/ / Language: Русский / Genre:love_detective

Час игривых бесов

Елена Арсеньева

Некто заказал писательнице Алене Дмитриевой по телефону написать роман... о своей жизни. Она хотела было отказаться, но гонорар поражал воображение! На условленную встречу заказчик не явился. Напрасно Алена прождала его. Однако, вернувшись домой, она обнаружила в своей квартире неизвестно как попавшего туда визитера, который выдвинул свои, на редкость странные условия написания романа и выплатил аванс... С этого момента точно бесы закрутили Алену в захватывающе-опасном вихре: она мечется между заказным романом и попавшим в беду любимым человеком, а еще пытается выяснить, кто же на самом деле ее заказчик – ведь он явно не тот, за кого себя выдает...

Арсеньева Е. Час игривых бесов Эксмо Москва 2005 5-699-10703-7

Елена Арсеньева

Час игривых бесов

Автор от души благодарит А. И. Охотникова, сотрудника Амурского отделения ТИНРО (Хабаровск), и Михаила Кузнецова (Нижний Новгород) за помощь в написании этого романа.

Губы окаянные,

Думы потаенные.

Ой, бестолковая любовь,

Головка забубенная...

Ю. Ким

Половина десятого. С минуты на минуту появится... Ага, вот и она. Мчится со всех ног. Интересно, она хоть когда-нибудь ходит медленно? За такой ведь не угонишься, даже если и захочешь. А впрочем, присмотришься к ней – и сто раз подумаешь, прежде чем чего-то захотеть. Ох и строит из себя, ох и строит...

Поэтому она всегда и одна, что больно высоко задирает нос. Ни мужа, ни детей. А впрочем, где ей кого-то воспитывать, за кем-то следить, о ком-то заботиться... У нее небось и кошки-то нет. Она сама – кошка, которая гуляет сама по себе. Вот и о ней не заботится никто. Всегда одна, всегда все сама. Сколько сумок на себя понавесила, это же надо! Неужели все это еда, неужели она все это собирается съесть? Ну, разве что недели за две!

Осторожно! Скользко же, вон какие наледи. Вчера шлепнулась на этом самом месте, так обойди его сегодня, а то будешь свои покупки по всему двору собирать!.. Нет, чешет напролом. Из тех, значит, кто на ошибках не учится. Как говорится, наступает на те же самые грабли. Ну что же, это вполне в моих интересах. Значит, это только слухи, что она такая уж соображучая, иглу в яйце видит? С одной стороны, хорошо, если это только слухи. С другой... Не хотелось бы ошибиться. Время, получается, зря потрачено?

Может, хватит уже наружного наблюдения? Пора переходить к действиям? А то который день торчу здесь, высматриваю ее, выслеживаю, подстерегаю, как зверь добычу!

Пожалуй, пора».

* * *

Алена свалила сумки у двери, отжала тревожную кнопку на сигнализационном устройстве и, не разуваясь, чтобы не тратить времени, побежала на кухню к телефону: звонить в отдел охраны, докладывать о своем прибытии. С отделом охраны у нее были сложные отношения: поскольку из-за своей патологической рассеянности Алена временами забывала отключать сигнализацию, крутым парням в бронежилетах слишком часто приходилось исполнять инструкцию по параграфу «Тревога»: наезжать в квартиру, откуда поступил вызов, готовясь повязать наглую грабительскую банду, однако... однако натыкаться там всего лишь на растяпу-хозяйку, сконфуженно лепечущую извинения и умоляющую о пощаде. Пока Алену и в самом деле щадили: она отделывалась всего лишь штрафами за ложный вызов, однако в прошлый раз старший наряда, уже наперечет знающий не только все ее пижамки и халатики (в какое только время дня и ночи ее ни ловили на месте преступления!), но и выучивший наизусть весь набор ее косноязычных оправданий, пригрозил, что ей просто-напросто отключат сигнализацию при следующей оплошности.

Алена Дмитриева принадлежала к числу тех ворон высокого полета, излечить которых от любимой рассеянности (хотелось бы верить, что – гениальной) способна только шоковая терапия. Поэтому вот уже почти полгода она вела себя хорошо, не забывала вовремя позвонить на пульт охраны, и это благотворно сказывалось на состоянии ее кошелька. Конечно, стоимость штрафа не бог весть как велика и практически не разорительна, какие-то сто рублей, однако раз сто рублей, два раза, три... мало не покажется! Этим деньгам можно найти и лучшее применение!

Сегодня Алена это применение нашла с блеском. У подруги Инны назревал день рождения, часа три Алена шлялась по магазинам в поисках подарка и купила-таки его. Это был роскошный нежно-пепельно-розовый мохнатый и теплый шарф. С некоторых пор подруги ощущали в своих душах неодолимую страсть к розовому цвету. Может быть, это возрастное, беспокоилась втихомолку Алена, недаром американские бабульки, которые беспрестанно путешествуют по миру, одеты почти исключительно в розовое! Впрочем, до перехода в разряд бабулек у подруг еще оставался некоторый (изрядный) запас времени, поэтому Алена предпочитала объяснять тягу к розовому тем, что этот цвет нынче был исключительно моден.

Итак, Инне предназначался шарф, а еще был куплен роскошный ананас для праздничного стола. Продавец, играя глазами так, как это умеют делать только жуликоватые «казбеки» с Мытного рынка, посоветовал красавице съесть его сегодня или завтра, самое позднее – послезавтра, не то экзотический фрукт прокиснет, да? Поскольку день рождения Инны должен был произойти именно послезавтра, горькая, вернее, кислая участь ананасу, конечно, не грозила. Главное было – не поморозить его в дороге, потому что зима в Нижнем Новгороде наконец-то случилась... кто бы мог подумать, после той волшебной, затяжной осени, которая царила чуть ли не до конца ноября! Дорога, в которой предстояло беречь ананас, пролегала до деревни Маленькой, где у Инны и Леонида Тюлениных имелся домик, тоже маленький, и где намечалось провести застолье, чтобы потом пошляться на лыжах по свежему снегу. Хозяева уехали туда загодя прогреть настывшее жилье и провести внезапно случившийся перерыв в делах, а Алена должна была отправиться в путь завтра. Именно для того, чтобы несколько разнообразить излишне э-э... натуралистичный, скажем так, деревенский стол, она и купила ананас, ну и бутылочку любимого «Бейлиса» в придачу. Ничего нет на свете лучше «Бейлиса» поздним вечером, когда мозги уже свернулись от работы, а норма «количества знаков», определенная себе на этот день, еще не выполнена!

«Количество знаков» – это, понимаете, такая штука... Вот раньше писатели (а Алена Дмитриева, чтоб вы знали, – писательница, она детективы валяет и любовные романы) выдавали на-гора исписанные страницы. Садишься за письменный стол, в руке – навостренное, остро очиненное гусиное перо (для чего и существовали перочинные ножи!), перед тобой – чернильница и стопка чистой бумаги, справа – эти же бумажные листы, но уже исписанные мелким почерком, то есть готовая нетленка, ну а где-то под потолком меленько трепещет крылышками Муза (или Пегас бьет в стойле копытом, это уж у кого какая специфика). Но прогресс, как известно, зашел далеко, даже слишком, а потому и сели писатели за компьютеры и принялись исчислять свою продукцию не в количестве страниц, а в количестве буковок, точек, запятых и прочих знаков препинания. Авторский лист, по которому идут все издательские расчеты, – это сорок тысяч знаков. Для кого-то это месяц работы, для Алены Дмитриевой с ее скорописью – от двух до четырех дней. Случалось, впрочем, написать лист и за день, но это – с большим напрягом. Всего в романчике должно быть четырнадцать-шестнадцать листов. Время написания ограничено. Поэтому Музу нужно всячески улещивать, упрашивать, задабривать – и арбайтен, арбайтен строго по норме!

Ну так вот, когда Аленина Муза начинает что-то из себя корчить (например, мнить себя задушевной подружкой не второразрядной детективщицы, а как минимум – соратницей Дафны Дюморье!), ее очень хорошо стимулирует глоточек-другой «Бейлиса». Но не больше: во-первых, писательница на головушку слаба, сразу уснет от большего количества глоточков, а во-вторых, наутро прекрасные глазки затекут, пальчиками их открывать придется. Нет, нет и нет, этого нам и даром не нужно!

В деревне Маленькой «Бейлис» будет принят после застолья, у камина, под занавес дня, чтобы окончательно расслабиться и шлифануть местную «Клюковку» (самогонку, попросту говоря, на клюкве настоянную). «Бейлис» после «Клюковки» – это извращение, по большому счету... А, ладно, однова живем!

Спиртное, как известно, улучшает аппетит. Даже одни только мысли о спиртном резко улучшили аппетит Алены. А между тем она строго-настрого запрещала себе есть после семи вечера (вообще-то, есть нельзя после шести, но это уж вообще лучше сразу застрелиться!). Чтоб вы знали: у тех, кто после семи вечера предается чревоугодию, образуется на верхнем прессе (то есть на животе выше пупка) так называемая «ночная складочка» – это такое жуткое утолщение, жировой валик, который ужасно трудно согнать. Алене недавно удалось совершить такой подвиг ценой невероятного количества качаний и прыжков в шейпинг-зале, поэтому наживать новую пакостную складочку очень не хотелось. Однако свою слабую натуру она тоже знала. Работа впрок не пойдет, если будешь думать о любимых творожках «Чудо» (если бы Алена занималась рекламой, она придумала бы для этих творожков такой рекламный слоган: «Их единственный недостаток в том, что они быстро кончаются!»), которые тебя ждут в холодильнике, или, к примеру, о салате из кальмаров, или о свекольных котлетах, которые можно разогреть, а заодно сварить в «мешочек» пару яиц, и вот эти яйца с котлетами, плюс немножко майонеза и соленый огурец...

Ох, искушение! Бог Шейпинг, укрепи мя в решимости моей!

Зазвонил телефон. Алена почти радостно схватила трубку и ринулась из кухни, восприняв это как помощь свыше.

– Алло?

Молчание.

– Алло?!

– Здравствуйте.

Кто бы это мог быть? Голос странный – уж очень тихий и сиплый... Откуда звонят, из области, что ли? Что-то сильно трещит в трубке. Или просто помехи на линии?

– Добрый вечер, – ответила Алена.

– Мне нужна писательница Алена Дмитриева.

Да что ты говоришь?! Неужели она и в самом деле кому-то нужна, эта писательница? Ну что ж, очень радостно!

– Слушаю вас.

– Это вы?

– Да, это я.

– Алена Дмитриева?

– А что, – осторожно спросила она, – не похожа? В смысле, у меня не писательский голос? Или еще что-то не так?

– Дело в том, – обстоятельно объяснил сиплый, – что ваш телефон мне дали в писательской организации. А когда я проверил его по программе «09», вышло, что по этому адресу проживает некая Ярушкина Елена Дмитриевна. Как вы это объясните?

Как вы это объясните?! Докажете, что вы не виновны, да? Ну что ж, с наглостью у неожиданного корреспондента все нормально. А вот с элементарной логикой – увы...

Как поступить? Может, оставить его наедине с этой неразрешимой загадкой? В смысле, бросить трубку? Хотя нет, не стоит. Во-первых, такое настырное и обстоятельное создание, конечно, будет названивать снова и снова, а во-вторых, стоит Алене остаться наедине с собой, как ее снова и неодолимо потянет к холодильнику...

– На самом деле все очень просто, – сказала она довольно любезно и даже удержалась, чтобы не усмехнуться ехидно. – Елена Дмитриевна Ярушкина – это я. Однако романы свои я пишу под псевдонимом Алена Дмитриева. Так что мы в одной квартире вполне мирно уживаемся – обе-две: Ярушкина и Дмитриева.

Насчет «вполне мирно» – это она слукавила. Очень сильно слукавила. Антагонизм между осторожной, зажатой и холодной Еленой Ярушкиной и рисковой, дерзкой и страстной Аленой Дмитриевой имел место быть, причем порою он ломал все и всяческие рамки. Так сказать, закон диалектики в действии: единство и борьба противоположностей... Однако обсуждать законы диалектики со случайным человеком Алена не собиралась, поэтому уточнила только:

– Теперь понятно?

– Понятно, – просипел телефонный собеседник, и Алена просто-таки увидела, как он кивнул лысоватой головой. При этом увиделись и некоторые другие черты: он курит, конечно, и курит много. Пожалуй, ему далеко за сорок, может быть, и за пятьдесят, он худ, желчен, у него длинное лицо с унылым носом и тонкогубый рот. Одет, разумеется, в тренировочные штаны с пузырями на коленях и в несвежую рубаху. А в свободной руке зажата небось бутылка «Клинского»...

Ну, это уже полные кранты. Жуть, с таким даже по телефону говорить неохота. Уж лучше мечтать о содержимом холодильника, о творожках «Чудо»: ванильно-грушевом, ванильно-персиковом, черничном, а также вишнево-черешневом...

Ох, ох, искушение!.. Бог Шейп, на тебя вся надежа!

– Извините, а вы только это хотели у меня узнать? Чем Ярушкина отличается от Дмитриевой? – спросила Алена с намеком на нетерпение. Типа, она такая занятая писательница.

Ну да, в самом деле занятая, правда истинная. Нынче надо еще десять тысяч знаков нащелкать, а на дворе ночь-полночь.

– Я читал ваши романы, – сообщил собеседник.

– Да?.. – насторожилась Алена. – Ну и как?

– Ничего, нормально. Особенно «Бедный, бедный Достоевский!» мне понравился. Круто вы там завернули... с этими шифрами, с психами, со стриптизерами... И про любовь очень миленько написано [1].

Очень миленько?! Про великую страсть ее жизни?! А не пойти ли вам, сударь, по направлению к Свану, условно говоря?

Однако Алена, сама не зная почему, опять сдержалась и позволила себе отнюдь не грубость, а всего лишь малую толику высокомерия в голосе:

– Спасибо на добром слове, мне этот романчик тоже нравится.

– А вот скажите, вы откуда сюжеты берете?

Вопрос, конечно, интересный...

– Да из жизни преимущественно, – откровенно хихикнула Алена, ничуть не покривив душой, потому что и ее жизнь, и жизнь ее близких друзей и подруг была неоднократно препарирована в ее же детективчиках. После этого некоторые из друзей перешли в разряд бывших. Прискорбно, конечно, однако искусство, как известно, требует жертв. – Все очень просто на самом-то деле. Видишь жизнь, описываешь ее...

– А вы могли бы написать роман по заказу?

– В смысле? По заказу кого? Чего?

– По моему заказу.

– Вы меня, ради бога, извините, – озадачилась Алена, – но у меня есть определенные обязательства перед издательством «Глобус», для которого я работаю. У меня договор, аванс получен, существуют сроки сдачи рукописи...

– Да ладно, – небрежно перебил этот лысоватый, с унылым носом, – ну что они вам там платят, в том издательстве? Я читал в «Московском комсомольце», что всего только три-четыре автора у них получают по-настоящему хорошие деньги, а остальные – так себе, перебиваются еле-еле. А я вам хорошо заплачу, по-честному. Без обмана.

Ах, какой пассаж, какой, однако, поворот неожиданный!

– Извините, а «хорошо» – это в вашем понимании сколько? – очень вежливо, почти без намека на ехидство, голоском благонравной девочки полюбопытствовала Алена.

– Ну, пять тысяч, я думаю, нормально будет, – солидно сказал заказчик.

– Пять тысяч... извините, чего? – тем же ехидным голосом продолжала спрашивать Алена. Сейчас он скажет: «Рублей, конечно, а чего же еще?»

– Евро, конечно, а чего же еще? Ведь доллар-то падает, – последовал небрежный ответ.

Пять тысяч евро?! Нашей писательнице в самых смелых снах ничего подобного и не снилось! Скорей она поверила бы, что предмет ее пылкого обожания завтра же сделает ей предложение руки и сердца, чем в то, что кто-то предложит ей за роман ТАКУЮ цену.

– Вы что, серьезно? – спросила она почти робко.

– Более чем.

Ого... Какие слова мы знаем! «Более чем...» Речь выдает в нем более тонкую натуру, чем сначала показалось Алене!

– Извините, а подробнее нельзя?

Что-то она слишком часто извиняется! Конечно, Алена патологически вежлива, что есть, то есть, а в маршрутках земляки-нижегородцы подозрительно смотрят на нее: чего это она все время извиняется, пробираясь к двери, может, на ногу мне наступила, а я и не заметил? Но здесь все же не маршрутка. Совсем необязательно на каждом шагу расшаркиваться. Если этот сдвинутый готов заплатить пять тысяч евро за амортизацию ее таланта, значит, он и впрямь высоко ценит писательницу Дмитриеву. Если только... вот именно: если только он и в самом деле не сдвинутый, не шутник, не приколист, мающийся от безделья. Если вообще это заманчивое предложение сделано вполне серьезно!

– Изв...

Тьфу ты, пропасть!

– Я хотела спросить, как вы это себе представляете? Роман пишу я, однако вы значитесь как автор? Но на какую тему роман? В каком жанре? Какой срок, какой объем произведения? И где вы собираетесь потом опубликоваться? Если в «Глобусе», то...

– Ваш «Глобус» меня не интересует.

Невидимый собеседник резко ткнул сигарету в пепельницу и смахнул со стола бутылку «Клинского», взамен брякнув хрустальный толстостенный стаканчик джина «Сапфир» со «Швепсом». Тренировочные штаны с пузырями сменились джинсами самое малое «Леви Страус», а несвежая рубаха – пуловером из магазина... из магазина, такое впечатление, «Гленфилд» – и это как минимум!

– Я хочу, чтобы роман под вашим именем (мое я афишировать не намерен) был написан как можно скорей, желательно вчера, объемом... ну, как получится, чтобы описать ту историю, которую я вам расскажу. Я в ваших этих авторских и издательских листах не силен, мне главное – содержание.

– Под моим именем? – пролепетала Алена, пораженная тем, с какой скоростью восстанавливался волосяной покров на голове ее лысоватого собеседника. Клиника «Трансхаер» отдыхает. А когда, интересно, он успел сделать пластическую операцию и превратил свой вислый нос в энергичный румпель с патрицианской горбинкой? И мышцы уже накачал... Ну и ну! Пожалуй, он теперь немножко напоминает самого красивого, с точки зрения Алены, мужчину современности – Шона Бина в роли Одиссея из фильма «Троя». Нет, если честно, самым красивым мужчиной современности был другой – тот, кого любила Алена, но который так и не полюбил ее, хотя иногда и радовал своим присутствием в ее жизни и постели. Но подобного ему в принципе нет, искать не стоит и даже пытаться подражать ему бессмысленно!

– Под моим именем? Но мое издательство будет возражать, что я... – Она с трудом перевела дух. Кажется, про аналогичную ситуацию уже было сказано классиком: «От жадности в зобу дыханье сперло!» – ...что я печатаюсь еще где-то.

– «Глобус» возражал бы, если бы вы засветились в другом издательстве, я правильно понимаю? – небрежно спросил Шон Бин. – Но этот роман будет печататься в еженедельной газете – из номера в номер, с продолжением, вы понимаете? Номерах примерно в четырех или пяти. Город, в котором выходит эта газета, расположен настолько далеко от Москвы, что шанс «Глобусу» узнать об этой публикации равен примерно нулю. Кроме того, когда в газете роман пройдет, вы вполне сможете продать его вашему «Глобусу». Я на текст вообще не претендую. В таком случае и овцы будут сыты, и волки целы.

– В смысле, наоборот, – попыталась перехватить инициативу совершенно обескураженная Алена.

– Да нет, – сипло усмехнулся на том конце провода Шон Бин и пригладил свою золотисто-русую, с легкой проседью буйную шевелюру, которую уже вполне можно было завязывать в роскошный хвост. – Все получится именно так, как я сказал!

* * *

– Ну ты и мудак, – сказала Раечка. – Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты мудак?

– Нет, – покачал головой Димка. – Ты первая. Другие мои девушки считали, что я умный. Может, я просто в твоем присутствии глупею?

Раечка расплылась было в довольной улыбке, но тотчас стиснула губы в маленький, пухленький аленький узелочек. Если парень говорит девушке, что глупеет в ее присутствии, это следует счесть комплиментом? Или нет? Означает ли это, что ее прекрасные глаза вышибают из его головы всякий здравый смысл, или... или это значит: с кем поведешься, от того и наберешься? В том смысле, что ее глупость заразнее СПИДа? Нет, ну она-то определенно не могла навести Димку на его бредовую идею! С ума сойти: попросить у ее отца тридцать тысяч баксов на нелепейший проект, который возник в Димкиной воспаленной башке!

Разумеется, для отца такие деньги – не проблема. И даже в два раза больше – тоже не проблема. И даже в три раза... Раечка хоть и не знала толком, сколько у папы денег, подозревала одно: много. Его новая жена меняет шубки, авто и бриллианты даже чаще, чем, к примеру, та противная и высокомерная долговязая тетка, которая ходит вместе с Раечкой в шейпинг-зал, меняет футболки и брюки или лосины. Впрочем, с теткой-то все понятно: ей уже лет за сорок, а может, даже и больше, ну вот она и торопится взять от жизни все, что можно и нельзя. Вот и кокетничает с собственным отражением в зеркале – больше-то в шейпинг-зале никого не потрясешь неземной красотой! Все дамы там заняты сугубо собой. Раечка вообще обратила внимание на эту мымру только потому, что она жуткая зануда. Раечка как-то сказала, что программу пора менять, потому что ей это отстойное г... надоело, так надо было видеть, как перекосилась старая вешалка! И посмотрела своими водянистыми глазами этак свысока... Конечно, Раечка понимает, что если в тебе сто семьдесят два сантиметра, как в этой Алене (ее Аленой зовут, вешалку), то хочешь не хочешь, а будешь смотреть на окружающих сверху вниз, как жираф на божьих коровок. Но ведь это же ненормально – быть такой высокой, это же стыдно для женщины, этого же стесняться надо, ну, скрывать как-то, а не щеголять, задрав нос и выпятив грудь да еще и взгромоздясь при этом на высоченные каблуки!

В ее-то годы, господи боже, еще и в шейпинг-зал таскаться... Да если Раечка доживет до тридцати, это вообще будет чудо из чудес, после этого возраста надо сразу стреляться, вешаться, топиться – ну, на худой конец, заводить собственный косметический салон, как поступила мудрая Раечкина маманька. Не сама она его завела, конечно, – папанька подарил, когда с ней разводился: в качестве отступного. Хорошее отступное, ничего не скажешь! Благодаря этому салону маманька всегда подтянута и затянута во всех нужных и ненужных местах, зашита и ушита. Надо думать, эта Алена тоже втихаря подтягивается в каком-нибудь салоне, потому что выглядит... отвратительно хорошо она выглядит, пакость такая.

И ноги у нее жутко длиннющие... Конечно, Раечке пока только шестнадцать, может, годам к сорока или... или даже больше у нее тоже ноги вытянутся, но ведь на кой ей это будет нужно в те-то годы? Хотя Алена, похоже, очень хорошо знает, что делать с такими ногами, вон, задирает их выше головы да еще, говорят, бальными танцами занимается, и бойфренды у нее, по слухам, один другого моложе и красивей...

Отвратительная, просто отвратительная старушонка, а туда же!

Вдобавок, говорят, она какие-то романчики пописывает. Дрянь, конечно, какую-нибудь. Не то чтобы Раечка читала... но это ведь само собой понятно, что чепуху всякую пишет. На что может быть способна местная знаменитость? Настоящие писатели живут как минимум в Москве, ну а в провинции тусуется только полный отстой. И взгляды у нее, у этой Алены Дмитриевой, тоже жутко отстойные.

Раечка один раз, собираясь после шейпинга домой, посмотрела в окно и говорит:

– Не погода, а х...

Ох, как распыхтелась эта Алена! А что такого было сказано? Нормальное, общеупотребительное слово!

Как и все нормальные люди, отец и мать Раечки матерятся. Новая жена отца – тоже. Ой, Раечка один раз слышала, как она орала на папаньку:

– Чмо недое...! Ты мне обещал «Ауди», а что купил? Какое, на... «Пежо»? Его только в жо...!

