/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Золотой Купидон

Опрометчивость

Элизабет Адлер

Ослепительная, скандально известная кинозвезда… В ее жизни был свет – три очаровательные дочери – Венеция, Парис и Индия, каждая из них носила имя того города, где была зачата. В ее жизни была ночь – три тайны, которые она тщательно скрывала.

1985 ruen О.Сергиевскаяbc6fdf73-bb7e-102c-a682-dfc644034242Л.Старцеваb2c607b7-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Elizabeth Adler Indiscretions en Roland FB Editor v2.0 06 July 2009 OCR & SpellCheck: Larisa_F d803bb5d-bb7e-102c-a682-dfc644034242 1.0 Опрометчивость ОЛМА-ПРЕСС Москва 1995 5-87322-148-0

Элизабет Адлер

Опрометчивость

ГЛАВА I

Лондон, 24 октября

Венеция Хавен спешила через Понт-стрит, и руки ее были полны осенних цветов от Харродса, а в голове теснилось множество вопросов.

Цветы предназначались для Лидии Ланкастер, которая – Венеция ни секунды не сомневалась в этом – как всегда, забыла купить их, хотя к обеду ожидалась дюжина гостей. Бесчисленные хрустальные вазы и античные чаши для омовения рук, кувшины, супницы и сосуды, некоторые из которых стоили, вероятно, целое состояние, беспорядочно теснились по всем углам дома, громоздились на каждом столе, выставляя на всеобщее обозрение грустно поникшие головки, уже роняющие лепестки, осыпающиеся пыльцой. Казалось, Лидия замечала цветы лишь пока они оставались свежими, полными красок и аромата. Чуть увядшие, они переставали ее интересовать. Лидия Ланкастер не была бесчувственной. Просто она никогда не задумывалась над тем, что стояло следующим пунктом в ее плотно составленном ежедневном графике до тех пор, пока ей не предстояло столкнуться с этим лицом к лицу. Друзья никогда не были вполне уверены в том, любят ли они Лидию вопреки ее обычной рассеянности, либо же рассеянность ее и являлась причиной их любви к ней. Во всяком случае, эта забавная черта была частью бьющего через край обаяния Лидии: например, если уж она проявила интерес к человеку, который в данный момент был рядом, то это ее захватывало настолько, что такие мелочи, как регулярный прием пищи, прогуливание собак, проводы детей в школу в положенное для этого время для нее просто переставали существовать. И Венеция обожала ее.

Вопросы, что таились без ответа в глубинах сознания Венеции целое лето, сейчас, в серый октябрьский день со сменой времен года, всплыли на поверхность.

Венеция замешкалась у края пешеходного перехода, едва замечая интенсивное движение вечернего транспорта. Внезапный порыв неприветливого ветра взъерошил волны ее густых светлых волос, и она нетерпеливо заправила их за уши. Высокая и стройная, она была одета в просторное кашемировое полупальто кремового цвета, которое Дженни прислала от Алена Остина из Беверли-Хиллз, и носила его на британский манер: с теплой подкладкой и неплотно застегнутым поясом. С охапкой бронзовеющих и желтых цветов, Венеция являла собой совершенный образ хорошо воспитанной английской девушки. Каковой она и была. И добавила со вздохом «почти». Дженни настаивала на том, чтобы она вернулась домой. «Я хочу, чтобы ты ходила в колледж, Венеция, – жестко объявила она по телефону, – я соскучилась по тебе». Самое время объявить об этом через двенадцать лет, с печалью подумала Венеция. Сейчас Лондон стал ее домом, а Лос-Анджелес – чужеземным краем. Здесь ее жизнь, упрямо подумала она, и ее будущее.

Будущее? Девушка поставила в конце большой вопросительный знак. Чем она располагала? Ей девятнадцать лет, она училась в самых лучших английских школах, имеет новенький, солидный поварский диплом. У нее пять футов девять дюймов роста, и все друзья считают ее хорошенькой. Кроме того, она – дочь Дженни Хавен.

Из проезжавшего такси нетерпеливо просигналили, чтобы она переходила дорогу, тем самым побуждая Венецию быстрее подсчитывать свои активы, хотя она не была совершенно уверена, является ли последней в их списке равным образом и последним по значению или же просто помехой. Во всяком случае, всего этого недостаточно, чтобы выстроить солидную карьеру.

Длинные ноги девушки понесли ее, точно на крыльях, когда она свернула на Кадоган-сквер. Сейчас не время застывать на вопросе о будущем. Хорошо еще, подумала она, мельком взглянув на часы, если хозяйка догадалась купить гостям поесть.

Лидия настойчиво требовала от мужчин черные галстуки к вечернему званому обеду, как говорила она, смеясь, по двум соображениям. Во-первых, изысканно одетые люди придают особый шарм всему собранию, и те, кого она удостоила приглашения на сегодняшний вечер, должны были соответствовать торжественности момента, а, во-вторых, обед давался ради важного дела – один из гостей, американец, приехавший в Лондон с кратким визитом, хотел познакомиться с английскими традициями и обычаями, которые она решила продемонстрировать ему сохраненными в Англии на должной высоте. «Я держу свое знамя, – гордо сказала она Венеции, – и Фитцджеральд МакБейн может возблагодарить Господа, что не задержится здесь подольше, ибо ему придется вытерпеть по полной форме уик-энд в загородном доме!» При этой мысли Венеция усмехнулась. Обед в эксцентричном ланкастерском доме – дело достаточно рискованное; уик-энд же в загородной резиденции славился тем, что повергал вновь прибывших гостей в совершеннейшую панику.

Перейдя через площадь и проблуждав по мощеным булыжником дворикам, Венеция наконец повернула ключ в двери беспорядочно выстроенного и окрашенного в белое здания, где со своей подружкой Кэт Ланкастер провела большую часть школьных каникул, окруженная добротой и великодушием Ланкастеров и постепенно становясь частью их большой семьи. Пусть остается, смеясь согласилась Лидия, когда Венеция и после заключительного года в Хескете, задержалась у них, тем более что Дженни настаивала на том, чтобы оплачивать комнату и питание дочери.

Зал с ковром работы Дэвида Хикса в бело-зеленых геометрических узорах, весь уставленный осыпающимися цветами, полнился зловещей тишиной.

«О, Боже мой!» – тяжелый стон вырвался у девушки, когда она оглядела гостиную. Развалившись в неудобной позе на парчовом диване рядом с потухшим камином, Лабрадор лениво вилял хвостом. Два терьера быстро засеменили к ней на коротеньких ножках, радуясь, что видят ее, и зная, что она обязательно их накормит. След от кофе, что пили прошлой ночью, уже засох на низеньком столике рядом с диваном, осталась невытертой пыль на поверхности библиотечных столов в стиле «Чиппендейл» и на георгианских зеркалах.

Венеция быстро прошла через зал – собаки жались к ее ногам – и выглянула из гостиной. Ничего! Длинный красного дерева обеденный стол, который она ожидала найти сверкающим старинными ланкастерскими хрусталями и серебром, зиял пустотой. Маленькие, в стиле модерн, часы на буфете пробили половину седьмого. Гостей ожидали в половине десятого. Ничего не было готово, и не заметно даже следов присутствия Лидии. Венеция мельком подумала об американце, неожиданно свалившемся на обед в английский дом прямехонько из краев, где все дышит покоем и упорядоченностью. Озорная усмешка осветила ее маленькое фарфоровое личико, а серо-голубые глаза хитро прищурились, когда она представила его, учтиво держащего бокал и старающегося не выказать удивления в тот момент, когда пробьют часы, а обед так и не появится. Вероятно, ему около пятидесяти, он женат, у него трое детей, их фотографию он с гордостью показывает, а у жены ровно в семь часов, конечно, тютелька в тютельку, каждый день обед на столе. В таком случае, подумала Венеция, возвращаясь в пустую комнату и следуя на кухню, мне бы лучше помочь Лидии все организовать. Девушка с новеньким дипломом повара, вероятно, в состоянии немедленно подготовить что нужно к банкету, не правда ли?

Хлопнула входная дверь, и послышался мягкий приветливый голосок Кэт:

– Это я. Есть кто-нибудь живой?

Венеция вылетела с кухни, собаки с радостным лаем опередили ее, прыгая у ног Кэт.

– Привет, милашки. – Кэт потрепала одну из них. – Привет, Венни!

Быстрый взгляд, который она бросила в сторону Венеции, уловил неприятности.

– Что случилось? Генри тебя бросил? – Веселые темные глаза Кэт поддразнивали подругу. – Нет, не говори, – добавила она, осознав, что собственно, произошло. – Мама еще не вернулась, на обед нагрянет орда народищу, еды нет, и дома погром. – Она усмехнулась, качая головой. – Типичная ситуация в хозяйстве Ланкастеров! Мама, вероятно, появится не раньше восьми часов, и следует ожидать, что все они придут через пять минут после нее.

– Только не это… Боюсь, мы очень рискуем. Забыли, что миссис Джонс удрала по своим делам на Майорку, а Мария-Терезия, несомненно, решила, что целиком ей нынешнюю затею не осилить, и тоже взяла отгул.

Кэт вздохнула. Мария-Терезия оказалась отъявленной лентяйкой, но Лидию невозможно было убедить избавиться от нее. «Подумайте о том, что у девушки во Франции бедная мать, – возражала она всякий раз, когда ей приводили примеры нерасторопности Марии-Терезии, способной любого довести до бешенства. – Что она подумает, если мы вышвырнем ее дочь на улицу и скажем, что она нехорошо себя вела?» Таким образом, Мария-Терезия осталась и помаленьку, неделя за неделей, разваливала и так не очень хорошо организованное хозяйство.

– Займись свежими цветами, убери со стола, надо прогнать Шаки с дивана в гостиной и прибраться там. – Венеция рванулась к выходу.

– Но куда ты собралась? – завопила Кэт, когда Венеция хлопнула дверью у нее за спиной.

За покупками! Если она сумеет схватить на стоянке такси, то успеет на Слоан-стрит в продовольственный магазин «Европа Фудз» до того, как его закроют. Вопрос о будущем Венеции Хавен вновь оказался вытолкнутым в глубины подсознания.

Париж, 24 октября

Парис Хавен откинулась от захламленного чертежного стола и потянулась, расправляя затекшую спину. Она работала без перерыва с полудня, а сейчас было уже почти темно. Нетерпеливо взъерошив пальцами свои длинные темные волосы, девушка взглянула на часы марки «Ролекс» в стальном корпусе, которые она, будучи левшой – обстоятельство, предопределявшее ее действия, когда она делала наброски или разрезала ткани – всегда носила на правом запястье. Часы были подарком Дженни на день рождения – еще два дня рождения минули с тех пор, и Парис вспомнила, как потряс и удивил ее этот жест матери. Сейчас ей исполнилось двадцать четыре, и она до сих пор переживала этот момент! Да Дженни и не позволила бы ей об этом забыть. «Следи за ними, – всякий раз повторяла она по телефону. – Стремись вперед, всегда старайся хорошо выглядеть и поступай так, чтобы это хорошо смотрелось со стороны. У одной тебя талант, Парис. Я знаю, ты сделаешь все, чтобы реализовать себя.»

Парис виновато спрыгнула с высокого стула, придвинутого к чертежной доске. Она пригласила Амадео Витрацци выпить с ней в восемь. Оставалось лишь пятьдесят минут. О Боже, она не представляла, что уже так поздно!

Она оглядела просторную комнату, погруженную в неприветливые октябрьские сумерки. Вечерняя мгла заволокла и город, чьим именем ее назвали,[1] что являлось одной из эксцентричных идей Дженни – назвать так странно каждую из трех своих дочерей. Все было бы ничего, если бы в детстве они жили в Лос-Анджелесе, но жить в Париже и называться его именем оказалось столь непосильной ношей для ребенка, что воспоминания об этом до сих пор не давали ей покоя. Лишь только когда ей исполнилось шестнадцать и у нее развилось индивидуальное чувство стиля, она ощутила себя в состоянии жить соответственно собственному имени.

Длинная, расположенная в мансарде студия вместе с маленькой ванной и совсем крошечной кухней стала для нее и домом, и рабочей комнатой, обычно безнадежно захламленной множеством незаконченных и отброшенных за ненадобностью набросков и завалами из образчиков тканей. Но, несмотря на беспорядок, на всем лежала здесь – подобно самой Парис – печать манящего очарования.

Укрепив лампу над чертежной доской, девушка пересекла жилище и торопливо принялась укладывать вельветовые подушки цвета жженого сахара на шаткую древнюю кровать, купленную на те деньги, что Дженни подарила ей на последний день рождения, служившую одновременно и кроватью, и диваном в небогатом мебелью ателье. Пара старинных театральных занавесей, хорошо послуживших на своем веку и вылинявших до потери своего первоначального цвета, были разрезаны так, что часть их стала покрывалом на кровати, а другая, подвешенная на богато украшенном медном стержне, отделяла жилое пространство от «кухни» и ванной. Абрикосовый цвет полуистершейся драгоценной ткани придавал особую интимность жилой части на фоне выкрашенных в белое стен. Большую часть комнаты занимали чертежная доска, рабочий стол, груды подрамников и образчики ее собственных рисунков, где цвета полыхали столь же живо, как у Матисса, среди нарочито нейтральной обстановки.

После долгого дня, проведенного за чертежной доской, когда глаза ее уставали от яркого цвета красок, словно заклинаниями вызванных с палитры, Парис находила отдохновение в том, чтобы вечером погрузиться в почти монохромную обстановку «жилой комнаты». Когда я действительно «сделаю это», размышляла она, тогда у меня появится квартира на бульваре Сен-Жермен, вся в белых тонах (лишь чуть-чуть мерцания хрома и стали), и, может быть, несколько прелестных современных вещиц или античное стекло. Так будет! Во всяком случае, подумала она со вздохом, так должно быть.

О, Боже мой, уже пять минут восьмого, она теряла время в мечтах, а ей еще надо принять душ и привести себя в порядок. Амадео Витрацци – итальянец, и оставалась надежда, что, как обычно, он опоздает. Она скользнула за бархатную занавесь, на ходу сбрасывая с себя рабочую одежду, состоящую из джинсов и блузы. Крохотная ванная сияла белым кафелем, которым она сама облицовывала стены, кропотливо подгоняя плитки одну к другой, но раствор цемента оказался недостаточно крепким, так что теперь ей постоянно хотелось поменять местами ту или иную плитку. Когда дело касалось планировки, Парис проявляла бесконечное терпение, чего совершенно не хватало, когда доходило до практического воплощения ее замыслов.

Сегодня вечером вода была почти горячей, и душ подбодрил ее, когда она, намылив свое сухощавое изящное тело, подставила его под ласкающие длинные струи. Слава Богу, она унаследовала ноги от Дженни, и от нее же – глубокие голубые глаза. Но ресницы, густые и темные, а также молочно-белую кожу, наверное, от отца, предположила Парис.

В ателье раздался резкий звонок, заставив ее вздрогнуть. Как, неужели Амадео уже здесь? Ах, нет, это – телефон. Боже, неужели не ясно, что она принимает душ. Кутаясь в полотенце, девушка метнулась, оставляя следы на дощатом полу, к рабочему столу, где стоял телефон. Звонок оборвался. Ох, черт побери, кто бы это мог быть? Амадео предупредил, что звонить не будет… Ох, нет, пусть уж лучше позвонит. Амадео – это очень важно, он ей необходим. Или, на худой конец, ей нужен его шелк – сказочный, мягчайший, самый роскошный шелк в мире с его фабрик близ озера Комо. Атлас и крепдешин, кашмирские шелка, под которыми особенно ощущается цвет тела женщины, одетой по последней парижской моде. Если бы только она могла купить их в кредит! Ох, Амадео Витрацци, думала она, замерев подле телефона и машинально обматывая вокруг тела полотенце, как же ты важен для меня, если бы ты знал!

Сейчас она действительно опоздала. И перенервничала! Ну и черт с ним, с телефоном, надо одеться. Гардероб ее занимал одну из стен, а поскольку позволить себе купить роскошную одежду она еще не могла, то там хранилось все когда-либо ею спроектированное, и собственного пошива. Как удобно для работы, что у нее прекрасная фигура, подумала Парис, надевая сапфирного цвета блузку. Пальцы ее теребили пуговицы, она замялась и во все глаза стала рассматривать себя в зеркало – нет, не то. Блузка сделана не из его шелка, а ей не хотелось, чтобы он думал о том, что когда-то она использовала другие ткани. И цвет не тот; надо, чтобы он оценил одежду с недавно нарисованными ею узорами, от которых не стоит отвлекать внимание тем, во что она сама будет одета. Просторная юбка цвета хаки и черный вязаный жилет, широкий пояс, стройные ноги в холщовых, цвета хаки же, туфлях с завязками на лодыжках. Парис оценила результат. Шик в этом есть, но в целом не совсем сексуально. Чуть тронуть веки желтым, добавить кораллового цвета румян на скулы, слегка подкрасить губы – она готова. Ох, почти готова. Легкие брызги духов «Кристалл» – м-мм, как в раю. Настанет день, когда она сама начнет производство духов, как Шанель. Парис пристально посмотрела на висевший на стене плакат с увеличенной фотографией «мадемуазель»: упрямая улыбка освещала морщинистое старушечье лицо, подбородок надменно приподнят, широкополая шляпа под точно выверенным углом – какое очарование в восемьдесят с лишним. Вот ее идол. В мире моды она обязательно станет такой же, как Шанель, влиятельной королевой. Она это знает. Вот оно, то самое, о чем не догадывалась ни одна живая душа. Пока еще, твердо прибавила Парис.

Ах, неужели звонок? Он здесь. Сделав глубокий вдох и бросив последний беглый взгляд на свое отражение в высоком трельяже, Парис Хавен приподняла подбородок и плавными шагами пошла открывать дверь, ее миловидное личико озарилось улыбкой Дженни Хавен.

Рим, 24 октября

Индия Хавен разбирала полдюжины маленьких акварелей с венецианскими видами и, разложив их на мраморной доске камина, отступила, чтобы оценить. Пристальный взгляд ее принял критическое выражение, складки разбежались от нахмуренных бровей по обычно спокойному лбу. Живопись являлась результатом ее напряженной трехнедельной работы. Ей удалось схватить искусными мазками кисти первые осенние туманы, что спиралями вились над магическим, будто рожденным из морской пены городом и бледным прибоем. Акварели, заключенные в старинные рамки, что Индия разыскала в маленьких римских лавочках, торговавших всяким хламом, были прелестны.

Индия вздохнула. Именно это слово давало полнейшее о них представление. Прелестны. Но недостаточно хороши для крупной галереи. И, тем не менее, если выставить их в лавке Мареллы, на углу Виа Маргутта, в витрине на самом видном месте, их моментально купят.

Конечно же, карточка с гордой надписью «Акварели Индии Хавен (дочери Дженни Хавен)» привлечет толпы туристов; лавочка продаст все, что вздумается написать Индии… Марелла Ринальди – делец проницательный. Если бы Индия пришла к ней в качестве потенциального клиента, то и сама Индия, и живопись ее были бы рассмотрены на предмет торговой сделки, и ей тут же предложили бы пятьдесят процентов от продажи. Большей частью акварели купили бы американцы, чьим кумиром, несомненно, являлась Дженни Хавен. Индия никогда не переставала поражаться, какие интимные вещи знала о ее матери эта публика, частенько рассказывая такие анекдотические подробности из жизни Дженни, о которых дочь совершенно не подозревала. То, как они повстречали в Риме дочь Дженни и приобрели ее акварели, должно было бы надолго стать предметом толков на вечеринках в Иллинойсе или Техасе, когда уже сами отпуска основательно позабудутся.

Постепенно брови Индии разгладились, а настроение улучшилось, пока она собирала с каминной доски акварели, каждую из них обернув папиросной бумагой, а затем уложила в шкатулку. Там они великолепно смотрелись. Теперь перевязать позолоченную шкатулку лимонного цвета ленточкой – и будет чудесный подарок. «Воспоминания об Италии работы Индии Хавен», – с улыбкой вспомнила она слова Фабрицио Пароли. «Упакуй их красиво, Индия. Необходимо добавить последний маленький штрих, и тогда ты сможешь запросить за них на десять процентов больше». И он, конечно, оказался прав, это постоянно срабатывало. Люди так же радовались хорошенькой шкатулке с ленточкой, как и самой живописи. Да, размышляла она, укладывая шесть шкатулочек на дно просторной черной сумки и вешая ее через плечо, конечно же, покупатели останутся довольны. А шесть штук – это двухмесячная квартирная плата.

Индия бросила быстрый взгляд в огромное зеркало, что висело над камином, и моментально извлекла помаду из бокового кармана сумки. Алый блеск ее благородных линий рта сочетался с цветом нового, от Джиноккьетти, свитера; быстрый всплеск рук, чтобы поправить остроконечные локоны на макушке и косу на спине – и она готова. Или она и так хороша? Девушка неохотно повернулась и более внимательно посмотрела на свое отражение. На нее пристально глянули большие карие глаза, голубоватые белки говорили о здоровье. Маленький прямой нос и ослепительная улыбка красивого рта. Хорошенькая, решила она, а временами очаровательная – подобно собственным акварелям. Конечно, они не слишком ценятся в крупных галереях, зато среди ближайшего окружения очень популярно! Черт побери, почему же Фабрицио не влюбился в нее? Неужели потому, что рост у нее всего пять футов с небольшим? Может быть, ему действительно нравятся высокие женщины? Она с сомнением покачалась на высоких каблуках черных туфель. С торчащими вверх заостренными локонами, да на этих каблуках – разве в конце концов она не выглядит чуточку повыше? Проклятием ее жизни было то, что она родилась невысокой, не такой, как Парис и Венеция. Их обеих судьба наградила длинными американскими ногами Дженни и ее изящной фигурой. К такой фигуре подходила почти любая одежда. Развившаяся как женщина к четырнадцати годам, Индия вынуждена была ясно осознать, что, даже если бы большинство мужчин признали ее неотразимо привлекательной, у нее никогда не будет идеальной фигуры сестер.

«Маленькая и круглая, – говорила ей Дженни, – такой ты была, когда родилась. Конечно же, ты сложена, как твой отец, а не как я». Отцов не слишком часто упоминали в семействе Хавен, и Индия знала о них по сообщениям в прессе. Маленькая и круглая – хотя, слава Богу, не толстушка. И она успокоилась. Во всяком случае, на приемах для журналистов, где бывал Фабрицио, она выглядела отлично. «Джиноккьетти» – восхитителен. Итальянские дизайнеры самые лучшие. За исключением, конечно, ее сестры, Парис, хотя Парис никогда не проектировала одежду для людей с такими фигурами, как у нее. Итальянцы же, когда шьют одежду, всегда имеют в виду всамделишных женщин.

Каблуки Индии процокали по мраморным плитам, которые устилали пол Каза д'Арио. На мгновение она остановилась, восхищенная изгибами широкой лестницы с перилами из полированного орехового дерева и филигранными железными балясинами. Старинный дом, где она занимала квартиру на втором этаже, непременно скоро развалится, но его красота никогда не переставала поражать ее. Если бы у нее появились деньги, она вложила бы их сюда, чтобы возвратить этому дому прежнее великолепие, отполировать его прохладный розовый, с молочными прожилками, мрамор, покрыть позолотой железные детали, а разрушающиеся стены тщательно замазать свежей штукатуркой и обязательно убрать из зала при выходе детскую коляску синьоры Фиголи. Синьоре Фиголи вот-вот должно было стукнуть пятьдесят, но она все равно держала там коляску. На всякий случай, улыбаясь, говорила она Индии. И добавляла с намекающим подмигиванием. «Вы никогда не догадаетесь, как и мой муж». В ответ Индия с изумлением улыбалась ей. Синьора Фиголи была кротким, незаметным маленьким созданием, всегда спокойным и вежливым. Ох, ладно, подумала девушка с усмешкой, едва не задев неизменную коляску и уловив звуки, издаваемые шестью маленькими Фиголи, которые, вероятно, опять воевали друг с другом. Наверное, эти долгие итальянские полдники стали причиной демографического взрыва, все эти теплые послеполуденные сиесты с опущенными занавесками и остатками вина в недопитой бутылке.

Огромная дверь гулко захлопнулась у нее за спиной, и вот уже Индия поравнялась на улице со своим маленьким «фиатом», зорко высматривая, не появились ли на его ветровом стекле очередные зловещие желтые квитанции, и с облегчением вздохнула: нет, сегодня повезло.

Забросив сумку на крошечное заднее сиденье, девушка втиснулась в автомобиль и повела его, осторожно лавируя в потоке других машин по римским улицам. В случае удачи она сразу сдаст работы, а потом будет спокойна до того самого времени, когда начнется прием. Ей не хотелось туда опаздывать. Сегодняшний день такой важный для Фабрицио! Принадлежащие ему «Мастерские Пароли» придерживались своего собственного направления в производстве мебели, изготавливая все, от роскошных, пылающих красками обивочных тканей до лоснящихся лакированных столов, от пышных чувственных диванов для лежебок до строгого рисунка стульев, чьи линии заслуживали того, чтобы ими любовались в музее.

Пароли пользовался репутацией лучшего среди современных итальянских дизайнеров, специалистов по обустройству интерьеров. В самом начале своей деятельности он испытал влияние Эрно Сотсасса и его знаменитой «Мемфис дизайн групп», но затем умело привнес авангардистские концепции, правда, без их крайностей, в производство мебели, моментально ставшей неслыханно популярной. Индии всегда хотелось поместить «Мастерские Пароли» в капсулу времени и закопать в землю с тем, чтобы открыть их в году так 2500-м и продемонстрировать как строгий образчик того, каким изысканным был вкус в наши времена.

Высшим признаком профессионализма Фабрицио оказалась способность «гуманизировать» строгие линии, которыми он очерчивал пространство в своих проектах, что придавало его комнатам выгодное сочетание современности и старины. Например, повесил затуманенное венецианское зеркало шестнадцатого века над модерновым столиком цвета бургундского красного вина таким образом, что резная позолоченная рама отражалась в глубоком глянце столешницы, а зеркало повторяло богатый цвет стола. Он разместил единственную в своем роде шкатулку атласового дерева, инкрустированную изящными врезками из палисандра и палуба рядом со стержнем изумительной алой лампы, что парил над столом подобно огненной стреле. Вкус его был безупречен, суждения точны, а случайные причуды старины, контрастирующие с самым новейшим – просто гениальны.

Кроме того, ему исполнилось тридцать семь, и был он неправдоподобно, чисто по-флорентийски, красив, с густыми вьющимися белокурыми волосами и классическим профилем микеланджеловского Давида. Был он также женат на самой привлекательной женщине Милана, наследнице процветающего предприятия, имел двоих детей, которых обожал. А Индия вот уже почти год как стала его любовницей.

Как обычно, движение транспорта на улицах напоминало ад. Ее большущие черные пластиковые часы с серебряными звездами, обозначавшими тот или иной час, купленные за несколько сот лир в Венеции в одной из грязнейших сувенирных лавок просто потому, что ей понравился их ужасный стиль, показывали (если, задержав дыхание, внимательно следить за звездами) почти восемь часов. Индия нетерпеливо крутанула руль, и машина ее на Виа Чезаре Аугусто вылетела из мешанины автомобилей прямо на тротуар, оглашая улицу дикими звуками сигнала. Гудки других машин мгновенно начали вторить сигналу. Казалось, что каждый из участвующих в этой какофонии римских водителей поражен случившимся, а пешеходы отпрянули к стенам, образовав узкий проход и неистово крича в усмехающееся лицо Индии. «Черт бы вас побрал, – завопила она, счастливо возвращаясь к своему отличному американскому, – я опоздала!» Кажется, Индия Хавен становилась настоящей итальянкой.

Лондон

Каждая поверхность на обшитой сосновыми досками кухне в задней стороне дома была уставлена подносами и тарелками для хлеба. Кулинарное искусство требовало, чтобы свежеприготовленный майонез заправили чесноком; над раковиной опасно накренился сочащийся жидкостью дуршлаг с мясистым кальмаром, чьи щупальца должны были разморозиться – скоро, как надеялась Венеция. Пряные половинки плодов авокадо, заполненные сыром, ожидали своей очереди быть пропеченными в сливках, чтобы увенчаться венчиками из икры. Венеция молила судьбу, чтобы гость из Америки не оказался слишком большим знатоком икры. Блюдо с рассыпчатым рисом украшали кусочки красного, желтого и зеленого перца, а хрустящий свежий зеленый салат в высокой стеклянной чаше пребывал в ожидании, чтобы заблестеть наконец под струями великолепного оливкового масла из Прованса и превосходного, с ароматом полыни, уксуса из белого вина.

Венеция отступила на шаг и с удовлетворением все оглядела. Щупальца кальмара, если их потыкать вилкой, уже почти готовы и без варки, равно как плоды авокадо и десерт. А если сделать уступку всем известной привязанности американцев ко всяким там сладостям, то можно напрячься и приготовить шоколадное суфле; смесь уже почти готова, остается разбить единственное яйцо, чтобы добавить туда белок.

Часы показывали без десяти девять, когда Венеция сняла кухонный фартук в голубую и белую полоску, и одновременно дверь в кухню с треском распахнулась. В проеме виднелась рука с длинным бокалом шампанского.

– Это тебе, – сказала Лидия, и в голосе ее слышалось раскаяние. – Я прощена?

Венеция засмеялась.

– Если шампанское хорошее, я прощу тебе все, что угодно.

– Самое лучшее у Роджера, – осторожно показалось лицо Лидии с извиняющимся выражением.

– Когда я его открыла, ему стукнуло шестьдесят девять. – Быстрый взгляд ее зеленых глаз мигом охватил столы. – Все смотрится так, что для тебя любая награда мала. Ох, Венни, дорогая, это же настоящий пир. Ты такая мастерица! Курс поварского искусства не прошел для тебя даром.

– Интересно, Лидия, – сказала Венеция, смакуя шампанское, – а что ты хотела предложить гостям сегодня вечером?

Лидия, смущаясь, достала из сумки сверток и вынула оттуда огромный кусок говядины на реберной косточке.

– Я думала, это сойдет… Американцы ведь любят говядину, правда? Я как-то не подумала об этом проклятом времени, что уйдет на готовку! И, если уж говорить о времени, надо спешить и принарядиться. Оставь это все, Венеция. Иди и расслабься в ванной, наведи красоту. Роджер сам займется винами, а Кэт накроет стол и поставит цветы. Цветы! Ох, Венни, что бы я без тебя делала? Огромное спасибо.

Лидия порывисто обняла ее, и Венеция доверчиво прильнула головой к ее щеке. Это было то подлинное, чем она так дорожила.

Зайдя в ванную комнату, Кэт добавила в воду гардениевое масло, и вот теперь Венеция, потягивая ледяное шампанское, лежала в теплой ароматной воде. Казалось, она никогда не знала никакого другого душевного пристанища с тех самых пор, когда была еще совсем маленькой. Не знала, пока не встретила Кэт. Одинокое дитя, поступив в Хаскет в свои двенадцать лет, Венеция была не новичком в английских закрытых пансионах. В нежном семилетнем возрасте Дженни впервые поместила ее в допотопную, но престижную школу Бёрч-Хау в центре графства Беркшир. До сего дня Венеция помнит, как в первый раз увидела там общую спальню с железными кроватями, накрытыми розовыми покрывалами из линялого хлопка, на каждом из которых резвились нарисованные медвежата и разные другие зверушки; одно из покрывал было очень старым, разграфленным в клеточку, и ткань его казалась истончившейся от постоянных прикосновений нежных маленьких пальчиков. Девушка вспомнила тянущее ощущение в животе, когда глаза ее, скользнув по отлично натертому, но выщербленному полу, остановились на маленькой, с двумя отделениями, тумбочке, одной из тех, что стояли у каждой детской кроватки, и ожидавшей теперь того, чтобы поступить в полное ее распоряжение. На каждой из расставленных с военной методичностью тумбочек лежали щетка для волос и гребень, а также стояло по оправленной в рамочку фотографии с улыбающейся семейной группой.

Венеция в отчаянии вцепилась в руку Дженни. После трех полных свободы и наслаждения лет, проведенных в школе Монтессори в Малибу, это место казалось тюрьмой.

– Смелее, смелее, дорогая, – твердо сказала Дженни. – Помни, что здесь ты потому, что твой отец – британец, и ты должна научиться вести себя, как настоящая леди. Я не хочу, чтобы кто-либо из моих детей кончил так, как кончает лос-анджелесское киношное отродье. Во всяком случае, будет занятно, вот увидишь.

Семилетней девочке предоставили в полное владение пустую кровать, и Венеция заинтересовалась судьбой той счастливицы, что покинула эту спальню, называвшуюся «Нежность».

– Каждая из наших спален носит имя тех качеств, которые школа надеется привить нам, – с важностью объявила юная проводница, подмигнув Венеции. – Нежность, Спокойствие, Симпатия, Доброта и Скромность.

– А что с ней случилось? – спросила Венеция тоненьким голоском, указывая на освободившуюся кровать, теперь принадлежавшую ей.

– Ох, эта Кандия. Она была обманщица. Приехала ее тетя и забрала домой. А ее семья живет в Гонконге. Думаю, мать захочет оставить там Кандию до тех пор, пока та не подрастет, чтобы поступить в школу для больших. Все наши семьи живут за границей.

Высокие, истинно британские интонации девочки, ее протяжные гласные звучали для Венеции подобно неведомой музыке.

– Ну, вот видишь, – воскликнула Дженни с триумфом в голосе, – я же тебе говорила, что ты здесь не единственная малышка без семьи.

– Ты привезла с собой пони? – вдруг поинтересовалась девочка, чье имя было Люси Хоггс-Маллет. – Большинство из нас привезли их с собой.

– Пони? – Лицо Венеции выразило удивление. Она умела плавать, как рыба, получив свой первый урок в голливудской школе плавания, когда ей исполнился всего лишь год. В полтора года она чувствовала себя в воде в большей безопасности, чем когда стояла обеими ногами на суше. Она победоносно махала Дженни, когда та вместе с другими родителями следила через иллюминатор за успехами своего отпрыска. В пять лет она взяла свой первый урок по теннису, уже зная, как правильно держать ракетку. Она обладала жестким ударом левой и умением не спускать глаз с мяча; ни в школе, ни на Побережье никто не играл в бейсбол так, как она. Но пони! В Малибу, в доме на Побережье, не предусматривалось помещения для пони. Случайные «прогулки на пони» на маленькой ярмарке в Беверли-Хиллз перед тем, как ее закрыли, а на этом месте выстроили больницу и торговый центр – вот и все, что она знала о пони, не больше, чем о лошадях.

– В конце недели получишь пони, – пообещала Дженни. – Какой цвет тебе нравится?

Она спросила так, будто речь шла о выборе цвета материала на новое платье.

– Я не знаю – Венеция находилась в сомнении. Она была вовсе не уверена в том, что ей хочется пони.

– Они ведь, кажется, довольно большие и лягаются?

– Хорошо, только серого не надо, – посоветовала мудрая Люси. – Он сразу вываляется в грязи, и годы нужны, чтобы его вычистить. У меня гнедой, – сказала она с гордостью, – самый лучший цвет.

– Значит, будет гнедой – решила Дженни, убирая с тумбочки Венеции щетку и гребень и ставя свою фотографию в серебряной рамочке, снятую Аведоном для журнала «Вог».

– Нет. – Исполненный неподдельного чувства протеста голосок Венеции оборвался, когда она оттолкнула фотографию. – Нам разрешается держать только один снимок, и я хочу другой.

Девочка поставила снимок, сделанный во время ее последнего дня рождения перед домом в Малибу, на Побережье. Он сопровождал ее с тех счастливых времен постоянно. Дюжина малышей с перепачканными лицами, в шляпах смотрели в объектив фотографа, а группа родителей, случайно попавших в кадр, улыбались на заднем плане.

– Это мой дом, – объявила она доверительно английской девочке, – а вот мои друзья.

– О, ты живешь на берегу моря. Какая прелесть!

То высказанное в простоте великодушие, с каким Люси Хоггс-Маллет признала, что мир Венеции достоин того, чтобы его полюбить, вызвал у той улыбку, и Венеция почувствовала себя лучше. Воспользовавшись удобным случаем, Дженни исчезла, чтобы еще раз переговорить с начальницей школы, а потом, после бурных и быстрых прощаний и поцелуев, уехала. Кроме коротких каникул, Венеция с тех пор больше никогда не жила в материнском доме.

Школа Бёрч-Хаус стремилась воплотить в жизнь добродетели, провозглашенные в названиях ее спален, и пятьдесят населявших их малышек находились в мире низеньких деревянных парт и учебников целый день, но с половины четвертого они оказывались свободными. Свободными, чтобы покататься на пони, понаблюдать за пестрыми морскими свинками и потискать кроликов, которых, подобно им самим, выпускали из клеток, дозволяя побегать на широких газонах, пошелестеть молодой травой, следуя за резвыми ножками своих хозяек и повинуясь их нежным ручкам. Земли, принадлежащие школе, простирались до берегов Темзы, и летом иногда разрешали искупаться в ее зеленоватых водах, так непохожих своим холодом на известные Венеции голливудские плавательные бассейны.

Летние каникулы она проводила дома с Дженни, но было проблемой, куда себя деть во время более коротких каникул. Иногда она садилась на самолет в аэропорту Хитроу, и в Женеве, Риме или Ницце лимузин уносил ее, чтобы встретиться со старшими сестрами в одном из больших отелей. Потом туда приезжала Дженни, и они оказывались все вместе. Тогда жизнь становилась совершенно другой. С ней и с Парис, и с Индией обходились словно с принцессами: какие-то господа из кинокомпаний стремились справиться об их самых дорогостоящих желаниях с тем, чтобы всё немедленно оплатить; управляющие гостиниц разрешали везде бегать; горничные в номерах покупали огромные порции мороженого, а очередной приятель Дженни старался использовать все свое обаяние, чтобы ни в чем не вызвать негодование капризниц. Но негодование так или иначе проявлялось, и продолжалось все до тех пор, пока сама Венеция не влюбилась где-то в тринадцать лет и не поняла, что имела в виду Парис, когда говорила: «Мы не должны ревновать Дженни. В конце концов, если бы у нее не было друзей, то и нас никого здесь бы не было».

Парис исполнилось семнадцать, и Венеция с Индией не спорили, внезапно ощутив ее уверенность в том, о чем она говорила. Она казалась им гораздо более старшей и такой умудренной. «Как тебе швейцарская школа?» – завистливо любопытствовала Венеция, восхищаясь сухощавой изящной фигурой Парис, ее маленькой грудью и отливающими глянцем волосами. Во всяком случае, одевалась Парис так, что одежда украшала ее, и если на ней не было школьной формы, то она прибегала к помощи обширного гардероба, где калифорнийский спортивный шик сочетался с французским стилем, а итальянский подбор красок заставлял оборачиваться на нее. Она привила сестре умение различать безвкусицу, и хотя Венеция клялась отказаться от пудингов, когда в школе с наступлением холодных зимних дней продолжатся занятия, но Парис и ее стройная, восхитительная, казалось, излучающая свет фигурка куда-то отдалялась в Англии, а школьная еда становилась необыкновенно привлекательной. Пудинг же был соблазнительнее, чем любые увещевания сестры. Ну, зачем же отказываться, убеждала себя Венеция, и так продолжалось до тех пор, пока у нее не начал пробуждаться интерес к противоположному полу. Вот тогда пудинги и щенки растаяли для нее в дымке любовных грез, а миленькое пухленькое личико утончилось, сделавшись хоть и угловатым, но скромным повторением выразительного лица Дженни Хавен.

Не так уж и плохо было время, проведенное в школе Бёрч-Хаус, где большая часть девочек происходила из семей военных и дипломатов, но когда она переехала в Хескет, то пребывание там и каникулы стали куда как тягостнее.

Половину семестра там она провела в доме начальницы, на первом этаже, и, несмотря на доброту мисс Ловелес, долгий уик-энд казался невыносимым. Кроме того, девочки почему-то думали, что она шпионит в пользу директрисы и с присущей юности жестокостью исключили ее из обычных девчоночьих компаний с их поистине сестринскими привязанностями и крепкой дружбой. Конечно же, они знали и про ее мать. Все разговоры мгновенно замолкали, когда она входила в комнату, а долгие взгляды вместе с шепотом провожали ее, когда она выходила. Только впоследствии узнала она о полуночном пиршестве, устроенном на средства новичков, или о тайне Мелиссы Карр, осмелившейся пронести в школу две бутылки шампанского. Венеция пребывала в отчаянии: ее так надежно изолировали от всех школьных радостей, и если ей невозможно находиться со всеми вместе, то пусть лучше она вернется в Лос-Анджелес, вернется к Дженни. Но на ее отчаянные письма мать отвечала с не поддающимся логике хладнокровием, посылая ей всякий раз коробку с восхитительными калифорнийскими платьями от Теодора или Фреда Сигала, никак не похожими на те, что носили остальные девочки. И Венеция не надевала их, боясь, что либо ее засмеют, либо начнут завидовать.

Кэт Ланкастер буквально спасла ее от всего этого ужаса. Рано вернувшись после уик-энда и обнаружив Венецию в одиночестве среди бестолково выстроенного дома, что служил пристанищем для сорока других соучениц, Кэт ощутила укол жалости и вины. Она не знала, какое чувство заставило ее вернуться пораньше и толкнуло в спальню, где Венеция сидела на кровати одна-одинешенька.

– О, Венни, – неожиданно для себя закричала она. – У меня получился такой замечательный уик-энд, масса вкусной еды, и собаки были, как обычно, просто прелесть, а мама забыла, что мы пригласили этих французов на вечер в субботу, и мы уже в восемь были дома. Я уступила свою комнату, и сама спала на полу в спальном мешке. Вот смеху-то! Мама с ума сошла – позабыла и то, что мы пригласили на ужин епископа, а в кладовке ничегошеньки. А у епископа слабость – хорошо поесть. В холодильнике лишь замороженный кусок. Знаешь, что она сделала? Накачала его лошадиной дозой джина, а сама полетела на кухню, чтобы быстренько приготовить что-нибудь и, конечно, сварила то единственное, что было в холодильнике – мясо, которое мы берем у мясника специально для собак. Добавила травки, полбутылки красного вина, подала, и через сорок минут епископ говорил, что никогда не пробовал мяса, приготовленного настолько замечательно. Представляешь, он ел мясо для собак! – засмеялась Кэт. – Единственное, что беспокоило нас – то, что мы тоже должны были есть, зная, что мы едим!

Незаметно для себя, Венеция стала смеяться вместе с Кэт.

– Ужасный был вкус?

– Да нет, ничего, только эта винная добавка, по-моему, все испортила. Что ты делаешь в следующий уик-энд?

