящему понимать.

– О'кей, – согласился он. – Так вот, когда отцу было около тридцати, он встретил женщину по имени Элма Бреннэн. Бабушка говорила мне, что она была яркой женщиной, из тех, что ходят, покачивая бедрами. Она носила короткие платья и не уступала отцу в умении пить. Они постоянно жестоко ссорились, и он то и дело исчезал, оставляя ее одну без цента денег. Элма с отвращением жила на ферме, но выбора у нее не было: она была беременна. Сразу же после моего рождения она нашла себе работу в магазине, в ближнем городке, надеясь накопить денег и уехать, но каждый раз, получив очередную зарплату, она спускала ее в местном салуне.

К тому времени отец окончательно спился и в один прекрасный день, совершенно так же, как мой дед, ушел и не вернулся. Мать проводила большую часть времени в салуне, и, в конце концов, ее взяли туда на работу. Крупная, толстощекая, подвыпив, она становилась веселой и нравилась посетителям. Да и сама не упускала случая получить удовольствие.

Джейкей встретился глазами с Шэннон и с горечью проговорил:

– Я рос в небольшом южном городке, внук женщины, о которой говорили, что она жила с чернокожим, и сын местной шлюхи. Вы можете себе представить, насколько я был одинок и несчастен? Какие родители позволили бы своим детям дружить с таким, как я?

Шэннон печально вздохнула:

– Бедный Джейкей, я не знала, что у вас была такая ужасная жизнь.

– Однако какой бы ужасной она вам ни казалась, должен сказать, что в действительности все было намного хуже, – печально проговорил он. – Единственным спасением для меня была моя бабушка. Она была образованной женщиной. Она воспитывала меня. Научила читать и писать, рассказывала мне сказки и пробуждала во мне мечты. И постоянно говорила, что я должен держаться подальше от выпивки.

Джейкей постучал указательным пальцем по своему бокалу.

– Я ни разу в жизни не выпил ни капли спиртного, даже легкого вина. Я боялся этого. Боялся, что кончу так же, как дед и отец.

Он рассмеялся, немного повеселев.

– Мои детские мечты не сбылись: я не стал знаменитым футболистом, не обзавелся «мустангом» с откидным верхом, не назначал свиданий очаровательной блондинке. Но я получил кое-какое образование. Я много работал и учился в местном колледже. На стене у меня висели фотографии вашего отца, как у него на стене висел Ван Гог. И, окончив колледж, я отправился прямо в Нью-Йорк.

Он пожал плечами и улыбнулся ей обезоруживавшей улыбкой.

– Остальное вам известно.

– А ваша бабушка?

– Она умерла за месяц до моего окончания колледжа. А мать четырьмя годами раньше. Однажды вечером ее подобрали на обочине дороги с кровотечением изо рта. Ее печень развалилась на куски. Я вручил ключи от фермы старому Ною и сказал ему, что он может считать ферму своей. Больше я там никогда не был. – Он посмотрел на Шэннон и просто добавил: – И никогда туда не поеду.

– Бедный Джейкей, – тихо проговорила она. – Бедный одинокий мальчик. У меня такое ощущение, что вы о чем-то мне не сказали. О чем-то очень важном.

– Возможно, вы правы, – холодно отвечал он. – Но мы здесь, чтобы говорить о вас.

Его голос внезапно стал каким-то отчужденным. Она подумала, что он, может быть, жалеет о своей неожиданной исповеди, и быстро сменила тему разговора. Она рассказала ему о коттедже в Нантакете и о своем желании уехать туда.

– Вы уверены в том, что вам там будет хорошо одной?

– Я не уверена, что мне вообще когда-нибудь снова будет хорошо, – с горечью ответила она. – Джейкей, я убеждена в том, что отец не покончил с собой. Он никогда не сделал бы этого в день моего рождения. Он не мог причинить мне такое горе. И никогда не оставил бы меня необеспеченной. Папа любил жизнь. Однажды он сделал себе состояние и мог бы сделать его снова. Вы же знаете, он не страдал манией величия, как о нем писали газеты.

– Послушайте, Шэннон, – заговорил Джейкей, – у вашего отца были большие неприятности. Он был гордым человеком. Фиаско могло оказаться слишком тяжелым ударом для такого, как он. Кроме того, кому дано знать чужие мысли? Вы думаете, что хорошо знаете человека, но вдруг он совершает такой поступок, который для вас является полной неожиданностью. Может быть, он никогда раньше не открывал вам другую, более темную сторону своей личности. Шэннон, вам не следует думать о том, как и почему это случилось. Вы должны думать о себе, о своем будущем. И вы знаете, что если я смогу вам хоть чем-нибудь помочь, я это сделаю.

Джейкей отвез Шэннон домой. В дороге они хранили молчание, полное дружеского взаимопонимания. Да, он был прав. Завтра она оставит свое прошлое и начнет новую жизнь.

10

– Я плыла на пароме в Нантакет, – рассказывала Шэннон. – Опершись на перила, не отрывая глаз от серых волн, я думала об отце. И неожиданно поняла, что, убеждая себя и других в невозможности его самоубийства, я ни разу не задумалась над тем, кто же его убил. Кто-то выстрелил в него в упор и положил револьвер рядом так, словно он выпал из его руки. Кто-то убил моего отца. С этого момента я загорелась одним желанием – узнать, кто это сделал.

Шэннон машинально погладила догов, устроившихся теперь под столом у ее ног.

– Господи, как я не подумала об этом раньше? – почти шепотом проговорила она. – Видно, просто не было сил. Уж слишком все это было ужасно, слишком чудовищно. Я была так потрясена, что даже не помню, как доехала до коттеджа Си-Мисте, однако там я почувствовала себя как дома и немного успокоилась.

Это был маленький, опрятный коттедж под черепичной крышей, напоминавший кукольный домик. Над его игрушечным крыльцом красовалась дата – 1790. Небольшой запущенный сад пестрел розами и настурциями. Рядом, справа, скрытый разросшимся кустарником, стоял большой белый дом с верандой по всему верхнему этажу. Он выглядел давно заброшенным.

Осматривать его она не стала. Она распаковала свой компьютер и, пробежав пальцами по клавиатуре, набрала слово «ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ». Потом вспомнила: она где-то читала, что большинство убийств совершается из ревности и что полицейские прежде всего ищут убийцу среди близких людей, и под словом «Подозреваемые» написала: Джоанна Бельмонт и Баффи Киффи. И рядом пометила: «Мотив: ревность».

Она подумала и дополнила список: Дж. К. Бреннэн, Джек Векслер, Брэд Джеффри. Эти трое были ближайшими сотрудниками отца и, разумеется, были в курсе всего, что происходило с его бизнесом. Потом она вспомнила чьи-то слова о том, что у таких людей, как ее отец, на каждого друга приходится тысяча врагов, и сердце ее болезненно сжалось. На строительстве «Киффи-Тауэра» случались забастовки, и у любого подрядчика могли быть поводы для недовольства.

Это мог быть и посторонний человек, злоумышленник или психопат, кто угодно. Эти мысли не давали ей покоя. Она не могла пойти в полицию и уверенно заявить, что ее отца убили. Полицейские захотят знать причины, мотив, потребуют доказательств, а у нее ничего этого нет. И она не представляла себе, с чего начать их поиск.

Она нанялась на работу официанткой в рыбном кафе Гэрриет, в Нантакете.

– Двадцать баксов за вечер плюс чаевые, – сказала ей Гэрриет, – но работа тяжелая.

Работа была действительно тяжелой, но она отвлекала ее от тревожных мыслей. Обустройство в коттедже занимало ее дневное время, по вечерам она работала у Гэрриет. Однако были еще ночи, которых она боялась больше всего, оставаясь наедине со своими мыслями. Даже когда она спала, в ее подсознании всплывали ужасные воспоминания, и она просыпалась вся в слезах. Однажды Шэшюн обнаружила в коттедже люк, который вел на чердак. Она попыталась открыть его. Не открывавшийся годами, люк поддался не сразу. Но когда Шэшюн оказалась на чердаке, она была сильно разочарована: вместо романтического хлама, в котором можно было бы порыться и что-нибудь найти, она заметила лишь старый кухонный шкаф и несколько коробок с кухонной утварью.

Под самой крышей было круглое оконце. Шэннон посмотрела в него и увидела белый дом. На этот раз она им заинтересовалась: он показался ей каким-то необычным, погруженным в таинственную тишину. Казалось, какая-то загадка заключалась в его стенах.

Неожиданно Шэннон наступила на какой-то предмет. Наклонившись, она подняла странного вида небольшой сверток. Шэннон быстро развернула его. И в ее руках оказалась пачка писем, перевязанная розовой лентой. Почтовая бумага, истлевшая от времени, крошилась по краям. Чернила выцвели, и Шэннон с трудом разбирала почти детский почерк. На каждом конверте стоял один и тот же адрес: «Коннемейра, кастл, Арднаварнха». Все письма начинались словами «Дражайшая Лилли» и были подписаны: «Ваша сестра Сил».

«Папа так изменился, – было написано в одном из писем. – Каждый раз при виде меня лицо его багровеет от злости. Мама говорит, что это потому, что я напоминаю ему вас, хотя мы с вами совершенно не похожи друг на друга… Дорогая мамочка так расстраивается, и я боюсь, как бы это не довело до смерти и ее… Я очень скучаю без вас…»

Как оказались на чердаке старого коттеджа эти старые печальные письма? Шэннон перерыла все ящики ветхого шкафа. На дне одного из них она нашла портрет молодой девушки в резной золоченой раме. Это была настоящая красавица. Матовая кожа, нежные губы, на обнаженные плечи спускались блестящие черные локоны. Подбородок был высокомерно приподнят, взгляд темно-синих глаз неумолимо властен. А на ее шее красовалось то самое бриллиантовое колье, которое в эту минуту находилось в ее, Шэннон, шкатулке с драгоценностями.

Ошеломленная, она не отрывала глаз от портрета. На потускневшей латунной пластинке, укрепленной на рамке, было написано: «Лилли Молино, 1883».

– Это та самая Лилли, которой адресованы письма! – в волнении воскликнула Шэннон. – Из Арднаварнхи.

Она осторожно вытерла пыль с портрета. Кто такая была Лилли Молино? И как попал на чердак ее портрет? И почему на шее у этой женщины было ее колье?

На следующее утро она первым делом побежала на деревенскую почту.

– Нет ли мне чего-нибудь? – спросила Шэннон, наклонившись перед окошечком и улыбаясь седой почтмейстерше миссис Конрад.

– Вам сегодня два письма, – просияла улыбкой старая женщина, – и оба из Нью-Йорка.

– Из Нью-Йорка? – удивилась Шэннон и, положив письма в карман, опять обратилась к старушке: – Миссис Конрад, я хотела спросить, не знаете ли вы чего-нибудь о Лилли Молино?

– Лилли? – задумчиво переспросила она. – Ну как же, она была возлюбленной Нэда Шеридана, по крайней мере, так говорили. Он построил свой дом рядом с вашим коттеджем, чтобы быть поближе к ней. И она его почти разорила.

– Но кто же она была?

– Лилли была здесь чужой. Приехала на остров еще девушкой и подружилась с Шериданами. Пожила некоторое время в этом коттедже, а потом словно испарилась. Она была очень красива. Однажды увидев, ее невозможно было забыть.

Она улыбнулась, заметив скептическое выражение лица Шэннон, и добавила:

– На остров всегда приезжало много людей. И некоторым он так нравился, что они оставались здесь навсегда. Шериданы поселились на острове в конце столетия. Это была семья потомственных моряков, все они были ревностными методистами, и решение их единственного сына Нэда стать актером было для них настоящим ударом. Нэд прекрасно окончил школу, но наотрез отказался от профессии, которую ему прочили родители. Он стал актером, причем знаменитым. Говорят, что дом этот всегда был полон его друзей – тоже актеров и их детей, – и они нередко устраивали представления для местных жителей. Однако с появлением кондиционеров театры не прерывали уже своих представлений летом, и актеры больше не приезжали. Иногда Нэд привозил детей, но скоро и это прекратилось. Вот и все, дорогая барышня, что я могу вам сказать. Дочери Шеридана уехали с острова, и никто из них больше не возвращался в Наитакет. О судьбе Нэда Шеридана тоже ничего не известно. По слухам, Лилли Молино оставалась единственной любовью всей его жизни.

Подчиняясь какому-то порыву, Шэннон подошла к белому дому. К ее удивлению, дверь оказалась незапертой. Опасливо озираясь, она стала подниматься по шаткой деревянной лестнице. Раскрыла ставни в большой комнате, ее залил солнечный свет. Шэннон оглянулась. В углу стоял сундук с театральными костюмами; в их груде Шэннон обнаружила альбом с фотографиями.

Она смахнула пыль с переплета, обтянутого бордовым бархатом, и стала переворачивать пустые страницы, пока не наткнулась на единственную фотографию. И поняла, что это был Нэд. Он был высок и строен. Густые светлые волосы мягкой волной падали на лоб, в глазах горел какой-то беспокойный огонь. Она подумала, что Нэд Шеридан был очень привлекательным мужчиной, даже можно сказать красивым, и что они с Лилли должны были представлять блестящую пару.

Любовники. Разве не так сказала миссис Конрад? Сунув альбом под мышку, Шэннон спустилась по лестнице вниз и вышла из дома.

По дороге к своему коттеджу она вынула из кармана письма и стала их читать. Первое было из банка с уведомлением о том, что на ее счету находится три тысячи двадцать пять долларов и что ей открыт кредит на сумму до пятидесяти тысяч, гарантированный господином Дж. К. Бреннэном. Второе было от самого Джейкея Бреннэна.

«Я понимаю, что вы будете расстроены сообщением из банка, – писал он, – но я хочу, чтобы вы знали: если вам понадобятся деньги, они у вас есть».

Шэннон сразу же ему позвонила.

– Не знаю, как и благодарить вас, – сказала она. – Однако я не воспользуюсь вашими деньгами. У меня есть работа, и я зарабатываю достаточно.

Она хотела дать ему понять, что она вовсе не избалованная богатая девчонка, а дочь Боба Киффи.

– Это подстраховка, – ответил Джейкей. Последовала неловкая пауза. – Так что же вы делаете в Нантакете?

– Я официантка.

Она засмеялась, вспомнив о Гэрриет.

– И чувствую себя отлично.

– Превосходно, – сказал он, хотя голос его прозвучал удивленно. – Дайте мне знать, когда вам понадобится компания.

– Хорошо, – пообещала Шэннон. – И спасибо вам, Джейкей. Вы единственный человек, с кем я могу поговорить. Единственный, кто не оставил меня в беде.

– А Баффи?

– Баффи уехала сразу же после похорон отца.

– Да… – мрачно заметил он. – Ладно, не нужно благодарностей. Я всегда с вами, Шэннон. Берегите себя.

В этот вечер кафе Гэрриет было переполнено, но Шэннон не замечала этого. Мысли ее крутились вокруг Нэда и Лилли, и она не переставала спрашивать себя, каким образом она оказалась владелицей бриллиантового колье Лилли Молино. Как оно оказалось у Боба Киффи? И почему он сказал, что это фамильная драгоценность?

Ответ на этот вопрос пришел к ней в тот же вечер, когда она уже легла спать. Рассказывая о себе, отец говорил, что О'Киффи происходили из Коннемейры. Но из Коннемейры была и Лилли Молино.

Шэннон села в постели, включила лампу и стала смотреть то на фотографию Нэда, то на пачку писем от Сил, то на портрет Лилли с бриллиантовым колье. Она не сомневалась, что О'Киффи и Молино были как-то связаны между собой.

Следующим же утром Шэннон вернулась на материк и с первым рейсом вылетела из Бостона в Ирландию.

– Вот почему я здесь, – закончила свой рассказ Шэннон. – Мне нужно узнать все о Лилли и семье О'Киффи. Я подумала, что, может быть, это поможет мне узнать правду об отце.

– Может быть, да, а может быть, и нет, – сказала я. – Единственное, что могу рассказать вам я, так это историю Лилли.

– По-моему, все неприятности начинаются с женщины, – рассудительно проговорила Бриджид. – Шерше ля фам.[2] вот в чем дело.

Я ошеломленно взглянула на служанку:

– Никогда не знала, что вы говорите по-французски, Бриджид.

– О, нахваталась немного с годами, – отвечала та. – Так расскажите же нам побольше о Джоанне, – обратилась она к Шэннон.

– Так вот, я думаю, что мой отец действительно любил ее, и Джоанна отвечала взаимностью. Она была такой скромной все эти годы, а ведь если бы ее интересовали деньги, она могла бы жить в роскоши.

Я много думала в Нантакете о Джоанне и жалела ее. Она не смогла даже прийти на похороны, оставаясь в тени. Ее имя не появилось в газетах. У нее не было никого, с кем бы она могла поговорить об отце. И я написала ей небольшую записку, своего рода весточку от одного раненого сердца другому. – Шэннон пожала плечами. – Я подумала, ради отца я должна это сделать.

– А что ваша злая мачеха?

Шэннон улыбнулась:

– Баффи не злая. Она эгоистка, и этим все объясняется.

– М-м-м, – задумчиво протянула я. – Я припоминаю, что то же самое говорили и о Лилли.

– Как бы то ни было, Баффи на убийство не способна. Ей ничего не стоило добиться развода с возмещением морального ущерба.

Мы рассмеялись, а она заметила:

– Может быть, была еще одна женщина? Кто знает?

– Расскажите нам о партнерах, – попросила я, пока Бриджид разливала чай.

Шэннон на несколько секунд задумалась.

– Я знаю, что Джек Векслер испытывал чувство ревности, потому что был принят великолепный проект отца, а не его. Папа говорил мне, что, как ему казалось, Джек был бы не прочь занять его место. Но не может же человек пойти из-за этого на преступление, не так ли? Брэда Джеффри я знаю с детства. Я не могу представить себе его в роли убийцы. Но, может быть, он втайне завидовал успеху отца? Может быть, он устал быть незаметной фигурой в фирме «Киффи холдингз»? Или, может быть, его обуяла алчность?

– А Джейкей? – с любопытством спросила я.

Она испустила глубокий вздох.

– Кто знает, что таится в этом человеке? Но отец знал о честолюбии Джейкея, и оно ему нравилось. И я верила Джейкею, когда он говорил мне, что если бы была хоть какая-то возможность предотвратить трагедию, он обязательно сделал бы это. Кроме того, он оказался хорошим другом. Единственным.

Шэннон закончила свой рассказ и печально посмотрела на нас большими серыми глазами.

Мама всегда говорила, что меня невозможно заставить молчать, но рассказ Шэннон я выслушала, не прерывая его ни единым словом. Действительно, это была странная история, в которой тесно переплелись убийство, деньги и иллюзии. Потом я вспомнила о другом моем госте, в тот момент находившемся в Голвее, и улыбнулась. Может быть, в этой истории все же было больше иллюзий, подумала я. Сострадание к Шэннон, а также простой интерес заставили меня предложить ей остаться.

– Арднаварнха хорошее место для того, кого обуревают волнения, – сказала я ей, – а вам, как я вижу, очень не хватает душевного покоя. Здесь же ничто его не нарушит. Разве что…

Она пристально взглянула на меня, ожидая продолжения, но я лишь улыбнулась. Я хранила свою тайну, свой сюрприз, на будущее.

Я показала Шэннон ее апартаменты над парадным входом, которые обычно занимала мама, и она осталась ими очень довольна, в особенности ванной комнатой с огромной ванной посередине и викторианским душем с медной арматурой. Полотенца были тонкими от ветхости и даже кое-где с дырками, но это не имело значения; они пахли свежим морским ветром и лавандой. Я предупредила Шэннон, что вода может быть коричневатой, как всегда бывает после дождя, но не от грязи, а от торфа, и ушла.

Моя комната, в которой я жила с двенадцати лет, располагалась в юго-восточной части дома. Это была небольшая квадратная комната, в которой стояла украшенная медным орнаментом викторианская кровать с четырьмя столбиками для полога и пружинным матрасом от Хилза, сделанным сорок лет назад и таким же упругим, как в день покупки.

Из окна моей комнаты открывается чудесный вид на холмы и сверкающую поверхность моря; и эту картину я вижу каждое утро. У стены стоят два больших платяных шкафа и еще несколько в смежной комнате для переодевания, буквально набитые сокровищами, накопленными мною за всю долгую жизнь. Ах, как я люблю платья, даже теперь, когда пришла старость.

Вы знаете, моя беда в том – и не думайте, что я не жалела об этом все эти годы, – что у меня никогда не было детей. Бог оказался ко мне несправедливым, ведь я их так хотела. Не поймите меня неправильно, я не чувствую себя одинокой. О нет! Правда, порой меня охватывает тоска, особенно долгими темными зимними вечерами. Именно поэтому я так радовалась в тот вечер, когда Бог послал мне гостя. Видите ли, у меня в доме был еще один гость. Он уехал в Голвей, но к обеду должен был вернуться.

Спустившись вниз, я проверила, как идут дела на кухне. Я нервничала, как начинающая хозяйка перед своим первым званым вечером. Если все пройдет так, как я задумала, будет очень весело.

Сквозь высокие распахнутые настежь окна проникал по-вечернему свежий воздух. Я услышала шум подъезжавшего автомобиля, а потом торопливые шаги по лестнице. Когда часы в холле пробили восемь, в комнату вошла Шэннон, распространяя аромат «Шанели № 5».

Я критически осмотрела девушку, как если бы была ее бабушкой, чуть наклонив голову набок и прищурив глаза. На ней было черное платье джерси, с глубоким V-образным вырезом и длинными узкими рукавами, перехваченное по тонкой талии поясом с кисточками. И никакого макияжа, и никаких драгоценностей, только блеск рыжих волос.

– Что ж, – одобрительно проговорила я, – вид немного простоватый, на мой взгляд, но вы еще достаточно молоды и красивы, чтобы не обращать на это внимания. А я как моя мать: мне нужно подкраситься, чтобы меня заметили.

Я видела, как она рассматривала мое платье, серебряные каблуки, делавшие мои лодыжки на вид совсем хрупкими, губы, накрашенные розовой помадой в тон платью, а бриллианты в ушах. Я покружилась перед ней, как девочка, и, сияя, проговорила:

– Скьяпарелли, тысяча девятьсот тридцать второй год. Неплохо, не правда ли?

– Чудесно, – благоговейно откликнулась она.

В гостиной появилась Бриджид с полным подносом. Она что-то бормотала себе под нос.

– Что, Бриджид? – спросила я.

– Да, на шляпки у вас ушло немало, – презрительно ответила она. – Лучше бы экономили деньги.

Умение экономить деньги никогда не было моим достоинством, и она это знала. Я быстро взглянула на Шэннон.

– Начинайте, дорогая. Займитесь-ка коктейлем! Мои старые руки еще могут управляться с лошадью, но артрит – штука неприятная, мои пальцы слишком плохо гнутся, чтобы справиться с миксером.

Шэннон покорно взялась за шейкер; я видела, что она заметила три стакана на потускневшем серебряном подносе.

– Я жду еще одного гостя, – сказала я, услышав шаги по коридору. Через минуту дверь гостиной открылась, и он вошел.

Шэннон в изумлении уставилась на вошедшего, шейкер выпал из ее рук на серебряный поднос, разбив стаканы.

Остановившийся в дверях молодой человек, высокий, красивый, со светлыми шелковистыми волосами, ответил ей пристальным взглядом.

– Шэннон, дорогая, – заговорила я, не замечая разбитых стаканов, – я рада представить вам Эдварда Шеридана, правнука Нэда Шеридана. Эдди, это Шэннон Киффи.

Прищурившись, я смотрела, как они пожали друг другу руки, продолжая рассматривать друг друга. Ясно, что он знал о ней из газет, она же, казалось, не могла прийти в себя – так он был похож на своего прадеда Нэда Шеридана.

– Он самый, Шеридан, плоть от плоти, – проговорила я, довольная собственной проделкой. Он посмотрел на меня с удивлением, а Шэннон – с укоризной.

Я попыталась принять невинный вид, но не выдержала и рассмеялась.

– Разве не забавно, что судьба свела вас именно здесь? И притом вы одержимы одним желанием – узнать все о Лилли.

Я достала новые стаканы и наполнила их янтарным коктейлем.

– Ваше здоровье! – улыбаясь, провозгласила я тост.

– Ваше здоровье, – отозвались они и осторожно отпили из стаканов.

Шэннон закашлялась, поперхнувшись, и я быстро проговорила:

– Там немного ирландского самогона, дорогая. Для аппетита.

Эдди Шеридан рассмеялся, и я отметила, что обстановка становится более непринужденной.

– Еще тост! – воскликнула я в порыве бурной радости. – Теперь за Лилли Молино, которой мы обязаны этой встречей.

Я уселась во главе величественного стола эпохи Регентства, принадлежавшего моей прабабушке, которая жила здесь задолго до того, как сгорел Большой Дом, и подумала о том, как мне, старой перечнице, удалось заполучить таких очаровательных юных гостей. Позвонив в серебряный колокольчик Бриджид, я торжествующе произнесла:

– Теперь вы полностью в моей власти. Я буду разматывать нить рассказа о Лилли не спеша, как Шехерезада, и вы будете вынуждены оставаться в Арднаварнхе до конца своей жизни.

– Более приятный приговор трудно себе представить! – невольно воскликнула Шэннон.

Я слышала, как Эдди спросил Шэннон, почему она интересуется Лилли, и Шэннон сказала, что они, возможно, родственники по линии ее отца, О'Киффи.

– Эдди тоже думает, что он родственник Лилли по линии своего отца, – вмешалась я в их разговор, готовясь подложить им вторую бомбу, приготовленную на этот вечер. – Разве это не становится интересным? Я имею в виду вопрос о том, кто из вас наследник Лилли.

– Наследник Лилли? – переспросили они в один голос, с удивлением глядя на меня.

– Ну да. Дорогие мои, да разве я вам не сказала? Покинув Арднаварнху, Лилли оставила после себя кучу денег. Но она не завещала их ни моей матери, ни мне. Мы тогда, знаете ли, жили в достатке. Она завещала их своему единственному и законному наследнику.

– И кто же этот наследник? – спросил Эдвард.

– Это-то, разумеется, и остается тайной. Никому и никогда не было известно, кто был единственным и законным наследником Лилли. И был ли такой вообще. Видите ли, и о самой Лилли никто ничего толком не знает. Она не очень-то допускала к себе людей. Но я, кажется, забегаю вперед. Если мне суждено стать вашей Шехерезадой, я должна рассказывать все по порядку. Но только после обеда.

Я хитро улыбнулась, глядя на обращенные ко мне встревоженные молодые лица.

– А сейчас, дорогие, приступайте к еде, – посоветовала я им, понимая, что теперь они в моей власти.

Когда мы расселись в гостиной перед камином, окруженные со всех сторон собаками, я не могла не улыбнуться выжидающе поглядывавшим на меня молодым людям. Я понимала, что могу держать их в тревожном ожидании сколько угодно, но дело было в том, что мне нравилось их юное общество. Оно будило во мне воспоминания о собственной молодости и о моей матери, сидевшей на этом вот самом диване и рассказывавшей мне ту самую историю, которую я собиралась теперь рассказать им.

Мы с мамой были очень близки, и при этом скорее как сестры, а не как мать и дочь. Как я ее любила и как горевала, когда она умерла…

Сбросив серебряные сандалии, я подобрала под себя ноги и, глубоко вздохнув, начала свой рассказ.

11

– Прежде чем говорить о Лилли, я должна рассказать вам историю семьи Молино, о том, какой она была известной и богатой и как впоследствии пришла в упадок.

Название «Ардиаварнха» буквально означает «Холм с ольховой рощей». Мои предки посадили на холмах вокруг дома сотни ольховых деревьев, которые, как вы можете видеть, стоят до сих пор.

– Во времена моего прадеда здесь служили повара-французы и англичанки-няни, их ирландские помощницы, гувернантки-няни, женщины, прислуживавшие за столом, горничные, обслуживавшие дам, прачки и кухарки, готовившие еду для прислуги. Конюшни, разумеется, были такими, о которых можно только мечтать. Они были неотъемлемой частью любого ирландского дома и строились из лучших материалов. В них стояли десятки лошадей, и каждое стойло являло собою образец чистоты. На каждом была отполированная до блеска латунная дощечках именем лошади.

У Молино были и городские дома – в Дублине, на Фицуильям-сквер и на лондонской Белгрейвии. На время крупных приемов и званых вечеров они приезжали в Лондон, для дворцовых приемов, обедов и балов у лорда-наместника, отправлялись в дублинский замок, а развлекались на широкую ногу в Арднаварнхе. Туда съезжались все. Их главную гостевую книгу можно было читать как «Кто есть кто» того времени.

Жили там очень широко. Даже при жизни моего собственного деда, Молино были богаты. Он был самым младшим сыном и унаследовал титул лишь после целой вереницы несчастий. Его отец и две сестры умерли от тифа; катаясь на лодке, утонул его старший сын, унаследовавший титул. А потом уже мой дед, Огастес Молино, унаследовал все остальное – и титул, и фамильное состояние, и Арднаварнху.

Я закурила сигарету.

– Так на чем я остановилась?

– Ваш дедушка вступил в права наследства, – с живостью напомнила Шэннон.