Ну, крепко было, в общем, сказано. Зато доходчиво. Отец быстро купил новой жене «Ауди», а Раечкиной матери отдал «Пежо». Вот что делает простой, элементарный мат. Алена же обожает читать проповеди на тему, что матерщина портит генофонд. Это же надо, дожить до таких лет и не стесняться пороть подобную чушь! Как будто генофонд портит не засорение экологии, а какая-то фигня вроде слов!

Хотя, кажется, не одна Алена такая замшелая. Димка вон тоже напрягся из-за того мудака. Да ну, беда какая, подумаешь! Обойдется!

Однако почему-то не обходилось... Его что-то слишком сильно заклинило. Отвернулся, помрачнел. Только что тискал Раечкину ручку, восхищался ее пальчиками с длиннющими ногтями (наращены в маникюрном салоне, но Димке такие подробности знать совершенно ни к чему, пусть думает, будто с такими ручонками Раечка и уродилась!), игриво тыкался носом в щечку и тянулся к губкам, однако Раечка кокетливо уворачивалась... теперь она не стала бы уворачиваться, но Димка уже к ней не тянется.

– Дим, да ладно тебе. Что я такого сказала? – Раечка ласково пристукнула по его колену. – Ну Ди-им...

– Знаешь, Райка, – вдруг сказал он, вставая, и у нее нехорошо забилось сердце от этого его тона, от этого имени: раньше никогда, ни разу он не называл ее «Райка» или даже «Раечка», только ласково и необыкновенно – «Раисенок», – забудь, о чем я тебе говорил, ладно?

– В смысле? – насторожилась она.

– Ну, ты права: это глупость была – просить у твоего отца деньги под мой проект. Конечно, он не даст. Никаких гарантий, никакого поручительства. И ладно бы еще на счет перевести, а то ведь наличка нужна... Этот мужик свой товар не афиширует, отдаст его только за живой налик. Конечно, какой нормальный человек такие деньжищи просто так отдаст незнакомому пацану, которого дочка, можно сказать, с улицы привела? Я-то про себя точно знаю, что я не кидала, не лохотронщик, не аферист, но людям-то этого вот так сразу не понять. Может, я и не мудак, конечно, но и умником меня не назовешь.

Показалось Раечке или в самом деле голос у Димки при слове «мудак» сделался каким-то не таким?..

Обиделся? Неужели до такой степени можно обидеться из-за какой-то ерунды?

– Дим, да ладно, – снова пробормотала она. – Да плюнь, ну ерунда это...

– Райка, пошли, смотри, одиннадцать уже. Опять будем твою маршрутку ждать до полного отмерзания конечностей! А потом придется тебе на такси ехать.

Димка торопливо сгреб на поднос пустые стаканчики из-под кофе и сандэя, красные фирменные пакетики из-под жареной картошки, бумагу из-под биг-маков, сунул все это в мусорный контейнер (он был жутко аккуратен и просто-таки изводил Раечку тем, что норовил сам убрать за собой посуду в любой кафешке, куда они заходили, иной раз доводя до шокового состояния официантов) и чуть ли не силком поволок девушку прочь из теплого, вкусно пахнущего нутра «Макдоналдса» на засыпанную снегом, продутую ветрами улицу.

– О, смотри, 185-я идет! Вот повезло!

Да, повезло, конечно: ведь эта маршрутка шла буквально до Раечкиного подъезда. От всех других приходилось топать чуть ли не квартал, а пройти глухим вечером даже один квартал по автозаводским дремучим чащобам – это иногда то же самое, что по минному полю ползти или под обстрелом побывать. Чревато... Обычно эту маршрутку приходилось ждать невесть сколько. Но какой черт ее принесло именно сейчас? Они ведь даже не успели ни поговорить толком, ни проститься!

Димка запрыгал, замахал руками, привлекая внимание водителя. И привлек-таки: маршрутка остановилась, дверца открылась.

Раечка потянулась было к Димке – поцеловаться на прощание, но он только мазнул губами по ее щеке и подпихнул на подножку. Тотчас дверцы сомкнулись за ее спиной, «пазик» рванул с места, и когда Раечка развернулась, приткнулась к ледяному стеклу, вгляделась: фигуры в короткой куртке с капюшоном, Димкиной фигуры, коротко остриженной светловолосой головы, Димкиной головы! – на остановке уже не было.

– Платить думаем? – послышался усталый голос кондукторши, и Раечка нашарила в кармане мелочь. Однако там у нее оказалось только шесть рублей, а не нужные семь, пришлось искать в сумке кошелек, который, как назло, куда-то запропастился, а когда Раечка его нашла наконец (он почему-то забился в пакет со спортивной формой), она была уже просто-таки вся в дырках от пронзительных, подозрительных взглядов кондукторши. Вдобавок в кошельке тоже не оказалось мелочи, а только одна сотня. Надо было видеть, какое лицо состроила кондукторша! Можно подумать, Раечка явилась с этой бумажкой в шесть утра, когда и в самом деле ни у кого еще нет сдачи, а не в одиннадцать вечера, когда смена заканчивается и мелких купюр, конечно, полно! Однако эта противная баба набрала аж семьдесят рублей пятаками – из чистой вредности, конечно.

И чем ее так достала Раечка, интересно знать? Как это все одно к одному: если у тебя на душе хреново, то и люди вокруг непременно норовят туда еще и соли с перцем подсыпать, еще и уксусу подлить.

А Димка... Почему он так быстро сбежал? Как будто дождаться не мог, когда Раечка уедет, исчезнет. Да неужели, неужели он так обиделся на «мудака»?! Ну разве это возможно на такую ерунду обижаться? Или... или вдруг права та зануда, та вешалка Алена?

Что же делать, что же теперь делать? Извиниться, что ли? Ой, нет, Раечка никогда ни перед кем не извинялась, вот еще не хватало! Только себя зря унижать...

Она расстегнула сумку и достала мобильник. Как было бы классно, если бы сейчас раздался перезвон и на дисплее высветилось: «Димка звонит...» Но нет – телефон молчит, дисплей темный.

Раечка вздохнула и нажала кнопку быстрого вызова, под которой был зашифрован Димкин телефон.

Нет, она не станет извиняться. Она просто скажет, что...

– Аппарат абонента выключен или временно недоступен.

Почудилось или в самом деле электронный голос прозвучал довольно-таки злорадно? Голос, кстати, женский, как и все электронные голоса. А почему? Это уже дискриминация по половому признаку!

Может, Раечка ошиблась номером? Или не на ту кнопочку нажала?

Снова позвонила.

– Аппарат абонента выключен или временно недоступен.

И телефон уже отключил! Ну и ну!..

Что-то совсем плохи дела.

Раечка с трудом удержалась, чтобы не грохнуть мобильником о металлическую спинку сиденья, хотя бедняга сотовый был, конечно, совершенно ни при чем.

Ни при чем. Ни при чем...

А если теперь так всегда будет: абонент недоступен? Этот абонент, до которого, кажется, до одного-единственного на свете ей нужно, ей просто необходимо дозвониться?!

Она тупо посмотрела на дисплей, потом нажала еще одну кнопку быстрого вызова. Под ней был зашифрован номер телефона отца.

* * *

Алена соскочила с подножки трамвая и торопливо обежала вагон. Нет вопроса, она примчалась вовремя, но само ощущение, что может опоздать, было невыносимым. Занудная Дева по гороскопу, Алена была пунктуальна до тошноты, и если бы ей кто-то предложил назвать слоган, определяющий ее собственную жизнь, она, конечно, первым делом выпалила бы: «Точность – вежливость королей». Потом, немножко подумав, добавила бы еще: «Нет предела совершенству». Но совершенство – некая всеобъемлющая величина, в которую входит и точность. Поэтому свою и чужую непунктуальность она всегда воспринимала болезненно. Но медлительный, осторожный трамвай... и невероятный затор на спуске от кремля... и «Газель», которая забуксовала именно поперек путей... Стихия, явление природы, форсмажорные обстоятельства! Слава богу, что Алена все же успела на эту встречу вовремя. Впрочем, ничего не сделалось бы с Саблиным, если бы ему пришлось немного подождать. Тем паче, что, по большому счету, она ему нужнее, чем он ей...

Ну да, убеждай себя, что тебе не нужен человек, готовый выложить за сущую синекуру пять тысяч евро!

Иваном Антоновичем Саблиным, как выяснилось в конце телефонного разговора, звали того самого Шона Бина, который заказал нашей писательнице роман и потребовал с нею встретиться, чтобы немедленно начать «давать интервью». Невозможно же собрать материал для будущего романа по телефону. Надо повидаться – всенепременно!

Итак, она спешила повидаться с заказчиком.

Алена перебежала дорогу и споткнулась, вспомнив, что забыла диктофон. Нет, ну надо же! Отчетливо помнила, как приготовила его, зарядила кассетой и пошла искать запасную, а диктофон положила на подлокотник дивана. Но в эту минуту позвонили из издательства с просьбой снять вопросы корректоров, и разговор затянулся так, что Алена потом про все на свете забыла и думала только об одном – не опоздать на встречу с Саблиным. Ну вот придется по старинке черкать перышком в блокноте, а она-то хотела этак небрежно, по-деловому... Ну что ж, растяпа – она и в Африке растяпа!

Алена сердито потопала ногами на тротуаре, сбивая налипший на сапоги снег.

Огляделась. Что-то здесь было не так, на этом хорошо знакомом ей пятачке перед рестораном «Барбарис», где они уговорились встретиться с Саблиным...

Рестораном «Барбарис» владела супружеская пара Журавлевых: Валерий Андреевич и Жанна. При том, что Журавлев был гораздо младше Алены, называть его можно было только по имени-отчеству с этой его великосветской сдержанностью и затаенной надменностью (очень симпатичной Алене, у которой высокомерие было, по большому счету, стержнем натуры) и внешностью то ли испанского гранда, то ли итальянского мафиози, еще не решившего: завязать с преступным прошлым или нет. Жанна Журавлева, известная в городе шоувумен, была приятельница, можно сказать, подруга Алены. По этой причине (и еще по одной, о которой, возможно, будет упомянуто ниже, а возможно, и не будет!) Алена бывала в «Барбарисе» и около него довольно часто и привыкла, что на пятачке стоянки всегда толклось немалое число иномарок, да каких!.. Нынче же здесь имели место быть только две машины: черный «мерс» и черный же «бумер» (может быть, тот самый, знаменитый, из песни), казавшийся еще чернее с этими его тонированными стеклами.

Над рулевым колесом «Мерседеса» качалась забавная темно-серая киска. Алена усмехнулась. Ясно – это автомобиль Жанны. Киска – уменьшенная копия ее серого, толстенного, вальяжного кота Шульца. А у «бумера» ничего такого веселенького не качается над рулем, зато номер у него с тремя восьмерками. Бывает же такое! Причем совсем не столь уж редко. Однажды Алена вечером проходила мимо миленького кафе «Хамелеон», что на улице Алексеевской, и случайно обратила внимание на скопище необычных машин. Их было не меньше десятка. У всех – от дороженных до самых непрезентабельных – номера непременно состояли из трех восьмерок. Естественно, буквы вокруг этих цифр были разные, но все равно создавалось впечатление, что здесь проходил нижегородский съезд трехвосьмерочников. Конечно, Алена не помнила, был ли среди них вот этот черный «бумер», однако он имел на это полное право. Не на нем ли приехал господин Саблин Иван Антонович на встречу с писательницей Аленой Дмитриевой?

Ну что ж, вполне достойная машинка.

Алена уже взялась было за ручку двери «Барбариса», да и ахнула. Секунду! А куда подевались разноцветные хрустальные гроздья-фонари, украшавшие вход? Украли? Разбили?

Вандалы! Варвары!

Она рванула на себя дверь – и нос к носу столкнулась с Жанной.

– Что такое? – нахмурилась Жанна. – Что случилось?

Алена сообразила, что вся гамма чувств – от растерянности до ярости на вандалов и варваров – отражена на ее лице. И Жанна, конечно, приняла это на свой счет.

– Ой, извините, – хихикнула Алена (приятельницы-подруги были на «вы»... впрочем, Алена вообще со всеми была на «вы», такая уж она у нас вежливая девочка постбальзаковского возраста оказалась). – Но фонари?.. Где ваши шикарные фонари?

– А, мы сняли их, – махнула рукой Жанна. – Опасно: вдруг какой-нибудь не в меру ретивый работяга шибанет кулем с цементом или рулоном линолеума.

– То есть?

– О господи, Алена, у нас ремонт, – сердито сказала Жанна, выходя из двери и, против обыкновения, не зазывая Алену радушно в ресторан, а, наоборот, вытесняя ее вон. Жанна была, как всегда, стремительно-энергично-обворожительна в этой своей фартовой курточке, отделанной оранжевой норкой, в такой же шапочке, да и сама рыжеволосая. Ну просто пламень, а не женщина! – Мы еще неделю назад закрылись. Разве я вам не говорила? А Игорь? Разве он вам не рассказывал?

В зеленоватых глазах мелькнуло что-то еще, кроме деловитости и озабоченности. Или Алене просто померещилось это? Ну да, рыльце-то у нее в пушку! С Игорем, одним из танцоров Жанниного шоу, у Алены (вот она, вторая причина ее частых визитов в «Барбарис») тайный роман. То есть они оба так полагают, что связь двадцатипятилетнего красавца и красавицы постбальзаковского, как уже было сказано, возраста – это их красивая маленькая тайна. Но Жанна – она ведь все знает, все видит. Высоко сижу, далеко гляжу! Игорь – ее любимый ученик, они очень дружны. К тому же Жанна прекрасно знала, с каким обожанием Алена всегда относилась к Игорю, как, выражаясь языком старинных романов, вожделела его, алкала его любви, какими кругами рыскала вокруг него и какие самые дурацкие маневры предпринимала для того, чтобы заполучить его в свою постель. И хотя Жанна стала невольной свидетельницей их первого поцелуя (а также практически весь персонал «Барбариса», имевший возможность оный поцелуй понаблюдать как воочию, так и на экранах камер охранного наблюдения), она, предполагается, до сих пор не знает, сколь далеко зашли отношения влюбленной писательницы и обворожительного Игоря. Конечно, Жанне, жизненный слоган которой: «Хочу все знать!», точнее, «Хочу все про всех знать!» – ужасно любопытно, как там и что. Но из Игоря слова клещами не вытянешь, это такой партизан! Он и под пыткой молчать будет о своих отношениях с женщиной – тем паче с женщиной, которая ему, можно сказать, годится в...

Ладно, замнем для ясности.

То есть, очень может статься, Жанна упомянула Игоря для того, чтобы Алена проговорилась: да, мол, он про этот ремонт упоминал – в постели, после жарких объятий не далее как неделю назад... Но штука в том, что ни неделю, ни две, ни даже три назад Игорь в постели своей тайной любовницы не возникал. Как-то так... не получались встречи. То он занят репетициями или выступлениями, то Алена с пеной у рта дописывает очередной романчик, заканчивая его, по обыкновению, за час до отправления поезда, на котором нужно ехать в Москву, чтобы представить этот романчик в издательство, взамен получив некий денежный эквивалент, совершенно, само собой разумеется, несоизмеримый с гениальностью оного романчика, но все же... ладно, не будем гневить небеса, дай бог здоровья издательству «Глобус» и его руководству, а также редакции художественной литературы, корректорам, художникам... и иже с ними!

Короче, с Игорем они давно не виделись. Он что-то не звонит, она ему – тоже. Если бы встретиться с ним случайно, она бы все сразу поняла и, может быть, смогла бы вернуть ускользающее, но пока что случайности работают против этой страстной, этой безумной – этой последней! – любви Алены... Так вот, очень может статься, Жанна (ох и тонкая штучка, надобно сказать!) обо всем этом каким-то образом прознала. И, как водится между приятельницами, а тем паче подругами, спешит посыпать солью Аленины сердечные раны...

Солью, ох если бы! Женщины – это такие бяки! Они ведь и яду в чаек приятельнице-писательнице подсыпать могут...

Ох приятельница ты, ох писательница! Твоя склонность к самоедству в сочетании с маниакально-депрессивным психозом, патологической недоверчивостью ко всем женщинам, которые моложе, умнее и красивее тебя (а Жанна проходит по всем трем параметрам!), когда-нибудь приведет тебя к такой мизантропии, спасение от которой ты сможешь найти только на необитаемом острове.

Оказаться на необитаемом острове вдвоем с Игорем... И ни одной – НИ ОДНОЙ! – женщины в поле его зрения, кроме Алены... Ни мамы, ни Жанны, ни какой-нибудь там легкокрылой бабочки, которые полчищами слетаются на манящий огонь его невероятных глаз, не ведая, что это всего лишь бенгальский огонь!

Однако и на этом холодном огне можно очень крепко обгореть, что и произошло, например, с Аленой Дмитриевой.

Впрочем, пауза что-то затянулась. Столь долгое молчание становится подозрительным. Что же сказать Жанне?..

Так и не найдясь, Алена лишь послала ей многозначительную улыбку, зачем-то подмигнула (а, понимай, как знаешь!) и спросила:

– А с чего вдруг ремонт затеяли? И почему сейчас? До Нового года всего ничего! Успеете?

– Ой, не знаю! – с досадой воскликнула Жанна. – Что-то там с канализацией. Вдруг стало затапливать всякой гадостью туалет и кухню. И крысы откуда ни возьмись полезли... Ужасно, бр-р! Санэпидстанция стоит на ушах, сами понимаете. И никакие – хм, хм! – вспомоществования не помогают. Говорят, всю сантехнику надо теперь менять, полы снимать, стены долбить... Короче, полный абзац. Нашли мы одну лихую фирму, тамошние ребята клянутся, что будут работать с семи утра до девяти вечера, а за две недели нам все устроят. Нет худа без добра, конечно: мне наш интерьер уже порядком осточертел. Новый год, новый интерьер, я в новом платье – мечта!

– Ну так-то оно так, – уныло кивнула Алена, мигом вообразив себе это Жаннино платье и то, как она будет в этом платье выглядеть – уже заранее от зависти с ума сойти можно! – А что, у вас посетителей больше нет? А то у меня тут деловая встреча была назначена.

Она попыталась заглянуть через Жаннино плечо в зал.

– Какие посетители, вы что, там все перекурочено! – засмеялась та. – Одно хорошо: мальчишки от выступлений отдохнут, мы новую программу спокойно подготовим к Новому году. Правда, Андрей с Игорем и нашим диджеем Темиком будут тут дежурить сутки через двое, сторожить добро, но будем подгадывать тренировки на те дни, когда Игорь и Андрей, танцоры мои, оба свободны.

– Игорь... – Алена вдруг охрипла. – В смысле, Игорь и Андрей тут будут сторожить? Но... холодно и...

– И голодно! – страдальчески продолжила Жанна. – Холодно и голодно! И жутко скучно, только и развлечений, что по крысам из мелкашки стрелять. Одна только надежда, что какая-нибудь добренькая самаритяночка завтра вечером навестит бедного черноглазого сторожа, накормит, обогреет, приласкает...

Забавно. Дежурить будут трое, однако Жанна сейчас упомянула только про одного «бедного сторожа», конкретно черноглазого... того, который окажется здесь завтра...

– Жанна, – задушевно сказала Алена, – я вас обожаю!

– Взаимно, – фыркнула приятельница... а может, все-таки и в самом деле подруга? Не исключено: если она когда-нибудь и подсыплет Алене в кофеек чайную ложечку – с верхом! – яду, то немедленно предложит и антидот!

Жанна загадочно усмехнулась, словно прочла писательницыны мысли, но тут же лицо ее стало озабоченным.

– Алена, вы, ради бога, извините, но я ужасно спешу. Должна ехать. У меня тоже деловая встреча – аж в Сормове, так что, простите, я вас даже подвезти домой не могу.

– Спасибо, спасибо, не надо, – замотала головой Алена. – Я подожду своего... свою знакомую.

Знакомую, ага. Сейчас Саблин как выскочит, как выпрыгнет откуда ни возьмись! И Жанна сразу поймет, что Алена вульгарно соврала.

Зачем соврала, кстати? Что, побоялась, вдруг Жанна да ляпнет Игорю: твоя-де писательница сегодня встречалась в «Барбарисе» с каким-то мэном, смотри, а то уведут ее у тебя!

Ой, не все ли равно Игорю, с кем и где Алена встречается? И, может, он вообще спит и видит, чтобы чрезмерно влюбленную писательницу кто-нибудь от него увел?

Ладно, прочь негатив! Вот завтра «добренькая самаритяночка» навестит бедного черноглазого сторожа – и, бог даст...

Даст? Или не даст? Дай нам, боже, чуть побольше счастья и любви!

Однако Жанна уже уехала, Саблин вполне может выскакивать и выпрыгивать, а его нет как нет.

Алена сердито посмотрела на черный трехвосьмерочный «бумер». Видимо, эта классная машина не имеет к заказчику романа никакого отношения. А жаль.

Между тем совсем стемнело.

Что же могло стрястись? Почему Саблина нет? И он не оставил Алене своего телефона, никакой обратной связи между ними нет. Придется ждать.

А между прочим, холодно, господа. Очень холодно! Может, перебежать дорогу, устроиться в магазине напротив? И если Саблин появится, сразу выбежать...

Секундочку! Если Саблин появится, да? А как ты узнаешь, что это именно он? Шон Бин Шоном Бином, однако вдруг Саблин не так уж сильно похож на него, как хотелось бы Алене?

Черт... она как чувствовала что-то в этом роде, спросила его по телефону, когда они уговаривались о встрече:

– А как я вас узнаю?

– Да я вас сам узнаю, – хмыкнул Саблин. – Я сам к вам подойду.

Увы, придется мерзнуть...

Уже пришлось.

Спустя десять минут интенсивного перетаптывания с ноги на ногу Алена почти зарыдала от холода. Штука в том, что, готовясь сидеть в теплом «Барбарисе», где даже полы с подогревом (вернее, были полы с подогревом, черт возьми, раньше были, до того, как их переломали!), она не надела носки, а тоненькие колготки не создавали даже иллюзии тепла. Вдобавок начал идти снег, и враз задуло со всех сторон.

Нет, это больше немыслимо терпеть! Надо хоть на минуточку забежать погреться. Из вон той застекленной двери она увидит, если кто-то подойдет к «Барбарису», и успеет выскочить. Если это окажется Саблин – очень хорошо. Нет – ну что ж, Алена вернется на свой наблюдательный пункт.

Меленько перебирая замерзшими ножками, она влетела в магазин и даже дышать перестала от наслаждения. Внезапно что-то ударило, загрохотало, разразилось каскадом самых разнообразных звуков.

Алена в ужасе оглянулась. О господи, да ведь она стоит рядом с часовым отделом, и сейчас все часы, развешанные на стене и стоящие на витрине, начали отбивать время. Половина шестого. Каждые часы били всего лишь по разу, а шуму-то содеяли, а грому, а звону!

Можно себе представить, что здесь творится, к примеру, в полночь или в полдень!

Алена вспомнила, как минувшим летом побывала во Франции, в прелестной деревушке Мулен-о-Тоннеруа. Между прочим, в этом очаровательном уголке Бургундии у нее чуть не случились одновременно два романа сразу с двумя представителями более чем романтической профессии: киллерами (или киллйрами, как сказали бы французы) [2]. Но это к делу не относится, все равно ведь романов не свершилось. Однако в этом самом Мулене старые часы на церковной колокольне в семь часов отбивали девять раз. Увы, далеко не так мелодично, но до чего таинственно!..

Алена скользнула взглядом по витрине, заполненной невероятным количеством наручных часов, – и вдруг нахмурилась.

Эт-то еще что? Квадратные, плоские, с необыкновенно красивым циферблатом часы. «Ориент»! Точно такие же, какие она дарила Игорю на двадцатипятилетие. Он их носит не снимая, нравятся они ему до ужаса, любит повторять, что таких нет ни у кого и нигде, а Алена в ответ уверяет, что это ему нигде нет никого подобного!

Почему-то ужасно неприятно обнаружить вторые такие же часы. И, главное, в магазине напротив «Барбариса»! Наверняка Игорь здесь не раз бывал, может быть, видел этот «Ориент»...

Казалось бы, что тут такого? Но у Алены вдруг испортилось настроение.

