/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Золотой Купидон

Достояние леди

Элизабет Адлер

Подлинный герой романа Элизабет Адлер «Достояние леди» – Время, преломленное в истории фамильного изумруда. Причудливо складываются судьбы людей, обагренные Октябрем 1917 года. Простой «маленький человек» попадает в жернова стратегических интересов Великих держав.

1990 ruen Д.Власов3e5c2cc2-2a82-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Elizabeth Adler The Property Of A Lady en Roland FB Editor v2.0 17 October 2008 OCR Larisa_F 5af83217-ed81-102b-9810-fbae753fdc93 1.0 Достояние леди ОЛМА-Пресс Москва 1995 5-87322-142-1

Элизабет Адлер

Достояние леди

ПРОЛОГ

Бангкок

Такси затормозило у входа в отель «Ориенталь». Из него вышла высокая, длинноногая девушка. Иссиня-черные волосы спадали на плечи, в ее лице сошлись европейские и азиатские черты. Невзирая на удушливый зной, она была одета в дорогое льняное платье, голову покрывала широкополая шляпа.

Войдя в широкие двери отеля, девушка прошла мимо журчащего фонтана, скользнула взглядом по квартету, наигрывавшему что-то камерное, и направилась к расположенной в глубине холла торговой аркаде.

– Моя сестра оставила здесь сверток, – объяснила она продавщице антикварного магазинчика, – и попросила меня забрать его.

Через некоторое время девушка, неся в руке сумку с надписью «Шелка, Магазин Джима Томпсона», вышла из антикварной лавочки и направилась на усаженную цветущими орхидеями террасу, нависавшую прямо над берегом реки Чао-Прайа. Девушка села за столик, поставила сумку на пол, велела официанту принести чаю и принялась разглядывать оживленный поток машин. Вскоре официант вернулся, неся на подносе чашку ароматного напитка, девушка не спеша выпила чай, посидела еще минут пятнадцать и спустилась по широкой лестнице прямо к воде. Она подошла к речному такси и попросила отвезти ее в центр города.

Когда девушка сошла на берег, от ее неторопливости не осталось и следа: она спешила. Быстро поймала такси:

– К отелю «Дусит Танай», пожалуйста, поскорее!

Зайдя в туалет отеля, она быстро переоделась в простую белую футболку и джинсы, аккуратно сложила свое дорогое платье и засунула его в пакет. Потом собрала волосы в хвостик, перехватив его белой резинкой, подвела губы яркой помадой. Выйдя на улицу с черного хода, надела дорогие солнцезащитные очки – даже издали было ясно, что это не какая-нибудь восточноазиатская подделка – поймала еще одно такси и попросила отвезти ее на Патпонгское шоссе.

Услышав адрес, шофер ухмыльнулся: он хорошо знал, что это за район. Патпонг – квартал кабаков под красными фонарями, клубов с сомнительной репутацией, массажных салонов, секс-шопов… Приличные девушки не ездят в Патпонг. Может быть, красавица согласится завернуть в одно местечко поближе, подумал шофер. Увы – незнакомка упорно не реагировала на его попытки завязать беседу и двусмысленные улыбки. Шофер высадил девушку на углу, получил небольшие чаевые и поехал дальше. Девушка уверенно вошла в узенький проулок, свернула за угол и остановилась у входа в обшарпанное серое здание, зажатое между других, мало чем отличавшихся с виду домов. Она пробежала глазами по прибитой к дверному косяку табличке, облегченно вздохнула и, минуя кабинеты врачей, обещавших за скромную плату навсегда избавить своих клиентов от венерических заболеваний, устремилась по узкой лестнице на второй этаж. Она нажала кнопку переговорного устройства, дождалась ответа и тихо назвала свое имя. Дверь тотчас же открылась, девушка проскользнула внутрь.

За дверью был узкий полутемный коридор, пропахший мочой и химикалиями. В конце коридора виднелась еще одна дверь. Твердой походкой она прошла вперед и с силой толкнула дальнюю дверь.

Маленькая, но довольно мощная лампа была направлена на рабочий стол, поэтому человек, сидевший за ним, оставался в тени. Даже при таком освещении можно было заметить, что это – огромный детина. В его облике было что-то карикатурное. Он поднял взгляд от рассыпанных по столу блестящих камней и произнес:

– Проходите, садитесь.

Теперь девушка могла как следует рассмотреть его. Он напоминал старого кабана: маленькие, заплывшие жиром глазки, приплюснутый нос, тройной подбородок.

Уставившись на севшую напротив девушку, неприветливым тоном процедил:

– Я весь внимание. Не теряйте времени. Девушка достала из сумки маленький кулек из черной оберточной бумаги – он был спрятан среди кусков яркого тайского шелка – и протянула его толстяку:

– Я и не теряю, мистер Эбисс.

Эбисс стал поспешно разворачивать кулек. Девушка заметила, что при виде содержимого пакета он вздрогнул. Испытующе посмотрев на незнакомку, опустил лампу к самому столу. Вставив в правый глаз ювелирную лупу, он принялся вертеть драгоценность в своих жирных волосатых пальцах – паук, поймавший в сети прекрасную хрупкую бабочку! Несколько минут Эбисс был полностью поглощен драгоценностью – наконец он убрал из глаза лупу и положил камень на небольшой квадратный кусочек черного бархата. Откинулся на спинку скрипучего кресла и сложил руки на животе. Голубые глаза девушки были устремлены на ювелира. Наконец он заговорил:

– Во всем мире существует лишь один изумруд такого размера и… и такого качества. Но он уже давно считается пропавшим. Да, более семидесяти лет об этом камне никто не слышал. Нельзя ли поинтересоваться, каким образом он попал к вам?

Девушка пожала плечами:

– К сожалению, нельзя. Могу сказать одно: я работаю не одна. И мои коллеги будут очень признательны, если вы согласитесь нам помочь.

Наступила минутная пауза. Ювелир еще раз внимательно посмотрел на девушку, потом на огромный изумруд, лежавший на столе.

– Великолепная страза, – произнес он наконец. – Боюсь, что мне здесь делать нечего. Камень не нуждается в какой-либо дополнительной обработке. А что бы вы, собственно говоря, хотели?

Девушка наклонилась к столу, провела по камню длинным, ярко накрашенным ногтем и сказала:

– Этот камень надо разрезать на две равные части. Из одного изумруда нужно сделать два.

Ювелир с ужасом уставился на девушку – наверное, ее просьба показалась ему безумной:

– Разрезать такой камень?! Да в своем ли вы уме?! – он открыл ящик стола, достал оттуда початую бутылку виски и маленький грязный стакан, отвинтил пробку, налив до краев, поднес ко рту. Когда он пил, девушка обратила внимание, что рука ювелира дрожит. Вот почему мистер Эбисс – один из искуснейших мастеров по огранке камней – вынужден доживать свой век в этой вонючей каморке в Бангкоке. Ювелир с трясущимися руками – кому он теперь нужен?! Вот и пришлось великому мастеру расстаться с роскошными апартаментами в Париже и перебираться сюда, в Юго-Восточную Азию. Но как бы то ни было, только Эбисс мог выполнить ее поручение, и незнакомка знала это. Обращаться к ювелиру с просьбой разрезать самый крупный в мире изумруд – рискованное дело, но те, кто решился на этот шаг, обдумали все «за» и «против». Теперь требовалось только одно: добиться согласия Эбисса.

– Я знаю этот изумруд, – проговорил Эбисс, снова взяв со стола камень. – В последний раз его видели в Европе восемьдесят лет назад – когда Большая Диадема была продана на аукционе и отдана на переделку. Изумруд весом в девяносто карат… такой формы, такой огранки… Он уникален.

– Да, он уникален. Именно поэтому его очень легко узнать, и мы просим вас сделать два изумруда, мистер Эбисс – в этом случае опознать камень окажется практически невозможно, а цена каждого все равно будет составлять миллионы долларов.

В его маленьких глазках вспыхнула жадность. Он снова вертел в руках дивный камень, снова рассматривал его в увеличительное стекло.

В напряжении девушка следила за ювелиром. Как важно было для нее его согласие! Она приехала сюда, на край света, только ради этого. Да, у старика Эбисса вот уже двадцать лет тряслись руки, но все равно – именно этот грузный больной человек – он, и никто другой – мог выполнить эту работу.

– Мы вам хорошо заплатим, – сказала она вкрадчивым голосом. – Семь процентов от стоимости камня.

Их взгляды встретились.

– Ничего не могу вам гарантировать, – ответил Эбисс. – Вам, должно быть, известно, что изумруды – самые хрупкие камни на свете. Один неверный удар – и это чудо превратится в крошки, пригодные разве что для дешевых сережек. И потом, как бы ни были дороги два изумруда по сорок пять карат – они все равно будут намного дешевле одного такого камня!

Девушка вытерла платком пот со лба: в мастерской Эбисса не было кондиционера – стояла ужасная духота, посетительнице хотелось поскорее закончить разговор и выйти из смрадного помещения.

– Сколько вам нужно времени? – резко спросила она.

Ювелир прищурил свои свинячьи глазки и лукаво улыбнулся.

– Пятнадцать процентов. – Он закашлялся. Девушка пристально посмотрела на него: они уже испробовали двух ювелиров – одного в Амстердаме, другого – в Израиле. Ни один из них не согласился взяться за такую работу. Если откажется Эбисс – больше обращаться будет не к кому.

– Десять процентов, – проговорила она, поднимаясь со стула. Ее взгляд был устремлен на жирную дрожащую руку, сжимавшую бесценный изумруд. – Не знаю, может, нам стоит обратиться к кому-нибудь из амстердамских мастеров.

– Хорошо, десять, – Эбисс решил больше не торговаться.

– В вашем распоряжении один месяц, – сказала девушка, поднимая с пола сумку.

– Месяц?! – задохнулся ювелир. – Совершенно невозможно. Мне нужно исследовать камень, я должен рассмотреть каждый микрон. На это уйдет никак не менее года.

– Один месяц и десять процентов. Таковы мои условия. Вы согласны или нет?

Девушка нетерпеливо барабанила пальцами по крышке стола, пока ювелир озадаченно смотрел на нее. Наконец его губы вытянулись в некое подобие улыбки:

– Ну что ж, давайте попробуем… Девушка кивнула и взялась за дверную ручку:

– Мы умеем быть благодарными, мистер Эбисс. Если вы не станете жадничать сверх меры, вы сможете стать очень богатым человеком. – Она снова посмотрела в глаза ювелиру. – А если вы все-таки пожадничаете – пеняйте на себя. Мои друзья знают, как поступать в подобных случаях!

С этими словами она поспешно перешагнула через порог мастерской, захлопнула за собой дверь и, опрометью миновав полутемную лестницу, исчезла во тьме бангкокской ночи.

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

Москва

По одной из московских магистралей ехал черный «ЗИЛ». Огромный лимузин несся в сторону Кремля, не обращая внимания на светофоры, по центральному ряду проспекта – полосе движения, недоступной для простых смертных. На заднем сиденье автомобиля сидел благообразный седой человек. Это был маршал Советского Союза Сергей Соловский – один из наиболее влиятельных людей в Политбюро. За плечами Соловского была долгая и трудная жизнь. Прежде чем получить свой нынешний кабинет за кремлевской стеной, он много лет провел в Сибири – это было при Сталине, а потом вынужден был прозябать еще несколько лет в провинции – на этот раз из-за неуемной похоти Булганина, пытавшегося завести роман с женой Соловского – очаровательной молодой балериной. Вспоминая свое прошлое, Соловский всегда с гораздо большей теплотой говорил о Сибири – провинция вызывала в памяти маршала воспоминания детства, а он этого не любил.

Соловский зашел в свой кабинет – на массивном дубовом столе с витыми ножками лежал каталог проходившего в этом году в Женеве аукциона «Кристи». Рядом с каталогом – записка от председателя КГБ генерал-майора Бориса Соловского, брата и вместе с тем заклятого врага Сергея. Борис обращал внимание маршала на информацию, помещенную на пятнадцатой странице каталога: на аукционе был выставлен необработанный изумруд очень крупного размера и удивительной чистоты. Маршал снова перечитал записку Бориса:

«Хотя представленный на аукционе изумруд более чем в два раза меньше знаменитого изумруда Ивановых, у меня нет никаких сомнений, что это часть того же камня. Во всем мире не было подобных ему изумрудов. Я абсолютно уверен, что камень был разрезан по меньшей мере на две части и теперь будет выставлен на торгах. Вторая половина, скорее всего, появится через некоторое время, когда ценители забудут о камне, проданном на аукционе «Кристи» в этом году. Учитывая тот факт, что в прошлом году на торгах был выставлен бриллиант, по нашим предположениям, из того же источника, мы надеемся, что кто-то стал распродавать сокровища Ивановых. Наконец-то».

Сергей Соловский снова заглянул в каталог: интересно, кто владелец дивного изумруда? Увы, его имя не было указано – камень значился как «Достояние Леди». Сергей сел в кресло и задумался. Он хорошо понимал, что имеет в виду Борис. Шефа КГБ интересовали не столько миллиарды семьи Ивановых, лежавшие в швейцарских банках, сколько тот человек, который выставил на аукцион знаменитый изумруд. Борис вышел на след – теперь ему надо найти эту загадочную «Леди» и любой ценой доставить в Россию – пока хозяйку камня не нашли другие. Борис Соловский был лично заинтересован в успехе этой охоты.

Сергей пригладил седую шевелюру. В памяти старого маршала снова встала история семьи Ивановых. Да, это была его судьба… Маршал позвонил по внутреннему телефону своему секретарю и попросил соединить его с сыном, дипломатом Валентином Соловским.

Вашингтон

На секретное совещание в Белом Доме собрались шесть человек: сам Президент, госсекретарь, министр обороны, представитель управления по контролю над вооружениями и разоружению, директор ЦРУ и представитель Совета Национальной безопасности. На овальном столе перед каждым из них лежали экземпляры каталога аукциона «Кристи». С докладом выступал Кэл Уоррендер – высокий, красивый мужчина с волевым лицом. В свои тридцать восемь лет он успел сделать блестящую карьеру в Совете Национальной безопасности, ловко лавируя между Белым Домом и Госдепартаментом. И Президент, и госсекретарь прислушивались к его мнению – вот и сейчас оба внимательно слушали доклад Кэла.

Кэл рассказал собравшимся, что он был на женевском аукционе под видом профессионального скупщика драгоценностей и проконсультировался с лучшими экспертами, которые в один голос утверждали, что лот, выставленный на продажу, был частью знаменитого изумруда Ивановых.

– Изумруды – хрупкие камни, – говорил Кэл. – Те, кто решился разрезать изумруд Ивановых, шли на огромный риск. У них были все шансы остаться с кучей никому не нужного зеленого мусора. Только настоящий мастер мог взяться за такую работу. Во всем мире есть лишь трое ювелиров такого уровня: один из них живет в Амстердаме, другой – в Израиле, третий – в Бангкоке. Эти трое известны еще тем, что умеют держать язык за зубами – к ним часто обращаются с подобными деликатными просьбами. Стоит нам выяснить, кто из трех взялся за это дело – мы найдем и загадочную «Леди». Во всяком случае, начинать поиски надо с ювелира.

Кэл протянул Президенту выцветшую от времени фотографию – на ней была запечатлена молодая красавица с непонятной печалью в глазах. Ее голову украшала бриллиантовая диадема с огромным изумрудом посередине. Кэл объяснил, что этот снимок был сделан в 1909 г. в русской столице Санкт-Петербурге. Печальная красавица в диадеме – княгиня Аннушка Иванова в день своей свадьбы.

– Кем бы ни оказалась незнакомка, продавшая изумруд, – произнес Президент, – только она поможет нам найти ответ на вопрос, который мы пытаемся разрешить вот уже семьдесят лет. Если русские найдут эту женщину раньше – равновесие в мировой политике резко качнется в их сторону. Начинается серьезная игра, джентльмены. Чего бы это ни стоило – найдите эту «Леди».

Дюссельдорф

Высокий сухопарый блондин ходил из угла в угол своего просторного, обставленного по последней моде кабинета в здании Объединенной компании Арнхальдт. Эта фирма контролировала значительную часть мировой торговли оружием, металлами, сталью. В ее ведении были также многочисленные шахты, рудники. Еще со времен наполеоновских походов Арнхальдты считались крупнейшими поставщиками оружия. Они не гнушались ничем, без малейшего зазрения совести заключали контракты с представителями враждующих сторон. Беспринципность была залогом успеха Арнхальдтов – кто бы ни побеждал в той или иной кампании, они всегда оставались в выигрыше. Приходили и уходили императоры, полководцы, создавались и распадались империи – Арнхальдты уверенной поступью шли к мировому господству. Они никогда ни с кем не вступали в вооруженные конфликты – они просто торговали.

Ферди Арнхальдт замедлил шаг и выглянул в окно. Ему не было никакого дела до пейзажа, открывавшегося отсюда, с тридцатого этажа небоскреба Арнхальдтов. Все мысли его были поглощены лежавшим на столе каталогом аукциона «Кристи», раскрытым на пятнадцатой странице. Он прекрасно понимал, что владелец изумруда угрожал спокойствию и процветанию империи Арнхальдтов. И еще он понимал, что, стоит ему найти эту загадочную «Леди» – победа компании в конкурентной борьбе будет обеспечена. Ферди знал: ему надо любой ценой найти владелицу драгоценности. Найти и договориться с ней – иначе «Леди» найдут конкуренты, и тогда будет поздно.

Женева

Джини Риз поднялась по ступенькам к главному входу в отель «Ричмонд». Это была симпатичная двадцативосьмилетняя блондинка. Как-то раз ее мать, улыбнувшись, заметила: «Ах, Джини, если бы не твой большой нос, ты была бы писаной красавицей!» Вообще-то мать редко разговаривала с Джини. Она умерла несколько лет назад, и Джини часто думала, что, увидь мать ее сейчас, она могла бы порадоваться: черты лица Джини потеряли девичью грубость, нос уже не казался таким большим. Недоделки природы исправили волшебницы из салона красоты, придав волосам Джини нужный оттенок. Высокая, длинноногая, стильная, Джини Риз заставляла оглядываться многих мужчин. Впрочем, мечтам матери так и не суждено было осуществиться: Джини не стала кинозвездой – она работала репортером на американском телевидении.

Ее любимым коньком были репортажи о политической борьбе в Вашингтоне. И сейчас, сидя в Женеве, куда ее послали делать репортаж о заурядном в общем событии – аукционе «Кристи», Джини страшно злилась. Она собиралась снять отличный материал о выступлении президента на предприятиях нефтяной промышленности в Техасе – подняла кучу документов, порылась в архивах… Она была уверена в успехе – и тут продюсер вызвал ее к себе и доверительным тоном сообщил, что, поскольку она представительница прекрасного пола, а женщины, несомненно, разбираются в драгоценностях лучше, ей предстоит командировка в Женеву. Что касается поездки президента в Техас, то репортаж об этом продюсер поручил ее давнему сопернику Мику Лонгворту. Джини, обычно спокойная и сдержанная, не смогла совладать с собой.

– Да кому нужны эти драгоценные безделушки?! – в гневе воскликнула она. – Мало ли что там продают и покупают богачки в этой Европе!

– Как ни странно, кое-кому эти безделушки действительно нужны, – невозмутимо отреагировал продюсер. – Ходят слухи, что кое-какие камушки не дают спокойно спать великим мира сего и в Вашингтоне, и в Москве. – Предугадав следующий вопрос Джини, продюсер сказал, что не знает, почему именно на ней остановился выбор, но надо смириться и как можно скорее выехать в Швейцарию.

И вот, спустя три дня, Джини входила в женевский отель «Ричмонд», где проходил очередной ювелирный аукцион «Кристи». Приехавшие вместе с ней ребята из съемочной группы снимали покупателей – чопорных мужчин в строгих костюмах, изучавших каталоги, и высокомерных дам в нарядах от Шанель, горделиво поглядывавших на свои отражения в высоких зеркалах «Ричмонда» и передававших друг другу светские сплетни.

Съемки в отеле закончились, и теперь операторы снимали Джини у выхода из «Ричмонда» – она стояла на лестнице, свежий ветер с Женевского озера развевал ее белокурые волосы. То и дело оправляя их, Джини смотрела прямо в камеру и говорила:

– Сенсацией аукциона стало известие о том, что гвоздь программы – удивительный изумруд, проходивший в каталоге под названием «Достояние Леди», так и не был выставлен на торги. Еще задолго до их начала ходили слухи, что камень обойдется покупателю в кругленькую сумму семь миллионов долларов. Однако некто, пожелавший остаться неизвестным, смог договориться с владельцем изумруда еще до начала торгов. Знающие люди говорят, что за камень было выложено более девяти миллионов долларов. Такая сумма может показаться многим фантастической, но специалисты утверждают, что изумруд стоит этих денег. Он не имеет ни единого изъяна, что само по себе – величайшая редкость. Но самое удивительное не это. Ходят упорные слухи о том, что «Собственность Леди» – не что иное, как знаменитый изумруд, украшавший некогда диадему княгини Аннушки Ивановой, жены одного из самых богатых людей в царской России. Вернее, это не совсем тот изумруд – изумруд Ивановых был вдвое больше. В России насчитывалось около двухсот княжеских семей, и все они были весьма богаты. Но князь Михаил – Миша Иванов – превосходил своим несметным состоянием самого царя. В те далекие годы в Петербурге любили посплетничать о том, что император, отягощенный обширными имениями, роскошными дворцами и многочисленной челядью, часто не мог свести концы с концами и оказывался чуть ли не без наличных денег. С Мишей Ивановым такое никогда не случалось. К тому же у Миши было еще одно богатство – красавица-жена, которая ни в чем себе не отказывала. Стоило княгине Аннушке захотеть какую-нибудь побрякушку – пусть даже ценой в несколько имений – она без малейших колебаний распоряжалась купить для нее полюбившееся украшение. Лучшие парижские ювелиры считали за честь выполнить заказ княгини Аннушки.

– История знаменитого изумруда Ивановых такова, – продолжала Джини, не сводя глаз с камеры. – Этот камень был подарен одному из предков князя Михаила индийским махараджой во время путешествия князя по южным странам. Князь одарил махараджу роскошным золотым обеденным сервизом – он вел с индийским властителем переговоры о приобретении участка земли, где собирался заложить рудники. Иванов предполагал, что в этих местах ему удастся найти много минералов и цветных металлов. Махараджа решил не оставаться в долгу и преподнес князю этот огромный изумруд, вынув его из головного убора своего любимого… – Джини сделала небольшую паузу, улыбнулась своей ослепительной улыбкой и продолжила – Из головного убора своего любимого слона. Судя по всему, махараджа любил эту тварь куда больше, чем своих многочисленных жен. Князь Иванов по достоинству оценил подарок – ведь махараджа отнял драгоценность у своего любимца. Как бы то ни было, путешествие в Индию существенно пополнило богатства Ивановых. Прямыми потомками князя были игроки и моты, но при всей своей расточительности они так и не смогли протратить миллионы, доставшиеся им от их предприимчивого предка.

Впоследствии парижские ювелиры огранили этот гигантский изумруд и вставили его в роскошную диадему княгини Ивановой – вокруг зеленого камня сверкал двадцать один чистейший бриллиант, диадема была такой тяжелой, что красавица-княгиня страдала головными болями всякий раз, когда надевала ее, отправляясь на бал. Ивановы жили роскошно, и эта сказочная роскошь предполагала трагическую развязку. Революция не пощадила никого: сам князь был, как говорят, сожжен живьем в одном из своих поместий; княгиня пыталась бежать вместе с свекровью и двумя детьми – шестилетним Алексеем и трехлетней Ксенией. Увы, в зимнем лесу их настигла банда. Их зверски убили, а тела бросили на растерзание волкам. Богатейшая коллекция княгини, в том числе диадема с гигантским изумрудом, бесследно исчезла.

Итак, что же было продано на аукционе Кристи? Неужели частица этой дивной, похожей на старинную легенду истории? Говорят, многие государства заинтересованы поиском загадочной владелицы изумруда. Если это правда, то почему? Нам известно лишь одно: драгоценность продана без торгов. Кто купил ее? Русские? А может быть, американцы? Таинственный владелец – тот самый человек, который фигурирует в каталоге под именем «Леди». Тайна его имени гарантируется самыми солидными швейцарскими банками. Это единственный человек, могущий приоткрыть покров тайны над судьбой драгоценностей Ивановых, над судьбой всего их огромного состояния. Говорят, оно до сих пор хранится в банках и ежегодно приносит огромные проценты. Говорят, общая сумма накоплений составляет несколько миллиардов долларов. Но тайна богатства семьи Ивановых скрыта за семью печатями. Загадочная «Леди», разбогатевшая сегодня еще на девять миллионов долларов, столь же неуловима, как призрак легендарной княгини Аннушки Ивановой, да будет мир праху ее. Джини отложила микрофон:

– Все, ребята, на сегодня хватит, – проговорила она. – Отредактируем потом, сейчас приглашаю всех выпить. Я очень устала. Если бы вы только знали, как надоели мне все эти дурацкие сокровища и сплетни вокруг них! Я бы отдала полжизни, чтобы оказаться в любой дыре, а не торчать здесь!

Мэриленд

Старуха протянула тонкую, в голубой сетке вен руку к пульту дистанционного управления, выключила телевизор и снова откинулась на спинку огромного мягкого кресла. Наконец-то свершилось, подумала она. Столько лет она хранила эту тайну, столько лет боялась малейшим намеком выдать ее, и вот, в один прекрасный день, тайна перестала существовать. Она предупреждала их, говорила, что нельзя забывать о предосторожности. Увы, к ее советам никто не прислушался. Она знала, что они пошли на это ради нее – чтобы она ни в чем себе не отказывала. Они продали знаменитый изумруд Ивановых, потому что любили ее. Но разве просила она об этом? Разве в ее годы нужны роскошь и богатство? Старуха закашлялась, приложила к губам платок. Эта молодая тележурналистка, что стояла на ветру перед камерой, так спокойно говорила о судьбе каких-то Ивановых, словно те были пешками русской шахматной партии. Но это было далеко не так. Она-то знала, потому что была там сама. Она-то знала, что волнует сверхдержавы помимо миллионов. Они подбирались к тайне, разгадку которой знала только она да еще одна русская цыганка, много лет назад предсказавшая ей, какая ответственность выпадет на ее долю. Ответственность за судьбы мира.

Старуха открыла ящик маленького столика и достала изящную серебряную рамку, украшенную тонкой эмалью. Вверху рамки был изображен фамильный герб Ивановых – волчья голова, увенчанная сапфировой короной с бриллиантами и рубинами. Чуть ниже золотой вязью было начертано по-русски: «Истина и честь!». Старуха поднесла к глазам старую выцветшую фотографию князя Михаила Александровича Иванова, предки которого служили при дворах всех российских императоров, начиная с Петра Великого. Она вспомнила, как впервые увидела его. Это случилось в огромном вестибюле петербургского особняка. Она в нерешительности стояла у дверей, подавленная великолепием. И тут увидела на лестнице красивого высокого блондина, державшего на поводке огромного, янтарного цвета пса. Их взгляды встретились. О, Боже, сколько же лет прошло с того дня?! Или все это случилось только вчера?

Глубоко вздохнув, старуха положила фотографию обратно в ящик. За всю свою долгую и трудную жизнь она ни разу не решалась показать кому-нибудь этот старинный снимок. Мишино лицо – такое доброе и прекрасное – оставалось скрыто от посторонних взглядов на протяжении семи десятилетий.

Тогда она еще была Верити Байрон, но князь всегда звал ее Мисси. Когда он произносил своим бархатистым баритоном ее имя, у Мисси по коже пробегали мурашки. О, как она любила его в те годы! Как любит она его сейчас! Сейчас, на закате жизни, старая женщина жила одной-единственной надеждой: лишь бы не оказались обманчивыми все ее представления о загробной жизни, лишь бы встретиться с князем… Она не цеплялась за эту жизнь, ибо верила, что там, за ее порогом, вновь увидит своего возлюбленного, такого же молодого и полного сил, как в те годы. И она будет такой же юной, как тогда. Уже никто и ничто не сможет разлучить их, они будут соединены в вечности, и она сможет наконец рассказать ему, что случилось с ней за эти долгие годы, прожитые без Миши, она объяснит ему, как изо всех сил старалась выполнить данное обещание.

Но она знала, что еще не настало время для встречи: у старой женщины оставался на земле еще один долг. Она должна была рассказать обо всем тому единственному человеку, который по-настоящему любил ее и кто ради нее решился продать изумруд и поставил мир на грань катастрофы.

Мисси вспомнила ту ночь, когда закончилась ее прежняя жизнь и началась новая, совсем другая. Хотя с того времени прошли долгие годы, но ужас и чувство вины были остры, как тогда. Мисси гнала прочь от себя эти воспоминания, но они упрямо возвращались к ней, даже на старости лет лишая покоя.

Она хорошо знала: стоит ей закрыть глаза – страшная картина встанет перед ее взором во всех мельчайших подробностях. Эти видения посещали Мисси каждую ночь.

ГЛАВА 2

Россия, 1917 г.

Стояла темная, безлунная ночь. Мисси никогда не думала, что может быть так темно. Старые деревянные сани, запряженные тройкой лошадей, неслись в сторону леса. Сперва промелькнули белые стволы берез, и сани въехали в густой сосновый бор. Через некоторое время глаза Мисси привыкли к темноте, и она стала различать снег на ветках деревьев и маленькие кристаллики льда на прикрывавшей ее меховой полости.

Кони сами знали дорогу – князь часто ездил через лес, казавшийся с первого взгляда непроходимым. Путешественники молчали. Слышалось лишь мерное дыхание коней и скрип металлических полозьев по снегу. Впереди саней бежал любимец князя – борзой пес Виктор.

Мисси вспоминала вчерашний день, день, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Варышня – родовое поместье князей Ивановых – была объята страхом. Миша смеялся, шутил, поднимал тосты, но Мисси прекрасно знала, чем заняты мысли князя. Все понимали, что это последний праздник в любимом доме. И что они последний раз вместе и больше никогда не увидят Барышню.

Почти все слуги куда-то пропали. Оставались лишь двое: шеф-повар и горничная Аннушки. Они были родом из Франции и считали себя выше политики – им не было дела до крестьянских восстаний, потрясших центральную Россию. Но вчера, вызвав верных слуг к себе в кабинет, Миша строгим голосом приказал им немедленно покинуть поместье, добраться до ближайшей железнодорожной станции и сесть на поезд, идущий в балтийский порт Ревель. Там они сядут на корабль и отправятся в Европу. Мисси наотрез отказалась ехать с ними. Во-первых, после смерти отца ничто не тянуло ее назад, в Англию, а во-вторых, она безумно любила князя Михаила. И вот сейчас она сидела в этих скрипучих санях, прикрывшись от ледяного ветра медвежьей полостью, и молила Бога о том, чтобы в кошмаре революции, захлестнувшей несчастную Россию, не погиб никто из ее близких. Больше всего боялась она за князя. Восставшие расправлялись с дворянами беспощадно.

Маленькая Ксения склонилась ей на плечо, и Мисси возблагодарила Бога за то, что девочка спит. Во сне она не будет испытывать леденящего страха. Было немного неудобно от того, что под тяжестью ребенка тяжелая диадема врезалась в ребра.

Княгиня Аннушка наотрез отказалась оставлять в имении сокровища. В спальне царил разгром: парижские туалеты и меха были разбросаны по полу, все шкафы раскрыты настежь. Старушка-няня – еще одна верная служанка – поспешно запихивала рубиновые кольца, сапфировые броши, бриллиантовые колье и жемчужные бусы за подкладки одежды. Даже в шерстяной передничек Ксении няня спрятала бриллианты. Аннушка остановилась в нерешительности – куда деть диадему? И тут ей в голову пришла замечательная идея: она разогнула края и опоясала ею осиную талию Мисси. Конечно! Ничего лучше и придумать нельзя! Когда много лет назад парижские ювелиры советовали князю Мише сделать диадему из платины, он все-таки выбрал червонное золото. И вот сейчас эта мягкая податливость желтого металла пришлась как нельзя кстати – диадема превратилась в драгоценный пояс.

Аннушка стянула края диадемы лентами и поправила одежду Мисси.

– Ну вот, – воскликнула она, – теперь ты хранительница самого дорогого нашего сокровища. Береги же его!

Княгиня была возбуждена, ее прекрасные глаза сверкали, как драгоценные камни, ее золотые кудри разметались по плечам, щеки пылали. Аннушка держалась молодцом, но Мисси прекрасно понимала, что она на грани отчаяния.

Аннушка села на край кровати. В спальню вбежал шестилетний Алексей и уткнулся в соболью шубку матери. Михаил считал, что для безопасности шубку надо оставить дома. Лучше одеться попроще, тогда мятежники – если, не дай Бог, они встретятся на пути – примут семью князя за крестьян.

– Пустяки, Миша, – произнесла Аннушка, прикалывая к плечу букетик свежих фиалок, специально для нее выращенных в варышнинской оранжерее. Она пристально посмотрела на мужа, улыбнулась какой-то странной улыбкой и продолжила: – И потом, неужели ты думаешь, что кто-то дерзнет поднять руку на жену одного из самых знатных людей в России?

Мисси прижала к себе Ксению. Она молила Бога, чтобы княгиня оказалась права, чтобы действительно никто не тронул их.

Тройку качнуло на пригорке, и мать князя Михаила – княгиня Софья – глубоко вздохнула. В лицо бил снег, и Мисси не смогла рассмотреть лицо престарелой княгини.

Софье Ивановой было семьдесят пять лет, но выглядела она значительна моложе. Да, в черных косах княгини с каждым годом становилось все больше седых волос, но по-прежнему стройным оставался ее стан, все так же ярко блестели огромные черные глаза, унаследованные от цыганских предков. Софья просила Мишу позволить ей остаться в Варышне – она так любила это поместье, куда впервые приехала пятьдесят пять лет назад, вскоре после венчания… В крайнем случае она готова была остаться в Петербурге, где на кладбище Александро-Невской лавры был похоронен ее муж, Мишин отец.

– Старая я, чтобы куда-то уезжать, Миша, – говорила Софья, кажется, впервые признав, что она уже немолода. – Я хочу остаться с тобой, а там – будь что будет.

Но Михаил уговорил мать ехать.

– Я остаюсь в поместье лишь для того, чтобы убедиться, что его не сожгут. Уверяю, маман, мне не угрожает никакая опасность. Через несколько недель мы встретимся в Крыму.

И Софья, и сам Михаил знали, что он не верит своим словам, но мать подчинилась желанию сына.

Снегопад усиливался, Мисси уже не видела даже стволы ближайших сосен, но кони уверенно бежали вперед.

Княгиня Софья нарушила молчание:

– Мы едем уже часа полтора, – проговорила она. – Наверное, скоро будем на станции Ивановское.

И тут путешественники услышали звуки ружейных выстрелов. Мисси успела только заметить, как, обливаясь кровью, упал кучер. Тяжелые сани перевернулись. Мисси и Ксению отбросило в сугроб в нескольких метрах от дороги. Мисси видела, как мучительно умирали кони – они громко хрипели, бились в судорогах. Вскоре все стихло.

Мисси в ужасе замерла, ожидая, что сейчас раздадутся новые выстрелы, которые принесут смерть самим путешественникам. Но выстрелов не было. Мисси подняла голову и осмотрелась: Аннушка лежала шагах в двадцати – даже сквозь вьюгу было видно, что она ранена: снег вокруг был залит кровью. Алексея и Софьи нигде не было видно.

Откуда-то из леса послышались грубые голоса: люди о чем-то спорили. Вскоре из-за деревьев вышли люди. Они несли зажженные факелы, и Мисси смогла рассмотреть их. Ужас охватил девушку – это были не казаки, не красноармейцы, а простые крестьяне – человек шесть. На них были тулупы и грубые валенки. В руках они сжимали винтовки и бутылки. Крестьяне были пьяны – запах перегара заглушал даже запах хвои. Наверное, они ограбили какой-нибудь склад – на них были дорогие меховые шапки, мало подходившие к их простой одежде.

Мисси закрыла глаза и уткнулась головой в снег, надеясь, что в темноте ее примут за мертвую.

– Гляди-ка, баба, – сказал один из крестьян, наклоняясь к ней и приподнимая полу ее простого тулупчика. – От нее и запах-то бабий…

Остальные бандиты громко рассмеялись.

– Мертвая, – определил первый, – вся в крови… Но надо проверить! – Он с силой ударил ее ногой по ребрам. Диадема впилась в Мисси, но инстинкт самосохранения подсказал: молчи, и останешься жить. Мисси стиснула зубы и не издала ни звука.

Заскрипели по снегу шаги. Высоко держа факелы, бандиты подошли к Аннушке. Белокурые волосы княгини разметались по снегу, соболья шубка распахнулась, и огонь факелов заиграл на жемчугах княгини. Вдруг она подняла голову, приоткрыла глаза и, обведя взглядом крестьян, проговорила:

– Я узнаю вас. Вы лесники из поместья Ивановых. Ты – Микоян. Ты приходил в Варышню на Пасхальной неделе. А ты – Рыбаков…

– Заткнись! – заорал Микоян. – Хватит! Не будет у вас больше Пасхи! Все теперь принадлежит нам – революционному народу! – Он нагнулся и схватил Аннушку за волосы. – И такие, как ты, будете ублажать наших героев!

Мисси видела, как исказилось болью лицо Аннушки. Микоян с силой приподнял за волосы ее прекрасную голову и в упор посмотрел на нее.

– Но сначала надо бы нам самим поразвлечься. Чем мы хуже князя? Как вы считаете, товарищи?

Бандиты снова рассмеялись и сунули ему в руки очередную бутылку – Микоян отпустил Аннушку и присосался к горлышку. Казалось, хмель отвлек разбойника от несчастной княгини. Но, допив самогон, он отбросил бутылку и хищно оглядел Аннушку.

Тишину ночи разрезал пронзительный крик. Это Алексей выбежал из-за деревьев и бросился к матери:

– Нет!… Нет!… Нет!… – кричал мальчик. – Оставьте в покое мою мамочку, убирайтесь прочь отсюда!

Бандиты повернулись на крик и подняли винтовки. Мисси горько расплакалась; как хотелось ей в этот миг зажать уши, чтобы не слышать хохот пьяных мужиков – увы, она не могла позволить себе даже этого – стоило ей пошевелиться, настал бы конец и ей, и маленькой Ксении, которая так же тихо лежала возле нее и которую разбойники по счастливой случайности не заметили. Один из крестьян схватил Алешу за воротник и поднял вверх, как куклу. Алеша плакал, умоляя озверевших бандитов не причинять вреда его матери.

Микоян приставил острие штыка к груди мальчика – в глазах Алексея застыл ужас.

– Ах вот оно что, – заплетающимся голосом процедил бандит, – юный князь изволили к нам пожаловать. Что же надо их светлости? За мамочку просят?

– Не смейте трогать моего сына! – произнесла слабым голосом Аннушка. Мисси удивилась, что даже сейчас, когда ее жизнь полностью зависела от этой озверелой шестерки, она говорила с тем же достоинством, что и всегда. – Если хоть волос упадет с его головы – клянусь, мой муж сумеет отомстить вам. Сначала вас высекут на конюшне, а потом повесят на самом высоком дереве в Барышне! Вас всех повесят.

Микоян громко расхохотался:

– Смотри внимательно, княжеский щенок, – процедил он, поворачивая голову Алеши в сторону матери. – Сейчас мы тебе кое-что покажем. Во дворцах такому не учат, а вот мы – научим! Это будет урок настоящей жизни. Ты сейчас узнаешь, что такое злоба, которая на протяжении тысячи лет копилась в сердце простого мужика!

Микоян штыком разрезал шерстяное платье Аннушки от ворота до подола – Алеша вздрогнул, но не отвернулся.

Микоян онемел, он никогда не видел таких женщин. Аннушка зажмурилась – Микоян протянул волосатую руку к ее груди и рванул кружево…

– Это что?! – воскликнул он при виде упавших на снег бриллиантовых колец и брошей. Какое-то мгновение бандиты молча смотрели на сокровища, потом с криками восторга кинулись подбирать их.

– Богатенькие, богатенькие! – приговаривали крестьяне, засовывая трофеи в карманы тулупов и штанов. По случаю неожиданной наживы были откупорены еще несколько бутылок водки.

Переглянувшись, разбойники решили продолжить поиски драгоценностей. Они сорвали жемчужное ожерелье с шеи Аннушки, вырвали из ушей серьги, принялись колоть штыками соболью шубу. Наконец, обшарив все складки одежды княгини, бандиты убедились, что больше ничего не найдут. Аннушка лежала, свернувшись клубочком на рваной шубе. Она была обнажена и дрожала от холода и страха.

– Пускай мальчишка смотрит! – рявкнул Микоян. Бандиты снова окружили Аннушку, в их глазах сверкала похоть.

По щекам Алеши текли крупные слезы, цепкие руки бандитов не позволяли ему вырваться и убежать подальше от этого страшного места. Когда Микоян начал расстегивать тулуп, Мисси снова расплакалась, понимая, что сейчас произойдет что-то ужасное. Как хотелось ей не слышать этот пьяный хохот, матерную брань, крики Аннушки! Но она не могла пошевелиться – она отвечала за маленькую Ксюшу.

– Мамочка, мамочка! – причитал Алексей. Мисси знала: если ей суждено остаться в живых, она никогда не забудет эти крики.

Их было шестеро. И все они ждали очереди надругаться над княгиней. Аннушка молча терпела унижение и вдруг дико расхохоталась.

Мисси поняла, в чем дело. Она уже слышала этот смех и знала, что княгиня страдает какой-то непонятной душевной болезнью. Но сейчас она была рада – рассудок Аннушки помутился, значит, она не чувствует больше страданий, значит, ушла в другой, ей одной ведомый мир.

– Заткнись, сука! – закричал крестьянин, приготовившийся вскарабкаться на княгиню, но она продолжала хохотать.

Микоян поднял винтовку и приставил ствол к самому лбу княгини:

– А ну-ка заткнись! Слышишь? – прорычал он, дыша на Аннушку винным перегаром. Но она не слышала его слов, не слышала щелчка затвора, не слышала выстрела, превратившего ее прекрасное лицо в бесформенную кровавую массу…

Бандиты в ужасе уставились на Микояна, по-прежнему сжимавшего в руках дымящуюся винтовку. Человек, державший Алешу, отпустил свою жертву, но мальчик никуда не побежал. Он неподвижно стоял, окруженный убийцами, и остекленелым взглядом смотрел на то, что какое-то мгновение назад было лицом его матери.

– Что приуныли, ребята? – проговорил Микоян, опуская винтовку. – Да, красивая была баба. Вообще-то она еще теплая, так что, кто не успел – может попробовать, – и он громко расхохотался. На этот раз остальные не подхватили смех своего главаря.

Мисси закрыла глаза и стала молиться. Она молилась об успокоении души Аннушки, о спасении Алеши, хотя, по правде, ей казалось, что для мальчика было бы лучше умереть, чем стать свидетелем такого надругательства над горячо любимой матерью.

Микоян велел своим людям открыть еще три бутылки – они охотно подчинились и вскоре все шестеро громко хохотали, отвратительно ругаясь и желая столь же страшной смерти всем буржуям и помещикам. Они торжествовали свою страшную победу, радовались злодеянию, уверенные в своей полной безнаказанности.

До слуха Мисси донесся стук копыт – она с надеждой обернулась в сторону леса: может быть, это Миша спешит им на помощь?