Я продолжила свой рассказ:

– Огастес Молино привез свою вдовствовавшую мать в унаследованный дом – в тот самый, где мы сейчас сидим, – и посвятил остаток своих дней садоводству. К тому времени он уже познакомился с Хэлен Узстмейкотт, единственным ребенком в небогатой дворянской семье, жившей в Девоне. Хэлен Уэстмейкотт была прелестна, и спустя три месяца Огастес женился на ней.

Белокожая брюнетка, Хэлен была утонченной девушкой. Она родила мертвыми первых двоих детей, потом, в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году, у нее родился мальчик, которого назвали Уильям, а через год – девочка.

Говорят, что с первого взгляда дочка так понравилась Хэлен, что она назвала ее по имени прекрасного цветка – Лилли.

Потом, спустя еще семь лет, в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году, когда этого уже никто не ожидал, родилась еще одна девочка. На этот раз Хэлен, увидев в окно после двух дней поистине крестных испытаний, ярко-голубое весеннее небо, решила дать ей имя Сил.

– Эта самая Сил и была моей матерью. Она много рассказывала мне о своей жизни, и я в точности передаю вам ее воспоминания, ну, может быть, иногда чуть-чуть добавляя от себя.

Уильям рос тихим, усидчивым мальчиком. Он ненавидел охоту и развлечения на открытом воздухе, и любимицей отца была девочка с мальчишеской хваткой, Лилли. Целых семь лет, до самого рождения Сил, вся его любовь была обращена на Лилли. Она действительно была красивой, чудной девочкой, с развевавшимися по ветру темными локонами и горящими голубыми глазами, но все это сочеталось с вспыльчивостью и приступами мрачного раздражения.

Что же касается Сил, она была маленькой рыжеволосой проказницей с очаровательным личиком, которое постоянно сияло улыбкой. Глаза у нее были отцовские, серые. Она обожала свою сестру Лилли.

Уильяма отправили учиться в Англию, а семья по-прежнему жила то в Лондоне, то в Дублине, то в Арднаварнхе. Отец учил девочек верховой езде; он мечтал, чтобы они держались на лошади не хуже любого мужчины.

Сам Огастес Молино был дородным, красивым и высокомерным мужчиной. Приказания его звучали как команды, и тому, кто медлил с их выполнением или же, Боже упаси, не подчинялся, он не давал спуску. Сил говорила, что он всегда казался влюбленным в их мать, леди Хэлен, но ее утонченность его раздражала, что нашло отражение в его отношении к сыну. Леди Хэлен была доброй, отзывчивой женщиной. Если кто-нибудь в имении заболевал или попадал в какую-нибудь беду, она узнавала об этом первой и всегда спешила на помощь.

Подрастая, Лилли становилась все более бесшабашной, задиристой и кокетливой. Сил говорила, что Лилли никогда не думала о последствиях своих выходок, но зато потом ее раскаяние бывало поистине безграничным. Слезы, рыдания, клятвы, что она больше не будет так вести себя.

В доме перебывало множество гувернанток из самых разных стран Европы, но ни одна не задержалась надолго. Найти новую гувернантку с каждым разом становилось все труднее, так как об ужасных проделках детей Молино судачили во всех гостиных Лондона.

Сил рассказывала, что они подкладывали колючки в постели гувернанток, бросали мышей в молоко, натягивали веревки поперек галереи, чтобы они споткнулись, и многое другое.

Дурная слава Лилли быстро распространилась в округе. Слуги рассказывали знакомым об ее выходках, на ее счет посмеивались мужчины в кабачках, а женщины собирались кучками, чтобы посплетничать о ней. Лилли была для них вроде кинозвезды: красивая, знатная и богатая.

Однако назвать ее злой было нельзя. Сил говорила, что Лилли всегда была добра к деревенским детям. Никогда не задирала нос, давала покататься верхом на своем пони и угощала их ирисками. Дети ее просто обожали и хвастались ее вниманием.

При всем ее легкомыслии и необузданности у Лилли, как и у ее матери, было доброе сердце, и ее было легко растрогать.

* * *

– Теперь вы знаете основное о том далеком времени, – сказала я своим новым друзьям. – Завтра, после обеда, обещаю рассказать вам о Лилли и Финне О'Киффи.

Пожелав им спокойной ночи, я ушла в свою спальню.

12

Эдди Шеридан подложил в камин полено и повернулся, чтобы посмотреть на Шэннон, сидящую в кресле. Лицо ее было бледным, а под прекрасными серыми глазами лежали тени. Ее рыжие волосы вспыхивали красными бликами от огня в камине. В своем длинном черном платье она выглядела строгой и печальной.

– Должно быть, последние несколько месяцев были действительно трудными для вашего отца? – заметил он.

Шэннон кивнула:

– Но папа всегда говорил, что Киффи могут выжить в любой ситуации, и я не могу смириться с мыслью, что его нет.

Они замолчали, глядя на занимавшееся огнем полено в камине. Потом Шэннон спросила:

– Зачем вы сюда приехали?

– У меня здесь коттедж, рядом с Белым Домом. – Эдди пожал плечами. – Там долгие годы никто не жил. Я вырос в Калифорнии, и иногда мы приезжали сюда, правда, очень редко. Моя голова была слишком забита колледжем, Беркли, а потом и Театральной школой Йельского университета. Видно, я иду по стопам своего прадеда, Нэда Шеридана.

– Вы на него очень похожи. – Шэннон в смущении залилась краской. – Я должна кое в чем вам признаться. Я осмотрела дом Нэда. Дверь была открыта, я не смогла удержаться и вошла. И похитила его фотографию. Теперь она у меня. Может быть, мне следует вернуть ее вам? В конце концов, вы полноправный владелец дома.

– Храните ее у себя, – улыбнулся Эдди. – Так, стало быть, вы хотите побольше узнать о Лилли и Нэде?

– И выяснить, кто убил моего отца.

Ошеломленный, Эдди посмотрел на Шэннон:

– Но возможно ли это?! Разве его убили?!

– Думаю, что да, но мне никто не верит. Кроме Моди и Бриджид. А почему вас интересует Лилли?

– Видите ли, ее имя с детства связано у меня с какой-то зловещей тайной. Ее образ незримо присутствует в нашей семье. Я здесь для того, чтобы окончательно разобраться в этой темной истории.

– Вы имеете в виду слух о том, что Лилли разорила Нэда?

– В том числе и это.

Эдди откинулся на подушки дивана и задумался, сцепив руки за головой.

– Дело в том, что я стал мечтать о профессии актера после рассказов моего деда о Нэде Шеридане и его романтической судьбе. Грэмпс говорил, что он был великолепен на сцене. Мог заставить публику лить слезы, а через минуту вызвать у нее гомерический смех. Он был одной из звезд Бродвея. Но прежде чем к нему пришла слава, он годами скитался по пыльным театрам самых мелких городков по всей Америке. В одном из них он встретил мою прабабушку Джульетту. Ее нельзя было назвать хорошенькой – я видел ее фотографии, но Грэмпс говорил, что на сцене она преображалась в настоящую красавицу. Она была актрисой школы великой Сары Бернар и Эллен Тери, а Нэда можно было сравнить с Оливье; их игра зачаровывала зрителей.

Эдди печально вздохнул и улыбнулся Шэннон.

– Да, это было время… Я иногда думаю, что, может быть, я родился не в свою эпоху, что мне следовало жить тогда, когда жил мой прадед Нэд.

Мой дедушка, Грэмпс, был их единственным сыном и никогда не хотел быть актером. Он говорил, что ненавидит постоянные переезды и хлопоты, тяжбы с агентами и менеджерами, конфликты с другими актерами. Все это ему претило. Он мечтал о собственном доме, где все они жили бы вместе. И, в конце концов, дом появился. Даже два: прекрасный дом на Лонг-Айленде, ставший продолжением театра – те же люди, та же вечная суматоха, та же борьба. И Белый Дом в Сконсете, где Нэд с друзьями отдыхали и веселились.

Грэмпс говорил мне, что всегда в воспоминаниях Нэда присутствовала эта таинственная Лилли Молино. Джульетта была капризной женщиной, и каждый раз, когда они с Нэдом ссорились, что бывало нередко, его мать кричала, что во всем виновата Лилли Молино, что Нэд по-прежнему в нее влюблен, и стоит ей только поманить его, как он побежит за нею. И она была права. Сам Нэд понимал это и говорил, что Лилли его погубила.

«Но как, Грэмпс, каким образом?» – спрашивал я, цепляясь за каждое его слово. Но старик качал головой: «Все это слишком сложно, чтобы такой безусый юнец, как ты, мог это понять». Так я от него ничего и не добился.

Это сводило меня с ума, – продолжал Эдди. – Я даже не знал, как выглядела Лилли. И так и не узнал, кем она была, потому что никто не хотел о ней говорить. Потом, когда мне было одиннадцать лет, умер папа, так и не объяснив мне, что тогда происходило, а затем и Грэмпс. А Мом вообще ничего не знал об этом. И в один прекрасный день я поклялся себе в том, что, когда вырасту, обязательно докопаюсь до истины, чтобы полностью удовлетворить свое любопытство. Если и существует какая-то семейная тайна, то я обязан знать, в чем она заключается.

Я начал с семейных архивов и именно там наткнулся на имя Лилли и адрес в Бостоне, на Бикон-Хилл. Я отправился туда, но прошло слишком много лет, и из моих тамошних собеседников никто о ней даже ничего не слышал. Другим адресом, который я обнаружил на письме Сил к Нэду, была Арднаварнха. И вот я здесь… – развел руками Эд.

– Я могу сказать вам, как выглядела Лилли, – заметила Шэннон. – Она была красавица. Может быть, поэтому к ней и ревновала ваша прабабушка Джульетта. У нее были длинные, черные, вьющиеся волосы, ослепительные голубые глаза и чувственный рот. Весь вид ее говорил о том, что это была избалованная, сексапильная, богатая девушка. И привыкшая все делать по-своему. По крайней мере, такой она казалась в семнадцать лет, когда был написан портрет.

– Так расскажет ли нам все-таки мисс Моди о том, что тогда происходило? Или просто будет дразнить нас отдельными подробностями, чтобы навсегда заточить в Арднаварнхе?

Шэннон рассмеялась:

– Что до меня, то я была бы счастлива стать пленницей в Арднаварнхе. Могу понять, почему Лилли не хотела уезжать отсюда. Это райский уголок!

Она встала, собираясь попрощаться с Эдди.

– Как-то странно: мы говорили весь вечер о Лилли, но ни словом не обмолвились о том, что было в ее душе.

– Душа Лилли… – задумчиво произнес Эд, шевельнув щипцами полено, из-под которого вырвался сноп искр. – А вы уверены в том, что у нее была душа?

Они вместе поднялись по лестнице. У самой комнаты Шэннон Эдвард взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. Они улыбнулись, явно довольные друг другом.

– Спокойной ночи, Ромео, – прошептала Шэннон, открывая дверь в свою комнату.

– Шэннон, – громким шепотом окликнул он ее.

Она обернулась, и взгляды их встретились.

– Я насчет вашего отца… Вы можете рассчитывать на мою помощь.

Она благодарно кивнула. Она была готова воспользоваться любой помощью, и теперь на ее стороне были и Моди, и Бриджид, и Эдди. Шэннон больше не чувствовала себя такой одинокой, как раньше. Уснула она мгновенно, едва коснувшись подушки с пропитанной запахом лаванды льняной наволочкой. Она ни на секунду не задумалась о том, кто мог быть наследником Лилли; ее мысли были заняты Нэдом Шериданом, А может быть, Эдди Шериданом?

Я проснулась рано, возбужденная ворвавшимися через открытое окно моей комнаты лучами солнца. Легкий ветерок доносил из сада аромат роз. Из кухни вкусно пахло беконом и свежеподжаренным хлебом. Я немного полежала с закрытыми глазами, нежась на прохладных льняных простынях, и блаженно потянулась, совсем как в девятнадцать лет. О своем возрасте догадываешься только тогда, когда начинают хрустеть суставы.

Было уже почти одиннадцать часов. За окнами по гальке цокали лошадиные подковы. Я соскочила с кровати, подбежала к окну и выглянула, перегнувшись через подоконник.

Помощник конюха Колам вывел мою гнедую кобылу, и она со счастливым видом уже щипала маргаритки на краю лужайки, не обращая внимания на бегавших рядом далматинов. Я быстро оделась и поспешила вниз, горя желанием совершить прогулку верхом таким великолепным утром.

– Доброе утро, Моди! – приветствовала меня Шэннон, когда я уже шла по двору. Она с широкой улыбкой смотрела на меня, выглянув из своего окна.

– Я чувствую, что мне следовало бы сказать вам «доброе утро», но я этого не скажу, – усмехнулась я, – а просто спрошу, не желаете ли вы присоединиться ко мне для верховой прогулки?

И спросила на всякий случай, поскольку этих американцев, в особенности горожан, никогда не поймешь:

– Вы, разумеется, умеете ездить верхом?

– Умею. Но вы уже готовы, а я еще не одета.

– Так одевайтесь же, девочка, – сказала я, – и спускайтесь ко мне. Мы выпьем с вами по чашечке кофе и поедем, пока не испортилась погода.

Шэннон сбежала по лестнице пятью минутами позднее, в полотняной рубашке, джинсах и ковбойских башмаках. Волосы были собраны сзади в виде конского хвоста, и выглядела она лет на пятнадцать.

Я налила кофе в две большие кружки и подвинула к ней большой желтый кувшин с молоком. На серебряном блюде лежали поджаренный до хруста бекон, свежий хлеб из пресного теста, сливочное масло и малиновый джем моего собственного изготовления.

– Вам надо есть побольше, уж больно мало мяса у вас на костях, – критически заметила я. – Разве ваша мачеха не говорила вам, что мужчинам не нравятся тощие женщины? Им нужно, чтобы в постели было за что взяться.

– Кстати, о мужчинах, – мимоходом заметила она, – а где же Эдди?

Я искоса взглянула на девушку.

– Вы, видно, беспокоитесь о нем, – отвечала я. – Он уезжает в Голвей.

Я не могла удержаться от улыбки, увидев, как она сразу поникла. Глаза девушки не могли скрыть ее чувств.

– Он сказал, что, разумеется, к вечеру вернется, – лукаво добавила я. – Не знаю, кто теперь влечет его больше – то ли вы, то ли Лилли.

– Ни одна из нас, – возразила она, допивая кофе. – Его влечете вы, Моди. Он говорил мне, что находит вас неотразимой.

– Полно вам, девочка, – не без удовольствия заметила я, так как всегда любила комплименты. Я надела шляпу и заторопила Шэннон: – Так едемте же!

Мы не спеша пробирались через заросли папоротника к развалинам Большого Дома. Я хотела показать девушке место, где протекала жизнь Лилли. Отперев висячий замок, я толкнула тяжелую входную дверь. Она со скрипом открылась.

– Я прожила здесь до двенадцати лет, – говорила я Шэннон. – Каким чудесным было мое детство! Но надо признаться, что после пожара, когда мы вернулись сюда и поселились в Арднаварнхе, здесь стало еще лучше.

Мы вышли из дома и прошли через обнесенный стеной сад, зеленевший шпалерами грушевых и персиковых деревьев, теперь совершенно высохших из-за отсутствия ухода.

Вечером, после ужина, я продолжала свой рассказ перед горевшим в гостиной камином. На мне было зеленое, цвета нефрита, платье от «Шанель» по моде тысяча девятьсот тридцать четвертого года, бриллиантовые серьги и браслеты. Этот молодой льстец Эдвард сказал мне, что я выглядела великолепно, и преподнес букет алых роз и громадную коробку шоколада, купленного в Голвее.

Я смотрела, как Эдди уселся на диване рядом с Шэннон и с какой приветливой улыбкой она подвинулась, чтобы ему было достаточно места. «Вот будет интересно, если он влюбятся друг в друга!» – подумала я. Но по своей всегдашней привычке я люблю опережать события.

– Напомните мне, дорогие, на чем мы вчера остановились?

– Лилли отправилась на рассвете на прогулку верхом с Финном О'Киффи, – нетерпеливо подсказала Шэннон.

– Ах да, Финн! Ну что ж, продолжим наш рассказ!

13

У Пэдрейга О'Киффи были волосы цвета порыжевшей соломы и нездоровое лицо, усыпанное веснушками и бородавками. Нижняя челюсть слегка отвисала, выставляя на всеобщее обозрение несколько уцелевших пожелтевших зубов. Грудь была впалой, короткие ноги – кривыми, а руки длинными, как у гориллы. Все считали Пэдди О'Киффи уродом, каких свет ни видывал.

Но как случилось, что у такого урода было два таких красавца-сына?

– Да, это моя порода, – хвастался он после нескольких кружек.

При этом он совершенно забывал, что его жена была из семьи, все члены которой отличались прекрасной внешностью, и что сам он был коротышкой из семейства О'Киффи.

Люди смеялись и над ним самим, и над его безумными фантазиями. Но не смеялись ни над Дэниелом, высоким, сильным, с красиво посаженной головой, увенчанной шапкой курчавых рыжих волос, ни над юным Финном, который был младше брата на два года, стройным, с черными волосами и серыми глазами, которые могли бы поспорить цветом с небом над Коннемейрской бухтой, когда в нее заползает с моря туман. Дэниел был умен и методичен, быстро пускал в ход кулаки, Финн же имел склонность к коммерции, отличался остротой ума и готовностью посмеяться. И если Дэниел был просто смазливым, то Финн О'Киффи – настоящим красавцем. Единственным недостатком братьев было то, что они родились бедняками.

Пэдди всю свою жизнь работал в конюшнях Арднаварнхи. Жена была прачкой в Большом Доме и частенько брала с собой маленьких детей, которые играли на кухонном дворе или помогали конюхам, не забывая ни на минуту, что при появлении его светлости надо было сразу же прятаться, дабы тот их не увидел.

Детство их проходило в бедности и лишениях. Половина населения этого края сорок лет назад во время великого голода переселилась в Америку на приводивших в ужас кораблях, которые нельзя было назвать иначе, как старыми калошами. Когда Дэниелу было двенадцать, а Финну десять, во время эпидемии инфлюэнцы, с завидной регулярностью прокатывавшейся по сельской местности и за одну ночь уносившей каждого десятого, умерла их мать, а за нею и шестеро их братьев и сестер. Финн и Дэниел оказались на попечении отца, любившего больше выпивку, чем собственных чад.

В их крытом соломой, сложенном из камня, побеленном известкой доме была всего одна комната с земляным полом. В камине постоянно горел торф, и над слабыми языками пламени в черном чугунном котелке обычно кипел водянистый суп. Поперек очага висела нитка коптившейся рыбы, пойманной Дэниелом в бухте и добавлявшей неописуемый «аромат» к запаху торфа и цыплят, копошившихся в углу, на куче соломы.

Этот «аромат» пропитал насквозь мальчиков и стал неотъемлемой их частью. Так было до того дня, когда двенадцатилетний Финн оказался в Большом Доме. И однажды экономка в присутствии многочисленных слуг крикнула ему:

– Эй, мальчик! От тебя разит дикими зверями! Убирайся отсюда вместе с этой вонью! И не появляйся здесь, пока не отмоешься.

Пристыженный Финн выронил из рук пустые ведра и умчался в конюшню, где Дэниел помогал отцу убирать из стойл навоз. Вокруг них жужжали мухи. Финн стоял и смотрел, как они ползали по испачканной навозом соломе, и впервые задумался над их положением в Большом Доме. И он сам, и отец с братом были здесь последними людьми – уборщиками навоза и подносчиками угля.

– Что с тобой? – опершись на вилы, взглянул на брата Дэниел. Глаза Финна были злыми, а щеки пылали. – Не заболел ли ты, парень?

Дэниел подошел к брату. Воспоминания о том, как его мать и шестеро братьев и сестер метались в жару, в конце концов, унесшем их в могилу, всплыли в его сознании, и он приложил свою широкую ладонь ко лбу Финна, с тревогой всматриваясь в лицо мальчика. Лоб был холодным, и Дэниел облегченно вздохнул. После смерти матери отец стал пить так, что почти никогда не бывал трезвым. Дэниелу пришлось взять на себя роль хозяина в разваливавшемся доме и ответственность за младшего брата.

Все ожидали, что Дэниел О'Киффи вырастет в добропорядочного, сильного мужчину и станет хорошим мужем одной из деревенских девушек; другое дело – Финн. «С такой наружностью да со сладкими речами, – рассуждали за стаканом вина отцы семейств, – надо будет держать ухо востро и, пожалуй, запирать дочерей дома, когда этот Финн О'Киффи войдет в мужскую силу».

Пока же Финн не чувствовал, что являл собою потенциальную угрозу для женщин. Он не чувствовал ничего, кроме жгучего стыда и злости на самого себя за то, что никогда не задумывался о том, как от него пахнет.

– Почему ты ни разу не сказал мне об этом? – спросил он брата, отшвыривая ногой слипшуюся солому. – Почему не говорил, что от меня воняет конским навозом? Диким зверем, как она сказала. И все смеялись.

Краска стыда тронула щеки Дэниела, когда он посмотрел на брата. Во всем виноват был он, Дэниел. Ведь он отвечал за все. Ему следовало знать, что в доме нужно поддерживать чистоту, следить за тем, чтобы они как следует мылись каждый день и чтобы одежда всегда была чистой.

– От нас никогда так не пахло при маме, – сердито сказал он. Отбросив в сторону вилы, он схватил брата за руку и повел к водяной колонке. – Стягивай с себя все, дружище, – приказал он.

Финн колебался. Был довольно сильный ветер, и он знал, что вода ледяная.

Дэниел наполнил водой оцинкованное ведро и вылил ее на брата. Финн завопил, и весь конный двор залился долго не стихавшим насмешливым хохотом. Дэниел снова наполнил ведро обжигающе холодной водой и вылил ее на голого дрожавшего брата.

– В кладовке найдешь чистую мешковину, – сказал он, наконец, закончив процедуру. – Завернись в нее и иди домой. Вечером выстираем твою одежду, и завтра уже ни одна служанка не скажет, что от моего брата разит дерьмом.

Финн побежал между деревьями к дорожке, которая вела в их домик. Он боялся, что кто-нибудь может увидеть его посиневшим от холода и едва прикрытым куском грубой старой мешковины. Сердце его упало, когда он услышал топот копыт по изрытой дороге. Он выглянул из-за угла, со страхом думая о том, кто бы это мог быть.

Глаза его расширились от ужаса, и он с громким стоном бросился в канаву под изгородью. Топот копыт приближался. Он замер в зарослях крапивы, моля Бога, чтобы его не заметили.

– Эй, Сил, как ты думаешь, что это там шуршит? – услышал Финн громкий и властный серебристый голос.

– Я думаю, что это какой-нибудь дикий зверь. Может быть, медведь, Лилли? В Ирландии есть медведи?

– Ну, разумеется. Танцующие медведи, – отозвался голос той, которую звали Лилли. – А что, Сил, не заставить ли нам его сплясать?

И в ту же секунду Финн ощутил легкое прикосновение рукояти плетки к своему боку.

– Поднимайся, кто бы ты ни был, ну же, поднимайся! – раздался насмешливый голос.

Он медленно повернул голову и увидел девочку. От ее рук исходил запах хорошего мыла.

– Вставай же, медвежонок, – дрожа от любопытства, подпрыгивала в своем седле Сил. – Он попляшет для меня, правда ведь, Лилли?

Финн медленно поднялся из канавы, взглянул в расширившиеся от удивления голубые глаза Лилли и стыдливо опустил голову, плотнее запахивая на себе грубую ткань. Он готов был провалиться сквозь землю.

– О! – победно воскликнула Лилли. – Это же Финн О'Киффи. И мне кажется, Сил, что под этой дерюгой он голый, как в день собственного рождения.

Двенадцатилетняя Лилли с интересом смотрела на мальчика. Она давно знала Финна О'Киффи. Они родились в одном и том же месяце и в одном и том же году.

Знала она и его брата, Дэниела, совершенно не похожего на Финна. Хотя тоже красивого. Она слышала, что он такой же задира, как она сама.

Она искоса взглянула на сестру:

– Ты, в самом деле, хочешь, чтобы он тебе сплясал?

– О, да, да! Да, пожалуйста!

Сил энергично откинула упавшие на лицо рыжие волосы.

– Он может сплясать, Лилли?

Лилли выпрямилась в седле и гордо вскинула подбородок. Снова ткнув Финна в бок рукоятью плетки, она проговорила:

– Пляши, Финн О'Киффи. Пляши, как дрессированный медведь, для моей маленькой сестренки.

Глаза Финна запылали гневом.

– Я не буду плясать, как медведь, ни для мисс Сил, ни для кого другого! – выкрикнул он.

– Э, нет уж, спляшешь! – поддразнивая, наклонилась Лилли в седле в его сторону. – Я тебе приказываю.

– Пляши, пляши, пляши! – нараспев требовала Сил, все больше возбуждаясь. – Пляши, мой медвежонок!

Финн посмотрел на нее и смягчился. Она же маленькая девочка. Да к тому же дочка его светлости. Что плохого в том, если он ее повеселит? Плотнее затянув вокруг себя мешковину, он стал медленно кружиться посередине дороги.

Сил хлопала в ладоши, а Лилли смеялась.

– Быстрее! – кричала она. – Быстрее, пляшущий медведь!

– Больше не буду! – сказал он, задетый ее смехом. – Я хотел доставить удовольствие маленькой.

Он гневно отвернулся, чтобы не видеть ее насмешливых глаз, и зашагал к дому.

– Я не отпускала тебя, Финн О'Киффи, – окликнула его Лилли.

– Я сказал, больше плясать не буду! – со злостью крикнул он через плечо.

Услышав за спиной топот копыт взявшей в галоп лошади, он обернулся как раз в тот момент, когда Лилли с ним поравнялась. Наклонившись в седле, она вытянула руку, схватила мешковину и сорвала ее с Финна, оставив его голым посреди дороги.

– Иисусе! – воскликнул он, прикрываясь обеими руками.

Лилли победоносно крутила дерюгу над головой.

– Господи Иисусе! Мисс Лилли! – Он согнулся и со всех ног помчался к дому.

– Не рассказывай никому об этом, – предупредила сестру Лилли, когда они повернули к конюшне.

– Почему? – невинным голосом спросила Сил.

– Потому что папе это не понравится, – объяснила та, теперь несколько смущенная.

Конюх в принятой у Молино форме – бело-зеленой полосатой рубашке, в зеленой куртке и бежевых бриджах, подбежал, чтобы помочь ей слезть с лошади, но Лилли обошлась без него. Она легко спрыгнула с седла и зашагала через двор, а за нею уже бежала Сил. Проходя мимо кучи навоза, Лилли нахмурилась.

– Какая вонь! – с отвращением заметила она. И обвела взглядом Дэниела, грязного и лохматого, пристально смотревшего на нее, опершись на вилы. – Немедленно это убрать, – распорядилась она, – иначе, когда вернется отец, я скажу ему, что на конном дворе беспорядок.

– Второй раз сегодня жалуются на вонь вокруг нас, – беззубо улыбнувшись, заметил Пэдди.

– В последний раз! – словно поклялся себе Дэн, провожая злым взглядом Лилли и думая о том, какую заносчивую и властную принцессу она из себя строила и что, будь он ее отцом, он давно отшлепал бы ее.

Лилли шагала по выложенному плиткой коридору в сопровождении Сил. Они поднялись по широкой винтовой лестнице на второй этаж и прошли через длинную галерею, стены которой были украшены мраморными панелями с резными барельефами, изображавшими римских императоров и греческих воинов; выше на темно-зеленом фоне висели писанные маслом картины.

Эти двери внезапно распахнулись, и перед ними оказалась женщина с недовольным лицом.

– Так вот вы где! – сердито воскликнула она. – Я искала вас повсюду.

– Мы только что вернулись с прогулки верхом, мисс Найтингейл, – объяснила Лилли, заискивающе улыбаясь гувернантке. – Мы вам нужны?

Мисс Найтингейл сердито фыркнула, и глаза ее затуманились слезами.

– Вы прекрасно знаете, что вас ожидали уроки. А теперь – взгляните-ка на часы – уже утро кончается.

– Не для меня, мисс Найтингейл, – пропела Лилли и, увернувшись от гувернантки, помчалась по другому, более узкому коридору, в свою комнату. Бросившись на кровать, она заболтала в воздухе ногами и разразилась смехом, вспоминая о том, как Финн О'Киффи, словно дрессированный медведь, плясал по ее команде, а затем убегал от них голышом со всех ног.

– Ты видела его, Сил? – спрашивала она сестру, со смехом прыгнувшую к ней на кровать. – Видела? О, он никогда не простит мне этого. Никогда. Я уверена в этом.

– Простит, – возразила та, с обожанием глядя на сестру. – Тебя всегда все прощают, Лилли.

И он, разумеется, простил. На следующий день она увидела Финна, когда тот помогал брату до блеска надраивать карету.

Они с Сил были в оранжерее, где украдкой поедали виноград, предназначенный для стола. Рты их были вымазаны выдававшим их с головой пурпурным соком, и Лилли пыталась вытереть его подолом своей розовой хлопчатобумажной юбки. Она искоса поглядывала на Финна.

Она думала о том, что у него красивое лицо. Даже очень красивое.

– Не слишком ли плохо мы тогда обошлись с ним, Сил? – прошептала она.

