/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: City Style

Наследницы

Элизабет Адлер

Наследницы одного из значительнейших состояний Европы… Техасская деревенская простушка… Легкомысленная, кокетливая парижанка… Решительная, уверенная в себе Йоркширская леди… Три девушки, которых отыскивает упорный детектив по поручению старого лорда Маунтджоя. Три девушки, которые собираются волей случая под одной крышей дальнего родственника. Что ожидает их там?..

Элизабет Адлер

Наследницы

Моей матери.

Как всегда, с любовью

ЧАСТЬ I

Глава 1

Все началось одним холодным январским днем в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Лорд Маунтджой сидел в вагоне первого класса экспресса Бат — Лондон, держа перед лицом «Таймс», раскрытую в разделе бизнеса. Он не читал ее; она служила ему прикрытием от сидевшего как на иголках попутчика. Лорд Маунтджой возвращался в Лондон после уик-энда, проведенного за городом.

Уильям Эдвард Маунтджой был десятым графом Маунтджой и человеком очень богатым — хозяином огромных владений, вид на которые открывался из окон его величественного дома в Маунтджой-Парке в Уилтшире. К тому же он владел замком в Шотландии и огромным домом на Керзон-стрит в Мейфэре. Уильям Эдвард Маунтджой отмечал свое семидесятилетие. Один.

«Дело в том, — мрачно размышлял он, поглядывая на других пассажиров поверх газеты, — что все они моложе меня. Каждому из них не больше сорока». Маунтджою вспомнилось то время, когда он был зеленым восемнадцатилетним юнцом, чертовски похотливым. Он только окончил колледж в Итоне, и жизнь простиралась перед ним еще не раскатанной красной дорожкой. Тогда сорок казалось вечностью, а семьдесят терялись в туманной дымке нереальности. В восемнадцать такого понятия, как старость, не существует.

Нельзя сказать, чтобы он сейчас себя плохо чувствовал; просто из-за подагры чуть сильнее, чем ему хотелось бы, опирался на коричневую трость с серебряным набалдашником, да ухудшившееся зрение мешало метко стрелять в куропаток во время охоты в Шотландии. А были времена, когда лорд Маунтджой не отказывал себе в хорошей еде и вине, да и до бренди был весьма охоч. Однако он никогда не переходил границ и не пил слишком много. Джентльмену это непозволительно.

К тому же сейчас была и другая проблема — одиночество.

Круглые зеленые холмы Уилтшира с пунктирными линиями коров и лошадей — ибо это было лошадиное графство с множеством прекрасных скаковых кругов для их объездки — проплывали за окном, но Маунтджой не замечал их. Прикрывшись газетой, как щитом, он изучал свое отражение в окне вагона. Перед ним сидел высокий седовласый мужчина, с розовым от постоянного бритья лицом, с маленькими серыми усиками и нависшими бровями над выцветшими голубыми глазами. Его темно-синее пальто, аккуратно сложенное, лежало на верхней полке вместе с черным котелком и туго свернутым черным зонтиком.

«Да, — подумал Маунтджой с некоторой долей смущения, — английский джентльмен до мозга костей».

Уильям Маунтджой унаследовал свой титул в результате цепи печальных обстоятельств. Его старший брат погиб в железнодорожной катастрофе, а второй брат, Джордж, был лишен их отцом наследства за распутный образ жизни.

В то время Уильяму Маунтджою было тридцать пять лет, и он ясно видел свою цель в жизни.

Женившись на следующий год на Пенелопе Латимер, он стал делать то, что от него ждали: пытался зачать наследника. К сожалению, из этого ничего не получилось.

В этом не могло быть его вины, уговаривал Уильям сам себя, разглядывая свое голое тело в высоком овальном зеркале на подвижной раме, стоявшем в ванной комнате его особняка на Корзон-стрит. Он был еще в самом начале своей жизни, и он это видел. С прямой спиной, слегка округленной от талии, мускулистыми грудью и руками, сильными ногами и хорошо функционирующим сексуальным инструментом. Нет, отсутствие сына и наследника было определенно не его виной. Вся вина, должно быть, лежит на его жене.

Он отослал жену к лучшим гинекологам Лондона, которые подвергли бедняжку тяжелейшему испытанию, заставив отвечать на смущавшие ее вопросы и пройти через унизительные анализы. Их заключение гласило: жена абсолютно здорова и вполне может зачать ребенка.

Уильям до сих пор помнил, как он сидел в приемной врача на Харли-стрит, слушая, что тот ему говорит:

— Причина должна находиться в вас, лорд Маунтджой. Возможно, я смогу порекомендовать вам своего коллегу, специалиста по таким вопросам. Вполне вероятно, что он сможет помочь вам.

Конечно же, он не пошел ни к какому коллеге. Он никак не мог признать, что не способен стать отцом.

— Глупости, — резко сказал он Пенелопе. — Наверняка этот парень ошибся. Ты знаешь, что у меня нет затруднений… в нашей интимной жизни. — Уильям постарался сказать это как можно деликатнее, но все равно Пенелопа покраснела.

Она была маленькой пухленькой женщиной с постоянно обеспокоенным лицом, всегда боявшейся расстроить его.

— Конечно, он ошибся, дорогой, — согласилась жена, принимая на себя вину. — Мне ужасно жаль. — Она храбро посмотрела Уильяму в глаза и добавила: — Я вполне пойму тебя, если ты подашь на развод. Я знаю, что для тебя очень важно иметь наследника.

Какое-то время он носился с идеей снова обрести свободу, но он знал о невозможности иметь сына. Нет, решил он. Он останется женатым на Пенелопе. Он должен попытаться еще раз. Возможно, бедная женщина вскоре забеременеет, и он сможет с облегчением вздохнуть, оттого что выполнил свой долг.

Пенелопа так и не забеременела, но он свел ее в могилу. Увы, такова участь покорной жены, муж которой постоянно отсутствует и подвергает ее тяжелым испытаниям. Она умерла от сердечного приступа, сидя на своем любимом месте у окна и глядя на великолепное искусственное озеро, вырытое в тысяча семьсот шестидесятом году при реконструкции Маунтджой-Парка. В это время Уильям был в Монте-Карло. Конечно же, он сразу сел на поезд до Парижа, а затем через Кале приехал в Лондон.

Пенелопа была похоронена в фамильном склепе рядом с отцом, матерью, братом Уильяма и всеми предшествующими поколениями клана. Он заказал великолепный надгробный памятник белого мрамора из Каррара, и спустя месяц по специальному разрешению их величеств короля Георга и королевы Марии в королевской часовне Виндзора состоялась поминальная служба. Уильям не переставал удивляться тому количеству друзей и знакомых, которые пришли помянуть Пенелопу. Он всегда считал ее маленькой серой мышкой, но она управляла его домами, была хозяйкой бесконечных загородных приемов, неизменно посещала все обеды, балы и приемы, которые сопутствовали жизни человека с таким положением в обществе, какое было у рода Маунтджой.

Она была нежной, бескорыстной, и, как это ни печально, ей надо было умереть, чтобы друзья вспомнили, какой она была изумительной хозяйкой и доброй женщиной, всегда готовой выслушать их. Они сказали Уильяму, что им будет не хватать ее, и ему тоже ее не хватало. Он даже не предполагал, что такое возможно. Пенелопа, готовая услужить, всегда была рядом с ним, а сейчас, когда ее не стало, он чувствовал себя растерянным.

Облегчение пришло спустя несколько месяцев, когда четвертого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года разразилась война и Маунтджой с головой ушел в работу в военном министерстве. Он закрыл большой лондонский дом, спрятав большую часть своих сокровищ — картины Гойи, Гейнсборо, Ватто и Вермеера, серебро и инкрустированные драгоценными камнями предметы, которые дарили на протяжении веков и которые стали частью состояния рода Маунтджой, — в потайных местах за городом. Он быстро привык к трудностям и лишениям военного времени, проводя долгие часы в своем кабинете и отсыпаясь в клубе, где он мрачно обсуждал с его членами битвы при Вердене, Сомме и Ютландское сражение. И наконец, он вместе со всеми радовался, когда в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого года главные силы добились прекращения военных действий.

Число погибших с обеих сторон составило восемь с половиной миллионов. Молодое поколение Британии почти полностью погибло.

Жизнь постепенно восстанавливалась, но Уильяму не удавалось найти женщину, которая понимала бы его так, как Пенелопа. А сейчас ему было семьдесят — для женитьбы слишком поздно.

Лондонский экспресс, пуская дым, въехал на Паддингтонский вокзал; тормоза заскрипели, вагоны дернулись, и поезд остановился. Лорд Маунтджой сложил «Таймс», надел пальто и котелок, небрежно кивнул своим попутчикам и спустился на платформу.

Бриджес, шофер, ожидал его рядом с серебристым «роллс-ройсом». На дверцах машины были выгравированы герб рода Маунтджой и их начальная буква «М». Интерьер машины был выполнен из прекрасной кожи; на каждом окне были встроены серебряные вазочки с темно-красной розой в каждой; в баре красного дерева стояли хрустальные стаканы.

— Доброе утро, милорд, — приветствовал Маунтджоя шофер, открывая дверцу машины. — Домой, сэр?

Уильям вздохнул и ответил угрюмо:

— Думаю, что да.

Он не переставал думать, как провести этот день, хотя отлично знал, что семидесятый день его рождения будет похож на все другие. Он придет домой на Керзон-стрит, снова примет ванну, так как был человеком очень привередливым и считал, что даже в вагоне первого класса каждый пассажир подвержен грязи и копоти. Затем он переоденется и пойдет в свой клуб, где пропустит стаканчик превосходного темного эля, который презирали его клубные приятели, но к которому с годами он так привык. Он осмотрится, чтобы увидеть, кто присутствует, и, возможно, найдет кого-нибудь из близких друзей, с которыми можно посидеть за ленчем, вспоминая минувшие дни за бутылкой кларета и картофельной запеканкой с мясом, любимой им с детства.

А после пойдет прогуляться по Сент-Джеймсскому парку, пройдет по Пэлл-Мэлл, весело размахивая своим сложенным зонтиком, поглазеет на гвардейцев у дворца, завидуя их юности, затем вернется домой, немного вздремнет за отсутствием дел получше, а потом посмотрит, какие приглашения ему прислали на вечер.

Небо было затянуто тучами, а ветер стал холоднее, когда Уильям Маунтджой поднялся по лестнице своего великолепного дома. Дворецкий уже ожидал его. Распахнув дверь, он почтительно отступил.

— Добрый день, милорд, — сказал он.

— Добрый, Джонсон, — ответил Уильям, протягивая ему зонтик, котелок и пальто.

— Домоправительница приказала зажечь камин в библиотеке, сэр, — сообщил Джонсон. — Она подумала, что там немного холодно, а вам, возможно, захочется выпить там стаканчик хереса.

— Никакого хереса, Джонсон, спасибо, — ответил Уильям, направляясь в библиотеку и закрывая за собой дверь.

Он устало опустился в большое кресло, обтянутое зеленой кожей, положил ноги на бронзовую каминную решетку и оглядел комнату. Полки, сделанные из лучшего бразильского розового дерева, возвышались до самого потолка, поблескивая корешками кожаных переплетов. Бесценная коллекция миниатюр слоновой кости была расставлена вдоль одной стены, соседствуя с портретами собак, живших в разные годы в семье Маунтджой: джекрасселы, лабрадоры, ретриверы, померанские шпицы и пекинесы. Все они были любимцами в семье. На маленьких столиках были расставлены фотографии и разные безделушки; китайские фонарики из шелка голубых и белых цветов с переливами красного удивительно сочетались с бархатными драпировками цвета лесной зелени и ковром в красно-зеленую клетку.

Из всех комнат в доме библиотека была у Уильяма самой любимой; он проводил там счастливые часы своей жизни, читая газеты или подремывая после обеда над раскрытой книгой. Но сегодня все было по-другому.

Маунтджой поднялся и стал взад-вперед ходить по комнате, уставившись на зелено-красные клетки ковра. Война истребила всю его семью, убив обоих кузенов первого колена, затем второго и третьего, пока совсем никого не осталось. Даже каких-нибудь отдаленных родственников. За исключением, может быть, «паршивых овец», ублюдков Джорджа Маунтджоя, предположительно разбросанных по всей Европе и Америке.

— Я одинокий человек, — громко произнес Уильям. — Мои друзья умирают. У меня нет сына, который бы унаследовал все это. Эту красоту, эти традиции. Это имя. Когда я умру, все исчезнет. Маунтджой-Парк будет продан, чтобы покрыть расходы на похороны. Замок запустеет и постепенно разрушится. Этот дом будет снесен, чтобы уступить место какому-нибудь отелю или универсальному магазину.

Маунтджой подошел к массивному, обтянутому кожей письменному столу и, открыв центральный ящик, вынул оттуда какие-то бумаги и стал их просматривать, усевшись за стол. Затем он поднял телефонную трубку и набрал номер своего солиситора в «Линкольнз инн». Поговорив коротко со своим человеком, Маунтджои приказал ему немедленно перезвонить, как только тот что-нибудь узнает.

Заложив руки за спину, Уильям снова стал ходить по ковру, нервно подергивая большими пальцами рук. Время от времени он подходил к столу, смотрел на телефон, но тот не звонил.

— Будь ты проклят, — сердито проворчал лорд Маунтджой, снова опускаясь в кресло и кладя ноги на каминную решетку. В этот момент телефон пронзительно зазвонил, и Уильям вскочил.

— Маунтджой, — отрывисто бросил он в трубку. Затем взял карандаш, записал номер телефона, поблагодарил солиситора и повесил трубку.

С минуту он в задумчивости смотрел на записанный номер: возможно, это решение всех его проблем. Глубоко вздохнув, Маунтджой набрал номер офиса «Суэйн и Маршалл. Частные детективы» на Стрэнде.

Джером Суэйн подпрыгнул на месте, когда услышал, кто ему звонит.

— Я немедленно выезжаю, ваша светлость, — произнес он, поспешно застегивая пиджак.

К тому времени как детектив добрался до него, Уильям уже точно знал, чего хочет.

— Я хочу, Суэйн, чтобы вы разыскали мне кого-нибудь из Маунтджоев. Я хочу, чтобы вы поискали отпрысков Джорджа Маунтджоя в Италии, Франции и Соединенных Штатах Америки.

Суэйн от удивления присвистнул. Это был высокий худощавый человек с тоненькими черными усиками, редеющими черными волосами и с плоскостопием бывшего полицейского. Лорд Маунтджой пристально посмотрел на него, и Суэйн смущенно кашлянул.

— Похоже, что здесь масса работы, — заметил он осторожно.

— Могу заверить вас, что она будет хорошо оплачена, Суэйн. К тому же вы получите существенную надбавку, скажем, двадцать процентов от вашего гонорара, в случае успешного завершения дела. — Лорд Маунтджои протянул детективу папку с бумагами. — Здесь вся информация, которой я располагаю. Как вы сами увидите, Джордж Маунтджой оставил за собой след в Париже и Флоренции. Его лишили наследства и отправили на старое ранчо Маунтджой близ Сан-Антонио, штат Техас. Никто не знает, что с ним там случилось. Он никогда не давал о себе знать.

Лорд Маунтджой протянул Суэйну чек на предъявителя в банке «Куттс».

— Здесь ваш гонорар за месяц плюс предстоящие расходы. Кстати, Суэйн, когда вы их найдете, то можете намекнуть, что, возможно, они унаследуют что-то для собственной выгоды. — Уильям улыбнулся, подумав при этом, какой он умный и что его предложение послужит для них соблазном раскрыть свои секреты. — В конце месяца вы должны доложить мне, как продвигаются у вас дела. Вам ясно?

— Да, сэр. — Суэйн поспешно вскочил на ноги и зажал в руке чек. — Вы можете положиться на меня, сэр. Если они еще там, Суэйн найдет их для вас. Я это гарантирую.

Когда дверь за Суэйном закрылась, Уильям улыбнулся, явно довольный собой.

— Это мне подарок на день рождения, — сказал он, в предвкушении потирая руки. — Пожалуй, я открою бутылочку «Крага» 1925 года, чтобы отпраздновать это событие.

Вошел дворецкий с серебряным подносом. Он открыл бутылку, не расплескав ни капли, и опытной рукой налил вино в тяжелый хрустальный стакан ручной работы.

— Что-нибудь еще, сэр? — с почтительным видом спросил он.

— Спасибо, Джонсон, больше ничего. — Уильям поднял стакан в молчаливом тосте.

— Тогда разрешите пожелать вам счастливого семидесятилетия, милорд. И долгих лет жизни, — сказал Джонсон.

Уильям разразился громким смехом.

— Спасибо, Джонсон. Спасибо тебе за добрые пожелания.

Маунтджой залпом выпил шампанское, продолжая улыбаться при мысли о «сыне и наследнике», которого Суэйн найдет для него. Внезапно будущее предстало перед ним в розовом свете. Возможно, семьдесят лет не такой уж плохой возраст.

Глава 2

Джером Суэйн никогда не был особенно близок с главным инспектором Скотленд-Ярда, но, прежде чем уйти на пенсию, он целых десять лет проработал детективом. У него были свои контакты с французской и итальянской полицией, и, получив информацию от лорда Маунтджоя, он знал, с чего начинать.

Открыв дверь своего пыльного офиса на Стрэнде и включив свет, Суэйн огляделся. Все было так же, как и час назад, когда он уходил. Детектив опустился на шаткое резное деревянное кресло, вытащил из кармана рубашки мятую пачку сигарет, сунул в рот сигарету и прикурил. Вдохнув в себя дым, Суэйн закашлялся.

— Начнем сначала, Суэйн, — сказал он сам себе, поднимая трубку телефона, и заказал разговор со своим старым другом Энрико Бастиани из римской полиции. Ожидая соединения, Суэйн стал изучать информацию, представленную ему лордом Маунтджоем.

По-видимому, Джордж Альберт Артур Маунтджой был молодым человеком в чине лейтенанта гвардии, когда унаследовал большую сумму денег от своей любящей тети Агаты. Не помня себя от радости, он оставил военную карьеру и немедленно отправился в Париж, чтобы жить так, как ему хочется.

Судя по фотографии, Джордж был высоким блондином с красивым лицом, большим любителем женщин и красивой жизни. Он как ураган пронесся по Европе, оставив за собой разбитые женские сердца, разгневанных родителей обольщенных им милашек и, по всей вероятности, парочку ребятишек. Вскоре отец лишил его наследства и отправил в Техас.

Два имени фигурировало в досье, которое отец Джорджа собрал на своего сына. Одно из них принадлежало итальянской женщине — Адриане Фиоралди. Второй была француженка по имени Мари-Франс д'Аранвиль. По Техасу не было никакой информации, так как никто ничего не слышал о Джордже Маунтджое с тех пор, как он туда уехал.

Зазвонил телефон, и Суэйн поспешно схватил трубку.

— Энрико, старина! — прокричал он, так как не доверял телефонам. — Это Джером Суэйн, твой старый коллега по Скотленд-Ярду. Да, да, у меня все хорошо, а у тебя? Я озадачу тебя, Энрико. У меня дело, с которым можешь справиться только ты, потому что женщина родом с твоей родины, Флоренции.

Суэйн рассказал Энрико историю лорда Маунтджоя и о его поисках незаконных отпрысков брата.

— Девушка, с которой у него предположительно была любовная связь, носит имя Адриана Фиоралди, — добавил детектив.

— Фиоралди — очень уважаемое имя в Тоскане, — ответил Энрико, явно недоумевая. — Сомневаюсь, чтобы девушка из такой семьи могла оступиться.

— Женщины — странные и загадочные существа, — мрачно заметил Суэйн. — Никогда не знаешь, чего от них ожидать. — Он вздохнул, как человек мира, хотя его собственная жизнь, связанная с любовью, ограничивалась спаниелем и его тридцатилетней женой — именно в таком порядке. — Вверяю это дело в твои надежные руки, Энрико, — продолжил Суэйн. — Арриведерчи, — добавил он, чувствуя себя космополитом, и повесил трубку на рычаг. Затем положил свои большие ноги в начищенных черных ботинках на письменный стол и вытряхнул последнюю сигарету из мятой пачки. Откинувшись в кресле, он затянулся, выпустил дым из ноздрей, закашлялся и с удовлетворенной улыбкой стал оглядывать свой маленький офис.

С того места, где сидел Суэйн, была видна дверь с выгравированной дощечкой «Суэйн и Маршалл. Частные детективы». Он решил, что два имени — это более солидно, чем одно. «Я поступил правильно», — думал Суэйн с удовлетворением. Все эти красивые женщины, обманывающие своих красивых мужей, и все эти богатые мужчины, обманывающие своих глупых жен. Все эти тайные отельные любовные свидания, подстроенные для того, чтобы получить развод, где лорд такой-то и такой-то был застукан в постели с шлюхой, которая определенно не была его женой. Его бизнес держался на высшем классе, но еще никогда у него не было такого выгодного дела, как в случае с Маунтджоем.

Ответ Бастиани пришел через несколько дней. «След ребенка Фиоралди-Маунтджоя ведет в Англию. Пожалуйста, позвони, чтобы обсудить», — говорилось в телеграмме.

Суэйн с трудом верил в свою удачу. Он снял трубку, вызвал телефонистку и попросил соединить его с Римом. Ему продолжало везти: его соединили через пятнадцать минут.

— Трудную же задачу ты мне задал, — пожаловался Энрико Бастиани, но в его голосе чувствовалось нескрываемое удовольствие. — Старые слуги семьи пока живы, — продолжил он, — хотя почти все члены семьи давно умерли, включая и Адриану. Но все слуги наотрез отказались говорить, даже за деньги, хотя, как ты знаешь, мои соотечественники за лиры продадут даже собственную мать. Адриана была замужем за Паоло Торлони, человеком богатым, имевшим обширные владения на Венето. У них была грандиозная свадьба, и о ней писали во всех газетах. Интересно вот что: газеты писали, что свадьба была отложена на год «из-за болезни невесты». Истинная природа этой болезни не упоминалась, но мы-то с тобой можем легко догадаться, на что она жаловалась. Потерпев неудачу в поместье Фиоралди, я решил поехать в Торлони, поместье мужа Адрианы, где она жила после замужества. Мне повезло, и я нашел старуху, которая была личной служанкой Адрианы. Она рассказала мне, что та была чудесной женщиной с мягким характером; единственное, что омрачало ее жизнь, — отсутствие детей. Служанка находила странным, что Адриана скрывала тайну от своего мужа. Тайну, которую она случайно открыла. В ее столике был потайной ящик. Служанка обнаружила его, когда вытирала пыль. Она случайно нажала на какую-то кнопку, и ящик выдвинулся. Внутри его была серебряная шкатулка, а в ней локон нежных волос. Это были волосы ребенка, Суэйн.

— Ребенка Маунтджоя, — выдохнул Суэйн.

— Совершенно верно. И это было не единственным предметом в ящике. Там были еще счета денежных переводов. Деньги переводили за границу постоянно. Вплоть до того года, когда Адриана умерла.

— Персоне, воспитывающей ее ребенка, — быстро добавил Суэйн.

— Миссис Джинни Суинберн, в Суинберн-Мэнор, Йоркшир, — торжественно закончил Бастиани. — Все документы у меня в руках. Служанка забрала их после смерти своей хозяйки, опасаясь, что тайна Адрианы, какой бы она ни была, станет известна другим людям.

«Я не дура, синьор, — сказала мне старуха. — У меня самой есть дети, а сейчас и внуки. Каждой матери известно, как выглядят первые волосы ее ребенка. Разве я сама не вставляла их в стеклянные рамочки, чтобы всегда помнить? Я любила сеньору Адриану; она относилась ко мне как к подруге. Но она давно мертва, а сейчас в Италии трудные времена, и деньги, которые вы мне предлагаете, как нельзя кстати. Вы сказали, что у вас хорошие новости для ее потомков, и я вам верю. Я желаю только добра для моей умершей Адрианы». Здесь старуха перекрестилась и поцеловала четки, которые перебирала.

— Ты превзошел себя, старина! — радостно воскликнул Суэйн. — Я знал, что могу положиться на тебя. Маунтджой хорошо заплатит за эту информацию.

— Дай мне знать, что будет дальше, дружище, — добавил напоследок Бастиани.

— Если ребенок там, Суэйн найдет его, — ответил Суэйн, надевая шляпу. — Поверь мне.

Суэйн не терял времени. Он быстро приехал домой, приласкал коричнево-белого ушастого спаниеля, с восторгом встретившего его, отрывисто поздоровался с женой и попросил ее уложить в сумку чистое белье и свежую рубашку с жестко накрахмаленным воротником, как он любил. После обеда, состоящего из его любимого стейка и пирога с почками, он выпил чаю, взял сумку и направился к двери, чтобы отправиться на вокзал Кингз-Кросс к ночному поезду до Лидса.

У двери он в нерешительности остановился. Повернувшись, он взглянул на спаниеля. Пес смотрел на него упрекающим взглядом покинутой супруги.

— Эр, я думаю, что мне лучше взять его с собой, — сказал Суэйн, обращаясь к жене. — Пусть погуляет на свежем воздухе.

Жена, отвернувшись, фыркнула, что означало — надо же быть таким дураком, чтобы таскать за собой собаку. Суэйн быстро надел на спаниеля ошейник и открыл дверь.

— Тогда арриведерчи. Появлюсь, когда ты соскучишься, — весело заявил он.

Жена снова фыркнула, и Суэйн захлопнул дверь. Что еще можно ожидать от нее?

Суэйн сидел выпрямившись, не ведая сна, в вагоне третьего класса, покачиваясь вместе с поездом, который останавливался на каждой станции, продираясь сквозь ночь, пока наконец не добрался до закопченного, серого, как гранит, города Лидса.

Подавив зевок, разбудил собаку, которая, проглотив бутерброд с беконом на одной из станций, мирно спала всю оставшуюся часть пути. Она выпрыгнула из вагона, таща за собой Суэйна вдоль платформы, пока не нашла подходящего места справить нужду, затем села и в ожидании посмотрела на хозяина.

— Когда отходит поезд на Харроугейт? — спросил Суэйн у проходившего мимо носильщика.

— Через две минуты с четвертой платформы. Вам надо поторопиться, — последовал ответ.

Он так и сделал. Собака пыхтела и ворчала, пока Суэйн тащил ее за собой. На этот раз путешествие было коротким. Вскоре они оказались в очаровательном маленьком городке-курорте с минеральными водами, хотя его едва было видно из-за сильного снегопада. «Черт с ним, с этим расследованием, — подумал Суэйн. — Мне нужна хорошая еда и отдых».

Он направился прямиком в отель «Старый лебедь», где взял номер, затем прошел в обеденный зал, плотно позавтракал беконом, сосисками, яйцами, помидорами и свежим хлебом, запив все это двумя чашками горячего чая, и почувствовал себя заново рожденным.

Суэйн выгулял собаку, вернулся в свой номер, снял ботинки, лег на кровать, заложив руки за голову, и стал смотреть в потолок, думая о таинственной миссис Джинни Суинберн. Спаниель прыгнул на кровать и лег рядом, не сводя хозяина преданного взгляда. Когда два часа спустя Суэйн проснулся, пес продолжал так же преданно смотреть на него.

— Ну и ну, — сказал детектив, вынимая часы из кармана жилета, связанного для него женой. — Уже час. Полагаю, что самое время выпить кружечку пива. А возможно, и перекусить, — добавил он, похлопав себя по животу, и с удовольствием отметил, что за все платит лорд Маунтджой.

— А затем начнем наводить справки, — улыбнулся Суэйн, и собака в ответ радостно залаяла. — Готов поклясться, что ты понимаешь каждое мое слово, — добавил Суэйн, надевая на нее ошейник.

В баре горел камин. Суэйн пил пиво, закусывая его сандвичем с копченым беконом. За окном валил снег.

— Мне бы хотелось отложить наведение справок на завтра, — сказал детектив своей собаке. — Но долг зовет.

Часом позже он нанял машину и поехал в Суинберн-Мэнор.

Глава 3

Джинни Суинберн была уже старой леди, когда морозным январским днем Суэйн подкатил к ее дому в Йоркшире. Она была меньше ростом и худее, чем когда-то в юности, с приятно округлой грудью, розовыми щеками и серебристо-белыми волосами, подвязанными на макушке по старой девичьей привычке. И хотя ее голубые глаза с годами поблекли, ум был еще живым.

Падал легкий снег, и она, припав к окну, с интересом смотрела на маленький черный «остин», подъехавший к дому. Суэйн осторожно вылез из машины, захлопнув дверцу перед носом спаниеля, который обиженно тявкнул. Он стоял, глядя на дом, а Джинни смотрела на него из окна.

— Глэдис, — позвала она домоправительницу, которая последние десять лет ухаживала за ней и за домом, — кто этот презентабельный мужчина, который стоит у нас на пороге?

Глэдис, отдернув занавеску, посмотрела в окно.

— Будь я проклята, если знаю, — весело проговорила она. — Пойду выясню.

— Говорит, что он мистер Суэйн и ему надо поговорить с вами. По личному делу, — добавила Глэдис, обернувшись, и презрительно фыркнула, так как все в округе знали все друг о друге.

— Впусти его, — сказала Джинни, заинтересовавшись таинственным незнакомцем. — Сейчас мы узнаем, какое такое у него «личное дело».

— Добрый день, мадам, — поздоровался Суэйн, ступив на порог и смахивая снег с пальто и шляпы.

— Ради Бога, поскорее входите, — сказала Джинни. — Последнее время я плохо вижу и не могу разглядеть вас в этом полумраке.

Суэйн вошел в дом, и Джинни оценивающе оглядела его.

— Боже, да вы похожи на полицейского! — воскликнула она.

— Двадцать пять лет службы, мадам, — ответил Суэйн, гордо улыбаясь. — Сейчас на пенсии, но продолжаю заниматься расследованиями. Я частный детектив.

Джинни весело рассмеялась.

— Это звучит совсем как в американском гангстерском фильме, — сказала она. — Моя внучка смотрит их в кинотеатре, а потом рассказывает мне. Она передает их мне в лицах с соответствующими акцентами и прочими подробностями. Я всегда говорила ей, что она маленькая актриса, но она собирается выйти замуж за Хаддона Фокса и стать тренером по скаковым лошадям. Представляете? Девушка, похожая на Лауру, — тренер? — Джинни снова рассмеялась, и суровое лицо Суэйна тоже расплылось в улыбке.

— Боюсь, что я не имел удовольствия быть знакомым с вашей внучкой, — сказал он, — но она является причиной того, что я здесь.

— О, ради Бога, Суэйн, вам не надо быть таким высокопарным только потому, что вы коп. — Джинни улыбнулась гостю, довольная тем, что знает американский жаргон. — Просто скажите мне, почему вы здесь, и все.

Она напряженно слушала, пока Суэйн рассказывал ей о лорде Маунтджое, о жизни Джорджа и о том, как его расследование привело его в Суинберн-Мэнор и к ней. И возможно, к ее внучке, которая, заметил он значительно, в скором времени может кое-что унаследовать, что в ее интересах.

— Ну и ну, — проговорила Джинни, когда Суэйн закончил свой рассказ. — Пора вытаскивать кота из мешка, и так как бедная Адриана сейчас мертва, не вижу оснований продолжать держать все в секрете. Да, мистер Суэйн, похоже, что моя Лаура — внучка Джорджа Маунтджоя. А теперь, когда все станет известно лорду Маунтджою, что он сможет ей предложить?

— Боюсь, что у меня нет ответа на этот вопрос, мадам. — Суэйн поднялся и стал надевать пальто. — Я должен вернуться в Харроугейт до того, как станет темно, миссис Суинберн, — пояснил он, желая поскорее оказаться в уютном баре «Старый лебедь», где бы он мог пропустить кружечку пива после сытного обеда, тем более что все оплачивает лорд Маунтджой.

— Скажите лорду Маунтджою, чего бы он ни ждал от Лауры, ему придется иметь дело со мной, — резким тоном заметила Джинни. — Прошу не обманываться на этот счет.

— Я скажу ему, миссис Суинберн, — пообещал Суэйн. Снег прекратился, и ему хотелось добраться до отеля до того, как с неба снова начнут падать белые хлопья.

Джинни вдруг задумалась. Она знала, что ее время уходит так же, как и деньги Суинберна. Она едва сводила концы с концами, ферма приходила в упадок, а помощи со стороны ожидать не приходилось. Отправить Лауру в школу стоило небольшого состояния. Лаура не хотела ехать, но Джинни понимала, что не может вечно держать ее около своей юбки. Она поступила правильно, отправив девочку в школу.

Деньги маркизы Фиоралди много лет позволяли поддерживать Суинберн в хорошем состоянии, но они давно кончились. «Возможно, деньги Маунтджоя спасут нас на этот раз», — думала Джинни, наблюдая за Глэдис, которая принесла ей ее стаканчик шерри и бисквит. Джинни улыбнулась и мыслями перенеслась в прошлое, когда все еще только начиналось.

Поместье Суинберн-Мэнор, где жили Джинни и Лаура, вовсе не было поместьем. Это был дом торговца овечьей шерстью. Когда-то в прошлом он принадлежал местному жителю, сколотившему себе небольшое состояние на фабриках по переработке шерсти. Желая поднять статус дома и свой собственный, он назвал его поместьем, а себя сквайром.

Земля была прекрасной: округлые зеленые холмы, раскидистые дубы и каштаны, пасущиеся овцы с густой шерстью, которых купец держал скорее как хобби, нежели для бизнеса. Но сам дом не выглядел очаровательным. Комнаты нижнего этажа были слишком большими, а потолки слишком высокими, что делало невозможным их протопить. Комнаты же верхнего этажа были похожи на тюремные камеры. В суровые йоркширские зимы окна неделями, а то и месяцами были покрыты морозным узором, не позволяющим видеть окрестности, хотя в доме постоянно топились печи хорошим йоркширским углем.

Спустя два поколения, в то время, когда приехала маркиза Фиоралди со своей беременной дочерью, торговца уже давно не было в живых, а стоимость жизни значительно повысилась. Внук торговца едва сводил концы с концами. Были сделаны неудачные инвестиции, большое количество денег потрачено на ремонт дома, включая громоздкую систему центрального отопления, которая гремела, дребезжала и так ужасно содрогалась, но совсем не обогревала комнаты.

Интерьер, выполненный в стиле викторианской эпохи, не менялся на протяжении многих лет: мягкая мебель, обтянутая красным бархатом с бахромой, и тяжелая мебель красного дерева; на подоконниках стояли фарфоровые горшки с пыльным азиатским ландышем. Две вещи спасали Суинберн-Мэнор от полного уничтожения: одной из них была кухня, второй — веселый характер Джинни и Джошуа, а также их двоих детей — шестилетней Агнесы и девятилетнего Фредди.

Джошуа достаточно хорошо управлялся с фермой, делая ставку на своих овец, большинство из которых были потомками породы, разводимой купцом. Джинни вела хозяйство с помощью женщины из деревни, которая, казалось, только и делала, что вытирала полы, на которых отпечатались грязные собачьи следы. Их было пять, и все они были черно-белыми шотландскими колли, специалистами управлять овечьим стадом. Им полагалось жить в коровнике или на конюшне, но они проникали в дверь, низко прижавшись к земле, воображая, что их никто не замечает. Конечно, их всегда замечали, но после нескольких попыток выгнать их вон, скорее для виду, чем по неукоснительному приказу, они остались жить в доме и, счастливые, лежали около горящей печи, вдыхая в себя соблазнительные запахи приготовляемой еды. Джинни была превосходной йоркширской поварихой.

Ее картофельные запеканки с мясом, рагу, тушеное мясо с овощами и воскресное жаркое не приготовили бы даже лучшие французские повара. Ее йоркширские пудинги поднимались до звездных высот, утопая в густой коричневой луковой подливке. Чудный аромат исходил от ее свежего хлеба, ячменных лепешек, булочек, яблочных пирогов с хрустящей корочкой, великолепных фруктовых пирожных, начиненных кишмишем, финиками и черешней. Ну и, конечно же, ее бисквиты, всегда сопровождавшие семейные праздники. Бисквиты, пропитанные вином и залитые взбитыми сливками, всегда свежайшими, так как они готовились из собственных натуральных продуктов.

— Ты всегда сможешь наняться на работу в качестве поварихи, — шутил в тяжелые времена Джошуа. — Богатые купцы из Лидса и Брэдфорда оторвут тебя с руками. Или ты можешь открыть отель.

На следующий день после очередной шутки мужа Джинни, сидя за выскребенным добела столом и луща горох, раздумывала над его словами. Конечно же, она не сможет найти место поварихи, Джошуа просто шутит. И определенно она не может открыть отель. Но им сейчас очень не хватает денег, и она должна что-нибудь придумать, чтобы помочь мужу. Дом достаточно просторный, чтобы, помимо ее семьи, разместить еще нескольких гостей. Возможно, в летние месяцы, когда люди, оставив заводы и офисы, поедут на отдых, она сможет поселить за определенную плату постояльцев. Парочку или троечку. Особой дополнительной работы у нее не будет, так как она постоянно готовит для своей семьи. Да и свободных комнат достаточно.

Излагая Джошуа вечером свой план, Джинни видела одобрение и любовь в его темных глазах.

— Ты потрясающая девочка, Джинни Суинберн, — сказал он, улыбаясь. — Но полагается мужчине заботиться о своей жене и детях.

Напротив них за кухонным столом сидели дети, уплетая за обе щеки свежеиспеченный хлеб с маслом и вареньем из черной смородины домашнего приготовления. Их глаза, такие же голубые, как у матери, были широко распахнуты от любопытства, но они хорошо знали, что взрослых нельзя перебивать.

От похвалы мужа лицо Джинни порозовело. Она была красивой женщиной, невысокого роста, с каштановыми волосами и всегда была занята какой-нибудь работой. Даже сейчас, разговаривая с мужем, она взбивала яйца с сахаром, чтобы испечь бисквит, который дети отнесут в деревню для миссис Ходжкисс. Та лежала после неудачного падения. Руки Джинни так же, как и ее ум, никогда не бездельничали.

— Стоит попробовать, Джошуа, — спокойно сказала она, улыбаясь. — Разве вы не будете помогать мне? — Дети, с полными ртами, дружно кивнули. — Надо хотя бы попробовать поместить объявление в газету.

— В «Йоркшир пост»?

— Туда и в «Таймс».

— Никто в наших местах не читает лондонских газет, — рассмеялся муж.

— Совершенно верно. Но оно и не предназначено для местных жителей. Я имею в виду горожан, уставших от дыма и тумана. Именно им нужен свежий воздух сельской местности. К тому же «имение Суинберн» звучит привлекательно — даже снобы могут заинтересоваться им.

Джошуа не был так уверен в затее своей жены, но тем не менее вскоре в газете «Таймс» появилось объявление:

«Предлагаются удобные комнаты в частном доме. Уединенное поместье в Йоркшире, в самой красивой его части. Великолепная домашняя еда из свежих продуктов с собственной фермы. Пешие прогулки, прогулки на лошадях, катание на лодке по ближайшей реке. Идеальное место для отдыха на свежем воздухе. Обращаться по адресу: Суинберн-Мэнор, Суинберн, Йоркшир».

И именно это имение стало для обезумевшей матери Адрианы Фиоралди манной небесной, когда она прочитала о нем в лондонской «Таймс», сидя за чаем в отеле «Браунз» на Дувр-стрит, куда приехала с дочерью, после того как узнала правду о ее положении и о Джордже Маунтджое, человеке, соблазнившем ее.

Глава 4

Они находились в своем загородном доме во Флоренции, когда маркиза Фиоралди узнала, что ее дочь беременна. Первой мыслью матери было оградить Адриану от гнева отца, убрать подальше от назойливо любопытных друзей и соседей, а также от слуг, которые всегда все узнают первыми. Но самое главное, поскорее увезти дочь от ее жениха Паоло, пока она не сказала ему правду. Она также узнала, что дочь страстно любит Джорджа Маунтджоя и хочет выйти за него замуж, но тот не любит ее.

— Ты глупая маленькая дурочка, — в сотый раз повторяла мать, элегантно разливая чай. — Адриана, как ты могла дойти до такого?

— Очень легко, мама, — спокойно ответила Адриана. — Я люблю Джорджа и не люблю Паоло. Хотя, возможно, люблю, но совсем по-другому. О, мама, — взмолилась Адриана, — ты должна знать, о чем я говорю.

Маркиза, которая вышла замуж по воле своей семьи и жизнь которой протекала спокойно, но без страстных взрывов и невероятных любовных похождений, конечно же, не понимала свою дочь.

— Пожалуйста, говори тише, — приказала она, — и послушай, что я тебе скажу. Я привезла тебя в Лондон для твоей же пользы. — Она тоже понизила голос до такой степени, что Адриана ее едва слышала. — Паоло и его семье было сказано, что ты чувствуешь себя недостаточно хорошо. Что тебя увезут в Лондон, чтобы показать специалисту. Ты стала быстро утомляться. Тебе надо сменить обстановку, глотнуть свежего деревенского воздуха, иначе дело может закончиться туберкулезом. Свадьба будет отложена. Ты тайно родишь ребенка здесь, в Англии, где тебя никто не знает. Ребенку будет найдена семья, а ты вернешься домой и выйдешь замуж за Паоло. Этот позор будет вычеркнут из твоей жизни, и ты никогда не станешь вспоминать о нем.

Маркиза внимательно посмотрела на дочь. Адриана сидела, понуро опустив темноволосую головку, и по ее бледной щеке катилась слеза.

— Тебе все ясно, Адриана?

Девушка покорно кивнула. Что ей еще оставалось делать? Джордж отлюбил ее и покинул. Она находила его таким красивым, таким жизнерадостным и чрезвычайно привлекательным с самого первого дня, когда он приехал на виллу Фиоралди. Он сильно отличался от черноволосого мрачного Паоло; Джордж был жизнерадостным и веселым. Минуты, проведенные с ним, значили для Адрианы больше, чем дни, проведенные с Паоло. И она с первого дня почувствовала, что тоже нравится ему.

— Какая же ты красавица, Адриана, — говорил Джордж, с восхищением глядя на нее.

Но он не был соблазнителем; она сама спровоцировала его, безжалостно флиртуя с ним, заманивая и отступая. Она была хорошенькой девушкой с длинными гладкими волосами, огромными карими глазами и нежной, оливкового цвета, кожей. Она была не слишком высокой, но с прекрасной фигурой, длинной грациозной шеей и хорошими ногами. И она была экспертом в области флирта.

Во всем этом деле вины Джорджа не было, и ее отец это знал.

— Я бы заставил подлеца жениться на тебе, — гремел он, расхаживая по залу виллы Фиоралди, — если бы не знал, что из этого ничего хорошего не выйдет. И какой бы безнравственной ты ни была, я не намерен выдавать тебя замуж за никчемного молодого человека, без всяких перспектив в жизни; человека, от которого готова отказаться его семья.

После этого он переложил все заботы на плечи своей умной жены, маркизы.

На самом деле Джордж, пусть и не с охотой, предлагал Адриане жениться на ней, когда узнал новость из ее длинного душещипательного письма, которое она прислала ему в Баварию, где он гостил у своих друзей. Но Адриана знала, что ей не принадлежит его сердце. И она также знала, что он любил ее только короткое мгновение и что в замужестве она будет с ним глубоко несчастна. Поразмыслив, Адриана написала Джорджу, что отказывается от его предложения. Он пообещал быть с ней рядом, если в том возникнет нужда, и просил дать ребенку его фамилию. В конце концов Адриана согласилась сделать то, что предлагала ей мать.

— Мне думается, что я нашла подходящее место, — сказала маркиза, перечитывая объявление, данное в газету Джинни Суинберн. — «Суинберн-Мэнор… Уединенное… Сельская местность… Домашняя еда…» Звучит заманчиво. Я немедленно пошлю им телеграмму и организую визит.

Адриана слушала мать с подавленным видом. Все те вещи, которые перечислила ее мать, были для нее смертельным приговором. «Уединенное». Это означало, что она ни с кем не будет видеться. К тому же Адриана ненавидела сельскую местность; даже в Италии она предпочитала ей городские удовольствия Флоренции или Рима. А в ее теперешнем состоянии она просто не могла смотреть на еду, какой бы вкусной она ни была.

— Да, мама, — безразличным тоном произнесла Адриана, а сама тем временем подумала: лучше бы выйти замуж за Джорджа. По крайней мере какое-то время ей будет весело.

Джинни Суинберн скребла, мыла, полировала свой дом сверху донизу, ожидая почетных гостей.

— Как-никак итальянская маркиза, — сказала она Джошуа.

— Хотелось бы мне знать, что могло заставить итальянскую маркизу выбрать далекие земли Йоркшира? — задумчиво промолвил Джошуа. — Я думаю, что Париж или Биарриц подошли бы ей больше. Во всяком случае, предупреди меня, когда она приезжает, и я исчезну, чтобы не мешать вам. — Джошуа усмехнулся. — Не будет ничего хорошего, если я зайду поздороваться с ней в грязных сапогах, пахнущий навозом и окруженный собаками, которые без всякого стеснения прыгают на диваны. Готов поклясться, что не этого ожидает маркиза от Суинберн-Мэнор.

Джошуа разразился громким смехом, Джинни присоединилась к нему, дети тоже засмеялись, потому что смеялись их родители, собаки залаяли, и начался бедлам. Джинни оставалось надеяться, что маркиза принадлежит к тому типу женщин, которым не мешают небольшой шум, грязь и животные, потому что, говоря откровенно, она, давая объявление в газету, не рассчитывала на столь высоких гостей.

Тряский старый двухколесный экипаж довез маркизу и Адриану от ближайшей железнодорожной станции, находящейся на расстоянии более пятнадцати миль. Дождь лил как из ведра, и они были вынуждены останавливаться каждые пятнадцать минут, так как Адриану все время тошнило; маркиза же, сжав зубы, мрачно думала, что еще одна встряска, и ее позвоночник не выдержит и сломается. У самых ворот экипаж увяз в грязи, и женщины вынуждены были с полмили идти до дома по разбитой дороге.

Взглянув на дом, маркиза решила, что ошиблась адресом.

— И это называется английским поместьем? — сказала она, глядя на квадратный, серого камня, дом. — Неужели так живет английский высший класс?

Она нажала на медную кнопку звонка, и они стали ждать, слушая, как бесконечный дождь стучит в деревьях. «А это только сентябрь, — подумала маркиза, дрожа от холода, — моя бедная, бедная дочь». Но она заставила себя ожесточить сердце. Адриана поступила плохо. Она совершенно не раскаивается. Ее дочь должна быть наказана.

— Здравствуйте, здравствуйте. Пожалуйста, поскорее входите, а то совсем промокнете. — На пороге стояла Джинни Суинберн, широко улыбаясь. Ее лицо разрумянилось от плиты и возбуждения, блестящие каштановые волосы выбились из пучка и падали ей на лицо.

Адриана почувствовала, что тоже улыбается, хотя твердо для себя решила, что место ей не понравится и она при первой возможности разразится слезами и негодованием, одним словом, сделает все, чтобы мать забрала ее обратно в Италию.

Войдя в дом, маркиза огляделась по сторонам и последовала вместе с дочерью за Джинни в гостиную, где уже был сервирован чай. В камине потрескивали поленья, и Адриана обессиленно опустилась в стоявшее перед камином кресло.

— Вы выглядите ужасно бледной, моя дорогая, — сказала Джинни, с беспокойством глядя на девушку. — Я понимаю, что это от долгого путешествия, к тому же сельские дороги такие ухабистые. Возможно, чашка горячего чая поможет вам.

Она стала разливать чай из массивного серебряного викторианского чайника, вынутого по такому случаю из обитой внутри зеленым холстом коробки и до блеска отполированного. Обычно семья пользовалась большим коричневым кухонным чайником, и Джошуа говорил, что чай в нем гораздо вкуснее, чем в этом серебряном. И чашки, которые Джинни использовала сегодня, были из фаянса «Доултон», такие тонкие и прозрачные, что через них можно было видеть все насквозь; серебряные ложки истончились за время пользования ими, но они были приличными. Все эти предметы были вынуты из загашников по столь торжественному случаю. Сама Джинни провела полночи у плиты, занимаясь выпечкой.

— Не будь такой глупой, женщина, — дразнил ее Джошуа. — Они слишком шикарны для нас. Не пройдет и пяти минут, как они уедут.

Но вот они здесь и никуда не собираются уезжать, так как уже прошло более десяти минут, а маркиза с задумчивым видом продолжала пить чай. И ее дочка, такая хорошенькая девочка, хотя и выглядела плохо, но заметно расслабилась. Она даже взяла одно песочное печенье.

— Ну разве здесь не чудесно, — сказала Джинни и одобряюще улыбнулась. — Жаль, что погода подкачала, но уже конец сентября. Правда, Джошуа говорит, что впереди нас ждет бабье лето. — Она весело рассмеялась. — Это как нельзя кстати для вашего отдыха, не так ли?

Маркиза промолчала и поставила чашку на стол, отполированный до такой степени, что она бы могла, если бы захотела, увидеть в нем свое отражение, а ее дочка грызла печенье и упорно смотрела в окно на мокрый пейзаж. Джинни услышала, что кто-то скребется в дверь. Увидев просунувшийся в нее нос собаки, она поспешила крикнуть:

— Вон!

К счастью, животное сразу же повиновалось. Не хватало еще, чтобы собака прыгнула на диван.

— Миссис Суинберн, — неожиданно произнесла маркиза, — я надеюсь, вы понимаете, что ваш дом, каким бы хорошим он ни был, не то место, где женщина моего положения может нормально отдохнуть.

— О… мне жаль, маркиза, — пробормотала Джинни, смутившись. — Надеюсь, что мое объявление не ввело вас в заблуждение. Я знаю, что мы находимся достаточно далеко, но я ведь писала в нем «уединенное».

— Вы меня не поняли, миссис Суинберн, — продолжала маркиза. — Именно это «уединенное» и привлекло меня. — Она внимательно посмотрела Джинни в лицо, и та почувствовала, что краснеет.

— Может, еще одну чашку чая? — поспешно предложила она.

— Вы представляетесь мне женщиной, которой я могу доверять, синьора. Я уверена, что сейчас вы понимаете, что есть совершенно другая причина, почему я здесь. — Маркиза кивнула в сторону Адрианы, которая продолжала упорно смотреть в окно, безучастная к разговору.

— Ваша дочь? — удивилась Джинни. — Надеюсь, что она не больна. Она выглядит такой усталой и бледной.