На тропинке показались трое всадников – красный командир в длинной кавалерийской шинели и папахе и двое казаков с красными бантами на полушубках. Командиру было с виду лет тридцать. Он был гладко выбрит, уверенно держался в седле. Холеные длинногривые кони были, скорее всего, отбиты красноармейцами у одной из отборных царских частей.

– О, Господи, – прошептал командир, забыв на мгновение, что он безбожник и должен верить только новому режиму и вождю мирового пролетариата Ленину.

Командир достал из кобуры наган, приказал вполголоса своим людям спешиться и прицелился. Вдруг он заметил Алешу.

– Не стрелять! – приказал он. – Здесь ребенок. Микоян и остальные бандиты лежали на снегу, пили из горла и громко распевали похабные песни.

Вдруг из-за дерева выбежал красный командир с наганом в руке. Он ударил сапогом ближайшего к нему бандита:

– Встать! Руки за голову! – прокричал командир.

В ужасе крестьяне повскакивали со снега и выполнили приказ. В тот же миг на дорогу выбежали двое красных казаков с карабинами. Бандиты поняли – сопротивление бесполезно.

Как бы очнувшись от обморока, Алеша побежал к Мисси. Он встал на колени возле нее, взял своими ручками ее холодную руку и заплакал:

– Мисси, Мисси, – молил Алеша, – помоги мне, пожалуйста, помоги мне, я так боюсь.

Она лишь крепче зажмурила глаза, изо всех сил стараясь победить желание обнять Алешу, утешить его, постараться хоть немного облегчить его страдания. Мисси знала, что вооруженные всадники – тоже враги. Это были не пьяные озверевшие крестьяне, они были трезвы и наверняка не допустили бы столь циничной расправы. Но все равно, это были враги. Они уже схватили Алешу и теперь, стоит Мисси пошевелиться, в их руках окажется и Ксюша. Мисси знала, что красные не пощадят детей светлейшего князя – в лучшем случае, их ждут тюрьмы и лагеря. Она собрала волю в кулак, убеждая себя в том, что Алеше все равно уже не помочь. Мальчик поднес ее холодную руку к своим губам, и Мисси почувствовала, как по ладони потекли горячие слезы Алексея.

– Грязные ублюдки! Пьяная сволочь! – кричал командир. – Ваше место в свинарнике среди таких же, как вы! Постройте их! – приказал он своим людям, и они, подгоняя пошатывающихся крестьян, выстроили их в неровную шеренгу между двумя соснами.

– Привести сюда мальчика! – распорядился командир.

Красные кавалеристы подвели Алешу к своему начальнику. В глазах мальчика по-прежнему был страх – командир внимательно посмотрел на ребенка:

– Я знал твоего отца, – сказал он. – Если бы я мог, я помешал бы тому, что сделали эти негодяи с твоей мамой. Но сделанного не вернешь. Ты мужчина и должен понимать это. А теперь, мальчик, я хочу, чтобы ты увидел, как Красная Армия расправляется с убийцами и насильниками. Мы отомстим за твою мать. – Он с отвращением посмотрел на стоявших в десяти шагах от него бандитов – тех самых людей, ради счастья которых он пошел в революционную армию – и кратко скомандовал – Огонь!

Алеша зажал руками уши, чтобы не слышать душераздирающие крики и ругательства, но глаза его были по-прежнему широко раскрыты. Он видел, как дергались в предсмертных конвульсиях тела тех, кто только что надругался над его матерью. Наконец шестеро бандитов затихли. Алеша опустил руки и вопросительно посмотрел на командира.

– Пойдем, – сказал командир, протягивая Алексею руку, – надо уезжать отсюда.

Но Алеша стремглав бросился к телу матери. Опустившись на колени, он прикрыл обнаженное изуродованное тело обрывками собольей шубы. Обеими руками он крепко схватил правую руку Аннушки и покрыл ее жаркими поцелуями. Потом он упал ничком, зарывшись головой в мех на груди матери, все еще сохранявшей запах фиалок, которые так любила несчастная княгиня. В нескольких сантиметрах от тела Аннушки лежало на снегу рубиновое кольцо – как походило оно сейчас на каплю крови! Инстинктивно Алеша дотянулся до кольца и зажал его в кулак.

Вдруг лесную тишину нарушил грохот отдаленного взрыва, в зимнем небе взметнулись ярко-оранжевые всполохи.

– Они взорвали Барышню! – воскликнул молодой кавалерист.

– Болваны! – с гневом вскричал краском Соловский. Крестьянский бунт вышел из-под контроля. Если мы хотим чего-либо добиться, их надо остановить немедленно. Самыми крутыми мерами!

Алеша молча взглянул на далекое зарево. По лицу его ничего нельзя было прочесть. Он медленно опустил руку в карман и разжал кулак – кольцо упало на дно кармана.

– Пойдем, – сказал Соловский. – Тебе надо забыть обо всем этом. – Его взгляд встретился с взглядом мальчика. – Тебя ждет новая жизнь. Кто знает, может быть, и ты примешь участие в созидании новой, великой России. – Краском иронически улыбнулся. – Кто знает, вдруг ты тоже станешь революционером, революционером нового поколения.

Алексей послушно пошел за Соловским. Они подошли к лошадям, и краском посадил мальчика в седло впереди себя.

– Оставьте тела волкам, – бросил Соловский своим красноармейцам, – думаю, к утру не останется никаких следов.

ГЛАВА 3

Григорий Константинович Соловский вез Алешу Иванова в городок Дворск, расположенный километрах в тридцати к югу от Варышни. Метель мела не переставая, и краскому с огромным трудом удавалось не сбиться с пути. Где-то справа остался полустанок Ивановское, построенный по распоряжению Ивановых. Пути были занесены толстым слоем снега, и лишь горевший вопреки непогоде семафор, да дымок, струившийся из трубы домика обходчика, указывали на близость железной дороги. Всю дорогу Соловский вел напряженный спор с самим собой, стараясь убедить себя в том, что не напрасно взял с собой мальчика.

Григорий Соловский был командиром эскадрона в только что созданной Красной Армии. Это был суровый, немного грубоватый человек, чуждый телячьим нежностям и сантиментам. Человеческая жизнь мало значила для него – будь то жизнь взрослого или ребенка. Единственное, что его волновало, было дело большевиков и будущее России, новой, коммунистической России. Тем не менее беспомощное, испуганное лицо мальчика задело в душе сурового военного какую-то струну, и он, может быть, впервые в жизни сжалился над кем-то. Четыре года назад он видел те же беспомощные, испуганные глаза – это были глаза трех его сыновей, умиравших от тифа. Соловский гордился тем, что у него есть четыре сына – крепкие, сильные мальчики, которые могли бы продолжить дело отца. Увы! Судьба оставила ему лишь одного из них. И вот сейчас, в новом зимнем лесу, он понял, что не может допустить смерти еще одного ребенка, еще одного мальчика.

Эта мысль пришла к нему неожиданно. Он прекрасно понимал, что идет на риск – если кто-нибудь узнает, чей сын этот шестилетний мальчишка, товарищи по партии смогут усомниться в преданности Соловского революционным идеалам. Но опыт подсказывал, что риск не так уж велик: Соловский по долгу службы много раз беседовал с солдатами, воевавшими на передовой во время войны с Германией. Они пережили кошмары рукопашных схваток и газовых атак, многие прошли через немецкие лагеря, где их жестоко пытали. Соловский хорошо знал: такие люди не любят много рассказывать о себе, не любят задавать лишних вопросов. Те, кто выжил в кошмаре войны, научились прятать свой страх в самой глубине души – они ни с кем не делились теми ужасами, которые им довелось пережить. Они сами старались забыть эти кошмары.

Будущее князя Алексея Михайловича Иванова решится на протяжении нескольких недель, думал Соловский. Либо мальчик изгонит из памяти сцену в лесу у Барышни, забудет, кто он такой, откуда родом и кто его родители – тогда все будут считать его беспризорником, усыновленным Григорием и Натальей Соловскими, – либо он откажется забыть свое прошлое и окажется в сумасшедшем доме. Будь что будет, решил Григорий.

Соловский был родом из Сибири. Он вырос в суровом климате, и это, наверное, определило его характер. Последние годы он жил в Полоцке – его жена была из тех мест. Здесь уже не было тех трескучих морозов, от которых, казалось, промерзают до самых сердцевин даже гигантские сибирские кедры, зимы были короче и мягче – но все равно, Соловский остался в душе сибиряком, и всякий раз, когда к ним приходили друзья, после горы сибирских пельменей и нескольких стаканов водки Григорий начинал бить себя в грудь, доказывая превосходство сибиряков над белорусами.

– В Сибири, – говорил он своим зычным басом, – минус сорок – это не мороз. – Он делал небольшую паузу, убеждаясь в том, что собравшиеся внимательно слушают его, и продолжал: – Сто верст – не расстояние, пол-литра водки – не выпивка. – Он подливал в стакан водку, залпом осушал его и, улыбнувшись, добавлял: – А сорок лет – уже не женщина. – Собравшиеся громко хохотали, но сам Соловский относился к своим словам вполне серьезно.

Он вспомнил это присловие и сейчас, когда его старая кавалерийская лошадь с трудом находила дорогу в снежных вихрях. Снежные хлопья обжигали леденящим холодом, и бедное животное то и дело вздрагивало и спотыкалось. Соловский посмотрел по сторонам – его солдат почти не было видно за вьюгой. Соловский чуть привстал в седле, поправляя шинель – ему доводилось видеть в юности и не такие бураны… Надо было спешить в Дворск.

Он плотнее укутал мальчика полой шинели – Алеша сидел молча, не двигаясь, и Григорию даже показалось, что он не дышит. Соловский вспомнил свое детство и еще раз подумал, какая странная вещь судьба – он, потомственный сибирский крестьянин, убежденный революционер, командир Красной Армии, спасал от смерти сына и наследника одного из самых знатных аристократических родов в России.

Григорий родился за десять лет до конца прошлого века. Он был пятнадцатым ребенком в семье сибирского крестьянина, прожившего всю свою жизнь в одной деревне и связанного родственными узами чуть ли не со всеми односельчанами. Мать Григория приходилась троюродной – а может быть, четвероюродной – сестрой его отцу. У отца было шестнадцать детей, лишь пятеро из которых дожили до взрослого возраста. Матери так и не суждено было стать бабушкой: выйдя замуж в шестнадцать лет, она умерла в тридцать пять. В последние годы жизни выглядела глубокой старухой.

Семья Соловских жила в просторной избе, построенной из сплавляемых по реке бревен. Ближайший город – Новониколаевск – состоял большей частью из деревянных построек. Если бы в этом месте строители Транссибирской магистрали не решили построить мост через Обь, этот городок так и остался бы полудеревней.

Григорий хорошо помнил, как однажды отец повез его на железнодорожный полустанок, как из поезда, шедшего откуда-то из европейской части России, вышел худощавый лысый человек с бородкой в сером плаще. Он окинул взглядом кучку крестьян, собравшихся у полустанка. Гриша внимательно смотрел на него, и их взгляды встретились. Грустная улыбка пробежала по губам незнакомца, и он сказал:

– В твоих руках, мальчик, будущее России. Никогда не забывай об этом.

Когда человек в сером плаще сел обратно в вагон, и поезд медленно тронулся, отец сказал Григорию, что это был Владимир Ильич Ленин – он ехал в ссылку в глухую сибирскую деревню. Позже, в студенческие годы, Григорий слышал от своих однокашников, что Ленин говорил о Сибири: «Это глухомань – ни поселков, ни городов». Соловский знал, что Ленин прав: действительно, если смотреть на сибирские пейзажи, может создаться впечатление, что за горизонтом уже не обитаемая земля, а космическая пустыня…

Обе старшие сестры Григория вышли замуж за лесорубов и уехали на север за много сотен верст от родной деревни. С тех пор он ни разу не виделся с сестрами. Оба его брата женились на своих дальних родственницах из той же деревни и переселились в быстро растущий Новониколаевск. Они устроились работать на железную дорогу и, насколько мог понять восьмилетний Гриша, дела у них шли не слишком хорошо. Во всяком случае, они не стали богаче, чем отец.

Хотя Григорий никуда, кроме Новониколаевска, не ездил, он понимал, что где-то есть другая жизнь, имеющая мало общего с жизнью семьи Соловских. Он любил ходить к большому железнодорожному мосту через Обь – Гриша недоумевал, как люди смогли построить такое чудо. По мосту проносились поезда, а он стоял, стоял вот уже много лет… Как же люди научились таким хитростям? Гриша любил смотреть на поезда, мчавшиеся откуда-то с запада – наверное, из Москвы. Он подолгу глядел им вслед, маша рукой и гадая, кто же эти люди, только что промелькнувшие перед его взором. Они сидели в своих купе, читали, разговаривали, пили чай, некоторые кивали ему, махали руками. Они ехали из городов, о которых Гриша толком ничего не знал. Григорий с трудом представлял себе, как выглядит настоящий большой город. Он часто просыпался по ночам, заслышав гудок далекого паровоза, и потом долго еще не мог заснуть, мечтая о далеких краях. Эти поезда и их пассажиры были для маленького Гриши величайшей тайной. И самое ужасное, что он никогда не мог бы постичь эту тайну: ведь он был неграмотным, невежественным деревенским мальчишкой – таким же, как все его крестьянские предки.

По сельской традиции в возрасте шести лет Грише поручили пасти коров. Когда ему стукнуло восемь – доверили лошадей. Шестнадцатилетним парнем ему разрешили бы приходить на деревенский сход, куда пускали только взрослых. У деревенских девчонок были совсем другие занятия: их посылали за водой, за хворостом, заставляли помогать по хозяйству матери. В деревне никогда не было своей школы. Ближайшая находилась в Новониколаевске – ее открыли для детей администрации железной дороги и местного начальства.

Однажды, морозным зимним утром, Григорий прошел пешком двадцать километров, отделявших деревню от Новониколаевска, и постучался в дверь деревянного здания местной школы. Классная дама с изумлением уставилась на него. Он выглядел моложе своих лет, весь его вид выдавал крестьянского мальчишку из глухой деревни: домотканные порты, овечий тулупчик, грубые валенки… Классная дама сперва решила, что мальчик ошибся адресом, но Григорий, пристально поглядев на нее из-под насупленных густых бровей, проговорил:

– Я хочу учиться.

– Учиться? – оторопела классная дама. – А чему ты хочешь научиться, сынок? – Она улыбнулась при виде того, как медленно тают льдинки на его бровях, стекая по лицу тоненькими ручейками.

Григорий нисколько не смутился:

– Всему! – отрезал он.

Учительница улыбнулась. Вот уже целый год работала она в этой школе и все больше и больше разочаровывалась в своих учениках: ребята не испытывали никакой тяги к знаниям. С гораздо большим удовольствием выбегали они на переменках кидаться снежками или – если дело было летом – срывались целым классом с уроков и мчались купаться на речку. Неужели знания никому не нужны? – грустила учительница. И тут-то на пороге маленькой школы появился крестьянский мальчик, который рвался «всему научиться»!

Учительница пустила Григория жить к себе в домик. Зимой он спал на узенькой лежанке у русской печи, а летом – в тесных сенях. Она научила Гришу Соловского читать и писать, а когда он постиг азы грамоты, раскрыла перед ним волшебный мир: он с восторгом изучал географию, историю, математику… Чем мог он расплатиться с доброй учительницей? У Григория не было ни копейки, да и она вряд ли согласилась бы брать плату с деревенского мальчика. Вот и таскал он ей воду и дрова, невозмутимо вынося насмешки сверстников, попрекавших его «девчачьей» работой. Время от времени отец Григория посылал с оказией «подарочки» для учительницы – это были завернутые в бересту свежие яйца и масло.

Когда Григорию исполнилось тринадцать, он понял, что учительница дала ему все, что могла, но этого оказалось для него недостаточно. Поскольку Григорий окончил школу по первому разряду, его послали учиться в Москву. Его наставница лично сопровождала в первопрестольную любимого ученика. Но перед долгим путешествием она отвела мальчика к еврейскому портному – уставший от вечного страха погромов и конкуренции, он переехал с Украины в Сибирь и быстро сколотил себе весьма приличное состояние – и попросила сшить Григорию брюки и пиджак. В восторге от того, что у него есть теперь одежда, в которой не стыдно появиться на улицах большого города, о котором он мечтал по ночам под паровозные гудки, Гриша поклялся, что рано или поздно вернет ей и этот долг.

Чувствуя себя крайне неловко в новом костюме, Григорий впервые в жизни сел в поезд – поезд, так много значивший в его мыслях – и отправился в Москву. Учительница доставила его в реальное училище, ласково поцеловала на прощание на глазах удивленных старшеклассников и уехала в Петербург – навестить своих родственников. Григорий остался один на один с совершенно незнакомым миром.

Сшитый у еврейского портного костюм сменила серо-голубая форма, свой страх перед новой жизнью Григорий скрывал под маской агрессивности и грубости. Но всякий раз, когда девчонки из соседней женской гимназии, завидев его на улице, собирались в стайку и нарочно громко смеялись над «дикарем из сибирских лесов», Грише становилось не по себе – он краснел и поспешно скрывался.

Месяц спустя его любимая учительница погибла при крушении поезда, возвращаясь в Сибирь. В тот раз Грише впервые захотелось умереть. Учительница была единственным связующим звеном между его прошлым и настоящим. Оставшись один, он не знал, что делать дальше. Его спасли невероятное честолюбие и удивительные способности.

Во время учебы в реальном училище он держался вдали от своих одноклассников. Сначала они дразнили его, но вскоре поняли, что это бесполезно, и оставили Григория в покое. Когда ему исполнилось восемнадцать, Григорий, такой же одинокий, как и пять лет назад, поступил в Петербургское политехническое училище. Студенты были в основном детьми дворян, купцов, военных. Из рабочих были считанные единицы, а из крестьян – почти никого. Гриша так и не сошелся со своими однокашниками. Его страшно раздражали лень и нерадивость многих сынков богатых родителей. Они прогуливали занятия, списывали друг у друга на экзаменах, зато гуляли и веселились от души – некоторым из них ничего не стоило за одну ночь спустить на кабаки и цыганок суммы, о которых Григорий и мечтать не мог. С одной стороны, он завидовал им, с другой – ненавидел, поскольку понимал, что ему не суждено жить так, как они. Он стал впервые задумываться о том, что он и ему подобные – а таких грамотных ребят из простых становилось все больше – образуют новый класс, класс, с которым придется считаться нынешним хозяевам жизни.

Григорий с радостью бросился в объятия проповедников новых идей. Он запоем читал Маркса и Энгельса, Троцкого и Ленина – их статьи задевали важные струны в его душе. Именно о нем писали они в своих книгах, о простом крестьянине, своими усилиями пробивающем дорогу в жизни. Именно его мозги понадобятся социал-демократической рабочей партии, когда настанет время революции. Григорий вступил в РСДРП, и подпольные собрания социал-демократических кружков стали для него главным в жизни. Вскоре ему стали поручать важные задания; своей исполнительностью и преданностью он завоевал доверие многих руководящих товарищей.

Окончив с отличием политехническое училище, Григорий стал работать инженером в одной из железнодорожных компаний, управление которой находилось в Москве. Наконец-то он научился строить те самые мосты, о которых мечтал в раннем детстве. Но у молодого инженера Григория Соловского появилась новая мечта – мечта построить мост в светлое будущее. Он мечтал о новой России, власть в которой будет принадлежать простому народу, где не будет классов и сословий, где все будут равны и счастливы. Григорий свято верил в идеалы коммунизма, он нисколько не сомневался в том, что стоит лишь свергнуть нынешнюю власть – и народ сможет без труда вступить в эру счастья и процветания.

Григорий становился все более активным членом РСДРП – он ездил по стране, беседовал с рабочими и крестьянами, агитировал их вступать в партию, организовывал на разных заводах и фабриках стачечные комитеты. По-прежнему его кумиром оставался вождь большевиков Ленин—человек, которого еще мальчишкой он видел на маленьком сибирском полустанке.

Во время одной из таких поездок Григорий познакомился с Натальей. Ей было шестнадцать лет – именно в этом возрасте мать Григория выдали замуж за его отца. Она была белолица, румяна, белокура, как большинство белорусок. Наталья стала его второй – после революционной идеи – страстью. Григория не волновало, что она была необразованной девушкой. Ему, выходцу из сибирской деревни, было хорошо и радостно, когда он целовал ее мягкие волосы… Вскоре родные Натальи узнали об их любви, и через месяц они поженились.

Григорий отвез молодую жену в свою крошечную комнатушку, и сельская девушка стала с трудом привыкать к жизни большого города. Она всегда держала наготове горячий самовар, чтобы угостить чаем товарищей Григория, приходивших к нему на конспиративные совещания. Ей редко это удавалось – «товарищи» предпочитали водку. Она не понимала, что значит «анархия», «социальная революция», «демократическое правление», и часто скучала одна, потому что Григорий все время был в разъездах.

Он видел, что Наташа томится в Москве, и через несколько месяцев после свадьбы, когда Наташа ждала первого ребенка, отвез ее обратно в Белоруссию, к родителям. Он старался как можно чаще навещать беременную жену, тем более, что агитационно-пропагандистской работы в Белоруссии хватало. Один за другим у Соловских родились четверо сыновей. Григорий гордился этим, он надеялся, что сыновья продолжат его дело. И тут на семью обрушилась трагедия: разразилась эпидемия сыпного тифа, унесшая жизни трех его сыновей. Смерть миновала лишь младшего – Бориса.

В 1914 году Россия вступила в войну с Германией. Григория призвали в армию. Его произвели в фельдфебели и послали служить в один из кавалерийских полков, но вскоре – офицеры гибли каждый день – Соловский дослужился до ротмистра. Григорий видел своими глазами все ужасы войны: голодные, холодные, вшивые солдаты умирали не только от вражеских пуль, но и от болезней. Невозможность им помочь доставляла молодому ротмистру огромные страдания.

Революция, которую он так торопил, началась в феврале 1917 года. Вернувшись с фронта, Григорий включился в деятельность одного из Советов рабочих депутатов.

Звездным часом Григория стал миг, когда его представили кумиру. Ленин мало изменился с тех пор, когда Соловский видел его на полустанке – бледный, с небольшой бородкой, лысый, с острым взглядом, который, казалось, пронизывал собеседника насквозь. Соловский знал, что если потребуется, то отдаст жизнь за этого человека. Он был уверен: Россию спасти может только Ленин. До конца своих дней он оставался убежден в этом.

Соловский крепче прижал к себе мальчика, закутанного в его шинель. Теперь у него есть еще одна задача – воспитать революционера из представителя свергнутого класса.

Городом Дворском назывался десяток – другой деревянных домишек, тянувшихся вдоль линии железной дороги. Григорий жил в комнате, расположенной над пекарней. И хотя у самого пекаря муки едва оставалось на прокорм семьи – о выпечке хлеба на продажу он и помышлять не мог – у этой квартиры были неоспоримые преимущества: во-первых, было тепло, а во-вторых, голодная смерть все-таки не угрожала. В распоряжении Григория всегда был котелок щей, буханка черного хлеба и самогон. Хозяин знал, что с армией лучше не связываться, и старался угодить постояльцу.

Григорий накормил своих кавалеристов, уложил их спать прямо на полу в пекарне, а сам отправился на вокзал. Поезд в Петроград должен был отправиться в семь вечера, но так и не прибыл на станцию в назначенное время. Начальник станции сказал, что телеграф не работает, и поэтому он не знал, когда ждать поезд – через час, через день или через месяц…

Григорий приказал начальнику станции немедленно известить его, как только что-то станет известно о поезде, и вернулся в пекарню. Он отвел Алексея к себе в комнату и уложил мальчика на свою узкую железную кровать. Мальчик по-прежнему был бледен, как снег, руки оставались ледяные, в детских глазах стоял ужас страшной ночи.

Григорий сел на край раскладушки и заговорил с мальчиком по-английски – он выучил язык в политехническом училище. Все дворянские дети должны знать английский, думал Григорий, может быть, так ему удастся пробиться к сердцу мальчика.

– Итак, молодой человек, – начал Григорий, – да-да, именно молодой человек, потому что с этой помп ты уже не ребенок. Мы не будем вспоминать о твоем прошлом, наша задача – смотреть в будущее… Я хочу, чтобы ты забыл о случившемся. Твои родители погибли. Ты больше не сын князя Михаила Иванова. Отныне ты мой сын. Тебя зовут… Сергей. Сергей Соловский. Понял?

Мальчик молча кивнул, глядя на Григория бездонными серыми глазами – глазами отца.

Алеша был очень похож на князя Михаила. Соловский видел его несколько раз в Думе. Он снова подумал, что тайна раскроется, и опять сомнения охватили душу краскома: может быть, не следовало так поступать? Зачем ему этот мальчишка. Но, как бы то ни было, менять что-либо было поздно – просто поначалу Григорию придется держать парня подальше от посторонних глаз. Соловского увлекла сама идея эксперимента над жизнью. Сам он только благодаря себе занял свое положение, не снившееся деревенскому парню. А теперь ему предстоит из маленького князя сделать простого человека. А что будет потом – покажет время.

Григорий сказал мальчику спать и задул свечу. Он завернулся в шинель, лег на пол возле раскладушки и через несколько мгновений крепко заснул.

ГЛАВА 4

Женева

Кэл Уоррендер молча смотрел на свой бокал шампанского – что ему еще оставалось в этой ситуации? За окнами отеля «Бо-Риваж» вились снежные вихри – неожиданная пурга заставила администрацию аэропорта Куантрен отменить все вылеты. У Кэла было плохое настроение – кто-то опередил его, перехватив чудесный изумруд князей Ивановых. Он так спешил сюда, в Швейцарию, он так рассчитывал на успех, но неизвестный соперник оказался проворнее. Теперь ему оставалось сидеть в одиночестве за столиком этого роскошного бара, смотреть на пургу за окном и искать выход из неприятного положения.

Кэл обернулся к стойке бара и увидел, что на высоких табуретках сидят трое русских – Валентин Соловский и еще двое, которых он не знал. Русские с угрюмым видом пили водку. Что бы это значило? – подумал Кэл. Может быть, Соловского тоже обошли? Похоже, русские так же далеки от таинственной «Леди», как и сам Кэл. Но если не русские, то кто же тогда купил изумруд?

Кэл отлично знал, зачем прибыл в Женеву Валентин: ему было поручено найти «Леди». Оба они – Кэл и Валентин – знали, что тех, кто послал их сюда, интересуют не деньги Ивановых – и Москву, и Вашингтон интересовали раджастанские копи.

Когда много лет назад князь Иванов совершил легендарный обмен подарками с индийским махараджой, он приобрел у того участок земли в Раджастане. Князь обнаружил на этом участке месторождение тунгстана – минерала, содержащего вольфрам, столь необходимый при производстве стали и твердых сплавов. Князь сразу же понял, какое сокровище заимел. Вскоре после революции русские заявили свои претензии на раджастанские копи, мотивируя это тем, что князь Михаил перед смертью якобы завещал все свое имущество молодой советской республике. Русские завладели вольфрамовыми копями, и, хотя почти никто не верил в завещание князя, никто не мог и опротестовать претензии Советов – ведь считалось, что никого из семьи Ивановых не осталось в живых. Про копи забыли, пока геологи ни обнаружили в них, помимо тунгстана, ряд других металлов и минералов, необходимых в том числе и для военной промышленности. Весь мир как бы проснулся от семидесятилетней спячки и ринулся в спор с Россией за копи князя Иванова.

Кэл знал, что русским нужен сущий пустяк – подпись наследника семьи Ивановых. Если они найдут эту «Леди» первыми – победа гарантирована. Уж что-что, а выбить из человека подпись они сумеют. Если законный наследник князя Михаила подтвердит права русских на раджастанские месторождения, никто и ничто в мире не заставит их убраться оттуда – промышленный потенциал России резко возрастет. Баланс в мире нарушится.

Кэл отпил шампанского – возможно, русские подумают, что он пьет от радости, что он – счастливый обладатель ивановского изумруда? Он принялся размышлять о событиях последних недель. В Белом Доме ему дали карт-бланш: Кэл Уоррендер имел право сам решать, что предпринять в поисках загадочного владельца. Он попросил, чтобы расследование доверили именно ему – он не нуждался в помощи специалистов из ЦРУ или ФБР. Он прекрасно понимал, что в случае успеха ему обеспечен резкий взлет по служебной лестнице. Кроме того, у него уже был свой план. Кэл так и сказал на совещании в Белом Доме.

– Это довольно просто. Мне надо найти того ювелира. А он расскажет мне все остальное.

Вначале все было похоже на игру. Кэл поехал в Амстердам, где встретился с Петером ван Сталте, старейшиной ювелиров, мастером высокого класса и человеком кристальной честности. Ван Сталте сказал ему, что гигантский изумруд не появлялся в городе и что лично он отказался бы от такой работы:

– Слишком уж рискованно, – улыбнулся старый ювелир, поглаживая свою острую бородку. – Лучшие ювелиры Амстердама не могли бы гарантировать успех.

В Иерусалиме израильские ювелиры сказали Кэлу, что они тоже не видели этот изумруд и что никто из них не рискнул бы браться за такую сложную работу. Израильтяне в один голос говорили, что во всем мире есть лишь один ювелир, который согласился бы взяться за резку такого изумруда. Это был Джером Эбисс. Но Эбисс пропал куда-то из Парижа много лет назад, и никто не знал, где его искать.

– Эбисса подвело виски, – лукаво улыбаясь, проговорил старый ювелир по фамилии Штейн. – У него стали дрожать руки, и он испортил несколько камушков. Ума не приложу, куда он запропастился. Впрочем, поговаривают, что он живет где-то в Восточной Азии – то ли в Гонконге, то ли в Сингапуре. А может, в Бангкоке?

По каналам Интерпола Кэл выяснил, что в последний раз Эбисса видели в Бангкоке. Через несколько дней он стоял у обшарпанной двери в квартале Патпонг и нажимал кнопку звонка под табличкой с именем знаменитого ювелира. Никто не ответил на звонок, а сотрудники расположенной на первом этаже клиники венерических болезней поведали Кэлу, что Эбисс не появлялся в своей конторе вот уже много недель. Два дня слонялся Кэл Уоррендер по злачным местам Бангкока, пытаясь найти хозяина дома, в котором работал Эбисс. Наконец поиски увенчались успехом.

Он встретил этого человека в полутемном кабинете, расположенном на задворках заведения, объединявшего под своей крышей «массажный салон» и бар. Из огромных динамиков лились звуки музыки в стиле диско, а на крошечной сцене лениво двигали бедрами полуголые тайские девушки. Стоило Кэлу поинтересоваться, где найти хозяина, как моментально возникли два здоровенных громилы и заломили ему руки за спину. Они потащили его в глубь помещения, по узенькому коридорчику, мимо отгороженных тонкими шторками «массажных кабинетов»; свободные от клиентов девушки стояли в коридоре и сплетничали со своими подружками. Одна из них подбежала к Кэлу и, кокетливо прикрывая руками свои женские прелести, прошептала:

– Попробуйте меня, мистер… Клянусь, вы не пожалеете.

Громилы оттолкнули девушку в сторону и повели Кэла дальше – к кабинету хозяина. От жрицы любви исходил запах каких-то дешевых духов, но даже он не мог заглушить вонь, стоявшую в коридоре: это была отвратительная смесь пота, мочи и какого-то едкого дезинфицирующего средства. Переступив порог кабинета, где воздух был спертым, но, по крайней мере, ничем не воняло, Кэл облегченно вздохнул.

За огромным столом сидел человек небольшого роста. Кэл сразу понял, что он не таец. Действительно, хозяин злачного места был родом из Лаоса. Это был человек без возраста: на его желтой коже не было ни единой морщинки, а щелочки глаз были настолько узки, что невозможно было определить ни их цвет, ни их выражение. Маленькие ручки лаосца быстро перебирали янтарные четки. На фоне огромного тикового кресла с высокой спинкой он казался вообще карликом. За его спиной выросли еще двое телохранителей, и Кэл почувствовал неожиданную сухость в горле. Он много слышал о преступном мире таиландской столицы, но не ожидал, что станет беседовать с одним из его главарей – да еще при таких обстоятельствах. Должно быть, этот маленький лаосец держал под контролем всех бандитов этого района Бангкока – торговцев наркотиками, сутенеров, карманников…

– У меня к вам небольшая просьба, сэр, – сказал Кэл, стараясь говорить вежливо, но не заискивающе. – Я ищу ювелира по фамилии Эбисс.

Лаосец пристально взглянул на Кэла, а потом произнес тонким, но скрипучим голосом:

– Зачем?

– Зачем? – переспросил Кэл.

– Зачем вам нужен Эбисс? Он задолжал вам?

– Нет, нет. Он мне ничего не должен. Я… я хотел предложить ему одну работу.

– Покажите мне, пожалуйста, камень, который вы хотите дать ему для обработки.

– Камень? – Кэл почувствовал, как по его затылку струится холодный пот. Боже! Как умудрился он влипнуть в такую ситуацию?! – Я оставил его в Амстердаме. Это необычный камень. Мне сказали, что никто, кроме Эбисса, не может взяться за него.

Наступила долгая пауза. Кэл изо всех сил старался не опускать глаза – он смотрел прямо на лаосца, пытаясь заодно понять, что у того на уме.

– Вы лжете, – проговорил наконец миниатюрный человек. – Эбисс—пьяница. Он уже много лет не занимается огранкой камней. Не зря ведь он переехал из Парижа в наши края. Сейчас он зарабатывает себе на выпивку огранкой полудрагоценных камушков. Так, всякая мелочь для бангкокского рынка. Этого не хватает даже для того, чтобы платить мне. Мистер Джером Эбисс пропал куда-то два месяца назад и остался моим должником. Такой вот вышел недосмотр. Надеюсь, вы меня понимаете? – Лаосец криво улыбнулся. – Парнишка, которого я послал к Эбиссу, оказался нерадивым: он отпустил его домой за деньгами. Это совсем не в моих правилах, как вы можете понять… Конечно, парень получил поделом – я научил его хорошим манерам – лаосец снова улыбнулся. – Но вот мистер Эбисс… Он задолжал мне ни много ни мало тысячу баксов. Это, конечно, не такая уж большая сумма, но то, что он отказался заплатить… Видите ли, я не привык, чтобы меня оставляли с носом. Итак, мистер… Уоррендер, коль скоро вы называете себя другом мистера Эбисса, почему бы вам не заплатить его должок? А потом я, может быть, кое-что вам поведаю. – Крокодилья улыбка исчезла с лица лаосца. Кэл смотрел на него и думал, что же тот имел в виду? Что может поведать ему содержатель притона за тысячу долларов? Что его люди за эту сумму укокошили беднягу Эбисса? Как знать, может быть, убийство было их излюбленным ремеслом?

– Тысяча долларов? – переспросил Кэл и полез в карман пиджака, собираясь достать бумажник. В тот же миг один из стоявших по бокам громил перехватил его руку, и он почувствовал у горла леденящую сталь ножа.

– А может, сойдемся на полутора тысячах? – улыбнулся лаосец.

Кэл утвердительно кивнул головой, и лаосец едва заметным движением глаз приказал громиле оставить американца в покое.

Облегченно вздохнув, Кэл размял затекшие руки. Кажется, ему повезло: судя по всему, его труп не будет выловлен в ближайшие дни со дна реки Чао-Прайа.

– А что, ваши ребята согласны принять плату в чеках для туристов? – спросил он и тут же добавил: – Шучу… Итак, мы сошлись на полутора тысячах, не так ли? Кэл быстро отсчитал пятнадцать сотенных бумажек и положил их на стол. – А теперь могу ли я рассчитывать на информацию о моем старом приятеле Эбиссе?

Лаосец знаком приказал одному из телохранителей убрать со стола деньги и, пристально взглянув на Кэла, проговорил:

– Насколько мне известно, мистер Эбисс отправился через Куала-Лумпур в Сингапур, а оттуда в Джакарту. Там он собирался проникнуть на грузовое судно, идущее до Стамбула. Дальше его следы теряются. Впрочем, поскольку его долг оплачен, я не буду отныне прилагать усилия, чтобы его разыскать. До свидания, мистер Уоррендер.

Пока телохранители лаосца вели Кэла обратно к выходу из «массажного салона», он все время думал, откуда же лаосец смог узнать его имя. Должно быть, до лаосца дошли слухи о том, что Кэл что-то ищет в Бангкоке. Такие люди, как этот разбойник, не любят, чтобы посторонние активничали на их участке.

Кэла провели мимо выглядывавших из-за занавесок «массажисток» через залитый розовыми и голубыми огнями бар и сильным ударом в спину вытолкнули на улицу. Уоррендер вдохнул полные легкие воздуха – душный, тяжелый воздух Патпонга казался ему милее самого чистого аромата альпийских лугов. Он был на свободе, он был жив.

Кэл поспешил в аэропорт и купил билет на ближайший рейс до Стамбула. В прекрасном древнем городе – легендарном Константинополе, столице некогда великой Византийской империи, шел дождь. Купола и минареты были скрыты серыми облаками. Даже знаменитый пролив Босфор был в этот день грязно-серого цвета.

Район, прилегающий к бухте Золотой Рог, был завален какими-то контейнерами, русские и турецкие суда стояли под погрузкой. Горизонта не было видно – море и небо слились в единое серое пространство. Кэл шел под мелким дождем среди доков, стараясь найти пограничный пункт, в котором – разумеется, за определенную плату – ему могли бы помочь отыскать Эбисса. Так, во всяком случае, посоветовали поступить Кэлу в Интерполе. Наконец он нашел нужную ему контору, но прежде чем турецкие пограничники отыскали нужные бумаги, прошло еще два дня – таких же серых и дождливых, как первый.

Кэл сравнил фотографию, хранившуюся в досье пограничного пункта с карточкой, полученной в Интерполе. Сомнений быть не могло: это круглое лицо, эти складки жира под подбородком, эти маленькие глазки и жирные губы… Реденькие волосы Эбисса были теперь выкрашены в рыжеватый цвет, несколько изменилась форма усов – вот и вся разница. У Эбисса не хватило даже фантазии на то, чтобы придумать себе новое имя: в турецких документах Джером Эбисс значился Жоржем Жеромом, торговцем текстилем из французского города Нима. Целью приезда в турецкую столицу Эбисс назвал изучение рынка текстильных изделий в этой стране. В графе «адрес» значился маленький отель в центре города.

Кэл переписал в блокнот необходимую информацию, засунул в карман фотографию Эбисса, дал услужливому турецкому пограничнику еще пятьдесят баксов – тот рассыпался в благодарностях и проводил его до самой двери – и направился в сторону отеля.

В ходе переговоров с портье, решающим аргументом в которых были еще пятьдесят долларов, Кэл добился разрешения просмотреть журнал записей гостей за последние два месяца. Никакого мистера Жерома среди них не оказалось. Доллары сделали портье разговорчивым. Он охотно отвечал на расспросы Кэла, и тот понял, что ни один человек, даже отдаленно похожий на знаменитого ювелира, не переступал за последнее время порог отеля. Уоррендер понял, что снова ничего не добился.

За красивыми, обсаженными деревьями бульварами современного Стамбула начинался старый город: узенькие улочки, тихие дворики. Во всем мире не сыскать более подходящего места, чтобы спрятаться от любых преследователей. Тут даже турецкая полиция была бы бессильна что-либо сделать. Даже за американские доллары. Кэл был уверен в одном: старый ювелир уже не будет заниматься своим ремеслом – за переделку изумруда Ивановых он получил столько денег, что ему хватит на всю оставшуюся жизнь. Скорее всего, старик Эбисс сидел сейчас в одном из тихих стамбульских двориков и спокойненько попивал свое любимое шотландское виски. Кэл пожал плечами: искать ювелира становилось совершенно бесполезно.

И вот теперь он сидел в заваленной снегом Женеве, так ничего не добившись – изумруд был продан, и Уоррендер так и не вышел на след его владельца – ни старого, ни нового. Кэл снова посмотрел на Соловского и его товарищей, которые по-прежнему пили водку, сидя у стойки бара. Во всем облике Валентина было что-то отличавшее его от других. И дело не только в его физических данных – Соловский был на целую голову выше остальных – нет, в нем была особенная стать, особая порода. Он напоминал Кэлу старых русских дворян – во всяком случае, Уоррендер именно так представлял себе представителей благородных родов России. В этом человеке было все, что необходимо настоящему дипломату: он легко располагал к себе собеседника. Вдруг Соловский повернулся, и их взгляды встретились. Валентин сдержанно кивнул, потом отвернулся и заказал еще водки. Уоррендер и Соловский знали друг друга, хотя Кэл был уверен, что ему известно о Валентине больше, чем тому о нем.

Всю жизнь Валентин Соловский готовился к политической карьере, и сейчас, когда ему было тридцать шесть, занимал довольно важный пост в советском внешнеполитическом ведомстве. Он успел уже побывать пресс-атташе в посольстве СССР в Париже, военным атташе в Лондоне, до последнего времени был атташе по культурным вопросам в Вашингтоне. Париж, Лондон, Вашингтон, подумал Кэл. Да, самые теплые местечки – для сына члена Политбюро, маршала Советского Союза Сергея Соловского и племянника Председателя КГБ Бориса Соловского… Выходит, непотизм существует и при социализме…

Валентин резко развернулся на своей крутящейся табуретке и уставился на двери – Кэл проследил за его взглядом. На пороге в нерешительности стояла Джини Риз – молодая, красивая, но какая-то грустная и задумчивая.

Кэл знал Джини – они встречались несколько раз на пресс-конференциях в Белом Доме и на каких-то вечеринках в Вашингтоне. Кэлу были известны ее профессиональные качества – Джини славилась блестящими репортажами. Одним из главных ее качеств было все же красноречие, не умение польстить зрителю, а абсолютная честность. Кроме того, она была одной из самых красивых вашингтонских журналисток. Кэл заметил, что эта особенность не ускользнула от Валентина Соловского. Кэл помахал Джини рукой. Она подошла к его столу.

– Как дела, Джини? – спросил он, – уже не собираетесь ли вы пить в одиночку? – Он показал рукой на бутылку шампанского в ведерке со льдом. – Может быть, присоединитесь ко мне?

Джини немного помолчала, потом вежливо улыбнулась и произнесла:

– Извините, Кэл, мне хотелось бы побыть одной. Надо поразмыслить немного.

– По-моему, нам всем надо кое о чем поразмыслить, – пробормотал вполголоса Кэл, глядя вслед Джини. Она села за свободный столик и попросила официантку принести ей стакан апельсинового сока. Надо же, подумал Кэл, эта девушка даже не хочет выпить. Что это с ней? Рабочий день давно закончился, все нормальные люди с радостью несутся в бары пропустить по рюмочке, прямо как школьники на переменку. А тут… Значит, ей и впрямь есть о чем поразмыслить.

Кэл налил очередной бокал шампанского, глубоко вздохнул, сожалея, что рядом с ним не сидит прекрасная корреспондентка американского телевидения, и краем глаза заметил, что Валентин Соловский наклонился к одному из своих товарищей и внимательно слушает его. Кэл взглянул на часы: восемь тридцать. Что ж, может быть, и не совсем подходящее время для обеда, но ему страшно хотелось есть. Кэл поднялся из-за столика, сдержанно кивнул Джини и Валентину и направился в ресторан.

ГЛАВА 5

Джини смотрела из-под прикрытых ресниц, как Кэл выходит из бара. «Он отлично выглядит, – подумала Джини. – Стройный, подтянутый, так и не наел себе брюшко, как многие его коллеги, любившие посидеть на деловых ланчах и политических вечеринках».

Джини знала, как высоко котируется Кэл Уоррендер на рынке политических деятелей и на рынке женихов.