– О да, Лилли, – громко прошептала Сил, – мы поступили с ним очень плохо.

Разгладив юбку, Лилли направилась прямо к Финну. Протянув ему руку, она мягко сказала:

– Мы вчера плохо поступили с тобой, и я хочу извиниться.

Она пристально смотрела на Финна своими сверкающими голубыми глазами, а он, не отрывая от нее своих, думал о том, что его мучительница выглядит как ангел, спустившийся с неба.

– Ну? – нетерпеливо спросила Лилли. – Ты принимаешь мои извинения или нет?

– Да, мисс, – ответил Финн и, вытерев руку об штанину, осторожно взял в свою ее руку. Она показалась ему мягкой, как пух одуванчика, и лицо его засветилось, когда он улыбнулся Лилли.

Она ухмыльнулась и, подавшись вперед, лукаво прошептала:

– Я никому не скажу о вчерашнем. По крайней мере, пека ты будешь делать то, что я тебе скажу.

Финн настороженно отступил, в глазах его мелькнуло подозрение.

– И что же вы имеете в виду?

Лилли преувеличенно печально вздохнула.

– Не нужно бояться…

– Я вас никогда не боялся, – громко возразил он, снова залившись краской, на этот раз от гнева.

– О, ты просто невозможен, Финн О'Киффи.

Лилли топнула ножкой, свирепо взглянув на парня.

– Я попрошу тебя всего лишь поехать завтра со мною верхом на прогулку.

– Верхом, с вами?

Он уставился на нее округлившимися от удивления глазами.

– Мне говорили, что ты прекрасный всадник. Почти как я сама. Мне хотелось бы в этом убедиться. Устроим гонку по берегу. Завтра, на рассвете.

Сердце его вдруг сильно забилось.

– Вы всего лишь девочка, – сказал он с широкой ухмылкой, – и завтра убедитесь в том, что не сможете тягаться со взрослым мужчиной.

– Мужчиной?

Она задрала подбородок и окинула его с головы до ног уничтожающим взглядом.

– Ну, это мы завтра увидим, мужчина ты или мальчишка. Завтра, на рассвете.

Следующим утром Лилли встала чуть свет. Она с любовью посмотрела на спокойно спавшую сестру. Рот Сил был приоткрыт, а темно-рыжие длинные ресницы доходили до начала выпуклости полных щек. Лилли улыбнулась, выскальзывая из комнаты вместе со своими любимыми далматинами, Фэргейлом и Меркурием.

Финн стоял, непринужденно опершись о косяк двери, с таким видом, будто провел в этой позе уже несколько часов.

Лилли взглянула на ожидавших их лошадей: ее любимая быстроногая пятилетка уже была оседлана и стояла рядом со старым гунтером.

– Ты не можешь ехать на этой развалине, – властно объявила Лилли, подходя к посадочной подставке, где конюх придерживал за уздечку ее кобылу, и легко вскочила в седло.

– Вы, вероятно, хотите, чтобы я ехал на пони вашей сестренки, надеясь легко победить Финна О'Киффи? – язвительно спросил он.

– Ну что ж, тогда бери Панча, – предложила она, тронув повод. Она проехала под каменной аркой и выехала на гравийную аллею, выходившую к дороге, что вела к морю.

Финн мгновенно оседлал Панча и пустил его в галоп, между деревьями, вдогонку за Лилли.

Посадка у Лилли была чисто мужская. Утро было холодным и туманным. Лошади поднимали копытами жесткий песок, влажный воздух холодил ей кожу. Она громко кричала от счастья, ощущая полную гармонию с окружающим миром. Она быстро оглянулась на Финна как раз в тот момент, когда он ее стремительно обходил.

Финн низко пригнулся к шее лошади, как настоящий жокей, давая животному возможность развить максимальную скорость. Лилли во весь опор мчалась за ним, смеясь и оглашая пляж криками, когда они вместе повернули обратно и понеслись рядом, голова в голову. И только когда до финиша оставалось не больше пяти ярдов, Финн сделал последний рывок, оторвавшись от своей спутницы.

Он победоносно улыбнулся Лилли, ожидая от нее либо ворчания, либо капризного обвинения в нечестности. Но Лилли его удивила.

– Да, люди были правы, Финн О'Киффи, – проговорила она, задыхаясь с восхитительным блеском в глазах. – Ты мчишься как ветер и, наверное, даже вдвое быстрее!

Они пустили лошадей шагом по дорожке. После долгой паузы она спросила:

– А завтра ты поедешь со мной? Так же, на рассвете? Финн согласился, думая о том, что судьба не могла сделать ему большего подарка.

14

Каждое утро, едва начинало розоветь небо, Лилли вскакивала с кровати и натягивала на себя куртку джерси и бриджи. Ни дождь, ни жара не были ей помехой.

– Куда ты уходишь так рано? – однажды ревниво спросила ее Сил.

– Я хочу прогуляться верхом с Финном, – шепотом ответила Лилли, выскальзывая из их общей спальни, ведь Сил уже давно отказалась спать в детской. Ей всегда хотелось быть рядом с Лилли.

– Я помню тебя с тех пор, когда была еще очень маленькой, – говорила она Финну, устремив взгляд в серое небо и наматывая на палец свою косу. – Ты всегда был на конном дворе, прятался за дверью кладовой, где хранится сбруя, или же на сеновале, который был твоим наблюдательным пунктом.

– А я помню вас на пони, когда вам было всего три года. Ваш отец связывал вам руки за спиной, чтобы научить держать равновесие, а конюх водил пони за поводья по взрыхленной площадке, чтобы вам было мягко падать, и вы громко смеялись. И не чувствовали никакого страха, – восхищенно добавил Финн.

Помолчав немного, она сказала:

– А еще я помню, как умерли твоя ма и маленькие сестры и братья. Я пришла к вам домой. Мать принесла большую корзину еды для поминок, и я помню, как она со слезами на глазах смотрела на вас обоих. – Подавшись вперед, Лилли поцеловала его в щеку. – Так-то вот! – вызывающе проговорила она.

Финн в изумлении приложил ладонь к щеке. И опять его сердце учащенно забилось.

– Вы так добры, мисс Лилли… – порывисто проговорил он.

– Никогда так меня не называй, – сердито возразила Лилли. – Ты мой друг и должен звать меня просто Лилли. У тебя – красивые глаза, – застенчиво добавила она.

Дни свободы пролетели быстро. Мать с отцом возвращались из-за границы. Лилли и Сил, услышав шум колес подъезжавшего экипажа, с радостными возгласами помчались ему навстречу. Тринадцатилетний Уильям, напыщенный как индюк, надменно посмотрел на них сквозь очки в металлической оправе.

– Вы как пара оборванцев, – презрительно проговорил он.

Дворецкий выстроил улыбавшихся слуг в вестибюле и сам приготовился приветствовать своих хозяев. Сил с Лилли едва не сбили его с ног, за ними летела свора догов.

– Дорогая моя девочка, – пророкотал лорд Молино, заключив Лилли в свои объятия и нежно целуя. – Мне так тебя не хватало! И тебя тоже, – добавил он, целуя в голову Сил. – Теперь вы расскажете мне все, чему научились во время моего отсутствия. И обо всем, что делали.

Леди Молино тепло приветствовала слуг, пожав каждому руку и расспросив об их семьях. Ей отвечали признательными улыбками.

С появлением лорда Молино в Большом Доме воцарилась атмосфера напряженности. Первым делом он инспектировал свои конюшни.

– Мама правит домом, – говорил он Лилли, – а здесь мои владения, дорогая девочка. И ваши, потому что я знаю, как вы меня любите.

Его голубые глаза – совсем как у нее самой – улыбались дочери, и она отвечала ему улыбкой обожания, думая о том, какое счастье, что в отцы ей достался такой прекрасный человек. Особенно в сравнении с Пэдди О'Киффи, забившимся в угол двора, перепуганным и некрасивым, с носом пьяницы и бледными, водянистыми глазами. Как странно, что у него такие красивые сыновья! Ее отец посмотрел в сторону Пэдди.

– Пэдрейг О'Киффи! – позвал он. – Идите сюда и дайте мне взглянуть на ваше лицо.

Лилли рассмеялась, увидев Пэдди, который, покачиваясь на своих коротких ногах, с длинными, болтавшимися, как у старого шимпанзе, руками, смотрел на окружающих. Отец, нахмурившись, повернулся к ней:

– Никогда больше так не делайте, Лилли, – выговорил он ей, гневно сверкнув глазами. – Эти люди наши арендаторы, и на нас лежит ответственность перед ними. Им не так повезло, как вам, но это вовсе не значит, что они должны быть для вас предметом насмешки.

Стоя в дверях шорницкой, Финн молча наблюдал за этой сценой.

– Это, должно быть, ваш сын? – спросил лорд Молино, указывая плеткой на Финна.

– Да, ваша светлость, это Финн. А там, во дворе, работает другой мой мальчик, Дэниел. Ему всего четырнадцать, ваша светлость, а посмотрите-ка, какой он рослый!

– Позовите мальчиков сюда, – приказал лорд Молино. – Я хочу сказать им пару слов.

Пэдди взмахом руки подозвал сыновей, и они, почтительно сняв шапки, встали перед своим хозяином. Финн чувствовал на себе взгляд Лилли, но сам взглянуть на нее не осмеливался. Он смотрел прямо в глаза лорду Молино. Даже в твидовом пиджаке и кепке его хозяин выглядел могущественным землевладельцем-аристократом, и Финн понимал, что власть этого человека над его жизнью безгранична.

– Без него у нас не было бы крыши над головой, – объяснял ему брат, когда он жаловался на скудную еду и на плохую одежду. – Без лорда Молино и без Арднаварнхи мы просто не могли бы существовать.

Дэниел тяжело вздохнул.

– Такова всегда была судьба ирландцев, – с горечью заключил он, глядя на дым, поднимавшийся над кусками горевшего в очаге торфа.

– У вас два очень симпатичных парня, Пэдди, – проговорил отец Лилли, оглядывая их с ног до головы и отмечая про себя силу Дэниела и стройность Финна. – Я слышал, что младший прекрасный наездник. Не хотел ли бы ты стать личным конюхом моих детей? – спросил Финна лорд Молино.

На его лице не было улыбки, но голос звучал мягко, и предложение его было, несомненно, заманчивым.

Финн гордо поднял голову.

– Это было бы здорово, милорд.

– Я хотел бы также, чтобы ты помогал и молодому хозяину, – продолжал лорд Молино. – Моему сыну нужен надежный сверстник, которому он мог бы доверять. Надеюсь, Финн О'Киффи, что ты сделаешь из него хорошего наездника. Должен признаться, мне это не удалось.

– Обещаю вам это, сэр, – пылко ответил Финн.

Уильям ему нравился. Ему казалось, что он знал, как помочь юному Молино преодолеть страх и нелюбовь к лошадям.

Лорд Молино изучающим взглядом смотрел на Дэниела, который был не по годам физически силен.

– Дэниел, – сказал ему хозяин, – ты будешь работать с О'Двайером и сможешь помогать ему, когда у меня будут гости. И поработай с егерями. Научишься у них всему, что они знают, чтобы не быть простой мишенью для браконьеров.

Лицо Дэниела засветилось. Вместо тяжелой, черной работы, вроде уборки навоза и чистки карет, ему давали возможность приобрести специальность. Это был большой шаг в жизни такого парня, как он, и Дэниел это понимал.

– Скажи управляющему, чтобы выдал тебе форменную одежду, – распорядился лорд Молино, отъезжая рысью бок о бок с дочерью.

Финн с тоской смотрел, как они проехали под аркой. Ставшая его другом Лилли даже не взглянула на него. Она казалась ему такой далекой, такой чужой… Вдруг она обернулась и подмигнула ему. Лицо Финна озарила широкая улыбка. Она не забыла его! И он понял, что означал этот знак. Теперь, когда ему предстояло стать ее личным конюхом, он сможет еще больше времени проводить с ней. Они по-прежнему смогут прогуливаться верхом на рассвете. Если что и изменилось, то только к лучшему.

Он чувствовал себя на седьмом небе и сиял радостью, как и его брат.

– Нам повезло, Финн! – в волнении воскликнул Дэниел. – Мы на пути к успеху!

15

Подрастая, Сил становилась сообщницей Лилли во всех ее проказах, хотя ей порой и казалось, что тон всему задавала сестра, а отдувалась за все она, Сил. Лилли ловила мышей и пауков, но в постель гувернантке их подкладывала Сил. Лилли пришла в голову коварная мысль выставить напоказ панталоны гувернантки, а подкалывать юбку бедной женщине пришлось Сил.

Дошло до того, что Лилли уговорила ее взобраться на выложенные уступами камни над стремительным потоком. Сил поскользнулась и, наверное, утонула бы, если бы Лилли не бросилась за ней в воду и не спасла ее, подвергаясь сама смертельной опасности.

– Сил, дорогая, прости меня! – По щекам Лилли текли слезы. – Я во всем виновата. Я забыла, что ты всего лишь маленькая девочка и что я намного старше.

Преданная Сил ничего никому не сказала даже тогда, когда Лилли лупила по заду ее пони, заставляя ее нестись стрелой с вцепившейся в его гриву Сил на спине. В конце концов, пони сбросил всадницу на землю. Сил лежала как мертвая. Лилли бросилась к ней, а Финн побежал за помощью.

– Ах, Сил, Сил, не умирай, – плакала растерявшаяся Лилли. – Я люблю тебя. Вернись ко мне, Сил. Я никогда больше не буду делать таких глупостей. О, дорогая, о, дорогая моя… Я просто не подумала!

Но это было лишь минутное раскаяние Лилли.

Леди Молино разразилась слезами, увидев Дэниела О'Киффи, несшего на руках девочку. После того как пришел доктор и объявил, что у восьмилетней Сил всего лишь средней тяжести сотрясение мозга, лорд Молино вызвал к себе в кабинет Финна О'Киффи. Покраснев от гнева, он негодующе посмотрел на беднягу.

– Я доверил тебе своих детей! – крикнул он, и голос его эхом отозвался в высоких потолках. – И вот, полюбуйся, что с ними случилось! Как ты смеешь претендовать на место доверенного конюха после того, как моя младшая дочь упала с взбесившегося пони и так ударилась? Она могла разбиться насмерть. И виноват в этом был бы ты.

Залитое слезами лицо Лилли стало еще бледнее. Она сидела на краю стула, уставившись на свои крепко сцепленные руки, избегая смотреть на Финна и моля Бога о том, чтобы тот не сказал отцу, что во всем виновата она. Она не смогла бы вынести гнева родителей. В конце концов, она искренне жалела о том, что произошло. Так или иначе, с Сил будет все в порядке, так сказал доктор, а уж потом она помирится с Финном.

Но голова у нее пошла кругом, когда она услышала слова отца о том, что он устраняет Финна от его должности и только благодаря его хорошей работе с Уильямом не прогоняет его вообще.

Она облегченно вздохнула, увидев, что отец на нее не сердится. Он протянул к ней руки и сказал:

– Подойди ко мне, Лилли.

Она бросилась к нему. Обняв дочь, Молино взволнованно проговорил:

– Я понимаю, что это ужасно, когда отец оказывает одной дочери больше внимания, чем другой, но я все время думал о том, что это могло бы случиться с тобой, Лилли. Это тебя я видел полуживой на руках О'Киффи. Вот почему я был готов убить этого парня. За то, что могло случиться с тобой.

Лилли прильнула своей хорошенькой головкой к отцовской груди. Она чувствовала запах его одеколона, свежесть льняной рубашки и тонкий аромат выкуренной им недавно превосходной сигары.

– Не беспокойся, отец, – мягко сказала она. – Я хорошая наездница, не хуже Финна О'Киффи. И теперь я не буду спускать глаз с Сил. Обещаю тебе, что пони больше никогда не понесет ее.

В коридоре ее ждала леди Хэлен. Ее красивое, тонко очерченное лицо было строго, когда она остановила выходившую из отцовского кабинета Лилли.

– Мне нужно с тобой поговорить, Лилли, – жестко сказала она.

– Да, мама.

Она не осмелилась произнести обычное фамильярное «мамми». Лилли поняла, что что-то было не так, и опасливо последовала за матерью в гостиную.

– Закрой дверь, Лилли, – сказала леди Хэлен. Она устало опустилась в стоявшее у ее письменного стола обитое парчой кресло с позолотой. И, нахмурившись, дала понять, что Лилли надлежало встать перед нею.

– Я не знаю, что произошло на самом деле, – строго начала она, – но догадываюсь. Я убеждена, что в падении Сил виновата, как и всегда, ты. Но говорить об этом твоему отцу бесполезно, потому что он никогда не поверит в то, что ты такая злая.

Потрясенная, Лилли уставилась на мать расширенными от ужаса глазами.

– О, мамми, я не злая! Как ты можешь говорить такое?

Заливаясь слезами, она бросилась к ногам матери.

– Это неправда, мамми, неправда, что я злая, – рыдала она, обхватив колени матери и подняв к ней жалобный взгляд. Гнев матери был для нее невыносим, она обожала ее почти так же, как отца. Лилли плотнее стиснула ее колени. – Пожалуйста, не говори так. Дело в том, что я просто не подумала.

– Ты всегда задумываешься над тем, что делаешь, слишком поздно, – холодно заметила леди Хэлен. – Это твой серьезный недостаток, и ты должна сделать все, чтобы от него избавиться.

– Но как мне изменить свой характер? – сквозь слезы спросила Лилли. – Я такая, какая есть, – глупая, легкомысленная девчонка!

– Никто не должен довольствоваться тем, что он имеет от природы, – немного смягчившись, возразила леди Хэлен. – Человек должен работать над собой, стремясь к совершенству.

– Да, мамми.

Лилли поникла головой, и леди Хэлен со вздохом посмотрела на свою юную дочь.

– Тебе почти тринадцать лет, Лилли, – продолжала она, помолчав. – Я полагаю, что пора послать тебя на год в английскую школу. Может быть, учителям удастся научить тебя дисциплине, мне это явно не под силу.

– Господи Иисусе, мамми, – вскочила на ноги Лилли. – Ты не можешь отправить меня в школу!

– Прошу тебя не пользоваться в разговоре со мной жаргоном конюхов, – ледяным голосом обрезала ее леди Хэлен. – Я сегодня же поговорю об этом с твоим отцом. А тем временем ты извинишься перед сестрой и будешь находиться постоянно у ее кровати и развлекать ее, чтобы она не скучала. Есть ты будешь в детской и всю неделю не будешь спускаться из своих комнат. Ясно?

– Да, мамми. Разумеется.

Лилли снисходительно приняла наказание. В конце концов, она его заслужила.

– Но в школу, мамми…

– Можешь идти, Лилли, – оборвала ее мать, обратившись к своим бумагам, лежавшим на письменном столе. – И помни, до будущей недели я не желаю видеть тебя внизу.

В мрачном унынии Лилли вышла из комнаты. Ее не огорчала перспектива оставаться с Сил и ей вовсе не хотелось идти в конюшню, чтобы встретиться с доведенным до белого каления Финном О'Киффи, но приводила в ужас эта затея с английской школой. Она решила как можно скорее поговорить с отцом, даже если это будет нарушением данного матери обещания не показываться внизу целую неделю.

Лилли подождала, пока пройдет достаточно времени после обеда. В те дни в их доме не было гостей, и она знала, что мать не выйдет из своего будуара, где вышивала очередной чехол для сорока стульев из обеденного гарнитура.

Лилли осторожно прокралась по ярко освещенному коридору мимо рядов дверей и спустилась вниз по лестнице. Прислуге было запрещено пускать ее на нижний этаж, и она с опаской оглянулась. Но она правильно выбрала время: прислуга доедала свой ужин, а дверь материнской комнаты была плотно закрыта.

Она бесшумно спустилась по последнему пролету лестницы, прошла через холл и по коридору в западное крыло дома, к библиотеке, где, как она знала, отец каждый вечер после обеда выкуривал сигару и выпивал стакан портвейна, читая «Айриш таймс». Она толкнула дверь. В камине пылал огонь, и над головой отца вилась струйка голубого дыма. Он сидел перед камином в своем любимом кресле, в темном бархатном пиджаке, и читал газету, как она и ожидала. Он сидел спиной к ней и не слышал, как она вошла.

Она подкралась к нему сзади и закрыла ему глаза руками.

– Догадайся, кто это? – прошептала она.

Удивленный, он обернулся.

– Доченька, тебе здесь быть не полагается. Мать же тебе сказала…

– Знаю, па, знаю. Но я так расстроена… и не оттого, что меня наказали. Это по заслугам, я понимаю. Но английская школа… О, па, дорогой па, пожалуйста, не отсылай меня никуда из Арднаварнхи. Я этого не вынесу. Что я буду целыми днями делать в этой школе? Одна? В Англии? Я буду там такой несчастной… И мне будет так не хватать тебя!..

Лорд Молино с нежностью посмотрел на дочь, и она ответила ему тревожным взглядом.

– Кроме того, – добавила Лилли, снова метнув в него стрелу из-под ресниц, – мне будет там так скучно, что я, вероятно, стану еще непослушнее.

Легко побежденный, отец рассмеялся.

– Завтра я поговорю с твоей матерью, – пообещал он. – Ну а теперь марш в постель, пока она тебя не хватилась.

– Спокойной ночи, дорогой па. Мне искренне жаль, что так случилось с Сил.

Она обвила отца руками, пылко поцеловала, а затем преувеличенно осторожно, на цыпочках, пошла к двери.

16

Уильям ехал мелкой рысью рядом с Финном. Он думал о своем новом телескопе и об орбитах звезд. Уильям не был атлетом, и хотя его бледное лицо было привлекательным, как у всех Молино, красавцем его назвать было нельзя. Он был высок и худощав, как Финн, но на этом сходство и заканчивалось. У Финна были широкие плечи, впалый живот и узкие бедра. В нем чувствовалась живая мужская сила, и он всегда гордо держал голову. «Чересчур гордо для крестьянина», – ворчал кое-кто, завидуя его продвижению в Арднаварнхе. И он был очень красив с его худым лицом, четко очерченными скулами, мужественными чертами и большим чувственным ртом. Его серые с поволокой глаза и темные ресницы кружили головы девушкам со всей округи, хотя было ему всего пятнадцать лет.

Уильям производил совсем иное впечатление. Волосы его были взлохмачены, по очкам стекали капли дождя, лицо было чистым и гладким, как у ребенка. Верховой костюм был надет на нем как попало: одни пуговицы застегнуты не в те петли, другие вообще не застегнуты.

Он болтался в седле, ссутулившись и нагнув вперед голову. Финн поглядывал на него, глубоко вздыхая. Как он ни старался, но сделать из лорда Уильяма Молино хорошего наездника ему не удалось. Правда, теперь Уильям мог держаться в седле, не опасаясь сломать себе шею.

Его мысли снова обратились к Лилли, и из груди его вырвался громкий стон. Он убьет ее в один прекрасный день, поклялся себе Финн.

Уильям ничего этого не заметил. Он был погружен в свои мысли. Этот мечтательный юноша увлекался английской поэзией и пылал настоящей страстью к астрономии. Кроме того, он любил наблюдать за птицами и часами проводил время у реки, лежа на животе с биноклем в руках. Он писал трактаты о птицах, о звездах и планетах и строчил поэмы, хотя никогда и никому их не показывал. В особенности Лилли, зная, что она его будет дразнить.

Уильям сидел на лошади, не видя ничего сквозь затуманившиеся от сырости стекла очков.

– Сидите правильно, сэр, – наставлял его Финн. – Распрямите спину, лорд Уильям, и правьте лошадью. А то ваш отец будет снова ругать меня за то, что я плохо вас учу.

– Прости, Финн, – послушно выпрямился в седле Уильям. – Я просто не подумал об этом.

– Вот именно. Мне говорили, что вы очень рассеянны. Но если бы вы сосредоточились, я мог бы сделать из вас умелого наездника. Сэр, разве вы найдете во всем Коннемейре учителя лучше меня? Отдайтесь в мои руки, сэр, приложите немного старания, и мы сделаем так, что еще до конца месяца ваш отец похлопает вас по спине и скажет, какой вы ладный парень.

Уильям задумался над его словами. Пожертвовав всего одним месяцем своей жизни, он мог сделать отца счастливым, а себя свободным.

– По рукам, Финн О'Киффи, – проговорил он, протягивая руку своему спутнику. – Можешь располагать моим временем целых четыре недели по своему усмотрению. Но зато потом я уже не взгляну ни на одну лошадь.

В тот же вечер он рассказал о своем решении Сил и Лилли, обязав их хранить его в тайне от отца.

– Я хочу удивить его в конце месяца, – решительно сказал он.

Лилли бросила на брата ревнивый взгляд. Финн все еще не проронил с нею ни слова, хотя она все время видела его в конюшне. Он уже не был больше ее конюхом, не имел больше права носить ярко-зеленую форму и снова ходил в своей старой фланелевой рубахе и в штанах из рубчатого вельвета. На его загорелой шее был повязан синий платок в белый горошек; никогда еще Лилли не видела его таким красивым и таким злым. Каждый раз, когда он встречался с ней глазами, лицо его становилось хмурым, и он всячески избегал возможности общения с ней.

Она спросила Уильяма, на какой час был назначен очередной урок, и на следующее утро была на месте раньше него. Финн в стойле Панча готовил лошадь к прогулке.

– Все как раньше, не правда ли, Финн? – спросила она, перегнувшись через дверку стойла с очаровательной улыбкой.

– Не знаю, что вы имеете в виду, мисс, – отвечал он.

Голос его был холоден.

– Неправда, знаешь, – с волнением проговорила Лилли. – Мы вдвоем, на рассвете, на берегу. Только ты и я да морские птицы.

Не желая смотреть на нее, Финн затягивал подпругу, проверял удила. Все, что угодно, лишь бы не встречаться с ее предательскими глазами.

– Мне очень жаль, Финн, что я причинила тебе неприятности. Искренне жаль. Но, понимаешь, выбор был один – ты или я. Если бы па узнал, что я имела какое-то отношение к падению Сил, он тут же отослал бы меня в школу в Англию. И мы с тобой больше не увиделись бы.

– Я знаю только, что потерял работу, – коротко отозвался Финн, проходя мимо нее на расстоянии в целый ярд. – Вы играли тем, что для меня жизненно важно. Моей работой, заработком, возможностью наполнить свой желудок. Не ваш, разумеется, благородная и могущественная мисс Лилли.

Потрясенная Лилли не отрывала от него глаз. Видно, она тогда не поняла, что это для него значило… что ему грозил даже голод. Она думала тогда, что речь идет просто о временном отстранении Финна, что когда отец успокоится, он восстановит его в должности их грума.

– О, Финн, – дрожащим голосом проговорила она, – я действительно не понимала, что делала.

Лилли опустила голову и сцепила пальцы, охваченная угрызениями совести.

– Я прямо сейчас пойду к отцу и признаюсь, что во всем была виновата я, и скажу ему, чтобы он немедленно вернул тебе прежнюю работу. О, Боже, я знаю, ты никогда не простишь мне этого. Никогда. И будешь прав.

– Не делайте этого ради меня, Лилли. Достаточно уже того, что вам захотелось это сделать. Я отвечал за маленькую Сил, и как ни крути, а часть моей вины там была. Разве не я должен был помешать вам, когда вы стегали ее пони?

Лилли недоверчиво улыбнулась Финну, и он ответил ей взглядом, исполненным обожания, совершенно забыв о том, что заслуживала наказания она, а вовсе не он.

– Мы снова друзья? – спросила Лилли.

– Снова друзья, – кивнул он.

– И я могу поехать на прогулку с тобой и Уильямом?

Финн заколебался.

– Он не должен отвлекаться, Лилли. А вы ведь отлично знаете, что в вашем присутствии нельзя сосредоточить свое внимание на чем-либо, кроме вас.

– Я буду вести себя тихо, – пообещала она, глядя на Финна из-под длинных ресниц. – Просто я хочу быть с тобой, – мягко добавила она. – Мне так тебя не хватало, Финн…

Финн воспрянул духом, и в его потухших глазах снова сверкнула искорка.

– Ладно. Мы снова друзья. Но имейте в виду, если что случится, я больше не возьму вину на себя.

– Меня действительно хотели отослать в школу в Англию, – продолжала Лилли, кокетливо поглядывая на Финна, – но я отказалась. О, Финн, как бы я могла уехать из Арднаварихи, оставив своего друга? – добавила она, серьезно взглянув ему в глаза.

Финн молча, смотрел на Лилли. Они прекрасно понимали друг друга и без слов.

– Я буду в самом конце пляжа, – сказала она, пробежав по двору и вскакивая на свою гнедую кобылу, которую держал на поводу конюх.

– Я не могу, Лилли, – серьезным тоном возразил он. – Я должен все время быть с лордом Уильямом. Этого требует ваш отец.

Она разочарованно посмотрела на Финна.

– Ну, ладно, я просто поеду следом за вами. И обещаю, обещаю ничем вас не отвлекать.

В этот момент под аркой появился Уильям. Шел он медленно и нехотя.

– Доброе утро, лорд Уильям, – со вздохом приветствовал его Финн, державший на поводу Панча. – Мы сделаем из вас прекрасного наездника. Не забывайте об этом, сэр, и все будет отлично.

Уильям подозрительно взглянул на Лилли.