Господи, ну почему он вот так пропал бесследно, почему не звонит, не появляется? Почему ей надо изображать эту самую «добренькую самаритяночку», чтобы увидеть его, почему она должна идти на какие-то дурацкие, унизительные уловки? Почему он и пальцем не пошевельнет, чтобы встретиться с Аленой?

Хотя, с другой стороны, тут нужно не пальцем шевелить, а скорее – ногой... и даже не одной, чтобы прийти к ней в гости. Это во-первых. А во-вторых, если тебя унижают эти самые «дурацкие уловки», так и не унижайся. Обходилась ты всю жизнь без Игоря, ну и впредь сможешь обойтись!

Нет, в том-то и дело, что не сможешь. Ты любишь его, он стал смыслом твоего существования. Поэтому будь проще, расслабься и получай удовольствие даже от своего унижения. Это единственный способ сохранить чувство собственного достоинства, которым ты так дорожишь.

Черт, черт, черт, ну где этот несчастный Саблин?! Вообще-то, мог бы позвонить, предупредить, что не придет, ведь Алена убежала впритык, за полчаса до рандеву! Больно охота коченеть тут!

В магазине было, конечно, тепло, но Алена слишком перемерзла и никак не могла отойти от дрожи. Коленки огнем горели, пальцы ломило.

Какой смысл назначать встречу, на которую заведомо не можешь прийти?! Что за хамство – вырвать девушку из дому, зачем?!

«Зачем? – словно бы хихикнул кто-то негромко, но ехидно в ее голове. – А как ты думаешь? Зачем людей удаляют под самыми нелепыми предлогами из дому?»

Алена узнала это хихиканье. Оно принадлежало ее собственному внутреннему голосу по имени Елена Дмитриевна Ярушкина. Эта занудная особа по большей части помалкивала, но в самые неподходящие минуты ею вдруг овладевала такая страсть изрекать прописные истины и задавать риторические вопросы...

Правда, иногда она говорила очень дельные, очень резонные вещи!

И вот сейчас, прислушавшись к резонам Елены Дмитриевны, Алена вдруг ахнула и кинулась вон из магазина, чтобы успеть на маршрутку или на автобус и как можно скорей оказаться дома, в своей квартире, которую она так опрометчиво нынче бросила!

А в это время, очень может быть, Саблин... который, конечно, никакой не Саблин...

Правда, уходя из дому, Алена включила сигнализацию, однако что такое сигнализация для умелых рук?!

Скорее домой!

Очень вовремя возник трамвай, так что след нашей писательницы на улице Рождественской моментально простыл.

Тогда человек, устроившийся на заднем сиденье трехвосьмерочного «БМВ» и доселе незримый за тонированными стеклами, достал мобильный телефон и набрал некий номер.

– Понеслась душа в рай! – усмехнулся он, когда ему ответили. – Ох, и умора!

* * *

– Ну, и чего ты еще ждешь, дитя мое? – ласково прошептала Моська.

Димка зыркнул на нее исподлобья, но ничего не ответил, только внутренне передернулся. Видел он в жизни уродин, но такую...

– Молчи-ишь, мальчиш? – шепнула Моська. – А ты не молчи. Поговори со мной. Поговори со мною, или... или, может, ты хочешь поговорить с Гномом?

Голос ее зазвучал еще ласковее, еще приветливее, однако во рту у Димки вдруг появился железистый привкус. Он и с Моськой-то не хотел говорить, но если дойдет до Гнома, то это будет все. Кранты. Полный писец. Можно копить денежки на венок с черными лентами для Димки Лямина. А лучше вообще сразу забыть, что он жил когда-то на свете. Глупый, неосторожный, заносчивый пацан, который возомнил себя человеком. Рано возомнил!

И смерть его, конечно, будет какой-нибудь нечеловечески гнусной. Оскорбительной. Поганой и постыдной. Говорят, Гном расправляется с людьми как-то особенно ужасно...

– Нет, я не понимаю, какие проблемы? – спросила Моська все с тем же своим стервозным добродушием. – Путь практически свободен. Мы все устроили как надо. Их там будет трое. Причем не кучей, а по одному. Неужели ты не справишься с каким-то задохликом-сторожем? Всего с одним! Они же плясуны! Дергунчики! Какая в них сила? Только ноги задирать умеют да глазками стрелять. Глазки – это не страшно, это чепуха. Оружия им не дают, это же не военизированная охрана. Пневматическая винтовочка, с такой только на крыс охотиться, другого проку от нее нет. А у тебя есть ствол. Я точно знаю, что есть. «Беретта» – она, конечно, не бог весть что, но вполне убойна.

У Димки во рту стало еще противней. «Беретту» ему раздобыл Вадик Мельников. Бывший одноклассник из Дзержинска, друг, можно сказать, жизни. Неужели Вадик сдал его Моське, а значит, Гному?!

Да что ж, он и в самом деле везде, этот Гном? Все знает, все им прикормлены, даже задушевные друзья? И нет от него спасенья?

– Короче, так, дитя мое, – до тошноты нежно изрекла Моська. – Выбирай, который из этих ребяток тебе больше нравится, вернее, не нравится, – и... работай! Ладно, так и быть, разрешаю не убивать его до смерти. Только если он тебя увидит и останется риск, что сможет узнать... Этого нам не надо, ты сам понимаешь. Ни нам, ни тебе. Если засветишься...

– Не пугай меня, – перебил ее Димка.

Он от души надеялся, что голос его звучит дерзко и гордо, но на самом-то деле знал: какая там дерзость, какая гордость! Голосишко дрожит, и это никакое не требование, а робкая мольба: мол, пожалей меня, медведь, не пугай, я ведь помру со страху-то, а живой останусь – может, тебе еще пригожусь.

Конечно, Моська все это моментально просекла.

– Не пугай, мы и так пуганые? – тихонечко усмехнулась она. – Да ладно, брось. Всегда кто-то делает это в первый раз, я тоже... не помню, правда, когда и кого, но был же этот первый раз, не всегда ж я жмуриков десятками исчисляла. Поэтому прими добрый совет: если тебя эта штука не влечет – видеть, как у человека в последний раз останавливаются глаза, – лучше стреляй в него сзади. И нет проблем. Ну а потом сам решишь: бежать в неизвестном направлении с криком ужаса – или контрольный выстрел делать. Как говорится, другой альтернативы нет! Поэтому, как специалист, я тебе советую: зайти в кабак, чтобы тебя сторож не увидел, пульнуть ему в спину, сделать дело – и уйти тихо и незаметно. Там такой содом и гоморру развели, в том кабаке, что твоих следов никто и никогда не найдет, понял? Беспокоиться вообще не о чем. Созданы наилучшие условия для работы. Теперь все зависит только от тебя, поэтому я умоляю, деточка, ты не тяни, не тяни! Договорились?

Димка кивнул.

А что ему еще оставалось?

У Моськи были тяжелые, набрякшие веки, глаза между которыми даже не виднелись, а так себе – темно мелькали, словно вдруг дырки какие-то открывались, и когда она вот так, мельком, взглядывала, Димку передергивало уже не от страха, а от отвращения. Удивительно, ну что в этой бабе такого отвратительного? Конечно, она не шибко молодая, далеко за сороковник, наверное: вон как щеки обвисли, под темными, мрачными глазами мешки, веки эти морщинистые... Ну и что, видел он дамочек не первой молодости, на которых не просто приятно посмотреть, но даже приятно представить их в своей постели. А эта...

В самом деле, у нее что-то собачье в лице есть. Правда что – моська. Нет, прозвище ей не слишком подходит, моська – собачка хоть и скандальная, но не злая, а это не женщина, это бульдог с тяжелыми, хваткими челюстями.

Вот только собаки лают, а Моська всегда говорит тихо-тихо, почти шепчет. Словно змея шипит.

А еще чудится, от нее смрад исходит какой-то, хотя пахнет хорошими духами. Слишком сладкие они, тяжелые, как будто металлические, но, чувствуется, дорогие. И все-таки к этому запаху словно что-то такое примешивается... ужасное, пугающее, омерзительное.

Или это мерещится Димке потому, что он знает: Моська – ближайшая помощница Гнома? Доверенное лицо, так сказать! Слава Гнома – страшная слава. Ну и на Моське как бы тень его лежит. Хотя она и сама по себе та еще тварь! Страшное дело... Кто-то говорил Димке, что Гном сам никого не убивает, потому что у него есть Моська. Да ведь она и сама не скрывает, что руки у нее по локоть в крови.

– Не слышу ответа! – требовательно прошипела Моська, и Димка послушно повторил:

– Договорились, конечно, ну что ты, Моська? Я все сделаю, как надо.

Моська улыбнулась, и Димка ощутил, как от этой улыбки у него по спине проползла ледяная струйка пота.

Ох, ну и рожа у нее! Ну и страшила она!

* * *

Едва выскочив из трамвая, Алена позвонила по мобильному на пульт охраны:

– Здрасьте, это Ярушкина. Скажите, у меня все в порядке?

– Сейчас да, – ответила дежурная.

– Сейчас? – обморочно повторила Алена. – А что было?! Взлом?!

– Ничего особенного, просто небольшая авария на линии около вашего дома. Отключение электроэнергии, а значит, отключение сигнализации. Да минут пятнадцать всего и прошло. Туда немедленно отправилась тревожная группа. Дежурят в вашей квартире, ждут, когда вы придете или свет дадут.

– А почему мне не позвонили на мобильный?

– Как не позвонили? Позвонили мы вам! – обиделась дежурная. – Но у вас аппарат то ли выключен, то ли находится вне зоны действия сети.

Вот черт бы побрал эту Рождественскую улицу, а? Там почему-то ужасная связь, наверное, из-за того, что с одной стороны Дятловы горы, с другой – высокие дома, отгораживающие Рождественку от Волги. По жизни в «Барбарисе» сотовая связь была омерзительной, тем более если снег шел или дождь.

– Вы возвращаетесь, что ли? – спросила дежурная. – Ну, как вернетесь домой, отпустите нашу бригаду и позвоните на пульт.

– Да, конечно, хорошо.

Ой, слава богу! Даже если Саблин, который не Саблин, а неизвестно кто, и задумал таким гнусным и коварным образом удалить Алену из квартиры и проникнуть туда, ему это не удалось! Наша милиция, честь и хвала ей, нас бережет. Видимо, несмотря на то, что Алена порядком достала-таки отдел охраны своими ложными вызовами, они не держат на нее зла и свято исполняют свой долг.

Беспокойство немного отпустило, но она все равно летела со всех ног, чтобы поскорей увидеть своих ангелов-хранителей.

Вышеназванные обнаружились не в квартире Алены, а на улице: они сидели в дежурной «Волге», приткнувшейся к крылечку, и упоенно разгадывали кроссворд из «Комсомолки».

– Вернулись, Елена Дмитриевна? – спросил знакомый Алене круглолицый белобрысый охранник (Славик его звали, если она не путала), глядя затуманенными от интеллектуального напряжения глазами. – Тогда мы поехали. Тут у вас была авария какая-то с электричеством. А вы не знаете, что за слово на букву «ф» – биологически активные вещества, имеющие сигнальное значение и выделяемые специальными железами животных в окружающую среду в очень малых количествах?

– Что-что? – не поняла Алена.

– Биологически активные вещества, имеющие сигнальное значение и выделяемые специальными железами животных в окружающую среду в очень малых количествах, – с выражением прочитал Славик. – На букву «ф».

– Фитонциды? – навскидку выпалила Алена и, с опаской косясь на темные окна дома, спросила: – А какая авария-то?

– Да бес его знает, что-то со светом, на кабельных сетях ничего не знают еще, – пожал плечами охранник, не отрываясь от газеты. – Нет, не фитонциды, слово короче, из восьми букв должно быть. И тут «р» в середине получается, потому что праздничное военизированное мероприятие – это парад.

– Да, наверное, парад, – протянула задумчиво Алена, и тут же они со Славиком в один голос изумленно воскликнули:

– О! Ну надо же! Вот чудеса!

И впрямь – это было похоже на чудо: над крыльцом вспыхнул фонарь, засветились окна подъезда и кое-каких квартир.

– Да будет свет, сказал монтер и перерезал провода, – заулыбался дежурный, сворачивая измятую «Комсомолку» с неразгаданными биологически активными веществами на букву «ф». – Служба окончена. Тогда поехали, что ли?

– Мерси, что покараулили, ребята, – задушевно проговорила Алена. – Большое человеческое спасибо! Штраф будем сегодня выписывать?

– Сегодня нет, – с видимым сожалением покачал головой старший наряда. – А что-то давно мы его не выписывали, да, Славик?

– Пора, пора бы нарушить, Елена Дмитриевна! – кивнул тот. – Давненько мы к вам не врывались!

– Ну, если вы так просите, я нарушу буквально на днях, – заиграла глазами Алена, которой, в принципе, было без разницы, где, с кем и когда кокетничать.

– Договорились!

«Волга» принялась разворачиваться, неуклюже переваливаясь в пышных сугробах, а Алена, помахав дежурным на прощание, вошла в подъезд, как всегда, чуть не сломав пальцы на кнопках кодового замка.

Кнопки эти, как и ручка замка, и впрямь были ужасно тугими, неудобными. Сколько раз Игорь приходил к Алене, шутливо постанывая и жалобно выставляя скрюченные пальцы, которые якобы переломал, открывая замок, даже пуговицы расстегнуть не может! Ну, она расстегивала пуговицы – сначала на его куртке, потом на рубашке, потом – «молнию» на джинсах, потом...

Игорь, Игорь, Игорь!

Как всегда, при одном только воспоминании о запахе любимого тела, о жаркой впадинке между шеей и плечом, о прохладной, шелково-мраморной груди, о железных тисках неутомимых ног, о неразборчивом, исступленном шепоте в самые горячие минуты, Алена теряла голову, начинала задыхаться – и слабо соображала, что делает. Рывками поворачивая ключи, открыла замки, задвинула щеколду и выхватила из-под шубки мобильный телефон, чтобы, забыв о гордости и осторожности, сейчас же, немедленно позвонить Игорю и в стотысячный раз сообщить ему то, что он и так давно и, увы, слишком хорошо знал.

Знать-то он, конечно, знал, но...

Алену остановило назойливое тиканье. Ах, господи ты боже мой, это сигнализация включилась! Кажется, сейчас она исполнит свое обещание, данное стражам порядка, и снова нарвется на штраф! Надо быстро позвонить на пульт.

Дошла до аппарата, который стоял на кухне, набрала номер:

– Это Ярушкина. Снимите охрану, пожалуйста.

– Хорошо.

Звонкий щелчок, означающий, что охрана на пульте отключена.

Алена попила воды, повесила шубку в шкаф, сбросила сапоги, надела тапочки и пошла было в комнату, на ходу вызывая на мобильнике номер Игоря, как вдруг свет в коридоре погас.

В следующее мгновение из темноты протянулось что-то, показавшееся подвижным сгустком этой темноты, вцепилось в мобильный телефон, по-прежнему висевший на шее Алены, и выключило его. Но в последних всплесках света, исходящих от дисплея, она успела увидеть, что это мужская рука: крупная, с длинными костлявыми пальцами рука с кустиками волосков на фалангах!.. Потом дисплей погас.

– Тихо, – раздался негромкий, мягкий, словно ночная темнота, голос. – Тихо, Елена Дмитриевна. Не бойтесь, это я, Саблин.

Алена прижала руки ко рту. Она не крик давила – она перепугалась так, что желудок к горлу подкатил. Сейчас как вырвет... Что за унижение перед этой мягко говорящей тьмой, у которой такие длинные, цепкие пальцы... эти волоски... Чудилось, ничего ужасней она в жизни не видела!

Она закашлялась, коротко, судорожно сглатывая.

– Да ладно, не дергайтесь, – с легкой усмешкой сказала тьма. – Ну чего вы так перепугались, а?

И тьма сделала попытку взять Алену под руку, но это заставило ее взвизгнуть и ринуться в комнату. Больно ударилась о кресло, споткнулась, ковер скользнул под ногой, Алена рухнула на диван, вцепилась в подушку, прижала ее к животу, как щит...

Если заорать, услышит сосед из другого подъезда, Сан Саныч: стенки в доме никакие, даром что «сталинка». Весной Сан Саныч имел случай убедиться, что у его соседки в квартире чего только не происходит! Покушались то на хозяйку, то на ее гостей... [3] Поэтому сосед сочтет вопли о помощи продолжением прошлого детектива и, безусловно, придет на помощь.

Если он дома, конечно... Но даже если дома, пока-а он еще прибежит. К тому же деликатный Сан Саныч отнюдь не вышибет дверь одним ударом – сначала он будет ломиться в дверь, стучать, суетливо вопрошать:

– Алена, что с вами?

Потом, не дождавшись ответа, Сан Саныч примется звонить пренеприятнейшему человеку – Льву Муравьеву, своему закадычному приятелю и бывшему однокласснику, начальнику следственного отдела городского УВД, тоже одному из активнейших участников майского детектива. Этот Лев Муравьев, к слову сказать, Алену Дмитриеву терпеть не может. Чувства эти взаимны. Муравьев наверняка скажет, что писательница с ее закидонами ему жутко надоела, так что пусть сама разбирается со своими проблемами. Конечно, Сан Саныч в конце концов убедит его проявить милосердие и прийти на помощь, но неизвестно, что к тому времени успеет сделать с горемычной писательницей агрессивная тьма...

Стоп. Алена была, разумеется, еще та паникерша, однако все же невозможно сделать своей профессией сочинение детективов и не обладать при этом хоть толикой логики. Вот таку-усенькой толикой, однако в данном случае хватило и ее.

Если бы этот человек с костлявыми волосатыми пальцами хотел «сделать неизвестно что», он бы уже сделал это. Однако он не накидывается на Алену, а ведет себя довольно-таки корректно. Даже сделал попытку ее под ручку подхватить, и не его вина, что она начала шарахаться из стороны в сторону, коленку вон зашибла, а коленку эту надо бы беречь, она и так многажды травмирована, на этой правой коленке у Алены даже случился бурсит три года назад... Гадость ужасная, и, если бурсит вернется, придется сделать перерыв и в шейпинге, и в танцах... Ой, нет!

Так. Если пошли воспоминания о шейпинге и танцах, значит, пациент скорее жив, чем мертв! Эти мысли словно бы протоптали в мозгу Алены тропку для здравого смысла.

И заодно по этой тропке до нее доехало одно слово, которое, конечно, было произнесено для того, чтобы успокоить ее, но сначала потонуло в пучине паники. Это слово было – Саблин.

Саблин! Ее, так сказать, гипотетический работодатель! А, черт бы тебя подрал...

– Вы – Саблин? – выдохнула она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал жалобно и предательски, а звучал ну как минимум с возмущением. – Что все это значит? Что вы делаете в моей квартире? Почему темно? Как вы сюда попали? Почему не пришли на встречу?

– Угадайте с трех раз, – хмыкнул Саблин. – Больно надо, чтоб вы меня видели! Сами не доезжаете? Мне ваша работа нужна, а не наш задушевный треп. Нижний наш – всего лишь большая деревня, а то вы сами этого не знаете. Мало ли где жизнь нас сведет. Сплю и вижу, чтоб вы ко мне на шею с поцелуями кидались!

Саблин, похоже, был столь доволен своим остроумием, что даже хихикнул и издал какое-то странное, удовлетворенное сипение.

Ну а Алена от возмущения на какие-то мгновения потеряла дар речи. Нервно отбросила подушку, но тотчас пожалела об этом, потому что очень захотелось швырнуть ею в Саблина. Зашарила по дивану, но подушка, оказывается, улетела на пол, а вместо нее рука наткнулась на что-то прохладное, небольшое, продолговатое.

Здрасте, да это забытый диктофон! Он сполз с подлокотника под плед. Очень удачно лежит... Палец почти рефлекторно нажал на пуск, и Алена испугалась, что Саблин услышит деликатный щелчок. Однако повезло: именно в это мгновение незваный гость заговорил, причем уже не с теми наглыми, как прежде, а совсем с другими, примирительными интонациями:

– Ладно, ладно, не пыхтите. Я пошутил. Но это только ради вас, честное слово, только ради вашего спокойствия. Слышали небось такую пословицу: меньше знаешь – лучше спишь. Вы все поймете, когда я вам свою жизнь расскажу.

Алена нахмурилась в темноте. Что-то было не то в этом голосе, в словах, которые он произносил...

Нет, непонятно, что ее зацепило.

– Да я и так уже, кажется, все поняла, – пробурчала Алена. – Все эти игры с отключением света и сигнализации – ваших рук дело, да? И меня вы нарочно отправили на эту мифическую встречу – еще и самой предложили выбрать место нашего свидания, ну надо же, как предусмотрительно! Если бы я не поговорила с Жанной, я бы могла подумать, что и ремонт в «Барбарисе» вы подстроили!

Саблин помолчал, как если бы пытался понять, о чем это бухтит возмущенная писательница. А она уже не могла остановиться:

– Не понимаю, почему я должна соглашаться на ваше предложение после того, что вы тут учудили!

Молчание, нарушенное тем же сиплым вздохом.

– Да ладно, Елена Дмитриевна, – наконец-то произнес примирительно Саблин. Похоже, слово «ладно» принадлежало к числу его любимых. – Что такого-то? Каждый как может, так и живет. Если я неудобство причинил, напугал вас, то готов помочь материально. То есть это... ущерб возместить. Сколько вы хотите сверху? Ну, кроме тех пяти тысяч, о которых был уговор? Скажем, две я накину. Согласны, что ли? За ваши хлопоты.

Что? Ей послышалось, что ли? Он предлагает за написание романа не пять, а семь тысяч евро?

Интересное кино!

Конечно, первым побуждением строптивой и гонористой писательницы было чрезвычайно вежливо спросить: «А не пойти ли вам на?..» Однако она промолчала. Две тысячи евро были для нее суммой немаленькой. И вообще, хоть она считала деньги всего лишь средством, а не целью, относилась к ним чрезвычайно легко, тратила запросто (честно говоря, была невероятной транжирой), однако доставались-то они Алене весьма тяжело. Зарабатывала она их, без преувеличения, каторжным трудом. Само собой, этот труд доставлял ей огромное удовольствие, помогал испытать интеллектуальный кайф, не измеримый никаким всемирным эквивалентом, однако... однако, напомним, она была Дева, то есть, при всей своей романтичности с налетом безумия, всегда ощущала под ногами землю-матушку. Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать. Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя, а в обществе, основанном на власти денег, не может быть свободы реальной и действительной... Свобода буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содержания!

Насчет проданной рукописи – это Александр Сергеевич Пушкин. Насчет зависимости от денежного мешка – это Владимир Ильич Ленин. Если Алена охотно и ежемесячно продается «денежным мешкам», осуществляющим руководство издательством «Глобус», то следует быть до конца последовательной и хотя бы на время продаться очередному «денежному мешку», который за работу, строго говоря, совершенно никакую предлагает ей эквивалент несоизмеримо больший! А что до унижения и страха, которое тебе привелось испытать по милости этого самого Саблина... Призови на помощь свою пресловутую Девью практичность и постарайся в будущем использовать эту совершенно детективную ситуацию в каком-нибудь романчике. Таким образом, как справедливо выразился господин Саблин (или как его там) в их телефонном разговоре, и овцы будут сыты, и волки целы!

При воспоминании об этом телефонном разговоре снова что-то такое мелькнуло в Алениной голове, какая-то мысль... но она вот именно что мелькнула, тотчас пропав бесследно, не найдя, за что зацепиться, и Алена лишь помахала ей вслед рукой, а потом буркнула самым что ни на есть неприязненным, независимым тоном:

– Хорошо. Договорились. Семь тысяч евро. Но когда мы приступим к работе? Кстати, в таких случаях принято выплачивать аванс...

– Вот возьмите, – раздался голос Саблина совсем рядом, и Алена почувствовала, как на колени ей упало что-то довольно весомое.

Забавно: этот Саблин никтолоп, что ли? В комнате тьма кромешная, однако он не промахнулся. А Алена видит только смутное шевеление этой самой тьмы, некое ее перемещение, причем настолько неясное, бесформенное, как если бы в комнате находился не один человек, а два или три... Саблин же ориентируется безошибочно. Такое впечатление, что он, пока ждал здесь хозяйку, столь хитроумно проникнув в ее жилище и обведя вокруг пальца бдительных охранников, досконально изучил квартиру и теперь чувствует себя здесь как дома.