Молодой, неженатый, красивый… Он был высок ростом, мускулист. Женщины не могли устоять перед чарующим взглядом его карих глаз. О Кэле говорили, что впереди у него головокружительная карьера. Такой человек всегда был желанным гостем на любом великосветском приеме, и многие вашингтонские девицы отдали бы полмира за то, чтобы сочетаться с Кэлом узами брака.

Но Джини видела, что все это не имело для Кэла никакого значения – главным делом в его жизни была работа. Как, впрочем, и для нее, журналистки Джини Риз.

Джини окинула взглядом посетителей бара. Она обратила внимание на корреспондента иллюстрированного журнала «Ола» и двух роскошно одетых француженок – они приехали на аукцион «Кристи» с твердым намерением купить побольше драгоценностей. Джини слышала их фамилии – о них часто писали в светской хронике. Остальные посетители мало интересовали Джини – это были не столь известные люди.

Вдруг она заметила высокого блондина, сидевшего возле стойки. Валентин Соловский. Что он здесь делал? На аукционе Джини его не видела – но если не аукцион, то зачем он в Женеве? В это время не было ни заседаний комиссий ООН, ни каких-либо других мероприятий, на которые он мог бы приехать. Напротив, именно сейчас в Вашингтоне происходило много событий, делавших крайне желательным присутствие в американской столице советского культурного атташе. Например, сегодня в центре Кеннеди должно состояться торжественное открытие гастролей балетной труппы Кировского театра. Ожидался сам Президент. Русское посольство устраивало грандиозный банкет – приглашение получили все члены дипломатического корпуса. Если в такое время Соловский предпочел Женеву Вашингтону – значит, у него здесь какое-то очень важное дело. Как, впрочем, и у Уоррендера.

Дрожащей от волнения рукой Джини опустила в стакан кубик льда. Выходит, не зря говорят, что Россия и Америка вступили в схватку за обладание изумрудом Ивановых? Но зачем им этот камень?! И как могли они позволить кому-то третьему вырвать добычу у них из-под носа? Неужели им нужны ивановские миллиарды, скопленные в швейцарских банках? Но ходили упорные слухи, что сверхдержавы интересовались чем-то другим… Одернув юбку, Джини встала из-за столика. У нее был только один способ узнать, в чем дело. Джини вышла из бара и направилась в ресторан. Проходя мимо стойки, она заметила краем глаза, что Валентин Соловский провожает ее взглядом.

– Привет, – подойдя к столику Кэла, Джини одарила его сияющей улыбкой. – Позвольте с некоторым опозданием воспользоваться вашим приглашением. Одной все-таки скучно. Тем более в такую погоду. Чувствуешь себя такой одинокой в этой чужой стране. Вы, наверное, понимаете, что я имею в виду?

– Конечно, конечно… – Кэл проворно вскочил, немного отодвинул стол и широким жестом пригласил Джини присесть возле него на банкетку.

Официант налил Джини шампанского, она подняла бокал и, лукаво посмотрев на Кэла, произнесла:

– Вас можно с чем-нибудь поздравить?

– Конечно, – ответил Кэл. – Рядом со мной сидит такая девушка.

Джини склонилась над столом и вполголоса спросила:

– Кэл, скажите честно: это вы купили изумруд?

– Я?! – произнес Кэл с поддельным ужасом в голосе. – С чего вы взяли? Да и потом, неужели вы думаете, что в Белом Доме я получаю столь высокое жалование? Я простой американец из штата Нью-Джерси…

– Вы приобрели изумруд по поручению правительства США. Об этом сейчас все говорят.

– Сожалею, Джини, но вас ввели в заблуждение. Советую вам быть более разборчивой в выборе источников информации.

– Ладно, об этом позже, – отрезала Джини, нервно откидывая волосы со лба. – Я очень устала и хочу есть. – Пробежав глазами меню, она продолжала: – У меня просто голова раскалывается от голода, ничего не соображаю. Единственное, что мне сейчас нужно – это хорошая еда. Например, бараньи ребра с жареным картофелем – как в ресторане «Монти». А в этом меню я ровным счетом ничего не понимаю.

Официант замер в нерешительности возле столика, и Кэл рассмеялся:

– Позвольте мне заказать. – Он что-то шепнул официанту, а потом снова повернулся к Джини. Их взгляды встретились. «Какие красивые глаза, – подумала Джини, – как у ирландского сеттера. Впрочем, нет—это сравнение немного хромает…» Глаза Кэла напоминали собачьи лишь цветом – в них было гораздо больше проницательности и вместе с тем жестокости. Джини неожиданно вздрогнула – интуиция подсказывала, что с Кэлом надо держать ухо востро.

– Надеюсь, вам понравится здешняя кухня, – улыбнулся Кэл. – Но обещаю: как только мы окажемся в Вашингтоне, я свожу вас в «Монти».

– «Монти» находится в Лос-Анджелесе, – вздохнула Джини. – В детстве я очень любила это место. Как жаль, что с годами меняются наши вкусы – мы становимся все более привередливы. Раньше с нас вполне хватало жареной баранины с картошкой, а сейчас – подавай устрицы и трюфели, взбитые сливки и шампанское.

– А вы имеете что-то против шампанского и трюфелей?

Они громко рассмеялись, и Кэл похлопал ее по руке:

– Могу поведать вам одну тайну. Со стороны может показаться, что несчастье постигло вас, а не меня. А ведь у меня увели из-под носа изумруд!

– Вы шутите! – воскликнула Джини, широко раскрыв глаза. – Так кому же он достался?

Кэл пожал плечами и кивнул в сторону двери:

– Может быть, нашему Другу Соловскому?

– Значит, все это правда… – пробормотала Джини и посмотрела в ту сторону, куда только что кивнул Кэл. В ресторан вошел Соловский – он занял столик напротив Кэла и Джини. Отсюда он мог хорошо видеть их, но не мог слышать их разговор. Прежде чем сесть, Соловский учтиво поклонился американцам.

– Не знаю, что там правда, а что нет, – произнес Кэл, – но хочу обратить ваше внимание на одну странную деталь: он один. – Джини вопросительно посмотрела на Кэла, и он продолжил: – Русские никогда не пускают таких ребят, как Соловский, гулять в одиночестве. Эти люди слишком много знают – где гарантия, что кому-то не захочется разгласить государственную тайну? Или – упаси Бог – сбежать? Вот и ходят за таким деятелем «хвост», а за тем – еще один «хвост» – вдруг и тот окажется ненадежным? Ума не приложу, как ему удалось отделаться от тех двоих из бара.

– Может, он сказал им, что пойдет к себе в номер есть сэндвич? А сам незаметно сбежал. Могу поклясться, эти ребята его просто извели.

Джини нацелилась вилкой на устрицу и отправила ее в рот – ее губы растянулись в блаженной улыбке.

– Не знаю, как там Валентин, а я сейчас счастлива. Она снова посмотрела на русского. – Мне показалось, что в баре он был какой-то угрюмый. Впрочем, все русские немного угрюмые.

Джини снова обернулась к Соловскому: он внимательно изучал меню. «Какое интересное лицо, – подумала Джини. – Густые волосы, проницательные серые глаза, чувственный рот…» Вдруг Соловский поднял голову, и их взгляды встретились. Джини покраснела – ей показалось, что Валентин прочитал ее мысли.

– Должна сказать, – проговорила она, оборачиваясь к Кэлу, – он выглядит как кинозвезда. Ему бы сниматься с Гретой Гарбо в «Ниночке». Если такой человек станет Президентом России – гласность обязательно победит! По крайней мере, среди женского населения США.

Официант подлил в бокалы шампанского. Вдруг Кэл спросил:

– Так значит, вы из Калифорнии? Одна из тех девушек с пляжа, о которых все мы мечтали в юности?

Джини пожала плечами:

– В Калифорнии высоких загорелых блондинок – пруд пруди. Поэтому я оттуда и уехала. Слишком велика конкуренция. Да, я родом из Лос-Анджелеса. Предвижу целый ряд стандартных вопросов. Была ли я болельщицей? Нет, не была. Занималась ли спортом? Да, играла в теннис. Хочу ли вернуться обратно? Нет, не хочу.

– А ваши родители по-прежнему там?

– Мои родители давно развелись. Отца я ни разу в жизни не видела, мать умерла несколько лет назад. – Джини снова пожала плечами. – Зачем мне возвращаться? Мой дом там, где я сейчас живу. В настоящее время это Вашингтон.

Когда Джини говорила о матери, в глазах ее появилась грусть. Кэл подумал, что, наверное, она была идеальной дочкой – хорошенькой, послушной…

– А в Нью-Йорк вам никогда не хотелось? – спросил он. – Там много работы для тележурналистки.

Джини рассмеялась:

– Вы знаете, я чем-то похожа на вас: меня интересует политика. Белый Дом, дипломатические миссии – все, что там происходит, включая скандалы и слухи. Вашингтон для меня не менее интересен, чем Париж. Кроме того, у меня отличный домик в Джорджтауне. Моя соседка – хозяйка одного из самых престижных салонов Вашингтона. Само собой разумеется, что у нее – восемь комнат и камердинер, который регулярно выводит на прогулку ее любимого карликового пуделя, а у меня – всего одна комната и здоровенный пес. Но все равно, я довольна своей жизнью. Я регулярно слежу, кто приезжает в гости к моей гранд-даме, так что мне известно из первоисточников, кто с кем живет. А держать язык за зубами – не в моих привычках. – Джини улыбнулась. – Стоит мне кого-нибудь увидеть с новой пассией – считайте, скандальный материал готов!

– Ваши родители были богаты? – спросил Кэл, поднося ко рту кусочек семги.

Джини покачала головой:

– Нет, что вы. У мамы не было постоянной работы. Она была актрисой. Так что выходило то густо то пусто. А вы? Расскажите мне о себе.

– Родился в Блонске, родители продали дом и переехали в Форт-Ли, штат Нью-Джерси. Честное слово, мне совершенно не хотелось туда переезжать! Я был способным мальчиком, прилежным учеником. Поступил в Высшую школу в Бронске – это один из лучших колледжей на Восточном Побережье. Оттуда – в Гарвард, изучал политологию. Потом поступил в училище имени Кеннеди. А дальше, дальше вы и так все знаете.

Джини кивнула:

– А теперь мне бы хотелось узнать кое-что о настоящем Кэле Уоррендере.

Кэл удивленно посмотрел на нее:

– Видите ли, Кэл, вы изложили мне свою официальную биографию. Это можно прочитать в любом справочнике «Кто есть кто?» А мне бы хотелось знать, что вы за человек. Где вы живете? Чем вы занимаетесь в свободное время? Что вам нравится? Что вам не нравится? Какое у вас хобби – кроме политики, разумеется. Она сделала небольшую паузу и добавила: – Есть ли у вас возлюбленная, та самая единственная?

Кэл молча смотрел на нее.

– Не таитесь, – продолжала Джини. – Представьте себе, что мы – герои романа Сомерсета Моэма, отрезанные снежной бурей от внешнего мира. Мы коротаем время, рассказывая друг другу о своей жизни…

Кэл улыбнулся, и Джини облегченно вздохнула: меньше всего ей хотелось, чтобы он подумал, что единственное ее хобби – собирать сплетни про знаменитых политиков.

– У меня нет «той самой единственной», как вы изволили выразиться, – проговорил Кэл. – У меня нет времени на женщин. Это, конечно, не означает, что я дал обет безбрачия: если «та самая» встретится на моем пути, я не стану сопротивляться.

Джини рассмеялась.

– О, я вас понимаю! Я сама такая – ни на что не хватает времени…

Кэл поднял бокал:

– Давайте выпьем за тех, кто не похож на нас.

– Скажите, Кэл, – спросила Джини, отпивая шампанское, – как люди становятся политиками? Это прирожденное свойство? Талант? Может быть, политик похож на музыканта или художника? Или этого можно добиться собственным трудом?

Кэл внимательно посмотрел на Джини: ему нравилась эта девушка.

– Кажется, я начинаю понимать, почему из вас получился хороший корреспондент, – сказал он. – Вы умеете задавать нужные вопросы, вы заставляете собеседника вывернуть душу наизнанку. Вы, наверное, сами понимаете, что отказаться отвечать такой девушке – преступление. Не сказал бы, что у меня какой-то особый талант, но я всегда жил политикой. У меня дома всегда обсуждали политиков за ужином, за ланчем и даже за завтраком. Часто эти обсуждения превращались в самые настоящие баталии! Я решил посвятить себя политике очень рано. Помню, мне было семь лет, когда родители взяли меня в Вашингтон. Им хотелось, чтобы я увидел столицу, почувствовал ауру власти. Помню, как потрясли меня широкие проспекты и величественные административные здания. Мне показалось тогда, что даже Париж не может сравниться с этим городом. Честно говоря, мне до сих пор так кажется. Я часто вспоминаю себя семилетним мальчишкой – простым мальчишкой из Бронска, которого папа с мамой привезли посмотреть на Белый Дом. Я твердо решил стать политиком. Мне хотелось работать именно там – в Белом Доме, в том самом месте, где принимались решения, определяющие судьбу моей страны. Я готов был начать с самого малого – лишь бы это было связано с Белым Домом. Позвали бы меня работать почтальоном – я согласился бы без малейших колебаний. Лишь бы войти в эти двери. Теперь, много лет спустя, я по-прежнему убежден, что нет ничего интереснее и важнее политики.

– Можно только позавидовать вашей цельности, – с восторгом произнесла Джини. – Все говорят, что вам обеспечена головокружительная карьера.

Кэл пожал плечами:

– Возможно. Я отношусь к этому спокойно. Если карьера не будет мешать работе, я не против.

– Говорят, вы редкая птица – честный политик.

– Надеюсь, это действительно так, – серьезным тоном ответил Кэл. – Но хватит обо мне. Расскажите теперь, что вдохновляет вас, Джини Риз?

Она задумалась на какое-то мгновение, потом произнесла:

– Честно говоря, сама не знаю. Может быть, я до сих пор пытаюсь доказать маме, что я на что-то способна. Хотя мамы давно уже нет в живых. У нее была такая трудная жизнь. Наверное, я стараюсь добиться чего-то в жизни ради нас обеих.

Кэл с сочувствием посмотрел на Джини: грустно, если неоплатный долг перед умершей матерью – единственный источник ее творческого вдохновения.

– Хотите искупить грехи вашей матери? – спросил он. Джини улыбнулась:

– Слишком громко сказано… – Она внимательно посмотрела на Уоррендера. – Скажите, а что питает ваше пресловутое политическое честолюбие?

– Пресловутое честолюбие? – недоуменно переспросил Кэл.

– Ну, конечно, – улыбнулась Джини. – Неужели вы не читаете газеты? Вам ведь уделяют немало внимания. Помнится, недавно читала: «Прирожденный политик, в недалеком будущем – возможный кандидат в президенты». – Она поправила рукой волосы. – Так где же вы все-таки живете, мистер Уоррендер? Постойте… Попробую сама догадаться… Гостиница «Уотергейт»?

– Как вы догадались?

– Все очень просто. Неженатый политик должен жить, во-первых, поблизости от Белого Дома и прочих правительственных учреждений, а во-вторых, в таком месте, где за ним бы ухаживали. «Уотергейт» – идеальное место. Там ведь отличный сервис – горничные, прачечная, рестораны, магазинчики, где можно купить новую рубашку и галстук…

– К тому же, это недалеко от вашего дома, – с улыбкой перебил ее Кэл. – Может, позовете меня в гости на обед собственного приготовления? Признаюсь честно, надоели мне эти официальные приемы с их протокольными угощениями…

– Держу пари: вы думаете, что я не умею готовить. Спешу вас разочаровать. Я научилась кулинарному искусству у бабушки.

– Она была хорошей стряпухой?

– Не то слово. Хотя, справедливости ради, готова признать, что такой еды, как эта, – Джини поднесла ко рту ложечку с шоколадным муссом, – она не делала. Вообще-то, я не ем сладкого. Видите, как меняется поведение людей, отрезанных от внешнего мира снежной бурей? – Она кокетливо улыбнулась. – Начинаешь терять над собой контроль.

Уоррендер посмотрел на Джини.

– Вы само очарование, Джини, – проговорил он. – Кстати, это не только мое мнение. Посмотрите на нашего русского друга: он весь вечер с вас глаз не сводит.

Реплика Кэла смутила Джини. Она покраснела и нечаянно перевернула бокал с шампанским. Официант поспешил вытереть со стола, а Уоррендер, покачав головой, заметил:

– Не думал, что это имеет для вас такое большое значение.

– Извините, – пробормотала девушка, – я просто устала. – Она снова нервным движением поправила волосы. – Пойдемте пить кофе в соседний зал. Там, кажется, играют на пианино.

Когда Джини поднималась с банкетки, Соловский тоже встал и вежливо поклонился ей. И снова она заметила, как пристально смотрит на нее этот человек. Сопровождаемая взглядом русского дипломата, Джини вышла из ресторана.

За окном по-прежнему кружились снежные хлопья, но здесь, в отеле «Бо-Риваж», было тепло и уютно. В зале для отдыха царил полумрак, в воздухе стоял тонкий аромат цветов… В огромном камине потрескивали угли, а молодой пианист играл что-то из Дебюсси.

Джини и Кэл сели на мягкий диван, обитый розовым бархатом. Джини подошла сегодня к этому человеку с одной-единственной целью – узнать, что же произошло с изумрудом. И вот, в течение получаса, а то и более, они говорили на посторонние темы. Она должна задать ему несколько вопросов. Джини притронулась к руке Кэла и произнесла:

– Знаете, Кэл, мне кажется, что для меня, для всей моей карьеры, настал сейчас очень важный момент. Меня послали в Женеву снимать репортаж об этом аукционе. Честное слово, мне этого совершенно не хотелось. В мои планы входило съездить в Хьюстон, сделать материал о встрече Президента с жителями Техаса. Увы, начальство отправило меня сюда – на аукцион «Кристи». Они сказали, что делают это потому, что я женщина. А женщины должны разбираться в ювелирных украшениях.

Кэл отпил глоток коньяка.

– Разве это плохо, что вы женщина? По-моему, сам Бог велел вам сделать этот репортаж.

– Вы, наверное, хотите сказать, что женщине легче узнать кое-какие подробности?

– Да, пожалуй, – кивнул Кэл. – Использовать женское обаяние – ваше право.

– Мне нужна ваша помощь, Кэл, – прошептала Джини. – Я чувствую, что нахожусь на пороге великой тайны, но никто не позволяет мне заглянуть внутрь, в суть этой тайны. Если мне удастся разобраться с этим изумрудом, я смогу сделать сенсационный материал. Я стану известнейшей журналисткой. По-моему, мы можем помочь друг другу. Вы разъясните мне то, что интересует меня, а я расскажу кое-что важное для вас.

– Что же меня, по-вашему, интересует? – спросил Кэл, размешивая ложечкой кофе.

– Вас интересует, кто купил изумруд, – невозмутимым тоном произнесла Джини.

– Как?! Вам это известно?! – Кэл в изумлении уставился на нее.

– Я внимательно следила за ходом аукциона. И вот однажды, когда моя съемочная группа сидела в баре, я решила еще раз заглянуть в зал, где проходили сами торги. Зал был пуст, но на столе аукциониста лежала толстая красная тетрадь, куда он заносил все предложения цен. Я подумала: а вдруг он записал цену, предложенную за ивановский изумруд? Ведь он был продан уже после начала аукциона… Я решила, что это мой шанс, и, позабыв о приличиях, раскрыла тетрадь. – Джини перевела дыхание и продолжила: – Красная тетрадь манила меня, как запретный плод – Еву. Мое сердце бешено колотилось: я все время боялась, что кто-нибудь войдет в зал, застанет меня за чтением тетради и… и что прямо из отеля «Ричмонд» я отправлюсь в швейцарскую тюрьму. Как бы то ни было, я на цыпочках пробралась к столу аукциониста и заглянула в тетрадь… Да, на первой же странице была сделана запись о продаже изумруда: лот № 15, крупный изумруд чистой воды, вес – сорок каратов, собственность «Леди», продано за 9260000 долларов.

– Аукционист проявил преступную халатность, – спокойно заметил Кэл.

Джини пожала плечами:

– Его ошибка – мой успех.

Она скользнула взглядом по столу – Кэл так и не притронулся к кофе. Неужели он не поможет ей? Неужели напрасно начала она разговор?

– Я пытаюсь понять, что еще вы мне можете сообщить в обмен на мою информацию, – произнес Кэл после небольшой паузы.

Джини вздрогнула: неужели этот человек начинает торговаться? Неужели он не поверил в искренность ее стремлений?

– Вы, наверное, плохо обо мне подумали, – улыбнулся Уоррендер. – Я просто хотел сказать, что мы теперь должны будем постоянно помогать друг другу.

– Конечно, конечно, – воскликнула Джини. – Я готова помогать вам во всем!

Уоррендер понял, что у него появился прекрасный шанс: Соловский положил глаз на Джини, а ему, Кэлу, необходимо было знать, как далеко зашли русские в поисках «Леди». Конечно, эта девушка сможет вытянуть кое-какую информацию даже из твердокаменного советского дипломата. Разве есть на свете мужчины, способны устоять перед ее чарами?

– Что ж, Джини Риз, я согласен, – произнес Кэл. – Вы говорите мне, кто купил изумруд, а я, в свою очередь, гарантирую вам, что сенсационный репортаж получится…

– Гарантируете? – Джига недоверчиво посмотрела на Уоррендера. – Где же ваши гарантии?

Кэл протянул вперед руку:

– Честное скаутское!

– Изумруд приобрел один посредник из Дюссельдорфа. Его фамилия – Маркгейм.

– В тетради не было записано, по чьему поручению он действовал?

– Не было, – покачала головой Джини.

Кэл нахмурился: конечно, Маркгейм – всего лишь посредник, но, как бы то ни было, эта информация была сейчас очень полезной. Он надеялся, что русским не известно даже это.

– Ладно, мисс Риз, – сказал Уоррендер, наклоняясь поближе к Джини. – Спасибо. А теперь попрошу вас отложить в сторону блокнот, ручку, а также магнитофон – если таковой у вас имеется. Я поведаю вам одну важную тайну. Запомните: до тех пор, пока мы с вами не получим специального разрешения непосредственно из Белого Дома, вы никому ни при каких обстоятельствах не должны рассказывать о том, что сейчас услышите. – Глаза Джини широко раскрылись. – Речь идет о государственной тайне. Хочу, чтобы вы знали: я рассказываю вам об этом лишь потому, что намерен прибегнуть в дальнейшем к вашей помощи.

– Я готова на все, – выпалила Джини.

– После Октябрьской революции, – начал Кэл, – Россия лежала в разрухе. Мировые державы не хотели иметь никаких дел с новым режимом – большевики не получали никакой финансовой поддержки. У молодой советской республики не было средств на развитие сельского хозяйства – народ умирал от голода. Не было денег на развитие промышленности – в стране ничего не производилось, нечем было насытить внутренний и международный рынки. Революционеры конфисковали все банковские вклады, экспроприировали собственность богатых людей, стали распродавать за бесценок культурное достояние России – живопись, драгоценности, антиквариат. Им было известно о накоплениях Ивановых, осевших в швейцарских банках. Они попытались завладеть этими миллиардами. Но, увы, без документа, заверенного личной подписью одного из наследников Ивановых, ломиться в швейцарские банки было бесполезно. Нет подписи – нет миллиардов.

– В те года, – продолжал Уоррендер, – русская тайная полиция называлась ЧК. Это была предшественница нынешнего КГБ. Чекисты надеялись, что кто-то из Ивановых остался-таки в живых: ведь был обнаружен только один труп – труп княгини Аннушки. Были, правда, очевидцы гибели князя Михаила. Агенты ЧК принялись за поиски остальных Ивановых – престарелой княгини Софьи и детей Михаила и Анны – шестилетнего Алеши и четырехлетней Ксюши. Они обрыскали всю Россию, и, когда поиски не увенчались успехом, стали засылать специальных агентов в Европу, США, Южную Америку. Найти следы княжеской семьи так и не удалось, но все равно КГБ до сих пор не потерял надежду…

Семьдесят лет Ивановы были бельмом на глазу большевиков. – Кэл сделал небольшую паузу. – Эта семья олицетворяла все то, что так ненавидели новые правители России, и, вместе с тем, несметные богатства князя оставались недосягаемы для Кремля. И вот сейчас русские решили, что раз на торгах выставлен знаменитый изумруд Ивановых – в том, что это именно ивановский изумруд, мало кто сомневался – значит, жив кто-то из наследников князя Михаила. Им надо найти эту «Леди», последнюю из рода Ивановых, и заставить ее поставить подпись под документом. Тогда миллиарды окажутся в их руках.

– Выходит, все это правда? – произнесла Джини. – Значит, речь идет действительно о миллиардах долларов?

– Да, именно о миллиардах. Вы, наверное, спросите, почему эта самая «Леди» ни разу не пыталась получить эти деньги? Могу вам ответить: она боялась. Боялась, что русские обнаружат ее и убьют. Судя по всему, она надеялась, что разрезанный пополам изумруд останется неузнанным. Но уж кому-кому, а вам-то должно быть понятно, что исторические драгоценности не удается спрятать, разрезав на более мелкие части.

Джини пристально посмотрела на Кэла:

– Но ведь дело не только в миллиардах долларов, не так ли?

Кэл попытался изобразить удивление:

– Не только? В чем же, по-вашему, дело?

– Не притворяйтесь, – выпалила Джини, снова нервно поправляя волосы. – Вы ведь знаете, что русским нужно что-то помимо денег. Русским, а также американцам.

Кэл покачал головой.

– К сожалению, я не могу вам этого сказать. Во всяком случае, сейчас не могу. Потом, когда все закончится, могу пообещать, что материал для эксклюзивного репортажа получите именно вы. Но сначала нам нужно узнать от этого Маркгейма, кто купил изумруд и кто его продал. Нам надо опередить русских в поисках «Леди».

Джини задумчиво посмотрела на мерцающий в камине огонь. Кэл немного помолчал, а потом произнес:

– Я уже говорил, что мне нужна ваша помощь, Джини. Но прошу вас понять: это нужно не мне, а всей нашей стране. И я прошу вас о следующем: узнайте у Валентина Соловского, не он ли приобрел изумруд, используя посреднические услуги Маркгейма. Если окажется, что Соловский тут ни при чем, надо выяснить, кто же загадочный покупатель.

Джини испуганно посмотрела на Уоррендера:

– Но почему… Почему именно я? Мне казалось, что у нас в стране хватает профессиональных шпионов.

– Речь идет не о шпионаже, дорогая Джини. Вам надо просто задать несколько невинных вопросов. Поймите, вам ничто не угрожает. Во время разговора с Соловским вам придется проявить свои профессиональные качества – как вы только что проявили их, беседуя со мной. И потом, вы же получили от меня обещанную информацию, не так ли? Так что теперь вы—моя должница.

Уоррендер кивнул в сторону Соловского, который сидел теперь возле окна и смотрел на снежные вихри, кружившиеся за окном.

– Предлагаю вам хорошенько все обдумать. Завтра, в девять утра, жду вас у себя в номере. Скажете мне о своем решении.

Джини кивнула головой, но в глазах ее по-прежнему был страх.

– Уверяю вас, вы ничем не рискуете, – улыбнулся Кэл. – Им нужна наследница Ивановых, а не вы. – Уоррендер нагнулся и поцеловал Джини руку. – И потом, вы же не Мата Хари. Вы всего лишь талантливый репортер, которому подвернулся прекрасный материал… Материал для эксклюзивного репортажа. Помните, что я вам обещал?

Уоррендер поднялся из-за стола и, помахав Джини, направился к выходу. Казалось, какая-то невидимая сила заставила Джини повернуться в сторону сидевшего у окна человека. Их взгляды встретились. Джини Риз поняла: выбор сделан. Она отлично представляла себе, что надо теперь делать.

ГЛАВА 6

Валентин Соловский долго еще не уходил из опустевшего ресторана. Одинокий официант с салфеткой, перекинутой через локоть, терпеливо стоял у дверей, ожидая, когда наконец засидевшийся посетитель допьет последний бокал «Шато-Марго».

Валентин откинулся на спинку стула и молча смотрел на метель за окном. Снегопад был не в диковинку для уроженца России, но он никак не ожидал увидеть такую погоду здесь, в Швейцарии, и уж совершенно не входило в его планы торчать в этой скучной, чопорной Женеве так долго – увы, снегопад не прекращался, надежд на скорое открытие аэропорта практически не было. Он отпил еще один глоток замечательного вина и снова посмотрел в окно. Он думал сейчас о родной Москве, об отце…

День, изменивший коренным образом всю его последующую жизнь, начался обычно. Валентин проснулся рано утром в своей небольшой, но уютной квартире в одном из арбатских переулков… Это был старый, дореволюционной постройки дом. Каким-то чудом он пережил сталинские и хрущевские кампании по реконструкции центра Москвы, и вот совсем недавно в нем был сделан капитальный ремонт – огромные коммуналки переделали в уютные квартиры для партийной номенклатуры. Со старых времен в доме сохранились высокие потолки с лепниной, мраморные камины и ажурные лестницы. Трехкомнатная квартира Валентина была заставлена русским антиквариатом. По иронии судьбы, все эти шедевры – или почти шедевры – Соловский привез в Москву из заграничных командировок. Каждый раз, приезжая в Лондон или Париж, он первым делом бросался по антикварным лавочкам и – насколько позволяла зарплата – приобретал старинные предметы, вывезенные когда-то из России. Напротив, на кухне Валентина царили безделушки из Нью-Йорка, в том числе—красивая старинная кофемолка. На высоких, доходивших до самого потолка стеллажах стояли книги на разных языках – он владел французским, английским, немецким и итальянским так же свободно, как русским…

В доме Соловского не было картин эпохи соцреализма, зато в углу большой комнаты висел фотопортрет Ленина.

Кроме этого портрета, в квартире было еще четыре небольших фотографии в аккуратных, скромных рамках—они стояли на небольшом столике в гостиной.

На одном из снимков был запечатлен его дед Григорий Соловский. Фотография была сделана, когда Григорию стукнуло шестьдесят. Старый большевик крепко стоял на своих коротких крестьянских ногах, приобняв жену Наталью. Ее волосы были седыми, но глаза сохранили удивительный юношеский блеск. Старики Соловские умерли лет десять назад, у Григория было кровоизлияние в мозг, Наталья не вынесла утраты и пережила мужа всего на две недели…

Слева от снимка стояла официальная фотография дяди Валентина – Бориса Соловского: недобрый, вечно подозрительный взгляд, жесткие морщинки в углах рта, лысый, как бильярдный шар, череп. Борис никогда не был женат, хотя по Москве ходили многочисленные слухи о его любовных похождениях. Говорили, что Борис Соловский – настоящий садист, причем не только в отношениях со слабым полом, но и в методах управления КГБ, который он возглавлял на протяжении вот уже семи лет.

На самой большой из четырех фотографий были запечатлены родители Валентина, Сергей и Ирина, в день свадьбы. Оба они широко улыбались в объектив фотоаппарата. Это была любимая фотография Валентина—ни разу в жизни он не видел отца таким счастливым. По возрасту Ирина годилась Сергею в дочери, но было видно, что она от всей души любила своего мужа. Они прекрасно смотрелись вместе: Сергей – высокий, светловолосый, с проницательным взглядом, и Ирина – миниатюрная, стройная балерина, с забранными в пучок темными волосами. Валентин ни разу не видел, чтобы его мать сделала какое-то неловкое движение. Она была грациозна и изящна и на сцене Большого театра, и в саду их большой дачи в Жуковке.

На последней фотографии была запечатлена одна мать. Ирина, дочь сельского плотника и его неграмотной жены, выглядела как настоящая принцесса в кружевной пачке Авроры в «Спящей красавице».

Валентин жил в этой квартире вот уже десять лет, время от времени уезжая в заграничные командировки. Единственное, что могло бы заставить Валентина добровольно покинуть эти уютные стены, было продвижение по служебной лестнице – высокопоставленным партийным чиновникам полагались более роскошные апартаменты… Валентин мечтал о карьере с детских лет.

Он всегда был законопослушным мальчиком: и пионером, и когда в четырнадцать лет вступил в комсомол. Лишь единицы нарушали общие правила. Валентин хорошо помнил, как у него в школе ребята издевались над двумя учениками, чьи родители ходили в церковь. Жизнь несчастных детей была невыносимой. Вскоре, однако, эти двое перестали ходить в школу. Через некоторое время Валентин узнал, что всю их семью выселили из Москвы куда-то на север.

Валентин Соловский окончил факультет международного права МГИМО, после чего провел в качестве младшего офицера несколько месяцев на военных сборах в полку спецназа под Рязанью. На знамени полка был начертан лозунг: «Будь готов пожертвовать собой ради социалистической родины!», и солдаты стремились во всем следовать этому лозунгу. Они беспрекословно выполняли любые приказы офицера, зачастую рискуя при этом жизнью. Вскоре выпускники института стали специалистами не только в международном праве, но и в стрельбе, метании гранат, угоне автомобилей и самолетов. Солдаты жили в тесных, темных казармах, дни и ночи проходили в боевой подготовке. Сразу же после подъема начинались учения, потом – после небольшого обеденного перерыва – упражнения продолжались. Каждое воскресенье отличившимся давали увольнительную – они имели право погулять по городу. Домой никого не отпускали. Впрочем, было одно исключение: у одного из солдат умер близкий родственник, и он получил трехдневный отпуск, чтобы съездить на похороны.

Солдатам выдавали карманные деньги, которых едва хватало на сигареты. Употребление спиртного было строго запрещено.

Валентин так и не смог понять, что тянет молодых парней в спецназ – ведь многие шли сюда добровольно. Все-таки жизнь офицера была намного легче – приходилось мало спать и есть, много тренироваться, но не было этой ужасной муштры, которой ежедневно подвергались солдаты. Валентин не боялся трудностей, но не любил жестокость – а именно ее прививали бойцам спецназа… Впрочем, он никогда не помышлял уклоняться от военной службы: он знал, что это его долг. Поэтому, когда по окончании сборов под Рязанью его послали на шесть месяцев в Афганистан военным советником, он не сопротивлялся и спокойно поехал в эту горячую точку.

С юных лет Валентин знал цель своей жизни. Ему незачем было далеко ходить за примером. Все его родственники – дед, отец, дяди, знакомые были высокопоставленными партийцами. Он уверенно шел по их стезе.

Но помимо карьеры у Валентина был еще один интерес – он унаследовал его от отца. Оба были меломанами. Когда Валентин был еще мальчиком, отец часто брал его с собой в Большой – на спектакли с участием матери. Почти каждую неделю, если отец не был занят на службе, они ходили на симфонические концерты и в оперу. Они могли подолгу, затаив дыхание, сидеть в мягких, темно-красного бархата креслах, растворяясь в дивных звуках музыки. Никогда Валентин не чувствовал такую близость с отцом, как в эти моменты. После концертов Сергей вел сына ужинать в свой любимый ресторан. В ресторане выступал цыганский ансамбль и, к удивлению Валентина, отец знал наизусть все их романсы и часто подпевал им.

Но Сергей Соловский беспокоился за сына. Когда Валентин получил свое первое назначение в МИД, отец впервые решился высказать ему свои опасения. Это было после семейного ужина, устроенного на даче в честь выхода Валентина на престижную работу. Они гуляли вдвоем по тенистым аллеям и Сергей говорил:

– Не будь слишком честолюбив, Валентин. Ты рискуешь остаться без любви в этой жизни. Пойми: любовь – это единственное свободное чувство, которое все еще разрешено в России, а что может быть важнее любви?

– Что ты, что ты, папа, – растерянно проговорил Валентин. Но все же он твердо знал: главное для него – карьера. Он должен был прийти к власти. Во что бы то ни стало. У него были все данные для того, чтобы оказаться избранным Генеральным секретарем ЦК. Валентин заранее знал, что он будет делать, когда окажется в Кремле. В последние годы из некоторых регионов поступали тревожные сообщения: наметилась волна сепаратизма. Железной рукой он задавит национальные движения, он объединит страну так, как не удавалось это ни русским царям, ни Ленину, ни Сталину. Обновленная Россия займет господствующее положение в мире…

Казалось, ничто не препятствовало планам Соловского. Он быстро продвигался по службе. Валентин использовал заграничные командировки для того, чтобы изучать слабые места враждебного лагеря. Он знал: эти наблюдения еще пригодятся ему в будущем.

Когда три месяца назад отец позвонил ему в Вашингтон и сказал, что он должен немедленно приехать в Москву по срочному делу, Валентин был очень удивлен. Удивление лишь возросло, когда Сергей объяснил сыну, зачем он вызвал его в Россию. На рынке наконец появились драгоценности Ивановых. Москва распорядилась немедленно найти продавца и доставить его в Россию. Шеф КГБ Борис Соловский, который был назначен на заседании Политбюро руководителем операции, решил поручить непосредственное ее проведение своему племяннику Валентину.

– Но почему именно я? – пытался возразить Валентин, меряя шагами отцовский кабинет в Кремле. – Неужели у КГБ не хватает своих людей?

Отец как-то странно посмотрел на Валентина и сказал.

– Видишь ли, Валя, это дело необычное, я бы сказал, деликатное. Американцам известно, зачем нам понадобился владелец изумруда. Поэтому нам нужен такой человек, как ты. Ты дипломат, можешь свободно путешествовать по всему свету, не привлекая к себе лишнего внимания спецслужб. Более того, ты можешь принять участие в торгах и постараться купить камень. Но не думай, что ты будешь действовать в одиночку—люди Бориса знают свое дело: они тоже займутся поисками «Леди». Короче, завтра же ты сможешь обсудить все детали с Борисом. – Сергей Соловский вытянул вперед руку, показывая, что вопрос решен окончательно. – А сейчас я собираюсь в концертную студию «Останкино». Там будут снимать заключительный концерт конкурса молодых исполнителей. Поехали вместе?

Всю дорогу в «Останкино» они ехали молча. Валентин понял, что у отца были достаточно веские причины молчать: ни шоферу, ни бронированному «ЗИЛу» нельзя было доверять. Где гарантия, что вездесущие люди Бориса не подкупили водителя и не напичкали «жучками» лимузин? В Кремле не привыкли доверять… По приезде в телецентр Сергей отпустил шофера, сказав ему приезжать через два часа.

По окончании концерта Сергей предложил сыну прогуляться по парку имени Дзержинского. Они перешли дорогу и углубились в старый сад.

– Мне нужно с тобой серьезно поговорить, – сказал Сергей, когда они отошли подальше от центральной аллеи. – Не думал я, что придется кому-нибудь открыть эту тайну. Я хотел, чтобы она умерла вместе со мной. Твой дед так никому об этом и не рассказал.

Валентин удивленно посмотрел на отца.

– Ты наверное, обращал внимание на то, что мы с братом совершенно не похожи, – начал Сергей. – Теперь я могу открыть тебе всю правду. Я не родной сын Григория Соловского. Он усыновил меня, когда мне было шесть лет.

– Усыновил? – воскликнул Валентин и замер на месте. – Впрочем, меня это нисколько не смущает. Какая разница, кто твои настоящие родители? Ты был воспитан дедушкой Гришей и, самое главное—ты мой родной отец!

– Это смущает Бориса, – спокойно заметил Сергей. – Он с детства был туповат, неспособен в учебе – всегда мне завидовал. Он видел, как сильно мы отличаемся. В возрасте шести лет я уже свободно говорил по-английски и по-французски – как настоящий русский аристократ. Я всегда был лучшим учеником в классе – учителя были довольны моими успехами. Борис все время завидовал мне, а я… я боялся его. Ты сам знаешь, какой это жестокий, подлый человек. Психопат. – Сергей Григорьевич повернулся к Валентину. – Я хочу, чтобы ты понял: Борис наш общий враг. Твой и мой. Для него существует только черное и белое—никаких полутонов. И тех, кого он хочет убрать с дороги, он просто убивает.

Они шли под вековыми дубами. После минутной паузы Сергей продолжил:

– Больше всего раздражало Бориса, что Григорий Константинович никогда не говорил, кто я, откуда. Он ограничивался тем, что называл меня беспризорником, подобранным на станции. Борис с самого начала подозревал, что я дворянский сын. Как только у него появилась возможность, он начал наводить справки… Если бы ему стало ясно, кто я такой, он имел бы все основания расправиться со мной. – Сергей тяжело вздохнул. – Всю жизнь я иду по канату, протянутому над пропастью. Позади – моя прошлая жизнь, впереди – настоящая. Увы, я так и не стал до конца другим человеком. Я разрываюсь на части: с одной стороны, я не могу забыть детство, которое у меня отняли, с другой – я верен той системе, которая меня воспитала. И каждый раз, стоило мне покачнуться, на горизонте появлялся Борис, готовый подтолкнуть меня в пропасть. Я решил никогда не жениться. Я подверг бы слишком большому риску свою жену – это было бы нечестно по отношению к ней. Стоило им узнать, кто я такой на самом деле, меня бы немедленно уничтожили. Но судьба решила иначе: я встретил твою мать и полюбил ее. Мне было уже много лет.

Я успокаивал себя тем, что, если до сих пор Борису не удалось выяснить, кто я такой, он уже никогда не узнает этого.

Борис пришел на нашу свадьбу в приподнятом настроении, – продолжил Сергей. – Он все время шутил, смеялся, произносил тосты. Никогда я не видел брата таким веселым. Когда мы отправлялись в свадебное путешествие, он передал мне запечатанный конверт.

– У меня для тебя небольшой сюрприз, – сказал он, хитро улыбаясь. Он выдержал паузу и добавил: – А может быть, не Сергей? Может быть, звать тебя Алексеем?

– Никогда не забуду этот момент. Борис зловеще расхохотался. Это был смех сумасшедшего, смех маньяка. Впрочем, он действительно больной человек. – Сергей Григорьевич перевел дыхание. – В конверте была фотография моего настоящего отца.

Отец и сын продолжали путь по тихой аллее, и Валентин никак не мог понять, почему фотография настоящего отца, то есть его деда, имела такое большое значение для шефа КГБ.

– Мне стало ясно: Борис все знает, – произнес Сергей. – И вот с того самого дня, с нашей свадьбы, я ждал удара… Ждал днями, неделями, месяцами. Я был похож на несчастного приговоренного, который уже положил голову на плаху и теперь дожидается лишь удара топора. И вот наконец до меня дошло, почему топор так долго не опускается: Борис знал, кто я такой. Знал, но не имел доказательств. Моего сходства с изображенным на той старой фотографии человеком – ты тоже очень похож на него, Валя, – было недостаточно, чтобы убедить руководство страны, что в их ряды затесался потенциальный враг. В конце концов, это могло быть простое совпадение, а выступая с инициативой против меня, Борис поставил бы под угрозу свою собственную карьеру. Ему до сих пор требуется это доказательство. Он постоянно носит в своем бумажнике дубликат этой старой фотографии. Он знает, что мне это известно, а я знаю, что он до сих пор ни о чем не забыл.

– Неужели так важно, кем был твой отец? – спросил Валентин.

– Да, сынок, это очень важно, – спокойно ответил Сергей, доставая из внутреннего кармана старинное кольцо, которое постоянно носил с собой с той самой страшной ночи 1917-го года. Крупный яркий рубин был заключен в изящную золотую оправу. Сергей протянул кольцо сыну. – Это все, что мне досталось в наследство от родителей. Они были одними из самых богатых людей России. В расстрельном списке ЧК их фамилия значилась вскоре после самих Романовых… Мой отец – твой дед – князь Михаил Иванов. Эти миллиарды и эти копи принадлежали нашей семье. И та, кого тебе придется найти и доставить в Россию, приходится тебе двоюродной сестрой. Она твоя родственница, Валя. Ты привезешь ее в Россию, а здесь Борис расправится с ней.