— Моя дочь страдает от болезни, известной большинству женщин, синьора, — резко заметила маркиза. — Но боюсь, что это болезнь, которой подвержены только замужние женщины.

— Ох… — выдохнула Джинни, и маркиза поведала ей печальную историю.

— Теперь вы знаете причину, по которой я приехала сюда. Причина в том, что Адриана должна пока пожить у вас, чтобы событие прошло совершенно незаметно.

— Втайне, — подсказала Джинни.

— Совершенно верно.

Джинни посмотрела на Адриану. Печальные черные глаза девушки с мольбой глядели на нее. Джинни вспомнила, какой счастливой была сама, когда носила своего первенца, и подумала, как ужасно чувствует себя Адриана, оказавшись в такой ситуации.

— Это не совсем то, на что я рассчитывала, — в замешательстве проговорила Джинни. — Я хотела сдавать комнаты за плату.

— Эта квартирантка будет хорошо вам платить, — ответила маркиза. — Деньги для меня не имеют значения. Вы будете получать сумасшедшие деньги за заботу о моей дочери и вашу помощь, когда придет срок. — Придвинувшись ближе, она тихо добавила: — И я заплачу вам еще больше денег, столько, сколько вам и во сне не снилось, синьора, если вы возьмете ребенка себе. Обещаю от имени всей семьи, что ребенок никогда ни в чем не будет нуждаться. Не будете нуждаться и вы, синьора, и вся ваша семья.

Джинни не знала, что ответить. Затем она подумала об Адриане, чья жизнь была погублена негодяем, о ее женихе в Италии и о той чудесной жизни, которая ее ожидает, когда она выйдет за него замуж, и, наконец, о бедном нежеланном ребенке.

— Я должна посоветоваться с мужем, — ответила она после некоторого раздумья.

Маркиза сразу поняла, что она уже приняла решение и муж не может не согласиться со своей очаровательной женой.

— Я буду чувствовать себя совершенно спокойно, оставляя свою дочь на ваше попечение, синьора Суинберн, — сказала маркиза, принимая вторую чашку чая. — Возможно, нам сейчас лучше посмотреть комнаты, которые вы отведете Адриане. Я хочу, чтобы ей было уютно.

Маркиза была совершенно права относительно мужа, и Адриана осталась у Суинбернов до самых родов.

Первые несколько дней она не выходила из своей комнаты, а Джинни носилась вверх-вниз по лестнице с подносами в руках: поднос с завтраком, одиннадцатичасовой поднос, поднос с ленчем, с чаем, с обедом, ужином…

— Неужели девушке больше нечего делать, кроме как есть? — удивился Джошуа.

Наконец, не в силах этого больше выдержать, в первый же день, как только проглянуло солнце, осветив мокрую траву и вызвав пар от земли, Джинни послала наверх детей и собак, чтобы развеселить Адриану.

Часом позже она спустилась вниз, ведя за руки детей и окруженная лающими собаками.

— Мы идем гулять, — сказала она Джинни, сидевшей на ступеньках около кухонной двери и чистившей бобы для ленча.

— Хорошо, — ответила та. — Поищите, не осталось ли ежевики на кустах около луга. Возможно, вам удастся найти и малину. Я приготовлю на ужин сладкий пирог.

Глядя вслед удалявшейся компании, Джинни довольно улыбалась.

С этого дня Адриана стала членом семьи Суинберн. К ней относились как к собственной дочери, не лучше и не хуже. Адриана рассказала Джинни о Джордже и почему она не смогла выйти за него замуж, опасаясь, что он будет несправедлив к ней. Его плохое отношение просто убило бы ее.

— Этот ребенок будет вашим, Джинни, — сказала она, — и лучшей матери, чем вы, мне трудно представить. Вы будете гораздо лучше, чем была бы я.

И хотя Адриана пока не представляла, Джинни знала, чего ей будет стоить расстаться с ребенком.

— Это цена твоей свободы, Адриана, дорогая, — сказала она, когда с помощью местной повивальной бабки спустя шесть месяцев ребенок появился на свет. Адриана горько плакала, но понимала, что Джинни права.

Несколькими неделями позже Джинни и Джошуа проводили ее на станцию и посадили в поезд, отбывающий в Лондон.

— Я никогда больше не увижу тебя, Джинни, — говорила Адриана, обнимая Джинни и заливаясь горючими слезами. — Не увижу я и моего маленького сыночка. Я даже не знаю, что хуже, — добавила она, потому что любила Джинни больше, чем свою собственную мать.

— Я буду вспоминать тебя, — пообещала Джинни. — Я расскажу твоему сыну, какой красивой ты была и как ты его любила.

— И что я умерла, дав ему жизнь, — трагически добавила Адриана.

— Если ты этого хочешь, — согласилась Джинни, не в силах сдержать слезы.

Поезд дал свисток, и двери закрылись. Адриана, пройдя в вагон первого класса, высунулась из окна и со слезами на глазах смотрела на провожающих. Джинни, вынув маленький белый платочек, махала ей вслед, пока поезд, набирая скорость, не отошел от станции и Адриана не исчезла в тумане. Навсегда.

Глава 5

Лоренцо Маунтджой Суинберн был окрещен в маленькой нормандской церквушке в Сен-Суиден викарием, преподобным отцом Оутсом в присутствии почти всех местных жителей, за исключением миссис Ходжкисс, сломанная нога которой все еще ее беспокоила, и Этель Эйкройд, которая навещала свою сестру в Барнсли и, к своему сожалению, пропустила всю церемонию.

Конечно, все давно знали, так как в такой маленькой округе было невозможно сохранить подобную тайну. Они не знали только того, кем была Адриана по происхождению и что с ней случилось. Просто девушка попала в беду; Джинни и Джошуа приютили ее и из христианского милосердия усыновили ребенка. Адриана провела с ними долгие зимние месяцы; она праздновала с ними Рождество в той же маленькой церквушке, и они успели полюбить ее. Кроме того, они сразу увидели в ней леди и очень сострадали, что она была «обесчещена» плохим человеком. Поэтому в какой-то степени Лоренцо принадлежал им всем, и они испытывали глубокое волнение, когда Джинни выбрала двух человек, которые, стоя с ее собственным братом, выступали как крестные родители.

Лоренцо ни капли не был похож на своего отца Джорджа. Он скорее походил на мать: такой же темноволосый, с оливкового цвета кожей и большими карими глазами, опушенными длинными ресницами. Он был коренастее, чем Джордж, ниже ростом, но его определенно можно было назвать красивым парнишкой. И к тому же счастливым.

Лоренцо всегда говорил, что ни у кого не было более счастливого детства, чем у него. Он любил Суинберн и был зеницей ока всей деревни, желанным гостем в любом доме, где его всегда угощали свежей выпечкой и стаканом парного молока. Или, если это был воскресный день и время приближалось к ленчу, стаканом лимонада, который он выпивал, сидя на солнышке на деревянной скамейке рядом с пабом «Красный лев».

Джинни всегда говорила, что никогда не знает, где искать Лоренцо: его домом была вся деревня. Но она не волновалась за мальчика, зная, что с ним не случится ничего плохого, ведь у него в друзьях вся деревня.

Лоренцо знал, что он не был ребенком Джинни и Джошуа. Они считали, что поступят плохо, если соврут ему, но они твердо держали свое обещание, и он не знал имени своей родной матери.

— Это не имеет значения, — сказал он Джинни, чем весьма ее обрадовал. — Я предпочитаю тебя всем другим матерям на свете.

Лоренцо окончил сначала начальную школу в ближайшей деревне Муркрофт, затем классическую школу-интернат и выиграл место в Кембридже.

Джинни так гордилась им, когда они вместе с Джошуа проводили его в колледж. Она думала об Адриане, и ей очень хотелось, чтобы та увидела своего сына, но она даже не могла написать ей, чтобы сообщить, каким чудесным он вырос. Пункт договора, заключенного с маркизой, запрещал ей это делать.

Однако каждый год, когда наступал день рождения Лоренцо, Джинни думала, что, возможно, Адриана поддастся искушению увидеть своего сына, и даже смотрела на дорогу, ожидая увидеть ее. Но этого так и не случилось. И Джинни продолжала пунктуально соблюдать свою часть сделки. Для нее Лоренцо был таким же родным сыном, как и ее собственный мальчик Фредди.

Однако вскоре Лоренцо сделал то, чего от него никто не ожидал. Проучившись два года в Кембридже, он бросил колледж и поступил на службу в военно-морской флот.

«Дорогие мама и папа, — писал Лоренцо, — я слишком подвижный, чтобы вести такой размеренный образ жизни. Я всегда думал, что буду пахать нашу землю, а не учить сопливых маленьких детишек, как правильно делать грамматический разбор предложения в какой-нибудь маленькой начальной школе. Или в лучшем случае учить глупых юнцов, подобных мне, в таком почетном старом заведении, как Кембриджский колледж, хорошо питаясь, наслаждаясь хорошими винами и звуками своего собственного голоса, когда я буду поучать их, став большой и уважаемой шишкой. Я хочу жить. Реклама гласит: «Вступай в военно-морские силы, и ты увидишь мир». Я так и поступил. Простите меня, дорогие родители, ибо я не ведаю, что творю». Письмо было залито слезами Джинни, так как она перечитывала его шесть раз.

— О, Джош, он поступил на флот, — говорила она, обливаясь слезами.

Джошуа поднял голову от счетов.

— Не волнуйся, — сказал он, подумав. — Лоренцо вернется.

И он вернулся, хотя гораздо позже, чем его ждала Джинни. Это случилось в конце долгой суровой зимы. Лоренцо появился в Суинберне без одной ноги и с молодой женой.

Но Фредди, первенцу Джинни и частице ее сердца, счастье не улыбнулось. Он был убит и похоронен в братской могиле на французской земле, и она знала, что никогда не увидит его могилу. Для нее это было трагедией, которую ей никогда не пережить, но она скрепя сердце не позволяла себе омрачать день возвращения своего второго сына.

Даже покалеченный, Лоренцо, стоявший сейчас в холле Суинберн-Мэнор, был прежним очаровательным парнем, коренастым, темноволосым, со смеющимися карими глазами. Джинни было тяжело видеть своего покалеченного сына, такого храброго и беспечного, принявшего свое увечье так же, как он всегда все принимал в своей жизни: стоически и с достоинством. «О, Адриана, — снова подумала она, — как бы ты гордилась своим сыном».

Лоренцо внимательно смотрел на Джинни. Он знал, о чем она сейчас думает, и улыбнулся ей одобряющей улыбкой.

— Все хорошо, мам, — сказал он, крепко ее обнимая. — Я хочу, чтобы ты познакомилась с моей женой Мареллой.

Взяв за руку молодую женщину, он ввел ее в круг семьи. Она стояла среди них, застенчиво улыбаясь.

— Как вы сами видите, она маленькая блондинка и очень хорошенькая, — сказал, рассмеявшись, Лоренцо. — И хотя она хорошо говорит по-английски, Марелла — итальянка. Так же, как и я.

— Добро пожаловать, моя дорогая, — сказала Джинни своей невестке, обнимая ее.

Ее примеру последовал Джошуа, а затем и Агнес, которая вышла замуж за инженера и собиралась поехать к нему в Южную Африку, где он строил мосты.

— Мы встретились в Форте-де-Марми, маленьком морском курорте, расположенном на побережье Адриатики, — рассказал Лоренцо за ленчем. — Многие благородные итальянские семьи привозят туда своих детей на отдых. Я лечился в одном из местных госпиталей, а Марелла приходила туда, чтобы поднять солдатский дух. Как вы сами видите, она в этом весьма преуспела. — Лоренцо рассмеялся и поцеловал жену. — Я думаю, что ее интерес ко мне вызвало мое итальянское имя, — добавил он.

— А какая у тебя фамилия, моя дорогая? — спросила Джинни, протягивая сыну кусок свежего хлеба с маслом.

— Фамилия моей семьи — Фиоралди, — застенчиво ответила Марелла. — Мы родом из Тосканы.

Джинни осторожно поставила на стол блюдо. Кровь застучала у нее в висках, оглушая ее, когда она встретилась взглядом с Джошуа, сидевшим напротив. Она заметила, как он побледнел, и впервые в жизни она не смогла найти слов, чтобы что-то сказать.

— Фиоралди, — повторил Джошуа, нарушив неожиданно наступившую тишину. — Это весьма известная фамилия в Италии, не так ли? Помнится, что я что-то читал о маркизе. Или я ошибаюсь?

— Вы совершенно правы, синьор. — Марелла улыбнулась застенчивой улыбкой. — Маркиз — мой дядя. Он был старшим братом и унаследовал титул и землю. Он очень богат. Мой отец всегда шутил, что он просто бедный крестьянин, выращивающий виноград, но, говоря откровенно, он был близок к правде. Конечно, он не крестьянин, но определенно человек небогатый, много работающий на своем винограднике. — Слегка пожав плечами, Марелла продолжала: — В какие-то годы урожай винограда был хорошим, в другие — плохим, но папа всегда говорил, что он сам зарабатывает себе на жизнь. Он вложил все свои деньги в виноградник, но за время войны он был сильно запущен и сильно пострадал. Папа поздно женился, и сейчас он старый человек с плохим здоровьем. А мама умерла молодой. Теперь вы понимаете, как это чудесно для меня — стать членом семьи Лоренцо, так как своей собственной у меня никогда не было. Мой отец и его брат вот уже двадцать лет не разговаривают друг с другом, поэтому я выросла совсем одна.

Джинни не могла найти подходящих слов, чтобы как-то прокомментировать слова девушки. Она посмотрела на Джошуа и поняла: он уже вычислил, что Лоренцо женился на своей кузине. Из всех девушек на свете, которых он мог выбрать себе в жены, он выбрал Мареллу Фиоралди.

В конце недели, когда Джинни с Лоренцо, несмотря на дождливую погоду, гуляли, она нарушила обещание, данное маркизе и Адриане, и рассказала ему правду. Джинни с ужасом ждала, что скажет ей в ответ Лоренцо.

— Я встречал Адриану, — наконец сказал он после долгого молчания. — Она приезжала на мою свадьбу. Свадьба была очень скромной, так как война только что закончилась и в Италии царил хаос. Конечно, такая семья, как Фиоралди, которая ближе к Богу и определенно к папе, чем любой из нас, организовала нам великолепную церемонию с моим собственным священником, приехавшим из Рима, и священником специально для Мареллы и даже с одним или двумя кардиналами. Поэтому Марелле не пришлось довольствоваться гражданской регистрацией, и перед очами Господа наш брак является таким, каким он должен быть.

Джинни остановилась и внимательно посмотрела на Лоренцо. В ответ он смущенно улыбнулся.

— Дождь усиливается, — сказал он. — Хочешь вернуться домой?

Джинни покачала головой, и они продолжали прогулку.

— Синьора Адриана прибыла одной из первых вместе со своим мужем Паоло Торлони. Она сделала Марелле чрезвычайно экстравагантный подарок: бриллиантовое ожерелье. Могу сказать, что Марелла была очень удивлена, да и я тоже. Марелла виделась с Адрианой только на семейных сборах: похоронах, крестинах, свадьбах и прочем. Случилось так, что синьора Адриана сама подошла ко мне. Положив руки мне на плечи, она посмотрела мне в лицо… я бы сказал, испытывающе. «Какой же ты красивый молодой человек, Лоренцо», — произнесла она тихим дрожащим голосом. Она явно волновалась, и я не мог понять почему. Затем она поцеловала меня в обе щеки, быстро прижала к себе и отпустила.

Лоренцо немного помолчал и продолжил:

— С тех пор я много думал о ней, и мне кажется, что я докопался до правды. Ведь я похож на нее, ты не находишь?

— Она была красивой девочкой, — сказала Джинни.

— А сейчас она прекрасная женщина. — Лоренцо взял Джинни за руку и привлек к себе. — Но она не такая красивая, как моя мать. — Он поцеловал Джинни и добавил: — Как только меня уволили, я приехал домой, чтобы пахать эту землю. Я никогда не сбегу снова, обещаю тебе. Да и зачем мне сбегать, когда все, что я люблю, находится здесь.

Лоренцо остался верен своему слову, и позже, когда одним прекрасным ранним летним утром родилась его дочь, вся деревня присутствовала на празднике в честь этого события. Небольшие сложности возникли с крещением, но они пошли на компромисс, договорившись с церковью, что когда дочь станет взрослой и сможет поехать в Италию, чтобы навестить своего дедушку, она примет католичество.

К сожалению, маленькой Лауре Лавинии Маунтджой Суинберн так и не удалось поехать в Италию, чтобы повидаться со своим итальянским дедушкой. Годом позже ее дед мирно скончался в собственной постели, и, конечно, ее родители отправились в Тоскану на его похороны.

Паром, перевозивший их через Ла-Манш, в густом тумане столкнулся с грузовым судном и в считанные минуты пошел ко дну. Они только что отплыли от Шербура, когда это случилось, и помощь пришла незамедлительно. Удалось спасти более шестидесяти человек, но среди них не было Лоренцо и Мареллы.

И снова Джинни и Джошуа пришлось заботиться о ребенке, который не был их собственным. В конечном счете, когда умер Джошуа, Лауру пришлось воспитывать самой Джинни, оставшейся с внучкой в Суинберн-Мэнор, из которого она за всю ее жизнь не уезжала дальше пятнадцати миль.

В то самое время, когда Джинни разговаривала с Суэйном, двадцатилетняя Лаура Суинберн стояла под кружащим снегом на Фокстон-Ярде, известном ипподроме, принадлежавшем богатой семье Фоксов, и смотрела в лживые глаза Хаддона Фокса, человека, который, как она полагала, любил ее. Человека, за которого она планировала выйти замуж, когда его снобистская аристократическая семья наконец смирится с его идеей жениться на «неровне», как он изволил выразиться.

Лаура знала Хаддона всю свою жизнь. Она работала в Фокстон-Ярде еще девчонкой во время школьных каникул, объезжая лошадей, и считала, что была влюблена в Хаддона с тринадцати лет. Были поцелуи и обещания жениться, чтобы никогда не разлучаться. А сейчас Хаддон подошел к ней, держа за руку совершенно некрасивую молодую женщину, одетую в дорогой костюм из твида.

— О, Лаура, я хотел бы представить тебе свою невесту, леди Диану Гилмор, — небрежно, так, словно между ними никогда ничего не было, произнес он.

Эта новость была для Лауры как гром среди ясного неба. Ее блестящие карие глаза широко раскрылись от удивления. В считанные минуты ее будущее, весь ее мир рухнул. Она, как будто от удара, дернула головой, рассыпав по плечам каштановые волосы.

— Ах ты… — презрительно воскликнула она. — Ты… ты презренная личность. — Лаура с досады топнула ногой, стоя в луже, и брызги грязной воды угодили на юбку леди Дианы.

«Готова поспорить, что ты ничего не расскажешь ей о нас! — кричал ее внутренний голос. — Хорошо, Хаддон, поступай как знаешь. Твои родители всегда хотели, чтобы ты женился на деньгах, а сейчас ты получаешь еще и титул в придачу».

Лаура бросила на Хаддона гневный взгляд и, гордо вскинув голову, выпрямив спину, ушла. У ворот она обернулась. Хаддон и леди Диана смотрели ей вслед, держась за руки. На лице Хаддона застыла презрительная улыбка. В этот момент Лаура решила, что обязательно расквитается с ним, чего бы это ей ни стоило. Она покажет этому презренному ублюдку Хаддону Фоксу. Наступит день — она отомстит ему. И она даже точно знает, как именно. Она поразит Хаддона тем же самым оружием.

— Желаю тебе счастья, Хаддон! — прокричала Лаура, когда они исчезли за завесой снега. — Ты еще горько об этом пожалеешь.

Гордо подняв голову, она вышла на беговую дорожку и, вскочив на своего старого Моргана, сквозь пургу и ветер поскакала домой. Слезы отчаяния и горя застилали ей глаза.

Глава 6

Суэйн со своим спаниелем успел на ранний утренний поезд из Лидса и к полудню уже был в Лондоне. Поднявшись на четыре ступеньки по деревянной лестнице, ведущей в офис, он услышал телефонный звонок и, быстро преодолев две последние, ворвался в комнату, таща за собой упирающуюся собаку.

Едва дыша, он бросился к столу и схватил трубку.

— Суэйн слушает, — сказал он, стараясь говорить с достоинством, что было трудно после такого бега.

— Где вас носит? — раздраженно рявкнул лорд Маунтджой. — Я звоню вам все утро.

— Я был в Йоркшире, сэр, наводил там справки, — ответил Суэйн.

— В Йоркшире! — фыркнул Маунтджой. — А почему не в Париже? В Италии? Послушайте, дружище, перестаньте тратить свое время и мои деньги и займитесь делом.

Маунтджой швырнул трубку с такой силой, что у Суэйна зазвенело в ушах.

Вздохнув, он сел. Выбросив в корзину окурки из наполненной до краев пепельницы, закурил сигарету и положил ноги на заваленный бумагами стол. Измученный спаниель растянулся на полу рядом. Пес лежал и с обидой в глазах наблюдал, как его хозяин звонил своему приятелю инспектору Мюрату в полицейское управление Парижа. Их моментально соединили.

— Мишель, старина, это Джером Суэйн, — произнес детектив, просияв. — Твой коллега по Скотленд-Ярду. Мы вместе работали по делу с обезглавленным телом в чемодане, оставленном в багажном отделении Северного вокзала. Неужели ты забыл, дружище? Сейчас у меня к тебе дело поинтереснее.

Он рассказал инспектору Мюрату о деле Маунтджоя и назвал ему имя женщины в Париже, с которой у Джорджа был любовный роман: Мари-Франс д'Аранвиль.

— Здесь говорится, — сказал Суэйн, листая документы, предоставленные ему лордом Маунтджоем, — что она была актрисой.

— Как все они, — рассмеялся инспектор Мюрат. — Не беспокойся, старина. Инспектор Мюрат возьмет след.

Все еще улыбаясь, Суэйн повесил трубку. У Мюрата был нюх, как у собаки на трюфели: дай ему только понюхать, и он будет копать, пока не раскопает то, что нужно.

Удовлетворенный, что следующая фаза по делу Маунтджоя находится в надежных руках, Суэйн начал писать отчет по семье Фиоралди и внучке Лауре Суинберн. Работая, он то и дело вздыхал, поскольку точно знал, что лорду это дело не понравится. Совсем не понравится, потому что он ожидает найти внучатого племянника, а не внучатую племянницу. Лорд Маунтджой хочет иметь наследника, который унаследует титул и продлит родословную Маунтджоев до дня Страшного суда.

Через несколько дней перезвонил инспектор Мюрат.

— Старина, это Мюрат, — сказал он. — У меня хорошие новости. Мари д'Аранвиль действительно жила в Париже. По странному стечению обстоятельств она и умерла здесь. Всего несколько недель назад. В самом деле, на улице Бонапарта.

Суэйн застонал. Он надеялся повстречаться с ней, узнать все, как говорится, из первых уст.

— Не волнуйся, — продолжил Мюрат. — Графиня Мари была популярной женщиной. У нее было много друзей — друзей-мужчин, как ты понимаешь, которые будут рады поделиться счастливыми воспоминаниями о ней. К тому же, кажется, у Мари был сын. — Мюрат помолчал, давая Суэйну возможность усвоить информацию, затем трагическим тоном произнес: — Она назвала его Антуан Маунтджой д'Аранвиль.

— Джордж был женат на Мари? — спросил Суэйн, глубоко вздохнув.

— Записи о регистрации нет. Фактически Мари никогда не была замужем, хотя и пользовалась расположением джентльменов, которые помогали ей вести тот образ жизни, к которому приучил ее Джордж Маунтджой. Именно Джордж подарил ей квартиру на улице Бонапарта. Говорят, что он был очень щедрым человеком. Мари говорила всем своим друзьям, что он был великолепным любовником. Что совершенно невероятно для твоих соотечественников, не так ли, Суэйн?

Мюрат рассмеялся, а вместе с ним и Суэйн, хотя ему было неприятно говорить на эту тему. Он постарался поскорее перевести разговор на другое:

— А что насчет сына Антуана?

— Тоже умер. Он был уважаемым армейским офицером. Говорят, что он был холодным, как рыба. Ледяным, как северный ветер. Он много лет не разговаривал с матерью. И он устранился от своей жены.

— Жены?

— Сюзетта. Сейчас мадам Сюзетта — хозяйка известного магазина дамских шляп на улице Сент-Оноре.

— И что теперь? Линия обрывается? — Суэйн уже простился с обещанным вознаграждением за хорошо проделанную работу. Похоже, что он впервые в жизни потерпел неудачу.

Мюрат рассмеялся. Он приберег хорошие новости напоследок.

— Есть дочь. Ее имя Анжу. Ей девятнадцать лет, и она учится в грамматической школе в пригороде Парижа. Похоже, что она готовит себя для поступления в Сорбонну.

Суэйн с облегчением вздохнул. В конце концов у него все же есть хорошие новости. Поблагодарив Мюрата, он условился встретиться с ним на следующий день в его офисе на улице Бальзака.

Сначала Суэйн отправился в билетную кассу и зарезервировал себе место на поезд «Золотая стрела», отбывающий вечером в Париж с вокзала Виктории. Затем заскочил домой, чтобы уложить вещи и попрощаться с собакой. Ну и с женой, конечно.

Пересечение Ла-Манша было тяжелым. Суэйн провел ночь, сидя в баре со стаканом бренди, наблюдая, как в нем плещется янтарная жидкость. Шатаясь, он дошел до поезда на Париж, сдерживая стоны, опустился на деревянное сиденье вагона второго класса, с отвращением отвернулся от мужчины напротив, дышавшего чесночным перегаром, и старался не смотреть на бутерброды с ветчиной и сыром, которые сидевшая рядом с ним женщина скармливала своим шумным детям.

Суэйн с облегчением сошел с поезда на Северном вокзале, не переставая удивляться тому, что хорошего находят люди в заграничных поездках. По его мнению, гораздо лучше оставаться дома. Свернув за угол, он нашел маленький отель, в котором забронировал номер. Отель был чистым, удобным. Большинство его обитателей говорили по-английски, и Суэйн почувствовал себя немного лучше.

Через полчаса он сел в такси, которое доставило его на улицу Сент-Оноре.

Известный магазин дамских шляп мадам Сюзетты занимал маленький уголок здания, находившегося в непосредственной близости от отелей «Ритц» и «Крийон». Рядом располагались британское посольство, частные многоквартирные жилые дома.

Похоже, графиня Сюзетта д'Аранвиль тщательно подбирала место для своего магазина, предпочитая угол в лучшем районе всем большим помещениям в менее престижном районе. Ее шляпы были дорогими, клиентки важными, а магазин эксклюзивным. Покупательница не могла зайти туда просто с улицы, а обязательно должна была предварительно договориться с мадам Сюзеттой. Конечно, туда могла забрести случайная покупательница, но одного острого взгляда черных глаз мадам было достаточно, чтобы сразу оценить ее социальное положение, финансовую возможность или происхождение. Если такие покупательницы не проходили ее оценки, она моментально давала им это понять.

Мадам Сюзетта очень давно выработала в себе эти стандарты, еще в те времена, когда ей едва исполнилось тринадцать и она оказалась одна с ребенком на руках, которого надо было воспитывать, а денег на это практически не было. Она сделала для себя потрясающее открытие: оказывается, можно не думать о деньгах только тогда, когда они есть. Когда же их нет, ты не можешь думать ни о чем другом.

Она была высокой, очень стройной, с черными волосами и черными глазами, не то чтобы красавица, но необыкновенно шикарна.

Она стояла в своем маленьком, похожем на ювелирную коробку магазине, перечитывая полученное утром письмо о смерти ее свекрови Мари д'Аранвиль.

Сюзетта оторвала взгляд от письма. Она во второй или третий раз заметила мужчину, стоявшего на противоположном тротуаре. В руке у него была папка, и он упорно смотрел на витрину ее магазина. Сюзетта украдкой наблюдала за ним из-за кружевной занавески. Он был высокий, сухопарый и одет так плохо, что ее выворачивало: габардиновый плащ тесно стянут поясом на тонкой талии; рукава слишком коротки, а потрепанное кашне так плотно завязано, что подпирало адамово яблоко, огромные ступни в толстых черных кожаных ботинках, но хуже всего шляпа: коричневая, с обвисшими полями, из дешевого фетра, низко надвинутая на глаза.

«Вылитый преступник», — подумала мадам Сюзетта, начиная нервничать. Пока она рассматривала подозрительного незнакомца, он надвинул шляпу на глаза еще ниже и медленно удалился.

Сюзетта вздохнула с облегчением и вернулась к письму, полученному от нотариуса, относительно Мари д'Аранвиль. Мать Антуана наконец умерла, а письмо вызвало у Сюзетты цепь горестных воспоминаний.

«Фамильная собственность замок д'Аранвиль теперь принадлежит вам, мадам, — сообщал нотариус. — Графиня Мари выразила желание, чтобы ее квартира на улице Бонапарта и все находящиеся в ней вещи перешли к ее внучке, Анжу д'Аранвиль, о которой она всегда говорила с большой нежностью. Если вы будете столь добры, мадам, встретиться со мной лично, чтобы обсудить все вопросы, будем считать дело закрытым».

Сюзетта слегка передернула плечами, вспомнив свое последнее посещение замка, приходящего в упадок. Это было несколько лет назад на похоронах ее мужа Антуана, когда собрались соседи, провожавшие его в последний путь. Она угощала их бренди и бисквитным печеньем, пожимала их костлявые руки и целовала морщинистые щеки, думая о том, что все они такие же ветхие, как и их дома, хотя все еще! цепляются за жизнь. На кладбище дул пронзительный холодный ветер, и она продрогла до костей в своем теплом пальто.

Сюзетта обошла мрачные комнаты, составляя список того, что можно отправить в Париж. Затем надела шляпку, застегнула пальто и вышла на леденящий ветер. Она обернулась, чтобы бросить последний, полный ненависти взгляд на замок, прежде чем сесть в свою маленькую машину и уехать, чтобы никогда не возвращаться.

Во время долгой дороги в Париж она подсчитывала свои активы. Первое — ее родословная, вернее, родословная ее мужа. Сама она вышла из буржуазной среды, малейшие признаки которой ей удалось уничтожить благодаря своей элегантности и манере поведения. Второе — ее талант к моде, особенно к шляпам. Третье — ее умная деловая головка, о чем она раньше никогда не подозревала.

К тому времени Сюзетта уже более десяти лет шефствовала над рядом парижских домов моды. Она регулярно посещала показы мод и знала их главные отличия. Неотъемлемой частью каждой коллекции были шляпы, но Сюзетта никогда их не покупала. Она обнаружила в себе талант создавать очаровательные маленькие шляпки из перьев, льна, шелковых цветов и вуалеток, и все всегда восхищались ее творениями. Ей претила мысль быть «в торговле», но другого выбора у нее не было. Она обратилась за советом к одному из своих знакомых, тот, в свою очередь, посоветовался с дизайнером, который поговорил с Сюзеттой и предложил ей создать несколько пробных образцов, чтобы дать ей окончательный ответ.

Через две недели она вернулась с двумя изящными образцами, и дизайнер настолько был очарован ими, что немедленно их купил и смоделировал подходящие к ним платья, затем заказал Сюзетте несколько шляп для своей осенней коллекции, и она сидела, горя от возбуждения, в последнем ряду, наблюдая, как модели дефилируют по подиуму в очаровательных маленьких шляпках мадам Сюзетты.

Мадам Сюзетта имела потрясающий успех. «Какое счастье, дорогая», — удивленно говорили ей ее друзья.

«Счастье», — горько думала Сюзетта, вспоминая долгие дни и ночи тяжелой работы и свое отчаяние. Она бы предпочла выйти замуж за богатого мужчину, как это сделали они, и вести изнеженный, легкий образ жизни, но никто из мужчин не хотел брать в жены вдову без денег и с маленьким ребенком на руках.

Это было пятнадцать лет назад.

Сюзетта была по-прежнему небогата, но ее одежда была из лучших топ-салонов. Они давали ей носить свои образцы в качестве рекламы, потому что в ее магазин всегда кто-нибудь заглядывал. Все знали о ее элегантности и постоянно спрашивали: «Где вы раздобыли такое великолепное платье?» Сюзетта немедленно называла адрес, салон приобретал нового покупателя, а она получала дополнительный доход.

Сюзетта сложила письмо и задумалась. Предположим, что она всегда сможет продать квартиру Мари. Насколько она помнила, там были антикварные вещи. Не имея собственных денег, Анжу может рассчитывать только на удачное замужество, и для этого ей понадобится помощь исключительно матери.

Хотя Сюзетта и Мари недолюбливали друг друга, Анжу большую часть времени проводила с бабушкой. Больше, чем того хотелось бы Сюзетте. Но это было частью их договора. Антуан почти ничего ей не оставил, и Сюзетта была вынуждена просить денег у Мари, чтобы начать свой бизнес.

— Считай, что они у тебя в кармане, — сказала Мари, потягивая аперитив, — но взамен я хочу свою внучку.

И это стало их сделкой. Анжу каждый уик-энд проводила с бабушкой, а та обожала внучку. Анжу была единственной, кто плакал, когда Мари умерла, и на похоронах, кроме нее, никого из родственников не было.

К сожалению, все деньги у Мари закончились, и она могла оставить только квартиру. Сюзетта нахмурилась: она рассчитывала на эти деньги. Ах, опять эти деньги — извечная проблема. Остается только удачное замужество Анжу.

Но кажется, Анжу меньше всего думает об этом. Она все время занята своей учебой; когда бы Сюзетта ни позвонила в эту дорогую школу, нечто среднее между пансионатом благородных девиц и грамматическим колледжем, ее дочь либо «занималась», либо отсутствовала, и так было в любое время дня и ночи.

Прилежные ученицы никогда не смогут найти себе хорошего мужа. Анжу пора начать следить за собой, научиться хорошо одеваться, стать светской девушкой, умеющей очаровывать мужчин.

Вздрогнув, Сюзетта резко повернулась на предупреждающий звон дверного колокольчика. Перед ней стоял тип с улицы в габардиновом плаще и коричневой шляпе с обвисшими полями. Рука Сюзетты невольно прикрыла рот, чтобы подавить рвущийся наружу крик ужаса.

«Успокойся, — приказала она себе, — не делай резких движений. Поговори с ним. Успокой его. При первой же возможности постарайся выбежать на улицу. Только тогда ты можешь закричать что есть силы…»

— Мадам Сюзетта д'Аранвиль? — спросил незнакомец, улыбаясь.

— Вы знаете мое имя?

— Знаю, мадам. Я Джером Суэйн из частного детективного агентства «Суэйн и Маршалл», Стрэнд, Лондон.

— Частного агентства? — повторила Сюзетта, вдруг занервничав.

— Я являюсь представителем английского джентльмена графа Маунтджоя и по его просьбе провожу расследование. Чтобы быть точным, мадам, мой клиент заинтересован в том, чтобы найти возможных отпрысков Джорджа Маунтджоя. Благодаря предоставленным им документам и моему собственному расследованию я наконец оказался здесь, в вашем магазине «Мадам Сюзетта», — продолжал подозрительный тип, неуклюже переминаясь с ноги на ногу под стальным взглядом мадам Сюзетты.

— А почему вы решили, что я буду отвечать на ваши вопросы? — спросила она высокомерно.

— Насколько я понимаю, мадам, это в ваших интересах.

Сюзетта явно заинтересовалась.

— Я думаю, нам надо это обсудить, — сказала она, откидывая тяжелую шелковую драпировку, отделявшую ее крохотный магазин от еще более крохотного офиса. Она села за маленький столик, не предложив сесть Суэйну. — Расскажите мне, месье Суэйн, что вы знаете о семье Маунтджой.

Сюзетта с каменным лицом выслушала рассказ Суэйна.

— Мне удалось проследить линию, ведущую от Джорджа Маунтджоя к вашему мужу, ныне покойному Антуану Маунтджою д'Аранвиль, и, наконец, к вашей дочери Анжу, — заключил он.

— Сейчас, когда вы располагаете такой чисто личной информацией о моей семье, мне хотелось бы знать, что именно предлагает лорд Маунтджой?

— Этого я не могу сказать. Мне лишь поручено передать вашей дочери, что она может узнать кое-что интересное для себя. Не сомневаюсь, что в свое время граф сам даст о себе знать. Благодарю, что вы потратили на меня свое время, мадам д'Аранвиль.

— Графиня д'Аранвиль, — ледяным тоном уточнила Сюзетта. — Вы можете отметить это в своем докладе лорду Маунтджою. Думаю, что ему будет приятно узнать, что у его родственников тоже есть титул.

«Напыщенный осел», — подумала она, наблюдая, как Суэйн складывает бумаги и засовывает их в карман плаща. Затянув на талии пояс, он нахлобучил свою ужасную шляпу и откланялся.

— До свидания, графиня, — сказал он и повернулся к занавеске, тщетно пытаясь найти выход. Сюзетта наблюдала, как он делает из себя дурака, не помогая ему ни словом, ни делом. Наконец ему удалось распутать занавеску, и она услышала, как звякнул колокольчик и хлопнула дверь.

Достав из ящика стола спички, Сюзетта зажгла ароматизированную свечу, чтобы перебить неприятный запах Суэйна. Затем снова села и, глядя в пустоту, стала обдумывать то, что ей рассказал этот ужасный детектив, и возможную перспективу, так внезапно открывшуюся перед ней.

— И все благодаря Мари, — сказала Сюзетта громко, — которая какой была, такой и осталась.

Откинув назад голову, она рассмеялась. По иронии судьбы любовные похождения Мари обеспечили будущее ее внучки.

Глава 7

Джордж Маунтджой встретил маленькую Мари д'Аранвиль на скачках в Довиле. Стояла великолепная весенняя погода, с Атлантики дул легкий ветерок, который сорвал с красивой, тщательно причесанной головки Мари соломенную шляпку с розовыми шелковыми розочками и лентами, и она оказалась в руках Джорджа, куда спустя несколько дней последовала и сама Мари.

Для Мари это была любовь с первого взгляда. Она была хорошенькой, с ярко-рыжими волосами, с пухленькими красными губками и зелеными глазами, опушенными длинными темными ресницами. Ей был двадцать один год, и она была ужасная кокетка; взгляд, которым она одарила Джорджа Маунтджоя, благодаря его за шляпу, обещал больше, чем входило в ее намерения. Но Мари совсем не знала Джорджа. Он выяснил, что у ее семьи почти такая же родословная, как и у него, и что она, как и он, получила хорошее воспитание; ее отец отказался от нее, когда она, выйдя из повиновения, решила стать актрисой.

Она была «в простое», как говорят актеры, и, встретив Джорджа, была счастлива проводить время с красивым молодым человеком, завалившим ее цветами и подарками и водившим по уютным ресторанчикам.

Когда она вернулась в Париж, Джордж последовал за ней. Он вывез ее из тесной маленькой комнатушки, где она жила, и переселил в квартиру недалеко от Люксембургского сада.

По ее мнению, квартира была не очень большой, но в хорошем месте, с высокими окнами, выходящими в сад, и очень светлой для французских квартир. Джордж помог Мари выбрать мебель из антикварного магазина, и она заполнила свою маленькую квартирку бесценными предметами: огромными зеркалами в позолоченных рамах, мраморными и деревянными с позолотой консолями, обюссонскими коврами, стульями эпохи Людовика XIV и просторной кроватью, которая, как ей объяснили, когда-то принадлежала императрице Евгении. Все эти предметы превратили ее квартирку в шикарное жилище.

Джордж был щедрым: в тот день, когда Мари переехала на новую квартиру, он вручил ей документы, подтверждающие, что она является ее законной владелицей.

— Это тебе в благодарность за то, что ты была такой очаровательной любовницей, — сказал он с улыбкой, полной раскаяния, и распрощался с ней.

На следующее утро он уехал в Вену. То, что они снова встретятся, было невероятным.

Мари не могла притворяться, что ее сердце разбито. В конце концов, их любовная связь продолжалась всего несколько месяцев. Джордж даже отдаленно не намекал на возможность брака, и она не чувствовала себя проигравшей стороной. По крайней мере до тех пор, пока месяцем позже не почувствовала, что беременна.

— Дай ребенку мою фамилию, — ответил Джордж, когда она сообщила ему о своей беременности. — Я немедленно высылаю деньги. — Но он так и не предложил ей выйти за него замуж.

Чтобы спасти от потрясения свою единственную родственницу, бабушку, графиню д'Аранвиль, Мари изобрела неудавшийся брак, который был быстро расторгнут. Имея хорошие деньги, положенные Джорджем на ее счет в банке, она вернулась домой, в приходящий в упадок замок.

Бабушка Мари, графиня, была стара, и ее легко было ввести в заблуждение. К тому же она была в восторге, когда Мари сказала ей, что хочет дать ребенку их семейное имя. Мари считала, что таким образом решит проблему, связанную с тем, что она никогда не была замужем; но она также не забыла и пожелание Джорджа и дала сыну его имя.

Антуан Джордж Маунтджой д'Аранвиль родился в замке спустя шесть месяцев. Если не считать копны пламенеющих рыжих волос, он был вылитый отец. Те же яркие голубые глаза, тот же нос с легкой горбинкой, а когда он стал молодым человеком, то и такое же сильное гибкое тело. На этом сходство кончалось. По своему темпераменту Антуан был прямой противоположностью своему беззаботному, жизнерадостному, щедрому отцу.

Антуана растила в замке старая графиня, а Мари, вернувшись в парижскую квартиру и к своей «карьере», часто говорила друзьям, что ее лучшие роли не на сцене, а в жизни, в спектакле «Любовник и содержанка». Она была довольна своей жизнью. «Ну разве это не жизнь?» — часто спрашивала она, весело смеясь.

Старая графиня гордилась своей родословной. Она была в отдаленном родстве с королевскими семьями Румынии и Испании, а фамилия д'Аранвиль значилась во французском реестре голубых кровей. Она правила своим приходящим в упадок замком, как властная старая принцесса, с помощью нескольких оставшихся слуг, таких же старых, как и она сама. Она ежедневно напоминала Антуану о его статусе, о значительности его имени и его обязанностях перед семьей и Францией.

Мальчик воспитывался в полном одиночестве. Он рос, а его прабабушка становилась все старее; иногда она помнила, кем он ей приходится, но бывали дни, когда она напрочь забывала об этом. Антуан стал принимать это как должное и продолжал жить своей жизнью.

Когда ему исполнилось четырнадцать, его прабабушка продала последние семейные драгоценности — необыкновенно красивую бриллиантовую тиару, хранившуюся в семье д'Аранвиль четыре поколения, — и отправила Антуана в военное училище в Сен-Сире.

Антуан понимал, чем она пожертвовала, отправив его в это дорогое военное училище. И это была не только тиара; графиня была очень старой леди, и она знала, что может долго не протянуть на этом свете. Антуан восхищался и уважал ее за это и был полон решимости оправдать ее жертву. Но он не был эмоциональным молодым человеком: он не любил ни свою прабабушку, ни свою мать, которую он редко видел и которую презирал за глупость и распущенный образ жизни.

Антуан хорошо усвоил уроки своей прабабушки. Его имя и его карьера значили для него все. Старая графиня дожила до окончания им училища и присутствовала на выпускном вечере, где смотрелась как королева в своем старомодном платье лилового шелка и со сморщенным лицом, почти спрятанным под шляпой. Совершенно неожиданно для Антуана на вечере появилась и его мать, похожая на субретку в платье из желтого шелка и с огромной шляпой на голове. За ней тянулся шлейф аромата крепких духов. Антуан уважал прабабушку и стыдился своей матери.

До настоящего момента он никогда по-настоящему не думал о семье своего отца, но сейчас твердо решил выяснить все о нем. Проводив старую графиню в ее номер в гостинице и оставив ее на попечение старой служанки, Антуан спустился с матерью вниз, чтобы пообедать. За бутылкой шампанского, которое она заказала для себя, и простого бордо, которое предпочел он, Антуан спросил мать о семье Маунтджой.

Мари удивленно посмотрела на сына зелеными глазами.

— Хорошо, я все могу тебе рассказать, — сказала она, потягивая шампанское. — Их семья уходит корнями к норманнским завоевателям, а может, и еще глубже. Они очень богаты. И их богатство заключается не в землях, как в семье д'Аранвиль. У них есть не только собственность, но и деньги. Они оказались умнее нас: инвестировали свои деньги и с каждым годом становились все богаче.

Вздохнув, Мари драматически закрыла глаза.

— Ах, если бы только у тебя были деньги Маунтджоев, мой дорогой сынок, ты бы не сходя с места нашел бы себе здесь, в ресторане, родовитую невесту.

Она критически оглядела дочерей богатых семей, приехавших на выпускной вечер своих сыновей.

— Теперь тебе остается только полагаться на свою внешность. Боюсь, что в наши дни титул не заменит деньги, когда дело касается брака. Если, конечно, ты не женишься на богатой наследнице. Возможно, американке, — задумчиво добавила Мари. — Здесь столько несчастных созданий. Согласна, что большинство из них кособоки и непривлекательны. Но богаты, мой дорогой сынок. Богаты как Крез.

Антуан покраснел, и его лицо почти слилось по цвету с рыжими волосами. Мать говорила так громко своим хорошо поставленным голосом актрисы, что он был уверен: все вокруг слышат каждое ее слово. К тому же он сам был еще девственником и поэтому покраснел еще гуще, когда поймал на себе удивленный взгляд хорошенькой девушки, сидевшей за соседним столиком.

Склонив ниже голову, он тихо заговорил:

— Но если Маунтджой так богат, то почему мы так бедны?

Мари скептически посмотрела на сына:

— Не могу поверить, что ты не думал об этом раньше и не сделал для себя определенных выводов, Антуан.

— Определенных выводов? — растерянно переспросил он.

Мари недоуменно пожала плечами, что было красноречивее всяких слов.

— Ну хорошо. Джордж и я были любовниками.

Антуан сидел словно пораженный ударом молнии. Мать молча наблюдала за ним. Злобная улыбка исказила ее лицо. Ее сын был таким ханжой, таким балбесом, что она не могла поверить, что родила такого.

— Но я думал… ты всегда говорила… графиня рассказывала мне, что ты вышла замуж за англичанина и что он развелся с тобой, поэтому ты предпочла дать мне нашу семейную фамилию…

Мари подумала, что это так похоже на Антуана — со свойственным ему снобизмом называть свою прабабушку графиней. Она подозвала официанта, чтобы тот наполнил ее бокал, затем раздраженно сказала:

— Конечно же, я сказала твоей прабабушке, что была замужем. Неужели ты думаешь, что мне хотелось, чтобы она умерла от сердечного приступа? Ради Бога, пошевели мозгами, Антуан.

Антуан смотрел на мать полными ужаса глазами.

— Ты хочешь сказать, что я… что я…

Издевательский смех Мари будет звучать у него в ушах до конца его дней, когда она свистящим шепотом ответила:

— Ублюдок? О да, мой дорогой сынок. Именно таким ты и являешься.

Сложив салфетку, Антуан аккуратно положил ее на стол, затем поднялся, и официант поспешно отодвинул ему стул. Щелкнув каблуками, Антуан поклонился матери, повернулся и быстро вышел из ресторана. Он больше никогда в жизни не разговаривал с ней.

Год спустя Мари приехала в замок д'Аранвиль на похороны старой графини, но Антуан не смог приехать, так как в это время находился со своим полком в Индокитае.

Когда командир сообщил ему печальное известие, Антуан только плотно сжал губы. Командир выразил ему соболезнование. Антуан поблагодарил его, отдал честь и вышел из комнаты.

Командир задумчиво посмотрел ему вслед.

— Я бы сказал, что у этого молодого человека стальные нервы, — заметил он, обращаясь к своему помощнику. — На его лице не было и тени печали, хотя, как мне известно, старая графиня воспитывала его. Впрочем, каждый человек ведет себя по-разному, когда сталкивается с горем. — И тем не менее он считал Антуана д'Аранвиль совершенно бесчувственным человеком.

Антуан уже не был девственником, когда в тридцать лет женился на Сюзетте Мариго. Он потерял свою невинность сразу после окончания военного училища и с тех пор пунктуально удовлетворял свои потребности в сексе, посещая одни и те же бордели, и чаще всего, чтобы сэкономить время, брал одних и тех же девушек в каждом городе, где квартировался их полк. Он смотрел на это дело как на облегчение мужской потребности, и не более того, сосредоточив всю свою энергию на продвижении по службе.

Он хорошо послужил своей стране во время войны 1914–1918 годов, получил увечье ноги, когда спасал своего товарища под кромешным огнем, и железный крест за доблесть. Хромота сделала невозможным его дальнейшую службу в армии. Получив чин майора, Антуан поступил на службу в военное министерство.

Он оказался блестящим политическим игроком, хорошо знавшим свою работу, и очень скоро дослужился до звания полковника. Он был хорошо известным, чрезвычайно красивым и храбрым молодым полковником д'Аранвиль к тому времени, когда встретил Сюзетту.

Она была молодой, но не слишком красивой, хотя производила впечатление хорошенькой женщины, так как у нее было чувство стиля. И она была почти такой же высокой, как и он: около шести футов вместе с каблуками. У нее были прямые темные волосы, модно подстриженные, беспокойные карие глаза и твердый рот.

Ей было двадцать семь лет, но она еще не была замужем. Ее жених погиб во время войны, и она даже хотела уйти в монастырь, пока ее отец не сказал ей, чтобы она не глупила, а постаралась поскорее выйти замуж, потому что он устал оплачивать огромные счета за ее одежду от-кутюр.

Их брак был скорее не по расчету, а от взаимного недопонимания. Антуан думал, что у ее семьи было больше денег, чем оказалось на самом деле, так как они были транжирами. А отец Сюзетты настолько желал сбыть дочь с рук, что даже не поинтересовался финансовыми делами д'Аранвилей. Но даже если бы он знал, что Антуан беден, то все равно не возражал бы против их брака.

Мать Антуана Мари не была приглашена на свадьбу, которая состоялась в доме невесты близ Лиона. Да она бы и сама не пришла — была слишком занята, наслаждаясь жизнью, и не хотела тратить время на своего педантичного, скучного сына.

— Ты только посмотри на него, — ехидно сказала Мари своему давнему любовнику, указывая на фотографию в газете, на которой ее сын стоял, словно проглотив палку, у кафедрального собора рядом со своей невестой. — Хочу надеяться, что его инструмент такой же твердый, как и его спина. — Разразившись громким смехом, Мари упала в объятия своего любовника.