– Здесь ваш аванс – две тысячи евро, – сказал Саблин. – И дискета. Я, как мог, рассказал про свою жизнь. Не все, конечно, рассказал: пока что только третью часть истории. Вы это опишите быстренько, ну, к примеру, к завтрашнему вечеру, и перекиньте по электронной почте по адресу, который там на бумажке написан. А я статеечку вашу, то есть это, готовый романчик, в газетку отошлю. Вы же получите по электронной почте новую порцию текста для литературной обработки. Излагайте его как хотите. Только события моей жизни и описания героев сохраняйте в неприкосновенности. И, к примеру, если я напишу, что кого-то любил или ненавидел, вы это так в точности и излагайте, ничего не путая. Ладненько? Это самое главное мое условие: насчет сюжета и насчет чувств. Может, конечно, оказаться, что... – Он запнулся, вздохнул тихо и сипло, потом снова заговорил: – ...что, этот, как его, читательский резонанс быстро последует. Тогда мы на этом и остановимся. Больше писать не станем. Если ж резонанса не последует, тогда я вам новую часть текста по компьютеру передам и новые денежки. Сговорились?

Алена оставалась недвижимой и безгласной.

– Тогда до свиданья, Елена Дмитриевна, – очень любезным тоном произнес Саблин, приняв ее молчание за знак согласия, и правильно, между прочим, сделав. – Вы пока на диванчике посидите, ладненько? Нас... меня, значит, не провожайте, я сам уйду. А минуток через пяток дверь входную за мной заприте, она ж у вас не захлопывается сама, да?

Некое шевеление во тьме, потом скрипнула, закрываясь, дверь, отделяющая комнату от коридора. Громыхнула антикварная щеколда, на которую Алена запирала квартиру изнутри.

Так, они ушли. Вот именно – они. Саблин оговорился, но Алена и так почувствовала, что тьма была какая-то уж очень... объемная. Конечно, заказчик явился не один, а с каким-нибудь громилой-телохранителем.

Итак, гипотетические семь тысяч обернулись реальными двумя... И еще не факт, что там, в конверте, настоящие деньги. Может быть, какая-нибудь резаная бумага. И это все, что останется Алене в возмещение ущерба морального... а также и материального. Квартира, конечно, обчищена дочиста. Любимые серьги с бриллиантами, которые она так небрежно бросила на комоде, разумеется, исчезли. И содержимое двух заветных шкатулочек, и захованные в укромном местечке денежки... Недавно Алена приобрела DVD-плейер – можно не сомневаться, что и его уже нет. Компьютер у нее старый, ноутбук тоже не принадлежит к числу образчиков нового поколения, их, может быть, и не тронули, а вот касаемо одежды... Она недавно купила в любимом магазине итальянского трикотажа «Гленфилд» кофтенку дивной красоты и два аналогичных свитера. С ними, стало быть, можно проститься. Сотовый телефон у нее на шее, на шнуре... ну и на том спасибо, что хоть он у Алены останется, хотя телефон-то как раз очень простенький, вся ценность в его памяти, там все номера нужные сохранены...

Внезапно Алена сорвалась с места и подскочила к окну. Оно выходило во двор, и, если встать коленками на подоконник и хитро изогнуться, можно увидеть подъезд, и крыльцо, и тех, кто на это крыльцо из ее подъезда сейчас выйдет. Совершенно точно: Саблин и его охранник не успели еще спуститься с третьего этажа на первый!

Алена прилипла носом к холодному стеклу. Подоконник леденил коленки. Для ее заслуженного бурсита сие не полезно... Но она резонно рассудила, что бурситу гораздо хуже приходится, когда его обладательница бегает по морозу в коротенькой юбочке и тонких колготках (такое с Аленой частенько случалось!), а потому продолжала мучиться на подоконнике. И только когда колени и нос окончательно заледенели, до нее дошло, что Саблин и его телохранитель должны были выйти во двор как минимум пять минут тому назад. Что это получается, они до сих пор топчутся под дверью, ожидая, пока Алена ее за ними замкнет? Ох, и сознательный, ох, и душевный нынче вор и разбойник пошел! Нет, это вряд ли... Куда более правдоподобно допущение, что Саблин и его кореш убрались другим путем. Этих пути два – на выбор. Первый: через чердак перебраться в соседний подъезд и выйти оттуда; второй – исчезнуть из Алениного подъезда через парадную дверь, выходящую не во двор, а на улицу Ижорскую. Правда, та дверь заколочена... Однако во время майских приключений один плохой-нехороший человек ее нарочно расколотил. И хоть статус-кво был потом восстановлен, хоть дверь забили снова, но ведь то, что один человек наладил, другой завсегда разломать может...

Впрочем, каким бы путем, через чердак или через парадное, Саблин и его напарник ни ушли, свидетельствует это лишь о том, что они очень от Алены берегутся. Неужели и впрямь их пути могут случайно пересечься в дневной, так сказать, жизни? Но голос Саблина не вызвал у Алены совершенно никаких ассоциаций, а у нее на голоса (и, кстати, на запахи) очень хорошая память, не то что на лица. А вот что касается голосов...

Алена нахмурилась, кое-что припомнив. Ладно, сейчас это не суть важно. Пора уже включить свет и взглянуть в глаза реальности...

Ее собственные глаза за это время уже успели попривыкнуть к темноте, так что на свету Алена сначала крепко зажмурилась, а потом осмотрелась.

Ну что тут можно сказать? Глаза реальности оказались не насмешливыми, не издевательскими, не злобными, а такими же вытаращенными от изумления, как у самой Алены. Вытаращились они, когда в конверте обнаружились две тысячи евро сотенными купюрами и компьютерная дискета марки «Verbatim». Шкатулочки и тайничок оказались не тронуты, серьги так и лежали на комоде, свитерки, кофточки и вообще все имущество Алены находилось на месте. В том числе новый DVD-плейер и старый видеомагнитофон, а также компьютер с ноутбуком. Короче, Саблин и его приятель ничего не тронули!

Это радовало. Но и настораживало. Твоя зачем, так сказать, приходила?!

Алена осторожно высунула нос за дверь и прислушалась. Ей повезло с домом – тишина тут, как правило, царила полная, разве что доносились неясные, сдержанные звуки из-за надежно укрепленных (почти сплошь сейфовых) дверей. Алена на цыпочках поднялась наверх, к чердачной двери, и еще издалека, из-за поворота лестницы, увидела, что висячий замок на месте. Закрыто. Этим путем никто не мог уйти. Не поленилась сбежать вниз, на первый этаж, и потыкаться в бывшую парадную. Забито!

Постояла у двери, ведущей во двор, потом медленно, задумчиво пошла наверх, к себе.

Получалось – что? Получалось, что те двое либо успели выскочить из подъезда и скрыться с фантастической скоростью, либо просочились сквозь запертые двери, либо... либо исчезли в одной из одиннадцати квартир подъезда.

Строго говоря, квартир в нем было двенадцать, по три на каждом из четырех этажей, однако Алена могла бы спорить на миллион долларов (или даже евро, поскольку доллар, как известно, падает), что в одной из этих квартир Саблина и его напарника совершенно точно нет и быть не может.

Их больше нет в квартире Алены Дмитриевой!

Спасибо и на том.

Долги наши, или История жизни Ивана Антоновича Саблина

Я уничтожил ту, которую любил. Я в бегах, как затравленный зверь. Я потерял все, что имел, я не получил того, что заслужил. Я преступник, о котором не подозревает правосудие. Я предал человека, которому обязан всем в жизни.

Я не виноват. Виноват он, этот человек. Все, что случилось со мной, произошло по вине Гнатюка, я обязан ему всем в моей жизни, самым счастливым – и самым горьким, невыносимым, и каждое утро, просыпаясь, каждый вечер, засыпая, каждый полдень, глядя на солнце, я посылаю проклятия этому извергу, этому исчадию ада, которое однажды возникло в моей жизни, пересоздало меня по образу своему и подобию, наполнило мою душу новым содержанием, мою жизнь – новым смыслом, но само же и разрушило меня, низвергло с высот моего удовлетворенного честолюбия в такие бездны гнусности, раскаяния, страха и ничтожества, что теперь я лежу на дне своей норы, точно умирающий зверь, и с ужасом жду, когда меня настигнет месть.

Справедливая месть!

Нет, умирающим зверем меня назвать нельзя. Я – подыхающая тварь. Других слов по отношению к себе я не заслуживаю. Потому что я уничтожил ту, которую любил. Предал человека, которому обязан всем, даже и самой жизнью.

Я буду счастлив, когда он найдет меня, когда возникнет передо мной и напомнит, что пришло время платить долги.

Кровавые долги.

Я вырос без отца.

Он умер, когда мне было три года. Был военным летчиком-испытателем, погиб при исполнении служебных обязанностей. Бабушки с дедушкой у меня тоже не имелось: родители матери утонули, когда меня еще на свете не было, ну а родители отца маму знать не хотели. Не нравилось, что их сын, талантливый летчик, решил жениться на девчонке без роду без племени, приехавшей во Владимир из глухого муромского села, на скромной библиотекарше... Поэтому они так и не разрешили отцу с мамой расписаться, ну, и те просто жили вместе, любили друг друга без памяти, строили планы на будущее, надеялись, что когда-нибудь встреча с внуком – со мной то есть – смягчит сердца папиных родителей...

Однако надеждам этим не суждено было исполниться, потому что молодой летчик погиб, его мать умерла от разрыва сердца, его отец вскоре тоже умер, не пережив двух смертей; и тогда моя одинокая мама уехала со мной из Владимира в Нижний Новгород к тетке, потому что хотела начать новую жизнь, хотела оказаться подальше от тяжелых воспоминаний...

Я дожил до семнадцати лет и только тогда узнал, что вся эта история была не более чем сказкой, выдуманной моей матерью. Военный летчик во Владимире! Там и гражданского-то аэродрома в помине нет, чтоб еще и военная авиация процветала, вдобавок военная испытательная авиация... Бог ты мой, как подумаешь, сколько их, этих военных летчиков (а также полярных!) дало жизнь несметному количеству незаконнорожденных ребятишек, сколько фуражек с голубым околышем послужили, так сказать, моральным фиговым листком для ошибок молодости хорошеньких и легкомысленных девчонок...

Что характерно, мама моя благодаря своей работе – книжек начитавшаяся сверх всякой меры, врала очень хорошо и правдоподобно, поэтому я верил ей безоговорочно, абсолютно, у меня даже мыслей никаких сомнительных никогда не возникало. Да и как это могло быть – не верить своей матери?! Я тоже с детства к книжкам был приучен, тоже врать умел, поэтому, соответственно, друзья мои ничего неладного или неправдоподобного в этой истории не видели. Может быть, их родители и наши учителя были более проницательны, однако из человеколюбия, а может статься, из сущего равнодушия и виду не подавали, что замечают те белые нити, которыми была шита вся эта история. И в таком вот счастливом неведении относительно своего истинного происхождения я пребывал до семнадцати лет – до того дня, когда в моей жизни появился Гном.

Мы с мамой жили очень уединенно и замкнуто. То есть у меня-то было много друзей, а она держалась нелюдимо. И была очень религиозна. Конечно, в то время это не слишком-то афишировалось, но мама в церковь ходила часто. Пыталась и меня приохотить, но ничего не получилось, я остался к этому равнодушен. К счастью, у мамы хватило и ума, и любви, чтобы меня не ломать. Однако она становилась все более замкнутой, все глубже погружалась в свой мир, мы как-то отходили друг от друга, хотя внешне-то все вроде выглядело нормально. У меня вообще создавалось ощущение, будто мама только и ждет того дня, когда я достаточно повзрослею, чтобы она могла предоставить меня самому себе, а сама, к примеру, в монастырь уйти.

И вот вдруг все изменилось – ради моего дня рождения.

Мама очень захотела устроить вечеринку по этому случаю, моих школьных друзей позвать. Я обрадовался, конечно. Мама в нитку вытянулась, чтобы все происходило «как у людей». На дворе стоял год, когда было все по талонам – пустые прилавки магазинов, жуткие очереди за яйцами, за маслом... незабываемые впечатления моего детства и юности! Однако мама съездила в Москву и вернулась оттуда, вся обвешанная сетками с апельсинами, колбасой, конфетами, пепси-колой, воздушной сумочкой с тортом «Птичье молоко» и – заодно уж! – рулонами с туалетной бумагой. Там же, в Москве, в каком-то общественном туалете был мне куплен жутко дорогой и фантастически дефицитный подарок: джинсовая рубашка, и не какая-нибудь там индийская, а настоящая, плотная, голубая, фирмы «Леви Страус». Между прочим, хоть прошло с тех пор чуть не двадцать лет, рубашка эта у меня еще жива, она – единственное, что осталось у меня из того прошлого, почему-то именно ее я надел, когда бежал, спасая свою никчемную жизнь, бежал от Гнатюка, бежал от той, которую...

Ладно, об этом потом, потом. Позднее. Всему свое время.

Итак, намеченный праздник настал. Это было солнечным апрельским днем. Как сейчас помню ту раннюю весну: от снега и помину не осталось! До прихода гостей оставалось два часа, но у нас с мамой уже было практически все готово, стол накрыт, я резал колбасу для непременного салата оливье, а мама готовилась ставить в духовку пирог. Она была какая-то ужасно нервозная в тот день, глаза на мокром месте, все валилось из рук... Я подумал, что это, наверное, она стесняется, что стол у нас, несмотря на все ее мучения и старания, пустоват получается. Вино было совсем дешевое, а шампанского нам добыть так и не удалось. В конце концов она вдруг села, взявшись за сердце, и сказала, что у нее кончился валидол.

– Ванечка, можешь в аптеку сбегать?

Я, конечно, все бросил и помчался в аптеку. Помню, какое в тот день было солнце... какое солнце! Как оно ударило мне по глазам, когда я выскочил из подъезда! Как пахнули мне в лицо набухшие тополиные почки! Я мигом ослеп от солнца, начал чихать от этого запаха, и тут-то, после очередного чиха, кто-то приветливо сказал из-за моего левого плеча:

– Будь здоров, сынок.

Глуп я был в ту пору до невероятности, глуп и наивен, мне даже и в голову не пришло остеречься, а ведь именно из-за левого плеча звучал этот голос... Впрочем, где мне было остерегаться, я и знать не знал, что если за правым плечом человека стоит его ангел-хранитель, то за левым... за левым таится его бес-погубитель. Ну вот он и явился наконец-то ко мне.

Слишком сильно пахли тополиные почки, а не то я, может быть, учуял бы запах серы...

Да где мне, идиоту! Я бы и тогда ничего дурного не заподозрил!

Итак:

– Будь здоров, сынок.

– Спасибо, – прочихал вежливый мальчик (это я) и ринулся было дальше, к аптеке, но проворная лапа сцапала меня за рукав курточки и задержала.

Я обернулся, еще не чуя ничего дурного.

Первый мой взгляд был брошен на уровне глаз, однако там я не обнаружил человеческого лица, как это предполагалось бы. Будем справедливы: нечеловеческого лица я там тоже не обнаружил. Вообще никакого лица не было – но не по каким-то инфернальным причинам, а лишь потому, что человек, остановивший меня, был очень низкорослым, гораздо ниже моего плеча, и он был толстый, просто-таки круглый, лысый, одетый во все светлое и, это сразу понял даже я, мальчишка, в очень дорогое. Собственно, он был не совсем лысый: какой-то светленький легкомысленный пушок на его макушке имел место быть, и из-за него он имел необычайно добродушный вид. И хотя черты его лица добродушием не отличались – они были набрякшими, тяжелыми, небольшие глазки, запрятанные в складках кожи, придавали лицу вид хитрый и даже опасный, – широкая улыбка смягчала это впечатление. И довершал дело голос: глубокий, мягкий, какой-то даже уютный, этот голос был бы под стать изящному и благородному Атосу, а не какому-то... гному.

Странно, что именно это слово пришло мне в голову первым, когда я увидел того человека!

– Привет, Иван, – сказал он мне.

– Здрасьте, – пробормотал я, недоумевая, кто бы это мог быть. Папаша кого-то из нашего класса? Вроде не припоминаю такой родительской рожи... И хоть дом у нас большой, но среди наших соседей я этого чувака точно не видал.

– Ты не напрягайся, – сказал он этим своим приятным голосом. – Ты меня не знаешь, зато я тебя помню с тех самых пор, как ты родился. Сподобился повидать, когда твою мамашу из роддома выписали.

Неужели это товарищ моего отца?!

Я угадал, что характерно!.. Хотя, конечно, в роли отца своего я в те минуты видел все того же несуществующего летчика – красивого той выдуманной мужской и мужественной красотой, какой не бывает в природе, а встречается она только в мечтах или плохих киношках. Разумеется, истины я тогда не подозревал.

– Здрасте, – снова пробормотал я, и видок у меня был, конечно, преглупейший.

– Ты в аптеку торопишься, я знаю, – сказал он. – Смысла нет. Иди лучше домой, только вот это с собой возьми.

И он показал на две пребольшие коробки, которые стояли у его ног. Одна была простая белая картонная, обвязанная бечевкой, другая побольше, обернутая коричневой бумагой, какой оборачивают посылки на почте. Она называется «крафт-бумага», смешное название, я тогда его не знал.

– А что это? – спросил я, ничего, конечно, не понимая.

– Да так, подарки, – ответил он. – Хэппи бестдэй ту ю!

Я малость ошалел. Тогда, в 88-м, английским еще не щеголяли направо и налево, надо или не надо. Ну, молодежь-холостежь могла примерно представлять себе, что ж это такое – хэппи бестдэй ту ю, но старшее, мягко говоря, поколение... И только потом я удивился тому, чему следовало удивиться с самого начала: как он мог догадаться, что я спешу именно в аптеку?!

Я растерянно оглянулся на свой дом и увидел маму, которая стояла на балконе и смотрела на меня. Кажется, это был последний раз в моей жизни, когда я оглянулся на мать, ища у нее поддержки. Вот как бы до сей секунды я еще держался за ее подол, а тут раз – и отпустил. Но каким-то немыслимым образом я понял, что в аптеку мне и впрямь идти уже не надо. Что она меня нарочно выставила из дому именно в это время, чтобы я с этим гномом встретился.

И вот я стоял, весь такой растерянный, тополя пахли горько, одуряюще, может, я от этого поглупел, не знаю, только я кое-как собрался, поднял коробки – ох, какие тяжеленные они были, я даже удивился, что такое в них может оказаться, и, буркнув не то «спасибо», не то «до свиданья», потащился домой.

Как только я появился, моя мигом получшевшая маманя с необычайно деловитым видом принялась коробки распаковывать. Я потом понял, что таким образом она маскировала свою неловкость и растерянность. Однако содержимое коробок и в самом деле могло заинтересовать кого угодно. В белой были продукты, в том числе шампанское, аж две бутылки. Колбаса «Московская», полукопченая, и сервелат, и буженина, и сыр очень жирный и мягкий, сроду такого не ел, у нас же бывал в продаже в основном «некондиционный» восковой «Пошехонский», который в рот не вломишь, однако ничего, лопали его за милую душу, потому что он тоже был в дефиците, и еще что-то ужасно вкусное и ранее не виданное оказалось в коробке, я уже точно не помню... Да, еще зефир в шоколаде, любимейшее мое лакомство, я б за него душу черту продал... Ну вот я и думаю, а не продал ли я ее в самом деле за тот зефир в коробке с белыми розами производства фабрики «Рот-Фронт»?..

Но еда – это еще ничего, это мелочи. Главное же, что в другой коробке, которая крафт-бумагой была обернута, оказались еще две красоты невиданной: одна с небольшим телевизором «Sony» – самым настоящим, японским! – а вторая с видеомагнитофоном, тоже «Сонькой», маленькой, плоской, изящной, и набор кассет, несколько фильмов. Фильмы были – эротика, но не фигня позорная, даже не Тинто Брасс, к примеру, а шедевры: «Греческая смоковница», «Девять с половиной недель», «Калигула», «Мессалина» и все такое, полный джентльменский набор того времени. И еще один фильм, который меня наизнанку вывернул, хотя это была, строго говоря, не эротика, тем паче не порнуха, а просто великолепное кино – «Сердце ангела». Я сначала диву давался, почему среди траха-перетраха оказалась эта лента, а потом понял: потому что там отцом героя был дьявол! Ну а у меня почти так же вышло, только дьявол оказался не моим родным отцом, а приемным.

* * *

Прочитав электронный адрес, по которому надлежало отправить начало «заказного романа», Алена только головой покачала. Дважды ей приходилось с помощью компьютера и элементарной догадливости распутывать довольно сложные интриги [4], поэтому она втихомолку считала себя уже почти что хакершей со стажем. Однако этот электронный адрес не давал, увы, никакой зацепки, с помощью которой можно было бы подобраться к заказчику, потому что был зарегистрирован не у какого-нибудь городского провайдера, а непосредственно во всемирной паутине: в поисковой системе Rambler, которой часто пользовалась Алена и где у нее и самой имелся незамысловатый адресок: dmitrieva.a@rambler.ru. Просто в один прекрасный день ее обычный электронный адрес, зарегистрированный у одного из нижегородских провайдеров, начал глючить, почтовый ящик оставался пустым, общаться с издательством и друзьями приходилось исключительно по телефону, счета за междугородные переговоры непомерно выросли, ну вот Алена и кинулась за помощью к Rambler'у.

Завести там адрес оказалось просто, как ясный день: открываешь основную страницу, кликаешь на надпись: Получить адрес, а потом отвечаешь на вопросы анкеты, которая называется: «Регистрация нового пользователя».

Вопросы тоже просты до безобразия. Сначала придумываешь свой логин – имя, стало быть. Писательница Дмитриева записала себя как dmitrieva.a. Затем сочиняешь пароль из восьми знаков, причем там должны иметь место как цифры, так и буквы, и выглядеть членораздельно паролю совершенно не обязательно. У Алены пароль смотрелся сущей абракадаброй: nw3ijs5g. Разумеется, свой пароль нормальные люди никому не открывают: кому охота, чтобы в их почтовый ящик лазили все кому не лень? Алена тоже хранила его в таком строгом секрете, что постоянно боялась забыть. Впрочем, на сей случай у Rambler'а имелись особые примочки: секретный вопрос и ответ на него. Секретный вопрос и ответ используются для восстановления забытого пароля. Секретным вопросом для Алены было: «Имя вашего любимого человека?» Забыть ответ на этот вопрос она не боялась... Затем требовалось указать какой-нибудь реальный, существующий e-mail для связи, чтобы на него, в случае чего, мог быть выслан забытый пароль. Понятно, что этот самый e-mail можно было указать какой угодно: к примеру, открыть последнюю страницу любой газеты и перекатать ее электронный адрес. Сугубым враньем могли быть ответы на все прочие вопросы регистрационной анкеты: ваше реальное имя, ваша фамилия, ваш пол, ваш возраст, частота пользования Интернетом, образование, сфера деятельности, ваш социальный статус... Потом требовалось ввести число, указанное внизу анкеты – и дело сделано, у тебя есть адрес в Rambler'е, вычислить тебя по которому невозможно. Отследить получателя нереально в принципе! Ведь лазить в почтовый ящик можно не с собственного компьютера (Алена с большой натяжкой допускала, что какой-то конкретный компьютер, слишком часто общающийся с конкретным почтовым ящиком, пусть даже этот ящик зарегистрирован во всемирной паутине, вычислить все же возможно... хотя не факт!), а из одного из многочисленных Интернет-кафе, которых теперь несчитано развелось по всем мало-мальски приличным городам. Так что Алена постаралась не обращать внимания на детективный зуд, который не давал ей покоя, отказалась от попытки подобраться поближе к своему работодателю и всецело предалась работе.

Не стоит, между прочим, думать, что эта работа совсем уж сказать – не бей лежачего. Да, на дискете была изложена подробная история Саблина, но это же такая занудная скукота! Все в тексте выглядело унылым и обтекаемым. Понятно, почему Саблину потребовался литературный обработчик: эту тоскливую газетную «передовицу» никто и никогда не стал бы читать. Алена, как могла, расцветила, оживила и обогатила ее что словесно, что психологически, в этом можно признаться без ложной скромности. Результатами труда своего писательница осталась довольна, хотя, честно сказать, она не слишком-то перетрудилась: возилась с первой частью жизни Саблина всего лишь каких-то два часа и немедленно перекинула материал на загадочный адрес своего работодателя: galka.n.om@rambler.ru.