Кэт откинулась на кровать Венеции, рассматривая ее из-под полуприкрытых век. Действительно, хорошенькая, думала Кэт, но с такой матерью, как у нее, кто бы не был таким? Она вспомнила о своей матери, Лидии. Продолговатое, изящной лепки лицо, широкая улыбка, ясные, проницательные зеленоватые глаза и волны рыжеватых волос. Скорее привлекательная, чем красивая, но, хотя казалось, что она никогда над этим не задумывалась, всегда выглядела почти красавицей. Прогуливала ли она собак в зеленых туфлях с высокими каблуками от Веллингтона, одетая в такой же зеленый жилет, или одевалась в тафту и шифон к очередному обеду, она неизменно обладала качеством «подлинности». Тем самым, которого напрочь была лишена Венеция. Она нигде не была своей. Американка ли она? Или же все-таки англичанка? Кэт почувствовала себя еще более виноватой – они не позволили ей стать англичанкой, и все проведенное в школе время та оставалась одна. Раз в году Венеция уезжает к матери в Калифорнию или накоротке встречается с ней и с двумя сестрами в Европе. Вот и все, что Кэт знала о ней.

– Венни, – вдруг сказала она, внезапно поднявшись и обняв колени, – почему бы тебе не поехать ко мне домой, когда будет большой отпуск – это через неделю – сразу после экзаменов? У нас готовится праздник.

Озадаченная Венеция смотрела на нее во все глаза. Та назвала ее «Венни», у нее, кажется, появилась подруга. Кэт пригласила ее домой на каникулы, и у нее изменилась жизнь.

Венеция спокойно нежилась в ванне – вода становилась прохладнее – когда звон дверного колокольчика вторгся в ее воспоминания. Она вскочила, забеспокоившись. Господи, гости уже на пороге, а она даже не одета! И что ей лучше надеть? Девушка быстро вытерлась и подбежала к шкафу. Сегодня вечером все гости—люди старше ее. Кэт ушла в театр, а это значит, что Венеция будет единственной юной особой. Раздумывать некогда, надо бежать на кухню, чтобы там за всем присмотреть. Оставался слабый проблеск надежды, что вернется Мария-Тереза, чтобы помочь. Как не хочется, чтобы почетный гость узнал, что она американка, внезапно решила Венеция. Сегодня вечером ей хотелось бы стать настоящей англичанкой, Ланкастер, а не Хавен. Гофрированные розовые оборки от Лауры Эшли выглядели чересчур уж по-деревенски, да и красный шелк от Джорджо облегал ее так, что одно плечо оголилось слишком уж на манер Беверли-Хиллз. Оставить этот эксцентричный, кремового цвета жилет от Джозефа с шелковыми серыми вставками? Или надеть этот желтый, традиционный, давнишний любимец, в котором она всегда чувствовала себя удобно? Венеция колебалась, который выбрать из двух. Ох, черт с ним, подумала девушка, хватая кремовый, почему бы и не выглядеть эксцентричной, в конце концов, ведь она – одна из Ланкастеров! Венеция провела по векам сверкающие розовые линии, подкрасила розовым резко выступающие угловатые скулы и превратила свой хорошенький ротик в расцветший розовый лепесток. В какой-то момент она заколебалась, не раскрасить ли ей и белокурые волосы розовым, испытывая острое побуждение шокировать гостей, с полнейшим избытком юности, украшающей себя так, как ей хочется и не заботящейся о том, кто что подумает. Лидия внимания не обратит, зато на американца это сможет произвести впечатление, и она решила не делать так. Было самое время, чтобы проскользнуть на кухню и убедиться, что Мария-Тереза все-таки вернулась, и возникла возможность передохнуть. Плоды авокадо покоились в печи, указания о том, что вынимать их надо через пятнадцать минут, даны, и Венеция окончательно освободилась от всех забот.

Гостиная гудела от вежливого щебетания и раздававшихся там и сям истинно английских высокоголосых женских смешков и милых джентльменских комплиментов, в оборотах которых ощущалось, что произносившие их прошли хорошую школу публичных выступлений. Венеция остановилась в дверях, зорко оглядывая сцену. На обедах Лидии никогда не пахло чопорностью, раскованность присутствовала с самого начала. Строгие костюмы не мешали свободному общению, а большинству из гостей, без сомнения, было не более двадцати и одеты они все были тоже «правильно». В своем артистическом жилете Венеция ощутила себя вдруг довольно неловко.

Один из стоящих в стороне мужчин показался ей буквально выходцем с другой планеты. И было это вовсе не потому, что рубашку его покрывали два ряда рюшей, видимых в великолепном разрезе пиджака, нет, притягивало именно его лицо. И, хотя Венеция старательно скользила взглядом по всей комнате, она не могла не отметить его вызывающего обаяния.

– Ах, Венни, дорогая, – Лидия поспешила к ней. – Иди и познакомься с мистером МакБейном. – С улыбкой она повернула ее к блестящему молодому человеку.

– Это Венеция Хавен, наша «постоялица», – мило объявила она, – и также – к счастью для вас – хозяйка сегодняшнего вечера. Венеция, это Морган МакБейн.

– О… – Венеция растерянно улыбнулась, – но я думала… вы же должны быть старше? – озадаченно спросила она. Сильная теплая рука Моргана МакБейна держала ее руку.

– К сожалению, мой отец не смог прибыть и прислал меня в качестве заместителя. Чему я очень рад.

Восхитительный свет его глаз, таких же голубых, как у нее. Венеция непроизвольно улыбается в ответ, душа ее витает где-то в эмпиреях. А какие у него, прямые и светлые волосы, будто выжжены ярким солнцем, а кожа такая загорелая… Он выглядит, думала она, как настоящий американец, что ходит под парусом и на удивление хорошо плавает…

– Так это вы приготовили этот чудный стол? – в его глубоком голосе слышалась озадаченность.

Венеция рассмеялась:

– Да, надеюсь, вы получите удовольствие от обеда.

– Уверен, так оно и будет, но обещайте, что сядете рядом со мной… – Жестом заговорщика он указал на прочих гостей. – Догадываюсь, что мне потребуется здесь некоторая помощь.

Венеция, колеблясь, смотрела на него разрушительным взглядом больших глаз Дженни Хавен.

– Посмотрю, что я смогу сделать, – неопределенно пообещала она. Затем с достоинством прошла в гостиную, чтобы расставить стулья для гостей, и далее – на кухню, где оставленные в печи плоды авокадо были уже почти готовы. Внезапно она ощутила, как хороша жизнь.

Париж

Амадео Витрацци опоздал только на пятнадцать минут. Неплохо для итальянца, подумала Парис, разливая шотландский виски для гостя и кампари с содовой для себя. Она бросила на него взгляд из-под опущенных ресниц, расставляя стаканы на японском подносе, покрытом черным лаком. Амадео прислонился к массивному центральному брусу, что поддерживал потолок ее студии в мансарде, и осматривался вокруг с довольной улыбкой на губах. Это был привлекательный мужчина с ровным загаром, полученным летом на собственной вилле в Сен-Тропезе, густо-темными волосами и острыми зеленоватыми глазами, не упускавшими ни одной мелочи, когда он изучал это место, бывшее для нее одновременно и домом, и работой. Сколько ему лет, хотела бы знать Парис. Но определить было трудно. Он был строен, но не стройностью молодости, а, скорее, как человек, хорошо заботившийся о своей внешности. Может быть, ему сорок, может быть, сорок пять, решила Парис, вновь бросая ему благосклонную улыбку и приближаясь с подносом с напитками.

– Виски со льдом и содовая, синьор. Амадео Витрацци посмотрел на нее оценивающим взглядом. Его радовали хорошенькие женщины, а нынешняя была просто прелесть… но совершенно не в его вкусе. Он предпочитал несколько более округлых, с формами попышнее, с более полной грудью, таких, какой была Джина, когда он женился на ней. Джина, конечно, само совершенство, сочная, почти толстая, молодая девушка-итальянка, но это было двадцать пять лет назад. После рождения пяти детей Джина стала более чем толста, а сейчас уже наметился внук. Первый. Амадео исполнилось сорок девять, и он несколько нервничал, сознавая, что вплотную подошел к пятидесяти. Он улыбнулся Парис улыбкой, выражавшей интимное доверие, когда потянулся за предложенным ему стаканом. Он чувствовал себя неуютно рядом с этой молодой женщиной, даже если она и несколько, на его вкус, худощава, но этот сексуальный улыбающийся рот…

– Мне нравится твой дом, Парис. В нем есть шарм. – Он опять откинулся, прислонившись к черному деревянному брусу, и оглядел комнату. Белые стены, черные брусья, водопроводные трубы, пересекающиеся крест-накрест и покрытые потрясающей изумрудной зеленью. Ничего ценного, если не считать старой кровати. – Миленькое местечко, точно. – Он обвел комнату рукой, в которой держал стакан.

Парис пожала плечами.

– Выбирала моя сестра. Она в этих вещах понимает. Я же знаток только одежды.

Взгляды их встретились, и он уловил в ее голубых глазах напряженность в сочетании с затаенной осторожностью. Она незаметно кусала губы, и Амадео почувствовал во всем этом непонятную ему нервозность. Он удивился. Из-за чего бы могла нервничать дочь Дженни Хавен?

Черная итальянская лампа, изогнутая над чертежным столом, развернута была так, что высвечивала находившееся в тени пространство для работы, и внимание Амадео автоматически переключилось на разбросанные там рисунки.

– Хочешь сейчас посмотреть мои работы? – Рука Парис легонько лежала в его руке, и он снова улыбнулся ей в глаза.

– Почему же нет, cara?[2] Давай посмотрим, что там у тебя. – В его тоне чувствовалось снисхождение, и Парис по голому деревянному полу быстро подбежала к столу. Здесь обретался ее подлинный мир, место ее надежд и мечтаний, полетов воображения и вдохновения, ее фантазий и замыслов. И, конечно, стимул ее честолюбия. Парис знала, что она талантлива. Она знала свои реальные возможности для настоящей, пусть и тяжелой работы. Она бесконечно верила в себя. Все, что ей было сейчас необходимо – это чтобы кто-то еще поверил в нее так же сильно, как она верила в себя.

Амадео почувствовал у себя на щеке ее легкое дыхание, когда они вместе склонились над столом, где она разложила свои наброски. В них, без всякого сомнения, ощущался ум. Они были оригинальны – иногда даже слишком. Он смотрел профессиональным взглядом, невольно прикидывая, за какую цену можно было бы продать такую одежду… вызывающую и волнующую.

– Ты можешь предложить кое-что из этого в дома, где шьют одежду для молодежи. В такие, как на Плас де Виктуар, например. Приготовь образчики и пройдись по домам мод, cara. Уверен, там будут рады попробовать с ними заняться.

Глубокие темно-голубые глаза Парис расширились от ужаса.

– Ой, но это же целое направление в моде. Я должна сделать коллекцию полностью. Разве ты не видишь, Амадео, тут все сочетаемо: цвета, ткани, общее ощущение.

Амадео запрокинул голову и расхохотался:

– Да ты хочешь начать сразу с вершины, Парис Хавен?

Его глаза издевались над ней, и, к своему ужасу, Парис почувствовала смущение. Merde,[3] сердито подумала она, ведь я преодолела стыд и робость, чего же я стыжусь сейчас? Люди и раньше смеялись надо мной. Она угрюмо повернулась к нему.

– Почему бы нет?

Ее голос слегка дрожал, и Амадео мог созерцать точеные линии ее профиля. Ее полный чувственный рот не гармонировал со спортивной стройностью ее тела, придавая чуть больше эротичности ее лицу. Надо ее успокоить, решил он, взглянув на часы. Время еще было, а она казалась ему все более занятной.

– Почему бы нет? – повторила Парис, повернувшись к нему лицом. – А как же еще начинать?

На этот раз Амадео скрыл улыбку. Стало ясно, что дочь Дженни Хавен следует много чему поучить.

– В удобной позе, cara, – сказал он, обнимая ее за плечи и подводя к кровати, преображенной в роскошный диван. – Пойдем, присядем здесь и обсудим все вместе. Скажи мне, чем я могу помочь.

Парис почувствовала, как тяжесть беспокойства и напряжения покинула ее, словно развеянное ветром облако. Ему на самом деле понравились рисунки, значит – он поможет. По какой же иной причине хочет он знать, какая помощь ей нужна? Она великодушно подлила виски в его стакан, а себе добавила доверху кампари, следя за поднимающимся тонким зеленым ломтиком лимона. Медленно пригубила вино, радуясь его горьковатому привкусу.

– Видишь ли, Амадео, – начала она, – я знаю, что могу добиться успеха. Три года я проработала в крупных домах мод. Я делала все. Строчила швы, подгоняла друг к другу детали, обучаясь, как снимать копии с выкроек, я размышляла над умением мастерски кроить и даже приготовила наброски для трех последних коллекций. Мои проекты имели успех! Но, конечно, не потому, что это были мои проекты. Я не могу больше выносить жесткий диктат домов моделей. Мне нужно развивать свой собственный стиль. И сейчас я чувствую, что он у меня есть.

Амадео взял ее руку и осторожно задержал в своей. Кожа была мягкой, пальцы длинные и прекрасно очерченные, он слегка погладил ее. В голосе Парис слышалась страсть, рожденная нетерпением. Когда она говорила, он следил за ее ртом, и возбуждение его росло.

– Продолжай, крошка, расскажи мне все, – прошептал он, поднеся ее руку к своим губам.

Парис едва ощутила этот легкий поцелуй. Ее занимали собственные мысли, собственные желания. Амадео Витрацци сидел здесь, сейчас, у нее, он слушал ее, и она должна была непременно убедить его.

– У юности свои понятия об элегантности, Амадео. Тут требуется одежда с большей свободой выражения, детали, допускающие возможность различных комбинаций с тем, чтобы все вместе еще и смотрелось как целое. На этой концепции я и построила свою коллекцию, и вот почему все должно смотреться вместе. Это невозможно распродать по магазинчикам или выставить порознь по всей стране. Мои вещи будут выглядеть ужасно, если такое случится. Для них нужны молодые подвижные тела, нужна жизнь. Мы с тобой знаем, что главное в искусстве шить хорошую одежду – это линия, ткань и цвет. Я прошла очень жесткую и серьезную школу ученичества, где разгадывала тайны этих составляющих для того, чтобы применить их в моих собственных проектах. Они должны оказывать буквально осязаемое воздействие, а для этого я использую контрасты тканей. Мне просто необходимы мягкие, как масло, замши, настоящее полотно – то, что можно мять, хлопковые нитки, которые кажутся хрустящими при прикосновении к коже. И шелк, Амадео, шелк, мягчайший, эротичнейший, самый роскошный в мире. Тот сорт, который выпускаешь только ты, Амадео.

Амадео облокотился на подушки, снисходительно следя за ней. Какое дитя, такое порывистое, такое увлеченное своими идеями…

– Покажи мне, cara, покажи, что ты имеешь в виду, – предложил он успокаивающе.

Парис легко вскочила на ноги. Сейчас на ее лице сияла счастливая улыбка.

– Подожди, – бросила она через плечо, – подожди минутку, я приготовлю наброски и образцы.

Волны ее длинных черных волос развевались за ней, когда через комнату она пробежала к столу. Они казались столь же мягкими и податливыми, как его собственные шелка.

– Вот, посмотри! – Она наклонилась ниже, чтобы показать ему особо подобранный цвет и изменение фактуры, то самое, почему все должно было быть выполнено именно в шелке, той единственной ткани, которую она сочла возможным использовать.

Амадео обнял девушку за плечи, и волосы ее слегка задевали его. От нее исходил такой нежный, такой трепетный аромат, теплый, но не душный. Его это завораживало, ведь это был запах ее кожи, а не духов. И чем ближе, тем прекраснее казалась ее кожа, тем нежнее аромат…

Парис оторвала взгляд от набросков.

– Ну, как, Амадео, что ты думаешь?

– Роскошно, cara, великолепные проекты и замечательные краски. У тебя действительно талант по части новых идей.

Парис благодарно обняла его за шею и порывисто прижала к себе.

– Конечно, такая я и есть, Амадео; чтобы это понять, необходим именно твой гений! Я собираюсь схватить судьбу за хвост, Амадео Витрацци, – она отстранилась, руки скользнули к нему на плечи, – но мне не обойтись без твоей помощи.

– Моей помощи? – Пристальный взгляд мужчины оставался насмешливым, когда он обеими руками обнял ее. – Чем же я могу тебе помочь, Парис?

Парис почувствовала себя неловко, мгновенно оценив свое положение. Руки его ласкали ей спину, лицо, шею… Нет, слишком близко. Она отстранилась.

– Мне нужен кредит, Амадео. – Она выскользнула из его объятий и, оказавшись на свободе, стала шарить среди разбросанных на полу набросков, что лежали у ее ног, пока не нашла список того, что ей было необходимо. – Мне не обойтись без твоих тканей, но мне также не поднять дела без кредита, месяцев на шесть. Мне нужны хорошие деньги, Амадео. И только твои ткани дадут нужный эффект. Они самые лучшие, я не смогу, повторяю, воспользоваться какими-либо другими.

Амадео знал, что его ткани самые лучшие. Но он также знал, что они чрезвычайно дорогие. Он был бы дураком, предоставив ей кредит; только большие дома мод осмелились бы пойти на такое, да и то не на шесть месяцев. И почему бы дочери Дженни Хавен не попросить кредит еще где-нибудь? Конечно, мать должна будет поручиться за собственное дитя…

– Знаешь, у тебя ведь должно быть готово несколько экземпляров, – начал он уклончиво, – ну, чтобы показать покупателям?.. Разве нет ничего, что бы и я мог посмотреть сейчас?

Парис заколебалась.

– Они не из твоих тканей, – сказала она, наконец, – поэтому ты не сможешь оценить их по достоинству. Обожди минутку.

Она метнулась с дивана, и он неохотно выпустил ее руку, поглощенный зрелищем юного тела, когда она подбежала к бархатной занавеси и открыла одну из прикрытых ею ниш.

– Здесь, вот это… и вот еще. А вот это – мое любимое.

То, что она держала в руках, выставив на его обозрение, смотрелось бесформенно, и это еще больше усложняло ситуацию. Увиденное ничего не говорило ему, и Парис уловила выражение озадаченности на лице Амадео, скрытое за вежливо-любезной миной.

– Ох, я же говорила тебе, – сказала она в отчаянии, – все надо смотреть только когда оно надето.

– Но, дорогая моя Парис, пожалуйста, надень это. Парис без колебаний скользнула за занавес. Она чувствовала, что задыхается от возбуждения. Неужели она сейчас будет показывать свою одежду? Амадео был ее первым зрителем, и ей хотелось услышать его похвалу. Набросив одежду на плечи, она просунула ноги в туфли на высоких каблуках. Осталось поправить юбку, тряхнуть головой, чтобы придать волосам небрежный вид, и – готово.

Амадео смотрел на нее во все глаза, когда она предстала перед ним в серебристом сиянии старой бархатной занавеси абрикосового цвета. Резкая прямая линия разграничивала ее открытые плечи и серый шелк, что едва касался талии, образуя зигзагообразную кайму в двух дюймах от элегантных колен Парис. Ленты и ромбы из мягкой замши делили юбку по диагоналям. Парис медленно повернулась, чтобы он увидел ее спину, где шелк ниспадал вниз, а V-образный разрез тянулся почти до талии. Она права. Это великолепный костюм. Но восторг в глазах Амадео относился к девушке. Он ошибался, полагая что та чересчур худа; все линии ее тела оказались совершенны, во всяком случае, все было так, как надо. Он поднялся и обошел вокруг нее. Ему нужно коснуться ее, ощутить, какая она. Соски проступали под серым шелком, а приоткрытые губы испытующе улыбались.

– Прекрасно, cara, удивительно, – шептал он, взяв ее за руку и привлекая к себе. – Ты права, у тебя есть своя манера.

– В самом деле, Амадео? Тебе правда нравится? Амадео подался вперед и нежно поцеловал ее в губы.

– Я полюбил это, cara, и на тебе оно смотрится восхитительно.

Парис пристально смотрела в его глаза, такие же широко раскрытые, как у нее самой. Дрожь возбуждения пробежала по ее телу. Он полюбил сделанное ею. Руки Амадео лежали на ее голой спине, и он обнимал ее все крепче и все нежнее целовал в шею, легко и нетребовательно, и все же она ощущала трепет страсти, когда он все теснее прижимался к ней.

– Скажи мне, – шептала она, – скажи, Амадео, тебе понравилось платье… это эротично, не правда ли, Амадео? Все, что я задумала, похоже на то, что ты видишь, потому-то моя одежда обязательно будет иметь успех.

Рука Амадео скользнула по ее груди, скрытой под серым шелком. Парис спокойно рассуждала о своих проектах, об этом проклятом платье, когда единственное, чего ему хотелось сейчас, так это разорвать дурацкий наряд. Он давно не испытывал ничего подобного, даже Олимпи не приводила его в подобное состояние.

Его эрекция достигла твердости скалы и пульсации такой силы, что он не мог больше ждать.

Парис засмеялась, когда он прижимал ее к себе; она ощутила пик возбуждения, ведь ослепительное будущее, что открывалось сейчас перед ней, зависело от того, насколько Амадео понравились ее работы и даст ли он ей кредит. Возможно, он сделает больше: вдруг она сможет уговорить его взять ее к себе деловым партнером. Пальцы Амадео слегка сжимали через шелк ее соски, а рот, которым он до этого жестко прижимался к ней, скользнул вниз. Не оставалось сомнения в том, чего ожидал Амадео Витрацци. Парис чуть отклонилась, позволив платью ниспасть с ее плеч, отстраненно ожидая, когда его смуглая рука опустится к ней на грудь, и ощутила первый порыв пронзившего ее чувственного возбуждения, когда его язык коснулся сосков. Почему бы нет? – словно во сне подумала она. Если он этого хочет, он это получит – и это будет самым потрясающим из всего испытанного им в жизни. Ты не забудешь наш вечер, Амадео. Высвободившись из объятий мужчины, она с улыбкой отступила на шаг.

Амадео сорвал с себя пиджак.

– Подожди, – приказала Парис.

Амадео с жадностью смотрел, пока она снимала с себя шелковые бледно-зеленые французские бриджи. Господи, посмотрите на нее, разве она не самая элегантная, не самая желанная из всех женщин мира, нагая, в туфлях на высоких каблуках? Господи, если он сразу же не овладеет ею, то вместо успеха его ждет провал… А сейчас? Боже, она медленно шла к нему, лаская руками собственное тело, чуть подергивая алеющие соски, круговыми движениями легко касаясь темного, манящего треугольника волос внизу живота. Амадео дрожащими руками расстегнул пояс.

– Обожди. – Парис взяла его руку и положила ее туда, на мягкий, упругий, темный треугольник, улыбаясь ему, когда его пальцы скользнули у нее между ног.

Он не мог больше этого выносить, он должен был обладать ею. Амадео еще раз дернул застежку-молнию, завороженный дразнящим смехом девушки. Прильнув к нему, она начала расстегивать его рубашку.

– Не торопись, Амадео, не торопись, – шептала она ему на ухо, – позволь мне сделать все самой.

Сначала рубашка, бережно сложенная и оставленная на стуле, потом брюки, снятые рывком. Она совершенно не прикасалась к нему, ей хотелось растянуть время, помучить его. За всю свою жизнь Амадео не желал женщину так, как ее.

Парис опустилась перед ним на колени, и руки ее медленно-медленно заскользили по его животу.

– Ох, Амадео, – выдохнула она в восхищении, – ох, Амадео… больше ты не можешь ждать. – Ее черные шелковистые волосы мягко коснулись его бедер, когда она прильнула к нему, а рот ее был еще мягче. Пальцы Амадео впились ей в волосы, когда ощущение оргазма сразило его – он не владел собой, он не мог больше сдерживаться.

Теперь он лежал, опустошенный, а далекий голос Парис Хавен мягко уговаривал, пока руки ее гладили его тело. Амадео открыл глаза и встретился с напряженным взглядом ее темно-голубых глаз.

– Подожди, Амадео, подожди немного, все только начинается.

У него приятное тело, думала она, раздвигая ему ноги. Он худой, гладкий и загорелый, и он почти готов для нее… могло быть и хуже.

Дочь Дженни Хавен продавала себя.

Рим

Индии снова повезло. Пространство на углу рядом с «Мастерскими Пароли» оказалось достаточно большим, чтобы втиснуть туда ее крошечный красный фиат, или почти достаточным. Передняя часть машины слегка высовывалась, но не слишком заметно. Индия бодро захлопнула дверцу и перебросила сумку через плечо. Быстренько нагнувшись, она взглянула на себя в автомобильное зеркальце и пригладила волосы. Затем поправила черную юбку и одернула алый свитер, так роскошно смотревшийся на ней в вечерних сумерках. Она была очень мила в этом свитере. Возможно, ей следовало бы, когда акварели будут проданы, потратить деньги только на месячную квартирную плату, а на остальные купить подходящий к свитеру жакет. Посмотрим, если Марелла сможет сделать ей скидку.

Мгновение она размышляла о том, хотелось ли ей выглядеть хорошенькой ради Фабрицио или же потому, что здесь нынче вечером появится его жена. Мариза никогда не выказывала даже малейших проявлений ревности, скорее, она открыто проявляла интерес ко всему, связанному с Индией, давая ей почувствовать, что считает ее слишком незначительной, чтобы нарушить семейный покой Маризы Пароли. И она была права: Индия понимала это.

В фойе, рассевшись на футуристических стульях, казавшихся высеченными из полупрозрачных топазов, скрипичный квартет нежно играл Вивальди, а выставочный зал уже наполняла толпа. Несколько сотен изящно обутых ног топтали пастельных тонов ковер Фабрицио, и Индия смотрела на это с унынием. Брызги шампанского, разорванные бумажки и сигаретный пепел покрывали восхитительную вещь. Накануне сегодняшнего приема Индия буквально умоляла Фабрицио покрыть пол чем-нибудь черным, но он отказался, заметив, что это нарушит его замысел.

– Они должны увидеть и место, и проекты как единое целое, – говорил он ей. – Черное убьет весь эффект. Они вернутся к себе в редакции газет и напишут, что Пароли потерял стиль, или пойдут на очередную вечеринку, где станут рассказывать друг другу, какое я потерпел фиаско и как скверно подобрал цвета.

Стоя в дверях, Индия думала, кто же из них был прав. Многие ли из приглашенных замечали ковер?

Разговор в зале не походил на мягкое воркование, а напоминал настоящий рев, и, прокладывая себе путь к бару сквозь толпу гостей, Индия, прислушиваясь к разговорам, с жадностью ловила те или иные замечания. Едва ли кто-то почувствовал особый интерес к «Мастерским Пароли» и к их удивительному интерьеру; все те обрывки разговоров, что довелось ей услышать, относились то к лету, проведенному на Коста Смеральда, то к планам относительно лыжного спорта – об этом говорила женщина такая же лоснящаяся, как какой-нибудь из лакированных столиков Пароли; о курсе лиры и о сводках с Уолл-стрита взахлеб рассказывал загорелый симпатичный мужчина, выглядевший так, что казалось, будто ни то, ни другое никогда его не беспокоило.

Фабрицио Пароли следил, как она проталкивалась через шумную толпу с непоколебимой уверенностью в том, что американка всегда будет улыбаться только ему.

– Посмотри, как мило наша маленькая Индия выглядит сегодня вечером, – шепнул он Маризе.

Мариза посмотрела. Ее холодный взгляд сопровождал появление Индии Хавен одновременно с мыслями относительно стоимости ее новой одежды и имени портного, а также удивлением, зачем Фабрицио потревожил ее. Все это заняло приблизительно секунд пятнадцать из жизни Маризы и не сопровождалось никакими эмоциями; точно так же отреагировала бы любая итальянская женщина, обладающая тем же богатством и положением, на всякую другую женщину в комнате, автоматически отнеся ее к определенной социальной группе и определив уровень ее доходов. Но Мариза постоянно попадала впросак с американками. Было почти невозможно угадать, какого они поля ягоды, их привязанностями неожиданно могли оказаться то Маркс со Спенсером, то поездки к какому-нибудь местному портному, который так отвратительно кроил невозможно дорогие ткани, что та или иная «линия» в одежде терялась. У некоторых бывали и драгоценности, только зачастую невозможно было разглядеть мелкие, словно пыль, сапфиры и изумруды, чтобы в это поверить, хотя, конечно же, камни относились к наследству колониальных времен, но выглядели бы они более естественно как собственность какого-нибудь сборщика налогов.

Индия Хавен ставила ее в тупик. Разве она достойна сидеть с ними за одним столом сегодня вечером? Если бы Дженни Хавен присутствовала вместе с ней, тогда другое дело. Мариза – всего лишь богачка, имевшая вес в обществе. Дженни Хавен была звездой.

– Я собираюсь представить ее гостям, – сказать Фабрицио, уже начиная пробираться к Индии сквозь толпу, с улыбкой принимая поздравления приглашенных по пути к бару. Ему нравилась Индия. Ему нравился стиль, которого она придерживалась, ее широкое лицо с ослепительной улыбкой, что разливалась ото рта с восхитительными ровными зубами к сверкающим карим глазам. Даже волнистые, бронзового оттенка волосы, собранные на затылке в толстую косу, казалось, излучали энергию. Два года назад, когда Индия наконец-то признала, что не судьба ей стать великим художником, она встретилась с ним и упросила взять ее к нему в ученицы.

– Вы же видите, я должна чему-нибудь выучиться, – кричала она, – а единственное, что я знаю и люблю – это цвет и форма. Дизайн интерьеров – вот, что мне нужно.

Поначалу Фабрицио вел себя довольно жестоко с ней, ошибочно приняв ее энтузиазм за наглость скучающей девицы из богатой семьи.

– Линия и цвет – далеко еще не все, – ворчал он. – Дизайн – это водопровод и цемент, это еще и орать на рабочих и уговаривать мастеров. Это вести дела с недовольными богатыми клиентами, у которых есть все и которые хотят, чтобы все дали им еще больше – и всякий раз все происходит по-разному! Дизайн – тяжелая кровавая работа, она совсем не для таких, как вы.

Его детство прошло в Неаполе и то, с каким трудом он вырвался из бедности, прибавляло злобы его словам, так что Индия сжалась, сидя в кресле. Ее большие карие глаза пристально смотрели на него, укоризненно невинные, безо всякой задней мысли, и внезапно он устыдился своих слов. Не потому, что они были несправедливы, но даже если и трудно представить нечто более бедное, чем детство в неаполитанском многоквартирном доме, то это еще не основание говорить так с девушкой. Едва ли ей больше двадцати или около того. Взглянув на часы, Фабрицио извинился и сказал, что сожалеет, так как собрался сейчас поужинать. Уже уходя, почувствовал, что совсем обидел ее, и, внезапно обернувшись у двери, неожиданно для себя сказал:

– Я не предполагал, что вам понравится поужинать со мной.

Он хорошо помнил ее ответ. Лицо ее осветилось той самой улыбкой, какой она улыбалась сейчас.

– А можно?

Он засмеялся.

– Еще как!

Это был замечательный ужин. И он рассказал ей обо всем. О детстве в Неаполе, где полно узких, кишащих людьми улиц с их беспорядочно застроенными разрушающимися домами, заставившими его с детства мечтать о ясных линиях и открытых пространствах; рассказал об учебе в школе, в университете, о бесконечных упорных занятиях архитектурой, о курсах дизайна и долгом, тяжком пути к успеху. Он рассказал о женитьбе на Маризе, что, естественно, значительно облегчило этот путь.

– Нет, по правде, все случилось так именно потому, что это были вы. – У нее вырвался восхищенный вздох. – Мама всегда говорила, что деньги без таланта не принесут успеха.

– И как же ваша матушка обрела такую мудрость? – спросил он с кривой усмешкой.

– Она Дженни Хавен, – просто заметила девушка.

– Индия.

– Фабрицио. – На его гладко выбритой щеке запечатлелся ее теплый поцелуй.

От него пахло одеколоном и сигаретами «Диск Блё».

– Это успех, – сказала она счастливо. Фабрицио пожал плечами.

– Полагаю, так. Ты выглядишь великолепно в алом. Что, Дженни прислала денег?

Индия усмехнулась.

– Неужели это выглядит как что-то дорогостоящее?

– Совершенно верно. Но лучше бы ты напомнила мне дать тебе взаймы в понедельник. Кто-то помогает тебе придерживаться стиля, столь очевидно тебе идущего, и если это не твоя мать, было бы лучше, если бы именно я помогал тебе по мере возможностей.

– Пожалуй, я соглашусь, Фабрицио. Ну, а как насчет ковра – посмотри-ка на него.

Ее глаза, округлившиеся от отчаяния, заставили его рассмеяться.

– У меня есть такой же другой, чтобы постелить его завтра. Знаю, что этот нынче вечером будет испорчен – как и полагается на праздниках. Я же тебе рассказывал, почему, – сказал он с внезапным вдохновением. – Это могут оказаться несколько сигаретных подпалин, такие пятна после чистки становятся особенно заметными. Для выставочного зала это не годится. Почему бы тебе не забрать ковер к себе? – Он хорошо знал квартиру, где жила Индия, с выщербленными холодными мраморными полами, для которых впору пришлась бы роскошь этого толстого пастельных тонов шерстяного ковра с сигаретными подпалинами…

– Фабрицио Пароли! Ты хоть понял, о чем говоришь?

Ему захотелось, чтобы Мариза выглядела как тогда, когда он подарил Индии на Рождество болгарское рубиновое ожерелье.

– Конечно. Можешь забрать его, разрезать, а куски расстелить там и сям, он будет у тебя хорошо смотреться.

– Ах, – задохнулась Индия. – Как же я люблю тебя, Фабрицио.

Он ясно ощутил, что стоявшие вокруг оборачиваются на ее отчетливый американский акцент, с которым она говорила по-итальянски, и улыбнулся ей.

– И я люблю тебя, – сказал он громко. Пусть их говорят, пусть думают, что хотят. Иногда ему казалось, что он любит по-настоящему только ее. Она оказалась, вероятно, единственной воистину милой женщиной из тех, кого он знал в своей жизни. И она, несомненно, его друг, такой же хороший, как и любовница, хотя они встречались в последнее время из-за его занятости не так часто, как бы ему того хотелось. Да еще Мариза неожиданно при каждой его отлучке начинала ревновать. Но была и своя прелесть в том, что как любовники они редко встречались; зато он думал о ней, подавляя собственный эгоизм, пока Мариза дулась и жаловалась, что он, поглощенный делами, стал невнимателен к ней. Если бы не дети, он потерял бы голову и влюбился бы в Индию бесповоротно, а когда она выглядела так восхитительно, как сегодня вечером, было совершенно очевидно, что он очарован. Индия, соблазнительная и веселая, обладала манящей силой. Но были дети, которых он обожал и ни за что на свете не согласился бы потерять. Семейство Маризы обладало большими связями, и он не имел ни шанса даже обсудить вопрос об опеке над детьми.

– Пойдем, – твердо сказал он, вручив ей бокал с шампанским. – Тебе надо бы потолкаться здесь и поболтать со сливками международного сообщества, которые угваздывают наши ковры и претендуют на высокий вкус, якобы обожая линии моих проектов. Поговори с ними о ценах, задыхаясь от изумления; если цена окажется достаточно дорогой, им обязательно захочется это купить.

Индия рассмеялась. Это не было полностью правдой, но тут заключалась та крупица правды, из которой могла вырасти жемчужина. Почти все из присутствующих гостей были люди, которым надо растолковать, что такое хорошо.

– Публика подобна плохим голливудским агентам, – с горечью говорила ее мать. – В основном это люди с неопределенными пристрастиями, которым другие должны сказать, что вот это – хорошо, прежде чем они в это поверят. А когда они читают об этом в газетах, то утверждают, что всегда знали, что такое хорошо, для них газетные статейки диктуют образчики новизны, навязываемой артистам. Будь таким же, говорят они, и тогда ты – звезда! Копии! Вот все, что им нужно. И с вновь обретенной уверенностью, каждый знает, что именно это – достойно поклонения. Глупцы.

Подобное мнение относилось и к нынешней выставке, отчеты о которой, размноженные газетами, станут читаться повсюду – от Вечного города Рима до солнечного Беверли-Хиллз, от дворцов Ближнего Востока до бульваров Парижа и даже, возможно, на омытых дождями улицах Лондона.

Стоя у колонны из искусственного малахита, Индия медленными глотками пила шампанское, поглядывая на толпу. Либо это клиенты, либо люди, с которыми еще придется иметь дело. Они – единственное, что доставляло ей беспокойство в работе. Потакать прихотям богатых женщин – невелико удовольствие. Но ведь богатые представляют именно тех, кто покупает то, что вы им предлагаете. Ими могли быть как мужья, которые платят, так и женщины, которые нуждаются в том, чтобы им поклонялись. У нее вырвался бурный вздох. Помимо прочего, дело, черт побери, может решиться от одного слова мужчины. Богатые женщины тоже хотят нравиться, им тоже хочется чуточку побольше внимания…

– Неужели возможны такие совпадения?

Звук голоса, который пробудил Индию от размышлений, заставил ее вздрогнуть, и шампанское из ее бокала пролилось на рукав черного пиджака мужчины, который незаметно оказался рядом с ней.

– Ах, я так перед вами виновата! – Боже мой, кажется, она испортила ему пиджак, и Пароли потерял предполагаемого клиента. Напрасно Индия вытирала рукав крохотной салфеткой для коктейля, пятно расползалось основательно.

– Простите, – повторила она. Ее извиняющиеся карие глаза встретились с его глазами, такими же карими.

– Как на снимке, – сказал Альдо Монтефьоре.

Во взгляде Индии отразилась озадаченность; вся она была поглощена своей неловкостью. Кто бы мог подумать, что от стакана с шампанским столько безобразия!

– Я имею в виду ваши глаза. У нас с вами одинаковый цвет.

– Да? Ах, да… – Индия взглянула на него с внезапно пробудившимся интересом. Казалось, его нисколько не заботило происшествие с пиджаком. Он улыбался ей, и он был так привлекателен. Темные волосы, чуть вьющиеся, тщательно расчесанные и слегка влажные после душа. Они ниспадали ему на шею, а кончики были слегка взлохмачены. Ей это нравилось. Карие глаза с загнутыми ресницами затягивали, как в морскую глубину… И мягкая улыбка… Пусть испытующая, словно он не был уверен в том, что Индия ответит на нее. Подобно ей самой, он не отличался высоким ростом. На каблуках, да еще с новой прической, когда волосы вздымались на макушке, она казалась почти одного с ним роста; но для начала все-таки не стоит ей осматривать его с головы до ног, правда, ее промах с шампанским служил для нее оправданием. Ведь когда пристально смотришь на мужчину, у того возникает ощущение, будто он – хозяин, ей же всегда хотелось чувствовать себя ребенком рядом с отцом. И сейчас она переживала нечто подобное. Ей определенно нравилась его улыбка. Господи, он говорил, а она прослушала все, о чем он говорил, разглядывая его.

– Это мой промах, – повторил он мягко. – Но я не ожидал, что так вас напугаю.

– Вовсе нет. Просто мне не стоило настолько отвлекаться… О, боже, посмотрите, какое все мокрое. Вот что я вам скажу – пойдемте на кухню, я достану там полотенце.

Индия лукаво усмехнулась, глядя на него. Ее накрашенные алой помадой губы блестели так же, как и ее глаза.

– Я не гарантирую, что рукав будет, как новый, – объявила она, когда они пошли, – но он станет суше.

В кухне было почти так же не протолкнуться, как в зале: на крошечном пространстве смена официантов суетилась с подносами.

– Подождите здесь, – воскликнула Индия, устремляясь в толчею.

Альдо прислонился к стене коридора, уступая дорогу деловитым официантам. Он заметил Индию еще тогда, когда она припарковывала свой красный «фиат» на углу, а затем проследовал за ней по улице сюда, к Пароли. Если бы она не свернула на выставку, ему пришлось бы идти за ней туда, куда она спешила, но судьба, по счастью, распорядилась так, что оба они явно направлялись в одно и то же место. Он совершенно не представлял, кто она такая, но было очевидно, что она очень хорошо знакома с Фабрицио и привычно ориентируется среди выставочных залов и контор. Значит, она здесь работает. А раз так, то, вероятно, ее не пригласили на обед, что предстоит после открытия выставки, и, в таком случае, улыбаясь, решил он, придется ему пропустить этот обед и пригласить ее отобедать с ним в ресторане. Конечно, если при этом он нарушит порядок, установленный Маризой для гостей за столом, ничего хорошего его не ждет… Девушка появилась из кухни с полотенцем. Он даже не знал, как ее зовут.

– Индия Хавен, – сказала она, вытирая ему рукав. – Снимите пиджак, давайте посмотрим, насколько вымокла рубашка.

Альдо в нетерпении отмахнулся.

– Забудьте про рубашку, – сказал он, – рубашка сухая. Как же могло случиться, что вас назвали Индией?

Она с удивлением посмотрела на него.

– Очень просто. Меня там зачали. В плавучей гостинице «Лунный восход» на озере Шринагар, в Кашмире.

– Но почему не Лунный восход, или Шринагар, или Кашмир?

– Моя мать несколько эксцентричная женщина. Она назвала мою старшую сестру Парис, младшую – Венеция, что, согласитесь, звучит более эстетично, чем итальянское Вениче. Всякий раз благодарю Господа, что я не Ганг или Катманду!

Альдо, запрокинув голову, весело расхохотался.

– Индия Хавен, прошу отобедать со мной сегодня вечером.

Ее колебания выглядели так мило. Он мог читать мысли в этих мерцающих карих глазах. Сначала – интерес, потом, может быть, может быть… и вот – непреклонность. Нет, она не согласна.

– Но почему же нет?

– Меня пригласил на обед Фабрицио. У меня нет возможности пойти с вами.

– Больше ни слова, Золушка, – победоносно воскликнул Альдо. – Значит, нас обоих пригласили на обед.

– Правда? – засмеялась Индия, выходя в коридор. – Тогда мы еще увидимся. Сейчас я, знаете ли, должна идти. Я обещала Маризе присмотреть, все ли готово для того, чтобы впустить гостей, хотя в этом нет особой нужды – ее прислуга разберется во всем, конечно, лучше, чем я.

– Вы работаете у Маризы?

Рука Альдо казалась такой крепкой, когда он взял ее под локоть и они вместе пошли по коридору.

– Нет. У Фабрицио. Я поспешу. Еще увидимся, – Индия побежала по коридору, постукивая высокими каблуками.

– Да, – вдруг вспомнила она, обернувшись, едва лишь достигла двери, – но я не знаю, как вас зовут.

– Альдо, – ответил он. – Альдо Монтефьоре.

Их взгляды встретились.

– Монтефьоре, – прошептала она, мягко произнося каждый слог, – какое чудесное имя. – Она повернулась и вышла, и какое-то мгновение Альдо еще внимал звукам ее голоса, называвшего ее по имени, чтобы потом, буквально сорвавшись с места, проследовать за ней в переполненную залу.