Антуан разочаровал Сюзетту. Он действительно был красивый, с рыжими волосами, голубыми глазами, военной выправкой и формой, которая придавала ему дополнительный блеск. Но она слишком поздно обнаружила у него полное отсутствие юмора и поняла, что он живет ради своей работы. Они занимались любовью по заведенной им привычке только раз в неделю, и она была почти удивлена, обнаружив, что забеременела.

— Дорогой, — твердо заявила она, когда муж вернулся домой из своего министерства, — мы должны найти новый дом. — Сюзетта обвела презрительным взглядом их маленькую квартирку на Шамп-де-Мар. — Теперь у нас будет ребенок.

— Ребенок? — переспросил Антуан, ошарашенно посмотрев на жену.

— Ты же знаешь, что это нормально для женатых людей, — парировала она, по его мнению, немного язвительно.

Антуан какое-то время сидел молча, размышляя о будущем их ребенка. Его сына.

— Ты должна немедленно отправиться в замок д'Аранвиль, — сказал он. — Я все организую. Наш ребенок должен родиться там. Это семейная традиция.

— Но у меня всего три месяца беременности, — запротестовала Сюзетта. Она помнила старый замок: он разваливался на куски, там не было отопления и, что того хуже, не было шикарных интересных соседей. Она умрет там от скуки, если не от холода. — Я еще раз говорю, что нам нужна новая квартира, — настойчиво повторила она.

— Но почему? — Антуан был искренне удивлен. — Ребенок должен расти в фамильном доме, как рос я. Конечно, я буду присматривать за его воспитанием и приезжать туда так часто, как будет позволять мне работа.

Сюзетта в ужасе смотрела на мужа.

— Ты сошел с ума, Антуан? — закричала она. — Ты что, действительно решил отослать меня замерзать в одиночестве в этом ужасном замке, в то время как сам будешь жить в Париже?

Разразившись слезами, Сюзетта выбежала из комнаты. Антуан какое-то время просидел в одиночестве, а затем направился к жене в спальню. Постучав в дверь, он вошел.

— Ты вышла замуж за д'Аранвиля, Сюзетта, — спокойно произнес он. — Ты давала клятву верности. Так было всегда заведено в нашей семье, и, так как ты моя жена, я ожидаю от тебя того же. — Повернувшись, он направился к двери, затем добавил холодным тоном: — Кроме того, мы не можем позволить себе купить большую квартиру. Поэтому у тебя нет выбора.

В глазах Сюзетты стоял ужас, но не от командирского голоса мужа, требовавшего повиноваться ему. Весь ужас состоял в том, что он не мог позволить им иметь большую квартиру. Она уже знала по счетам, завалившим его стол, что они не богаты, но она так и не сократила свои расходы и не собиралась этого делать и впредь, особенно сейчас, когда была замужем.

Подойдя к столу, Сюзетта собрала все счета и засунула их в конверт, затем позвонила служанке и приказала ей отправить их отцу в Лион вместе с запиской, в которой она просит денег на покупку новой квартиры, между прочим сообщив, что собирается подарить ему внука.

В этот вечер Антуан не пришел домой, но это Сюзетту не беспокоило. Она была не против, если муж перенесет свои занятия любовью один раз в неделю в какой-нибудь публичный дом и отвяжется от нее. Ее даже не волновало, если он заведет себе любовницу, пусть даже двух. Но ее беспокоило ужасное обстоятельство, что, выйдя замуж за Антуана, она стала беднее.

Через неделю отец вернул ей счета с короткой запиской, что больше не несет ответственности за ее долги и вообще не желает иметь с этим дела.

Сюзетта обнаружила, что у нее нет другого выхода, как поехать в этот страшный замок, чтобы родить там ребенка. Своих денег у нее не было, а Антуан твердо стоял на том, чтобы его сын родился там. Сюзетта тянула как могла, ссылаясь на суровые зимние холода, но, когда пришла весна, она уже больше не могла оттягивать.

Спустя три месяца, самых отвратительных в ее жизни, холодным штормовым утром, под вспышки молнии и громкие раскаты грома, она родила ребенка.

— Дочь, — тихо произнес Антуан, глядя на рыжеволосую головку ребенка, лежавшего в колыбели. — В следующий раз ты должна лучше постараться, Сюзетта.

Сюзетта лежала, откинувшись на подушки, и смотрела на мужа, открыв рот от потрясения. В ее глазах застыла боль, а губы презрительно скривились.

— Ты ублюдок! — зло бросила она.

Антуан ничего не ответил. Его второй раз в жизни назвали ублюдком. Он побелел как полотно. Сюзетта с любопытством наблюдала за мужем. Она впервые в жизни видела, что Антуан не находит слов.

— Прощай, Сюзетта, — наконец проговорил он, посмотрев на жену холодным как лед взглядом. И затем, как в случае со своей матерью, повернулся и, не оглядываясь, вышел.

Антуан больше никогда в жизни не разговаривал с Сюзеттой. И больше никогда не видел свою дочь.

Сюзетта окрестила дочь, назвав ее Анжеликой, но всегда звала ее Анжу. Она провела в замке три года, живя на те небольшие деньги, которые Антуан аккуратно посылал ей каждый месяц. Вскоре умер отец, не оставив ей денег, чтобы расплачиваться с кредиторами.

Одним тоскливым февральским днем на пороге замка неожиданно появился офицер из бывшего полка Антуана. Он сказал, что принес ей печальное известие. С ее мужем произошел несчастный случай. Он инспектировал кавалерийский полк, когда одна из лошадей понесла. Антуан угодил под ее копыта. Удар пришелся в висок, и он скончался на месте.

Офицер заверил Сюзетту, что лошадь была немедленно пристрелена. Через два дня в Париже должна состояться панихида со всеми почестями. Затем тело Антуана будет перевезено в фамильный замок для захоронения. За ней пришлют офицера, чтобы сопровождать ее в Париж. Он выразил Сюзетте глубокие соболезнования и заверил ее, что армия выплатит ей компенсацию по случаю потери кормильца.

Сюзетта получила удовольствие от военных похорон. Она взяла с собой трехлетнюю Анжу, потому что считала, что молодая вдова с маленьким ребенком вызовет больше жалости у армейских мужчин и это повлияет на размер компенсации за смерть Антуана. Рыжие кудри Анжу выбивались из-под черного бархатного капора, и она смеялась и махала ручками при виде идущих рысью лошадей. Девчушка молча смотрела на гроб своего отца под французским флагом, который потом передали ее матери.

Сразу после похорон Сюзетта отправилась навестить Мари.

— Вы знаете, откуда я только что вернулась? — спросила она, занимая предложенное ей место у камина.

— Знаю, — ответила Мари, наблюдая, как Сюзетта внимательно рассматривает ее квартиру: антикварные вещи, картины, венецианские зеркала, многочисленные безделушки и ковры.

— А вы предпочли не присутствовать на военной похоронной церемонии?

Заметив упрек в темных глазах Сюзетты, Мари улыбнулась:

— Ты права. Я предпочла не присутствовать на похоронах Антуана. Он не мог ожидать от меня этого. Скорее ему это даже бы не понравилось. Тебе хорошо известно, что я всегда смущала его. И я подумала, что поступлю неправильно, смущая его публично в его последнем земном пути.

Служанка принесла поднос с бутылками перно и коньяка.

— Могу я предложить тебе рюмочку коньяка, чтобы согреться? — спросила Мари. — Я вижу, что ты совсем продрогла.

Сюзетта отказалась.

— Я думаю, что нам лучше обсудить финансовые дела, — резко сказала она.

— Что за дела? — Мари отпила перно и облизала губы.

— Я вдова вашего сына. У него ребенок.

— Ребенок, которого я никогда не видела, — ледяным тоном заметила Мари.

— Антуан оставил нам очень мало денег…

— Не сомневаюсь, что армия компенсирует тебе его смерть. Армия заменила ему семью, дорогая, много лет назад.

В комнате повисла тишина. В камине потрескивал огонь, и Мари потягивала перно, наблюдая за невесткой.

— Тебе не кажется это странным, — сказала она наконец, — что ты была замужем за моим сыном почти пять лет, а мы встретились только сейчас? Так сказать, на его смертном одре? Ты не сделала даже попытки познакомиться со мной, когда вы обручились. Я не была приглашена на вашу свадьбу. Меня не информировали о рождении моей внучки, и я бы даже не узнала о ее существовании, не прочитай об этом в газетах. У тебя никогда не возникало желания привезти ее ко мне. И ты не позвала меня на похороны. Поэтому ответь мне, Сюзетта, почему ты обратилась ко мне за деньгами?

Сюзетта беспомощно смотрела на свекровь.

— Потому что у меня больше никого нет, — тихо произнесла она.

Мари кивнула:

— По крайней мере сейчас ты откровенна. Я хочу предложить тебе следующее: я дам тебе денег, но при одном условии. Ты используешь их, чтобы начать свой бизнес. Мне все равно, каким он будет, но ты должна сама обеспечивать себя и дочь и больше не приходить ко мне за помощью. Я не из богатых. Но я всегда сама себя содержала и ожидаю того же от тебя.

Сюзетта молчала, повесив голову.

— И еще одна вещь. Я хочу свою внучку.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Сюзетта, резко вскинув голову.

— Скоро ты станешь работающей женщиной, и у тебя не будет времени должным образом воспитывать свою дочь. Я предлагаю, чтобы она жила у меня.

Мари внимательно наблюдала за Сюзеттой. Она видела, как эмоции одна за другой сменяются на ее лице: облегчение, страх, нерешительность.

Сюзетта думала об освобождении от ответственности в воспитании ребенка Антуана, о страхе за свое будущее, о том, сумеет ли заработать себе на жизнь. Но она знала одно: у нее есть то, что так хочет Мари. Анжу может стать козырной картой в ее игре с Мари, и она должна умело разыграть эту карту.

— Мне жаль, но я не могу этого позволить, — ответила Сюзетта. — Хотя, возможно, я разрешу Анжу навещать вас.

— У тебя больше мозгов, чем я ожидала, — рассмеялась Мари. — На следующей неделе я переведу деньги на твой банковский счет. Используй их с умом. Взамен ты должна привозить мне внучку на каждый уик-энд. — С этими словами Мари позвонила служанке, чтобы та проводила Сюзетту до двери.

Вот таким образом Сюзетта д'Аранвиль стала мадам Сюзеттой, а условие Мари проложило для юной Анжу счастливую дорогу в будущее.

Глава 8

Сюзетта решила позвонить Анжу в школу и сообщить новости. Она нетерпеливо вздыхала, пока телефон звонил и звонил. Наконец ответила одна из подруг Анжу:

— Мне жаль, графиня, но Анжу занимается. Завтра экзамен, и она просила ее не беспокоить. Это очень важно для нее, вы понимаете?

В голосе девушки чувствовалась смешинка, чего Сюзетта никак не могла понять, поэтому, вздохнув, положила трубку. Она была вне себя от злости. По ее мнению, Анжу слишком много времени отдавала учебе и недостаточно «лоску»: другими словами — изучению хороших манер. Если бы не отметки Анжу, показывающие, как много она работает, Сюзетта имела бы все основания подозревать, что она гоняется за мужчинами. Но в ее дневнике всегда были только отличные оценки, поэтому матери было совершенно очевидно, что из нее в будущем выйдет «синий чулок».

Услышав дверной звонок, Сюзетта изобразила на лице самую очаровательную улыбку и впустила в магазин очередную клиентку. Женщина была богатой американкой, состоявшей в родстве с Рокфеллерами, и Сюзетта собиралась заставить ее раскошелиться. Возможно, она купит с полдюжины шляп на весну и они договорятся о покупке шляп на лето. Сюзетта снова вздохнула, но на этот раз от удовольствия. День обещал быть хорошим.

А тем временем юная Анжу д'Аранвиль, такая же рыжеволосая, зеленоглазая и пикантно хорошенькая, как и ее любимая бабушка Мари, от которой она научилась большему, чем могла предположить ее мать, лежала в объятиях молодого художника. Они согревали друг друга телами, спасаясь таким образом от ледяного январского холода, который царил в мансарде художника. И, подобно матери, Анжу тоже вздыхала, но с той лишь разницей, что она это делала от удовольствия.

Поздно ночью Анжу проворно перелезла через белую оштукатуренную стену, окружавшую ее школу. Сторожевая собака, как обычно поджидавшая ее по другую сторону стены, радостно завиляла хвостом, ожидая, когда она вынет из кармана «взятку» — кусочек мяса, украденного на кухне перед ее уходом.

— Хорошая собачка, — сказала Анжу, потрепав собаку по голове, и быстро огляделась. Вокруг было тихо и пустынно. Бесшумно проскользнув мимо деревьев, она обогнула угол здания и подошла к окну, которое намеренно оставила открытым. В считанные минуты она оказалась в комнате.

Побег из школы был искусством, которым она овладела в совершенстве. Анжу Маунтджой д'Аранвиль, возможно, и не была похожа на своего дедушку Джорджа, но по характеру очень походила на него: она так же любила жизнь, приятное времяпрепровождение и противоположный пол. И никакая школа не могла удержать ее от этого.

Подруга Сесиль села в постели, когда Анжу оказалась в комнате.

— Расскажи мне, как все было, — попросила она, протирая сонные глаза.

— Что именно ты хочешь узнать? — спросила Анжу, загадочно улыбаясь. — Какие слова он шептал, занимаясь со мной любовью? Или сколько раз это было? А может, был он грубым или нежным?

— Все, — ответила Сесиль, едва дыша.

— Да. — Анжу рассмеялась. — Все это было. Мой бедный голодный художник такой нежный, Сесиль. — Анжу глубоко вздохнула. — Но увы, как это ни жаль, я с ним больше не увижусь.

— Но почему? — Сесиль подалась вперед, обнимая колени. — Если он такой чудесный!

— У него нет денег, дорогая Сесиль. И боюсь, что он очень и очень плохой художник. На его портрете у меня зеленое лицо. Зеленое! Как такое может быть, спрашиваю я тебя?

Она исследовала в зеркале самое милое личико, удивляясь, как всегда, что ее вечерние похождения не сказались на нем. Конечно, если не считать кругов под глазами, но их всегда можно было объяснить, сославшись на бесконечные занятия. Стянув с себя платье и нижнее белье, она провела щеткой по густым рыжим волосам и надела халат. Затем, вздохнув, села за маленький столик заниматься. Завтра экзамен по математике, и она не может себе позволить провалить его, если собирается поступать в Сорбонну, а колледж был единственным путем к «свободе».

— Звонила твоя мать, — вдруг вспомнила Сесиль. — Она сказала, что это срочно, и просила тебя перезвонить ей, когда ты закончишь заниматься. — Сесиль подмигнула Анжу. — Она, должно быть, думает, что ты настоящий «синий чулок» и целыми днями сидишь, уткнувшись носом в учебники.

— Хорошо, что она не знает, куда на самом деле утыкается мой нос, — рассмеялась Анжу. — Счастье еще, что мне не надо корпеть над учебниками, чтобы получать хорошие отметки. Мне везет. Везет в любви и учебе. — Анжу слегка нахмурила свой гладкий лоб и добавила с грустью в голосе: — Но что мне надо — это везение в деньгах.

Деньги, или их недостаток, всегда имели большое значение в жизни Анжу. Сюзетта может выглядеть как «ходячая модель» и хорошо зарабатывать, но затраты всегда превышают доход, и жизнь превращается в череду бесконечных маленьких экономий. Служанка, приходящая два раза в неделю, вместо того чтобы приходить каждый день; недорогие обеды дома и редкое посещение ресторанов; дешевая одежда для Анжу, потому что она не вращается в светских кругах и Сюзетта говорит, что она сначала должна окончить школу, а уж потом ей будут покупать дорогую одежду, которая является вложением капитала.

«Вложение капитала в брак», — думала Анжу, чувствуя, как в ней все протестует против матери. Все, чего хочет ее мать, — это найти ей богатого мужа, и затем обе их жизни изменятся. У ее матери наконец появится свобода и престиж, к которым она так стремится. Но Анжу знала, когда богатому мужу она надоест, он заведет себе любовницу, а любовница будет одеваться в одежду от-кутюр, им оплаченную. Она будет сопровождать его в театр, дорогие рестораны и на приемы, в то время как Анжу будет сидеть дома и нянчиться с детьми.

Анжу знала это наверняка, потому что уже была любовницей такого мужчины. Конечно, роман был коротким, впрочем, как и все ее романы. Но по крайней мере это было весело. А веселье — это то, что Анжу так нравилось. Ее не заботило, сколько сердец чьих-то жен и своих подруг она разбила: главное — веселье во всем. А также место в Сорбонне. Колледж был для нее единственной возможностью вырваться из цепких рук матери. Если она поступит в колледж, то сможет снять дешевую комнату и жить своей жизнью. Анжу улыбнулась: она может даже посещать несколько классов, если они ее заинтересуют.

— Мозги не моя проблема, Сесиль, — сказала Анжу, вздохнув. — А вот деньги — да. Я должна найти себе богатого мужчину. Я похожа на свою бабушку Мари: лучше я буду любовницей, чем женой.

Девушка посмотрела на часы: два часа. Слишком поздно, чтобы звонить матери. Она поговорит с ней завтра. Сев за стол, Анжу открыла учебник и начала заниматься.

Сюзетта позвонила в половине седьмого. Анжу встала, шатаясь, и побрела в холл к телефону.

— Алло, — сказала она, зевая.

— Анжу, слава Богу, я тебя поймала.

Анжу простонала, ее стон перешел в зевок, и она едва слышала, как мать рокотала в трубку что-то о частном детективе и графе Маунтджой.

— Граф — твой прадедушка, Анжу, и он богат. Он специально нанял детектива, чтобы разыскать тебя. Он говорит, что скоро ты узнаешь что-то интересное для себя.

Анжу слышала радость в голосе матери, когда та рассказывала ей о Маунтджоях.

— До свидания, маман, — сказала Анжу, повесив трубку, и вернулась в комнату.

Она легла на кровать и, закинув руки за голову, стала думать о возможности оказаться единственной наследницей старого лорда Маунтджоя. На лице Анжу появилась счастливая улыбка. Ее мечты становились былью. Она каким-то необъяснимым способом чувствовала это и раньше. В это утро Анжу спустилась вниз раньше всех. Она во всем стремилась быть первой. Одетая в серое платье-сарафан и белую блузку, длинные черные хлопчатобумажные чулки и черные ботинки, с аккуратно зачесанными назад и стянутыми черной ленточкой волосами, она выглядела невинной пай-девочкой. По ее виду нельзя было сказать, что она провела бессонную ночь.

На экзамене Анжу получила отличную отметку.

Глава 9

Суэйн с облегчением уехал из Парижа. Он думал, что никогда в жизни не видел ничего более желанного, чем белые скалы, очертания которых неясно вырисовывались сквозь туман и дождь. Ла-Манш штормило. Не в силах больше выносить спертый воздух внизу, Суэйн провел последние несколько часов на палубе, сидя под дождем с закрытыми глазами, чтобы не видеть накатывающиеся одна за другой огромные зеленые волны, и стараясь подавить приступ тошноты.

Зарубежные поездки были не для него. За границей не было ничего такого, чего не могла бы предложить Англия, и Суэйн недоумевал, почему богачи так любят эти поездки. Ему были не нужны их красное вино и вонючий сыр. Он хочет иметь старушку Англию, пинту горького пива и завтрак пахаря.

Суэйн благодарил Бога, что ему не пришлось ехать в Италию на поиски Фиоралди-Суинберн — отпрысков семьи Маунтджой, а тем более ему претило тащиться в Техас. Суэйна передернуло от этой мысли, что он, цивилизованный человек, ступит на землю ковбоев и снайперов за тысячу миль от родного дома. Да и времени было в обрез. Как только он доберется до Лондона, то сразу же позвонит в Америку.

Детектив стряхнул капли дождевой воды со своей новой коричневой фетровой шляпы и нахлобучил ее себе на голову. Его грязный плащ весь промок, но он был рад вернуться на «зеленую и милую сердцу английскую землю».

Суэйн, едва держась на ногах, вошел в станционный буфет, снова снял шляпу и заказал себе чашку чая. Добавив три полные ложки сахара, немного молока, он задумчиво помешал напиток и сделал глоток. Горячая жидкость, обжигая глотку, потекла в желудок. Выпив чай, детектив глубоко вздохнул. Заплатив три пенса, он надел шляпу, потуже затянул на плаще пояс и улыбнулся официантке. Нет ничего лучше, чем чашка крепкого английского чая. Он почувствовал себя совсем другим человеком.

Пока поезд, постукивая колесами, продвигался к Лондону, Суэйн размышлял над маленькими удовольствиями, которые ожидают его дома. Прежде всего он наведается в свой офис на Стрэнде и сразу же закажет разговор с Хьюстоном в Техасе, так как соединение может занять несколько дней. Затем напишет отчет и посмотрит, нет ли сообщений. Потом на автобусе доедет до своего маленького домика с террасой, где его ждет жена с вкусным горячим обедом. Но прежде чем сесть за стол, он выведет собаку на долгую прогулку. Суэйн знал, что спаниель соскучился по нему, а жена не любит ни собаку, ни прогулок с ней. Пожалуй, сегодня он выведет собаку на прогулку два раза: один раз до обеда, а второй — после, когда заглянет в «Лошадиную голову», чтобы пропустить кружечку пива и поболтать с друзьями. Глаза Суэйна закрывались, и вскоре он заснул с улыбкой на лице и не просыпался до самого Лондона.

В Лондоне шел дождь, но Суэйн не обращал на него внимания: обычная лондонская погода. Он доехал на автобусе до Стрэнда и быстро взбежал на четвертый этаж, где располагался его офис, чувствуя себя хорошо отдохнувшим.

Он поднял вверх раму окна, выбросил из пепельницы окурки, закурил сигарету и позвонил. К его удивлению, его немедленно соединили с полицейским управлением Хьюстона. Он попросил их содействия: ему был нужен достойный частный детектив, чтобы помочь в одном деле. Они назвали ему имя Эдгара Смолбоуна.

Из-за повреждений на линии Суэйну понадобилось несколько дней, чтобы связаться со Смолбоуном, а когда их наконец соединили, в трубке так трещало, что он едва мог что-то расслышать. Все же каким-то невероятным образом ему удалось рассказать свое дело Смолбоуну и попросить у него помощи.

После того как финансовые вопросы были отрегулированы, Смолбоун сказал, на взгляд Суэйна, несколько поспешно:

— Я уже в дверях, чтобы немедленно отправиться в Сан-Антонио.

Суэйн положил трубку, закурил вторую сигарету и тяжело вздохнул. Он надеялся, что поступил правильно и Смолбоун порядочный человек, так что он не зря потратит деньги.

Смолбоун был худым человеком гигантского роста и с тяжелым лицом. Он носил ботинки огромного размера и весил двести пятьдесят фунтов. Двести пятьдесят фунтов сплошных мускулов! Смолбоун больше привык заниматься угонщиками скота и банковскими грабителями, а не пропавшими родственниками, но, когда Суэйн предложил ему работу, он решил, что перемена ему не помешает. К тому же это были легкие деньги. Но одно дело было разыскать ранчо Маунтджой, и совсем другое — найти кого-нибудь из родственников, которые согласятся поговорить с ним.

Стояло свежее и прозрачное утро, когда Смолбоун отправился на ранчо на своей старой, забрызганной грязью черной машине. У нее было испорчено зажигание, помяты крылья, на заднем стекле красовалось пулевое отверстие, пробитое банковским грабителем, которого Смолбоун так и не поймал, потому что, когда в него летела пуля, Смолбоун знал: пора смываться.

Он был удивлен, когда увидел на покосившемся крыльце маленького бревенчатого дома сердитую черную леди с дробовиком и дворняжку с настороженными глазами, которая предупреждающе рычала.

— Что у вас за дело ко мне, мистер? — спросила Элиза Джефферсон, прикладывая к плечу дробовик.

— Прошу прощения, что беспокою вас, мэм, но указатель говорит, что это ранчо Маунтджой, а я ищу кого-нибудь из хозяев.

— Кого именно? — спросила Элиза, с подозрением глядя на незнакомца.

— Любого из них, мэм. В Лондоне живет их родственник, граф Маунтджой, который хочет разыскать потомков своего давно умершего брата Джорджа. Найти их — моя работа, и поэтому я здесь, чтобы просить у вас помощи.

Глаза Элизы широко раскрылись. Она опустила дробовик, приказала собаке замолчать и сказала:

— Здесь нет Маунтджоев, которые бы захотели разговаривать с графом. Эта ветвь Маунтджоев давно покинула эти места и живет своей отдельной жизнью. Они не захотят, чтобы граф вмешивался в их дела. — Но любопытство все же победило, и Элиза спросила: — А что, собственно, он хочет знать?

— Он сказал, что это в их же интересах, — ответил Смолбоун, пожимая плечами.

— Гм! — презрительно фыркнула Элиза. — Скорее в его интересах, насколько я понимаю. Возможно, он хочет наложить свою лапу на ранчо. Готова поклясться, что это так. Он хочет его отобрать. Передайте от моего имени, мистер, что ему не удастся прибрать к рукам эту собственность, поскольку придется иметь дело с Элизабет Джефферсон.

Женщина вся пылала от возмущения, а дворняжка опять предупреждающе зарычала. Смолбоун попятился назад, не спуская глаз с собаки.

— Я думаю, что вы ошибаетесь, мэм, — сказал он примирительно. — Просто скажите мне, когда мистер Маунтджой придет домой, и я вернусь сюда и поговорю с ним.

— Здесь нет никакого мистера Маунтджоя, парень, поэтому не трудись возвращаться назад. Тебе здесь нечего делать.

Смолбоун быстро сел в машину и включил зажигание. Собачонка тем временем сбежала с крыльца и, не переставая брехать, бежала за ним до тех пор, пока он не выехал на основную магистраль.

Прежде чем снова вернуться на ранчо Маунтджой, Смолбоун навел кое-какие справки. Он снял комнату в пансионе недалеко от маленького городка Китсвилля и, зайдя в местный магазин, задал несколько вопросов, а вечером отправился в салун и поболтал с барменом и посетителями. Детектив был удивлен, узнав, что хозяйкой ранчо Маунтджой является молодая женщина по имени Ханичайл[1] Маунтджой Хеннесси.

— Странное имя для девочки Дэвида Маунтджоя, — сказал бармен. — Ходят слухи, что Дэвид никогда не был женат на ее матери, хотя она называла себя Роузи Маунтджой. — Бармен плотоядно усмехнулся. — Она была личностью, скажу я вам. Настоящей женщиной. Ноги что надо. Ее ноги заставляли тебя как дурака смотреть не отрываясь, когда она шла по улице. Когда-то она была самой сексуальной стриптизершей в округе. Это было еще до того, как Роузи вышла замуж за Дэвида Маунтджоя. Ни один мужчина не мог пройти мимо Роузи Хеннесси. Можете спросить любого в Сан-Антонио. Она работала там в салуне «Серебряный доллар», пока не умерла.

Смолбоун заказал себе еще одну кружку пива.

— Роузи умерла? — спросил он, заинтересовавшись.

— Да. Ее застрелили около салуна. Того, кто это сделал, так и не нашли. Сам Дэвид умер несколькими годами раньше, и девочка осталась одна. Она живет на ранчо с прислугой. Они живут как одна семья, и, возможно, для нее так оно и есть на самом деле, потому что у нее вообще никого нет. Иногда ее можно видеть в кино. Ей нравятся голливудские романтические мюзиклы. Ну, те, в которых красивые бабенки в шикарных платьях. Хотя мне никогда не приходилось видеть саму Ханичайл в чем-то другом, кроме синей рабочей одежды.

Смолбоун вспомнил жалкий бревенчатый домишко с крышей из рифленого железа и с покосившимся крыльцом. Заказав виски для бармена, он осторожно спросил:

— Тогда чем они зарабатывают себе на жизнь? По-моему, их ранчо гроша ломаного не стоит.

Пожав плечами, бармен выпил.

— Полагаю, что ничем. По крайней мере на первый взгляд. Как-то сводят концы с концами, как и большинство людей здесь после большой засухи. До нее ранчо Маунтджой процветало. Десятки тысяч акров земли, несколько тысяч голов скота — и отличного скота. Но Маунтджоям не повезло: их колодец высох в первый же год засухи. Они потеряли весь скот. Рабочие разбежались по другим штатам в поисках работы, и Ханичайл осталась с одним Томом Джефферсоном, сыном Элизы, чтобы вести хозяйство. Они были на краю гибели, когда Том обнаружил мокрый участок земли. Он одолжил нужное оборудование и стал бурить землю в поисках воды. Им можно только восхищаться. Он неделями работал днем и ночью. Тем временем прошел слух, что он обнаружил нефть на своей земле; ею заинтересовалась большая компания и прислала туда своих рабочих. Они пробурили все вокруг, но так ничего и не нашли. Однако Том обнаружил подземный источник. Он выкопал колодец, но трудно сказать, сколько в нем продержится вода. Сейчас у них небольшое стадо, но не такое, как раньше. Ханичайл работает на ранчо вместе с Томом. Говорят, она вкалывает за двоих мужчин. — Бармен вздохнул и продолжил: — Такая молодая женщина, как она, должна думать о замужестве, о том, чтобы создать семью, вместо того чтобы грезить о звездах кино. Думаю, что она выглядела бы вполне приемлемо, если бы постаралась. Вполне приемлемо для здешних хозяев ранчо. И, кто знает, возможно, ей передалась сексуальность ее матери. — И бармен подмигнул Смолбоуну. Тот заказал ему еще одну порцию виски и распрощался.

Он о многом передумал, ворочаясь на узкой железной кровати. По крайней мере сейчас он знал, что добрался до намеченной цели. Уже засыпая, Смолбоун подумал, что ему будет гораздо легче иметь дело с женщиной, чем с мужчиной.

Но он сильно ошибался. Ханичайл Маунтджой Хеннесси не пожелала разговаривать с ним. Об этом ледяным тоном сообщила ему Элиза, когда на следующий день детектив вернулся на ранчо. Он припарковался в тени старого каштана рядом со ржавым указателем «Ранчо Маунтджой» и стал ждать. Рано или поздно, но Ханичайл подъедет к этому указателю, а он тут как тут.

Усевшись в тенечке, Смолбоун поедал сандвичи, потягивал пиво, лениво думая о том, как долго ему придется ждать. Хотя это не имело никакого значения: все его дни будут оплачены, включая, разумеется, и расходы, поэтому он мог ждать сколько угодно. Оглядевшись вокруг, он заметил каменную вазу с несколькими увядающими полевыми цветочками, поставленную в небольшое углубление под деревом. «Похоже на маленькую могилку, — озадаченно подумал он. — Могилку ребенка».

День был теплым, и детектива клонило ко сну. Он слушал завывание ветра, гулявшего по иссохшей земле и несущего по ней перекати-поле, позвякивание на ветру ржавого указателя и незаметно для себя заснул.

Том Джефферсон яростно давил на рожок старенького красного автомобиля, принадлежавшего Роузи, пока наконец не разбудил Смолбоуна.

— Какого черта вы заблокировали мне дорогу, мистер? — раздраженно спросил он.

Смолбоун медленно встал и выпрямился, а Том с удивлением наблюдал за ним. Он и сам был достаточно высоким, но незнакомец был гораздо выше его. И тут Тома осенило.

— Вы, должно быть, тот самый парень, о котором говорила мне ма? Тот, что задавал всякие вопросы относительно Маунтджоев. Мне кажется, она просила вас оставить Ханичайл в покое. Мы ничего не хотим знать об этом скряге, старом графе. Он никогда ничего не сделал для Ханичайл и навряд ли что-то сделает. Скорее всего он хочет прибрать к рукам ее ранчо. Говорю вам прямо, мистер: эта девчонка вложила свое сердце и душу в эту землю. Она работала больше многих мужчин. А до нее здесь трудился ее отец, а до него — ее дедушка.

Смолбоун стоял и молча рассматривал рассерженного Тома. Он был красивым молодым человеком в возрасте далеко за двадцать. Высокий, мускулистый, с бронзового цвета кожей, с темно-карими глазами и ртом, который скорее привык улыбаться, чем быть вытянутым в твердую линию, как это было сейчас.

— Ее дедушка, — прервал Тома Смолбоун. — Это был старый Джордж Маунтджой, не так ли?

— Что из того, если и был?

— А ее отцом был сын Джорджа Дэвид?

Том сердито нахмурился.

— Я не собираюсь никого расстраивать, — миролюбиво заметил Смолбоун. — Просто мне поручили выполнить эту работу, и мне сейчас сдается, что я ее выполнил. Но у меня есть сообщение для мисс Ханичайл от ее двоюродного прадеда, который является Джорджу братом. И мне хотелось бы передать его лично ей.

В этот момент Смолбоун услышал стук копыт.

— Будь я проклят, — сказал он с довольной улыбкой, — если именно сейчас мне не представится такой случай.

Детектив считал себя знатоком лошадей и женщин. Лошадь была великолепной: сильной, с гордо поднятой головой и развевающимся белым хвостом и, кроме всего прочего, вычищенной до блеска. Ее шкура блестела, как свежий мазок краски, копыта были такими чистыми, словно ей сделали маникюр, а серебро в уздечке ярко сверкало на солнце.

Ему захотелось, чтобы он мог сказать то же самое о женщине, сидевшей на лошади. Она была высокой и стройной, но вся в грязи. Ее длинные светлые волосы, стянутые в хвостик на затылке, прилипли к голове от пота. На ней был мужской фартук, надетый поверх синего рабочего комбинезона, грязная рубашка и стоптанные ковбойские сапоги. Слой свежей пыли покрывал ее с головы до ног, придавая ее коже сероватый оттенок; с грязного лица на детектива сердито смотрели яркие голубые глаза.

— Догадываюсь, кто вы такой, — резко сказала девушка. — Я ничего не собираюсь обсуждать с вами. Прошу покинуть мои частные владения. Немедленно.

— Прошу прощения, мэм, — вежливо заметил Смолбоун, — но я не на вашей земле.

Ханичайл сердито посмотрела на детектива:

— Но ваша машина стоит на моей земле, закрывая мне проезд. Немедленно уберите ее, или я позову шерифа и он сделает это за вас.

— Уверен, что разговариваю с мисс Элоиз Джорджией Маунтджой Хеннесси? Более известной как Ханичайл? Дочерью мистера Дэвида Маунтджоя и миссис Розмари Хеннесси?

Ханичайл побледнела. Она выглядела как напуганное привидение.

— Не смейте ничего говорить о моей матери, — угрожающе прошипела она. — Не смейте даже произносить имя моего отца. Да как вы смеете вмешиваться в наши дела! Я слышала, что вы наводите о нас справки. Почему бы вам не убраться отсюда и не оставить меня в покое?

— Сожалею, мэм, что я так вас расстроил. В мои намерения это не входило. Моя работа состоит в том, чтобы найти вас. Сейчас, когда я выяснил, кто вы такая, я немедленно уеду. Прошу еще раз извинить меня за беспокойство. Мне не хотелось доставлять вам неприятности, а скорее наоборот.

Ханичайл и Том молча смотрели, как Смолбоун садится в машину.

Наконец девушка, тронув лошадь, подъехала к машине и, склонившись в седле, заглянула вовнутрь:

— Что вы хотите сказать этим «наоборот»?

— Насколько я понимаю, мэм, лорд Маунтджой хочет связаться с родственниками своего покойного брата Джорджа. Сообщение, которое я был обязан передать вам, гласит:

«Кое-что для вашей выгоды». Лорд Маунтджой в дальнейшем сам свяжется с вами, как только наведет все справки. — Смолбоун вежливо приподнял шляпу. — Я уже уезжаю, поэтому у вас нет необходимости звонить шерифу. Благодарю вас, мэм, за уделенное мне время. Прощайте.

Ханичайл смотрела вслед удалявшейся машине, пока та не скрылась из виду, затем повернулась к Тому. Он был ее лучшим другом со времен детства и ее наперсником. Том знал буквально все о Ханичайл. Сейчас на ее лице лежала печать беспокойства.

— Что ты об этом думаешь, Том?

— Когда люди говорят «кое-что для вашей выгоды» — это значит, что к тебе плывут деньги. Сдается мне, что ты не станешь еще беднее. Возможно, тебе следует поинтересоваться, что хочет тебе предложить старый лорд Маунтджой. Мне кажется, что ты ничего от этого не потеряешь.

Ханичайл не хотела в это верить, но понимала, что Том прав. Они были бедны. Неприлично бедны. Ранчо Маунтджой было самым захудалым в округе. На нем росла самая скудная трава, скотина была самой тощей, а уровень воды в колодце самым низким. Как бы много они ни работали, к лучшему ничего не изменится.

Ханичайл нервно заерзала в седле. Том внезапно раскрыл ей глаза на их убогую жизнь, и это ее так задело, что нестерпимо захотелось заплакать. И она бы заплакала, если бы когда-то не дала себе слова больше никогда не плакать. Она приняла это решение после смерти отца, которая оставила в ее жизни такую пустоту, что ее ничем нельзя было заполнить.

Когда Дэвид Маунтджой владел десятью тысячами акров земли, самой плодородной в округе, на которой паслись тучные стада овец, они были самыми богатыми. По вечерам можно было слышать звуки гитар и пение ковбоев, когда они готовили себе на ужин барбекю, наслаждаясь вечерней прохладой.

Это были звуки ранчо Маунтджой, которых Ханичайл никогда не забыть. Благодаря им в ней жила память об отце. Вспоминая отца, Ханичайл невольно вспомнила и свою мать Роузи. Но она рождала в памяти совсем другие воспоминания.

Глава 10

Когда Элоиз Ханичайл Маунтджой Хеннесси была еще ребенком, она клялась, что помнит, как отец в день ее рождения держал ее на руках. Никто не верил ей, конечно. Но, даже уже став взрослой, она могла закрыть глаза и почувствовать блаженное ощущение сильных рук отца, державших ее, почувствовать его тепло и покалывание в ноздрях от его резкого цитрусового одеколона. Пройдет много лет, прежде чем она снова узнает тепло, надежность и всепоглощающую, не требующую ничего взамен любовь.

Ханичайл мало что знала о семье своего отца. Она даже никогда не видела своего дедушку, Джорджа Маунтджоя, потому что однажды, задолго до ее рождения, его сбросила напуганная лошадь, и он имел несчастье приземлиться на гремучую змею. Ему было всего сорок три года, когда он умер. Папа тогда был долговязым семнадцатилетним юношей, а Ханичайл еще не было на свете. Но семейное предание гласило, что, будучи молодым человеком и живя в Англии, дедушка Джордж Маунтджой был картежником и повесой. Его английская семья купила ему билет на пароход, отплывающий в Америку, и тысячи акров земли недалеко от Сан-Антонио, приказав никогда не возвращаться назад.

К своему удивлению, Джордж обнаружил, что ему нравится Техас. Ему нравились легкие манеры и пограничный образ жизни. Он прекрасно смотрелся в широкополой шляпе, сидя верхом на черном жеребце. Ему нравилось кутить в салунах, где спиртное было дешевым, а женщины достаточно хорошенькими и доступными. Но больше всего он любил землю.

Ему везло в карты. Однажды он выиграл несколько тысяч долларов у богатого хозяина ранчо и добавил к своему участку еще пару тысяч акров самой лучшей по тогдашним временам земли, богатой травами и водой. Купленный им скот тучнел; он разбогател и купил еще больше земли.

У него также появился внебрачный ребенок от хорошенькой молодой женщины по имени Конни Дивайн, танцовщицы из салуна «Дилижанс» в Эль-Пасо. Он так никогда и не женился на ней, но взял на себя всю заботу о женщине и ребенке, купив ей маленький деревянный домик в Сан-Антонио. Он назвал сына Дэвидом, но не в честь кого-то из семьи, а просто потому, что ему нравилось это имя.

Конни умерла, когда Дэвиду было шесть лет, и Джордж столкнулся с проблемой: любя свободу и бесшабашную жизнь, он не хотел связывать себя ребенком по рукам и ногам. Но это был его сын, причем его точная копия: высокий, стройный, сильный, со светлыми волосами, отливающими золотом на солнце, с пронзительными голубыми глазами под густыми светлыми бровями, с твердым подбородком. Нос Маунтджоев с легкой горбинкой делал его лицо надменным, а чувственные губы придавали ему налет сексуальности, и когда Дэвид стал старше, женщины буквально висли на нем. Характером парень тоже был весь в отца.

Джордж Маунтджой жил в свое удовольствие и умер с проклятием на устах, когда змея ужалила его между глаз, пока он лежал на сухом каменистом утесе, нависавшем над его землей.

Когда это случилось, Дэвиду было семнадцать лет, но он уже умел управлять ранчо, знал все о домашней скотине, кормах и болезнях, ездил верхом как человек, родившийся в седле, и умел управлять ковбоями и рабочими. Он был умным, но необразованным, так как в возрасте четырнадцати лет оставил школу. Как и его отец, он был весьма охоч до хорошеньких мордашек, стройных ножек и нежной груди. Женщины тоже любили его, как когда-то его отца. И Роузи Хеннесси не была исключением.

Розмари Хеннесси была дочерью странствующего проповедника. В пятнадцать лет, устав от постоянных путешествий, она развернулась в обратную сторону, отказавшись пройти еще хоть одну милю. Не отец-проповедник отказался от нее, а она от него.

Роузи быстро нашла себе работу в одном из универсальных магазинов на Мэйн-стрит в Сан-Антонио. Она сняла комнату в пансионе вдовы Мартинес. Кроме комнаты, в пансионе предоставляли еще завтрак, состоявший из свежих маисовых лепешек, и объемный ужин. Вскоре Роузи пресытилась едой, но она была девушкой, и, кроме того, в магазине ей приходилось встречаться со множеством интересных людей.

Почти каждый месяц его посещали богатые хозяева ранчо, ковбои, дамы приезжали туда на своих новеньких «фордах», а богатые землевладельцы на своих «родстерах». И все они как один обязательно заглядывали в отдел тканей, где работала Роузи под неусыпным оком чванливой мисс Драйздейл, вечно сующей нос не в свои дела.

Мисс Драйздейл, строгая и неулыбчивая, точно знала, как поставить человека на место, и высоко ценила себя, гораздо выше, чем Роузи и большинство покупателей. Однако с богатыми женщинами она вела себя заискивающе и всегда старалась им угодить.

Роузи вкалывала в магазине почти два года. Но однажды свежим весенним утром она проснулась, чувствуя бурление в крови, быстро бегущей по венам, и прилив возбуждения, охвативший ее юное тело. Сбросив с себя фланелевую ночную рубашку, она осторожно взгромоздилась на шаткий стул и дюйм за дюймом исследовала в стенном зеркале свое обнаженное тело. Она принимала какие-то немыслимые позы, и то, что она увидела в зеркале, ей понравилось.

«Хватит ишачить на старую мисс Драйздейл», — решила Роузи и весело соскочила со стула. Она молода, красива и слишком хороша, чтобы проводить свою жизнь, стоя за прилавком, отмеривая отрезы тонкой прозрачной ткани на летние блузки. Ее ждет целый мир. Далеко отсюда — за пределами Сан-Антонио.

По странному совпадению случилось так, что она, как и любовница Джорджа, стала танцевать тустеп в Эль-Пасо, зарабатывая тем самым себе на жизнь. Затем она встретилась с менеджером труппы бурлеска, путешествующей по южным штатам и дающей представления в шатрах и маленьких театрах, и он уболтал ее до потери девственности и поступления в его труппу. Она стала Рарин Роузи — самой сексуальной стриптизершей труппы.

Когда Дэвид Маунтджой впервые увидел Роузи Хеннесси, она была полностью одета. Она прогуливалась по Мэйн-стрит в Хьюстоне, глазея на витрины. Она даже не заметила его, но он заметил ее сразу. Даже будучи одетой, она выглядела полуобнаженной.

Был конец сентября. Город изнывал от жары, и на Роузи было цветастое летнее платье, подчеркивающее все изгибы ее тела. Низкий вырез позволял видеть вспотевшие округлости ее грудей, а легкие порывы ветерка задирали ей юбку, приковывая взгляд к хорошеньким ножкам в блестящих шелковых чулках.

Дэвид медленно стал приближаться к ней. В это время Роузи рассматривала меха, выставленные в витрине универсального магазина. Ее взгляд приковывал палантин из горностая. Ей так сильно хотелось иметь его, что она готова была пойти на что угодно. Она видела себя завернутую в него и входившую в шикарный ресторан под ручку с богатым молодым парнем, одетым во фрак и в белом галстуке, а она — в сверкающем блестками платье, такая же эффектная, как какая-нибудь бродвейская звезда. И все это происходит в Нью-Йорке, в городе, который ей еще предстояло увидеть и покорить при помощи своего соблазнительного тела.

И тут Роузи заметила стоявшего рядом мужчину. Оба отражались в витрине, и она увидела, что он рассматривает ее. Точнее сказать, раздевает взглядом.

Роузи улыбнулась мужчине кокетливой улыбкой, по которой он понял, что она знает, о чем он думает. Она всегда получала удовольствие, ловя на себе восхищенные взгляды мужчин, это помогало ей чувствовать себя как-то увереннее — ее внешность была ее капиталом. Мужчина, стоявший рядом, понравился Роузи. Он был весьма привлекательным и сексуальным на вид. Настолько сексуальным, что Роузи чувствовала исходящее от него тепло. На нем были джинсы, рабочая блузка и ковбойские сапоги, по его виду можно было сказать, что он едва сводит концы с концами. Роузи подавила вздох разочарования. Он явно не был похож на парня, который мог бы купить ей накидку из горностая.

Она отвернулась от витрины и посмотрела мужчине в глаза. Они были голубыми и полными жизни. Он был молодым, не старше, чем она сама, и та-акой привлекательный. Роузи почувствовала приятное щекотание внутри. Одарив молодого человека соблазнительной улыбкой, она пошла вниз по улице, покачивая бедрами. Это уже вошло у нее в привычку после многочисленных выступлений на пыльных подмостках театров-бурлесков по всей стране.

Она чувствовала, что мужчина смотрит ей вслед: его голубые глаза словно огнем жгли ей спину, и Роузи оглянулась, чтобы еще раз посмотреть на него, на этот раз весело рассмеявшись, затем свернула за угол и направилась к театру.

Роузи была хорошей стриптизершей. Она быстро научилась, как ходить, как правильно выгибаться, как раздеваться, как прикрывать веером то, что ей хотелось прикрыть. Она знала, как откинуть веер из черных перьев, чтобы зрители в полумраке могли разглядеть ее нежную округлую наготу.

Она знала, как далеко можно зайти, чтобы не нарушить приличия и правила, установленные законом, и какие смелые вещи она может делать в установленных пределах. И именно эта смелость позволяла ей уйти от выступления в захудалых театрах и от жизни в убогих пансионах и начать выступать в театрах больших городов и жить пусть в маленьких, но чистых гостиничных номерах и иметь свое собственное, отгороженное занавеской пространство в общей для стриптизерш гардеробной.

Ей нравилось украшать свое маленькое пространство, и ее туалетный столик был уставлен коллекцией плюшевых животных, статуэтками кроликов, медвежат, щенков, пуховками из гагачьего пуха, помадами и огромным кобальтово-синим флаконом вечерних парижских духов. С угла зеркала свисали дюжины ярких стеклянных бус, а на черной жестянке висели на вешалках ее «костюмы» — черные, белые и красные — ее любимые цвета, и на каждом была бирка с ее именем — «Роузи Хеннесси».

Сначала Дэвид, помня слова своего отца, что в нем течет кровь английского джентльмена, не хотел следовать за Роузи. Но это длилось до того момента, пока она не одарила его сногсшибательной улыбкой. Теперь уже ничто не могло остановить его. Он видел, как она скрылась за дверью театра, и несколько минут стоял, ожидая, что она выйдет снова.

Швейцар в дверях с суровым видом наблюдал за ним. Он привык к тому, что около двери ошиваются всякие парни — молодые и не очень, толстые и тощие, богатые и бедные. Все они хотели одного и того же. Натянув фуражку на глаза, он курил дешевую сигару, наблюдая, как парень следит за входом.

Дэвид дал швейцару пять баксов и быстро выяснил, что понравившуюся ему девушку зовут Роузи, что она — самая сексуальная из всех стриптизерш и что следующее представление состоится через два часа.

Через полчаса в гримерную Роузи принесли розы. Сто штук. И все белые. Они стояли в гримерной, источая опьяняющий аромат.

Стриптизерши толпились вокруг Роузи, желая знать, кто был ее поклонником, и давая советы, чтобы она держала его подальше от Джо-Джо, способной увести любого мужика.

Джо-Джо посмотрела на Роузи и, пожав плечами, злобно произнесла, нанося красную помаду на свой шикарный ротик:

— Он просто следовал за твоей виляющей задницей.

— Как он узнал, что мой любимый цвет белый? — сказала Роузи, не обращая внимания на замечание Джо-Джо. — Интересно, кто он такой?

— Кто бы он ни был, но сегодня вечером он будет здесь. В первом ряду, — заметила Джо-Джо. — Заплатив за билет любую цену. Возможно, он миллионер, который специально приехал, чтобы вытащить тебя из этого дерьма, — добавила она с ехидной улыбкой.

Позже, когда Роузи вышла на сцену в черном атласном корсете и ажурных чулках, между которыми сверкало голое тело, девушки столпились у занавеса и, перешептываясь и хихикая, стали рассматривать сквозь щели собравшуюся в зале публику, надеясь угадать загадочного поклонника Роузи.

Она же сама не видела его, но он был в зале и сидел в третьем ряду на сиденье рядом с проходом. Ничего подобного Дэвид не ожидал: Роузи выглядела сногсшибательно в нижнем белье. Он бросил раздраженный взгляд на парня, сидевшего рядом, который наблюдал за каждым движением Роузи через бинокль; он уже чувствовал себя так, словно Роузи была его девушкой. Дэвид горел от возбуждения, наблюдая, как она скользит по сцене, покачивая бедрами так же соблазнительно, как делала это на улице, когда он смотрел ей вслед.

Медленным томительным движением Роузи сняла с себя черный атласный корсет. Публика дружно ахнула и рассмеялась, когда она быстро прикрыла себя веером. Роузи соблазнительно улыбнулась. Ей нравилось то, что она делает. Она любила публику за то, что нравится ей, возбуждает ее. Особенно этого странного незнакомца, который наверняка сейчас сидит в зале. Это придавало Роузи дополнительное возбуждение. Сейчас она танцевала только для него, причем так, словно занималась с ним любовью.