Они развернулись и пошли обратно, к выходу из парка. Скоро должен был вернуться шофер. Сергей рассказал сыну обо всем, что произошло в ту страшную ночь возле станции Ивановское. Валентин молча слушал отца и чувствовал, как рассыпаются перед глазами прежние иллюзии, летят в тартарары честолюбивые планы… Жизнь оказалась совершенно другой, чем он себе представлял.

Валентин допил свое вино, сунул терпеливому официанту чаевые и медленно вышел из ресторана.

Он направился в зал отдыха и сел у окна. Возле камина сидел Кэл Уоррендер и о чем-то серьезно разговаривал с американской тележурналисткой Джини Риз. Соловский завидовал сейчас Кэлу – его спокойствию, уравновешенности. К тому же, он беседовал с такой красивой девушкой… Это была самая настоящая Американская Роза – Валентин всю жизнь мечтал о такой девушке – длинноногой, стройной, хрупкой…

Валентин заказал кофе. Интересно, о чем они говорят, подумал он. Из его памяти не уходили слова отца: «Она твоя родственница, твоя двоюродная сестра… Ты привезешь ее в Россию, а здесь Борис расправится с ней…» Валентин сразу же понял, зачем понадобилась Борису эта «Леди». Его волновали не столько стратегические интересы России, сколько возможность расправиться наконец с Сергеем. С ее помощью председатель КГБ надеялся найти доказательства тому, что Сергей Соловский – сын Михаила Иванова. Борис желал гибели его отцу!

Валентин давно уже понял, что для того, чтобы сделать политическую карьеру, необходимо быть готовым на самопожертвование. Политический лидер – всегда на виду. В любой момент с него могут потребовать отчет за свои действия, он должен служить примером для народных масс… Валентин задумался, что ему делать в этой ситуации.

На первом месте был для него долг перед Родиной. Ведь сейчас вставал вопрос о нарушении мирового равновесия. Если бы он нашел «Леди» и доставил ее в Россию, его страна не только получила бы доступ к миллиардным богатствам Ивановых – Валентин нисколько не сомневался, что эти деньги по праву принадлежат государству, но, что было еще важнее, раз и навсегда был бы положен конец бесконечным спорам о правах на раджастанские копи.

Валентин понял: у него был только один способ спасти жизнь отцу (а заодно и себе самому) и помочь России. Более того, выполнив свой план, он смог бы добиться всего, чего ему так хотелось. Он был обязан найти «Леди» раньше американцев. Найти и убить. Прежде чем она попадет в лапы Бориса. С горечью Валентин подумал, что впервые ему пригодятся знания, полученные в лагере спецназа под Рязанью… Как бы то ни было – «Леди» может быть только благодарна ему – он не причинит ей боли… Что до Бориса, то не зря говорили, что это садист. Валентин не позволит пытать свою сестру в застенках КГБ.

Игра началась, подумал Валентин. Чего бы это ему ни стоило, он обязан найти «Леди» первым.

Он отвернулся от окна. Его взгляд встретился с взглядом Джини Риз. Кэл Уоррендер ушел, она сидела в полном одиночестве. Соловский взял в руку рюмку коньяка и подошел к Джини:

– Добрый вечер, мисс Риз, – сказал он, кивая головой в сторону окна. – Если не ошибаюсь, мы оба оказались заперты непогодой в этом месте. Почему бы нам не скоротать время вместе? Предлагаю выпить.

С трудом сдерживая волнение, Джини подняла голову и, посмотрев Валентину в глаза, произнесла:

– Почему бы и нет, мистер Соловский?

ГЛАВА 7

Мэриленд

Владение «Тихие поляны» полностью соответствовало своему названию: из окна Мисси открывался прекрасный вид на бесконечные изумрудно-зеленые луга и чистое голубое озерцо, у берегов которого дикие утки вили себе гнезда. Внезапное похолодание, к счастью, так и не погубило раньше обычного расцветшие в этом году вишни, и сейчас Мисси любовалась их тонкими ветвями, усыпанными нежно-розовыми цветами.

– Какой замечательный день! – сказала с улыбкой сестра Сара Милгрим. – Может быть, выйдем погулять? Как вам такое предложение? Посмотрим на утиные гнезда…

– Это не простые утки – дикие, – со знанием дела заметила Мисси. – Посмотрите, какие у них зеленые головки. И потом, Сара, сколько раз можно просить вас не обращаться со мной как с маленькой девочкой или выжившей из ума старухой. У меня пока что с головой все в порядке. – Сестра стала расчесывать ей волосы, и Мисси поморщилась: – Впрочем, у меня с головой все в порядке, пока вы не начинаете ее расчесывать.

Сестра Милгрим улыбнулась. Сегодня утром Мисси была явно не в духе. От этой старушки было невозможно ничего скрыть: по одному взгляду она могла догадаться, когда Сара поссорилась с очередным кавалером.

– Какие у вас красивые волосы, Мисси, – сказала Сара, – расчесывая длинные шелковые пряди. – Эти серебряные косы придают вашим глазам фиалковый оттенок.

– Фиалковый? – переспросила Мисси. – Нет, дорогая, фиалки любила не я, а Аннушка. Стоит мне закрыть глаза, как я начинаю ощущать этот дивный запах…

– Аннушка? Не знаю, не знаю, во всяком случае, могу поклясться, что у нее не было таких роскошных волос, как у вас. Наверное, в молодости вы были просто неотразимы. Должно быть, хватало у вас мальчиков.

– Нет, Сара, мальчиков у меня не было – одни мужчины. Их было в моей жизни четверо, – Мисси глубоко вздохнула. – И любила я по-настоящему того из них, за кого так и не вышла замуж. Это была моя первая и единственная любовь.

– Говорят, первая любовь – самая сильная, – задумчиво произнесла Сара, глядя в зеркало на отражение Мисси. – Почему же вы не поженились?

Мисси прикрыла глаза и сказала:

– Он умер. Это было так давно, что даже не верится, что вообще это когда-то было…

Сара Милгрим собрала волосы Мисси в большой пучок.

– Извините, Мисси, – сказала сестра Милгрим, – не хотите ли выпить чашечку вашего любимого чая? Я быстренько заварю его и принесу сюда. Хорошо?

Мисси услышала стук двери. Снова она осталась наедине со своими воспоминаниями. Что с ней стало? Наверное, она и впрямь начала выживать из ума, раз болтает так просто об Аннушке. Надо быть поосторожнее – особенно после того, что увидела она по телевизору. Милгрим может запомнить это имя – Аннушка… Потом она прочитает в какой-нибудь газетенке очередной репортаж о сокровищах Ивановых и сопоставит двух Аннушек. Кстати, почему так долго не звонит Анна? Мисси начала беспокоиться. Она глубоко вздохнула. Когда вся эта история только начиналась, ей и в голову прийти не могло, что все затянется так надолго.

Если бы Епифанов не нашел их тогда в лесу, Мисси не сидела бы сейчас в этом кресле, а бесценная диадема Ивановых попросту пропала бы навсегда.

Россия

Мисси открыла глаза. Она не могла ничего понять: лежит под теплой периной, в уютном фланелевом халате, руки и ноги слегка покалывает – кровь возвращается в окоченевшие члены. Отблески пламени осветили бревенчатые стены. Мисси услышала какие-то голоса. Она приподнялась в постели и огляделась. За столом посреди комнаты сидела княгиня Софья, такая же величественная, как всегда. Она пила горячий чай из граненого стакана. Возле печки лежал свернувшийся клубком Виктор, от его шерсти пахло мокрой овчиной. Маленькая Ксения весело болтала по-английски с пятью карапузами, смотревшими на нее широко раскрытыми глазами. Мисси сообразила, что это, скорее всего, домик начальника станции – и тут же в памяти встали страшные события ночи… Мисси задрожала, по щекам потекли слезы.

– Успокойтесь, – обратилась к ней хозяйка дома. – Вы в надежном месте. Муж нашел вас в лесу и доставил сюда. Сейчас я принесу вам горячего чаю, а потом, когда вы немного придете в себя, накормлю вас щами.

В глазах Епифановой Мисси прочитала сочувствие. Она поняла, что жена начальника станции все знает.

Мисси пила чай мелкими глоточками – он обжигал горло, но так и не мог согреть сердце бедной девушки.

Она вспомнила, как лежала на снегу… Когда краском увез Алешу, ей хотелось только одного: умереть. «Соловский, Соловский» – это имя навсегда осталось в ее памяти. На какое-то время она потеряла сознание. Очнувшись, услышала какие-то странные звуки. Подняла голову – это были волки. Выходит, ей не суждено мирно уснуть навеки в морозном лесу! Ее разорвут голодные хищники!

Зверь подошел ближе, тронул неподвижно лежавшую девушку лапой. Мисси вспомнила, что Миша когда-то говорил ей, что волки предпочитают мертвечину и редко трогают живых. Мисси услышала, как из лесу выбежало еще несколько волков. Вдруг раздался громкий лай, и она увидела, как навстречу стае выскочил верный Виктор – он стремглав бросился на вожака и вцепился ему в горло. Отпустив бездыханного врага, пес кинулся к остальным, окружившим труп несчастной Аннушки. Потом он рванулся к Мисси. Он остановился возле нее, устремив на девушку свой преданный взгляд. Из разодранного уха сочилась кровь.

Неожиданно для самой себя Мисси почувствовала прилив жизненных сил. Ей нужно выжить. Во что бы то ни стало. Ведь ей было всего восемнадцать – она хотела жить, жить долго… Кроме того, на ее хрупкие плечи была возложена огромная ответственность. Ей нужно было спасти Мишину дочку. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Сердце бешено колотилось. Вдруг перед глазами потемнело, и она снова потеряла сознание. Очнулась только в доме Епифанова в Ивановском.

К Мисси подошла княгиня Софья. Она присела на край кровати, взяла девушку за руку и сказала:

– Слава Богу, с вами все в порядке, Мисси. Если бы не вы, моя внучка погибла бы вместе с остальными. Я утешаюсь лишь тем, что Миши больше нет в живых: он никогда не узнает о страшной смерти жены и сына.

Отказываясь верить услышанному, Мисси в ужасе посмотрела на старую княгиню.

– Увы, это так, – проговорила та. – У меня нет никаких сомнений, что Миша погиб. Я чувствую это своим материнским сердцем. – Она прижала руку к груди. – Я только никак не могу понять, за что его убили. Мой сын был хорошим человеком. Как и его отец и дед, он был, если можно так выразиться, образцовым помещиком… заботился о крестьянах, как любящий отец. Боролся за их права в Думе. За что? За что же его убили, Мисси? Как могли они поднять руку на такого хорошего человека? Кто позаботится о них после его гибели? И как… как осмелились они так обойтись с Аннушкой?!

Софья отвернулась от Мисси и уставилась на мерцавший в печке огонь. В глазах старой княгини не было ни слезинки.

– Епифанов так и не смог найти тела Алеши, – сказала она после небольшой паузы. – Наверное, его успели съесть волки…

– Нет… – начала было Мисси, но вовремя осеклась: зачем рассказывать Софье всю правду об Алексее? Пусть лучше считает, что мальчик погиб. Мисси прекрасно понимала, что он навсегда потерян для семьи. Отвернувшись к стене, она снова впала в забытье.

Когда она пришла в себя, ставни были по-прежнему наглухо закрыты. Жена Епифанова резала буханку ржаного хлеба. Княгиня Софья лежала на соломенном тюфяке, Ксения сидела возле бабушки. Верный пес лежал посередине комнаты. Больше в комнате никого не было, и Мисси решила, что остальные ушли спать.

– Наконец-то ты проснулась, – улыбнулась ей Епифанова. Сейчас принесу щи. И не вздумай отказываться, – добавила она, – тебе нужно хорошенько есть – иначе где взять силы, чтобы выбраться отсюда?

Мисси села на тяжелый деревянный стул к выскобленному до белизны сосновому столу, чтобы послушать хозяйку.

Она рассказала, что поезда в России давно уже сбились с графика. Нет угля, и теперь вместо него использовали сосновые поленья, которые были ненадежным топливом. Часто поезда замирали посреди заснеженных просторов, и сдвинуть их с места не было никакой возможности. Каждый раз, когда в сторону Ивановского отправлялся очередной поезд, Епифанову как начальнику этой крошечной станции посылали телеграмму – оставалось ждать, когда обещанный поезд наконец доберется до Ивановского…

– Когда же будет ближайший поезд? – поинтересовалась Мисси.

Епифанова пожала плечами: кто ж его знает. Если раньше до ближайшей станции было четыре часа, то сейчас могло не хватить и четырех суток. Она сказала, что надо подумать о маскировке – солдаты обыскивают поезда, ища изменников.

Мисси отхлебнула щей и задумалась о странностях этого мира, она, дочь знаменитого оксфордского профессора, вдруг стала «подозрительным лицом» в этой чужой для нее стране.

Как весело все начиналось год назад, когда они с отцом отправились в очередное путешествие. На этот раз отец собирался побывать в местах последних археологических раскопок в Турции.

Профессору Маркусу Октавиусу Байрону было уже за пятьдесят, когда он женился на очаровательной девушке по имени Элис Ли Джеймс. Радости пожилого профессора не было границ, когда три года спустя жена подарила ему дочь. Девочку назвали Верити, но дома все звали ее Мисси. Когда Мисси было всего восемь, ее мать умерла от воспаления легких. С того времени отец стал единственным близким ей человеком. Кроме отца, у нее никого и ничего не было. Маркус, в свою очередь, в своей дочери души не чаял. Он повсюду брал ее с собой. К четырнадцати годам Мисси успела побывать на раскопках в Греции, Индии и Египте. Она с восторгом залезала в древние гробницы, старательно вытирала пыль веков с бронзовых кинжалов, не гнушалась самой черной работой в экспедициях. Но всегда ее тянуло домой – в старинный, давно не крашенный коттедж в тенистой аллее по соседству с Тринити-колледжем в Оксфорде.

Отец часто говорил Мисси, что она очаровательна, но Мисси считала, что отец необъективен – просто она напоминала ему покойную жену. Действительно, Мисси была очень похожа на мать. Она унаследовала от Элис Ли фиалковые глаза, молочно-белую кожу и роскошные каштановые волосы. Мисси всегда казалось, что ее очень портит чрезмерная худоба: скулы выпирали, нос казался слишком крупным. Кроме того, у нее были очень длинные ноги – она была выше многих своих сверстников-мальчишек.

Мисси сидела за столом и, прикрыв глаза, думала об отце – ей совершенно не хотелось есть. Профессор Маркус Байрон был высок, худощав и сутул – годы, проведенные над старинными фолиантами по истории, не пропали бесследно. Его седая борода пропахла манильскими сигарами и португальским портвейном…

Мисси с трудом сдержала слезы, вспомнив, как она подходила к массивной дубовой двери кабинета отца и тихонько стучалась. Вскоре из-за двери раздавалось привычное «Intra» – отец всегда приглашал войти на своем любимом языке – царственной латыни. Старый профессор улыбался, откладывал книгу в сторону и сажал Мисси к себе на колени, слушая ее рассказы о том, как прошел очередной день в школе. Впрочем, иногда Мисси замечала, что отец не может отвлечься от своих греков и римлян и слушает ее рассеянно…

Профессор Байрон позаботился о хорошем образовании дочери. Однажды вечером, позвав Мисси к себе в кабинет, он торжественно заявил ей, что девочки должны быть образованы не хуже мальчиков, и послал дочь учиться в знаменитую Оксфордскую подготовительную школу, где на весь класс она была единственной представительницей прекрасного пола. Сначала ее не хотели принимать, но имя отца возымело действие – никто не посмел отказать дочери знаменитого ученого. За время учебы Мисси так и не научилась ощущать себя девочкой – ее окружали парни, и она считала себя такой же, как они. Когда в один прекрасный день она сообщила отцу, что хочет научиться играть в регби, он впервые задумался о том, чтобы перевести ее в женскую школу. Но старый профессор нисколько не жалел, что Мисси провела столько времени в «мужской» компании – подготовительная школа, по его твердому убеждению, была единственным местом, где человеку могли привить тягу к знаниям. К тому же Мисси благополучно миновала искушение, портящее большинство ее сверстниц: она не стала жеманной трусихой.

Мисси вздохнула и открыла глаза: вокруг были те же бревенчатые стены, почти незнакомая русская женщина пекла хлеб. Только сейчас девушка поняла, что Оксфорд и детство остались далеко позади.

Профессор Байрон готовился к экспедиции в Турцию на протяжении целого года. В одном из научных журналов он вычитал, что в ходе раскопок неподалеку от Эфеса обнаружены следы древнейшей цивилизации в Малой Азии. Мисси пыталась отговорить отца от этой поездки. Лето в Турции – страшная жара, говорила она, мириады комаров, нехватка питьевой воды, не лучше ли подождать до осени? Увы, отец был непреклонен: он вцепился в свою идею, как ребенок в новую игрушку. Спорить с ним было бесполезно.

В конце концов Маркус Байрон пошел на компромисс: он согласился провести экспедицию в два этапа: в мае-июне, когда было еще не так жарко, а потом продолжить раскопки осенью. В июле и августе профессор решил наконец воспользоваться приглашением своего старинного знакомого князя Михаила Иванова и съездить в Санкт-Петербург. Маркус познакомился с Мишей много лет назад, когда тот изучал в Оксфорде древнюю историю. С тех пор между профессором и князем завязалась переписка.

Маркус Байрон торжественно пообещал дочери беречь себя, но, как и предполагала Мисси, выполнить это обещание так и не смог. Он работал день и ночь: днем спускался в раскопы, ночью подолгу засиживался за книгами и тетрадями при свете керосинки, не обращая внимания на назойливых комаров. Через три недели у старика появились первые признаки малярии. Раскоп находился вдали от селений, ближайшая больница – не менее чем в ста милях от этого места… Хинин и патентованные средства, которые взяла с собой из дому Мисси, почти не помогали. Состояние отца быстро ухудшалось. Мисси сутками не отходила от его постели, и через неделю ему стало немного лучше. Он встал с кровати и бодрым голосом заявил, что хочет немедленно вернуться к работам… Но Мисси заметила, что глаза отца утратили былой блеск, стали трястись руки. Перед ней стоял глубокий старик.

Мисси умоляла отца немедленно вернуться в Англию, но тщетно: единственное, чего ей удалось добиться – это уговорить Маркуса поехать в Россию, где он смог бы хорошенько отдохнуть в поместье Ивановых в Крыму.

Место, куда они приехали, напоминало дворец: мраморные лестницы, фонтаны с родниковой водой, зимний сад, десятки слуг… Но профессору неожиданно стало плохо. Лучшие доктора пытались помочь ему, но напрасно. Перед смертью он позвал к себе дочь, крепко взял ее за руку и сказал:

– Будь осторожна, Мисси. Впереди у тебя большие перемены. – Маркус глубоко вздохнул и предал Богу душу.

Мисси осталась одна на всем белом свете – у нее не было ни друзей, ни близких.

Профессора похоронили на следующий день в ограде небольшой православной церкви на вершине холма. С этого места открывался дивный вид на иссиня-черное море. Князь Михаил не успел приехать из Петербурга на похороны своего учителя. На панихиду собрались друзья князя, жившие по соседству.

На поминках они смотрели на бедную девушку с сочувствием и удивлением.

– Почему она не плачет? – шептали они. – Бедняжка… Ей ведь всего шестнадцать. Князь говорил, что у нее нет никого, кроме отца… Что же с ней будет?

Слезы пришли к ней на следующий день, в купе курьерского поезда, мчавшего ее в Петербург, к князю Михаилу. Когда наконец она оказалась в северной столице и увидела этого человека, Мисси почувствовала, что в ее жизни наступили перемены, которые предрек ей перед смертью отец.

Князю Иванову принадлежало в Петербурге несколько больших домов. В них мирно жили многочисленные дальние родственники князя. Старые двоюродные бабушки вязали на спицах и вспоминали дни своей молодости. Воздух был напитан мятой и одеколоном. Ивановы были очень гостеприимны – кроме родственников, в каждом из домов обязательно гостил какой-нибудь близкий или дальний знакомый. Но юная англичанка Верити Байрон заняла особое место среди этих гостей. Ивановы приняли осиротевшую девушку в свой дом, и вскоре она стала полноправным членом их большой, дружной семьи. Конечно же, с того самого дня, когда Мисси впервые увидела князя Мишу, она безнадежно влюбилась в него.

Оглядываясь в прошлое, Мисси жалела об одном: что все так быстро прошло. Порой ей хотелось, чтобы ничего этого вообще не было. Если бы они не поехали в Турцию, отец был бы жив… Если бы она не влюбилась в Мишу Иванова, она спокойно жила бы сейчас в Оксфорде. Если бы в России не произошла революция, они жили бы все вместе – она, Миша, остальные Ивановы – в Варышне… Ей не пришлось бы прятаться, спасаясь от красного террора… Но то, что свершилось—свершилось. Мисси осталась один на один с судьбой, затерянная в снегах России… Впрочем, она была не одна: с ней были маленькая Ксюша и княгиня Софья – ребенок и старая женщина, и она отвечала за них…

Два дня, проведенные в Дворске в ожидании поезда, показались Григорию Соловскому вечностью. За все это время Алексей не вымолвил ни слова. Он ни на шаг не отходил от Григория, пожирая его своими огромными испуганными глазами. Куда бы ни пошел Соловский – в пекарню, на вокзал – мальчик все время ходил за ним по пятам. Только в присутствии Соловского Алексей соглашался съесть несколько ложек щей с ломтем черного ржаного хлеба.

Старый паровоз – за неимением угля в его топку кидали сосновые чурки – медленно продвигался по русским просторам, изрыгая едкий дым и искры… Наконец, издав пронзительный гудок, он подтянулся к перрону. Откуда-то из-под навеса высыпала огромная толпа людей с узлами и кошелками. Отчаянно распихивая локтями стоявших рядом, люди бросились на штурм набитого битком поезда. Вагон, предназначенный для Григория, сохранил еще былую роскошь – раньше он принадлежал одному из высших чинов министерства путей сообщения. Вагон цепляли к поездам, и чиновник инспектировал дороги. Сейчас место чиновника занял Григорий. В вагоне не было света и отопления, но широкие полки были покрыты мягким бархатом. Двое красноармейцев принесли бидон щей, несколько буханок хлеба и свечи. По сравнению с другими пассажирами, с трудом разместившимися на жестких деревянных скамьях и даже на багажных полках, Григорий и его спутники роскошествовали.

Натужно загудев, поезд отошел от перрона. Время от времени он останавливался, и тогда Григорий выскакивал из вагона и бежал вдоль путей к машинисту – выяснить, в чем дело. Увы, паровоз был очень стар, топлива было мало – даже под страхом смерти машинист не мог обеспечить быструю езду.

Красноармейцы в серых шинелях с трудом протискивались по коридорам поезда, проверяя документы. Когда у них возникали сомнения, звали Соловского – он все-таки был краскомом. Когда речь шла о крестьянах или рабочих, Григорий всегда шел им навстречу – даже если у них были не в порядке документы. Но когда солдаты сообщили ему, что в одном из вагонов едет подозрительная молодая англичанка, Соловский не сразу решил, что делать.

Она стояла в проходе под конвоем двух красноармейцев. Григорий обратил внимание на две вещи: очень красива и очень зла. Ее фиалковые глаза светились гневом – она не скрывала неприязни к солдатам, крепко державшим ее за обе руки.

– Прикажите им немедленно отпустить меня! – сказала девушка на чистейшем русском языке. – Они не имеют права обращаться таким образом с английской подданной.

Она обернулась к Григорию и тотчас же узнала его. Ей захотелось броситься к краскому и спросить, где Алеша, но усилием воли она подавила это желание. За долгие часы, проведенные в доме Епифановых, Мисси и Софья приняли решение навсегда забыть о том, что было в прошлом. Если они станут искать Алешу, гибель неминуема. Мисси еще раз подумала, что, скрыв от княгини Софьи правду о том, что мальчик жив, она поступила правильно. Они не должны жить прошлым… Прошлое затянет их в могилу. А Мисси очень хотелось жить…

По приказу Григория солдаты отпустили Мисси. Она сделала шаг назад, потирая запястья и стараясь не смотреть в глаза Соловскому. Что если он узнает ее? Мисси почувствовала сухость во рту – такое бывало с ней от страха. Она убрала руки за спину, чтобы Соловский не заметил, как они дрожат. Григорий внимательно смотрел на англичанку. Она была в пути вот уже двенадцать часов. Отопление в поезде не работало, и, если бы вагоны не были набиты битком, никакие ватники и шали не спасли бы пассажиров от холода. Губы Мисси были совсем синие. Епифанова дала в дорогу узелок с едой, но Мисси и Софья боялись, что голодные соседи отнимут ее, и решили дождаться темноты. Никто не знал, сколько дней придется провести в поезде, и несчастные путешественницы были вынуждены экономить свои запасы – ржаной хлеб и пирожки с картошкой. Многие крестьяне были пьяны – пытаясь согреться, они без конца пили самогон. Мисси и Софья боялись заснуть – кто знает, что придет на ум пьяному мужику в темном поезде?

Беглянки надеялись лишь на чудо: вдруг их не арестуют чекисты, не зарежут грабители, вдруг им все-таки хватит еды, пока поезд доедет до Петрограда? Вдруг оттуда им удастся добраться до Крыма, где власть по-прежнему оставалась в руках белых? У них не было ни документов, ни багажа… Денег оставалось очень мало… Но все равно, они надеялись, что Бог поможет им. Вот и сейчас, когда появилась очередная опасность в лице Григория Соловского, Мисси молила Господа не оставить ее в этот час… Она понимала, что их жизни зависят от того, что она сейчас скажет, и она чувствовала, что этого человека не проведут даже более опытные лжецы, чем она.

Григорий не спешил приступить к допросу, внимательно изучая зажавшуюся в угол девушку. В ее глазах был страх. Наверное, ее испугали грубо набросившиеся на нее солдаты.

Но как оказалась юная иностранка в этом поезде? Гражданская война – совсем неподходящее время для путешествий.

– Кто вы? – спросил он наконец. – Где ваши документы?

Мисси глубоко вздохнула и ответила:

– Я вдова американского инженера Морриса О'Брайена. Мой муж работал в петроградском филиале компании «Вестинхаус». Он погиб три недели назад – на заводе была устроена диверсия, в цех подложили бомбу. Мы пытаемся уехать из России – я, свекровь и маленькая дочка… Сначала мы хотели выбраться через Финляндию, но все поезда в этом направлении отменили. Мы ждали целую неделю… Я решила, что надо вернуться в Петроград.

Григорий внимательно слушал девушку, не спуская с нее пристального взгляда. Он хорошо знал, что этот взгляд лжецы, как правило, не выдерживают. Но англичанка, нисколько не смутившись, произнесла:

– Надеюсь, вы позволите нам ехать дальше? Соловский что-то крикнул солдатам, и вскоре они вернулись с Ксенией и княгиней Софьей. За ними бежал рысцой верный пес Виктор. Он остановился между путешественниками и солдатами и замер, готовясь в случае чего вцепиться в глотку обидчикам…

Григорий внимательно осмотрел старуху и девочку. Пожилая женщина была скромно одета, но даже ватник и домотканая шаль не могли скрыть ее аристократического происхождения. Григорий почувствовал подсознательное желание снять перед ней шапку. Засунув руки в карманы, он повернулся к девочке. Он знал, что дети не умеют врать.

– Как тебя зовут? – спросил он по-английски.

– Ее зовут Элис Ли О'Брайен, – поспешно ответила Мисси. Элис Ли звали ее покойную мать. Мисси и Софья затаив дыхание смотрели на Ксению: их жизнь зависела сейчас от этой маленькой трехлетней девочки.

– Как тебя зовут, девочка? – повторил свой вопрос Соловский.

Ксюша задумчиво посмотрела на Григория. Вдруг ее личико озарилось веселой улыбкой, и она произнесла:

– Азали… Меня зовут Азали О'Брайен!

Инстинктивно Григорий почувствовал какой-то подвох. Он снова посмотрел на девочку, но она по-прежнему широко улыбалась незнакомому дяде, теребя свой длинный локон. Он знал, что должен задать свой вопрос и в третий раз. Но что бы подумали о нем эти иностранцы: невежда, не умеющий разобрать причудливое имя?

– Вы проверили их багаж? – спросил Григорий у одного из солдат.

– Наши вещи украли, – поспешно ответила Мисси. – Вещи и документы. Эта одежда – все, что у нас осталось.

– Прошу извинить грубость моих солдат, – произнес Григорий официальным тоном. – Я выдам вам документ, который избавит вас от дальнейших неприятностей во время поездки.

Он велел одному из красноармейцев принести нужные бумаги и, еще раз обведя взглядом трех путешественниц, сказал:

– Позвольте дать вам один совет. Есть только один путь выбраться из России. Вам надо попасть в Крым. Незачем вам ехать в Питер. Как только доберетесь до Москвы, отправляйтесь на Курский вокзал и садитесь в первый же поезд на юг. Если вы не уедете сейчас, будет поздно.

Когда Мисси увидела бланк пропуска с круглой печатью, она не поверила своим глазам.

– Желаю приятного путешествия, мадам, – учтиво произнес Соловский, подписывая документ и вручая его Мисси.

Мисси взяла бумагу и посмотрела на Григория.

– Спасибо вам, – прошептала она и бросилась по узкому проходу подальше от пристального взгляда краскома.

ГЛАВА 8

Париж

В этот день у Лейлы Казан не было срочных дел, и она могла вволю выспаться. Когда на часах было уже половина одиннадцатого, она не спеша встала с постели и подошла к окну – серые облака скрывали солнце, вот-вот мог начаться снегопад, но Лейле нравилась такая погода. Она открыла форточку и глубоко вздохнула – свежий, прохладный воздух зимнего парижского утра был в сотни раз приятнее прокуренной атмосферы салонов и фотостудий, в которых она проводила большую часть жизни… Лейла умылась и стала одеваться. Вскоре она вышла из дома. В теплой шерстяной куртке фиолетового цвета, простых джинсах, с распущенными черными волосами, без всякого макияжа она совсем не походила на знаменитую фотомодель. Лишь огромные темно-синие миндалины ее чудных глаз выдавали «ту самую» Лейлу Казан. Таких глаз во всем Париже больше ни у кого не было.

Лейле исполнилось всего семнадцать, когда на нее обратил внимание агент, искавший фотомодели для знаменитых журналов мод… Он отвел ее к одному из ведущих парижских фотохудожников, который убедил ее немного попозировать. Обычные снимки обычной девушки – в простой одежде, без косметики. Мастер сумел выгодно подчеркнуть ее необычные черты – смесь Востока и Запада, и вскоре престижный «Вог» сделал ей предложение. Лейла забросила занятия в Сорбонне и стала знаменитой манекенщицей. Все дни были у нее расписаны на год вперед – представители ведущих домов моделей упрашивали ее хотя бы раз сняться в их рекламных проспектах.

Лейла поняла, что отныне ее жизнь связана с Европой. Но с самого начала она поставила одно жесткое условие – два месяца в году она должна быть свободна. И каждый год на два месяца Лейла уезжала в город, которому было отдано ее сердце, где жили все ее близкие, где сама она родилась и выросла, без мыслей о котором самые роскошные парижские апартаменты казались ей жалкими. Она уезжала в Стамбул.

Лейла выбрала себе жилье на острове Сен-Луи – маленькой, окруженной со всех сторон водой деревушке в самом сердце Парижа. Остров имел в длину не более восьмисот ярдов, всего восемь улиц, и все его жители знали друг друга в лицо. Конечно, соседи знали, что очаровательная турчанка – знаменитая на весь мир фотомодель, но никто не придавал этому обстоятельству чрезмерного значения – для ее соседей и других островитян (так называли себя жители Сен-Луи) она была просто Лейла.

Лейла быстро прошла по Кэ-де-Бетюн, не обращая внимания ни на отражавшиеся в глади реки фасады домов семнадцатого века, ни на проплывавшую под арками моста Пон-Мари баржу. Обычно она не могла пройти мимо знаменитого магазинчика мороженого Бертильона, сейчас она даже не взглянула на него. Забежав на минутку в молочную Леконта, она купила йогурт и на ходу быстро съела его. Она забросила пакет с бельем в прачечную мадам Парро на улице Регретье, ограничившись лишь коротким кивком удивленной хозяйке. Увидев Лейлу в таком настроении, продавец в фруктовом магазине чуть не уронил корзинку с яблоками: что это с мадемуазель Лейлой? Она явно не в духе.

Лейла быстро шла по Кэ-де-Бетюн, вспоминая вчерашний выпуск вечерних новостей. Внимание средств массовой информации было приковано к только что завершившемуся аукциону «Кристи» – вернее, к одной драгоценности, выставленной на аукционе… Тележурналисты взахлеб пересказывали сплетни, связанные с изумрудом Ивановых, а Лейла молча сидела перед экраном телевизора и дрожала от страха. В кадре мелькнули молодой советский дипломат, какой-то высокопоставленный чиновник из Госдепартамента США – он с понурым видом покидал зал торгов.

– Ни один драгоценный камень не вызывал такого фурора, – заключил тележурналист, и Лейле стало не по себе.

– О, Боже, – прошептала она, – кто же мог подумать, что все так обернется?!

Конечно, они с Анной знали, что не случайно сокровища Ивановых так долго прятали от посторонних глаз. Их много раз предупреждали о возможной опасности, но они – молодые, беспечные – не придавали этому большого значения. Подумаешь, какая-то старая история! Да наверное все давным-давно забыли и об этом изумруде, и о сокровищах! Ведь сколько воды утекло. Девушки просто не могли поверить, насколько все серьезно в реальности. Когда в прошлый раз они продали на аукционе один из фамильных бриллиантов, никто не обратил на это никакого внимания – в тот раз девушки были весьма довольны собой: они радовались, что не послушали совета старших и в результате всех перехитрили. Увы, только сейчас Лейла осознала, что успех с продажей бриллианта вскружил им голову – они забыли о всякой предосторожности и в итоге сыграли на руку врагам. Увы, те, кто предупреждал их об опасности, оказались правы: даже разрезанный и переограненный, изумруд Ивановых был узнан.

Лейла быстро взбежала по лестнице к подъезду своего дома, вошла в лифт и нажала кнопку верхнего этажа. Выходя из лифта, она услышала телефонный звонок – девушка поспешно достала из сумочки ключ и отперла дверь квартиры. Телефон перестал звонить, она опоздала. Лейла нажала кнопку автоответчика и услышала знакомый голос:

– Здравствуй, Лейла, это Анна. Мы попали в изрядную переделку. Я и сама не пойму, что произошло, но только вдруг наш изумруд понадобился всему миру. Мне необходимо с тобой поговорить. Увидимся завтра, в половине одиннадцатого утра у Лувра. Ах, Лейла, что мы с тобой натворили! Я знаю, что ты собиралась завтра в Милан, но пойми, нам необходимо встретиться. Пожалуйста, не подведи меня…

Раздался щелчок, автоответчик выключился. Лейла откинулась в кресле и схватилась за голову.

– Ах, прадедушка Тарик-паша, – прошептала она, утирая слезы. – Это ты во всем виноват. Это ты говорил нам, что Казаны всем обязаны семье Ивановых, это ты заставил своих детей и внуков клясться на верность их семье… Теперь посмотри, во что ты втравил меня…

Лейле казалось, что Тарик знает, о чем думает сейчас его правнучка, знает и именно поэтому еще раз напоминает, как многим обязан весь его род семье князя Иванова…

Россия, 1917 г.

Княгиня Софья ходила взад и вперед по маленькой комнатке, которая вот уже месяц была ее тюрьмой. Она думала, что делать дальше.

Долгая, изнурительная поездка из Москвы в Крым была позади – княгине не хотелось даже вспоминать эти страшные дни… Она надеялась, что стоит лишь добраться до Ялты, и все устроится. Они доберутся до своего поместья, старые друзья помогут им сесть на корабль в Константинополь, а там… там и до Европы – рукой подать. Но княгиня помнила, что они не смогут открыто появиться ни в Париже, ни на своей вилле в Довилле, не смогут обратиться за помощью к парижским друзьям.

Миша предупреждал мать, что ЧК не оставят в покое их семью – большевики будут охотиться за Ивановыми до тех пор, пока не разыщут всех наследников несметных богатств древнего рода. Их будут пытать, требуя передать новой власти все сокровища, а потом убьют…

Путешественницы добрались до Ялты поздно вечером. Воздух был чист и свеж, весь пропитан ароматом кипарисов и запахом моря. Все трое шли по пустынной тропинке, а малышка Ксения – впрочем, после эпизода с Григорием Соловским ее стали звать Азали, впервые за несколько месяцев позволила себе попрыгать на одной ножке.

– Сударыня, сударыня! – услышала Софья знакомый голос.

Она обернулась: в нескольких шагах от них стоял начальник почтовой станции – почти ровесник старой княгине, знавший ее более полувека. Правда, раньше он называл ее не иначе как «Ваша светлость»…

– Сударыня, – прошептал седобородый старик. – Извините за неучтивость, но сейчас, вы же знаете, даже стены имеют уши. Все изменилось – город так и кишит красными шпионами… Жить стало страшно. Ваш дом… – Он запнулся и грустно покачал головой. – Его реквизировали, там разместилась ЧК, хотя, конечно, они стараются скрыть это… Если только они узнают, что вы в Ялте, вас немедленно арестуют. Ах, сударыня… Куда же вам пойти?

Софья знала, куда пойти. Решив, на всякий случай, не брать извозчика, путешественницы отправились пешком по узеньким крутым улочкам на гору, где стоял дом бывшего кучера Ивановых. Еще лет пятнадцать назад кучер попросил хозяев отпустить его на покой, и они в благодарность за пятьдесят лет верной службы купили ему этот дом.

Княгиня Софья постучала в дверь и стала дожидаться ответа. За те годы, что кучер служил у Ивановых, у нее ни разу не возникали сомнения в его верности, но она знала: страх может заставить человека изменить даже самому дорогому на свете. Но вскоре дверь дома распахнулась настежь, и старый слуга, вне себя от счастья, что видит старую княгиню живой и здоровой, пригласил их войти.

И все-таки Софья понимала, что долго оставаться в гостеприимном доме они не могут. Старый кучер был предан, но не мог скрыть своего страха. Старая княгиня видела в его глазах ужас каждый раз, когда он приносил им еду и рассказывал о боях в Крыму. Сегодня утром он рассказал ей, что на флоте началось восстание – часть кораблей перешла к большевикам. С каждым днем у беглянок оставалось все меньше шансов выбраться из Крыма.

Софья Иванова остановилась возле окна: вдали виднелась синяя гладь моря и зеленые холмы, спускающиеся к воде.

Виллы Ивановых видно не было – ее загораживали деревья, но старой княгине достаточно было прикрыть глаза, чтобы перенестись в родовое имение… Великолепный белый дом с ионическими портиками, отделанные мрамором террасы, фонтаны, бассейны с мозаичным дном, огромный сад, в котором ее муж выращивал диковинные сорта деревьев, специально выписывая их из лучших питомников мира… А как чудно по утрам пели птицы возле дальней виноградной беседки! Дом находился так близко, на вершине соседнего холма, но Софье казалось, что между домиком старого кучера и бывшей усадьбой его бывших хозяев пролегло расстояние в тысячу верст… Она вспомнила, как счастлива была в этом большом белом доме. Они жили все вместе: она, Миша, Аннушка, внуки… Как весело смеялись дети, резвясь в саду… Их смеху вторили птицы, а старая княгиня чинно ходила по посыпанным морской галькой тропинкам, вдыхая аромат олеандров, магнолий, дикого чабреца…

Софья глубоко вздохнула и открыла глаза. Увы! Ей уже никогда не суждено переступить порог своего дома.

Вдруг откуда-то снизу послышались выстрелы. Княгиня выглянула из окна. Ей самой было уже нечего бояться, но Мисси и Азали стали в последнее время слишком часто выходить из дому на прогулки, выдавая себя за вдову и дочь инженера О'Брайена. Когда княгиня Софья поняла, откуда доносится стрельба, ее сердце сжалось от ужаса: да, сомнений быть не могло – перестрелка происходила возле старой армянской церкви, куда Мисси чаще всего водила на прогулки Мишину дочь. Софья в ужасе закрыла лицо руками:

– Нет, только не это! – взмолилась она. – О, Господи, не отнимай у меня внучку и Мисси! Молю тебя, защити их! У них впереди вся жизнь. Господи, если тебе нужна жертва, возьми мою душу!

Старая княгиня опустилась на колени и впервые в жизни зарыдала.

Мягкая крымская осень уже закончилась, но и в декабре стояла хорошая погода: ветра не было, воздух был свеж и чист. Мисси сидела на большом камне и жевала травинку – Азали весело прыгала по церковному двору. Возле нее резвился верный Виктор, радуясь возможности побегать на просторе.

Мисси подумала, что если души умерших выходят иногда из могил, они, наверное, радуются при виде этой идиллической сцены: маленькая девочка и собака играют на солнышке. Мисси знала, что, хотя тело ее отца тоже похоронено здесь, в Крыму, душа его наверняка в Англии. Наверное, он приходит по ночам в свой кабинет и просматривает старинные фолианты.

Далеко внизу лежала Ялта: кривые улочки, черепичные крыши, луковицы собора Александра Невского, набережная, обсаженная пальмами. Наверх, к холмам, поднимались песчаные дорожки – они вели к дачам знати, купцов, важных чиновников. Среди зарослей акации и можжевельника подобно темным восклицательным знакам возвышались стройные кипарисы.

Вдруг тишину нарушил звук выстрела – Виктор остановился как вкопанный и навострил уши. Раздался второй выстрел – верный пес вздрогнул. Мисси бросилась к Азали и повалила ее наземь возле большого розового могильного камня. Стрельба прекратилась – из-за деревьев, в каких-нибудь двухстах шагах от места, где спрятались Мисси и Азали, послышались голоса. Потом опять выстрелы.

В ответ откуда-то снизу раздалась пулеметная очередь. Мисси увидела стрелявших – то были трое крымских татар в национальной одежде: пестрые чалмы, белые рубахи с широкими рукавами, куртки из овечьей шерсти. Они тащили тяжелый пулемет. Их противников не было видно, но они могли прятаться за деревьями.

Мисси поняла, что маленький церковный двор может оказаться под перекрестным огнем. Надо было куда-то деваться.

– Азали, – прошептала она, – сейчас мы сыграем в одну интересную игру.

Мисси сама испугалась своей идее: ведь солдаты будут стрелять по любой движущейся цели. Что, если Азали случайно споткнется?

Она снова посмотрела вниз: один из татар заметил их и делал рукой знак оставаться на месте. Мисси снова легла за мраморное надгробие, прикрыв Азали своим телом и шепнув Виктору лежать рядом.

– Это что, новая игра? – прошептала Азали, услышав треск пулеметной очереди.

Мисси выглянула из-за могильного камня и увидела, что татары покинули свое укрытие и короткими перебежками, таща за собой пулемет, приближаются к церкви. Татарин, махавший им рукой, залег у небольшой кочки, навел ствол пулемета в сторону прятавшихся за деревьями красных и нажал гашетку. Мисси увидела, как быстро исчезает в металлическом корпусе лента с патронами…

Мисси прижала Азали к груди, но сама не могла отвести глаз от разыгравшегося боя. Красные поняли, что со своими карабинами и маузерами они ничего не сделают против пулемета, и, подняв руки, выбежали из-за деревьев, прося пощады. Но татары не вняли их воплям. Пулеметчик снова нажал на гашетку, и через считанные секунды большевики попадали на землю, извиваясь в предсмертных конвульсиях.