Он вновь отыскал ее – но уже вне дома, на улице, там, где она во все глаза смотрела на пустое пространство, еще недавно занятое крошечным красным «фиатом». Рядом, на стене, виднелась вполне ясная надпись: стоянка запрещена.

– Я полагаю, машину увезли на буксире, – сказал Альдо, и в голосе его слышалось сочувствие. Ее неудача ставила его в выгодное положение. Это означало, что он сможет отвезти ее на виллу… а потом заедет к ней домой.

– Ах, черт! – Слезы ярости полились из глаз девушки. Она так любила свою машину и не переносила, если кто-либо еще прикасался к «фиату». Кто знает, где он сейчас? Дорожная служба славилась «неосторожным» обращением с автомобилями, припаркованными там, где запрещалось. – Что мне теперь делать? – беспомощно спросила она.

– Пойдемте. – Альдо вновь взял ее под руку, и они перешли улицу там, где на другой стороне, прямо под знаком, запрещающим стоянку, был припаркован его черный автомобиль «рэббит».

– Не могу в это поверить! – задохнулась от изумления Индия.

Альдо пожал плечами.

– По вечерам они сначала объезжают левую сторону, – объяснил он. – Позднее вернутся, чтобы проехаться по правой стороне.

– Вот мне везет! Ладно, если бы это не случилось со мной, это случилось бы с вами, что куда хуже. Представьте, оказаться на вечеринке с ног до головы облитым спиртным по вине некой неосторожной женщины, а потом обнаружить, что еще и машину увезли.

– Представляю! И тогда ничего другого не оставалось бы, как скрыться в деревне и зажить отшельником вдали от ужасов большого города.

Индия рассмеялась, он помог ей сесть в автомобиль и захлопнул дверцу. Да, определенно Альдо Монтефьоре нравился ей.

Лондон

Морган МакБейн был доволен собой. Этот вечер, который, как он ожидал, окажется отчаянно скучным или, что еще хуже, скучным и по-британски чопорным, обернулся совсем иначе.

Хозяйка, справа от которой он сидел, обладала очаровательным остроумием, и это развлекало его, а прелестная девушка, сидевшая слева, была по-настоящему загадочна. И даже более того, поскольку его не покидало ощущение, будто он наверняка встречал ее раньше, только не мог припомнить, где. Венни. Милая Венеция.

– Такое дивное имя – Венеция – и такое необычное. Ее мягкие розовые губы, приоткрывшись, сложились в доверительную – и мучительную для него – улыбку, а в огромных серо-голубых глазах сверкнул насмешливый огонек.

– Это моя мать так романтично пошутила… Я названа в честь города, где была зачата, Венеции – то ли в гостинице Чиприани, то ли в гондоле, мама никогда не была в точности уверена, где…

Морган расхохотался на всю комнату.

– Во всяком случае, результат того стоил. Надеюсь, братьев у вас нет?..

– Две сестры… вы не поверите… Парис и Индия.

– А где… с ними это случилось?

– О, с Индией дело обстоит лучше всех – мы всегда знали, что в плавучей гостинице на озере в Кашмире. А Парис – в отеле «Ритц», и она говорит, что, раз зачатие произошло практически в двух шагах от ателье мадам Шанель, сама судьба повелела ей стать великой законодательницей мод.

– …И она стала?

Венеция пожала плечами.

– Это не так-то легко, но Парис упорно работает, а когда у вас таланта и решимости столько, сколько у нее, к вам однажды обязательно придет успех. Вы согласны?

Морган решил задать ей контрвопрос:

– А вы, Венеция, какой у вас талант?

– Ах, я?.. Я ничего особенного не сделала, окончила школу и потом получила диплом повара. У меня нет никакого таланта, правда…

– Но еда очень вкусная, и стол выглядит так красиво! Это не всякому дается, Венеция…

Он хотел добавить, что дыхание захватывает, так она хороша, но это было бы уж слишком.

– А как насчет вас, Морган МакБейн, где спроектировали вас?

Глаза Венеции заблестели в предвкушении забавы. Ей нравилось находиться рядом с Морганом, все происходило так, словно они обедали в одиночестве; прочих, кто сидел за столом, казалось, не занимал их частный разговор, а пристальный взгляд юноши заставлял трепетать ее сердце. Кожа его была такой загорелой и обветренной, а плечи такими широкими. От него исходило ощущение силы и надежности.

– Я зачат и рожден в автомобильном прицепе близ строительного участка на самом бесплодном плоскогорье Техаса. Мой отец занимался тем, что на свой страх и риск пытался найти нефть, а моя мать, которая его обожала, отказалась покинуть эти места, когда я уже должен был появиться на свет, хотя условия там были, как у дикарей. Через две недели после моего рождения она умерла. С самого начала она с ним работала бок о бок, помогала во всем… он всегда говорил, что без нее он никогда бы ничего не достиг. Она верила в него…

– Простите меня, Морган. – Венеция страшно смутилась.

– Ничего. Это было давно. И она оказалась права, мой отец кое-чего добился в жизни. Но в брак больше не вступал никогда, – добавил Морган с кривой усмешкой, – хотя я располагал самым невероятным набором женщин, которые упорно набивались ко мне в матери.

– Подождите-ка минутку. – Венеция не знала, как это такая простая вещь не пришла ей на ум раньше. – Конечно же – Фитц МакБейн! Самый богатый человек в мире. Морган, я потрясена!

– Возможно, еще не самый богатый. – Венеция, несомненно, принадлежала к числу тех немногих девушек, которых когда-либо встречал Морган, для кого тот факт, что он – сын Фитца МакБейна, означал немногим более того, что, узнав об этом, нужно пошире раскрыть глаза. Подобно отцу, сын использовал имя МакБейн, мгновенно производившее магический эффект и действовавшее словно магнит, когда в поле его зрения попадали особо привлекательные женщины. Бесчисленное количество красавиц как Европы, так и Америки пытались препроводить обоих, как сына, так и отца, к алтарю. Но усилия эти пропадали втуне.

– Да не так уж вы и потрясены, – сказал он, слегка пожимая ей руку, – и правильно. Я всего лишь трудяга – сын, чей отец добился успеха. Мы заняты сейчас не только нефтью. Фитц решил провернуть несколько операций с недвижимостью, может быть, потому, что шесть лет ему пришлось прожить в автомобильном прицепе в невообразимой дыре. Во всяком случае, он купил заросшие зеленью участки на островах в Карибском море, есть у него планы и относительно земли в Нью-Йорке, Хьюстоне и Далласе; он учится распознавать вина, так как купил во Франции замок с виноградниками… Есть приобретения и в городе, чьим именем назвали тебя, Венеция. И потом, раз уж он не выносит сидеть без дела, то либо строит отели, либо перестраивает уже существующие дома в отели. Потом, когда проекты выполняются, переключает интересы на строительство судов, танкеров, барж. Отец начал работать с тринадцати лет. Я родился, когда ему было всего двадцать, а сейчас ему сорок четыре. Представляете, что он еще достигнет дальше?

– Вас это пугает?

Она внимательно слушала, явно заинтересованная тем, о чем он говорил. Все преграды между ними рухнули, и Морган вдруг заговорил так, как раньше не позволил бы себе говорить ни с одной другой женщиной.

– Да, иногда пугает. Я не всегда уверен, что в состоянии жить по его меркам, оправдывая те надежды, что он возлагает на меня. – Морган сейчас говорил невероятно серьезно. – Нелегко быть сыном известного и преуспевающего отца.

Венни откинулась на спинку стула. Слова юноши вернули ее к прежним, собственным, размышлениям. Тревожные вопросы сами собой возникли в ее сознании… Ее будущее. Что она собирается делать? Чем она займется, когда карьера Дженни закончится? У матери не было оснований гордиться ею; у нее нет ни талантов, ни достижений, самая обычная девушка – при знаменитой матери.

– Я знаю, Морган, – сказала она так тихо, что это было похоже на вздох, – мне понятно то, что вы имели в виду. Видите ли, моя мать – Дженни Хавен.

Взглянув из-за Моргана, сидевшая рядом с ними Лидия попросила:

– Венеция, думаю, мы пойдем пить кофе в гостиную, а мужчинам оставим их портвейн.

– Конечно, я попрошу Марию-Терезу нам его туда принести.

Слава Богу, с кофе Мария-Тереза уверенно справлялась сама, вероятно, потому, что пила его лошадиными дозами. Венеция с улыбкой извинилась перед Морганом и прочими мужчинами и вместе с Лидией и дамами вышла из комнаты.

Морган обернулся, следя за тем, как уходила девушка. Стройная, с фигурой почти как у ребенка и такая милая… Морган медленно повернулся к столу, в задумчивости принимая предложенный Роджером Ланкастером стакан с янтарно-золотистым портвейном. Значит – она дочь Дженни Хавен. Конечно, вот оно, сходство, что так взволновало его. Случится же такое. Морган всегда считал, что его отец был влюблен в Дженни Хавен, хотя, насколько он знал, они встречались всего лишь раз. Сомнений, однако, не было в том, что Дженни Хавен была идолом Фитца МакБейна в те годы, когда тот был одиноким подростком.

Морган маленькими глоточками пил портвейн, пока Роджер Ланкастер в общих чертах говорил о том, что бы ему хотелось сделать при следующей встрече с Фитцем.

Венеция непринужденно поддерживала беседу с гостьями Лидии, среди которых были и матери ее собственных подруг, в ожидании, когда откроется дверь столовой и Морган МакБейн позовет ее. Как чудовищно долго они говорят. Она взглянула на часы, настоящие «Картье Сантос», подаренные ей Дженни именно тогда, когда больше всего в мире ей хотелось чего-то такого же простого и понятного, как часы. Они снова напомнили ей о Дженни, и Венеция сердито прикусила губу. Что же она все-таки собирается делать? Она и слышать не могла о том, чтобы вернуться в Беверли-Хиллз. Ах, славу Богу, дверь столовой открылась. Она с нетерпением оглядела зал, пока Роджер Ланкастер провожал мужчин в гостиную на кофе.

Звонок телефона пронесся через весь дом.

– Венни, дорогая, ты не можешь подойти? – спросила Лидия, разливая кофе.

– Я возьму трубку в зале, – и Венеция пошла к телефону. Морган МакБейн задержался в дверях и, позволив ей пройти, пошел с ней рядом.

– Мне нужно с вами поговорить, – прошептал он, хватая ее за руку, и она шла дальше, не вынимая пальцев из его ладони.

Он продолжал держать ее за руку и тогда, когда она подняла трубку, чтобы ответить, и с улыбкой обернулась к нему.

– Пожалуйста, мисс Венецию Хавен.

– Да, это я Венеция.

– Соединяю, мисс Хавен, вас вызывает Лос-Анджелес.

Париж

Голова Парис лежала на сгибе его руки. Амадео покосился на плоские золотые часы, которые носил на левом запястье повернутыми циферблатом внутрь. Это был подарок его жены, пусть и не отвечающий его вкусу, но он, уступая ей, носил эти часы с демонстративным удовольствием, только бы сделать ей приятное. Девять сорок пять. Он почти опоздал. Амадео взглянул на копну темных волос Парис, мягко разделенных голубоватой линией пробора. Прелестная девушка! Заниматься любовью с такой молодой энергией, при том, что нельзя сказать, будто это являлось единственной ее целью. Сразу же, как только они закончили, она опять спросила, знает ли он, как сказочно могут смотреться его ткани, если использовать их для ее проектов. Конечно, он знал, и мешок будет элегантно смотреться, если сшить его из шелка Витрацци. Он мог поклясться, что ее Проекты, одежды и ткани, которыми она занималась, просто доводили ее до сексуального возбуждения. Он вспомнил ее соски, проступавшие под серым шелком, и снова положил руку на ее прекрасно очерченную грудь. Черт, уже слишком поздно. И, хотя он поддался соблазну, не было времени на то, чтобы повторить представление. Высвободив руку из-под ее плеча, Амадео сел на край кровати.

Парис приподнялась на локте, озадаченно следя за тем, как он прошел по комнате к стулу, где лежала его одежда. Он собирался одеваться. Конечно, уже почти десять часов, и он должен был проголодаться. Как же она это не продумала? Ведь сама умирала с голоду…

– Caro,[4] – позвала она, воспользовавшись его собственным ласкательным словом, – тут есть чудесное маленькое бистро на углу Рю де Буси, там темно, там полно любовных парочек и кормят замечательно…

Полно любовных парочек! Амадео жестко застегнул молнию на брюках и ступил в мягкие туфли, специально для него пошитые в Лондоне. К чему все эти разговоры о романтических ресторанах и влюбленных? Как же она не поймет, что то, что было – это всего лишь маленькое удовольствие в его заполненной делами жизни? Девушке, подобной ей, надо быть поосторожнее с женатыми мужчинами, раз уж она позволяет заходить чересчур далеко. А ведь такая умная, такая смышленая…

– Прости, cara, но я уже почти опоздал. Я должен был быть у Олимпи Аваллон еще час тому назад. Конечно, я бы не договаривался с ней, если бы знал… – На его лице играла извиняющаяся улыбка, но он избегал встретиться с ней взглядом.

Парис изумленно смотрела на него. Олимпи Аваллон была некогда моделью у Диора, несколько лет назад прославившись и добившись успеха танцами, сексуальный эффект которых достигался большей частью благодаря костюмам со степенью обнаженности, не виданной даже на сцене Фоли Бержер. На пари она обзаводилась богатыми мужьями и только на днях развелась с третьим из них. Олимпия являлась легендой среди моделей Парижа – невозмутимая, она была восхитительно красива и в свои тридцать пять выглядела, по меньшей мере, на десять лет моложе. Благодаря великодушию, проявленному ее бывшими мужьями, она была сказочно богата и славилась постоянными любовными похождениями. Конечно, сейчас Парис вспомнила все эти фотографии в журналах, где Олимпи, представляя костюмы на все случаи жизни, от Сен-Лорана – или от Лагерфельда? – красовалась в обнимку с Амадео. Девушка мгновенно ощутила свою ущербность. Она оказалась всего лишь «приправой» к Олимпи, закуской, чтобы возбудить аппетит Амадео Витрацци перед основным блюдом. Забросив на спину копну волос, Парис закуталась в бархатное постельное покрывало, чтобы прикрыть наготу. На худой конец, ей достанется шестимесячный кредит. Случившееся стоило того, ведь ей так необходимы деньги.

– Конечно, Амадео, – прибавила она, плохо скрывая отчаяние, – глупо с моей стороны ожидать, что ты освободишься специально ради такого короткого разговора. Возможно, позднее, на неделе, мы сможем обсудить детали нашего дела?

Амадео вновь нетерпеливо взглянул на часы. Эта девушка понимает что-нибудь или нет? Он встретился с ней взглядом и внезапно почувствовал себя подавленным. У него была дочь такого же возраста.

– Завтра улетаю в Нью-Йорк, cara, – сказал он отрывисто. – И не вернусь ранее, чем через месяц. Я попрошу, чтобы тебе позвонили из секретариата. Конечно же, ничего не могу тебе сказать определенного насчет кредита. Такие вещи в одиночку не решаются. – Он подошел к ней с сияющей улыбкой и поцеловал. – Творческие люди, такие, как мы с тобой, ничего в подобных вещах не понимают, правда, cara? Но с уверенностью могу сказать, если ты обратишься в какой-нибудь банк или куда-то в этом роде, то, возможно, там согласятся. Ciao, cara.[5] Все было чудесно. – Он опять поцеловал ее и поспешил к входной двери, чья сталь была выкрашена в черный цвет так же, как и деревянные брусья в комнате. «Ciao, ciao». Легкий взмах рукой – и он вышел. Амадео Витрацци никогда не смешивал дела и удовольствия.

Похолодевшая Парис замерла на месте, на губах ее застыла та самая улыбка, которой она улыбалась ему, услышав слова прощания. Но он же обещал ей! Ему так понравились ее проекты, он сказал, что она гениальна, истинная золотая жила по части новых идей. Как же она старалась для него… Озадаченный взгляд ее остановился на сером платье из мягкого шелка, что маленьким комком лежало на полу там, где Амадео раздел ее. Голубовато-зеленые атласные туфли валялись у ее ног. «О, Боже, – подумала она и закричала, – что же я наделала?» Слезы побежали по ее лицу, когда она вспомнила о своем решении, вспомнила, как думала о том, что не должно же это быть настолько плохо, как даже радовалась тому, что произошло. Борясь с отчаянием, она вдруг ощутила приступ дурноты – и вот уже ее охватила ярость. Ярость на Амадео, на себя, на высокую моду и фабрики шелка, и на Дженни, что никогда не давала ей денег, неизменно повторяя, что талантливый человек сможет их заработать сам для себя.

Парис вскочила на ноги и, голая, подбежала к рабочему столу. «Merde!» Она смахнула наброски изысканных платьев. Взмах другой руки – и лампа полетела на пол. «К черту все это!»

С криками ненависти она топтала рисунки. «Выродки!», вопила она, подбегая к полкам и швыряя с них на пол рулоны тканей, а потом, не насытив полностью свою злость, трепала и дергала сброшенные ткани разных цветов, опутавшие ее колени. «К черту все эти ткацкие фабрики!» – стонала она, набрасываясь на серое шелковое платье. Один злобный рывок – и оно разодрано сверху донизу. «Я ненавижу шелк, я ненавижу весь этот проклятый шелк…» Она пнула то, что осталось от платья, и ярость ее достигла предельного напряжения. Лакированный поднос продолжал стоять там, где они оставили его с недопитыми стаканами виски и кампари. Парис на мгновение перевела дыхание и сделала глоток из своего стакана. Вино показалось ей таким гадким и горьким, что с гримасой отвращений она швырнула стакан на пол. «Все к чертям!», взвыла она и побежала в ванную. Яростным пинком она распахнула туда дверь, слишком поздно вспомнив, что была босиком. Боль ушибленного большого пальца мгновенно поглотила все другие чувства, она дула на него, сидя на полу, растирая ногу, и слезы полились вновь.

– Ты дура, Парис Хавен. Какая же ты дура! – выла она. Ей пришла в голову мысль, что, если бы она не отдалась Амадео, он мог бы дать ей денег, и она опять саданула в дверь ванной. – Да, – горько прибавила она, – ты дурочка.

Зазвонил телефон, но она, глядя на черный аппарат, замерла в неподвижности у стены. Кто бы это ни был, у нее нет настроения разговаривать. Через некоторое время он перестанет звонить. Она ждала и ждала. Ну вот, так-то лучше.

Она обязательно примет душ; возможно, это очистит ее, она смоет с себя Амадео Витрацци, она должна снова почувствовать себя человеком. Ох, дьявольщина, опять телефон! Почему бы им всем не убраться и не оставить ее в покое? Колеблясь, она остановилась в дверях ванной комнаты. Телефон звонил настойчиво, бесконечно. Черт бы его побрал, что с ним стряслось? Не стоит спешить, ведь, в конце-концов, должен же он когда-то перестать звонить. Звук был такой пронзительный. Она все-таки сняла трубку.

– Да?

Ее голос был так тих во внезапно наступившей тишине.

– Mademoiselle Paris Haven?

– Oui, c'est mademoiselle Haven. Qui est a l'appareil?

– Ne quitter pas, mademoiselle. Los Angeles vous demande.[6]

Рим

Вилла на Старой Аппиевой дороге была огромна и украшена, конечно же, с присущим Фабрицио безупречным вкусом. Но, вместо того, чтобы почувствовать совершенство виллы, Индия всегда ощущала здесь недостаток уюта. Тут не было вины Фабрицио: он создал декорацию. Но в ней недоставало элемента человечности; не хватало привносимых женщиной мелочей, сделанных на морском побережье семейных снимков со смеющимися детьми, особых атласных подушечек, всегда радующих глаз, детских рисунков, развешанных по стенам кухни, букета цветов, купленного ради буйного изобилия радостных красок или аромата, а вовсе не потому, что цвет их гармонирует с тональностью обстановки. Иногда, виновато подумала Индия, ей неудержимо хочется оставить несколько грязных отпечатков пальцев там и сям на идеально отполированных поверхностях. Это была настоящая выставка. Только выставка не Фабрицио, а Маризы. Каждое произведение искусства, каждая картина, каждая случайно оставленная книга – все было дорогое, исполненное хорошего вкуса и долженствующее понравиться гостям.

Только комнаты детей были настоящими, и здесь, конечно, заслуга Фабрицио. Мариза хотела, чтобы их стены были расписаны сценами из сказок, с простофилями и рыцарями на белых конях, но Фабрицио сделал по-другому. Стены оставили белыми, позволяя детям рисовать на них столько, сколько душе угодно. Алые, из сборных трубок, кровати и деревянные, выкрашенные в красное и белое, шкафы. Просторные шкафы для игрушек и корзины, чтобы собирать в конце дня разбросанное по полу. Снаряды для лазания, баскетбольные обручи, роликовые коньки. Дети, с которыми он держался довольно жестко, росли нормальными малышами. Ничего от «редкостных» фантазий Маризы, никакими «совершенствами» здесь не пахло. А пятилетнему Джорджо и шестилетней Фабиоле нравилось.

– Ты снова размечталась, Индия, – голос Маризы прозвучал нежно и мягко. – Как ты себя чувствуешь? Ты выглядишь немного усталой.

Индия вздохнула. Если Мариза говорит, что вид у вас усталый, значит, у вас что-то не в порядке. Обед продолжался долго. Индия сидела недалеко от двери, за круглым столом рядом с тремя мужчинами, рассуждающими все то время, за какое успело смениться семь блюд, об автомобильной промышленности; тут же находились и две женщины, прекрасно друг друга знавшие и имевшие среди гостей много общих приятелей; зная также, что Индия всего лишь работает у Фабрицио, они сговорились не замечать ее целый вечер. Мольбы Альдо Монтефьоре ни к чему не привели; Мариза не хотела менять приглашенных местами, и он вынужден был подчиниться хозяйке. Индия следила за Альдо, болтая и обмениваясь улыбочками с прелестной девушкой, что сидела слева от него и была кузиной Маризы, а также озадаченно разглядывая того богача, что сидел справа от Альдо.

Мариза проводила ее в комнату для дам, желая узнать, насколько близко Индия знакома с Альдо Монтефьоре. Ей хотелось все разузнать на тот случай, если Индия проявит слишком большой интерес к Альдо. В конце концов, хватит с нее беспокойств с этой маленькой фавориткой Фабрицио, ведь верно?

– Как ты встретилась с Альдо, Инди? – спросила она, доставая украшенную камнями косметичку из маленькой – синей кожи – сумочки. Она мягко попудрила свой безупречный нос и поймала взгляд девушки в зеркале.

Индия рылась в своей огромной кожаной сумке, чувствуя себя – как всегда – такой неуклюжей рядом с Маризой. Приглашенных заранее просили вести себя непринужденно, но есть непринужденность и непринужденность, и алый свитер выглядел нелепо рядом с кашмирской сапфирового цвета шалью Маризы.

– Мы познакомились с ним на приеме, – решительно сказала Индия. – Я облила его шампанским.

– Насчет этого не беспокойся, моя дорогая. – Мариза следила за тем, как Индия подкрашивает губы красной помадой. – Его пиджак ничем не испортишь. Сомневаюсь, попадет ли он в химчистку. Конечно же, бедный мальчик не в состоянии позволить себе такие маленькие радости, как хорошая одежда. Его семья в отчаянном положении. Альдо – их единственная надежда на спасение. Конечно же, он женится ради хороших денег, а с его внешностью и титулом это совсем нетрудно. Такой жених стоит очень больших денег. – Мариза неодобрительно передернула своими почти идеальными плечами. – Ты, конечно же, знаешь, дорогая моя, кто он такой, не так ли?

Граф ди Монтефьоре – это одна из старинных итальянских фамилий. У него обширное поместье в Венеции, рядом с каналом. Думаю, когда-нибудь вместе с Фабрицио вы сделаете там росписи. И еще есть палаццо Монтефьоре на Побережье. Великолепное, но обреченное – если на Альдо внезапно не свалится куча денег. Он так хорошо смотрится с моей кузиной Ренатой, не находишь? – Мариза с жестким щелчком закрыла сумочку на замочек. – Всем нам необходимо трезво оценивать свои возможности, – объявила она, заключая, с медленной улыбкой через плечо и вышла из комнаты.

Щеки Индии пылали от негодования. Она не давала повода Маризе так разговаривать с ней. И вообще, что это за чепуха, достойная девятнадцатого столетия! Нет у нее ни капельки интереса к Альдо Монтефьоре, нисколько! Граф ди Монтефьоре, подумаешь! Она рассматривала в зеркало свои карие глаза и вспомнила улыбчивый голос Альдо, когда он говорил: «Как на снимке». Ладно, это нисколько не интересно. Но он так обворожителен, так мил…

Внезапно Индия встала. Ее охватила усталость. Пора домой. Надо найти Фабрицио, попрощаться и уйти.

Собственно, вечер только начинался. Пианист с лениворасслабленным видом касался клавиш большого белого рояля, выставленного в зале, и напевал что-то из Кола Портера. Гости беседовали, кто сбившись в группы, кто рассевшись на просторных мягких диванах. Официанты в белых перчатках разносили кофе и прелестные маленькие шоколадки на серебряных подносах. Индия искала Фабрицио и обнаружила его у рояля, поглощенного волшебной мелодией Кола Портера, над которой время было не властно.

– Я должна уходить, Фабрицио. Благодарю тебя за чудесный вечер.

– Индия? Так рано? – Он сжал ее руки в своих теплых ладонях, и она затрепетала от этого прикосновения. Чудеса: Мариза предупредила ее относительно видов на Альдо своей богатой кузины Ренаты, но не намекнула ни словом на собственного мужа.

– Я устала, – сказала девушка неубедительным тоном. – Был такой долгий день, а мне ведь рано вставать, чтобы проследить за работой водопроводчиков на квартире у Мондини.

Фабрицио ощутил приступ вины. Иногда он думал о том, что заставляет ее слишком много работать. Он мог бы легко послать кого-нибудь другого присмотреть за строителями, но сейчас как раз тот случай, когда строительство полностью, от проекта до завершения, проходило у нее на глазах, и если ей действительно хотелось выучиться своему делу, то лучшего момента постичь премудрости архитектуры просто не представится. Тем более, что окраска труб в ванной – дело весьма важное.

– Позаботься, cara, – сказал он, склоняясь к ней и нежно целуя в щеку. – Ciao. Увидимся завтра. – Он следил, как она уходила.

– Индия…

Она полуобернулась к нему.

– Да?

– Я доставлю к тебе ковер завтра после полудня. Нынешнему вечеру недоставало лишь ее счастливого смеха.

Индия тупо обозревала «роллс-ройсы», «мерседесы», «феррари», оставленные на стоянке во дворе виллы, припоминая случившуюся неприятность. Конечно же – у нее не было машины! Неуверенно спустилась она по ступеням, пока распорядитель ожидал, что она передаст ему ключ от машины.

– Пожалуйста, черный VW – «рэббит». Альдо улыбался ей.

– Ошибиться он не сможет. Здесь только один такой автомобиль.

– Ой, но ведь вы же должны быть среди гостей? – Вопреки своему настроению Индия была довольна и улыбнулась ему в ответ.

– У меня привычка доставлять домой девушек, с которыми прихожу, – ответил он с доброй иронией, – и, кроме того, каким же образом вы доберетесь до дому, если я не подвезу вас?

Она не в состоянии была постичь, насколько устала, пока не опустилась на сиденье автомобиля, пошевелив пальцами ног, сжатыми черными туфлями. Украдкой она взглянула на профиль Альдо: тот весь был поглощен дорогой. В огнях проезжавших мимо автомобилей он выглядел старше и даже казался немножечко грустным. Ей нравились строгие темные очертания его скул и слегка приплюснутый нос. А темные глаза, так похожие на ее… Лежавшие на руле руки притягивали своей силой… Она мельком взглянула на покрывавшие их легкие, шелковистые волосы, и ответный быстрый импульс пробежал по ее позвоночнику.

На мгновение Альдо тоже отвлекся от потока машин на дороге и посмотрел на девушку, что сидела рядом с ним. Она глядела прямо перед собой, и ее лицо показалось ему побледневшим. Она была так хороша, что защемило сердце. Индия Хавен обладала свойством делать мужчин сентиментальными, но как раз сентиментальность-то он определенно решил не выказывать. Решил, но не мог, как сейчас понял.

– Теперь налево. – Ее очаровательный голос вывел его из состояния мечтательности, и он быстро развернул маленький автомобиль налево, за угол, следуя ее указаниям и вновь сосредоточившись на дорожном движении.

– Поверните направо, за следующим углом, и мы приехали, – сказала Индия. – Вот этот дом, здесь справа.

Машина мягко остановилась.

– Мягко, как «роллс-ройс», – сказала Индия с проказливой улыбкой.

– Я упустил свое призвание. Я должен был бы стать автомехаником.

– Правда? Альдо улыбнулся.

– Нет, нет, конечно. Но я люблю этот маленький автомобиль, для меня это разновидность страсти.

Страсти? Индия удивилась его страсти и переменила, тему разговора.

– Скажите, Альдо, чем вы занимаетесь?

– Веду семейные дела. Пока не слишком хорошо, я ведь только учусь. А чем занимаетесь вы?

– Ассистирую Фабрицио. Пока не слишком хорошо, ведь я тоже только учусь…

Он рассмеялся, голос у него был низкий и бархатный, и, подобно тому, как это случилось в автомобиле, когда она глянула на его руки, она ощутила короткий, захлестнувший ее толчок. Индия решила расслабиться; ее радовало общество Альдо, нравилось то, как он выглядит, то, каким он был. К черту Маризу с ее кузиной, внезапно решила она, довольная собой.

Альдо взглянул на дом, где жила Индия Хавен. Сложенный из камней фасад выглядел неприступной крепостью, а просторные двойные двери – как это было всегда заведено – вели в маленький внутренний дворик и были накрепко закрыты на ночь от незваных гостей. А где же ее комнаты?

– Там, – показала она ему, – на втором этаже. Правда, для одного человека помещение слишком большое, да и обшарпанное к тому же… но я украшаю его в лучших традициях Пароли. Надеюсь, мы не слишком зальем ковер шампанским? – прибавила она с усмешкой. – Завтра мой день. В резиденции Хавен, помимо выщербленного мрамора, прибавится великолепия, комфорта и тепла в предвкушении холодных зимних ночей. Можете представить, как во время римских снегопадов в январе, я хожу на цыпочках по ковру, утопая в роскоши и комфорте.

– Я буду об этом вспоминать, – ответил он, пораженный тем, что она собирается пригласить его к себе.

– Говорят, что вы граф, – внезапно спросила Индия. – Граф ди Монтефьоре.

– А я слышал, что вы дочь Дженни Хавен. – Альдо дружелюбно улыбнулся.

Индия напряглась. Так вот оно что… Он знал, кто она такая, и она мгновенно упала духом. Полагаю, уныло подумалось ей, он решил, что я очередная богатая девушка, созревший плод, который необходимо сорвать. Еще одна кузина Рената. Ладно, он ошибся. У Дженни могут быть деньги, но каждый цент из того, что у нее есть, она заработала сама. Миллионы достались ей тяжким трудом, и едва ли она будет в восторге истратить их на то, чтобы сохранить и отреставрировать итальянские дворцы. Не на ту напали, граф Альдо…

Дверь сердито скрипнула, а на лице Альдо отразилось удивление, когда он понял, что Индия покидает его.

– Спокойной ночи, – жестко сказала она, – благодарю за то, что подвезли меня домой. В самом деле, я это оценила.

– Но, Индия, я хочу вновь увидеть вас. Не могли бы вы отобедать со мной завтра вечером? Скажите «да», пожалуйста. Я знаю маленькую остерию[7] на холмах, мы могли бы поехать туда. Вам понравится там – папа Риццоли готовит замечательную еду. В это время года у них пылает огромный камин – яблоневые дрова, пахнет, как в раю. Огни свечей, вина с его собственных виноградников, и вообще, это мое любимое место. Я буду счастлив показать его вам, Индия.

В голосе его слышалась мольба, но Индия не поддалась на его уговоры.

– Завтрашним вечером у меня уже кое-что намечено, – туманно ответила она.

– Тогда встретимся послезавтра или после-послезавтра. Скажите только, когда?..

– Позвоните мне… – Индия скрылась за большими двойными дверями, с глухим мягким звуком прикрыв их за собой, и прислонилась к косяку, слушая, как удаляются шаги Альдо, как захлопнулась дверца его машины. Сразу же завелся мотор – и маленький автомобиль отъехал. Только тогда прошла она к освещенной лестнице. На что это было бы похоже – пойти с ним в остерию? Так романтично звучит – сидеть вечером с человеком, который тебе нравится, или в которого ты могла бы влюбиться. Аромат яблоневых дров, огонь свечей играет на старых стенах, сложенных из выжженных солнцем добела камней, вино – прямо с виноградника… и Альдо Монтефьоре с его сильными руками и чеканным профилем.

Погруженная в сладостные мечты, она лениво поднималась по ступенькам, когда размышления ее прервал резкий телефонный звонок.

Звонил телефон. Ее телефон. В три прыжка одолев лестницу, Индия воткнула ключ в замок. С грохотом захлопнув за собой дверь, пробежала через комнату, бросив сумку на диван. Может быть, это Фабрицио. Может быть, он решил улизнуть от гостей и украдкой провести с ней несколько часов…

– Да? – испытующе и задыхаясь спросила она.

– Синьора Индия Хавен?

– Si. Pronto.[8]

– Я звоню вам, синьорина, из Лос-Анджелеса.

ГЛАВА 2

25 октября

Дженни Хавен умерла. В газете было полно траурных сообщений. Под одним из них воспроизводилась фотография смеющейся белокурой женщины, далеко не такой молодой, какой ей хотелось выглядеть, но, тем не менее, прекрасной. Линия рта могла быть немного менее совершенной, чем на фотографии, знаменитая грудь – немного менее твердой, но глаза улыбались, серо-голубые, широко открытые – знакомый пристальный взгляд Дженни, и полный рот изгибался в соблазнительной улыбке, которая одновременно могла быть и скромной, и возбуждающей. И ни лицо, ни тело ни единой своей чертой не были обязаны самым лучшим косметико-хирургическим скальпелям Голливуда. Дженни панически боялась больниц и докторов. Идея добровольно подставить себя под нож наполняла ее таким ужасом, что даже когда ее красота начала несколько тускнеть, и пластическая операция, казалось, была необходима, так как ее карьера зависела, по словам ее агента, «от мелочей, которым нужно дать ход», она не могла заставить себя сделать это. Дженни Хавен была совершенным сочетанием уроженки американской глубинки и голливудского бомонда. Одновременно белокурая «соседская девочка» – и недосягаемая звезда, которая жила в утонченной атмосфере водных лыж и постоянного солнечного света, лимузинов и любовников, женщина, которой молодые мужчины страстно желали обладать и на которую молодые девушки всегда мечтали стать похожими.

Венеция тщательно сложила газету, так, чтобы не видеть заголовок всякий раз, когда взглянет на нее, лежащую рядом на пустом сиденье. Главным образом, заголовок, что простирался по верху полосы: Дженни, золотая девушка – самоубийца?

Дженни исполнилось пятьдесят лет, а они все еще называли ее девушкой.

– Это потому, что все запомнили ее такой, – сказала Парис. – Это стереотип, Венни, они не злые.

Парис все понимала. И она была единственной, кто не протестовал против версии о самоубийстве. Парис молчала, когда Венеция и Индия ручались, что этого просто не может быть, что Дженни, которая безумно любила жизнь, никогда не совершила бы самоубийства. Газеты намекали на то, что, может быть, наркотики и спиртное привели к искореженным обломкам разбившегося на дне Каньона Малибу серебристого «мерседеса». Это и, возможно, шедшая на убыль карьера и разрыв с Рори Грантом, который был почти вдвое моложе ее и состоял последние два года ее любовником, а также его первый большой успех как звезды нового телевизионного сериала.

Газеты подняли все до мелочей, используя любые сведения, какие могли найти, для того, чтобы раздуть историю, ставшую ведущей темой телеграфных агентств мира: смерть Дженни Хавен.

Нескончаемые слезы катились по щекам Венеции. Она не старалась остановить их, вся целиком уйдя в свое горе, не заботясь о покрывшемся пятнами лице, о распухших глазах.

Именно Индия наиболее решительно выступила против предположений, высказывавшихся в газетах.

– Самоубийство! – кричала она, и ее карие глаза сверкали от гнева. – Если бы Дженни совершила самоубийство, она бы не сделала этого в «мерседесе»!

Правота ее была настолько очевидной, что все трое, сидевшие в одиночестве в зале ожидания для привилегированных лиц лондонского аэропорта Хитроу, впали в истерический смех, который был даже более мучителен, чем слезы.

Венеция взглянула через проход частного реактивного самолета туда, где находилась Индия; поджав под себя ноги и с книгой в руках, она делала вид, что читает. Венеция не заметила, чтобы за последние полчаса та перевернула хоть страницу. Парис лежала, вытянувшись, через три сиденья позади Индии. Тонкая рука закинута на лицо так, что прикрывала глаза. Бортпроводник заботливо накрыл ее одеялом; она, казалось, спала, однако Венеция сомневалась в этом.

Венеция расправила свои одеревеневшие ноги. Она чувствовала именно утомленность, а не усталость. Слишком многое свалилось на ее бедную голову, слишком много мыслей, слишком много вопросов. Слишком большое чувство вины. Если бы только она приехала домой, когда Дженни попросила ее… Внезапно она направилась в дамскую туалетную комнату в задней части самолета.

Дверь слева была открыта, и она всмотрелась в компактное, роскошное, маленькое помещение, которое почти заполняла низкая кровать, покрытая мягким темно-коричневым шерстяным ковром. Приглушенное освещение, большое зеркало, рядом с кроватью кронштейн, который поддерживал телевизор, киноэкраны и музыкальный центр. Спальня Фитца МакБейна. Она бы могла лечь, здесь сейчас, если бы захотела. Кровать была здесь именно для отдыха. Венеция с удивлением подумала о человеке, которому принадлежала эта спальня на крыльях, богатом мужчине, владевшем дюжиной роскошных отелей, замком во Франции и фешенебельной квартирой на крыше небоскреба в самом современном и наиболее престижном здании Нью-Йорка. Самолет – вот его дом, говорил Морган. Он проводит большую часть своей жизни в переездах, вылетая с одного заседания на другое. Его отец владел двумя такими самолетами, абсолютно одинаковыми. Это ведь почти то же самое, вдруг подумала Венеция, вспоминая рассказ Моргана за обедом прошлым вечером, как если бы Фитц МакБейн все еще жил в автоприцепе, где он начинал. А теперь – роскошный летающий прицеп, какая же тут разница по существу? Фитц МакБейн все еще жил в техасской дыре…

Она вошла в крошечную ванную и пристально осмотрелась. Зеркала, хрустальные ручки на водопроводных кранах, бронзовые изразцы… все очень уместно… флакон одеколона от Лагерфельда, кремовые полотенца с монограммой владельца ярко-красного цвета. Трудно подобрать ключи к мужчине, который, когда Морган телефонировал ему в Гамбург, мгновенно предоставил свой личный самолет в распоряжение дочерей Дженни Хавен. Кроме того, он предложил двух здоровенных телохранителей, теперь сидящих в заднем конце самолета настолько сдержанно, насколько способны были на это двое очень больших молодых мужчин; когда же они прибудут в Лос-Анджелес, к ним присоединятся еще двое.

Фитц МакБейн продумал все мгновенно.

– Я сам заеду за девушками в Рим и Париж и доставлю их сразу же в Лондон, прямо в Хитроу, – сказал он Моргану. – Мы вытащим их прежде, чем начнется ажиотаж газетчиков. Но будут, конечно, хлопоты с репортерами, телевидением, ты знаешь. Все окажутся там, надеясь на сенсационные новости, связанные с дочерьми Дженни Хавен. А она ведь не зря держала их вдали от света рампы все эти годы. Она не захотела бы видеть их вовлеченными в шумиху, которая ожидает их у трапа самолета. Так что автомобиль с двумя дополнительными телохранителями не повредит, он будет ждать на шоссе, и я договорюсь, чтобы их доставили прямо с самолета в мой дом, в Бел-Айр-хаус. Их там никто не побеспокоит. А когда они устроятся, то сами смогут решить, что им делать.

Все это так типично для отца, подумал Морган после первого непродолжительного молчания, когда он услышал, что Дженни Хавен умерла, в следующий же момент он предусмотрел не только необходимость доставить всех трех девушек в Лос-Анджелес как можно скорее, но также сумел позаботиться об их уединении. Несмотря на свой внешне яркий жизненный стиль, Фитц МакБейн был человеком, всю жизнь искавшим уединенности.

Венеция рассматривала в освещенном зеркале свое бледное, покрытое пятнами лицо. Выглядела она ужасно, но это неважно. Она выключила свет и опять вернулась в спальню. Цифровые часы сбоку от кровати показывали время дня в Лондоне, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Рио-де-Жанейро, Гонконге, Токио и Сиднее. Надо лишь только нажать кнопку… Десять часов утра в Лондоне и два часа прошедшей ночи в Калифорнии.

Венни свернулась на кровати, покрытой мягким коричневым ковром, взывая о сне.

Книга, в которую пристально всматривалась Индия в последний час, соскользнула на пол, издав глухой звук, но девушка вряд ли это заметила. Все, что она видела – это выражения лица Дженни. Дженни, улыбающаяся ей, ее голубые глаза, искрящиеся весельем; Дженни, говорящая по телефону, пробегающая левой рукой по своим густым белокурым волосам – такой хорошо знакомый нервный жест; Дженни, надменно смотрящаяся в зеркало, когда она, застегнув бриллианты вокруг шеи, прильнула к огромному белому лисьему меху шубки, наброшенной на стройные плечи, готовясь к ежегодной церемонии присуждения «Оскара»; Дженни, нежная и смеющаяся, лежащая на кровати, в то время как три ее малышки вскарабкались на нее, прося рассказать очередную сказку; Дженни, высокомерно требующая только лучшие номера-люкс в гостинице, так как «я заслужила это, черт побери»; Дженни, затаившая дыхание и влюбленно смотрящая широко открытыми глазами на нового мужчину… Всегда новый мужчина, не было ни одного постоянного… Бедная Дженни.