Она стала медленно опускать веер, лаская себя им, затем быстро отдернула руку, позволяя увидеть роскошную грудь с блестящими кисточками на сосках. Она потянулась, покачивая кисточками, и громко рассмеялась под свист и аплодисменты публики. Она чувствовала, как ее, прекрасную в своей наготе, со сверкающими кисточками на груди, пожирают глазами. Слегка передернув плечами, Роузи прошлась по сцене, покачивая грудями.

В запасе у нее был еще один соблазнительный маленький трюк. Ей приходилось быть осторожной на случай, если в зале сидел какой-нибудь инспектор по нравственности, но сегодня она даже не вспомнила об этом. Она думала о нем: ее незнакомом поклоннике. В конце концов парень, который послал ей сто белых роз, заслужил хоть какого-то вознаграждения.

Она прохаживалась по сцене, освещенная огнями рампы, одаривая публику своей соблазнительной улыбкой, принимая самые сексуальные позы. Затем, словно школьница, скромно сдвинув коленки, она откинула кусочек шифона, позволяя публике на мгновение увидеть треугольник светлых шелковистых волос внизу живота.

Публика с криками повскакивала со своих мест.

— Роузи! — вопила она. — Сделай это снова, бэби!.. Ты самая лучшая!.. Я люблю тебя, Роузи!.. Сделай это для меня!..

Повернувшись спиной, Роузи медленно пошла по авансцене. Свет сфокусировался на ее отливающей жемчугом попке, соблазнительно подергивающейся под веером из черных перьев. Роузи остановилась, расставила ноги, уперлась руками в бока и через плечо одарила мужчин улыбкой, которую они наверняка еще долго будут видеть в своих волнующих снах.

Глава 11

Это было последнее выступление Роузи. Самая сексуальная стриптизерша так никогда и не выступила в Нью-Йорке. Городской моралист и инспектор по нравственности уже поджидал ее за кулисами с повесткой явиться в суд за развратные действия.

Одетая в простой поношенный халат, Роузи сидела ссутулившись за туалетным столиком. Она выглядела совершенно испуганной. Джо-Джо, закутанная в эффектный черный шифон, под которым больше ничего не было, стояла, прислонившись к стене, с улыбкой на лице, выражающей «я тебе говорила», и молча курила сигарету в длинном черном мундштуке. Другие девушки, быстро натянув на себя халаты, сидели вокруг, стараясь выглядеть как можно невиннее и неприметнее, в то время как официальное лицо, одетое в черный костюм, отчитывало Роузи. Побагровевший от гнева и самодовольства, инспектор в черном костюме говорил о том, что Роузи является позором общества и города.

Дэвид стоял в дверях, пытаясь оценить ситуацию.

— Ты позоришь весь женский пол, — напыщенно говорил чиновник, — выставляя себя голой… демонстрируя свою наготу всем мужчинам…

— Включая и тебя, парень, — вставил Дэвид. — Разве это не ты сидел со мной рядом, разглядывая ее в бинокль?

— В бинокль?.. Не понимаю, о чем вы говорите! — Лицо мужчины стало еще более красным, и он внезапно разволновался.

— Уверен, что это был ты, парень, — спокойно добавил Дэвид. — У тебя еще дрожали руки.

Мужчина вынул из кармана белый носовой платок и вытер пот со лба.

— Это моя работа, — пробормотал он. — Я должен знать, до какой степени она обнажена…

— Конечно, должен. Это так естественно при твоей работе. Мы все это понимаем. Правда, девочки?

Девушки молча кивнули, наблюдая за тем, что будет дальше.

— Почему бы нам не поговорить наедине? — предложил Дэвид, положив руку на плечо мужчине. — Давай выйдем в холл и дадим девочкам возможность одеться.

Роузи испуганно следила за незнакомцем. Он обернулся и весело подмигнул ей, выводя в коридор чиновника, все еще красного и что-то лепечущего о своей работе.

Пять минут спустя раздался стук в дверь. Роузи от волнения прикусила губу. Неужели ее повезут в суд? Или незнакомец спасет ее?

— Войдите, — сказала она дрожащим голосом. Взгляды присутствующих в комнате обратились к двери.

— Мисс Роузи, — сказал Дэвид, входя, — я буду самым счастливым из мужчин, если вы окажете честь отобедать со мной сегодня вечером.

Взгляд его глаз — таких же голубых, как и у нее, — пожирал ее. В комнате, полной красивых полуобнаженных женщин, он видел только ее одну.

— С удовольствием, — промурлыкала Роузи.

Когда Дэвид Маунтджой ввел Роузи Хеннесси в отделанный дубовыми панелями зал ресторана отеля «Уорик» с расставленными повсюду пальмами, все повернулись к ним.

Он считал, что она выглядит потрясающе в черной бархатной шляпе, красном облегающем платье и с белой розой, вложенной в ложбинку между грудями. И она считала, что он выглядит гораздо привлекательнее, чем тогда, когда она впервые увидела его отражение в витрине универсального магазина.

— Все на меня смотрят, — нервно заметила Роузи, останавливаясь в нерешительности на верхней ступени лестницы.

— Я их не виню, — сказал Дэвид и, взяв Роузи за руку, последовал за метрдотелем в отдельную угловую кабинку.

— Я всегда мечтала о таком, — тихо проговорила Роузи, едва дыша от волнения. — Входить в ресторан, и метрдотель нас узнает… ну, тебя по крайней мере. Правда, я всегда представляла, что на тебе будет фрак и галстук, а на мне — накидка из горностая, и все это будет происходить в Нью-Йорке.

— Извини, что не соответствую твоей мечте, — рассмеялся Дэвид.

— О, соответствуешь. Еще как, — произнесла с нежностью в голосе Роузи и, потянувшись через стол, взяла Дэвида за руку, чувствуя, как он задрожал. Они буквально впились друг в друга взглядами, горя одним желанием.

Официант осторожно кашлянул. Дэвид придвинулся к нему поближе.

— Я знаю, что у вас сейчас большие трудности, — прошептал он, — из-за «сухого закона». Но мне очень хочется заказать французское шампанское. — Он незаметно вложил купюру в один доллар в руку официанта.

— Хороший выбор, сэр, — сказал официант, бросив на Роузи быстрый взгляд.

— Я никогда не пробовала французское шампанское, — призналась Роузи. — Большинство парней покупают мне просто джин в банках. — Она захихикала, явно нервничая. — Что ты сделал с этим моралистом? Ударил его или что-то еще?

— Деньги всегда имеют воздействие.

Роузи изучающе смотрела на Дэвида, с трудом веря в свое счастье. Он был красивым и сексуальным. И у него водились деньги.

— Ты, должно быть, очень богатый?

Дэвид пристально посмотрел на Роузи, но ничего не ответил.

— Я хочу сказать: все эти розы, французское шампанское… ну и вообще, — продолжила Роузи.

— У меня ранчо. Южнее Сан-Антонио.

— О, свое собственное ранчо! — воскликнула Роузи и довольно улыбнулась. Владельцы ранчо — богатые парни: они владеют несметными акрами земли и миллионами голов скота. Она узнала об этом, когда работала в универсальном магазине. — Я без ума от Сан-Антонио, — сказала она, наблюдая, как официант разливает шампанское в бокалы для воды.

— За нас, Роузи, — произнес Дэвид, поднимая бокал.

— За нас, — повторила она, горя от возбуждения. Дэвид заказал обед, но Роузи едва притронулась к еде: держась за руки, они жадно глядели друг на друга поверх бокалов с шампанским. Вскоре они уже поднимались на лифте в номер Дэвида.

— О, Роузи, — сказал он, закрывая дверь и глядя на нее. — Я уже не могу.

— Я тоже, — ответила она, снимая через голову платье. Она стояла перед ним обнаженная, в одном лишь шифоновом лоскутке между ног. — Я не стала снимать его, решив, что это тебе понравится, — сказала она, озорно улыбаясь.

— Зачем ты делала это? — спросил он, вспомнив про пушистый треугольник. — Зачем ты показывала его всем парням там?

— Это мой бизнес, и я делаю это. Чтобы возбудить их. Только так можно подняться наверх.

Роузи стояла, расставив ноги и уперев руки в бока, точно так же, как она делала это на сцене.

— А сейчас я повторю это снова. Только для тебя. — И она повторила.

Дэвид схватил ее в охапку и понес в постель.

Роузи не была невинной, не был таковым и Дэвид. Ему нравилось, как она вела себя в постели, подсказывая ему, что надо делать, чтобы ей понравилось:

— Сделай это, сделай то… нет, здесь… о, еще, еще, пожалуйста, еще.

Ему нравилось, как она с каждым толчком визжала от удовольствия, и ей нравилось все то, что он с ней делал.

— Ах, ах, аххх, продолжай в том же духе, Дейв, — взвизгнула Роузи.

Он остановился. Поднявшись над ней на руках, он посмотрел на нее.

— Дэвид, — поправил он ее. Затем продолжал делать то, что делал.

— Погладь меня здесь… о, да, да, дааа… — Она была девушкой, которая точно знает, чего хочет.

— Роузи, оххх, Роузи, мне кажется, что я тебя люблю! — закричал Дэвид, содрогаясь от оргазма.

Лежа под ним, вся мокрая от смеси своего пота с его, Роузи не пропустила мимо ушей его признание. «Мне кажется» не было той фразой, которую она надеялась услышать. Она твердо решила сделать все возможное, чтобы услышать именно то, что хотела.

На следующий день, во второй половине дня, когда они наконец вылезли из постели, она поехала в театр.

— Ну? Как там очарованный принц? — требовали ответа девушки, плотным кольцом окружив ее.

— Потрясающе, — весело ответила Роузи, смахивая с туалетного столика в сумку коллекцию плюшевых зверушек и статуэток. — Мы пили французское шампанское в ресторане отеля «Уорик», который посещают самые богатые люди.

— Тебе повезло, что ты не угодила в тюрьму, — сказал сердито менеджер, появившись в дверях, — и я вместе с тобой. Не пытайся делать это снова, иначе получишь коленом под свой знаменитый зад.

— Это вам повезло, — ответила Роузи. — Вот увидите, что сегодня вечером у вас будет полный зал.

— Что ты делаешь? — спросила Джо-Джо, глядя на нее сквозь облачко сигаретного дыма.

— Собираю вещи.

— Собираешь вещи? Почему… кто… куда?

— В Сан-Антонио, — ответила Роузи, гордо вскинув голову. — Я выхожу замуж.

— Замуж? За кого? За очаровательного принца?

Менеджер скептически усмехнулся.

— Кто-то дурачит тебя, детка, — сказал он. — Стриптизерши не выходят замуж. Они просто стареют.

— А одна из них все-таки выходит замуж, — ответила Роузи, бросив на него злой взгляд. — И за богатого человека. Он владелец ранчо.

— О да! Подожди, пока он привезет тебя на свое ранчо, и тогда обнаружишь, что он дешевый пастух. — Менеджер грубо рассмеялся. — Если, конечно, он уже не уехал из города, получив все то, что ты могла предложить.

Сердце Роузи замерло. Неужели это правда? Неужели Дэвид уехал из города? Покинул ее? Он обещал, что дождется ее, но она соврала, сказав, что он женится на ней. «Я не могу расстаться с тобой, Роузи, — сказал Дэвид. — Поезжай со мной в Сан-Антонио». Но в его словах не было и малейшего намека на женитьбу. Она просто поставила перед собой цель сделать все от нее зависящее, чтобы он не мог жить без нее. Тогда он будет вынужден жениться на ней. К тому же он такой милый и такой сексуальный, что при одной мысли о нем она дрожала от удовольствия.

«О Господи, — взмолилась Роузи, засовывая в сумку свой старый халат и закрывая ее, — пожалуйста, сделай так, чтобы он дождался меня. Пожалуйста, пожалуйста, пусть он будет на месте».

На прощание она расцеловала всех девушек и даже циничную Джо-Джо, пожелав ей удачи, села в поджидавшую ее машину и вместе со всеми своими пожитками покатила в новую жизнь.

У Роузи отлегло от сердца, когда она увидела Дэвида, ожидавшего ее в холле. Он сидел в большом кожаном кресле рядом с пальмой, читая газету, и она подумала, что он смотрится совсем как хозяин этого отеля.

Перед ним на столике лежала большая глянцевая красная коробка, перевязанная алой лентой. Роузи посмотрела сначала на коробку, а затем вопросительно на Дэвида.

— Подарок, — сказал он с небрежной улыбкой.

Роузи не могла припомнить, когда она в последний раз получала подарки. Оплата была ей более привычна. Она просияла от удовольствия, когда дотронулась до атласной ленточки.

— Ну давай, открывай, — сказал Дэвид и улыбнулся, заметив ее детский восторг.

— Прямо сейчас? — спросила Роузи. — О! О! Оххх… Он подумал, что она ведет себя точно так же, как тогда, когда он занимался с ней любовью.

Она вынула белую горностаевую накидку с черными хвостиками по краям и накинула ее на плечи. Прижавшись к ней щекой, Роузи почувствовала ее шелковистость и вдохнула в себя запах, запах роскоши.

— Пошли, Роузи, — сказал Дэвид, взяв ее за руку.

На этот раз швейцар придержал для нее дверь, а носильщик погрузил их вещи в новенький «форд», который, по мнению Роузи, стоил целое состояние.

— Мы едем домой, — сказал Дэвид, сжимая одной рукой колено Роузи, а другой держась за руль машины. Они ехали в Сан-Антонио и далее на ранчо Маунтджой. И Роузи надеялась, что она едет навстречу новой жизни — богатой жизни замужней женщины.

Глава 12

Того, что она хотела, не случилось, но Роузи сказала себе, что ничего в жизни нельзя предугадать заранее. Дэвид Маунтджой был неутомимым любовником; он был нежным по отношению к ней, и он о ней заботился. Но даже тогда, когда спустя пару месяцев, сидя в постели в необычно холодное для ноября утро, Роузи объявила ему, что беременна, он не предложил ей выйти за него замуж. Он только ухмыльнулся от удивления и радости и сказал:

— Это будет мальчик, я в этом уверен.

— Ты негодяй, — вскинулась Роузи, — если не предлагаешь мне выйти за тебя замуж.

Откинув назад голову, Дэвид от всей души рассмеялся.

— Каков отец, таков и сын, — философски заметил он.

Из глаз Роузи хлынули слезы, и Дэвид с выражением раскаяния на лице посмотрел на нее. Роузи была забавной, но он пока был не готов к такому серьезному шагу. Наверное, это передалось ему с генами, так как Дэвид подозревал, что внебрачные дети его отца Джорджа были, вероятно, разбросаны по всей Европе. Да и он сам был таким же незаконным ублюдком.

— Роузи, не плачь, — сказал он с нежностью. — Я же говорил, что, кажется, люблю тебя. Возможно, когда-нибудь мы поженимся.

— А как быть с ребенком? — спросила Роузи сквозь слезы. — Ему будет нужен отец.

— У него есть отец, — ответил Дэвид. — Обещаю тебе, что я никогда его не брошу. И тебя тоже. Даю тебе слово, Роузи. Просто я не готов жениться на тебе сию же минуту. Я должен подумать.

— Ты только не думай слишком долго, — предупредила Роузи. — Не успеешь оглянуться, как он родится. Осталось всего семь месяцев.

— Семь месяцев?

Роузи, улыбаясь, кивнула:

— Должно быть, это случилось в первую же ночь. Тогда, когда мы были близки в первый раз. Помнишь?

Дэвид заключил ее в объятия и крепко поцеловал, вспомнив, каким потрясающим был тогда их секс.

— Как я мог забыть, — прошептал он.

Ранчо Маунтджой было довольно большим. Сотни акров пустынной степи, бесконечно тянувшейся до горизонта, кое-где поросшей колючим кустарником. Дом был расположен в юго-восточном углу ранчо и окружен амбарами, конюшнями и загонами. Он был построен еще до того, как Джордж Маунтджой поселился в этом простом одноэтажном бревенчатом доме с тремя ступеньками, ведущими на веранду, тянущуюся вдоль дома по всему периметру. На крыльце стояло кресло-качалка, на кухне, служившей также и гостиной, старомодная плита, а «удобства» находились во дворе за домом. Роузи, не прожив там и недели, быстро догадалась, что по направлению ветра можно сразу определить, где находятся «удобства».

На кухне главенствовала пухлая веселая Элиза Джефферсон, черная леди из Галвестоуна, которая жила со своим юным сыном Томасом в двухкомнатном домишке, стоявшем на пыльной, изрезанной колеями проселочной дороге. Она десять лет ухаживала за Дэвидом, и Роузи не видела причины, чтобы менять этот установившийся порядок, но с «удобствами» во дворе надо было что-то делать, да и сам дом требовал обновления.

Дэвид рассказал Роузи о своем отце Джордже и его аристократической семье в Лондоне, и она возмутилась, как такой человек мог жить в подобном убожестве.

— С твоей родословной ты и сам бы мог это понять, — пеняла она. — Что о нас подумают все эти лорды и леди, если они захотят навестить тебя?

— Не беспокойся, Роузи, — сухо возразил Дэвид, — они не показывались здесь пятнадцать лет, и я сильно сомневаюсь, что им захочется сделать это сейчас.

Но на следующей неделе появилась команда рабочих с указаниями от Дэвида выполнить все, что пожелает Роузи. Даже он был удивлен размахом ее планов: она хотела нормальную ванну и клозет; спальню для ребенка и новую кухню для Элизы с современной плитой. В потолки были вмонтированы вентиляторы, чтобы охлаждать горячий летний воздух, а в комнате имелась печка, чтобы согреваться зимой.

Новая мебель была выбрана по каталогу, и Роузи не могла дождаться, когда ее доставят. С большим торчащим животом она отправилась в Сан-Антонио за покупками.

Мисс Драйздейл все еще работала в магазине, и Роузи доставило удовольствие разместить там большой заказ.

— Запишите все на счет мистера Маунтджоя, — сказала она небрежно. — Я миссис Маунтджой.

Конечно, это было враньем, но она носила на пальце кольцо. Это была печатка Дэвида с гербом Маунтджоев, которую носил еще его отец. В перевернутом виде она выглядела как настоящее золотое обручальное кольцо, поверх которого она носила другое кольцо, подаренное Дэвидом: два блестящих маленьких бриллиантика по бокам хорошенького крошечного рубина.

Роузи с уверенностью могла сказать, что произвела впечатление на мисс Драйздейл, хотя та и заметила презрительно:

— Вышла в люди, если я не ошибаюсь, мисс.

— Сука, — с холодной усмешкой парировала Роузи, выходя из магазина.

Все было готово к появлению на свет ребенка. Схватки начались апрельской ночью внезапно, в четыре часа, а уже к девяти часам ребенка подхватили опытные руки Элизы.

— Она такая хорошенькая, — сказала она Дэвиду.

— Она? — удивился Дэвид, стоя у кровати и глядя с улыбкой на Роузи.

— Это не мальчик, — объяснила Роузи, наблюдая, как Элиза заворачивает новорожденную в белую пеленку.

— Эта голубушка будет красавицей, — заметила Элиза. — Светловолосая и голубоглазая, как мама с папой. Да, сэр, она просто голубушка.

Дэвид взял дочь на руки и посмотрел на ее смешное маленькое личико. Ее голубенькие глазки, которые только что раскрылись, смотрели прямо на него, и он внезапно почувствовал, как его сердце наполнилось любовью. Он дотронулся пальцем до щечки девочки и ощутил ее нежность. Она была почти невесомой у него на руках. Наклонив голову, он поцеловал дочь и прошептал:

— Голубушка — вот ты кто. Папина маленькая голубушка.

Девочку всегда звали Ханичайл, хотя при крещении она была наречена Элоиз Джорджия Маунтджой Хеннесси в епископальной церкви Святого Михаила в Далласе.

Церемония состоялась в Далласе, потому что Роузи не хотела, чтобы в Сан-Антонио знали, что она все еще не вышла замуж за Дэвида, хотя очень на это надеялась.

Дэвид купил своей маленькой Ханичайл мягкого, свернутого калачиком медвежонка.

— Вот тебе, моя маленькая девочка, — сказал он с нежностью, сажая его ей в кроватку. — Будешь обнимать его, когда папы нет дома.

Девочка счастливо вздохнула и закрыла глазки. Дэвид тоже был счастлив: теперь его жизнь была полной чашей.

Прошло несколько недель, летняя жара высушила бесконечные просторы Техаса, и Роузи охватило странное чувство.

— Ты просто ревнуешь, вот и все, — резко сказала ей Элиза. Она хлопотала у плиты, помешивая в кастрюлях рагу из цыпленка и мамалыги — любимое блюдо Дэвида. — Вполне естественно, что женщина чувствует себя так после рождения ребенка. Дети всегда на первом месте. Тебе лучше оставить все как есть, — посоветовала Элиза.

— Ну разве это справедливо? — горько заметила Роузи, хотя знала, что дети должны быть накормлены первыми, первыми выкупаны, но почему их надо первыми целовать? Дэвид каждый вечер, возвращаясь домой и взбегая по лестнице, звал свою Ханичайл. Каждый раз только и слышно: Ханичайл, Ханичайл, Ханичайл… «Черт возьми, — думала Роузи, — а как же я?»

Медленно шли годы. Роузи так и не научилась ездить верхом, как этого хотел Дэвид, чтобы она могла повсюду сопровождать его. Зато она научилась водить машину и стала ездить на «форде» Дэвида в Сан-Антонио, где ходила по магазинам, обедала в фешенебельном ресторане, где у нее была возможность продемонстрировать новую одежду. Иногда она возвращалась домой затемно.

Элиза всегда оставалась с Ханичайл до возвращения Роузи и с облегчением вздыхала, завидев прыгающий свет фар, когда машина подскакивала на корнях, выступавших на проселочной дороге, ведущей к дому. Ей всегда приходилось гадать, вернется домой Роузи или исчезнет навсегда, не в силах оставить театр бурлеска, по которому она так скучала.

Подкрашенная новой помадой и источающая аромат новых духов, Роузи бросала пакеты, скидывала туфли на высоких каблуках и начинала рассказывать Элизе о фильме, который посмотрела, о новой модной одежде, которую она видела на городских женщинах, и о местных торжествах, свидетельницей которых она была, сидя в ресторане, но никогда не задавала вопроса о своей уже давно спящей дочери. И Элиза была готова поклясться, что улавливала в дыхании Роузи запах спиртного.

Совсем по-другому было с Дэвидом.

— Эй, Ханичайл! — кричал он, взбегая по ступеням на веранду после окончания долгого рабочего дня. — Где ты, детка?

И с тех пор, как только она начала делать первые шаги в возрасте тринадцати месяцев, Ханичайл бежала ему навстречу так быстро, как только могла; ее светлые волосы развевались, глазенки горели от возбуждения, а на хорошеньком личике сияла радостная улыбка.

Роузи с надутым видом ходила взад-вперед по веранде, куря сигарету — новая мода, которая вошла у нее в привычку, — и молча наблюдала, как Дэвид поднимает дочку высоко над собой. Ребенок визжал от восторга, когда отец делал вид, что роняет ее, затем прижимал к себе и крепко целовал.

— Как сегодня мама? — спрашивал он, подходя к Роузи. Она подставляла ему щеку для поцелуя, он вдыхал запах ее духов и одобрительно говорил: — Ммм, что-то новенькое? — При этом подмигивал ей, давая понять, что позже она может ожидать от него большего. Но Роузи знала, что его сердце принадлежит Ханичайл.

Дэвид впервые посадил Ханичайл на лошадь — на настоящую лошадь, а не пони, так как никогда их не любил, считая, что они слишком проворные и темпераментные, — когда ей было два года. Он привязывал ее к специальному седлу с плетеным сиденьем, стараясь постепенно приучить к нему. К трем годам девочка обходилась без плетеного сиденья и научилась ездить в настоящем английском седле, а когда ей исполнилось четыре года, Дэвид подарил ей лошадь.

Лаки была кобылой в серо-белых яблоках, с развевающейся бежевой гривой и таким длинным хвостом, какого Ханичайл никогда в жизни не видела. Она полюбила свою кобылку с первого взгляда, и эта любовь была взаимной. Ханичайл каталась на Лаки по ранчо вместе с отцом, иногда целый день. Роузи, казалось, никогда не скучала по ней, а вот Элиза за нее боялась.

— Не надо беспокоиться, — заверял ее Дэвид. — Лаки — самая устойчивая кобыла из всех, что у меня были. Когда Ханичайл устает, мы останавливаемся, она съедает свой ленч и немного спит. Кроме того, она должна познакомиться с ранчо, ведь когда-нибудь оно будет принадлежать ей.

Так обстояли дела до того самого дня, когда Дэвид выехал на своем «форде» с проселочной дороги на шоссе прямо под колеса мчавшегося на большой скорости грузовика для перевозки скота, везущего телок на рынок. Он вылетел из машины, и последнее, что видел, падая на землю, был указатель «Ранчо Маунтджой», раскачивающийся над его головой. И последний звук, который он слышал, было мычание коров, обратившихся в паническое бегство и растоптавших последний огонек жизни, который еще теплился в нем.

Два дня спустя Роузи, одетая в легкое платье из черного крепдешина и маленькую черную шляпку с вуалеткой, стояла у края могилы, проливая злые слезы в обиде на Дэвида Маунтджоя за то, что он умер, так и не женившись на ней. Ее единственным утешением было то, что никто из соседей не знал, что она в действительности не была миссис Маунтджой. Но сама Роузи была обеспокоена, так как это мог знать адвокат. Как вдова Дэвида, она должна была унаследовать ранчо. Как Роузи Хеннесси, не наследовала ничего.

Ханичайл крепко держалась за руку матери. Ее голубые глазки потемнели от ужаса, когда она смотрела, как красивый полированный дубовый гроб с серебряными ручками опускают в землю. Ей сказали, что ее отец лежит в нем, и она громко заплакала, когда священник бросил первую горсть земли на гроб.

— Успокойся, дитя, — сказала ей Элиза. — Папе сейчас хорошо. Он на небе вместе с Иисусом.

Том Джефферсон, сын Элизы, вытирая слезы, взял девочку крепко за руку и медленно повел прочь от могилы.

Ханичайл остановилась на заросшем травой холмике и оглянулась назад.

— Я буду помнить тебя, папочка, — сказала она чистым высоким голосом. — Я всегда буду любить тебя. Обещаю.

Но самый большой удар был нанесен Роузи. Она пошла к адвокату Дэвида, чтобы узнать о завещании, и взяла с собой Ханичайл, но не потому, что не хотела с ней расставаться, а чтобы усилить свою позицию жены Дэвида. Скрестив на счастье пальцы, она молилась, чтобы адвокат не потребовал от нее несуществующего свидетельства о браке, прежде чем передать ей ранчо и деньги.

Она планировала продать ранчо и купить себе большой дом с белыми колоннами и галереей в Хьюстоне, где была настоящая жизнь. Тогда она заживет жизнью «богатой вдовы Маунтджой». Наконец она сможет жить весело.

Когда адвокат Джорджа Маунтджоя, такой же древний и трясущийся, как Мафусаил, сказал ей, что она не унаследовала ранчо, сердце Роузи едва не остановилось.

— Джордж Маунтджой оставил свое ранчо «в доверительную собственность» своим наследникам, — сказал он. — Это значит, что оно не может быть продано и остается навечно собственностью семьи. Дэвид унаследовал ранчо на пожизненный срок, а сейчас его наследует его дочь.

Он улыбнулся маленькой девочке, которая выглядела совсем крошечной в большом кожаном кресле.

— Оно будет переходить от одного наследника к другому, — добавил адвокат. — Ханичайл, в свою очередь, передаст его своим собственным детям. И так далее, и так далее — до бесконечности.

Роузи поняла только одно: ранчо не может быть продано, и у нее никогда не будет большого нового дома с белыми колоннами.

— Проклятие! — фыркнула она. — Дэвид оставил ранчо ребенку.

Услышав ругательство, юрист поморщился. Он не привык слышать такие выражения в своем строгом кабинете, отделанном темными панелями, где в застекленных шкафах аккуратными рядами стояли папки с документами и своды законов в кожаных переплетах.

— Вы не правы, миссис Маунтджой, — заметил он сухо. — Не забывайте, что вы получили деньги. Сумма в пятьдесят девять тысяч долларов, которая находится на счете Дэвида в банке Техаса, принадлежит вам одной. — Он пустил по столу в сторону Роузи какой-то документ. — Если вы сейчас его подпишете и я засвидетельствую вашу подпись, наше дело будет завершено.

При упоминании о деньгах Роузи оживилась. Она одарила старика обворожительной улыбкой, демонстрируя тем самым, что увидел в ней Дэвид Маунтджой, затем вывела подпись: «Роузи Маунтджой».

— Это все? — спросила она, вставая и оправляя юбку.

— Все, миссис Маунтджой.

Она снова одарила адвоката улыбкой и направилась к двери, волнующе покачивая бедрами, что вошло у нее в привычку.

— Миссис Маунтджой, — окликнул ее адвокат в тот самый момент, когда она уже была готова переступить порог.

— Да? — спросила Роузи, поворачивая голову.

— Ваша дочь.

Роузи удивленно посмотрела на Ханичайл, утопавшую в большом кожаном кресле.

— Проклятие! — воскликнула она, рассмеявшись. — Я совсем о ней забыла. Иди скорее ко мне, детка, поторопись. Сейчас ты стала богатой и должна заботиться о своей мамочке. Постарайся никогда не забывать об этом.

По дороге домой Роузи купила тайком пару бутылок запрещенного бурбона. Затем, оставив Ханичайл ждать ее в машине, заглянула в известный ей бар, где незаконно торгуют спиртными напитками, чтобы пропустить пару рюмочек, и вернулась только через два часа, слегка пошатываясь. Неуверенно ведя машину, она вернулась домой и закрылась в своей комнате с двумя бутылками.

— Ты проклятый дурак, Дэвид, — заплетающимся языком произнесла она, когда с одной бутылкой было покончено. — Как ты смел умереть так по-дурацки.

Вспомнив мужа, Роузи зарыдала. Ей было тоскливо и одиноко.

— С тобой я провела лучшие годы своей жизни, Дэвид Маунтджой, — говорила она сквозь пьяные слезы. — Мало того, что ты не женился на мне, так ты еще оставил ранчо своему ребенку.

Роузи запустила в стену пустой бутылкой с такой силой, что та разбилась на тысячу мелких осколков.

— Мамочка? — На пороге стояла Ханичайл в белой ночной рубашке. — Зачем ты разбила бутылку?

— Во всем ты виновата, — зарыдала Роузи, уткнувшись в подушку. — Если бы не ты, ранчо принадлежало бы мне. Убирайся отсюда, маленькое отродье. Уходи к черту из моей жизни и не пытайся вернуться ко мне.

Ханичайл убежала в свою комнату. Она подошла к окну и стала глядеть в ночь, словно могла увидеть там отца, возвращающегося домой и зовущего ее. Чувство покинутости подкосило ее колени, и она опустилась на пол.

— Почему это случилось, папочка? Почему ты покинул меня?

Ханичайл долго стояла на коленях, дрожа от холода. Когда слабый рассвет окрасил серым цветом горизонт, она надела свой старый голубой комбинезончик и тихо спустилась в холл, пройдя мимо комнаты матери и через кухню на веранду. Она глубоко вдохнула в себя чистый прохладный утренний воздух. Было еще слишком рано, чтобы Том Джефферсон уже начал работать на конюшне, а сама она была еще мала, чтобы оседлать Лаки, поэтому Ханичайл пошла по проселочной дороге в направлении шоссе.

Она остановилась под сенью старого каштана, который, как говорили, закрыл ее отцу видимость, когда он выезжал на шоссе. Она осмотрела место, где он умер. Крови уже не было, не было и груды покореженного металла; никаких следов разыгравшейся здесь трагедии. От ее отца ничего не осталось.

Ханичайл вышла из тени на уже освещенное солнцем пространство и посмотрела сначала налево, затем направо, затем вдоль пустынного шоссе, уходящего за горизонт. Поджав под себя ноги, она села посреди шоссе и стала ждать, когда приедет грузовик со скотом, чтобы задавить ее тоже. Тогда она окажется на небесах рядом со своим папочкой.

Через пару часов ее нашел Том. Мать в отличие от Элизы даже не хватилась дочери.

Том доехал до конца проселочной дороги, когда увидел Ханичайл, сидевшую со скрещенными ногами посередине шоссе. У него оборвалось сердце, когда он увидел ее опущенную голову на тоненькой шейке, торчащие острые коленки и золотистые волосы, освещенные солнцем. Ему было только четырнадцать лет, но он уже тогда понял, что будет любить эту девочку вечно. Этого момента ему никогда в жизни не забыть. Спешившись, Том привязал лошадь к дереву.

— Ханичайл, — тихо произнес он, подходя к девочке. — Что ты здесь делаешь, деточка?

Он встал рядом с ней на колени, и она посмотрела на него своими большими голубыми глазами.

— Я знаю, — сказал Том, — ты ждешь, когда приедет твой папа и заберет тебя, так?

Ханичайл кивнула. Вздохнув, Том взял ее горячую маленькую ручку в свою.

— Из этого ничего не выйдет, деточка. Господь забирает только тех, кого хочет. И он забирает их точно тогда, когда этого хочет. Он хотел твоего отца, а не тебя.

— Никто меня не любит, — ответила Ханичайл, всхлипнув. — Даже Господь.

— Господь любит тебя, — с нежностью в голосе сказал Том, отбросив волосы с ее заплаканного лица. — Просто он не хочет, чтобы ты уходила отсюда сейчас. И я не хочу. Все на ранчо не хотят этого. Все бросились искать тебя. Моя мама чуть с ума не сошла от беспокойства. Давай вернемся домой и скажем им, что с тобой все в порядке.

Том помог девочке подняться. Они стояли рядом, глядя на то место, где погиб Дэвид.

— Знаешь что, Ханичайл, — неожиданно сказал Том, — почему бы нам не собрать цветов. Ма даст нам каменную вазу, и мы наполним ее водой, чтобы цветы всегда были свежими. Затем вернемся сюда, и ты поставишь ее под деревом в память о своем отце.

— Да, — согласилась девочка, глядя на Тома благодарными глазами. Он посадил ее в седло впереди себя. — Спасибо, Том. Ты мой самый лучший друг.

— Конечно, — ответил он, крепко прижав Ханичайл к себе и в душе надеясь, что так оно и будет всегда.

Глава 13

Роузи вскоре вспомнила о пятидесяти девяти тысячах долларов, которые унаследовала от Дэвида. Она поехала в Сан-Антонио и купила себе новенький сверкающий автомобиль марки «додж» и целый ворох новых нарядов: шелковые платья, кожаные туфли на высоких каблуках и с полдюжины самых модных шляп. Затем она доехала на поезде до Хьюстона, сняла номер в отеле «Уорик» и снова отправилась по магазинам, на этот раз купив себе норковое манто, которое всегда обещала купить себе при первой возможности. Смело отправившись в салон красоты, она подстригла свои длинные светлые волосы, сделала короткую модную прическу и снова прошвырнулась по магазинам, покупая помаду, тени, пудру. Не отказала она себе в удовольствии купить самый большой, какой только был в магазине, флакон французских духов.

Чувствуя головокружение от полученного удовольствия, она вернулась в свой номер и со счастливым вздохом бросила пакеты на кровать. Позвонив мальчику по обслуживанию клиентов, она заказала себе бутылку самого дорогого виски вместе со льдом и, уютно устроившись в кресле, стала размышлять о том, где она может продемонстрировать свои обновки.

— Теперь меня даже некому оценить, — слезливым пьяным голосом говорила она в стакан. — Сейчас, когда нет Дэвида, кто оценит меня?

При мысли о Дэвиде и о том, как они занимались любовью, по ее телу пробежала знакомая приятная дрожь. Она действительно скучала по нему. Проглотив еще две порции виски, Роузи пришла к заключению, что ей нужен мужчина.

В этот вечер она надела черное, потому что как-никак носила траур. Мягкое, облегающее, с низким V-образным вырезом платье у ворота было украшено бриллиантовой брошью в виде кролика. На шею она повесила две нити фальшивого жемчуга, так как, лишившись длинных волос, чувствовала себя несколько голой, а на голову надела шикарную маленькую шляпку-котелок, украшенную черными перьями. Было очень тепло, но Роузи тем не менее надела новое норковое пальто. Ни с чем не сравнимое удовольствие она испытала, когда швейцар бросился искать ей машину, на которой она покатила в театр бурлеска.

«Вот что делают деньги», — удовлетворенно думала она дорогой. Если бы Дэвид относился к ней так почаще, то она, возможно, не скучала бы. И только подумать, как нелепо он погиб: под колесами грузовика, полного этих проклятых телок.

Но Роузи не собиралась думать о Дэвиде сегодня вечером. Не будет она думать и о Ханичайл, которой досталось ранчо, когда оно должно принадлежать ей. По крайней мере у нее есть пятьдесят девять тысяч баксов, ну, может, немного меньше после сегодняшнего набега на магазины. Сейчас она должна забыть обо всех своих горестях и постараться хорошо провести вечер.

Роузи внимательно изучила афиши около театра, но единственным лицом, которое она узнала, было лицо Джо-Джо.

Женщина в билетной кассе, изучающе посмотрев на Роузи, спросила:

— Я не могла вас видеть раньше?

— Определенно нет, — высокомерно ответила Роузи, плотнее запахнула норковое манто и прошла в театр.

Заняв место за столиком, она огляделась. Естественно, она была единственной женщиной в зале. Мужчины поглядывали на нее, но она делала вид, что не замечает их внимательных взглядов.

«Господи, — думала Роузи уныло, — неужели все парни, собравшиеся здесь, такие старые и дряхлые?»

Но все-таки один из них таким не был. Он был высоким и хорошо сложенным. У него были черные, гладко зализанные волосы, и его можно было назвать красивым, если вам по вкусу смуглая ирландская красота.

Свет в зале погас, оркестр заиграл увертюру, и на сцену вышел комик со своими избитыми шуточками. Вскоре Роузи была настолько поглощена всем происходящим, словно она никуда и не уходила. Однако с тоской в сердце она заметила, насколько молодыми были стриптизерши. Такими же молодыми, как и она когда-то.

Роузи закурила и сидела с унылым видом, пуская в потолок колечки дыма и думая о будущем. Сцена манила ее, как манит детей мороженое, но она понимала, что ее время ушло. Она была слишком стара для этого дела.

Она со злостью затушила сигарету и, услышав за спиной мужской голос, оглянулась.

— Прошу прощения. — Это был красивый ирландец. — Я вижу, вы одна… ну и подумал, почему бы не угостить вас каким-нибудь освежающим напитком.

Он вежливо улыбнулся. Роузи окинула его изучающим взглядом. Хорошо сложен, хорошо одет, без усов. Роузи не выносила мужчин с волосами на лице.

— Без всякого алкоголя, — добавил он улыбаясь. — Обещаю.

Роузи отметила про себя, какие у парня белые зубы, ровные и крепкие, а когда он наклонился к ней, она уловила запах хорошего одеколона. Вероятно, он джентльмен, так как по ее понятиям только джентльмены пользовались одеколоном. Ее настроение сразу улучшилось.

— А почему бы нет? — сказала она, вставая. Молодой человек взял ее под руку, и они прошли в бар, в котором продавались только безалкогольные напитки. Юноша спросил Роузи, что она хочет, и заказал две содовых. Вынув из кармана серебряную фляжку, он спросил:

— Виски?

Роузи кивнула.

— Меня зовут Джек Делейни, — представился молодой человек, глядя Роузи в глаза.

— Роузи Хеннесси, — сказала она, но тут же поправилась: — Я хотела сказать, Роузи Маунтджой.

— Вы замужем?

— Вдова. Вот почему на мне черное платье. Это вполне естественно.

— Конечно, — согласился Джек. — Какое на вас чудесное норковое манто! Не слишком ли жарко в нем?

— Я только что купила его. — Роузи от удовольствия улыбнулась. — И мне так захотелось надеть его. Я подумала: черт с ней, с погодой. Какое имеет значение, сколько градусов на улице?

— В самом деле какое, миссис Маунтджой.

— О, пожалуйста, зовите меня Роузи. И почему бы мне не называть вас Джеком? Это было бы гораздо естественнее.

— Согласен, — ответил Джек, и они вместе рассмеялись. Во втором отделении Джек сел рядом, и Роузи снова подумала, что он ведет себя как джентльмен. Он даже не положил ей руку на колено — ничего подобного. Но она чувствовала его взгляд на себе, а не на Джо-Джо, выступавшей на сцене и выглядевшей не старше, чем шесть лет назад, конечно, если не считать, сколько на ней грима. Однако, по мнению Роузи, тело у нее было потрясающим. Джо-Джо всегда говорила, что «ее задница — главное ее достоинство», так и было на самом деле. Подрагивая грудями, она прошлась по сцене и приняла конечную позу: стоя к залу спиной и расставив ноги, она через плечо улыбнулась публике. Две половинки занавеса сошлись вместе.

— Кошмар! Эта сука украла мое выступление! — возмущенно закричала Роуз. — Я выступала именно так. Черт побери, в наши дни нет ничего святого!

— Полагаю, что нет, — ответил Джек. — Я не думал, что ты знаешь Джо-Джо. Ты тоже занималась этим?

— Нет, уже нет, — ответила Роузи, идя рядом с ним по проходу, когда свет зажегся. — Я вышла замуж за богатого парня, владельца ранчо. У меня больше нет нужды работать.

— Знаешь, что я скажу тебе, — шепнул Джек, когда они вышли из театра. — У меня сегодня свидание с Джо-Джо, но я предпочел бы тебя. А что, если нам вместе поужинать?

Роузи заулыбалась при мысли, что Джо-Джо останется с носом.

— Это послужит ей уроком за то, что она украла мой финал, — сказала она, беря Джека под руку.

— Идем в «У Виктора». Они меня там знают.

«У Виктора» был уютным маленьким баром без алкогольных напитков и располагался в темной аллее рядом с Хьюстон-стрит. Роузи задрожала от возбуждения, поняв, каким эксклюзивным был бар, когда они позвонили в колокольчик и их, прежде чем впустить, долго рассматривали через оконце.

— Почему они тебя знают? — спросила она шепотом, когда дверь открылась и их впустили в темное фойе.

Джек нажал кнопку лифта и вежливо пропустил Роузи вперед.

— Я один из их поставщиков, — небрежно ответил он.

Роузи никогда не была в подобном месте. В старые, давно минувшие времена она посещала дешевые места, где подавали дешевые напитки, а компанию ей составляли дешевые парни. Они никогда не доставляли ей удовольствия, поскольку принадлежали к низшему классу, а «пойло» было таким отвратительным, что от него першило в горле. Сейчас все было по-другому: мягкий свет, оркестр, парочки танцующих и первоклассное виски, которое подавали в маленьких чайных чашечках из китайского фарфора.

— Чтобы обмануть федеральные власти, — объяснил ей Джек. — Но нам нечего беспокоиться. Все, кто ответственен за это, сегодня здесь и наслаждаются вместе со всеми.

Выпив по чашечке виски, они стали танцевать. Роузи нравилось, как Джек двигается, как прижимает ее к себе, приложившись щекой к щеке. «Он настоящий мужчина», — думала она и чувствовала себя счастливой.

В машине по дороге в ее отель она спросила Джека, где он живет, и была удивлена, когда он ответил:

— Там, куда мы едем, в «Уорике». Я всегда снимаю там номер, когда приезжаю в город.

— Итак, Джек, — сказала Роузи, сгорая от возбуждения, когда они поднимались на лифте. — Твой номер? Или мой?

Ханичайл была самой счастливой на свете, когда ее матери не было дома, а ее, казалось, почти никогда сейчас не было. «В Хьюстоне, — говорила ей Элиза, когда девочка спрашивала о матери. — Шляется».

Ханичайл не знала, где находится Хьюстон, но название города звучало как нечто далекое; она также не знала, что означает «шляется», но ей это слово казалось веселым. Каждый раз Роузи удивляла их, когда вела с большой скоростью свой красный «додж» по проселочной дороге, что есть силы нажимая на гудок и тем самым пугая лошадей, пасущихся в загоне, разгоняя кроликов в полях и вспугивая грачей, которые с громкими криками взмывали с деревьев в небо.

Элиза выбегала из кухни и стояла с мрачным лицом, уперев руки в бока, а с ней рядом — притихшая Ханичайл.

— Посмотрим, что она скажет на этот раз, детка, — говорила Элиза. — Ничего хорошего ее приезд не обещает.

Роузи всегда привозила подарки — «моим сладким», как она, смеясь, называла их. Аляповатые платья с оборочками для Ханичайл, цветастые хлопчатобумажные для Элизы, рубашки и шорты для мальчика.

— Возможно, она не так уж и плоха, — говорила Элиза, несколько смягчившись, увидев подарки для сына.

Но ни одно из платьев не годилось для Ханичайл, которая была такой же худой, как и ее отец. К тому же она росла не по дням, а по часам, и все подаренные матерью платья были для нее слишком короткими и едва прикрывали ее жеребячьи ножки с исцарапанными коленками.

Ханичайл всегда вежливо благодарила, но вздрагивала, замечая критический взгляд матери.

— Из тебя не выйдет красавицы, Ханичайл, — со смехом говорила Роузи. — Что правда, то правда.

Ханичайл спросила Элизу, что такое «красавица», и когда та сказала ей, что это леди с правильными чертами лица, хорошей фигурой и шелковистыми волосами, Ханичайл, посмотрев на себя в зеркало, поняла, что мать права. Худое лицо, глубоко запавшие голубые глаза, на носу горбинка, а волосы в беспорядке. Красавицей такую девушку не назовешь.

Поэтому Элиза вешала новые платья в шкаф, а Ханичайл ходила в своем синем комбинезончике с подвернутыми штанинами и босоногой, как Том. Ей хотелось быть похожей на него: быть такой же коричневой, сильной и красивой. Вообще ей хотелось быть мальчиком, чтобы никогда не носить эти глупые платья с оборочками, бусы и мазать губы красной помадой — все то, что так любила ее мать.

Ханичайл любила Элизу; она была большой, круглой, уютной и, главное, всегда рядом. Хлопоча по дому, Элиза пела; она готовила им еду: рис, свинину, цыплят, зеленый горошек и делала потрясающее мороженое в маленькой деревянной сбивалке с ручкой. Но рука Элизы никогда не уставала, а ее колени всегда были готовы приютить Ханичайл, когда той нездоровилось или она чувствовала себя очень одинокой.

От Элизы исходил запах свежевыстиранного белья, высушенного на солнце, с легкой примесью розового масла, которым она приглаживала свои густые черные кудри. Для Ханичайл это был самый приятный в мире запах. Для нее она была матерью, потому что Элиза была ей гораздо ближе, чем Роузи с ее французскими духами и вечным отсутствием. Ханичайл любила Элизу сильнее. После Элизы она любила Тома. Но никого она не любила так, как своего отца.

Время текло медленно. Ханичайл каждый день ездила верхом; они вместе с Томом осматривали ранчо, вместе чистили конюшни, кормили и объезжали лошадей. Она помогала Элизе готовить, пекла с ней хлеб и уже никогда не носила туфли.

Один раз в неделю она шла на проселочную дорогу, чтобы положить букетик свежих полевых цветов под каштан, на место гибели отца.

— Тебе уже давно пора ходить в школу, — обеспокоенно говорила Элиза.

Ханичайл должно было исполниться шесть лет, но она и слышать не хотела о школе. Ей хотелось жить там, где она жила, выполняя работу, которая делала ее счастливой. То, что она редко видела других детей, за исключением тех случаев, когда ездила с Элизой в Китсвилль на рынок, ни на йоту не беспокоило ее. Она чувствовала себя с Элизой в безопасности, и самым счастливым днем для нее был ежегодный праздник, во время которого устраивались состязания ковбоев, выставка сельскохозяйственных продуктов и танцы.

Тогда Ханичайл полировала свое седло и серебряную уздечку Лаки так, что она сверкала на солнце. Она надевала кожаные штаны с бахромой, белую хлопчатобумажную рубашку, повязывала на шее красный платок, облачалась в высокие кожаные ботинки с серебряными шпорами и в миниатюрную копию стетсона своего отца. Элиза говорила, что с волосами, спрятанными под шляпу, она походила на мальчика.

— Худой, изголодавшийся мальчик, — с недовольным видом добавляла она, потому что, как ни старалась она посытнее накормить Ханичайл, у нее так и не появлялись пышные округлости, которые могли бы удовлетворить Элизу. — У тебя телосложение отца. Он, как и ты, не поправлялся ни на одну унцию.

Была середина мая, когда Роузи привезла домой Джека Делейни. В это время проходил праздник ковбоев. Ханичайл принимала в нем активное участие. Том очень гордился ею.

— Ты словно родилась в седле, — восхищенно говорил он, потому что не знал другого ребенка, особенно девочку, который бы так умело управлял лошадью.

Они отвели лошадей в конюшню. Ханичайл возбужденно говорила о празднике и что они теперь в грязи с головы до пят и она едва дышит. Солнце клонилось к закату, и Ханичайл стояла у насоса, охлаждая водой разгоряченное лицо, когда раздался знакомый гудок и она увидела машину матери, мчавшуюся на бешеной скорости по проселочной дороге.

Том и Ханичайл молча наблюдали, как авто подъехало к дому и резко остановилось. Хлопнула дверца, раздался взрыв смеха, и из машины вылезла мать. Ханичайл напряглась, увидев, что из другой дверцы вышел мужчина и встал, оглядываясь вокруг.

— Вот я и дома, Джек, — громко сказала Роузи. — Это ранчо Маунтджой. Мое родовое поместье, — добавила она и разразилась громким смехом.

— Как ты думаешь, кто это может быть? — шепотом спросила Ханичайл, прижимаясь к Тому.

— Полагаю, что дружок, — ответил Том, пожимая плечами. Но вид у него был обеспокоенный: раньше Роузи никого не привозила домой.

— Ханичайл, это ты там? — строгим голосом спросила Роузи, прикрывая глаза рукой. — Господи, я думала, это мальчик. Иди сюда и познакомься с моим другом. — Она нервно рассмеялась. — Дети, — сказала она, глядя на Джека, — когда ты хочешь представить их в лучшем виде, словно нарочно, выглядят вывалявшимися в грязи.

Ханичайл медленно направила Лаки через двор. Она молча сидела на лошади, избегая взгляда матери.