– А ты что здесь делаешь? – спросил он, с трудом карабкаясь на лошадь.

– Я поеду с вами, буду помогать.

Кобыла Лилли внезапно испуганно отпрянула в сторону, стукнув подковами по булыжнику, и она засмеялась, увидев, как нервно попятилась лошадь Уильяма и тот в страхе уцепился за ее холку.

Но дальше произошло неожиданное – Уильям не удержался и тяжело рухнул на землю.

Финн, бросив на Лилли взгляд, полный негодования, кинулся к лошади и ловко схватил ее под уздцы. Жеребец почувствовал сильные руки Финна и встал как вкопанный. Лилли подбежала к Уильяму.

– Ты не разбился? – в тревоге спросила она с побелевшим, как и у ее брата, лицом.

– Слава Богу, нет, – отозвался Уильям, садясь на траву и ощупывая голову.

– Панч мог затоптать его до смерти, и вы это прекрасно понимаете, – свирепо прорычал Финн. – А теперь уезжайте отсюда. И благодарите свою счастливую звезду за то, что ваш отец на этот раз ничего не узнает. Держитесь подальше от меня и лорда Уильяма, больше от вас ничего не требуется.

Лилли тупо посмотрела на Финна, без единого слова повернула кобылу и галопом умчалась. Финн в тревоге взглянул на все еще сидевшего в траве Уильяма. Тот потирал себе затылок.

– Ваша сестра настоящая ведьма, сэр, – заметил Финн, помогая ему подняться на ноги.

– Больше того, – возразил Уильям, – она просто опасна. Не понимаю, как только ей сходит с рук все, что она вытворяет. Правда, мне думается, что в действительности она никому не желает вреда.

Он печально взглянул на Финна.

– Как бы там ни было, Финн, больше я к лошадям не подойду. С меня довольно.

– Вот что я вам скажу, сэр, – сердито заговорил Финн. – Ваш отец заживо сдерет с меня кожу, если я этого не сделаю. Или, что еще хуже, просто выгонит меня.

Они посмотрели друг на друга, и Уильям увидел в глазах Финна страх. Страх остаться без работы, без заработка, без пищи. Уильям был сыном своего отца. Понятие долга было у него в крови, и он понял, в чем теперь состоял его долг. Он вздохнул.

– Хорошо, Финн, я научусь ездить верхом.

Финн облегченно вздохнул. Он понимал, чего стоило Уильяму сказать это после такого опасного падения с лошади. Его лицо сияло восхищением, когда он помог ему снова сесть в седло.

– Я позабочусь об этом, сэр, – пообещал он. – Вам никогда больше не придется бояться чужой лошади.

Лилли тщательно избегала даже приближаться к конюшне, когда Финн занимался с ее братом. Она скрывалась за домом, но, едва завидев Уильяма, устало шагавшего через холл в забрызганной грязью одежде после очередной долгой прогулки в седле дождливым утром, молниеносно оказывалась на конном дворе.

– Моя очередь, – смеясь, говорила она Финну, и они уезжали верхом в лес, не замечая ни дождя, ни ветра, счастливые тем, что были вместе.

Через четыре недели лорд Молино явился, чтобы оценить успехи Уильяма.

– Мальчик держится на лошади хорошо, – удовлетворенно сказал он Финну, наблюдая за тем, как сын пригнулся в седле, перелетая через живую изгородь, и галопом помчался через поле. – Никогда бы не подумал, что он будет на это способен.

Он одобрительно посмотрел на Финна, сидящего на вороном гунтере.

– Я должен отблагодарить тебя за это, – с теплой нотой в голосе сказал ему хозяин. – Несмотря на твои недостатки, Финн. О'Киффи, ты действительно отличный наездник и можешь вернуться к своим обязанностям грума при моих дочерях прямо сегодня. За хорошую работу тебе будет увеличено жалованье. Скажи потом об этом бухгалтеру.

Двумя днями позднее были упакованы десятки сундуков и ящиков. Горничная леди Хэлен, гувернантка и слуга его светлости уже были отосланы в Дублин. Теперь и вся семья была готова к отъезду.

Прислуга выстроилась в одну шеренгу, как это было принято в доме, чтобы попрощаться с хозяевами, и сердце Финна упало, когда он смотрел на сверкавшие бутылочно-зеленым лаком кареты, быстро удалявшиеся по длинной, в целую милю, мощенной гравием аллее. Ему показалось, что Лилли обернулась, чтобы взглянуть на него, и он помахал рукой в надежде, что она заметит его прощальный жест.

Но Лилли обернулась не только из-за Финна. Она хотела в последний раз увидеть Арднаварнху. Голубой с золотом штандарт, развевавшийся над Большим Домом, был спущен в знак того, что семьи в доме нет.

Она со счастливым вздохом отвернулась от Арднаварнхи и посмотрела вперед с волнением, думая о Дублине, о званых вечерах и новых платьях, о массе ожидавших её удовольствий, и ни разу не вспомнила о своем лучшем друге, Финне О'Киффи.

17

К Лилли была применима поговорка «с глаз долой, из сердца вон». В самом деле, Финн принадлежал Арднаварнхе, и в Дублине она не вспоминала о нем. Для Финна же все было совсем по-другому. Он считал Лилли Молино красивейшей девушкой в мире. Она жила в его мечтах и в его сердце. Она была неотъемлемой частью его существа. Совершенно неожиданно, когда ей было шестнадцать лет, да и сам он был уже не мальчиком, он почувствовал страстную любовь к этой девушке. И тогда между ними все переменилось.

Когда Лилли исполнилось шестнадцать, маленькой Сил было девять лет. Уильям большую часть времени проводил в школе в Англии, а обе девочки вместе коротали время дома, в обществе сменявших одна другую изможденных гувернанток. Они учились говорить по-французски и несколько раз ездили в Париж, получая таким образом возможность усовершенствовать произношение. Приобрели некоторые познания по истории и географии и читали любые книги, заполнявшие полки их библиотеки. Довольно хорошо играли на фортепьяно – Лилли лучше, чем Сил, – и могли спеть какую-нибудь песенку, развлекая гостей в большой гостиной. Они играли в теннис и крокет и были страстными любительницами псовой охоты. Были, на дружеской ноге с членами королевской семьи и с аристократией и участвовали в бурной светской жизни своих родителей как в Дублине, так и в Лондоне, а также выезжали с родителями на рыбалку и на соревнования по стрельбе.

Это была счастливая семья. Правда, Уильям слишком часто оказывался объектом поддразнивания со стороны Лилли, но он знал, что она его любила и всегда могла защитить от отцовского гнева, отвлекая его внимание.

Лилли и Сил были настоящими юными леди. Сил была шумная, энергичная и радостная. В ней была какая-то изюминка жизнерадостности, и она смеялась таким заразительным смехом, что все окружающие тут же к нему присоединялись.

А Лилли была просто Лилли. Она выросла красавицей. Все ее обожали, что бы она ни вытворяла. В Лондоне, Париже и Дублине она привлекала всеобщее внимание, где бы ни появлялась. На глазах Финна она превратилась из импульсивного, своевольного ребенка в красивую молодую женщину. Она стояла рядом с родителями, приветствуя гостей, собиравшихся на бал в честь двадцать четвертой годовщины брака лорда и леди Молино. То был первый вечер службы Финна ливрейным лакеем. Одетый в зеленую ливрею, он принимал от гостей меховые накидки, шелковые шляпы и шарфы. Надежды Финна бесследно рассеялись, как только он увидел ее.

Это была одетая в элегантное платье девушка, сверкавшая драгоценными камнями, высокомерная и гордая, как и ее отец. А он был простым мальчишкой, сыном Пэдрейга О'Киффи, ловким наездником, знающим место на реке, где лучше всего ловился лосось и где в любое время дня и ночи из озера можно вытащить форель.

В тот вечер Финн наконец понял, какая дистанция отделяла его от Лилли и от ее жизни в Большом Доме. Целая пропасть, преодолеть которую у него не было никакой надежды.

Лилли чувствовала на себе пылавший взгляд Финна. Отпивая небольшими глотками из бокала свое первое вино, терпкий вкус которого вызывал на ее лице едва заметную гримасу, она улыбнулась ему.

В этот вечер она чувствовала себя совсем другой. Ей нравились задерживавшиеся на ней восхищенные взгляды мужчин, нравилось, как они не спешили выпустить ее руку, склоняясь над нею для поцелуя. Голова у нее чуть кружилась от вина, и в ней рождалось ощущение власти над этими людьми. Мужчины должны выполнять ее прихоти, плясать под ее дудку всего лишь за одну улыбку, за полуобещающий взгляд, за прикосновение ее руки. Она чувствовала на самом дне желудка какой-то многообещающий трепет возбуждения. Обещающий – что? Из груди у нее вырвался нетерпеливый вздох. У нее едва хватало сил на ожидание этого, и единственным ее утешением была лишь мысль о том, что скоро ей исполнится семнадцать лет. Она выйдет в свет, встретит своего Очаровательного Принца и станет его женой. И тогда-то уж узнает все женские тайны.

Из разговоров со знакомыми родителей за чашкой чая и из сплетен, без которых не обходился ни один из светских приемов, где ей доводилось присутствовать, Лилли давно поняла, что ни она сама, ни одна из ее сверстниц ничего об «этом» не знали. И не должны были знать до самого последнего дня перед свадьбой. И даже тогда ей лишь скажут, что она должна быть «доброй» к мужу, и напомнят, что «у мужчин бывают разные потребности» и что как хорошей жене ей следует относиться к ним внимательно и, естественно, рожать мужу детей.

Разумеется, постоянно бывая на конном дворе, на пастбищах и в полях, она не могла не видеть, как спаривались собаки и домашние животные. Они выглядели при этом так глупо, что она вместе с помощниками конюха громко смеялась над увиденным, пока однажды Финн не схватил ее сердито за руку и не увел со двора.

– Вы ведете себя плохо, Лилли, – шипел он с покрасневшим от гнева лицом. – Это – зрелище не для ваших глаз, и вам не пристало посмеиваться над этим с мальчишками из конюшни.

– А сам-то ты кто, если не мальчишка из конюшни? – сердито запротестовала она. – Уж, не с тобой ли я должна смеяться и толковать об этом?

– Я – Другое дело. И вы это знаете! – крикнул он вдогонку Лилли.

Она снова отпила вина, бросив тревожный взгляд на Финна. Переменился и он: стал серьезнее и спокойнее. Сейчас она чувствовала на себе взгляд его пылавших глаз. Лилли обернулась и задорно ему подмигнула, но он сделал вид, что этого не заметил. Она раздраженно глянула на скучного старика генерала, сидевшего слева от нее, а потом на мужчину справа.

Вдвое старше ее, Роберт Хатауэй был самым красивым мужчиной из всех присутствующих, не считая, разумеется, Финна. Привлекательный, непохожий на других, он имел репутацию дамского соблазнителя.

Роберт происходил из такой же старинной и знатной семьи, как и Лилли. Их прадеды были друзьями, дружба эта сохранилась и между их дедами и родителями. Но Лилли до этого вечера его никогда не видела.

Он еще не говорил с нею, ограничившись приветствием при входе в дом. Незаметно наблюдая за ним, Лилли поняла, что, хотя уже и довольно старый – ему можно было дать не меньше тридцати пяти лет, – он был неотразимо привлекателен. Она посмотрела на него, кокетливо опустив ресницы, и проговорила:

– Могу себе представить, как вы, сэр Роберт, должны быть разочарованы тем, что оказались за столом рядом с дочерью хозяина дома. Ей всего шестнадцать, и она еще не вышла в свет.

Он повернул голову и взглянул на Лилли. Несколько долгих секунд он молчал, изучая ее пристальным взглядом.

– Эта мысль приходила мне в голову, – сухо сказал он, наконец.

Она почувствовала, что краснеет. Никто раньше на нее так не смотрел. Его взгляд проникал сквозь розовый шелк ее платья. «Ну и ну», – подумала Лилли, надменно вздернув подбородок.

– Мне остается извиниться за ошибку матери, посадившей меня рядом с вами, – жестко проговорила она, – и надеяться на то, что вам будет не слишком скучно.

– Скучно мне не будет, – согласился он и в подтверждение своих слов повернулся к сидевшей справа от него Маргарет Пилкингтон, двадцатишестилетней и, как было известно Лилли, замужней женщине. Кожа у нее была как бархат. Она была в красном платье и благоухала духами. Про нее говорили, что она позволяла себе больше, чем следовало бы. «Черт возьми, – почти простонала Лилли, – эта женщина просто великолепна».

Возмущенная Лилли уставилась в свою тарелку, не обращая ни на что внимания, пока, по-детски торопясь, не расправилась с пудингом.

Роберт смотрел на Лилли с полуулыбкой.

«Она будет порядочной маленькой дрянью», – подумал он и сказал:

– Как я вижу, вы любите шоколад, Лилли.

– Я ела просто от скуки, – ответила она, встретившись взглядом с его глазами. Ей снова стало не по себе от этого взгляда.

– Если вам было скучно, то это моя вина. Извините меня.

И он снова повернулся к своей собеседнице, предоставив Лилли полную свободу говорить с сидевшим слева старым генералом, скучавшим, как в отчаянии подумала Лилли, еще больше, чем она сама.

Лилли вспоминала слова матери о том, что он был богатым холостяком и что за ним гонялись все женщины и это делало его еще более привлекательным в ее глазах.

Когда обед закончился, ее мать поднялась из-за стола и увела дам в гостиную, оставив мужчин пить портвейн, дымить сигарами и рассказывать друг другу мужские анекдоты.

Роберт вежливо встал со стула, чтобы дать Лилли выйти из-за стола, но она едва на него взглянула. Однако позднее, когда в желтой гостиной подали французское шампанское, бразильский кофе и китайский чай с конфетами и засахаренными фруктами, она ухитрилась снова оказаться за столом рядом с ним. А когда отец предложил ей поиграть на фортепьяно и спеть что-нибудь гостям, именно на Роберта бросала она из-под длинных ресниц свои обольстительные взгляды, старательно выводя слова какой-то французской любовной песенки.

Замерший у двери гостиной Финн, закрыв глаза, воображал, что она пела для него.

Потом пришла очередь Сил. Ей в виде исключения позволили не ложиться спать, хотя за обеденным столом ее не было, так как мать сочла неуместным присутствие девятилетнего ребенка среди взрослых гостей.

«Из детей достаточно и одной Лилли», – твердо сказала она.

Сил взобралась на стул перед пианино, в быстром темпе исполнила сонату Шопена для фортепиано и торопливо слезла со стула под веселые аплодисменты.

– Лилли, – прошептала она так громко, что ее услышал Роберт, – что это за мужчина, которому ты строишь глазки?

Роберт повернулся к Сил, и она ответила на его взгляд обаятельной улыбкой.

– Я думаю, что это молодой симпатичный лакей, – проговорил он.

Потом, когда лицо оскорбленной Лилли запылало краской, он рассмеялся, а она повернулась и убежала, как всегда увлекая за собой Сил.

Вслед за ними поспешил Финн, но Сил обернулась и погрозила ему пальцем.

– Нет, Финн, – прошептала она. – Не здесь. Тебе нельзя.

Он отступил. Даже маленькая Сил понимала это. Разумеется, он не мог приблизиться к Лилли. Он был мальчишкой Пэдди О'Киффи и должен был знать свое место.

18

В предвкушении своего семнадцатого дня рождения Лилли все больше времени проводила в Дублине, вместе с матерью и Сил покупая на Крэфтон-стрит шелковые чулки, атласные комнатные туфли и длинные белые лайковые перчатки – все необходимое для ее первого выхода в свет – в Дублине и в Лондоне.

Миссис Симс, известный модельер в Дублине, шила для нее парадное платье и с полдюжины других платьев – кремовых, лимонных, розовых, голубых и ярко-зеленых. Выходное платье было белого цвета с плотно прилегающим атласным корсажем и широкой юбкой, легкое, воздушное, как платье невесты.

Мать спешно отправила Лилли в Лондон, где та должна была позировать для своего портрета и участвовать в званых чаепитиях. Когда Лилли вернулась в Арднаварнху, Большой Дом был битком набит гостями и гудел, как улей. И еще были долгие верховые прогулки с Финном по лесу или берегу моря.

– Вы когда-нибудь скучали обо мне, когда были там, в большом городе? – однажды угрюмо спросил он Лилли.

По правде говоря, она не скучала по нему ни в Лондоне, ни в Дублине. Слишком уж была занята. И, кроме того, Финн был частью ее жизни в Арднаварнхе, а не в городе. Она боялась задеть своим ответом его самолюбие.

– Ну, разумеется, я иногда думала о тебе, – ответила она после затянувшегося молчания. – Но, право же, у меня там было так много дел – покупки, примерки платьев, ленчи и званые чаи… Тебе, наверное, этого не понять.

– Это точно, – с горечью отозвался Финн, – я же ни разу не был в городе. Так и завяз здесь, в Арднаварнхе.

– Иногда меня тянуло сюда, – призналась она, – когда бывало слишком уж много поздних приемов и приходилось слишком много улыбаться и поддерживать чересчур долгие разговоры. О, и эти списки, Финн, списки людей, обсуждения, кого можно пригласить, и кого нет…

– Например, меня.

Она раздраженно взглянула на Финна.

– Я ничего не могу с этим поделать. Но это не мешает нам оставаться друзьями.

– Ну, да. Когда вы вспомните о моем существовании. С этими словами Финн одним махом вскочил на свою лошадь.

– Ах, ты никогда не поймешь! – воскликнула она.

– Вы тоже, – отозвался он и пустил лошадь в галоп, оставив Лилли в растерянности смотреть вслед удалявшемуся всаднику.

День рождения Лилли пришелся на канун приема у лорда-наместника, означавшего открытие светского лондонского сезона, и ее родители дали большой торжественный бал в своем доме на Фицуильям-сквер.

Горничная матери зашнуровала на Лилли тугой корсет, поверх которого, стараясь не испортить прическу, осторожно надела кремовое платье и расправила изящный золотой шнур на богатой атласной юбке.

Лилли стояла перед высоким зеркалом, а леди Молино, глядя на нее, чуть печально улыбалась: ее сорванец-дочка Лилли неожиданно преобразилась во взрослую девушку.

Она наклонилась, чтобы поцеловать дочь.

– Сегодня у тебя прекрасный день, дорогая. Выход девушки в свет навсегда остается в ее памяти. Это начало совершенно новой жизни, когда все еще впереди, а детство ушло в прошлое. Радуйся всему этому, Лилли, а следующим большим событием будет твоя свадьба.

Сил села на кровать Лилли, любуясь сестрой. На ней было платье из шуршащей голубой тафты, под цвет ее глаз, с широким бархатным кушаком, а на ногах, в тон платью, голубые атласные туфельки.

Лорд Молино ожидал их в гостиной, рядом с ним стоял Уильям. Он с радостью уклонился бы от этого торжества, но все ждали его участия в светской жизни города не меньше, чем светского дебюта его сестры.

Лорд Молино гордо улыбнулся, увидев вошедших в гостиную дочерей. Лилли, высоко подняв голову, царственно прошла по комнате и остановилась перед отцом. Он, молча, смотрел на нее, вспоминая ее черноволосым, голубоглазым младенцем, потом взлохмаченным ползунком, затем бесстрашной всадницей на ее первом пони и, наконец, уже девочкой-подростком с мальчишескими повадками. А теперь его дорогой девочке было уже семнадцать лет, и красота ее была в полном расцвете.

Из танцевального зала доносилась музыка, и он протянул дочери руку.

– Могу я иметь удовольствие танцевать с вами этот танец, мисс Лилли? – церемонно спросил он дочь.

Подобрав свой увитый золотым шнуром трен, Лилли улыбнулась, глядя в глаза отцу.

– Я буду счастлива, сэр, – ответила она.

Он заключил дочь в свои объятия и закружил в вальсе, кругами приближаясь к гостиной.

– Я покусился на твой первый танец потому, что у меня не будет никаких шансов даже приблизиться к тебе после того, как съедутся гости, – заметил он, когда смолкла музыка. – Я должен сказать тебе, что ты прекрасна и будешь царицей этого бала.

– А ты будешь самым красивым, самым дорогим отцом празднующей свой день рождения дочери, – прошептала она, обвивая руками отца.

– Подойдите сюда, Хэлен, дети, – сделал им знак рукой лорд Молино. Потом взял с ближайшего стола голубую замшевую шкатулку и протянул ее дочери. – Настало время вручить Лилли подарок.

Лилли держала шкатулку обеими руками. Она взглянула на нее, потом подняла глаза на отца.

– Мне страшно ее открыть! – сказала она в волнении. Потом, щелкнув замком, открыла шкатулку и замерла, глядя на превосходное бриллиантовое колье.

Бриллианты вспыхнули множеством искр, когда лорд Молино надел колье на шею Лилли.

– Я выбирал его сам, – сказал он. – Мне хотелось найти самый подходящий подарок для моей дочери в день ее семнадцатилетия.

– Я чувствую себя сегодня настоящей королевой, – сказала отцу Лилли. – Сегодня действительно самый чудесный вечер в моей жизни.

– Разумеется, пока ты не вышла замуж, – проговорил ее отец. Его лицо омрачилось при мысли о возможной разлуке с дочерью, и, заметив это, леди Молино поспешно напомнила ему, что с минуты на минуту съедутся гости.

На улице, перед домом, собралась толпа желающих посмотреть на дам в атласе, мехах и бриллиантах, и кое-кто даже танцевал под доносившуюся музыку. Часом позже Большой Дом наполнился смехом и гулом голосов.

Многочисленные свечи сияли в хрустальных люстрах, рекой лилось розовое шампанское, и умудренные жизненным опытом седовласые вдовы в темных кружевных платьях, украшенные многорядными жемчужными ожерельями и бриллиантами, одобрительно кивали, глядя на Лилли, танцевавшую то с одним, то с другим из многочисленных очарованных ею молодых людей.

Многих из них Лилли знала всю свою жизнь. Разговаривая с ними, она украдкой следила за Робертом Хатауэем.

– Я не знала, что он тоже приглашен, – шепнула она Сил.

– Ты имеешь в виду вот этого, с кем ты пыталась кокетничать на прошлом вечере? – невинным голосом спросила Сил.

Лилли бросила на нее испепеляющий взгляд. На следующий танец ее неожиданнно пригласил Роберт.

– Я понимаю, что так не делается, – без улыбки проговорил он, – но это единственный способ получить танец у самой прекрасной девушки.

– Правда? – молвила она, чуть откинув назад голову и дерзко глядя ему в глаза. – Но я уверена, что у вас не может быть проблем с «самыми прекрасными девушками».

– Возможно, – согласился он, прижимая ее к себе теснее, чем кто-либо позволял себе это раньше.

Сердце Лилли сильно забилось. «Он не может этого не почувствовать», – подумала она. Даже через ткань платья она ощущала тепло его руки в белой перчатке, обвившей ее талию, ее грудь прижималась к его груди, и у нее захватило дух, когда он закружил ее сильнее под финальные звуки оркестра.

Седые леди, сидевшие у стены на золоченых стульях, смотрели на них с осуждением, но Лилли это не смущало. Возбужденная, она чувствовала себя в центре вселенной, в апогее женского могущества. Она кокетливо посмотрела на него сквозь длинные выгнутые черные ресницы.

– Я разрешаю вам еще один танец, – сказала она, взявшись за небольшой золотой карандаш, чтобы внести изменение в карточку танцев, вычеркнула чью-то фамилию и вписала его.

– Я думаю, что будет лучше, если вы восстановите в своем списке имя этого молодого человека. По-моему, я уже ангажирован на этот вальс.

Щеки Лилли снова залились жаркой краской, когда она увидела его вальсировавшим с другой партнершей. «Ей, должно быть, не меньше двадцати шести лет, – с презрением подумала Лилли. – Ну и черт с ним, черт с ним!»

Она посмотрела на стоявшего перед нею с надеждой во взгляде молодого человека.

– Что? Ах да. Да, конечно.

Роберт больше не приглашал ее танцевать и не сел рядом с нею за ужином. Лилли было так хорошо, что она почти забыла о нем, но все же то и дело с тоской поглядывала в его сторону, и это не ускользнуло от Роберта.

Потом она отправилась в Лондон, где была представлена ко двору и побывала на нескольких званых вечерах, где ее жизнерадостное кокетство имело громадный успех. Лорд Молино гордился своей очаровательной дочерью, и теперь уже вдовствовавшие матроны в обоих графствах были единодушны в предвкушении ее блистательного брака. Сил с тоской смотрела на сестру, ожидая своей очереди, хотя понимала, что у нее никогда не будет такого триумфа, как у Лилли. Уильям покорно присутствовал на каждом званом обеде и балу вместе со своей завоевывавшей все большую популярность сестрой, всякий раз с нетерпением ожидая момента, когда, наконец, сможет вернуться в Арднаварнху, чтобы уединиться со своими книгами или же отдаться любимому занятию – наблюдению за птицами.

И все же, когда они, в конце концов, вернулись в Арднаварнху на время летнего затишья, Лилли не могла избавиться от воспоминаний о горячих глазах Роберта Хатауэя, о том, как тесно прижимал он ее к себе, обнимая за талию. А еще о его ухмылке, с которой он, оставив ее стоять в растерянности с золотым карандашиком и карточкой танцев в руке, ушел танцевать с другой женщиной.

«Он когда-нибудь заплатит мне за это», – поклялась себе Лилли и именно в этот момент решила во что бы то ни стало выйти замуж за Роберта Хатауэя.

19

Роберт был настоящим мужчиной. Спортсменом, как и отец Лилли, и богатым землевладельцем. Ему часто приходилось уезжать по делам из Ирландии, но он неизменно возвращался к началу сезона осенней охоты. Высокий, сильный, красивый той чувственной красотой, которая так нравится женщинам, он был не менее популярен и среди мужчин. «Хороший парень, – говорили о нем сверстники, – хотя и порядочный бабник».

И поскольку Хатауэй был единственным мужчиной, словно не замечавшим девичьей красоты Лилли и остававшимся безразличным к ее кокетству, вполне естественно, что именно он стал для нее желанным. Остальные смазливые юные сыновья друзей ее родителей с их титулами, лорды и герцоги и даже, как поговаривали, принцы крови – вылетели у нее из головы, словно их и не было. Она желала единственного мужчину, Роберта Хатауэя, и твердо решила его получить.

На званых обедах она редко сидела рядом с Робертом. Он был очаровательным собеседником и прекрасным рассказчиком, и ей приходилось с затаенной досадой молча сидеть с каким-нибудь юным беднягой, целую неделю раздумывавшим над тем, что бы такое сказать красавице Лилли Молино. Лилли берегла свои кокетливые взгляды для Роберта и обольстительно поглядывала из-под своих длинных ресниц только на него. И когда после третьего званого обеда, на который они были приглашены оба, он опять не пригласил ее танцевать, она сделала это сама.

– Сэр Роберт, на вечере в моем доме вы пригласили меня на танец, не согласуясь с приличиями, и мне кажется уместным ответить вам тем же и пригласить вас на танец.

Робет посмотрел на сиявшую красотой и молодостью девушку с обманчиво невинными сапфировыми глазами. Через его руки прошли десятки женщин, и, почувствовав знакомое волнение, он улыбнулся.

– Почему бы и нет? – проговорил он.

Под его взглядом по телу Лилли пробежала дрожь. Горячие проницательные глаза Роберта смущали и возбуждали девушку. Даже Финн никогда не смотрел на нее так.

– Танец перед ужином, мисс Лилли, – ответил Роберт с легким официальным поклоном и отвернулся, чтобы пригласить на очередной танец хозяйку дома.

Лилли взглянула на свою карточку и вычеркнула имя молодого человека, с которым должна была сидеть за ужином, заменив его Робертом. Настроение у нее поднималось, как на дрожжах. Она была безжалостна к отвергнутому юноше. За ужином ее поведет к столу Роберт Хатауэй.

Роберта не очень привлекала перспектива ужина с такой молодой девушкой, как Лилли, как бы хороша она ни была. И он пошел на это с единственной целью уязвить ту, которой действительно домогался. То была замужняя женщина, привлекательная, опытная и чувственная, а ему нравились именно такие. Он пока не давал ей авансов, но понимал, что интересовал эту даму, и, разумеется, знал, что лучший способ добиться расположения женщины – это притвориться безразличным. Он особенно хорошо умел использовать одну женщину в качестве оружия против другой, и в тот вечер таким оружием была для него юная Лилли Молино.

Он почувствовал, как задрожала Лилли, когда его рука легла ей на талию.

– Вам холодно, дорогая? – насмешливо спросил он, и Лилли показалось, что она умрет от смущения, пока он, наконец, мастерски не закружил ее в вальсе. Она была прекрасной партнершей, грациозной и доверчивой, и танцевала, чуть откинувшись от него, чтобы сосредоточиться на музыке, а не на близости своего партнера.

– Боюсь, что вы доставили мне некоторые хлопоты, – проговорила она, когда смолкла музыка и он под руку повел ее к столу. – Мне не сразу удалось убедить человека, рассчитывавшего сесть за стол со мной, в том, что я забыла, что связана обещанием с вами. Теперь, наверное, у меня будет одним другом меньше.

Роберт небрежно пожал плечами:

– Пустяки. В вашем распоряжении тысяча других. Говорят, что вы самая популярная девушка сезона.