Galka.n?! Шо це таке? Galka, в смысле, галка – птица вороньей породы. Но она вряд ли имеет отношение к адресу. Galka.n? А может быть, воспринимать это как одно слово – galkan?

По своей привычке докапываться «до самой сути» Алена немедленно сунулась в словари, но ни в немецком, ни в английском, ни во французском, ни в итальянском, ни в испанском языке не нашла перевода. Других лексиконов у нее не имелось. Или слово выбрано случайно, или имеет какой-то смысл, однако его Алене вовек не разгадать.

Но господь с ним, с этим galka.n'ом. Это еще не самая большая странность. Точнее, это просто странность. А вот в самом обработанном тексте были не только странности, но и страшности, вернее сказать, вещи еще не пугающие, но очень сильно настораживающие. Неизвестно, конечно, что окажется в новом отрывке, который ей придется обрабатывать, однако сейчас отчего-то мерещится, будто писательница Дмитриева, желая подзаработать, ввязалась в нечто криминальное. А то и в сущую уголовщину.

Конечно, деньги не пахнут, однако... Однако пахнет кровь. А уж как пахнут трупы!..

Ладно, ладно, зачем подпускать такие страсти-мордасти? Рассчитывай на худшее, но надейся на лучшее – вот в чем величайшая мудрость жизни. Поэтому надейся, писательница, что твой скорбный труд не пропадет, что тебе удастся не только невинность соблюсти, но и капитал приобрести, слупить с работодателей все обещанные семь тысяч евро, остаться при том при всем живехонькой-здоровехонькой, а затем, по установившейся традиции, написать об этом для любимого издательства запутанный и кровавый детектив, который можно назвать именно что «Заказной роман»! Ни в коем случае нельзя пренебрегать дарами судьбы, однако Алена забыла некую прописную истину, гласящую: «Timeo Danaos et dona ferentes!», что означает: бойся данайцев, дары приносящих. В роли этих самых данайцев выступала в данном случае именно судьба, а Алена уже не раз могла убедиться, что от этой щедрой на дары подружки всякого можно ждать...

Итак, короче говоря, она закончила обработку первой части будущего романа еще до полуночи. Перечитав текст, отправила его galka.n'у и пошла спать. Вообще-то, конечно, следовало и свою работу поработать, ведь сроки сдачи очередного романчика в издательство, как всегда, поджимали, однако две тысячи евро наличными, внезапно образовавшиеся в бюджете, невольно подвигли писательницу к небольшой расслабухе. Ничего смертельного не произойдет, если она сегодня ляжет спать в нормальное человеческое время, пусть даже пресловутое количество знаков останется не отщелканным. Нет, дело даже не в этих развращающих, расслабляющих, случайных, шальных деньгах, а в том, что Алена сегодня перенесла такие жуткие стрессы! Из-за них она даже Игорю позвонить забыла – сразу кинулась смотреть дискету, потом отрабатывать содержимое конверта. Все-таки от себя, от работоголика ненормального, не убежишь. Что же касается Игоря... Какой смысл ему звонить, если завтра вечером он будет сторожить «Барбарис» – тут-то влюбленная писательница и навестит его, тут-то и возьмет, как принято выражаться, тепленьким...

Лелея эту надежду, она и отправилась спать, ну и видела во сне, конечно, любимого мальчишку. И себя с ним. Они стояли обнявшись, и Алена утыкалась в это его чудное, обожаемое, горячее местечко между шеей и плечом, перечеркнутое тонкой цепочкой крестика, и пощипывала эту цепочку губами, и шептала:

– Игорь, Игорь, Игорь, я вас люблю... – Вот так, почему-то на «вы», как раньше, когда они еще только обменивались взглядами, исполненными затаенного желания, а больше ни на что не отваживались, потому что смертельно боялись друг друга.

Эта мимолетная мысль об их забавном, обоюдном, так до конца и не преодоленном страхе друг перед другом почему-то оказалась некоей, с позволения сказать, нитью Ариадны, которая привела в сон Алены воспоминание о страхе совсем другого свойства: о темноте, о промельке неонового света, источаемого дисплеем, о широкой костистой руке с фалангами, густо поросшими волосками. Алена рванулась во сне к Игорю, но его уже не было рядом, и ничьи руки ее не обнимали, и некому было ее обнять, а потом вдруг возникло его лицо: бледное, напряженное, злое, и сквозь длинные спутанные пряди, упавшие на лоб, Алена видела его глаза, один из которых был прекрасен, как всегда (черные солнца, называла их она, черные туманы!), а второй залит краснотой, заплыл кровавым пятном... Совершенно понятно, что влюбленная барышня зарыдала и проснулась в слезах, потом еще пометалась в постели, поняла, что уснуть не сможет, с облегчением обнаружила, что на часах не три утра, к примеру, а шесть, то есть налицо законные основания восстать с постели и сесть за компьютер, что она и сделала в скором времени, после некоторых необходимых косметических манипуляций.

Хотелось позвонить Игорю, хотелось, хотелось! Но звонить в седьмом часу утра любимому мужчине, который привык просыпаться к полудню, это... это нечто, определение чего просто не укладывается ни в какие слова и не лезет ни в какие ворота.

Поэтому Алена потащилась к письменному столу, хотя глаза были на мокром месте.

Первым делом она всегда проверяла электронную почту, и стоило ей открыть Outlook Express и включить модем, как в нижнем углу экрана выскочило изображение конвертика, что означало: мыло прилетело!

Или, говоря по-русски, читайте письма.

Писем оказалось два, причем первое было ответным с адреса galka.n.om@rambler.ru и гласило: «Отлично, Елена Дмитриевна! Вот это оперативность! Ну что ж, продолжим наше сотрудничество! Сегодня в вашем почтовом ящике вы найдете конверт с соответствующим содержимым. Новый файл для обработки прилагается к этому письму. Надеюсь, вас заинтересовал материал? Судя по вашей оперативности – да, чему я весьма рад. Желаю удачи, Саблин».

Несколько минут Алена сидела, снова и снова перечитывая письмо. Потом открыла прилагаемый файл.

Интересно... Судя по легкому, свободному стилю письма, Саблин не испытывает затруднений с подбором слов и умеет излагать свои мысли в эпистолярном жанре. Тон письма вполне светский! Одно только слово «весьма», которое употреблено вместо «очень», способно много сказать внимательному читателю. Однако кондовая стилистика текста, который прилагался для обработки, а также простонародный лексикон, звучавший в квартире Алены минувшим вечером, все эти «ладно-ка», «больно надо», «сплю и вижу»...

Не стыкуется!

«Речевые характеристики персонажей» – так называлась курсовая работа по стилистике, которую студентка Лена Володина – как в незапамятном прошлом звали Елену Ярушкину, Алену Дмитриеву тож, – писала на каком-то курсе своего филфака. Речевые характеристики персонажа по имени Иван Саблин оказались весьма загадочными. Такое ощущение, что он был един в двух лицах.

Разгадка может быть простейшей: например, у Саблина есть секретарь, а может, секретарша, которая и ведет от его имени электронную переписку, и секретарь этот – человек образованный и культурный.

Разгадка может быть детективной: Саблин – отличный актер, который не хочет, чтобы писательница просекла его истинную суть. Поэтому и придуривается как может, однако нечаянно выдал себя письмом.

А впрочем, писательница, не все ли тебе равно, какие мотивы движут заказчиком? Твое дело – отрабатывать полученный аванс. Вернее, авансы.

В течение дня, значит, ее наличный фонд увеличится до четырех тысяч евро. О, очень недурно. Все идет к тому, что где-нибудь в феврале, исполнив все договорные обязательства перед «Глобусом», писательница Алена Дмитриевна вполне сможет позволить себе небольшую расслабуху. Например, скатается в какой-нибудь зарубеж. И она даже знает, конкретно в какой...

Париж называется.

А пуркуа бы не па? Ее знакомая, хорошая девочка Марина, участница летних приключений, звала в гости, обещала приглашение прислать. Провести пару недель в Париже – ну что может быть лучше для восстановления душевного равновесия красивой женщины? Прошлым летом Алена восстановилась по полной программе: в таку-ую крутую детективщину ввязалась, таки-ие сердечные сотрясения пережила [5], что похудела на два килограмма и стала выглядеть лет на пять моложе. И без всяких, заметьте себе, посещений салонов красоты!

Но не кажи гоп, пока не перескочишь, деньги пока еще не заработаны. Вообще, довольно-таки рискованно: подбрасывать их в почтовый ящик. А вдруг кто-нибудь сунется туда прежде Алены? Кто-нибудь из досужих соседей?!

Может, написать Саблину и попросить придумать для выплаты гонорара что-нибудь пооригинальнее и понадежнее? Ага, а он поймет это как намек и опять завалится в гости таким же экстравагантным способом, как и в прошлый раз!

Нет, довольно с Алены вчерашних содроганий. Пусть будет как будет. Вся штука в том, чтобы почаще бегать сегодня к почтовому ящику. Только и всего. Может быть, повезет наткнуться и на «почтальона», а главное, проследить, откуда он появится. Вдруг да и в самом деле он окажется соседом Алены? А почему бы и нет? Оказался же бедолага, страдалец Костя Простилкин, которому догадливая писательница мимоходом спасла жизнь, здоровье и состояние, любовником ее соседки с первого этажа! [6] Мир тесен, это общеизвестно, но то, что он тесен просто до безобразия, Алена Дмитриева знает лучше других.

На всякий случай она немедленно спустилась к почтовому ящику, хотя это была сущая дурь, конечно: ожидать, что деньги окажутся там. Ну, пошла просто так, на всякий случай, чтоб не думалось!

Задуматься, однако, пришлось, потому что в ящике обнаружился-таки искомый сверток, завернутый в белый фирменный пакет продуктового отдела супермаркета «Этажи». Алена извлекла пакет дрожащими руками и собралась развернуть прямо на площадке, однако где-то наверху стукнула дверь, и Алена огромными прыжками понеслась через две и даже три ступеньки в свою квартиру. Не хватало еще предстать перед соседями в халате, шлепанцах, с вытаращенными от изумления (вдобавок ненакрашенными!) глазками... и пачкой евро в руках!

Однако подобная оперативность наводила на очень многие мысли. Неужели Саблин или кто-то из его подельников (а почему она употребляет именно это непрезентабельное слово? Ладно – кто-то из его соратников, клевретов, союзников, сателлитов, приятелей, друзей, близких людей, помощников, ассистентов, адептов... и так далее, и так далее!) и в самом деле обитает в этом доме, в этом подъезде? А может быть... Алена посмотрела на время получения электронной почты ее сервером и увидела, что письмо от Саблина пришло в два часа ночи. Ну, с тех-то пор была прорва времени приехать к ней хоть из центра Сормова, хоть из какого-нибудь, условно говоря, Афонина – и бросить в ее почтовый ящик ценную посылочку. И вообще, ну что за манера до всего докапываться, допытываться, доискиваться? Не проще ли принимать с благодарностью дары судьбы et dona ferentes?

Вот именно!

Она задумчиво повертела в руках пакетик. Магазин «Этажи» находится в двух кварталах от ее дома. Значит ли это, что Саблин живет где-то рядом? Или у него просто есть машина? Ведь в модный, популярный да и в самом деле отличный супермаркет «Этажи» народ повадился ездить со всех концов города, стоянка перед магазином забита автомобилями, пешему человеку шагу не шагнуть, можно только боком-боком пробраться. Нет, это никакой не след!

Алена подсела к компьютеру и, подавив желание немедленно начать отрабатывать очередную порцию гонорара, решила сначала посмотреть, какой сюрприз принесло ей еще одно утреннее письмо, явившееся с совершенно незнакомого адреса: pomme@express.khabarovsk.ru.

Незнакомого-то незнакомого, но слово khabarovsk... Вернее, Khabarovsk, вот так, с большой буквы! Это же Хабаровск, чудный город на Амуре, где Алене повезло побывать лет десять назад, когда она подрабатывала в одном из скороспелых нижегородских журналов, который посылал своих корреспондентов по разным городам и весям и на этом деле вдрызг разорился... Кое-кто из корреспондентов сподобился съездить на Кавказ или на Украину, кое-кто – в заманчивую зарубежчину, ну а Алена Дмитриева, которая любила Дальний Восток, побывала в Хабаровске. У нее там остались друзья, в том числе – задушевная подружка Маша. С ней Алена состояла в постоянной электронной переписке. Маша была известной в городе гадалкой и периодически осчастливливала подругу своими пророчествами, которые, как и свойственно пророчествам, то сбывались, то не сбывались, однако вносили в унылую жизнь нашей писательницы немалый таки оживляж.

Но это не Машин адрес, а какого-то pomme. Pomme по-французски яблоко. Что ж оно за яблоко такое? Забавно, однако. Гном... яблоко... что-то это напоминает Алене... А, ну да, понятно что. Сказку «Белоснежка и семь гномов». В этой сказке Белоснежку отравили яблоком. Гном – пусть один, а не семь – был вскользь упомянут в «заказном романе», яблоко – вот, выкатилось из гиперпространства, а кто сыграет роль бедненькой отравленной Белоснежки, которая из любопытства впустила в дом злодейскую старуху, из любопытства попробовала яблочко? Уж не любопытная ли писательница Алена Дмитриева уподобится ей?..

О-хо-хо! Не хотелось бы!

А кстати, как насчет любопытной Варвары, которой на базаре нос оторвали?

Может быть, пора угомониться, как поется в песенке?

Может быть, но любопытство угомониться не пожелало и заставило-таки Алену дрожащей ручонкой открыть в своем электронном почтовом ящике письмо от pomme.

Есть такая пьеса, ее в школе проходят, – «Горе от ума». Всем известная комедия, написанная еще в XIX веке Александром Сергеевичем Грибоедовым. Прочь из Москвы, сюда я больше не ездок... Что станет говорить княгиня Марья Алексевна? Чуть свет уж на ногах, и я у ваших ног! С корабля на бал... А судьи кто? Спешил, летел, дрожал, вот счастье, думал, близко... Он франкмасон и вольтерьянец!.. Ну и так далее, и тому подобное. У Грибоедова было «Горе от ума». А писательнице Алене Дмитриевой по жизни то и дело приходилось претерпевать горе от собственного буйного воображения. Как правило, прежде чем войти в какую-нибудь житейскую ситуацию, она накручивала, наворачивала вокруг этой ситуации бог знает что. То есть воображала ее себе во всех подробностях – все трудности и проблемы, которые в ходе этой ситуации могут встретиться, все чаемые дивиденды, все нечаемые убытки, охи-вздохи, горести-радости... Затем наступала встреча с реальной жизнью, которая, как правило, отличалась от воображаемой примерно так же, как всякая подделка отличается от реальности. Обычно получалось по пословице: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить!» Но иногда получалось с точностью до наоборот: неуемное воображение Алены заставляло ее совершенно напрасно мандражировать от волнения и беспокойства. Совершенно так же вышло с этим несчастным pomme, с этим электронным яблоком!

Против ожидания, все оказалось элементарно просто. Электронный адрес принадлежал одной из хабаровских газет под названием «Зеленое яблоко» (!!!), а письмо было подписано какой-то Ниной Корпачевой, заместителем главного редактора этого самого «Яблока». Во первых строках своего письма Нина Корпачева сообщала, что адрес госпожи Дмитриевой получила от своей приятельницы Марии Шумковой, которая одновременно является и приятельницей вышеназванной госпожи. Далее Нина очень пылко уверяла, что число хабаровских поклонников творчества писательницы Алены Дмитриевой растет не по дням, а по часам и даже где-то по минутам, и все они страстно желают, можно сказать, жаждут как можно больше узнать о своем литературном кумире. Так почему бы госпоже Дмитриевой не пойти навстречу этому желанию и не дать «Зеленому яблоку» небольшое электронное интервью?

Польщенная госпожа Дмитриева только плечами пожала: дать интервью? Легко! Подобные электронные интервью были для нее не в новинку, поэтому она, почти не задумываясь, отщелкала ответы на задаваемые вопросы, которые были довольно банальны: когда начали писать (давно), почему работаете в жанре детектива (потому что люблю детективы), каковы ваши литературные пристрастия (Шекспир, Пушкин, Бунин, Булгаков, Катаев), кого из писательниц считаете своей самой серьезной соперницей (Дафну Дюморье! А вы думали, я кого назову?..), ваши творческие планы (писать – и никаких гвоздей, а что именно – не скажу, потому что я жутко суеверна, это раз, а во-вторых, живу одним днем, без особых планов) – ну и так далее, и тому подобное!

Отправив интервью, Алена заодно написала и подружке Маше – поблагодарила за протекцию, а потом попросила немножко погадать на удачу и любовь. Когда-нибудь, когда у Маши будет время...

Ну а теперь пришло время отрабатывать очередные тысячи евро и продолжать историю жизни Ивана Антоновича Саблина.

Долги наши, или История жизни Ивана Антоновича Саблина (продолжение)

Мне кажется, я уже столько тут нагородил эмоций, охов и вздохов, что только идиот не догадается: мой «папашка героический» был никакой не летчик, а мокрушник отъявленный. Молодой, красивый, прикинулся, как в сказках говорится, добрым молодцем, ну, матушка моя, которая только из своей муромской деревни приехала и была еще простая, как русская печь, в него влюбилась. А он переспал с ней – и исчез. Он ее так и так бросил бы, конечно, но тут его взяли на деле да посадили. Она и узнала из газет, с кем ночку коротала и от кого забеременела. Но она, что характерно, не испугалась и не шарахнулась от него: ездила в тюрьму, пыталась какие-то передачки передавать, письма писать... Сообщила, что беременная. Он, папаня, очень сильно удивился – не беременности, конечно, а такой верности и преданности. И пожалел девчонку – передал ей маляву, чтоб забыла, не связывалась с ним, потому что из тюрьмы ему если и выходить, то в нелегалку, а таким беглым не до семейной жизни! Пусть она аборт, дура, сделает, а потом живет, как живется.

С тех пор она ему больше нежных писем не писала, но аборт не сделала, а потом и меня родила. Маме повезло: родная тетка ее приютила в Нижнем, помогла выучиться. Со мной нянчилась, пока не умерла от сердца. Ну, дальше началась наша правдашняя жизнь, о которой маме нечего было рассказывать мне, о которой я и сам знал. Не знал только вот чего: иногда в нашем скудном бюджете бывали светлые, так сказать, моменты, откуда-то брались деньги и вообще – у мамы всегда были какие-то заначки. Она мне вкручивала: дескать, родственники деревенские помогают. Любого другого нормального парня, а не такого доверчивого лопуха, как я, это насторожило бы: как это так, родственники помогают, а почему ни мы к ним в гости не ездим, ни они к нам ни ногой? «Родственники» эти были, оказывается, папашкины кореша.

Антон Петрович Москвин (так его звали, отца моего, а Саблин я по матери, они ведь не были зарегистрированы, отчество она мне дать могла настоящее, но фамилию отца – нет) в самом деле умер на зоне через три года после моего рождения: подстрелили его при попытке к бегству. Но у него остался друг – вот этот самый, пухленький, на гнома похожий. А он оказался человеком непростым, очень непростым, он-то и исполнял последнюю волю отца: поддерживал его сына и эту глупую девчонку, мою маму, которая никого, никакого другого мужчину в жизни знать не хотела, только его одного, вора, убийцу, зэка, любила и ждала. А потом, когда узнала о его смерти, точно такой же безответной и беззаветной любовью полюбила Иисуса Христа. Бывают такие вот причуды природы...

Да, моя мама была и в самом деле причудой, вернее, чудом природы. Я привык к ней одной, а тут передо мной словно бы совсем новый человек возник. Другая женщина на ее месте рыдала бы слезами, исповедуясь перед сыном в грехах молодости, просила у него прощения за то, что врала ему всю жизнь, как-то на жалость била бы, пыталась оправдаться... А мама говорила со мной небывало сухо, холодно, будто с чужим человеком. С чужим человеком – о чужих ему людях, а не с сыном родным – и о нашей же семье. Она даже не слишком интересовалась тем, что я думаю, что чувствую, что со мной происходит от этих известий, которые всю душу мою перевернули и которые должны были перевернуть всю мою жизнь.

Теперь дело прошлое... Теперь все это очень далеко от меня ушло, я слишком много пережил за те шестнадцать лет, которые с той поры прошли, но тогда я был оглушен, ошеломлен, убит, можно сказать, и в конце концов впал в какое-то оцепенение, так что каждое новое известие (а им словно бы конца видно не было!) становилось для меня уже очередным ударом по онемевшей, бесчувственной, разбитой голове. Боли не чувствовал, короче.

Я уже говорил о том, что мама была очень религиозной. Однако этого мало: она собралась уходить в монастырь! И вскоре я проводил ее в Выксу, это такой городок на Нижегородчине. Раньше там находился огромный, на всю Россию знаменитый монастырь, стоял потрясающе красивый храм, но теперь от храма остались только изувеченные стены, а монастырские здания в основном отдали под коммуналки, но потом монашки себе что-то вытребовали, как-то обустроились. Вот там и поселилась моя мама.

Больше мы не виделись, потому что она отказывалась со мной встречаться. Я не обижался, я же говорю, что во мне как бы отмерли некоторые чувства. И когда я узнал о ее смерти, мне показалось, что уже ждал чего-то в этом роде. Оказывается, у нее был рак, она знала, что скоро умрет, и то ли меня хотела от излишних страданий избавить, то ли душу свою с Господом примирить.

Я не знаю, чего она хотела. На похоронах не был – я в это время учился в другом городе.

Сразу после того, как мы познакомились с другом моего папани (фамилия его была Гнатюк, звали Олег Михайлович), он крепко за меня взялся. Мама, уезжая в Выксу, ему меня всецело поручила, и он делал со мной что хотел. А хотел он мне только добра, как выяснилось. Ни в какую преступную шайку он меня заманивать не собирался, такой пошлости даже предполагать не стоит. Гнатюк забрал меня из школы, перевел в другую, самую лучшую в городе, а чтобы я в классе не отставал (это ведь уже были десятый-одиннадцатый классы, выпускные), нанял мне репетиторов. Честно скажу: я даже не предполагал, что могу учиться с таким удовольствием, что это окажется так интересно.

Во открытие сделал, да?

Самый лучший репетитор был у меня по биологии и химии, и вскоре я понял, что мне хочется биологом стать. Нет, конечно, не в школе про пестики-тычинки или, условно говоря, про цепочки ДНК рассказывать. Мне хотелось заниматься этим профессионально. И мои намерения совпали с намерениями Гнатюка, который, оказывается, собирался сделать меня врачом. Когда я закончил школу (не с золотой медалью, конечно, но экзамены почти все сдал на пятерки, и такой рывок, который я сделал от троечника к отличнику, для меня самого очень много значил, больше даже, чем медаль, которую, конечно, Гнатюк купил бы мне, если бы только захотел или если бы я его попросил), приемный отец увез меня из Нижнего. Мы уехали на Дальний Восток, в Хабаровск, и там я поступил в медицинский институт.

Конечно, я обалдел, когда узнал, что учиться мне придется в каком-то захолустье. Я же тогда дураком был и считал центром вселенной одну Москву, думал, что меня Гнатюк готовит для того, чтобы я учился в МГУ, самое малое! Но он объяснил мне, что, во-первых, центром вселенной человек сам себя должен ощущать, это сугубо от него зависит, никакая Москва в этом помочь не может, а во-вторых, и это главное, в то время в хабаровском меде была самая сильная в стране кафедра стоматологии и косметической хирургии, а Гнатюк хотел, чтобы я занимался именно этим.