— Джек, это моя маленькая девочка. — Роузи заискивающе улыбнулась ему: никогда не знаешь, как мужчина отреагирует на твоего ребенка. Ну вы только посмотрите на эту девчонку: грязную, вонючую и страшную как смертный грех. Она ей покажет, когда они останутся наедине. Да и Элизе попадет за то, что она довела ее до такого состояния.

— Привет, Ханичайл, — сказал Джек без тени улыбки на лице.

— Привет, — пробормотала девочка, отворачивая голову и косясь на гостя краем глаза. Ханичайл показалось, что он выглядел странно в своем городском костюме и галстуке вместо обычных голубых джинсов, которые носили все в округе. Она заметила, как мужчина положил матери руку на талию, затем дотронулся до ее груди и что-то прошептал ей на ухо, заставив рассмеяться.

Ханичайл почувствовала, что краснеет. Повернув Лаки, она направила кобылу к конюшне.

— Эй! — закричала ей вслед Роузи. — Ты куда?

— В конюшню, — через плечо ответила Ханичайл.

— Но знай, тебе придется вернуться вовремя, чтобы пообедать со мной и мистером Делейни. К тому же сначала прими ванну. — Роузи и Джек снова рассмеялись, а Ханичайл вспыхнула от стыда и негодования.

Элиза с первого взгляда невзлюбила Джека. Она считала его слишком городским и фальшивым, к тому же он пытался к ней подлизаться и клал ей руку на плечо, словно они были лучшими друзьями.

— Никакой я тебе не друг, мистер, — ворчала она себе под нос, наблюдая, как Джек рассматривает их старый дом, вникая в каждую деталь. «Он ведет себя так, словно хочет купить его», — думала Элиза.

Она накрыла ужин на веранде, но не поставила приборы для себя и Тома, как это обычно делала, когда Роузи была в отъезде. Они поедят позже в своем доме в четверти мили езды отсюда. Она знала, что если этот парень намеревается остаться ночевать, то он будет спать в комнате Роузи, и ей лучше не оставаться в доме, чтобы не слышать их вскриков.

— Он уехал? — с надеждой спросила Ханичайл, просунув голову в дверь кухни.

— Никуда этот парень сегодня не уедет, — шепотом ответила Элиза. — Будет спать в постели твоей матери. — Она оглядела Ханичайл, всю покрытую пылью. — Тебе лучше помыться, юная леди, да побыстрей. Они с минуты на минуту позовут тебя ужинать.

— Я должна туда идти? — с мольбой в глазах спросила Ханичайл.

— Полагаю, что должна, детка. — Элиза ободряюще улыбнулась. — Не обращай на них внимания: скоро все кончится. К тому же я приготовила жареных цыплят, подливку и бисквиты. Все то, что ты любишь.

— Я не голодна, — упрямо ответила Ханичайл. — Меня даже тошнит от мысли о еде.

— Мне жаль, девочка, но из этого ничего не выйдет. Тебе придется ужинать с твоей мамой и ее другом. У тебя осталось пятнадцать минут.

Позвякивая серебряными шпорами, Ханичайл направилась в комнату. Сегодня был такой веселый день. Зачем ее матери надо было приехать? Да еще с этим ужасным городским человеком. Она не желает с ним ужинать. Она ненавидит его.

Захлопнув за собой дверь, Ханичайл уныло посмотрела на платье, которое Элиза отгладила для нее и положила на кровать. Оно было из белой вуали в красный горошек, с рукавами-фонариками и красным атласным поясом, а по вороту и подолу шли оборочки. Ханичайл знала, что будет выглядеть в нем смешной и мать снова будет смеяться над ней.

Сбросив с себя одежду, она встала под душ, который Том смастерил для нее из старой жестяной банки. Холодная вода приятно покалывала ее разгоряченное тело. Через несколько минут Ханичайл вытерла тело, надела глупое платье, завязав красный атласный пояс пышным бантом. Проведя щеткой по длинным мокрым волосам, она вышла на веранду.

— Пришла наконец! — воскликнула Роузи, критически оглядев дочь. — Господи, это платье тебе уже коротко! А где твои туфли, девочка?

— У меня их нет, — тихо ответила Ханичайл, опустив глаза. — Последняя пара мне уже мала.

Роузи, нервничая, посмотрела на Джека, прикрывая смущение хихиканьем.

— Ханичайл, не говори таких вещей. Мистер Делейни может подумать, что я плохая мать. У дочери нет туфель, в самом деле. Элизе следовало бы сказать мне об этом, и я бы купила тебе целых две пары.

— По мне, она выглядит чудесно, — добродушно заметил Джек. — Это что, запах жареных цыплят? Господи, как долго я не ел их. — Он одарил Ханичайл заискивающей улыбкой. — Полагаю, что это тоже твоя любимая еда, Ханичайл? Я прав?

— Нет, — соврала Ханичайл. — Я их не люблю.

Роузи бросила на дочь сердитый взгляд: с этой девчонкой хлопот не оберешься.

— Удивительно, какими безжалостными могут быть дети, — пожаловалась она Джеку. — Сколько для них ни делай, взамен ни благодарности, ни уважения.

Джек молча пожал плечами. Вынув из кармана фляжку, он поставил ее на стол, затем снял пиджак и, закатав рукава рубашки, разлил содержимое фляжки по двум стаканам.

— Хорошо здесь у тебя, Роузи, — сказал он, глядя вдаль на широкие просторы. — И какое чудесное стадо, готовое для аукциона.

— Это только часть стада, — залебезила Роузи. — У меня его тысячи голов. Я уже даже не помню сколько.

Джек положил себе цыпленка, полил его подливкой и, удовлетворенно кивнув, приступил к еде.

— Думаю, что Ханичайл знает, сколько у вас голов скота.

Опустив глаза, Ханичайл смотрела в пустую тарелку. Роузи положила ей кусочек цыпленка и густо полила подливкой. От еды шел чудесный запах, а Ханичайл была так голодна, что ощущала во рту вкус еды. Но она постаралась подавить в себе голод и крепко сжала рот. Лучше она останется голодной, чем будет есть с этим мужчиной.

— Не теряй зря времени, разговаривая с ней, Джек, — злобно сказала Роузи. — Она прикидывается.

— Ты не понимаешь, от чего отказываешься, детка, — сказал Джек, вгрызаясь в ножку цыпленка.

«О, знаю, — с горечью подумала Ханичайл, — но все равно не буду есть вместе с тобой».

— Ради Бога, почему бы тебе не оставить нас одних и не дать спокойно поесть, — сказала наконец Роузи, и Ханичайл обрадованно выскочила из-за стола еще до того, как Роузи закончила предложение. Она вбежала в дом и спряталась за оконной занавеской, слушая, как мать рассказывала Джеку все о ранчо, о том, каким большим оно было, сколько в нем голов скота и какую прибыль оно приносило.

— Мне повезло, — заключила Роузи, откидываясь назад и закуривая сигарету. — Мой муж был хорошим хозяином. Он оставил меня богатой женщиной. Но просто удивительно, как быстро деньги утекают сквозь мои пальцы, — добавила она, хихикая.

— Но ты всегда можешь рассчитывать на ранчо, — сказал Джек. — Должно быть, оно приносит хороший доход.

Роузи кивнула, глубоко затянулась и посмотрела на Джека.

— Думаю, что да.

Элиза убрала со стола тарелки и стала мыть их в большой раковине на кухне. Ханичайл прибежала к ней и, взяв полотенце, стала молча вытирать посуду.

— Твой ужин стоит там нетронутый, — сказала Элиза, посмотрев на нее через плечо.

— Я не хочу есть.

Элиза уловила дрожь в ее голосе. Она всегда оставалась с ней в доме, когда Роузи уезжала, но сейчас она сказала:

— А почему бы тебе сегодня не переночевать у нас дома? Мы можем поужинать там вместе с Томом.

Ханичайл обвила Элизу руками за талию и крепко прижалась к ней.

— О, Элиза, а можно?

— Конечно, можно, детка, — ответила Элиза и ворчливо добавила: — Можно подумать, что я оставлю тебя с ними пьяными, словно ты какая-нибудь собака.

Она ушла сказать Роузи, что забирает Ханичайл с собой.

— Иди пожелай матери спокойной ночи и поцелуй ее на сон грядущий, — приказала Элиза, вернувшись.

Ханичайл выполнила приказание и поцеловала мать в щеку.

— Вот так-то лучше, — сказала Роузи, внезапно осыпав дочь поцелуями. — Она так похожа на отца, — сентиментально вздохнув, добавила она.

Сбегая с веранды, Ханичайл даже не оглянулась.

Дом на ранчо определенно не был дворцом, но у Элизы был совсем маленький домик с крошечной кухней и удобствами во дворе. Его бревна стали серыми от времени, и Ханичайл нравилось находиться там во время грозы. Дождь барабанил по оловянной гофрированной крыше, в окно блистали молнии, а она чувствовала себя уютно и в безопасности, прижавшись к большому, мягкому телу Элизы. Она даже не возмущалась, когда Элиза храпела: лишь бы та была рядом.

Ханичайл, Том и Элиза сидели на крыльце, ели цыплят и говорили о чем угодно, только не о Роузи и Джеке. Словно их вообще не было на свете.

Когда на следующее утро ровно в семь Ханичайл с Элизой вернулись домой, к их удивлению и восторгу, Роузи и Джек уже уехали.

Этой ночью Джек Делейни со знанием дела и с удовольствием занимался с Роузи любовью. Когда она наконец заснула, он долго лежал без сна, думая о разных вещах. Он был умеренно успешным человеком. У него были хорошие связи, он поставлял виски в бары, где запрещалось торговать спиртными напитками, сразу в несколько городов, но конкуренция на рынке была сильной. Он был связан с мафией и нужными людьми, но в этом бизнесе нужные люди часто исчезали без всякого предупреждения. Всегда можно было оказаться вне игры, так и не узнав, что случилось. Кроме того, ходили упорные слухи, что «сухой закон» еще долго будет действовать. Ему надо думать о будущем.

Роузи была не слишком умной, к тому же старше Джека на несколько лет, но все еще оставалась привлекательной и сексуальной. И она была богата. Ранчо Маунтджой было прекрасным полем деятельности, и Джек легко представлял себя в роли техасского ранчеро. С его хваткой он может без конца улучшать это место. И первое, что он должен сделать, построить приличный дом вместо этой полуразвалившейся лачуги, которую, казалось, мог снести первый порыв хорошего ветра.

— Роузи, — позвал Джек, слегка толкнув ее в бок. — А почему бы нам не пожениться?

Роузи моментально проснулась.

— Ты действительно этого хочешь?

Ее глаза округлились от изумления, и при свете начинавшегося дня она, лежа в постели голой, выглядела очень хорошенькой.

— Действительно, — ответил Джек. — Я все обдумал и пришел к выводу, что это будет хорошо для нас обоих.

— О, охх… Джек! — воскликнула Роузи, сплетая на нем руки, а затем и ноги. — Где мы проведем наш медовый месяц?

Перед рассветом Джек снова разбудил Роузи.

— Собирайся. Давай убираться отсюда, — сказал он, игриво шлепнув ее.

Он привез ее в самый лучший магазин в Сан-Антонио и сказал, чтобы она выбрала себе платье. Здесь Роузи была в своей стихии и, окруженная продавщицами, перемерила все платья. Наконец она остановилась на девичьем шелковом платье персикового цвета с узкой юбкой в оборочках. Каждая оборочка была обшита атласной ленточкой. Она купила подходящие по цвету к платью атласные туфли и шляпку-колокол с огромной кистью цветов персика сбоку.

Затем Джек отвез ее в ювелирный магазин, где она, прежде чем принять решение, перемерила несколько бриллиантовых колец, остановившись на одном — с единственным круглым бриллиантом, который был в два раза больше маленького рубина и бриллиантов в кольце, подаренном ей Дэвидом. Она еще купила и золотое обручальное кольцо. Роузи сама расплатилась за свои покупки.

— Я верну тебе деньги, как только мы приедем в Чикаго. Там находится мой банк, — сказал ей Джек.

Затем он повез ее на красном «додже» в городскую управу, где они получили лицензию.

В тот же день Джек и Роузи поженились и немедленно отправились в свадебное путешествие в Чикаго, где у Джека были дела. Чикаго был одним из любимых городов Роузи.

Глава 14

Прошло шесть месяцев, прежде чем Ханичайл снова увидела свою мать. Она ехала по проселочной дороге на обычной для нее скорости, только на сей раз не гудела. Ханичайл заметила большую вмятину в ее красном «додже» и сломанную подножку. Сердце девочки наполнилось неожиданной нежностью, когда она заметила, что мать, выйдя из машины, хромает.

— Мамочка, мамочка, ты ушиблась! — закричала Ханичайл, бросаясь к матери.

— Как видишь, — с горечью ответила Роузи. Ханичайл в ужасе смотрела на гипс на колене матери и на ее покрытое синяками лицо. Она протянула к ней руку.

— Я помогу тебе, мамочка. Ты можешь опереться на меня.

Роузи разразилась визгливым смехом, в котором не было ничего веселого.

— Спасибо, детка, — сказала она. — У меня есть на кого опереться.

На веранде появилась Элиза. Она стояла подбоченившись, разглядывая помятую машину, затем перевела взгляд на Роузи.

— Кто-то поколотил тебя? — спросила она наконец.

— Так оно и есть, Элиза, — сквозь слезы ответила Роузи. — Можешь в этом не сомневаться.

Она выглядела такой несчастной и подавленной, что сердце Элизы сжалось.

— Может, она на этот раз покончит с распутством, — сказала Элиза Ханичайл, готовя на кухне кофе. — Возможно, она решила исправиться.

— Ты хочешь сказать, что на сей раз она останется дома, Элиза? — спросила Ханичайл, замирая от страха.

Одно дело — раскаивающаяся Роузи со сломанной коленкой, но кто знает, на сколько ее хватит. Она может вернуться к прежней жизни, а Ханичайл этого уже не вынесет. Ей хотелось, чтобы все оставалось по-прежнему, так, как было сейчас.

Сидя на веранде, Роузи молча потягивала кофе, глядя куда-то вдаль. Ханичайл, устроившись на верхней ступеньке и обхватив руками колени, наблюдала за ней. Фишер, лохматый черный щенок, которого Том подобрал где-то на дороге, лежал, свернувшись калачиком, рядом с ней и, высунув язык, тяжело дышал, изнемогая от жары.

— Надо очень постараться, чтобы найти такую безобразную собаку, — раздраженно заметила Роузи, продолжая глядеть вдаль. — Где ты ее выискала?

— Ее дал мне Том. — Ханичайл погладила щенка по голове, и тот, встрепенувшись, лизнул ее.

— Верни ее ему обратно. Эта собака ни на что не годится. — Роузи сделала еще глоток кофе. — Кофе отвратительный, — сказала она Элизе.

— Такой же, как и ты, — огрызнулась Элиза.

Роузи разразилась слезами. Она уже больше не могла сдерживать себя, и вся история сорвалась с ее дрожавших губ: она рассказала, каким джентльменом был Джек Делении, каким преуспевающим — как он сам говорил — он был. Как он добивался ее и как она вышла за него замуж.

— Ты вышла замуж?! — удивленно воскликнула Элиза. — За этого городского хлыща? Разве я не говорила тебе в тот раз, что он все осматривал с таким видом, словно уже считал себя здесь хозяином. Удивляюсь, что этот негодяй сразу не поселился здесь.

— Жаль, что он этого не сделал, — с горечью заметила Роузи.

Удивленные голубые глаза Ханичайл неотрывно смотрели на мать, когда та рассказывала, как они с Джеком поженились в Сан-Антонио и каким чудесным было их путешествие в Чикаго. Они снимали огромный номер в отеле «Дрейк», обедали в лучших ресторанах, посещали все шоу и бары, где танцевали все ночи напролет, какие знаменитости и гангстеры там были — все в вечерних туалетах и драгоценностях. Джек даже познакомил ее с Аль Капоне. Такого в ее жизни никогда не было.

При всех этих воспоминаниях на лице Роузи появилось тоскующее выражение.

— Это было самое чудесное время в моей жизни, — сказала Роузи со вздохом, думая о том, как все могло бы быть и дальше. Но ее голос ожесточился, когда дело дошло до правды: — Когда к концу месяца скопились счета, Джек сказал мне, что он временно стеснен в деньгах, и попросил меня оплатить счета, пообещав, что в скором времени все вернет. — Роузи беспомощно развела руками. — Этот парень жил как принц: лучшие костюмы, самые большие номера в лучших отелях, самая дорогая выпивка. Джек покупал все самое лучшее. Как тут можно было ему не поверить? Но, само собой разумеется, за все платила я. И платила везде: в Сент-Луисе и Индианаполисе. В Цинциннати, Огайо, Питсбурге и Пенсильвании. Он дал мне передышку только в Нью-Джерси, сказав, что на него внезапно свалились деньги: какой-то платеж или долг. — Она помолчала, с тоской вспоминая прошлое. — В тот вечер он отнесся ко мне как к королеве, самой настоящей королеве. Он купил мне новое вечернее платье с пелериной, которая развевалась, когда я танцевала, и все смотрели на меня, восхищались мной.

Ханичайл представила мать в красном платье с пелериной, ниспадающей с плеч. Она представила себе мужчин, глазевших на нее, и еще ближе придвинулась к щенку, словно ища у него защиты.

— Когда мы вернулись обратно в отель, Джек спросил у меня про ранчо, — продолжала Роузи. — Он сказал: «Тот, кто сейчас управляет им, плохо справляется со своей работой. Место выглядит запущенным, и тебя обкрадывают. Сейчас, когда мы женаты, мне самому пора навести там порядок».

Его идея мне понравилась. В конце концов, он мой муж. Поэтому я сказала: «А почему нет?» Тогда он начал задавать мне всякие вопросы: о размерах ранчо, о том, сколько там голов скота и сколько все это стоит. Я ответила ему, что не знаю. Я сказала, что все дела вел поверенный Дэвида и что он должен все знать. Тогда он позвонил ему и задал массу вопросов. Тот отказался отвечать на его вопросы, лишь сообщив, что я не являюсь хозяйкой ранчо. Оно принадлежит Ханичайл. — В глазах Роузи появился страх, когда она продолжила: — Джек обезумел. Он сказал, что я обманула его, прикинувшись богатой вдовой, что я сказала, будто бы владею ранчо, чего нет на самом деле. Я сказала ему: «Я была богатой до тех пор, пока не стала оплачивать все твои счета».

Ее голос сорвался, и она закрыла лицо руками. Слезы текли сквозь ее пальцы, когда она прошептала:

— Джек избил меня. Он назвал меня дешевой лживой сукой и ушел. — Роузи зарыдала. — Он оставил меня.

— Снова заставив оплатить гостиничные счета, — заметила Элиза. — Послушай, Роузи, перестань себя жалеть и продолжай жить дальше. Хватит убиваться по человеку, который плохо к тебе относился и к тому же обокрал тебя.

Ханичайл ничего не понимала, но знала, что Джек Делейни украл деньги матери и избил ее. Никто никогда в жизни ее не бил; у нее было только приятное: животные на ранчо, ее маленький «семейный» кружок и ковбои, которые уважительно относились к ней, шутливо называя ее «мэм», и приподнимали перед ней шляпы. «Ты наш босс», — говорили они, смеясь.

— Мамочка, — сказала она, — это ранчо действительно мое?

Роузи бросила на дочь сердитый взгляд.

— Да, черт возьми, — резко ответила она. — О чем, по-твоему, я говорю? Если бы я владела этим ранчо, как это должно было быть, ничего подобного со мной бы не случилось. Во всем виноват твой отец.

Ханичайл вся сжалась, теснее придвинув к себе щенка.

— Это вина не Дэвида и не Ханичайл, — вмешалась Элиза. — Так распорядился Джордж Маунтджой. И правильно сделал, иначе, как мне сдается, сейчас бы ранчо владел Джек Делейни, и что было бы с нами со всеми? Мы бы все оказались на улице, Роузи Хеннесси. Не забывай это.

Роузи не выходила из своей комнаты и лежала на постели, глядя в потолок. Элиза пыталась заинтересовать ее ведением хозяйства и даже управлением ранчо, но Роузи все было безразлично. Ее шкаф ломился от модной одежды и мехов, постоянно напоминая о том, что ей некуда их надеть. Она перестала пудриться, красить губы и пользоваться французскими духами, которые стояли на ее туалетном столике в огромных флаконах. Она больше не ездила в Сан-Антонио, не ходила в парикмахерскую, и вскоре ее волосы стали походить на мочалку.

Ханичайл старалась избегать матери. Иногда она почти верила, что Роузи нет дома. Элиза по большей части ночевала на ранчо, так как боялась оставлять Ханичайл с матерью, которая находилась в таком состоянии.

— Не могу понять, свихнулась она или нет, — недоумевала Элиза.

Ханичайл понимала, что все хорошее не может длиться вечно, и однажды спустя несколько недель Роузи появилась на веранде изможденная и бледная.

— Элиза, — крикнула она, проходя мимо кухни, — принеси мне кофе, да поживее! Я собираюсь в город.

Вскоре они наблюдали, как Роузи уезжала на машине по проселочной дороге, и обе задавались вопросом — вернется ли она домой. Конечно же, она вернулась. Ей некуда было пойти, да и денег совсем не осталось. Но на ней было модное платье, волосы подстрижены и уложены, и в этом своем «боевом обличье» она выглядела даже хорошенькой. Она снова раскачивала бедрами, чего никогда не пропускали мужчины.

С тех пор Роузи проводила все больше и больше времени в Сан-Антонио, иногда оставаясь там целыми неделями. И когда бы она ни возвращалась, в ее багажнике лежал полный запас «горючего». Она закрывалась в своей комнате и иногда не выходила из нее целыми сутками.

— Роузи! — однажды закричала Элиза, барабаня к ней в дверь. — Выходи из комнаты, женщина. Я знаю, чем ты там занимаешься. Допьешься до сумасшествия, вот что я скажу тебе. У тебя нет ни капли ответственности перед своей маленькой дочкой.

Роузи распахнула дверь. Ее лицо было опухшим, глаза красными, и от нее разило перегаром.

— Ты хочешь знать, почему я пью?! — закричала она прямо в лицо Элизе. — Потому что мне скучно. Скучно до чертиков. Вот почему. — Она с треском захлопнула дверь.

Ханичайл наблюдала, как Элиза, вынув из кармана ключ, заперла дверь.

— Я вынесла из твоей комнаты все запасы спиртного, Роузи! — закричала Элиза. — Там не осталось ни одной бутылки. Так что сиди там одна, женщина, и думай о своих грехах.

Роузи начала барабанить кулаками в дверь.

— Ты законченная сука! — вопила она. — Чтоб тебе сгореть. Убирайся отсюда! Убирайся из моего дома!

— Этот дом Ханичайл, женщина, неужели ты забыла? — Элиза взяла Ханичайл за руку и увела на кухню.

В этот вечер Ханичайл так и не притронулась к ужину, а вместе с ней и Элиза. Роузи перестала кричать и барабанить в дверь, и наступила пугающая тишина. Но никто из них не обмолвился об этом ни словом. Элиза увела Ханичайл спать и даже разрешила взять с собой щенка, хотя очень сомневалась, что девочка сможет заснуть. Затем, взяв стул, она села караулить у комнаты Роузи. За дверью было тихо.

На следующий день рано утром из комнаты негромко постучали.

— Элиза? — раздался приглушенный голос Роузи. — Можно мне сигаретку? Пожалуйста.

— Ты трезвая? — спросила Элиза, глядя на дверь, словно она могла видеть Роузи.

— Да, мэм.

Элиза открыла дверь, и они уставились друг на друга. У Роузи были мешки под глазами, но она выглядела трезвой.

— С сегодняшнего дня я буду вести себя хорошо, Элиза. Вот увидишь.

Но обещания Роузи всегда были временными. Вскоре она вернулась к прежней жизни, находясь то в Сан-Антонио, то в Хьюстоне, и только слухи о ней доходили до ранчо Маунтджой: «Вокруг Роузи Хеннесси, как всегда, вьются парни».

Глава 15

Ханичайл было восемь лет, когда источник, который более века снабжал ранчо Маунтджой водой, начал иссякать. Прошлое лето было засушливым, и нынешнее, похоже, обещало быть таким же. Том сказал ей, что водопровод, из которого поили скот, наполовину пуст, и она слышала, как он говорил Элизе, что это его очень беспокоит.

Роузи, однако, это не волновало.

— Так было всегда, — беззаботно ответила она, сидя на веранде с сигаретой в зубах. — Нам нужен всего лишь хороший дождь, и он снова наполнится.

Даже Ханичайл удивлялась, как мать может быть такой глупой. Она понимала, что без воды скот погибнет.

— Без воды мы тоже погибнем, — часто говорила Элиза.

Каждое утро Том возил Ханичайл в школу, которая находилась в десяти милях езды, в маленьком городишке Китсвилле. Он возил ее туда на стареньком «додже» Роузи, за исключением тех дней, когда она надолго исчезала, тогда они ехали верхом.

Ханичайл думала, что сгорит от стыда, когда впервые услышала, как матери других детей говорили о Роузи.

— Какое воспитание может получить ее ребенок, — говорили они друг другу. — Вы только посмотрите на нее: босоногая, в старом комбинезоне, как какой-нибудь фермерский мальчишка. И это дочь Роузи Маунтджой, у которой самое большое ранчо в округе. Я слышала, что она транжирит деньги, живя то в Хьюстоне, то в Сан-Антонио. Все мужчины только и говорят о ней и ее делах.

Они понимающе посмотрели друг на друга, бросая горделивые взгляды на своих собственных детишек, аккуратно причесанных, в беленьких гольфах и чистых туфлях, которым потом шептали, чтобы они держались подальше от Ханичайл, словно через нее могли приобрести дурные наклонности ее матери.

Ханичайл было стыдно за свою мать, но она вела себя совсем по-другому, когда речь заходила о Томе. Тогда ее лицо краснело от гнева. Так было, когда женщины смотрели на нее и Тома и одна из них громко сказала:

— Какой позор, что ее возит в школу чернокожий. Ханичайл обернулась и, гордо вскинув светловолосую головку, с вызовом посмотрела на них.

— Не смейте так говорить о Томе! — сердито закричала она. — Что вы о нем знаете? Том Джефферсон — мой лучший друг. Я говорю вам истинную правду. А сейчас идите и сплетничайте, сколько вам угодно.

Гордо вскинув голову, она направилась к школе, но через секунду обернулась.

— Послушайте, вы, сплетницы! — закричала она уже со школьного порога. — Элиза Джефферсон — моя настоящая мать. Я того же цвета, что и она с Томом, только вы слишком слепы, чтобы видеть это. Можете разнести это по всему городу. Меня это не беспокоит.

Сэм Уотерфорд, школьный учитель Ханичайл, спрятал улыбку, когда она прошла мимо него, все кипя от гнева, неуклюжая со своими острыми локтями и длинными тонкими ножками. Она заняла свое место на задней парте, куда он посадил ее, потому что она была на целую голову выше всех остальных девочек класса. Ему понравилось, как она защищала своего друга и его мать. Кроме того, его поражал ум этой девочки.

Ханичайл Маунтджой была самой лучшей ученицей в классе. Каждый день она брала домой по книге, и когда на следующий день приносила ее обратно, он точно знал, что она ее прочитала. Точнее сказать — проглотила. Она была жадной до рассказов о дальних странах, о бесстрашных подвигах и приключениях, об известных мужчинах и женщинах: президентах и актерах, родео-чемпионах и балеринах. И особенно ей нравилось читать книги об Англии, потому что, как она гордо объяснила ему, ее дедушка Джордж был англичанином. Она жила в вымышленном мире книг и фильмов, на которые ходила каждую субботу. И Сэм нисколько не винил ее за это. Никто не завидовал жизни Ханичайл Маунтджой Хеннесси.

Однако сейчас Сэм был вынужден сказать с упреком:

— Ханичайл Маунтджой, мы не можем тебе позволить такое поведение в школе. Будь добра больше не повышать голоса.

— Суки, — бросила Ханичайл, вызвав испуганные вздохи девочек и взрыв смеха мальчиков.

Сэм сделал вид, что не слышит. Ей и без того доставалось от девочек. Она не выглядела так, как они, не одевалась так, как они, не жила так, как они. Ханичайл была неординарной во всем, и Сэм очень надеялся, что она поступит в колледж, тогда как все другие глупые маленькие крольчихи повыходят замуж и нарожают детей, как это сделали их матери.

— Сегодня я дам тебе дополнительное задание на дом, — сказал строго Сэм. — Ты возьмешь с собой томик стихов Шелли и прочитаешь первые двадцать страниц. Затем выучишь одну из его поэм наизусть. Ты сама можешь выбрать какую, но завтра встанешь перед всем классом и прочитаешь ее. Поняла?

— Да, сэр. — В голосе Ханичайл чувствовалась радость. Мистер Уотерфорд знал, что она любит поэзию. Его так называемое наказание доставит ей удовольствие. За исключением того, что все мальчики будут глазеть на нее, девочки, прикрыв руками рты, будут шептаться о том, как она выглядит.

Школа, как и мать, вызывала в Ханичайл противоречивые чувства: любовь и ненависть одновременно. Иногда, когда Роузи была дома, Ханичайл наблюдала, как она сидела на веранде, раскачиваясь взад-вперед и глядя в пространство. Она выглядела такой несчастной и одинокой, что сердце Ханичайл разрывалось от жалости к ней. Она садилась рядом, клала голову матери на колени, желая одного: выгнать из ее души неугомонных демонов, которые изнутри пожирают ее. Так длилось до тех пор, пока «распутство», как называла его Элиза, не повторялось снова, и Роузи исчезала в своем собственном мире, со своими «друзьями».

В тот год, когда на ранчо Маунтджой начал высыхать источник, будущее Америки не сулило ничего хорошего. В стране разразился кризис, эхом отозвавшийся в Европе и во всем мире.

Люди, жившие в Маунтджой, никогда не были богатыми — за исключением, конечно, Роузи, но она не была настоящей Маунтджой, — но они никогда не были и бедными. Такого не было со времен Джорджа Маунтджоя, когда он, выиграв в карты две тысячи долларов, приобрел еще больше земли и скота. Сейчас их скот умирал из-за отсутствия воды, и его нельзя было продать на рынке, так как ни у кого не было денег.

Управляющий ранчо сказал Роузи, что она должна вырыть новый колодец, если хочет, чтобы все они выжили, на что та ответила, что у нее для этого нет денег, так же как и нет денег для рабочих, чтобы они могли ухаживать за умирающей скотиной, так как продать ее было невозможно.

— Ты хочешь сказать, что потратила все деньги Дэвида Маунтджоя? — спросила потрясенная Элиза. — И все деньги, которые были заработаны после его смерти?

— Ты знаешь, как в наши дни легко текут деньги, — беспечно ответила Роузи, пуская в воздух колечко дыма и рассматривая свои ногти с ярко-красным маникюром.

— Значит, эти деньги бесследно исчезли, — огрызнулась Элиза. — На что мы теперь будем жить?

Она нахмурила свой широкий лоб и сердито поджала губы. Она рассчитывала на эти деньги, чтобы пережить трудное время, которое обязательно приходит, как весенний дождь. Но только в этом году весенних дождей не было.

— Не будь такой брюзгой, — ответила Роузи. — Ранчо Маунтджой приносит достаточный доход, чтобы содержать такую обидчивую маленькую мисс Ханичайл. Да и твоего мальчика тоже.

— Никогда не ожидала услышать от тебя такое, Роузи Хеннесси, — сердито ответила Элиза. — О да, ты все еще Роузи Хеннесси, хотя я единственная, кто знает об этом. И я не собираюсь сплетничать на этот счет ради бедного ребенка, у которого нет отца. Однако я не ожидала услышать от тебя такое, хотя ты мне не платишь со дня смерти Дэвида. Мой мальчик работает на ранчо. И перестань упрекать меня, Роузи Хеннесси. Я присматриваю за твоей маленькой девочкой со дня ее рождения. Я веду хозяйство в этом доме. И все бесплатно.

Оставив Роузи с открытым ртом, Элиза вернулась на кухню и стала сердито греметь кастрюлями, готовя ужин.

— Скоро здесь не останется ни единого цыпленка, — ворчала она. — Останутся только горчичная трава, крапива да свиные потроха, и то, если нам повезет.

Однако им как-то удалось протянуть этот год и следующий. Пока. Выжженная солнцем земля трескалась и вскоре превратилась в огромную составную картинку-загадку. Треск был таким сильным, что временами Ханичайл казалось, что земля разверзнется и они окажутся на другой стороне планеты. Каждый день приносил с собой одно и то же: изнуряющую жару, засуху, мертвое голубое небо и перекати-поле, летящее по выжженной пыльной земле.

Ханичайл ночами лежала в постели, не смыкая глаз и слушая ужасный рев голодной скотины, жаждавшей холодной воды и сочной травы, которой так много было раньше на ранчо Маунтджой. Она слышала завывание горячего ветра в проводах и дальний гудок паровоза, едущего мимо этой захолустной дыры в цивилизацию, где было много воды и никто даже о ней не думал.

Она заткнула уши, чувствуя себя совершенно потерянной и одинокой.

— Ты не должен был уходить, папочка, — шептала Ханичайл в темноту. — Ты не должен был покидать нас.

Собака, такая же длинная и тощая, как она сама, лежала на голом полу рядом с кроватью, высунув от жары язык.

Услышав рыдания своей хозяйки, она положила лапы на кровать, пытаясь слизнуть ее горючие слезы.

Вскоре был отменен «сухой закон», и Роузи уехала в Сан-Антонио отпраздновать это событие. Она взяла с собой доллары, вырученные от продажи последнего скота, так как его уже было совсем нечем кормить. Что будет с Томом, Элизой и Ханичайл, ее не интересовало.

Ханичайл сидела на крыльце, обхватив руками колени, слушала гудок паровоза и думала о том, куда он едет.

— Тебе бы не хотелось когда-нибудь увидеть Нью-Йорк, Том? — спросила она у своего друга.

Он стоял, прислонившись к перилам лестницы и глядя в небо. Услышав вопрос, Том посмотрел на Ханичайл.

— Нет, не хотелось бы. Меня не волнует, увижу ли я когда-нибудь Нью-Йорк. Я всегда хотел жить здесь, на ранчо. Это моя жизнь. Я больше ничего не знаю, да и знать не хочу. Я люблю это место, и у меня разрывается сердце, когда я вижу, как гибнет скотина. Я говорю тебе правду.

— Этого бы никогда не случилось, если бы был жив мой отец.

— Даже твой отец не смог бы повлиять на погоду. Он был просто человеком, Ханичайл. Таким же беспомощным, как и мы. Все в руках Божьих.

— Он бы берег наши деньги, а не тратил их, как моя мать, — сказала Ханичайл. — Он бы пробурил новый колодец, проложил новые трубы, и наша бедная скотина не умерла бы от голода, да и мы бы не были на грани голода…

— Ты еще пока не голодаешь, мисс! — закричала из кухни Элиза. — Ужин уже почти готов, так что мойте руки и садитесь за стол.

Втроем они ужинали молча. Том смотрел в тарелку с пустым супом, избегая взгляда матери, и думал о том, что будет с ранчо. Оно было на грани вымирания. «От него ничего не осталось, кроме этого старого дома, хозяйственных построек и кое-какой техники, — с горечью думал он. — Здесь уже нет для меня работы, кроме ухода за двумя лошадьми и заботы о Ханичайл».

Том скосил глаза на девочку. Она смотрела в тарелку, но он знал, что она не видит в ней супа. У нее был пустой взгляд, какой бывал всегда, когда она думала об отце. С волосами, зачесанными назад и сплетенными в тугую золотистую косу, с потерянным взглядом голубых глаз она, по его мнению, казалась старше своих двенадцати лет.

«Детство уходит от нее, — думал Том с печалью. — А то, что от него осталось, быстро испарится с такой мамашей, как у нее. Роузи не имела права тратить деньги, не думая о дочери. Что теперь с ней будет?»

Не в силах есть, Том отложил ложку. Мать вопросительно посмотрела на него, но ничего не сказала. Да и зачем было говорить, когда она знала, о чем он думает. О том же, о чем думала она сама: нет травы, нет воды, нет скотины — и нет денег. Что они теперь будут делать?

Элиза вырастила сына одна. Жизнь ее была трудной, но она не боялась тяжелой работы и бедности, которую слишком хорошо помнила; бедности, опустошающей душу, когда нет работы, когда не знаешь, где достать кусок хлеба, когда хозяин выгоняет тебя с насиженного места. Все это было до того, как Дэвид Маунтджой нанял ее в домоправительницы. И вот сейчас, из-за Роузи, она снова испытывает страшную бедность.

— Ты должна была заставить Роузи выплатить тебе жалованье, — сказала сердито Ханичайл. — Единственное, что она умеет, так это тратить деньги. И тратит их на всякий вздор: меха, украшения, туалеты и прочую ерунду.

Она в отчаянии посмотрела на Элизу с ее милым округлым лицом, пышной грудью и горделивой осанкой, на женщину, которая ее любила и которая заботилась о ней всю ее жизнь. Затем Ханичайл перевела взгляд на Тома: высокий, гибкий и сильный, с глазами такими темными, что она видела в них свое отражение. Он был ее верным другом, ее единственным другом, ее опорой в жизни. Элиза служила буфером между ней и Роузи, а Том служил буфером между ней и остальным миром: школой и другими детьми.

Сейчас им придется искать себе другую работу, чтобы зарабатывать на жизнь, и она ужасно боялась потерять их. Дрожавшей от негодования рукой Ханичайл бросила на стол ложку.

В этот момент она так сильно ненавидела Роузи, что желала ей смерти. В гробу должна была лежать Роузи, а не ее отец. Это на гроб Роузи они должны были бросать горсти земли; это Роузи должна была быть на небесах, а не в салунах Сан-Антонио, тратя последние деньги от продажи последней полуголодной скотины.

— Я хочу, чтобы Роузи никогда не возвращалась обратно, — произнесла Ханичайл сквозь стиснутые зубы. — Я ненавижу ее. Я больше никогда не хочу ее видеть.

— Тс! Что ты такое говоришь, детка! — возмутилась Элиза, но она не была шокирована. Одно дело — Роузи, сидевшая на веранде в старом кресле, раскачивающаяся взад-вперед с несчастным видом; но Роузи, растрачивающая деньги на никудышных бездельников и всякую ерунду, не заслуживала никакого прощения.

Том встал из-за стола. Засунув руки в карманы и прислонившись к перилам, он смотрел на черные тучи, сгущавшиеся на далеком горизонте. За прошедшие несколько лет он много раз видел такие тучи, но самое большое, что они делали, — сбрызгивали землю мелким дождем, который едва прибивал пыль. Порыв ветра поднял вверх перекати-поле и столб пыли. Том пожал плечами и отвернулся. Дождя сегодня не будет, а значит, ничего не изменится на ранчо Маунтджой.

Ему был двадцать один год, и будущее казалось ему мрачным. Когда-то он надеялся стать управляющим ранчо Маунтджой. Сейчас же точно знал, что ему придется уехать. Завтра, или послезавтра, или на следующей неделе ему придется отправиться на поиски работы. Отправиться вместе с сотнями других мужчин, которые скитаются в поисках несуществующей работы.

Том через плечо посмотрел на Ханичайл. Она свернулась калачиком в своем кресле-качалке, подтянув колени к подбородку и закрыв глаза. Рядом, положив голову ей на колени, лежала собака, и она гладила ее, ероша черную шерсть. «Завтра, или послезавтра, или на следующей неделе, — с горечью повторял про себя Том, — но я буду вынужден расстаться с Ханичайл. Возможно, навсегда».

— А почему бы нам не поехать покататься, детка, — предложил неожиданно Том, улыбнувшись, и Ханичайл с готовностью вскочила с кресла.

Она даже не потрудилась надеть ботинки, а, как была, босоногой побежала к конюшне, на ходу высвистывая Фишера, и Том с уверенностью мог сказать, что в этот момент она забыла обо всех своих проблемах.

Они ехали долго. Лошадей галопом не гнали, так как уже нигде не было ям с прохладной водой, чтобы дать им напиться, а шли трусцой, разговаривая о высохшей траве и деревьях, которые погибали без дождей, и о повисших на горизонте черных тучах, обещавших окончание ужасной засухи.

Позже, лежа в постели под покровом безлунной ночи, Ханичайл слушала, как горячий ветер поет в телеграфных проводах да свистит дальний знакомый гудок паровоза. И она плакала о Томе, который так и не осуществил свою мечту стать управляющим ранчо Маунтджой, и об Элизе, которой никогда не платили, и она снова стала бедной женщиной; плакала она и о себе, так как не знала, что будет с ней дальше. Но она поклялась, что больше никогда не прольет ни единой слезинки по своей беспутной эгоистичной матери.

Ханичайл поднялась с рассветом и сразу побежала на конюшню, как это делала всегда. Она заметила, что почти не осталось сена и овса, чтобы накормить двух последних лошадей, и ее охватила настоящая паника.

— Не волнуйся, — сказал Том, входя в конюшню, — у них пока достаточно корма в амбаре. Хватит по крайней мере месяца на два.

— А что потом?

Ханичайл выглядела испуганной, и Том постарался ответить как можно веселее:

— Господь не оставит нас своей милостью, Ханичайл. Разве не так?

Прогремел гром, и они оба посмотрели на небо.

— Что я тебе говорил? — сказал Том. — Господь подтверждает, что я прав.

Ханичайл выбежала во двор и посмотрела на потемневшее небо. Ее лицо просияло, и она радостно запрыгала на месте.

— Надвигается гроза! Ты только посмотри на небо, Том!

Том посмотрел на горизонт, но там только сверкали молнии, и пока он смотрел, черные грозовые тучи начали сереть. Ветер сносил их на восток, и они начали скручиваться в жгут. В тугой подвижный жгут.

— Скорее садись на лошадь! — закричал Том, свистом подзывая собаку. — Поторопись, девочка! Ради Бога, скорее, Ханичайл!

— Почему, Том? Что случилось? — спросила Ханичайл, вскакивая на лошадь. — Куда мы едем?

— Домой, — ответил Том, начиная нервничать. — Нам надо скорее спрятаться. Надвигается торнадо. Похоже, он движется прямо на нас.

Ханичайл никогда не видела торнадо, но слышала о нем в школе. Она знала, насколько опасны они, как разрушают все на своем пути: сметают дома, автомобили, людей, поднимая их высоко в небо. Ей стало страшно, но она все же оглянулась назад. И увидела это страшное явление.

Лучше бы она ничего не видела. Огромный черный дьявольский вихрь несся по прерии, набирая скорость и высоту. Ханичайл закрыла глаза и пустила лошадь галопом.

Том уже открывал дверцу погреба, в котором Элиза хранила зимой яблоки и овощи и где на полках стояли банки с вареньем. Дэвид Маунтджой специально построил погреб для нее, когда она пожаловалась, что ей негде держать запасы, и сделал все по правилам: крепкие деревянные несущие балки, каменный пол, устойчивая лестница, по которой было легко спускаться. Элиза сейчас благодарила Дэвида. Очутившись внизу, она стала наблюдать, как Ханичайл и Том пытаются спустить напуганных лошадей.

Ветер внезапно заревел, и лошади с испуганным ржанием бросились вниз. Том захлопнул дверь погреба над своей головой и повернул в замке большой железный ключ. Он посмотрел на вжавшуюся в стену мать и на Ханичайл, пытавшуюся успокоить лошадей.

— Теперь нам только остается ждать, — сказал он, стараясь казаться спокойным.

— Ждать и молиться, сынок, — добавила Элиза, вставая на колени.

— Я не собираюсь молиться! — разозлившись, закричала Ханичайл. — Я не хочу молиться Богу, который сотворил с нами такое. Неужели нам мало того, что было?

Ее голос утонул в ужасном грохоте, от которого заложило уши. Не выдержав, Ханичайл закричала:

— Он пришел за мной. Господь накажет меня, так как я помянула его имя всуе.

Ее крики смешались с громким голосом Элизы, читавшей молитвы, с лаем собаки, с ржанием лошадей и командным голосом Тома, просившего их успокоиться. И тут с громким треском на них обрушился весь мир. А затем наступила гробовая тишина.

Глава 16

Тишина звенела в ушах Ханичайл. Встав на каменный пол на колени, она смотрела вверх, ожидая, что будет дальше. Она слышала, как Элиза разговаривала с Богом, говоря ему, что они готовы умереть и она готова предстать перед ним.

Ханичайл подумала о смерти. Она казалась ей чем-то отдаленным, чем-то таким, что может случиться с другими людьми, но только не с ней. И не с Роузи, подумала она, почувствовав внезапную злость, потому что Роузи шлялась в Сан-Антонио, а не была вместе с ними в погребе, ожидая, когда потолок будет подхвачен торнадо и поднят высоко в небо. Роузи всегда была удачливой, с горечью думала Ханичайл, а такие хорошие люди, как Элиза и Том, всегда несли на себе бремя жизни. И в данный момент могли умереть.

Вдруг Элиза перестала читать молитвы, и даже лошади и собака затихли. Поднявшись вверх по лесенке, Том стоял, прислушиваясь. Торнадо миновал. Он повернул в замке большой железный ключ и, подняв руки вверх, надавил на дверь. Она не поддавалась. Подставив плечо, он снова надавил на нее. Результат был тот же.

— Ее завалило, — сказал он. — Должно быть, на нее упало что-то тяжелое.

— Господи, Господи, — шептала Элиза. — Мы в ловушке.

На лбу у нее выступил пот, и она, крепко сплетя вместе руки, продолжала шептать имя Господа.

— Все будет хорошо, Элиза, — попыталась успокоить ее Ханичайл. — Я уверена, что кто-нибудь придет и вызволит нас отсюда.

Затем она стала убеждать себя, что все будет хорошо, потому что она пока не готова умереть. Она еще не начинала жить, и у нее все было впереди: она должна посетить далекие сказочные страны, посмотреть балеты, послушать оперы, прочитать миллион книг.

— О Господи, — внезапно нарушила тишину Элиза. — Вы только посмотрите на этих паршивых лошадей. — Все посмотрели на животных, топтавшихся на груде яблок и моркови. — Кто-кто, а они не умрут от голода.

— Ханичайл права, ма, — сказал ободряюще Том. — Нас скоро найдут и вытащат отсюда.

Но его взгляд, полный беспокойства, не отрывался от дверцы погреба.

Ханичайл взяла яблоко и села на пол рядом с Элизой. Собака тоже улеглась. Они смотрели, как Том уводил лошадей в дальний конец погреба, подальше от припасов. Никто ничего не говорил. Все просто ждали.

Пятью часами позже Роузи на своем старом красном «додже» свернула на проселочную дорогу, равнодушно проехав мимо того места, где трагически погиб ее муж, даже не вспомнив о нем. Она думала о парне, с которым познакомилась накануне вечером. Он сказал, что новичок в этом городе и собирается открыть здесь ночной бар с грилем.

— Место, куда могут прийти мужчины, чтобы перекусить и как следует выпить, — сказал он. — А такая женщина, как ты, с твоей внешностью и прочими данными, будет хорошо смотреться за стойкой бара. Я знаю, что мужики предпочитают видеть там женщину, а не мужчину. Они могут поболтать с ней, угостить выпивкой. Ты могла бы справиться с такой работой, Роузи?

Роузи вспомнила о десяти баксах, оставшихся в ее кошельке, и улыбнулась ему.

— Сколько? — спросила она осторожно.

— Тридцать в неделю плюс чаевые.

— Скажем, тридцать пять, и по рукам, — ответила Роузи, решив про себя, что на нее свалилась манна небесная.

— Решено.

Они ударили по рукам и договорились, что Роузи приступит к работе через три недели, когда откроется салун «Серебряный доллар». Конечно, это нельзя сравнить с ее прежними работами, но скоро она снова станет работающей женщиной. И как знать, к чему это может привести? Кто может ей повстречаться?

Очнувшись от грез, Роузи резко нажала на тормоза. Машина остановилась. Она смотрела вокруг, решив, что ошиблась местом, потому что вместо старого бревенчатого дома и хозяйственных построек лежали груды развалин. Оглянувшись назад, Роузи увидела одинокий каштан и указатель — «Ранчо Маунтджой». С криком ужаса она выскочила из машины и побежала к тому месту, которое когда-то было ее домом.

— О Господи, — прошептала она, увидев разбросанные повсюду вещи. Плита Элизы лежала на боку, а их белая ванна сверкала на солнце в том месте, где раньше были конюшни. Повсюду, насколько мог видеть глаз, были разбросаны мебель, зеркала, посуда, одежда.

С громким плачем Роузи бегала по двору, ища в пыльной траве свои пожитки.

— Мое норковое манто, — истерично кричала она, — моя накидка из горностая… мой лисий мех… мои красивые платья… — Она опустилась на колени, вся залитая слезами, прижимая к груди красные стеклянные бусы. — Все, что заработала за эти годы, — шептала она, — все потеряно.

Она смотрела на место, где раньше стоял дом. Ее глаза расширились от ужаса, когда она внезапно вспомнила о дочери и Элизе. Вскочив, она побежала к груде развалин.

— Элиза, — прошептала она. — О Господи, Ханичайл…

Роузи, по всей вероятности, была единственным в Сан-Антонио человеком, который не слышал предупреждения о торнадо. Она не имела ни малейшего представления о том, что произошло, и снова истерически зарыдала.

— Ханичайл! — в голос завывала Роузи. — Элиза!.. — Она попыталась оттащить бревно. — Аххх… — стонала она, представив себе Элизу, Тома и Ханичайл, заживо погребенных под грудой бревен. — Аххх…

Роузи суматошно бегала вокруг, всплескивая руками и рыдая. Вдруг ей послышался какой-то звук, и она, остановившись, прислушалась. Звук раздался снова: что-то похожее на стук. И вдруг лай собаки.

— Фишер! — закричала Роузи. — Фишер, хорошая собачка, где ты?

Лай доносился из-под груды развалин, которые раньше были домом. Роузи подошла поближе и прислушалась. Стук повторился.

— Элиза! — закричала она. — Это ты?

— Это мы. Мы все здесь. Мы все в погребе, Роузи.

— Спасибо тебе, Господи, — с облегчением выдохнула Роузи. Но ей так и не удалось найти дверь в погреб — та была завалена бревнами и рухнувшей крышей. — На вас обрушился весь дом! — закричала она, тщетно стараясь оттащить бревно.