Лилли скромно потупила глаза:

– Пустые разговоры. И звучат очень по-детски. Все это уже позади.

– Действительно, – сухо согласился он.

Она снова закусила губу, тревожно взглянув на Роберта. Он не смеялся над нею. Больше того, даже не смотрел на нее. Взгляд его остановился на той самой замужней женщине, в одиночестве стоявшей у двери гостиной. Лилли посмотрела сначала на него, потом на нее, рот ее приоткрылся в смятенном восклицании «О!», но в этот момент Роберт быстро, как ни в чем не бывало, повел ее к столу.

– Мне хотелось бы выпить бокал шампанского.

Роберт подозвал официанта с напитками и, облокотившись на стол, смотрел, как она быстрыми глотками пила шампанское. Лилли сказала, что не возразила бы против еще одного бокала, и официант с готовностью поставил его на стол перед нею.

– Это вместо шоколада? – спросил Роберт, подумав о своей ответственности за девушку, кажется, склонную напиться допьяна.

Лилли раздраженно стукнула бокалом по столу так, что из него выплеснулось вино.

– Боже мой, Роберт Хатауэй! – сердито проговорила она. – Почему вы решили ужинать со мной, если так меня ненавидите?

У изумленного Роберта поднялись брови. Стало быть, у этой учтивой сказочной принцессы есть характер. И даже весьма своенравный.

– Дорогая Лилли, – отвечал он, – я пригласил вас поужинать потому, что вы самая красивая женщина в этом зале.

Ей уже приходилось слышать подобное от сотни мужчин, но на этот раз она лишь нервно выдохнула: «О!»

– Я уверен в том, что ваш отец может рассчитывать на ваше самое успешное замужество, – мягко продолжал он. – Любой мужчина гордился бы обладанием такой женщиной, как вы.

Теперь Лилли понимала, что и она тоже была женщиной.

– Я принесу вам чего-нибудь поесть, – поднялся Роберт. – Опыт подсказывает мне, что следует избегать комбинации двух бокалов шампанского, совсем юной девочки и пустого желудка.

– Господи, я так голодна, что съела бы лошадь, – нетерпеливо проговорила она, когда подошел Роберт с официантом, державшим поднос, полный еды.

Его выпуклые темные глаза беспокойно оглядывали залу, и он едва притронулся к еде, но Лилли этого даже не заметила. После третьего бокала шампанского язык у нее развязался, обычные запреты отступили, и она весело щебетала что-то об Арднаварнхе и охотничьих лошадях-гунтерах.

Глаза Роберта задержались на Лилли, и он сказал с проблеском интереса:

– Я слышал, вы отличная наездница, Лилли. Почти такая же опытная, как и ваш отец.

– Это вам сказал па?

– Кажется, ваш брат.

– О, Уильям! – Она повела обнаженными плечами, чтобы поправить атласный корсаж, опасно приоткрывший ее груди. – Сам-то он плохо держится в седле. И никогда не научится.

– На будущей неделе я устраиваю в своем доме вечер по поводу начала охотничьего сезона, – неожиданно сказал Роберт. – Приглашены и ваши родители. Почему бы и вам не приехать вместе с ними? Вы могли бы неплохо провести время.

Огромные голубые глаза Лилли засветились победным блеском.

– О, разумеется, я обязательно поеду!

В бальном зале снова зазвучала музыка, и она увидела юношу, которому обещала следующий танец. Он стоял у двери и смотрел на нее.

– Проклятие, проклятие, – пробормотала она, когда он направился к ней.

– Спасибо вам за компанию, Лилли. – Роберт взял ее руку и поднес к губам, вместо того чтобы просто поклониться, как это требовал обычай. Мир взорвался тысячами звезд, дрожь возбуждения от прикосновения его губ охватила Лилли. Он на несколько секунд задержал на ней взгляд горячих, темных глаз и с поклоном удалился.

Несколькими минутами позже она увидела, как он оживленно разговаривал все с той же красивой блондинкой. И больше не видела до конца вечера.

В полночь, с головой, болевшей от усталости и выпитого шампанского, Лилли пожелала спокойной ночи хозяйке дома и медленно поднялась по георгианской винтовой лестнице в отведенную ей комнату на втором этаже. Ярко горели лампы, и ожидавшая Лилли горничная помогла ей снять платье. Лилли умыла лицо ледяной водой и положила компресс на голову, чтобы унять боль в висках. Она закуталась в теплый халат, взять который ее заставила мамми, знавшая, что, несмотря на камины, гудевшие в каждой комнате, в ирландских домах обычно бывает довольно холодно.

Лилли распахнула настежь окно и выглянула в него, жадно глотая ледяной воздух. Почувствовав себя лучше, она повернулась к уютно пылавшему камину и взяла томик стихов лорда Байрона в кожаном переплете. Перелистывая страницы, она думала о Роберте. Не в силах расстаться с мыслями о нем, она со стоном отчаяния отложила книгу. Лилли чувствовала, что образ этого человека будет преследовать ее всю жизнь. Вспомнила, что так и не видела его после ужина. А что, если она отнесет ему книгу на случай бессонницы? Прекрасный предлог!

Лилли мягко закрыла за собой дверь. Она знала, что комната Роберта была в конце коридора. Миновав четыре двери, она опасливо оглянулась через плечо и постучала в пятую. Никто не ответил, и она постучала снова. И в этот момент неожиданно услышала шаги по лестнице. Она в ужасе глянула в сторону своей двери: добежать до нее она не успеет! Толкнув дверь Роберта, она шагнула внутрь и быстро ее притворила, прижавшись к ней спиной, с закрытыми глазами и бьющимся сердцем. Открыв глаза, она увидела Роберта.

Он стоял у кровати и смотрел на Лилли. На нем не было рубашки, и она увидела темные вьющиеся волосы на его широкой груди. Потом она увидела ту самую блондинку, развалившуюся на помятой постели в совершенно голом виде, как скандальная Олимпия с картины Манэ. Томик стихов с глухим стуком выпал из рук Лилли на пол.

– О! – задохнулась она. – О… – и вылетела из двери, уже не заботясь о том, чтобы остаться незамеченной.

В коридоре ее преследовал их иронический смех, и она зажала уши руками, чтобы не слышать его. Она вспомнила веселое любопытство в глазах женщины, лежавшей совершенно голой и безразличной к тому, что ее кто-то видит в постели Роберта Хатауэя, и странный блеск в его глазах, когда он смотрел на Лилли, оказавшуюся свидетельницей происходившего.

Она ворвалась в свою комнату, с силой захлопнув дверь. Обливаясь слезами, она бросилась в постель. «Господи! Будь он проклят! Проклят!» – молотила она сжатыми кулаками подушку, понимая, что никогда не забудет этой сцены. И их жестокого смеха. И этого взгляда Роберта. Никогда. Никогда. Никогда.

20

За день до того, как им нужно было ехать на охоту в замок Хатауэй, у лорда Молино начался приступ подагры. Леди Хэлен поняла, что ей придется остаться с ним дома, потому что, когда ему случалось заболеть, он становился капризен, как дитя, и справиться с ним могла только она. Визит в замок Хатауэй предполагалось отменить. Подавленная Лилли молча смотрела на мать. Ей отчаянно хотелось снова увидеть Роберта, но мать ответила ей твердым «нет». Однако когда надувшаяся Лилли топнула ногой, заявив отцу, что ей страшно хочется побывать в знаменитом замке, он согласился отпустить дочь одну. Ее должна была сопровождать старая Нэнни, а отвезти их было приказано Финну.

Выйдя из кареты, Лилли на секунду подумала, что лучше бы ей было сюда не приезжать, но и противиться своему желанию у нее не было сил. Роберт Хатауэй манил ее. Она была без ума от него. Мысль о нем не выходила у нее из головы ни днем, ни ночью. Он был не похож ни на одного из тех молодых людей, которых она знала, в нем таилось особое очарование.

Она шла за ливрейным лакеем по коридорам с каменными стенами и сводчатыми арками. Ее комната, в которую вела скрипучая дверь в готическом стиле, была громадной, и окна ее выходили в сторону океана.

Пока няня распаковывала багаж, Лилли распахнула окно, слушая шум прибоя. В небе собирались черные тучи. Гроза разразилась под вечер, как раз тогда, когда все двадцать гостей собрались вместе, чтобы выпить перед обедом. Рассевшиеся на диванах или стоявшие у каминов гости оживленно обсуждали достоинства замка Хатауэй и гадали, состоится ли завтрашняя охота.

После обеда Роберт присел на диван рядом с Лилли. Она чувствовала тепло, исходившее от его тела, и ощущала волнующий аромат его одеколона. Его полуприкрытые глаза опять смотрели на нее так странно, как если бы она была единственной девушкой на целом свете, с которой ему хотелось быть. И все же она была уверена в том, что она ему такой не казалась. Пока.

– Итак, Лилли Молино, – тихо спросил он, – о чем вы думаете?

– Я думала о том, как жестоки вы были, не обменявшись со мной за обедом ни словом, – язвительно отвечала она.

– Да, вы совершенно правы. – Он склонился к ней и прошептал: – Должен вам признаться, что было нелегко игнорировать такую юную красавицу. Но вы опасная девушка, Лилли. Слишком уж красивая и слишком соблазнительная, чтобы остаться наедине с таким человеком, как я.

И он с насмешливой улыбкой отправился организовывать игру в бридж.

Лилли ненавидела карты и отказалась сесть за карточный стол. Она знала, что теперь они будут играть долгие часы, и, оставшись одна, пожелала всем спокойной ночи и в мрачном настроении поднялась к себе в комнату. Помогая ей раздеться, старая Нэнни без умолку говорила о том, как холодно было в замке и как она ненавидит это ужасное завывание ветра, как мрачно и угрюмо в коридоре, что вел в ее комнату, и как далеко она от комнаты Лилли. Однако Лилли ее почти не слушала. Она была слишком углублена в размышления о том, что имел в виду Роберт под словами «опасная девушка».

Следующим утром, еще до рассвета, Роберт встал, оделся и отправился в конюшню, чтобы взглянуть на нервничавших лошадей. Он окинул взглядом небо, пытаясь найти хоть один просвет в тучах. «Будет сыро, сэр, и скользко, даже если погода и улучшится», – предостерегли его конюхи. Роберт был смелым и решительным человеком. Он быстро принял решение: мужчины отправятся на охоту, а женщины останутся дома.

Все послеобеденное время она провела в библиотеке, просматривая книги, стоявшие на полках и выглядевшие так, как будто их не открывали столетиями. Иногда она бросала взгляд в окно, надеясь увидеть возвращавшихся охотников. Но уже стало смеркаться, а их все не было. Лилли в унынии вернулась в свою комнату. Опершись локтями на каменный подоконник, она долго смотрела на свинцово-серый океан, не переставая думать о Роберте.

Потом она услышала чьи-то шаги в коридоре, выглянула из-за двери и увидела худенькую служанку лет тринадцати в платье в синюю полоску и в белом полотняном фартуке. Она несла огромный эмалированный кувшин, полный горячей воды. Лилли спросила, куда она его несет.

– Да к сэру Роберту, миледи, – раздраженно ответила та.

– К сэру Роберту? А которая из этих комнат его?

– Комната хозяина в башне, миледи, – указала та в конец коридора.

В ту же секунду Лилли выхватила кувшин из рук служанки:

– Для тебя он слишком тяжел. Я отнесу его сама.

– Ах, но как же, миледи, – воскликнула девочка, – это же моя работа!..

Но Лилли уже уверенно шагала по коридору, расплескивая воду через края кувшина на драгоценные ковры. Ее охватило любопытство: обстановка комнаты Роберта могла дать ей ключ к пониманию личности ее хозяина и ничто не могло заставить ее остановиться.

Дверь была такая тяжелая, словно сделана из свинца. Она не постучала, а просто осторожно толкнула ее и заглянула внутрь комнаты. Комната была пуста, и у Лилли вырвался вздох облегчения при мысли, что ее поступок может остаться незамеченным. Мягкие ковры заглушали шаги, и она на цыпочках прошла по комнате. Внезапно дверь в гардеробную распахнулась. Перед ней стоял Роберт, полуголый, со стаканом виски в руках. Она смотрела на его голую грудь и спину, плотно обтянутые мокрыми бриджами для верховой езды, которые он не успел снять. От запаха мужского одеколона и виски у нее закружилась голова.

Он не произносил ни слова, наблюдая за Лилли. Он видел, как потемнели ее голубые глаза, и понял, что она чувствовала. В уголках его рта затеплилась улыбка. Эта сучка сгорала по нему, и он это понимал. Он взял из ее затекших пальцев эмалированный кувшин и поставил его на стол. Потом обхватил ее руками и поцеловал.

Ее рот обожгли его горячие губы, и, хотя поцелуй его был слишком неистовым, Лилли хотелось повторения. Значит, она ему не безразлична, значит, он любит ее. Она словно тонула в его объятиях, испытывая невероятное наслаждение, охватившее ее тело.

Его руки заскользили по ее спине и ягодицам, и он с силой прижал ее к себе, что показалось ей оскорбительным. Она уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть его от себя, но он поднял ее на руки и положил поперек кровати.

– Нет! – испуганно вскрикнула она. – Нет! Я не собиралась сюда заходить, я просто принесла вам воду…

Она вырвалась и соскочила с кровати, но он тут же повалил ее на ковры.

– Вам хочется быть похожей на ту женщину, с которой вы меня застали, – шептал он в ухо Лилли. – Конечно, вам хочется этого, я видел, как вы смотрели на нее, завидуя ее наготе, завидуя тому, что она была со мною… Вы, маленькая сучка, вы давно добивались этого. И теперь вы это получите. О, и вам это понравится, это всегда нравится таким, как вы. Я чую таких за целую милю, чувствую их запах, томящий их жар…

Она изнывала под тяжестью его тела, пока он сражался с ее платьем, и кричала. Роберт смеялся.

– Здесь вас никто не услышит, – говорил он. – Это моя башня из слоновой кости. Никто сюда не придет, даже слуги, пока я не позову. Здесь только вы и я, Лилли, вы и я…

Он наклонился и укусил ее грудь. Лилли снова закричала, теперь уже от боли. «О, Боже, Боже, что я делаю», – в отчаянии думала она, а он коленом раздвигал ей ноги. Он задрал ее юбку, и она расплакалась, почувствовав, что он стягивал с нее нижнее белье.

– Нет! О, нет, пожалуйста, не надо! Если вы любите меня, прошу вас, не надо, – шептала она.

– Люблю?

Он снова рассмеялся.

«О, Боже! – думала Лилли, вспоминая, как смеялась она над лошадьми и собаками на конном дворе. – О, Боже, это гораздо, гораздо хуже, этого не должно было случиться. Это ужасно, ничего хуже быть не может».

Лилли кричала от боли и страха, продолжая бороться с ним, когда он уже силой входил в нее. Роберт улыбался. Эта задиристая маленькая девственница в конце концов добилась того, что с нею происходит. Он застонал, сильно откинул назад голову, и лицо его исказилось первобытной, животной страстью. Лилли лежала под ним без движения, как мертвая.

Роберт поднялся и вышел в гардеробную. Когда он вернулся, на нем уже был шелковый халат, а волосы гладко причесаны. Он налил себе очередной стакан виски и присел на край кровати, задумчиво глядя на Лилли. Она сотрясалась от душивших ее рыданий. Раскаиваясь в случившемся, Роберт тяжело вздохнул. Если бы он не был так пьян, а она не вела бы себя так провокационно, он не тронул бы ее, но она сама пришла к нему в комнату в этот самый неподходящий момент. А теперь он должен был заставить ее уйти и позаботиться о том, чтобы никто ничего не узнал.

– Вставайте, Лилли, – помолчав, сказал Роберт.

Она лишь глубже уткнулась лицом в мягкий восточный ковер и всхлипнула.

– Сказано вам, вставайте!

Хотя голос его был достаточно мягким, в нем послышалась угрожающая нотка, и Лилли с опаской взглянула на Роберта. Он приблизился к ней, взял за руку и поднял ее на ноги. Она бессильно повисла на нем. Он посадил ее на край кровати, поднес к ее губам стакан и силой влил ей в рот виски.

Жидкость обожгла ей внутренности.

– Ради Бога, не раскисайте здесь. Послушайте, вы не выйдете сегодня к обеду. Вы должны оставаться в своей комнате, я велю принести вам еду.

Лилли молча смотрела на него. Глаза ее расширились от удивления. Он вел себя, как ни в чем не бывало, как будто все случившееся было вполне нормально…

Она снова принялась истерически кричать, и он сильно ударил ее по лицу. На щеке выступило красное пятно. Ошеломленная, Лилли молча, смотрела на Роберта.

– Поговорим без обиняков, Лилли, – заговорил он. – Вы достаточно искушенная девушка. За этими невинными голубыми глазами скрывается тысяча никому не известных грехов. Вы знаете, как вы здесь оказались. Вы охотились за мной долгие недели, без слов умоляя меня хотя бы об одном прикосновении. Вы не можете этого отрицать.

– Неправда! – задыхаясь, выкрикнула она. – Я лишь хотела…

– Пофлиртовать со мною, да, Лилли? О, да бросьте, вы же знаете, что это не так. Вы получили то, чего вам хотелось, получил и я то, чего в тот момент захотелось мне. Только и всего. Завтра вы отправитесь домой, и мы больше никогда не увидимся.

Лилли недоставало жизненного опыта, но она хорошо понимала, что тем, что произошло, занимаются женатые люди, и теперь единственным выходом для нее, единственным спасением был брак.

– Но вы должны жениться на мне! – воскликнула она.

Его рука снова взлетела к ее лицу, но на этот раз он схватил ее за горло. Лицо его побагровело от ярости.

– Если это была ваша игра, дорогая Лилли, то вы очень сильно просчитались! Если вы намерены вернуться домой с криком о том, что вас изнасиловали, то позвольте сообщить вам, что если вы скажете об этом кому-нибудь хоть полслова кому бы то ни было, – я убью вас, Лилли Молино.

Схватив Лилли за руку, он подвел девушку к двери и выглянул в коридор. Он был пуст. Почувствовав головокружение, Лилли стала падать. Он подхватил ее, отнес в ее комнату и в раздражении швырнул на кровать.

– Я распоряжусь, чтобы все подготовили к вашему завтрашнему отъезду, – сказал он, холодно глядя на Лилли. – Вы можете передать мои извинения родителям и сказать им, что погода была для охоты слишком плохая, и вы простудились.

Роберт ушел. Потрясенная Лилли лежала на кровати, она не могла даже плакать.

Через некоторое время Лилли поднялась и стала раздеваться. Она в ужасе смотрела на испачканное белье. Никто ничего не должен знать. Она уничтожит все улики. Ей придется солгать, уверить всех и даже себя в том, что ничего не произошло и что все будет хорошо. Да, так она и сделает. Так надо. Надо.

Она чувствовала боль во всем теле и не могла унять дрожь, вызванную потрясением. Накинув теплый шерстяной халат, она позвонила, чтобы принесли горячей воды. Когда служанка наполнила поставленную перед камином ванну, Лилли погрузилась в воду, надеясь смыть мучительные воспоминания о Роберте Хатауэе и вернуть себе прежнюю чистоту. Но как бы Лилли этого не желала, она понимала, что это было невозможно. Она уже никогда не будет такой, как прежде.

Ей не доводилось даже слышать слова «изнасилование», но она понимала, что с ней произошло самое худшее, что только может случиться с женщиной. Это было немыслимо. Это было нечто такое, о чем не говорят ни в приличном обществе, ни даже в семье.

Она в отчаянии подумала, что никогда не сможет сказать об этом матери, тем более отцу. А Роберт Хатауэй не сделает ничего для того, чтобы она осталась честной женщиной. Как бы то ни было, теперь она ненавидела его так же, как раньше восхищалась. Кроме того, она боялась его, содрогаясь при воспоминании об его угрозе убить ее. Чего она хотела, так это поскорее уехать домой, в Арднаварнху, где она будет в безопасности.

На следующий день она неожиданно для всех вернулась домой, даже не переждав прекращения сильной грозы. Мать горестно запричитала, увидев, каким бледным было ее лицо. Она положила руку на лоб Лилли, почувствовала жар и приказала ей немедленно лечь в постель. Она хотела было послать за доктором, но охваченная ужасом Лилли сказала, что не хочет никакого доктора, топнула ногой и, рыдая, убежала в свою комнату.

Лилли сидела в постели в теплой хлопчатобумажной ночной рубашке. Глаза ее потемнели от переживаний, а лицо оставалось все таким же бледным. Леди Хэлен озабоченно вздохнула.

– Если завтра тебе не станет лучше, я пошлю за доктором О'Мэлли, – не допускавшим возражений тоном сказала она, поднося ложку микстуры к ее рту. – Я издавна помню этот Хатауэйский замок. Во время бури его древние стены насквозь пронизывает ветер. Тебе не следовало туда ехать.

– О, мамми! – простонала Лилли, и слезы снова хлынули из ее и без того распухших глаз.

– Лилли, дорогая, что с тобой? Скажи своей мамми, что с тобой?

Леди Хэлен обвила ее руками, и Лилли свернулась в ее объятиях калачиком. Никогда больше она не оставит свою мамми.

У окна сидела Сил и с тревогой смотрела на Лилли. Когда мать вышла, она подбежала к сестре и села на край ее кровати. Встретившись с нею взглядом, Лилли внезапно разразилась новым потоком слез. Она бросилась на постель, заколотила руками по подушкам и попыталась остановить рыдания, затыкая себе рот скомканной простыней. Сил в ужасе смотрела на сестру. К ее глазам подступили слезы сострадания.

– Лилли, о, Лилли! Что с тобой? Что случилось?

Лилли перестала терзать подушки. Она села в постели и посмотрела на свою любимую сестренку. Сил была единственным человеком, которому она всегда доверяла. Не считая Финна, но то было уже другое. И она, несомненно, могла бы рассказать ей обо всем. Но Сил была еще так мала и так невинна… Но если она кому-то не откроется, сердце ее разорвется от страдания.

Лилли крепко сжала руки сестры и сбивчивым шепотом поведала ей о случившемся. Сил с трудом осознала смысл ее слов. Она знала, что половой акт обычен среди животных, но никогда в своих мыслях не переносила его на людей. Воспоминание о том, как жеребец кроет кобылу на конном дворе, было для нее несопоставимо с тем, что произошло с Лилли.

– О, я никому не скажу, Лилли, ничего не скажу, – насмерть перепуганная, пробормотала Сил. – Но ведь теперь будет все хорошо? Ведь все позади, и если никто из нас никогда ничего об этом не скажет, никто ничего не узнает. Тебя все так любят, Лилли. Абсолютно все. И я, разумеется, тоже.

Сил поцеловала сестру, и Лилли несколько успокоилась. Может быть, все действительно обойдется? И может быть, она снова станет прежней Лилли. Только на этот раз будет относиться более серьезно к молодым людям, добивающимся ее благосклонности. Она быстро выберет кого-нибудь из них и сделает отличную партию, как все и ожидают. Ее свадьба будет свадьбой года, а потом для нее настанет счастливая жизнь. Она будет жить со своим молодым мужем в одном из своих громадных домов, устраивать приемы и танцевальные вечера. У них будут дети, и она станет превосходной матерью, такой же, как ее собственная, дорогая мамми.

Но как бы убедительно ни рисовала она себе свое будущее, в глубине души она понимала, что никогда уже не будет прежней Лилли. И снова зарыдала, оплакивая ту простую, невинную девушку, которой она так недавно была.

Прошел месяц. Лилли провела его в основном в постели и редко спускалась вниз. Ее навестил отец. Она встретила его болезненной улыбкой, жаловалась на то, что ее утомила бурная светская жизнь, и говорила, что чувствует себя опустошенной.

– Ты должна отдохнуть, дорогая дочка, – заботливо проговорил он, поглаживая ее худую руку и целуя в бледную щеку. Он распорядился привезти из Лондона книги и игры, чтобы она могла развлечься. Он посылал к ней в комнату букеты цветов и требовал, чтобы жена вкусно кормила потерявшую аппетит Лилли.

Спустившись наконец на первый этаж, Лилли уныло слонялась по дому, лежала на большом библиотечном диване перед камином и подолгу смотрела на тлевшие в нем красноватые уголья. Побывала она и на конюшне. При виде ее глаза у Финна О'Киффи засветились. По его лицу расплылась широкая улыбка.

– Я беспокоился о вас, – сказал он. – Говорили, что вы заболели, но никто не знал чем. Теперь вам лучше?

– Давайте прогуляемся верхом, – предложила она, словно желала повернуть время вспять и забыть о случившемся.

Они придержали лошадей в конце длинной песчаной полосы пляжа и, запыхавшись после стремительного галопа, смотрели друг на друга и смеялись, как дети.

– О, Лилли, я так вас люблю! – порывисто воскликнул Финн. – Я люблю вас и буду любить всегда.

Он смело посмотрел ей в глаза.

– Ну вот… Теперь я сказал вам об этом, – облегченно вздохнул он.

Улыбка в глазах Лилли быстро погасла. Она знала, что он ее любил, но не так, не такой любовью, какой мужчины любят женщин.

– Я думала, ты будешь моим другом! – сердито воскликнула она. – А теперь ты все испортил.

Она решительно развернула лошадь и поскакала по берегу обратно, оставив его печально смотреть ей вслед.

Вернувшись на конный двор, Лилли соскочила с лошади и, рыдая, побежала к дому. Дэниел О'Киффи взглянул на своего младшего брата, медленной рысью въехавшего на двор.

– Это ты расстроил мисс Лилли? – спросил он, беспокоясь, как бы тот снова не испортил себе репутацию в глазах хозяина. – Неужели ты, парень, никогда не научишься знать свое место?

– А где оно, это мое место?

Серые глаза Финна сверкнули гневом.

– Ты это достаточно хорошо знаешь. Как и я, – отвечал Дэниел.

И Финн с горечью подумал, что брат был прав.

Прошло еще несколько недель, но месячные у Лилли не появлялись. Няня озабоченно всматривалась в стройное тело девушки, когда та мылась.

– Я все же думаю, что вам нужно побывать у доктора, мисс Лилли, – заметила она, быстрыми движениями растирая ей спину. – С вами что-то не так, и будет лучше, если вы с ним посоветуетесь.

– Нет!

Лилли вырвала полотенце из ее рук. Она убежала в свою гардеробную и захлопнула дверь, оставив старуху с грустью смотреть ей вслед, покачивая головой. Исказившееся страхом лицо Лилли лишь подтвердило ее худшие опасения. Не оставалось ничего другого, как рассказать об этом ее матери.

Леди Хэлен удивилась, когда в ее дверь постучалась няня, и смертельно побледнела, выслушав ее подозрения.

– Она, должно быть, заболела, – сказала она дрогнувшим голосом. – Предположить что-нибудь другое немыслимо!

Забеспокоившись, она послала за доктором О'Мэлли.

Лилли лежала на своей кровати, как испуганный барашек на бойне, когда ее осматривал добрейший доктор О'Мэлли. Он задал ей несколько вопросов, но она отвернулась, отказавшись отвечать, и ему пришлось удовольствоваться тем, что сказала няня. После проведения необходимых анализов доктор подтвердил самые худшие опасения.

Леди Хэлен сидела в своей комнате, в полном смятении размышляя о дочери и недоумевая, как могла случиться такая ужасная вещь. Ледяной ужас объял ее сердце при мысли о муже. Как она сможет сказать ему обо всем?

Через несколько минут она уже шла по коридору к Лилли. Ее дочь сидела у окна и смотрела на блестевшую от дождя листву сада. Она не обернулась к матери, хотя и слышала, как она вошла.

– Лилли, дорогая моя, – ласково проговорила леди Хэлен, – ты знаешь, что сказал доктор?

Лилли молча, опустила голову.

– Ты должна рассказать мне, что произошло, Лилли, – проговорила она. – Обещаю, что не буду сердиться. Но я должна знать, кто этот человек, чтобы отец мог принять свои меры.

– Но как ты сможешь ему об этом сказать, мамми, – в отчаянии воскликнула она, – как ты сможешь ему сказать? А что будет потом со мной?

– Разумеется, ты должна будешь выйти замуж за этого человека, Лилли. Тихая свадьба, долгое свадебное путешествие за границу… преждевременный ребенок… Мы как-нибудь сумеем сохранить все в тайне.

Лилли еще больше побледнела. Она почувствовала себя больной при мысли о Роберте Хатауэе. Отец заставил бы его жениться на ней, но ведь Роберт сказал, что скорее ее убьет. И в любом случае лучше умереть, чем выйти замуж за этого зверя.

Лилли молча смотрела в окно.

– Прошу тебя, дитя мое, – мягко заговорила леди Хэлен, – скажи правду своей маме, и я обещаю сделать все, чтобы помочь тебе. Ты же знаешь, как я тебя люблю.

– Я не могу, мамми, – устало молвила она. И не произнесла больше ни слова.

Лорд Молино курил в библиотеке сигару и читал газету. Когда его жена устало, опустилась в кресло напротив, он поднял на нее удивленные глаза.

Боль снова сжала ее сердце, но она твердо решила начать разговор с мужем, считая это своим долгом. Она была спокойна, говорила взвешенно и кратко.