Может быть, подумала Индия, если бы мой отец был жив, она обрела бы постоянное счастье вместо временного наслаждения. Дженни любила его, она сама говорила ей об этом. И он любил ее. Это не было, как с отцом Парис, внезапно вспыхнувшей страстью. Не было и как с отцом Венеции – забавным флиртом с очень корректным мужчиной гораздо старше ее, обладателем крупного английского наследственного титула и обширных унаследованных земель, кем Дженни восхищалась, предвкушая, как увлечет его в пучины сексуальности, о существовании которой он и не подозревал и против чего, конечно, не мог устоять. Индия так никогда и не узнала, была ли история с гондолой выдумкой Дженни для того, чтобы придать дополнительную пикантность истории, но, зная Дженни, она держала бы пари, что это – правда. Дженни не обманула бы только ради шутки, вспоминая, как этот приличный, но страстный англичанин обладал ею в дико раскачивающейся гондоле на темных каналах Венеции. Ей нравилось его усиливающееся возбуждение, охватившее его едва ли не в открытую. Секс не являлся тем единственным, чем наслаждалась Дженни, когда влюблялась, тем не менее это краткое ощущение могло быть и было для нее образцом жизни. Дженни Хавен любила добиваться физической близости – некоторые выражались на этот счет более грубо – но до сих пор Индия была уверена, что Дженни любила ее отца.

Улыбка задрожала на лице девушки, когда она вспомнила Дженнины россказни, связанные с отцами, которые выдавались девочкам понемногу, с течением лет приукрашивавшиеся все большими деталями и подробностями по мере того, как дети становились старше, до тех пор, пока истории эти не стали семейными легендами. История отца Парис была страстной, Венеции – смешной, а моя, подумала Индия, романтической. Дженни оказалась ранена любовью к человеку, который в плавучем доме в Кашмире, погруженный в теплоту ее нежных рук, наблюдал тихий, усыпанный звездами рассвет над озером Шринагар… и она назвала свою дочь Индией. В это время закончились съемки кинофильма, который они создавали вместе, а любовная история продолжалась. Они наметили пожениться после того, как наконец-то утряслись все хлопоты с его разводом, но вскоре он погиб, утонул на натурных съемках в Сингапуре. Кто же подстраивает все эти нелепые катастрофы, которые изменяют так много в судьбах людей? Как знать, может быть, их любовь спасла бы Дженни от преждевременной смерти?..

Возможно, именно поэтому она так долго держала меня поблизости от себя, размышляла Индия. Не потому ли меня одну посылала она в школы в Штатах вместо Европы? В самые лучшие, конечно, в соответствии с ее убеждением, что образование – дело первостепенной важности в жизни. Первая школа – мисс Портер в Нью-Йорке, потом – Вассар, и всегда в постоянном контакте с Дженни. Индия никогда не чувствовала отсутствие заботы или недостаток любви просто из-за того, что их разделяли несколько тысяч миль. Дженни всегда находилась рядом, на другом конце телефонного провода, или мгновенно прилетала на первом же самолете в случае крайней необходимости, как, например, операции по поводу аппендицита или сломанной при ходьбе на лыжах коленной чашечки. «О, я действительно любила тебя, Дженни, – ошеломленно подумала Индия, – я любила тебя как мать, я восхищалась тобой как блестящей киноактрисой, а когда я достаточно повзрослела, чтобы понимать, я полюбила в тебе женщину, которой ты была».

Но не всегда легко было быть дочерью Дженни, и Индия попеременно то наслаждалась ее славой, то скрывалась от нее, особенно когда ходила на свидания с мальчиками, или в художественной школе. С мальчиками потому, что каждый из них знал – или думал, что знал – подлинную историю пути Дженни к славе, хотя даже Индия не была уверена в ее истинности. Но, ощущая нервозность, она осознавала, что мальчики невольно сравнивали и делали выводы, что она могла быть похожа на свою мать. Действительно, Дженни убежала из своего родного городка в Северной Каролине после победы в конкурсе певцов и чечеточников в местном пивном зале. С пятьюдесятью призовыми долларами в кармане она вскочила в автобус и направилась на Запад, в манящий яркими огнями Голливуд; в свои тринадцать лет она выглядела семнадцатилетней, высокая, белокурая, сексуальная и наивная. Наивная до тех пор, пока она не сразила этот город окончательно. Легенда о том, что ее соблазнил известный в прежние времена кинорежиссер, с кем она прожила три года в то время как он «руководил ее карьерой», утверждающая, что все это время он был для нее не более чем доброжелательным старым дядюшкой, была легендой, в истинности которой Индия сомневалась. Продвижение Дженни в возрасте от тринадцати до девятнадцати лет через руки более старших «звезд», прокладывающих ей путь к успеху… – сколько здесь преувеличений, а сколько реальности? Сама Дженни всегда смеялась над этими историями и распускала их как бы случайно. Но она никогда не отрицала их.

Так или иначе, мучительность пути Дженни заключалась не в сексуальной эксплуатации. Она всецело наслаждалась этим – или большей частью того, что случалось с ней и ее партнером; были, конечно, некоторые эпизоды, о которых она бы забыла, если б могла, но не знала как. Дженни Хавен была убеждена, что она прошла естественную школу или «правильную» подготовку, или, скорее, сбалансированную комбинацию того и другого. Она бы не схватила удачу, спокойно расхаживая по голливудским коридорам и полагаясь при этом исключительно на свой талант и внешность. Но чего она добилась, хотела знать Индия? Голливуд переполнен удивительно красивыми девушками, многие из них талантливы, а многие – нет. И кто возьмется предсказать, какая из них добьется успеха?

Не в этом ли простая причина того, что Дженни, которая не вышла замуж ни за одного из отцов своих дочерей, решила, что они должны быть воспитаны как леди? Миновало детство, и она удалила их недрогнувшей рукой от потенциальной испорченности Голливуда и репутации самой Дженни Хавен, как женщины нескромного поведения. Ее девочки должны воспитываться только в самых приличных местах, должны получить образование только в самых первоклассных школах, стать культурными, научиться искусству, музыке, литературе. Таланты, которые выявятся, будут поддержаны, и подходящий колледж должен усовершенствовать их на пути к успеху. Ведь каждая из ее девочек должна, конечно, что-то значить сама по себе. А их путь к успеху не будет усеян шипами унижений, пережитых их матерью. Они ведь ее дочери… Дженни не жалела денег, необходимых для их образования, она покупала им самые экстравагантные подарки, которые только встречала в Европе, и они останавливались в самых роскошных отелях. Но как только их образование закончилось, она сообщила им, что теперь они подготовлены к «жизни». Они никогда теперь не поднимутся по лестнице успеха тем путем, который прошла Дженни, невежественная, беззащитно молодая и отчаявшаяся, но, несмотря на это, они должны «проделать этот путь» каждая по-своему. Дженни сама заработала свои миллионы. Им предстоит сделать то же самое…

Индия вздохнула, с печалью вспомнив о бремени существования дочери Дженни Хавен – дочери с второстепенным талантом. Она оставила школу Вассар, чтобы прослушать курс истории искусств в Венеции – и буквально влюбилась в Италию. Наступили идиллические дни в художественной школе во Флоренции, где она научилась довольно мило писать акварелью, а также поняла, что не так одарена, чтобы преуспеть на уровне матери.

Индия взглянула на свою сестру Парис, беспокойно спящую на сиденье сзади. Дженни ошибалась, предполагая, что все они унаследуют ее амбиции и побуждения. Только Парис имела их. Парис нуждалась в успехе, она сгорала ради него, и Индию всегда мучило чувство, что Парис готова сделать почти все, чтобы достичь его. А Венеция? Молодая Дженни Хавен, с тем же опьяняющим сочетанием наивности и сексуальности, так что Индия не была даже уверена в том, сознает ли это сама Венеция.

А что сказать обо мне? Индия безучастно посмотрела через иллюминатор на гряду облаков, становящихся серыми, когда самолет влетел в темноту. И чего я хочу от жизни? Покорно доверяюсь судьбе и думаю, что счастлива… Я была бы счастливой, если бы Фабрицио был свободным. Была бы?.. Стань же, наконец, реалистичной, Индия, говорила она себе с непривычной горечью. Фабрицио никогда не оставит Маризу, что бы он ни испытывал к тебе. А что он все-таки испытывает к тебе? Это был вопрос, которого она часто избегала раньше. Она растеряла всех поклонников с тех пор, как встретила Фабрицио. Да она даже и не была заинтересована в ком-либо до прошлой ночи и Альдо Монтефьоре. Она вспомнила его руки на руле автомобиля, широкие, сильные руки с черными шелковистыми волосами, его силуэт в свете уличных огней и его забавные темные глаза, жалобно заглядывающие в ее лицо. Дженни понравился бы Альдо. Ох, какая разница, устало подумала Индия, граф ди Монтефьоре искал богатую жену, а ей, что же, так и суждено пройти по жизни как «другая женщина»?

Слезы опять покатились по ее щекам и закапали на красивый, алого цвета свитер от Джиноккьетти, который она надела прошлым вечером на вечеринку. После первого телефонного звонка и оцепенелости получасового одиночества, когда она оказалась неспособной даже пошевелиться, она все-таки позвонила Фабрицио, и он немедленно приехал. А потом телефон уже не замолкал, раздавая инструкции и договоренности. Все это уже не имело ровным счетом никакого значения, и не было времени подумать о подходящей одежде, поэтому она прибыла сюда, на похороны своей матери, одетая в алое. Ох, Дженни, Дженни, молчаливо плакала она, ты так много ждала от меня, дочери единственного мужчины, которого ты по-настоящему любила. Но во мне нет ничего выдающегося, и я не хотела того, чего хотела ты. Вся трудность в том, что я не знаю, чего действительно хочу.

Глаза Парис жгли слезы, которые она не могла пролить. Когда она закрывала их, казалось, она все еще слышит телефон, пронзительно зазвонивший в ее мастерской. Она могла опять увидеть серое шелковое платье, атласное нижнее белье, разбитое стекло. Она могла вновь ощутить свою безумную надежду, что это может, вполне может быть Амадео… и она еще сильнее ненавидела себя за мысли о нем. И даже хуже. Что она думала о Дженни? Разве это она виновата в том, что Парис позволила себе соблазнить Амадео в обмен на его шелка? Нет, винить было некого, кроме самой Парис. И все это время Дженни уже лежала на дне Каньона Малибу… Почему? Почему она одна отправилась туда в четыре утра? Одетая в вечернее платье?

Она не должна была никуда ехать этой ночью, сказала экономка. Дженни чувствовала себя нехорошо и не выходила из своей комнаты. Телевизор все еще работал, когда экономка пошла спать в двадцать тридцать. Она точно заметила время, так как на экране был Джони Карсон. Полиция сказала, что все случилось около четырех или пяти утра. Значит, несчастный случай не обнаружили в течение нескольких последующих часов… Почему же никто не почувствовал ее отсутствия? Возможно, потому, подумала Парис, что Дженни никого не приближала к себе. Никто не владел Дженни, даже ее любовники. Она была независимым человеком и жила так, как хотела. Может быть, таким же образом и умерла?

Венеция и Индия убеждены, что это несчастный случай, но так ли это на самом деле? А вдруг есть причины, которые могли бы подтолкнуть ее мать к самоубийству? Голливудская мечта рано умерла в Дженни Хавен. Она жила ею, она была ею. Она заработала свои миллионы, но она твердо знала, что все это ложь. Что принес ей успех? Ни мужа, ни спокойной семейной жизни, ни человека, который в ее зрелые годы позаботился бы о ней. Единственной реальностью оставались дети, и ей необходимо было отослать их за многие мили от того образа жизни, который она вела, но в который больше не верила.

Я единственная, кто любил ее больше всех, думала Парис, и единственная, кто физически был всегда дальше всех от нее. Самая старшая из дочерей, она одна хранила тайну от мира в течение ряда лет, поскольку скандал мог бы сломать карьеру Дженни Хавен. В те туманные детские годы Дженни, была ослепительно прекрасной тайной посетительницей, которая приезжала навестить ее на вилле во Франции, где Парис жила вместе со своей «семьей». До тех пор, пока не подросла Индия, а потом Дженни только отбивалась и говорила: «Черт с ними, пусть принимают меня такой, какая я есть, или пусть вообще не принимают». И публика принимала ее связи и неблагоразумные поступки и ее детей как часть мифа. Дженни Хавен не могла заблуждаться.

Мимолетная мысль об отце пришла в голову Парис. Что с ним? Ведь он должен читать газеты, смотреть телевизор с сообщениями о несчастном случае с Дженни… или о самоубийстве. Что он чувствует? Что он все еще помнит? Как мог он забыть? Дженни находилась на вершине успеха и красоты, когда встретила его, молодого авангардного французского кинорежиссера, только что начавшего свой пусть наверх. Это продолжалось недолго – говорила ей Дженни; одна из тех раскаленных добела страстных любовных связей, когда в течение трех месяцев они не могли вынести и минуты, чтобы не быть в поле зрения друг друга, а необходимость в телесном контакте была так непреодолима, что даже на съемочной площадке Дженни врывалась в середину сцены, притворяясь в потребности указаний только для того, чтобы взять его руки и держать их у своих губ, только для того, чтобы ощутить его дыхание на своей щеке; когда не оставалось времени для сна, так как теплые вечера и тихие ночи, и серые парижские рассветы проходили в непрерывном любовном угаре в огромном номере-люкс отеля Ритц.

Нет, ее отец не мог забыть Дженни Хавен, хотя их страсть закончилась так же быстро, как и нахлынула. А когда Дженни узнала, что беременна, то решила, что ее ребенок никак не связан с ее чувствами к его отцу. Он был только ее, и она должна воспитать его сама.

Парис вдруг как живую увидела Дженни, вот они вдвоем прогуливаются, взявшись за руки, около Люцернского озера в ясный швейцарский осенний день, который золотил прекрасные волосы ее матери лимонно-желтым светом. А Дженни рассказывала ей историю ее отца. Парис тогда исполнилось восемнадцать, и она впервые узнала его имя. Внезапное осознание того, что ее отец был международной знаменитостью, известной не только своей работой в кино, но и репутацией создателя звезд из непрерывного ряда достигших брачного возраста красивых молодых девушек с пухлыми губами и нахальными грудями, взъерошенными гривами волос и глазами, бросающими вызов мужчинам, человеком, чьи картины она и ее школьные друзья воспринимали как смутные эротические фантазии подростка – знание это повергло ее в долгое молчание. Дженни посмотрела на нее с беспокойством.

– Может быть, я не должна была называть его имя? – спросила она подавленно, – но тебе восемнадцать, Парис. Ты никогда не спрашивала меня о нем с семи лет. Но однажды ты все равно захотела бы узнать, кто он был, и именно я хочу рассказать тебе об этом. Ты – ребенок страсти, Парис, и он никогда не смог бы стать для тебя отцом. А то, что мне приходилось играть роль обоих родителей, обязывало быть лучшей матерью, не так ли? – Ее глаза приобрели задумчивое выражение. Дженни всегда хотела как можно больше любви от своих друзей и любовников, от своих дочерей.

Парис опять беспокойно заворочалась, поудобнее потягиваясь на велюровом сиденье самолета, прикрывая глаза неярким коричневым одеялом. Ее отец сейчас был женат на девушке даже моложе, чем Венеция. Пятая жена в непрерывном ряду достигших брачного возраста звезд; Парис никогда не видела причин разыскать его и дать знать о своем существовании. И сейчас о том, что Дженни умерла, он узнает не от нее. Она останется для него тайной навек.

Опять всплыл в ее памяти Амадео Витрацци, его бронзовое тело, серый шелк, сваленный в кучку на полу.

– Ох, Дженни, Дженни, – простонала Парис, когда слезы в конце концов пришли. – Я подвела тебя, ты не учила своих дочерей делать то, что делала сама, чтобы добиться успеха. Я ведь так похожа на тебя, та же напряженная вера в собственный талант, то же возбуждающее стремление к успеху… та же обжигающая сексуальность. Никогда больше, Дженни, никогда, – поклялась Парис. – Я стану использовать все способы, законные и незаконные, чтобы добиться успеха, но никогда, никогда не буду торговать собой ради успеха.

Странная мысль пришла к ней внезапно, захватив совершенно врасплох. Да ведь не будет необходимости биться из-за денег. Сейчас им принадлежат миллионы Дженни. И Парис опять начала плакать.

Самолет устремился вниз, пролетел над дымами городского транспорта, над пальмовыми деревьями и лазурными плавательными бассейнами, паря, подобно хищной птице, над переполненной машинами автострадой, и с легким скачком приземлился на взлетно-посадочной полосе международного лос-анджелесского аэропорта. Вот он замедлил скорость и ровно покатился – по направлению к теснящимся зданиям вокзала.

Они были дома.

Парис инстинктивно сжала руками поручни своего сиденья, с ужасом предвидя события нескольких последующих дней. Будет расследование. А потом – похороны. Затем они должны будут разобраться в делах Дженни, как коммерческих, так и личных, и как самая старшая она возьмет всю ответственность на себя.

Сидящая спереди Индия утомленно улыбнулась ей. Яркий свитер подчеркивал ее бледность и усталость в дымчатых глазах. Ее волосы, казалось, потеряли естественную упругость, локоны лежали на голове, подобно измятому бархату, напоминая Парис их детские годы.

Расстегивая страховочный пояс, Парис взглянула с беспокойством через проход – на Венецию. Белокурые волосы той тоже были в беспорядке, веки опухли и покраснели. Она умыла лицо и без косметики выглядела пятнадцатилетней, смертельно обиженной девочкой.

– Венни! – Парис скользнула на сиденье рядом с ней, утешающе обняв ее за плечи. – Знаю, это будет нелегко, но мы должны все пережить. По крайней мере, пережить все вместе. Только держись, дорогая, скоро будем дома.

И когда сказала это, то поняла, что это – неправда. Они приехали не домой. Они приехали в дом Фитца МакБейна. Голубые, омытые слезами глаза Венеции посмотрели на нее с отчаянием.

– Все будет хорошо, вот увидишь. – Парис надеялась, что голос ее прозвучал более убежденно, чем то, что она чувствовала.

Она поспешно вытащила со дна сумки темные очки – последний предмет голливудского снаряжения – и поняла, почему. По крайней мере, никто не сможет заглянуть в твои глаза, и ты сохраняешь немного своей уединенности.

Ни у одной из них не было багажа, только ручная кладь с самым необходимым, собранным в последний момент, поэтому формальности, связанные с таможенными пошлинами и эмиграционной службой, прошли легко. Но они оказались абсолютно неподготовленными к встрече с полчищем осветительных приборов, кинокамер и микрофонов, ожидающих их в вестибюле, к рокоту голосов, называющих их имена, требующих от них: «Посмотрите сюда» или «Не могли бы вы рассказать телезрителям, что вы думаете по поводу возможного самоубийства мисс Хавен?» Они отпрянули назад, в дверной проем, ослепленные лампами, сбитые с толку неожиданной суматохой и шокирующими вопросами.

– Варвары, – прошептала Парис. – Quelles sauvages![9]

– Мы должны удрать от всего этого, мисс. – Двое их здоровенных охранников объединились с двумя вновь прибывшими и отделили девушек от кинокамер. Схватив их за руки, побежали, преследуемые ордой корреспондентов, к выходу и через переулок в ожидающий лимузин. Через задние затемненные окна Парис увидела любопытствующие лица и сверкающие вспышки, когда огромный «мерседес» благополучно оторвался от обочины.

– Боюсь, они станут преследовать нас, мисс, – извиняясь, сказал охранник, – и они приблизятся к дому. Но там высокая стена с электронной защитой. Мы уверены, что ни один из них не потревожит ваше уединение. Мистер МакБейн более всего настаивал на этом.

– Слава Богу, что есть твой мистер МакБейн, Венни, – сказала Индия, вся дрожа. – Он единственный предвидел подобное. Я, конечно, никогда бы не подумала об этом. Если бы у нас не было сопровождения, мы оказались бы в капкане.

А Венеция думала о Моргане МакБейне. Его мужественное, бронзовое от загара лицо и гости, собравшиеся к обеду прошлым вечером, казалось, отошли в далекое прошлое. Она с тоской смотрела через затененные окна на привычные, неясные очертания городских остановок, магазинов и дешевых мотелей, на беспорядочно разбросанные придорожные нефтяные скважины, всегда казавшиеся ей похожими на гигантскую клюющую саранчу. Вечер, который начался так многообещающе, превратился в кошмар с телефонным звонком. Лидия и Роджер Ланкастеры захотели поехать с ней, но ей показалось несправедливым привезти таких дорогих ей людей, почти заменивших ей родителей, на похороны своей настоящей матери. Она была дочерью Дженни Хавен, и в этот последний раз они останутся без посторонних.

Лимузин с безмолвными пассажирами легко преодолел холм на вершине Ла Сьенега Бульвар, проехав на желтый свет, и повернул на запад, в закат, мимо щитов, рекламирующих самое последнее успешное обогащение, новейший кинофильм и современных звезд Лас-Вегаса. Индия отвела глаза, когда они проезжали газоны Беверли-Хиллза, где жила Дженни. Хотя они никогда не проводили здесь много времени, это, тем не менее, был их дом. Она принимала здесь гостей на день рождения, когда ребенком приезжала домой на желтом школьном автобусе, дверцы которого зажимали ее картины. Дженни развешивала их по стенам кухни. Дети обучались плаванию, и тянулись такие длинные летние недели, проведенные на морском берегу в Малибу. Она предположила, что оба дома должны быть проданы.

Дежурный охранник у западного входа в Бел-Айр подал им знак рукой, и большой лимузин мягко продолжил свой путь наверх по склону холма к украшенному колоннами большому белокаменному особняку, который был частью замкнутого мира Фитца МакБейна. Молодой мужчина ожидал на широких ступенях входа.

– Добрый день, – сказал он. – Меня зовут Боб Ронсон. Мистер МакБейн пожелал, чтобы я встретил вас в его доме. Я останусь здесь, чтобы позаботиться о самом необходимом, так что, если вы в чем-нибудь нуждаетесь, только дайте мне знать.

Ронсон был одним из нескольких молодых людей на службе у МакБейна. Одновременно и секретарь, и личный ассистент, и дворецкий, он настойчиво стремился пробиться наверх в многоукладной компании МакБейна. Его место было тем единственным, которое МакБейн предлагал только наиболее многообещающим и честолюбивым. Он не тратил времени на подхалимов, осознавая при этом, что после жесткого отбора и естественного отсева оставались именно те, кому он мог доверить частично вести свои сложные дела. Вот почему в его личном окружении не было места для посредственностей.

Белый дом, освещенный солнцем, подкупал спокойствием, и Венеция нашла, что выглядит он по-европейски. Бледные исфаганские ковры покрывали паркет в холле, и единственный бесценный английский пейзаж предавался бессмертной мечте здесь, на калифорнийской стене. Удачно подобранная пара гравированных зеркал отражала вазы с цветами на изысканных столиках, и Венеция инстинктивно нагнула голову, склонясь к бледно-розовым бутонам роз, жадно вдыхая любимый ею аромат.

– Как мило, – прошептала она, стараясь угадать, выбирал ли Фитц МакБейн душистые английские розы для всех своих домов, или они строго соответствовали вкусу молодого мистера Ронсона.

Глаза Индии засветились профессиональным любопытством, когда она пристально осмотрела гостиную, раскинувшуюся во всю ширь дома, заметив на стенах картину Дюфи с видом Ниццы, раннего Писсаро и два пейзажа Клода Моне с лилиями. По ее мнению, без них эта комната опустилась бы в категорию «интерьера в роскошном стиле», хотя не могли не восхищать сочетания цветов кремового и масляно-желтого с оттенками темно-голубого.

– Я должна познакомить мистера МакБейна с Фабрицио Пароли, – заметила она, проходя через сводчатые стеклянные двери на террасу. Полоса скошенного зеленого газона заканчивалась у голубого бассейна, где бесшумный юноша в белой рубашке с короткими рукавами и шортах, держа в руках багор, чистил всегда безупречные глубины. Он представлял собой ожившую картину Хокни.

Ронсон повел их на другую сторону, в белую галерею, которая вмещала разнообразные комнаты и маленький, но хорошо оборудованный гимнастический зал, который, как пояснил юноша, был любимым помещением Фитца МакБейна. Венеция сразу поняла, почему. Это была комната, где можно было снять напряжение, поваляться на огромных черных диванах с книгой, взятой наугад с одной из полок, тянувшихся по стенам. А еще – лежа слушать музыку, воспроизведенную на замечательной аппаратуре, и регулируя громкость по желанию.

– Которая же из них самая-самая у мистера МакБейна? – спросила она Ронсона, пробегая пальцем по заглавиям пластинок, что выстроились в ряд от Баха к Джорджу Бенсонгу, от Вивальди к рок-музыке и от Моцарта к Мотауну.

Боб Ронсон посмотрел с удивлением.

– Мистер МакБейн обычно ставит ту музыку, которая, как он думает, нравится гостям. Я не знаю, что он ставит, когда он один.

Венецию этот ответ удивил. Ведь Морган говорил, что многие женщины стремились занять место в жизни его отца. Мог ли Фитц МакБейн оставаться один? И как же странно присутствовать в доме человека, о котором она только слышала, но даже не знала, как он выглядит. Ей никак не удавалось воскресить в памяти его фотографии, конечно, виденные в газетах. Да, ведь Морган говорил, что он – человек, стремящийся к одиночеству. Он должен быть немного похож на пожилых героев сериала «Даллас», решила она, нечто вроде здорового, средних лет, фермера в деловом костюме.

Индия подняла кий и загнала красный шар в лузу на бильярдном столе, восхищаясь викторианским, отделанным бахромой, абажуром.

– Это – необычайная комната, – объявила она. – Давайте сделаем ее нашей штаб-квартирой, пока мы здесь.

– Я согласна. – Парис плюхнулась на диван. – Она больше других напоминает наш дом.

– Пожалуйста, чувствуйте себя в безопасности, – сказал Ронсон. – Никто не побеспокоит вас здесь. Сейчас, если вы готовы, я покажу вам ваши комнаты. Полагаю, вы хотели бы отдохнуть.

Дородный охранник ожидал их в холле. С револьвером на бедре, он заменил бы парочку тех, что сопровождали их раньше. Значит, их вызывали специально? – хотела знать Парис, когда мужчина с серьезным лицом вежливо сообщил им, что охрана наготове, и дом будет полностью защищен. И пусть не беспокоятся ни о фотографах с телеобъективами, влезающих на деревья, чтобы сделать снимок, ни о телекамерах, ни о сплетниках-репортерах, притаившихся у входов. Его люди позаботятся обо всем.

– Хорошо, это утешает, – заметила Индия. Она понимала, что, например, во время краткого купания в плавательном бассейне могли быть сделаны моментальные снимки и выйти под мерзкими заголовками, вроде – «Дочери Дженни Хавен беспечно плавают в Голливуде в то время, как следствие выносит решение о смерти их матери». Этот мир не брезговал ничем. Следствие начнется послезавтра. С благодарностью к предусмотрительному хозяину, она последовала за сестрами в свое убежище.

ГЛАВА 3

Нью-Йорк

Раймунда Ортиз сидела развалясь на середине очень большой кровати, одетая в девственно-белый хлопковый халат, и переключала с помощью дистанционного управления телевизионные каналы. В то же самое время она одним ухом прислушивалась к тому, о чем Фитц говорит по телефону. Он был всегда на телефоне и всегда говорил о деле. Она могла поклясться, что телефон прирос к его руке, за исключением тех случаев, конечно, когда он занимался с ней любовью. Быстрый взгляд на ее белый халат из самого лучшего швейцарского хлопка, расшитого, как у девочек, цветами и присборенный на шее по кайме, подтверждал, что она – сама невинность; ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она была своего рода проституткой в тонком атласе. Нет, она хотела, чтобы Фитц понял: что бы ни происходило между ними в постели, она – леди, такая леди, которая могла украсить его общество за любым столом, сделать его дом достойным встреч с лучшими людьми. Леди, подходящая для того, чтобы стать его женой. И это была истинная правда. Ведь она – хорошо воспитанная бразильская девушка из хорошей семьи, вышедшая замуж в восемнадцать лет, овдовевшая в двадцать восемь и в тридцать два ищущая второго и надежного мужа. А кто мог быть надежнее Фитца МакБейна?

Она испытующе взглянула на него через комнату. Фитц, голый, но с обернутым вокруг бедер полотенцем, прислонился с небрежностью к столу, телефонная трубка подпирала его подбородок. Его темные волосы были все еще влажными после душа, небольшой ручеек воды тонкой струйкой сочился по мускулистой спине. Раймунда подумала о том, как ей хочется слизнуть каждую из этих капель с его кожи… Только бы он отделался, наконец, от этого проклятого телефона! Сгорая от желания, она переменила канал, остановившись на телевизионной игре, уменьшила звук и прислушалась к словам Фитца.

– Осторожнее надо действовать, Морган, – говорил он. – Это единственный способ. И не касайся этих либерийских танкеров – они потеряли два за последние шесть месяцев.

Он разговаривал с сыном. Морган, конечно, очень симпатичный молодой человек… Может быть, если дела с Фитцем пойдут не слишком хорошо, она попытается с сыном вместо отца?.. Нет, в ее тридцать два все-таки лучше с отцом, в конце концов, сила на его стороне.

Раймунда снова плотоядно оглядела спину Фитца. Капли воды все еще стекали тонкой струйкой из-под полотенца. Сколько же можно ждать, да еще в таком халате?.. Ведь он уже давно вернулся из Гамбурга. Он пошел прямо в душ после краткого приветствия, а теперь вот дозванивается по телефону до Моргана. Он даже не обратил никакого внимания на халат. Ей показалось это подозрительным. Может быть, халат слишком закрытый? Она расстегнула пуговицы на лифе и позволила ткани немного опуститься, выставляя ее полную и очень приятную грудь в выгодном свете. Оливковая кожа у нее бесподобно гладкая, и она с наслаждением пробежала пальцами вокруг соска, задрожав от ответного импульса своего собственного тела.

Подлинная проблема заключалась в том, чтобы понять, как вести себя с Фитцем? Временами трудно было, когда он добивался близости с нею, вспоминать, что в таких случаях говорят леди. И до сих пор она не была уверена, понял ли мужчина с таким происхождением, как у пего, что даже леди любят отдаваться мужчине. Здесь для нее заключалось противоречие, и ей тяжело было играть двойную роль.

– Фитц, – нетерпеливо позвала она. – Ты мне нужен. Он повернул голову и улыбнулся.

Трудность, конечно, в том, что она действительно зависела от него, ей нравилось его крупное, худощавое мускулистое тело, закалившееся за те годы, что он был занят на промыслах в отдаленных землях Техаса. Ей нравились его густые коричнево-черные волосы и его лицо со странно выступающими скулами и глубоко посаженными синими глазами. Но еще больше она зависела от власти его денег. Когда она думала о его богатстве, то окончательно теряла голову. Когда вы находились с Фитцем МакБейном, то чувствовали, что мир – ваш и что богатые устанавливают всюду свои собственные правила. Власть так возбуждала!

Раймунда опять запахнула белый халат, поддразнивая его и позируя на фоне подушек, как она хотела его…

– Фитц, – утомленно позвала она опять, – иди же сюда, я хочу тебя. – Но он помахал в раздражении рукой и продолжал разговор.

– Проклятье! – Раймунда снова села и стала в бешенстве переключать каналы.

– Подожди! – Фитц отбросил трубку телефона и шагнул к кровати. – Поставь обратно на новости, канал – два.

– Канал – два! Проклятье! Я жду, жду тебя… Фитц схватил дистанционное управление и нажал кнопку. В новостях второго канала показывали фотографии Дженни Хавен, а потом действие перенеслось в контору следователя в Лос-Анджелесе. Проклятье! Раймунда убавила звук.

«…вскрытие показало, – говорил репортер, – что, несмотря на то, что имелось определенное количество алкоголя в ее крови, Дженни не была пьяна, и, несмотря на то, что имелось также некоторое количество барбитуратов, оно едва ли было достаточным, чтобы вызвать паралич сердца, хотя всегда остается опасность необычной реакции на алкоголь. Возможно, Дженни просто не могла заснуть и отправилась на прогулку к океану, чтобы подышать свежим воздухом? Но почему в вечернем платье? Она встречалась с любовником? Но ни один не откликнулся. В суде установили, что она была хорошим, опытным водителем, а ночь была ясной, без внезапно появляющихся с океана туманов. Итак, трагическая ли это случайность, которая унесла от нас Дженни Хавен? Или это последнее, заранее обдуманное действие женщины, опечаленной надвигающейся старостью, разлученной с тремя дочерьми, которых она едва знала, женщины, не способной мужественно посмотреть в одиночестве в лицо жизни?» Репортер жестом показал на здание суда у себя за спиной. «Нынешним утром следователь не пришел к определенному заключению, и решение относительно смерти Дженни Хавен остается открытым».

Изображение переключилось опять на диктора. «Итак, печальный конец для женщины, которую все мы любили в разные периоды нашей жизни…»

Фитц выключил телевизор и сел на край кровати. Сейчас, предположил он, в городе уже должны появиться газеты с материалами о происшедшем. Убила она себя? Или нет? Они вытащили на свет каждую крупицу ее прошлого, насколько могли. Только небеса знали, как неосторожна была Дженни. Фитц представил себе, что сейчас немного нашлось бы людей в Голливуде, которые бы не молились о том, чтобы дневник Дженни не сохранился, или чтобы экономка, служившая ей последние двадцать лет, осталась предана хозяйке и не соблазнилась бы огромной взяткой от прессы, чтобы все рассказать.

И, конечно, дочери должны быть главной приманкой. Он увидел их на мгновение в новостях, убегающих в аэропорту от преследования репортеров. Они были так беззащитны и уязвимы, какой всегда казалась ему их мать. Только под кроткой ангельской внешностью Дженни, как известно, скрывалась сталь, закаленная годами борьбы, и честолюбие. Ведь она удачно скрывала отрезок своей жизни в возрасте от тринадцати до девятнадцати лет, то есть до того момента, когда стала звездой, не желая копаться там, где получила наибольшее количество унижений и синяков. В этом он и Дженни Хавен – похожи.

– Фитц, – Раймунда легонько провела пальцами по его позвоночнику, – что мы будем делать нынче вечером, Фитц?

Казалось, он едва ли слышал ее. Она попыталась опять, обняв его за талию и прижимая обнаженные груди к его спине.

– А я знаю, чего бы мне хотелось… – Нагнув голову, она пробежала маленьким острым языком по его гладкому плечу.

Фитц оттолкнул ее руки и резко встал.

– Иди оденься, Раймунда.

– Одеться? Но почему? Я же жду тебя… Я не нравлюсь тебе в этом халате? – Она осознала, что вести себя, как девственница, было ошибкой, он предпочитал более грубый секс. Раймунда сдернула расшитый швейцарский хлопок и растянулась на кровати, вытянув свои длинные мускулистые ноги. Ему всегда нравились ее ноги, нравилось то, как она обхватывала его этими сильными мышцами, когда он был сверху на ней.

– Оденься. Отложим все игры…

Раймунда метнулась с кровати, как разъяренная кошка, и, натягивая халат на плечи, пошла к дверям. Он даже не обернулся, только отступил к занавесям и пристально вгляделся в ночь.

За окном башенки и вышки Манхэттена сверкали миллионами ламп, явление, приносившее Фитцу неизменное удовольствие, хотя он не был уверен в том, относилось ли это к великолепию самого города или к напоминанию о том, что именно он, ребенок из техасской глубинки, став королем одного из самых жестоких городов, выбрал себе дворцом это «орлиное гнездо», откуда мог обозревать свое королевство. Но сегодня вечером он не обратил внимания на вид из окна.

Слабая улыбка осветила его суровое привлекательное лицо, когда он вспомнил тот полдень, когда влюбился в Дженни Хавен. Ему было тринадцать, и он потратил свой единственный, с трудом заработанный доллар на билет в кино и на пакет жареных кукурузных зерен, который вскоре был отброшен, забыт в волнении чувств, которые он пережил, когда обезоруживающие голубые глаза Дженни пристально посмотрели прямо на него, улыбаясь только ему с экрана этого небольшого техасского развалюхи-кинотеатра. В первый раз он воистину узнал, что значит желать женщину, чувствуя, что пронзающее возбуждение в его паху – не только юношеская игра воображения, занятого девушкой с большими сосками и липкой красной губной помадой за прилавком с фонтаном содовой воды, но вместо этого замечательного белокурого создания с пахучим телом и атласными губами – вместо этого, как он теперь знал, должна быть Она.

Он стал взрослым благодаря Дженни Хавен. Потому что только она помогла понять, что в сексе имелось нечто большее, чем торопливое взаимное ощупывание для обретения опыта, и странно, что потом это стало для него постоянным правилом. Ты должен «заниматься любовью» с женщиной, подобной Дженни Хавен.

Он посмотрел кинофильм дважды и ушел из кинотеатра только когда он закрылся, вымаливая один из рекламных кадров, украшавших стеклянную выставочную панель в фойе, у забавляющегося кассира. Этот портрет Дженни, в свитере и шортах сидящей на скамеечке и держащей палец под кокетливо склоненным подбородком, украшал тонкие стены многих его дешевых комнат, когда он скитался по Техасу. Он приобрел и другие снимки и даже после того, как встретил и женился на Элен, он все еще хранил их. Он думал, это потому, что именно от Дженни Хавен научился обращаться с женщинами.

– Ты заставил меня почувствовать секс и красоту, – говорила ему Элен даже тогда, когда они были безнадежно бедны и жили в этом убогом прицепе в медвежьем углу.

Он встретился с Дженни только однажды, годы спустя, на вечеринке в Беверли-Хиллз. Он нервничал, зная, что она должна появиться здесь. Что, если встреча с ней разрушит тот образ, который он создал в своем воображении? Она однажды изменила его жизнь к лучшему; действительность могла разрушить миф. Но все произошло подобно тому, как тогда, когда он впервые увидел ее на экране. Правда, окружение сейчас было более роскошным, это был личный просмотровый зал одного голливудского продюсера, но на этот раз Дженни сидела рядом ним, и, несмотря на его опыт, его искушенность, его влияние, положение и богатство, память о том первом мальчишеском побуждении, близость к Дженни привели к эрекции, которую он с мысленной мольбой пытался проконтролировать. Когда она наклонилась, чтобы заговорщически шепнуть ему на ухо о том, как скучен фильм, ощущение ее нежного дыхания у него на щеке, легкое касание ее руки и терпкий аромат духов почти сокрушили его.

Он мог, конечно, попытаться завоевать Дженни Хавен, он имел более чем достаточно оснований, чтобы попытаться. Женщины находили его привлекательным, они наслаждались его физической близостью, его сильным телом, им нравилась его репутация грубого парня из глубинки, который сделался таким значительным, и, конечно, они наслаждались властью его денег. Но тогда Дженни была в любовной связи с голливудским продюсером, время неподходящее, и, как бы то ни было, он все еще боялся потерять иллюзию.

Он грустно нажал на кнопку, которая закрыла занавеси, скрывшие сверкающую нью-йоркскую ночь.

Завтра или послезавтра они должны похоронить Дженни, и он, Фитц МакБейн, который всегда был влюблен в нее, должен позаботиться о том, чтобы все было сделано должным образом. Он вернулся к своему письменному столу и опять поднял телефонную трубку.

– Во всяком случае, дело окончено, – сказала Индия, сворачиваясь в клубок на большом черном диване в галерее.

– И, во всяком случае, они не сказали, что это – самоубийство. – Голос Венеции прозвучал с облегчением.

– И теперь похороны. – Парис не могла вынести молчания, которое последовало за ее словами, и подошла к проигрывателю, поставив пластинку наугад. Это был Чиколини, исполняющий Эрика Сати. Спокойные, прозрачные звуки фортепиано поплыли по комнате. Она откинулась на подушки, пристально смотря на серебристые пылинки, задержавшиеся в луче льющегося из окна солнечного света. Октябрь в Голливуде был, слава Богу, теплый – Дженни не хотела бы, чтобы ее хоронили в холод и дождь.

– А ведь у нас нет подобающей случаю одежды, – сказала наконец Индия. – Мы не можем идти на похороны в таком виде. Но как мы можем выйти в магазин для покупок? Вообразите, что скажет пресса по этому поводу.

Несмотря на личных охранников, репортеры все еще совершали рейды по дороге вокруг дома, просовывая свои длинные объективы через ворота, делая моментальные снимки всего и вся, что выходило. До сих пор никто не проник внутрь, и их уединение, без сомнения, удерживалось двумя немецкими овчарками, охраняющими стены. Но то, что не впускало представителей прессы, не выпускало их, оказавшихся в ловушке известности Дженни и любопытства публики.

Парис подняла телефонную трубку.

– Я спрошу у Ронсона, что делать. Он, кажется, знает все.

Он ответил сразу.

– О, мистер Ронсон. Мне и моим сестрам необходимо приобрести соответствующую одежду… для похорон. Очевидно, мы не сможем выйти, и я хотела бы знать, можно ли послать кого-нибудь в магазин за вещами с тем, чтобы их посмотреть? О, о, понимаю. Но как насчет размеров? Действительно? Да. Да, это очень любезно. Спасибо, мистер Ронсон.

Парис опять опустилась на подушки.

– Очевидно, мы не должны беспокоиться об этом, – сказала она с благоговением в голосе. – Мистер МакБейн позвонил час назад с инструкциями обо всем. Он вошел в контакт с представителем Дженни Биллом Кауфманом, ее адвокатом Стэнли Рабином, и они обсудили детали похоронных мероприятий. Он даже наметил с Биллом, кто как будет одет, и попросил у каждой из нас узнать, примем ли мы купленную им одежду. Во всяком случае, подумала она цинично, они могут и отказаться. Мистер МакБейн – это человек, который ничего не представляет на волю случая.

– Похороны должны состояться на кладбище Сен-Коломб в Беверли-Хиллз, и он позаботился о ритуалах и распорядителях. Он даже подобрал пластину с фамилией, чтобы установить ее на надгробном камне – с нашего одобрения, конечно, но Ронсон сказал, что она очень скромная, только имя и даты. МакБейн подумал обо всем. Даже о нашей одежде. А магазин уже послал набор соответствующих вещей для нас, чтобы мы выбрали. Мистер Ронсон предположил, какие у нас размеры, так как не хотел нас беспокоить. Точно угадал, могу я прибавить.

Они посмотрели на нее с изумлением.

– Все это сделал Фитц МакБейн? – спросила Венеция.

– Он. Он подумал абсолютно обо всем. – Парис жестом изобразила то, как она представляет могущество Фитца МакБейна.

– Но почему? Мы не знаем его. Я ведь только однажды встретила Моргана несколько вечеров назад…

– Тогда одно из двух: либо это любовь с первого взгляда, либо Фитц МакБейн – поклонник Дженни Хавен. – Парис с наслаждением вытянулась на диване. – В любом случае, очень мило быть рассматриваемой в качестве… – Она не добавила «замены», но слово, казалось, повисло в воздухе невысказанным. В естественной роскоши жилища МакБейна Амадео Витрацци и ее борьба за успех, за признание ее таланта показались смехотворными.

Индия стала тревожно бродить по комнате.

– Жизнь принцессы во многом, наверное, походит на это, – сказала она, с тоской размышляя о переполненных римских улицах и битком набитых кафе. – Я буду рада, когда все это кончится. Я не могу жить в этом доме, будто в ловушке.