— Беги за помощью, Роузи! — закричал Том. — Мы здесь уже несколько часов и начали задыхаться. Нам нужен глоток свежего воздуха.

— Да, да… Я уже еду. Еду за помощью.

Роузи побежала к машине. Дрожащими руками она включила зажигание и резко рванула с места.

Китсвилл выглядел абсолютно нормальным: сонный маленький техасский городок, изнывающий под полуденным солнцем.

— Помогите! — истерично закричала Роузи. — Помогите! Помогите! Помогите!

Она подбежала к универсальному магазину, продолжая звать на помощь.

В магазине было полно женщин, делавших покупки. Все как одна уставились на нее широко раскрытыми от удивления глазами. Платье Роузи было грязным, волосы спутаны, тушь от слез растеклась по щекам.

— Это же Роузи Маунтджой, — перешептывались женщины. — Что с ней могло случиться?

Владелец магазина вышел из-за прилавка.

— Миссис Маунтджой, что с вами? Что случилось? — Он взял Роузи за руку и усадил на стул.

— Мой дом… Его больше нет. Они все в погребе. Похоронены заживо. Ханичайл, Элиза, Том. Я не знаю, что случилось.

— Должно быть, это торнадо, — сказал хозяин магазина, схватив телефонную трубку. — Оператор, соедините меня с техасскими рейнджерами. На ранчо Маунтджой несчастный случай. Люди попали в торнадо и сидят в погребе под рухнувшим домом.

— Вы можете себе представить, — шептались женщины, — Роузи единственная во всей округе, кто не слышал о торнадо. А он как раз угодил в ее дом. Где она могла быть, чтобы не знать об этом?

Они подмигивали друг другу и пожимали плечами. Все прекрасно знали, где Роузи проводила время.

— Бедный ребенок, — шептались они, имея в виду Ханичайл. — Только вообразите: погребена заживо в погребе.

Но никто из присутствующих женщин не подошел к Роузи, чтобы выразить ей свое сочувствие или оказать помощь.

Когда драма закончилась и затворники были освобождены, по городу пошли разговоры, что беспечная Роузи Маунтджой даже не подозревала о торнадо и о том, что ее дом разрушен. Рассказывали также, как Ханичайл выводила из погреба лошадей, а за ней следовали Том, Элиза и собака.

— Совсем как в Ноевом ковчеге, — говорили они, презрительно хихикая.

На следующий день Роузи нанесла визит мистеру Джону Паркеру-Гранту. Адвокат постарел и выглядел еще более дряхлым, чем раньше, но у него все еще был острый ум, и он хорошо соображал.

— На сей раз, мистер Грант, — произнесла Роузи, положив ногу на ногу и нагло глядя адвокату в глаза, — я потеряла все. Трава и колодец высохли, скотина погибла. А теперь вот и дом.

— Так же, как и деньги, — заметил мистер Грант, глядя на Роузи поверх очков. — Считаю своим долгом сказать вам, миссис Маунтджой, что за всю свою карьеру я никогда не видел, чтобы так плохо управляли ранчо. Деньги потрачены, но ничего не сделано.

— Ничего, черт возьми, — согласилась Роузи. — Вы и теперь будете говорить мне, что я не могу продать ранчо? Или Ханичайл не может продать его?

— Маунтджой уже ничего не стоит. И сейчас вам не удастся выгодно продать ранчо. Но я много раз говорил вам, имеет оно ценность или не имеет, ранчо находится в управлении по доверенности. Его никогда нельзя будет продать.

— И что вы мне прикажете сейчас делать? — спросила Роузи. — Как, по-вашему, я должна восстановить дом?

Глубоко вздохнув, Грант начал рыться в бумагах.

— Вы снова оказались удачливой, леди, — сказал он, желая словом «леди» сделать ей приятное, потому что хоть она и проститутка, но все еще его клиентка. — У меня есть страховка на дом, оплачиваемая ежегодно из фонда, специально на это выделенного. Я уже связался со страховой компанией, и они готовы выплатить вам деньги на восстановление дома.

— Всю сумму? — Долларовые купюры уже начали свой хоровод в мыслях Роузи: она снова станет богатой. Роузи заулыбалась. — Сколько?

— Двенадцать сотен долларов.

— Двенадцать сотен? И это все? А как же мои меха, наряды, посуда и все остальное?

— Застраховано только строение, миссис Маунтджой. Все, что было внутри дома, ваша забота. Я действую согласно завещанию. Я уже подготовил все необходимые документы. Подпишите их, и страховая компания немедленно выплатит вам деньги.

Роузи подписала бумаги и направилась к двери.

— Спасибо, мистер Грант, — бросила она через плечо. — Спасибо за то, что ничего для меня не сделали.

Покачав головой, адвокат посмотрел Роузи вслед.

— Бедная Ханичайл, — с грустью произнес он. — Если кто и нуждается в отце, так эта девочка.

Как всегда, Роузи сделала все по-своему. Она дала Элизе двести долларов в качестве заработанного и предложила ей искать новое место. Она сказала, что страховая компания берется за восстановление дома, но лично она арендовала дом в Сан-Антонио и собирается сразу же переехать туда, так как нашла себе работу в новом салуне, открывающемся на следующей неделе. Ханичайл должна поехать с ней. Она поступит в новую школу и возьмет на себя заботу о доме, так как с ее новой работой у нее для этого не будет времени.

— Я не поеду с тобой в Сан-Антонио, — сказала Ханичайл, охваченная ужасом. — Я не хочу заботиться о доме, пока ты где-то шляешься, и я не хочу поступать в новую школу. Я останусь здесь с Элизой и Томом.

— Да? А что подумают обо мне люди? По городу опять пойдут слухи, что Роузи Маунтджой бросила свою дочь на попечение черных. Забудь об этом, Ханичайл. Ты поедешь со мной.

— Твоя мать права, девочка, — с грустью в голосе сказала Элиза. — Ты должна сделать так, как она говорит. Нам хорошо жилось на ранчо, пока был цел дом, но ты не можешь жить в городе со мной и Томом. Это будет выглядеть неприлично. Пройдет много времени, пока дом будет восстановлен. А нам, возможно, придется уехать отсюда за много миль, чтобы найти работу. Мне жаль, Ханичайл, но так обстоят дела. По крайней мере сейчас.

Сердце Элизы разрывалось так же, как и сердце Ханичайл, но другого выхода у них не было.

Ханичайл со слезами на глазах распрощалась с Элизой и Томом. Она не знала, увидит ли их снова. Она прощалась с ними, возможно, навсегда, и ее сердечко было разбито во второй раз в ее юной жизни.

Тяжелым было расставание и с лошадьми, так как мать сказала, что город не место для них, да они и не могут позволить себе содержать их. Но Том заверил Ханичайл, что будет заботиться о лошадях, сколько сможет, и, если ему посчастливится найти работу поблизости, будет держать их здесь, на ранчо, и она сможет навещать их, когда ей захочется.

Ей разрешили взять с собой только собаку, которая, стоя на заднем сиденье, всю дорогу лаяла. Они проехали мимо каштана и вазы с цветами, стоявшей на месте гибели отца. Затем выехали на залитое солнцем шоссе, ведущее в Сан-Антонио и к их новой жизни.

Новый «дом» Ханичайл был маленькой шаткой деревянной лачугой, расположенной в Силвер-Берч-Рентал-Парке. Когда-то белый, слой краски облупился, два крошечных окошка были плотно закрыты, три покосившиеся деревянные ступеньки вели к единственной двери. Он был окружен такими же маленькими жалкими лачугами, к перилам которых были привязаны грязные собаки. Они лаяли на Фишера, заставляя его нервничать.

Здесь когда-то была зеленая лужайка с гравийными дорожками. Сейчас же парк представлял собой море пыли. В одном углу стояла одинокая березка, и их лачуга располагалась как раз под ней.

— Нам посчастливилось, — сказала Роузи. — У нас хотя бы будет тень. О Господи, если бы твой отец мог видеть, до чего мы докатились, он бы наверняка пожалел, что не оставил ранчо мне. Я бы давно продала его, и мы бы жили сейчас как королевы.

Ханичайл знала, что Роузи верила в то, что говорила. Она все еще полагала, что жила бы сейчас в белом особняке с колоннами на престижной улице в Хьюстоне, если бы сама, а не дочь унаследовала ранчо.

— По-моему, не так уж все и плохо, — сказала Роузи неуверенным голосом.

На прошлой неделе после очередного возлияния дом выглядел гораздо лучше. Тогда вечером, при свете фонарей, он показался ей хрустальным дворцом, а сейчас это была просто жалкая лачуга.

— Здесь только одна спальня, — сказала она, открывая одну из дверей и заглядывая в нее, — поэтому я возьму ее себе. Я буду допоздна работать, и я не хочу, чтобы ты по утрам беспокоила меня, собираясь в школу. Я должна высыпаться, чтобы хорошо выглядеть. Откровенно говоря, мне будет нужно как можно больше отдыха, так как я единственная, кто будет приносить в дом деньги.

Роузи критически осмотрела дочь.

— Сколько тебе сейчас лет? Двенадцать? Скоро тринадцать? Тебе надо поскорее вырасти, Ханичайл. Еще два года школы, и ты можешь найти работу и приносить в дом деньги. Положим, ты могла бы наняться в няньки. Здесь полно ребятишек, и ты была бы занята по вечерам, когда меня не будет дома.

Ханичайл устало опустилась на софу, обитую запятнанным ситцем. Она посмотрела на маленький кособокий столик, два расшатанных стула, металлическую раковину и старую газовую плиту. Коричневый линолеум, покрывавший пол, был рваным и истертым; рваные оранжево-коричневые занавески закрывали два крошечных оконца. Кухня, которая станет теперь ее спальней, была маленькой, но комната Роузи была еще меньше: в ней едва помещались кровать, туалетный столик и стул. Ханичайл почувствовала себя пойманной в ловушку.

— Надо привести здесь все в порядок, — сказала Роузи, бросая на кровать свою шляпу. Она убрала с влажной шеи взмокшие волосы. — Когда же кончится эта жара? Я собираюсь прошвырнуться по магазинам, Ханичайл, а ты устраивайся. — Она огляделась. — Может, ты наведешь здесь порядок? Затем сходи в бакалейную лавку на углу, купи там молоко, кукурузные хлопья и хлеб. Я буду есть в салуне, поэтому обо мне не беспокойся.

Ханичайл, лишившись дара речи, смотрела на мать. Они только что приехали в это ужасное место, а она уже покидает ее.

— Прекрати! — истерично закричала Роузи. — Дай мне отдохнуть от тебя. С тобой одно беспокойство. Элиза избаловала тебя. Ты выросла белоручкой. Ты уже достаточно взрослая, чтобы самой позаботиться о себе.

Роузи направилась к двери, затем повернулась и посмотрела на дочь, все еще сидевшую на грязной софе и безмолвно смотревшую на нее. Ее лицо было пепельного цвета, светлые волосы, мокрые от пота, повисли сосульками. Сейчас она выглядела старше своих лет, голубые глаза выражали испуг.

— Это пойдет тебе на пользу. Вырабатывай характер, — заключила Роузи. — Это то, что тебе надо, если ты меня спросишь. Господи, я желаю, чтобы у тебя была хотя бы половина моей энергии. — Роузи подошла к столу и бросила на него пару долларов. — Увидимся позже, — сказала она и хлопнула дверью.

Жизнь в Силвер-Берч-Рентал-Парке была такой ужасной, какой Ханичайл и вообразить себе не могла. Городок располагался рядом с шоссе, с автобусной остановкой в одном конце улицы и ломбардом — в другом. На улице также находились дешевая бакалейная лавка, мясной магазин и целый ряд закрытых магазинов с замазанными известкой окнами — признаком запустения. Средняя школа находилась за три квартала от дома, в Лейквуде, где не было ни озера и ни единого дерева, чтобы соответствовать названию местечка. Кирпичное здание знало лучшие дни, а дети, учившиеся в школе, были такими же жалкими, как и само место, поэтому здесь Ханичайл по крайней мере мало чем отличалась от них в своей потрепанной одежде.

Все девочки в школе знали друг друга и уже распределились по маленьким тесным группам. Ханичайл была застенчивой и неуклюжей; она всегда была аутсайдером в Китсвилле, и у нее никогда не было подруг. Она не знала, как подойти к этим новым девочкам и что сказать им, поэтому держалась в сторонке, ела свой скудный завтрак и одна ходила в школу, прижимая к груди учебники.

Спустя какое-то время одна из девочек бросила ей «привет» и улыбнулась, но Ханичайл не ответила и продолжала держаться на расстоянии. Она знала, что эти новые девочки живут отличной от ее жизнью. Правда, они не были богаты, но у них были настоящие семьи, и они жили в пристойных домах. Их матери не работали в салуне «Серебряный доллар», и Ханичайл подозревала, что они всегда были дома, когда их дочери приходили из школы. Это отличало их от Роузи, которая могла совсем не прийти домой. А если и забегала туда, то только для того, чтобы сменить одежду и снова убежать.

И не было в городишке никаких детей, ровесников Ханичайл, а только одни старые ревматики, которые пили и оценивающе оглядывали ее с ног до головы, да усталые неряшливые женщины, смотревшие на нее из окон. И никто не говорил ей «Доброе утро» или «Как ты сегодня себя чувствуешь?».

Каждый день после школы Ханичайл бежала домой, прижимая к себе учебники. Бедный Фишер весь день сидел привязанный к крыльцу подобно другим собакам, и как только девочка появлялась на дорожке, ведущей к дому, он вставал на задние лапы и начинал радостно лаять. Она знала, что он скучает по ранчо: она слышала, как он вскрикивает во сне, наверное, ему снились кролики.

Ханичайл брала песика на длительную прогулку в маленький парк, который обнаружила в нескольких милях от дома, снимала с него ошейник, и он вволю бегал на просторе.

Они не спешили домой, в свою нищенскую лачугу. Когда же они все же возвращались обратно, Ханичайл кормила Фишера, а иногда даже давала ему кость, которую ей удавалось выпросить у мясника. Затем она варила себе кашу или ела бутерброд с сыром, запивая его молоком и держа перед собой книгу, которую поглощала с большей жадностью, чем еду.

После этого она садилась за уроки, а приготовив их, выходила на крыльцо с книгой и яблоком в руке. Собака лежала с ней рядом, а она читала о прекрасных виллах Медичи в Италии или кафедральных соборах эпохи Ренессанса во Франции и неприступных каменных крепостях в Англии, построенных в средние века. Она читала о короле Генрихе и Анне Болейн, о Людовике и Марии Антуанетте, о Леонардо и Лукреции Борджиа.

Поздно вечером, лежа в неудобной позе на софе, которая служила ей постелью, она то и дело взбивала подушку, чтобы сделать ее помягче, и без конца вздыхала в душной темноте, мечтая о дне, который каким-то чудесным образом изменит ее жалкое существование, и она будет путешествовать по свету и увидит своими глазами те чудесные места, о которых читала в книгах.

Однажды, вернувшись домой из школы, Ханичайл увидела письмо. Она сразу узнала почерк Тома и с нетерпением вскрыла конверт.

Том писал, что начата постройка дома и по первому впечатлению он получается красивым. Он сам перестроил дом Элизы, и тот стал почти как новый, но Элиза редко там бывает, так как нашла себе работу за тридцать миль от дома, кухаркой в ресторане. Она чувствует себя хорошо, но очень скучает по Ханичайл.

«Я счастливый парень, — писал Том. — Я помогаю на газовой станции и в магазине, расположенном на шоссе, недалеко от Китсвилла. Много мне не платят, но я благодарен и за такую работу. Но лучше всего то, что я могу жить в старом доме на ранчо и присматривать за лошадьми, и они будут в хорошем состоянии к тому времени, когда у тебя появится возможность вернуться домой. Они будут ждать тебя, Ханичайл, это я тебе обещаю. Тебя будет ждать и ранчо Маунтджой, потому что я слежу, как продвигаются работы.

Наступит день, и засуха закончится, снова вырастет зеленая трава, и мы найдем новый источник воды. Я уже знаю место: там растет свежая молодая трава, Ханичайл, а это значит, ты уж поверь мне, что в этом месте под землей находится вода. Я одолжил у приятеля бур и намереваюсь приступить к работе. У лошадей пока есть корм, я объезжаю их каждый день, и мы все ждем тебя.

Когда-нибудь мы снова увидимся, Ханичайл. Ты должна в это верить. Ма говорит, что не умеет писать, но очень любит тебя и очень скучает. Том».

Ханичайл поднесла письмо к лицу и поцеловала подпись, словно целовала самого Тома. Хоть что-то хорошее случилось в ее жизни. Ей нестерпимо хотелось вернуться домой. Она решила, что просто скажет матери, что с нее хватит, и вернется туда. Или просто возьмет собаку и, не говоря ни слова, исчезнет. Но она понимала, что не сможет сделать ни того, ни другого. Она навсегда обречена жить в Силвер-Берч-Рентал-Парке с Роузи.

Жизнь Ханичайл была пустой и безрадостной, зато Роузи хорошо проводила время. Если она не может выступать на сцене, то ей вполне подходит салун. Она научилась хорошо смешивать коктейли и наливать пиво из бочки. Ну и пусть, что ей уже за сорок и она уже немолода, зато у нее все еще хорошее тело, широкая улыбка, да и походка что надо — посетителям-мужчинам очень нравится. Уж если кого из женщин можно назвать «потрясающей», так это Роузи Маунтджой Хеннесси. Она так же любила выпить и пропускала за вечер не одну порцию виски.

Когда около полуночи ее смена заканчивалась, всегда находился парень, который приглашал ее в другое место выпить еще по глоточку. И время от времени — потому что, в конце концов, она сейчас была работающей женщиной, а не какой-нибудь проституткой, о чём она непременно говорила им, — если парень ей нравился, она шла с ним в гостиницу, ведь лишние деньги никогда не помешают.

Разве она не должна выглядеть хорошо, часто говорила Роузи Ханичайл, демонстрируя новое яркое платье, новую нитку «жемчуга» или «рубины» и «бриллианты». «Если бы твой отец был жив, — добавляла она, — он непременно купил бы мне настоящие».

Спальня Роузи в жалкой маленькой лачужке была загромождена дешевыми безделушками: статуэтками кроликов, целлулоидными куколками. Она накупила ламп с бахромой из бисерин и с дюжину плюшевых подушек красных, розовато-лиловых и оранжевых цветов. Гроздья дешевых стеклянных бус и подделок под жемчуг свисали с зеркала ее туалетного столика, из ящиков комода торчало черное нижнее белье. Ее платья были развешены по стенам, а по всему полу разбросаны атласные тапочки с помпончиками из лебяжьего пуха вперемежку с туфлями на высоких каблуках и легкими босоножками алого цвета.

Время было за полночь, и Роузи впервые пришла домой так рано. Она сидела за столом с бутылкой виски. Стакан был наполнен до половины, растаявший лед растекался по столу, а бутылка была почти пуста.

— Эта комната похожа на мою уборную, когда я была звездой, — сказала она Ханичайл, оглядывая свою спальню. Закурив сигарету, она сделала еще один глоток виски. — Ты ведь не знаешь, что твоя мать была звездой? — спросила она с мечтательным выражением лица. — Я была лучшей стриптизершей. Так все считали. И моя задница была гораздо лучше, чем у Джо-Джо, хотя она всегда заявляла, что ее задница — самое ценное, что у нее есть. — Роузи рассмеялась. — Представляешь себе, Ханичайл? — спросила она, подмигивая.

Ханичайл устало кивнула. Она слышала это в сто первый раз.

Роузи сунула ноги в туфли без задников на высоких каблуках и прошлась по комнате, волоча полы халата.

— «Шепчи мне нежные слова, держа меня в своих объятиях», — пропела она, приняв позу. — Дум де дум де дум, вум, — промычала она, с пьяной усмешкой распахивая халат. — Да даж, де дах, де дах. — Стряхнув на пол пепел, она повернулась к Ханичайл, показывая ей свои прелести. Снова сунув сигарету в рот, она приняла свою знаменитую позу. — Ну, что скажешь? — спросила она. — Все еще хороша?

Ханичайл отвела взгляд.

— Не знаю. Я не видела тебя раньше. Когда ты была звездой.

Роузи подозрительно посмотрела на дочь: нет ли в ее словах сарказма?

— Ну ладно, — сказала она, плюхаясь на софу и вынимая изо рта сигарету. — Просто запомни, девочка. Это правда. Твоя мать была звездой. Вот почему твой отец запал на меня. Он увидел меня идущей по улице и втюрился.

Вздохнув, Роузи затушила сигарету и сделала большой глоток виски.

— Я могла бы сделать хорошую карьеру, выступать на лучших подмостках Нью-Йорка, но я все бросила ради любви. — Она криво усмехнулась. — Я была просто молодая дура.

Роузи снова наполнила стакан и, залпом осушив его, продолжила:

— Ах, Ханичайл, в те дни мы с твоим отцом пили французское шампанское, и ты даже представить себе не можешь, сколько оно стоило во времена «сухого закона». С тех пор я никогда не пила такого шампанского.

Роузи снова закурила и продолжала болтать, скорее для себя, чем для Ханичайл:

— Он купил мне пелерину из горностая, такую белую, такую мягкую… — Она дотронулась рукой до щеки, вспоминая, каким нежным был мех. — Господи, каким же красивым он был, каким сексуальным… Я сразу решила, что этот мужчина для меня. Молодой, богатый, сексуальный. Что лучше может желать девушка?

Роузи откинула голову на диванные подушки.

— Мне следовало бы знать, где у меня ловушка, — пьяным голосом заметила она, глядя в упор на Ханичайл. — А у меня их было целых две: ранчо, которое погубило мою жизнь, и моя дочь.

Ханичайл больше не могла слушать мать. Она выбежала за дверь, а за ней следом собака. Засунув руки в карманы и опустив вниз голову, Ханичайл бесцельно бродила по улицам, вызывая удивление редких прохожих: час был поздний, и на каждом шагу девочку подстерегала опасность. Она не знала, куда идти, и брела до тех пор, пока не оказалась на вершине холма, где росло несколько деревьев.

Ханичайл смотрела в черное ночное небо, безлунное и беззвездное. «Здесь нет небес, — думала она, — и отец не может наблюдать за мной. Здесь пустота. Ни единой души. И меня тоже нет на этой земле».

Однообразные дни медленно шли друг за другом. Ханичайл стала отлично успевать в школе, и учитель говорил, что она хороший материал для колледжа.

— Материал для колледжа, — презрительно фыркнула Роузи, когда услышала это. — Скоро ты окончишь школу, — сказала она дочери, — и я найду тебе работу. Даже если ты будешь мыть посуду в салуне, ты будешь приносить домой какие-никакие деньги.

Деньги всегда были на уме у Роузи. Они текли сквозь ее пальцы как вода; она всегда чего-нибудь хотела или воображала, что хотела. А у Ханичайл, по мнению Роузи, не было никакого вкуса. Что бы она ей ни купила — красивые платья в яркий цветочек и с массой оборочек, — та отказывалась носить.

— Послушай, Ханичайл, — как-то спросила Роузи у дочери. — Что слышно от Тома?

Ханичайл настороженно посмотрела на мать. Обычно она никогда не интересовалась ни Томом, ни Элизой.

— Элиза все еще работает в ресторане. Том живет на ранчо. Он одолжил бур у человека, с которым вместе работает, и начал бурить в том месте, где растет зеленая молодая трава. Он думает найти там воду.

«Господи, помоги ему, — молча взмолилась Ханичайл. — Потому что тогда я смогу уехать домой и никогда, никогда не видеть Силвер-Берч-Рентал-Парк».

Роузи небрежно стряхнула пепел сигареты на пол и посмотрела на Ханичайл.

— Том дурак, — сказала она. — На этой земле нет источника. Она мертва, как дронт. И все благодаря тебе, моя дорогая доченька.

Ханичайл вышла на улицу, села на ступеньку и, подперев подбородок руками, стала смотреть на убогий пейзаж. Она ненавидела каждую минуту своей жизни здесь и Роузи. Ханичайл долго сидела, раздумывая, как ей убежать отсюда и вернуться на ранчо, но у нее не было денег, а значит, не было и выхода.

Странно, но на следующий день Роузи пришла домой рано. Действительно рано: около десяти часов вечера.

Ханичайл подняла глаза от учебника, когда дверь открылась и мать вошла в дом. На ее щеках играл румянец, глаза блестели, и Ханичайл подумала, что она снова пьяна. Но на этот раз Роузи была абсолютно трезвая.

Она опустилась на стул напротив, закурила сигарету и сказала:

— Догадайся, кто мне сегодня звонил?

Откинув голову назад, она выпустила изо рта совершенное колечко дыма и улыбнулась.

— Не знаю. Кто? — осторожно спросила Ханичайл.

— Из офиса «Паркер-Грант и Андерсен», их адвокат. Прямо из Сан-Франциско. Вот кто. — Роузи выжидающе смотрела на Ханичайл.

— Зачем он звонил тебе? — спросила она.

— Они позвонили миссис Дэвид Маунтджой, моя дорогая доченька, чтобы сообщить мне, что на нашей земле нашли нефть.

— На ранчо Маунтджой? — удивилась Ханичайл.

— Совершенно верно, детка. На нашем ранчо. Похоже, что Том со своим буром наткнулся на что-то поважнее, чем вода. Он позвонил старику Джону Паркеру-Гранту, но он давно умер. Вместо него с ним говорил мистер Андерсен. Известие понравилось ему, и он уже послал туда команду для исследования. — Роузи радостно рассмеялась. — Они говорят, что под нашей землей лежит огромное богатство, и просят нашего разрешения начать работы. Твоя мамочка наконец станет богатой, девочка. По-настоящему богатой. Как тебе это нравится? Ты только представь себе, я наконец выйду замуж за богатого человека, — сказала Роузи, вынимая бутылку виски из бумажной сумки, которую принесла с собой. — Это дело надо отпраздновать. В чем дело? — спросила она, с подозрением посмотрев на Ханичайл. — Ты что, язык проглотила? Только не говори мне, что ты не рада.

— Конечно, я рада, если это действительно правда.

— Будь уверена, что правда. Завтра в десять часов утра мы должны быть в офисе мистера Андерсена, чтобы подписать бумаги, разрешающие нефтяной компании заняться добычей нефти на нашей земле. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше для нас. Так сказал Андерсен. И он прав. О, я уже ощущаю хруст долларов в своем кармане.

Роузи налила в стакан виски и сделала большой глоток.

— Теперь мы будем покупать только дорогие вещи, — сказала она. — Никакой дешевки.

Оставив мать одну пить дальше, Ханичайл вышла на улицу. Сев на ступеньку, она стала думать. А что, если Роузи говорит правду и на ранчо Маунтджой нашли запасы нефти? Они будут богаты, и Ханичайл сможет снова вернуться домой. Наконец.

Позвав собаку, она ушла в ночь. «Наконец я буду счастлива», — думала она, взобравшись на одинокий холм и глядя на полуночное небо, где светила полная луна.

На следующее утро она и Роузи поехали в офис Андерсена подписать бумаги. Мать надела свое лучшее черное платье и маленькую шляпку-колокол с длинным пером, а Ханичайл — юбку из клетчатой ткани и белую блузку, которая была ей тесна.

Их встретил мистер Андерсен, высокий статный мужчина с выпуклыми голубыми глазами и холодными руками. Ханичайл молчала, а Роузи фонтанировала, как нефтяная скважина, без умолку болтая о том, как она счастлива, что после стольких лет страданий на нее свалилось богатство, так как Дэвид Маунтджой оставил ее почти без средств.

— Он не оставил тебя без средств, — сердито заметила Ханичайл. Она сидела в том же кожаном кресле, что и одиннадцать лет назад, когда умер отец и мистер Джон Паркер-Грант сообщил, что хозяйкой ранчо Маунтджой является она, а не Роузи. — Он оставил тебе деньги. Пятьдесят девять тысяч долларов. А ты их все истратила.

— Как ты смеешь, Ханичайл? — возмутилась Роузи, покраснев. — Что ты такое говоришь? Ты же знаешь, что все деньги были потрачены на тебя… на житье… и вообще они исчезают неизвестно куда, не так ли, мистер Андерсен? — Роузи улыбнулась своей очаровательной улыбкой. — Во всяком случае, они потрачены не на меня.

Мистер Андерсен согласно кивнул, затем рассказал им о компании, которая будет заниматься разработкой нефти.

— Она заплатит вам гонорар за разрешение исследовать вашу землю, — сказал он. — Они также сделают необходимые инвестиции, чтобы начать разработку, и если нефть будет найдена, вы получите определенную сумму.

— Когда же мы сможем получить деньги? — прервала его Роузи.

— Сначала надо узнать, есть ли там нефть, — объяснила ей Ханичайл.

— На это может уйти пара месяцев и даже пара лет, — ответил Андерсен.

— Господи, — Роузи недовольно поджала губы, — я планировала купить себе дом и сразу в него переехать.

— Позвольте вам напомнить, что деньги пока не заработаны, — заметил Андерсен. — Пока речь идет о вероятности нахождения нефти на ранчо Маунтджой.

Но он не знал Роузи. Слово «вероятность» отсутствовало в ее словарном запасе. Перед глазами у нее уже мелькали доллары, и она была готова их потратить.

Глава 17

Роузи отправилась праздновать. Она не пришла домой ни в этот вечер, ни на следующий. Она еще никогда не отсутствовала так долго, и Ханичайл забеспокоилась. Мать появилась внезапно, шествуя по пыльной улице мимо покосившихся старых лачуг в новом красном платье и модной шляпке с пером, похожая на яркую райскую птичку, чудом залетевшую в стаю серых голубей.

— Я прошвырнулась по магазинам, — торжественно заявила она, бросая на кровать груду пакетов.

Плюхнувшись рядом с ними, она помахала ногой в воздухе, скидывая босоножку, затем проделала то же самое с другой ногой.

— Уфф, — выдохнула Роузи с облегчением, затем сняла шляпу и пошевелила пальцами ног. — Устала. Ханичайл, не верь тому, кто скажет, что хождение по магазинам — легкая работа. Поверь мне, что это очень тяжело.

— Где ты достала деньги, Роузи? — Ханичайл сразу же пожалела, что задала этот вопрос, боясь услышать ответ.

Роузи усмехнулась и закурила сигарету.

— Есть пути и способы, — гордо ответила она. — Пути и способы. — Она громко рассмеялась. — Ну так и быть, если ты хочешь знать: я пошла к Виктору в «Серебряный доллар» и сказала ему, что на ранчо Маунтджой скоро начнут бурить нефтяную скважину, а если он мне не верит, то пусть позвонит мистеру Андерсену. Он так и сделал. И если бы ты только видела, детка, как его отношение ко мне сразу же изменилось. Он сказал: «Конечно же, мы одолжим тебе деньги, Роузи». Я подписала договор, согласно которому выплачиваю ему десять процентов от моей доли, и он отвалил мне кучу денег, и сейчас я могу иметь все, что захочу.

— А что, если нефть не найдут? Как ты будешь с ним расплачиваться?

— Не сомневаюсь, что найдут. Смотри, об этом написано в газете.

Она бросила газету Ханичайл.

— Здесь, на первой странице. Там пишут о нас, ранчо Маунтджой и какими богатыми мы станем. — Откинув голову, Роузи рассмеялась. — Наконец я прославлюсь. Роузи Маунтджой — богатейшая вдова в Техасе.

— Тебе не кажется, что ты кое-что забыла? — спросила Ханичайл. — О мужчине, за которым ты замужем? Ты так и не подала на развод, а поэтому ты все еще Роузи Делейни.

Роузи посмотрела на дочь, затем принялась деловито разворачивать пакеты.

— Да, но об этом никто не знает. Не будем пока будить спящую собаку. Во всяком случае, мы с Виктором устраиваем вечеринку в «Серебряном долларе», чтобы отпраздновать это событие. На этот раз я буду по эту сторону стойки бара, среди клиентов, способных платить. Больше никаких чаевых, — добавила Роузи торжественно. — Теперь я сама буду платить чаевые.

Ханичайл вздохнула. Она знала, что будет делать Роузи. То же самое, что делала и прежде. Уж если кого касается поговорка «как нажито, так и прожито», так это ее матери. А пока даже нет гарантии, что нефть будет найдена.

— У меня для тебя подарок, — сказала Роузи, копаясь в груде новых платьев. — Ты знаешь, я хотела купить себе норковый палантин, как тот, что носят звезды, но потом решила отложить покупку до поездки в Хьюстон. — Она нашла коробку, которую искала, и протянула ее Ханичайл. — Вот. Теперь больше никогда не смей говорить, что твоя мать не думает о тебе.

Ханичайл вынула из коробки платье. Ярко-голубой шифон, с низким V-образным вырезом и короткой юбкой, отделанной по подолу оборками. Оно было кричащим и подходило девушке на десять лет старше Ханичайл.

— Ну? — нетерпеливо спросила Роузи. — Разве оно тебе не нравится? Я подумала, что оно подойдет под цвет твоих глаз.

— Спасибо, Роузи, — поблагодарила Ханичайл, удивленная, что Роузи вспомнила, каким был цвет ее глаз. — Оно красивое, но я не хожу в те места, куда его можно надеть.

— Кстати, ты можешь надеть его сегодня. На мою вечеринку. Я думаю, что тебе пора уже выходить в свет. — Роузи рассмеялась. — Назовем это твоим дебютом. Скоро ты станешь нефтяной наследницей.

— Спасибо, не надо. — Ханичайл положила платье обратно в коробку.

Роузи с раздражением посмотрела на свою бледнокожую долговязую дочь.

— Тебе уже пора выходить в свет, встречаться с людьми. Скоро ты станешь богатой девушкой, Ханичайл. Я введу тебя в общество. В настоящее, а не такое, какое будет сегодня. Мы тебя немного подкрасим, и ты будешь выглядеть великолепно. Кто знает, может, ты станешь настоящей красавицей.

Глядя на дочь, Роузи рассмеялась до слез. Затем, закурив, она сказала:

— А завтра мы переезжаем отсюда. Я сняла квартиру на Гранд-авеню, лучшей улице города.

Она сняла платье через ноги и, переступив через него, добавила:

— Только одно условие: там нельзя держать животных. Тебе придется расстаться с Фишером.

Ханичайл прижала к себе собачонку. Та завиляла хвостом и лизнула девочку в лицо, решив, что с ней играют.

— Как ты только можешь говорить такое! — возмутилась Ханичайл. — Ты, должно быть, выжила из ума.

— Я не виновата. Таковы правила, вот и все.

— Это не мои правила, и я не собираюсь жить там, где нельзя держать Фишера. Лучше я останусь здесь.

— Тогда тебе придется самой себя содержать, глупая девчонка, — фыркнула Роузи, начиная злиться. — Я стараюсь сделать для нее как можно лучше, и вот тебе благодарность.

Роузи ушла в свою комнату, и спустя минуту Ханичайл услышала, как она напевает модную мелодию своим сексуальным, хриплым от сигарет голосом, готовясь к вечеринке. Роузи ничто долго не беспокоило. Особенно когда у нее были деньги, которые она могла тратить.

Ханичайл вывела Фишера на прогулку и не возвращалась до тех пор, пока мать не ушла.

Она осторожно открыла дверь и вошла. Пахло парижскими духами, турецким табаком и сладким ароматом виски. Ханичайл заглянула в комнату Роузи: на кровати валялись новые платья и белье, то же самое и на полу вместе с оберточной бумагой. На туалетном столике в беспорядке лежали бусы, тюбики с помадой, румяна, пудра, пуховка и пилка для ногтей.

Ханичайл стало совестно, что она как следует не поблагодарила мать за платье, ведь она старалась угодить ей. Надо будет извиниться перед ней, когда та вернется домой. Но чувство вины перед матерью не покидало Ханичайл, и она решила пойти в салун, найти там мать и поблагодарить ее за подарок.

Из открытых дверей салуна «Серебряный доллар» доносились громкая музыка и смех. Держа Фишера за поводок, Ханичайл нерешительно топталась на улице.

Наконец, толкнув вращающуюся дверь, она вошла в холл, и как раз в этот момент заиграла другая музыка. Мелодия была ей знакома.

— Они играют мою музыку, — услышала она голос Роузи и, подойдя ближе, увидела, как несколько мужчин поднимают мать на стойку бара.

Роузи стояла там, уперев руки в бока и широко улыбаясь. Новое алое платье обтягивало ее тело, подчеркивая все формы. Ее груди, белые, как крыло голубки, выпирали из платья, и Ханичайл вдруг увидела, что мать задирает выше и без того короткую юбку, непристойно повиливая бедрами.

— Ну, парни, кто все еще остается самой сексуальной стриптизершей? — закричала она.

— Ты, Роузи, — хором ответили мужчины.

Они смеялись и аплодировали, а она расхаживала по стойке в такт музыке, принимая одну за другой вызывающие позы и дразняще улыбаясь.

Ханичайл бежала по улице, таща за собой Фишера и не давая ему возможности справить свои собачьи дела.

— Как ты могла, Роузи, — говорила она сквозь стиснутые зубы. — Как ты могла делать такое? Как ты могла, как ты могла?

На следующий день рано утром Ханичайл села на автобус и поехала в офис мистера Андерсена. Она напомнила ему, что ранчо Маунтджой принадлежит ей, и попросила выплатить некоторую сумму из тех денег, что нефтяная компания заплатила за разрешение проводить на ранчо работы.

Адвокат сказал, что не видит причин для отказа. Они вместе отправились в банк «Техас» и сняли со счета пятьсот долларов. Распрощавшись с мистером Андерсеном, Ханичайл села на автобус до Китсвилля. От города они с Фишером прошли десять километров пешком до ранчо Маунтджой. Там она отправила Тома за Элизой и написала Роузи, что она вернулась домой. Наконец она была дома.

Через пару месяцев тело Роузи нашли в луже ее собственной крови, в аллее за салуном «Серебряный доллар». А еще через пару недель объявился Джек Делейни, чтобы предъявить свои права на ранчо Маунтджой.

Воспоминания Ханичайл всегда останавливались на этом месте, потому что она не могла думать о том, что произошло дальше. Она прятала эти воспоминания в дальних уголках своей памяти и всегда гнала их прочь, если они вдруг неожиданно накатывали на нее.

Ханичайл никогда не говорила о Роузи и Джеке Делейни, и если бы Эдгар Смолбоун не пришел к ней в тот день и не сказал, что ее разыскивает двоюродный дедушка, она, возможно, так никогда бы и не заговорила о них. Но упоминание имени лорда Маунтджоя оживило ее память.

Что готовит ей лорд Маунтджой? Что значат его слова «она узнает что-то такое, что в ее интересах»? Ей оставалось только надеяться на хорошее, ведь когда-то же ей должно повезти.

Ханичайл думала о том, что бы сказал ее отец обо всем этом, и посмотрела в безоблачное голубое небо.

— Молись за меня, папа, — тихо произнесла она. — И помни, что я по-прежнему люблю тебя.

ЧАСТЬ II

Глава 18

— Шляпная мастерица? — скептически переспросил лорд Маунтджой. — Вы хотите сказать, что она женщина, которая делает шляпы?

Суэйн стоял перед письменным столом его светлости в библиотеке его лондонского дома, куда пришел с докладом о потомках Джорджа Маунтджоя. Дворецкий принял у него плащ и коричневую фетровую шляпу и сейчас стоял, скрестив за спиной руки, слушая, как лорд Маунтджой выражает свое удивление по поводу того, что кто-то из его родственников зарабатывает себе на жизнь изготовлением шляп.

— Мадам Сюзетта — исключительный шляпный мастер, милорд. Она имеет дело только со сливками общества. У нее весьма респектабельный магазин.

— Как может быть респектабельным шляпный магазин? — с раздражением спросил лорд Маунтджой. — Ответьте мне на этот вопрос, Суэйн, раз уж вы так хорошо осведомлены о модистках.

Прикрыв рот рукой, Суэйн нервно кашлянул. Он-то думал, что лорд Маунтджой будет доволен результатом.

— Мадам Сюзетта к тому же графиня, сэр. Она сказала, что вам будет приятно это услышать.

— Французская графиня, — с презрением заметил лорд Маунтджой. — Кроме того, этот титул перешел к ней после брака. А сейчас расскажите мне о ее ребенке. — Лорд выжидательно посмотрел на Суэйна.

— У графини есть дочь, сэр.

— Женщина? — удивился лорд Маунтджой. Ему и в голову не могло прийти, что возможные потомки Джорджа могут быть не мужского пола.

— По имени Анжу, сэр. Ей почти двадцать лет, и она учится вдали от дома, в пригороде Парижа. Это очень хорошая школа, как вы сами можете видеть из моего доклада. Похоже, она умная девочка, так как считается лучшей ученицей. Дисциплинированная, как мне доложили.

— «Синий чулок», — мрачно заметил лорд Маунтджой. Дела обстояли все хуже и хуже.

Детектив рассказал мистеру Маунтджою историю Мари и Джорджа, и тот с трудом сдержал вздох разочарования.

— Это все, что вам удалось выяснить? Только о французской женщине?

— Гораздо труднее было в Италии, сэр. Маленький «эпизод» был замят семьей Фиоралди. Очень аристократичный род, если вы позволите мне выразить свое мнение, милорд. Он уходит корнями глубоко в века. Конечно, не так глубоко, как ваш, но среди них есть несколько папских рыцарей.

— Гмм, — хмыкнул Маунтджой, явно заинтересовавшись.

— Семейные слуги очень преданы им, сэр. Они наотрез отказались отвечать на мои вопросы, несмотря на то что я предлагал им хорошие деньги.

— Слуг всегда можно подкупить, — заметил лорд Маунтджой, с недоверием глядя на Суэйна. — Особенно в Италии.

— Только не этих, сэр. Однако моему коллеге удалось разузнать, что, когда Джордж Маунтджой встретил Адриану Фиоралди, она была помолвлена с Паоло Торлони, богатым молодым человеком, владельцем обширных владений в Венеции. Его выбрал для Адрианы отец, и она не осмелилась отказаться.

— Приятно это слышать, — одобрительно заметил лорд Маунтджой. — Продолжайте, продолжайте.

Он с интересом выслушал историю Адрианы и Джорджа, которую поведал ему детектив, и информацию о Джинни Суинберн.

— Йоркшир, — мрачно заметил Маунтджой. — Край света. Однако нет созданий более упорных, чем мужчины-йоркширцы. То же самое можно сказать и о женщинах. Продолжайте, Суэйн, назовите мне его имя.

— Ее, сэр. Лаура Лавиния Суинберн, тоже в возрасте двадцати лет.

Лорд Маунтджой лишился дара речи. Несколько минут он молча взирал на Суэйна, а тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, испуганно думая о том, что лорд Маунтджой может лишить его обещанных двадцати пяти процентов, так как все внуки Джорджа оказались девочками.

— Что было дальше с Адрианой Фиоралди? — спросил наконец Маунтджой.

— Она вышла замуж за Паоло Торлони, сэр. Они обвенчались во Флоренции сразу после ее возвращения. Насколько мне известно, это была грандиозная церемония, на которой присутствовали самые известные семьи Италии. Похоже, их брак был счастливым, хотя детей у них не было. Они прожили в браке больше тридцати лет и умерли почти вместе с разницей в несколько месяцев. Они были преданы друг другу.

— Гмм, преданы, — фыркнул лорд Маунтджой, намекая на то, что если человек чего-то не знает, то уж не узнает никогда. — Что еще? — спросил он, надеясь на удачу.

— Хорошие новости, ваша светлость, — сказал Суэйн, позволив себе победоносно улыбнуться. — Мне также удалось разыскать потомков Джорджа Маунтджоя в Техасе, Соединенные Штаты Америки.

— Послушайте, черт побери, всем хорошо известно, где находится Техас. Ближе к делу. — Маунтджой с раздражением посмотрел на Суэйна.

— Боюсь, что и здесь тоже молодая женщина, сэр. — Суэйн сделал паузу и добавил: — По имени Ханичайл.

Маунтджой был просто шокирован. Он тяжело сглотнул.

— Ханичайл, — повторил он, качая головой. — Наверняка это шутка. — Его надежды найти наследника-мужчину рассеялись, как дым в ночи. — Какого черта они рожали только девочек? — сердито проворчал лорд Маунтджой. — В роду Маунтджоев были только сыновья. И это длилось на протяжении веков.

— Возможно, дело в том, что все женщины мужчин Маунтджоев были иностранками, — заметил Суэйн.

— Не могу с вами не согласиться, — охотно ухватился за эту мысль Маунтджой.

Суэйн рассказал ему о Дэвиде и Роузи и об их ужасных смертях.

— Ханичайл все еще живет на ранчо Маунтджой вместе с женщиной, которая вырастила ее, Элизой Джефферсон.

— Вы хотите сказать — ее няней.

— Что-то в этом роде, сэр.

Лорд Маунтджой вздохнул. Он начал думать, что в качестве подарка на свой день рождения преподнес себе ящик Пандоры, источник всяческих бед. Вместо того чтобы найти наследника, на которого он так надеялся: бедного, приличного, податливого молодого человека, который мог бы унаследовать традиции Маунтджоев, он обнаружил трех женщин, каждая из которых, казалось, была хуже другой. Маунтджой смотрел на детектива так, словно он был во всем виноват.

Суэйн же продолжал нервно переминаться с ноги на ногу. Его черные ботинки громко скрипели, что заставило лорда Маунтджоя нахмуриться.

— Еще одна вещь, сэр, — поспешил добавить Суэйн. — Ханичайл бедна. Очень бедна, сэр. Ранчо Маунтджой сильно пострадало от засухи, которая длится вот уже несколько лет. Им приходится вести борьбу за выживание. Мне сказали, что Ханичайл работает за двоих мужчин. Она предана своей земле и ни о чем другом и не помышляет.

Маунтджой на какое-то время задумался; ему нравилось, когда молодые люди так упорно работали.

— Если бы они были мужчинами, — мрачно заметил он, — тогда можно было бы вести разговор. Но французский «синий чулок», йоркширская лошадница и техасская женщина, работающая на земле? Что мне с ними делать, Суэйн, спрашиваю я вас?

Суэйн терпеливо ждал, пока лорд Маунтджой, глядя в пространство, размышлял о дочерях и внучках.

— Это все, Суэйн? — наконец спросил он.

— Да, сэр. У вас мой письменный доклад о всех девочках. Разрешите мне указать вам на странное совпадение, сэр: все они были рождены в одном и том же году.

Лорд Маунтджой перелистал страницы доклада, ища подтверждения словам Суэйна.

— Удивительно, — сказал он. — Совершенно необычно.

— Словно они тройняшки, — сказал, усмехнувшись, Суэйн.

— Они все Маунтджой, — заметил твердым голосом старый лорд. — Девушки Маунтджой.

Суэйн, по-прежнему переминаясь с ноги на ногу, думал про себя, уместно ли ему сейчас, когда проделана такая большая работа, напомнить лорду Маунтджою о гонораре.

— Хочу надеяться, что моя работа удовлетворила вас, милорд, — осторожно заметил он.

— Что… что? Ах да, конечно. Очень хорошая работа, Суэйн. Конечно, я перешлю вам ваш гонорар.

Суэйн широко улыбнулся. Никогда не знаешь, что можешь ожидать от этих аристократов.

— Еще одна вещь, сэр, пока я не забыл, — добавил детектив. — О юной американке. Ее настоящее имя — Элоиз Джорджия Маунтджой Хеннесси.

— Но вы сказали Ханичайл! — недоуменно воскликнул Маунтджой.

— Это ее прозвище. — Суэйн позволил себе улыбнуться, видя состояние Маунтджоя. — Всего лишь прозвище. — Он счел ненужным уточнять, что никто никогда в жизни не называл Ханичайл Элоиз.

После того как детектив ушел, лорд Маунтджой долгое время читал и перечитывал его отчеты и сердито думал о том, что его брат Джордж с преступной халатностью далеко и широко разбросал свое семя. Было бы понятно, если бы он вовлек в беду одну девушку. Но троих! Вспомнив Роузи, самую сексуальную стриптизершу, он застонал.

Оттолкнув кресло, он встал из-за стола и начал расхаживать по ковру в красно-зеленую клетку, заложив руки за спину и поигрывая большими пальцами рук, как он всегда это делал, когда был раздражен.

— Анжу д'Аранвиль, — громко произнес он. — Лаура Суинберн. Элоиз Хеннесси.

Продолжая ходить по комнате, старый лорд размышлял об этих трех девушках. Он подошел к окну и стал смотреть на падающий снег. Снежная буря, налетевшая неизвестно откуда, застопорила все движение. На улицах не было ни единой души.

— Лаура Маунтджой, — снова повторил Маунтджой. — Анжу Маунтджой. Элоиз Маунтджой.

Он продолжал мерить шагами комнату. Задержавшись у камина, где на полке лежали приглашения на сегодняшний вечер — приглашение было всего лишь одно, на обед в «Бел-грейв-сквер», — он как завороженный стал смотреть на белую почтовую открытку. Внезапно его осенило: приглашение на бал, который он даст в честь своих внучатых племянниц — Лауры, Элоиз и Анжу.

Лорд Маунтджой покачал головой: как он может навязывать этих отпрысков Джорджа обществу.

— Дочерей французской модистки, — произнес он, — полуитальянки из Йоркшира и американской стриптизерши.

Он раздумывал еще с минуту, затем едва улыбнулся и внезапно разразился раскатистым смехом. Он смеялся так, как не смеялся уже лет тридцать. Его смех эхом отдавался в заснеженной тишине за окном.

— Ну, ну, — сказал он сдавленным от смеха голосом, — возможно, мой подарок самому себе окажется лучше, чем я предполагаю.

Он сел за стол и, чтобы не передумать, быстро написал три письма.

«Моя дорогая Элоиз, — начал он. — По всей вероятности, тебя недавно уведомили, что от моего имени проводится расследование с целью найти потомков моего брата, Джорджа Альберта Артура Маунтджоя. При сложившихся обстоятельствах я считаю своим долгом извиниться за неблаговидные поступки моего брата по отношению к женщинам, с которыми у него были связи. Достаточно сказать, что в данный период своей жизни — а мне уже семьдесят лет — я столкнулся с проблемой, с которой никто из рода Маунтджой никогда не сталкивался. Я последний из этого рода, который со времен норманнских завоевателей никогда не прерывался по мужской линии.

Поэтому я приглашаю тебя, внучку моего брата — и мою внучатую племянницу, — навестить меня в Англии. Я хочу, чтобы ты остановилась в Маунтджой-Парке, где прошло детство твоего дедушки и где он родился. Я хочу представить тебя английскому обществу на балу в честь тебя, который я дам в Маунтджой-Хаусе, в Лондоне.