Он ничего не отвечал. Его глаза, такие же голубые, как у Лилли, бессмысленно смотрели на жену: казалось, он не понимал, о чем она говорит. Но в следующий момент Молино в страшной ярости поднялся на ноги, и леди Хэлен прижала руку к груди, желая умереть раньше, чем ее любимый муж ударит ее.

– Боже правый, Хэлен, – проговорил он, – это, должно быть, какая-то ошибка. Это неправда, это невозможно.

Молино умоляюще посмотрел на жену, и ей показалось, что он вот-вот заплачет.

– Это не про Лилли… – прошептал он.

– Это правда, Огастес, хотя мне всем сердцем хотелось бы, чтобы это было не так.

Лорд Молино снова поднялся на ноги, подошел к окну и устремил взгляд на затянутые сеткой дождя окрестности. Жена тем временем торопливо излагала ему свой план: немедленный брак, долгая заграничная поездка, роды не по срокам брака.

– Вам придется поговорить с родителями. Все должно устроиться, Огастес. Нужно лишь, чтобы Лилли сказала мне, кто он.

Не поворачивая головы, он сказал:

– Пришлите ко мне Лилли.

Леди Хэлен встала и направилась к двери.

– Вы должны быть мягким с нею, Огастес, – обернулась она на ходу. – Не забывайте о состоянии девочки.

– Боже мой, Хэлен, как я могу об этом забыть? – в изнеможении простонал он.

Когда мать сказала, что она должна пойти в библиотеку, чтобы поговорить с отцом, Лилли побежала за Сил. Она нашла ее сидящей с книгой перед камином в детской, рядом с обоими догами.

Большие голубые глаза Сил были полны сострадания, когда она бросилась к сестре.

– О, Лилли, Лилли. Что ты ему скажешь?

– Ничего!

Глаза Лилли вспыхнули презрением при мысли о Роберте.

– Ничего не скажу, и никто не заставит меня это сделать. Скорее, я убью себя.

– Нет! Нет. О, Лилли, пожалуйста, не надо. Я люблю тебя. Я тебе помогу. И, может быть, па не будет слишком сердиться, когда свыкнется с мыслью…

– О, Сил, – с невольной улыбкой сказала Лилли своей изобретательной сестре, – ты ужасная оптимистка.

Лилли умылась, расчесала черные локоны и связала их сзади розовой лентой, надела старое розовое хлопчатобумажное платье и кое-как почистила грязные башмаки. Потом, не желая больше оттягивать разговор ни на минуту, стала медленно спускаться по лестнице, чтобы встретиться лицом к лицу со своим отцом и со своей судьбой.

Лорд Молино стоял у окна, глядя в сад, и даже не обернулся, чтобы посмотреть на Лилли. Он не хотел, чтобы она видела его страдания.

– Что скажете, Лилли? – спросил он.

Голос его был холодным и безразличным, как если бы он вызвал служанку, чтобы сделать ей замечание.

– Мне очень жаль, дорогой па, – прошептала она, опустив голову.

Ее грязные коричневые башмаки выглядывали из-под подола слишком короткого хлопчатобумажного платья, и она страшно жалела, что не надела другие.

– Вам жаль? И вы полагаете, что этого достаточно? Чувство сожаления освобождает вас от ответственности перед семьей? Перед своей фамилией? Перед вашим положением в обществе? Смывает наш позор?

– О, нет, па, я не предала вас… это было…

Она была не в силах собраться с мыслями и, умолкнув снова, опустила голову.

– Это было – что? – спросил он. – Кто вы, Лилли? Невежественная крестьянка? Ба! Даже у крестьянских женщин существуют нравственные правила.

Он прошел по комнате, сдерживая свой гнев. Он еще крепче сплел пальцы заложенных за спину рук, и она в ужасе думала, не собирался ли он ее ударить.

– Ваша мать видит единственный выход, – заговорил он снова. – Вы назовете мне имя этого мерзавца, и, хотя я должен буду унизиться до признания того, что моя дочь не лучше любой уличной шлюхи, я буду говорить с его отцом. Я намерен заставить его немедленно жениться на вас. Вам ясно, Лилли?

Она молча рассматривала носки своих башмаков, и он гневно сказал:

– По-видимому, не хватает лишь одного. Ваша мать сказала мне, что вы отказались назвать ей его имя. Но мне вы его назовете и выйдете замуж в течение недели, ясно?

Лилли по-прежнему не отрывала глаз от башмаков, не говоря ни слова. Она поклялась себе, что никогда не выйдет замуж за Роберта, никогда. Она ненавидела его. Он был зверем.

Отец с некоторой угрозой в голосе продолжал:

– Лилли, я даю вам одну минуту на то, чтобы вы назвали мне его имя. Если вы этого не сделаете, то соберете ваши вещи и немедленно покинете этот дом.

Лилли безнадежно искала хоть какой-то путь к спасению. Может быть, ей следует просто солгать, назвать имя кого-нибудь другого из сотни молодых людей, которые еще несколько недель назад так хотели на ней жениться? Но это ничего не давало, и она это понимала. Отец отправился бы к родителям названного ею человека, и они презрительно назвали бы ее лгуньей и потаскушкой, какой ее считали и в собственной семье. Нет. Должен быть какой-то другой выход, должен быть кто-то, по положению в обществе настолько ниже ее отца, чтобы ему и в голову не пришло выдать ее за него замуж. И вдруг ее озарило:

– Это был Финн О'Киффи.

Сил, подслушивающая весь этот разговор за дверью библиотеки, едва удержалась, чтобы подавить чуть не вырвавшийся крик.

– Как вы сказали? Кто это был, Лилли?

– Это был Финн. Финн О'Киффи. Грум.

– Боже мой! – Молино проревел так громко, что его было слышно даже на конюшне, и Сил в ужасе отскочила от двери. – Я убью его, – кричал отец, – убью этого грязного ублюдка…

Сил не стала ожидать продолжения. Она со всех ног бросилась по коридору, через обитую зеленым сукном дверь, через буфетную и кухню, выбежала черным ходом на улицу и устремилась на конюшню.

Из-за дождя на конном дворе было тихо, и лишь какой-то младший конюх занимался своим делом в конюшне. Сил вскочила на своего пони без седла и рванулась с места по булыжному двору, через арку, на дорогу к дому О'Киффи.

Дверь ей открыл Дэниел. Он удивленно смотрел на девочку. Ее мокрые рыжие локоны прилипли к щекам, глаза были полны ужаса, а лицо было пепельно-серым.

– Что случилось, Сил? – вскричал он. – Какое-то несчастье в Большом Доме?

Сил покачала головой. И принялась плакать.

– О, нет, нет. Лилли… – кричала она сквозь слезы. – У нее будет ребенок, и она сказала па, что это ребенок Финна, и теперь отец идет сюда, чтобы его убить. Ты должен бежать, Финн. Па хочет тебя убить. Он пошел за ружьем. Ты должен бежать прямо сейчас.

Страшная боль как кинжалом пронзила сердце Финна, оставив в нем незаживающую рану. Его восхитительная, красивая, безупречная Лилли предала его. Она солгала, обманула, связалась с одним из своих изысканных друзей, и теперь ему придется умереть из-за нее.

– Это неправда! – выкрикнул Финн, отталкивая брата и вцепившись в Сил, готовый убить ее за то, что она сказала. На самом деле ему хотелось убить Лилли. Хотелось задушить ее своими собственными руками. – Если бы это было так, – сказал он, отпуская Сил, – я с радостью принял бы наказание. Но это неправда, брат. Ребенок у Лилли будет не мой.

– О, Финн, пожалуйста, скорее уходи! – твердила Сил. – Па может оказаться здесь в любую минуту.

– Как могла Лилли так поступить со мной? – кричал Финн.

– Я не знаю, – беспомощно отвечала Сил. – Только поскорее беги отсюда!

– Спаси нас Бог! – воскликнул потрясенный Дэниел. – Девочка права. Мы должны бежать отсюда, Финн. Бежать за океан, ведь его светлость не откажется от мысли тебя разыскать.

Собрав кое-какие пожитки, они вышли из дома.

– Скажите своему отцу, что мы уехали, – сказал Дэниел Сил, и они с братом направились к лесу.

21

Лорд Молино не нашел Финна, но далеко за пределами поместья было известно, что он искал его с ружьем. Все знали, лорд Молино хотел убить своего конюха, и знали почему. Слух об этом распространился со скоростью света, и все в округе судачили о том, что Лилли Молино назвала Финна О'Киффи отцом своего будущего ребенка. Но никто в это не верил.

– Финн О'Киффи преклонялся перед этой девушкой, – говорили люди, протестуя против явной клеветы. – Он убил бы всякого, кто посмел бы к ней прикоснуться. Но при всем том Финн знал свое место. Никогда, никогда он не посягнул бы на дочь его светлости, как бы ее ни любил.

Лилли гневно осуждали в кабачках, где теперь постоянно болтался Пэдди О'Киффи. Он топил свое горе в виски. Однажды он исчез, а через несколько месяцев его тело было найдено на обочине Вестпойнтской дороги, за много миль от Арднаварнхи.

Лилли не поверила, когда отец отчужденным, ледяным голосом объявил ей, что она должна покинуть свой дом, чтобы никогда сюда не возвращаться.

– Вы поедете к тете Мэллос, в Корк-сити, – сказал он, стоя у окна спиной к дочери, не желая больше видеть ее прекрасного лживого лица. – Вас посадят на первый пароход, отплывающий в Бостон, а оттуда вы поедете к дальней родственнице, кузине, что живет в Новой Англии. Ваши вещи уже упаковывают. Вы возьмете все, что влезет в два чемодана, и пятьдесят фунтов денег. Ваша родственница приглядит за вами до родов. – Лорд Молино запнулся на последнем слове, затем помолчал и, взяв себя в руки, закончил: – После чего вам придется самой прокладывать себе дорогу в жизнь. Ясно одно, Лилли, – он повернулся и в последний раз посмотрел на нее, – в Арднаварнху вы никогда не вернетесь.

Лилли все еще не верила в это, даже когда увидела два наскоро собранных чемодана, ожидавшие ее в вестибюле. И даже когда мать с сестрой, рыдая, бросились в ноги к отцу, тщетно умоляя его отменить свое решение. Не верила, хотя все шторы на окнах уже были опущены, а зеркала завешены черным крепом, как в доме, погрузившемся в траур. Она не поверила печали и ужасу, исказившим лицо ее матери, ни умоляющим возгласам Сил, когда отец силой увел мать и запер в ее комнате, чтобы она не видела отъезда дочери.

Сам лорд Молино заперся в библиотеке. Наливая дрожавшей рукой виски, он слышал, как проскрипел гравий под колесами экипажа, навсегда увозившего от него любимую дочь, дитя его мечтаний, разбившую ему сердце. Он положил голову на руки и разрыдался, впервые за всю свою жизнь.

Уильям был в школе, и только Сил видела, как уезжала Лилли. Она вылезла из окна своей спальни и спряталась под деревом перед домом. Она, как безумная, помчалась вслед за каретой с громким криком: «Лилли!», умоляя кучера остановиться. Тот оглянулся, увидел ее, но остановиться не посмел, а лишь подхлестнул кнутом лошадей, и карета покатилась быстрее.

– Лилли! – кричала убитая горем Сил. – О, Лилли! Вернись, пожалуйста, вернись!

Но Лилли не могла ее услышать.

Люди со всей округи знали о решении его светлости и выстроились вдоль дороги, чтобы посмотреть на предательницу Лилли. Они знали ее и любили, но теперь их мрачные лица и холодные глаза выражали презрение.

«Все будет хорошо, – неуверенно твердила про себя Лилли. – Па с минуты на минуту догонит меня». Но карета уже доехала до поворота на большую дорогу, а отца все не было. Даже на таком расстоянии она слышала вой осиротевших догов. Лилли в отчаянии оглянулась, надеясь увидеть отца. Но Арднаварнха молчала в своем глубоком трауре. И ее любимый па не примчался верхом на лошади, чтобы вернуть свою «дорогую девочку».

И, откинув голову, Лилли завыла жутким, мучительным воем, похожим на вой прощавшихся с нею собак. Теперь она поняла, что это правда. Она изгнана из рая. Она никогда больше не вернется в Арднаварнху.

* * *

Я взглянула на своих юных друзей и увидела слезы в глазах Шэннон. Я знала, о чем она думала.

– Вы правильно ее жалеете, – заметила я. – Ее изнасиловал бессовестный человек, сексуальный авантюрист, хорошо знавший, что она совсем не такая, как привычные ему искушенные женщины. Она была несмышлёным ребенком, не понимавшим, что делает, пока не стало слишком поздно. Это изменило всю ее жизнь, и жизнерадостной юной девушки больше не стало.

Я глубоко вздохнула, испытывая ту же жалость, прогнала собак и поднялась на ноги, оправляя помявшуюся шифоновую юбку.

– Пора спать, дорогие мои, – заметила я. – Завтра, после обеда, я расскажу вам о том, что было дальше.

22

Вечером следующего дня я надела кокетливое платье от Диора, цвета голубого сапфира, едва доходившее до колен, со смелым декольте и пышными перьями на плечах, прикрывавшими мою костлявую грудь. В ушах у меня были громадные материнские сапфировые серьги, и я очень удивилась, когда Шэннон сказала, что если бы я их продала, то на вырученные деньги могла бы безбедно жить до конца своих дней. А еще она сказала, что у меня превосходный вкус, очень красивые ноги, а духи напоминают что-то очень знакомое.

– Это «Ор Блё», от Герлэна, дорогое дитя, – ответила я на ее вопрос. – Самые модные духи в мое время.

– Я чувствую себя такой простушкой рядом с вами, Моди, – пожаловалась Шэннон, – в своем черном платье.

– И в бриллиантовом колье Лилли, – добавила я. – Папа говорил, что это фамильная драгоценность и что я должна им очень дорожить.

– Разумеется, должны, дорогое дитя, – согласилась я, – ведь это ключ к тайне.

Я постаралась придать своему лицу таинственное выражение, и Эдвард улыбнулся мне, наполняя бокал шампанским.

– Знаю, знаю, – рассмеялся он, – но нам не скоро придется ее разгадать.

– О, дорогой, боюсь, что вы меня раскусили, как говорят ваши любимые американцы.

Я отпила шампанского и удовлетворенно вздохнула.

– Я больше не буду заставлять вас ждать. Как я уже говорила Шэннон, вы узнаете эту историю и все самые тайные ее стороны. Хотя я, по правде говоря, не слишком-то понимаю, дорогая моя девочка, как это поможет вам найти того, кто убил вашего отца. Но мне кажется, что истина всегда кроется на дне, и вам придется потрудиться, прежде чем вы до нее докопаетесь. Итак, после обеда мы продолжим разговор о Лилли и далеком прошлом.

Бриджид, круглая и опрятная, в черном платье, белых гольфах и маленьких туфельках на высоких каблуках, залилась краской, когда Эдвард поднял тост в ее честь.

– За Бриджид, лучшую повариху по эту сторону Атлантики. За королеву кухни, без которой Арднаварнха не была бы Арднаварнхой.

– Что верно, то верно, – согласилась я. – За мою дорогую Бриджид, без которой я никогда не стала бы такой глупой старухой, какой вы меня видите.

– За это я выпить могу, – усмехнувшись, проговорила она и одним глотком осушила бокал.

– Подбросьте еще одно полено в камин, Эдвард, мой мальчик, а вы, Шэннон, поставьте на граммофон пластинку. Я только что намешала еды для собачек, и теперь надо нам самим приготовиться к появлению лосося домашнего копчения, а потом и омаров…

– А на десерт – Лилли, – закончил за меня фразу Эдвард, и я рассмеялась.

Шэннон порылась в стопке запыленных пластинок на семьдесят восемь оборотов в минуту. Одну из них она поставила на старинный граммофон, и по освещенной лампами комнате поплыли звуки скрипичного концерта Брамса. Шэннон вдруг погрустнела. Подошедший Эдди взял ее руку и сочувственно пожал.

– О чем вы думаете? – спросил он.

– О том, как отец был бы рад видеть вас обоих, – отвечала она. – И как бы мне хотелось, чтобы он увидел Арднаварнху.

– О, ваш отец знал Арднаварнху, – выпалила я, не подумав, что это сообщение могло потрясти ее. – В свое время я расскажу вам об этом.

Я с тревогой смотрела на ее красивое, бледное лицо. Может быть, я была просто старой дурой, сказав ей, что Боб Киффи бывал в Арднаварнхе. Но я решила, что будет лучше сказать ей об этом. Я добавила, что встречалась с ним здесь, правда всего один раз, и что он был прекрасным человеком. От него веяло прямотой и силой. И именно поэтому я согласна с Шэннон, что Киффи был кем-то убит.

– Такие люди, как он, принимают жизнь независимо от того, что она им приносит, – твердо сказала я. – Я думаю, все в этой комнате считают, что ваш отец себя не убивал. И, разумеется, – заключила я, взглянув на Эдварда, – надеюсь, мы узнаем, кто это сделал.

После обеда мы, как обычно, коротали время в гостиной. Эдди помешал горевшие в камине поленья, и огонь разгорелся с новой силой. Я расположилась на своем любимом диване. Собаки удобно растянулись рядом со мной. Поставив ноги с костлявыми лодыжками на обитый ковровым материалом стул, я обратилась к следующему сюжету своего рассказа.

* * *

Лилли лежала на узкой койке в маленькой душной каюте с единственным иллюминатором в латунной оправе. Одряхлевшее судно вышло из Кобха и с шумом раздвигало зеленые волны пользовавшегося дурной славой Ирландского моря. А на следующий день его уже в полную силу трепали ветры Атлантического океана. Лилли так плохо себя чувствовала, что была не в силах даже подумать о том, чем это могло для нее кончиться; но через пару дней она как-то приспособилась к ритму постоянной качки.

Погруженная в свои мысли, Лилли не замечала многочисленных несчастных ирландских эмигрантов, которыми, как скотом, был набит трюм парохода. Они спешили в новый мир, мечтая о богатстве и успехе. И уж совсем не могла она знать, что в горячих железных недрах судна, в огнедышащие зияющие пасти топок паровых котлов огромными лопатами бросали уголь Финн и Дэниел О'Киффи, оплачивавшие своим трудом проезд в Америку. Полуголые, обливавшиеся грязным от угольной пыли потом, они то кляли судьбу, то молили о благополучном прибытии.

Других пассажиров на пароходе было мало, и поскольку Лилли большую часть времени проводила в своей каюте и ни с кем не разговаривала, она сразу стала предметом всяческих толков на судне. По палубам ходил слух о какой-то таинственной юной аристократке, державшейся в стороне от остальных пассажиров даже за обедом. Слух этот просочился в помещения для четвертого класса, где копошившиеся в грязи люди, получавшие на обед лишь червивый корабельный бисквит да прогорклую овсяную кашу, осуждали ее за титул и роскошь, в которой жила ее богатая семья. В конце концов рассказы о таинственной аристократке дошли и до машинного отделения. Ошеломленный Дэниел узнал в ней прекрасную Лилли Молино.

Он ничего не сказал об этом брату, но, оставшись как-то один в машинном отделении, в ярости проговорил: «Проклятие! Она преследует нас! И будет охотиться за нами всю жизнь!» В памяти Дэниела всплыл образ Лилли: ее обольстительная улыбка, сапфировые глаза, сверкавшие ярче, чем драгоценные камни, изящный изгиб стройной юной шеи, долгие, горячие взгляды, которые она задерживала на его брате. По правде говоря, он и сам не оставался к ним равнодушным.

Однако Дэниел знал, что ребенок, которого она носила, не был ребенком его брата. Бросая лопату за лопатой в прожорливую топку, он недоумевал, как Лилли оказалась именно на этом пароходе, словно это был какой-то перст судьбы. Он следил за тем, чтобы до Финна не долетели слухи о Лилли. Это было нетрудно, потому что Финн уже не был прежним компанейским, словоохотливым парнем и сторонился кочегаров и матросов.

Пароход двигался медленно, день за днем проходили в тяжелой и грязной работе, перемежавшейся мучительным сном без сновидений.

Они были в сорока милях от Нантакета, когда разразился сильный шторм. Лилли смотрела в иллюминатор на вздымавшиеся серые волны. Крошечная в сравнении с ними «Хайберния» содрогалась и трепетала под их ударами, балки скрипели, готовые лопнуть. Судно падало в бездну между двумя волнами, а потом неистовый порыв ветра поднимал его на новую стену-волну. Внезапно в проходы ворвались потоки ледяной воды, затопляя судно. Лилли, как загипнотизированная, не отрывала глаз от проникавшей в каюту из-под двери воды. Она решила, что судно тонет, и стала молиться.

Ветер неожиданно стих, и Лилли услышала доносившиеся из трюма жуткие крики эмигрантов. В ужасе она поняла, что они были там заперты. Если бы «Хайберния» затонула, у них не было бы никакой возможности спастись, и они утонули бы вместе с судном.

Подобрав промокшую юбку, Лилли взбежала по лестнице в рубку. Капитан удивленно посмотрел на нее.

– У вас в трюме заперты женщины и дети, – закричала Лилли. – Если нам суждено утонуть, вы обязаны выпустить их!

– Господи, – заговорил капитан низким голосом, – неужели мне еще недостаточно забот, чтобы какая-то праздная дама устраивала истерику в рубке во время шторма?

Он еще раз взглянул на нее, затем немного смягчился, увидев, как она молода.

– Если я сейчас их выпущу, они устроят панику и, возможно, многие погибнут. Разумеется, если я почувствую, что им угрожает опасность, они будут так же свободны, как и мы, чтобы достойно встретиться с Господом. Я командую судном уже много лет, – жестко добавил он, – и ни разу не потерял ни одного человека.

Лилли поняла, что он был прав, и робко извинилась. Капитан рассмеялся.

– Вы храбрая девушка, мисс, и мне это нравится. Я скажу вам правду. Если шторм продлится еще час, мы разобьемся о скалы и погибнем. Если же нам повезет, мы войдем в Нантакетский пролив. Так что все в руках Божиих, а не моих. Вы можете оставаться здесь, – любезно предложил он, зная, что она путешествовала одна, – если вас устраивает моя компания.

Лилли примостилась в углу, обвила руками колени и больше ни о чем не спрашивала. Небо опять почернело, поднялся ветер, и хлынул дождь. Судно содрогалось от ударов гигантских волн.

Внизу, в машинном отделении, перед топками, в которых постепенно замирал огонь, собрались механики и кочегары.

– Теперь мы во власти шторма, – сказал главный механик, зажигая сигарету. – Послушайте-ка этих ирландских выродков, воющих в трюме.

– Они не выродки, – резко возразил ему Финн. – У них есть матери и отцы, как и у вас.

– Успокойся, – примирительным тоном проговорил механик. – Я забыл, что ты сам ирландец. Должен тебе сказать, что я с удовольствием бы выпил бутылку прекрасного ирландского виски, если бы мы раздобыли ее в трюме, для успокоения нервов. Говорят, что один из ящиков разбился. Мы могли бы прихватить одну-другую бутылку, прежде чем пойдем на дно.

И механик отправился на поиски спиртного. Вскоре он вернулся с четырьмя бутылками ирландского виски.

– Тяпните-ка этого, – фыркнул он, раздавая бутылки. – Гарантирую, что вы почувствуете себя новыми людьми.

Они присели на корточки на полу, перед едва горевшими топками, потягивая виски. Скоро к ним присоединились и остальные. Когда виски кончилось, послали за новыми бутылками. Собравшиеся поговорили о капитане, согласились на том, что он хороший парень и что если кто-то и мог бы их спасти, то только он.

– Если не случится чуда, – заплетающимся языком проговорил Финн.

– Если случится чудо, то первыми судно оставят пассажиры, – прорычал захмелевший механик. – А самой первой – любимица капитана. Говорят, она леди, я никогда раньше не видел такой красивой леди, как эта.

– Леди! – задумчиво сказал Финн. – Должен вам сказать, ребята, что леди – это вовсе не то, за что они себя выдают. Они думают совсем иначе, чем мы с вами.

– И, слава Богу, выглядят совсем не так, как мы с тобой, – смеясь, заметил кто-то.

– Нет. Эта – настоящая леди, высшего класса, – с пьяной настойчивостью вмешался механик.

Сквозь туман от виски эти слова пронзили мозг Дэниела. Волосы у него на затылке зашевелились в предчувствии опасности.

– Черт побери, я пойду наверх, посмотрю, что там творится, – проговорил Финн. – Если уж погибать, то не в этой угольной яме среди драчливых пьяниц.

Подтянув грязные штаны, он вышел из котельной и, покачиваясь от выпитого вина, стал подниматься по металлической винтовой лестнице, направляясь дальше по галереям к железной двери, что вела на грузовую палубу. Встревоженный Дэниел устремился за ним.

– Не ходи наверх, Финн, это запрещено, – сказал он.

В этот момент судно снова страшно сотряслось от удара волны. Последовал ужасный скрежет и треск, после чего наступила тишина.

Шли часы, а «Хайберния» все еще держалась на поверхности. Ночь, которую все считали последней в своей жизни, благополучно миновала, а с нею утих и шторм.

Спустя два часа они дрейфовали уже при полном штиле. Капитан взглянул на устало съежившуюся в углу рубки Лилли.

– Когда туман поднимется, – ободряюще проговорил он, – мы пустим сигнальные ракеты. Их заметят и пришлют за нами лодки. Можете не сомневаться, вы отправитесь на берег первой.

Лилли устало побрела по коридору в свою каюту, улеглась на мокрую койку и стала думать о том, что с нею будет дальше.

После окончания шторма внизу, в машинном отделении, собравшиеся обсуждали, кто первым будет выходить на берег.

– Не суетитесь, – брюзгливым голосом говорил механик. – Все равно самой первой будет, разумеется, любимица капитана, юная леди, мисс Лилли.

– Мисс Лилли? – переспросил Финн, вскинув голову.

– Не слушай его, – в отчаянии схватил брата за руку Дэниел и потянул его к выходу. – Он здорово напился и несет всякую чушь.

– Мисс Лилли Молино, – повторил механик, повысив голос, – дочка лорда, уж никак не меньше.

Финн повернулся к Дэниелу, глаза его сверкали лихорадочным блеском.

– Ты знал? Ты знал, что Лилли на этом пароходе?

– Я узнал об этом только сейчас, как и ты, – солгал Дэниел. – Простое совпадение, Финн. У Лилли больше нет ничего общего с нами. Забудь об этом.

Финн оттолкнул брата и рванулся к лестнице.

– Ты куда? – крикнул Дэн, хватая его за руку.

– Куда? Разумеется, я иду убить ее.

Он вырвался из рук брата, взвился по винтовой лестнице, промчался по галереям и выскочил из дверей раньше, чем Дэн успел опомниться.

Лилли стояла перед раскрытым чемоданом. Пятьдесят фунтов стерлингов, которые ей дал отец, лежали сверху. Она застегивала на шее бриллиантовое колье. Дверь в каюту внезапно распахнулась, сильно ударившись об стену, и перед ее глазами вырос черный от угольной пыли дикарь. Но эти глаза она узнала бы где угодно.

– Финн? – прошептала она. – Слава Богу! Ты явился спасти меня!

– Вас – спасти? Вас, маленькую лживую шлюху! Я пришел вовсе не спасать вас.

Черными руками он вцепился ей в горло.

– Вы погубили меня, Лилли Молино, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Вы опозорились сами, как уличная девка. Видит Бог, я пришел убить вас за это. Как вы могли, проклятая шлюха? Как вы могли…

В этот момент в каюту ворвался Дэниел.

– Ты, тупой ублюдок, – ревел он, – ты хочешь из-за нее стать еще и убийцей?

Он оттолкнул его от Лилли, и она с хрипом упала на край койки.

– Нам лучше поскорее убраться отсюда, мальчик, пока нас не заковали в кандалы! – кричал Дэн, стараясь увести брата. – Ради Бога, Финн, приди в себя, одумайся.

Финн освободился из рук брата и продолжал стоять над Лилли с угрожающим видом.

– Я хотел вас убить, – зловещим голосом выговорил он. – Но вы будете жить, чтобы всю жизнь жалеть о том, что вы со мной сделали, Лилли. Клянусь Богом, вы будете жалеть об этом. – Он протянул руку и сорвал с ее шеи бриллианты. – Я беру это в счет платы за то, что вы сделали.

Потом собрал золотые монеты, лежавшие поверх одежды в раскрытом чемодане.

– И эти деньги тоже. Я еще вернусь, Лилли, я вам это обещаю. В один прекрасный день я вернусь за всем остальным, что по праву принадлежит мне.

С этими словами Финн выбежал из каюты.

Тревоги капитана оправдались: судно увязло в песчаной отмели посреди объятого мертвым штилем моря. Мачты были сломаны, в середине корпуса зияла пробоина. Крен достигал двадцати градусов, и через пробоину непрерывно поступала вода. Судно спасти было невозможно, единственное, что им оставалось – откачивать воду.

Туман так и не поднялся, и капитан понимал, что если он и пустит свои ракеты, то вряд ли их заметят в такую погоду. Он подумал о двухстах двадцати эмигрантах в чреве судна, о пассажирах и команде. Он отвечал за их безопасность и понимал, что ждать больше невозможно. Он должен был рискнуть и пустить ракеты. И если на этот сигнал SOS ответа не будет, ему придется посадить в четыре спасательные шлюпки столько людей, сколько в них поместится, и отправить их вперед, к скалистому берегу, моля Бога о спасении.