Это, подумала Венеция, похороны. И это произойдет послезавтра. А ведь если бы она приехала домой, когда того хотела Дженни, та все еще была бы жива…

– Венни, – сказала Индия предостерегающе, – не стоит опять расстраиваться. Конечно, мы вволю наплакались!

Венеция внезапно встала и направилась к двери.

– Венни! Куда ты? – Индия поспешила за ней.

– На кухню, – сказала та со вздохом, – мне необходима чашка чаю.

Фитц МакБейн не обратил внимания на пульсирующий красный огонек индикатора своего рабочего телефона, указывающий на то, что ему в очередной раз звонят, и, вместо того, чтобы снять трубку, нажал на кнопку сброса, что означало: он не хочет, чтобы его беспокоили. По второму каналу он смотрел выпуск новостей – в шесть часов.

Парис, в абсолютно черном шелковом одеянии и в широкополой шляпе, вызывающе подняв подбородок по направлению к телевизионным камерам, вышла из автомобиля, поддерживаемая под руку Биллом Кауфманом. Сопровождавшие медленно проследовали за ней к дверям церкви, где она обернулась, дабы убедиться, все ли в порядке с сестрами. Индия, в черном жакете строгих линий, жестко удерживаемая рукой Стэнли Рабина, готова была почти бежать по ведущей к церкви дорожке. А Венеция замешкалась, едва выйдя из лимузина. На ней было черное шелковое платье с короткими рукавами и с изящным бантом на шее. Поддерживаемая под руку Джеком Мэттьюзом, суперзвездой вот уже два десятка лет, четырежды партнером Дженни по кинофильмам и, вероятно, некогда любовником, она тоскливо, с выражением отчаяния посмотрела в объективы кинокамер. Далее, потупив взгляд и опустив шляпу до бровей, она с помощью Джека все-таки нашла силы двинуться вслед за сестрами в церковь.

В обзоре телевизионных новостей быстро показали эпизод с выносом по ступеням церкви украшенного гирляндами венков гроба Дженни Хавен и толпы зрителей. Репортер, хорошенькая рыжеволосая женщина, мнившая себя звездой большей величины, нежели несчастная Дженни Хавен – в конце концов, она выступала на телевидении каждый вечер и была сейчас, а не двадцать лет назад, – продолжила свой бойкий рассказ.

– Среди этого множества людей, для которых Дженни Хавен была настоящим другом – работницы студийных складов, которых она никогда не забывала поздравить с Рождеством, монтажники и плотники, гардеробщицы и парикмахерши, все они упорно работали на ее картинах, и каждого из них она помнила по имени. Здесь и водители, что привозили ее на студию в пять тридцать утра, время, когда немногие из нас выглядят наилучшим образом, но водители клянутся, что выглядела она прелестно. Да, среди «маленьких» людей на студиях нашего города Дженни славилась как великодушная женщина. Она безропотно тратила свое время на выслушивание их проблем и часто помогала материально, делая настоящие подарки, поскольку не любила давать взаймы.

Дженни Хавен предстает перед нами многогранной, очаровательной актрисой, известной каждому из нас, звездой совершенного дарования, заставляющей нас смеяться в фильме «Несравненная» или рыдать на фильме «Время уходит навсегда», принесшем ей Оскара. Знали ее и как кинозвезду с трудным характером, что устраивала сцены партнерам по съемкам или служащим роскошных отелей потому, черт побери, что она заслуживала этого. Конечно, есть еще одна грань личности Дженни, о которой мы, кстати, ничего не знали: Дженни как мать трех прекрасных дочерей, которых вы видели сегодня на похоронах. Сколько же еще тайн и прекрасных ролей унесла безвременная смерть Дженни Хавен?

Камеры вновь проследовали за ее дочерьми, едва только они вышли из церкви и сели в автомобиль, а потом показали катафалк с гробом их матери.

– Сегодня Голливуд говорит свое последнее «прости» одной из, вероятно, самых любимых и восхитительных женщин нашего времени.

Фитц выключил телевизор, прошелся вокруг стола и налил себе виски. Он уныло глядел на стакан, машинально поворачивая его. Кто бы мог подумать, что самая молодая – Венеция – станет так похожа на Дженни? Он испытывал невыразимое чувство, когда огромные голубые глаза доверчиво смотрели на него, и взгляд их был подобен взгляду испуганной лани. Самая старшая из девушек, Парис, оказалась красива несколько порочной красотой, в ней ощущался шик и нечто от гордости Дженни, в ней ощущалась сталь. Индия же была просто девчонкой в кудряшках.

Он опрокинул виски и налил еще. Ладно, сейчас не разобраться во всем. Итак – его долгий одинокий роман с Дженни Хавен продолжался.

ГЛАВА 4

Красный «порше» Билла Кауфмана на предельной скорости мчался по тихоокеанскому побережью по направлению к Малибу. Солнце казалось более жарким, чем обычно в это время года, и, прикрыв стекла, Билл включил кондиционер. Он был весь в поту. Черт побери, он ничего не предусмотрел для этой встречи! Какого дьявола Дженни сделала то, что сделала? Несчастный то был случай или нет, проклятым недомыслием с ее стороны было оставить все на него и Стэна Рабина. Что они скажут этим девушкам? Она баловала их всю жизнь, содержала их в роскоши, пока они не выучились в школе, и вот теперь они остались один на один с этим миром. Он отговаривал ее, утверждая, что она не должна оставлять их.

– Но я и не оставляю их, Билл, – спокойно отвечала она. – Я придала им те самые ценные качества, что необходимы в жизни, теперь я дарую им свободу.

Она сидела в гримерском кресле на киностудии, и он знал, что сейчас, пока гримерша орудует пуховками и губной помадой, неподходящее время для дискуссий, хотя и после подходящего времени не предвидится.

– Не беспокойся, Билл, – рассмеялась она, – я всегда буду рядом, чтобы поддержать их при падении.

– Ну и что? Посмотри-ка хорошенько на них сейчас, Дженни – они падают, и в какую же дыру провалилась ты?

Они с Майрой были удивлены, когда она отослала девочек в Европу. Почти у всех, кого они знали, бабушки и дедушки приехали из Европы в Америку ради лучшей жизни, а Дженни решила изменить направленность процесса. Где еще в мире, спрашивали они с Майрой друг у друга, найдете вы лучшее место, чем спокойный, изобильный Беверли-Хиллз, для подрастающих детей? Полсвета было бы счастливо жить в Беверли-Хиллз. У нее же был и дом на Побережье. Будет ли лучше ее девочкам вдали от этих мест, когда они окажутся в тех незнакомых привилегированных школах?

Билл Кауфман подвизался голливудским агентом двадцать пять лет, заслужив за это время репутацию «шагающего по трупам». И хотя он, не будучи таковым, не мог отделаться от этой репутации, он все же допускал, что в иные времена безжалостность приводила к победе, и Билл Кауфман обречен судьбой на то, чтобы стать победителем. Честолюбивый молодой человек, которому улица со зверской жестокостью вдолбила четкие взгляды на жизнь, он поставил себя в положение доверенного и друга молодой Дженни Хавен, неуклонно подкапываясь под ее отношения с менеджером. Он сам стал и ее менеджером, и ее агентом. Так было вплоть до последних трех лет.

Черт, никак не проходила эта бесконечная сцена, повторяясь вновь и вновь… почему он не вытребовал для нее роль в картине Хофманна и почему, когда она ожидала, что выступит в главной роли в телесериале, стоившем уйму долларов, он не настоял на этом, согласившись, чтобы ей предоставили роль пожилой хозяйки, которую убивают по прошествии первых сорока минут?

Билл закурил очередную сигарету и, мягко развернув «порше», въехал в ворота Малибу Колони, отвечая на приветствие охранника с тем, чтобы неохотно свернуть к прибрежному дому Дженни для встречи с ее дочерьми. Он припарковал машину у высокой, оштукатуренной розовым, стены, что выходила на улицу, в надежде, что Стэн Рабин уже здесь и держит ситуацию под контролем, потому что, как он знал, чем черт не шутит.

На звонок в дверь ответила Венеция.

– Привет, Билл. – Она поцеловала человека, который состоял другом их семьи столько, сколько она себя помнила. – Рада тебя здесь видеть. Такое странное чувство – без Дженни.

– Ты в порядке, киска? – Он обнял ее за плечи, и вместе они прошли в просторную комнату с видом на океан. Сегодня прилив был высок, и воды зыбились в футе от просторной деревянной скамьи, где под голубым навесом сидели две другие сестры.

– Сейчас у меня все в порядке. Я не испытывала уверенности, что вынесу все это, но наконец самое худшее позади. Пойдем посидим на солнышке, такой прекрасный день.

Билл снял пиджак, повесил его на спинку стула и наклонился, чтобы поцеловать сначала Индию, потом Парис.

– Ну, девочки, как поживаем?

– Нам полегче – и, конечно же, мы чувствуем себя в миллион раз лучше, чем накануне. – Поднявшись на ноги, Парис улыбнулась. – Вам принести что-нибудь? Холодного пива? Белого вина?

«Пиво» звучало так заманчиво, но жена убила бы его, если бы он нарушил диету, да еще пивом.

– Только «перрье», лучше – без лимона.

Он присел на скамью, нервно теребя пальцы. Стэн Рабин должен быть здесь с минуты на минуту, и потом они разыграют этот фарс.

Он закурил пятую за утро сигарету. Он не должен был курить, но его снова удивило то, что ощущение расслабленности от курения стоило того, чтобы после испытать чувство вины и подавленности. Черт побери, сидение на диете и физические упражнения, ни выпивки, ни сигарет, самоограничение – все это становилось для него образом жизни; а какой же может быть Голливуд без кокаина и секса?

– Сегодня прибоя нет. – Индия дружелюбно присела рядом с ним на скамью, глядя на океан, кативший стеклянистые волны, пенящиеся на песке, где после волн оставались темные массы водорослей.

– Помните, как вы учили меня плавать во время прибоя тогда, давным-давно? Мне было, должно быть, только около семи. – Она засмеялась, вспомнив, какой она была в семь лет, стройной, с торчащими зубами. – Открою вам тайну, Билл. Когда я была ребенком, вы долгое время воплощали для меня настоящего героя. Вы казались мне самым привлекательным среди приятелей Дженни и нравились куда больше прочих. Я думала, что так же нравлюсь вам, но раз уж семь лет – немножко неподходящее время для замужества, я решила проявить благородство и самоотречение, позволив вам жениться на Дженни – в конце концов, я ведь смогу видеть вас рядом все время. Но вышло все по-другому.

Ее светящиеся от воспоминаний карие глаза испытующе всматривались в его помятое лицо. С гривой серебристых волос, глубоко посаженными глазами и деланно добрым выражением, он спокойно мог сойти за привлекательного человека.

– Извините, но исключительно ради истины, Билл, вы когда-нибудь ей делали предложение?

Он нетерпеливо отшвырнули сигарету.

– Нет, Индия. Не делал. О, я любил ее, это правда, и было время, когда мы поддались было искушению продолжать это дальше, но, слава Богу, мы с твоей матерью остались друзьями, и так большую часть нашей жизни, пока…

– Пока? Пока – что, Билл?

Знаменитый могучий голос Стэна Рабина послышался снаружи дома, и Кауфман облегченно отвернулся от Индии, не ответив на ее вопрос.

– А, наконец-то Стэн здесь. – Он взял ее за руку, и они вернулись в залитую солнцем комнату. У двери он немного помолчал. – И еще, Индия, спасибо за комплимент.

Она усмехнулась ему.

– Добро пожаловать.

– Ты здесь, Билл. – Стэн Рабин холодно взглянул на него. Это был тот самый взгляд, который производил впечатление даже на Дженни. Наверное, это было сейчас то, что нужно.

– Пойдемте, девочки, присядем и займемся делом. Нам есть о чем поговорить. И у вас, я думаю, возникнет миллион вопросов после того, что я скажу.

Он оперся о доску камина, в котором не было огня, а на диване, прямо перед ним, уселись три девушки. Память вернула его в то далекое Рождество, когда три возбужденные маленькие девочки, наряженные в праздничные платья, сидели вместе с Мери Джейнс на диване в этом же самом доме, ожидая, когда им будут вручать подарки. Память вывела его из равновесия, а Стэн не любил подобного состояния. Эмоции делали его нервным. Он начал медленно расхаживать по комнате.

– Знаете, это странно, – сказала Парис, – хотя мы и никогда не проводили тут слишком много времени, я всегда думала, что это место – наш дом. Только, конечно, без Дженни он никогда не будет тем же самым – «домом», которым он, так или иначе, всегда был при ней.

Стэн прокашлялся.

– Прежде чем начать, – мягко сказал он, – я хочу, чтобы вы знали, что оба мы, Билл и я, пришли к согласию относительно того, что вы можете высказывать суждения, которые сочтете нужными, в любой момент. Понятно?

Они кивнули в молчании, глаза их выжидающе остановились на нем.

– Ваша мать в последние несколько лет как свои денежные дела, так и дела, связанные с карьерой, вела независимо от нас. Предложения о съемках в кино делались не слишком часто, роли предлагались небольшие. Ни для кого не секрет, что возникла потребность в новом поколении актрис – не только более молодых, но и иного типа. И не потому, что ваша мать плохая актриса, но потому, что для главных ролей требовалось нечто более современное, а Дженни этому требованию не удовлетворяла. У нее были роли на телевидении – с подачи Билла она легко получала их – и все эти располневшие хозяйки появлялись в начале сериалов, никогда не бывая главными героинями. Боюсь, что она порицала за это Билла, и, когда я брал его сторону и пытался склонить ее к тому, чтобы она в ином свете посмотрела на свою карьеру, памятуя, что никогда больше не будет ей тридцать девять, и что времена изменились, она обвиняла нас обоих в предательстве и требовала, чтобы мы исчезли из ее жизни.

Стэн остановился и промокнул бровь аккуратно сложенным белым платком.

– В этом решении ее поддержал человек, с которым она в то время жила…

– Джон Филдс, – машинально сказала Венеция. Однажды она встретилась с ним, когда приезжала домой, и даже в ее наивных глазах он выглядел столь очевидно неестественно, что она спросила о нем у матери. Дженни нетерпеливо оборвала ее вопрос, заявив, что та смотрит на жизнь слишком уж по-британски и легко принимает энтузиазм за агрессивность, и что ей самой лучше знать, что к чему.

– Верно. Джон Филдс. Дженни позволяла, чтобы он заботился о ее делах, а потом, когда через пару лет они разошлись, появился Рори Грант, двадцатичетырехлетний старающийся выбиться в люди никудышный молодой актер, и она влюбилась в него, как говорят, по уши. Она буквально вскормила Рори, она холила его, возила его на родео, заботилась о его гардеробе, пока он не приобрел этот свой осторожно-небрежный «стиль». Она до тех пор экспериментировала с его волосами, пока не нашла, что белокурые лохмы смотрятся именно так, как надо. Она платила за его уроки актерского мастерства и танца, платила, когда он находился в простоях, репетировала с ним на публику, и если уж Дженни могла достичь чего-нибудь в этом городе при помощи телефона, она звонила им всем – руководителям студий, продюсерам, режиссерам и говорила каждому из них о новой молодой восходящей суперзвезде. И Рори Гранту была обеспечена встреча со всеми.

Билл закурил очередную сигарету.

– Все ее упрямство и амбиции заключались в нем, – прибавил он, – и ублюдок это знал. Не то чтобы он жестоко с ней обходился, – прибавил он поспешно, увидев опущенные лица, – и не то чтобы он когда-либо поставил ее в дурацкое положение. Он был достаточно милый малый – он обладал тем, чего хотелось ей, и она предлагала ему то, что было нужно ему. Вместе они казались совершенно счастливыми. Некоторое время.

– К сожалению, – сказал Стэн, – в ответ он захотел ей помочь. Он попытался прямиком отстранить Джона Филдса от ведения ее дел и вместо того, чтобы вернуть нас, или, в конце концов, получить другую профессиональную помощь, о чем мы молили ее, она позволила ему вести свои дела. Билл и я, мы снова обратились к Дженни, но все уже было не так, как прежде, и, когда мы попробовали советовать ей, она решила, что мы критикуем Гранта.

– Год назад, – продолжил рассказ Билл, – Рори была предложена главная роль в первом фильме, открывавшем новый телесериал, и обстоятельства сложились так, что между ними произошла размолвка. У него была работа, а у нее – нет. Каждое утро он уходил из дому в пять тридцать и возвращался в восемь вечера. Все, чего ему хотелось – это перекусить, просмотреть свою роль на следующий день и лечь спать в девять. Дженни была одинока – и тут не было его вины. Она то слишком хорошо знала, что такое жизнь по схожему графику, и, слава Богу, она проработала с ним до конца. Но как только дело кончилось, она начала раздражаться. Пошли скандалы. Он пытался успокоить ее.

Билл раскурил сигарету от окурка предыдущей.

– Послушайте, девочки, Рори в основе своей неплохой мальчишка. Наверняка ведь он мог взять то, что она ему предлагала, почему бы нет? Но он не взял, не уподобился Филдсу, он не был эксплуататором. – Билл пожал плечами. – Скандалы по ночам стали обычным явлением, напряженность отражалась на его работе, и, когда сериал продолжили, Рори знал, что ему делать – в конце концов, его карьера уже началась. Они разошлись шесть месяцев назад.

– Вы рассказали так подробно, – с осторожностью высказалась Парис, – имея в виду, что все это послужило достаточным основанием для Дженни лишить себя жизни? Так? Она настолько расстроилась, что он бросил ее?

– Нет, неправда! Дженни – настоящий боец, никогда я не видел мужчины, которого бы она была недостойна. Дженни не убивала себя из-за Рори Гранта!

– Это ваше мнение? – с горечью спросила Парис, – или у вас есть доказательство?

– Доказательств нет ни у кого, – ответил Стэн. – Дженни была прелестнейшей женщиной. Тут дело, должно быть, в других мужчинах, может быть, даже какая-нибудь история с предполагавшимся замужеством.

– Такого с ней быть не могло. – Индия утомленно откинулась головой на подушки. – Она говорила, что единственным мужчиной, за кого бы она вышла замуж, был мой отец. Думаю, она до последнего времени любила его.

– Ладно, девочки. – Стэн в нетерпении посмотрел на свои золотые часы «Ролекс»; время шло, а в одиннадцать тридцать в клубе должна состояться партия в гольф. – Суть не в том, чтобы опять рассматривать случившееся в целом. Лично я убежден, что это – несчастный случай, и в поездке на машине в четыре утра нет ничего необычного, когда имеешь дело с кем-нибудь, подобным Дженни – она превращала ночь в день, когда ей того хотелось.

Исполненный недобрых предчувствий, он глянул на Венецию, которая молчаливо смотрела в окно на сверкающий в солнечном свете океан. Не задумала ли она какую-нибудь глупость, а?

– Вы же знаете, какой непредсказуемой была Дженни… – Он снова нервно прокашлялся, доставая из портфеля листы бумаги.

– А сейчас поговорим о делах, хотя было бы благороднее не слишком на этот счет распространяться. С сожалением говорю вам, что за последние несколько лет управление вашей матушки и ее нового «экономического советника» привело к утрате значительной части имущества. Мы подозреваем, что Филдс имел в виду набить свои карманы, хотя конкретных доказательств, которые можно было бы представить суду, у нас нет. Во всяком случае, основная часть имущества потеряна из-за безобразного вложения денег на имущественных сделках в этом городе – вот что для меня удивительно. Но, кажется, Дженни достигла в этом совершенства. Она по максимальной цене купила земли, будучи уверена, что они начнут невероятно повышаться в цене, едва там развернется строительство шоссе. Кто-то ввел ее в заблуждение. Во всяком случае, то, что она купила, не имеет отношения к развитию новых отраслей, как долина Силикон, например – ее собственные земли на пятьдесят миль дальше.

Она заключала дорогостоящие «сделки», подобные покупке жилья у озера Маммот. Она, должно быть, была единственной, кто никогда не слышал о прошедшей там серии землетрясений и о том, что земли ее находятся прямо в эпицентре. Эту собственность вы никуда не денете. Подобное повторялось периодически. Она занялась перепродажей готовых вещей, но почему-то ее преследовали неудачи. К тому же, ваша матушка играла, делая большие ставки, и это тоже не принесло прибыли…

Стэн наконец поднял голову, оторвавшись от бумаг…

– Что я могу сказать вам, девочки? – Он пожал плечами. – Вот оно все здесь, на ваше рассмотрение.

Встреченный тремя парами ошеломленных глаз, он поспешно потупил взор, вперив его в документы, которые держал в руках.

– Это неправда! Это не может быть правдой! – истошно завопила Парис. Она не могла этого вынести, она совершенно не могла этого вынести… она не хотела услышать то, что, как она догадалась, он собирался сказать дальше.

Венеция тихо спросила:

– Но она же так напряженно работала всю свою жизнь, она же не могла потерять все свои деньги?

Стэн беспомощно взглянул на Билла Кауфмана, который, избегая его взгляда, молчаливо уставился в окно. Поразительно, думал Стэн, как великолепен сегодня океан.

– Стэн, ведь моя мать была очень богатой женщиной, сказала Индия, безуспешно пытаясь успокоить себя перед лицом свершившегося. – Этот дом, например, должен стоить на сегодня массу денег.

– Ваша мать купила этот дом двадцать лет назад за семьдесят тысяч долларов. Из-за постоянного повышения цен на недвижимость в Лос-Анджелесе он стоит теперь четыре миллиона.

Парис почувствовала облегчение; конечно, оставался этот дом при дороге в Северный Каньон в Беверли-Хиллз.

– Слава Богу, – сказала она. – Я думала, вы собираетесь сказать нам, что все пропало.

Стэн снова закашлялся.

– Дом был заложен Дженни три года тому назад, и второй заклад взят в прошлом году. Мне жаль, Парис, но в результате этот дом принадлежит Первому Национальному и Городскому банку. Та же история с домом в Беверли-Хиллз.

Слезы задрожали на ресницах Парис в то время, как ее будущее все дальше улетало в трубу.

– Может быть, было бы лучше, если бы вы сказали нам точно, что осталось, – тихо сказала Индия. – Тогда, по крайней мере, мы будем знать, в каком положении находимся.

Стэн положил бумаги и скрестил руки на груди, выражая этой позой свое профессиональное сочувствие.

– Очень хорошо, девочки. Вот в чем дело. Дома и их содержимое должны быть проданы, чтобы заплатить банкам, а также некоторые другие долги. Оставшиеся суммы ничего не стоят. То, что приходится на вашу долю – это страховой полис, который она взяла, когда ей исполнилось восемнадцать. Должно быть, Дженни это показалось уймой денег тогда… Сумма составляет десять тысяч долларов.

– Десять тысяч!

Индия не обратила внимания на затрудненное дыхание Парис. Встав с дивана, она начала расхаживать по комнате: казалось, будет легче понять положение дел стоя. Стало очевидно, что кто-то должен был быть готов встретить трудности твердо, и, так как Венеция, казалось, была ошеломлена и погрузилась в молчание, а Парис находилась на грани истерики, лучше, если это будет она.

– Понятно. А как насчет автомобилей – «роллс-ройс» и… – Она слишком поздно вспомнила, что «мерседес» разбился, – …и драгоценностей? У Дженни ведь было так много прелестных вещиц.

– Боюсь, все, что бы она ни оставила, должно уйти; она в последнее время назанимала так много, ты знаешь, за этот прошедший год. И теперь, когда она мертва, кредиторы проявляют особенное нетерпение.

– Если бы мы только знали, – сказала Венеция, внезапно выходя из состояния, похожего на транс, – мы могли бы помочь ей. Почему никто не рассказал нам? Ты, Билл, ты знал!

– Я не знал, киска. Клянусь, не знал. Я догадывался, что она и ее приятель занимались спекуляцией на рынке собственности, но кто этим не занимался? Клянусь вам, девочки, я и понятия не имел о размерах разорения. Она не говорила никому.

Стэн Рабин расхаживал по комнате, будто крался в поисках лазейки для защиты.

– Это все в прошлом, девочки, и вы должны смотреть правде в глаза. Дженни оставила вам ровно десять тысяч долларов. – Он помолчал, затем посмотрел на них, заложив руки за спину, благожелательно и хмуро сдвинув брови. – Однако у вас нет причины беспокоиться о долгах. Денег мало в этом году, давят налоги и слишком большие расходы, но мы с Биллом согласились временно отказаться от денег, причитающихся нам с имения Дженни.

Он опять походил по комнате и затем повернулся на каблуках и посмотрел на них, улыбаясь.

– Нелегко достать деньги теперь, но, если вам действительно нужно несколько сотен, мы посмотрим, что могли бы сделать.

Парис была уверена, что никто на белом свете не узнал бы, каких усилий ей стоило говорить внешне спокойно, в то время как она хотела убить Стэна Рабина.

– Стэн, Билл, мы ценим ваше предложение, предложение старых друзей нашей матери. Но, видишь ли, Дженни уже дала нам все, в чем, как она чувствовала, мы когда-либо будем нуждаться. Давным-давно она решила, что мы должны получить это в свою собственность. Вот как она сделала. Вот чего она хотела, и мы втроем будем твердо держаться того, что она пожелала.

Она свирепо и холодно посмотрела на двух мужчин, которые называли себя друзьями ее матери и которые, она знала, сделали большие деньги на таланте и тяжелой работе Дженни.

– Десять тысяч будет более чем достаточно для нас.

Парис не знала, сама ли она села или у нее подкосились ноги. Все, что она понимала, было то, что сейчас она не уронила достоинства Дженни. Она сохранила и свою гордость, и гордость своей матери.

– Именно этого и хотела Дженни, – в тон ей согласилась Индия. – Безразлично, как все было с тех пор, как мы окончили школу. Мы можем так или иначе зарабатывать себе на жизнь.

– Безусловно, – подтвердила Венеция. Она только два года тому назад окончила школу, и ее улыбка могла показаться неуверенной, но ее решение не было таковым.

Стэн затолкал документы обратно в портфель и собрался уходить. Черт, эти девицы приводят его в восхищение. Стойкие маленькие штучки. Они сидели здесь, в этой комнате, ожидая услышать, что они миллионерши, и восприняли удар, не теряя самообладания. Истинная Дженни Хавен присутствовала здесь, хорошо. Может быть, она послужила им опорой, в конце концов. Так или иначе, он – в безопасности.

– Мне хотелось бы знать, – нерешительно выговорила Парис, – как вы думаете, возможно ли каждой из нас выбрать что-либо, только одну из вещей Дженни, чтобы сохранить? Конечно, судьи не станут возражать против этого? Я хочу сказать, раз все должно быть продано… но если бы мы могли купить мелочи, напоминающие нам о ней… Мы бы заплатили за них из наших десяти тысяч.

Это была лазейка! Он ухватился за нее с облегчением. Открывался путь, чтобы выйти из всего этого порядочным человеком. Он немного испугался грязных слухов, когда история все-таки попала в газеты: каждый знал, что он и Билл были связаны с Дженни многие годы. Он способен «лишиться» нескольких кусочков и предметов из ее личных принадлежностей, значащихся в описи имущества, и, в конце концов, девочки имеют право взять что-либо из имущества их матери. Его жена первая поддержит эту точку зрения, и можно быть уверенным, что она расскажет каждой кумушке в округе Беверли-Хиллз, насколько Стэн был добр к девушкам.

– Выбирайте что хотите, – сказал он великодушно. – Нет необходимости платить. Я прослежу, чтобы это было увязано с имуществом.

– Но если есть кредиторы?..

– Пожалуйста, – Стэн навесил свою наиболее победоносную профессиональную улыбку, – выбирайте что хотите. Позвольте мне разработать детали.

Венеция подошла к портрету Дженни, который висел направо от камина. Это была Дженни в двадцать восемь лет, в просвечивающем синем вечернем платье, с бриллиантами, сверкающими в ее белокурых волосах, и с хорошо знакомым пристальным взглядом широко открытых голубых глаз, который так похож на взгляд самой Венеции. Всю свою жизнь Венеция любила эту картину. Художник увидел Дженни так, как она сама видела себя, реальную женщину за блестящей внешностью. Мимолетная, неясно выраженная самоирония играла в улыбке, как если бы она впоследствии, когда портрет был написан, осознавала, что играет роль кинозвезды, чувствовалась здесь и ранимость, которую Дженни редко позволяла кому-либо разглядеть. Венеции казалось, что мать ее здесь схвачена в совершенстве.

Она провела пальцем по слою красок, словно желая коснуться самой Дженни.

– Он всегда так много значил для меня, – тихо сказала она. – Не представляю, сколько это может стоить?..

– Забирай, забирай, – засуетился Стэн. – Я же сказал, чтобы вы не беспокоились, портрет – твой. На аукционе портрет не должен был бы стоить слишком дорого… Хотя, возможно, студии могли бы купить его за приличную цену… Спокойно, малышка захотела этот портрет, ведь правда? – Он закурил великолепную кубинскую сигару «Ромео и Джульетта» и спрятался в клубах дыма.

– Не знаю, должна ли я просить… – сказала Индия, – потому что, как и Венеция, я не имею представления о том, сколько это стоит. Я догадываюсь, что дорого, но для меня это означает так много…

– Ну и? Что же это такое? – спросил Билл.

– Помните вы то колечко, что она всегда носила? С рубином? Мой отец подарил ей его в Кашмире, когда она рассказала ему, что беременна мной. Это было их «обручальное кольцо». Я никогда ее не видела без кольца. – Взгляд печальных карих глаз девушки встретился со взглядом Стэна. – Я дорожила бы тем, что храню его, если это возможно?

– Конечно. Конечно, оно твое, Индия. – Стэн заговорил быстро-быстро, чтобы не переменить решение. Запрошено было чуточку дороже, чем он ожидал. Спокойно, разве ты не помнишь, что рубин с трещиной?

– А Парис? Что у тебя? – Индия озабоченно посмотрела на сестру. Парис выглядела столь бледной, что, казалось, в любую минуту упадет в обморок.

– Дженни приезжала навестить меня пару лет назад, – сказала Парис так мягко, что можно было подумать, будто она разговаривает сама с собой. – Стояла зима, хрустел лед и сияло солнце. Дженни была одета в такой изумительный мех, купленный у Фенде, мягкая норка, слегка отливающая оливковым. В нем она казалась парижанкой, и на этот раз мы с ней выглядели, в виде исключения, как мать и дочь. – Она взглянула на сестер. – Я была бы счастлива, если бы у меня была эта шуба.

– Так оно и будет, – сказал Стэн, радуясь, что вышел из всего этого, не заплатив слишком много; было бы затруднительно отказаться от данного слова. Подхватив свой портфель, он открыл дверь.

– Ладно. Если вам понадобится какой-нибудь совет, вы знаете, куда идти.

Парис сомневалась в этом.

Билл Кауфман ощутил непередаваемое довольство собой. Все прошло легче, чем он думал: ни слез, ни взаимных обвинений, ни суеты.

– Мы позаботимся обо всем, – сказал он, выходя вслед за Стэном во двор.

– Хорошо, Билл, – сказала Индия, – позаботьтесь, пожалуйста. – Она сняла со спинки стула его пиджак. – Вы забыли…

Билл набросил пиджак на плечи и пошел на улицу.

– Спасибо за все, Билл. Поезжайте осторожнее на своей быстроходной машине, – крикнула Индия вслед.

Неужели в ее тоне слышна ирония? Нет, конечно же, нет. После всего, что он сделал? Никто и не ожидал, что он сделает больше…

– Ну ладно, до свидания… – Стэн взял сигару из правой руки в левую и крепко пожал ручки каждой из девушек. – Возможно, мы с миссис Рабин посетим весной Париж. Она любит разъезжать – делать там, знаете ли, всякие маленькие покупки. Слушай, Билл, о каком это ты болтал ресторане? Лассере? Ну, и как он, по-вашему, Парис? Неплохой, а? Ладно, считайте, мы пригласили вас туда однажды вечерком пообедать. Надо все предусмотреть заранее, правда? Это, конечно, относится и к остальным, если вы, конечно, тогда будете в Париже. Полный сбор всей семьи. С сигарой в зубах, он целеустремленно направился к мерцающему голубому «роллс-камарг», припаркованному позади от «порше».

Билл Кауфман быстренько поцеловал в щечку каждую из сестер.

– Когда вы сюда вернетесь, – взывал он, направляясь во двор, – дайте мне знать. Майра будет рада приютить вас… она очень любила Дженни.

Он скользнул к рулю, нетерпеливо выжидая, когда тронется с места машина Стэна. Какого черта он не спешит? Слава Богу, все прошло, он теперь свободен! Он поставил на первую скорость, радуясь рычанию мотора, как бы отвечающего на давление его жмущей на педаль ноги. В конце концов, ведь не обнаружилось, что сейчас он был агентом Рори Гранта, а Стэн – адвокатом Рори… тут, конечно, некая несправедливость. Билл закурил очередную сигарету. Но это же шоу-бизнес!

Он нажал на кнопку, опуская стекло в окошечке, и высунулся, чтобы помахать рукой и улыбнуться, но массивные деревянные ворота уже закрылись. Проклятье, они могли бы подождать после всего, что он для них сделал.

Индия бросилась на диван и в ярости забарабанила кулаками по подушкам.

– Ублюдки! – завопила она. – Это даже не ничтожества, а парочка ублюдков.

– Индия! – закричала шокированная Венеция.

– Можешь ты придумать имечко получше для этих двоих? Ты можешь представить, сколько они поимели от Дженни за все эти годы? Это в миллион раз больше того, что у нас с тобой было, уверяю тебя. Они занимались – за плату – тем, что присматривали за ней! Боже, я просто больна от этой мысли. Едва лишь дела пошли чуточку хуже, они ее покинули. Ох, нет, Венни, нечего сомневаться на их счет – это парочка какашек!

– Ну и что? – спросила Парис. – Что же сейчас происходит? Сидим здесь, судачим о последних годах Дженни и обо всех ее проблемах, ругаем ее за то, что она растеряла все свои деньги?

– Это не ее вина, – закричала, заступаясь, Венеция. – Она заработала собственным трудом все свои деньги и имела полное право делать с ними то, что ей захочется.

– Имела ли, Венни? – В голосе Парис чувствовалась горечь. – Родители несут ответственность за своих детей, ты же знаешь. Даже если она и не хотела, чтобы мы жили так, как она, я полагаю, она могла бы дать нам подумать, прежде чем делать все эти дикие вложения денег – в особенности когда у нас нет отцов, чтобы нам помочь.

Парис сдержала слезы, крепко сжав руки, впившись ногтями в мягкие ладони. Она подумала об Амадео и о том, как безнадежно жаждала она получить от него финансовую поддержку.

– О, проклятье, – закричала она, не в силах больше сдерживать возмущения. – Почему, почему, почему она не оставила денег, мне так нужны деньги! Я, значит, должна еще больше рисковать, чем те, про кого она рассказывала. Вы что, не видите? Она потратила все на этих молодых хлыщей, пока я боролась…

Слезы побежали у нее по лицу, и, разъяренная, она не сдерживала их, пока Венеция с Индией беспомощно смотрели на нее.

– Простите, – всхлипнула Парис. – Я не могу этого понять, правда не могу. Она достала из кармана платок и вытерла глаза. – Ты права, Венни. Она заработала их тяжелым трудом и имела право делать с ними то, что ей захочется. Она была безрассудна, вот и все – и одинока, и ранима. И, – добавила она молчаливо, – никто не понимает этого лучше, чем я.

Венеция принялась смотреть в окно на гладь океана и ядовитую желтую дымку смога на горизонте. Типичный день Голливуда. Каждый раз, когда она возвращалась в этот город, она вновь понимала, почему она никогда не смогла бы жить здесь. Голубые небеса, солнечное сияние, небрежный стиль жизни были поверхностью, которая маскировала грязные интриги и стремление к блистательным наградам шоу-бизнеса. Город заключал уязвленных в свои роскошные щупальца с роковой неумолимостью, пока они попадались в ловушку его мишурных ценностей. Дженни боролась против этого и отправила своих девочек подальше от соблазнов города, но, в конце концов, она подчинилась; для нее Бог тоже заключался в Голливуде.

Венеция вдруг затосковала по безымянной, омытой дождем свободе Лондона и небрежной взаимной уступчивости семьи Ланкастеров. Итак, что же дальше? С ней все в порядке; у нее есть диплом, и она думает начать работать, доставляя продукты для директорских ланчей в Сити, устраивая приемы и обеды. Кэт Ланкастер рассказала ей о хорошем агентстве, которое можно использовать. Она вообразила, что Индия будет продолжать делать то, что делала, ведь у нее, кажется, все в порядке, кроме Фабрицио Пароли, конечно, но таковы правила игры. Только Парис больше всех пострадала в этой ситуации. И она совершенно одинока. Насколько догадывалась Венеция, в ее жизни не было места мужчине; все, что у нее было, это ее честолюбие, и даже с ее несомненным талантом ей предстояла длительная борьба, чтобы завоевать славу дизайнера теперь, когда надежда на помощь матери разбита. У них только десять тысяч долларов на троих. Десять тысяч долларов…

– Парис, – сказала она, выводя сестер из тягостного молчания. – Я хочу, чтобы ты получила мою долю из десяти тысяч. Может быть, это поможет собрать твою коллекцию.

Темно-синие глаза Парис зажглись проблеском надежды. Но нет, она не могла.

– Очень мило с твоей стороны, Венни, но я не позволю себе сделать этого. Возможно, когда-нибудь твоя доля тебе пригодится.

– Можешь наследовать также и мою долю, – сказала Индия. – Ты была бы лучшим помещением денег, чем молодые мужчины Дженни. Только ты обладаешь талантом в этой семье. Все десять тысяч долларов Дженни пойдут на то, Парис, чтобы получилась твоя первая коллекция одежды!

Коллекция Парис… десять тысяч… этого, конечно, было совсем недостаточно, чтобы сделать все должным Образом, но это было все, что они имели, и это в десять тысяч раз больше, чем нуль, который она только и имела прежде. Боже, они ее сестры… Парис обвила руками Венни, затем Индию в исполненном огромной признательности объятии.

– Но только если вы уверены во мне…

– Конечно, мы уверены.

– Это такая ответственность – все семейные деньги. – Парис нервно посмотрела на них, ее шелковистые черные волосы упали на ее полное беспокойства лицо. Что, если ей это не принесет удачи, несмотря на их великодушие? Нет! Обязательно принесет… Она в этом уверена.

– Не беспокойся, Парис, – сказала Индия ласково. – Деньги твои, безо всяких условий. Если захочешь потратить их на разгульную жизнь – дело твое, мы ничего не хотим знать об их дальнейшей судьбе. Без условий, ладно?

– Без условий, – повторила Парис. Она отдаст им долг, когда добьется успеха, а она всегда верила, что сможет сделать это. Тогда она позаботится о них обеих – так поступила бы Дженни.

– Вы не пожалеете об этом, – пообещала она.

– В таком случае, пора. – Индия подала знак рукой двум охранникам, бездельничавшим на полосе морского берега перед окном. Они занимались тем, что бросали гальку по волнам. Но гальку сносило к дому.

– Хорошо, – со вздохом заметила она, идя к двери, – да будет так.

Она повернулась для того, чтобы в последний раз оглядеть прелестную комнату. Белые диваны были примяты там, где они только что сидели, а пепельницы и пустые стаканы в беспорядке оставались на столах. Большие окна обрамляли серо-голубой океан и безоблачное небо.

– Лучше сказать, до свидания, – с надеждой прошептала она.

Парис и Венеция тоже бросили па комнату последний долгий взгляд. Сейчас казалось немыслимым, что через недолгое время, думала Парис, немного обшарпанный, немного усталый, этот дом увидит кто-то чужой, предполагаемый покупатель.

– Я не смогу пройти в спальню Дженни, – прошептала Венеция.

– И я тоже. – Парис отвернулась и пошла прочь.

– Хотела бы я знать, что же толкнуло се… – сказала Индия, глядя на дверь, оставшуюся у них позади, – ради чего Дженни отправилась в свой последний путь? Чтобы упасть в Каньон Малибу? Хотелось бы верить, что здесь простая неосторожность; конечно, Дженни отправилась на свидание с неким новым мужчиной…

– Нет! Ее повело романтическое настроение, желание полюбоваться сиянием полной луны над океаном. – Венеция была уверена в этом.

Парис молчала. Или, может быть, думала, пока они уходили прочь из родного дома, что то была поблекшая кинозвезда, чья красота увяла и чья карьера шла под уклон, а безалаберная жизнь уже не имела будущего, если не считать дна Каньона Малибу.

ГЛАВА 5

Молодой служитель на стоянке автомашин, на Родео, выглядевший так, будто бы он проработал на спасательной станции на побережье Зума-Бич, звякнул ключами Рори Гранта и победоносно улыбнулся ему. Однажды он тоже непременно станет таким же значительным, как и тот; все могло случиться, вы же знаете, это же Голливуд.

Рори прогуливался по улице, поглядывая на свое отражение в витрине магазинов. Выглядел он хорошо, как стопроцентный американец или, может быть, как стопроцентный калифорниец: парень с волосами, как бы случайно длинноватыми, как бы случайно выгоревшими от солнца и упругими, подстриженными так, что он мог небрежно провести по ним рукой обаятельным жестом, известным миллионам зрителей; выгоревшие голубые джинсы, теннисные туфли «Найк», дорогостоящая итальянская рубашка для игры в поло от Джерри Маньяни и свитер Миссони с завязанными рукавами, небрежно наброшенный на плечи.

Он не был уверен относительно свитера: знают ли люди, что это Миссони и что это почти страшно дорого? Возможно, он выглядел бы богаче в простом синем кашемире или свитере от Армани? Какого дьявола, свитер обошелся недешево – больше, чем его отец зарабатывал в месяц, больше, чем многие люди зарабатывают в месяц. Он снова посмотрел на свое отражение в витрине магазина… Ты выглядишь хорошо, Рори, действительно хорошо, ты – как суперзвезда, почти. Вот об этом он и хотел поговорить с Биллом.

Билл ждал за столиком в кафе «Родео». Он прождал двадцать минут и рассчитал, что Рори опоздает ровно на полчаса – так у них обычно бывало, когда они достигали некоего градуса успеха; по достижении этого момента можно было приблизительно вычислить любого. Было известно, что некоторые становились вдруг вежливыми и беззаботными, но так случалось редко.

– Как дела, Билл? – Рори признавал различные приветствия через всю комнату. Он плюхнулся на стул напротив Билла.

– Очень хорошо. – Это походило на недовольство, Билл мог понять это, придя сюда. В неулыбчивом приветствии Рори звучала хмурость.