Командир татар приказал одному из своих людей проверить, все ли противники мертвы, после чего поднялся из-за щита «максима» и подошел к Мисси. Это был высокий человек с дерзким взглядом. В руках он сжимал винтовку. На боку у него висела старинная сабля в дорогих кожаных ножнах.

Татарин пристально посмотрел на Мисси и Азали – бедная англичанка вся сжалась, моля. Бога, чтобы этот человек не причинил им зла. Но тут, к ее великому удивлению, Виктор перестал рычать. Вильнув хвостом, он улегся у ног Мисси, положив морду на передние лапы.

– Ты что, не знаешь, как опасно гулять в этих местах? – крикнул татарин. – По-русски он говорил с сильным акцентом. – Тебя могли убить!

– Вас тоже, – парировала Мисси. Татарин ухмыльнулся:

– Я—другое дело. Это моя работа. Терпеть не могу, когда на дороге попадаются всякие иностранцы! – Он посмотрел вбок и увидел Азали – Ксюша? Что ты здесь делаешь?

Девочка удивленно посмотрела на татарина.

– Не узнаешь меня? – спросил тот. Помнишь, как смеялись вы с братом, когда я корчил рожи? – с этими словами он лихо подкрутил усы и состроил забавную гримасу.

– Тарик! – радостно закричала девочка, прыгая татарину на шею. – Это же Тарик!

Татарин посмотрел на Мисси и, улыбнувшись, произнес:

– Меня зовут Тарик Казан. Мой отец был садовником на даче Ивановых. Когда они приезжали сюда, мы с Мишей целыми днями играли вместе. Мы не виделись с ним уже несколько лет. Когда началась война с Германией, меня призвали в армию и отправили на Балтику. Но как только начались революционные беспорядки, я вернулся в Севастополь. Теперь нам приходится прятаться в горах и вести партизанскую войну. – Мисси заметила усталость в его взгляде. Татарин улыбнулся и продолжал: – Но мы не побеждены! Эта сабля моих предков еще со времен Чингисхана. Она хорошо послужила свободе. Мы, татары, всегда боремся до конца – боремся и побеждаем!

Мисси вздохнула с облегчением. Ей стало ясно: этот человек – не враг, может быть, даже друг. Что если он поможет беглянкам? Она рассказала ему, что произошло с семьей князя Михаила.

В темно-синих глазах Тарика выступили слезы. Он даже не пытался скрыть их.

– Князь был моим хорошим другом, – спокойно произнес Тарик. – С какой бы радостью я отдал за него свою жизнь!

– Пожалуйста, помогите нам, – взмолилась Мисси. – Нам необходимо добраться до Константинополя, но – как? У нас нет документов, и потом княгиню Софью могут узнать… Красные захватили побережье раньше, чем мы смогли скопить сумму, необходимую на билет до Константинополя… Сейчас у нас нет ни копейки, живем за счет старого кучера и его жены… – Мисси замолчала, ожидая, что ей скажет Казан.

Их взгляды встретились.

– Можете положиться на меня, – проговорил Тарик. – Все будет в порядке.

Тарик Казан был чистокровным татарином знатного рода, восходившего к шестнадцатому веку – именно тогда его пращур переселился из разоренной Иваном Грозным Казани в Крым. Еще двести лет устраивали крымские ханы набеги на русские земли, но в конце восемнадцатого века Екатерина Великая завоевала Крым.

Часть рода Казанов перебралась в Турцию, предки Тарика остались в Крыму.

Казаны работали садовниками, пастухами, виноградарями. Это были трудолюбивые люди. Они никогда не стремились к высокому положению в российской империи, не забывая при этом, что их род принадлежит к татарской знати – воинские доблести их предков вошли в легенду… Когда в 1917 году началась революция, Казаны вспомнили об их подвигах: они наотрез отказались выполнять декреты новой власти и организовали в непроходимых лесах горного Крыма партизанские отряды, уничтожить которые не представлялось возможным даже самым отборным красным частям…

В эти годы Тарику минуло тридцать. Он был высок ростом, мускулист. Многих восхищала его ослепительная белоснежная улыбка. Он был прирожденным лидером. Никому и в голову не приходило оспаривать его права на командование партизанским отрядом.

Когда Тарик служил в царской армии, он познакомился с очаровательной китаянкой. Она была родом из Маньчжурии и звалась Хан-Су. Вскоре они поженились. У Тарика и Хан-Су родилось трое детей: сын Михаил, названный в честь лучшего друга детства Тарика князя Миши Иванова, и две дочери.

Тарик знал, что фамилия Ивановых значится под вторым номером после императорской в расстрельных списках ЧК, и понимал, что, если он срочно не поможет княгине Софье и ее спутницам, будет поздно.

Он пообещал Мисси спасти их – теперь надо было действовать. Как всегда, Тарик пошел за советом к жене. Хан-Су жила в маленькой рыбацкой хижине поблизости от ялтинского порта. Тарик старался как можно чаще посылать ей денег, а сама она выращивала овощи и фрукты на крошечном клочке земли на задворках хижины. Хан-Су была миниатюрная, изящная женщина, ее длинные черные волосы были всегда собраны в тяжелый пучок на затылке. Это была мудрая женщина, и даже гордый Тарик привык считаться с ее мнением.

– Что делать, Хан-Су? – спросил Тарик. – Я пообещал этой девушке спасти их. Я не могу нарушить свое обещание. Я обязан что-то сделать.

– Немедленно пришли их сюда, – ответила Хан-Су. – Прямо сейчас, засветло. Не думай, что под покровом ночи добраться будет легче – красные патрули рыщут по городу круглые сутки. Если они остановят ночью человека без документов – расстрел обеспечен: кто ходит ночью по улицам, у того явно плохие отношения с новой властью. Пусть сначала придет девочка. Ей надо взять с собой букетик цветов, чтобы все думали, что она идет в гости к друзьям. Если девочка будет одна, никто ее ни в чем не заподозрит. Чуть позже молодая англичанка выйдет выгулять собаку. Она должна как ни в чем не бывало гулять по набережной. Пусть зайдет в какую-нибудь забегаловку, выпьет стакан водички… Так не спеша и дойдет до нашего дома. Что касается старухи, то надо переодеть ее в крестьянское платье. Пусть закутается в шаль, возьмет с собой корзинку с овощами, изображая уличную торговку. Авось никто ничего не заподозрит.

– Хорошо, допустим, все соберутся здесь, – сказал Тарик. – А дальше что?

– Помнишь Василия Мургенева, вора в законе? Он большой мастер по липе: он воровал печати и штампы из самых разных учреждений – даже посольствами не гнушался… Так вот, сходи к нему и скажи, что тебе нужны бумаги для того, чтобы переправить троих человек в Константинополь и дальше в Европу. Он, конечно, заломит бешеную цену, но ты поторгуйся. Пока суд да дело, эти трое поживут у меня. Я тоже постараюсь кое-что сделать. Есть у меня один знакомый, начальник причала в Алупке. Он наполовину маньчжурец. Так вот, он поможет им сесть на корабль, отправляющийся в Константинополь.

– Молодец, Хан-Су, – воскликнул Тарик, крепко обнимая жену.

– Миша Иванов был твоим другом, Тарик, – спокойным голосом произнесла Хан-Су. – Помочь его родным – твой долг. Но помни: понадобится много денег.

Тарик вспомнил разговор с Мисси: она ведь сказала, что у них нет ни копейки… Он глубоко задумался, вздохнул и произнес:

– Это уж мое дело, Хан-Су. Я найду деньги.

На следующий день Тарик отправился к армянской церкви, где договорился встретиться с Мисси, и рассказал ей о плане Хан-Су. К концу следующего дня три беглянки и собака были уже в рыбацкой хижине.

Целую неделю бродил Тарик по домам своих друзей, собирая деньги. Друзья были небогаты, но знали: раз сам Тарик Казан просит, надо отдавать последнее. Конечно, Тарик рисковал – его могли задержать как подозрительное лицо, но это не пугало мужественного татарина. Ради семьи Миши Иванова он готов был на все.

Накануне отъезда в Алупку Тарик пришел в рыбацкий домик с бутылкой хорошей водки.

– Это вам не деревенская самогонка, – улыбнулся Тарик, наполняя стаканы. – Сегодня мы пьем за здоровье семьи князя Михаила Иванова. Дай им Аллах долгих лет жизни и благоденствия…

После этого тоста княгиня Софья протянула Тарику маленькую замшевую коробочку и сказала:

– Все в руках Божьих, Тарик. Ты сделал для нас все, что мог. Позволь мне хоть как-то отблагодарить тебя – возьми эту вещь. Надеюсь, она когда-нибудь поможет вам с Хан-Су. Ты храбрый и верный человек, Тарик Казан – недаром так любил тебя мой покойный сын, – с этими словами княгиня открыла коробочку.

При виде бриллиантового колье Тарик на какое-то время лишился дара речи. В разговор вступила Хан-Су:

– Вы очень щедры, Ваша светлость, но при всем почтении к вашей семье мы не можем принять этот дар. Помочь вам – наш долг. Поверьте, вы нам ничего не должны.

Маленькая китаянка решительно посмотрела на княгиню, давая понять, что это ее последнее слово. Тарик молча закрыл футляр и протянул его Софье.

– Вы меня неправильно поняли, Хан-Су, – проговорила княгиня. – Это вовсе не плата. Я буду рада, если вы примете от меня этот подарок.

Хан-Су низко поклонилась:

– Вы оказали нам честь, Ваша светлость.

На следующую ночь беглянки отправились в Алупку. Мисси и Софья ехали на ослах, а рядом шел Тарик, неся на руках Ксению-Азали. Через плечо у него висела винтовка, а на бедре – сабля. Ночь была темная и безлунная, но Тарик хорошо знал дорогу. Они ни разу не сбились с пути. Наконец Тарик указал рукой куда-то на море. Мисси напрягла зрение и с огромным трудом разглядела лодку. Все огни на ней были погашены.

Через некоторое время лодка с беглянками на борту снялась с якоря и взяла курс на Турцию. Тарик и Хан-Су каждый день молились за княгиню Софью и ее внучку. Они надеялись, что Всевышний защитит их от опасностей. Со своей стороны Тарик Казан и его жена сделали все, что могли. Они радовались, что помогли последним из рода Ивановых покинуть Россию, но радость эта омрачалась одним обстоятельством: они знали, что больше никогда не увидят этих людей.

ГЛАВА 9

Стамбул

Через год после того, как Мисси и ее спутницы благополучно покинули Крым, большевики ввели в горные леса дополнительные войска и стали планомерно уничтожать последние очаги сопротивления. Тарик понял, что не сможет победить в этой неравной борьбе. Под покровом ночи вся его семья погрузилась на утлое суденышко, пришвартовавшееся у того же алупкинского причала, и отправилась в Турцию. По прибытии в Константинополь мудрая Хан-Су действовала по своему плану. Вместо того, чтобы немедленно отправиться на городской базар и продать первому встречному скупщику бесценное колье—такой поступок таил в себе по крайней мере две опасности: колье могло быть узнано агентами ЧК; едва ли его удалось бы продать хотя бы за полцены, – она потихоньку передала драгоценность своим родственникам в Гонконг. Родственники Хан-Су смогли выгодно продать колье, и вскоре семья Тарика получила довольно крупную сумму денег.

Именно Хан-Су пришла идея вложить вырученные деньги в покупку небольшого грузового судна. Кораблик совершал рейсы по Средиземному морю, везя на Запад специи, шелка, ковры, изделия из серебра и меди и возвращаясь с необходимыми для национальной промышленности машинами, станками, а порой и оружием… Вскоре суденышко окупилось, но Хан-Су убедила мужа не спешить тратить деньги. Долгое время семья Казанов ютилась в жалкой хибарке на вершине одного из холмов неподалеку от перекинутого через Босфор Гадатского моста.

Через некоторое время судоходная компания Казана, состоявшая из одного-единственного корабля, стала процветать. Было наконец куплено второе грузовое судно – новее и мощнее, чем первое, и позволившее совершать более длительные рейсы. И турецкие, и иностранные предприниматели вскоре поняли, что на Тарика Казана можно положиться – ни разу их груз не пропадал в пути. Маленькая судоходная компания стала за несколько лет символом честности и надежности. Тарик покупал новые корабли, открывал новые рейсы, а рачительная Хан-Су следила за тем, чтобы вырученные деньги не тратились впустую. Уже через пять лет у Казана была целая торговая флотилия. Так были заложены основы судоходной империи Тарика Казана.

Через десять лет после переселения из Крыма Казаны стали одной из богатейших семей Турции. Они купили прекрасный летний дворец – яли – в Еникёе, на европейском берегу Босфора. Роскошный сад был наполнен ароматом жасмина и лимонов, в фонтанах журчала прозрачная вода, с утра до вечера слух хозяев яли услаждали чудные птицы.

Когда корабли Тарика проходили по Босфору мимо дворца хозяина, капитаны приказывали поднять все флаги и включали сирены… Тарик выходил на балкон—став владельцем флотилии, он стал одеваться как настоящий морской волк: в белоснежный китель с золотыми пуговками – и салютовал своему кораблю. Правой рукой он отдавал честь, левой сжимал эфес своей старинной сабли. Его голову украшала фуражка с золотым позументом, казалось, это не владелец судоходной компании, а бравый адмирал военно-морского флота…

Но, сделавшись богатейшим и известнейшим человеком в Турции, Тарик Казан никогда не забывал, кому он обязан своим процветанием.

– Если бы не семья князя Иванова, – часто повторял Тарик своим домочадцам, – Казаны до сих пор влачили бы нищенское существование. Основа нашего благосостояния – их бриллиантовое колье. Где сейчас Ивановы? Одни умерли своей смертью, другие погибли от рук убийц, третьи рассеялись по лицу Земли… Встретимся ли мы еще? Это никому не известно, но, как бы то ни было, каждый из рода Казанов обязан до конца жизни помнить, что верность Ивановым – наш священный долг. Когда я умру, я завещаю вам, дети мои, помнить об этом. А вы завещаете это своим детям. Запомните: пока существует на земле род Казанов, должна сохраняться и память о роде Ивановых…

В жизни Тарика было одно большое огорчение: в возрасте одиннадцати лет его любимый сын Михаил упал и повредил себе правую ногу. Тарик обращался к лучшим врачам Стамбула, посылал за специалистами в Европу – увы, Михаил на всю жизнь остался хромым. Желая как-то компенсировать этот недостаток, мальчик с утра до вечера занимался физическими упражнениями… К двадцати годам у него было атлетическое телосложение, и, когда он проезжал на своем любимом коне по улицам Стамбула, жители невольно прижимались к стенам – казалось, в город с триумфом въезжает воин из свиты Чингисхана. Михаил был отличным стрелком. Он очень любил охоту. Дочери Тарика вышли замуж и родили детей. Семья Казанов стала еще больше. Когда все домочадцы собирались за столом в яли Тарика, душой компании неизменно был Михаил.

Все больше и больше времени утекало со времен бегства из России, но Тарик по-прежнему напоминал детям и внукам об их долге перед Ивановыми.

Михаилу исполнилось двадцать два года. Характером он вышел в отца – гордый, вспыльчивый. Хан-Су поняла, что настала пора женить сына. Она даже выбрала невесту.

Рефике было восемнадцать лет. Ее родителями были богатый турецкий банкир и парижанка. От отца девушке достались красивые карие глаза, а от матери – белокурые волосы. Она успела получить хорошее образование, да и вообще от рождения была очень неглупа. Родственники говорили, что у Рефики сильный характер, и именно это в первую очередь привлекало Хан-Су: она знала, что мужчинам из рода Казанов нужны именно такие жены.

Хан-Су решила познакомить молодых людей. Смотрины невесты были назначены на теплый летний вечер. С Босфора дул легкий ветерок, в саду пели птицы, журчали фонтаны. Рефика – на ней было платье из легкого зеленого шифона и усыпанный драгоценными камнями пояс, подчеркивавший стройность ее девичьего стана, – сидела на диване между своими родителями, застенчиво поджав ноги. Тарик пристально смотрел на девушку. Все ждали, когда же наконец придет Михаил. Дочери Тарика предлагали гостям сладости, их мужья вели светский разговор с отцом Рефики… Хан-Су вежливо улыбалась, извиняясь за опоздание Михаила. С огромным трудом удавалось ей сохранить спокойствие – она-то прекрасно знала, что сыну была глубоко противна сама мысль о сватовстве. Наверняка он засиделся сейчас у своей любовницы, для которой снимал квартиру в старом городе. Знала Хан-Су еще одно: Михаил хотел явиться с опозданием, чтобы Рефика увидела, как он входит в дом, чтобы она сразу заметила, что потенциальный жених – калека.

Взгляды Рефики и Тарика встретились. Рефика обезоруживающе улыбнулась. Подойдя к Тарику, она опустилась у его ног на низкую оттоманку, покрытую тонким шелковым ковром.

– Казан-паша, – произнесла она своим мягким, музыкальным голосом. – Я много слышала о вас. Говорят, вы незаурядный человек. Вы мужественны и умны. Вы доблестный воин и удачливый купец. Я слышала, что все обожают вас. Даже называют «Султан Казан». Кроме того, вы очень красивы. Но почему же вы смотрите на меня с таким гневом? Чем заслужила я такую немилость, Казан-паша? Вы ведь почти не знаете меня…

Тарик с недоумением посмотрел на девушку:

– С гневом? – переспросил он. – Нет, нет… Я испытываю гнев только к врагам и… мошенникам.

– Вы считаете меня своим врагом? – спросила Рефика.

– Конечно, нет! – Тарик был поражен прямотой этой девушки.

– Может быть, вы думаете, что я мошенница, что я обману вас? Или вы боитесь, что я нечестно обойдусь с вашим сыном?

– Обманешь? Нет, я не думаю, что ты нас обманешь… Рефика поправила юбку и проговорила:

– Хорошо, Казан-паша. Хорошо, что мы поговорили с вами начистоту. Теперь между нами нет никаких секретов. Я очень надеюсь, что и в дальнейшем мы найдем с вами общий язык.

Рефика подняла голову и устремила взор на Михаила – он только что вошел в дом и сейчас прихрамывал к креслу отца. Его синие глаза горели тем же огнем, что и глаза Тарика.

– Как похож сын на отца, – заметила Рефика, и Тарик понял, что эта девушка будет идеальной женой для Михаила.

То, что Михаил был хром, не имело для Рефики никакого значения. Высокий, мускулистый, красивый молодой человек сразу же понравился ей. Он смотрел на нее исподлобья, с каким-то недоверием, но Рефика ни капельки не испугалась этого взгляда – сумела же она выдержать взгляд отца… Она прекрасно понимала, какая жена нужна этому молодому человеку, и не смутилась – мать-француженка успела научить ее кое-чему… Она умела очаровывать мужчин.

Уже к концу вечера Михаилу не хотелось расставаться с этой девушкой. В свои двадцать два года он познал многих женщин, но эта стройная полутурчанка-полуфранцуженка была просто необыкновенная девушка… В ней сочетались страсть и рассудок, застенчивость и соблазнительность, смелость и скромность… Михаил понял, что он влюбился в Рефику. Вскоре, дождливым сентябрьским днем, состоялась их свадьба.

Ровно через девять месяцев после свадьбы появился на свет их сын – Ахмет. Потом Рефика принесла мужу еще троих девочек.

Ахмет рос тихим, скромным мальчиком. Казалось, он являл собой полную противоположность отцу и деду. От Хан-Су ему достались черные гладкие волосы и чуть раскосые глаза, от матери – белая кожа. Рефика и Хан-Су настояли на том, чтобы Ахмет получил хорошее образование. Тарик с неохотой согласился отправить мальчика в Гарвард. Главе рода Казанов не нравилось, что внука не привлекают ни охота, ни скачки, ни женщины, ни вино – ведь и сам он, и его сын Михаил так любили все это… Впрочем, когда Ахмет окончил Гарвард с отличием, радости деда не было предела.

Проучившись еще два года в школе бизнеса, Ахмет вернулся в Стамбул и включился в дела судоходной компании Казанов. Тарику не нравились спокойные, немного прохладные манеры внука, но он был вынужден признать, что у Ахмета хорошая деловая хватка.

– У этого пацана вся мужская сила в мозгах, – заметил как-то раз с улыбкой Тарик, давая внуку разрешение на постройку первого большого танкера.

В 1960 году, когда Тарику было семьдесят три года, скончалась Хан-Су. Она умерла во сне. Кончина жены была такой неожиданностью для Тарика, что он долго не мог поверить в случившееся:

– Как же так?! – восклицал он. – Она ведь ничем не болела… Как же так?!… – Крупные слезы текли по щекам Тарика, но этот мужественный человек, видевший в своей жизни так много горя, не стыдился своих слез… Он не мог и не хотел скрывать свое безутешное горе.

После смерти Хан-Су управление делами судоходной компании перешло к Рефике и Михаилу. Они смогли добиться еще больших прибылей. Но Тарик продолжал живо интересоваться делами, проводя целые дни в своем кабинете. Рядом с дедом трудился Ахмет… Дед и внук разработали план нового развития судоходной компании Казанов: по замыслу Ахмета основной упор следовало сделать на строительство и покупку танкеров. Через некоторое время танкеры Казанов бороздили почти все моря и океаны, вызывая зависть многих греческих судовладельцев…

Когда Ахмету было тридцать два года, он женился на очаровательной белокурой шведке – они поселились в большом яли Тарика на Босфоре. В 1966 году у них родилась дочь Лейла. Это была настоящая красавица: синие миндалевидные глаза, длинные черные волосы. Из всех своих внуков и правнуков Тарик больше всех любил Лейлу.

Несмотря на преклонный возраст, Тарик сохранил силу и крепость. У него оставалось достаточно энергии, чтобы заниматься правнучкой. Когда Лейла немного подросла, он стал брать ее с собой повсюду: водил в огромное здание правления своей компании, стоявшее на самом берегу Мраморного моря, где разрешал девочке играть с моделями кораблей, в свои конюшни, где разводились самые породистые рысаки Турции, брал Лейлу на морские прогулки вдоль берегов Средиземного моря.

Когда приближался первый юбилей маленькой Лейлы – ей должно было исполниться пять лет – Тарик спросил, где бы она хотела отпраздновать это событие.

– Я хочу отпраздновать день рождения с тобой, дедушка-паша, – ответила девочка. – Я хочу пойти туда, куда ты ходишь без меня.

Тарик рассмеялся и взял Лейлу на обед в яхт-клуб, где ее приняли как настоящую взрослую леди. Лейла заказала свой любимый шашлык из ягнятины и мороженое. В этот момент Тарик гордился своей правнучкой гораздо больше, чем всем своим прославленным флотом.

Когда Лейле было шесть лет, Ахмет и его жена решили повезти девочку в Париж. Узнав об этом, Тарик строгим голосом заявил:

– Я не выдержу расставания с Лейлой. Если вы увезете ее, я умру.

Ахмет пожал плечами и посмотрел на жену – та глубоко вздохнула и молча кивнула головой; шведская красавица успела понять, что возражать Тарику Казану бесполезно. В итоге был найден компромисс: сам Тарик отправился в путешествие вместе с внуком и правнучкой.

Он сидел на скамейке в Люксембургском саду, наблюдая за маленькой Лейлой, гонявшей мячик по газону Вдруг к нему подошла какая-то женщина.

– Тарик Казан?! – удивленно произнесла она. – Неужели это вы?

Тарик поднял голову и нахмурился, припоминая. Это лицо из прошлого… только тогда, пятьдесят лет назад, в этих фиалковых глазах застыл ужас… Конечно, это та самая девушка, которая пряталась среди надгробий во время перестрелки на маленьком ялтинском кладбище.

– Мисси? – его голос дрогнул. Тарик встал со скамейки. – Мисси, неужели это вы? – Он прижал ее к груди и оба расплакались от счастья.

– Я не забыла вас, Тарик, – сказала Мисси. – Вы ведь спасли нас, рискуя собственной жизнью.

– А что стало с княгиней Софьей? – спросил Тарик. – Где сейчас Ксения?

Мисси покачала головой.

– Княгиня часто вспоминала о вас перед смертью. Она все время повторяла, что не встречала в жизни более храбрых и верных людей, чем вы. – Мисси запнулась. – Что же касается Ксении, то она, как и все мы, сменила имя. Сомневаюсь, что она помнит о своем происхождении. – Мисси обернулась и указала Тарику на стоящую за ее спиной девочку: – Это ее дочь Анна. Ей уже десять лет.

При виде этой тоненькой светловолосой девочки, последней представительницы династии Ивановых, глаза Тарика наполнились слезами, он взял ее маленькую ручку, поцеловал ее.

– Ваш покорный слуга, княжна, – проговорил он. Тарик подозвал к себе Лейлу и с гордостью представил ее Мисси:

– Это моя правнучка Лейла. Поиграйте вместе, девочки, а мы немножко побеседуем.

Лейла и Анна стали весело прыгать по газону, а Тарик снова посмотрел на Мисси: в ее роскошной каштановой шевелюре не было ни единого седого волоса. Она подстригала их – чтобы не выглядеть старомодной. Ростом она была почти с него, а стройности ее талии могли бы позавидовать многие молодые парижанки.

– Расскажите мне, как вы жили все это время, – попросил Тарик.

Он внимательно слушал историю о том, как жили на чужбине эти женщины. Не всегда им удавалось свести концы с концами, хотя, казалось, в самых безнадежных ситуациях само небо приходило им на помощь, не давая эмигранткам умереть с голоду… Но всегда, на протяжении всех этих десятилетий, их преследовал страх…

– Скажите, вам нужны деньги? – спросил Тарик. Мисси покачала головой:

– Дело не в деньгах. Я очень волнуюсь за Анну. Ее мать… она пошла в Аннушку…

Тарик кивнул. Он знал, что имеет в виду Мисси.

– Анне нужна семья, – продолжала Мисси. – К сожалению, я не могу дать ей это. Увы, из меня не получится подружка для маленькой девочки. Я привезла ее сюда, в Париж, чтобы Анна немного развеялась, она очень одинока. Посмотрите, как хорошо ей с Лейлой. – Она повернулась к Тарику и с улыбкой добавила: – А вы, вы все так же красивы, как в те годы…

– Мне повезло в жизни, – гордо произнес Казан. – Колье княгини Софьи стало основой моего богатства. Если бы не она, я был бы жалким нищим. Я все время напоминаю своим детям о нашем долге перед Ивановыми. Может быть, сейчас мне удастся хотя бы частично оплатить его? Отныне у Анны Ивановой есть семья: Казаны будут относиться к ней, как к родной внучке. Пусть девочка живет у нас, Мисси, увидите, она ни в чем не будет знать нужды.

Мисси рассмеялась.

– Что вы, Тарик?! Она совсем не Иванова. Если вы предложите ей княжеские почести, она просто ничего не поймет. Анна – не русская княжна, а простая американская девочка. Но все равно, спасибо вам огромное за вашу доброту.

– Моя яхта стоит в порту Монте-Карло. Буду очень рад принять вас на ее борту. Подумайте сами, дети будут в восторге от морской прогулки. – Тарик ждал ответа Мисси, думая, как бы удержать ее подольше возле себя: она ведь была единственным связующим звеном между его прошлым и настоящим, между ним и той семьей, которую он так почитал, верность которой сохранял на протяжении всей своей жизни. Он увидел, что Мисси колеблется, и с улыбкой добавил:

– Тарик Казан не привык слышать отказов. Мисси рассмеялась:

– Ну, раз так, я согласна. Анне должна понравиться морская прогулка.

Мисси и Анна провели на яхте Казана две недели. Для Тарика это были самые счастливые дни в его жизни: он смотрел, как играют вместе его правнучка и внучка князя Михаила, и вспоминал свое детство: ведь точно так же играл он сам с Мишей. Радость омрачалась лишь одним обстоятельством: приближался час расставания. Тарику не хотелось отпускать Анну.

– Вы же сами говорили, что Ксения совсем не занимается бедной девочкой. Почему бы не оставить ее у нас? – Каждый вечер, когда девочки отправлялись спать, Тарик приставал к Мисси с одной и той же просьбой. – Она мне будет как родная внучка. Вы только посмотрите, как хорошо ей здесь: девочка расцвела, она целыми днями резвится, смеется… Они с Лейлой, как родные сестры. Зачем же разлучать их, Мисси? Вы тоже всегда будете желанной гостьей в моем доме. У меня большой дом – в нем хватит места для всех. Я богат, Анна ни в чем не будет нуждаться. Когда я умру, ей достанется часть наследства. Пожалуйста, отпустите девочку к нам – поверьте, ей будет очень хорошо… Подумайте сами, неужели князь Миша не хотел бы для своей внучки такой жизни?

Мисси взглянула на Тарика: в свете луны он выглядел сейчас совсем молодым, но она знала, что это не так. Тарик Казан был стар, и никто не знает, долго ли ему еще жить на этом свете. Будут ли его дети и внуки так же горячо любить Анну, как сам Тарик? Мисси допускала, что завещание в пользу Анны может вызвать недовольство домочадцев Казана… Зачем вводить их в такое искушение? За Анну отвечала она, Мисси. Она, и больше никто. Именно она должна заботиться о ее пропитании и ее безопасности. Но что будет после ее смерти? Мисси глубоко вздохнула. Она молила Бога об одном – чтобы он продлил годы ее жизни до тех пор, пока Анна повзрослеет и сможет сама позаботиться о своем будущем.

Каждый вечер Тарик пытался убедить Мисси оставить ему Анну, используя веские, как ему казалось, аргументы. Мисси молча слушала старого татарина, не возражая, но и не соглашаясь. Она думала. Да, Тарик был прав: матери Анны, в общем-то, не было никакого дела до дочери… Но был еще один важный аргумент против того, чтобы отдать девочку Казанам: хотя Анна не знала этого, но она все же была наследницей Ивановых. Если этот факт станет кому-то известен, девочке угрожает страшная опасность.

– У девочки будет семья, дом, – настаивал Тарик. – К ней будут относиться с уважением, как к члену рода Казанов.

Да, Мисси своими глазами видела, как хорошо Анне с Лейлой. Хотя Анна была на четыре года старше, девочки мгновенно нашли общий язык и стали близкими подругами. Казалось, они понимают друг друга с полуслова. После двух недель, проведенных вместе на яхте, они и слышать не хотели о возможной разлуке.

– Да, Тарик, – сказала наконец Мисси. – Девочкам нравится быть вместе, и нехорошо разлучать их навсегда. Я согласна, чтобы Анна приезжала к вам каждое лето на каникулы. Пускай три месяца в году она живет у вас.

– Да благословит вас Аллах! – в восторге воскликнул Тарик, широко улыбаясь. Казалось, еще мгновение – и он станет скакать от счастья по палубе своей роскошной яхты.

На следующее утро, когда настало время расставания, Лейла со слезами бросилась на шею Анне, умоляя ее остаться.

– Я обязательно приеду к тебе, – пообещала Анна, садясь в большой автомобиль Тарика, который должен был отвезти их с Мисси на вокзал. – Не забывай меня, Лейла!

С тех пор каждый год в мае Мисси получала по почте билеты первого класса – на океанский лайнер и на поезд – и они отправлялись из Америки в Монте-Карло, где у причала их ждала яхта Тарика. Анна кидалась в объятия Лейлы, и яхта брала курс на Стамбул.

Тарик был прав: девочки сблизились, как родные сестры, а сам он души не чаял в них обеих. Большое семейство Казанов с радостью приняло Анну в семью – у нее появились многочисленные дяди, тети, двоюродные братья и сестры. У Анны было то, чего никогда не было у самой Мисси – ощущение надежности и благополучия.

Если раньше у Тарика была одна любимая правнучка, го теперь их стало двое; если раньше он повсюду брал с собой маленькую Лейлу, то теперь он водил с собой двух девочек. Каждое утро, совершая намаз, он благодарил Аллаха за то, что получил наконец возможность хотя бы в незначительной мере отплатить добром за добро…

Когда Тарику исполнилось девяносто лет, был устроен большой банкет. Просторный яли на берегу Босфора украсили букетами цветов, парадный зал с трудом вмещал огромные столы, заставленные всевозможными яствами. На террасах, усыпанных нежными благоухающими лепестками роз, расположились музыканты, деревья в саду были украшены гирляндами разноцветных лампочек… Всем пятистам приглашенным было предложено явиться на банкет в национальных турецких костюмах, и Мисси показалось, что она перенеслась на три столетия назад, во времена Оттоманской империи, когда и был построен этот яли.

Праздник затянулся почти до рассвета – последний гость ушел в четыре утра… Тарик отправился немного отдохнуть, но уже через два часа был снова на ногах: совершив намаз, он пошел пить свой любимый крепкий кофе с сахаром. Ровно в шесть тридцать он надел свой военно-морской китель, фуражку с золотым позументом, пристегнул к поясу саблю и вышел на балкон. К своему удивлению, он застал там опершуюся на мраморную балюстраду Анну. Ее взор был устремлен вдаль, на водную гладь Босфора.

Увидев Тарика, она улыбнулась и сказала:

– Казан-паша, – она всегда так обращалась к нему, – зачем вы встали так рано? Вам надо выспаться.

Тарик рассмеялся и ласково погладил девушку по голове. Анна была хороша собой, хотя, конечно, не так красива, как Лейла: она была стройна, изящна, в ее облике было что-то типично ивановское. В ее огромных голубых глазах светилась любовь и признательность, и Тарик знал, что Миша Иванов порадовался бы тому, что он смог присмотреть за его внучкой.

– По-моему, это я должен спросить, почему ты не спишь в такую рань, – произнес Тарик, облокачиваясь на балюстраду рядом с Анной. – В конце концов, ты правнучка, а я—прадед. Так что позволь мне задать тебе этот вопрос.

Анна положила свою ладонь на его руку и сказала.

– Я никак не могла уснуть. Я еще ни разу не видела таких праздников, Тарик-паша. Мне показалось, что я попала в какую-то восточную сказку. Воспоминания о вашем юбилее останутся у меня на всю жизнь.

– Я тоже навсегда запомню этот день, детка, – спокойно произнес Тарик. – Посмотри туда: вот идет один из моих кораблей – я назвал его «Хан-Су» – в честь моей горячо любимой жены. Жаль, что ты не знала ее. Видишь, капитан и матросы ожидают увидеть здесь, на этом балконе, меня… Им нет дела до того, когда я лег спать накануне. Приветствовать моих людей – мой долг.

Тарик рассмеялся и вытянул руку в приветствии. Огромный серый корабль величественно проплыл под скалой: сирены громко гудели, а на ветру гордо развевался флаг судоходной компании Казанов.

И вдруг без единого стона или вздоха он повалился к ногам Анны.

– Казан-паша! – в ужасе воскликнула Анна и бросилась к распростертому на мраморном полу старику.

Его синие глаза утратили былой блеск, и она поняла: Тарик Казан умер.

Похороны состоялись через несколько дней после дня рождения. Еще задолго до смерти Тарик написал подробное завещание, в котором оговаривались все подробности траурной церемонии. Бронзовый гроб, украшенный русским и турецким гербами, везли на катафалке по узким улочкам Стамбула восемь черных коней с белыми плюмажами на головах. Пока тянулась траурная процессия, все движение в старом городе замерло. Многие жители турецкой столицы пришли в этот день проститься с человеком, имя которого было знакомо многим из них с детства. Повсюду слышались стоны и рыдания.

Процессия медленно приблизилась к расположенному на вершине холма Азиатскому кладбищу. Много лет назад в этом месте Тарик приказал воздвигнуть величественное мраморное надгробие для своей семьи. Вот уже семнадцать лет под этой плитой покоилось тело Хан-Су, и теперь самому Тарику было суждено воссоединиться со своей верной женой.

Как и обещал Тарик, часть наследства досталась Анне. К огромному изумлению Мисси, никто из родственников не только не возражал, но даже не проявлял никакого недовольства.

– Отец говорил, что мы всем обязаны семье Ивановых, – сказал ей Михаил, ставший теперь полноправным главой семьи и унаследовавший, кроме поста председателя судоходной компании, величайшую реликвию Казанов – древнюю татарскую саблю. – Поделиться нашим богатством с Анной – честь для Казанов. И кроме того, мы очень любим ее. Она давно уже член нашей семьи.

Через шестьдесят лет Тарику Казану удалось вернуть свой долг: семнадцатилетняя Анна стала за один день богаче на целый миллион долларов, хотя, конечно, все понимали, что едва ли бриллиантовое колье Ивановых стоило так дорого.

Но все это было много лет назад, а сейчас, сидя в своей парижской квартире, Лейла Казан раскаивалась в том, что, забыв о предостережениях прадеда, решилась помочь своей сестре.

ГЛАВА 10

Дюссельдорф

Самолет, летевший в Дюссельдорф, был наполовину пуст. Джини, облегченно вздохнув, села в кресло салона первого класса и постаралась расслабиться. Позади была трудная, долгая ночь: она совсем не спала, аэропорт был переполнен… Наконец она осталась наедине со своими мыслями и могла спокойно подумать о Валентине Соловском. Этот человек интересовал ее не только как русский дипломат, но и как мужчина.

Они просидели вместе до пяти утра. В камине мерцал огонь, за окном бушевала снежная буря. Джини почувствовала, что между нею и этим человеком установилась какая-то очень крепкая связь – их тянуло друг к другу. Она не могла сказать, что Соловский очень красив – вообще, в своей жизни Джини встречала немного по-настоящему красивых мужчин, да и те были настолько увлечены своей красотой, что превращались в воинствующих эгоистов. На женщин эти самовлюбленные нарциссы всегда смотрели свысока, полагая, что те лишь оттеняют их собственные достоинства.

Нет, Валентин был совсем другой человек. Джини призналась себе, что в этом человеке была скрыта какая-то непонятная… опасность. Он пожирал ее глазами, отпускал комплименты, не переходя при этом границ дозволенного, но Джини не могла отделаться от мысли, что Валентин заранее знает все, что она сейчас скажет.

Наконец самолет оторвался от взлетной полосы и стал набирать высоту. Может быть, это новая русская тактика успокаивать потенциального противника? – подумала Джини, надевая черные очки и закрывая глаза.

Джини постаралась как можно лучше выполнить задание Кэла. Она сказала Валентину Соловскому, что работает на телевидении, и предложила ему дать ей интервью.

Соловский рассмеялся:

– Вы думаете, что я такая важная птица? По-моему, вы явно преувеличиваете мое положение. Едва ли интервью со мной кого-нибудь заинтересует.

– Вы шутите?! – запротестовала Джини. – По крайней мере, американские женщины будут в восторге.

– Неужели? – улыбнулся Валентин.

Джини поведала ему свою историю о том, как, вопреки ее желанию, начальство отправило ее в Женеву.

– Я полагала, что на этом аукционе не будет ничего интересного, и расстроилась, что меня посылают делать такой скучный материал… Но теперь понимаю, что ошиблась. Рано или поздно тайна «Леди» будет раскрыта, и мне хочется стать тем самым журналистом, который поведает всему миру о таинственной владелице несметных сокровищ. Я честолюбива, и этот материал, возможно, обеспечит мне дальнейшую карьеру. Кроме того, – она кинула на Валентина интригующий взгляд, – мне уже кое-что известно. Кроме меня, этой информации нет ни у кого.

Она отхлебнула коньяк, наблюдая за реакцией Соловского.

– Да, действительно, изумруд хотели приобрести и Америка и Россия, – произнес Соловский. – Но самому мне известно не так уж много. Мне нужна помощь.

– А как насчет КГБ? – поинтересовалась Джини. Валентин улыбнулся.

– Видите ли, Джини, бывают такие ситуации, когда от КГБ пользы мало – нужен более деликатный подход. – Он внимательно посмотрел на журналистку и продолжил. – Если бы в это дело вмешалось КГБ, игра пошла бы по совершенно иным законам. Но в данном случае, если я попрошу кого-нибудь оказать мне содействие, то этот человек будет иметь дело только со мной. И только я буду знать, что он – или она – согласился мне помочь. Ни один человек не узнает, что у меня появился… добровольный помощник.

– Вы хотите сказать, шпион? – прошептала Джини, охрипшим от страха голосом. Сейчас ее переполняли совсем другие чувства, чем в разговоре с Кэлом: Кэл был «своим», а Валентин – «врагом».

Валентин пожал плечами. Попросив официанта принести еще кофе с коньяком, он спокойным тоном произнес:

– По-моему, вы сгущаете краски. «Шпион»… Это какой-то мелодрамой попахивает.

Джини перевела дыхание. Она была один на один со всей мощью секретных служб советской державы. Ей неоднократно доводилось слышать леденящие душу истории о том, как, однажды связавшись с русской разведкой, люди потом куда-то бесследно исчезали… Ей было очень страшно. Но ей нужно было докопаться до истины. Это было важно не только для Кэла и для Америки, но и для Джини Риз лично.

– Что ж, – проговорила она наконец, нервно поправляя волосы. – Если вам действительно нужен помощник, может быть, я подойду на эту роль. Возможно, я помогу найти то, что вы ищете.

– А что, по-вашему, я ищу? – спросил Валентин, откидываясь на спинку дивана. – Неужели вы умеете читать мои мысли, мисс Риз?

– Вы ищете покупателя изумруда.

Валентин дождался, пока официант принесет кофе с коньяком, и спросил:

– А не хотите ли вы узнать, зачем нам нужен этот человек?

– Мне это уже известно: если вы найдете «Леди», России достанутся несметные богатства.

Валентин вдруг задумался, в его серых глазах появилась непонятная для Джини печаль.

– Допустим, что вы верно угадали; если дела обстоят именно так, не боитесь ли вы за судьбу этой самой «Леди» после того, как мы найдем ее?

Джини предполагала, что Валентин задаст ей этот вопрос, но сейчас, когда они сидели вдвоем возле камина в самом сердце Западной Европы, Россия казалась ей чем-то очень далеким, почти что нереальным. В конце концов, он был мужчина, она – женщина. Джини чувствовала: этому человеку можно доверять.

– Я уверена, вы не позволите причинить ей вред, – сказала она.

Валентин кивнул головой.

– Вы хорошо разбираетесь в людях, мисс Риз. – Он улыбнулся и взял ее за руку. – Давайте пожмем друг другу руки в знак заключения договора. Вы не против?

Джини кивнула.

– А теперь позвольте задать вам несколько вопросов, – продолжил Соловский. – Вы работаете на Кэла Уоррендера?

Джини почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. Совладав с собой, она поспешно ответила:

– На Кэла? Да что вы! Мы старые друзья. Понимаете, дома, в Вашингтоне, мы вращаемся в одних кругах…

Валентин кивнул.

– Второй вопрос: кто же купил изумруд?

Она с наигранным удивлением уставилась на Соловского.

– Разве мы не договорились верить друг другу? – спросил Валентин. – Я—человек слова, Джини. Знайте: эксклюзивный репортаж вам обеспечен.

Соловский крепко сжал ее руку, и Джини почувствовала, что у него руки человека, не изнеженного кабинетным сидением. Джини глубоко вздохнула и произнесла:

– Возможно, мой ответ несколько удивит вас. Изумруд приобретен одним посредником из Дюссельдорфа. Его фамилия Маркгейм.

– Как вы сказали? Маркгейм? – Соловский нахмурился и стал напряженно думать. Вдруг он поднял голову. На лице его засияла улыбка. – Ну, конечно! – проговорил он. – Теперь мне все ясно. Вот видите, Джини, вы уже оказали мне одну услугу. А теперь я попрошу вас сделать для меня еще кое-что.