Первая ракета окрасила небо в розовый цвет, и капитан долго вглядывался в туман в ожидании ответного сигнала. Не дождавшись его, он пустил другую ракету, потом следующую, но ответа так и не было. Он приказал спустить на воду шлюпки.

Лилли поднялась за остальными пассажирами на палубу. Ее одежда промокла, но она едва это замечала. Она потеряла всех, кого любила, даже Финна. Теперь ее не пугала даже смерть. Она посторонилась, уступая дорогу другим. Она отказалась от борьбы. Один Бог теперь мог решить, жить ей или умереть.

Лилли, устремилась за матросами, бежавшими по лестницам на нижние палубы. Они грубо подталкивали несчастных ирландских эмигрантов.

– Приготовьтесь прыгать! – услышала крик Лилли.

За бортом на волнах качались шлюпки.

Первая шлюпка быстро наполнилась женщинами и детьми, четверо сильных мужчин взялись за весла, и она скрылась в тумане.

– Молитесь за них, – сказал молодой ирландец, помогавший спускать в шлюпку людей, – они нуждаются в этом.

Рядом с ним была его жена, а за ее юбку с плачем цеплялись испуганные дети.

Неожиданно судно резко накренилось. Лилли в ужасе вцепилась в перила, не отрывая глаз от последней шлюпки. Она была уже почти полна. Лилли взглянула на молодого человека, помогавшего людям спускаться в шлюпки. Он стоял рядом с нею, с отчаянием глядя на жену и детей, уже сидевших в утлом суденышке, а они в паническом ужасе не отрывали глаз от него. Оставалось всего одно место, для Лилли. Она посмотрела на жену молодого человека и представила себе ее вдовой, с шестью детьми, которых нужно было кормить.

– Ваше место в лодке, вместе с семьей! – крикнула ему Лилли.

Молодой человек с тоской посмотрел на жену, а потом на Лилли.

– Клянусь честью, я не могу оставить вас здесь, мисс, – тихо проговорил он.

– У вас нет выбора, – ответила Лилли. – Я остаюсь.

Капитан понял, что она приняла твердое решение. Он устало вперил глаза в туман. И в этот момент, как звезда, вспыхнула зеленая ракета. Наконец-то пришла помощь. Он приказал мужчине прыгнуть в шлюпку.

– Благослови вас Бог, мисс! Мы вас никогда не забудем! – крикнул Лилли молодой человек. Его полные отчаяния глаза на мгновение встретились с ее глазами.

Внезапно «Хайберния» сильно завибрировала, содрогаясь всем корпусом, балки перекрытий стали с треском расщепляться, и судно медленно пошло ко дну. Лилли услышала предупреждающий крик капитана, но потом ее сбило с ног волной, и она оказалась за бортом. Над головой Лилли сомкнулась ледяная вода.

23

Нэд Шеридан был в первой лодке, посланной для спасения людей с тонущего судна «Хайберния». В неверном свете китобойных фонарей, укрепленных высоко над носом, им было видно, как «Хайберния» вдруг сильно накренилась и остававшиеся на палубе люди попадали в воду. Нэд обмотал себя канатом и прыгнул в ледяную воду. Лилли всплыла к поверхности недалеко от Нэда, но тут же опять погрузилась, накрытая очередной волной. Он схватил ее, когда она вынырнула снова, и другой спасатель помог ему положить ее бездыханное тело в лодку. В тревоге посматривая на Лилли, они уложили ее на планшир.

– Совсем молодая девушка, – качая головой, говорили они, думая, что она уже мертва. Но когда Нэд повернул ее лицом вниз, чтобы освободить ее легкие от воды, она стала кашлять.

Женщин и детей, а также больных и стариков разместили в домах горожан, мужчин же в Пантеон-Холле или в гостинице общества трезвости, выдали всем сухую одежду, одеяла и обеспечили горячей пищей.

Нэд нес завернутую в одеяло Лилли в свой дом на Мейн-стрит. За ним следовала молодая женщина-ирландка с ребенком на руках, а шестеро других детей ехали в тележке, которую толкал перед собой какой-то крепкий парень. Женщина громко причитала, переживая разлуку с мужем, а дети дружно ей подвывали.

У дверей дома их поджидала Элис Шеридан. Это была невысокая, стройная, бледнолицая женщина, скромно одетая в квакерском стиле. Увидев приближавшихся, она кликнула своих дочерей, семнадцатилетнюю Абигейл и десятилетнюю Бетси, и велела им достать из сундуков побольше одеял. На Лилли она обратила внимание лишь после того, как Нэд положил свою завернутую в одеяло ношу на обшитый тесьмой ковер.

Мокрые длинные волосы Лилли прилипли к спине. Лицо и руки ее были синими от холода, а на белом горле виднелись странные синяки. Нэд посмотрел на ее тонкую, костлявую фигуру, на темные прямые брови и длинные загнутые кверху ресницы, темными полумесяцами касавшиеся щек. Он отметил ее красоту, смертельную бледность и полную неподвижность, убедившую его в том, что все усилия были напрасны.

– Да она еще совсем девочка! – воскликнула его мать, и из глаз ее хлынули слезы.

– Эта леди уступила место в лодке моему мужу. Она спасла ему жизнь! – вскричала молодая мать, узнав Лилли. – И пожертвовала своей собственной…

Она снова принялась плакать, ей вторил громкий плач ее малышей.

– Хватит плакать, – твердо сказала Элис Шеридан. – Девочка вовсе не умерла, но если бы это и случилось, никто в этом не был бы виноват. Кораблекрушение есть кораблекрушение.

Пока ее старшая дочь Абигейл купала пронзительно кричавших детей в ванне с горячей водой, Нэд побежал за доктором. Врач пришел быстро. Он пощупал пульс Лилли, послушал сердце, покачал головой, взглянув на синяки на шее, и сказал, что у нее шок и переохлаждение и что к вечеру можно ожидать сильной лихорадки. Нэда отправили спать в мансарду, а Лилли уложили в его постель, обложив грелками, и разожгли сильный огонь в камине. Элис осталась дежурить около Лилли.

Рано утром Нэд заглянул в комнату Лилли. Его мать дремала на стуле у камина. Он тихо подошел к кровати и посмотрел на спавшую красавицу. Под его взглядом ее отяжелевшие веки дрогнули, глаза открылись, и она спокойно посмотрела на него.

Глаза блестели от жара и казались еще более голубыми. Она была так молода, так очаровательна и так слаба, что сердце Нэда сжалось от сострадания и любви. Он хотел обнять ее и сказать, что ничего плохого с ней больше не случится, что он всегда будет заботиться о ней и нежно любить. Но ее глаза опять закрылись, и она снова погрузилась в забытье.

Нэд вернулся в тот вечер домой с двумя чемоданами Лилли и интригующей информацией, что она была мисс Лилли Молино, семнадцатилетней дочерью лорда Молино, отправлявшейся навестить свою родственницу в Новой Англии.

Обе сестры Нэда переглянулись, не сдержав удивления.

– Благородная леди! – воскликнули они, потрясенные этим известием. До этого в Нантакете не бывало знатных и богатых персон.

Как и их брат, обе сестры были голубоглазыми блондинками. Милые и скромные, погруженные в домашнее хозяйство, они были привержены простым жизненным ценностям: любви к Богу и любви к ближнему. Сочувствие, любовь и готовность отдать себя людям – это были принципы, исповедовавшиеся их родителями, естественно, ставшие их собственными. Правда, это не помешало им с благоговейным любопытством посмотреть на чемоданы Лилли.

Лихорадка у Лилли все усиливалась, температура то падала, то подскакивала вверх, ее то и дело охватывала дрожь. Бетси и Абигейл по очереди сидели у ее постели с матерью. Нэд был вынужден вернуться в Бостон, хотя ему очень этого не хотелось.

Нэду было двадцать три года, он был худощав, молод и очень хорош собой. Его густые, соломенного цвета волосы падали на светло-голубые глаза. Сильные скулы были чисто выбриты, и под одеждой играли мускулы.

Окончив школу, он работал барменом в одном из бостонских баров. Он мечтал о театре и хотел заработать деньги, чтобы поехать в Нью-Йорк. У Нэда была заветная цель – Бродвей.

И вот в один прекрасный вечер в баре появился Джекоб де Лоури. Он был завернут в широкий черный плащ, под которым виднелись переливавшаяся шелковая рубашка, перламутрово-серый шелковый галстук и изящный черный жилет. Он постучал по конторке серебряным набалдашником своей малакской трости и звонким голосом потребовал бренди.

Лицо Нэда засветилось. Он понял, что, судя по голосу и манере одеваться, это был настоящий актер. Он подал незнакомцу бренди и уважительно осведомился, кто он такой.

Это был вопрос, ненавистный де Лоури. Он глянул на Нэда и сердито нахмурил густые черные брови.

– Юноша, – холодно откликнулся он, – вам не следует спрашивать, кто я такой.

Нэд смиренно извинился и объяснил, что он только что окончил колледж и хочет стать актером.

– Таким же знаменитым, как и вы, – добавил он.

Де Лоури с интересом оглядел юного бармена. То, что он увидел, ему понравилось: с такими внешними данными можно добиться успеха. Юноша был доверчив, не искушен в жизни и вполне подходил де Лоури. Он немедленно предложил ему работу.

– Разумеется, мальчик, заработка почти не будет, – прогудел он, – но я предлагаю вам бесценную возможность научиться актерскому мастерству у мастера.

Это было осуществлением всех надежд Нэда. Он в тот же вечер бросил свою работу и вступил в труппу «Знаменитых странствующих актеров Лоури». Наконец-то он стал актером.

Труппа играла в холодных, кишевших блохами залах захолустных городишек, и Джекоб де Лоури, чье настоящее имя было Джекоб Лич, писал большинство пьес сам, с бескорыстной помощью своей жены, пышной блондинки Саши Орловой. Писали они главным образом мелодрамы и подбирали костюмы так, чтобы скрыть возраст де Лоури. Вышибавшие слезу романтические сцены сопровождались демонстрацией пышной груди Саши. Ее экстравагантные костюмы открывали зрителям чуть больше того, что позволялось приличием, в результате чего ей удавалось держать зал в напряжении.

Членов труппы де Лоури не раз арестовывали по обвинению в непристойностях, но им всегда удавалось вовремя ускользнуть из городка и больше никогда там не появляться. Если же это им не удавалось, Саше приходилось пускать в ход свои чары и убеждать обвинителей в том, что во всем виноваты сами зрители с их слишком пылким воображением.

Нэд чувствовал себя на седьмом небе от одной близости к сцене, но его смущал цинизм коллег-актеров. В особенности Жанетт Фойл, чьи увядшие прелести давно не соответствовали амплуа инженю, в котором актриса явно задержалась. Она немедленно уложила Нэда к себе в постель и за несколько недель довела до состояния изнеможения. Он почувствовал большое облегчение, когда Жанетт нашла себе нового любовника. Теперь Нэд мог снова посвятить все свое время освоению актерского ремесла. С тех пор он строго следовал совету своего друга, актера Харрисона Роббинса, не иметь любовных связей с актрисами труппы.

– Старина, отвергнутая женщина превращается в демона, – многозначительно предупредил его Харрисон.

А уж Харрисон-то знал жизнь. Это был тридцатидвухлетний мужчина с черными усами, кумир женщин. Игрок по призванию, он был алкоголиком, правда, не совсем пропащим, плохим актером и вполне компанейским парнем.

Нэд рассказал приятелю о Лилли.

– Она самая красивая из всех девушек, которых мне доводилось видеть, – говорил он, сидя с хмурым видом за выщербленным столом закусочной в Ворчестере, в штате Массачусетс. – Возможно ли, чтобы девушка такой изумительной, прямо небесной красоты вдруг умерла, Харри?

Харри покачал головой.

– Забудь ее, Нэд, мой тебе совет. Это не сулит тебе ничего, кроме неприятностей.

– Я не могу ее забыть.

Нэд вспомнил сапфировые глаза Лилли, изгиб ее губ, то ощущение, которое он пережил, пока нес ее на руках к себе домой.

– Я должен ехать к ней, – заявил он, слезая с высокого табурета.

Харрисон удержал его за руку.

– Э нет, ты не должен этого делать, – проговорил он, усаживая его обратно. – У тебя вечером представление, приятель, и ты обязан остаться с нами. Ты не можешь все бросить только потому, что совершенно чужая девчонка, вытащенная тобою из воды, лежит в лихорадке. Да и ей вовсе не нужно, чтобы около ее постели торчал какой-то деревенский парень. Запомни, женщины не любят, когда их видят больными. Повремени, пока она не поправится и не засияет всей своей красой.

Нэд Шеридан не был новичком в любви. Хотя ему было всего двадцать три года, в его жизни уже было несколько женщин. И некоторых из них он любил. Но ни разу в своей жизни он не чувствовал такой переполняющей сердце страстной любви и понимал, что это чувство никогда не повторится.

В доме на Мейн-стрит царила тишина. Луч январского солнца падал на зеленое с белым одеяло, простеганное еще бабушкой Элис Шеридан сто лет назад. Лилли открыла глаза. Глядя на темно-голубое зимнее небо за сверкавшими чистотой окнами, она никак не могла понять, где находится.

Лилли взглянула на полотняную ночную рубашку, которая была на ней, на свои руки, бессильно лежавшие поверх покрывала, и подумала, уж не послал ли ее дорогой па, в конце концов, в школу. Но, увидев в углу свои чемоданы со следами морской соли, она вспомнила последние события.

Все, что оставалось от ее прошлого, лежало теперь в этих чемоданах. За исключением одного. Ребенка. Она провела руками по не вызывавшей сомнений округлости своего живота, чувствуя его там, словно какого-то паразита, высасывающего из нее жизнь, понимая, что никогда не сможет взглянуть ему в лицо.

– И надо было умереть! – полным страдания голосом выкрикнула она в пустоту комнаты. – Мне следовало умереть за свои грехи.

По лестнице быстро поднялась Элис Шеридан. Она присела на край кровати и обхватила Лилли руками.

– Все хорошо, – говорила она, поглаживая Лилли по спине, как, бывало, утешала своих детей, когда те капризничали. – Теперь вы в безопасности, и я обещаю вам, что все будет хорошо. Мы будем заботиться о вас. Вы можете жить у нас, сколько захотите. Будете для меня как одна из моих дочерей.

Лилли горестно покачала головой.

– Нет, – вновь принялась она плакать, – нет… когда вы узнаете, какая я порочная, вы тоже от меня откажетесь. Вы выкинете меня на улицу точно так же, как это сделала моя собственная семья.

– Дорогое дитя! – потрясенная, воскликнула миссис Шеридан. – Да никуда я вас не выкину. К тому же вы слишком молоды, чтобы успеть стать слишком порочной.

Лилли молча смотрела на Элис. Перед нею была стройная женщина с гладким лицом, просто одетая, с огрубевшими от работы руками. Карие глаза Элис Шеридан были полны доброты.

Она взбила подушку и уложила Лилли обратно в постель.

А та не сомкнула глаз всю ночь. Единственное, что знали о ней Шериданы, было ее имя да то, что она направлялась к родственнице в Новую Англию. Она могла придумать любую историю, и они поверили бы ей. Лилли до утра изобретала версию своего прошлого, выслушав которую Шериданы не прогнали бы ее из своего такого покойного маленького рая.

Когда наутро миссис Шеридан вошла в ее комнату с завтраком на подносе, Лилли смиренно проговорила:

– Я не могу заплатить вам за всю вашу доброту и должна объяснить почему.

Миссис Шеридан села, как обычно, на край кровати, готовая услышать объяснение своей гостьи.

– Видите ли, миссис Шеридан, я рано вышла замуж. Мне было всего семнадцать. Он был солдатом королевской армии, ненамного старше меня, красивым, добрым и нежным.

Она поколебалась, всем своим видом показывая, что ей было больно даже говорить о нем, и печально продолжала:

– Мы очень любили друг друга, но мой отец имел высокий титул, был богат, владел крупными имениями и большими домами, а у моего молодого капитана за душой не было ни гроша. Отец заявил, что не даст разрешения на такой неравный брак. Но, миссис Шеридан, для любви нет преград. Теперь я знаю, что поступила неправильно, я уехала из дому и вышла замуж. Теперь я знаю, что поступила неправильно, но мы были так счастливы… И когда однажды я поняла… когда я поняла, что у меня будет ребенок, я решила, что моя семья обрадуется этому так же, как и мы, и снова примет нас в свое лоно. Но когда месяцем позже мой молодой муж погиб, став жертвой несчастного случая, они даже не пришли на его похороны.

Она жалостно взглянула на Элис Шеридан.

– Они наотрез отказались от меня и от моего ребенка. После мужа у меня ничего не осталось, всего лишь небольшая сумма денег да вот эти два чемодана с одеждой. И нет у меня в Новой Англии никакой родственницы. Это все моя выдумка. Вот почему я и плыла одна, без компаньонки, на этом дряхлом грузовом пароходе. Я направлялась в Америку, как и прочие ирландские эмигранты, надеясь найти лучшую жизнь в новом мире.

Лилли подняла голову.

– Если бы не ребенок, муж вышел бы в отставку. Но продолжение службы обеспечивало большее жалованье, он собирался ехать за границу. В этой поездке его и убили. И, как видите, все из-за ребенка. Из-за него погиб мой муж. Я не хочу этого ребенка, которого ношу, – с горячностью воскликнула она. – Скорее умру, чем хоть раз взгляну на него!

И хотя все, что она рассказала, было ложью, о ребенке она говорила искренне. Она не желала видеть ребенка, чей отец разрушил ее беспечную жизнь.

Потрясенная Элис покачала головой. Затем заговорила, пытаясь успокоить Лилли:

– Помните одно, дорогая, рождение каждого ребенка – это чудо, и вместе с ним рождается любовь к нему.

Она обняла Лилли, тут же опустившую голову ей на плечо. В первый раз с того дня, как ее отправили из дому, она ощутила тепло прикосновения человека, искреннее расположение к себе, и с облегчением разрыдалась. Если уж ей не было суждено умереть, то пусть ребенок найдет себе счастливый дом у Шериданов. И она наконец-то станет свободной от Роберта Хатауэя.

Но внезапно сердце Лилли сжалось – она вспомнила о Финне и Дэниеле. И хотя она знала, что при кораблекрушении утонули только женщины и дети, что уцелевшие благополучно отправились в Бостон, воображение рисовало ей Финна, погружающегося в пучину океана с широко раскрытыми мертвыми зелеными глазами. Но она знала, что Финн плавал, как тюлень. И был полон сил. Они с Дэниелом постоянно уходили в бухту в любую погоду, чтобы поймать рыбы на ужин, и лодка опрокидывалась так часто, что он даже не помнил, сколько раз ему приходилось выплывать. Он просто не мог погибнуть, ее друг, ее красивый, отчаянный Финн.

24

Я устала, и поскольку всем персонажам моего повествования предстояло начать новую жизнь в новом мире, я подумала, что на этом нужно прервать рассказ о Лилли. У меня уже много лет не было молодых собеседников и энергия этих молодых людей меня поражала. Они разговаривали ночи напролет, урывая для сна час или два, носились верхом на лошади по окрестностям, совсем как Финн с Лилли. Правда, Эдди плохо держался в седле.

Мне казалось, что Шэннон и Эдди полюбили друг друга. Но как могла прийти мне в голову такая мысль, спрашиваю я вас? Наверное, это было плодом моего воображения.

Спала я плохо и утром, встав с постели, почувствовала слабость и головокружение.

Я позвонила в колокольчик, лежавший у кровати, и через несколько минут услышала торопливые шаги Бриджид. Ее веллингтоновские башмаки с характерным звуком шлепали по полу, и я всегда знала, что шла она, а не кто-то другой.

– Вы слишком увлекаетесь, – сказала, глядя на меня, Бриджид, и я смиренно опустилась на подушку, почувствовав себя маленьким ребенком. – Слишком много вечерних разговоров, и слишком поздно ложитесь спать. Когда вы, наконец, поймете, что вы старая женщина и не следует забывать о своем возрасте?

Несколько лет назад я нащупала в груди опухоль, и доктор сказал, что ее придется удалить. Я пришла домой, разделась и долго смотрела в зеркало на эти два круглых полушария – гордость всякой женщины, символ женственности, потенциальный источник питания для детей. Но сейчас, глядя на себя в зеркало, я почувствовала жалость к самой себе.

Я побежала на кухню к Бриджид. По моему лицу она поняла, что подтвердилось самое худшее, и мы в слезах обняли друг друга. «Вы должны быть сильной, Моди», – сказала она мне, назвав меня просто по имени Моди, что бывало редко. Мы никогда не допускали открытых проявлений симпатии друг к другу. Я сказала ей о том, что опухоль предстоит вырезать.

– У вас сильное сердце, мадам. Все обойдется, – твердо сказала она. И добавила: – А другого выхода нет?

– Облучение и химиотерапия, – отвечала я. – Но тогда у меня выпадут волосы и не будет сил ездить верхом на лошади.

Бриджид подумала.

– Нет, только не нож, – все, что она сказала.

И я выбрала химию. Когда мне сказали, что я пошла на поправку, я отправилась прямо в Дублин и купила себе кучу шелкового белья, весьма удивив продавщиц в магазине «Браун Томас».

Но вернемся к тому дождливому утру. Бриджид запретила мне вставать с постели, и я проспала весь день, но не отказалась от вечерней встречи со своими слушателями. Я надела пеньюар из розового атласа – он очень шел к моим ярко-рыжим волосам – и накинула на плечи старый палантин из горностая. Смелый мазок розовой губной помады, несколько капель духов– и я готова. Когда мои молодые слушатели вошли ко мне в комнату, я выглядела так, словно отправлялась в ночной клуб.

По моему распоряжению, они пообедали вдвоем, при свете свечей. Эта интимная обстановка должна была разжечь искру любви между молодыми людьми, во всяком случае, я надеялась на это. Их смутило то, что я была в постели, и я заметила, что, подходя ко мне, они держались за руки. «Ага!» – подумала я, но ничего не сказала. Поддразнивание не приносит ничего хорошего новому роману. Ведь все это так серьезно…

Я оттолкнула в сторону далматинов, освобождая молодым людям место в ногах моей широкой кровати с пологом на четырех столбиках. Шэннон уселась, подобрав под себя ноги, с тревогой посматривая на меня, и это меня очень тронуло. С каждым днем она нравилась мне все больше и больше.

Эдди пододвинул старое глубокое кресло и удобно расположился в нем. Он двигался как актер, естественно, непринужденно и грациозно. Он был не лишен чувства юмора, что очень мне нравилось.

– Вы очаровательны в этом наряде, Моди, – с широкой улыбкой заметил Эдди, и я с гордостью погладила свой горностай. Он всегда казался мне простым кроликом, хотя стоил целое состояние. Так бывает всегда, когда мы привыкаем носить меха.

– Благодарю вас, – ответила я Эдди; мамми всегда учила меня благодарить за комплимент, а не отделываться фразой вроде: «О, это старье…»

– Сегодня, дорогие мои, наши герои начинают новую жизнь, мы проследим за каждым из них. Начнем с Дэниела и Финна, прибывших в Бостон.

* * *

В тот год зимой в Бостоне стоял страшный холод, особенно в северной части, Норт-Энде. Дэниел с трудом шел по скользкой мостовой, возвращаясь в убогую лачугу, которую они с Финном снимали в самой бедной части города.

Дэниел вошел в каморку. Финна дома не было, и Дэн подумал, что, по крайней мере, ему не придется сразу же говорить брату, что он опять не нашел работы.

Низкий потолок комнатушки вынуждал его постоянно пригибаться. Дэн зажег единственную свечу и сложил ладони вокруг ее пламени, чтобы немного отогреть руки. В животе у него свирепо урчало от голода.

Он взглянул на кучу соломы в углу, зная, что под нею лежало целое состояние, которое могло бы изменить всю их жизнь. Ночами он видел, как Финн доставал из-под соломы бриллиантовое колье Лилли Молино и ощупывал каждый камень, злобно приговаривая, что, встреть он ее снова, обмотал бы эту вот нитку бесполезных бриллиантов вокруг ее белой шеи и задушил бы ее. Другого применения роскошному бриллиантовому колье он не видел.

Когда они только приехали в Бостон, Финн отправился в ювелирный магазин. В новых брюках из рубчатого вельвета, красном твидовом пиджаке и чистой рубахе, пожертвованных горожанами, он чувствовал себя достаточно солидным. Но когда он переступил порог устланного коврами крупного ювелирного магазина, глаза полдюжины одетых в визитки продавцов и их еще более респектабельных клиентов в ужасе остановились на нём. В магазине воцарилась мертвая тишина. Финн почтительно снял головной убор и направился к прилавку: «Доброе утро, дамы и господа», – непринужденно приветствовал он присутствовавших и улыбнулся в ожидании ответа, которого не последовало. Улыбка исчезла с лица Финна, когда двое из продавцов решительно шагнули к нему и, встав по обе стороны, взяли его под руки и со словами: «Здесь не место таким бродягам, как ты» – вытолкнули его на улицу.

Финн слишком поздно понял, что таких, как он, не пустят в крупные магазины, и поблагодарил Бога за то, что не показал им колье, потому что они, разумеется, подумали бы, что он его украл, и сделали бы все, чтобы его арестовали.

– Но ты же действительно его украл, – упрямо заметил Дэниел, выслушав вечером того же дня рассказ брата. – Это святая истина.

– Нет, вовсе нет, – горячо возразил Финн. – Нам с нее причитается. И притом гораздо больше, чем эта вещь!

И он тут же отправился к ростовщику, понимая, что тот даст меньше денег, но, по крайней мере, хоть что-то у них будет. Он утешал себя мыслью, что, когда найдет себе работу и добьется крупного успеха, сможет выкупить колье. И тогда никто не посмеет задаться вопросом, откуда у него такая драгоценность. Но ростовщик подозрительно посмотрел на Финна и сказал, что ему никогда не приходилось иметь дела с такими дорогими вещами, как эта, и что он не хочет остаток жизни провести в тюрьме вместе с Финном.

В конце концов, это колье так и осталось лежать под кучей соломы, а между тем они уже истратили все свои деньги.

В этот момент в комнате появился Финн. Его красивое юное лицо раскраснелось от холода, но в серых глазах светилась радость. К груди он прижимал несколько бумажных свертков.

– Взгляни-ка сюда, Дэн! – воскликнул он, вывалив свертки на ящик. Он потер руки и поднес их к свече, как это делал Дэниел, чтобы отогреться. – Здесь каравай свежего хлеба и самое лучшее ирландское масло. И полфунта немецкой колбасы из лучшего магазина на Норт-стрит.

Он вытащил из пакета бутылку ирландского виски и торжественно поставил ее на ящик. – Это тебя согреет, дружок, – с ухмылкой проговорил он, глядя на изумленного Дэна. – Прежде чем ты начнешь меня расспрашивать, я все скажу тебе сам. Я сегодня обменял на доллары английские соверены Лилли.

Он присел на корточки рядом с ящиком и принялся рассказывать Дэниелу, как все было.

– Я зашел в церковь святого Стефана, чтобы немного отогреться и заодно попросить помощи у святых угодников. Потом отправился бродить по улицам и совершенно случайно оказался около банка, братишка. Я подумал, что у меня в кармане лежат эти пятьдесят соверенов, от которых никакого толка нет, и почему бы мне не сдать их в этот банк и не получить за них доллары.

Открыв бутылку виски, он отпил большой глоток и передал ее Дэниелу.

– Они-то ни у кого не вызовут вопросов. Знаешь, сколько я получил за два этих маленьких золотых соверена, братец Дэн?

Дэниел покачал головой, а Финн победно ухмыльнулся.

– Целых десять американских долларов!

Он в волнении посмотрел в глаза брату.

– А ты знаешь, сколько мы можем получить за остальные соверены? Двести сорок долларов. Целое состояние, Дэн! Целое состояние, черт побери!

Финн предложил отпраздновать счастливое событие. Дэниел согласно кивнул брату. Он с трудом поднялся на ноги, завязывая кашне, готовый следовать за ним, но Финн сказал:

– Подожди, я позову с нами Рори со второго этажа. Он вихрем взвился по ступенькам и сильно постучал в деревянную дверь. Наступила тишина, и семья внутри замерла в неподвижности. Так могла стучать только полиция.

– Все в порядке, это всего лишь я, Финн! – прокричал он, дверь тут же распахнулась, и его встретила гостеприимная улыбка молодого парня.

Рори О'Доновэн был на год моложе Финна, ему было шестнадцать лет. Жил он со своей овдовевшей матерью, братьями и сестрами в двух маленьких комнатушках. Он был худощавым, хрупким юношей с блестящими темными глазами; его часто мучили приступы сухого кашля.

Финн встретился с Рори в первый же день после приезда в Нот-Эйд. Сойдя с судна, пришедшего из Нантакета, он остановился, чтобы спросить кого-нибудь, где можно дешево снять жилье. Рори направил его к обнищавшим арендаторам, которые согласились за один доллар в неделю приютить братьев О'Киффи.

Финн и Рори с того дня стали друзьями, и сейчас все трое направились в итальянский ресторанчик.