– Салат, – сказал Рори официантке, – авокадо, креветки. – Вели им добавить ростки кукурузы и немного проросших зерен пшеницы. И «перрье». – С тех пор, как Дженни посадила его на диету, доведя его вес от ста шестидесяти пяти до ста пятидесяти мускулистых фунтов, Рори проявлял заботу о том, что он ест. Жаль, подумал Билл, что он не столь внимателен к тому, как заказал. Это постоянное фырканье не к лицу новейшей телезвезде.

– Ты бы исключил кока-колу, Рори, – посоветовал он. – Угробишь связки.

– Мы здесь не для того, чтобы говорить о моих связках, – огрызнулся Рори, оглядывая комнату, чтобы посмотреть, кто сидит рядом. – Мы здесь затем, чтобы поговорить о деньгах.

Да, все было именно так. Недовольство жалованием.

– Ну, и как насчет этого?

– Недостаточно, вот как насчет этого. – Рори повертел в руках крошечную золотую ложечку, висящую на цепи вокруг шеи, свою единственную драгоценность. Рори был настроен против часов «Ролекс» на том основании, что каждый, как ему казалось, имел их, а те, кто не имел, покупали дешевую копию. Он ожидал, что часы-браслет войдут в моду следующими, поэтому он еще будет первым.

Девушка наконец поставила перед ним салат. Он одарил ее своей широкой улыбкой, и она отметила, что у него действительно великолепные зубы.

– Послушай, Рори, они повысили тебе оплату, ты теперь получаешь тридцать тысяч долларов за эпизод. На такие деньги грех обижаться. – Билл улыбнулся, а Рори свирепо посмотрел на него поверх салата.

– Мало. Я звезда этого шоу, без меня все вылетит в трубу. Все эти женщины – женщины, Билл – в других шоу получают больше, чем я.

Он говорил правду, он действительно был звездой шоу, но шоу еще не получило широкого признания. Все остальные – «Династия», «Даллас» – длились годами.

– Они заслужили это, Рори, все они заплатили свои долги в самом начале.

– Да. Хорошо, ну а я не намерен ждать долго. Ты можешь передать им от меня, Билл, что я не появлюсь на съемках в следующем сезоне, пока не получу пятьдесят тысяч долларов за эпизод. – Он пожевал ростки кукурузы, желая получше распробовать. – Я говорю всерьез, Билл.

Добрая улыбка все еще не сходила с лица Билла, но он не на шутку рассердился. После всего того, что он для него сделал, парень собирался загубить дело теперь только потому, что не может немного подождать. Слишком рано он проявляет жадность.

– Послушай, Рори, – сказал Билл, вертя в руках сэндвич, который только что заказал, – все, что ты должен сделать – это немного отдохнуть, сделать пару хороших сезонов не на самых лучших условиях, а затем компания добьется удачи в денежных делах – вот как обстоят теперь дела. Шоу – дело длительное. Рано или поздно ты сравняешься в цене с «Династией».

– Прямо сейчас! – сказал Рори. – Ждать не хочу!

И тут Билл вскипел от негодования. Но его улыбка была так нежна, а голос так тих и уравновешен, что никто за соседними столиками не смог бы заподозрить, что что-нибудь между ними было не в порядке.

– Ты, маленькая сволочь, – он улыбнулся. – Ты будешь делать так, как я тебе говорю. Не вздумай приказывать мне и не считай, что ты звезда, потому что мы-то с тобой отлично знаем, что ты не звезда и никогда не будешь ею, пока я не захочу.

Карие глаза Рори, глубоко посаженные под густыми светлыми бровями, встретились с глазами Билла; его рука с вилкой, на которую был насажен плод авокадо, замерла на полпути ко рту.

– Это что ты имеешь в виду? Я здесь звезда экрана – и ты больше ничего с этим не поделаешь…

– Ничего?

Рори положил вилку. Он осознал угрозу, едва услышав ее.

– Последнее слово останется за мной, а не за тобой, – сказал он вызывающе.

– И все-таки последнее слово – мое, – ответил Билл, потребовав счет, – и Стэна Рабина. А Стэн – один из наших самых уважаемых адвокатов. Ты знаешь это, Рори, правда? Они поверят всему, что он скажет о последней ночи Дженни на земле.

Рори уставился на него, в то время как Билл аккуратно положил на стол три доллара чаевых.

– Поэтому возвращайся к работе, Рори, я прослежу, чтобы о тебе позаботились. Не беспокойся.

Билл неторопливо направился к двери, а Рори наблюдал за ним, пока тот шел.

«Дерьмо, – подумал он беспокойно, – не умерла ли вся эта история и не была ли похоронена вместе с Дженни? Что же Билл подразумевал?»

– Могу ли я предложить вам что-нибудь еще, мистер Грант? – Официантка мило улыбалась ему. Она была привлекательна.

– Мне нравится Миссони, – сказала она, легонько трогая рукав его свитера.

– Благодарю, – улыбнулся Рори. Он знал, что Миссони принесет победу.

ГЛАВА 6

Морган МакБейн бродил по верхней галерее чистенького и ухоженного Женевского аэропорта, время от времени подходя к окнам и глядя на падающий снег. Он шел уже более трех часов, покрывая все на свете белым одеялом, остановившем все воздушные передвижения и отрезав Женеву – и его самого – от всего мира. Его самолет из Афин приземлился последним перед тем, как разыгрался этот снегопад, и теперь было трудно сказать, когда он кончится и рабочие смогут расчистить взлетные полосы и, следовательно, когда он полетит дальше в Париж.

Облокотившись на перила балкона, он смотрел на очереди, выстроившиеся у стойки регистрации. Задерганные служащие пытались успокоить группы рассерженных лыжников, которые стремились как можно скорее попасть в горы и меньше всего хотели тратить время и деньги на то, чтобы сидеть в закрытом из-за ненастья аэропорту. Хорошенькие девушки в огромных меховых луноходах и ярких лыжных куртках толпились у бара. Морган стоял уже в самом начале этой оживленной и болтающей очереди и, перешагивая через сваленный в кучу багаж и лыжи, готовился уже взять третью чашку аэропортовского кофе. В своем темно-сером деловом костюме он чувствовал себя здесь чужим.

Интересно, когда же это я катался на лыжах в последний раз, подумал он, вспоминая тот чисто физический восторг, который испытывал на лыжне, веселую и оживленную компанию лыжников, веселое очарование этих лыжных курортов, окруженных снежными вершинами и поэтому кажущихся особенно уютными. Года три-четыре?

Да, давненько!

Найдя уголок, не заваленный лыжами, он начал прихлебывать кофе, слушая краем уха разговоры о «головоломных трассах», смертельных поворотах, о том, у кого самый облегающий лыжный костюм, кто «совершенно не умеет стоять на лыжах» и почему в Вербьере самая отличная молодежная компания, лучшие трассы и самые хорошенькие горничные в шале. Ведь эти лыжники примерно моего возраста, вдруг подумал он, и эта мысль поразила его, поскольку он как-то автоматически считал себя старше. Мне двадцать пять и, как мой отец, я полжизни провожу в пути. Ведь дело не только в лыжах. Когда, например, я нормально отдыхал? Я настолько завяз в этих МакБейновских делах, что совсем не имею времени для личной жизни – пара дней там, пара здесь – и все!

Яхта его отца, 50-метровая «Фиеста» в настоящее время стояла на якоре в Карлисли-Бей в Барбадосе, полностью укомплектованная командой, но без пассажиров. Фитц был в Нью-Йорке и, возможно, сможет подъехать туда на недельку немного попозже, а Морган провел на «Фиесте» пять дней в прошлом году, как всегда в портах Средиземного моря, плавая от Сент-Тропеза до Сардинии. И все! Он приезжал в отель на Багамах, которым они владели, лишь для того, чтобы проверить, как идут дела, или же обсудить какие-нибудь изменения или иные проблемы. Он настолько был занят тем, чтобы стать незаменимым в компании своего отца, и тем, чтобы преодолеть этот комплекс «хозяйского сынка», что ни разу не дал себе возможности просто передохнуть. Чаще он проводил время на какой-нибудь стройке в кувейтской пустыне или на заводе в Галвестоне, чем лежал на пляже или скользил со снежной горы.

Если не принять меры вовремя, решил Морган, ставя на стол пустой стаканчик из-под кофе, то скоро он станет таким же, как и его отец, настолько поглощенным делами «Корпорации МакБейн», что уже навсегда потеряет способность видеть еще какие-то радости и развлечения.

Он непроизвольно ответил на улыбку девушки в ярко-синей лыжной куртке и джинсах. У нее были блестящие рыжие волосы, вздернутый носик и очень приветливая улыбающаяся мордашка в веснушках.

– Ты похож на лыжника, – сказала она, бросая оценивающий взгляд на светловолосого широкоплечего и весьма привлекательного молодого человека, – только одет не по-лыжному.

Морган улыбнулся.

– Обучался этому на склонах Вейла, и еще гонял в Парк-Сити в Юте.

– Значит, ты много потерял, если еще не катался в Швейцарии, – заметила она, – однако могу поспорить, ты любишь опасные трассы?

– Скоростные спуски. Люблю рисковать.

– Не сомневаюсь в том, что ты рисковый. – Она собирала свои лыжи и мешок для ботинок и в то же время внимательно разглядывала его. Он был ненамного старше ее, но производил впечатление человека зрелого, знающего свое место в этом мире и уверенного в себе. Это было привлекательной чертой, да и сам он – весьма привлекательный мужчина.

– Так ты уверен, что не хочешь отделаться от своего делового костюма и махнуть со мной?

Между ними неуловимо возникла какая-то взаимная симпатия. Она была очень хорошенькой, и он не сомневался, что она, к тому же, и прекрасно катается на лыжах.

– А куда ты направляешься?

– Вербьер. Туда ездят все британцы.

Все британцы… он подумал, а ездит ли в Вербьер Венеция? Странно, он всегда думал о Венеции как об англичанке, хотя она такая же американка, как и он. Ну, во всяком случае, почти такая же.

– Как-нибудь в следующий раз. Но спасибо за приглашение.

– Не за что. Жаль, мы бы хорошо развлеклись. – Она заправила за уши свои блестящие рыжие волосы и взвалила на плечи лыжи.

Морган проследил за ней взглядом, увидел, как она прошла через зал и присоединилась к группе своих друзей. Их было около десятка, и было видно, что это дружная старая компания. Спортивного вида молодой человек положил руку девушке на плечо и втянул ее в центр кружка. Все весело болтали и смеялись, предвкушая удовольствие, предстоящее им на склонах гор или в лыжных клубах для начинающих.

Морган опять вернулся к бару и теперь заказал себе порцию виски. Он был достаточно опытный путешественник, и пить в полете не следовало, но сейчас он неожиданно почувствовал себя брошенным и одиноким. Дело даже не в том, что в его жизни было мало женщин. Он все время встречался с ними. В любом городе, где он останавливался, встречалось полдюжины хорошеньких девушек, готовых разделить с ним досуг, и не менее дюжины очаровательных хозяюшек, которые были рады пригласить его на ужин. Он посещал балы в Монако и оперные спектакли в Нью-Йорке. Он играл в теннис с актрисами в Лос-Анджелесе и водил хрупких парижских манекенщиц в рестораны, где они ничего не ели. Рестораны эти были очень современными, очень изысканными, но, казалось, меню во всех них было совершенно одинаковое. Но все же несметное количество раз, он уж и не помнил, сколько, он ел в одиночестве в каком-нибудь шикарном номере гостиницы во Франкфурте или Абу Даби, поскольку и гостиницы мало чем отличимы друг от друга.

Он мог поспорить, что эта группа лыжников получит больше удовольствия за ближайшую неделю, чем имел он за последние несколько лет.

Жизнь, решил Морган, приканчивая виски, стала ужасно скучной и неинтересной. Если не считать Венеции Хавен. За те три месяца, что они знакомы, он не раз ловил себя на том, что придумывает различные предлоги, чтобы заскочить в Лондон, иногда даже меняет для этого свой маршрут. Иногда ему удавалось пробыть в городе целую ночь, а это означало, что на следующее утро ему приходилось вставать ни свет ни заря. Однако девушка стоила того. Он водил ее поужинать в какой-нибудь тихий ресторанчик, который она ему рекомендовала, и они просто сидели, держась за руки, и он не мог отвести от нее глаз. Он не видел в ней особого сходства с ее знаменитой матерью, возможно, потому, что Дженни принадлежала к другому поколению; он видел изящную светловолосую девушку, чьи глаза меняли цвет в зависимости от настроения, становились то более светлыми и блестящими, когда она оживлялась, то более серыми, если она уставала, и совсем темными, с фиолетовым оттенком, когда она испытывала нежность.

Венни была из тех девушек, которые стремятся быть независимыми, но в то же самое время он помнил, как трепетали ее губы, когда он целовал ее… и пока это было все… Потому что с девушкой, вроде Венни, все остальное означало бы достаточно прочные отношения, а он еще не был уверен, готов ли к этому. Он знал, что ей нравится быть с ним, и не только потому, что он – сын Фитца МакБейна. Венни никогда не требовала, чтобы ее водили в роскошные рестораны или клубы, ее совершенно устраивало – если он не имел ничего против – близлежащее бистро, где свет был уютно приглушен, находились неожиданно хорошие вина и какие-нибудь оригинальные кушанья.

Громкоговоритель прохрипел по-французски, что все вылеты задерживаются, и это сообщение вызвало громкий смех и издевательские выкрики со стороны лыжников. Неожиданно Морган почувствовал себя в этом оживленном аэропорту еще более одиноким. Быстро открыв дверь, он прошел в зал ожидания для высокопоставленных особ и отгородился от вокзальной толпы. Несколько человек читали газеты или подремывали на удобных диванах в тихой комнате с мягкими зелеными коврами. Еще несколько мужчин склонились над своими бумагами или что-то обсуждали со своими собеседниками за стаканами с различными напитками. Пришел служитель и сообщил последние сведения о буране и предполагаемой задержке рейсов. По крайней мере, еще два-три часа. Если мистер МакБейн пожелает, они закажут ему комнату в гостинице.

– Вот, что, пожалуй, я попрошу вас сделать, – сказал Морган, протягивая ему билет и посадочный талон. – Поменяйте мой рейс на ближайший в Лондон и принесите телефон. Мне необходимо позвонить за границу.

Служащий поставил рядом с ним телефон. Морган взял трубку и набрал номер. Интересно, думал он, любит ли Венеция кататься на лыжах?

Пронизывающий ветер превратил мокрый снег в колючие льдинки, от которых у Венеции раскраснелись щеки, пока она пробиралась через стоянку, нагруженная пакетами и корзинками. Добравшись до подъезда высокого жилого дома, она свалила все свои пакеты на пол лифта и потрясла головой, чтобы с волос упали мокрые льдинки, а затем постаралась обсушить голову шерстяным шарфом. Она сразу же почувствовала, как ее обволакивает тепло, и нажала кнопку десятого этажа. Чтобы вытащить все из машины, ей пришлось сделать два рейса, и она замерзла. Элегантные серые итальянские сапоги, купленные на прошлой неделе, после того, как она обслужила два обеда и три вечерних приема, а потом почувствовала себя невероятно богатой, были все заляпаны грязью, и она с горечью подумала, что это в очередной раз доказывает, что она не должна покупать слишком дорогие вещи, или же то, что необходимо быть более практичной!

Лифт остановился, и она опять подхватила свои корзинки, улыбаясь вахтерше, сидящей в уютном серо-коричневом тихом холле административного этажа компании «Блэкмор и Хониуэлл»», консультирующей по вопросам инвестиций и управления. Девушка с черными гладкими волосами равнодушно кивнула в ответ, продолжая заниматься своими длинными красными ногтями. – Кухня там, дальше по коридору, а потом налево. – Она не предложила ей помощи, и Венеции пришлось дважды тащиться за своими пакетами.

В конце концов, подумала Венеция, осматривая кухню, это моя работа, а не ее. Но все же обычно служащие подобных фирм относятся к тебе как к судомойке, а на себя смотрят как на великосветских дам! Директора, для которых она готовила, обычно относились к ней нормально – они или замечали ее и приветливо улыбались или же делали вид, что ее не существует, пока поглощали свой обед и обсуждали с подчиненными свои дела. И то, и другое вполне устраивало Венецию, постольку поскольку им нравилось то, что она для них готовила, и они ей платили; или, что было самое ценное, просили ее, разумеется, через своих секретарш, постоянно приходить и готовить обед для директора, так что она могла заполнить страницы своей записной книжки-дневничка на несколько недель вперед и быть уверенной в том, что в этом месяце ее ждет стабильный доход.

Такую работу было не так уж легко найти, как она поначалу думала. В школах даже и смотреть не хотели на ее диплом первоклассного повара, а на каждое объявление в «Тайм» откликались десятки человек, гораздо более опытных, чем Венеция. Через Ланкастеров и свой собственный круг знакомых ей удавалось время от времени находить какую-нибудь временную работу – обслуживать рождественский вечер или юбилейный банкет, через агентство она иногда устраивалась обслуживать какое-нибудь семейное торжество или праздничный обед, когда что-то вдруг случалось с постоянным поваром.

В большинстве случаев Венеция относилась к своим заказчикам совершенно спокойно. Большинство же ее временных нанимателей почему-то считали, что в их доме появилась ужасно надоедливая особа, которая должна побыстрее ориентироваться в незнакомой кухне и находить все, что ей нужно, сама, не беспокоя хозяев. Женщины, как правило, отличались придирчивостью и требовали слишком многого. Мужчины же относились к ней несколько по-иному – как к какому-то очередному украшению кухонного интерьера, которому необходимо принести джин с тоником, пока супруга принимает ванну, затем – руку на плечо, шлепок по заду и предложение встретиться, «чтобы где-нибудь действительно вкусно пообедать… ха, ха, ха, а потом… может быть…» Это, конечно, одна из неприятных сторон ее профессии, и она ее безумно раздражала, хотя, тем не менее, она умела держать всех своих нанимателей на расстоянии, оставаясь при этом чрезвычайно вежливой и предупредительной – ей действительно нужны были деньги. Но вот было бы здорово – взять однажды и уйти, и пусть они объясняют потом своим женам, почему сорвался торжественный ужин.

Разгружая корзинки, она вытащила пластиковый под-носик с заливным лососем, которого тут же переложила на тарелку со свежим зеленым салатом и украсила кусочками лимона и огурца. Директор, человек уже не очень молодой, любил простую и не очень жирную пищу, однако требовал, чтобы было вкусно, красиво и разнообразно; потом она взяла кусочек молодой баранины, намазала его смесью трав, сладкой горчицы и панировочных сухарей; она его чуть-чуть не дожарит, чтобы он оказался розоватым внутри – это должно ему понравиться. Она всегда старалась приготовить на десерт что-нибудь легкое – лимонный щербет с тонюсенькими завитками миндального печенья, которое она испекла сегодня утром, или же фруктовый салат и ассорти из различных сыров. Вина подавались из его собственных подвалов, так что у нее не было нужды беспокоиться из-за этого, ей предстояло приготовить только основное блюдо и овощи, поскольку закуски и десерт она приготовила в полвосьмого на кухне Ланкастеров. Обычно к десяти она все заканчивала и упаковывала все в свои корзинки и коробки. У нее еще оставалось время для того, чтобы по-быстрому принять ванну, затем надеть рабочую одежду – простую юбку и блузку и обязательно полосатый фартук, такой огромный, что ее можно было бы обернуть им дважды, и галстук, затем она загружала машину и отправлялась к месту работы.

После того, как духовка переключалась на маленький жар, она готовила кофе. Двенадцать часов. Если повезет, то женщины, которые накрывают на стол и моют посуду, сейчас подойдут, а пока у нее есть немного времени привести себя в порядок.

Венеция быстро прошла по коридору в поисках дамского туалета, который и нашла, не прибегая к помощи равнодушной вахтерши, занятой необыкновенно интересным телефонным разговором. Зеркало убедило ее, что вид у нее вполне пристойный – волосы и сапоги высохли, на нее смотрела аккуратная и энергичная девушка. Она туго стянула свои блестящие светлые волосы синей лентой и полезла в сумочку за помадой. В боковом кармашке торчала открытка от Моргана, полученная сегодня утром. На фоне желтых песков пустыни в Абу Даби стоял несчастного вида верблюд и с недовольным видом смотрел на нее. На обратной стороне рукой Моргана было написано: «Надежен, удобен, недорог, не ржавеет… зачем вообще нужен автомобиль? Я скучаю по тебе».

Он всегда посылал ей открытки отовсюду, где бы ни бывал, с короткой надписью: «Хочу, чтобы ты была здесь со мной» или даже «Люблю, целую». За те несколько раз, что она встречалась с Морганом после ее возвращения из Калифорнии пару месяцев назад, она чувствовала, что Морган МакБейн нравится ей все больше и больше. С ним было легко разговаривать, он умел слушать и вникать в ее проблемы, он задавал именно те вопросы, которые нужно – вопросы, которые как бы давали ей возможность самой найти правильный ответ. И она не могла не признать, что ей было приятно находиться в компании со столь интересным мужчиной, она видела, как на него смотрят другие женщины. Кэт Ланкастер считала, что он «блеск»! От Моргана исходило какое-то типично американское ощущение силы и надежности; казалось, он способен справиться с любой ситуацией, как, например, тогда, три месяца тому назад. Она тогда была бесконечно благодарна за это Моргану и его отцу.

И ей очень нравилось, когда он целовал ее. Очень-очень нравилось, и ей казалось, что это нравится и ему тоже. Почему же тогда он никогда не заходит дальше поцелуев? Может, не считает ее достаточно привлекательной? Может быть, в ней есть что-то такое, что отталкивает его? Венеция внимательно вгляделась в свое отражение в высоком зеркале дамской комнаты, которое несколько уменьшало, поэтому даже при своем росте почти в сто восемьдесят сантиметров она казалась немного приземистой и коренастой. Нет, она вполне хорошенькая – она знала, что это так, хотя где-то в глубине души была не очень-то уверена в своей внешности. И Морган никогда ничего, кроме поцелуев, ей не предлагал…

О Боже, а время-то! Она быстро запихнула открытку обратно в сумочку и побежала обратно на кухню.

– Я уже накрыла на стол, мисс, – услышала она веселый голосок официантки.

– О! Отлично, большое спасибо. Я сварила кофе, может быть, выпьете чашечку? – Венеция засунула мясо в духовку и захлопнула дверцу.

– Спасибо, мисс. – Приятная, уже не очень молодая женщина налила себе чашечку и внимательно посмотрела на Венецию. – Мне знакомо ваше лицо, – сказала она. – Вы очень похожи на кого-то на телевидении.

– Правда? – Венеция улыбнулась и занялась овощами.

– Вспомнила! Вы очень похожи на одну киноактрису, которая покончила с собой в Голливуде несколько месяцев тому назад, ее звали Дженни. Тоже очень красивая. Когда я была девчонкой, я очень хотела быть на нее похожей. Подождите-ка… нет, не может быть, не может быть, чтобы вы были здесь и готовили, и все такое – я хочу сказать, вы ведь не можете быть дочерью Дженни Хавен?.. Но я же видела вас по телевизору!

Венеция застенчиво улыбнулась. Она думала, что после похорон внимание прессы будет поглощено каким-нибудь другим скандалом или любовной историей, но репортеры целыми днями слонялись возле дома Ланкастеров, и она не раз вздрагивала от слепящих вспышек фотографов в магазине, когда делала покупки или выводила погулять собак. Ее даже просили дать интервью и предлагали весьма внушительную сумму за «правдивую историю» две соперничающие газеты, но она, разумеется, отказалась. О ней даже писали как-то в «Мейл» в колонке Найджел Демпстер и напечатали немного смазанную фотографию, где они с Морганом садятся в такси.

– Ух ты, никогда бы не подумала – надо же: встретить вас здесь, и вы готовите на эту ораву! – Вдруг в глазах женщины вспыхнула какая-то мысль. – Так вот откуда этот звонок! Эта вахтерша, Саманта, говорила, что откуда-то из-за границы звонил этот богатый американец – МакБейн, и он спрашивал Венецию Хавен. Ну, и конечно, эта красотка ответила, что здесь такая не работает. Ой, ну и улыбалась же она при этом. Так, значит, он звонил вам, милочка? Лучше пойдите, спросите ее. По-моему, он сказал, что перезвонит, потому что уверен, что вы будете здесь.

Она допила свой кофе и улыбнулась Венеции, довольная тем, что сообщила ей приятную новость, а она не сомневалась, что известие действительно было приятным, поскольку глаза девушки вспыхнули от радости. Да, она действительно очень хорошенькая, совсем как ее мама.

Морган? Морган звонит ей сюда? Но как же он узнал?.. – но она не докончила фразы, догадавшись, что он, конечно, позвонил ей домой, а там дали этот телефон. Должно быть, что-то срочное, если он не стал дожидаться, пока она вернется домой.

– Спасибо, большое спасибо, – сказала она, направляясь к двери. – Ой, вы не могли бы немного последить за бараниной? Я ненадолго.

Саманта попивала розовое, насыщенное протеином молоко, что и составляло ее обед, и бросила на приближающуюся Венецию скучающе-раздраженный взгляд.

– Вас? – В голосе ее слышалось возмущение, конечно же, эта девица что-то спутала. Такие МакБейны не будут звонить из Женевы, чтобы поговорить с приходящими поварихами.

– Меня зовут Венеция Хавен. Он спрашивал меня? Саманта впервые по-настоящему посмотрела на нее.

О, Боже, ну конечно же. Конечно же, это дочка Хавен, почему же она сразу этого не заметила? Телефонный звонок мягко промурлыкал в уютной и тихой приемной, и она автоматически сняла трубку.

– «Блэкмор и Хониуэлл». Да, да, мистер МакБейн. Да, да, вы правы. Да, она теперь здесь. Сейчас я передам ей трубку. – Протянув трубку Венеции, она вернулась к прерванному обеду, делая вид, что не слушает.

– Морган? – Венеция зажала трубку подбородком, понижая голос. – Да, да, конечно, я рада, что ты позвонил, но почему сюда? Что-нибудь срочное? Правда? Да, конечно, я катаюсь на лыжах… Когда? Ой, Морган, ужасно соблазнительно, но я не уверена, что смогу… ты застрял из-за снежного бурана – Боже, как романтично! Ну, конечно же, я бы хотела быть с тобой, но у меня работа, Морган… Ну, не знаю, возможно, смогу…

Ее веселый смех резко прозвучал в тишине здания, и Саманта с завистью посмотрела на нее.

– Хорошо, мы поговорим об этом, когда ты приедешь… ведь ты же сможешь меня уговорить? – она опять рассмеялась. – Ну хорошо. Да, буду ждать твоего звонка… да… я тоже… Пока.

Венеция положила трубку и радостно побежала по коридору к кухне, сопровождаемая завистливым взглядом Саманты.

«Роллс» от гостиницы «Палас» промчал их по заснеженным улицам курорта Сент-Мориц, затем вверх по заросшему елями склону горы к огромному с острыми крышами шале, которое, казалось, еще продолжало расти. Управляющий вышел, чтобы лично встретить их и убедить, что весь персонал позаботится о том, чтобы они ни в чем не испытывали неудобств.

– Очень хороший снег, – сообщил он им, – и выпадет еще; боюсь, будет даже многовато. Но, если даже нас и занесет, мадемуазель сможет найти себе занятие – у нас есть свой каток и бассейн, и спортивный зал, можно поиграть в сквош, в бридж, мы устраиваем танцы – можно даже посетить наши магазинчики…

– Хватит, хватит, – засмеялся Морган. – Мадемуазель отправится в горы, а потом с них съедет, причем очень быстро. Я с ней поспорил на десять фунтов, что обгоню ее, по крайней мере, в пяти спусках.

– Я тебе забыла кое-что сказать, – сказала ему Венеция, когда они шли к лифту. – Дело в том, что я впервые встала здесь на лыжи, когда мне было три года – я приехала с матерью, а Дженни была отличной спортсменкой. Она сама – превосходная лыжница и хотела, чтобы меня обучали лучшие тренеры. Так что если ты и обойдешь меня в скорости, Морган МакБейн, а я такого даже и допустить не могу, то ты никогда не превзойдешь меня в мастерстве.

– Возможно, ты и права, – улыбнулся он. – Мои тренировки заключались в том, что отец примерно полчаса показывал мне основные движения. Затем он посадил меня в кабину подъемника и отправил на вершину, а там сказал: «Следуй за мной». У меня не было выбора – если я хотел спуститься вниз, мне оставалось только последовать за ним. И я поехал. Мне это очень понравилось, хотя я упал, наверное, раз десять. Он ни разу не помог мне подняться, лишь ждал и давал советы, как это сделать.

Пока они шли за управляющим по коридору, Венеция рисовала в своем воображении маленького испуганного мальчика, одного на склоне горы – наверное, гора казалась ему ужасно крутой.

– Похоже, у тебя суровый отец, – отозвалась она.

– Да. Был – и остается. Но все равно, это самый лучший отец в мире. Он вырастил меня без матери и делал это так, как считал наиболее правильным. – Морган слегка улыбнулся. – Но он твердо знал одно – его сын не будет неженкой; деньги нужны, чтобы хорошо питаться и получить хорошее образование, а не для того, чтобы баловать ребенка.

Венеция втайне решила, что Фитц МакБейн – суровый старый тиран, однако вслух ничего не сказала.

– Вот ваша комната, мадемуазель. – Управляющий торжественно отворил дверь.

Это была просторная, залитая солнцем комната, в которой стояла масса цветов и две скромные односпальные кровати, ожидая, какую из них она выберет. Венеция вопросительно взглянула на Моргана.

– Моя комната рядом, – сказал он. – Даю тебе пятнадцать минут, чтобы переодеться, и сразу же в горы, хорошо?

– Обед подается в ресторане, сэр, – сказал управляющий, провожая Моргана до двери.

Венеция рассмеялась, услышав ответ.

– Обед? У нас нет для этого времени – мы потом в каком-нибудь кафе в горах что-нибудь перекусим.

Когда Морган хотел чего-либо, он действовал немедленно. Он прилетел в Лондон, уговорил ее бросить работу и увез в Швейцарию буквально следующим же рейсом. Венеция с опаской посмотрела на сдвоенную кровать. Она, разумеется, ожидала, что Морган снимет для нее отдельную комнату – Морган не мог проявить ни нескромности, ни самонадеянности, чтобы заказать им один номер на двоих, да и отношения у них были еще не на той стадии. Но все же. Она села на край кровати, стянула сапоги и джинсы и влезла в теплые тонкие рейтузы, хлопчатобумажную водолазку, затем в лыжный костюм. Она натянула меховые мохнатые сапоги, пристегнула к поясу сумку, схватила темные очки и направилась к двери. В коридоре ее уже ждал Морган, готовый постучать в дверь. – А я быстрее, – сказал он торжествующе. – Первый раунд за мной.

– Я думала, мы соревнуемся только на трассе, – возмутилась Венеция.

– Конечно, конечно… только будь начеку, мисс Венеция Хавен, – предупредил он. – Тебе придется нелегко!

Венеция уже забыла, как это на самом деле здорово. Они начали с самой простой трассы – просто для того, чтобы ноги привыкли к лыжам, как сказал Морган, хотя в глубине души она подумала, что он просто проявляет благородство, позволяя в случае, если сложные трассы покажутся ей чересчур опасными, пойти на попятный. А это вполне могло случиться, подумала она, отстегивая крепления и взваливая лыжи на плечи – ноги дрожали с непривычки. Но все равно было очень здорово: снег отличный, небо голубое, лишь на горизонте виднелась небольшая полоска облаков, а солнце пекло вовсю. А пока она стояла внизу, у конца трассы, ожидая Моргана, который дважды упал в самом начале и поэтому сильно отстал. Она обогнала его по крайней мере минуты на три, подумалось ей, когда он, сделав разворот, остановился рядом с ней.

– Ты победила в честной и упорной борьбе, – улыбнулся он. – Черт побери, Венни, я не очень-то поверил, когда ты сказала, что неплохо катаешься, да ты просто потрясающе катаешься. Чувствую, мне придется здорово потрудиться, чтобы быть на уровне.

– Безусловно, – с надменным видом сказала она, – и проигравший покупает для победителя подогретое вино и бутерброд, договорились?

Морган с шумом втянул в себя воздух.

– Ты даже не предполагаешь, во что ввязываешься. – Он взвалил лыжи на спину и обнял ее за плечи, направляясь к небольшому, но заполненному народом кафе с видом на долину. – К концу недели, Венни Хавен, ты, возможно, пожалеешь об этом. Ты просто разоришься!

Солнечные лучи золотили снег, разбивая его на миллионы сверкающих брызг, а они сидели, согретые горячим вином, утолив голод бутербродами с ветчиной на поджаренном хлебе, и с удовольствием наблюдали за тем, что происходит в долине.

«Ну, разве не блаженство?» – подумал Морган. Он был в горах – а горы он любил всегда – в чудесный день, который послала им судьба, с девушкой, к которой он испытывал самые теплые чувства. Он украдкой бросил взгляд на профиль Венни, потягивающей вино и любующейся открывающейся перед ней панорамой, похожей на яркую открытку. Ему нравился мягкий изгиб ее профиля с чуть заметной ямочкой на правой щеке, которая то появлялась, то исчезала, когда она разговаривала, придавая лицу чуть заметную очаровательную асимметричность. Ему нравился открытый взгляд больших синих глаз, длинные загнутые ресницы с золотистыми кончиками, ему нравилось, как она стягивает лентой свои густые светлые волосы, нравилась изящная спина, которая казалась тоненькой и хрупкой даже под объемной лыжной курткой, хотя таковой она не являлась. Венеция была человеком сильным – и не только физически, но и по характеру. Он знал, с каким упорством она занимается своими обедами, он очень хотел помочь ей, ведь можно же было бы как-то облегчить ей жизнь? Однако его не покидало чувство, что Венеция не отступит ни ради кого или чего, пока не добьется поставленной цели.

– Ну что, попробуем еще? – спросила Венни, натягивая мягкую пушистую серо-розовую шапочку, подобранную в цвет костюма. – Я собираюсь пройти по сложной трассе, а ты?

– Давай, веди.

Они дружно протопали в своих тяжелых ботинках по деревянному полу террасы к выходу, взяли из ряда приставленных к стенке лыж свои, пристегнули их и покатили к подъемникам. Сидя в ползущей вверх кабине и держась за руки в качающемся кресле, Венеция чувствовала, что она на седьмом небе.

Снег, таившийся в тех облаках, которые утром были видны на горизонте, начал падать крупными хлопьями, и когда они, спустившись в пятый и последний раз, направились в «Палас», уже бушевала настоящая метель.

– Здорово мы успели, – проговорил Морган, складывая лыжи и ботинки в специальный шкафчик. – Спорим, что завтра все трассы будут закрыты.

Венеция что-то промычала, разминая уже начинающие побаливать мускулы: – О-о-ох, боюсь, что меня это уже не волнует… У меня одно желание – залезть в горячую ванну, а потом спать целую неделю.

– Что касается горячей ванны, то это я тебе разрешаю, – сказал Морган, – а затем пойдем в бар что-нибудь выпить, а потом обед при свечах для двоих, а потом… – Морган обнял ее за плечи и притянул к себе.

– А потом? – прошептала она, лукаво глядя на него из-под приспущенных ресниц.

– Будем танцевать, целоваться… – Морган решительно прижал свои губы к ее холодным губам, чувствуя, как ее руки обхватывают его шею.

– Ну вот, обнимаемся здесь в кладовке для лыж, как старшеклассники, – усмехнулся Морган, – а ведь ты замерзла. Никогда в жизни мне не приходилось целовать такие ледяные губы. Пошли, тебя еще надо засунуть в эту горячую ванну. Мы продолжим с того места, где остановились, но попозже.

Господи, думала Венеция, идя рядом с ним, до чего же здорово, когда кто-то заботится о тебе. С Морганом так спокойно и удобно.

Венни надела длинное шерстяное прямое платье лилового цвета с высоким воротником, широкими плечами и длинными рукавами, с поясом из простроченного атласа такого же цвета. На любой другой это платье выглядело бы слишком простым и даже вульгарным, подумал Морган, но на высокой и стройной Венни оно смотрелось великолепно. Они представляли собой необыкновенно красивую пару, и в гостинице, где было немало красивых людей, многие поворачивали головы в их сторону, когда они выходили из уютного бара с горящим камином и прошли в ресторан.

После горячей ванны, взбодренная коктейлем из шампанского, Венни ощущала себя заново рожденной. Она чувствовала, как кровь бурлит в каждой ее жилке, но это было волнение другого рода, не такое, как там, в горах.

Тогда это было вызвано чудесным днем и стремительным спуском. Теперь же она просто радовалась тому, что молода, красива и рядом с ней Морган в элегантном черном смокинге.

Официант усадил их за стол, на котором горели свечи, юноша протянул руку и взял ее ладонь.

– Я тебе когда-нибудь говорил, что ты особенно прекрасна при свечах? – спросил он с улыбкой. – Может быть, даже более прекрасна, чем на лыжной трассе. Хотя, вынужден признаться, ненамного!

– Тебе тоже идет, – лукаво отпарировала она. – При свете свечей глаза у тебя становятся похожими на хороший портвейн.

– Ну вот, опять о еде и питье. Хочешь сказать, что умираешь с голоду? – Морган поцеловал ее пальцы и отпустил руку.

– Ну, конечно. Ведь на обед ты угостил меня лишь одним бутербродом, – сказала Венни, опытным взглядом оценивая список закусок. – Боже, какой выбор!

Морган с улыбкой наблюдал, как она выбирает блюда, водя пальцем вдоль списка и что-то бормоча.

– Морган? А можно я закажу две закуски, но зато не буду брать горячего? Тут все такое вкусное… я просто должна попробовать улиток, но мне еще хочется и ветчины по-горски.

Морган вздохнул с притворным сожалением.

– Значит, фондю ты не будешь?

– Нет, фондю не буду, – решительно заявила она.

– Ну, слава Богу, – с облегчением вздохнул Морган. – С кем-либо другим я бы такого не потерпел, но для тебя, уж так и быть, Венни, если хочешь, закажи три закуски, или четыре, или пять.

– Нет, спасибо. Двух достаточно.

– Ты действительно всегда точно знаешь, чего хочешь? – Глаза их встретились сквозь мерцающий свет свечи.

– Иногда, – согласилась Венни, – иногда действительно знаю.

Они удивительно мало поели для проголодавшихся людей, но все, как сказала Венни, было необыкновенно вкусным и изысканным. Затем они немного потанцевали под медленную музыку, она прижалась к нему и положила голову ему на грудь, где, как подумал он, ей самое место. Около двенадцати начала сказываться усталость, и, хотя ситуация была самая неподходящая, Венеция зевнула.

– Ой, прости меня, – сказала она с виноватым видом, – я просто ужасно устала.

Морган рассмеялся.

– Ну слава Богу, что не от скуки, – проговорил он, беря ее за руку и ведя по направлению к лифту.

– Тебя раньше когда-нибудь целовали в лифте? – спросил он, когда дверь за ними закрылась и они остались одни.

– Никогда, – радостно прошептала она.

На этот раз он целовал ее по-другому, в поцелуе его было меньше нежности, но больше страсти. Он длился все то время, пока лифт шел вверх, и, когда на их этаже раскрылись двери, они так и предстали перед глазами изумленной пары, поджидающей лифт.

Вспыхнув, Венеция быстрым шагом пошла по коридору, держа за руку Моргана; она не думала, что их кто-нибудь увидит, в тот момент для нее ничего не существовало, кроме этого поцелуя.

У ее двери они остановились, Морган вставил ключ в дверь и распахнул ее. Он подумал, что у нее действительно утомленный вид; здоровый румянец, игравший днем на ее щеках, пропал, лицо побледнело, под глазами обозначились тени, но она была необыкновенно хороша. Он не мог уйти просто так.

– Венни? – Взгляды их встретились. – Можно я войду поцеловать тебя перед сном? Я же не хочу, чтобы кто-нибудь застал нас за этим в коридоре? Мы и так опозорились в лифте.

Венеция улыбнулась.

– Мысль неплохая.

Ей было так хорошо в его объятиях… ей бы хотелось спать вот так – ощущая его руки на своих плечах, и это, наверное, было бы чудесно. Она почувствовала, как дрожат и раскрываются его губы, и ждала, что это вот-вот случится – эта волна страсти и влечения, этот фейерверк, который взрывается где-то внутри тебя, эта страсть, от которой дрожит все тело и подгибаются колени. Разве не так чувствуют себя влюбленные?

Морган провел рукой по ее стройной спине, прижимая ее к себе еще крепче, покрывая поцелуями ее лицо, глаза. Боже, как он хочет ее… он на секунду прервал свои поцелуи, чтобы взглянуть на ее прекрасное лицо. Она была так хороша, но выглядела такой уставшей!

– Я настоящий негодяй, – сказал он, целуя ее в щеку. – Ты просто с ног валишься. Тебе надо поскорее лечь и спать, пока не выспишься окончательно, как принцесса из сказки.

Это, конечно, так и есть, подумала Венеция, когда он вышел, поцеловав ее на прощанье, она действительно устала. Сбросив туфли, она рухнула на кровать, думая о Моргане. Но ведь она решила, что должна испытать не только это… Ведь Морган – не просто приятель, он – совершенно особенный человек. Когда она была с ним, у нее было такое чувство… такое чувство защищенности… Она уже и не помнила, когда испытывала это в последний раз – наверное, еще до того времени, как уехала из дома и от Дженни в Англию учиться. Да, Морган очень заботился о ней. Даже сейчас, например, она же чувствовала, что он хочет ее, но он пересилил себя… Но разве страсть не заставляет забыть об усталости, подумала она с тревогой. Разве прикосновения его губ не зажгли в ней огонь? Дженни всегда уступала страсти – если бы не это, тогда их троих не было бы на свете, но из слов Дженни она понимала, что это чувство сметает все остальное. Для Дженни страсть была превыше всего. Тогда почему же она не чувствовала ничего подобного?

Венни стянула с себя платье и надела бледно-желтую мужскую пижаму, которую Лидия Ланкастер подарила мужу на Рождество и которую Венни у них заняла, поскольку в ней она выглядела намного более соблазнительной, чем во всех этих кружевных ночных сорочках. Она стерла кремом с лица косметику, расчесала волосы и села перед зеркалом, обхватив себя за голову, рассматривая свое чистое и лоснящееся от крема лицо. Ведь она же любит Моргана? По крайней мере, ей бы хотелось любить его. И, кроме того, она думала, что Морган любит ее, она надеялась, что это так, он действительно был к ней неравнодушен. Вздохнув, она отвернулась, чтобы не видеть своих недоумевающих глаз, и залезла в кровать. Лежа в темноте, она вспоминала весь прошедший день, то, как здорово было кататься с гор, как они сидели, сцепившись руками в подъемнике, вспомнила обед при свечах, танцы под мягкую музыку, поцелуи в лифте… она совсем потеряла голову от его поцелуев, разве нет? Но, во всяком случае, сказала она себе, существует ведь разная любовь, не все же испытывают всепоглощающую страсть… Истинная любовь может быть более… более удобной.