Самолет плавно приземлился в аэропорту Дюссельдорфа. Джини по-прежнему сидела, откинувшись в своем кресле, и думала, что делать дальше. С первого взгляда все казалось очень просто. Конечно, Валентин не стал рассказывать ей, что еще нужно было России помимо миллиардов в Швейцарских банках, но разве эти миллиарды – так мало? Соловский сказал Джини, с кем ей надо связаться. Она улыбнулась: что сказал бы Кэл, если бы знал, что она собирается предпринять? Как бы то ни было, она так и не пришла к нему в номер в девять утра, ускользнув из гостиницы на рассвете. Романтическая ночь осталась позади, и сейчас, при свете дня, она понимала, что вступила в опаснейшую игру. Да, обе стороны будут просить ее о содействии, но она не станет послушной марионеткой в их руках – она будет делать лишь то, что выгодно ей. И если у нее хватит ума, никто не сможет помешать ей сделать этот эксклюзивный материал!

В вестибюле отеля собралось много людей. По их виду Джини сразу же определила, что это бизнесмены, съехавшиеся на какую-то ярмарку. Что ж, в такой толпе легче затеряться – не зря она выбрала такой большой отель. Вздохнув, Джини заняла очередь в отдел регистрации посетителей.

– А, мисс Риз, – улыбнулся портье. – Как хорошо, что вы наконец приехали. Тут для вас письмо.

– Письмо? Для меня? – воскликнула Джини, беря конверт. – Но ведь никто не знает… – Она стала читать: «Привет, Джини. Жаль, что так и не встретились сегодня утром. Я в номере 516. Предлагаю вместе выпить чаю. Кэл».

Джини тихо выругалась. Он что, ясновидящий? Откуда он узнал, что она остановится именно здесь? Не так-то легко провести этого парня! Зайдя в свой номер, Джини бросила записку на столик и, позвонив в редакцию телепрограмм в Вашингтон, попросила выделить для нее специальный номер для связи. После этого она повесила одежду в стенной шкаф и приняла душ. Ей стало немного легче. Когда Джини сушила волосы, позвонили из Вашингтона. Она записала номер и немедленно набрала его.

После разговора она привела себя в порядок и отправилась в 516-й номер. Когда она подходила к двери, с другой стороны, из служебного лифта, вышел официант. Впереди себя он толкал небольшую тележку с серебряным чайником, двумя чашками, блюдцами и тарелками. На подносе лежала горка сэндвичей и немецкого печенья. Официант остановился возле 516 номера и постучал. Дверь открыл Кэл.

– Вы как раз вовремя, Джини, – улыбнулся он, заметив стоявшую в двух шагах от двери девушку. – Наверное, работа на телевидении научила вас многому.

– Скажите честно, вы маг? – спросила Джини, переступая порог. – Как вам удалось пронюхать, где я? И как вы оказались здесь раньше, чем я? И наконец, как вы догадались, в какое именно время заказывать в номер чай?!

Кэл пожал плечами:

– Я седьмой сын седьмого сына… – произнес он зловещим голосом. – Уж вы-то наверное знаете, что такие люди обладают сверхъестественными способностями. – Он громко рассмеялся. – Впрочем, давайте лучше пить чай. Вы ведь так устали. У вас был такой трудный день.

– С чего вы взяли, что у меня был трудный день? – Джини покраснела.

– Я знаю, что он был трудным, но не знаю почему, – улыбнулся Кэл, откусывая сэндвич с копченой семгой. – Когда в девять утра вы не пришли в мой номер, я сам решил навестить вас и узнал, что вы уже уехали из отеля. Мы ведь так не договаривались, не правда ли? Я вспомнил, что после нашего последнего разговора вы собирались немножко поболтать с нашим общим другом Соловским. Тут-то я и заволновался: в конце концов, это я втравил вас в эту историю… Так что выяснить, куда вы пропали, было моим долгом. – Кэл пожал плечами и взял второй сэндвич. – Все остальное – дело техники. Вы ведь заказывали билеты на самолет и отель через портье, не так ли? Если вы собираетесь стать профессиональным шпионом, Джини, надо действовать более осторожно.

– Чтоб вас всех!.. – воскликнула Джини, ударяя кулаком по столу.

– Тише, тише, – улыбнулся Кэл. – Такая очаровательная девушка, и так выражается…

– Допустим, портье рассказал вам, что я лечу в Дюссельдорф и собираюсь остановиться именно в этом отеле. Но как вам удалось оказаться здесь раньше меня?

Кэл торжествующе посмотрел на нее.

– Как прекрасны вы в гневе… Голубые глаза горят, щеки пылают. Ладно, ладно, успокойтесь. Я долетел сюда на военном истребителе. Потом я выяснил у здешнего портье, когда вы прибыли в отель, дал вам час на отдых и душ и… и пожалуйста – чай готов!

– По-моему, вы совершили ошибку в выборе профессии, – холодно процедила Джини. – Вам надо было пойти в частные детективы.

– Вы, право, преувеличиваете мои способности, – улыбнулся Кэл. – Впрочем, хватит обо мне. Давайте лучше перейдем к делу.

Джини внимательно посмотрела на Уоррендера: его взгляд потерял былую мягкость и доброту, он уже не походил на рыжего сеттера. Этот человек требовал отчета, и она поняла, что от его вопросов никуда не скрыться.

– Я не обязана отвечать на ваши вопросы, – пыталась было робко возразить Джини.

– Ошибаетесь, – парировал Кэл, в его голосе послышались металлические нотки. – Все, что так или иначе связано с нашим вчерашним разговором, входит в круг моих интересов, и вы обязаны помогать мне. Неужели вы забыли о нашем уговоре? Мне нужно узнать, о чем вы беседовали с Соловским. А вы? Вы улетели в Германию, не сочтя нужным предупредить меня! Да вы понимаете, чем это вам грозило? И потом: разве мы перестали быть союзниками?

– Нет, не перестали, – Джини отвела взгляд от Уоррендера и принялась за большое пирожное.

– Разве можно такой изящной девушке есть такую жирную пищу?! – улыбнулся Кэл. – Неужели вы забыли о холестеринах, калориях и прочей чепухе?

– Будь по-вашему! – Джини положила пирожное обратно на тарелку. – Соловский хотел, чтобы я помогла ему.

– А вы?

– Я согласилась, в обмен на некоторые услуги с его стороны.

Кэл снова посмотрел на Джини, но она отвела взгляд.

– Все очень серьезно, Джини, – сказал Кэл. – Поймите, я ваш друг, я всегда на вашей стороне, и я обязан предупредить вас: нельзя давать таких обещаний типам вроде Соловского и потом нарушать их.

Джини пожала плечами.

– Вы считаете, что это серьезно? А почему, собственно говоря? Он в конце концов – мужчина. Как, впрочем, и вы…

– Не совсем, – возразил Уоррендер. – В первую очередь Соловский – русский, а потом уже – мужчина.

– По-моему, я ни на йоту не отступила от нашего уговора. Я ведь стараюсь принести пользу Родине… Нашей с вами общей Родине. Соловский попросил меня о том же, что и вы. При этом, он почти ничего не открыл мне. Впрочем, о миллиардах он проговорился.

– Правда? Но почему вы все-таки решили улизнуть из Женевы, не предупредив об этом меня?

– Просто я от природы очень нетерпелива. Мне хотелось начать расследование как можно скорее. И потом, мне нужно было сообщить руководству об изменениях в моих планах. Я собиралась позвонить вам сразу же по прибытии в Дюссельдорф.

– Допустим. Что же вы собираетесь делать сейчас?

– Я… я еще не решила… Как только мне придет в голову какая-нибудь мысль, я немедленно сообщу вам.

Кэл кивнул и посмотрел на часы.

– Отлично, – сказал он. – Пожалуйста, не теряйте меня из виду. Мне тоже надо кое-чем заняться. Вы, наверное, хотите спать – вам ведь так и не удалось вздремнуть этой ночью, не так ли? Давайте договоримся так: вы позвоните мне завтра утром, и мы все обсудим.

Джини поняла, что разговор окончен. У Кэла были другие дела. Она встала и направилась к выходу. Вдруг на полпути она остановилась:

– Но…

– Что «но», Джини Риз?

В его карих глазах не оставалось и следа гнева, Джини облегченно вздохнула.

– Я… я подумала, что вы на меня страшно сердитесь… Поймите, Кэл, я старалась сделать как можно больше. Видите ли, я не привыкла работать с напарниками. Предпочитаю все делать сама. От начала и до конца.

– Как хотите. У меня к вам одна-единственная просьба. Пожалуйста, не исчезайте без предупреждения. А то я волноваться буду.

Джини вернулась в свой номер. Как же устала она за эти сутки! С одной стороны, ей было немножко обидно, что Кэл не предложил ей поужинать вместе, с другой – она прекрасно понимала, что едва ли у нее хватило бы сил просидеть с ним целый вечер. Слишком много событий произошло за этот короткий отрезок времени, слишком много перемен в ее жизни. Единственное, что ей было сейчас нужно – это поспать. Завтра она обязательно найдет того человека, который приобрел изумруд Ивановых. Она найдет его и попытается узнать, кто поручил ему сделать эту покупку. Она постарается докопаться до истины. А Кэл Уоррендер немножко подождет. Наступит время – и она ему все расскажет.

Мэриленд

Мисси приколола к платью брошь с пятью бриллиантовыми перьями и посмотрела в зеркало, любуясь бесценным украшением. Она прикоснулась пальцем к золотой волчьей голове и вспомнила тот день, когда Миша подарил ей эту брошь. Это был один из самых счастливых дней в ее жизни! А потом, когда она испугалась, что потеряла брошь… Тогда Мисси казалось, что все пропало! Слава Богу, брошь нашлась. Теперь это была одна из самых дорогих вещей Мисси О'Брайен – вместе с фотографиями князя Михаила, маленькой Азали и ее любимицы Анны…

Разумеется, у нее были и другие украшения, но эта брошь олицетворяла ее любовь к Мише и целую эру – эру дореволюционной России. Когда она покинула эту страну, где нашли себе вечный покой ее отец и возлюбленный, в жизни Мисси начался новый период – юность закончилась.

Мисси обвела взглядом свою тихую уютную комнату: стены были оклеены обоями персикового цвета, на окнах висели шелковые занавески, на полу лежал мягкий восточный бежевый ковер. На стенах были развешаны ее любимые картины, в камине, отделанном мрамором, мерцал огонек… А там, за окном, простирались зеленые луга, небольшие рощицы; ярдах в ста от дома раскинулось чистое озеро, в котором плавали лебеди и дикие утки. Какое огромное расстояние – расстояние в неполные семьдесят лет – отделяло Тихие Поляны от Константинополя, куда Мисси добралась в конце 1920 года.

Константинополь

Они добрались до турецкой столицы, имея в кармане всего несколько рублей, которые дал им в дорогу Тарик. Вскоре и эти деньги были потрачены – беглянки вынуждены были отдать их за крошечную комнатку в бедном деревянном домишке, прилепившемся к склону одного из холмов над бухтой Золотой Рог.

Софья распорола юбку Мисси и передник Азали, достала оттуда спрятанные драгоценности и отнесла их одному китайскому торговцу, который, покрутив их в руках, с наглым видом заявил, что изящные оправы не представляют для него никакого интереса и он согласен платить только за камни. За целый мешок драгоценностей он предложил княгине сумму, равную всего-навсего двумстам американским долларам. У Софьи не было другого выхода, и она согласилась.

Старая княгиня совершенно справедливо полагала, что оставаться в Константинополе небезопасно: город кишел агентами большевиков. Надо было ехать дальше, в Европу. Мисси было поручено купить новую одежду: дешевую, скромную и практичную – и через несколько дней путешественницы садились на вокзале Сиркечи в Восточный экспресс, отправлявшийся в Вену.

Когда турецкий пограничник попросил у них документы, Софье и Мисси стало немного не по себе, но, судя по всему, Василий Мургенев хорошо знал свою работу: чиновник вернул бумаги путешественницам, пожелал им приятного путешествия, погладил по головке малышку Азали, и все трое прошли в вагон.

Софья вела за руку Азали, а Мисси несла маленький чемоданчик, в котором лежала их новая одежда и знаменитая диадема Аннушки Ивановой.

«Даже если мы лишимся всего остального, – говорила она себе, – у нас останется эта диадема. Пока она у нас, мы не погибнем».

Когда поезд тронулся, Софья, Мисси и даже маленькая Азали были в приподнятом настроении: они поздравляли друг друга, с тем, что наконец едут в Европу. Но невзгоды путешественниц на этом не окончились – агенты ЧК шарили по поездам, у них проверяли документы в Капикуле и Белграде, но каждый раз проверяющим было не к чему придраться, и бумаги возвращались владелицам.

– Не нравится мне все это, – проговорила Софья после очередной проверки. – Если они поймут, кто мы такие, смерти не миновать. Самое обидное, что убьют и тебя, милочка, хотя ты не имеешь к роду Ивановых никакого отношения. – Она протянула Мисси пачку денег. – Прошу тебя, – шепнула она, – возьми эти деньги и при первой возможности возвращайся в Англию. Ты еще совсем молодая, у тебя вся жизнь впереди. Забудь обо всем, что случилось, забудь о семье Ивановых… Умоляю тебя, Мисси, возвращайся домой!

Мисси посмотрела на пачку денег и в памяти ее всплыли английские пейзажи, улочки Оксфорда, лица старых знакомых… Потом она перевела взгляд на Азали, безмятежно игравшую со своей новой турецкой куклой, и подумала, что не может покинуть пожилую женщину и ребенка.

Когда Мисси вернула деньги Софье и сказала, что одна никуда не поедет, старая княгиня покачала головой:

– Спасибо тебе, девочка. Что же с нами дальше будет?

Путь в Вену лежал через Будапешт. Наконец добравшись до Вены, путешественницы поселились в одной из дешевых комнатушек недалеко от оперного театра. Вскоре Софья узнала, что в городе нашли себе временное пристанище многочисленные белые эмигранты. Старая княгиня по-прежнему боялась агентов ЧК и предпочитала отсиживаться дома, а Мисси познакомилась со многими русскими, которые, признав в юной англичанке товарища по несчастью, охотно рассказывали, в каких местах можно выгодно продать иконы, антиквариат и ювелирные изделия. Эмигранты предупредили Мисси, что эти вещи скупаются сейчас за бесценок – рынок наводнен товарами из России, и предприимчивые дельцы наживаются за счет несчастных беженцев. Мисси поняла, что венские скупщики ничуть не лучше того константинопольского китайца, отдавшего княгине Софье двести долларов за бесценные фамильные сокровища. Эмигранты поведали также, что найти работу в австрийской столице практически невозможно, и многие русские аристократы вынуждены прозябать в нищете. Те, кому удалось устроиться швейцарами и официантами, считают себя счастливчиками. В Париже, сказала Мисси, ничуть не лучше. А вообще вся Европа набита агентами ЧК, которые разыскивают представителей высшей аристократии, ускользнувших из России. Чуть ли не каждый день появляются сведения о том, что еще один русский эмигрант «бесследно пропал»… Тем, кто хотел спрятаться, нечего делать ни в Вене, ни в Париже.

Софья вынула из диадемы все бриллианты и продала их. Разумеется, княгиня получила жалкие гроши за бесценные камни, но все равно этого хватило на то, чтобы добраться до итальянского побережья и купить самый дешевый билет на пароход, отправлявшийся в Нью-Йорк.

«Леонардо», старенькое итальянское суденышко, доживало свой век. Рейс Генуя – Нью-Йорк был его лебединой песней. Хозяин судна договорился о сдаче корабля в переплавку.

Из машинного отделения постоянно доносились какие-то скрипы; казалось, утлому суденышку никак не преодолеть Атлантический океан, но, к счастью, все было не так уж плохо. На две недели «Леонардо» стал для путешественниц домом и убежищем. Прошло уже пять месяцев с того дня, как они бежали из Варышни, с той самой страшной ночи, когда Мисси лежала на снегу и прощалась с жизнью. Тогда она постоянно повторяла себе, что ей еще рано умирать; действительно, в восемнадцать лет самое время думать о будущем. И вот сейчас, стоя на палубе «Леонардо», она снова говорила себе, что вся жизнь впереди. Она приедет в Нью-Йорк и начнет новую жизнь.

Свежий морской ветер развевал каштановые волосы Мисси. Она оперлась на фальшборт и смотрела вперед – на силуэты Манхэттена, появившиеся вдали – корабль входил в устье Гудзона.

Пограничник внимательно изучил их документы. За последние несколько лет ему часто приходилось сталкиваться с американцами, возвращавшимися из России: всем им пришлось вынести много горя, некоторые чудом остались живы. Пограничник не стал задавать лишних вопросов: он улыбнулся Азали, потрепал по холке собаку и поставил штамп на документах Мисси и Софьи. Поблагодарив чиновника, они вступили на американскую землю.

Нью-Йорк показался им огромным, бездушным, серым и холодным городом. Они остановились в маленькой дешевой комнатке и принялись за поиски квартиры, но вскоре поняли, что такое удовольствие им не по карману. Тех долларов, что остались от продажи бриллиантов, хватило бы в лучшем случае на две комнатки на восточной окраине города, где они могли легко затеряться, смешавшись с толпой иммигрантов.

В конце концов перед Софьей и Мисси встал выбор: темная комнатка с единственным окошком, выходящим в вентиляционную шахту, или другая – чуть дороже, но с окном, выходящим на улицу. Невзирая на скудость денежных запасов, Софья настояла на втором варианте. Они въехали в комнату с видом на Ривингтон-стрит. В углу – умывальник с холодной водой, туалет в коридоре, а вся мебель состояла из старой двуспальной кровати, маленькой железной раскладушки, обшарпанного деревянного стола и четырех колченогих стульев.

По лицу Софьи Мисси поняла, что ниже этого предела старая княгиня спуститься уже не может. Вскоре решила навести порядок в новом жилище: все втроем отправились по магазинам. Мисси купила дешевых лоскутков, из которых сшила полотенца и простыни. В продуктовом магазине она купила яйца, хлеб и сливочное масло на ужин, а также толстую кость с остатками мяса для собаки. Мисси нашла где-то кусок клеенки в цветочек, который постелила на стол, и букетик зеленых листьев, которые поставила на стол – ведь на дворе был уже март, а в доме не было живых цветов.

В тот самый первый вечер, усевшись за скромный ужин – яйца всмятку с черствым хлебом—и слушая, как, свернувшись в углу, Виктор грызет свою кость, они впервые подумали, что, может быть, все не так уж плохо… После пяти месяцев страха и неуверенности эта бедная комнатушка казалась им просто раем…

Уложив Азали в кровать, Мисси подошла к Софье и шепнула ей на ухо:

– Не беспокойтесь, пожалуйста. Завтра же я пойду на поиски работы. Вот увидите, скоро у нас будет собственная квартира.

Мэриленд

Теперь, оглядываясь на свое прошлое, Мисси могла лишь улыбаться: как много в ней было оптимизма! Вареное яйцо, кусочек хлеба, крыша над головой, свежие листья на столе – всего этого было достаточно, чтобы породить уверенность в завтрашнем дне.

Она отколола от платья брошь, убрала ее в изящный футляр и раскрыла альбом с фотографиями. Она внимательно смотрела на детские снимки Азали: какой красивый, умный, спокойный ребенок! Казалось, о такой девочке можно только мечтать… Бедная Азали – она так рано осиротела… Разве виновата она в том, что случилось потом?

Глубоко вздохнув, Мисси захлопнула альбом – в комнату вошла сестра Милгрим, неся поднос с чашкой чая и таблеткой снотворного.

«Может быть, хотя бы сегодня мне не приснится этот страшный сон?» – подумала Мисси. Впрочем, она прекрасно знала, что этой надежде не суждено сбыться…

ГЛАВА 11

Нью-Йорк

Наступил новый день. Над Нью-Йорком взошло яркое, медно-красное солнце, и маленькая комнатка наполнилась запахом рыбы и жареной капусты, которыми торговали под окнами уличные продавцы. В раскрытое окошко доносился стук каблуков, скрип колес; покупатели торговались с продавцами – до Мисси доносились обрывки польской, русской, еврейской речи. Громко кричали дети, отвратительно ругались пьяницы возле входа в салун. Грязь, нищета, убожество – вот каким предстал перед Мисси Нью-Йорк. Ее душа наполнилась чувством безысходности.

Как ей хотелось захлопнуть окно и плотно закрыть занавески – но, увы, это было невозможно – в комнате стало бы невыносимо душно… Да, еще вчера вечером эта комнатка казалась раем на земле, тихой гаванью, в которой можно набраться сил и отдохнуть, но сегодня она предстала в солнечном свете – это была тесная, неуютная клетка, в четырех стенах которой они оказались заперты.

Княгиня Софья лежала на медной кровати. Она говорила, что просто отдыхает, но Мисси понимала, что у пожилой женщины нет сил встать. Крошка Азали вылезла через окно на пожарную лестницу и, сев на одну из металлических ступенек, смотрела на бурлившую внизу жизнь. Виктор высунул язык – ему было очень жарко Вообще, бедный пес сильно исхудал за время путешествия – даже роскошная янтарного цвета шерсть не скрывала выпиравшие из-под кожи ребра. Мисси знала, что и сама она такая же тощая – если бы ей захотелось, раздевшись, посмотреть на себя в зеркало, ее взору предстало бы жалкое зрелище. Впрочем, это обстоятельство не слишком огорчало девушку.

Но все же чувство голода не проходило: в эту ночь она долго не могла уснуть, мечтая о хорошей еде. Как давно не ела она свежий хлеб с маслом, жареных цыплят, яичницы с беконом. Но Мисси знала, что даже той скудной пищей, что была у нее до сих пор, она обязана княгине Софье.

Снова и снова Мисси поражалась тому, как старая княгиня, заботы которой о хлебе насущном ограничивались лишь указаниями повару, умеет торговаться с продавцами на Ривингтон-стрит. Каждый вечер она возвращалась домой с целой сумкой овощей, доставшихся ей по символической цене – товар был, что называется, некондиционным – у помидора помят бочок, эта картофелина чуть позеленела. Уличные торговцы, поторговавшись для порядка, уступали такое добро за какие-то центы. Ведь если не продать подпорченные овощи сегодня, то завтра их придется просто выбросить.

Кроме овощей, Софья приносила домой завернутую в газету еду для собаки – добрый мясник каждый раз выбирал кость, на которой оставалось хотя бы немного мяса. Из нее получался вполне сносный суп… Иногда княгиня покупала потроха, печенку, вымя и даже мозги – эта скромная пища считалась для трех иммигранток деликатесом. Софья рассказывала Мисси, что крестьяне в Варышне часто готовили себе обед из потрохов, и вот теперь старая княгиня сама придумывала новые кулинарные рецепты.

Княгиня Софья целыми днями искала пропитание, а Мисси тем временем пыталась найти работу.

Сначала она надеялась устроиться ассистенткой к профессору археологии в одном из колледжей: она имела все основания считать себя асом в этом деле – столько лет провела она с отцом в археологических экспедициях. Вся проблема заключалась в том, что у Мисси почти не было приличной одежды – всего одна синяя юбка да две белые хлопчатобумажные блузки. Денег не хватало даже на пару приличной обуви. Ассистенткам в колледжах платили мало, и Мисси поняла, что этих денег едва хватит на транспорт и квартирную плату – о покупке новой одежды тогда и мечтать бы не пришлось…

Другим вариантом было устроиться горничной в гостиницу. Главным преимуществом этой работы была казенная одежда. Но администрация отелей на Пятой авеню требовала, чтобы горничные жили прямо при гостинице; к тому же, и там заработки были весьма низкие.

Мисси попыталась устроиться продавщицей в только что открывшийся универмаг Мейси, но вскоре по косым взглядам администрации поняла, что здешнему начальству не нравится, как она выглядит: дело было не только в скромной одежде – весь ее вид говорил о том, что она – бедная. В этом был корень всех зол: бедную девушку никто не хотел брать на работу.

Немилосердно пекло яркое солнце; Мисси медленно брела по Деленси-стрит. Ей было стыдно возвращаться домой, снова не найдя работу. Вдруг она остановилась возле «Ирландской пивной О'Хары»: на вывешенной у входа черной грифельной доске мелом было выведено «Требуется помощник – подробности можно узнать у хозяина». Ни разу в жизни Мисси не была в салуне, но сейчас, без малейших колебаний, она распахнула двери и вошла в это заведение. В лицо ей ударил запах виски, пива и дешевых сигарет, но, поборов отвращение, девушка прошла к стойке, за которой стоял высокий дородный мужчина средних лет.

Шемасу О'Харе было сорок. Казалось, он происходит из рода великанов: у него была огромная голова, покрытая курчавыми рыжими волосами, здоровенные ручищи… Из-под высоко закатанных рукавов выглядывали мощные бицепсы, грудь напоминала бочку… Шемас меланхолично пожевывал сигару и уверенной рукой разливал по тяжелым керамическим кружкам пенящийся напиток, напевая себе под нос ирландскую песенку.

Когда к стойке подошла Мисси и сказала, что хочет устроиться к нему на работу, глаза О'Хары округлились от удивления; на беспризорницу она явно не тянула – возраст не тот… Но откуда тогда этот запуганный взгляд, эта нездоровая желтизна лица? «Какие красивые у нее глаза», – подумал Шемас. И вообще, несмотря на худобу и усталость, девушка была вовсе не дурна собой: роскошные каштановые волосы, тоненькая талия, выглядывавшие из-под простой синей юбки изящные ножки… Как сильно отличалась она от коренастых, темноволосых ирландских женщин, которых Шемас видел каждое воскресенье на мессе в церкви Спасителя… Если эту крошку немного откормить, она превратится в настоящую принцессу! Но что мог предложить ей О'Хара? Неужели у нее хватит сил справиться с работой в салуне, не только тяжелой, но и опасной: некоторые изрядно подвыпившие посетители уже стали похотливыми глазками посматривать на вошедшую девушку…

– М-да… – проговорил Шемас, – вообще-то я не совсем уверен, что тут найдется для тебя работа. – Он заметил, как тяжело вздохнула Мисси, и продолжал: – У тебя хватит сил поднять кружку пива?

– Конечно, хватит, – воскликнула Мисси, хватая О'Хару за руку. – Я буду мыть полы, посуду, разносить пиво… Пожалуйста, прошу вас, возьмите меня хотя бы на испытательный срок.

Стараясь казаться выше, Мисси распрямила плечи и встала на цыпочки. О'Хара скептически осмотрел ее.

– Ладно, – проговорил он наконец. – Но знай, я делаю это исключительно по доброте сердечной. Возьму тебя на испытательный срок. Значит, так: плата – доллар за вечер. Начинаешь работать в шесть, заканчиваешь, когда я скажу. И ни минутой раньше. Поняла?

С трудом сдерживая слезы, Мисси радостно кивнула головой и выбежала из салуна – ей надо было сбегать домой, чтобы поскорее сообщить приятную новость. Шемае проводил ее до двери и долго смотрел вслед: интересно, кем она была раньше? Ведь все, кто поселился в последнее время в этом квартале Нью-Йорка, имели за спиной какую-то другую жизнь.

Вот уже целый месяц трудилась Мисси в салуне О'Хары. Она подметала полы, мыла сотни кружек и стаканов – кожа на ее руках покраснела и растрескалась, но Мисси не унывала. Она старательно соскребала грязь со стойки, вытирала следы пива со столиков…

С трудом привыкая к запаху крепкого ирландского пива, она разносила по залу тяжеленные подносы – на каждом из них умещалось по дюжине гагатовых кружек, но она умудрялась не пролить ни капли. С серьезным видом расставляла она кружки перед клиентами – грузчиками, каменщиками, чернорабочими, проститутками.

Поздно вечером, когда О'Хара отпускал ее с работы, она с торжествующим видом неслась по темным улицам Нью-Йорка, сжимая в кулаке долларовую бумажку. Она ловко уворачивалась от норовивших облапать ее пьяниц, выторговывала подешевле чуть подпорченные продукты у уличных продавцов и прибегала в тесную и душную комнатенку, которая стала для нее домом.

Княгиня Софья предлагала девушке стакан горячего молока с корицей, и та с благодарностью выпивала его, отказываясь при этом от еды.

– Спасибо, но я так устала, что не хочу есть, – говорила она. – Пусть лучше Азали съест это на завтрак…

Мисси вынимала из сумки пакетик объедков и кидала их Виктору – борзая за считанные секунды расправлялась с этой пищей. Допив молоко, девушка ложилась на свою железную раскладушку. Княгиня Софья ждала, пока Мисси заснет, и только потом сама ложилась возле тихо посапывавшей Азали.

Никогда Мисси не говорила старой княгине, что боится засыпать: ведь каждую ночь ей снился один и тот же страшный сон – Алеша протягивал к ней свои ручки и молил, молил о помощи.

Казалось, одна только Азали нисколько не смущается новыми обстоятельствами. Как ни в чем не бывало она веселилась на грязных улицах со своими сверстниками, совсем, должно быть, позабыв о страшной ночи в лесу под Варышней. Мисси и Софья время от времени посматривали из окна, чем занимается девочка: она весело играла в классики, в мяч, скакала через прыгалку, и всегда рядом с ней был верный Виктор – он ни на шаг не отставал от маленькой хозяйки.

– Вы только посмотрите на этих детей! – удивлялась Софья. – Самые настоящие оборванцы, и моя внучка ничем от них не отличается. Уличная хулиганка! – Софья смеялась, но Мисси чувствовала, что такое положение дел доставляет старой княгине невыносимую боль…

Мисси скрывала от Софьи неприятные подробности своей работы у О'Хары. Труднее всего было совладать с распоясавшимися клиентами. Большей частью это были такие же ирландцы, как сам Шемас О'Хара, хотя иногда в салун заглядывали и «иностранцы». Когда, выпив очередную пинту пива, посетители начинали буянить, Шемас ставил их на место отборной ирландской бранью. Когда подобное вразумление не действовало, О'Хара грозил кулаком – это был гораздо более веский аргумент. Мисси видела, как меняется человек под воздействием даже небольшой дозы спиртного: приходили в салун вполне нормальные, уставшие работяги, но уже через час в них вселялся какой-то бес: в глазах загоралась похоть, и все их мысли сводились к одному – как бы эту похоть удовлетворить.

Среди завсегдатаев салуна было несколько женщин. Некоторые из них имели семьи, но, устав от криков многочисленных детишек и побоев мужей, они прибегали сюда, чтобы потопить усталость и боль в стакане виски… Остальные были проститутками. Мисси старалась не смотреть на те столики, за которыми заключались сделки. Мужчины разглядывали жриц любви как товар, старались максимально сбить цену. Потом пара удалялась за дверь, и уже через какие-то считанные минуты мужчина возвращался обратно, часто застегивая на ходу брюки… К концу вечера пьяные взоры посетителей все чаще и чаще устремлялись на Мисси.

Когда в первый раз один из клиентов решил перейти к действию, Мисси просто съежилась от омерзения: чья-то волосатая рука с черными ободками под ногтями ухватила ее за грудь. От ужаса Мисси потеряла на какое-то мгновение дар речи – потом громко завизжала. Из-за прилавка выбежал О'Хара.

– Ах, ты, ублюдок паршивый! – заорал он, с размаху ударяя по лицу обнаглевшего работягу. – Не смей распускать руки! Ты что, не видишь, что перед тобой приличная девушка?! И вообще, она тебе в дочери годится! Если тебе нужна баба, поищи где-нибудь в другом месте!

О'Хара схватил опешившего человека за шиворот и потащил его к выходу – из рассеченной брови клиента сочилась кровь.

– Получай, скотина! – О'Хара изо всех сил пнул пьяного ногой, и тот, так и не успев понять, в чем дело, оказался на пыльном тротуаре. – Скажи спасибо, что вообще жив остался! – крикнул вслед ему Шемас. Потом, обернувшись к Мисси, он строго посмотрел на нее и процедил сквозь зубы: – А ты, детка, заруби себе на носу: здесь не благотворительное заведение. Не можешь себя защитить – пошла вон! Так и знай: в следующий раз вышвырну тебя вслед за этой сволочью.

Мисси ни словом не обмолвилась дома о случившемся, но по ее виду Софья поняла, что у девушки на работе что-то произошло. Перед сном, массируя опухшие от усталости ноги Мисси и втирая глицерин в ее потрескавшиеся, красные руки, княгиня сказала:

– Я не могу позволить тебе так надрываться. Ты должна уйти из салуна.

Мисси в отчаянии прижалась к старой княгине:

– Прошу вас, Софья, – взмолилась она. – Давайте продадим драгоценности. Ведь у нас кое-что осталось. Ведь продавали же мы их и в Константинополе, и в Вене! Неужели вы до сих пор боитесь?

Софья пожала плечами:

– Все дело в том, что у нас остались самые ценные из семейных реликвий. Именно их-то и смогут узнать агенты ЧК. И потом, неужели ты думаешь, что в Нью-Йорке нам удастся получить много денег за эти сокровища?

– А может быть, нам удастся получить деньги, хранящиеся в швейцарских банках? Давайте пойдем к адвокату, постараемся найти подтверждение тому, что вы – это вы. Я больше не могу видеть все это, Софья! Вы могли бы жить как настоящая княгиня, а что получается? Самые бедные крестьяне в России никогда не влачили такого жалкого существования.

Софья открыла ящик стола и достала вырезку из газеты двухнедельной давности.

– Я не хотела показывать тебе эту газету, – сказала она, протягивая вырезку Мисси. – Не хотела, чтобы ты напрасно волновалась. Тебе и так непросто… Но раз уж зашел разговор на эту тему – прочитай.

Мисси пробежала глазами статью. В ней говорилось о зверствах большевиков в России: сообщались новые подробности об убийстве царской семьи, о массовых расстрелах заложников, об уничтожении целых селений в районах крестьянских восстаний. Автор статьи писал, что тайная полиция большевиков по-прежнему продолжает охоту за Ивановыми – семья князя олицетворяла для нового режима «старую Россию», которую надо было «разрушить до основания»; в ЧК полагали, что обоим детям князя Михаила и вдовствующей княгине Софье удалось спастись. Из надежных источников поступали сведения, что агенты ЧК уже несколько месяцев искали следы Ивановых в Европе. Возможно, в ближайшее время они возьмутся за Америку. Если только эти поиски увенчаются успехом, говорилось в статье, обоих детей и старую княгиню ждет участь царской семьи: они будут зверски убиты.

Мисси молча допила молоко. Софья снова оказалась права: охота на Ивановых продолжалась. Увы, несметные богатства, хранившиеся в швейцарских банках, были недосягаемы для их законных владельцев. Снова и снова придется Мисси потом и кровью добывать жалкие гроши на пропитание. Она тяжело вздохнула и крепко сжала зубы.

О'Хара с восхищением смотрел на Мисси: девочка что надо! Какая сила воли! Какое трудолюбие!

В этот вечер Мисси только начала подметать в салуне, и, закуривая свою первую в тот день сигару, Шемас произнес:

– Именно таких, как ты, брали с собой на Дикий Запад первые переселенцы. Ты молодец, детка.

Мисси поставила в угол метлу, посмотрела на О'Хару и произнесла:

– Эта сигара стоит четверть моей дневной платы. Вам не приходила в голову мысль прибавить мне жалование?

От неожиданности О'Хара поперхнулся табачным дымом – глядя, как своим огромным кулачищем Шемас бьет себя по груди, Мисси громко расхохоталась.

– Ну, ты даешь, детка, – проговорил О'Хара, когда приступ кашля прекратился. – Ты чуть меня совсем не уморила.

– Два доллара, – решительным тоном произнесла Мисси, складывая руки на груди. – Вы сами прекрасно знаете, что я стою этих денег.

Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга через прилавок. Со стороны могло показаться, что это два боксера, вот-вот готовые броситься друг на друга. Наконец О'Хара улыбнулся. Пригладив пятерней пышную копну своих волос, он сказал:

– Ладно, ты победила, крошка. Так и быть: два доллара за вечер… но только потому, что ты стоишь этих денег.

Мисси топнула ногой.

– Так, значит, я оказалась права: вы знали, что я стою больше! Что же вы не удосужились сами предложить мне прибавку?! Почему я должна выпрашивать у вас то, что мне причитается?!

Широко улыбаясь, О'Хара склонился над прилавком:

– А ты не допускаешь, что мне просто захотелось посмотреть, какова ты в гневе? Может, мне было интересно увидеть настоящую Мисси О'Брайен? А то ходила тут такая печальная Золушка… Ни разу даже не улыбнулась. А сегодня я впервые услышал твой смех.

– Вообще-то у меня мало причин для смеха, – ответила Мисси. Она снова взяла в руки метлу и продолжила работу. О'Хара, вынув изо рта сигару, некоторое время молча смотрел на нее, а потом произнес:

– Я видел тебя на улице с маленькой девочкой. – Он еще раз кинул взгляд на ее левую руку и, убедившись, что на ней нет обручального кольца, добавил: – А где же ее отец?

– Умер, – ответила Мисси, не поднимая глаз. О'Хара кивнул.

– Да, непросто жить ребенку без отца. Но еще тяжелее матери, оставшейся без мужа с малюткой на руках.

– Но… но… – Мисси хотела что-то объяснить Шемасу, но запнулась: конечно, как это ей раньше не приходило в голову – вся Ривинттон-стрит считала, что Азали – ее дочь.

В этот вечер О'Хара дал ей два доллара вместо одного, а потом лично положил полную тарелку вареной говядины с тушеной капустой и картофелем и решил проследить за тем, чтобы Мисси все съела. Но при виде этой еды у Мисси неожиданно пропал весь аппетит. Несмотря на то, что О'Хара не сводил с нее глаз, девушка переложила обильное угощение в судок и понесла ужин домой.

После этого эпизода работа в салуне стала казаться Мисси не такой тяжелой. Иногда О'Хара просил ее помочь и в обеденное время. Он следил за тем, чтобы подвыпившие посетители не приставали к девушке, и не отпускал ее домой, не убедившись в том, что она поела. Каждый раз, когда Мисси приходила в салун, лицо О'Хары расплывалось в улыбке. Он охотно приплачивал ей за дополнительную работу, и вскоре Мисси могла позволить себе откладывать деньги. За подкладкой маленького чемоданчика, лежавшего под медной кроватью, по соседству с бесполезными теперь сокровищами стали появляться долларовые бумажки.

Когда однажды Мисси спешила с тяжелым подносом ирландского виски к очередному столику, двери салуна распахнулись, и на пороге появилась перепуганная Азали. Как всегда, девочку сопровождал верный Виктор.

– Мисси, Мисси… – проговорила Азали. – Скорее… Там… бабушка…

Мисси быстро передала поднос прямо в руки клиенту и, схватив Азали за плечи, спросила:

– Что случилось? Что с Софьей? В глазах девочки стояли слезы:

– Бабушка стояла возле плиты и готовила еду. Вдруг она вскрикнула и упала. Я никак не могла разбудить ее!

Улицы были полны народа. Люди шли по домам после тяжелого рабочего дня, но Мисси уверенно расталкивала прохожих локтями и пробивалась сквозь толпу, крепко держа за руку маленькую Азали. Верный пес ни на шаг не отставал от хозяев.

На одном дыхании преодолела она скрипучую деревянную лестницу и распахнула дверь: Софья лежала на полу возле плиты. Ее глаза были закрыты, но Мисси заметила, что в жилке на шее княгини пульсирует кровь. «Слава Богу, что она еще жива!» – подумала девушка.

Положив старой княгине под голову подушку, она попыталась привести ее в чувство.

– Софья, Софья! – кричала она. – Все хорошо, все будет хорошо. Вы скоро придете в себя и поправитесь…

Мисси слишком хорошо понимала, что говорит неправду: по бледному, землистого цвета лицу старой княгини было видно, что она тяжело больна.

Через несколько минут Софья Иванова открыла глаза.

– Здесь так жарко, – проговорила она. – Мне стало дурно, но, пожалуйста, не волнуйся, мне уже намного лучше.

Но через две недели Софья снова упала в обморок. На этот раз она призналась, что в последнее время ее мучат страшные головные боли. Мисси побежала в аптеку и купила большую темно-синюю склянку с каким-то новым патентованным средством от мигрени. Увы, лекарство не оказало никакого воздействия: страшная боль не унималась. Софья наотрез отказалась вызывать доктора, уверяя, что все пройдет само по себе. Но Мисси прекрасно понимала, что мешало княгине прибегнуть к услугам врача: она боялась, что их бюджет не выдержит такой траты. Однажды утром Софья не смогла подняться с кровати: вся левая сторона тела была парализована.

Мисси побежала на Орчард-стрит. Там жил старый еврейский доктор. Она ворвалась к нему в квартиру и стала умолять пойти к больной Софье, обещая заплатить при первом же случае. У доктора было доброе сердце, и он не смог отказать, хотя получить деньги за визит не очень-то рассчитывал.

– Судя по всему, – сказал он, осмотрев больную, – у этой дамы было несколько ударов… Произошло кровоизлияние в мозг. Головная боль вызвана внутричерепным давлением, и помочь здесь может только операция.

Поглаживая седую бородку, врач посмотрел своими грустными глазами на Мисси и Азали. Они с болью и надеждой глядели на него как на единственного спасителя. Каждый раз при виде этих взглядов родственников и близких доктор начинал жалеть, что выбрал медицинское поприще.

– Буду предельно честен, – проговорил он. – Больной много лет. Нет никакой гарантии, что она вынесет операцию. Так что не советую вам рисковать. Единственное, что я могу для нее сделать – это дать болеутоляющее.

Мисси в ужасе посмотрела на врача:

– Неужели… неужели она…

– Всем нам суждено рано или поздно умереть, – проговорил врач. – За плечами у этой женщины долгая жизнь. Поверьте, когда умирают молодые, это намного тяжелее. – Он раскрыл свой черный кожаный чемоданчик и достал оттуда шприц и какую-то ампулу. – Я сделаю ей укол морфия. Приду завтра. А вам… вам я советую подумать о себе и о вашем ребенке.

Мисси посмотрела на Азали: маленькая, белокурая, хорошенькая, совсем беззащитная девочка. «Ваш ребенок» – сказал доктор… Да, если Софья умрет, у Азали не останется никого, кроме Мисси. Азали действительно станет тогда ее ребенком.

Каждое утро Мисси бегала за доктором. Если его не оказывалось дома, она рыскала по людным улицам, заглядывала в каждый магазинчик, не успокаивалась до тех пор, пока не находила его.

– Ей становится хуже, – сказала она врачу несколько дней спустя. – Головная боль не утихает. Она пытается скрыть это, но по ее глазам я вижу, что она очень страдает.

– Я сделаю еще несколько уколов, – сказал доктор. – Это поможет ей умереть без мучений. – Потом, обернувшись к Мисси, он покачал головой и добавил: – Вы очень плохо выглядите, милая девушка. Вам необходимо хотя бы немного отдохнуть. Прошу вас, не забывайте регулярно питаться.

Мисси тяжело вздохнула: вот уже неделю она не выходила на работу, последние центы были на исходе. О'Хара был очень добр к Мисси. Каждый день он присылал к ним домой женщину с судком, полным еды. Но это не могло долго продолжаться – гордость не позволяла Мисси принимать эту милостыню. Она прекрасно понимала: если сегодня она не вернется в салун, О'Хара найдет ей замену.

В пять часов вечера Мисси накормила Азали традиционной порцией постного супа с ломтем вчерашнего черного русского хлеба, купленного в булочной Гертеля на Хестер-стрит… Каждый раз, когда Мисси заходила в эту булочную, у нее разгорался аппетит. Она с трудом могла выдержать этот запах – аромат свежеиспеченного хлеба. С прилавков на нее смотрели аппетитные французские булки и польские батоны, кренделя и рогалики. С огромным трудом заставляла она себя не смотреть на это изобилие и покупала уцененную зачерствелую буханку.