Я сначала это принял в штыки. Хирургом быть – да, это по мне, но косметологом?! Кошмар! Это ж работа только для баб, думал я, в том смысле, что женские обвисшие мордашки подтягивать недостойно мужчины! Конечно, я тогда не знал, что «обвисшие мордашки» подтягивают не только женщины, это раз, во-вторых, что подтягивают не только мордашки, но и суровые мужские прессы, и статная фигура иной кинозвезды мужского пола – это результат не только качаний на тренажере, но и работы хирурга. Гнатюк мне все очень доходчиво объяснил, но главное, чем он меня убедил, это рассказом о развитии косметологии в Европе и Америке. Как раз девяностые годы начались, Россия, «задрав штаны», ринулась в цивилизованный мир и стала под него всяко гримироваться. Косметических клиник создано было – не счесть, но все равно осторожные жены внезапно разбогатевших «новых русских» и всякие там известные артистки ездили омолаживаться в Швейцарию и Париж. Правда, с тех пор, как в этой самой Швейцарии одну нашу знаменитую певицу чуть не уложили в могилу за ее же собственные несусветные деньги, наиболее разумные дамочки стали поглядывать и в сторону собственных врачей и наших институтов красоты. Я к тому времени доучивался в институте и уже потирал руки, ожидая, что вот завтра Гнатюк купит мне свой салон и я начну-у!..И вот вам здрасте: он вдруг звонит по телефону (он жил то в Нижнем, то в Хабаровске, но в основном руководил моей жизнью по прямому, так сказать, проводу) и сообщает, что мне надо срочно заняться оформлением заграничного паспорта и немедленно после получения диплома (кстати, его темой Гнатюк был жутко недоволен, но это уже дело десятое!) ехать в Сеул.

Для тех, кто сейчас вытаращил глаза в точности, как это сделал я в том апреле 1994 года: Сеул – это столица Южной Кореи. Нет, я это знал, конечно, однако не подозревал, что Южная Корея очень далеко обошла всех в мире по качеству пластической хирургии. Да, представьте! Не пижонистый Париж, не чинная Женева, ни крикливый Лос-Анджелес, не дешевые Афины (там даже самая сложная подтяжка стоит всего тысячу баксов), а тихий, вежливый Сеул впереди планеты всей в деле восстановления красоты и молодости.

Ну что ж, я послушался Гнатюка (я уже привык его слушаться беспрекословно) и отбыл в Сеул, порадовавшись, что у меня отличный английский (опять же – по настоянию моего приемного отца). Прожил я там четыре года, научился всему, чему следовало, причем мое увлечение биологией мне немало тут пригодилось, помогло усовершенствовать мое ремесло пластического хирурга, а потом я прямиком прилетел в Нижний, где Гнатюк обрисовал мне мое будущее – вернее, то, ради чего он вкладывал деньги в мое образование и мое обучение этому тонкому, ювелирному, этому живому ремеслу.

* * *

С утра позвонила Инна, и Алена едва узнала голос подруги – таким он был жалким, несчастным и больным.

– Привет! – прогундосила Инна. – Ты там как, жива?

– Я-то да, – сообщила писательница. – А ты?

– Местами, частично. У нас, Тюлениных, такой грипп образовался – причем откуда ни возьмись! Вроде бы и не общались ни с кем, а вчера утром у меня горло жуткое, у мужа нос распух, и температура, и озноб...

– То есть что, ветром надуло? – недоверчиво спросила Алена. – Если не общались ни с кем, откуда гриппу взяться? Он, сама знаешь, заразная болезнь. А вы, Тюленины, наверное, простудились просто-напросто. Небось Ленька ходил на речку, на льду лежать, сонных рыб смотреть, а ты гоняла на лыжах до седьмого пота?

Ничего не сказала Инна, лишь в ответ тяжело вздохнула. И это было доказательством того, что Алена очень хорошо знает своих ближайших друзей.

– Ну что ж, – сказала писательница Дмитриева ехидно. – С наступающим днем рождения тебя, дорогая подружка Инна! Таким образом, наш банкет откладывается до будущего года. Чувствуется, ананас придется съесть мне самой. И шарфик розовый я себе подарю. Себе, любимой, и себе, что характерно, здоровой!

– Это не по-товарищески, Ленка, – просипела Инна, и Алена поняла, что подруга смертельно обижена. Иначе бы ни за что не назвала ее этим ненавистным именем! – Мы, Тюленины, не виноваты, что такой морозяка был. Ну ладно, ананас ты съешь, так и быть, спишем это на форсмажорные обстоятельства, а шарфик не вздумай износить! Один раз разрешаю надеть на какую-нибудь чумовую свиданку, а больше – ни-ни! Кроме того, я ведь нас, Тюлениных, знаю. Через недельку мы уже будем вполне в норме, так что ты все-таки рассчитывай к нам приехать. Напразднуемся вволю! Это ведь заранее день рождения нельзя отмечать, а позднее – сколько угодно. Кстати, тут соседи хрюшку колоть собрались. Помнишь их кровяную колбаску? Грозились снова ее приготовить и нас угостить. Так что все, что ни делается, все к лучшему!

Алена содрогнулась. Нет ничего на свете вкуснее кровяной деревенской колбасы с гречневой кашей. И ничего нет страшнее для девичьей стройности... Причем удержаться от соблазна и не поесть этой колбаски совершенно невозможно. Но, может, повезет, и Инна с Ленькой проболеют дольше, чем неделю? И их отпуск кончится, и они будут вынуждены вернуться домой? И Алене не придется ехать в деревню, чтобы подвергнуться этому жуткому колбасному искушению?

Хотя, с другой стороны, что им мешает привезти кровяной колбасы с собой в город? Нет спасенья, нет спасенья...

Удрученная этой мыслью, Алена рассеянно простилась с подругой, встала из-за компьютера и пошла на кухню выпить кофе. За несколько минут до того, как позвонила простуженная Инна, наша поденщица закончила обработку очередной порции романа про многотрудную жизнь Ивана Антоновича Саблина. Причем в этой части текста ее внимание привлекли две вещи. Во-первых, название города, где учился в медицинском институте Саблин. Хабаровск! Удивительное совпадение: с утра пораньше пришло письмо из Хабаровска с требованием электронного интервью, и, вдобавок ко всему, именно в Хабаровске какое-то время жил герой заказного романа. Еще во время первого разговора по телефону Саблин обмолвился, что роман будет печататься в нескольких номерах газеты, находящейся в неведомом городе. Напрашивается простейший логический вывод: газета сия называется «Зеленое яблоко», а находится она именно что в Хабаровске. Ничего особенного: биографическая справка автора – дело вполне естественное при публикации. Вопрос только, почему этой Нине Корпачевой, заму редактора «Яблока», нужно было врать Алене и ссылаться на какую-то безумную популярность ее у читателя? Или первое ко второму, то есть будущая публикация и это интервью, так-таки не имеют друг к другу никакого отношения?

Странно еще вот что. Почему Саблин так уж уверен, что эта неведомая газета (ну, предположим, «Зеленое яблоко», без разницы) непременно захочет опубликовать рукомесло Алены Ярушкиной? Или у него уговор с редактором? С замом редактора?.. Или просто куплено несколько полос? Судя по размаху выплат гонорара, деньги для него – не цель, а лишь средство достижения цели...

Алена взглянула на часы – десять ровно. В Хабаровске, значит, семнадцать, ведь там день начинается на семь часов раньше. Маша, конечно, уже дома... Она набрала домашний номер своей хабаровской подруги, однако ответом были только длинные гудки. Ладно, перезвонимся позже, а пока вопрос можно задать и по электронной почте. Алена открыла «Outlook Express» и написала подруге письмишко, в котором не только сообщила ей о здоровье и состоянии своих сердечных дел, но и попросила узнать все, что только возможно, о газете «Зеленое яблоко» вообще, а о заместительнице главного редактора Нине Корпачевой – в частности.

Имелось в тексте еще нечто, что зацепило Алену, однако это «нечто» было совершенно неуловимым и неопределимым, хотя и существующим, – совершенно как... совершенно как феромоны, эти летучие вещества, которые испускаются всеми животными и воспринимаются даже не на уровне обонятельном, а скорее на чувственном, вызывая и половое влечение, и страх, и агрессию или покорность, и сигнализируя об опасности.

Кстати, вот и ответ на вопрос кроссворда охранника Славы: «биологически активные вещества, имеющие сигнальное значение и выделяемые специальными железами животных в окружающую среду в очень малых количествах – на букву «ф». И букв в слове «феромоны» меньше, чем в слове «фитонциды»...

Да, было, было еще нечто в новом отрывке текста, заставившее Алену насторожиться и взволноваться, но что?

Она вновь перечитала готовый фрагмент, однако ничего, подтверждающего свою тревогу, не нашла и взялась за обработку очередного отрывка.

Алена умела работать, совершенно отвлекаясь от реальности, так, что часы бежали мимо нее, не касаясь, словно на цыпочках, словно боялись отвлечь, и частенько, усевшись за компьютер утром, она, казалось, через час почти с ужасом обнаруживала за окном сумерки. Однако нынче выдался совершенно не такой день. Занятая историей Саблина, которая чем дальше, тем больше интересовала ее, Алена все-таки не могла перестать думать о том, что именно сегодня в «Барбарисе» дежурит Игорь. И, если честно, ее преследовало одно лишь желание: как можно скорей бросить все на свете выдуманные и совершенно неважные истории про чьи-то там долги перед неведомо кем – и вернуться к своей, реальной и единственно значимой для нее истории. Увы, вовсе не глубокая внутренняя самодисциплина не давала ей встать из-за компьютера, а просто трезвая оценка ситуации. Она уже давно помчалась бы в «Барбарис», однако раньше глубокого вечера там было совершенно нечего делать. Жанна сказала, что ремонтники будут трудиться до девяти. Значит, самое раннее, когда там можно появиться, это в половине десятого, а лучше в десять. Игорь к тому времени как раз достаточно заскучает и проголодается, а потому с восторгом набросится на сумки неожиданной визитерши. А также, хочется верить, и на нее саму.

Поскольку путь к сердцу мужчины лежит, кроме других, более прямых путей, также и через желудок, Алена отнеслась к задаче со всей ответственностью. На закуску авокадо и собственноручно маринованные креветки, черный хлеб с изюмом (дивное изобретение нижегородских хлебопеков!), а по случаю усиливающихся морозов – огненно-горячая тушеная баранина в глиняном горшочке: этому набору предстояло проторить дорожку к сердцу любимого. Открыть врата осажденной крепости должна была фляжка с бренди «Дар Темрюка». А закрепить победу над без боя сдавшимся гарнизоном предстояло тому самому ананасу, который сначала предназначался для Инны, ну а теперь, в связи с болезнью супругов Тюлениных... Нет, в самом деле: все, что ни делается, делается к лучшему!

Ананас был уложен в отдельную сумочку, чтобы, не дай бог, не помять, не продавить бочок переспелого фрукта.

На улице к вечеру и впрямь похолодало. Электронный термометр телеканала «Волга» пугал минус двенадцатью градусами. Алена подумала-подумала – и прихватила с собой еще термос с горячим чаем. Сама оделась, конечно, тепло и вообще так, чтобы можно было спокойно добраться до любимого между грудами строительного мусора, а также не жалко было сесть (или лечь?) где попало, однако под свитером и теплыми вельветовыми джинсами на ней было умопомрачительное белье цвета шампанского: бюстгальтер – сплошное кружево и крошечные шелковые розочки, ну а нижний этаж Алена Дмитриева на сей раз упаковала не в тривиальные трусики и даже не в экстремальные стринги (имелась, о да, имелась такая слабость у нашей писательницы – стринги!), а в кружевные шортики, при виде которых у всякого нормального мужчины должно было возникнуть одно желание – немедленно стащить их с женщины. Или хотя бы приспустить до разумных... вернее, до неразумных пределов! Именно такое снаряжение выбрала Алена, идя на поводу у своего внутреннего голоса – эдакого игривого беса.

В конце концов она, должным образом экипированная и обремененная двумя сумками с боеприпасами, выскочила из дому в морозную, снежную ночь, не забыв, конечно, сдать квартиру на сигнализацию.

Видимо, в предвкушении любовного свидания с идолом сердца у нее так сияли глаза, что аж трое мужчин в маршрутке пожелали узнать, куда эта красавица направляется на ночь глядя и не хочет ли она изменить «траекторию полета». Да-да, один из попутчиков именно так и выразился, словно она была не обычной женщиной, а ведьмой на метле! Эти невинные, но приятные моменты немало повысили тонус Алены, и ее просто-таки трясло от возбуждения, когда она наконец добралась до «Барбариса» и осторожно поскреблась в дверь.

Впрочем, спустя несколько минут она подумала, что осторожность тут неуместна. Игорь, конечно, забился в какой-нибудь дальний уголок и слушает музыку. Музыку он, как и всякий представитель современной молодежи, воспринимает только громкую, вернее, оглушительную. Сквозь нее не пробиться робкому, деликатному постукиванию.

Алена постучала громче, потом еще громче. Потом поставила сумку на снег и заколотила в дверь двумя руками.

Дверь ходила ходуном, стекла дребезжали. Вот-вот могла появиться милиция, которая довольно часто мелькала на Рождественской улице, где было мало жилых домов, зато сплошь сверкали витрины магазинов и кафе.

Алена опасливо оглянулась, однако не обнаружила ни одной машины, кроме какой-то прогонистой темной иномарки, приткнувшейся к противоположному тротуару поодаль от «Барбариса». А любимый сторож по-прежнему не выходил. Возможно, он уснул на дежурстве. Алена знала, что ее возлюбленный спит о-очень крепко. Но, честно говоря, грохот, который она подняла, мог разбудить и мертвого!

В эту самую минуту некто, сидевший в «БМВ», припаркованном чуть в стороне от ресторана «Барбарис», заметил женскую фигуру у дверей ресторана. Насторожился, вгляделся – и, судя по всему, не поверил своим глазам. Он осторожно, чуть слышно приоткрыл дверцу, выглянул – и даже присвистнул от изумления... Закрыл так же бесшумно дверь, достал из кармана сотовый телефон и набрал некий номер.

Звонок прозвучал в «Ауди», которая стояла во дворе «Барбариса», скрытая старым сараем, неразличимая во тьме.

– Алло? – отозвался недовольный голос человека, забившегося в уголок заднего сиденья. – Что произошло?

– Гости к нам, – ответил водитель «БМВ», насмешливой интонацией скрывая тревогу. – Никого не ждешь?

– Что еще за гости?

– Твоя новая подружка.

– Какая еще новая подружка, что ты такое несешь?! – Голос человека, сидевшего в «Ауди», звучал сварливо.

– Писательница эта в дверь ломится.

– Что-о?!

– Ну да. Она самая. Я еще вчера понял, что у нее какой-то интерес в «Барбарисе» имеется. Не тот ли мальчонка, которого только что... Ее, значит, тоже списываем? Я-то думал, она тебе еще нужна.

Человек, сидевший в «Ауди», сдавленно выругался.

– В том-то и дело, что нужна!

– А как быть?

– Может, постучит-постучит да уйдет?

– Ох, что-то не похоже... Как бы она тут вообще все не разнесла!

– Ты можешь ее остановить?

– А вдруг она меня узнает?

– Да... Ч-черт!

– А с тем парнем уже кончено, как думаешь?

– Должно быть... – Человек из «Ауди» снова выругался и схватился за ручку дверцы. – Ладно. Ничего не предпринимай, не вмешивайся ни во что. Может быть, я успею? Хотя нет, если что, подстрахуешь меня с улицы. Без команды ни шагу!

– Что я должен буду делать?.. – взволнованно начал было спрашивать водитель «БМВ», однако ответом ему были только короткие гудки.

А может быть, Игорь просто не хочет подходить к двери, подумала в это мгновение Алена. Ведь по Рождественке по ночам не только милиция разъезжает, но и всякая бомжара шляется, а то и еще похуже. Небось откроешь кому ни попадя, а потом хлопот не оберешься.

Ну что ж, осторожность не только объяснимая, но и вполне разумная.

Мысленно похвалив своего разумного и осторожного возлюбленного, Алена расстегнула дубленку и достала мобильный телефон, висевший на шее на шнурке. Набрала хорошо знакомый номер и принялась с нетерпением вслушиваться в гудки.

Видимо, Игорь и впрямь спал о-очень крепко, потому что не слышал, как разоряется его мобильник. Или... Алена встревоженно прикусила губу... или он увидел, какой номер высветился на дисплее, и не хочет разговаривать с обладательницей этого номера, ну а уж тем более – двери ей отворять.

Черт, ну что он делает?! Ведь баранина же остынет! И ананас своими колючими боками всю сумку изорвал, как бы не вывалился.

Алена рысцой пронеслась туда-сюда мимо окон, однако они были завешаны так плотно, что, если даже внутри и горел свет, ни единый лучик не пробивался сквозь тяжелые шторы.

Тишина и темнота.

Баранина остынет? Да не черт ли с ней, с бараниной?! Тут сердце вот-вот остынет... то есть, тьфу, не остынет, а остановится от боли, от внезапной догадки: а что, если Игорь там не один, в этой тишине и темноте «Барбариса»?!

Алена всхлипнула от отчаяния, но тут же прикусила губу.

Да, кажется, зря у нее нынче сияли глаза! Может быть, и впрямь следовало изменить траекторию полета?

А теперь придется возвращаться домой со всем этим заботливо приготовленным барахлом!

Ну уж нет. Она просто сойдет с ума от обиды и горя!

С кем он там?

Да мало ли желающих!..

Ну, с кем бы он ни был, Алена должна это узнать. Может быть, увидев такое, больше не захочет знать Игоря? Иногда она мечтает освободиться от его власти над собой, от почти наркотической зависимости от него, от своего желания, от этой запоздалой, мучительной, никому не нужной, почти постыдной любви.

Цветы запоздалые...

Нужно увидеть, даже если этим самым цветам предстоит нынче ночью померзнуть!

Увидеть, главное! Ишь ты! Это легче захотеть, чем сделать. Не камнем же двери выбивать. Да и где их тут найдешь, эти камни? Булыжники, орудие пролетариата, которыми некогда была вымощена Рождественка, давно замурованы под асфальт...

Секунду. А может быть, Алена напрасно беснуется? Может быть, Игорь все-таки не слышит ни стука, ни звонков? Да, спит крепким сном, а мобильник забыл дома. И что такого? Запросто! Гениальная писательница и сама страшная раззява, сколько раз уходила, оставив телефон на письменном столе!

Она попыталась успокоиться, собраться с мыслями.

Надо постучать с черного хода, вот что надо сделать. Подсобка (самое теплое место во всем «Барбарисе»), в которой, конечно, поставлен топчанчик для сторожей, находится именно рядом с задней дверью. Конечно, конечно, если Алена постучит туда, Игорь услышит и откроет ей. И вообще, можно дотянуться до окна подсобки, уж стук-то в окно он точно услышит!

Алена подхватила свои сумки, мельком отметив, что ананас уже почти прорвал донышко непрочного пластикового пакета и надо бы его переложить, но тут же забыла об этом и ринулась за угол дома. Вбежала через арку в тесный дворик и остановилась. Ну и темнотища! Она никогда не была здесь ночью. Куда теперь податься?.. Вроде бы вот здесь, направо, дверь черного хода. А еще правее – окно подсобки.

Во всяком случае, там темно. Значит ли это, что Игорь там один и спит? Или это значит, что он там спит не один?

В самом деле, зачем двоим свет?!

Алена неуверенно пошла туда, где, как ей казалось, должна была находиться дверь черного хода. Темнотища, фонарик бы... Фонарика нет, но есть мобильный телефон!

Перехватила сумки одной рукой, достала телефон, включила дисплей. И вдруг вспомнила, как осенью они с Игорем были в гостях у Жанны на даче, в Зеленом городе. То есть там был и Валерий, муж Жанны, были и Андрей с Леной, коллеги Игоря по танцевальному шоу, но для Алены, как всегда, имел значение только он один. Это было в конце ноября, темнело необыкновенно рано, уже в шесть стало хоть глаз выколи. Пошли гулять по лесу, и Алена где-то потеряла перчатку. Всей компанией начали искать ее, подсвечивая себе мобильниками. Картина, конечно, выдалась еще та: в полусогнутом состоянии бродят по лесу полупьяные фигуры, мертвенно мерцая разнокалиберными телефонами... Нахохотались вволю, вошли в страшный поисковый азарт. Правда, у Игоря и Алены зарядники телефонов почему-то очень быстро сели, так что они оказались в темноте и участия в поисках больше не принимали. Отстали от других, чтобы нацеловаться до одури, но им все было мало, мало, так что радостный крик Андрея, нашедшего наконец злополучную перчатку, их вовсе не обрадовал, а поверг в немалое уныние, потому что заставил испуганно отпрянуть друг от друга, торопливо застегиваясь и поправляя одежду...

Стоило вспомнить жадные губы Игоря, его нетерпеливые руки, шальной блеск его глаз в темноте, как у Алены чуть слезы не хлынули. Неужели всего этого больше не останется в ее жизни? Может быть, не нужно рваться в этот несчастный «Барбарис»? Может быть, лучше убраться восвояси, не дергаться, не мучиться? Зачем ей знать то, чего не нужно знать? Во многой мудрости многие печали... Может быть, есть смысл убедить себя в том, что Игоря здесь вообще нет? Ну, не дежурит он сегодня, вообще никто не сторожит «Барбарис»... Да кому, в самом-то деле, нужны груды строительного мусора?!

Алена нервно махнула телефоном, и тут сердце ее дрогнуло, потому что в промельке света она разглядела: дверь черного хода в «Барбарис» чуть-чуть приоткрыта. А еще она увидела на снегу...

* * *

– Димка! Дим! Привет, это я, Раечка!

Молчание. Раечка перепугалась. Она с таким трудом дозвонилась, сколько дней мучилась, а он молчит, как будто совершенно не желает с ней разговаривать!

– Димка!!! Ты чего молчишь? Ты меня не слышишь, что ли? – чуть не закричала она.

– Слышу.

Может, он спал, а она его разбудила? Какой-то голос у него... как из бочки – глухой, гулкий. Или это телефон чудесит?

– Ой, ты знаешь, я никак не могла к тебе пробиться! У тебя почему-то телефон был все время выключен. Или ты уезжал? Или что?

– А, это ты, Райка? Привет. Я тебя не узнал, – промямлил Димка.

Опять Райка! Опять он ее так называет! Но Раечка спрятала обиду поглубже.

– Как не узнал, погоди, ты что? У тебя разве не работает определитель номера?

– А при чем тут определитель номера?

– Как при чем? У тебя ж должен мой номер определиться, должна появиться надпись: Раечка, мол, звонит.

– А... ну это, я... нет, номер не определился, – вяло объяснил Димка.

– Почему?

– Ну, я его... это... стер нечаянно в телефонной книжке.

Нечаянно?! Знаем мы эти нечаянно!

Но что случилось, почему?.. Неужели он до сих пор злится?

– Дим, ты что, все еще сердишься?

– На что? На тебя? – Димка, чудилось, даже не заметил, что назвал Раечку неодушевленным местоимением. – Да ты знаешь, мне все это по такому большому барабану...

Раечкино замирающее сердечко вовсе перестало биться.

Все по барабану?! Все? И она в том числе?

Господи! Что с ним происходит?!

– Дим, мне нужно с тобой поговорить.

– Ну, говори, – согласился он с тяжким вздохом. – Только знаешь, у меня зарядка в мобильнике вот-вот кончится. Так что ты побыстрей.

– Димка! – заорала Раечка сквозь внезапные слезы. – Я так не могу! Куда ты пропал, почему не хочешь со мной общаться, почему не звонишь мне? Я чуть с ума не сошла, я...

– Я тоже чуть с ума не сошел, – вдруг быстро проговорил Димка, и Раечкино сердце заколотилось с невероятной быстротой.

«Я тоже чуть с ума не сошел!»

Значит, Димка по ней скучал? Так же сильно, как Раечка – по нему? Но почему тогда... почему тогда ни разу не позвонил, не нашел ее? Неужели и в самом деле стер нечаянно телефон? А что? Такое вполне может случиться с кем угодно!

Ну да – и мобильный нечаянно стер, и квартирный...

Запросто! Только не нечаянно, а нарочно! В сердцах. А потом жутко раскаялся и... и, как сам признался, чуть с ума не сошел.

– Ты даже представить не можешь, что тут со мной происходит, – сдавленно пробормотал Димка. – Я в такой заднице, Раисенок, ты бы знала!

Она насторожилась. С одной стороны – «Раисенок». С другой стороны, словечко «задница» не слишком-то стыковалось с сумасшествием от любви, с разбитым сердцем...