Уверен, что тебе неизвестно, как до недавних пор было неизвестно и мне, что существуют еще две внучки: одна в Париже и одна в Англии, и, по странному стечению обстоятельств, вам всем по двадцать лет.

Я уверен, что твой дедушка, Джордж Маунтджой, пожелал бы, чтобы ты воспользовалась этой возможностью познакомиться со мной, его братом и единственным оставшимся членом семьи, и чтобы должным образом быть представленной ко двору, как это было всегда с девушками из рода Маунтджой.

Нет нужды говорить, что все расходы по твоему визиту, по твоей презентации и всему, что этому сопутствует: поездка, одежда, ювелирные украшения и тому подобное, — я возьму на себя. Взамен я вправе ожидать от тебя, что ты полностью отдашься в руки женщины, моей родственницы, Софи Маунтджой, которая научит тебя, как правильно одеваться, уметь держать себя и прочим светским тонкостям.

Должен заметить, что так как в роду Маунтджой не останется ни одного мужчины, чтобы унаследовать графский титул, он, к сожалению, умрет вместе со мной. Но конечно, решение, кто из вас унаследует состояние Маунтджоев, будет принято исключительно мной».

Поставив росчерк «Маунтджой», старый граф откинулся в кресле.

«Приманка заставит этих девчонок примчаться сюда быстрее, чем стая гончих за лисой, — подумал он, с удовольствием потирая руки. — Каждая из них будет надеяться, что именно она унаследует деньги. Но кто из них на самом деле будет наследницей состояния Маунтджоев, решать мне». Так думал старый граф, пока писал письма мадам Сюзетте и миссис Джинни Суинберн.

Покончив с письмами, он дернул шнурок у камина и стал ждать появления Джонсона.

— Проследи, чтобы их отправили, — приказал он слуге и посмотрел на часы — самое время, перед тем как переодеться к вечеру, пропустить стаканчик виски.

Джонсон передал письма лакею с указанием немедленно отправить и принес в библиотеку графин с виски.

Лорд Маунтджой сделал маленький глоточек, смакуя вкус.

— Нет ничего лучше, чем хорошее виски в холодный зимний вечер, Джонсон, — произнес он с довольным видом.

— Совершенно верно, сэр, — бесцветным голосом ответил Джонсон.

В тишине библиотеки тикали часы, за окном летели хлопья снега, а в камине потрескивал огонь.

— Как хорошо, когда в мире царят покой и безмолвие, Джонсон, — сказал Маунтджой с загадочной улыбкой. — Но у меня такое чувство, что все здесь скоро изменится. — И он снова от всей души рассмеялся.

Старый лорд с нетерпением ждал обеда в узком кругу друзей, во время которого сможет рассказать, что собирается в этом сезоне представить ко двору своих трех внучатых племянниц. «А что, если они откажутся?» — вдруг подумалось ему.

Глава 19

Через несколько недель, в холодный прозрачный мартовский день, Ханичайл села в желтое такси, чтобы доехать до роскошного лайнера, который отвезет ее в Англию.

За окном промелькнули Манхэттен, Уолл-стрит, небоскребы, затем пошли каньоны, и внезапно перед ее взором предстал белый лайнер.

Расплатившись за такси, она вышла и остановилась, глядя на флаги, развевающиеся на ветру, и духовой оркестр, музыканты которого, одетые в темно-синюю униформу, играли популярные мелодии из последних бродвейских шоу, на огромные тележки носильщиков, нагруженные чемоданами. Она с завистью смотрела на красивых женщин, держащих в руках сумочки из крокодиловой кожи, в которых хранились драгоценности, на орхидеи, приколотые к лацканам их модных твидовых дорожных костюмов, на свисавшие с их плеч меха, на окружавших их улыбающихся друзей, которые пришли их проводить. «Увидимся за коктейлем», — говорили они друг другу, и Ханичайл чувствовала себя некрасивой и немодной в своем пальто из верблюжьей шерсти, которое так хорошо смотрелось в модном каталоге.

Одиночество и страх перед неизвестностью переполняли ее; она страстно желала вернуться на ранчо, под защиту Элизы и Тома. Но она напомнила себе, что можно будет сделать с деньгами Маунтджоя — провести оросительную систему, посеять новую траву, купить отличный скот. Тогда ранчо Маунтджой снова станет процветающим, таким, каким оно было, когда им управлял отец. И кроме этого, она знала, что отец захотел бы, чтобы она поехала. Достав из сумочки билет первого класса, Ханичайл решительно направилась к сходням.

Внезапно за ее спиной началась какая-то суматоха, и она, оглянувшись, увидела, как фотографы окружили высокого темноволосого мужчину и его спутницу. Вспышки камер высветили строгое лицо мужчины и красивое лицо женщины. Ханичайл в изумлении ахнула, узнав в ней известную голливудскую звезду, которую она так часто видела на экране. С платиновыми волосами, с вызывающе красными губами и страстным взглядом, это могла быть только Вива Молтон. Один из фотографов налетел на Ханичайл и сбил ее с ног.

— Хватит! — прогремел за ее спиной мужской голос. — Убирайся с дороги, идиот! Неужели ты не видишь, что наделал?

Мужчина со строгим лицом склонился над Ханичайл и с беспокойством посмотрел на нее.

— С вами все в порядке? — спросил он, помогая ей подняться на ноги. — Если этот дурак причинил вам боль, я подожгу его.

— Он случайно, — поспешила вступиться за неуклюжего репортера Ханичайл, удивленная, что кого-то можно сжечь только потому, что он сбил ее с ног.

— Тогда примите мои извинения, мисс…

— Ханичайл Маунтджой Хеннесси, — представилась Ханичайл, но, вспомнив наставления лорда Маунтджоя, тут же поправилась: — Я хотела сказать, Элоиз. Элоиз Маунтджой.

Лицо мужчины разительно изменилось, когда он улыбнулся. Оно стало почти мальчишеским.

— Еще раз приношу вам свои извинения, мисс Маунтджой.

Уголком глаза Ханичайл поймала сердитый взгляд Вивы Молтон.

— Со мной все хорошо, не беспокойтесь. Спасибо, что помогли мне, — смущенно проговорила Ханичайл и быстро пошла к трапу.

— Ради Бога, Алекс, нам пора идти, — капризным тоном произнесла Вива. — Мы можем опоздать.

Нахмурившись, мужчина проводил свою спутницу до трапа и отступил в сторонку, когда она снова начала позировать фотографам.

— Увидимся за коктейлем, Алекс, дорогой, — сказала она, заметив, что он собрался уходить.

— С этим пора кончать, — сказал он сам себе, быстро шагая по длинным коридорам огромного корабля, направляясь к нижней палубе, где продавали цветы.

Александр Андреос Скотт ненавидел коктейльные приемы. У него не было времени для фотографов и репортеров, так же как не было у него и времени для знаменитостей, хотя он сам заработал себе сомнительный титул «загадочный мужчина». И у него не было времени для таких женщин, как Вива Молтон.

Он познакомился с ней на обеде всего несколько месяцев назад, а затем снова случайно столкнулся с ней накануне вечером в клубе «Сторк», где он развлекался со своими коллегами по бизнесу. Вива скучала в своей компании и, увидев его, пристала к нему как банный лист. Она потребовала, чтобы он отвез ее домой, а когда узнала, что они вместе поплывут на лайнере «Королева Елизавета», попросила его подвезти ее.

— Зачем гонять два лимузина, дорогой, — промурлыкала она своим чувственным контральто, многозначительно сжимая руку Алекса. Затем, одарив его своим известным томным взглядом, прошептала: — Путешествие обещает быть впечатляющим, Алекс.

Ее самоуверенность, которая так действовала на других мужчин, разозлила его. Он терпеть не мог неумных женщин, и чувственная Вива не прельщала его.

Алексу Скотту было тридцать восемь лет, и женщины часто спорили, можно назвать его привлекательным или нет. У него было длинное, узкое лицо, и недоброжелатели могли бы даже сказать, что оно мертвенно-бледное; нос прямой, а в плотно сжатых губах таилась саркастическая улыбка. Густые темные волосы уже посеребрила седина, взгляд его серых глаз был суровым — свидетельство прошлой тяжелой жизни. Он был высоким, стройным, хорошо сложенным и одевался со вкусом. Женщины его обожали.

Они говорили: «Если Алекс Скотт захочет тебя, он даст об этом знать». Он посылает цветы и каким-то невероятным чутьем всегда угадывает, какие из них твои любимые. Он приглашает на интимные обеды в самые дорогие рестораны. Он дарит драгоценности и посылает книги, не думая об экстравагантности одного подарка и дешевизне другого, а просто исходит из того, что может доставить удовольствие. Женщины говорили, что Алекс Скотт дает тебе все, кроме своего сердца. И возможности заглянуть в его душу и загадочное прошлое.

В цветочном магазине он заказал две дюжины желтых роз с просьбой отправить их мисс Маунтджой. В букет он вложил свою карточку со словами:

«Прошу вас еще раз извинить меня. Хочу надеяться, что у вас нет синяков».

Затем он прошел в свою огромную каюту, где камердинер уже распаковывал вещи, а английский стюард в белой униформе ждал его, чтобы исполнить любое желание.

Алекс всегда был чрезвычайно вежлив и внимателен в отношениях со слугами. Он поблагодарил стюарда, сказав, что ни в чем не нуждается, затем снял пиджак, засучил рукава дорогой рубашки и сел за угловби столик рядом с большим иллюминатором, из которого открывался вид на оживленный порт. Он сделал два телефонных звонка: один — в свой офис на Манхэттене, второй — государственному секретарю в Вашингтоне, затем вызвал своего помощника Ставроса, который разместился в маленькой каюте на нижней палубе.

Когда тот пришел, Алекс продиктовал ему три каблограммы: одну — кораблестроителям в Глазго относительно постройки его нового нефтегрузового судна, вторую — поставщику вина в Бордо с просьбой о поставке вина урожая тысяча девятьсот тридцать седьмого года и еще одну — в Рим, женщине, с пожеланиями: «Счастливого дня рождения. Моя любовь всегда с тобой».

Прозвучал гудок парохода, возвещавший об отплытии, и Алекс встал у иллюминатора, наблюдая, как маленький буксир выводит большое судно от причала в реку. Духовой оркестр заиграл громче, провожающие побежали вдоль причала, махая руками и крича: «Счастливого пути!» Они наконец отплывали.

Алекс надел пиджак и шарф и вышел на прогулочную палубу. Он ожидал, что там никого не будет: пресытившиеся пассажиры первого класса много раз видели, как отчаливает пароход, и сейчас были больше обеспокоены тем, какие наряды надеть для коктейля, который ожидал их в ближайшее время.

Он ходил кругами по палубе, наблюдая за работающими буксирами. Очертания Манхэттена постепенно исчезали вдали. Алекс любил море; оно было у него в крови. Если бы он родился на сто лет раньше, то стал бы юнгой на шестимачтовом паруснике. Вместо этого он стал владельцем самой большой грузоперевозочной линии в мире.

Суда Скотта бороздили мировой океан, перевозя зерно, пиломатериалы, нефть и оборудование. И, как говорили злые языки, нелегальное оружие. Все знали суда Скотта и все об Александре Андреосе Скотте: как богат он был, какой большой властью обладал и каким был независимым. Они не знали только одного: каким путем он всего этого достиг.

Более доброжелательные сплетники говорили, что он был членом аристократической итальянской семьи Скотти; другие — что он вышел из римских низов и пробился наверх, используя все незаконные и криминальные пути, которые только смог. Один репортер даже утверждал, что он был незаконным сыном кого-то из членов греческой королевской семьи, хотя никто не мог знать ее имя. Говорили, что именно через нее он получил свой начальный капитал, чтобы открыть корабельный бизнес, и это объясняет, почему у него греческое имя.

Алекс Скотт начинал с корабельного бизнеса, но сейчас его деловые интересы простирались гораздо шире: авиационный бизнес в Соединенных Штатах, автомобильные заводы в Италии и собственный банк в Англии. Ядром его империи и той частью его бизнеса, которую он любил больше всего, была флотилия кораблей. Плюс его собственная яхта сто на восемнадцать футов «Аталан-та», пришвартованная на юге Франции, в Каннах. «Аталанта» была не самой большой яхтой, но Алекс считал ее, оборудованную по последнему слову техники, самой прекрасной.

Вот почему он не мог оторвать взгляд от огромного лайнера, медленно выплывавшего из реки Гудзон. Солнце клонилось к закату, окрашивая все вокруг оранжевым цветом, и в этот момент Алекс снова увидел ту девушку, с которой столкнулся во время посадки на корабль. Она стояла, прислонившись к поручням, и запахивала на себе дешевое пальто, чтобы как-то защититься от пронизывающего ветра. Откинув назад голову и закрыв глаза, она вдыхала в себя запах океана. Ее светлые волосы были мокрыми от брызг, вероятно, она стояла здесь с момента отплытия. Выражение восторга на ее лице заставило Алекса улыбнуться. Он точно знал, что она чувствует.

Девушка вздохнула, глубже засунула голову в воротник пальто и громко рассмеялась. Это был такой неожиданный радостный смех, что Алекс не удержался и тоже засмеялся.

— Какое это чудесное ощущение, когда корабль выходит в открытое море, оставляя на горизонте очертания Манхэттена! Как бы часто я ни совершал подобные путешествия, меня всегда влечет на палубу, — произнес он вслух.

От неожиданности девушка вздрогнула и обернулась.

— Я думала, что все будут здесь. Как они могут пропустить такое зрелище?

— Они заняты подготовкой к обеду. — Алекс протянул ей руку. — Мы так и не познакомились как следует. Я — Алекс Скотт. А вы — Элоиз Маунтджой, которую также называют Ханичайл.

— Отец назвал меня Ханичайл, и с тех пор все стали так меня звать. И мне сказали, что в Лондоне я должна буду зваться Элоиз.

Алекс заметил, какими удивительно голубыми были у девушки глаза; он подумал, что она настолько молода и наивна, что они сияют как звезды. Но девушка была так неэлегантна в своем дешевом пальто, что Алекс решил: она, возможно, работает нянькой, присматривая за выводком испорченных детей, у которых еще более испорченные матери из общества; или служит компаньонкой у требовательной старой леди, которая плывет в первом классе.

— Было приятно познакомиться с вами, мисс Маунтджой, — сказал Алекс с легким поклоном и, повернувшись, продолжил прогулку по палубе.

— Мистер Скотт, я впервые на корабле, — уже ему в спину проговорила Ханичайл.

Алекс повернулся и с серьезным видом посмотрел на нее.

— Неужели? Тогда у вас еще больше причин наслаждаться путешествием, мисс Маунтджой. Первое путешествие на таком корабле — эпохальное событие, — заметил он и пошел дальше.

Глава 20

Ханичайл ожидала увидеть скромную каюту, но лорд Маунтджой был человеком, который покупал только самое лучшее. Ее роскошная каюта, отделанная панелями из редких пород дерева, привезенных из разных стран Британского содружества, обставленная по последней моде, с широкой кроватью под пологом из парчи и дорогими бронзовыми канделябрами, располагалась на верхней палубе. В каюте была ванная комната, которая вся сверкала мрамором и позолотой. Ханичайл казалось, что она продолжает жить в кино, как она обычно делала, сидя в первом ряду кинотеатра в Китсвилл-Рокси, мечтая и представляя себя в такой жизни.

Фильмы и книги были ее способом уйти от скучной и тяжелой жизни на ранчо. Они уводили ее в мир, столь отличный от ее, что она с трудом верила, что он существует. До сегодняшнего дня. Ханичайл посмотрела на себя в зеркало и с грустью осознала, что не соответствует этому миру. Такая элегантная каюта предназначалась для женщин, подобных Виве Молтон, одетых в шелка и драгоценности.

В дверь постучали, и в каюту вошел стюард с вазой желтых роз.

— Добрый вечер, мисс Маунтджой, — приветливо поздоровался он. — Я ваш стюард Билл. — Он бросил на Ханичайл быстрый удивленный взгляд: она не принадлежала к тому типу женщин, которые путешествуют в первом классе. — Я думал, что вы будете единственной пассажиркой без прощального букета, мисс, — сказал он, вспомнив экстравагантные букеты, которые превращали каюты на этой очень дорогой верхней палубе в настоящие будуары.

Он улыбнулся, когда Ханичайл, уткнув нос в букет, стала жадно вдыхать запах роз.

— Эти розы выращены в теплице, мисс, и не пахнут в отличие от садовых. — Стюард передал прилагаемый к букету конверт и сказал, что скоро придет стюардесса, чтобы распаковать вещи. — Если вам что-то понадобится, звоните мне, мисс Маунтджой, — добавил он перед тем, как уйти.

Ханичайл пересчитала розы: две дюжины. Никто и никогда не посылал ей цветы. Открыв маленький конверт, она достала визитку и, прочитав извинения Александра Андреоса Скотта, провела пальцами по лепесткам: они были мягкими, как бархат, и желтыми, как настоящие техасские розы.

Вскоре пришла стюардесса и начала распаковывать два небольших чемодана Ханичайл. Она возражала, говоря, что легко справится с этим сама. Она в смущении наблюдала, как женщина молча положила на полку ее голубой свитер и блузки и повесила на вешалку ее новый, «по последней моде», костюм из пестрой шерстяной ткани, купленный по каталогу «Сиарз», как, впрочем, и все ее вещи. Ханичайл понимала, что стюардесса больше привыкла развешивать роскошные шелка и атлас, и ей, по всей вероятности, было удивительно выкладывать на полку ее дешевое хлопчатобумажное белье и единственную пару шелковых чулок.

Стюардесса повесила в отдельное отделение шкафа длинное черное кружевное вечернее платье и поставила под него туфли из лайки на высоком каблуке, которые, как обещал каталог, «будут переливаться, когда вы танцуете». Затем посадила на кровать старенького плюшевого мишку Ханичайл и, улыбнувшись, ушла, чтобы заняться другими пассажирами.

Ханичайл посмотрела на вечернее платье. Как гласила реклама в каталоге, это была специальная голливудская модель: «какую носит кинозвезда Лоретта Янг». И Ханичайл поверила рекламе. Длинное, из черного вискозного кружева платье на подкладке из розовой тафты стоило ужасно дорого: целых двадцать долларов и двадцать пять центов. За всю жизнь ей никогда не приходилось платить таких больших денег. Она была взволнована, когда впервые увидела его, но сейчас, висевшее на обтянутых белым атласом плечиках, оно выглядело дешевым.

У Ханичайл никогда раньше не было вечернего платья, да и надевать его ей было некуда. Вообще-то говоря, до сегодняшнего дня у нее не было платьев, если не считать тех, в оборочку, что покупала ей Роузи, когда она была ребенком. Однако из фильмов Ханичайл знала, что на таких роскошных лайнерах, как этот, принято одеваться к обеду, и философски для себя решила, что при таком обилии великолепных женщин на борту никто даже не обратит на нее внимания.

Она вспомнила, что Элиза сказала ей перед отъездом:

— Красотой ты не блещешь, девочка, по крайней мере сейчас. Но в тебе что-то есть, пока я не могу определить, что именно. Сказать по правде, я все еще надеюсь, что это к тебе придет.

— Что? — спросила Ханичайл.

— То, что ты будешь похожа на своего отца. Он был интересным мужчиной. Действительно интересным. И в нем было то же самое, что и в тебе. — Элиза плотно сжала губы, внезапно поняв, что это было.

— Что, Элиза? Что в нем такого было?

— Это не для твоих ушей, — строго сказала Элиза. — Иди собирай вещи, — добавила она и быстро ушла на кухню.

Ханичайл долго лежала в ванне, окруженная мрамором и пенными пузырьками, все более и более чувствуя себя настоящей кинозвездой. Затем она надела новое хлопчатобумажное белье, точно такое же, какое привыкла носить с тех пор, как была маленькой девочкой, с большой осторожностью натянула на ноги шелковые чулки и отливающие серебром туфли.

Затем она надела черное платье и подвязала длинные светлые волосы черной атласной лентой, купленной в универсальном магазине, где когда-то работала ее мать, припудрила пуховкой свой веснушчатый носик, осторожно нанесла на губы цикламенового цвета помаду и, как полагается, сомкнула губы, чтобы помада легла ровнее, затем посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Помада не измазала зубы. Вид был для нее непривычный, но она решила, что постепенно привыкнет к косметике. И последний штрих: мазок французскими духами за каждым ухом.

Ханичайл придирчиво оглядела себя в большом зеркале, решая, не слишком ли низок вырез платья, подходят ли рукава-крылышки для вечернего платья и не коротка ли та часть скроенной по косой юбки, которая доходила ей только до колен. И не слишком ли плотно платье облегает ее? Ее мучили сомнения. Особенно ей не нравилась розовая тафта под черным кружевом, из-за которой она казалась почти голой.

Ханичайл вздохнула, но менять что-либо уже поздно. Платье было у нее единственным. К нему подошла бы нитка жемчуга, но единственным украшением у нее было золотое кольцо с гербом Маунтджоев, которое сначала носил ее дедушка Джордж, а потом ее отец. Ханичайл никогда не снимала его. Оно было таким же талисманом, как и старый мишка, который мистическим образом связывал ее с отцом.

Волнуясь, Ханичайл пошла в столовую, пошатываясь от качки и непривычных для нее туфель на высоких каблуках.

Главный официант, стоявший наверху ведущей вниз лестницы, с удивлением посмотрел на нее. Ханичайл одарила его застенчивой улыбкой, затем быстро оглядела переполненную людьми столовую; зеркальные стены и сверкающие, как драгоценные камни, канделябры; духовой оркестр, укрывшийся в тени посаженных в кадки пальм и играющий последнюю мелодию Джерри Керна. Одетые во фраки официанты разливали шампанское, а пассажиры приветствовали друг друга поцелуями в щеку. Все это было похоже на кино. Ханичайл повнимательнее присмотрелась к пассажирам, и внезапно кино обернулось для нее кошмаром. Горячая волна смущения обожгла ей щеки. Все фильмы врали. Никто не носил вечерних платьев: каждая женщина была в коротеньком дневном платье. Люди, оборачиваясь, смотрели на Ханичайл, и она почувствовала, что покраснела до корней волос. Ей хотелось в тот момент провалиться сквозь землю.

Стоя в дверном проеме, Алекс Скотт наблюдал за Ханичайл. Вид у нее был такой, словно она хотела убежать, но он понял, что она не может этого сделать: от смущения она приросла к месту.

— Могу я помочь вам, мисс? — спросил старший официант.

— В этом нет необходимости, Марио. — Алекс взял Ханичайл под локоть. — Мисс Маунтджой со мной. Пожалуйста, Марио, столик на двоих подальше от толпы.

Ханичайл в ужасе посмотрела на Алекса и сразу обратила внимание, что на нем нет фрака и белого галстука.

— Я оделась не по форме, — прошептала она. — Все на меня смотрят. Я не могу пойти туда.

— Ваш стюард должен был предупредить, что в первый день никто не одевается к обеду. Это своего рода традиция. Пусть себе смотрят. Они только и думают, как очаровательно вы выглядите.

— Прошу прощения, сэр, — обеспокоенно вмешался в разговор старший официант, — но мисс Молтон сказала, что ждет вас за ее столиком. Она с лордом и леди Киннон и четой Бидлз.

— К черту мисс Молтон и Бидлзов. — Алекс ободряюще посмотрел на Ханичайл: — Сделайте глубокий вдох и обопритесь на меня.

Алекс повел Ханичайл вниз по лестнице, мимо уставившихся на них официантов, мимо разъяренной Вивы и любопытных Бидлзов, мимо всех других удивленных пассажиров первого класса за столик в укромном уголке.

— Простите, — сказала Ханичайл, с благодарностью опускаясь на стул. — Кажется, я доставила вам массу хлопот. — На ее ресницах дрожали слезинки.

— Никаких хлопот, — с улыбкой ответил Алекс.

— Я только что испытала смертельный ужас, — продолжала Ханичайл, все еще сгорая от стыда. — Вы думаете, что я глупая провинциалка. И вы правы. Все, что мне известно, я узнала из фильмов, а в них нигде не говорится, что люди вашего круга не наряжаются в первый день. Я незнакома с вашими правилами.

Алекс задумчиво посмотрел на девушку.

— Странно, — сказал он, — но, когда я вас впервые увидел, у меня создалось впечатление, что вы тот тип женщин, которые не отступают перед невзгодами. Вы не зарыдали и даже не застонали, когда фотограф сшиб вас с ног, хотя я видел собственными глазами, что вам было больно. Какая сильная женщина, подумал я. Она из тех, которые, несмотря на свою молодость, могут постоять за себя.

— Вы действительно так подумали? — удивилась Ханичайл. — Или вы просто стараетесь меня успокоить?

— Я никогда не говорю того, чего не думаю.

Ханичайл снова покраснела, на этот раз от удовольствия.

— Я пытаюсь быть сильной. Я много работала, чтобы ранчо окончательно не пришло в упадок, с тех самых пор, когда Роузи потратила все деньги. Сначала была засуха, потом депрессия, потом…

— Почему бы вам не рассказать все с самого начала, — предложил Алекс, пока официант разливал им шампанское. — Но сначала скажите, что вы будете есть.

Ханичайл со страхом и растерянностью посмотрела на меню. Алекс, заметив ее замешательство, предложил:

— Позвольте мне сделать заказ на нас двоих.

Ханичайл с радостью согласилась.

— Кстати, спасибо за розы, мистер Скотт. Никто раньше не дарил мне цветы. Они прекрасны.

— Они предназначались для прекрасной девушки, — галантно солгал Алекс. И однако, подумал при этом: «Несмотря на всю ее простоту и неуклюжесть, в ней есть нечто привлекательное».

— Я очень любопытен, — сказал он. — Кто вы такая? Почему вы плывете одна на этом корабле?

Ханичайл рассказала Алексу о письме лорда Маунтджоя и о том, что плывет в Лондон потому, что уверена: ее отец захотел бы, чтобы она познакомилась с последним из оставшихся в живых членов его семьи.

— И потому, что я очень нуждаюсь в деньгах, — честно призналась Ханичайл. — Хочу, чтобы ранчо Маунтджой было таким же, как при отце. Когда я была маленькой девочкой, наша земля была зеленой, а скот лучшим в Техасе.

И Ханичайл рассказала Алексу всю историю или по крайней мере большую ее часть. Она опустила из рассказа свою жизнь с Роузи в Сан-Антонио и что случилось потом, с Джеком Делейни.

Слушая Ханичайл, Алекс думал, насколько она отличается от искушенных в житейских делах знакомых ему женщин, как она молода и не испорчена.

Он с сожалением подумал, что сам никогда не был так чист. Никогда, даже когда был молодым, не делал ни единого движения, которое не было спланировано и направлено на то, чтобы подняться на ступеньку выше, а затем еще на ступеньку, и так все выше наверх. Необходимость и злость были его движущими силами, но, по всей вероятности, эта девушка никогда не руководствовалась ни одной из этих причин. Он был готов биться об заклад, что она не умела врать и даже флиртовать. Он внезапно понял, что получает от нее наслаждение. Она была как глоток свежего воздуха в душный день.

Глядя в серые глаза Алекса, Ханичайл почувствовала, что между ними возникло доверие. Внезапно она поймала себя на мысли, что рассказывает ему то, что никогда никому не рассказывала.

— Мне было пятнадцать лет, когда я увидела подъезжавшую к дому машину шерифа Уилкиса. И подумала, что это опять связано с собакой, которая облаивала каждую проезжавшую по шоссе машину. Но он выглядел таким мрачным и странным, что я поняла, что случилось что-то худшее. «Позволь мне поговорить с Элизой, — сказал он. — Наедине».

Он вошел в дом, и вскоре я услышала, как Элиза закричала. Я побежала к ней. Она сидела на стуле, прикрыв лицо фартуком и раскачиваясь взад-вперед. Я поняла, что она плачет.

«Роузи на самом деле не была такой уж плохой женщиной, — сказала она шерифу. — Просто глупой и неорганизованной. Она молилась мамоне вместо того, чтобы молиться нашему Господу. Эта женщина думала: все, что блестит, золото — и стремилась завладеть этим. Ей не нравилась ни ее жизнь здесь, ни ее собственный ребенок. Сомневаюсь, что Ханичайл удавалось увидеть свою мать хотя бы пару раз за много недель, и так было с того самого момента, когда умер Дэвид Маунтджой, оставив ей деньги. Бедная женщина не стала от этого лучше. А теперь только посмотрите, что с ней случилось».

Шериф Уилкис посмотрел на меня и направился к двери. «Сообщите печальное известие Ханичайл», — сказал он. Но в этом не было нужды: я уже поняла, что Роузи мертва.

Ханичайл посмотрела Алексу в глаза и прошептала:

— Ее застрелили. Рядом с салуном «Серебряный доллар».

— Вы хотите сказать, что она была убита? — спросил Алекс, потрясенный этим откровением.

Ханичайл кивнула.

— Они так и не нашли того, кто это сделал, — сказала она срывающимся голосом. — Я думаю, что Элиза была права. Роузи не заслужила, чтобы умереть такой смертью. Она была такой одинокой, беззащитной, такой… даже не знаю, как это выразить. Знаю только одно, что я по-своему любила ее. Иногда я чувствовала себя виноватой. Если бы я была такой дочерью, какой ей хотелось меня видеть, она бы не уезжала с ранчо. И ее никогда бы не застрелили.

— Единственный виновный — тот, кто убил ее, — сказал Алекс. — Неужели они так и не попытались найти его?

— Мне кажется, что никто по-настоящему не пытался, словно Роузи была совсем никчемной. Никого это не беспокоило. Элиза сказала, что все это из-за того бара, где незаконно торгуют спиртным и которым владеют гангстеры. Они постарались, чтобы это дело замяли, так как, узнав об убийстве, посетители бы побоялись ходить туда. Но я знаю, кто это сделал, и всегда знала: Джек Делейни.

— Ее новый муж?

Ханичайл кивнула.

— Люди говорили, что Джек был красивым, похожим на Кларка Гейбла, но в нем было что-то жестокое и безнравственное. Элиза тоже считает, что он убийца. Джек Делейни сделал это. Ясно как божий день, что он застрелил Роузи. Но у Джека было неоспоримое алиби. В тот день он был в Хьюстоне, в отеле с женщиной, и она подтвердила это. То же самое сказал и служащий отеля и… ну, я не знаю… и другие люди. Но я уверена, что это сделал Джек. Он сделал это потому, что всегда хотел завладеть нашим ранчо, а тут прослышал, что там нашли нефть. Он сказал полиции, что Роузи была проституткой, что она сама липла к другим мужчинам и поэтому он ушел от нее. Он сказал, что многие парни хотели застрелить ее, такой плохой она была.

Потом он приехал на ранчо в большом черном «кадиллаке» и ходил по дому, как по своему собственному. Он и считал его своей собственностью. «Я был законным мужем Роузи, — сказал он Элизе. — Что было ее, стало моим. Таков закон».

«Этот номер не пройдет, — сказала ему Элиза. Ханичайл улыбнулась, вспомнив триумф в глазах Элизы. — Это ранчо принадлежит мисс Ханичайл Маунтджой Хеннесси. Оно управляется по доверенности, оставленной ей ее дедом. Роузи никогда не владела ранчо Маунтджой, поэтому и ты не можешь владеть им».

Я подумала, что он убьет Элизу тоже. Он поднял руку, чтобы ударить ее, но я напустила на него собаку. Она вцепилась ему в руку, прокусив ее до кости, но мне хотелось, чтобы она вцепилась ему в горло. Я хотела, чтобы ему было так же больно, как было больно моей матери. Я хотела, чтобы собака убила его.

Ханичайл горестно вздохнула.

— Полагаю, что настоящие леди не говорят такое, — сказала она извиняющимся тоном. — Они говорят о погоде, музыке и нарядах. Я смущаю вас. Элиза всегда говорила мне, что я невоздержанна на язык.

— Нет, вы меня не смущаете. Что случилось с Делейни?

— Думаю, что он побоялся нового укуса собаки и поэтому уехал. Уже в дверях он посмотрел на меня и сказал: «Когда-нибудь я вернусь, Ханичайл. Я получу то, что по праву принадлежит мне. Я обязательно вернусь, можешь не сомневаться».

Элиза сказала мне, что по закону он мой отчим. Нам остается надеяться, что он никогда не заявит об этом. Потому что если он заявит, тогда мы пропали. «Он так же может поступить с тобой, как поступил с Роузи».

По спине Ханичайл пробежали мурашки. Она передернула плечами и снова заговорила:

— Нефть так и не нашли, поэтому, как мне кажется, он потерял всякий интерес к нашей земле. Но зато они нашли подземный источник. Вы даже представить себе не можете, как мы все радовались. От счастья мы чуть не сошли с ума. О, Алекс Скотт, вы даже вообразить не можете, какое это счастье, — продолжала Ханичайл, радостно рассмеявшись. — Но нам придется еще много работать, чтобы привести ранчо в приличный вид.

Алекс перегнулся через стол, взял шершавую руку Ханичайл в свою и с восхищением смотрел на девушку: он хорошо знал, о чем она говорит. Он знал, что значит не иметь денег.

— Надеюсь, что вы победите, Ханичайл, — сказал он.

— Едва ли. Но с помощью денег лорда Маунтджоя я надеюсь это сделать. Я хочу, чтобы ранчо было таким же процветающим, каким оно было, когда им управлял отец.

Алекс смотрел на нее, очарованный ею. Он никогда не встречал такой девушки. Она была похожа на золотистого невинного щенка, пытавшегося встать на лапки. Она легко располагала к себе. Он с сожалением подумал, что может случиться с ней в Лондоне, когда на нее свалятся деньги, драгоценности и внимание. Ему оставалось надеяться, что все это не испортит ее, потому что она нравилась ему такой, какой она была. Глоток свежего ветра в душном мире.

Люди с любопытством смотрели на Алекса Скотта, державшего руку странной молодой женщины в дешевом кружевном платье. «Совершенно не в духе Алекса, — шептались они. — Несколько деклассированная для него, вам не кажется?» И они смеялись, удивленные, но Алекс этого не замечал, а если бы и заметил, то не обратил бы на это внимания.

После обеда вместе с Ханичайл они направились на прогулочную палубу, где смотрели на высокие темные волны и мощный кильватер, остающийся за кормой.

— Я люблю океан, — тихо сказал он. — Будь моя воля, я бы бороздил просторы морей в одиночку, на паруснике, в поисках неизвестных островов и спрятанных бухточек.

— Тогда почему же вы этого не делаете?

Он задавался этим вопросом много раз. Она спросила это так легко, словно он и впрямь мог делать то, что хотел.

— Это всего лишь мечта маленького мальчика, — ответил Алекс с горечью в голосе. — Хотя, как мне кажется, я по натуре моряк.

И он рассказал Ханичайл о своей флотилии, о новом судне, которое строится в Шотландии, и о своей единственной любви: яхте «Аталанта».

При свете луны его лицо выглядело утомленным, и Ханичайл вдруг подумала, что он очень одинокий человек. Импульсивно она протянула руку, дочертила пальцами его профиль. Он повернулся к ней и улыбнулся, затем взял ее руку и прижал к губам. У нее перехватило дыхание.

— У нас много общего, Ханичайл, — сказал он. — Мне тоже пришлось сражаться за все, чего я достиг. А когда я был мальчиком и жил в Риме, мне приходилось драться с другими ребятишками, которые называли меня ублюдком. Но они были правы: у меня нет отца, и, как бы сильно я ни дрался, правда остается правдой.

— Мне тоже приходилось драться в школе, — призналась Ханичайл. — Все скандалы были связаны с Роузи. Обещаю сохранить вашу тайну, если вы сохраните мою. Клянусь вам сердцем и душой. — Ханичайл перекрестила то место, где у нее было сердце.

Алекс обнял ее за плечи и проводил до каюты. Около двери он развернул ее лицом к себе и тихо сказал:

— Благодарю за то, что вы доверили мне свои секреты.

— Значит, друзья? — спросила Ханичайл, едва дыша. Ей так сильно хотелось, чтобы он поцеловал ее, что у нее подгибались колени.

— Друзья, — согласился Алекс.

Его губы едва притронулись к ее губам.

— Спокойной ночи, Элоиз Ханичайл, — уходя, бросил он через плечо.

За все время путешествия Ханичайл больше ни разу не увидела Алекса Скотта. Когда она спросила о нем стюарда, тот ответил, что мистер Скотт — очень занятой человек. Он частый пассажир на трансатлантических рейсах и обычно проводит все свое время в каюте, работая.

Когда судно причалило в Саутгемптоне, Алекс Скотт покинул его на рассвете и сразу же направился поездом в Лондон, где у него была назначена встреча. Он не попрощался с Ханичайл, и она не знала, печалиться или радоваться, когда ей передали большую корзину с пармскими фиалками, на которых блестели капельки росы. Цветы источали дивный аромат.

«Фиалки напомнили мне ваши глаза, — говорилось в сопутствующей визитке. — Желаю удачи в Лондоне. Ваш друг Алекс Скотт».

Ханичайл зарылась носом в благоухающий букет, вспоминая прикосновение его губ. Она всю ночь думала об этом поцелуе и сейчас была рада, что он все-таки не забыл ее.

Пассажиры сходили по трапу, махая друзьям, стоявшим на берегу. Громко играл оркестр. Носильщик разместил скромный багаж Ханичайл в вагоне первого класса, и вскоре она приехала в Лондон, где ее уже ждал темно-бордовый «роллс-ройс» с Бриджесом за рулем, одетым в фуражку и темно-бордовую униформу с золотыми пуговицами и эполетами.

Глава 21

Анжу д'Аранвиль выскочила из такси на Северном вокзале Парижа и, расплатившись с шофером, зажала в зубах железнодорожный билет, перекинула через плечо сумку, схватила в каждую руку по чемодану и, быстро перебирая длинными стройными ногами, помчалась к платформе, на которой экспресс Париж — Лондон громко гудел, оповещая об отправлении.

Гарри Локвуд бежал вслед за ней, молясь на ходу, чтобы поезд задержался, и в то же время успевая оценить ноги Анжу. Он обогнал ее как раз в тот момент, когда поезд дал последний гудок. Вцепившись в поручни, он распахнул дверь вагона первого класса, забросил в него вещи и запрыгнул сам.

— Arretez, arretez, un moment pour moi,[2] — закричала Анжу сквозь шум. Сунув небольшой плоский чемодан под мышку, она отчаянно пыталась дотянуться до поручней. — Merde, oh merde,[3] — чуть ли не рыдая, кричала она, догоняя пришедший в движение поезд.

Гарри схватил ее сумку, затем руку и втащил в вагон уже набиравшего скорость поезда. Он отскочил назад, налетел на ее чемодан и упал на пол вместе с Анжу, оказавшейся на нем.

— Ну, — сказал он, встретившись с ней взглядом, — вы чуть не опоздали.

— Боже мой, — выдохнула Анжу, вставая и оправляя юбку. — Я едва успела.

Гарри Локвуд рассмеялся, сраженный ее ответом, поднялся с пола и отряхнул пиджак.

— Вы опоздали. Поезд уже тронулся.

— Почему я всегда опаздываю? Вы можете объяснить мне это? Мне двадцать лет, я умная, образованная девушка, и у меня все в порядке с головой, но я хронически опаздываю. — Откинув с глаз челку, Анжу вопросительно посмотрела на Гарри. — Возможно, со мной что-то серьезное?

Он снова рассмеялся и оценивающе посмотрел на девушку. Она была очень высокой и тонкой до хрупкости. У нее было овальное лицо, широко распахнутые глаза и манера говорить запыхавшись, что можно было оправдать ее бегом по платформе, но Гарри сильно подозревал, что именно так она и говорит в обычной жизни. Ее глаза были цвета морской воды, блестящие волосы — цвета апельсинового мармелада, а ее пухлые губки растянулись в радостной улыбке, которой она одарила его, ожидая ответа.

— Я в этом сильно сомневаюсь, — сказал он. — Вы производите впечатление молодой женщины, которая умеет контролировать свою жизнь.

— Возможно, это из-за костюма. — Анжу с неодобрением осмотрела свой маленький твидовый жакет и юбку цвета бронзы. Это был последний писк моды этого года; Сюзетта лично переговорила с мадам Шанель, и ей удалось купить его по сходной цене. — Это все старания моей матушки, — продолжала Анжу. — Она кроит меня по своему образу и подобию для того, чтобы вылепить из меня очаровательную светскую девушку в угоду моему двоюродному дедушке. Обычно я выгляжу как студентка: юбки, кофточки и низкие каблуки.

Анжу вытянула свои стройные ноги и стала рассматривать дорогие туфли из коричневой замши, в то время как Гарри рассматривал ее.

— Ведь это глупо, не так ли? — спросила она. — Я говорила ей, что не задержусь долго в Лондоне. Я планирую вернуться в Париж к сентябрю. Это будет мой первый семестр в Сорбонне, — добавила она, широко улыбаясь, хорошо понимая, какое впечатление производит на него. — Я должна изучить математику и физику.

— И что вы намерены делать, когда изучите их? — спросил Гарри.

— Что делать? — спросила Анжу, поставленная в тупик этим вопросом.

У нее хватило мозгов окончить школу, и она обладала способностью заучить материал перед самым экзаменом и всегда получала хорошие отметки. Но колледж был только средством к конечной цели — к свободе. Сейчас, если ей удастся прибрать к рукам деньги Маунтджоя, у нее не будет нужды поступать в Сорбонну и жить в дешевой комнатушке вместо того, чтобы делать из себя преуспевающую женщину. С миллионами Маунтджоя она будет богаче любого мужчины, который мог бы взять ее на содержание. С такими деньгами она бы наслаждалась жизнью, как это делала бабушка Мари.

— Я никогда об этом не думала, — ответила Анжу. — Разве физика не кажется вам такой притягательной?

— Гораздо менее притягательной, чем вы, — сказал Гарри, глядя в ее изумрудного цвета глаза.

Сэр Гарри Локвуд был сорокалетним, приятной наружности, мужчиной, с гладкими густыми светлыми волосами, светло-карими глазами и необычно темными ресницами и бровями. Он был высоким, с мускулистым телом, которое хорошо смотрелось в высококачественных, сшитых на заказ костюмах, и постоянным загаром, приобретенным от частых поездок на дорогие курорты по всему миру. Гарри проводил большую часть зимнего времени на виллах, принадлежащих другим людям: на юге Франции, на Барбадосе, Багамах или Ямайке. Его всегда с радостью принимали как дополнительного свободного мужчину, главным качеством которого было умение развлекать дам. И именно это служило причиной того, почему его всегда приглашали, так как хотя у Гарри был титул, но, к несчастью, у него не было денег.

Все знали, что Гарри Локвуд уже много лет ищет богатую наследницу, чтобы жениться на ней. Пару раз он уже был близок к успеху, но его склонность к изменам еще до того, как он успевал повести невесту к алтарю, вскоре оборачивалась неудачей. «Гарри Локвуд не может держать свою ширинку застегнутой, — смеясь, говорили мужчины его круга и тут же добавляли: — Он также не может контролировать другую свою страсть — к игре». Однако во время его увеселительных поездок за границу одна из слабостей становилась его достоинством: это были, конечно, женщины. Иногда ему везло и в игре в покер, и он мог выиграть за один вечер до сотни фунтов стерлингов.

Гарри с большой неохотой отвел свой взгляд от Анжу, так как в дверь постучали.

— Обед уже сервирован, месье, — сказал официант, просовывая голову в дверь.

Гарри вопросительно посмотрел на Анжу.

— Так как у вас уже было время отдышаться, может, вы пообедаете со мной и заодно расскажете, почему находите физику такой привлекательной. И о том, как вы собираетесь стать порядочной девушкой из общества, — с усмешкой добавил он.

— С удовольствием, месье. — Анжу улыбнулась, оглядев Гарри оценивающим взглядом. — А это не означает, что мне придется расплачиваться за обед? Мать предупреждала меня: не разговаривать с незнакомыми мужчинами. Правда, на самом деле она подразумевала: если у них нет титула и денег. — Весело рассмеявшись, она вскочила на ноги, сунула ноги в туфли и добавила: — Ну вот, теперь они мне жмут.

— Мне кажется, что мы должны представиться друг другу, — предложил Гарри. — Меня зовут Гарри Локвуд.

— А я Анжу д'Аранвиль. Ой, нет. Я сказала неправду. С этого момента я больше не Анжу д'Аранвиль. Я Анжу Маунтджой.

— Маунтджой? — удивился Гарри.

Это имя было хорошо ему знакомо. Его знали все. Старый лорд Маунтджой был одним из богатейших людей Англии.

— Это имя моего двоюродного дедушки. Я еду в Лондон к нему. Он хочет, чтобы я носила его фамилию. И так как моя маман желает прибрать к рукам его деньги, она сказала, что я должна так себя называть. — Анжу посмотрела на Гарри и вздохнула: — О, это такая длинная история.

— Расскажите мне побольше о себе, Анжу Маунтджой.

Взяв Анжу под руку, Гарри повел ее в вагон-ресторан. За затянувшимся обедом Анжу рассказала Гарри о Джордже Маунтджое и его романе с Мари.

— Она была восхитительной, моя бабушка. Маман пыталась разлучить меня с ней, но безуспешно. Мари легко отшила ее, и я провела лучшую часть моего детства в ее квартире на улице Бонапарта. Она умерла несколько месяцев назад, и я ужасно скучаю по ней. Она была моей лучшей подругой, но маман говорила, что она плохо влияет на меня. — Анжу посмотрела Гарри в глаза и добавила: — Моя мать считала Мари безнравственной, но я думаю, что она просто жила в свое удовольствие. Что вы об этом думаете, месье Локвуд?

Анжу похлопала своими длинными ресницами и сложила бантиком губки. Гарри громко рассмеялся.

— Я думаю, что вы восхитительная кокетка, Анжу Маунтджой. Я не обольщаюсь на свой счет, потому что двадцатилетняя девушка не может находить такого старика, как я, привлекательным. Просто вы кокетничаете с каждым встречным мужчиной.

Анжу притворно вздохнула и посмотрела на Гарри широко распахнутыми глазами.

— Только с красивыми, — ответила она с невинным видом. — А вы совсем не старый, месье, просто старше.

— Спасибо, мадемуазель Маунтджой, — ответил польщенный Гарри. — Мне кажется, что вы многое переняли от своей бабушки.

— Это у меня в крови. Моей французской крови. Моя английская кровь, должно быть, замерзла в зародыше еще в доисторические времена. Мари говорила, что мой отец был напыщенным ничтожеством и совсем не похожим на моего дедушку Джорджа. Тот был распутник, — добавила Анжу, покончив с бифштексом и приступая к крем-брюле.

— Он тоже ублюдок, как и я, — сказала она громким театральным шепотом.

За соседним столиком наступила внезапная тишина, и Гарри почувствовал, что все взгляды устремились в их сторону.

— Скажете тоже — ублюдки, — произнес он, улыбаясь. — Возможно, ваш отец, но не вы.

Анжу пожала плечами, зачерпнув ложечкой крем-брюле.

— Это одно и то же. Во всяком случае, во Франции. Мать говорит, что у нас испорченная порода. К тому же у нас нет денег, кроме тех, что зарабатывает мать. Она мадам Сюзетта. Слышали? — Анжу выжидающе посмотрела на Гарри.

— В самом деле? — спросил он, изобразив на лице удивление и решив, что мадам Сюзетта — звезда кабаре, выступающая в «Фоли Бержер».

— Ее шляпки очень известны, — продолжала Анжу. — На мне была такая шляпка, но, должно быть, она слетела, когда я бежала за поездом. Если маман узнает, она убьет меня. Она надеется хорошо вьщать меня замуж. Но я выйду замуж только по любви. И конечно, ради секса, — добавила она сладким голосом.

Посетители за столиками настороженно притихли.

— Почему вы не едите ваш десерт? — спросила Анжу у Гарри. — Можно его мне? — И она жадно набросилась на меренги.

Гарри с удивлением смотрел на нее.

— У вас такая внешность, будто вы клюете словно птичка. Куда все это уходит?

Анжу пожала плечами, с удивлением глядя на пустую тарелку.

— Я ем как лошадь, но остаюсь худой как скелет. Я бы съела еще сыра, — сказала она, пожирая глазами еду на столике, который катил по проходу стюард.

— Лорд Маунтджой, — сказала она за кофе. — У него нет наследника, чтобы оставить ему фамильные миллионы. И что же он делает? Он посылает частного детектива разыскать отпрысков Джорджа. — Анжу ткнула в свою грудь: — Меня и еще двоих. Англичанку и американку из Техаса. Мы все встретимся в Лондоне. Лорд Маунтджой введет нас в высшее общество, а потом будет решать, кто из нас достоин награды — его миллионов.

— И как вы полагаете, кто это будет?

Анжу пожала плечами и беспечно улыбнулась:

— Что касается меня, то мне все равно.

Гарри решил, что она лжет, и был прав. Анжу отчаянно хотела получить эти деньги. Она была решительно настроена устранить любого, кто посмеет встать у нее на пути.

— Я это делаю ради матери, — снова соврала она. — Она говорит, что я безнадежна и что ни один мужчина не захочет жениться на таком «синем чулке», как я. Иногда мне кажется, что маман совсем не понимает меня.

— Почему-то я тоже так думаю, — согласился Гарри, разгадав ее маленькую игру, потому что в Анжу он узнал себя. Она сделает все от нее зависящее, чтобы заполучить эти деньги.

Поезд приближался к Кале, и они вернулись в свое купе. Вызвав стюарда, Гарри попросил перенести вещи Анжу на паром и сам проводил ее.

— Просто чтобы убедиться, что вы не опоздаете, — сказал он.

— О нет, месье Локвуд. На этот раз вы ошибаетесь. Я не опоздаю.

Гарри проводил Анжу до каюты и вопросительно взглянул на нее. Сказать по правде, искушение было великим, но амбиции Анжу были гораздо больше, чем у Гарри Локвуда, и ей не хотелось прерывать их отношения на этом месте. Для этого она была достаточно умна.

— Спокойной ночи, Гарри, — сказала она и быстро поцеловала его в обе щеки. — Спасибо за чудесный обед. Я получила большое удовольствие.

Схватив Анжу за руку, Гарри впился в нее взглядом.

— Должны ли вы покидать меня так скоро? — спросил он.

— Я устала, — сказала Анжу, притворно зевая.

— Я увижу вас снова? В Лондоне?