Она умыла Софью и вытерла ее лицо чистым льняным полотенцем, которое стирала собственными руками и вешала сушиться на пожарную лестницу. Впрочем, точно так же поступали и все остальные жильцы их дома. Иногда за вывешенным на просушку бельем не было видно даже стоявших напротив зданий. Никто не пытался скрывать от соседей ветхость своего белья – во-первых, это было бесполезно, во-вторых – беднякам было просто незачем скрывать свою бедность от таких же бедняков.

Мисси приподняла голову Софьи, пытаясь влить ей в рот хотя бы несколько глотков теплого мясного отвара, но у княгини не было сил даже для этого – она лишь улыбнулась краешками губ и снова потеряла сознание.

Старческая рука крепко держала Мисси на запястье, и девушка с ужасом подумала, что, наверное, сейчас княгиня Софья из последних сил пытается удержаться за жизнь. Если она разожмет ее руку и уйдет, ничто не удержит старую женщину на этом свете.

Но все-таки Мисси никак не могла позволить себе постоянно дежурить у постели умирающей – она поднялась, умылась холодной водой, расчесала волосы, натянула свежую блузку и неизменно синюю юбку. За последнюю неделю Мисси так исхудала, что юбка с трудом держалась на бедрах, и ей пришлось подпоясаться широким кожаным ремнем.

Она дала Азали маленькую грифельную доску и набор цветных мелков, которые купила незадолго до этого подешевле у уличного торговца.

– Порисуй пока, – сказала она девочке. – Смотри за бабушкой. Если ей станет хуже, найдешь меня в салуне. – Она прижала девочку к груди. – Не скучай. Я постараюсь прийти как можно скорее.

Возле самой двери Мисси обернулась. Азали сидела на стуле возле кровати умирающей княгини, сжимая в руках доску и мелки. В глазах девочки был страх. Какое-то мгновение Мисси колебалась, может быть, действительно, не надо никуда идти? Но здравый смысл подсказывал: если она не пойдет сейчас на работу, все они умрут с голода.

Мисси посмотрела на Виктора.

– Сидеть! – она показала ему на место возле двери. – Сторожи!

Верный пес моментально выполнил команду, и Мисси еще раз возблагодарила Бога за то, что это животное сейчас с ними: не будь Виктора, она не решилась бы выйти из дома.

– Я люблю тебя, матушка! – крикнула ей вслед Азали, едва Мисси переступила порог.

– И я тебя, душенька! – ответила Мисси и, не оборачиваясь, бросилась вниз по лестнице.

В этот вечер в салуне было необычно много посетителей. Мисси сбивалась с ног, разнося подносы с пивом и виски и собирая со столов пустую посуду. К удивлению девушки, даже самые грубые из завсегдатаев, те самые, которые еще недавно смотрели на нее сальными глазками, спрашивали о здоровье «ее бабушки». «Может быть, в трезвом виде они совсем не такие уж плохие», – подумала Мисси.

О'Хара своими руками сделал ей сандвич с куском ростбифа, проследил за тем, чтобы она съела его, а в конце рабочего дня сунул ей в руку лишние пять долларов.

– Хорошая ты девчонка, Мисси О'Брайен, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Хотя, конечно, несмотря на ирландскую фамилию, ты такая же ирландка, как Зев Абрамски.

– Зев Абрамски. Кто это? – спросила Мисси, пряча в карман деньги. Ей было неудобно принимать от О'Хары столь щедрый подарок, но отказаться она не имела права.

– Ты хочешь сказать, что не знаешь Абрамски?! – расхохотался О'Хара. – Ну, ты даешь! Наверное, во всем Ист-Сайде ты единственная женщина, не побывавшая у этого типа. Зев – еврей-ростовщик, его контора на углу Орчард-стрит и Ривингтон-стрит. Тот еще фрукт… Придет какая-нибудь дамочка посреди недели занять у него двадцать центов, оставит под залог новую выходную рубашку мужа, а он ей: «Дать-то дам, но чтобы в пятницу к утру деньги вернула!» Попробуй не верни – останется бедолага-муж без выходного наряда. Ладно, Мисси, тебе уже пора… Иди с Богом.

Мисси устремилась домой. Виктор еще издали узнал ее и радостно завилял хвостом. Азали лежала, свернувшись клубочком возле бабушки, и крепко спала.

Вздохнув с облегчением, Мисси вылила молоко в кастрюлю, опустила туда палочку корицы и зажгла газовую горелку, вспоминая время, когда Софья каждый вечер угощала ее этим дивным напитком.

Подкравшись на цыпочках к постели, Мисси увидела, что рука спящей Азали лежит на плече Софьи. Мисси улыбнулась. Но, посмотрев на саму княгиню, она вздрогнула от ужаса: Софья лежала, закрыв глаза, благородное лицо было спокойно и безмятежно. Но губы – губы были совершенно синие. Мисси дотронулась до руки старой княгини – она была холодная, как лед.

– Нет! – в ужасе прошептала девушка. – Нет! Не может быть!

Увы, то, чего так боялась Мисси О'Брайен, произошло. Княгиня Софья Иванова, лежавшая на кровати в объятиях своей любящей внучки, была мертва.

ГЛАВА 12

Роза Перельман, соседка снизу, послала свою старшую дочь, девятилетнюю Соню, на Хестер-стрит за доктором. Двум младшим дочерям она велела присмотреть за Азали, а сама осталась сидеть с Мисси. Новость о кончине Софьи облетела всю округу, и вскоре скромная комнатушка наполнилась соседками – они старались помочь, чем возможно: несли еду, питье, предлагали свою помощь. Вскоре стараниями этих добрых женщин покойница была обмыта и переодета в чистое белье—только тогда Мисси поняла, что без их помощи она никогда бы не справилась с этим делом. Она вложила в руку почившей резной крест из слоновой кости и, кажется, впервые в жизни заметила, какой тонкой и хрупкой была княгиня Софья – женщина, казавшаяся всем такой величественной.

Впервые Мисси увидела Софью, когда та направлялась на торжественный прием в императорский дворец. На ней было роскошное платье из золотой парчи с длинным темно-синим шлейфом, отороченным горностаем. На княгине были бриллиантовое ожерелье, серьги и диадема. В руках – изящный веер из страусовых перьев. Теперь Софья лежала на смертном одре – ей не нужны были уже драгоценности и парча. Чистое белье – вот и все, в чем нуждалась сейчас княгиня.

– Мы сделали все, что могли, – сказала Роза Перельман. – Теперь, Мисси, тебе надо пойти в похоронное бюро.

– Как вы сказали? – переспросила Мисси.

– В похоронное бюро, – повторила Роза. – Надо договориться о гробе и похоронах.

До сих пор Мисси не задумывалась о том, что надо покупать гроб и искать место на кладбище. Боже! Сколько же это могло стоить?! Мисси знала: она обязана похоронить княгиню Софью, как подобает, сколько бы это ни стоило. Вся проблема заключалась в том, что денег у нее не было.

Казалось, Роза прочитала ее мысли.

– Если у тебя нет денег, – сказала она, – обратись в благотворительный союз. Ее похоронят в простом сосновом гробу. Поверь, в этом нет ничего позорного.

Мисси беспомощно посмотрела на отца Фини – католического священника из располагавшейся неподалеку церкви Спасителя. Софья боялась ходить в русскую церковь Святого Георгия на Седьмой Ист-стрит и посещала этот храм. Отец Фини знал княгиню и относился к ней с большим уважением.

– Да-да, – сказал священник, с сочувствием погладив Мисси по плечу. – Она совершенно права. Так и надо поступить. Что же касается отпевания, то даю слово: я сделаю все, как положено. Мы воздадим все почести этой женщине и помолимся за нее. Сначала отслужим заупокойную мессу, а потом отвезем на «землю горшечника»…

– На «землю горшечника»? – с удивлением переспросила Мисси.

Женщины с пониманием переглянулись. Конечно, эта девочка еще мало что понимала в жизни и в смерти…

– Это братская могила для бедняков, дочь моя, – пояснил отец Фини. – Не расстраивайся, перед Богом все равны – богач и бедняк, погребенный в царской усыпальнице и похороненный в простом рву. Душа Софьи на небе и предстоит Господу. Поверь мне: ей уже неважно, где найдет покой это бренное тело…

Мисси бросилась на колени у постели княгини. Господи! Они хотят похоронить вдовствующую княгиню Софью Иванову в могиле для бедняков!

– Нет! – закричала Мисси. – Нет! Только не это! Вы ничего не понимаете! Ее нужно похоронить в отдельной могиле, и за упокой ее души нужно отслужить торжественную мессу! Я найду деньги – чего бы мне это ни стоило!

Женщины покачали головой и, переговариваясь вполголоса, вышли из комнаты, оставив Мисси наедине со священником.

– Не принимай все это так близко к сердцу, дочь моя, – сказал отец Фини. – Ты еще сама почти ребенок, а у тебя на руках – малолетняя дочь. Ты должна воспитать ее. Почему ты не хочешь понять: простой гроб и братская могила – отнюдь не позор? Хочешь, я сам схожу в благотворительную контору и обо всем договорюсь?

– Нет, нет… – рыдала Мисси. – Никогда, никогда, никогда…

Отец Фини глубоко вздохнул и опустился на колени рядом с Мисси – он начал молиться за упокой души рабы Божией Софьи. Прочитав положенную молитву, он поднялся на ноги и сказал:

– Я приду завтра утром, узнаю, что удалось сделать. Помни, дочь моя, что двери церкви всегда открыты для тебя. Если ты нуждаешься в утешении – приходи к нам. Самое главное, не забывай, что жизнь человеческой души не ограничивается днями, проведенными на этой земле. За гробом – жизнь вечная. Я буду постоянно поминать в своих молитвах душу усопшей. Если можешь, молись и ты.

Мисси долго еще простояла на коленях. Роза Перельман вызвалась присмотреть за Азали, и ничто не мешало ей побыть возле Софьи. Мисси оплакивала кончину близкого человека, но к скорби по усопшей присоединялось еще одно чувство: чувство беспокойства и тревоги. Мисси думала, где раздобыть деньги на похороны. У нее был один выход…

Салун был ярко освещен. У стойки бара толпились подгулявшие посетители, за столиками гордо восседали проститутки, по углам ютились бедно одетые люди, пытавшиеся утопить в стакане дешевого портвейна свои житейские проблемы… Кто-то наигрывал на пианино популярные мотивчики, голубоватый дым сигарет устремлялся вверх, к круглым абажурам газовых ламп, напоминая утренний туман у берегов Ирландии.

О'Хара стоял у стойки и проворно наливал виски в стаканы, а пиво – в кружки. Какая-то молодая женщина приносила ему пустые кружки и забирала подносы с полными. У Мисси в груди екнуло: О'Хара не стал ждать, он нашел себе другую работницу.

Завернувшись в платок, Мисси протиснулась сквозь шумную толпу к стойке:

– О'Хара, – прошептала она, наклоняясь к ирландцу. – Мне надо с вами поговорить.

Шемас с пониманием кивнул, велел новой работнице заменить его у стойки, а сам жестом позвал Мисси в комнату, расположенную за питейным залом.

Мисси нервно ходила взад и вперед по толстому персидскому ковру: впервые за время работы у О'Хары она оказалась в его комнатах. В комнате человека, которого, на самом деле, почти не знала. Потемневшая от времени мебель была, судя по всему, привезена из Ирландии. На стенах висели старые фотографии в золоченых рамках. По обеим сторонам камина стояли два массивных стула с сиденьями из конского волоса, а на спинки наброшены кружевные салфетки. Возле самого камина находилось металлическое ведерко с углем и высокая ваза с длинными лучинами, с помощью которых О'Хара зажигал свои сигары. Мисси подумала, что, наверное, так или примерно так выглядел дом родителей О'Хары в Ирландии.

О'Хара задвинул тяжелую занавеску из красного бархата, отделявшую комнату от бара. В два шага он пересек помещение и, сжав руки Мисси своими огромными ручищами, сказал:

– Мисси, прими мои самые искренние соболезнования. Что я могу для тебя сделать? Что сказать тебе в утешение? Да… покойнице было много лет, за плечами у нее – долгая жизнь… Теперь тебе придется взвалить все на свои плечи. Ты отвечаешь не только за себя, но и за малышку… – О'Хара немного помолчал, потом глубоко вздохнул и проговорил: – Я обо всем подумал, Мисси. Я смогу позаботиться о вас обеих. У меня достаточно денег, чтобы вас обеспечить. Вы будете жить в хорошем доме. И потом, если действительно будет введен сухой закон, найду способы еще заработать. У меня все устроено. Ты и не представляешь, Мисси, какие деньги можно заработать, торгуя спиртным при сухом законе. Будь уверена, мне много достанется. Что скажешь?

Мисси в недоумении уставилась на Шемаса:

– Но это же невозможно! – воскликнула она. – Я не могу поселиться у вас! Что подумают люди?

– А что они могут подумать? Они подумают, что ты моя жена. Я прошу твоей руки, Мисси.

– Моей руки? – Мисси не верила своим ушам. О'Хара переступил с ноги на ногу и вдруг опустился на одно колено перед остолбеневшей девушкой. Его щеки горели.

– Клянусь тебе, Мисси, – проговорил он, – ни одной женщине, кроме покойной матушки, я не говорил этих слов. Мисси, я люблю тебя. Ты самая хорошая на свете. Я всю жизнь мечтал именно о такой жене. Умоляю тебя, выходи за меня замуж.

У Мисси закружилась голова: все это походило на кошмарный сон. Она почти не знала этого мужчину, а он вообще ничего не знал о ней. Не знал, что перед ним англичанка из хорошей семьи, дочь профессора Маркуса Октавиуса Байрона; не знал, что она была страстно влюблена в другого, которого уже давно не было в живых и забыть которого она никак не могла. О'Хара не знал Верити Байрон! Он знал нищенку, подрядившуюся мыть стаканы в его питейном заведении, исхудавшую девчонку, с благодарностью принимавшую от него подарки в виде тарелки еды; вдову, оставшуюся с четырехлетней девочкой на руках. Впрочем, едва ли он верил, что Мисси когда-нибудь была замужем.

А что она знала об этом человеке? Что это крепкий, мужественный ирландец, железной рукой наводящий порядок в своей распивочной. И всего-то? Конечно, у Мисси не возникало сомнений, что Шемус О'Хара – порядочный человек. И вот сейчас этот человек делал ей предложение… Стоило ей согласиться – и денежные проблемы отпали бы сами собой. У Азали появился бы дом и отец, а в жизни самой Мисси – человек, на которого можно опереться. Да, ей так не хватало этого… Мисси закрыла глаза и тотчас же увидела лицо князя Михаила: его добрые, проницательные серые глаза смотрели прямо ей в душу, и Мисси поняла, что все, о чем она сейчас позволила себе помечтать – иллюзия и самообман. У Азали никогда не будет другого отца, а у нее самой никогда не будет другого любимого…

О'Хара поднялся с колен.

– По твоему лицу я вижу, что сделал тебе больно, – проговорил он. – Наверное, сейчас не время говорить о свадьбе, извини. Я не тороплю тебя, Мисси. Подумай хорошенько. Может, через несколько дней мы сможем поговорить об этом еще раз. А теперь давай о другом: тебе нужны деньги?

Мисси не знала, что ответить. После того, как Шемас сделал ей предложение, она не имела права просить у него в долг. Это могло быть воспринято неверно.

– Я… я просто хотела узнать, что с моей работой, – проговорила она. – Я могу еще рассчитывать на это место?

– Конечно, Мисси, – отвечал О'Хара. – Это место всегда за тобой.

Он крепко сжал ее маленькую ручку, потом отдернул бархатную занавеску, и Мисси, кивнув на прощание, проскользнула сквозь прокуренный салун на Деланси-стрит. Она так и не нашла ответ на мучивший ее вопрос – где найти денег на похороны.

На углу Орчард-стрит и Ривингтон-стрит Мисси остановилась возле освещенной витрины. В глубине, на полках, были разложены самые разнообразные товары с прикрепленными к ним розовыми ярлычками. Она внимательно вгляделась и заметила за медной решеткой человека. В памяти всплыли слова О'Хары: «Зев Абрамски, ростовщик. Он весь квартал в страхе держит. Попробуй не верни ему в срок двадцать центов – останешься без выходного наряда».

Мисси в нерешительности постояла возле витрины, а потом стремглав бросилась к своему дому. Там, под кроватью, на которой лежала покойная княгиня, был спрятан чемодан с последними сокровищами семьи Ивановых.

Зева Абрамски трудно было назвать человеком нелюдимым, однако по воле обстоятельств он был очень одинок. Двадцать пять лет от роду, бледный, худой, небольшого роста, густые черные волосы зачесаны назад. У него были большие грустные глаза и тонкие пальцы музыканта. Казалось, одной из главных его забот была чистота – два раза в неделю он ходил в общественные бани и ежедневно менял рубашки, относя их стирать в китайскую прачечную на Мотт-стрит, владелица которой частенько обращалась к его услугам, занимая деньги на азартные игры. Даже в самую жаркую погоду Зев не снимал строгий синий галстук – ему казалось, что таким образом он устанавливает невидимый барьер между собой и теми жалкими оборванцами, которые приходили в его контору занять денег.

Он жил один в двух небольших комнатках, примыкавших к ломбарду. Всю обстановку их составляла мебель, сданная когда-то под залог, но так и не выкупленная бедными клиентами. Единственной вещью, на которую позволил себе раскошелиться сам Зев, было старинное пианино… Он нашел его в комиссионном магазинчике на Гранд-авеню и аккуратно, на протяжении четырех лет, ежедневно вносил деньги – Абрамски решил, что купить в рассрочку будет гораздо выгоднее. Он сам выучился играть и, хотя стать виртуозом ему было не суждено, он все равно любил музицировать… Музыка и книги (они разложены повсюду: на полу, на стульях, на столах) – вот и все, что скрашивало Зеву часы одиночества, когда каждый день, кроме субботы, в половине десятого вечера он менял табличку «открыто» на «закрыто» и удалялся в свои «внутренние покои».

Из двадцати пяти лет своей жизни Зев Абрамски провел тринадцать в этом самом месте – на углу Ривингтон– и Орчард-стрит. Его знала вся округа – почти все соседи рано или поздно становились его клиентами – но среди этих людей у него не было ни одного друга. Зев пытался убедить себя в том, что причиной этому – особенности его профессии, профессии ростовщика, столь презираемой в народе. Но в глубине души он понимал, что дело отнюдь не в этом – Абрамски боялся дружить.

Каждый вечер, кроме пятницы, когда он ходил в синагогу, Зев отправлялся ужинать в ресторан Ратнера, где с удивительным постоянством заказывал порцию ячменного супа с грибами и «кашу варнишкес» – пшенную кашу с лапшой. Потом он возвращался, запирал дверь ломбарда, садился за пианино и предавался мечтам. Мечты всегда начинались с воспоминаний о детстве, о семье. Иногда, когда у Зева было хорошее настроение, он думал о том, каким счастливым мог он стать, но чаще он просто вспоминал.

В памяти Зева вставали картины детства, проведенные в маленьком еврейском местечке на Украине. Он вспоминал, с каким наслаждением бегал купаться на речку, как ходил в лес за грибами. Зимой выпадало много снега, иногда ударял сильный мороз, и речка замерзала. Маленький Зев хорошо помнил, как трудно было не поскользнуться, переходя речку по льду. Абрамски перебирал клавиши, а перед глазами стояла одна и та же картина: занесенное снегом местечко, замерзшая река, отец, ласково улыбавшийся в густую бороду, и он сам – в ватнике и теплой меховой шапке-ушанке. Он вспоминал мать – добрую, вечно усталую женщину… Она часто брала с собой Зева, когда ходила в соседние лавочки за покупками.

Зев вспоминал, как мать укладывала его спать в деревянную детскую кроватку, стоявшую возле самой печки.

Он слышал сквозь сон шум швейной машинки отца, а наутро, едва открыв глаза, замечал висевшую на спинке стула новую одежду. Он вспоминал зловонный запах, доносившийся из расположенной во дворе уборной, и запах ученических тетрадок, всегда вызывавший воспоминания о школе. Он вспоминал, как дрались мальчишки на переменках, как поглядывали на них одноклассницы – тихие еврейские девочки с косичками.

Он помнил, как однажды отец повез его из местечка в близлежащий городок. Отец зашел в какую-то контору, оставив Зева на улице. Тотчас его окружили местные русские мальчишки, и он инстинктивно почувствовал страх. Мальчишки сорвали с него ермолку и начали пинать ее ногами, словно это был мяч, а маленький Зев молча стоял в стороне, в ужасе глядя на них. Тогда он не мог понять умом, в чем же дело, но интуиция подсказывала: ты здесь чужой.

Он помнил запах восковых свечей, горевших в изящных серебряных подсвечниках, доставшихся матери по наследству от ее прабабушки, ощущал запахи субботней трапезы – куриный бульон и фаршированная рыба.

Комната Зева наполнилась звуками страстных, мощных аккордов. В памяти всплыло то чувство страха, которое он ощутил в ту далекую, страшную ночь. Стук в дверь посреди ночи, сосредоточенный шепот в прихожей: к отцу пришли его братья. Зев толком ничего не понял, но доносившиеся обрывки речи испугали его:

– Синагогу сожгли дотла… Погромы… Грабеж… Черносотенцы… Убийства… Насилие… Они кричат «Бей жидов!»…

Зеву было семь лет. На всю жизнь он запомнил, как под покровом ночи пробирались они на вокзал в Жмеринке – мать крепко прижимала к груди завернутые в скатерть подсвечники. Добрые люди помогли сесть на поезд, спрятали от рыскавших по вагонам погромщиков. Мать все время гладила по голове маленького Зева, а отец монотонно читал вполголоса молитву.

В памяти встала другая картина: большой город, дядюшка с густой курчавой бородой. «Никуда не выходи из дома, а то…» Зев не мог понять, чем грозило ему непослушание, и в недоумении смотрел, как отец остриг себе и ему пейсы – «Так спокойнее», – объяснил он.

Он помнил, как по субботам в доме дядюшки собирались какие-то люди в темных лапсердаках, как читались вслух знакомые, но еще не понятные молитвы. Те же запахи еды, те же испуганные глаза и озабоченный шепот.

Огромный, высотой с трехэтажный дом, корабль напоминал Зеву библейского кита, проглотившего пророка Иону… Корабль принял в свое бездонное чрево сотни эмигрантов – мальчик еще плохо понимал в те годы, что такое «эмигрант». Им не разрешали выходить на палубу, и за все время путешествия Зев ни разу не увидел моря. Они сидели в трюмах, тесно прижавшись друг к другу, кляня тяжелую судьбу, страдая от голода, духоты и морской болезни. Несколько раз корабль попадал в шторм, и разбушевавшаяся стихия качала и крутила его, как жалкую щепку. Люди, сгрудившиеся в трюме, в ужасе пытались схватиться за борта, за обшивку… Женщины рыдали, дети кричали, некоторые мужчины молились. И все эти звуки заглушались ревом океана.

Через несколько дней отец заболел. Зев хорошо помнил, как этот некогда веселый и жизнерадостный человек тихо лежал на той самой голубой скатерти, в которую мать заворачивала свои бесценные подсвечники. Его лицо было искажено гримасой страдания. Болезнь называлась странным и непонятным словом – «дизентерия». Это страшное слово было на устах у всех пассажиров. Вскоре в трюме появилось еще несколько больных. Никто уже не следил за чистотой и порядком. Все ждали смерти.

Первой скончалась мать. Зев видел, как вдруг исчезло с ее лица выражение страдания, появилась умиротворенность. Сначала мальчик обрадовался, что матери стало лучше, он взял ее за руку и тут почувствовал, что она начинает остывать и коченеть.

– Мама умерла! – в ужасе закричал Зев, но никто из окружающих не обратил внимания на этот вопль. В трюме корабля было так много умерших – чьих-то отцов, матерей, детей.

Отец скончался несколько часов спустя. Зев покрыл тела родителей той самой синей скатертью, все время разговаривая с ними, как будто они были живые. Но через некоторое время его нервы не выдержали: он зарыдал и в изнеможении бросился на пол трюма.

На следующий день рано утром люк, ведущий в трюм, раскрылся, и в проеме показалась голова капитана. Он приказал всем оставшимся в живых пассажирам подняться на палубу. Зев задрожал от страха – он остался совсем один и не знал даже толком, куда они плывут. Но капитан решительным тоном повторил свой приказ. Зев в последний раз поцеловал мать и отца, засунул в карманы серебряные подсвечники и стал подниматься вверх по трапу вслед за остальными пассажирами.

В лицо ему подул свежий морской бриз. Зев осмотрелся и увидел, что корабль плывет по широкой реке, по берегам которой стоят высокие серые здания. Ни разу в жизни не доводилось Зеву видеть такие высокие дома. Что дальше? Мальчик наблюдал, что будет с его спутниками. Матросы грубо подталкивали их к трапу с корабля. На берегу эмигрантов встречали мрачные, неприветливые люди в фуражках. Они напоминали Зеву русских городовых. С дрожью в коленках мальчик подошел к этим людям, и они повели его в какое-то темное, душное помещение… Там собралось уже немало народу. Зев слушал, что они отвечают на вопросы пограничников, прекрасно понимая, что ему нечего сказать. У него больше не было родителей, никто не мог поручиться за него, в кармане его не было ни гроша. У него вообще ничего не было. Конечно, они не пустят его в эту страну – отправят обратно, на корабль, на верную смерть…

К пограничнику, сидевшему за столом, подошла большая еврейская семья. Сколько у них было детей? Пять? Л может, семь? Малыши кричали, дрались, постоянно дергали за юбку уставшую мать.

– Если у вас нет здесь родственников, – проговорил пограничник, глядя на отца семейства, – мы будем вынуждены отправить вас на остров Эллис, а потом – выслать из страны.

Зев замер, ожидая, что ответит этот человек.

– У нас есть родственники, – важно произнес отец семейства. – Вот документы.

Судя по всему, у офицера не было никакого желания внимательно изучать эти бумаги – ему вообще было довольно противно разговаривать с этими грязными, давно не мытыми людьми. Он пробежал глазами документы и вернул владельцу. Зеву не составило большого труда проскользнуть мимо пограничного поста, пристроившись к большой семье – кому охота считать чумазых ребятишек?

В зале морского порта было много народу: одни плакали, другие смеялись. Кто-то встречал вновь прибывших… Но Зева никто не ждал в этом городе. Никто даже не обратил внимания на семилетнего мальчика, опрометью бежавшего через огромный зал, испуганно оглядывавшегося, нет ли погони. Вдруг пограничники заметили свою ошибку? Вдруг его вернут обратно на этот страшный корабль, унесший жизни матери и отца? Он выбежал на улицу и остановился в нерешительности. Все было незнакомо в этом городе: большие, мрачные дома, странные звуки, странные запахи. Потом он посмотрел вниз, на свои ноги, обутые в новые кожаные ботинки – подарок дядюшки из того большого русского города. Кажется, только в этот момент он понял, что произошло: он стоял на американской земле.

Обычно в этот миг Зев с силой захлопывал крышку пианино, вставал с табурета и начинал ходить взад и вперед по комнате. Ему не хотелось вспоминать, что было дальше. А что, собственно, было? Семилетний сирота, сын еврейских родителей, бежавших из царской России, оказался в незнакомой стране. Он не понимал даже, о чем говорят люди на улицах. Как бы то ни было, Зев гнал от себя воспоминания, хватал в руки первую попавшуюся книгу и начинал судорожно листать страницы. Он погружался в историю чьей-нибудь жизни, и это помогало хотя бы на время забыть свою собственную.

Со своими клиентами Зев Абрамски был всегда вежлив и внимателен. Вся округа знала его как честного и порядочного человека. Естественно, как и все другие ростовщики, он старался оценить принесенную под залог вещь как можно ниже, но, в отличие от своих коллег, брал совсем небольшие проценты и никогда не торопил клиентов с возвратом денег. Часто пятидневный срок растягивался на несколько недель и даже месяцев, а Зев все терпел и терпел, надеясь, что залезший в долги бедняк найдет-таки необходимые деньги, чтобы выкупить сданную под залог вещь. Ведь часто эти вещи были единственным воспоминанием о какой-то другой жизни, возможно даже, о других странах, о родителях, о братьях и сестрах. Зев слишком хорошо понимал, что значит для человека расстаться с такой реликвией… Зев Абрамски редко улыбался, но жители окрестных улиц доверяли этому человеку. Они твердо знали: на молодого еврейского ростовщика из ломбарда на углу Орчард– и Ривингтон-стрит можно положиться.

Сидя за своей медной решеткой, Зев Абрамски наблюдал в окно, что происходит в мире. Он знал всех в этом квартале – уличных торговцев, сборщиков налогов, добропорядочных домохозяек и распутниц, отца Фини и рабби Файнштейна. Он знал, чьи дети играют в мяч под его окнами, у кого из клиентов есть работа, а кто ее недавно потерял, знал, какие отношения царят в той или иной семье – какие жены изменяют мужьям, какие мужья гуляют на стороне… Он давно уже обратил внимание на симпатичную худенькую девушку с ярко-каштановыми волосами, часто проходившую мимо его ломбарда. Иногда она вела за руку очаровательную белокурую девчушку лет четырех, и тогда перед ними всегда бежал большущий лохматый пес, как бы расчищая дорогу для знатных дам. В этой девушке было что-то особенное, какое-то необычное для этих мест благородство, какая-то редкая невинность и чистота. Зев всегда провожал ее взглядом до тех пор, пока она не скрывалась за поворотом. В этот вечер, всего каким-нибудь часом раньше, эта девушка уже останавливалась возле витрины ломбарда. И вот раздался звонок.

– Да-да, войдите, – проговорил Зев, и на пороге ломбарда появилась та самая девушка.

Он с первого взгляда понял, что случилась трагедия: в ее глазах застыл ужас, было видно, что она очень взволнована.

– Добрый вечер, – вежливо проговорил Зев. – Чем могу служить?

Девушка густо покраснела.

– Мне нужны деньги, – проговорила она, протягивая ему алмаз.

Зев чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности. Даже без ювелирной лупы он видел, что перед ним настоящая драгоценность – алмаз чистой воды, весом не менее четырех карат. Он поднял взгляд на девушку, но она лишь плотнее закуталась в шаль, пряча свое лицо.

– Откуда у вас этот камень? – спросил Зев. В тоне его сквозила подозрительность.

– Я… он достался мне от бабушки, – пробормотала Мисси. Боже! Как не хотелось ей приходить в это заведение, но она была обязана раздобыть деньги на похороны.

– Прекрасный камень, – проговорил Зев. – Он дорого стоит. Почему бы вам не обратиться в один из престижных ювелирных магазинов в центре города? Нисколько не сомневаюсь, что они вам хорошо заплатят…

– Я… я не могу, – пробормотала Мисси, опираясь обеими руками о прилавок. – Пожалуйста, не задавайте мне никаких вопросов, все равно я не смогу вам на них ответить…

– Не сможете? – Абрамски пристально посмотрел на нее. – Кажется, я догадываюсь, в чем дело: вы украли этот камень, не так ли? Вы таскаете ворованное ко мне в ломбард, чтобы избавиться от улик, а мне в тюрьму за это идти?! Ну что? Прав я или нет?

Мисси побледнела как полотно, на лице ее появилось выражение страха:

– Украла?.. Нет, нет! Клянусь вам, я не воровка! Это не ворованный камень!

– Откуда же у вас такая дорогая вещь?

– Я сказала вам всю правду, – проговорила Мисси дрожащим голосом. Она знала, что сейчас расплачется, и закрыла лицо руками. – Моя бабушка умерла. Мне нужны деньги, чтобы похоронить ее. Понимаете, я не могу допустить, чтобы ее закопали в общей могиле для нищих и бездомных. Но даже ради бабушки, ради ее памяти я не могла бы пойти на воровство.

Зев недоверчиво посмотрел на девушку. Если все то, что она говорила, было правдой, девушке надо помочь. Но мог ли он пойти на риск? Вдруг все-таки камень ворованный? Он не имел права подвергать себя риску. Чем меньше дел с полицией, тем лучше. Зеву было что скрывать от блюстителей порядка. И все же похороны близкого человека – такое событие, что выгнать человека на улицу ни с чем, тем более, что этот человек – столь хрупкое и нежное создание, Зев не мог.

– Если вам действительно нужны деньги, – произнес он как можно вежливее, стараясь не обидеть девушку, – вы должны открыть мне всю правду. Не запирайтесь: откуда у вас этот алмаз?

Мисси по-прежнему всхлипывала, закрывая лицо руками, не находя в себе силы что-либо ответить Абрамски.

– Прошу вас, – настаивал Зев. – Я знаю здесь всех. Спросите кого угодно – вам скажут, что на Зева Абрамски можно положиться. Я никому не открою вашу тайну. Даю вам честное благородное слово.

Мисси с трудом подняла голову и посмотрела на ростовщика. Неужели он поверит ей?

– Бабушка привезла этот камень с собой из России, – проговорила она наконец.

– Из России! – теперь Зеву стало все ясно. Многие эмигранты стремились вложить последние деньги в алмазы. Они занимали мало места, их легко было спрятать от таможенников и грабителей, а потом, по прибытии в другую страну, можно было всегда продать. Драгоценным камням была не страшна инфляция. Так, значит, эта девушка из России, как и он сам… Кто же она, русская, еврейка?

– Как вас зовут? – спросил Зев на идише, но Мисси лишь покачала головой. Она не понимала этого языка.

– Как ваше имя? – повторил он вопрос по-русски. – Откуда вы?

– Мы из Петербурга, – ответила девушка. – Меня зовут Мисси О'Брайен.

– О'Брайен? – переспросил Зев. – Ваш муж – иностранец?

– Нет, О'Брайен – фамилия моего отца. У меня нет мужа… – Мисси поняла, что проговорилась: она в ужасе прикрыла рот ладонью, но было уже поздно. Теперь этот дотошный ростовщик без труда уличит ее во лжи.

Но Абрамски сконфуженно посмотрел на нее и проговорил:

– Извините за бестактность, мне не следовало задавать этот вопрос.

Он взял в руки алмаз и внимательно посмотрел на него. Он знал, что девушка ждет ответа, но не спешил что-либо говорить.

Мисси прекрасно понимала, что он хочет узнать от нее подробности о камне. Конечно, он имел полное право интересоваться историей алмаза, но разве могла она поставить под удар маленькую Азали? Надо было что-то придумать.

– Мою бабушку звали Софья Данилова, – проговорила она. – Мы бежали от красного террора, как многие.

Зев молча протянул ей алмаз, и Мисси поняла, что ростовщику не нужен этот камень, что он не даст ей денег. Софья оказалась права: драгоценности никому не нужны.

– Спасибо, мистер Абрамски, – проговорила Мисси, убирая алмаз в карман. – Я все поняла.

Зев смотрел, как она медленно шла к выходу. Плечи девушки были опущены; казалось, она несет непомерную тяжесть. Его сердце исполнилось жалостью и сочувствием. Как напоминала эта незнакомка его самого, несчастного беженца, приехавшего в Нью-Йорк из России… Ему ведь тоже было некуда податься, некого попросить о помощи.

– Подождите минутку! – крикнул Зев, стуча кулаком по прилавку.

Мисси в нерешительности обернулась.

– Могу одолжить вам пятьдесят долларов, – сказал Зев. – Конечно, алмаз стоит намного дороже, но поверьте, мне не хочется греть руки на вашем горе. Я не назначаю вам никаких сроков. Будут деньги – вернете. А камень… Камень пусть полежит у меня. Он не пропадет, поверьте мне.

Мисси облегченно вздохнула. Неужели есть еще на свете добрые люди? Но она знала, что должна рассказать этому молодому ростовщику всю правду о своем нынешнем положении.

– Я работаю в салуне О'Хары, – быстро проговорила она. – Зарабатываю двенадцать долларов в неделю. Часть денег уходит на квартирную плату и на еду. Сейчас много говорят о сухом законе. Кто знает, что будет тогда с салуном? Может быть, я окажусь на улице… Простите, наверное, вам это неинтересно слушать, но я должна предупредить, что не знаю, когда заработаю столько денег. Вы очень добры, мистер Абрамски, но поймите пожалуйста: возможно, что я вообще не смогу вернуть вам долг.

– Кто знает, – проговорил Абрамски, открывая деревянную шкатулку и быстро отсчитывая деньги. – Может, в один прекрасный день вам улыбнется удача. Вот пятьдесят долларов. Давайте назовем нашу сделку ссудой доверия. – Он просунул пачку зеленых купюр под решетку.

Мисси с трудом верила своим глазам. Неужели она все-таки раздобыла деньги? Неужели она сможет похоронить княгиню Софью как подобает?

Словно прочитав ее мысли, Зев сказал:

– Что же вы стоите? Идите, займитесь похоронами. – Он глубоко вздохнул и добавил: – Шалом алейхем.

– Как вы сказали, – переспросила Мисси. – Шалом?

– На языке моего народа это значит «мир вам», – пояснил Зев.

Мисси посмотрела на Зева, и их взгляды встретились.

– Шалом алейхем, – произнесла она, улыбнувшись, завернула деньги в конец шали и поспешила к выходу.

Звякнул колокольчик на двери, и Мисси оказалась на улице. Зев внимательно смотрел на лежавший перед ним алмаз и пытался понять, что же это за девушка. За все эти годы, что прошли со дня смерти родителей, он ни разу не давал волю эмоциям, как бы тяжело и страшно ему ни приходилось. И вот сейчас, после разговора с этой необычной посетительницей, он почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. Зев понял, что он никогда не сможет забыть эту незнакомку, приехавшую в Нью-Йорк из далекой России.

Когда Мисси представила себе, какие похороны могли быть у княгини Софьи на родине, сердце ее сжалось от боли. Князья и графы несли бы на плечах тяжелый бронзовый гроб к фамильной усыпальнице. Огромный собор был бы пропитан запахом дорогого восточного ладана и свежих цветов. Лучший церковный хор русской столицы провожал бы в последний путь княгиню. Наверное, сам митрополит, Первенствующий член Святейшего Синода, возглавил бы чин отпевания. Как много людей – родных, близких, знакомых – собралось бы в этот день в храме… А потом, когда тело покойной было бы предано земле в склепе князей Ивановых, состоялась бы богатая поминальная трапеза в особняке на набережной Мойки…

Но все вышло не так. Простой сосновый гроб несли вчетвером: сама Мисси, малютка Азали, да еще двое угрюмых мужчин из похоронного бюро. На каждом повороте лестницы гроб задевал за стены, и люди из похоронного бюро громко ругались, не стыдясь их присутствия.

Азали крепко сжимала руку Мисси. На ней было розовое хлопчатобумажное платье, белокурые волосы были схвачены па затылке черной ленточкой. Девочка была бледна, но в глазах ее не было ни слезинки. Мисси в глубине души радовалась, что у них не хватило денег на покупку траурных платьев. Княгине Софье наверняка не понравился бы вид внучки в черном…

Наконец гроб с телом покойной спустили с четвертого этажа и погрузили на обшарпанный катафалк. Как только похоронная процессия тронулась, все звуки на Ривингтон-стрит смолкли: торговцы перестали кричать, женщины – торговаться, даже дети прекратили на какое-то время свои игры. Катафалк медленно ехал впереди, за ним шли Мисси и Азали. Девочка держала в руках скромный букетик свежих цветов, купленный в ближайшем цветочном магазинчике. Верный Виктор, напрягши все силы, порвал поводок и, спустившись вниз по пожарной лестнице, присоединился к траурной процессии. Он уверенно вышагивал возле катафалка, и Мисси снова вспомнила ту страшную ночь под Варышней, когда пес бежал возле саней.

Мисси крепче сжала руку Азали. Она высоко подняла голову, изо всех сил стараясь не расплакаться на виду у всей улицы. Теперь, когда княгини Софьи не стало, ей было страшно и одиноко. Ушла из жизни ее единственная опора.

Вдруг она услышала позади чьи-то шаги. Этот человек явно шел вслед за процессией. Но кто это? Кто в округе был знаком с княгиней Софьей? Мисси обернулась и увидела О'Хару. Он чувствовал себя крайне неловко в рубахе с накрахмаленным воротничком и в старом полосатом галстуке, которым обычно подвязывал штаны.

– Еще раз прошу принять мои самые искренние соболезнования, – прошептал он на ухо Мисси, прижимая к груди котелок. – Я подумал, что быть рядом с вами в такой час – мой долг…

Вдоль Ривингтон-стрит пронесся удивленный шепот: к процессии присоединился еще один человек – это был Зев Абрамски; для того, чтобы присутствовать на похоронах Софьи, он решился нарушить субботу. Мисси не знала, чего ей хотелось больше: плакать или смеяться – уж больно забавное зрелище представляла из себя эта траурная процессия: ирландский содержатель салуна, еврейский ростовщик, английская девушка, маленькая русская княжна и верный охотничий пес – вот кто пришел проводить в последний путь представительницу одного из славнейших княжеских родов России.

Церковь Спасителя была освещена сотнями свечей. Отец Фини отслужил мессу. Когда гроб с телом Софьи опускали в свежевырытую могилу, на какой-то момент Мисси показалось, что все это лишь игра. Стоит лишь закрыть глаза – и все будет, как раньше. Не будет слез расставания, рыданий, вздохов. Но, когда на крышку гроба упали первые горсти земли, она поняла, что, к сожалению, все это происходит на самом деле. Она почувствовала, как за какие-то минуты резко повзрослела. Еще недавно она была девочкой-подростком. Теперь она стала взрослой женщиной.

Азали дернула ее за рукав:

– Я хочу домой… – прошептала она по-русски. – Туда, где папа и мама… Я хочу видеть Алешу… Мне надоела эта игра, Мисси! – по щекам девочки текли крупные слезы. – Сделай что-нибудь, прошу тебя! Я очень хочу домой. Пусть все будет, как раньше. Хочу в Барышню. Хочу, чтобы моя бабушка Софья вернулась к нам…

Мисси обернулась: Зев Абрамски стоял в каких-нибудь двух шагах от них. Он знал русский язык, а значит, не мог не понять слов Азали. Выходит, он знает, что Мисси солгала ему, назвав покойницу Софьей Даниловой.

Со спокойным видом Зев наклонился к Мисси и прошептал ей на ухо:

– Примите мои соболезнования. Прошу вас, не отчаивайтесь. Ваша бабушка предстоит у престола Всевышнего и молится за вас. – С этими словами он слегка поклонился и ушел.

О'Хара удивленно посмотрел ему вслед, потом достал из кармана часы на золотой цепочке и задумчиво произнес:

– Пожалуй, пора и мне идти. Надо возвращаться в салун. – Он подошел к Мисси и поспешным движением всучил ей несколько банкнот. – Знаешь, Мисси, на своем веку мне пришлось хоронить многих близких людей. Так вот, может быть, мои слова покажутся тебе немного странными, но почему-то после похорон резко обостряется чувство голода. Так что пойди в ближайшее кафе, закажи себе и малютке хороший обед. Вам просто необходимо сейчас подкрепиться.

О'Харе, наверное, хотелось как можно скорее избавиться от этого непривычного наряда – накрахмаленной сорочки и галстука. Солнце палило немилосердно, и ирландец вытирал платком пот со лба.

– Надеюсь, Мисси, ты не забыла о нашем вчерашнем разговоре? – проговорил он. – Я не хочу тебя торопить – я терпеливый человек. Но знай: Шемас О'Хара не бросает слов на ветер.

Надев котелок на голову, О'Хара развернулся и пошел к выходу с кладбища.