Ой, что-то она стала не по делу цепляться к словам, совсем как противная писательница Дмитриева!

– Что ты говоришь? – переспросила Раечка дрогнувшим голосом, очень надеясь, что ослышалась и чего-то не поняла.

– Я знаешь, почему телефон выключал? – выпалил Димка. – Я боялся, что они меня найдут. Думал, если не буду отвечать на звонки, как-нибудь все обойдется. А они меня нашли, домой ко мне притащились и говорят: «Все, парень, дело твое швах. Ты у нас на крючке, счетчик включен, штраф капает, и если ты не заплатишь или как-то не выкупишься, тебе кранты. Понял?»

– Погоди, я не понимаю... – жалобно пробормотала Раечка. – Ты о чем? Какой кран? Что капает?

– Да не кран, а кранты! Я про долг! – хмуро ответил Димка. – Помнишь, я у тебя деньги просил?

– Конечно, но ведь ты говорил, что для развития бизнеса. Дим, ты знаешь, я попро... – начала было Раечка, но Димка не дал договорить:

– Нет, там все гораздо хуже. На самом деле я брал у одного серьезного человека деньги в долг. Как раз для развития этого долбаного бизнеса. Но меня кинули... Я заказал одному чуваку товар, а он меня бортанул и скрылся с деньгами. И вот теперь тот чел, который мне давал в долг, требует его вернуть. Ну, это нормально, это понятно, однако ж у меня башлей нет! Он говорит: «Верни долг, и я тебя возьму в свое дело, будешь зарабатывать как надо. Пока ты не отдал деньги, я тебе доверять не могу. А вернешь – я перед тобой такие перспективы открою, ты сразу человеком станешь».

– Дима, – чуть дыша от волнения, проговорила Раечка, – я тебе знаешь что хочу сказать?..

– Да знаю я все, – со вздохом перебил Димка, – знаю. Но мне теперь вообще писец, понимаешь? Мне придется человека убить, чтобы с крючка слезть. И я даже не знаю, кто этот человек, я его увижу сегодня вечером впервые в жизни. А может, он меня убьет. Это уже как повезет, так что, Раечка, ты извини, мне сейчас не до...

– Дима! – выкрикнула Раечка. – Погоди! Ничего не надо делать, потому что отец согласен... я его почти уговорила, мы еще вместе должны на него надавить, и, когда он увидит, какой ты, увидит, как я тебя люблю, он даст деньги, я точно знаю!

Она выкрикивала все это автоматически, потому что в трубке уже давно звучали гудки, гудки... Она просто не верила ушам, не верила, что Димка бросил трубку, что совсем бросил Раечку, что не нужны ему ни она, ни ее деньги, что ему лучше убить кого-то и даже самому быть убитым, чем взять у нее деньги. Он боится, что она из-за этих денег получит на него какие-то права – так, что ли? Или не надеется на отца? Но отец обещал... нет, почти обещал!

Потом Раечка вспомнила, что Димка предупредил: мол, зарядка его мобильника может кончиться. А вдруг она и впрямь кончилась? И он не услышал, не успел услышать Раечку только потому, что телефон сам выключился.

Что же, что же, что же теперь делать? Конечно, она перезвонит, она сто раз перезвонит, будет звонить, пока его не вызвонит. Она выцепит Димку, когда телефон зарядится. Вопрос только, когда это произойдет. И что он успеет за это время накуролесить?!

А деньги-то, можно сказать, у нее в кармане!

– Димка, Димка, ну ты что? – жалобно пробормотала Раечка, снова и снова притискивая мобильник к уху и вслушиваясь в короткие гудки.

Димка мрачно кивнул выключенному телефону, у которого все было в абсолютном порядке с зарядкой батареи. Жалобные крики Райки все еще отдавались в ушах.

Нормально! Пусть не одному ему будет хреново. Пусть девчонка подергается. Думает, если у нее богатый папаша, можно над людьми издеваться? Да на фиг она была бы нужна Димке, если бы не эти деньги, на которые он рассчитывал? Вот сделает он то, чего хочет от него Гном, и станет наконец-то свободным человеком.

Он мрачно усмехнулся.

На самом-то деле все совсем не так, как думает перепуганная Райка. Долги, бизнес... Ой, чепуха все это. Дурочка, он ей наплел с три короба, какую-то байку рассказал, про какие только в глупых газетках пишут. В действительности все куда хуже, куда страшней, куда проще.

Почему люди думают, что он так уж сильно боится убить? Ну, Райка – ладно, а то ведь и Моська кудахтала там чего-то...

Димка расхохотался. Моська – кудахтала... Хорошо получилось. Кудахчущая Моська (уродина мерзкая!) убеждена, что Димка боится крови, что ему нужно ободрение. Да чепуха! Ему нужна свобода, а через что надо переступить на этом пути – какая разница, труп, два, три?

Главное, самому не влипнуть, сделать все по-умному. Почему Моська так уверена, будто то, что Димка найдет в «Барбарисе», он в клювике покорно потащит Гному? Ждите ответа, козлы! Всю жизнь гнуть спину на Гнома, на кого-то другого – это не для Димки Сазонова. Он сам будет других скручивать в дугу, в узел завязывать – только надо НАЙТИ.

НАЙТИ ЭТО.

А если Райка все же уломает своего папашу и тот даст башли – ну, деньги лишними никогда не бывают, правда ведь?

Но все это пока не главное. Главное то, что Димке предстоит завтра. Завтра вечером. Он приедет в «Барбарис», чего-нибудь наврет сторожу, чтобы тот его впустил, и...

Это чепуха. Наврать – это за ним не заржавеет! К примеру, скажет, что он из санэпидстанции. Там ведь у них, в «Барбарисе», теперь постоянно санэпидстанция пасется. Или – что он ремонтник, который забыл свое барахлишко. Вряд ли сторож помнит всех строителей в лицо. Их там до черта, целая бригада. Да, Гном – великий человек, с каким размахом все устроил, чтобы закрыть этот несчастный кабак! Крысы, тараканы, протечка... То есть Димке туда попасть – проще простого. Главное, чтобы не помешала Моська. С этой сволочи вполне станется караулить, стеречь, выслеживать. Чтобы такое придумать, чтобы избавиться от Моськи? Чтобы можно было спокойно уйти потом с находкой? Как расчистить путь?

Как? Ты что, идиот, Димка? Да очень просто. Не надо тратить все патроны на сторожа, только и всего. Что-нибудь надо оставить на Моську, если та посмеет сунуться поперек дороги.

Все просто. Все очень просто.

Делать нечего!

* * *

А еще Алена увидела на снегу след...

И хотя в эту минуту дисплей ее телефона погас, она продолжала видеть этот след так отчетливо, будто он сам собой светился в темноте: узкий, удлиненный отпечаток подошвы остроносого сапожка на тонком каблучке.

След женского сапожка! Женской ноги!

Алена снова осветила снег мобильником. Так, отпечаток, конечно, не один: целая цепочка следов ведет откуда-то из-под арки. Около двери есть и отпечатки мужских башмаков с ребристой подошвой, но женщина прошла позже. Причем буквально вот только что, не более четверти часа назад, – меленький снежок еще не успел замести следы, лишь чуточку припорошил их.

Дисплей снова погас, и Алена снова задействовала его. И снова уставилась на этот роковой след... правда что роковой! Он так много, так жутко много значил сейчас для нее. Мигом вырисовался портрет женщины, которая вошла сюда не более чем четверть часа назад: она невысока ростом, гораздо ниже Алены. (Игорь вечно бухтел, что его подруга слишком высокая, и даже приговаривал, случалось, такое: «Я не могу, если девушка выше меня!» Ничего, мог, конечно, но, видимо, через силу, а теперь, с этой... теперь ему и напрягаться не придется, у нее ножка не больше тридцать шестого, а может, даже и тридцать пятого размера – гора-аздо меньше Алениной ноги!

О господи, сколько преимуществ у этой неизвестной соперницы! И хотя Алена ее в глаза не видела, она уже знала главное, самое главное и неоспоримое из этих преимуществ: соперница, конечно, красива и, разумеется, молода, молода, несравнимо моложе ее и несравнимо больше, чем она, подходит Игорю!

Алена громко всхлипнула и, чтобы вытереть набежавшие слезы, отшвырнула в снег одну из сумок, едва ли соображая, что, собственно, делает. А впрочем, кому теперь нужны ее горячая, огненная баранина и все остальное?

Авокадо – кому оно надо?!

И ее любовь никому не нужна. Цветы запоздалые безнадежно запоздали!

Она повернулась к арке. Надо уйти, поскорей уйти...

Что? Нет! Нужно не уходить, а остаться. Чтобы все узнать! Нужно убедиться в измене Игоря собственными глазами, иначе – Алена отлично знала себя! – ложная надежда не даст ей потом покоя.

Она осторожно потянула на себя дверь, молясь, чтоб та не скрипнула. Дверь была тяжелая, металлическая, сейфовая и отворялась с трудом, зато совершенно бесшумно. Спустя две или три минуты Алена смогла протиснуться в узенький коридорчик – и только в последнюю секунду вспомнила, что перед дверью две ступеньки. Еще не хватало сейчас грохнуться с них с шумом и грохотом, ногу подвернуть, а потом жалобно взывать о помощи, помешав Игорю... в чем?

Да в чем угодно!

Алена крадучись сползла со ступенек, придерживаясь за стеночку, и только сейчас обнаружила, что сумка с наполовину торчащим из нее ананасом до сих пор болтается у нее на запястье. Видимо, расправляясь в состоянии аффекта с ни в чем не повинной бараниной (а также авокадо, креветками и черным хлебцем с изюмом), она просто забыла про злополучный ананас. Алена попыталась снять сумку, но та зацепилась за манжету дубленки. Начнешь отцеплять – шелест пойдет такой, что тайны своего прибытия в «Барбарис» сохранить уже не удастся. Еще спугнешь голубков – вон дверь подсобки совсем рядом.

Она затаила дыхание и вслушалась. Ни стонов, ни томных вздохов... Похоже, означенные голубки уже притомились от любви.

Или, может, они ею вовсе не занимались?! Может, Алена зря... зря она это зате...

Она замерла, услышав легкий шелест шагов за углом. Кто-то прошел, вернее, прокрался совсем близко. Человек? Или это была торопливая пробежка крысы?

Алена выждала какое-то мгновение, но, не услышав больше ни звука, осмелилась переместиться ближе к повороту коридора – и тотчас увидела впереди пятно света.

Она довольно часто бывала раньше в «Барбарисе» и думала, что хорошо знает его, однако сейчас, лишенный привычной мебели, портьер, привычных звуков и запахов, ресторан казался совершенно чужим и непохожим на себя. Где горит свет? В кухне? В холле? Или в зале?

Надо умудриться добраться до угла и выглянуть. Алена сделала шаг, другой – и остолбенела, едва не заорав во весь голос.

Было с чего! У ног ее валялась крыса с окровавленной головой! Дохлая! В смысле убитая!

«Голодно, холодно и скучно! – словно бы зазвучал в ее голове насмешливый голос Жанны. – Только и развлечений, что по крысам из мелкашки стрелять!»

Ага, значит, Игорь развлекался именно этим – пока не пришла она...

Кто?

Да вот же она, Алена ее видит... торчит прямо напротив, держа пластиковую сумку, одета в короткую дубленку, без шапки, взлохмаченная, с огромными испуганными глазищами, бледная...

Тьфу! Да ведь Алена смотрит на себя, это ее собственное отражение в большущем запыленном зеркале, которое стоит, прислоненное к стене, и пугает добрых людей!

Вообще-то, зря его не завесили, зеркало-то. Во-первых, пыль на нем и даже будто ошметки цемента, а во-вторых, вдруг да зацепит его кто-то из рабочих каким-нибудь ящиком или рулоном. А впрочем, может быть, оно было завешанным, да Игорь, этот Нарцисс несчастный, нарочно его открыл, чтобы снова и снова любоваться своей красотой, о которой ему щебечут все кому не лень, а одна чокнутая писательница-обожательница и вообще все уши прожужжала.

Вот эта самая, которая сейчас таращится на Алену из пыльного зеркала.

Алена с трудом подавила желание состроить своему отражению предурацкую гримасу и двинулась было дальше, но снова замерла, потому что опять услышала звук шагов. Однако теперь это был отнюдь не крадущийся шелест. Какой-то человек медленно и довольно гулко прошел за поворотом коридора в зал, волоча за собой что-то тяжелое.

Это еще что такое?!

Может быть, просто-напросто рабочие еще не ушли из ресторана? Перетаскивают какие-нибудь мешки или инструменты?

Алена задумчиво нахмурилась. Хорошо это или плохо? То есть никаких опасных красоток с маленькой ножкой тут не наблюдается, обладательница узкого следа – это, условно говоря, прораб или бригадир...

Вот именно – условно говоря! Вокруг Игоря вечно крутятся какие-нибудь прорабы-бригадиры женского пола!

Однако хорошо же будет выглядеть писательница Дмитриева, если ремонтник-работоголик или дама-прораб, она же – бригадир, вдруг увидят ее вот такой, крадущейся, с вытаращенными глазками. Небось решат, что это местное привидение, дух «Барбариса».

Да пусть что хотят, то и думают, на всякий чих не наздравствуешься, решила сердито Алена и продолжала передвигаться, еле касаясь ногами пола.

Наконец она достигла поворота коридора. С трудом удалось сообразить, что теперь она смотрит в зал от задней стенки сцены. Сколько раз влюбленная писательница сидела вон там, недалеко от окна, и пыталась за черной шторкой, из-за которой появлялись на маленькой сцене танцоры и актеры, разглядеть своего обожаемого Игоря! Сколько раз пыталась поймать мельканье его улыбки, сиянье его глаз, когда он летал в танце, как ослепительная птица!

А теперь она выслеживает его, как будто...

И тут Алена мигом забыла, о чем думала, обо всем на свете забыла, потому что увидела в зале человека. Но это был не Игорь. Неяркая голая лампочка, висевшая на шнуре, выхватывала из темноты лишь самую середину зала, оставляя все углы погруженными в темноту, и Алена только и смогла рассмотреть, что это среднего роста, широкоплечий парень в короткой черной куртке с меховым воротником и в джинсах. Кажется, у него были довольно светлые, стриженные ежиком волосы. Он стоял, нагнувшись над каким-то бесформенным мешком в углу (ага, теперь понятно, кто и что волок), и доставал из этого мешка что-то, тихонько звенящее.

Вот интересно, что это такое? Может, строитель клад нашел среди развалин?

В эту минуту по Рождественской улице за окнами «Барбариса» прогрохотал по рельсам запоздавший трамвай. Лампочка под потолком качнулась, отбрасывая причудливые тени и вырывая из темноты углы зала, и Алена увидела, как в руке незнакомого парня вспыхнул блик света – вспыхнул на чем-то, очень хорошо ей знакомом... В следующий миг она не столько разглядела, сколько догадалась, что свет бликует на часах с браслетом, которые парень вовсе не достает из какого-то там мешка, а снимает с чьей-то бессильно повисшей руки.

Рука принадлежала человеку, который лежал, скорчившись, в углу.

Странно – сначала Алена узнала часы. Это был тот самый «Ориент», который она в прошлом году подарила Игорю. И только потом до нее дошло, что там, в углу, лежит Игорь.

Она не закричала только потому, что в первую секунду не поверила глазам, подавилась ужасом, ошеломлением. А в следующий миг прижала руку ко рту, глуша этот рвущийся крик и понимая: если выдаст себя, то пропадет. Этот человек в черной куртке убьет ее, и тогда она уже ничем не сможет помочь Игорю!

Может быть, он еще жив?..

От резкого движения сумка, висящая на манжете ее дубленки, предательски зашелестела, и парень в куртке разогнулся, повернул голову. Но за полсекунды до того мига, как он увидел бы Алену, она успела отпрянуть в темноту, за угол.

– Кто тут? – послышался напряженный, ломкий от страха голос. – Моська, ты?

Моська?!

Алена судорожно вздохнула, вжимаясь в стену. Ее затрясло так, что ананас предательски заколыхался, сумка снова зашелестела, а потом... а потом многострадальное дно наконец прорвалось, и чертов ананас с мягким стуком вывалился на пол.

«Да я не моська, а слон!» – мелькнула идиотская мысль, но в следующее мгновение ни одной мысли в голове Алены не осталось, потому что совсем рядом грянул выстрел, и сразу за ним – второй. Она увидела, как пули одна за другой вошли в мягкую древесину дверного косяка...

Алена втиснулась спиной в стену, занятая только одним: не упасть, не броситься бежать, не выдать себя. Но шансов, кажется, не было... послышались шаги, они приближались.

Алена перестала дышать.

И вдруг шаги замерли, потом послышался насмешливый свист, и Алена увидела, как из комнаты протянулась рука в черном овчинном манжете и что-то подняла с полу. Это «что-то» было длинное, серое, оно болталось на какой-то веревке...

Алену чуть не вырвало, когда она поняла, что парень нашел крысу, убитую Игорем (сколько он их тут успел настрелять?.. Ох, кажется, не напрасно санэпидстанция закрыла «Барбарис»!), и, видимо, решил, что это его жертва, что это он сам ее подстрелил. Наверное, он посчитал, что именно эта крыса напугала его шумом.

«Идиот! – судорожно сглотнув, подумала Алена. – Повезло мне».

«Идиот! – качнув головой, подумал человек, стоящий буквально в двух шагах от Алены, под прикрытием зеркала, невидимый и неслышимый для нее. – Повезло ему!»

И опустил пистолет, который держал в руке.

Между тем парень отшвырнул крысу и, такое ощущение, немного успокоился. Зазвучали удаляющиеся шаги.

Алена вслушивалась в них с таким облегчением, какого, пожалуй, не испытывала никогда в жизни. У нее даже голова закружилась от этого ошеломляющего ощущения покоя и безопасности.

Шаги замерли. Мгновение тишины... И внезапно, так же отчетливо, как если бы она видела это своими глазами, видела даже сквозь стену, к которой прижималась, Алена поняла, что делает в это мгновение страшный незнакомец: он стоит над Игорем и целится из пистолета ему в голову. Чтобы добить!

Значит, Игорь еще жив? Пока жив?

Пока?!

И все, мыслей никаких не осталось. Страха тоже. Осторожность... да какая, к черту, осторожность! Нормальные человеческие эмоции исчезли. Осталась только неконтролируемая, первобытная, почти звериная ярость существа, у которого сейчас отнимут самое дорогое, самое любимое.

У нее отнимут самое главное, самое необходимое, то, что ценится больше ее собственной, жалкой и никчемной жизни, то, что составляет самый смысл ее существования!

Алена подхватила ананас, лежащий у ее ног, рванулась за угол и швырнула ананас в голову человека, который стоял шагах в пяти от нее, целясь из пистолета в Игоря...

Ну да, еще миг – и она опоздала бы.

Однако успела вовремя!

В первую минуту Алене показалось, что коротко стриженная светловолосая голова от удара ананасом разлетелась на части с влажным, чмокающим звуком. Тошнота подкатила к горлу... Но тотчас Алена сообразила, что ошибочка вышла: к сожалению, это не голова – это ананас разбился на части!

Удар, однако, оказался крепок: парень шатнулся в сторону, схватился за виски, выронил пистолет. В тот же миг что-то глухо шпокнуло за Алениной спиной, а из-под ног парня брызнула пыль. Он подскочил так высоко, словно его ожгли раскаленным прутом по ногам. И снова этот странный звук, какой издает пробка, вылетевшая из шампанской бутылки, и снова брызнула пыль из-под ног несостоявшегося – какое счастье, что несостоявшегося! – убийцы...

Парень взвизгнул коротким заячьим визгом и кинулся наутек. Скрежетнул ключ в замке, металлически лязгнул засов, задребезжала дверь – Алена поняла, что парень выбежал через главный вход «Барбариса» на Рождественскую улицу.

Выбежал – и словно бы перестал существовать для нее. Теперь вообще все перестало существовать, перестало иметь значение для Алены: следы на улице, странные, пугающие звуки за спиной, фонтанчики пыли... все, вообще все сделалось неважным, почти нереальным, кроме вот этой темной фигуры, неподвижно лежащей на пыльном полу. И, наверное, не было в жизни минуты более страшной, чем та бесконечно длинная минута, пока Алена подходила к Игорю, наклонялась над ним, разглядывала его голову с кровавой полосой, трогала слипшиеся от крови волосы, поднимала и отшвыривала валяющийся рядом окровавленный арматурный прут...

Потом она медленно повернула Игоря лицом вверх, посмотрела на его закрытые глаза, вокруг которых залегли черные пугающие тени... коснулась губами бледных холодных губ... И словно бы током ее пронзило, когда она ощутила слабый вздох Игоря.

Он был все-таки жив, ее любимый!

С усилием подавив острое желание впиться в его губы и никогда от них не отрываться, Алена только один раз легонько поцеловала Игоря, а потом достала телефон и набрала два номера. Еле-еле ворочая языком, с трудом подбирая слова, она сказала все, что надо говорить людям, которые отвечают по номерам 02 и 03. А потом выключила телефон и легла на грязный пол рядом с Игорем, прикрывая и кутая его полой своей дубленки, прижимая его к себе все крепче и крепче – так, что между ними теперь даже самый легкий ветерок не протиснулся бы, – что-то беззвучно шепча, отогревая и успокаивая, принимая его в свое живое тепло и погружаясь в холод его беспамятства.

Человек с пистолетом в руке осторожно высунулся из-за пыльного зеркала и несколько мгновений смотрел на этих двоих со странным выражением – то ли сердито, то ли насмешливо. Покачал головой. Потом, ступая легко и бесшумно, пробрался к задней двери «Барбариса» и вышел во двор. Здесь, уже не заботясь об осторожности, добежал до машины, стоявшей под прикрытием старого сарая, запрыгнул за руль и торопливо набрал номер. Номер отозвался на сотовом телефоне другого человека – того самого, который в эти мгновения места себе не находил в своем «БМВ».

– Алло! – выкрикнул тот, едва увидев, какой номер определился на его дисплее. – Он убежал. Так и нужно было, я не понял? От тебя ничего не было, поэтому я...

– Все правильно, – проговорил водитель «Ауди», плечом прижав трубку к уху и включая зажигание. – Быстро двигай отсюда. Она вызвала милицию и «Скорую». Сейчас нагрянут. Домой, домой, домой!

Отшвырнул телефон на сиденье и вывел «Ауди» через арку на Рождественку, а оттуда помчался к повороту на Георгиевский съезд – и наверх, наверх, к площади Минина, на предельной скорости...

Он вспомнил тех двоих, лежавших на полу, прижавшись так крепко, что между их сомкнувшимися телами и самый легкий ветерок не протиснулся бы. Однако отнюдь не умиленная улыбка скользнула по его стиснутым в ниточку губам, а судорога досады изломала их.

Знать бы раньше, эх, знать бы раньше, что есть-таки у надменной и насмешливой писательницы Дмитриевой болевая точка, да еще настолько сильная, что этот мальчишка для нее не просто постельная игрушка, а великая любовь... да, знать бы раньше, насколько все сложилось бы проще! Смотрели же за ней, следили же, а самое главное проследили. И вот теперь столько сил затрачено, и, главное, попусту!

А впрочем, почему попусту? Отрицательный результат – это тоже результат. Правильно поется в хорошей песне: ничто на земле не проходит бесследно, а глупость людская все же безмерна. Про глупость – это уже чистая отсебятина, конечно, но очень верная отсебятина.

С ума сошла баба, совсем сошла с ума из-за какого-то мальчишки! Ну и хорошо, это ее безумие еще пригодится Гному. Определенно пригодится!

Долги наши, или История жизни Ивана Антоновича Саблина (продолжение)

Я был очарован Кореей, однако, вернувшись домой, в Россию, с легкостью забыл эти чары. Хотя, если честно, в Нижнем сначала показалось мне отвратительно да и в Москве жить не хотелось. Российские города в период становления капитализма – ну, это нечто! Тот, кто знает, тот поймет! Поэтому я только обрадовался, когда Гнатюк сказал, что работать мне придется в лесном реабилитационном центре, который находится на речке Линде, в Семеновском районе, рядом с деревней Маленькой.