— Конечно. Уверена, что наши пути снова пересекутся.

Высвободив руку, Анжу открыла дверь каюты и быстро вошла внутрь.

— Спокойной ночи, Гарри, — сказала она холодно и закрыла дверь перед самым носом Гарри.

Какое-то время он стоял, сердито глядя на дверь. Он мог поклясться, что Анжу дала ему все основания думать, что готова этой ночью разделить с ним страсть: все эти разговоры о сексе, подбадривающие улыбочки, томные взгляды. Гарри улыбнулся. Несмотря на свою сексуальность, Анжу была молода. Она просто дразнила его, и он правильно поступил, что не стал ее добиваться.

Гарри направился к бару. Анжу была права, говоря, что они еще встретятся. Он обязательно постарается, чтобы так оно и было.

Гарри снова увидел Анжу на следующее утро. Небо над Дувром было затянуто серыми тучами, и моросил мелкий дождь. Анжу шла сквозь толпу к темно-вишневому «роллс-ройсу». Длинноногая, в короткой юбке, с беззаботной улыбкой на лице. Она заметила Гарри, послала ему воздушный поцелуй и села в автомобиль, который с бешеной скоростью рванул с места.

Гарри подумал о «взрыве», когда встретятся все три девушки. И о старом лорде Маунтджое, который, как паук, плетет свою паутину, заманивая в нее своими деньгами. Он надеялся, что Маунтджой знает, что делает. Определенно было одно: Анжу доставит ему массу хлопот.

Глава 22

Лаура Лавиния Суинберн не хотела становиться Лаурой Маунтджой. Ей была ненавистна сама эта идея. Смешное представление, что она внезапно станет дебютанткой, выряженной так, чтобы сразить наповал лондонское общество подобно кролику, вылезшему из шляпы фокусника, наполняло ее ужасом.

— Я изменила свое решение. Я не еду, — взбунтовалась она, хотя знала, что должна, потому что они нуждались в деньгах. — Я ненавижу лорда Маунтджоя и ненавижу тех двух девушек.

— Как можно ненавидеть тех, кого ты ни разу не видела? — резонно заметила Джинни.

Они стояли на платформе Центрального вокзала в Лидсе. Лондонский экспресс уже пускал пары, окутывая их густым белым облаком, таким же плотным, как туман накануне, из-за которого на один день была отложена поездка.

— Туман послан Богом, — сказала Лаура Джинни. — Это судьба. Она предрекает мне не ехать. Значит, так должно и быть.

— Забудь про судьбу. Твой отец захотел бы, чтобы ты поехала. Этого хочу и я.

Джинни не добавила, что Лауре пойдет только на пользу уехать из Суинберна и повидать настоящий мир. Маленькая деревушка и одинокое поместье — не место для молодой девушки. Лаура должна уехать подальше от этого несчастного Хаддона Фокса и переменить свою жизнь.

Опустив голову, Лаура рассматривала вымощенную плитами платформу, оттягивая прощание до последнего момента.

— Ты становишься смешной, Лаура, — сердито сказала Джинни. — Тебе представляется прекрасная возможность. Другие бы девушки позеленели от зависти, а ты ведешь себя так, словно собираешься в тюрьму, а не в чудесный дом с приемами и танцами. Ты встретишься там с родственниками. Перестань валять дурака и садись в поезд.

Проводник шел вдоль платформы, закрывая двери, когда Билли Сакстон с охапкой газет, обогнав его, вошел в купе первого класса. Из-за большого тумана он чуть не опоздал на поезд.

Он посмотрел в окно на хрупкую старую леди в старомодной одежде и сердитую девушку в костюме из шотландки для верховой езды и зеленом свитере. Старая леди, наклонив голову, что-то говорила девушке, и по ее напряженной позе можно было понять, что ее уговоры были безуспешными.

Проводник прокричал: «Всем занять свои места!» — и старая леди подтолкнула девушку к открытой двери вагона.

— Я не хочу покидать тебя! — закричала девушка, обнимая старую леди. — Я не хочу уезжать из Суинберна! Видит Бог, как мне не хочется ехать.

— Не плачь, Лаура, — сказала Джинни, обнимая девушку. — Увидишь, все будет хорошо. Поживи там некоторое время, а я буду ждать тебя в Суинберне. Ты вернешься и все мне расскажешь.

Она чуть отстранила от себя Лауру и, убрав упавшие на ее мокрое от слез лицо пряди волос, крепко поцеловала.

— А сейчас иди. И помни, что твой отец хотел бы, чтобы ты вела себя как леди. Этого хочу и я.

Проводник уже подавал сигнал зеленым фонарем. Он дунул в свисток, поезд дернулся, а Лаура все еще стояла на нижней ступеньке лестницы, ведущей в вагон первого класса. Она бросила последний умоляющий взгляд на Джинни, и та с трудом изобразила на лице улыбку.

— Поторопись, Лаура! — закричала она. — Ты задерживаешь отправку поезда.

Лаура неохотно вошла в вагон, проводник захлопнул за ней дверь, и поезд медленно отошел от платформы.

Наблюдая за бабушкой, все еще махавшей и все еще улыбавшейся, Билли готов был поклясться, что увидел в ее глазах слезы.

Дверь в его купе шумно распахнулась, и в него вошла девушка.

— Проклятие, — сердито произнесла она, заметив Билли. — Я не ожидала увидеть здесь кого-то еще.

Сверив номер места с билетом, девушка посмотрела на багаж, уложенный носильщиком на верхнюю полку. Все было правильно: и багаж, и место были ее. Она села на сиденье, обитое голубым бархатом, и разрыдалась.

Билли раздраженно вздохнул. Он планировал почитать газеты, потом немного перекусить и вообще ехать в спокойной обстановке. Он молча смотрел на девушку. Лучше дать ей выплакаться. Хотя она была для него явной помехой, к тому же очень шумной. Ему надо было о многом подумать, а она своими слезами отвлекала его.

Билли Сакстон был самым крупным владельцем скаковых лошадей в Европе, хотя в последние дни чаще бывал в Америке, чем в своем огромном поместье в Уилтшире, присматривая за бизнесом, который достался ему в наследство от богатой американской матери.

Великолепный дом в стиле эпохи короля Якова I, прилегающие к нему окрестности в тысячу акров, включая деревню Моубри, находились во владении семьи только три поколения. Его дедушка купил все это у обнищавших хозяев, когда фортуна изменила им, а к нему повернулась лицом благодаря уникальному шансу открытия химического чистящего вещества, которое он расфасовал и стал продавать под маркой «Средство для чистки всех вещей Сакстона, пригодное для прачечных».

Дед Сакстона разбогател на этом чистящем веществе и стал одним из гигантов индустрии девятнадцатого века. После смерти деда наследство перешло к отцу Билли, который женился на богатой американской наследнице бизнеса «Каши для завтрака», а когда они оба умерли, Билли унаследовал и то и другое.

Тридцатилетний Билли получил образование в Харроу и Кембридже, окончил Гарвардский университет со степенью магистра в области бизнеса и со временем стал знатоком лошадей и скачек. То и другое было главным удовольствием его жизни. Билли был тихим, незаметным человеком с резким голосом. Он слегка заикался, когда испытывал сильное возбуждение, которое случалось каждый раз, когда одна из его лошадей побеждала.

Билли был скромным человеком, ненавидящим публичность, и его фотография появилась в газете только однажды, когда его лошадь победила на важных скачках. Для него главным были лошади, и он отдавал все призы их тренерам, говоря при этом: «Я покупаю только лошадей, а эти парни делают из них победителей».

Билли посмотрел на девушку, сидевшую напротив. Она продолжала громко рыдать, и он не знал, что делать. Он снова вздохнул, еще больше раздражаясь. Ему надо было принять одно важное решение, и он надеялся побыть один, чтобы все обдумать. Последнюю пару дней он провел на Фокстон-Ярде, подумывая о том, чтобы переправить туда парочку своих лошадей для тренировки. Там все, казалось, было очень организованным, место чистое, работники симпатичные. Но в то же время было что-то, чего он никак не мог понять. Уж слишком там было тихо, люди избегали смотреть ему в глаза. Даже лошади казались какими-то подавленными, и он сильно подозревал, что причина заключалась в самом Хаддоне Фоксе.

Вскоре девушка начала успокаиваться. Расправив плечи, она вынула из сумочки носовой платок, вытерла слезы, высморкалась и бросила на Билли сердитый взгляд.

Глаза девушки под ровными темными бровями покраснели, веки припухли, но Билли заметил, что глаза у нее прекрасного янтарного цвета, а длинные ресницы слиплись от слез, которые все еще дрожат на их кончиках, сверкая, как звезды. Густые блестящие волосы падают ей на плечи шелковистой массой. Кожа у нее цвета густых сливок. Носик прямой, скулы широкие, рот плотно сжат. Одним словом, она совсем не похожа на англичанку. Цветом кожи и темными глазами она напоминала ему мать-итальянку.

— Вы не х-хотите рассказать мне, что случилось? Возможно, я смогу помочь.

— Не можете, — резко ответила девушка. — Мне никто не может помочь. Моя судьба хуже смерти. — Ее глаза вспыхнули гневом.

— С-с-смотрите!

— Вы отлично понимаете, что я хочу сказать. — Девушка вновь сердито посмотрела на Билли. — Не понимаю, почему вы так беспокоитесь. Вы меня даже не знаете. Вы для меня посторонний человек.

— Верно. Но я п-посторонний, покой которого был нарушен, когда другой п-посторонний человек ворвался в купе и разрыдался. Мне кажется вполне нормальным высказать вам свою озабоченность.

— О Боже, бабушка возненавидела бы меня за это, — сказала девушка, смутившись. — Она не выносит грубости. Простите. — Она снова готова была разрыдаться. — Я хочу сказать, что приношу вам искренние извинения.

Билли понимающе кивнул:

— Я их принимаю. Ваши извинения в той форме, в которой они были произнесены.

— Вы не похожи на напыщенное ничтожество, тогда почему вы говорите в таком духе? — заметила девушка с ехидной улыбкой.

Когда в Билли пробуждается интерес, он забывает о своем заикании.

— Почему вы решили, что я не напыщенное ничтожество?

Лаура оценивающе посмотрела на своего попутчика. Он был высоким солидным мужчиной, с густыми рыжими курчавыми волосами, продолговатым лицом, слегка похожим на лошадиное, красивыми голубыми глазами, длинным носом, крепким подбородком и плотно сжатыми губами.

— Ваши губы выдают в вас сурового человека. По-моему, вы чем-то похожи на мистера Рочестера. Из «Джейн Эйр». И в вас есть что-то привлекательное, — сказала Лаура, смеясь глазами и забыв о своем горе и «судьбе хуже смерти».

— Я знаком с творчеством Шарлотты Бронте. Правда, я не йоркширец.

— Тогда кто же вы? — Лаура с любопытством посмотрела на мужчину.

— Шотландец, итальянец, американец. Возможно, даже англичанин. Но определенно не йоркширец.

— Это сразу видно, — оживилась Лаура. — Йоркширцы — лучшие мужчины на свете.

Взгляд ее вдруг сделался отсутствующим, и Билли догадался, что она думает о каком-то конкретном молодом человеке.

— Вы не можете одновременно быть всех этих национальностей, — заметила Лаура. — По крайней мере только двух, все остальные исключаются.

— И по правилам предложенной вами игры мне разрешается выбрать только две?

Лаура рассмеялась, и в ее глазах появился интерес.

— Валяйте, — сказала она. — Сначала вы, а потом я.

— Дайте подумать. — Он задумчиво потер подбородок. — Полагаю, что я выберу итало-американца, — это одна национальность, а вторая — шотландец.

— Ха! — торжествующе воскликнула Лаура. — Я сразу поняла, что вы иностранец. Я тоже, но не до такой степени, как вы. Во мне три четверти итальянской крови и одна четверть английской. Вы знаете Флоренцию? Моя мать родом оттуда, а у меня никогда не было возможности съездить туда. Мои родители погибли, когда мне был всего один год. Они утонули. Паром, на котором они плыли к моему дедушке Фиоралди в Тоскану, перевернулся. — Лаура горестно вздохнула. — Я не знала ни матери, ни отца и никогда не была в Италии. Я вообще нигде не была, кроме Харроугейта, где училась в школе, а это недалеко от Суинберна. Меня воспитывала моя бабушка Джинни. Более душевного человека, чем она, я никогда не встречала. Она для меня все. Даже родная мать не могла бы любить меня больше.

На глазах Лауры снова выступили слезы. Билли вынул из кармана пиджака белый носовой платок и молча протянул его ей.

— Все дело в том, что она уже очень стара, — продолжила Лаура дрожащим голосом. — Мне не хотелось оставлять ее одну в Суинберне. Конечно, она там не совсем одна, но без меня. Если бы только старик Маунтджой не прислал это письмо, я бы осталась в Суинберне, к которому прикипело мое сердце. Мне бы не пришлось выступать в роли дебютантки.

— Лорд Маунтджой? — удивленно переспросил Билли. Маунтджой был его соседом по Уилтширу, и, насколько он помнил, ему никогда не приходилось там видеть кого-то, кроме старых друзей. — Вы едете в Лондон, чтобы повидаться с лордом Маунтджоем?

— К сожалению. Такова уж моя судьба.

— Я бы не сказал, что она хуже смерти.

— Если вы сравните это с Суинберном, моей бабушкой и Хаддоном Фоксом, то так оно и есть на самом деле, хотя Хаддон — предатель. Я ненавижу Лондон с его обществом и всеми этими глупыми переодеваниями.

— Хаддон Фокс? — заинтересовался Билли. Ему представлялась возможность удовлетворить свое любопытство и относительно этой девушки, и относительно Хаддона Фокса. — Знаете что, вы, должно быть, проголодались. Почему бы нам вместе не перекусить, и вы могли бы рассказать мне все о Хаддоне Фоксе, лорде Маунтджое и вашей бабушке. Ну и, конечно, о Суинберне.

— И еще о моей скаковой лошади! — радостно добавила Лаура, вскакивая с места и оправляя юбку.

Билли подумал, что она сама, с длинными жеребячьими ногами и большими, опушенными густыми ресницами глазами, отчасти напоминает скаковую лошадь. На ее чулках спустилась петля, ноги были обуты в огромные ботинки на шнуровках, а ужасный твидовый костюм выглядел так, словно был куплен на распродаже подержанных вещей на благотворительном базаре. На самом деле так оно и было.

— Мне не терпится услышать вашу историю, — сказал Билли, ведя Лауру по длинному коридору к вагону-ресторану.

— Итак, — предложил он, когда они сели и сделали заказ, — начните все сначала.

— Мне думается, что бабушка не одобрила бы это, — сказала Лаура, бросив на Билли тревожный взгляд. — В конце концов, вы мне совершенно незнакомый человек.

Билли слегка замялся. Девушка действительно не знала его, а он пока не хотел рассказывать о себе.

— Вы абсолютно правы, — произнес Билли, — но, возможно, это и к лучшему. Два незнакомых человека в поезде рассказывают друг другу свои истории. Совсем как в кино.

— Но вы мне пока о себе ничего не рассказали, — заметила Лаура, настороженно посмотрев на Билли.

— Это потому, что вы все время плакали и не дали мне говорить. Но я назову вам свое первое имя — Б-билли.

— Лаура, — представилась, в свою очередь, Лаура.

— Начинайте первая, и все с самого начала. Давайте с лорда Маунтджоя, — предложил Билли.

Когда Лаура закончила свой рассказ, он сказал, скептически изогнув бровь:

— Значит, вы сейчас на пути к тому, чтобы стать дебютанткой? Судьба хуже смерти?

Лаура с несчастным видом посмотрела на Билли, и он, рассмеявшись, поспешил сменить тему:

— Расскажите мне о Хаддоне Фоксе.

— Хаддон был — вернее, есть — чуть старше меня. Если быть точной, в августе ему исполнится двадцать шесть лет. Он высокий. Блондин. Волосы все время падают ему на глаза. Глаза у него голубые. «Цвета моря», — гордо заявляет он всегда, потому что его отец адмирал. Он живет в очень большом доме — Фокстон-Холле. И занимается тренировкой лошадей. Я помогала ему два лета, когда еще училась в школе. Так мы и познакомились. И я в него влюбилась.

— И именно поэтому вам не хочется ехать в Лондон. Вы хотели остаться в Суинберне и выйти за него замуж?

Прикусив губу, Лаура мрачно смотрела в тарелку с супом, который всякий раз расплескивался, когда поезд подпрыгивал на стыках.

— У Хаддона очень аристократичная семья, — продолжила она. — Его родители считают, что я неподходящая партия для их сына. Они хотят, чтобы у него был титул, чтобы он женился на той, у которой есть деньги и собственность. Хаддон говорит, что они хотят заключить альянс, а не брак по любви.

— А чего хочет сам Хаддон?

— Он обручился с леди Дианой Гилмор, даже не сказав мне об этом.

Глаза Лауры снова наполнились слезами.

— Вы что-то говорили о вашей лошади, — поспешил сменить тему Билли, наблюдая, как официант убирает их тарелки из-под супа и ставит на стол ростбиф и йоркширский пудинг. — Вторая причина, по которой вы хотели остаться в Суинберне.

— Ах да, моя любимая Саша. — Лаура моментально просияла. — Гнедая кобыла. Это была лошадь Хаддона. Он решил, что у нее слабая передняя нога, и хотел отделаться от нее, но никто ее не купил. Тогда, сказав, что от нее не будет никакой пользы, он решил ее убить. Ей было всего два года, а судить о достоинствах лошадей можно, только когда им исполняется три. Я не могла такого вынести. У нее была такая благородная голова. Готова поклясться, что, когда Хаддон сказал, что убьет ее, кобыла повернулась и посмотрела на меня. Она смотрела на меня вот так. — Лаура с душевной мукой в глазах взглянула на Билли.

«У нее глаза цвета хорошего виски», — подумал он.

— Клянусь, что Саша знала, что должна умереть. Конечно же, я сказала Хаддону, что куплю ее, хотя у меня не было денег. «Сколько?» — спросила я, думая, что он ответит: «Забери ее, она все равно ни на что не годна». «Двадцать фунтов, и она твоя, — ответил он, похлопав лошадь по шее. — Кто знает, возможно, она когда-нибудь станет призером». — Лаура слегка нахмурилась. — Мне кажется, что это очень несправедливо по отношению ко мне — запрашивать столько денег, в то время как Хаддон прекрасно знал, что денег у меня совсем нет. Ведь если бы он застрелил лошадь, то не получил бы ни пенни. Я позвонила бабушке и рассказала о своей проблеме, о том, как Саша смотрела на меня, какая она красивая и что я просто умру, если ее застрелят.

Билли улыбнулся: по-видимому, Лаура не знала полумер. Черное или белое; жизнь или смерть.

— И конечно, бабушка дала денег, — закончил он.

— Конечно, дала. Она сказала, что это будет подарок к моему следующему дню рождения. — Лаура счастливо вздохнула. — Я ухаживала за этой лошадью, как за ребенком. И вы знаете что? Хаддон ошибся. Ее хромота была временной. Я массировала ей ногу, выгуливала, тренировала, и она стала прекрасной лошадью. Думаю, что Хадцон никогда не простит мне, что я приобрела прекрасную скаковую лошадь всего за двадцать фунтов. В прошлом году Саша участвовала в трех заездах и выиграла два из них, а в последнем пришла третьей. Я думаю заработать на ней деньги и открыть свой тренировочный полигон в Суинберне.

Теперь вы понимаете, — с жаром добавила Лаура, — почему мне надо поехать в Лондон и пройти весь этот маскарад с переодеванием. Чтобы получить деньги Маунтджоя для открытия своего дела. Я буду тренировать призеров, заработаю кучу денег и буду ухаживать за бабушкой Джинни так, как она когда-то ухаживала за мной.

— И поразите Хаддона, — добавил Билли, завершив ход ее мыслей.

Лаура улыбнулась, предвкушая удовольствие от мщения.

— Я поклялась, что покажу ему, и я это сделаю. Когда у меня будут деньги Маунтджоя, я стану богаче, чем Хаддон. Я отобью у него всех клиентов, и они будут отдавать своих лошадей мне, а не ему.

— Вы считаете себя тренером лучше, чем Хаддон Фокс?

— Гораздо лучше. Хаддон ленив. Всю работу за него делают другие. И что хуже всего: они за него даже думают. — Лаура нахмурилась, подумав о чем-то своем. — Хаддон не слишком умен, — добавила она. — Хотя, если бы вы спросили меня несколько недель назад, я бы и мысли такой не допустила. Да, я хороший тренер. Я всю жизнь имела дело с лошадьми, а стала работать с ними, когда мне было тринадцать лет. Я делала это во время школьных каникул. К тому же в этом деле важно иметь интуицию, чтобы сразу угадать — хорошая лошадь или плохая. Все остальное — тяжелая работа, но я люблю ее. Я никогда не поручу выполнять ее кому-то другому. Мне больше ничего не хочется.

— Даже выйти замуж и иметь детей?

— Конечно, нет. После Хаддона я перестала доверять мужчинам.

— Но ведь Хаддон не единственная причина, по которой вы хотите иметь деньги Маунтджоя? — спросил Билли, подспудно догадываясь, что за словами Лауры таится другой смысл.

— Вы такой умный, — удивилась Лаура и посмотрела Билли в глаза. — Как вы узнали так много обо мне? Конечно, вы правы. У нас нет денег, и бабушка этим очень обеспокоена. Она пытается скрыть это от меня, но я-то знаю. — Торопливым жестом Лаура убрала упавшие на глаза волосы и продолжала: — Знаете, Билли, я уже все спланировала. Я собиралась выйти замуж за Хаддона. Мы хотели вместе управлять Фокстон-Ярдом. Мы бы натренировали много лошадей-призеров, и на заработанные деньги я бы стала содержать бабушку, как она всегца содержала меня. Я спланировала всю свою жизнь. И… остальное вы уже знаете. Я много думала, где раздобыть денег, чтобы поднять Суинберн. Я даже хотела стать наездницей и готова была сбросить вес, но я слишком высокая. Потом пришло письмо лорда Маунтджоя, и у меня появился шанс. Я не собираюсь попрошайничать, — резко добавила Лаура. — По праву все состояние должен был унаследовать мой дедушка. Затем отец, а потом я. Но все досталось старому лорду Маунтджою, и он использует это как приманку. Поэтому я вынуждена ехать и проглотить ее. Прежде чем это сделают другие.

— И это явилось причиной, почему ваша бабушка заставила вас ехать?

Лаура с возмущенным видом посмотрела на Билли:

— Конечно, нет. Моя бабушка — самый бескорыстный человек из всех, кого я знаю. Она просто хочет, чтобы я хорошо провела время. Она хочет, чтобы меня представили обществу, познакомили с другими людьми. Подозреваю, что в мыслях у нее молодые люди. Она считает, что это отвлечет меня от Хаддона и от сегодняшних моих проблем.

— Думаю, что ваша бабушка права, — заметил Билли.

— Я ненавижу Лондон, — резко произнесла Лаура и отказалась от яблочного пирога и мороженого, предложенных официантом. — Мне не нравится мысль стать дебютанткой, и я ненавижу двух других девушек, с которыми даже не встречалась. Они кажутся мне напыщенными и глупыми, и я уверена, что они гонятся за миллионами Маунтджоя. А зачем еще они едут — одна из Америки, вторая из Франции?

— Возможно, они тоже нуждаются в деньгах? — предположил Билли.

Слегка задумавшись, Лаура покачала головой:

— Не так сильно, как я. Мне-то всего и надо, что для бабушки и моих конюшен, а все остальные деньги пусть получат они. Маунтджой никогда раньше не предлагал нам свою помощь, а сейчас, когда остался совсем один, вдруг нами заинтересовался. — Она резко подняла голову и гордо блеснула глазами. — Что касается меня, то я не собираюсь играть в его игры. Я буду сопротивляться ему при каждой возможности.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, — ответил Билли.

— Я чувствую себя совершенно разбитой, — сказала она, когда они вернулись в купе. — Все эти разговоры. Эти слезы. — Она зевнула, прикрыв из вежливости рот красной шершавой рукой. — Бабушке было бы стыдно за меня, за то, что я все время болтала о себе. Я даже не додумалась попросить вас рассказать о себе. У меня к вам столько вопросов.

Лаура сразу же заснула и проснулась только тогда, когда экспресс прибыл на вокзал Кингз-Кросс. Билли смотрел на нее, думая о том, какая она честная и скромная девушка.

Наклонившись, он взял Лауру за руку. Она была грубой, с обгрызенными ногтями.

— Проснитесь, Лаура! Мы уже приехали.

— О нет, — простонала девушка и моментально проснулась. — Я же говорила: «Моя судьба хуже смерти».

Билли вызвал носильщика и наблюдал, как тот укладывал на тележку обшарпанный школьный чемодан Лауры и пару сумок из коричневой бумаги.

— Давайте прощаться, Лаура, — проговорил Билли, улыбаясь.

— Вы были правы, — сказала Лаура. — Я говорю о нашей игре. У вас больше национальностей, чем две. Вы произносите мое имя на итальянский лад, а говорите по-американски. Если принять во внимание ваше шотландское происхождение, то у вас целых три национальности.

— А может, и больше, — добавил Билли, рассмеявшись. — Я очень правдивый человек.

— Я так ничего и не узнала о вас, — с грустью заметила Лаура. — Возможно, мне и не стоило рассказывать вам о себе так много. Я выболтала все свои секреты.

— Я их сохраню, — прошептал Билли. — Сохраню до самой смерти.

Лаура содрогнулась от его слов, затем поспешно поцеловала Билли в щеку.

— Спасибо за вкусный ленч. Спасибо за понимание. — Она немного помолчала, глядя в его красивые голубые глаза, а потом добавила: — Надеюсь увидеться с вами снова.

Она ушла вслед за носильщиком и даже не оглянулась, когда шофер, одетый в темно-бордовую ливрею, усадил ее в поджидавший у выхода «роллс-ройс».

Засунув руки глубоко в карманы своего синего пальто, Билли стоял, глядя вслед машине, пока она не исчезла из виду. Одну вещь он знал наверняка: у старого лорда Маунтджоя с Лаурой хлопот будет полон рот. Его жизнь уже никогда не станет прежней. И что-то подсказывало, что и его, Билли, жизнь тоже.

Он решил, что найдет предлог позвонить лорду Маунтджою и напроситься на бал. Билли улыбнулся, представив себе удивление на лице Лауры, когда она его увидит. Он, конечно, расскажет ей, кто он такой, и они поговорят о лошадях и скачках. Возможно, он сможет помочь ей. Фактически он в какой-то степени уже помог ей: теперь, зная ее отношение к Хаддону Фоксу, он никогда не воспользуется его услугами. Можно считать, что Лаура уже отомстила ему.

Улыбаясь, Билли сел в такси, которое отвезло его в «Клариджез», гостиницу, где он снимал огромный номер всякий раз, когда приезжал в Лондон.

Глава 23

Дом Маунтджоя занимал целый квартал на Керзон-стрит. Он был построен из светлого французского известняка, с дюжиной высоких окон и увенчан серой мансардной крышей. На лестнице, ведущей к двойным дверям из резного дуба, седовласый дворецкий уже поджидал Анжу.

— Добрый день, мисс Маунтджой, — сказал он, когда она вышла из машины. — Меня зовут Джонсон.

— Добрый день, Джонсон, — ответила Анжу, оглядывая просторный холл, в центре которого располагалась внушительных размеров лестница, ведущая на верхнюю галерею с колоннами; мраморный пол был выложен в виде рисунка, а искусно выполненные лепные корзины разрисованы золотыми листьями. На стенах висели массивные гобелены и картины, а между мраморными консолями стояли позолоченные диваны эпохи Людовика XIV, окруженные цветущими растениями. Все это напоминало дворец, и Анжу подумала, что лорд Маунтджой, должно быть, гораздо богаче, чем она предполагала.

Джонсон повел ее наверх по лестнице.

— Мисс Ханичайл приехала вчера, — сказал он, — а мисс Лауру мы ожидаем завтра.

— Мисс Ханичайл? — переспросила удивленно Анжу.

— Она из Техаса, мисс, и поселилась в желтой комнате в конце коридора.

Открыв дверь, Джонсон отступил в сторону, пропуская Анжу.

— Лорд Маунтджой решил, что вам понравится голубая комната, мисс.

— Она действительно голубая, — проговорила Анжу, рассматривая голубые, с рисунком персидские ковры, стены с такими же обоями и тяжелые парчовые шторы. Комната была большой, с высоким потолком, огромной кроватью на четырех столбиках, письменным столиком у одного из трех окон, выходящих на Керзон-стрит, и разными другими столиками, креслами, софами и расставленными по всей комнате лампами с отделанными бахромой абажурами. Рядом располагались гардеробная и ванная комната.

— Все прекрасно! Спасибо, Джонсон, — поблагодарила, улыбаясь, Анжу. — Мне кажется, что я буду здесь счастлива.

— Скоро придет ваша личная горничная Агнес, чтобы распаковать вещи, мисс. В маленькой гостиной внизу в четыре часа будет сервирован чай.

Глаза Анжу заблестели при мысли о личной горничной. Она подумала, что жизнь улыбнулась ей, и если она будет умной, то, возможно, никогда снова не станет бедной и ей не придется быть куртизанкой или выходить замуж за деньги.

Оставив Агнес распаковывать вещи, Анжу не спеша спустилась вниз по лестнице, перила которой были сделаны из резного оникса, а ступени устилала дорогая ковровая дорожка цвета бургундского вина. Анжу нравились и окружавшая ее роскошь, и бросавшееся в глаза богатство. Она страстно желала иметь все это. Ей хотелось быть хозяйкой этого дома, поддерживать его стиль, расточительно тратить деньги. С миллионами Маунтджоя она была уверена, что так оно и будет.

Анжу осмотрела большую гостиную, затем малую, библиотеку, кабинет, комнату для визитов, большую и малую столовые. В задней части дома она нашла прекрасный бальный зал с блестящим полированным паркетом и великолепными уотерфордскими канделябрами. Высокие французские окна выходили на вымощенную плитами террасу с лестницей, ведущей в английский парк.

— Господи, — потрясенно прошептала Анжу, — так вот где состоится наш первый бал.

Она вернулась в холл и стала внимательно его рассматривать. В этот момент на лестнице появилась Ханичайл. Она провела ночь в Маунтджой-Хаусе в одиночестве, если не считать многочисленных слуг. Она одна обедала, обслуживаемая ливрейным лакеем под присмотром неулыбчивого седовласого дворецкого. Она чувствовала себя неуютно в огромной, похожей на пещеру спальне, напичканной антиквариатом и мрачными портретами предков Маунтджоя. Когда Ханичайл погасила свет, ей стало страшно: тени сгущались; красные угольки в камине потрескивали и выпускали снопы искр; за высокими окнами зловеще мигали уличные фонари. Вспомнив о привидениях, она закрыла глаза и постаралась заснуть, но сон не шел к ней. Сейчас, увидев Анжу, она была просто счастлива.

— Господи, как я рада тебя видеть! — закричала она, сбегая с лестницы и протягивая к Анжу руки. — Привет! Я Ханичайл. О нет, нет, я Элоиз.

Анжу оглядела девушку с ног до головы, сразу отметив про себя ее плохой твидовый костюм и грубые туфли.

— Так вот, значит, как выглядят техаски, — сказала она, не скрывая удивления.

— Что ты хочешь этим сказать? — отпрянув, спросила Ханичайл. — Техаски выглядят так же, как и все: одна голова, две руки, две ноги. Совершенно нормально, я бы сказала.

— Так же нормально, как и твое имя, — ехидно заметила Анжу.

— У тебя нет никакого права говорить подобные вещи, — огрызнулась Ханичайл. — Навряд ли Анжу можно назвать нормальным именем. Это как раз тот случай, когда говорят: «Не смейся — горох не лучше бобов», если ты меня спросишь.

— Никто тебя не спрашивает, — ответила Анжу, нахмурившись. — А где лорд Маунтджой? Он ждет меня.

— Меня он тоже ждет, но его до сих пор нет. Дворецкий сказал, что он задерживается из-за тумана, и передал, чтобы мы чувствовали себя здесь как дома и ни ногой за порог, пока он не появится.

От такой идеи Анжу громко рассмеялась.

— Очевидно, лорд Маунтджой — оптимист, — сказала она. — Неужели ты не понимаешь, Ханичайл Маунтджой, что за порогом этого дома нас ждет Лондон? Магазины, кафе, ночные клубы? — Глаза Анжу восторженно заблестели. — Что касается меня, то я не собираюсь ждать.

— Ты хочешь сказать, что ослушаешься его? — спросила Ханичайл, слегка напуганная такой смелостью.

— Конечно, нет. Если лорд Маунтджой так дурно воспитан, чтобы не встретить своих гостей, то вряд ли он может ожидать, чтобы мы здесь сидели и кисли. Что скажешь, Ханичайл? Ты готова к приключениям? — Видя, что та колеблется, Анжу добавила: — Давай. Смелее.

— У меня нет денег, — в нерешительности проговорила Ханичайл.

— Нам не нужны деньги. Мы прогуляемся по парку, покормим уток, посмотрим на англи чан в их естественной среде обитания. Потом покатаемся на одном из этих больших красных автобусов, прошвырнемся по магазинам «Харродз» и «Фортнум и Мейсон».

Ханичайл рассмеялась, и Анжу воодушевленно добавила:

— Я напою тебя чаем в «Ритце». Что скажешь на это, Ханичайл Маунтджой?

— Договорились. Я никогда не была в «Ритце» и тем более не пила там чай.

— Все когда-нибудь бывает впервые, — радостно заметила Анжу, подмигнув. — Джонсон, — позвала она, направляясь с Ханичайл к двери, — мы отправляемся пить чай. И скоро вернемся.

— Извините меня, мисс Анжу, — в растерянности проговорил Джонсон, — но лорд Маунтджой сказал, чтобы вы ждали его здесь.

— Когда лорд Маунтджой приедет, мы именно здесь и будем. Именно здесь мы будем ждать его, — холодно ответила Анжу.

В конце Керзон-стрит Анжу спросила у полицейского, как дойти до «Ритца»; затем они прошли по Мейфэру до Берлингтонского пассажа и вышли на Пиккадилли. Анжу вошла в двери огромного отеля с таким видом, словно была его владелицей. Сверкающий мрамор, позолота, хрустальные канделябры «Ритца» не могли сравниться по великолепию с Маунтджой-Хаусом, но Анжу с удовольствием подумала, что здесь было гораздо оживленнее. В дальнем углу играл струнный квартет, и здесь было множество молодых людей, приятно проводящих время.

Главный официант показал им тихий столик около стены, наполовину закрытый пальмой в горшке, но Анжу, высокомерно вскинув подбородок, сказала, что определенно не хочет сидеть там, где ее никто не видит. Она промаршировала к столику, расположенному в самом центре комнаты, где за соседним столиком сидели двое привлекательных молодых людей. Садясь, она бросила на них из-под опущенных ресниц оценивающий взгляд. Они что надо, удовлетворенно решила она.

Заказывая чай, Анжу послала им соблазнительную улыбку.

— Mon Dieu, mais il fait ires chaud, ici,[4] — сказала она, обмахивая лицо меню, как веером.

Ханичайл не знала французского, но, судя по вееру, догадалась, о чем идет речь.

— Ты не узнаешь, что такое настоящая жара, пока в жаркий летний день не объедешь все ранчо в Техасе, — сказала она, усмехнувшись. — Сорок градусов в тени, но тени там нет. Ты не можешь дождаться, когда вернешься домой и встанешь во дворе под насос, чтобы смыть с себя пыль.

Анжу посмотрела на Ханичайл, вздохнула и снова перевела взгляд на молодых людей. Они улыбнулись ей в ответ, и она поспешила отвернуться. Анжу прекрасно знала, что скажи она им хоть одно ободряющее слово, и они присоединятся к ним. Но она решила не подавать повода, по крайней мере сейчас.

Официант принес чай, и Анжу с Ханичайл жадно набросились на сандвичи с копченым лососем и пикулими, на лепешки с клубничным джемом и сливками и маленькие французские пирожные, хотя Анжу старалась вести непринужденную беседу, время от времени поглядывая на своих соседей.

Покончив с едой, она кончиком розового языка слизнула с губ сливки и открыто посмотрела на молодых людей, улыбнувшись им. Они радостно заулыбались в ответ.

Официант подал счет. Анжу просмотрела его, открыла сумочку и стала рыться в ней.

— О Боже, — воскликнула она, драматическим жестом хватаясь за сердце.

— Что случилось? — встревожилась Ханичайл.

— Кажется, я забыла дома кошелек. У меня нет ни единого су, чтобы оплатить счет, — ответила с невинным видом Анжу и бросила беспокойный взгляд на молодых людей.

Ханичайл охватил ужас. Она уже видела, как полицейский ведет их в наручниках через холл отеля, и представила себе месяцы, проведенные на кухне за мытьем посуды.

— Что же нам делать? — в отчаянии прошептала она.

И тут, как Анжу и предполагала, из-за соседнего столика поднялся светловолосый молодой человек.

— Простите меня, — сказал он, — но я невольно все слышал. Представляю, как вы неловко себя чувствуете. Пожалуйста, разрешите мне помочь вам.

Ханичайл смотрела на Анжу, улыбающуюся молодому человеку, и вдруг догадалась, что Анжу знала, что у нее нет денег. Это был план, и он сработал.

— Спаситель, — с восхищением в голосе произнесла Анжу. — Вот видишь, Ханичайл, все, что говорят об англичанах, оказывается правдой. Они настоящие джентльмены. Ты только посмотри, как изящно этот молодой человек предложил свою помощь двум девушкам в их несчастье. Я должна поблагодарить вас, месье…

— Ролл Фернесс и Арчи Брайтвелл, — представились молодые люди.

— Я Анжу д'Аранвиль Маунтджой, а это Ханичайл, — ответила Анжу, небрежно поведя рукой в сторону Ханичайл, которая в ужасе смотрела, как Ролл кладет пятифунтовую купюру на их счет.

— Маунтджой? — удивленно переспросил Арчи. — Вы состоите в родстве со старым графом?

— Это наш двоюродный дедушка, — с гордостью ответила Анжу. — А сейчас мы думаем наведаться в «Фортнум и Мейсон».

Она поднялась и, не глядя на молодых людей, оправила юбку.

И снова, как она и предполагала, Ролл и Арчи предложили сопровождать девушек в магазин. Когда они вышли из него часом позже, руки Анжу были полны коробок с шоколадом и цветами.

— Как тебе это удалось? — растерянно спросила Ханичайл, когда молодые люди подвезли их на такси к Маунтджой-Хаусу и распрощались.

— Легко, когда знаешь как, — ответила Анжу, рассмеявшись. — Тебе этого никогда не постичь, Ханичайл.

Лаура, откинувшись на мягком сиденье из дорогой кожи, наблюдала, как Бриджес ловко маневрировал в плотном потоке машин на улицах Лондона. Она заметила, что люди поворачивают головы, чтобы посмотреть на дорогую машину, и подумала, как сильно позавидовал бы ей Хаддон, увидев, что она едет по Лондону в дорогом «роллс-ройсе» с шофером, одетым в ливрею.

Сейчас она ясно отдавала себе отчет, что плохого было в Хаддоне: он не хотел любить хорошую и преданную женщину. Ему были нужны дорогие дома, машины, одежда. Он хотел иметь яхты и виллу на Барбадосе. Но что самое худшее, он знал, что сам никогда не заработает всего этого, так как очень ленив. Имея богатую жену, он мог нанять кого-то, чтобы управлять Фокстон-Ярдом, а сам одевался бы в дорогую одежду и изображал из себя хорошо известного тренера.

Лаура уже в сотый раз подумала о том, что прекрасно обойдется и без него. Тогда почему же, спрашивала она себя, так болит сердце?

— Уязвленная гордость, — отвечала на это ее бабушка Джинни. — Вот от чего ты страдаешь, моя девочка. И нет от этого лучшего лекарства, чем другой мужчина.

Лаура надеялась, что она права. В конце концов, уговаривала она себя, в поезде, разговаривая с Билли, она совсем не думала о Хаддоне. Да, Билли и в самом деле прекрасный человек. Как жаль, что она всю дорогу говорила только о себе и ничего не узнала о нем.

И правда жаль, потому что, по всей вероятности, она никогда с ним больше не увидится.

Бриджес свернул налево на Керзон-стрит, затем опять налево и въехал в большой, мощенный булыжником двор. Лаура посмотрела в окно машины на огромный дом.

— Господи, — прошептала она, когда швейцар распахнул дверцу. — Как бы мне хотелось, чтобы его увидела бабушка.

Джонсон поджидал ее на верхней площадке лестницы, а швейцар достал из багажника старый школьный чемодан и две сумки из коричневой бумаги.

— Полагаю, это не то, к чему вы привыкли, — сказала она швейцару.

Он бросил на нее удивленный взгляд, но даже не улыбнулся, так как слишком дорожил своей работой, да и Джонсон смотрел на них словно ястреб.

— Добрый вечер, мисс Маунтджой, — поздоровался он. — Путешествие было приятным?

— Очень приятным, спасибо, — ответила Лаура, снова вспомнив Билли.

— Меня зовут Джонсон, мисс.

— Здравствуйте, — сказала Лаура с вежливой улыбкой.

— Швейцар отнесет вещи в вашу комнату, мисс. Следуйте за мной, и я покажу вам вашу комнату.

Лаура последовала за дворецким вверх по огромной лестнице, оглядывая все вокруг широко открытыми глазами.

— Господи, — прошептала она, глядя на длинный коридор, покрытый дорожкой цвета бургундского вина, — ему нет конца.

Она смотрела направо и налево: на мраморные статуи римских императоров и греческих нимф, которые, в чем она ничуть не сомневалась, были подлинниками; на вазы с красивыми цветами, стоявшие на мраморных консолях, и на маленькие французские диваны эпохи Людовика какого-то, на которых, как ей показалось, никогда не сидели, потому что они выглядели очень твердыми.

— Мисс Ханичайл расположилась в желтой комнате в конце коридора, — сказал Джонсон, а мисс Анжу напротив вас — в голубой. Лорд Маунтджой подумал, что вам может понравиться розовая комната рядом с комнатой мисс Ханичайл.

Дворецкий распахнул двойную дверь и отступил, пропуская Лауру вперед.

Она вошла в комнату и увидела потрясающие розовые обои с рисунком, красивые розовые шторы и розовый узорчатый ковер. Огромная кровать была застлана таким же покрывалом. Повсюду стояли розовые вазочки и прочие безделушки. А на туалетном столике и многочисленных маленьких столиках были расставлены серебряные с позолотой предметы.

Лаура вспомнила свою комнату в Суинберне, с простыми кремовыми обоями в полосочку, простым столиком и старой медной кроватью, где, как ей рассказывали, мать родила ее.

— Это так отличается от моего дома, — проговорила она.

Швейцар поставил ее чемодан на подставку с такой осторожностью, словно это было что-то драгоценное. В это время в дверях появилась молодая служанка.

— Это Джози, — представил ее Джонсон. — Она ваша личная служанка, мисс Лаура. Джози будет во всем помогать вам.

— Моя личная служанка? — Лаура удивленно посмотрела на хорошенькую блондинку в черном платье, белой наколке из органзы и таком же белом фартуке и рассмеялась при мысли, насколько все это забавно. — Ну хорошо, Джози, это даже интересно.

— Да, мисс, — скромно ответила девушка, но когда Джонсон отвернулся, она позволила себе улыбнуться.

— Лорд Маунтджой задерживается из-за тумана, мисс. Он приедет сюда при первой возможности, — сообщил Джонсон. — Две других молодых леди уже приехали. Обед планируется в половине восьмого. Напитки, если вы их любите, в семь в малой гостиной.

— В малой гостиной, — повторила Лаура. — Спасибо, Джонсон.

Лаура обошла свою комнату, осматривая одну за другой восхитительные вещицы тонкой работы и прикидывая их возможную стоимость. Она опробовала кровать и нашла ее твердой, но удобной, что было гораздо лучше, чем в большинстве английских домов, где новые матрасы не считались предметом первой необходимости и где продолжали спать на старых викторианских, набитых конским волосом, у которых со временем образовывалась вмятина посредине, а выпиравшие пружины врезались в бока.

Лаура села за туалетный столик и посмотрела на себя в зеркало в серебряной оправе, желая узнать, стала ли она выглядеть лучше в этой дорогой обстановке, чем дома, когда смотрелась в маленькое простое зеркальце. Затем она прошла в ванную комнату, где Джози наполняла для нее ванну. Открыв флакон с солью для ванны, Джози понюхала ее.

— Запах розы, конечно, — сказала Лаура.

— Чего же еще, мисс, — согласилась служанка. Их взгляды встретились, и они обе рассмеялись.

Сев на край ванны из розового мрамора, Лаура спросила:

— Скажи мне, на что это похоже — работать здесь?

— Похоже, мисс? Ну, я полагаю, что это хорошая работа. — Взяв из шкафа розовый банный халат и розовые тапочки, Джози положила все это рядом с ванной. — Откровенно говоря, мисс, раньше я была просто горничной. Видите ли, здесь раньше не было молодых леди, а поэтому не было и нужды в их служанках. До того как умерла графиня, у нее была своя служанка, но с тех пор прошло более сорока лет.

— Ты хочешь сказать, что лорд Маунтджой жил здесь все эти годы один? — Лаура представила себе, как старый человек расхаживает по своему огромному дому и компанией ему служат только воспоминания.

— Совершенно верно, мисс. Раз в месяц он дает обед, чтобы, как он сам говорит, отдать долг, но настоящих развлечений здесь не было многие годы. Должна сказать вам, мисс, что мы все с нетерпением ждем какого-нибудь веселья. Бала или чего-то в этом роде. Это внесет оживление в старый дом.

Лаура знала, что нельзя расспрашивать слуг об их хозяевах, но любопытство взяло свое.

— Что представляет собой лорд Маунтджой?

— Мне трудно сказать, мисс. Я едва вижусь с ним. Но мне кажется, что он немного вспыльчивый, быстро выходит из себя. А вообще он прекрасный работодатель, мисс.

Лаура думала о лорде Маунтджое, лежа в ванне и вдыхая в себя запах роз. Ей было интересно, как он поведет себя, когда узнает причину, по которой она нуждается в его деньгах. Ну конечно, ей нужны не все деньги, но достаточно, чтобы купить конюшню и стать тренером. Она подумала, что он мог бы продать часть антиквариата из ее комнаты и ей бы вполне хватило этих денег. А для него это была бы капля в море.

Джози сказала ей, что нет необходимости одеваться к обеду, так как приезда лорда Маунтджоя пока не ожидается.

— За обедом вас будет только трое, — уточнила она, помогая Лауре одеваться.

Лаура надела шелковое платье цвета янтаря, которое бабушка перешила для нее из своего платья, янтарные серьги, тоже принадлежавшие ее бабушке, простой золотой браслетик, подаренный ей на восемнадцатилетие, и поношенные коричневые туфли.

Джози расчесывала ей волосы до тех пор, пока они не заблестели, затем спросила ее, не хочет ли она зачесать их вверх, на что Лаура ответила, что и так сойдет, и она была готова.

— Я готова к встрече со своей судьбой, — сказала она Джози и рассмеялась, вспомнив собственные слова, что ее судьба хуже смерти.

Сбегая вниз по широкой лестнице, она надеялась, что ее предсказание не сбудется.

Джонсон ждал ее в холле, чтобы проводить в гостиную.

— Другие молодые леди уже ждут вас, мисс, — сказал он, открывая дверь.

— Мисс Лаура Суинберн Маунтджой, — торжественно произнес он.

Высокая блондинка вскочила на ноги и, улыбаясь, направилась к Лауре. Вторая, рыжеволосая и красивая, стояла, лениво прислонившись к каминной полке. Она не сделала ни единого движения навстречу Лауре, и та догадалась, что она оценивает конкурентку.

— Рада познакомиться с тобой, — сказала Ханичайл, пожимая Лауре руку. — А это Анжу.

Анжу неохотно подала руку.

— Как было бы чудесно, если бы мы все стали подругами, — сказала Ханичайл, вся сияя. — Откровенно говоря, у меня никогда не было подруг.

— Означает ли это, что у тебя никогда не было и бойфренда? — спросила Анжу с презрительной усмешкой.

— Почему не было? Том Джефферсон — мой самый близкий друг. Нет ничего такого, что бы Том не знал обо мне. Ну почти ничего, — быстро поправилась Ханичайл.

— В самом деле? — ехидно спросила Анжу.

— Послушай-ка, Анжу д'Аранвиль Маунтджой, — сказала, разозлившись, Ханичайл. — Там, откуда я родом, люди не говорят намеками. Они высказываются открыто и честно.

— Браво! — Лаура восторженно захлопала в ладоши. — Но тебе надо привыкать к этому, Ханичайл. Англичане мастаки недоговаривать то, что у них на уме. Они обведут тебя вокруг пальца так, что ты даже не заметишь этого. А потом еще скажут, что это потому, что ты толстокожая. Я знаю это по своему опыту.

— Полагаю, что у тебя никогда не было бойфренда, не так ли, Ханичайл? — снова насмешливо спросила Анжу.

— У меня никогда не было времени даже подумать об этом, — ответила Ханичайл, покраснев. — Я была слишком занята.

И тут она вспомнила Алекса, его поцелуй и цветы, которые он прислал ей.

— Хотя почему, есть, — поспешно добавила она. — Конечно же, у меня есть бойфренд.

— И как его зовут? — спросила Лаура, вступая в разговор.

— Его зовут Алекс. Алекс Скотт.

— Алекс Андреос Скотт! — удивленно воскликнула Лаура.

— Мы познакомились на корабле, — пояснила Ханичайл. — Мы вместе обедали. Он целовал меня.

Анжу разразилась смехом.

— Самый богатый в мире человек поцеловал тебя? Известный, богатый, загадочный Алекс Андреос Скотт? Я тоже с ним обедала накануне вечером в Париже, в одном интимном маленьком бистро, которые он так хорошо знает. — Она мечтательно вздохнула и закрыла глаза. — Какой же он мужчина! Лучше в мире не найдешь. А какой сексуальный! И как целуется…

— Прекрати, — вмешалась Лаура, увидев, что на глазах Ханичайл выступили слезы.

— Ты… ты сука! — выпалила Ханичайл и бросилась к двери.

Но Анжу и Лаура уже не видели этого. Они смотрели на человека, стоявшег