Морган не мог уснуть. Ему показалось, что в комнате слишком жарко, он вылез из кровати, подошел к окну и стал смотреть на улицу. В ночном воздухе еще кружился снег. Морган со вздохом задернул занавеску. Завтра на лыжах не пойдешь, все занесло. А с кем еще лучше всего быть занесенным снегом, как не с Венецией? Больше ни с кем. Он это знал. Он также знал, что в этот раз все по-другому. Он влюблялся и раньше раза два – и оба раза считал, что не сможет без них жить, пока в один прекрасный день не понимал, что может, и причем очень счастливо. Но в этот раз все было по-иному. Дело было даже не в том, что Венеция красива, не в том, что он хотел ее, а он действительно хотел, и ему было очень нелегко уйти от нее сегодня – она как бы пробуждала в нем какую-то новую для него часть его собственной личности.

Впервые в жизни ему хотелось о ком-то заботиться, защищать и оберегать. У нее был такой необычный характер – с одной стороны, очень сильный и независимый, а с другой – ранимый и доверчивый. О, Господи, он был просто свиньей, когда хотел остаться у нее, такой уставшей и измученной. Она ведь в действительности еще совсем ребенок. С ней надо быть очень внимательным и не спешить, пусть все идет постепенно; с такими девушками, как Венеция, иначе нельзя. С ней невозможно вступить в легкую интрижку, с ней можно иметь только серьезные и глубокие отношения, и со временем он захочет таких отношений. Венни – просто чудо, она красива, с ней интересно, они прекрасно провели с ней сегодняшний день. С ней нужно действовать постепенно, чтобы им обоим было хорошо. Он будет звонить ей из каждой страны, где окажется, будет посылать ей цветы и подарки, он будет ухаживать за этой невинной девушкой, пока она не будет готова.

Морган лежал на кровати, положив руки под голову, и думал о Венеции.

Дни летели очень быстро, как и всегда во время отпуска; один день переходил в другой, занятый каким-либо новым делом: то они с Морганом катались на коньках на гостиничном катке, то сидели, держась за руки, в санях, закутанные от морозного ветра теплым меховым пледом, и лошади под звон колокольчика мчали их по сказочной стране снежных гор и сосновых лесов, то она обошла Моргана на повороте, а затем прыгала от радости на льду, когда он вручил ей проигранные пять фунтов, а потом она покупала ему подарок – теплый и мягкий-премягкий шерстяной шарф, который обмотала вокруг его шеи с поцелуем. А потом, когда снегопад прекратился, опять пошли крутые склоны и ужины при свечах, и танцы, и заботливое, нежное внимание Моргана. Но почему, думала Венеция, собираясь на их последний ужин, почему он больше ни разу не пытался добиться ее? В чем дело? Было не похоже, чтобы он стал более холодным по отношению к ней. Совсем наоборот – он все время оказывал ей различные знаки внимания, казалось, он так же счастлив здесь, как и она, они вечно смеялись над чем-нибудь. Так почему же, черт возьми? Может быть, она недостаточно для него привлекательна? Венеция внимательно рассмотрела свое отражение. Она решила опять надеть то лиловое простое платье – в конце концов, в тот первый вечер оно сыграло свою роль. Она слегка наклонилась вперед и растрепала свои светлые волосы, пока они не упали ей на плечи буйной гривой. Она положила на веки более густые тени, чтобы ее обычный широко открытый взгляд изменился на томный и глубокий, она отметила скулы, положив на них более темный тон, и накрасила губы лилово-розовой помадой, выделив блеском нижнюю губу, поскольку слышала, что это придает более соблазнительный вид. Затем немного духов «Луговой колокольчик». Вот, кажется, все. Если и это не сработает, то она просто не знает, что еще придумать. Она не могла не признать, что выглядит потрясающе – оставалось только надеяться, что и Морган это оценит!

– Венеция, ты ненормальная, – сказала она себе со смехом, – то ты сама не знаешь, хочешь ли его, то не понимаешь, то ли ты чувствуешь, когда он начинает тебя обнимать, а потом вдруг обижаешься и не можешь разобраться, почему это он оставляет тебя на полпути… – Она с нетерпением ждала момента, когда сможет рассказать обо всем своей лучшей подруге Кэт Ланкастер и услышать ее мнение. Взяв сумочку, она оглядела комнату. Одежда была разбросана по всем углам и, собрав все в кучу, она запихнула ее в самый низ гардероба, затем расправила покрывало на кровати и убрала со стула пижаму – просто так, на всякий случай, подумала она, с удовлетворением оглядывая комнату, а вдруг он захочет зайти ко мне сегодня вечером.

Морган ждал ее за их любимым столиком в баре около весело горящего камина, потягивая виски с содовой. Он заметил, как головы присутствующих повернулись в ее сторону, когда она, улыбаясь, проходила от двери к нему. Он мог бы поспорить, что она даже не догадывалась о том, что ни один мужчина в баре не остался к ней равнодушным. Это нравилось ему в Венни более всего: то, что она даже сама не понимает, насколько хороша. Сегодня она выглядела несколько по-иному, шла медленнее, чем обычно, как будто немного неуверенно, и взгляд у нее был другой – не привычный открытый… Что и говорить, вид необыкновенно соблазнительный. Черт бы меня подрал, подумал он. Ему и так становилось все труднее подавлять в себе естественные желания всю эту неделю, а теперь, когда она сидела здесь, рядом, похожая на полевую фиалку, благоухая ароматами летнего луга, и с этим томным взглядом Лолиты – о Боже, что же она со мной делает?!

Венни поцеловала его в щеку, когда он встал, чтобы поприветствовать ее, и в облаке аромата полевых цветов опустилась на соседний стул.

– Мне очень нравится, – сказал Морган, кашляя от обволакивающего его запаха. – Я имею в виду твои духи.

Венеция бросила на него самый «сексуальный» взгляд, на который только была способна.

– Правда? – проговорила она, жалея, что духи называются «Луговой колокольчик», а не как-нибудь вроде «Цветок страсти».

Морган с удивлением уставился на нее. Что это с ней сегодня?

– С тобой все в порядке? – спросил он заботливо. – Ты не слишком устала?

«О, Боже, наверное, я не так все делаю, – подумала Венеция, – он думает, что я устала, а я-то надеялась, что выгляжу соблазнительно!»

– Ну, конечно же, я не устала – не могу же я все время быть уставшей, Морган!

– Да, да, конечно. Так что будешь пить? Коктейль с шампанским, как всегда?

Венеция потягивала свой коктейль, жалея, что она не настолько искушена в питье, чтобы заказать мартини или водку или еще что-нибудь достаточно экзотическое, от чего, как она знала, ей станет плохо, но зато она бы казалась более взрослой и опытной. «Светской дамой», подумала она. Ей бы так хотелось стать похожей на Парис, чтобы уметь себя правильно вести в любой ситуации. И почему только Дженни не послала ее учиться в Швейцарию вместо Англии? Но зато Парис не умеет готовить, подумала она, но тут же ответила себе, что ей это и не надо, возможно, ее каждый вечер водят в шикарные рестораны элегантные и серьезные господа.

– Тебе не скучно?

– Что? – Венеция отвлеклась от своих мыслей и взяла его за руку. – Нет. Конечно, нет, почему ты так решил?

– Да нет, просто, ты все смотришь по сторонам и молчишь, это совсем на тебя не похоже.

Венеция улыбнулась.

– Ты совершенно прав, – согласилась она, – действительно, не похоже. Во всяком случае, я ужасно хочу есть, а ты? И опять хочу заказать улиток.

– Может быть, лучше начнем с икры? – предложил Морган. – Я приказал положить на лед бутылку шампанского.

– Прекрасно. А потом я возьму улиток.

Морган рассмеялся.

– Ну, ладно, тогда давай, заканчивай свой коктейль.

Икра оказалась превосходной, шампанское – восхитительным, а клубника со сливками в этом снежном уголке стала просто даром небес. Морган оставался Морганом, думала Венни, когда она перетанцевали во всех дискотеках городка, а она была Венецией, и им двоим было хорошо вместе, они очень нравились друг другу. Возможно, это и есть любовь? Наверное, так и должно быть; когда любишь, должно быть весело и приятно, держишься за руки и танцуешь под медленную музыку. Может быть, они пока слишком молоды для всех этих страстей? Может быть, все, что им нужно – это влюбленность и радость?

Моргану больше всего на свете хотелось заключить ее в свои объятия, сказать ей, как он желает ее, как любит, но еще не пришло время. Она ведь такой ребенок! Только посмотреть, как всему радуется… Он провел немало подобных вечеров с другими девушками, и к этому времени они бы уже висели на нем, готовые на все, но Венеция совсем не такая: ничего, он постарается сдержать себя и будет внимательным и восторженным поклонником, пока она сама не пойдет ему навстречу. Он знал, что только так можно ее завоевать.

ГЛАВА 7

Весь пол ателье покрывали чистые белые полотнища. Парис, босая, в черных джинсах и легкой рубашке стояла посредине комнаты на коленях, пришивая серебристые оборки к длинной атласной юбке стального цвета, надетой на манекенщицу. Девушка, голая выше пояса, чуть вздрогнула, руки ее покрылись гусиной кожей.

– Парис, здесь ужасно холодно, – пожаловалась она. – Если ты не поторопишься, я схвачу воспаление легких.

Ее южный акцент громко прозвучал в комнате, и Парис вздохнула. По ее мнению, манекенщицы не должны вообще раскрывать рта, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость. Единственное, что Финоле нужно было сегодня делать, так это стоять смирно, пока она прилаживает на ней платье, но и этого она не может – вертится, как уж.

– Сейчас займемся жакетом, – сказала она ей. – Я жду, пока Берти не закончит лацканы.

Берти Мерсиер, самая аккуратная и умелая швея, сидела в углу за длинным столом. Мучаясь, она обрабатывала вручную длинный закругленный лацкан атласного жакета. Еще одна молодая женщина, сидя рядом с ней, подшивала широкую полотняную юбку.

– Уже половина пятого, – заныла Финола, – а в шесть я должна… мне надо быть в одном месте.

– В каком еще месте? – возмутилась Парис. – Ты явилась сюда в четвертом часу, и я думала, ты свободна до конца дня.

– Да… да, конечно. Но шесть часов – конец рабочего дня, ведь это уже вечер.

Парис закончила прикалывать оборки к длинному разрезу сзади юбки.

– Ладно. А когда ты придешь завтра? – Она отошла подальше, чтобы как следует рассмотреть свою работу.

– Еще не знаю. Я позвоню и предупрежу.

Парис бросила на манекенщицу подозрительный взгляд. Она чувствовала, что что-то здесь не так, Финола крутит – но почему?

– Послушай, Финола, – сказала она мягко, чуть перемещая оборку влево. – Все эти вечерние туалеты я шила по тебе. Мне нужно еще дня два, чтобы мы закончили. Так когда ты придешь?

Берти Мерсиер подошла с атласным жакетом.

– Я закончила, мадемуазель.

Парис внимательно осмотрела лацканы.

– Прекрасно, Берти, впрочем, как всегда.

Берти Мерсиер с пятнадцати лет работала в лучших домах моделей Парижа, а теперь еще подрабатывала и по вечерам, чтобы платить за обучение дочери в балетной школе. Занятия там продолжались бесконечно, кроме того, часто были дополнительные уроки, но они того стоили – когда-нибудь Наоми станет звездой. И Парис Хавен тоже – в ней чувствуется уверенная рука мастера, а ее модели – превосходны.

Финола набросила жакет на свои худые плечи, застегивая его ниже талии стальной ромбовидной пряжкой, что составляло здесь единственную застежку. Мягкие линии жакета легко легли на тонкую фигуру девушки, облегая ее там, где нужно. Блестящий шелк и крутой изгиб лацканов представляли своеобразный контраст по отношению к строгому цвету и покрою костюма, тот же эффект производил неожиданно кокетливый разрез сзади. Финола внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале на противоположной стене. Вырез жакета спереди был достаточно большим, и она сердито одернула его.

– Выглядит потрясно, Парис, – сказала она, крутясь перед зеркалом то так, то этак, – только, боюсь, если я резко повернусь, у меня сиськи вывалятся.

– Финола, если бы у тебя и были сиськи, то жакет скроен так, что ничего не вывалится.

Финола невольно рассмеялась.

– Как говорится, полное туше, – ответила она. – А теперь я могу идти?

– Куда? На какую-нибудь халтуру? – Дидье де Мобер захлопнул за собой дверь и рассмеялся, поймав взгляд Финолы. – Прости, милочка. Я не хотел тебя обидеть. Я просто поймал конец вашего разговора, вот и все.

Дидье де Мобер, облаченный в опрятный белый костюм, ставший его постоянной униформой, был коллегой и главным помощником Парис. А это значило, что он занимался «деловой стороной», предоставив Парис заниматься творчеством. Дидье выписывал чеки, следил за финансами, находил самых лучших поставщиков пуговиц, ниток, замши и шелка и умел получить самые выгодные цены. Он выискивал поставщиков, воевал с манекенщицами, расхваливал швей, варил кофе, следил, чтобы Парис как следует обедала, и осушал ее слезы, когда она плакала от усталости и напряжения.

Дидье знал Парис с семнадцати лет, когда она училась в школе дизайнеров. Ему тогда было двадцать три, и он только-только начал небольшое производство готовых летних комплектов – шорт и рубашек. Эти яркие вещи попали в струю летней моды, и он, неожиданно для себя самого, в самом первом деле добился успеха. С тех пор у фирмы «Диди Дизайна» были и взлеты, и падения, один сезон его дела шли успешно, другой – не очень, но, однако, в этом непостоянном деле он всегда выплывал, и дружба с Парис, с которой они познакомились в одном из уличных кафе, которое оба любили, оказалась очень прочной.

И это было действительно только дружбой, поскольку, как выражались в газетных статьях, ему посвященных, он являлся «убежденным холостяком». Он давно говорил Парис, что их дружба возможна только благодаря тому, что его сексуальные интересы имеют несколько иную направленность. «Любой другой мужчина, встретив такую красивую женщину, как ты, уже давным-давно, – говорил он ей, – стал бы ее любовником».

Диди следил за успехами, а иногда и неудачами Парис с того самого времени, как она покинула уютный кокон домов моделей, где работа казалась ей тяжелой и скучной, и попыталась создать свое собственное дело. Он выслушивал ее жалобы на финансовые проблемы и предлагал замолвить за нее словечко в каком-нибудь большом магазине готовой одежды, которые всегда рады использовать какие-нибудь новые модели, однако она боялась, что этот огромный и обезличенный мир поглотит ее, боялась, что это лишит ее собственной индивидуальности.

Если бы у Дидье было достаточно денег, он бы сам помог Парис в организации собственного салона мод, однако на второе предприятие его капитала никак не хватало. Когда Парис вернулась из Голливуда с печальным рассказом о происшедшем, десятью тысячами долларов своих сестер и собственными честолюбивыми помыслами, Диди предложил свою помощь.

Он повесил на стойку модели, упакованные в пластиковые мешки, которые привез от работающих на них надомников.

– Посмотри, это поднимет тебе настроение, – сказал он.

Парис сдернула пластиковую упаковку и стала рассматривать вещи.

– Диди, какая прелесть!

Ряд длинных полотняных юбок – жемчужно-серые с вставками из нежно-розовой замши, бледно-голубые с сиреневыми, серые с янтарно-желтыми – висел рядом с шелковыми блузками с широкими рукавами того же тона, короткие, до середины икры брюки были сшиты из того же плотного полотна и шли в комплекте с объемными замшевыми куртками. Даже на вешалке эти вещи смотрелись ярко и весело, как компания нарядной молодежи, и настроение Парис заметно улучшилось.

– Значит, первая партия полностью готова, – сказала она. – Слава Богу, а то я уж думала, ничего не получится.

– Я же говорил, что все будет нормально, – улыбнулся Диди, бросая взгляд на часы. – Парис, мы еще должны проверить все насчет аксессуаров и принять окончательное решение о месте демонстрации. Больше нельзя с этим тянуть.

Они никак не могли выбрать между двумя помещениями, где можно было показать коллекцию – одно представляло из себя ничем не примечательный зал современной гостиницы, преимуществом которого было то, что он находился в самом центре парижской моды, другое – зал очень старой гостиницы «Арт Нуово», который она открыла как раз позади «Ле Алле» или «Чрева Парижа» – старого оптового продовольственного парижского рынка, переделанного в оживленный квартал со множеством маленьких магазинчиков, баров и кафе. Выбор места имел большое значение, равно как и выбор аксессуаров, а Парис уже была не в силах принимать какие-либо решения. К каждому туалету необходимо было подобрать подходящие туфли, шляпу или прическу, пояс, красивые брошки, ожерелья, бусы, браслеты, серьги – многое из всего этого она придумала сама, и их делали по ее эскизам в маленьких салонах, разбросанных по всему Парижу. Весь продуманный Парис костюм мог стать реальностью лишь при соблюдении всех деталей и мелочей, и по мере того, как приближалось время показа, Парис нервничала все больше и больше. А теперь еще и Финола! Набросив меховое манто от Женни Фенде, Парис пошла вместе с Диди вниз по лестнице, а затем к его белому «мерседесу», стоящему у тротуара с квитанцией на штраф за неправильную парковку на стекле.

– А, черт, – весело произнес Диди, запихивая квитанцию в отделение для перчаток, где лежала еще целая пачка подобных бумажек. Эти квитанции являлись неотъемлемой частью жизни в большом городе. Мысль о том, чтобы поискать стоянку или хотя бы найти место, куда можно было бы официально поставить машину, ему и в голову не приходила – это значило, что какое-то расстояние нужно пройти пешком – это в такую-то мерзкую погоду! Диди никогда бы этого делать не стал.

По мнению Парис, Диди внешне был типичнейшим французом. У него было длинное бледное лицо, темные печальные глаза средневекового мученика, которые сочетались с крупным орлиным носом и подбородком, как у де Голля. Однако он был недурен, всегда элегантный в своих прекрасно сшитых белых костюмах, которые зимой носил с темно-синими футболками, а летом – со светло-голубой или розовой рубашкой и галстуком. По его рассказам она так же хорошо знала его частную жизнь, как и свою собственную – вернее, полное отсутствие оной. Разве у них оставалось время на любовные приключения? Только работа, работа и еще раз работа. И это ее устраивало. Диди – единственный человек, которому она рассказала об Амадео Витрацци.

– Подожди, милая, подожди немного, – успокаивал он ее. – Когда ты станешь звездой, мы будем покупать шелк у Дерома, и тогда ты скажешь синьору Витрацци – а он будет с улыбкой ждать твоего заказа – что его ткани тебя не устраивают. Пусть катится к Олимпи Аваллон.

– Куда поедем сначала? – спросила она, пока Диди продирался сквозь забитые машинами улицы.

– Шляпы. – Он нажал на тормоз, затем резко свернул в боковой проулок. – Я сказал, что мы появимся до пяти, что уже опаздываем.

– Ой, Диди, я надеюсь, что Жан-Люк сделал все, как надо.

Шляпы были одной из важнейших деталей костюма, от них зависело очень много.

Диди опять поставил машину в неположенном месте, пока Парис поднималась по лестнице в мастерскую Жан-Люка. Этого молодого человека Диди открыл еще в школе дизайнеров. Его интересные модели, сделанные с большой фантазией, приводили ее в восторг, но теперь она почему-то беспокоилась. В конце концов, это его первый серьезный заказ; а вдруг он совсем не так хорош, как показался им по первому впечатлению?

Им открыла дверь молодая жена Жан-Люка. На руках у нее вертелся ребенок, и она приветливо улыбнулась Парис.

– Входите, мадемуазель. Жан-Люк ждет вас. Может, выпьете чашечку чая или бокал вина?

Парис изо всех сил старалась сдержать волнение, пока шла за женщиной по коридору в довольно обшарпанную мастерскую. Малыш улыбался ей беззубой улыбкой из-за материнского плеча, и она тоже улыбнулась ему, коснувшись его пухлой ручонки пальцем. Он был такой славный.

– Все готово, Парис. – Жан-Люк пожал ей руку и провел к длинному рабочему столу, тянущемуся вдоль стены. Шляпы лежали на небольших подставках и были похожи на клумбу ярких летних цветов в зимнем неуюте этой мрачноватой комнаты.

Жан-Люк сотворил маленькую элегантную шляпку-таблетку с вуалью, которую полагалось носить сдвинутой на один глаз, как в тридцатые годы, щегольскую испанскую шляпу, чтобы носить с костюмами, и широкополую соломенную шляпу, украшенную разноцветными лентами, к романтическим дневным платьям. Парис напрасно волновалась – они были превосходны.

– Даже более, чем превосходны, – заключила она, кидаясь ему на шею, – это просто восторг! Ты настоящий гений, Жан-Люк. Эти шляпы будут иметь такой успех, что на следующий год я не смогу уже пользоваться твоими услугами, – ты станешь мне не по карману.

Жан-Люк скромно улыбался: – Надеюсь, так и будет, но я очень рад, что ты довольна ими.

– Вы должны прийти на демонстрацию – все трое, – сказала она, включая сюда и малыша.

В комнату быстрым шагом вошел Диди, так же нелепо выглядевший здесь в своем элегантном костюме, как и все эти шикарные шляпы.

– Диди, посмотри, правда, чудо? – Парис примерила несколько шляп, чтобы он мог их оценить.

– Фантастика! Прекрасная работа, Жан-Люк. Я так и знал, что ты справишься. Они превосходны. Пошли, Парис, нам пора.

Они быстро спустились по лестнице, положили шляпы в коробках на заднее сиденье и поехали в другой салон за обувью, а затем за бижутерией и украшениями для волос.

К восьми часам они сидели рядышком в «мерседесе» Диди, усталые, но чрезвычайно довольные.

– У меня только одна претензия, – сказала, потягиваясь, Парис, – синие босоножки не очень подходят по цвету к тому платью, как хотелось бы. А так во всем остальном – все замечательно. Ты согласен, Диди?

– Да, слава Богу. – Для новичков в этом деле они действительно добились поразительно многого, подумал он. – Осталось только одно, – сказал он. – Надо выбрать зал для демонстрации. Поедем сейчас или после того, как что-нибудь выпьем?

Мысль о том, чтобы выпить, пришлась Парис по душе. Однако им предстояло еще принять очень ответственное решение.

– Мне бы хотелось, – сказала она медленно, – большой-пребольшой и очень холодный коктейль из шампанского. С вишенкой.

– Превосходно, – ответил Диди, трогаясь с места.

– После того, как мы посмотрим оба зала.

Он вздохнул: – Я так и думал, что ты это скажешь!

Парис пила утренний кофе и думала, правильное ли она приняла решение. Несомненно, «Арт Нуово» лежит несколько в стороне, но ведь теперь демонстрируют свои модели где угодно – на ипподроме или же в красочных шатрах в парках, а в этой гостинице вся обстановка как нельзя лучше подходила к ее моделям. Ее вещи несли в себе стиль великолепных голливудских мюзиклов тридцатых годов, мысленно она так и представляла Фреда Астора, танцующего на широкой, плавно изгибающейся книзу лестнице. Диди пытался спорить с ней, говоря, что ей нужно выступить в центре, там, где сосредоточены основные дома моделей, и кроме того, они все равно уставят весь зал цветами, так что не имеет значения, что это будет за помещение, и она почти уже было согласилась, но, в конце концов, они решили, что тот зал слишком велик для ее небольшой коллекции. А что, если придет только половина приглашенных? Модели просто потеряются там.

«В следующий раз, – подумала она, ставя чашку за столик и вылезая из кровати, – я сниму самый шикарный зал в «Рице» и устрою сначала прием, а демонстрацию проведу в самом роскошном салоне. Я постараюсь восстановить дух Шанель». А пока они могут позволить себе только это.

Взглянув в окно, она увидела, что опять идет дождь. Кончится ли наконец эта проклятая зима? О, Боже, уже половина восьмого! А ей нужно сделать еще так много до двенадцати часов, когда придет Финола. Все идет хорошо – и по плану. Так трудно предусмотреть буквально все, хотя Диди старался изо всех сил; честно говоря, они выполняли работу за пятерых. Но ей действительно нужен был человек, который занимался бы только аксессуарами, и еще один – чтобы следил за тематикой во время демонстрации: спортивная одежда, повседневная одежда, платья для коктейлей, вечерние туалеты. «Ну, ничего, – улыбнулась она, – на будущий год все сделаем по-другому. Я добьюсь большого успеха, буду жить в шикарной квартире; вставать в девять, пока мои ассистенты и их помощники будут заниматься всякой нудной работой. Возможно, я даже смогу поехать на свою виллу в Марракеш – для «творческого отдыха»… Приятно было помечтать, и она даже под душем продолжала грезить о будущей светлой жизни. Это было единственное светлое пятно за целый день.

К половине второго Финола так и не появилась – и даже не позвонила. Парис ужасно переживала из-за шести вечерних платьев, висевших на стойке, причем все они подгонялись именно на костлявую фигуру Финолы.

Парис специально старалась заполучить ее, несмотря на высокую цену, которую та запросила за работу, потому что фигура Финолы, с длинными ногами, широкими плечами и узкими бедрами напоминала фигуры кинозвезд тридцатых годов и как нельзя лучше подходила для вещей Парис. В демонстрации должны были участвовать еще четыре манекенщицы, нанятые лишь на один день, и те должны были демонстрировать обычную одежду стандартного размера; предполагалось, что небольшую подгонку сделают прямо накануне демонстрации. Она понимала, что четырех девушек маловато. Это значит, что им придется переодеваться очень быстро, но больше она просто не могла себе позволить – и все из-за Финолы. А теперь эта дрянь опаздывает…

– Ну, где же она, Диди?

– Она ничего не говорила? Может быть, она с кем-нибудь договорилась вместе пообедать?

– Вообще-то, да, но она ведь обещала позвонить.

Диди опять набрал номер Финолы. Никто не снял трубку. Он направился к двери.

– Ты куда? – спросила Парис, идя за ним.

– Попробую ее найти. Ты сиди здесь и жди. – Он сбежал по ступеням к машине. «А когда я ее найду, – подумал он кровожадно, – то сверну ее тощую шею».

Финола выпорхнула из шикарного нового салона молодого японского модельера, который два года назад имел потрясающий успех, продемонстрировав свою необычную и новаторскую коллекцию, и с тех пор одерживал победу за победой. Девушка была страшно довольна собой, она долго водила их за нос, а теперь они предложили ей колоссальную сумму, чтобы она приняла участие в их показе. Это только доказывает, думала она, сбегая по лестнице, что если держаться до конца, то всегда получишь, что хочешь. Она им нужна. Да, конечно, Парис Хавен не очень-то повезло, но у нее коллекция небольшая, и она довольно легко сможет кого-нибудь найти, хотя, естественно, все лучшие манекенщицы уже заняты.

Как только она спустилась, Диди ухватил ее за руку и потащил к машине, стоящей у тротуара.

– Отпусти меня, – завопила Финола. – Что ты делаешь?

– Что я делаю? Везу тебя на встречу, о которой ты, по всей вероятности, позабыла.

Финола виновато уставилась на него.

– На какую это встречу?

Диди отпустил ее и засунул руки в карманы своего белого пиджака. Начался дождь, и его черные волосы прилипли к голове. Темные глаза выделялись на бледном лице, и выражение у них было не из самых приятных.

– Что ты задумала, Финола?

Она поспешно отступила назад.

– Ах да, вспомнила, я должна была позвонить Парис… я как раз собиралась это сделать.

– И что ты собираешься ей сказать? Что ты не можешь участвовать в демонстрации? Ведь это так, Финола? Мицоко предложил тебе блестящие условия и денег побольше?

Финола сердито тряхнула головой, откидывая назад длинные светлые волосы. Черт подери, она уже совсем промокла!

– Вы правы, сэр, и я приняла это предложение. Боюсь, что не смогу принять участие в показе Парис. Можешь посоветовать ей обратиться в агентство и найти кого-нибудь другого.

Диди хотелось стукнуть ее как следует, у него просто руки чесались, поэтому он запихнул их еще глубже в карманы, стараясь сдержаться. Эта стерва использовала их, чтобы вытянуть у Мицоко побольше денег и стать главной манекенщицей в его шоу. В чем-то она, конечно, права, он не мог винить ее за это – ведь жизнь манекенщиц коротка, но, видит Бог, он мог бы убить ее за то, что она сделала по отношению к Парис!

– Черт бы тебя побрал, вонючка, – рявкнул он, отворачиваясь от нее.

Финола вспыхнула.

– Черт бы тебя побрал – ты, педик, – завопила она, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих.

– Ну что мне теперь делать, Диди! – В голосе Парис слышались трагические нотки Сары Бернар, и Берти оторвала взгляд от светло-серого атласного жакета, к которому пришивала тонюсенькую полосочку мелких стразов.

Диди переминался с ноги на ногу, не зная, чем ей помочь.

– Мы обратимся в агентство и найдем кого-нибудь другого.

– Но никого другого нет! Все, абсолютно все манекенщицы Парижа заняты на две недели вперед. Остался только третий сорт—девушки из магазинов мод. Все!

Берти слушала с интересом. Только подумать, значит, эта мисс Финола бросила их в самый неподходящий момент. Берти была не очень-то удивлена, она и раньше поражалась, как эти новые, еще не вставшие на ноги модельеры смогли заполучить одну из самых известных моделей Парижа, однако она решила, что та просто приятельница Парис и оказывает ей дружескую услугу. По ее мнению, без нее было бы лучше, хотя, конечно, она действительно хорошая модель, и такая манекенщица им, конечно, нужна. Из четырех человек, собравшихся в этой комнате – ее, Парис, Диди и еще одной швеи, мадам Леско – Берти была наиболее опытной и знающей свое дело мастерицей. По ее мнению, они делали некоторые вещи не так, как стоило бы, однако здесь она была лишь швеей, и никто не спрашивал ее мнения. Интересно, думала она, что же они придумают?

Парис рухнула на старую кушетку, стоящую в комнате, и разрыдалась: – Это уже чересчур, Диди, просто чересчур. Ну что мне делать?

Диди сел рядом с ней, ощущая свою полную беспомощность. Впервые в жизни он не знал, что делать.

– Ничего, Парис, все обойдется, вот увидишь. Незаменимых нет.

– Но Финола действительно незаменима, и ты это прекрасно знаешь, по крайней мере, на эти две недели.

Диди понимал, что она права.

– Я приготовлю тебе немного кофе, – предложил он, – или, может быть, бренди?

Парис уткнулась лицом в подушку и заплакала еще горше.

Берти больше не могла этого вынести. Отложив в сторону свою работу, она подошла к ним.

– Простите меня, мадемуазель…

Диди встал. Он всегда был безупречно вежлив по отношению к простым людям.

– Да, Берти.

– Я слышала, что произошло с этой американкой-манекенщицей, месье, и могу вас заверить, что ничуть не удивлена. Мне очень жаль, что так случилось, месье, мадемуазель.

– Спасибо, Берти, вы очень добры.

– Если позволите, у меня есть одно предложение. Я работаю в салонах с детства – уже почти сорок лет. У меня большой опыт. Я видела сотни показов – и хороших, и плохих – я видела все мученья, через которые приходится проходить, чтобы их организовать. У меня есть одна идея, месье. Мне кажется, можно спасти наш показ.

Парис недоверчиво переглянулась с Диди, затем оба они уставились на Берти.

– Садитесь, Берти. – Диди взял ее за руку и усадил на стул. – Так. А теперь расскажите нам, что за идея у вас?

ГЛАВА 8

Красный «феррари» бросался в глаза около демонстрационного зала Пароли, его мокрые от дождя бока блестели от света, льющегося из окон. Два молодых человека, небрежно облокотившись на роскошное произведение современного автомобилестроения, стояли в ожидании, когда появится Фабрицио Пароли, не обращая внимания на дождь, поливающий мощеную брусчаткой улицу, и спрятав от воды фотоаппараты под видавшими виды пальто. Ходили слухи, что у него довольно близкие отношения с дочерью Хавен, и уже два раза они видели, как те вместе выходили из демонстрационного зала, и каждый раз он отвозил ее до дома, но к ней не поднимался. Однако слухи могли обернуться сенсацией, а у газетчиков неплохой нюх на незаконные связи, и они были готовы на все, чтобы раздуть любую искорку до пожара. Это было не так уж и трудно сделать – если перед парочкой неожиданно щелкает фотовспышка, то вид у них всегда немного испуганный, а испуганный взгляд можно преподнести как «виноватый» – если правильно, с некоторым намеком, сформулировать заголовок.

Фабрицио поднял ворот пальто, выходя из служебного входа «Пароли» с задней стороны салона, и смешался с толпой идущих домой служащих. Опустив голову, он быстро прошел по задней аллее, затем свернул на темнеющую улицу, где на углу его поджидало такси.

Индия открыла дверцу, и он скользнул внутрь, отряхивая мокрые волосы. Его холодные губы нашли ее рот, и такси тронулось в темноту.

Странно, думала Индия, чувствуя, как поцелуй Фабрицио становится все более страстным, а его рука скользнула уже под жакет, этот неожиданный интерес газетчиков после смерти Дженни пробудил у Фабрицио романтический интерес к ней. Казалось, он желает ее всегда, где бы они ни были – на работе, в машине, даже здесь, в такси, он просто не мог сдерживаться. Его руки были уже у нее под блузкой, лаская ее грудь, и Индия вздыхала от удовольствия. Фабрицио наконец оторвался от женщины. Глаза его в темноте сверкали. Он взял ее руку и положил себе между ног, чтобы он ощутила его напрягшуюся плоть. Через тонкую ткань она почувствовала его жаркое тело, которое поглаживала медленными, размеренными движениями.

– Подожди, подожди, carina, – прошептал он, опять хватая ее за руку.

Индия бросила взгляд на шофера такси, внимание которого, к счастью, полностью поглощала темная и мокрая дорога, ведущая из Рима за город. Фабрицио зарылся головой в ее мягкий лисий жакет и стал слегка покусывать ее сосок, пока она не вскрикнула.

– Тс-с-с! – зашипел Фабрицио. Неожиданно Индия вспомнила историю о том, как Дженни занималась любовью со своим англичанином в Венеции, в гондоле – такси, конечно, не так романтично, как гондола, но идея, в общем, та же. Она фыркнула. Фабрицио оторвался от своего занятия и сердито посмотрел на нее.

– Почему ты смеешься, Индия? Что я такого сделал?

– Ничего… ты не сделал ничего такого – просто смешно, вот и все. – Она откинулась на спинку сиденья и расхохоталась. Фабрицио отодвинулся, одернул пиджак и пригладил волосы.

– Не вижу ничего смешного, – сказал он раздраженно. Еще ни одна женщина не смеялась над ним, когда он ласкал ее.

Его желание – и эрекция тоже – сразу же сникли, а Индии это показалось еще смешнее.

– Прекрати смеяться! – приказал Фабрицио. – Что это с тобой сегодня?

– Сама не знаю, – с трудом сквозь смех проговорила она. – Просто вспомнила кое-что.

– Лично я думал о тебе, – сухо сказал Фабрицио, – и надеялся, что ты тоже думаешь обо мне в такую минуту.

– Да, это так… просто – ну я просто вспомнила о том, что мне как-то рассказывала мама, и я поняла, что похожа на нее больше, чем я думала.

– А, твоя мама. – Фабрицио преисполнился искреннего итальянского сочувствия к умершей. – Бедная моя Индия. Но ничего, вот увидишь, скоро боль пройдет. Иногда печальные воспоминания тоже способны вызвать смех.

Индия запахнула меховой жакет на груди. Ужасно холодно заниматься любовью в таксишках. Она опять рассмеялась.

– Ну ладно, Индия, хватит. Это уже какая-то истерика.

– Прости, Фабрицио. Я нечаянно. Не смогла сдержаться. – Она привела себя в порядок и выглянула в окно. Но кроме темного шоссе ничего не увидела. – Смотри, как темно, – сказала она.

– За городом всегда темнее, – заметил он.

Индия вздохнула. Да, она, очевидно, оскорбила его в лучших чувствах. Смеяться, когда итальянец ласкает тебя – даже такой серьезный, как Фабрицио – просто катастрофа. Она, возможно, оскорбила его как мужчину, потому что думала, в основном, о себе. Он сказал одну трогательную вещь – о том, что в такие моменты думает только о ней, и, следовательно, она тоже должна думать о нем. А она не может – и это не в первый раз. Все чаще и чаще она стала замечать, что ее мысли уносятся куда-то далеко-далеко, пока Фабрицио весь отдается страсти. Действительно, нехорошо думать о посторонних вещах, когда мужчина ласкает тебя в каком-нибудь шикарном номере загородной гостиницы. Может, все портит тайна их отношений? Ведь дело тут не в искусности Фабрицио, здесь она отдавала ему должное, но все же ей казалось, что ей чего-то не хватает. Индия взяла его руку и поцеловала ее.

– Вот так лучше, cara. – Он положил голову ей на плечо. – Ты теперь немного успокоилась?

– Еще далеко ехать?

– Полчаса. Не очень долго, а потом мы будем с тобой только вдвоем.

В том-то и дело, подумала Индия. Мне не хватает людей. Связь с женатым человеком – дело ужасно скучное, потому что чувствуешь себя ужасно одинокой. Как, например, в эти выходные. Мариза уехала в Милан навестить своих родных и не вернется раньше понедельника. Фабрицио же сослался на то, что у него масса работы, и поэтому он должен остаться в Риме. Он договорился о том, что один из его приятелей позволит ему пожить на своей вилле, пока тот находится за границей. У них будет две ночи – только две, поскольку он боится, что Мариза решит сделать ему сюрприз, вернувшись пораньше в воскресенье. Он не думал, что она о чем-нибудь подозревает – во всяком случае, она смеялась, когда читала в газетах все эти гнусные намеки, и, казалось, относилась к ним совершенно спокойно – однако, кто знает…

Индия покрепче прижалась к Фабрицио. Ей нравилось быть с ним, он вообще ей очень нравился, с ним было спокойно и хорошо. Он оказался превосходным любовником – и поначалу ей даже нравилась таинственность их отношений. Да, вначале вообще, насколько она помнила, все было проще. Их любовь расцветала в маленьких окраинных ресторанчиках, где они не боялись встретить кого-нибудь из знакомых. Затем эти жаркие свидания в каких-то чудных комнатах в отдаленных от центра гостиницах; а разгоравшаяся страсть приводила их в какие-то тайные квартиры, где они полностью отдавались своему чувству. Вначале же нужно совсем немного. Но неужели чувство угасает, если оно не может вписаться в окружающую действительность?

– О чем ты думаешь, cara? – Фабрицио поцеловал ее в холодный кончик носа.

– Сама толком не знаю. – Индия смотрела в окно, в мокрую ночь, пока такси проезжало сквозь красивые узорчатые ворота.

Вилла находилась в конце аллеи сникших под дождем тополей. Дом выглядел мрачно и негостеприимно; Индия вышла из такси и съежившись стояла на крыльце, пока Фабрицио расплачивался с шофером и договаривался с ним о том, чтобы тот заехал за ними утром в воскресенье.

– Прислуге приказали быть готовой к нашему приезду, – сказал он, нажимая на кнопку звонка.

Индия смотрела, как исчезают в темноте огоньки автомобиля, оставляя их одних в кромешной тьме. Фабрицио позвонил еще раз, и еще. Казалось, в этой тишине дождь все громче стучит по крыше крыльца.

Фабрицио поднял тяжелый чугунный молоток для двери и громко постучал.

– Черт подери, куда же все подевались? – раздраженно проговорил он. – Эй, есть кто-нибудь?

– Очень на это надеюсь, – пробормотала Индия. А что, если здесь действительно никого нет, и они останутся на улице в такую ночь! Вот тебе и романтическая ночь вдвоем!

– Подожди здесь, – приказал ей Фабрицио. – Я пойду поищу кого-нибудь из прислуги.

– Но, Фабрицио, а если дом пуст?

Он уже спустился по ступеням и направился за угол.

– Всегда есть прислуга.

В голосе его звучало раздражение, и Индия надеялась, что он не ошибается. Она с тревогой смотрела в темноту. Легкий шум в кустах и порывы ветра напомнили ей об одном фильме ужасов, и тогда она ужасно смеялась – только теперь все было не так смешно. Она прижалась к двери и мысленно молилась, чтобы Фабрицио поскорее вернулся.

Прошло пять минут. Индия плотнее завернулась в свой меховой жакет, было ужасно холодно, а от ветра некуда было спрятаться. Она опять посмотрела на часы – прошло еще пять минут. Черт возьми, где же Фабрицио? Где все? Она больше не могла здесь стоять и ждать, лучше она пойдет и поищет его. Он свернул направо, наверное, пошел за дом?

Держась поближе к стене, Индия пошла в ту же сторону, натыкаясь в темноте на какие-то декоративные урны и статуи. Все окна были закрыты ставнями, так что даже если кто-нибудь и был дома, то все равно ничего не увидишь, кроме полоски света, но поскольку владельцы находились в отъезде, то и большая часть комнат заперта. Фабрицио пошел искать комнаты прислуги. Сбоку виллы шла крытая галерея, и Индия в нерешительности заглянула туда. Не будь дурочкой, решительно сказала она себе, конечно же, здесь никого нет, и нечего бояться. Она высоко подняла голову и прошла несколько шагов. Здесь было еще темнее, чем снаружи, и она замерла в нерешительности.

– Фабрицио? – Ее голос заглушил ветер. Она вся напряглась, но единственным звуком был стук дождя о стены дома. – Фабрицио? – На этот раз она крикнула погромче и стала внимательно прислушиваться. Наверное, с ним что-нибудь случилось. О, Боже, и она здесь совсем одна, без машины, возможно, в нескольких километрах от ближайшего города. Ее охватила паника.

Только лишь через пару секунд она поняла, что слышит какой-то звук – не звук ветра или дождя – другой. Шум шагов по гравию. Индия остановилась как вкопанная, прислушиваясь. Ага, вот опять. Перепугавшись до смерти, она ринулась бежать в обратную сторону и налетела на стоящего у выхода из галереи человека.

– Индия! Где тебя черти носили? – Фабрицио схватил ее за плечи. – Я тебя обыскался!

– Фабрицио! О, слава Богу. – У нее от радости даже коленки подкосились. – Я уже боялась, что с тобой что-нибудь случилось. Тебя так долго не было, и я испугалась.

– Ну и чего ты испугалась? Если бы ты осталась на месте, ты бы так не промокла. А теперь мы оба вымокли до нитки!

– А где прислуга?

– Какая прислуга? – с горечью спросил Фабрицио.

– Ну, та прислуга, которая всегда есть – помнишь, ты говорил?

– Здесь никого нет. Очевидно, произошла какая-то путаница в числах.