Когда могильщики принялись засыпать могилу, Мисси взяла за руку Азали и тоже направилась к выходу. Ей не хотелось думать ни о предложении Шемаса О'Хары, ни о Зеве Абрамски. Как и крошка Азали, Мисси хотела невозможного: ей хотелось скрыться от страшных воспоминаний, преследовавших ее каждую ночь, и от той унылой, невыносимой действительности, которую готовил день грядущий. Мисси хотелось домой, к отцу.

ГЛАВА 13

Стамбул

Хотя Михаилу Казану перевалило уже за восемьдесят, никто не решался назвать его стариком—даже за глаза. Возраст почти не отразился на его внешнем облике – впрочем, в этом не было ничего удивительного: ведь Тарик тоже до самой смерти сохранял молодцеватый вид. Волосы Михаила были белы, как снег, но так же густы, как в молодости. На смуглом лице не было ни единой морщинки, густые усы и брови сохранили жгуче-черный цвет, хромота с годами не прошла, и он никогда не расставался с тросточкой из черного дерева. Но характер, унаследованный от отца, был так же горяч, как шестьдесят лет назад. В общем, можно было сказать, что годы почти не повлияли на Михаила Казана.

Ахмет Казан сидел в мягком кресле и спокойно смотрел, как отец в ярости носился по кабинету, окна которого выходили прямо на Мраморное море, и, размахивая тростью, поносил на чем свет стоит женщин, которые способны принести лишь неприятности роду Казанов. Больше всего доставалось «юным безмозглым красоткам». Ахмет прекрасно понимал, на кого намекает отец.

– За что? – патетически вопрошал Михаил, бросая гневные взгляды на сына. – За что, спрашиваю тебя, нам такое наказание?! – Он изо всех сил ударил тростью по паркету, и она сломалась пополам. Наверное, сам Михаил не ожидал такого результата: какое-то время он стоял молча, потом швырнул на пол обломок трости, доковылял до стола, снял трубку внутреннего телефона и крикнул секретарше: – Асиль! Принеси мне новую трость!

– Ахмет, сынок, – продолжал он, переведя дыхание. – Ну, может быть, хотя бы ты объяснишь, зачем этим идиоткам понадобилось влезать в такую авантюру? Если Анне были нужны деньги, почему же она не попросила у нас? Она ведь нам как родная! И потом, зачем ей могли понадобиться эти деньги?! Неужели Тарик-паша обделил ее наследством?! Не могла же она потратить все эти деньги! Я ни за что не поверю, что миллион долларов – это мало. Даже для наследницы князей Ивановых. И о чем думала твоя Лейла? Зачем она вызвалась помочь ей?

Ахмет глубоко вздохнул. Он привык, что отец часто выходит из себя, но на этот раз для гнева Михаила имелось достаточно причин.

– По-моему, папа, – проговорил он, – риторическими вопросами делу не поможешь… Побереги свое здоровье – у тебя и так повышенное давление. Почему бы не задать эти вопросы самим девочкам? – Он пожал плечами и добавил. – Ты спросишь – они ответят. Тогда мы будем знать, как вести себя дальше.

– Как себя вести?! Ты только полюбуйся на это! – Михаил швырнул сыну свежую турецкую газету. – А теперь на это, на это… – Он стал швырять иностранные издания: «Таймс», «Интернэшнл Геральд Трибюн», «Уолл-стрит Джорнал», «Монд», «Фигаро»… – Во всем мире только и разговоров, что о проделках твоей дочери. Японцы, немцы, итальянцы… Все как с цепи сорвались: изумруд Ивановых, изумруд Ивановых… – Михаил перевел дыхание. – Но самое страшное другое: в поиски камня включились русские и американцы. Ты понимаешь, что это значит?! Или ты думаешь, что в ЦРУ и КГБ совсем не осталось профессиональных разведчиков? Да они за пару недель вычислят эту дуреху Анну!.

– По-моему, отец, ты преувеличиваешь опасность, – попытался возразить Ахмет. – В швейцарских банках умеют хранить тайны…

– Уметь-то умеют! – воскликнул Михаил, размахивая новой тростью. – Но даже в швейцарских банках работают живые люди. Их можно запугать, а можно подкупить. Бьюсь об заклад: один предатель среди банковских служащих обязательно найдется. Ты ничего не понимаешь, Ахмет! Всем нам грозит смертельная опасность. И мне просто необходимо… необходимо выяснить, что подвигло этих безмозглых девчонок на такое дело!

Михаил снова вернулся к столу, снял трубку внутреннего телефона и попросил Асиль соединить его с Парижем. Пока из трубки доносился ласковый голосок Лейлы, записанный на автоответчик, он нервно размахивал палкой. Наконец раздался короткий гудок, и Михаил, не пытаясь даже сдерживать гнев, начал наговаривать свое послание:

– Лейла! – проревел он. – Это говорит Казан-паша. Где тебя носит?! Ты что, решила прятаться от родственников?! Еще бы – такую кашу заварила! Бестолочи паршивые– ты и эта идиотка Анна! Где ты гуляешь? И куда запропастилась Анна? Слушай меня внимательно: я приказываю– слышишь? – приказываю тебе купить билет на ближайший авиарейс до Стамбула. То есть, нет – купишь два билета. Вы нужны мне обе! Передашь Анне, что Казан-паша хочет говорить с ней.

Михаил с торжествующим видом повесил трубку и повернулся к сыну.

– Только так с ними и можно разговаривать! Полезно иногда нагонять на непослушных девчонок страх. Когда человек испытывает чувство страха, он становится бдительнее. А я нисколько не сомневаюсь, что Лейле и Анне нужно быть сейчас как можно осторожнее. Они и сами не понимают, в какую историю влипли.

Ахмет понял, что отец прав. История с продажей изумруда взбудоражила весь мир. Кто знал, что именно стояло за стремлением сверхдержав заполучить камень? Как бы то ни было, кому-то до сих пор было необходимо отыскать наследников князей Ивановых. Интуиция подсказывала Ахмету, что дело здесь не только в миллиардах долларов, на протяжении семидесяти лет не востребованных из швейцарских банков. Надо было что-то предпринимать…

Вернувшись в свой кабинет, Ахмет набрал парижский номер и наговорил на автоответчик свое послание:

– Лейла, дочка, – сказал он, – ты должна послушаться Казан-пашу. Приезжай в Стамбул как можно скорее, возьми с собой Анну. Будьте предельно осторожны– вам грозит опасность. Приезжай домой – мы поможем.

Потом он позвонил еще одному человеку. Это бы грек, живший в небольшом домике неподалеку от Пирейской гавани. Когда-то он входил в совет директоров известной греческой судоходной компании. Компания со временем разорилась, но связи в высших кругах общества остались. Грек поступил на службу к Ахмету Казану – разумеется, на секретную службу. Вот уже несколько десятков лет человек из Пирея исправно доносил Казанам обо всех планах их греческих конкурентов. Ахмет щедро оплачивал труды своего тайного агента, впрочем, он старался соблюдать меру и в оплате – чтобы греку не расхотелось работать дальше. Ахмету иногда казалось, что его пирейский агент занимается шпионажем не столько из нужды, сколько по искреннему расположению к этой «работе» – интриги, подслушивание, подглядывание были его стихией. Он обладал удивительным чутьем на себе подобных – наверное, именно благодаря этому за столько лет греки так и не выяснили, кто же поставляет секретную информацию на другой берег Эгейского моря. Человек из Пирея мог безошибочно вычислить агентов противной стороны – именно для этого и понадобился он сейчас Ахмету. Он собирался поручить ему одно очень важное дело…

Когда «Боинг-727» авиакомпании «Эр-Франс» оторвался от взлетной полосы аэропорта Орли, у Лейлы вырвался вздох облегчения. Лейла кинула взгляд на исчезавшие под крылом кварталы парижских пригородов и откинулась на спинку кресла. Лайнер поднялся над облаками и взял курс на Стамбул. Лейла расстегнула ремень безопасности, боясь поверить в то, что через несколько часов она будет в родительском доме.

Она посмотрела направо – на пустое кресло, в котором должна была сидеть сейчас Анна. Она выполнила приказ деда и купила два билета до Стамбула, но встретиться с Анной так и не удалось. Лейла битых полтора часа бродила по двору Лувра, но Анна не явилась на встречу. Отчаявшись дождаться подругу, Лейла бросилась в свою квартиру на острове Сен-Луи – вдруг Анна оставила какое-нибудь сообщение на автоответчике? Увы, никто не звонил ей в это утро… Лейла ждала до последней минуты, пока не поняла, что, если немедленно не поймает такси, лайнер улетит в Стамбул без нее. Что же случилось с Анной?

Зачем, зачем решились они продать изумруд? – спрашивала себя Лейла. Почему Анна не обратилась за помощью к Казан-паше? Впрочем, Лейла сама знала ответ на этот вопрос: Михаил спросил бы, куда подевала Анна свое наследство, полученное от Тарика, а той явно не хотелось рассказывать об этом. Да, именно гордость Анны была причиной посыпавшихся на них невзгод. Конечно, могла ли наследница русских князей просить у кого-то деньги? Анна не любила говорить о своих предках, но Лейла прекрасно видела, как много значит для нее честь рода Ивановых.

Лейла вспомнила тот далекий день в Стамбуле… Анне было тогда четырнадцать лет, Лейле – десять. Девочки сидели на террасе дворца Казанов и смотрели на огромный, багрово-красный диск солнца, медленно опускавшийся за горизонт… Вскоре над Стамбулом сгустились сумерки, взошла полная луна, воздух наполнился ароматом ночных цветов. Кроме Лейлы и Анны на террасе находились двое взрослых – Мисси и Тарик. Они были погружены в какие-то думы…

Лейла сидела на обитой синим шелком оттоманке у ног Тарика, Анна стояла, опершись на балюстраду, и смотрела на темную воду Босфора.

– Мисси, – произнесла она, оборачиваясь к пожилой женщине. – Пожалуйста, расскажи мне что-нибудь о жизни в Барышне, о моем дедушке.

Тарик внимательно посмотрел на Мисси, потом на Анну и сказал:

– Знаешь, Анна, о некоторых вещах лучше не вспоминать. Слишком уж это тяжело.

– Отчего же? – возразила Мисси. – Анна имеет полное право знать историю своей семьи. Да, в этой истории было немало трагических страниц, но тут уж ничего не поделаешь.

Мисси замолчала, собираясь с мыслями. Пауза казалась невыносимо долгой. Наконец она начала рассказывать:

– Когда я впервые увидела князя Михаила, я была еще совсем девочкой. Носила длинную косу, белое льняное платье, белые гольфики и кожаные ботинки на застежках. Я была совсем одна в этой незнакомой стране – ведь мой отец умер. Мне некуда было податься, и я решила воспользоваться приглашением князя Михаила. Когда я ехала в собственном вагоне Ивановых из Симферополя в Петербург, мне казалось, что я нахожусь во дворце на колесах – дорожная тряска совершенно не ощущалась. Я восхищалась роскошью вагона, не подозревая, какой восторг предстоит мне испытать при виде особняка – нет, правильнее будет сказать дворца Ивановых на набережной Мойки…

На вокзале меня встретил шофер в синей ливрее. Он усадил меня в автомобиль «Курмон» – в то время далеко не каждый русский князь мог позволить себе приобрести автомобиль – и повез на Мойку. Мы поднялись по широкой мраморной лестнице к массивным дубовым дверям.

Навстречу нам вышел высоченный швейцар в черкеске с газырями и услужливо распахнул двери. Я была поражена красотой интерьера: стройные коринфские колонны устремлялись ввысь, окна были задрапированы золотыми шелковыми портьерами. Пол выложен в шахматном порядке плитами черного и белого мрамора, пурпурная ковровая дорожка вела от самых дверей к широкой мраморной лестнице, на ступенях которой стоял высокий блондин с собакой на поводке…

– Виктор… – прошептала Анна. – Мама так часто рассказывала мне об этой собаке.

Мисси кивнула головой:

– Когда твоя мать была совсем маленькой, Виктор был ее лучшим… лучшим и единственным другом.

– А что было потом? – с нетерпением спросила Анна.

– Хотя одет этот человек был в поношенный твидовый пиджак, в нем сразу чувствовался аристократ. Такие люди с первого взгляда вызывают уважение. Он был атлетического сложения, прямые белокурые волосы спускались почти до самых плеч – в то время были в моде короткие стрижки, но князь Михаил мог позволить себе не раболепствовать перед модой. У твоего деда было удивительное лицо: проницательные серые глаза, широкие скулы, выдававшие, что в его жилах течет и азиатская кровь. Скажу тебе честно: это был самый красивый мужчина, которого мне доводилось встречать в жизни. – Мисси немного помолчала и прошептала. – Наши взгляды встретились, и я забыла, где нахожусь… Сердце мое забилось часто-часто, я испугалась, что упаду в обморок…

Анна и Лейла вздрогнули от неожиданности: они давно уже догадывались, что Мисси была влюблена в князя Михаила, но впервые она сама заговорила на эту тему. Конечно, в ее рассказе не прозвучали заветные слова «первая любовь», но разве смятение, охватившее юную англичанку при виде князя Михаила, не говорило именно об этом?

Ночь над Босфором становилась все чернее. Все выше поднималась луна… Анна подошла поближе к Мисси, села на ковер у ее ног, склонила свою белокурую голову ей на колени и попросила продолжить рассказ.

– Твой дед был одним из богатейших людей России, – продолжила Мисси. – Я уже рассказывала о вилле под Ялтой и особняке в Петербурге. Еще у него был прекрасный дворец в Царском Селе – совсем неподалеку от царского дворца – и старинный дом в Варышне. Это было родовое поместье князей Ивановых. Барский дом был полной противоположностью особняку на Мойке, в его архитектуре отсутствовал единый стиль. Судя по всему, несколько поколений владельцев Барышни вносили свой вклад в расширение старого дома. Основное здание обросло асимметричными пристройками, террасками, мезонинами; по бокам выросли флигеля и хозяйственные постройки. Один из предков князя Михаила изощрился и пристроил к дому просторный зал, увенчанный большим зеленым куполом – не иначе как прогулки по Дрездену навеяли ту архитектурную идею.

Разные части дома были покрашены в разные цвета, но, как ни странно, в этом сочетании ярких красок не было никакой аляповатости. Что касается интерьера, то в доме практически не было коридоров – почти все комнаты были проходные. Я любила бродить по этим анфиладам… Полы были сделаны из гладко оструганных и покрытых лаком вязовых досок. Дети – Алеша и твоя мать – любили, разогнавшись, скользить по ним. Летом высокие французские окна были всегда раскрыты нараспашку, и даже в самые жаркие дни в доме было свежо и прохладно. А зимой, когда северные ветры приносили в Варышню дыхание Ледовитого океана, в каждой комнате весело потрескивали изразцовые печи, и никакой холод не был страшен обитателям этого уютного дома.

В барском доме всегда было много гостей: тут были и родственники, и друзья, и знакомые… Многие родственники– дальние и близкие – поселились в Варышне навсегда. Действительно, здесь было так хорошо, так уютно. Они собирались по вечерам в гостиных—дамы в розовой, кавалеры в голубой – и подолгу сплетничали обо всем на свете. Я всегда удивлялась, откуда эти люди берут свежие новости – ведь они не бывали в городе по многу лет…

А какие там были слуги… Мне всегда казалось, что их было несколько десятков. Еще бы – для того, чтобы поддерживать порядок в таком большом доме (думаю, там было не менее ста комнат), нужно много народу. Всем заправлял Василий – мажордорм и камердинер. Он служил еще у деда князя Михаила. К тому времени, когда я поселилась в Варышне, Василий был уже совсем дряхлым стариком, но князь Михаил ни под каким видом не соглашался уволить его или отправить на покой. «Вся его сознательная жизнь связана с этим имением, – говорил князь. – Если я уволю его, старик не выдержит удара. Он умрет».

Мисси грустно вздохнула, погладила Анну по голове.

– На втором месте по авторитету шла няня. Она была ненамного моложе Василия. Няня считалась крупнейшей специалисткой по воспитанию детей, и никому – даже самой княгине Аннушке – не позволяла она спорить с ней или давать какие-либо советы. Она всегда ходила в белом платочке и белом фартуке, тогда как фартуки остальных служанок были синие. Няня старалась все делать сама. Помню, однажды у старушки так болели руки, что она не смогла мыть в ванночке детей. Пришлось уступить эту работу одной из молодых горничных. Няня стояла в уголке и с трудом сдерживала слезы. Каждый вечер перед сном Алеша и Ксюша усаживались ей на колени, и няня рассказывала им удивительные сказки… Дети любили няню больше всех на свете – конечно, после отца.

Лейла нахмурилась. Почему же Мисси не сказала «после отца и матери»? Что это: случайность или закономерность– ведь и Анна никогда не говорила о своей матери…

– Ну вот, – продолжила Мисси. – После Василия и няни наибольшим уважением пользовались гувернер-немец, горничная Аннушки и лакей князя Михаила. Последние двое были французами и относились к другим слугам немного свысока. Одна из двоюродных бабушек, доживавших свой век в Барышне, сказала как-то, что по их манерам можно решить, что именно они – полноправные хозяева усадьбы. – Мисси рассмеялась. – Впрочем, не стоит их осуждать: это были преданные слуги. Они покинули имение одними из последних. Остальные сбежали раньше – как крысы с тонущего корабля.

Впрочем, не будем о грустном. Давайте лучше я расскажу о том, как проходили в Барышне обеды. На кухне хлопотало человек десять поваров, не менее двенадцати слуг разносили блюда. Помню, была там одна девушка. Так вот, в ее обязанности входило зажигать по вечерам лампы, а днем – чистить фитили. Больше она ничего не делала. Еще один слуга занимался исключительно печами– это был мастер своего дела! Ни разу у нас не возникало проблем с отоплением.

Конечно, нельзя не рассказать о варышнинских садовниках. Их было тоже человек десять-двенадцать. Они поддерживали огромный парк в образцовом порядке. А какие там были конюшни! Ведь Миша так любил лошадей… У него их было двадцать, а то и тридцать. А еще княжеская псарня… Какие борзые!

Твоя бабушка, княгиня Аннушка, не любила оставаться в одиночестве – многочисленные гости нисколько не утомляли ее. Часто в доме устраивались грандиозные банкеты, балы, маскарады. Иногда мы надевали какие-нибудь сказочные костюмы или русские национальные платья. Что касается княгини Аннушки, то она была в любых нарядах прекрасна. Это была настоящая красавица. Можно сказать, само совершенство. Роскошные золотистые волосы, фиалковые глаза, даже кожа ее имела золотистый оттенок. Это была совсем молодая женщина– когда мы познакомились, ей едва исполнилось двадцать семь. Она всегда казалась очень веселой, радостной. Если Аннушка начинала смеяться, никто из присутствующих не мог удержаться от смеха. Правда, порой начинало казаться, что она просто теряет контроль над собой: княгиня безудержно хохотала, но в глазах ее стояла какая-то непонятная боль. Аннушка была совершенно непредсказуема – вот она развлекает гостей, танцует, поет, а вот – внезапно убегает в дальнюю комнату, запирается на ключ и никого к себе не впускает… никого, даже князя Мишу… Впрочем, исключение делалось для служанки, носившей княгине подносы. Правда, в эти часы депрессий Аннушка практически ничего не ела. Сначала такое поведение княгини меня удивляло, но все остальные домочадцы относились к этому как к чему-то само собой разумеющемуся.

Князь Михаил был очень хорошим человеком, – сказала Мисси, посмотрев на Анну. – Он считал себя ответственным не только за поместье, но и за всех, кто там трудился, включая их семьи. Это был рачительный и заботливый хозяин, крестьяне относились к нему, как к родному отцу. Каждый месяц он устраивал для мужиков приемы в барском доме – людей угощали пивом и вкусной едой, и каждый из собравшихся мог высказать помещику свои просьбы или пожелания. Часто князю приходилось выступать в роли третейского судьи в спорах. Честно говоря, княгине эти приемы не очень-то нравились: она говорила, что после них целую неделю воняет крестьянскими онучами… Деревенские избы всегда содержались в образцовом порядке, никто из мужиков никогда не оказывался без работы. Задолго до реформ, начатых Столыпиным, князь Михаил выделил каждому из окрестных крестьян по небольшой усадьбе, где они выращивали овощи. На протяжении многих лет никто в Варышне и слыхом не слыхивал о голоде…

На свои средства князь Михаил построил сельскую школу. Он платил жалование учителям. Наиболее способных детишек князь посылал учиться в Москву и Питер. Да, конечно, – Мисси хлопнула себя рукой по лбу, – чуть не забыла о больнице! Ведь и она была построена на деньги князя…

Михаил Иванов был депутатом Государственной Думы– он всегда выступал за права крестьянства, пытался давать советы императору Николаю II.

Мисси глубоко вздохнула и пожала плечами.

– Может быть, конечно, я ошибаюсь, но, по-моему, царю было не до реформ. Он – а особенно государыня Александра Федоровна – были целиком поглощены здоровьем цесаревича… Увы, в доверие к царской чете втерся сибирский «старец» Григорий Распутин… Именно распутинщина и погубила династию Романовых, а вместе с ней – всю Россию.

Аннушка и Михаил души не чаяли в своих детях – Алексее и Ксении. Уже к шести годам князь научил Алешу ездить верхом, плавать и даже обращаться с оружием. Алексей очень любил отца. Детям разрешали входить в кабинет Михаила в любое время—даже если у князя был какой-нибудь очень важный посетитель. Если отец был занят, он гладил детишек по головке и отправлял обратно, дав по конфете. Конфеты хранились в удивительной серебряной шкатулке работы Фаберже. Ее крышка была увенчана изящной эмалевой пальмой. Стоило князю нажать спрятанную в одной из стенок шкатулки кнопочку – и по пальме начинали ползать крошечные обезьянки. Эта игрушка доставляла детям огромное удовольствие…

Алеша очень походил на отца: такие же серые глаза, такие же светло-русые волосы, широкие скулы. А Ксюша пошла в мать, правда, волосы у нее были немного посветлее. Ее глаза всегда приводили на память крылья дивных тропических бабочек. Унаследовала девочка и характер Аннушки.

Аннушка Иванова была страшной непоседой. Она все время носилась из Парижа в Петербург, из Варышни в Довиль, из Монте-Карло в Ялту… Казалось, она боится подолгу оставаться на одном месте… Каждое новое место быстро надоедало молодой княгине, она выдерживала там всего несколько дней. Дети привыкли к отсутствию матери, тем более что каждый раз по возвращении она обязательно устраивала маленький семейный праздник.

Аннушка шила платья у лучших парижских кутюрье. Зимой она носила шубы из соболя и чернобурой лисицы. Лондонские и римские сапожники шили для нее обувь. В каждом из домов Ивановых княгиня держала сейф с драгоценностями. Когда Аннушка открывала обитую серой замшей дверцу сейфа, могло показаться, что ты попал в пещеру Алладина – чего там только не было: рубины, изумруды, бриллианты…

Из всех цветов Аннушка больше всего любила фиалки, и лучшие французские парфюмеры специально для нее разработали новый сорт духов. Конечно же, они назывались «Аннушка», и во всем мире лишь она пользовалась ими. Княгиня всегда прикалывала к груди букетик фиалок – в любое время года от нее пахло весной…

Мисси замолчала.

– Пожалуйста, Мисси, продолжай, – взмолилась Анна. – Расскажи еще что-нибудь о моих родных.

Мисси улыбнулась и продолжала:

– Как хорошо было в Барышне зимой, когда вся округа занесена снегом! Гости добирались поездом до маленькой станции Ивановской, а там их уже ждал верный кучер Митрофаныч с тройкой коней. Звон бубенчиков слышался еще издалека, и все присутствовавшие в доме выбегали на крыльцо встречать гостей…

А как любили мы все княгиню Софью – твою прабабушку! Именно она рассказала мне историю о том, как поженились Михаил с Аннушкой. Они познакомились в 1908 году. Князь Миша незадолго перед этим с отличием закончил археологический факультет Оксфордского университета. Он объездил всю Европу и Америку и покорил сердца многих прекрасных дам от Лондона до Белграда, от Сан-Франциско до Бостона… Михаилу было в то время двадцать четыре года, он был прекрасно сложен, очень любил спорт. Любимой его игрой было поло.

Что касается княжны Анны Николаевны Орловой (это была девичья фамилия твоей бабушки), то она принадлежала к обедневшей ветви знатного рода. Как я уже говорила, это была писаная красавица. Многие молодые люди в Петербурге и Москве считали за величайшую честь пригласить ее на вальс. Князь Миша влюбился в нее с первого взгляда.

– Да, дорогая моя девочка, – проговорила Мисси, переведя дыхание, – стоило лишь раз увидеть Аннушку, чтобы на всю жизнь сделаться ее поклонником. Софья рассказывала, что она могла свободно и непринужденно подключаться к разговору на любую тему – от политики до моды… Она неплохо разбиралась в литературе и живописи. А как она танцевала! Поэты слагали стихи в ее честь, называя русской Терпсихорой… Никого не смущали некоторые странности в ее поведении: Аннушке ничего не стоило без всякого предупреждения не явиться на устроенный в ее честь банкет, она могла нагрубить почтенным людям, выкинуть какой-нибудь фортель…

Поклонники осыпали Аннушку букетами, стихами, драгоценностями, которые ее мать всегда отсылала обратно дарителям… Репутация дочери была для нее превыше всего.

Миша совсем потерял голову. Некоторое время Аннушка обращалась с ним, как рыбак с пойманной на крючок рыбой. Она принимала его приглашения, но в последний момент сказывалась больной, капризничала, делала вид, что молодой КНЯЗЬ ей совершенно безразличен. Михаил сгорал от ревности – ему мерещились соперники. Наконец князь решился: он сделал Аннушке предложение. Юная красавица попросила неделю на раздумье и уехала с друзьями в деревню. Пылкий князь места себе не находил. Но вот неделя, казавшаяся Михаилу мучительно долгой, прошла; Анна вернулась в Петербург и… дала согласие.

Венчание происходило в самом большом храме Санкт-Петербурга – Исаакиевском соборе. Сам митрополит возлагал на головы новобрачных венцы, присутствовала сама августейшая чета… На Аннушке было платье с длинным шлейфом из золотой парчи, голову ее украшала диадема с чудесным изумрудом – тем самым, который подарил одному из предков князя Михаила индийский махараджа. После венчания многочисленные гости проследовали в особняк на набережной Невы, где был устроен грандиозный пир.

Вскоре после свадьбы молодые отправились в трехмесячное свадебное путешествие по Америке. Аннушка настояла на том, чтобы на обратном пути они побывали в Европе. Молодая княгиня обошла самые модные магазины Парижа – ей хотелось всего: новых платьев, драгоценных украшений… Князь Миша так любил жену, что ни в чем не смел ей отказать. Когда наконец Аннушка устала от магазинов и ювелирных мастерских, чета Ивановых отправилась в Ниццу, где их уже ждала яхта князя. Путь в Россию лежал через Мальту, Крит, Константинополь…

Княгиня Софья рассказывала, что уже тогда Миша заподозрил что-то неладное: бывали дни, когда Аннушка наотрез отказывалась вставать с постели, ее лицо неожиданно приобретало мертвенную бледность, в глазах появлялась тревога… Иногда она без видимых причин начинала плакать. Слезы струились по бледным щекам княгини, и тщетно пытался Михаил утешить ее, развеселить, отвлечь новыми подарками. По возвращении в Петербург состояние княгини лишь ухудшилось: она заперлась в своей спальне и несколько дней подряд никого к себе не впускала. Взволнованный Михаил в ужасе побежал к княгине Софье, та связалась с матерью Аннушки, Еленой Орловой.

Елена считала, что дочь просто переутомилась от бесконечных банкетов, приемов и балов. Несколько дней отдыха – и все придет в норму, говорила она. Но чуткое сердце Софьи подсказывало, что Аннушка серьезно больна. Она вызвала из Швейцарии знаменитого психиатра… Увы, диагноз был неутешителен: маниакально-депрессивный психоз. Впрочем, доктор надеялся, что молодой организм княгини может справиться с болезнью. Он назначил специальный курс лечения, и чета Ивановых отправилась на три месяца в психиатрический санаторий в Альпах. Здоровый горный климат и заботы врачей сделали свое дело: Аннушке стало лучше. Возвратившись в Петербург, она вела прежний образ жизни.

Приехав из Швейцарии, князь Михаил стал проводить большую часть времени в Варышне: долгими зимними вечерами он допоздна засиживался у камина с книгой в руках; любил ходить на охоту, катался на лошадях. Однообразная жизнь в поместье утомляла Аннушку, и она устраивала бесконечные праздники. По ее приглашению в Варышню съезжались всякие проходимцы и богема, с которыми она свела знакомство, путешествуя по миру. Часто в доме разыгрывались спектакли для детей и взрослых. Постепенно интересы Аннушки и Михаила все больше и больше расходились. Что же касается здоровья княгини, то время от времени приступы повторялись.

Через три года после свадьбы родился Алексей. На какое-то время Аннушка резко изменилась: она нянчилась с младенцем, ни на минуту не отходила от его колыбели. Но через несколько месяцев все вернулось на круги своя – молодая княгиня, казалось, остыла к родному сыну, предпочитая проводить время в кругу модных литераторов и художников.

Еще через три года появилась на свет Ксения. На рождении второго ребенка настоял Миша – он надеялся, что это благотворно скажется на состоянии жены. Увы, его надеждам не суждено было сбыться. Поведение Аннушки становилось все более странным, сделавшись излюбленной темой для великосветских сплетен. Стали поговаривать, что Аннушка завела себе любовников, что она изменяет мужу при каждом удобном случае. Назывались имена. Впрочем, никто из сплетников не решался осуждать молодую княгиню – слишком она была красива! Что удивительного в том, что все мужчины Петербурга влюблялись в нее?

Сплетники говорили, что князь Михаил совершенно остыл к жене – это была явная напраслина. Миша по-прежнему заботился о ней, обращался с Аннушкой, как с хрупкой фарфоровой куклой. Он прекрасно понимал, что сама она сильно страдает. Бедная Аннушка просто не контролировала свои эмоции, а порой и действия. Поддавшись минутному желанию, она убегала из Барышни, но, как только наступала очередная депрессия, княгиня возвращалась к Мише, ибо знала, что это единственный человек на свете, которому ее судьба глубоко небезразлична.

– Ах, Мисси, – прошептала Анна. Лейла обернулась и увидела, что по ее щеке катится крупная слеза. – Как мне все это понятно…

Мисси нежно потрепала Анну по голове:

– Я должна рассказать тебе еще кое о чем. Ты уже взрослая девочка. Так вот, слушай. Я и твой дедушка любили друг друга.

Широко раскрытыми глазами Анна глядела на Мисси. Лейла вся напряглась, ожидая продолжение рассказа – все это так напоминало ей сказки тысячи и одной ночи: несметные сокровища, прекрасные княгини, любовные страсти… Что же будет дальше? Неужели князь Михаил задушит свою нелюбимую жену шелковым шнурком? Ведь именно так поступали султаны с надоевшими наложницами.

– Мисси… – Тарик попытался было перевести разговор на другую тему, но она лишь покачала головой:

– Анна должна знать всю правду. Она имеет на это право.

Анна взяла пожилую женщину за руку и попросила рассказывать дальше.

– Когда я впервые увидела Мишу, я была совсем еще девочкой. Я влюбилась с первого взгляда. Да, это был красавец мужчина, представитель одного из самых знатных родов России, а я… я была юным трепетным созданием, воспитанным на романтических историях. Но все равно, я сразу поняла, что это настоящая любовь. Мне показалось, что я… что я просто вернулась к себе домой– вернулась к человеку, которого знала уже много лет, который специально создан для меня. Разумеется, Миша ни о чем мне не говорил, но я поняла: он испытывал ко мне такие же чувства.

Наша встреча произошла вскоре после смерти моего отца, и Миша старался утешить меня. Аннушка была в отъезде, и он водил меня в театры, на званые обеды… Мы объездили в его роскошном автомобиле почти все пригородные дворцы Петербурга. Конечно же, он повез меня и в Варышню. Князь Михаил с гордостью показывал мне школу, больницы, новые фермы. Мы заходили в гости к крестьянам и подолгу сидели за самоваром, слушая их рассказы. Князь знал всех крестьян по именам, помнил, сколько у кого детей, поздравлял с именинами. Мне казалось, что крестьяне не просто уважают Мишу, нет, они по-настоящему любили этого замечательного человека.

Мише было чуждо какое-либо высокомерие: он разговаривал с крестьянами на равных. А как любили его крестьянские дети! Мальчишки соревновались за право вести под уздцы княжеского коня, девочки просто плясали от счастья.

Постепенно Миша стал самым близким для меня человеком. Понимаешь ли, Анна, это было, если можно так сказать, родство душ. Мы никогда не говорили с ним о любви… Так продолжалось несколько месяцев, но вот наступил день моего семнадцатилетия, и Миша сделал мне поистине царский подарок: чудную брошь с изображением герба Ивановых. Потом он поцеловал меня и сказал, что любит меня. Я не могу описать свое состояние в тот миг! Казалось, сам Миша испугался своих слов: он стал говорить, что не должен был признаваться мне в этих чувствах, что он женатый человек, что я слишком молода… «Но, – добавил он после небольшой паузы, – если ты уедешь, моя жизнь потеряет всякий смысл».

Во время войны с Германией Миша часто ездил на фронт. Он ведь был офицером Кавалергардского полка Его Императорского Величества. Аннушка тоже редко бывала дома – она меняла одну богемную компанию на другую. Когда Миша бывал в отъезде, я ежедневно писала ему. Иногда он присылал мне ответ – несколько скупых строк, подписанных: «С любовью, Миша».

Я часто оставалась сидеть с детьми князя в особняке на Мойке. Несколько раз Аннушка звала меня с собой на званые обеды, но я отказывалась – разве могла я предаваться веселью, когда Миша был на фронте и рисковал своей жизнью?

Однажды мы с Алексеем отправились на прогулку в Новую Деревню – цыганский пригород Петербурга. В этом месте жили почти все знаменитые цыганские семьи российской столицы. Кстати, много лет назад один из предков княгини Софьи женился на девушке из табора. Мне нравилось ходить к цыганам: красивые мужчины с черными, как смоль, усами играли на гитарах, а изящные девушки в ярких цветастых юбках плясали…

Светловолосый и сероглазый Алеша смотрелся на их фоне пришельцем из другого мира… Конечно, цыгане знали, чей он сын, и очень любили мальчика – они часто угощали его конфетами, чаем, дарили на память яркие безделушки. Но в тот день одна из старых цыганок подошла ко мне и, попросив оставить Алешу под присмотром ее дочери, позвала в соседнюю комнату. Я была заинтригована: к чему такая таинственность?

В комнате царил полумрак. Цыганка предложила мне сесть на один из мягких стульев, а сама подошла к полке на стене и сняла с нее хрустальный шар.

Я подумала, что она хочет заработать лишний червонец, погадав мне. Много раз я слышала, что цыганки умеют гадать и ворожить, но никогда не придавала этому большого значения.

Цыганка села возле лампы и стала всматриваться в шар… Лицо ее было все в морщинах, из-под яркого платка выбивались пряди седых волос. Господи, сколько же ей было лет? Семьдесят? А может, все восемьдесят? Помню, меня удивили руки этой женщины: с изящными длинными пальцами, гладкие, совсем еще молодые руки. И вот она подняла на меня взор своих огромных черных глаз и начала говорить:

– В твоей жизни было много горя. Ты совсем одна в этом мире, хотя вокруг тебя – море любви… – Я была поражена, насколько соответствовали ее слова действительности. Неужели цыганкам и вправду дано читать книгу человеческих судеб? Неужели это не игра, не шарлатанство?

– Любовь не принесет тебе счастья, – продолжала старуха. – Ты еще слишком молода, тебе нужно вернуться домой, на родину. Ты не должна оставаться здесь. – Она снова посмотрела на хрустальный шар, и я проследила за ее взором: может быть, и мне откроется будущее? – Тебя ждет любовь и отчаяние… Знай: твое счастье совсем не там, где ты думаешь. Ты способна на большую любовь, и именно поэтому на твои плечи ляжет тяжелое бремя. – Цыганка пристально посмотрела на меня и добавила – Знай, девочка, от тебя во многом будет зависеть судьба всего мира.

– Я была страшно заинтригована. Где же будут решаться судьбы мира, и какое отношение ко всему этому буду иметь я? Мне хотелось слушать дальше, но старуха оттолкнула хрустальный шар в сторону, резко поднялась и направилась к выходу… Я вынула из кошелька горсть монет и протянула их гадалке, но она убрала руки за спину и, покачав головой, произнесла:

– Да сохранит тебя Господь, маленькая.

– Вскоре я поняла, что предсказание начало сбываться; положение в России с каждым днем становилось все тяжелее и тяжелее. Народ устал от войны, в городах начались забастовки, в деревнях – волнения. Пала монархия. Временное правительство не смогло справиться с событиями. Ситуацией воспользовались большевики.

Многие поняли, что оставаться на родине небезопасно, и устремились за границу. Но Миша не хотел никуда уезжать – он считал, что может принести пользу России. Действительно, разве на протяжении стольких лет он не защищал интересы крестьян? Он верил своим людям и надеялся на такое же доверие с их стороны. Увы, крестьяне оказались падкими на обещания большевиков. Ведь им посулили несметные богатства.

Теперь, когда мы проезжали верхом через деревни, никто не выбегал нам навстречу – матери уводили детей с дороги, мужики захлопывали перед нами калитки…

Постепенно стали куда-то исчезать слуги. С каждым днем становилось все тревожнее и тревожнее. Миша чувствовал, что должно произойти что-то страшное, и убеждал меня уехать из России, но разве могла я пойти на это?! Наступил день моего восемнадцатилетия. Аннушка была в депрессии: весь день она не вставала с постели. В столовой собрались княгиня Софья, Миша, я да еще немногочисленные родственники, не успевшие уехать из Варышни. Помню, Миша поднял бокал шампанского за мое здоровье, и вдруг раздался стук в дверь.

Это был друг, врач из соседнего села. Он пришел в Барышню, чтобы предупредить Мишу, что в окрестностях Барышни орудуют многочисленные банды. Бунтовщики уже сожгли одну усадьбу в двадцати километрах от имения Ивановых. Доктор умолял князя бежать, бежать как можно скорее. Мы стали поспешно собираться. Старики—дяди, тети, двоюродные дедушки и бабушки – вопреки всем увещеваниям наотрез отказались уезжать из Варышни. Миша тоже решил остаться. Он собирался побыть в усадьбе еще несколько дней, а потом своим ходом добраться до Крыма. Когда мы уезжали, он отозвал меня в сторону и попросил позаботиться о детях. Потом он поцеловал меня и сказал: «Я люблю тебя, Мисси»… С тех пор нам не суждено было встретиться, – проговорила Мисси дрожащим голосом. – Остальное тебе известно: Анна и Алексей погибли в лесу… Я, Софья и Ксения с помощью Тарика Казана бежали в Турцию, а оттуда – в Америку.

Мы с Мишей никогда не были любовниками. Я была совсем юным и невинным созданием, а он… он был настоящим рыцарем.

– Ах, Мисси, – прошептала Анна. – Я понимаю, что тебе очень тяжело было рассказывать обо всем этом, но если бы ты только знала, как я благодарна за правду. Наверное, только сейчас я начала что-то понимать…

– Вот и слава Богу, – улыбнулась Мисси. – Но помни: еще много-много лет назад мы с твоей прабабушкой решили вспоминать о прошлом как можно реже – надо смотреть в будущее, душечка… Обещай мне, что и ты будешь смотреть в будущее…

– Обещаю, Мисси, – проговорила Анна.

Лейла с недоверием посмотрела на подругу: разве можно забыть о таком прошлом?! Но, как ни странно, Анна действительно на протяжении нескольких лет ни словом не обмолвилась о своем княжеском происхождении и о судьбе семьи Ивановых. И вдруг, совсем недавно, она неожиданно пришла к Лейле и сообщила ей, что срочно нуждается в деньгах.

– Попроси дедушку, – ответила Лейла. – Если тебе действительно нужны деньги, он не сможет отказать.

Но Анна не захотела обращаться к Михаилу Казану; Тарик-паша уже заплатил сполна свой долг Ивановым, просить еще было бы просто неприлично. Анна поведала Лейле о драгоценной диадеме.

Поначалу все казалось просто. Первый алмаз был продан без малейших затруднений. Настала очередь знаменитого изумруда. Лейле правилось выполнять миссию секретного курьера: она охотно отравилась в Бангкок, отыскала пресловутого г-на Эбисса и убедила его взяться за переделку камня. Она считала, что блестяще выполнила задание. И вот сейчас, сидя в мягком кресле «Боинга», Лейла впервые за много лет ощутила дрожь в коленках: через несколько часов ей предстояло отчитаться в своих поступках перед Казан-пашой. Уж кто-кто, а она знала, как суров бывает в гневе ее дед.

ГЛАВА 14

Дюссельдорф

Стоявший на вершине лесистого холма дом Арнхальдтов был виден издалека. Вообще-то это сооружение можно было бы с полным правом назвать замком, по крайней мере – гигантским мавзолеем. Действительно, прапрадед Ферди, Фердинанд Арнхальдт, задумал его как памятник самому себе. Фердинанд считал, что вполне заслужил такой памятник. Еще бы: за несколько десятилетий сын хозяйки маленького магазинчика тканей превратился в крупнейшего магната сталелитейной промышленности Германии; скромный бюргер сделался бароном.

За строительство этого величественного дома Фердинанд Арнхальдт принялся уже на закате лет (все остальное время у него просто руки не доходили до этого). Надо было покупать новые заводы, сбывать продукцию, бороться с конкурентами. Фердинанд долго просматривал альбомы архитектурных проектов и наконец остановил свой выбор на большом каменном сооружении замкового типа, с башенками, бойницами, стрельчатыми готическими окнами. По требованию барона архитектор внес в проект ряд изменений – появились дополнительные пристройки. Дом был окружен небольшим парком – увы, барон Арнхальдт и здесь внес свои коррективы в разработанный лучшими парижскими садовниками проект. В итоге весь шарм изначального замысла был безвозвратно утрачен.

В интерьере дома не слишком сочетались дубовая резная лестница в якобинском стиле,[1] приобретенная бароном у разорившегося аристократа, с каминами в стиле ампир. Высокие узкие окна, как в церкви, пропускали мало света.

Ферди Арнхальдт сидел в своем кабинете на втором этаже. Здесь ничего не менялось со времен его прадеда: панели мореного дуба, то же вместительное кожаное кресло, тот же массивный письменный стол. Посредине стола на небольшой бархатной подушечке лежал изумруд. У Ферди не было никаких сомнений в том, что это знаменитый изумруд Ивановых. Ферди имел все основания для торжества: он обвел вокруг пальца таких опасных конкурентов! Да, покупка обошлась ему в девять в лишним миллионов, но камень стоил этих денег. И Ферди был нужен не изумруд – он не был утонченным ценителем драгоценностей: его интересовала загадочная «Леди», владелица камня. Увы, приоткрыть покров тайны над ее именем барону так и не удалось: ни организаторы аукциона, ни сотрудники швейцарских банков не ответили его людям на этот вопрос. Первые просто ничего не знали, вторые свято хранили профессиональную тайну.

Ферди откинулся на спинку кресла – она немного скрипнула. «Надо сказать мажордорму, чтобы разобрался, в чем дело», – подумал барон. Он не терпел, когда скрипела мебель. К прислуге в доме Арнхальдтов всегда предъявлялись крайне жесткие требования. С раннего детства Ферди запомнился один эпизод: прабабушка уволила камердинера за то, что он замешкался на какую-то минуту и запоздал распахнуть перед ней входную дверь. Не были приняты в расчет