В предвкушении хорошей еды у них потекли слюнки. Они заказали флягу простого красного вина и за разговором быстро покончили с ним, закусывая ломтиками салями и кислыми зелеными маслинами.

Как всегда, мысли его обратились к Лилли. Ее фамилии не было в списке уцелевших при кораблекрушении, вывешенном в нантакетской гостинице общества трезвости, но Финн чувствовал сердцем, что она спаслась.

После теплого ресторана уличный ветер показался особенно холодным.

– Если бы найти хоть какую-нибудь работу! – заметил Рори.

Он взялся бы за все, лишь бы платили деньги.

– Ты будешь работать с нами, приятель, – обратился к нему Дэниел.

Он быстро шагал по обледеневшим улицам, словно не ощущая холода. Стараясь не отставать, Рори с надеждой в голосе спросил Дэна, что тот имел в виду.

– С этими деньгами мы начнем свой бизнес, – важно прогудел Дэниел. – Верно, Финн?

– Думаешь, наших денег для этого хватит, Дэн? – живо спросил его Финн.

– Разумеется, но я должен поговорить с боссом Уорда. Он скажет мне, что нужно делать.

Дэниел ласково похлопал Финна по спине.

– И все благодаря твоей смекалке, братишка, – сказал он, забыв, что еще совсем недавно обвинял Финна в том, что тот обокрал Лилли. Но сейчас его широкое, красивое лицо расплылось в радостной улыбке, когда он подумал о деньгах и о том, как они начнут новую жизнь.

– Америка прекрасная страна, – сказал Финн уже за стойкой в салуне Брэйди. – Здесь дают в пять раз больше долларов, чем у тебя соверенов. Словно деньги растут на деревьях. Только подумай, Рори, – продолжал он, сияя в предвкушении того, как они внезапно заявят о себе, – в один прекрасный день ты, Дэн и я станем богатыми людьми.

– Станете богатыми? – переспросил хозяин заведения, Джек Брэйди, перегнувшись над выщербленной деревянной стойкой вместе с другими посетителями, столпившимися вокруг, чтобы послушать о том, как богатеют в Америке.

– Вот именно, – отозвался Дэн со скромной улыбкой. – Я и мой брат. У нас завелись кое-какие деньги, и мы откроем свой бизнес. Небольшой магазинчик, и надеемся, что все вы станете нашими покупателями, ведь мы собираемся предложить вам самые низкие цены в Норт-Энде.

– Двести сорок долларов, – гордо провозгласил Финн.

Воцарилась полнейшая тишина, когда он потрогал вздутие под пиджаком. – И мы с братом хотим налить каждому из вас, наши братья-земляки, самого лучшего ирландского виски, который стоит на полке у Брэйди. Чтобы отпраздновать это событие. И чтобы вы не забыли братьев О'Киффи из Коннемейры, когда отправитесь в очередной раз за покупками.

Сорок пар глаз в изумлении смотрели на братьев, а Брэйди уже разносил полные стаканы, и все дружно подняли их, желая выпить за удачу О'Киффи. Двести сорок долларов – это была сумма, о которой никто и не мечтал.

– Мне пора домой, Дэн, – допивая виски, сказал Рори, – моя мать будет так рада, когда узнает о ваших планах…

Дэниел толкнул локтем Финна и шепотом сказал, чтобы тот передал соверены Рори.

– Ты отнесешь наши деньги к себе домой, приятель, – сказал он. – Отдай их на сохранение матери, а утром мы увидимся.

Финн передал Рори кожаный мешочек с соверенами. Похлопав его по плечу, он потребовал бутылку хорошего бренди.

– Отнеси это матери, Рори, – сказал Финн. – Полезно иметь это под рукой, когда зимние холода грозят болезнями и простудой. И да благословит тебя Бог. Ты мой лучший друг на свете, кроме брата Дэна, разумеется. И не забудь сказать матери, что ей обеспечена работа у О'Киффи.

Он вернулся к стойке, позванивая оставшимися в руке монетами. Бросив их щедрым жестом на конторку, он проговорил:

– Это ваше, Брэйди, за все то, чем вы можете еще порадовать моих друзей.

Снова послышались возгласы одобрения, музыка загремела громче, и старые песни зазвенели с новой силой.

Рори не был пьян. Он сунул кожаный мешочек с драгоценными соверенами О'Киффи в карман своей куртки и вышел на мороз. Дверь за ним со стуком захлопнулась, и он оказался в реальном мире зловонных улиц Норт-Энда. Правда, теперь они были покрыты снегом.

Он услышал за спиной чьи-то шаги и удивленно обернулся, почувствовав на плече тяжелую руку. Плоская твидовая шапка была низко надвинута на глаза незнакомца, а нижнюю часть лица скрывала курчавая черная борода.

– Что вам надо? – спросил Рори, но в его голосе уже звучал страх: по блеску в глазах и дубинке в руке незнакомца он ясно понял, что тому было нужно. На его голову обрушился удар, и он упал без единого звука. Оглянувшись через плечо, грабитель опустился около Рори на колени, замерзшими пальцами пошарил под его курткой и вытащил драгоценный кошелек, согретый телом юноши. Потом он встал и посмотрел на лежавшего Рори, чья кровь уже окрашивала снег.

– Прости меня, мальчик, – тихо проговорил он, – но мне нужно накормить умирающую от голода семью.

И незнакомец исчез.

25

Рори О'Доновэн так и не смог оправиться после удара по голове. Он теперь говорил заикаясь, координация его движений была нарушена. Он похудел и стал еще сильнее кашлять. Мать в отчаянии качала головой, глядя на своего сына. Он был единственным кормильцем в семье.

– Если бы Финн О'Киффи оставил свои деньги у себя, – вздыхала она, – никто бы не стал на него нападать. Все этот здоровяк Дэниел, это он научил моего сына.

Финн и Дэниел сокрушались о том же, но было поздно: ни денег, ни здоровья Рори вернуть было уже нельзя.

По ночам в своем воображении Финн снова и снова перебирал монеты, получал за них доллары, так много долларов, что едва мог их сосчитать. Но в действительности они с братом продолжали влачить жалкое существование. Бостонцы ненавидели ирландцев, которые привезли в их чистый, благополучный город нищету, грязь и болезни.

Каждый раз, когда Финну или Дэниелу удавалось получить случайную поденную работу, они отдавали половину своего скудного заработка матери Рори, чтобы хоть немного поддержать несчастную семью.

Было дождливое апрельское утро. Финн не спеша шел мимо здания Палаты, когда на его глазах понесла лошадь, запряженная в изящную двуколку. Он обернулся, услышав знакомый звук копыт взявшей в галоп лошади, и инстинктивно бросился ей наперерез, когда та почти поравнялась с ним. Он намертво вцепился в постромки, и его ноги оказались в опасной близости от колеса, когда лошадь встала на дыбы, а потом поволокла его по грязной дороге. В конце концов, она остановилась, попятилась и забила копытами в воздухе. Финн понял, что он ее укротил.

Через минуту он уже улыбался, с удовольствием поглаживая голову нервной лошади. Она беспокойно водила глазами, негромко ржала и топала ногами, но он быстро ее успокоил. В двуколке сидела Беатрис Джеймс, жена Корнелиуса Джеймса, одного из богатейших людей Бостона. Она оглядела своего спасителя с головы до ног: разорванная куртка, грязные штаны, разбитые ботинки, набитые для тепла бумагой, лохматая черная борода и голодные серые глаза. Беатрис поморщилась.

Но одновременно она заметила, как уверенно он обращался с лошадью, и подумала, что этот юный сорвиголова предотвратил более чем неприятный случай. И она обратилась к нему:

– Я хочу поблагодарить вас, молодой человек, за то, что вы меня спасли.

Финн пожал плечами.

– Пустяки, мэм, – отвечал он, глядя ей в глаза.

Она была высокого роста, аристократической наружности, в простом, но дорогом костюме. Крошечный экипаж был воплощением изящества и, должно быть, стоил кучу денег, и он подумал, что и впрямь неплохо было бы получить в награду доллар или два.

Он опытной рукой провел по спине молодой кобылы, желая убедиться в том, что у нее не было никаких повреждений, невольно вспомнив при этом конюшню в Арднаварнхе. Он вздохнул, ощутив знакомый запах лошади и почувствовав жаркую силу, исходящую от нее.

Лошадь нервно подрагивала под его ладонью, и он предостерег ее хозяйку:

– Я должен сказать вам, мэм, что эта молодая кобыла слишком горяча для упряжки.

– Но мой кучер рекомендовал мне именно ее, – возразила Беатрис, уязвленная его словами. – Он сказал, что она будет прекрасной лошадью для моей двуколки.

– Как видите, он ошибся, мэм. Она слишком резвая и нервная и опасна даже в шорах. Ее лучше использовать на скачках, а не на улицах города.

Беатрис поняла, что он был прав, и содрогнулась при мысли о том, что экипаж мог перевернуться. Она вынула из сумочки доллар и протянула его Финну. Тот быстро спрятал монету в карман.

– Вас ждет еще один доллар, мой мальчик, если вы отвезете меня домой.

Она вручила ему визитную карточку, но по выражению его лица поняла, что он не умел читать, и быстро попросила отвезти себя на Луисбург-сквер.

Финн легко вскочил на сиденье кучера, и они тронулись с места легкой рысью. Лошадь слушалась его превосходно, и Беатрис благодарила Бога, пославшего ей этого юного ирландского богатыря.

Финн тихо присвистнул от изумления, въехав во двор особняка на Луисбург-сквер. В стойлах конюшен виднелись головы еще четырех лошадей, в каретном сарае стояли две прекрасные кареты и богатые крытые сани для поездок по городу зимой. Финн ловко спрыгнул с двуколки и протянул свою не очень чистую руку, желая помочь госпоже Джеймс, но та, слегка поморщившись, спустилась без его помощи.

Лицо Финна залила краска, и он вспомнил, как на конном дворе в Арднаварнхе Дэниел отчищал его от зловонной грязи.

– Мне очень жаль, госпожа Джеймс, – сдерживая гнев, проговорил он, – мои руки не так чисты, как того хотелось бы, но причиной всему моя бедность.

Она с удивлением посмотрела на него: он назвал ее по имени, которое прочел на карточке.

– Так, значит, вы умеете читать! – воскликнула она.

– Да, я умею читать. И писать тоже. И всю жизнь работал с лошадьми. Лорд Молино всегда говорил, что я лучший конюх и наездник из всех, кого ему доводилось видеть. Я научил молодого хозяина Уильямса ездить верхом после того, как все решили, что это невозможно. Я был и грумом, мэм, а мой брат егерем в имении, пока мы не приехали сюда, чтобы начать новую жизнь.

– Город Бостон не такое место, где грум и егерь могли бы рассчитывать на достойную работу, – с легкой иронией возразила дама.

– Да, мэм, это верно, – учтиво согласился Финн. – Но мы потерпели кораблекрушение. Пароход затонул под Нантакетом, и нас доставили в Бостон. Здесь мы и остались, так как в карманах у нас не было денег, чтобы уехать дальше.

Беатрис Джеймс посмотрела на своего спасителя долгим критическим взглядом. Да, он действительно прекрасно знает лошадей. Это говорил лорд Молино. И потом, это имение в Ирландии… Да, разумеется, всем известно, что ирландцы с ума сходят по лошадям. И она имела возможность воочию убедиться в ловкости этого парня. Кроме того, он выказал недюжинную храбрость.

– Подождите здесь, – сказала она Финну, вручая второй обещанный доллар. – Я поговорю с мужем, и мы посмотрим, что сможем сделать.

Финн спрятал доллар в карман, где теперь позвякивали две монеты, и настроение у него поднялось. «Господи Иисусе! – говорил он себе. – Похоже, мне повезло». Он подбежал к водяной колонке, стоявшей посреди двора, и вымыл лицо и руки ледяной водой. Носки ботинок он вытер о штанины, снял шапку и рукой зачесал назад волосы. Заново завязал вокруг шеи шарф, застегнул на все пуговицы куртку, прикрыв голую грудь, и, в волнении походив по мощенному булыжником двору, остановился, всматриваясь в лошадей, высунувших морды из своих стойл. С крыльца дома на него молча смотрел Корнелиус Джеймс. Он был значительно старше своей жены, у него были седые волосы и проницательные карие глаза. Он происходил из английской семьи, которая никогда не была слишком богатой. Разумеется, они не были бедны, как ирландцы, были культурными, образованными людьми. Их дом был полон книг и картин. Свои деньги он сделал сам, запатентовав хитроумное устройство, которое нашло широкое применение на массачусетских хлопкоочистительных заводах. И когда стал достаточно богатым, женился на Беатрис, дочери бостонских аристократов, а потом стал миллионером, играя на Нью-Йоркской бирже. Корнелиус и Беатрис Джеймс были богобоязненными пресвитерианцами, по воскресеньям ходили в церковь и ежедневно молились дома вместе со всей прислугой. Господин Джеймс с гордостью считал себя снисходительным и отзывчивым человеком и был готов ради жены предоставить работу молодому человеку, спасшему ее с риском для собственной жизни.

– Молодой человек, – позвал он, и Финн, воплощение самого внимания, быстро снял шапку и жадно впился в хозяина дома расширившимися глазами. – Меня зовут Корнелиус Джеймс, – начал тот, двинувшись к юноше. – Жена рассказала мне о том, что произошло, и я благодарю вас за все, что вы сделали, чтобы ей помочь. – Заложив руки за спину, он покачивался на каблуках, оглядывая Финна. Казалось, ничто не могло скрыться от его внимательных глаз. – Вы даже моложе, чем я думал. Сколько вам – шестнадцать? Семнадцать?

– Почти восемнадцать, сэр, – взволнованно ответил Финн.

Господин Джеймс кивнул.

– Этого вполне достаточно. Так вот, я предлагаю вам место помощника конюха. Вы будете следить за состоянием экипажей и поддерживать их в чистоте, ежедневно выводить лошадей и обслуживать их. Вам ясно?

Лицо Финна засияло радостью.

– О да, сэр! Да, все ясно, сэр! – Он протянул похолодевшую от волнения руку. – Да благословит вас Бог, сэр. Я вас не подведу, будьте уверены.

Корнелиус не удержал улыбки, пожимая юноше руку. Его энтузиазм понравился ему не меньше, чем умение обращаться с лошадьми.

– А как насчет жалованья, сэр? – по-деловому спросил Финн.

– Жалованье? Ах да. Для начала двенадцать долларов в неделю, повышение через три месяца, если вы покажете себя хорошо.

– Двенадцать долларов, сэр, – повторил Финн, готовый плясать джигу от радости.

– И, разумеется, стол, – добавила госпожа Джеймс, направляясь обратно в дом. – Начать можете завтра.

– Да, сэр. Да, сэр, ваша честь! – воскликнул Финн. – Я буду здесь завтра с рассветом, обязательно. Можете на меня положиться. – И быстро зашагал домой, чтобы сообщить Дэниелу и Рори хорошую новость.

Дэниел торжественно объявил, что фортуна им улыбнулась и что теперь он тоже скоро найдет себе работу.

– С удачей так всегда, Финн, – самоуверенно заметил он, – когда она приходит, начинает везти во всем.

Голод невольно привел Дэна к продуктовому магазину Корригена на Ганновер-стрит. Он послонялся около него, спрятав руки от холода в карманы штанов и ссутулившись от ветра, жадно поглядывая в окно на бочки, до краев наполненные мукой, на мешки с картофелем, коробки с чаем и ящики с капустой и луком. Каждый раз, когда открывалась дверь магазина, аромат вареного бекона доводил его почти до безумия. Первое время он убирал брошенные под крыльцо капустные кочерыжки и листья. Потом стал до блеска протирать тряпкой окно снаружи, улыбаясь хмурившемуся по другую сторону стекла Корригену. Целую неделю он ежедневно торчал около магазина Мика Корригена, то весело насвистывая, то убирая отбросы, услужливо открывал дверь перед покупателями, снимая шапку и с улыбкой желая им доброго утра. Никогда окно магазина Мика не было таким чистым. Тот несколько раз раздраженно предлагал Дэну «убраться отсюда», и каждый раз Дэн встречал его сердитый взгляд улыбкой.

– Да я просто помогаю, мистер Корриген, – учтиво возражал он.

Через пару недель вид осунувшегося лица Дэна и его голодные глаза, подолгу задерживавшиеся на большом куске бекона, заставили Мика пригласить его внутрь магазина. Оказавшись там, Дэн заговорил. Буквально за несколько мгновений он рассказал ему историю своей жизни, не упомянув, правда, причины, заставившей его покинуть Ирландию, и ни разу не назвав фамилию Молино, и скоро покорил Корригена.

– Я предлагаю тебе работу моего помощника, – величественно сказал он Дэну, – шесть долларов в неделю. И скидка на то, что будешь покупать сам.

– Семь, – твердо сказал Дэн.

– Идет!

Они ударили по рукам, и Дэн стал «помощником менеджера» в угловом магазине Корригена на Ганновер-стрит, где торговал решительно всем, от бобов до пуговиц, от бекона до обуви, работая шесть с половиной дней в неделю за семь долларов жалованья плюс скидка. Но зато он не был больше безработным и чувствовал себя завоевателем мира.

Единственной проблемой Финна был главный конюх, Скеллерн. Когда этот рослый и шумный человек напивался, он становился агрессивным спорщиком. Он ходил повсюду, выкрикивая свои приказания, и если ему казалось, что их выполняли недостаточно быстро, набрасывался с кулаками. И постоянно сцеплялся с Финном. Единственной своей обязанностью он считал возить господина Джеймса в офис и обратно и госпожу по ее светским делам, как правило, во второй половине дня, а иногда к их друзьям по вечерам. Перед выездом он долго полоскал рот сильно пахнувшим эликсиром, чтобы скрыть запах перегара. Финн понимал, что он был опасен, но не знал, что с этим можно было сделать.

Финн гордился своей работой. Ему нравилось, как сверкали наполированные им экипажи. С особым вниманием он следил за маленькой двуколкой госпожи Джеймс, а когда она выезжала на ней из дому, даже на внутренней стороне надколесных крыльев не бывало ни пятнышка. Ему было так радостно снова возиться с лошадьми, что он был готов работать даром. Но когда, примерно через месяц, Скеллерн узнал, что по совету Финна продали ту самую резвую молодую кобылу, едва не ставшую причиной несчастного случая, его пьяная ярость превзошла все допустимые пределы.

Он сгреб Финна за ворот, повернул к себе и, уставившись почти вплотную ему в лицо, спросил:

– Какой это выродок трусливо наговаривает на меня за моей спиной боссу, а?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, мистер Скеллерн, – пытался юноша выиграть время.

Скеллерн одной рукой прижал его к стене стойла и поднес пудовый кулак другой к самому его носу. Лицо его было так близко, что у Финна закружилась голова от запаха перегара. Он сильно ударил Финна в живот.

– Я покажу тебе, как следить за мною! Вылетишь с должности младшего конюха, как миленький, стоит мне сказать лишь слово боссу.

И он нанес еще один сокрушительный удар, на этот раз по ребрам.

Как у утопающего, перед внутренним взором Финна проплыла картина всей его жизни, а потом он увидел себя снова без гроша в кармане и без работы. Он собрался с силами и отвесил по злобному лицу Скеллерна ужасный удар. Скеллерн упал как подкошенный. Финн отвернулся в сторону, и его вырвало.

Повариха Джеймсов была ирландкой и симпатизировала Финну О'Киффи. Она тут же отправилась к хозяйке и рассказала ей об увиденном.

– Видно, настало время, чтобы кто-то сказал вам, мэм, что Скеллерн безнадежный пьяница, и ему нельзя доверять место кучера. Никому из нас не хотелось говорить об этом, но я не могу терпеть, чтобы с этим добрым малым обращались так жестоко, даже если это будет стоить мне моего места у вас.

Беатрис Джеймс с удивлением смотрела на повариху. Миссис О'Двайер работала у нее три года, и Беатрис ей полностью доверяла. И сейчас, услышав от нее эти слова, миссис Джеймс поверила им. Она послала дворецкого с несколькими слугами оказать помощь Скеллерну и велела миссис О'Двайер сказать Финну, чтобы тот подождал на кухне возвращения домой хозяина.

Финн хмуро ссутулился над кружкой чая, ожидая возвращения господина Джеймса. Ничего хорошего оно ему не сулило. И когда его наконец позвали в кабинет хозяина вместе с миссис О'Двайер, он уже смирился с тем, что его рассчитают.

Господин Джеймс сидел за огромным письменным столом и строго смотрел на Финна поверх очков в роговой оправе.

– Финн не виноват, – вмешалась миссис О'Двайер, воинственно скрестившая руки на полной, покрытой передником груди. – Он хороший парень и отличный работник, а этот ваш Скеллерн – отпетый пьяница. Я уже говорила об этом госпоже и говорю сейчас вам, сэр. И лишь жалею, что не сказала раньше, ведь каждый раз, когда он вывозил вас со двора, ваша жизнь подвергалась опасности.

– Я не потерплю спиртного в своем доме, – сказал господин Джеймс, – разумеется, это относится к слугам. Скеллерна я уже уволил и предлагаю его место вам, О'Киффи, с его же жалованьем. Двадцать пять долларов в неделю. Вам придется подыскать нового работника, помощника конюха. Теперь можете идти. И помните, чтоб драк у меня больше не было.

Настроение у Финна поднялось. Он поблагодарил хозяина.

– Я как раз знаю одного парня на место помощника конюха, – добавил он, думая о Рори.

Прихрамывая от боли, он возвращался по шикарным, освещенным газом улицам Бикон-Хилла в Норт-Энд, представляя себе радость Рори, когда он скажет ему о том, что нашел для него работу за двенадцать долларов в неделю на всем готовом. «Да, это, конечно, стоит пары хороших тумаков», – говорил он себе с победной улыбкой.

26

У Лилли было такое ощущение, словно она жила во сне. Она совершенно не могла себе представить, что будет делать после рождения ребенка, так как у нее не было денег. Абигейл Шеридан рассказывала ей о том, что в Бостоне многие ирландки работают служанками.

Но Лилли вовсе не была намерена кому-либо прислуживать. Сама мысль об этом была для нее смешной. Она хотела делать что-нибудь другое, но с удивлением обнаружила, что не умеет ни готовить еду, ни шить, ни стирать. Могла говорить по-французски, хорошо читать и немного играть на фортепьяно, но из-за ее глупых выходок по отношению к постоянно сменявшимся гувернанткам в ее образовании были большие пробелы. Она была приспособлена к светской жизни и достаточно вышколена, но ни одно из этих тривиальных достоинств ровно ничего не значило, когда она подумывала о месте гувернантки или няни к детям.

Но пока добрая Элис Шеридан окружила девушку заботой, как защитным коконом, и она отбросила все мысли о будущем. Из месяца в месяц она жила одним днем. И единственным ярким пятном на ее горизонте был Нэд. К удивлению семьи, он стал часто приезжать домой, пользуясь любой возможностью.

– Он, разумеется, приезжает, чтобы увидеть Лилли, – шептала матери Абигейл, и обе заговорщицки улыбались, поглядывая на девушку, жадно слушавшую рассказы Нэда о его жизни бродячего актера. Элис Шеридан думала, как счастливо решились бы все; ее проблемы, если бы ее сын забыл о своих бредовых идеях стать актером, вернулся бы домой и женился на Лилли. Тогда у ребенка Лилли был бы отец, и она смогла бы его полюбить, как и подобает матери, вместо того чтобы желать его смерти. Она с надеждой вздохнула, думая о том, как все это было бы отлично.

Наступил март с его ярко-голубым небом и пока еще робким весенним солнцем, и Лилли впервые захотелось выйти из дома. Опираясь на руку Нэда, она гуляла по городку и постепенно приходила к мысли, что, в конце концов, Нантакет не такое уж плохое место.

Во время этих прогулок Лилли рассказывала ему об Арднаварнхе. Она с отчаянием говорила об отце, о том, как он ее любил и как все изменилось, когда он отослал ее из дома. Нэд, разумеется, объяснял это тем, что она против отцовской воли вышла замуж за своего юного капитана.

Он ласково сжал ее руку в своей со словами:

– Вы должны положиться на меня, Лилли. Я всегда буду вам помогать.

Он страстно посмотрел на нее, и она улыбнулась ему в ответ.

– С вашей внешностью вы должны серьезно подумать о том, чтобы стать актрисой, – сказал он ей. – Люди будут стоять в очереди только для того, чтобы увидеть вас на сцене.

И Лилли благодарно улыбнулась собеседнику. По крайней мере, у нее теперь был преданный друг и обожатель.

С каждым месяцем Лилли чувствовала приближение родов. Когда Нэд приехал повидать ее в мае, она пожаловалась ему на то, что очень устала. Она отказалась выйти на улицу, хотя день был теплый и солнечный.

– Как вы не понимаете! – закричала она, когда Нэд попытался ее уговорить. – Мне хочется одного – избавиться от этого ребенка.

Нэд упал на колени и взял ее руки в свои.

– Лилли, – сказал он. – Я не говорил раньше об этом, потому что думал, что вы посмеетесь надо мной, скажете, что я сумасшедший и что мы совсем не знаем друг друга. Но когда я впервые увидел вас в постели, в жару, почти при смерти, я поклялся себе, что не дам вам умереть. Я обещал заботиться о вас. Я полюбил вас с того самого первого вечера, Лилли, и с тех пор мысли о вас меня не покидают.

Она попыталась отнять свои руки, но он лишь сжал их сильнее.

– Послушайте, – говорил он, – на востоке, где люди хорошо разбираются в подобных вещах, считается, что если человек спасает жизнь другому, то он принимает на себя ответственность за его душу. Это значит, что на мне лежит ответственность за вас, Лилли, и так будет всегда. Я понимаю, я еще слишком молод и мне нечего предложить вам, кроме своей любви. Но в один прекрасный день я стану великим актером. Я прошу вас стать моей женой. Я обещаю вам быть хорошим отцом вашему ребенку и заботиться о вас.

Это был неплохой вариант для Лилли. Но если она выйдет замуж за Нэда, ей придется сохранить ребенка. Об этом она даже думать не хотела.

– Оставьте мне хотя бы надежду, – молил Нэд, – и я вернусь в свою труппу счастливым человеком.

– Может быть, потом, позднее. Я подумаю, – ответила Лилли.

Он обвил ее руками и крепко поцеловал.

– Ах, как я вас люблю, Лилли Молино, – проговорил он с нежной улыбкой. – Никогда не забывайте об этом!

Он закружился, словно танцуя с воображаемой партнершей, и Лилли рассмеялась.

– Видите, – счастливый крикнул он уже из дверей, – я один могу заставить вас смеяться!

Он исчез в вестибюле. Лилли слышала, как он что-то напевал про себя и как потом весело прощался с семьей перед тем, как побежал к парому с гребными колесами, отправлявшемуся в Бредвуд.

Двумя неделями позднее Лилли проснулась среди ночи, почувствовав начало родов. Она громко позвала миссис Шеридан, и та, наспех напялив шерстяной халат, бегом устремилась в ее комнату.

– Ничего страшного, – поначалу бодро говорила себе Лилли. – Я вынесу это.

Но шли часы, схватки становились все сильнее и чаще, и она яростно кричала, желая смерти и ребенку, и себе вместе с ним. Прошло четырнадцать долгих часов, прежде чем, наконец, родился ребенок. Она лежала без сил. Ребенок стал реальностью. Он был здесь, рядом.

Миссис Шеридан завернула его в мягкое одеяло и поднесла к Лилли, чтобы та могла на него посмотреть.

– Мальчик, Лилли, – прозвучал ее голос, исполненный благоговения перед чудом рождения ребенка, – такой красивый мальчуган, с черными волосиками, как ваши.

Лилли крепко зажмурила глаза, чтобы не видеть ребенка, и плотнее прижала к ушам ладони, чтобы не слышать его, а когда миссис Шеридан попыталась уложить новорожденного рядом с ней, оттолкнула его.

Доктор говорил, что ее возбужденное состояние может вызвать исчезновение молока, но оказалось, что его у нее и так не было.

– Лучше ее пока не расстраивать, – предупредил доктор. – Держите ребенка от нее подальше, пока к ней не вернутся нормальные чувства.

Лилли лежала в постели, отвернувшись к стене, и ни с кем не разговаривала. Ребенка от нее унесли, и теперь она думала только о том, как бы отсюда поскорее выбраться. А для того, чтобы бежать из этого дома, она должна была хорошо есть, чтобы набраться сил.

Она решила уехать в Бостон. Это был ближайший крупный город, и Шериданы не смогли бы найти ее там. Теперь она знала и где взять деньги. Она выждала время, пока все в доме не улеглись спать, и осторожно раскрыла свои сундуки. Посмотрев на груды бесполезных масс шелка и атласа, принадлежавших, как казалось Лилли, какой-то другой девушке, она отложила несколько самых необходимых вещей в соломенную корзинку. Положила туда же и ценный набор серебряных щеток, а вместе с ними серебряную же, с монограммой, рамку, в которую была вставлена фотография ее семьи на ступеньках Большого Дома. Поднеся ее ближе к лампе, она со слезами на глазах вгляделась в родные лица.

Она бережно положила фотографию в корзинку вместе с серебряными щетками, которые намеревалась дорого продать в Бостоне. Прибыв туда, она уж оглядится там как следует и решит, что делать. Но уж во всяком случае,