– Что? – Индия, не веря своим ушам, уставилась на него. Дождь струился по ее лицу и затекал за ворот. – Ты шутишь? Хочешь сказать, что мы застряли здесь, ночью, под дождем – без машины и без ключей от дома?

– Похоже, так оно и есть, – мрачно ответил Фабрицио.

– Какая глупость. – Индия сердито топнула ногой. – Так почему же мы не поехали на моей машине?

– Сама знаешь, почему. Эти газетчики все время следят за нами, они бы поехали следом! Они бы снимали через окна спальни. Если ты говоришь, что в Голливуде они отвратительны, то здесь они вообще совести не знают, и ты прекрасно понимаешь это.

– Так зачем же мы приехали сюда? Я могла бы встретиться с тобой в гостинице в Швейцарии или Франции – но нет, тебе зачем-то понадобилось это маленькое уютное любовное гнездышко, лишь в часе езды от Рима! Дерьмо! – Индия сильно ударила его ногой по голени.

– Ай! – Фабрицио отступил назад, хватаясь за ногу. Он сердито посмотрел на нее в темноте. – Тебе не идет, когда ты злишься, Индия.

Его реакция на ее удар была настолько неожиданной, а слова прозвучали так напыщенно, что Индия искренне рассмеялась.

– Я думала, что только неаполитанцы легкомысленны и безголовы. – Она фыркнула. – Но ничего, черт возьми, ты это заслужил, Фабрицио.

Резко повернувшись, он захромал за угол дома.

– Фабрицио, подожди! Подожди меня!

Она догнала его на крыльце и схватила за руку.

– Ну прости меня, я больше не буду, ей-Богу, я не хотела сделать тебе больно, Фабрицио.

– Ну почему ты смеешься? Ты весь вечер смеешься – это страшно злит меня, Индия.

– Да вся эта ситуация настолько нелепа! Ты должен радоваться, что я смеюсь, а не реву!

– Что ж, ты права. – Он обнял ее за покрытые мокрым мехом плечи. – И это я виноват – мне нужно было все перепроверить, но иногда это не так-то просто сделать.

– И что мы теперь будем делать?

– Сейчас мы туда вломимся, – спокойно ответил Фабрицио. – С задней стороны дома есть небольшое окно, не закрытое ставнями. Очевидно, это окно кладовой, которая около кухни. Я разобью его камнем и открою задвижку, чтобы ты смогла в него влезть.

– Я? – Глаза Индии округлились от удивления.

– Ну, конечно, ты – я в такое окно не пролезу. Пойдем, я покажу.

Окошко было мало даже для нее, и Индия с сомнением посмотрела на него.

– А ничего другого мы не сможем придумать? – спросила она испуганно.

– Нет, если только ты не хочешь прогуляться шесть километров до ближайшего городка. Давай, попробуй, Индия, это не так уж трудно. А там внутри тепло и уютно, там много теплой одежды, еды, и тепла. – Он мысленно молил Бога, чтобы все так и было, и что прислуга не так уж давно покинула этот дом. – По крайней мере, здесь есть телефон, – добавил он. Телефон! Связь с миром.

– Вот камень, – решительно ответила Индия.

Звук разбивающегося стекла был почти не слышен на этом ветру, все набирающем силу, и Индия, съежившись, переждала очередной порыв, а тем временем Фабрицио сунул руку в дырку, пытаясь нащупать задвижку.

– Ага, вот она, – торжествующе произнес он, распахивая окно. – Ну, давай, Индия – и осторожней, не порежься о стекла.

Окно было выше, чем ей показалось сначала, она лишь смогла дотянуться до подоконника. Фабрицио приподнял ее, и Индия осторожно просунула голову, всматриваясь в темноту.

– Ну, дальше, – подтолкнул ее Фабрицио.

– Ничего не видно, – сказала она, и голос ее глухо прозвучал в темноте.

– Я хорошо знаю дом, – сказал он. – И совершенно уверен, что это буфетная. Сразу под окном должна быть раковина; если ты протянешь руку, то нащупаешь краны, и тогда мы будем знать, что я не ошибся. Здесь не очень высоко, так что не бойся.

Индия осторожно нагнулась вперед, ага, вот они, краны.

– Ты прав, – сказала она, проталкиваясь дальше. Если немного повернуться этим боком, то она пролезет.

– Готово, – торжествующим голосом заявила она. – Я стою прямо в раковине.

– Прекрасно, теперь слушай меня. Если я не ошибаюсь, то прямо перед тобой должна быть дверь. Она ведет в коридор. Если повернешь налево и пройдешь до конца, то упрешься в дверь, которая ведет с кухни во дворик. Если нам повезет, то в замке должен быть ключ, поскольку дверью пользуются довольно редко – там есть еще один выход, через него они ходят в огород. Индия завопила.

– Что случилось? – с тревогой спросил он. – Что такое?

– Нет, нет, ничего: это кошка. Она в темноте потерлась о мою ногу и безумно напугала меня. – Кошка мурлыкала у ее ног, и Индия нагнулась и взяла ее на руки. Кошка была теплая и уютная. – Ты такая хорошая, киска, посиди у меня, ладно? Ты в, этом доме лучше меня ориентируешься.

Сидя на краю раковины, она спустила ноги на пол и теперь стояла в нерешительности, собираясь с силами.

– Ты не помнишь, где находится выключатель?

– Поищи около двери.

Голос Фабрицио звучал где-то издалека, и она посмотрела на небольшой светловатый прямоугольник окна.

– Черт подери, киска, и что я здесь делаю? – прошептала она, когда кошка забралась к ней на плечо и радостно замурлыкала. – Я могла бы сидеть в каком-нибудь теплом, оживленном кафе в теплой веселой компании, попивая согревающее и веселящее душу красное вино и закусывая спагетти – нечего мне было тащиться сюда, чтобы меня оттрахали!

Держа кошку в одной руке, а вторую вытянув перед собой, она осторожно прошла через комнату, ориентируясь по окну. Она дошла до противоположной стены гораздо быстрее, чем думала, и сильно ударилась рукой о деревянную дверь. «Мог бы и сказать мне, что это очень маленькая комната», – сердито подумала она, потирая ушибленное запястье. Она провела рукой вдоль косяка справа и нащупала выключатель. Ага вот он! Она нажала на кнопку, и комната залилась светом, она улыбнулась, услышав торжествующий вопль Фабрицио с улицы.

Тогда она взглянула на кошку, прильнувшую к ее плечу. Она была черная, как сама ночь, ее мех лоснился и блестел при свете лампы – совсем не так, как у нее самой. Она с ужасом посмотрела на промокший меховой жакет. А ее новая «твидовая юбка для дачи», купленная специально для этой поездки? О Боже! Ну почему ей никто не сказал, что намокший твид так обвисает?

Вздохнув, Индия опустила кошку на пол и открыла дверь. Она не нашла выключателя, но света, идущего из буфетной, было достаточно, чтобы пройти по обложенному терракотовой плиткой коридору. Кошка пробежала вперед и ждала, пока та кончит возиться с замком и отодвинет тяжелый деревянный брус, служащий задвижкой.

– Ага, все в порядке, – радостно сказала она, распахивая дверь.

Кошка выскочила на улицу, а Фабрицио вошел в дом, промокший до последней нитки.

Некоторое время они смотрели друг на друга, и невольно Индия опять расхохоталась.

– Прости, Фабрицио, но у тебя такой вид – как будто тебя только что вытащили из пруда.

– Ты на себя посмотри, – улыбаясь, отпарировал он. – Ты похожа на мокрого пуделя. Ради Бога, сними ты этот жакет.

Держа в руках свои вымокшие вещи, они прошли по коридору, затем оказались в другой части дома.

– Подожди здесь, – сказал он, – я зажгу свет.

В гостиной оказалось ужасно сыро, и Индия дрожала от холода. Все на свете она бы отдала за горячую ванну! Сначала здесь ей показалось мрачновато, но затем, когда Фабрицио зажег все лампы, стало повеселей. Индия посмотрела на расписной потолок, где в пышных облаках плавали обнаженные нимфы.

– Бедные нимфы, кажется, замерзли до смерти, – сказала она. – Здесь, наверное, не выше нуля.

– Подожди секундочку. – Фабрицио исчез в другой комнате и вскоре вернулся с бутылкой бренди и двумя стаканами. – Давай, – сказал он, – пойдем наверх.

– А как насчет центрального отопления? – спросила его Индия, клацая зубами от холода и поднимаясь за ним по широкой извивающейся лестнице, которая в другой ситуации вызвала бы у нее восхищение.

– Вот твое центральное отопление, – сказал он, – показав ей бутылку. – Не волнуйся, скоро согреемся.

– Ага, пришли. – Он распахнул дверь и повернул выключатель. Зажглись лампы с оранжево-розовыми абажурами.

«Да, – подумала Индия, – невероятно уютная комната». Стены были обиты янтарно-коричневой флорентийской тканью, на полу лежал толстый красный ковер, а в центре стояла огромных размеров кровать с балдахином, вся в резных и позолоченных завитушках, на которой лежало мягкое золотистое покрывало. Около старого камина, загруженного дровами, стоял небольшой уютный диванчик.

– Слава Богу, – вздохнула Индия. – А то я уж начала думать, что мы оказались в замке Дракулы.

– Ну, это было бы неподходящим местом для того, чтобы повезти на выходные девушку. – Фабрицио обнял и прижал ее к себе. Она почувствовала запах знакомого одеколона и протянула руку, чтобы пригладить его мокрые кудри.

– Бедная малышка, ты совсем замерзла, – прошептал он ей на ухо. – Сейчас разожжем камин и выпьем бренди, и я тебя быстро согрею.

В камине затрещал огонь, сухие дрова быстро разгорелись, заливая комнату розоватым светом, и хотя еще не было жарко, но сам вид огня уже согревал их. Индия швырнула свой несчастный жакет на пол, чтобы он просох, и взяла стакан с бренди, который он протянул ей.

– Блаженство, – пробормотала она, прислоняясь к стенке камина, потягивая напиток и стараясь побыстрее отогреть закоченевшие ноги.

– Я же говорил, что все будет нормально. – Фабрицио принес ей из ванной большое пушистое полотенце. – На возьми, высуши волосы, – велел он.

Индия распустила волосы и яростно растирала их до тех пор, пока они не встали дыбом вокруг головы этаким бронзовым венчиком. Лицо ее разгорелось от бренди и огня и, по мнению Фабрицио, она была восхитительна.

– Может быть, начнем с того места, где остановились в прошлый раз? – предложил он, расстегивая ее клетчатую рубашку.

– Я бы еще выпила…

– Потом. – Он стянул влажную рубашку с ее плеч.

– А как насчет ужина? – Индия с тоской подумала о горячих спагетти, дымящихся под свежеприготовленным томатным соусом с базиликом.

Фабрицио расстегнул ее твидовую юбку и стал осторожно стягивать ее вниз. Индия являла собой воплощение покорности.

– Колготки, – простонал он, – самый главный враг мужчин.

Он снял и их.

– А как насчет горячей ванны? – предложила Индия.

– Неплохая мысль, – прошептал он, зарываясь лицом в мягкие кудряшки ее лона.

Индия засмеялась.

– Все-таки я сделала это, а?

– Сделала что? – Его язык вызывал во всем ее теле ощущение невыразимого восторга.

– Тащилась сюда изо всех сил, чтобы меня трахнули.

Они подбросили еще дров, и огонь жарким светом освещал их убежище. Скрестив ноги, Индия сидела у камина, натянув на голое тело кашемировый свитер, который она нашла в комоде, и уплетая кусочки пармской ветчины, которые Фабрицио отрезал от окорока, обнаруженного во время похода на кухню. Вместе с рассыпчатым овечьим сыром и коробкой сушеных винных ягод получился неплохой обед на двоих, который они запили бутылкой «Амароне Ризерва», конфискованной из винного погреба.

– Возможно, я все-таки их прощу, – заявил Фабрицио, отправив в рот еще один кусок сочной свинины.

– Кого простишь? – сонно спросила Индия, откинувшись на подушки.

– Брандини – за то, что они перепутали или забыли о нашей договоренности.

– Обязательно. – Она зевнула. – Как только мы сможем найти завтра утром машину или, по крайней мере, исчезнувшую прислугу.

– Считай, что все это уже сделано, – сказал он с важным видом. – Ты выглядишь усталой, давай-ка ложись.

Индия забралась на позолоченное ложе, чувствуя себя так, как будто плывет по Солнечному морю, когда Фабрицио задернул полог. Им редко приходилось проводить вдвоем всю ночь, и она, расслабившись, смотрела, как он сбросил с себя купальный халат, в который был облачен, восхищаясь его сильным мускулистым телом. Совершенно обнаженный, он скользнул под одеяло и улегся рядом.

– Знаешь что, Фабрицио, – прошептала она, когда они лежали вдвоем, обнявшись, а отблески пламени играли на окружавшем их, пологе, – кажется, будто мы в какой-то сказочной стране.

И она провалилась в сон.

В голове у нее что-то громко звенело. Индия хотела избавиться от этого звука. Звук был знакомый, похожий на сирену. Но почему Фабрицио никак не реагирует? Она моментально проснулась, когда дверь в спальню неожиданно распахнулась и в комнате зажегся свет.

– О, Боже, – закричала она, когда Фабрицио обнял ее, словно пытаясь защитить.

– Полиция! – рявкнул человек в дверях, держась за кобуру.

Двое других полицейских стояли сзади. Индия поспешно натянула одеяло до самого подбородка.

– Полиция? – воскликнул Фабрицио. – Но что вы здесь делаете? Почему вы здесь? Что случилось?

– Это я должен спросить у вас, синьор.

– Я друг этой семьи, и они позволили мне пожить у них в эти выходные.

– Понятно. – Глаза полицейского с недоверием сверкнули в сторону Индии. Она вздрогнула, ощущая под одеялом свою наготу. – И, как я понимаю, синьора тоже?

– В чем все-таки дело? – возмущенно спросил Фабрицио.

– Вы оба арестованы за незаконное проникновение в дом. Или будете отрицать, что это вы разбили окно?

– Нет, конечно, но я могу объяснить…

– Дадите объяснения в полицейском участке. И предупреждаю, мои люди обыскивают дом в поисках ваших сообщников.

– Сообщников? – Индия потрясенно уставилась на него. – Вы, идиот, какие сообщники!? Мы спокойно приехали переночевать в дом наших друзей. Как вы смеете врываться в чужую спальню? – Когда она злилась, то заметнее становился ее американский акцент. Полицейский посмотрел на нее с большим интересом.

– Иностранка?.. Понятно… Надеюсь, у вас есть при себе паспорт, синьора?

– О, Господи, – застонал Фабрицио, обхватив голову руками. Он предвидел страшный скандал. – Это же безумие. Ты не представляешь, что с нами сделают газеты!

Индия с ужасом посмотрела на него. Всего несколько часов назад она думала, что так же безрассудна, как и ее мать. История приобретала опасный оборот. Индия совсем не хотела, чтобы ее имя размазали по газетам, причем она не сомневалась, что ее поведение свяжут с репутацией и поведением Дженни. Она испуганно прикрыла глаза.

– Но как они узнали, что мы здесь? – шепотом спросила она у Фабрицио, пока полицейские осматривали комнату, изучали остатки еды и вина на столе около камина.

– Сигнал, синьора, – с важностью ответил их командир, который, оказывается, ничего не упускал. – Весь дом стоит на охране. Здесь даже под коврами во всех комнатах есть сигнальные устройства. Вообще-то мы обычно приезжаем сразу, но в такой дождь размыло дороги. А теперь попрошу вас одеться и поехать с нами. – Он подтолкнул своих людей к выходу. – Мы пока подождем за дверью, пусть синьора оденется.

Дверь за ними закрылась. Индия и Фабрицио в оцепенении сидели на кровати, обреченно глядя друг на друга.

– Может быть, в окно… – ляпнула Индия.

– Не болтай глупости! – Фабрицио встал и надел рубашку. – Нас ждут чудовищные неприятности, Индия. Нет, дело не в обвинениях, это, разумеется, будет улажено, но вот скандал… Узнают имена… Надо сделать так, чтобы Мариза ничего не узнала.

– Но как? – Индия подвинулась на край кровати, представив себе итальянскую тюрьму и гнев Маризы, и не зная, что хуже.

– У меня есть предчувствие, – со вздохом сказал Фабрицио, натягивая брюки, – что все это обойдется мне в кругленькую сумму.

ГЛАВА 9

Рори был расстроен. Очень расстроен. С расстроенным видом он повторял вполголоса свой текст – а поскольку на этот раз они дали ему буквально несколько фраз, то действительно все выглядело неважно. Он нетерпеливо фыркал, пока гримерша припудривала его лоб. В углу режиссер Дирк Боннер что-то обсуждал с его партнершей Шелли Джеймс. Потупив глаза, Шелли кивала головой, внимательно слушая Дирка. Возможно, Дирк говорил о нем, разносил его в пух и прах, убеждая ее, что она – намного лучше.

Психоз начался с того момента, как Рори, по сценарию «Игры Челси» попал в помещение центральной лос-анджелесской тюрьмы, самой настоящей, с железными решетками и засовами на дверях. И хотя сейчас ею не пользовались и она пустовала, одно только пребывание там вызывало у Рори дрожь. Билл, очевидно, специально подстроил эти съемки в тюрьме, просто для того, чтобы осуществить свою угрозу и держать его в уезде. Вот грязное отродье! Разве это он во всем виноват!?

– Скажи Дирку, когда освободится, что я у себя в гримерной, – сказал он отрывисто.

Насыпав кокаин тоненькой полоской, Рори задумался о своих проблемах. Ему действительно повезло, когда он встретил Дженни Хавен на том вечере – по крайней мере, именно так он думал тогда! Она все еще была хороша собой и привлекала взгляды всех мужчин. Сначала он, как ребенок, блаженствовал с ней, пока всерьез не увлекся кокаином. Дженни это не нравилось, но еще меньше ей понравилось, когда он выдал ей, что она постарела и не способна идти в ногу со временем. Стимулом ее поколения был алкоголь, хотя сама Дженни спиртного не признавала. Слишком уж положительная! Она не одобряла его тяги к наркотикам, и она презирала его друзей…

Он терпел все это, не рыпался, старался угодить ей, чтобы доставить радость, но пока… Пока она всю свою энергию тратила на то, чтобы сотворить его – Рори. Пока она поддерживала его светом своего таланта. Конечно, он был способный ученик, да и школу кое-какую прошел, но именно она помогла ему обрести собственный неповторимый имидж. Она заставила его расстаться с несколькими лишними килограммами, темной шевелюрой и даже усами, чтобы никто не думал, что он – голубой.

А вскоре она начала делиться с ним своими проблемами, рассказывая, каким образом ведет свои дела. Он помогал ей, иногда давал неплохие советы и неизменно вытягивал у нее некоторую сумму на кокаин, хотя она очень страдала от этого. Ну и что? А где бы еще он мог достать деньги? Он ведь тогда не работал. Кроме того, она собиралась сняться вместе с ним, когда он получил эту роль на телевидении. Но разве это он виноват, что режиссер хотел найти кого-нибудь помоложе? Тогда она стала подумывать о том, чтобы самой поставить пару эпизодов, но Дирк не собирался отдавать часть своей работы ради Дженни Хавен. Меньше всего он хотел, чтобы Дженни достался весь успех фильма!

Рори осторожно поднес бумажку с порошком к левой ноздре и сильно вдохнул, затем – к правой. Фу! Вот так-то лучше!

Во всяком случае, ей не стоило так уж доверять ему – сама бы занималась своими делами или же поискала подходящего человека. Дженни была очень щедра, когда дело касалось дорогих костюмов, совместных обедов в ресторане, шампанского, но карманных денег ему не давала, так что Рори пришлось изыскивать способы, чтобы кое-что переводить на собственный счет. Он начал подсовывать ей «выгодные сделки» при покупке собственности. Иногда говорил ей, что покупку стоит совершить обязательно поскорее, чтобы не перехватили, и тогда она слегка переплачивала, чтобы не упустить сделку, а ему оставалось добиться у продавца небольшой скидки и присвоить себе разницу. Да, она полностью доверяла ему, полагая, что не станет же человек, для которого она делает все возможное, обманывать ее. При этом воспоминании Рори усмехнулся. Еще как обманет. И он обманывал, когда нуждался в деньгах, а она их ему не давала! Так же и с биржей. Сначала ему просто нравилось играть там. Он даже кое-что заработал, но затем потерял приличную сумму. И это были ее деньги, а не его. Тогда он стал ставить на ширпотреб, очень много потерял, а остальное присвоил.

Он бросил ее, когда она осознала, что разорена. Но он ловко вывернулся, убеждая ее, что все решения она принимает сама, а он делал только то, что она просила. Разве не так? Ведь он лишь говорил ей, что случайно узнал об изменениях на рынке, и она тут же предоставляла ему свободу действий. Не его вина, что он потерял больше, чем приобрел – значит, бизнес – не его призвание. Во всяком случае, настал час расставанья, с него – довольно. Как актриса она безнадежно устарела; кроме того, его только что выбрали на роль ведущего в телепрограмме. Он стал Челси в передаче «Игра Челси».

Все было бы замечательно, если бы она не умерла вот так… Да еще эти ублюдки Кауфман и Рабин! Они шантажируют его! Другим словом это и не назовешь. Вот сволочи! Они неплохо знали свое дело, сомневаться не приходится. Но Кауфман в качестве агента и его личного менеджера брал тридцать процентов, а Рабин назначил себя его адвокатом с колоссальным окладом – и, причем, чем больше зарабатывал Рори, тем выше становился его оклад.

– Но это только справедливо, Рори, – говорил ему Стэн своим бархатным адвокатским голосом, – это только справедливо, если учесть все обстоятельства.

Рори рассматривал свое отражение в зеркале – отражение красавца-мужчины – и думал об обстоятельствах. Они ему не нравились, и совсем не нравились их последствия. Он – молодой человек на пороге блистательной карьеры, и у него нет другого выбора, кроме как откупаться от этих вымогателей, Рабина и Кауфмана.

– Рори? – в комнату заглянул ассистент режиссера. – Дирк будет готов в пять, хорошо?

– Да. – Рори еще раз взглянул на себя в зеркало – все ли нормально. – Черт подери, да он весь мокрый. Надо бы еще раз припудрить лоб. Он надеялся, что сегодня они не станут работать допоздна. У него вечером свидание с официанткой из кафе «Родео», очень хорошенькой девушкой, которой так понравился его джемпер. Вообще-то она танцовщица, но заболела гепатитом и потеряла работу на Си-Би-Эс. Он хотел привести ее с собой на вечеринку к Салли Фокс, там соберется теплая компания. Надо бы сделать еще несколько светлых прядей – а то спереди немного темновато. Да, у Дженни был отличный парикмахер, он знал свое дело.

– Готов, Рори?

Рори провел пальцем по сложенной бумажке, на которую только что насыпал кокаин, а затем старательно втер остаток порошка в десны. Не забыть в том кадре выделить имя…

Он вышел на площадку, обнял за плечи Шелли и подождал, пока помощник режиссера проверит, все ли на месте, а Дирк подберет ракурс для съемки. Все удалось с одного дубля.

– Прекрасно, Рори, просто прекрасно, – одобрил Дирк, – я знал, что на этот раз у тебя все выйдет отлично.

ГЛАВА 10

Венеция поняла, что ей не надо было приезжать сюда. «Лоутон Холл» находился где-то в Уилтширской глуши, среди покрытых снегом полей и голых деревьев, что очень хорошо подходило и к характеру самой миссис Фокс-Лоутон. Когда хозяйка появилась в дверях и ледяным тоном предупредила ее, чтобы в следующий раз она пользовалась входом для прислуги, Венеция почувствовала, что ей надо было бы сразу сообразить, повернуться и уйти. Но у нее имелась договоренность с агентством, что она в эти выходные обслужит прием на четырнадцать персон, и поэтому она осталась. Кроме того, это – работа на полных три дня, что сильно увеличит ее доход.

Неприятности начались еще до того, как она сняла пальто и Сандра Фокс-Лоутон влетела в кухню, чтобы обсудить меню. Ни слова о том, чтобы выпить чашечку кофе, ни предложения показать Венеции ее комнату. Кстати, хорошо, что она этого не сделала сразу, а то бы Венеция ни за что не осталась. Ее комната находилась на чердаке, и когда Фокс-Лоутоны модернизировали свой старый дом, то не провели туда отопления. В убогой комнатушке стояла столь же убогая и обшарпанная мебель, а крохотный электрокамин с одной нитью являлся единственным источником тепла.

Но первая схватка началась из-за меню, которое они еще раньше обсудили по телефону, так что Венеция могла все заранее закупить, а кое-что и приготовить дома.

Теперь же миссис Фокс-Лоутон начала вносить существенные изменения – или, вернее, это сделал Тони Фокс-Лоутон, который решил, что в воскресенье на ужин надо подать с главным горячим блюдом «Хот Брион» 64-го года, и поэтому не надо готовить цыплят в шампанском с виноградом, то есть именно то блюдо, вокруг которого Венеция построила все остальное меню. Они захотели фазана, а это означало, что вместо жюльена из дичи, над которым Венеция несколько часов колдовала дома, следует подать что-нибудь более легкое. К тому же, требуются другие овощи. Все это требовало массу лишних хлопот, а у нее и так полно работы, так как для всей этой компании, кроме того, нужно готовить завтрак, обед и ужин, не считая чая в пять часов для всех желающих.

Тони Фокс-Лоутон появился вечером в пятницу, вернувшись из Сити, и заглянул на кухню, чтобы познакомиться с ней.

– Я слышал, что причинил вам кое-какие хлопоты, – сказал он небрежно. – Я пришел извиниться. – Он оценивающе посмотрел на нее и, проходя через кухню, улыбнулся. – Привет, привет, у нас редко бывают такие повара. – Венеция отвела со лба пряди волос, сожалея, что не успела завязать их сзади, и сложила руки на груди. Тони Фокс-Лоутон оказался маленьким и толстым. У него были румяные щечки и голубоватый подбородок человека, которому приходиться бриться по два раза на дню, чтобы не походить на разбойника.

– Никаких особых хлопот, мистер Фокс-Лоутон, – вежливо ответила она, а затем, черт дернул ее за язык, добавила: – Вообще-то не стоило нарушать договоренности, мне пришлось выполнить двойную работу.

– Ну простите, простите, раз я так вас затруднил. Мы заплатим за лишнюю работу, так что все будет в порядке. Может быть, хотите немного выпить? Подбодриться, а? Если Сандра действует в своем обычном темпе, то вам обязательно надо выпить, Сандра во всем требует совершенства. Так что – джин с тоником?

Поразительно, подумала Венеция, насколько они все одинаковы. Неужели это только ей так везет, или же во всех загородных домах живут мужья с сальными глазками, пребывающие после трудовой недели в Сити в игривом настроении?

Тони Фокс-Лоутон не очень огорчился ее отказом, но постоянно заглядывал на кухню, «просто посмотреть, как идут дела». Венеция прекрасно бы обошлась без болтающегося там Фокса-Лоутона.

Пятница прошла достаточно спокойно, хотя работы было очень много; она даже не успевала поесть толком – лишь хватала какие-то кусочки в течение дня. Гости начали прибывать в три, и с трех до шести Венеция подавала им чай. Затем в восемь им предлагалось выпить; ужин начинается в половине девятого, а это значило, что для того, чтобы приготовить все на четырнадцать человек, у нее оставалось ровно два часа. С ее стороны было очень предусмотрительно заранее сделать мусс из лосося и летний пудинг и привезти все это сюда, а то бы она ничего не успела, и еще здорово, что она к воскресному обеду испекла пирог с индюшатиной, потому что, как только они закончат завтрак, у нее совсем не останется времени на приготовление обеда.

А настоящая схватка с Сандрой Фокс-Лоутон произошла сразу же после воскресного обеда. Венеция легла спать далеко за полночь, но все равно не могла уснуть, поскольку в комнате было ужасно холодно – при свете луны она видела, как изо рта идет пар. В отчаянии она уже решила было спуститься вниз и сделать себе горячий чай, но побоялась, что разбудит кого-нибудь, к тому же ее не вдохновляла перспектива встретить Тони Фокс-Лоутона в ночном халате. Встала же она в половине седьмого, чтобы закончить с фазанами с хрустящими чипсами с дичью, требовалось также подготовить подносы с завтраком, которые миссис Джонс, приходящая прислуга из ближайшей деревни, разносила по спальням. После этого Венеция занялась обедом. Только в четверть четвертого она запихнула в посудомоечную машину последнюю тарелку и включила ее. В ту же минуту на кухне появилась миссис Фокс-Лоутон.

– Мы будем пить чай в пять, Венеция, – отдала распоряжение она, – и еще я хочу, чтобы вы сделали бутербродики к напиткам.

– Нужно было предупредить меня заранее, миссис Фокс-Лоутон, – спокойно ответила Венеция, – боюсь, у меня нет на это времени.

– Как это нет времени? – Сандра подняла подведенную бровь. – Ведь вы же сейчас свободны?

– Вы ошибаетесь, – тем же ровным тоном ответила Венеция, – я кое-что делаю. Я нахожусь в этой кухне с половины седьмого, а теперь поднимусь в ту холоднющую комнату на чердаке, которую вы сочли приличным мне предложить в качестве спальни, и прилягу ровно на полтора часа, до тех пор, когда надо будет подавать чай. Потом я займусь ужином. Очень жаль, миссис Фокс-Лоутон, но бутербродиков не будет.

– Ах так! – Ее зеленоватые глаза чуть не вылезли из орбит, и от волнения она провела рукой по волосам, немного измяв только что сделанную прическу. С ней еще никто так не разговаривал! – Хочу напомнить вам, что вы приглашены сюда работать! Я вам плачу за то, чтобы вы мне готовили, а не валялись на кровати!

– Я все приготовлю, миссис Фокс-Лоутон, – сказала Венеция, выходя из кухни и оставляя там взбешенную Сандру. – Ужин будет подан вовремя.

Позже она пожалела об этом. Возможно, для нее было бы лучше готовить проклятые бутербродики на кухне, чем пытаться согреться в ледяной и неуютной клетушке.

Тони Фокс-Лоутон появился на кухне во время чая, когда она вяло жевала бутерброд с ветчиной.

– Вижу, вы не голодаете, – сказал он с намеком. – Из-за чего это у вас с Сандрой разгорелся сыр-бор?

– Мистер Фокс-Лоутон, если бы я была похожа на свою сестру Индию, я бы сказала миссис Фокс-Лоутон, куда ей пойти со своими бутербродиками и своим званым ужином. Но я старалась вести себя как можно вежливее.

– Я в этом не сомневаюсь. – Он усмехнулся. – Манеры у тебя получше, чем у Сандры. Ее семья нажила свое состояние в мясных лавках. Иногда мне кажется, что это передалось ей через гены.

Венеция только было подумала, что, возможно, Тони Фокс-Лоутон, в сущности, не так уж и плох, как он сделал очередной шаг.

– Так, может быть, выпьем вместе немного попозже – только я и ты? – спросил он, хватая ее за руку.

– Нет, спасибо, – ответила она, как всегда, вежливо.

– Да ладно тебе.

За дверью послышался шум шагов.

– Увидимся позже, – проговорил он, мгновенно исчезая. Несомненно, побаивается Сандриных генов, не без ехидства подумала Венеция.

А затем в половине восьмого, когда она пребывала в запарке, готовя ужин, на кухню влетела Сандра Фокс-Лоутон в бледно-голубом шифоновом платье, покрытая от холода гусиной кожей, и тут же свалила со стола миску с пюре из красной смородины, которое должно было подаваться с фазаном.

– Черт возьми! – завопила она, – только посмотрите на мое платье! В прошлом месяце я заплатила за него четыреста фунтов у «Харви Николь» – как же можно быть такой дурой и поставить миску на край стола!?

Венеция с ужасом смотрела на расплывающееся по шифону темно-красное пятно – четыреста фунтов! Целое состояние! Однако в чем же она виновата? Платье воздушное, оно разлетается и задевает все вокруг. Наверное, Сандра взмахнула рукой и зацепила блюдо.

– Сожалею, что так случилось с платьем, миссис Фокс-Лоутон, – со вздохом сказала она, – но блюдо находилось там, где ему и положено находиться. В отличие от вашего платья.

– Я сообщу обо всем в агентство, – пригрозила Сандра Фокс-Лоутон, вовремя сдержавшись, чтобы не проговориться, что ничего ей не заплатит – это можно сказать и потом, после того, как она все приготовит. Сандра вовсе не хотела, чтобы девчонка ушла сейчас, оставив ее в столь затруднительном положении. Но, во всяком случае, надо хоть как-то возместить стоимость испорченного платья.

Сандра исчезла из кухни, а миссис Джонс, чистившая столовое серебро, заметила:

– С ней нелегко, с этой миссис Фокс-Лоутон, но не волнуйтесь, ведь это не ваша вина.

– Я знаю, – печально ответила Венеция.

Миссис Джонс пошла накрывать на стол, а Венни прислонилась к холодильнику, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Боже, ведь она надеялась, что добьется здесь успеха. Ну почему ей так не везет! Она чувствовала, как начинает меркнуть ее мечта о преуспевающей компании по обслуживанию званых вечеров и банкетов, которую хотела бы возглавить сама.

В дверях появился Фокс-Лоутон с бутылкой джина в одной руке и тоником – в другой.

– Вот так, – сказал он. – Увидев Сандрино платье, я подумал, что тебе необходимо выпить – это пюре просочилось насквозь, так что она побежала принять ванну, потому что все тело у нее в красных пятнах. – Он рассмеялся, представляя себе пятнистую Сандру, и, глядя на него, невольно рассмеялась и Венеция.

– С удовольствием выпью, – согласилась она, – но, понимаете, она сама виновата. Блюдо стояло на столе, а она смахнула его рукавом.

– Не волнуйся, – сказал Тони, протягивая ей стакан и забывая упомянуть о том, что Сандра решила ей ничего не платить. – Твое здоровье – или нет – за нас!

Венеция заметила, какой взгляд он бросил на нее, произнося эти слова. Она поняла, к чему он клонит.

Он поставил стакан на стол и провел пальцами по завязкам ее фартука.

– Ну-ка, подойди поближе, я хочу спросить у тебя одну вещь.

– Какую вещь? – Венеция несколько отодвинулась, когда он положил руку ей на плечо и попытался привлечь к себе.

– Знаешь, я каждый день бываю в Лондоне. Мы могли бы там встретиться – может быть, даже пообедать вместе. Давай у тебя?

– Моей семье это не понравится, – твердо ответила Венеция.

– Тогда еще где-нибудь – ну, ты же понимаешь? Мы здорово повеселимся – и никакой Сандры поблизости.

От него несло джином, и Венеция отвернулась, тщетно пытаясь отцепить его пальцы от своего фартука, но он все теснее прижимался к ней.

В дверях кухни стояла Сандра Фокс-Лоутон в своем атласном розовом халате и смотрела, как ее супруг пристает к прислуге.

– Ах ты, шлюха! – раздался ее пронзительный вопль, и Тони отлетел от Венеции, будто его подстрелили.

– Да подожди, Сандра, это не то, что ты думаешь. Ей просто что-то попало в глаз, вот и все. Она вовсе ко мне не приставала.

Сандра не знала, как поступить. Черт возьми, думала она, мне надо было бы устроить ей скандал позже – я же не могу выгнать ее сейчас, что мне тогда делать с ужином? А еще завтра обед и все эти завтраки…

– Поговорим об этом потом, – сказала она ледяным тоном, – однако я обязательно сообщу в агентство о вашем поведении.

Венеция развязала фартук.

– Позвоните им прямо сейчас, миссис Фокс-Лоутон, – сказала она, подходя к ней, – и попросите их кого-нибудь вам прислать. Я ухожу.

– Но вы не сможете!.. – ахнула Сандра.

Венеция вдруг вспомнила одно американское слово: – Спорим? – спросила она, проходя мимо нее к двери.

ГЛАВА 11

Что-то действовало Фитцу МакБейну на нервы. Может быть, мерзкая нью-йоркская погода? Или вечные проблемы с этим нефтехимическим проектом в Латинской Америке? А, может быть, бесконечные капризы и выкрутасы Раймунды Ортиз?

Фитц повернулся в своем сером кожаном кресле от стола, заваленного бумагами, к окну, выходящему на Манхэттен, правда, почти не видимый из-за дождя, потоком лившегося из свинцового неба. Не очень-то радостное зрелище. Он закинул руки за голову и опять задумался об этом проекте. Все документы для сделки должны были быть оформлены еще месяц назад – уже получены договоренности на лицензирование, нефтеочистительные заводы готовы к работе, оставалось лишь обменяться кое-какими бумагами. Все, с кем он имел дело, были обходительны и давали массу обещаний, однако же все время что-то где-то стопорилось. Придется ему еще раз поехать в Бразилию – уже в третий раз за эти два месяца, а это значит – очередная порция обещаний и заверений, еще более продолжительные ужины с деловыми партнерами и их честолюбивыми женами, но сможет ли он, в конце концов, завершить там все дела и подписать контракт? Он вынужден был признать, что на этот раз не может сказать точно. И знал он только одно: это положение чрезвычайно его раздражает.

Он подумал с горечью, а стоит ли оно этого – он не имел в виду только этот контракт, но вообще все – всю эту суету и изнуряющую борьбу за верховенствующее положение, за то, чтобы выбить из обоймы своих конкурентов. В самом начале пути для него это действительно кое-что значило, когда жить значило выжить. Но затем, когда вопрос о выживании уже не вставал, он просто получал от этого удовольствие. И когда же, спрашивал он себя, исчезло удовольствие и осталась только привычка?

Может, вообще – бросить все к черту? Уйти на покой и передать дела Моргану. А что потом? Ему стукнуло сорок четыре, и он начал работать с тринадцати лет. А чем занимаются люди, когда они не работают? С ужасом он представил себе жизнь, единственным занятием в которой было бы водить Раймунду Ортиз с одного великосветского приема на другой. Интересно, насколько иначе сложилась бы его судьба, если бы мать Моргана не умерла. Теперь он думал об Элен только как о «матери Моргана». Их взаимная любовь и юношеская страсть, казалось, остались в далеком прошлом. Возможно, у них были бы еще дети и был бы настоящий дом, а не ряд роскошных владений в различных частях мира, которые он щедро оплачивал, но где весьма редко даже ночевал. Морган всегда говорил, что его истинным домом является самолет, и, разрази его гром, если это не так. Он действительно лучше всего чувствовал себя в этом пустынном салоне, между часовыми поясами и континентами, в окружении облаков.

Ну ладно, довольно хандрить! Сейчас он отправится в клуб, поиграет в сквош, мигом избавится от депрессии и поднимет себе настроение на пару делений. «Уйти на покой» – выражение не из его лексикона, а Раймунда Ортиз стоит в его списке приоритетов далеко не на первом месте.

Фитц нажал на кнопку звонка, расположенного в столе, и подождал, когда в комнату войдет секретарша. Мисс Кларк работала у него уже десять лет. Он всегда считал, что служащие его компании являются равноправными членами коллектива, и она была для него не только секретарем, она сумела стать его главным помощником и имела двух собственных секретарш. Она была частью его жизни, самым доверенным лицом, он считал ее своим другом. Однако он все же называл ее мисс Кларк, она же всегда обращалась к нему «мистер МакБейн».

– Пожалуйста, проследите за телефонными звонками, мисс Кларк. Я пойду в спортзал, поиграю немного в сквош. Вернусь минут через сорок.

Переодеваясь в ванной комнате, примыкающей к кабинету, в серый спортивный костюм, он решил, что на этот латиноамериканский контракт необходимо взглянуть свежим взглядом. Он пошлет в Бразилию Моргана. Сыну это понравится, а кроме того, возможно, ему, как человеку новому, удастся определить, в чем, собственно, загвоздка. С ними было так же трудно иметь дело, как и с японцами – они никогда не говорили «нет». Вежливо кивают головой, потом – бесконечные «завтра», что, в конце концов, наводило на мысль, что они вообще ничего не собираются делать.

Точно так же обстояло дело и с Раймундой: она флиртовала и дразнила и вроде бы соглашалась – а потом вдруг становилась неприступной и холодной. Раймунда – красивая женщина и очень чувственная. Она нравилась ему – по крайней мере, когда вела себя нормально, а не как капризная школьница – ему нравилось, даже очень, спать с ней, однако его не покидало ощущение, что Раймунда собирается навязать ему брак. В последнее время она стала избегать его, что-то темнила или же сидела за ужином, молчаливая и равнодушная, а недавно даже дошла до того, что дважды отменяла встречу с ним буквально в последнюю минуту, причем не объясняя причин.

Ну почему, думал он, она не может просто получать удовольствие от наших встреч, от общения? Не могу представить себе счастливый брак с Раймундой, да и она тоже. И она ведь прекрасно это понимает…

Из узенького окошка на четырнадцатом этаже он опять посмотрел на дождь. По крайней мере, можно что-то сделать относительно погоды. «Фиеста» стоит на якоре у Барбадоса, и команда готова к действию. К черту этот сквош! Там голубые небеса и жаркое солнце, а разве он не заслужил недельки отдыха? Он пригласит с собой Моргана. Там он и введет его в курс дела в Латинской Америке, и тот сразу же оттуда отправится в Бразилию. Включим в компанию Раймунду, и мы, все трое, хоть ненадолго позабудем обо всех наших проблемах, об этом мерзком дожде. Пусть совсем на короткое время, но все же… – добавил он мысленно, поднимая телефонную трубку.

Кэт Ланкастер сидела на кровати Венни, тиская старого плюшевого мишку своей подруги и уминая горячий бутерброд с пивными дрожжами, совсем такой же, какие они любили в общежитии школы.

– Бывает, в детстве привыкаешь к какой-то еде, – заявила она, откусывая очередной кусок, – и ничего больше тебе не нужно. Если бы я оказалась где-нибудь на необитаемом острове, то больше всего на свете скучала бы по бутерброду с пивными дрожжами.

Венни рассмеялась.

– Если бы ты оказалась на необитаемом острове со мной, я бы приготовила тебе суфле из папайи и кокосовый пудинг. «Необитаемый остров» – неплохо для названия ресторана, а? – задумчиво произнесла она.

– Так как насчет той работы в кафе «Лорен»? Согласишься на их жалкие условия или потянешь еще?

– Не знаю, – Венеция, облаченная в розовый трикотажный костюм, энергично двигалась под видеопленку с аэробикой. – Фу, сейчас умру, – пыхтела она, стараясь работать в том же темпе, что и девушки на экране.

– Не понимаю, чего ты так стараешься. – Кэт взяла еще один бутерброд. – У тебя фигура лучше, чем у этих девиц. Нет, я подожду, пока мне стукнет сорок, и я растолстею.

– Дело в том, – задыхаясь ответила Венни, чтобы никогда не выглядеть на сорок и не растолстеть! Уффф. – Она со стоном рухнула на пол. – Все, хватит…