Как ни странно, эти места я неплохо знал: у одного моего товарища, друга детства, так сказать, в этой деревне жила бабулька, и года три подряд мы там проводили все каникулы, и зимние, и летние. Потом бабулька померла (царство ей небесное!), а родители того парня деревню не шибко любили. Да и я в другую школу перешел, и учиться мы как раз заканчивали, нам не до деревенских радостей было. Потом я уехал, как известно, в Хабаровск, однако снова попасть в Маленькую был просто счастлив.

Строго говоря, наш реабилитационный центр находился в пяти километрах от Маленькой. Добираться было не слишком удобно: сначала час электричкой до станции Линда, потом автобусом до деревни – когда минут сорок, когда полчаса, когда и час, в зависимости от погоды и дороги, – ну а потом еще до санатория нашего полчасика пилить. Реабилитационный центр все в округе только так и называли – санаторий, ну и я для удобства буду так же называть. Кто из пациентов приезжал на своих автомобилях, за кем в Маленькую, а то и в Линду, на станцию, высылали специальную машину из санатория – за деньги, конечно. Это был частный санаторий, так что здесь все делалось за деньги, и очень даже немаленькие. Операции тоже стоили дорого...

Да-да, в этом реабилитационном центре имелось хирургическое отделение, и, как легко догадаться, это было отделение пластической и косметической хирургии. Очень небольшое: с одним врачом (это я), одним анестезиологом и тремя медсестрами. Когда я приехал в центр, мне было двадцать восемь, я там оказался по возрасту самый молодой, поэтому на посту начальника отделения ощущал себя в первое время не слишком уютно. Анестезиолог и все медсестры были люди, мягко говоря, немолодые, давно уже пенсионного возраста, зато это оказались спецы экстра-класса, практики, каких поискать, с ними я на любой, самой сложной операции мог чувствовать себя вполне уверенно. Конечно, после тех революционных методик, которым я научился в Сеуле, мои помощники казались мне порядком закосневшими, однако они с восхищением взирали на мои новации и во всем признавали мое преимущество. Сначала я этим жутко гордился, думал, ну, вот я какой крутой-крутейший, круче меня только Волжский откос, я этих деревенских докторишек просто наповал сражаю, они на меня взирают, словно на гуру какого-нибудь. И немало потребовалось времени, чтобы понять: мои помощники просто-напросто были очень дисциплинированными людьми, которые привыкли с полуслова, даже с полувзгляда подчиняться приказам человека, от которого они зависели, который им деньги платил и который, так или иначе, держал в руках их жизни.

Этим человеком был Гнатюк.

Санаторий принадлежал ему. Здесь все принадлежало ему, вплоть до земли, которую он взял на двадцать лет в аренду у местной лесопромышленной станции. Раньше в здании реабилитационного центра профсоюзный санаторий находился, но он дошел до последней степени разрушения, а Гнатюк его реанимировал. Дал людям работу, дал хорошие деньги – понятно, что здесь все на него молились, все его слушались, как говорится, ели его глазами. И при этом очень охотно закрывали эти самые глаза на то, чего не должны были видеть.

Отделение, которое я возглавлял, было секретным. О том, что в нем происходило, не было известно никому, кроме тех, кто там работал. Считалось, что в этом небольшом, очень уютном флигеле реабилитировались больные, перенесшие венерическое заболевание. И даже если кто-то умудрялся увидеть обитателей пятого корпуса (так называлось в обиходе наше отделение) в бинтах, которые закрывали их лица, считалось, что это, к примеру, тяжелые сифилитики. На них смотрели с опаской, их сторонились. И прекрасно! Они именно этого и хотели.

Иногда мне казалось, что такое легковерие обслуги могло быть только сознательным. Но эти люди из нижегородской глубинки, измученные безденежьем, жили по принципу: меньше знаешь – лучше спишь. И этот принцип себя вполне оправдывал.

Однако я всегда хотел знать все досконально о том, что делаю и зачем. С другой стороны, только идиот не догадался бы...

К примеру, Гнатюк сам, лично привозит в санаторий какого-то человека. Всегда ночью, всегда в темноте. Как правило, голова у гостя забинтована, однако никаких ран на нем нет. Эти раны предстоит нанести мне, потому что моя задача – сделать пластическую операцию этому человеку, изменив до неузнаваемости не только черты его лица, но и форму ушей, и фигуру, и пересадку кожи на подушечки пальцев, узоры на которых считаются уникальной и неповторимой приметой каждого человека. То есть убрать рисунок папиллярных линий.

Таких загадочных пациентов у меня был не переизбыток. Однако раз в месяц непременно кто-то появлялся. Гости носили имена и фамилии, имеющие такое же отношение к действительности, какое... ну, к примеру, какое свет электрического фонарика имеет к образованию хлорофилла в листьях африканской пальмы. Однако документы гостей – я пару раз видел их случайно – выглядели ну совершенно как настоящие! Мне бы не различить подделку. Спустя некоторое время мне было суждено узнать, что эти паспорта запросто проходят самый строгий контроль на самых высших уровнях, потому что «работал» эти документы для Гнатюка один совершенно уникальный мастер, который в конце концов тоже нажил себе своим мастерством кучу неприятностей и был вынужден сделаться нашим пациентом. Это был мой предпоследний пациент, я оперировал его примерно за пару недель до того, как у нас в пятом отделении появилась Алина, и мы с этим человеком почему-то сдружились. Он напоминал мне одного из моих старых друзей – кстати, того самого, у которого бабулька жила в деревне Маленькой. И при общении с Костей Катковым (так он назвался, этот гений фальшивых бумаг, и самое смешное, что именно так звали моего друга детства!) меня не оставляло ощущение, что я беседую со своим товарищем, что я знаю его с самого рождения. Дружба наша с Костей Катковым возникла, так сказать, с полпинка, с полоборота, это была странная дружба, в которой не было места откровенности, однако мы оба смутно ощущали, что можем друг другу доверять. К примеру, он жаловался мне, что всегда страдал оттого, что женщины относятся к нему насмешливо, а он в душе чувствовал себя заядлым сердцеедом, пиратом, оттого и служил когда-то во флоте да и теперь мечтал о путешествиях, о дальних странах... Костя был мало похож на пирата, прост и невыразителен лицом, однако с помощью трех операций я сделал его почти красавцем с дерзкими, чеканными чертами истинного флибустьера, победителя жизни. Он чем-то напоминал теперь Алена Делона, ну разве что малость попроще и посерьезнее получился, да и слава богу: ну зачем человеку, который ведет тайную жизнь, столь вызывающая красота? Однако, думаю, там, где он теперь живет, в этих своих дальних странах, Костя вспоминает меня с благодарностью. Не сомневаюсь, что прекрасные дамы отдают должное его новому облику!

Помню, Костя, когда сняли повязки, долго смотрел на себя в зеркало. Трогал свое новое лицо. Глаза его странно блестели, и я понимал, что мой друг едва сдерживает слезы. Потом он сказал:

– Мне нечем тебя отблагодарить, разве что вот этим...

И он подал мне паспорт. Я открыл его и с недоумением увидел свою фотографию. Имя, впрочем, было другое – я не хочу его называть сейчас. Ни к чему это. Паспорт оказался уже нового образца.

– Спасибо, конечно, – пробормотал я, изрядно растерянный. – Только зачем мне это?

– Да мало ли, на что сгодится? – усмехнулся Костя. – Говорят: знал бы, где упадешь, соломки бы постелил. Вот я и стелю тебе соломку на всякий пожарный случай. Главное, папаше своему не показывай.

Папаше – это, значит, Гнатюку. Почему-то у нас в санатории многие считали его моим настоящим отцом. Наверное, из-за той заботливости, с какой он ко мне относился, из-за того внимания, которым меня окружал. Ну, и к тому же он меня не называл иначе, как «сынок».

Я посмотрел на Костю дикими глазами, подумал: как же это я не покажу паспорт Гнатюку? У меня ведь не было от него никаких тайн! Да и не смогу я от него ничего скрыть, он меня и без всяких моих признаний насквозь видел, я был книгой, которую он запросто читал с любой страницы, ведь эта книга, можно сказать, была написана им самим!

И все же я ему паспорт не показал. Нет, не потому, что Костя меня убедил. Просто я забыл обо всем на свете. Об этом паспорте в том числе, да и о самом Косте – тоже. Я вообще тогда обо всем на свете забыл, потому что в нашем санатории, в моем пятом отделении появилась новая пациентка. Ее звали Алина.

С ней мне предстояло сделать то же самое, что и со всеми другими, то есть поменять ее внешность, изменить до неузнаваемости. Но, лишь увидев ее, я понял, что не смогу этого сделать, потому что сие будет настоящим преступлением. Преступлением не против законов, установленных людьми (к этому я уже привык!), а против законов Красоты. И преступлением против любви. Потому что я влюбился в Алину с первого взгляда.

С первого взгляда – и впервые в жизни!

* * *

– ...Разумеется, к себе он приехать никому не разрешает, даже мне, – обиженно сказала Жанна. – Он же гордец, этот мальчишка, так что приходится довольствоваться устными сводками из лазарета.

– Что? – возопила Алена, чуть не уронив телефонную трубку. – Из какого лазарета?! Его что, в больницу увезли?!

– Дома он, дома, – успокоила Жанна. – Лазарет на дому, в качестве сестры милосердия – собственная маманя. Она, конечно, в истерическом состоянии, но, по-моему, Гошка отделался легким испугом, честное слово. Жалко, что украли часы и мобильник, но ведь могло обернуться хуже. Главное – жив! Ну, сотрясение мозга, ну, кровоизлияние в левый глаз, одно ребро треснуло, но не сломано, ну, кашель бьет – видимо, простудился, пока лежал на ледяном полу, а так ничего страшного, пациент, ей-богу, скорее жив, недельки через две залечит свои раны. Тут как раз и ремонт в «Барбарисе» закончится, так что на открытии будет танцевать с прежним блеском. Успокойтесь, Алена, и не хлюпайте так громко носиком. Или вы тоже простудились заодно с вашим любимым сторожем?

В голосе Жанны – просто-таки коктейль чувств и эмоций, от насмешки до сочувствия, от дружеской жалости до нескрываемого презрения. Хотя глупости, конечно, какое может быть презрение? Ей тоже безумно жаль Игоря, вот разве что сердце у нее не разрывается от безнадежной любви, как у Алены, а это помогает смотреть в будущее с оптимизмом. Для нее главное – что Игорь «отделался легким испугом» и скоро сможет танцевать. Большое дело – украли мобильник и часы, ну, купит новые!..

Все правильно, только ведь украли не простые часы, а «Ориент», который ему дарила Алена!

– Нет-нет, я не простудилась, – в очередной раз всхлипнула несчастная писательница. – Просто так...

– От чувств-с, как говорил Бальзаминов, – резюмировала Жанна. – Понимаю! Уверяю вас, что скоро свет ваших очей будет снова радовать вас своим присутствием, а меня – терзать своими капризами.

– Скорей бы! – насморочно пробормотала Алена. – А он... он что-нибудь говорил про тот вечер? Он что-нибудь помнит? Ведь, когда его увозили, он был без созна-а...

– А ну, без истерик! – прикрикнула Жанна. – Возьмите себя в руки, а то я больше ни слова не скажу.

– Взяла, – испуганно отрапортовала Алена, которая и в самом деле обхватила себя руками как можно крепче, а трубку, чтоб не мешала, зажала между плечом и ухом.

– Вот так-то лучше, – усмехнулась Жанна, у которой были, конечно, стальные нервы. – К сожалению, наш страдалец мало что помнит. Говорит, примерно через полчаса после того, как бригада ремонтников ушла, в дверь постучали. Причем именно в дверь черного хода. Мужской голос сказал, что он – один из рабочих, забыл свой сотовый телефон в подсобке, где они переодевались. Гошке бы самому пойти телефон поискать, а он дверь открыл и впустил этого урода. И только повернулся к нему спиной, как получил удар по башке. Все, больше он ничего не помнит.

– А лицо? – живо спросила Алена. – Лицо того ремонтника он описал?

– Да ведь в коридоре около служебного входа темно, – с сожалением сказала Жанна. – Лица он не разглядел. Да и работяг он толком не успел запомнить, так что узнавать особенно некого было. Конечно, в милиции сказали, что устроят ему, так сказать, очную ставку со всей бригадой, но почти наверняка Гошка никого не опознает. Потому что этот парень не из рабочих, просто предлогом таким воспользовался, вот и все. Хотя понять не могу, зачем он туда притащился. Стройматериалы красть? За ними надо на грузовике приезжать, да с подельниками, одному ничего не вытащить. Или он в самом деле целился только на Гошкино барахлишко? С паршивой овцы хоть шерсти клок?

Клоком шерсти с паршивой овцы был все тот же «Ориент». Ну, дорогая Жанна!!!

– А... про меня? – с запинкой спросила Алена. – Про меня Игорь хоть что-нибудь говорил?

– Ну... к сожалению, нет, – с такой же запинкой, в которой угадывалось явное сочувствие, ответила Жанна. – Он вообще вашего присутствия не помнит. И когда я сказала, что вы грабителя изгнали, а потом вызвали милицию и «Скорую», он мне, такое впечатление, вообще не поверил. Разбухтелся, что этого не было и быть не могло.

– Как не могло?! Почему?! – оскорбленно вскрикнула Алена.

– Господи, Алена, да вы что, Гошку не знаете? Он же ужасно скрытный, это просто партизан на пытке, а не человек. Никогда ничего лишнего не скажет. Даже если он и знает, что вы там были, ни за что мне не проболтается. Типа, оберегает ваше реноме, понимаете?

– Понимаю, – уныло промямлила Алена.

Господи, да какое реноме еще осталось у дамы давно уже возраста элегантности, по уши влюбленной в двадцатипятилетнего красавчика? Что там вообще можно сберечь, если потерян рассудок?!

– Ну ладно, – вдруг заспешила Жанна, – я вам еще потом позвоню, после того, как свяжусь с врачом, которого мы с Валерой к Гошке отправили. Это наш хороший знакомый, отличный спец по мозговым травмам. Нам же надо, чтобы у нашего милого мальчика все в порядке было с головкой, правда же? – с едва уловимым оттенком скабрезности задала Жанна риторический вопрос. – А сейчас вы меня извините, мне надо в клуб «Тот свет» позвонить. Я к ним собиралась прийти в эротический театр, программу посмотреть, может быть, кого-то в «Барбарис» пригласить выступать, а тут такие ужасти настали...

И Жанна положила трубку. Алена швырнула свою, глядя на нее с таким негодованием, как будто именно эта трубка, без участия подруги (нет, все же приятельницы!) сообщила ей столько неприятных вестей.

То есть хорошо, конечно, что Игорь не слишком сильно пострадал и скоро появится в жизни, а может, и в постели влюбленной писательницы. Однако как это может быть, чтобы он не помнил, кто, по сути дела, спас ему жизнь?! Алена крепко надеялась, что ее героическое и самоотверженное поведение сильно повысит ее акции у обожаемого мальчишки – и вот вам, пожалуйста!

А впрочем, если честно, не столько она спасла жизнь Игорю, сколько та неведомая женщина, которая оставила узкий след около крыльца, а потом несколькими выстрелами выгнала вон парня с пистолетом. Ох, и напугался же он, грабитель этот поганый, когда пули стали чиркать у самых его ног, даже про собственное оружие забыл!

Кто, кто, кто она была такая? Алена голову сломала, размышляя об этом. Сам факт пребывания этой женщины в «Барбарисе» делал вульгарную попытку ограбления чем-то гораздо более сложным. Может быть, у Игоря и впрямь было тайное свидание? А парень в черной куртке оказался вовсе не вором, а ревнивым мужем, который выследил жену и решил расправиться с соперником? Наличие оружия у парня в таком случае вполне объяснимо, но довольно странно, конечно, что и дама пришла на свидание вооруженной, вдобавок – пистолетом с глушителем. Или она знала, на что способен супруг, и должным образом приготовилась к обороне... лучшим способом которой оказалось наступление?

Весьма загадочно все это. Но если ревнивые измышления Алены имеют под собой реальную основу, до какой же степени должна быть влюблена неизвестная дама в Игоря! Ради него начала стрелять в собственного мужа! Хотя нет, она не пыталась убить парня, она пыталась его спугнуть. И ей это удалось.

А может быть, все вовсе не так? Может быть, эта женщина стреляла не в парня, а в Алену? То есть она пришла с намерением подстрелить соперницу – но промазала...

Занятная версия. Особенно если учесть, что никто, кроме самой Алены, не знал, что ее занесет в «Барбарис». Даже Игорь не представлял, что ему предстоит романтический ужин на мешках с цементом. Правда, в курсе дела Жанна была... Ее отношение к Игорю – штука очень непростая, при том, что Жанна – самая верная на свете супруга Валерия Андреевича Журавлева.

Кто знает, может быть, Жанне неприятен затянувшийся роман ее воспитанника и этой так называемой приятельницы!

Ага, неприятен до такой степени, что она наняла киллершу с ножкой тридцать пятого размера!

Каждое из этих предположений было полной чушью – и в то же время каждое имело право на существование.

Заодно Алена вспомнила, что парень в черной куртке, кажется, знал неизвестную женщину: он ведь назвал ее какой-то собачьей кличкой... Моськой назвал, вот как. Впрочем, не факт, что именно она была Моськой: например, грабитель ждал Моську, свою сообщницу, а вместо нее появилась другая особа... Жучка, условно говоря. Ни то ни другое имя не проливает свет на личность неизвестной особы.

Кстати, об этой самой личности Алена ни слова не сказала Жанне, щадя свою израненную гордость, да и милиции преподнесла версию очень дипломатичную: дескать, кроме парня в черной куртке кто-то еще был в «Барбарисе», неведомо кто: мужчина, женщина, этого Алена не знает. И этот «кто-то» зашел со служебного хода и вмешался в развитие событий – причем очень своевременно.

Самое поразительное, что милицию явление неизвестной особы заинтересовало очень мало. Гораздо больше «внутренние органы» озаботились приходом в «Барбарис» самой Алены Дмитриевой, вернее, Елены Ярушкиной. Взрослая – скажем так! – дама пришла на свидание к мальчишке... Обычным дружеским визитом ее приход назвать было трудно, особенно когда в сугробе обнаружилась сумка, полная не самой слабой на свете еды и выпивки. Особое внимание вызвало авокадо – у Алены создалось впечатление, что некоторые стражи порядка видели этот диковинный продукт впервые в жизни. И это укрепило у них мнение насчет глубоко разложившейся натуры писательницы Дмитриевой. Кстати, само это словосочетание – «писательница Дмитриева» – было воспринято с невероятным скептицизмом. Такое впечатление, что писать детективы имела право только одна знаменитая московская писательница, остальным особям женского пола следовало молчать в тряпку, в крайнем случае, им дозволялось сочинять кулинарные книги.

Так вот насчет глубоко аморального облика Алены Дмитриевой. Охранники порядка, такое впечатление, были почти убеждены, что это она сама стукнула по голове несчастного сторожа. Мальчишка ее отверг (по вполне понятным причинам!), ну, тут она от злости съехала с катушек, выкинула в сугроб баранину и заморские овощи (а может, и фрукты, бес их разберет, авокадов, кто они и что!), запустила в стену ананасом – и принялась махать направо и налево железным прутом...

Алене, безусловно, повезло, что именно в то время, как неизвестный злоумышленник, политый ананасным соком и вспугнутый выстрелами, выскочил из «Барбариса», некий продавец круглосуточного магазинчика «Горячая еда» вышел покурить из своей стекляшки, стоявшей чуть наискосок от ресторана, через дорогу, близ трамвайной остановки. Он видел парня в короткой темной куртке, сжимавшего в руке что-то, очень похожее на пистолет. Этот парень кинулся куда-то в глубь переулков и проходных дворов, оставив дверь «Барбариса» открытой. Продавец какое-то время понаблюдал за этой дверью, а потом взял да и вызвал милицию. То есть вызовы от него и Алены поступили практически одновременно, однако злополучная писательница узнала об этом сверхценном свидетеле далеко не сразу. Бригада милиции не спешила сообщить ей о нем, а взирала на нее с недоверием и издевкой, так что Алена преисполнилась ненависти к блюстителям порядка – и нешуточного страха за свою участь. Кроме того, отправляясь на романтическое свидание, она – разумеется! – не позаботилась захватить с собой паспорт (ну вот как-то верилось, что Игорь ее и без фотки в паспорте признает... может быть, даже на ощупь... а лишний раз тыкать в лицо обожаемому мальчишке свидетельство своего преклонного возраста было вообще ни к чему), и подтверждение ее подозрительной личности заняло в ходе расследования немалое время. Отчего-то главный милицейский компьютер, у которого запросили подтверждение ее голословного (конечно, а как иначе!) утверждения насчет имени-отчества-фамилии и адреса, сведения выдать отказался, вернее, не подтвердил их. Ну не обнаружилось в нем почему-то Елены Дмитриевны Ярушкиной, одна тысяча девятьсот какого-то – умолчим о подробностях! – года рождения. И Алена уже видела себя ночующей на цементном полу в «обезьяннике», когда вспомнила о том, что есть, есть в верхних эшелонах милицейской власти люди, способные удостоверить не только ее личность, но и ее статус-кво. Не без усилий выпросив у непреклонных расследователей свой собственный мобильный телефон, она воспользовалась правом всякого задержанного на один звонок и набрала номер милейшего соседа Сан Саныча. Услышав, что его шальная соседка снова ввязалась в какую-то криминальную историю, Сан Саныч только вздохнул сочувственно – и безропотно согласился позвонить своему всемогущему приятелю, начальнику следственного отдела городского УВД Льву Муравьеву.

Уже сам звук этого имени заставил непреклонных ментов насторожиться, а после того как последовал звонок от товарища Муравьева, подтверждающий и личность задержанной, и ее благонадежность, выяснилось, что в главный компьютер, оказывается, с самого начала направили неверный запрос. Интересовались отчего-то не Еленой Дмитриевной, а Еленой Владимировной Ярушкиной, которой в Нижнем Новгороде и в области не сыскалось. Причину ошибки Алене никто не объяснял, извиняться перед ней, разумеется, тоже не стали и вообще велели не расслабляться, потому что по делу о попытке ограбления ресторана «Барбарис» и покушении на сторожа Туманова И.В. она – главная свидетельница, так что ее еще вызовут.

Тем временем приехали Жанна с Валерием Андреевичем – владельцы «Барбариса», вызвать которых на место происшествия сообразили в самую последнюю очередь, и только тогда Алена, сотрясаемая внутренней дрожью, измученная почти до потери пульса потащилась домой.

Медленно, словно бабушка-старушка, поднимаясь по лестнице (подтягиваясь при этом за перила, потому что ноги ее совершенно не несли!), она увидела в прорези почтового ящика нечто белое. Открыла ящик... и обнаружила там туго свернутый пакетик из магазина «Этажи». В пакетике лежали... ну угадайте с трех раз, что именно там лежало! Две коробочки ее любимых творожков «Чудо»? Недолет! Четыре коробочки этих бесподобных творожков? Опять недолет! А может быть, три тысячи разноцветных бумажек, которые называются евро? В яблочко!..

Итак, в обычном почтовом ящике лежали последние три тысячи евро, а в электронном – очередное послание от «galka.n»: развитие и окончание истории Ивана Антоновича Саблина.

Алена, увидев файл, обрадовалась ему, как старому верному другу. Невыносимо было подумать, что сейчас она останется наедине с собой и своими жуткими воспоминаниями о том, как холодны и неподвижны были губы Игоря под ее губами, как скользили под ее пальцами его слипшиеся от крови волосы... о том, какой узкий и загадочный след оставила перед дверью неизвестная особа, обладательница пистолета с глушителем. О да, проблемы хирурга-косметолога Саблина, сотрудника секретного реабилитационного центра, – это было именно то, что ей сейчас требовалось для ее собственной моральной и физической реабилитации! Поэтому Алена постояла минут двадцать под горячим душем, закуталась в махровый халат, выпила крепчайшего кофе с остатками бренди «Дар Темрюка» – и села за компьютер.

* * *

Раечка протянула номерок гардеробщице и облокотилась на барьер. Она чувствовала себя бесконечно усталой. И такая тоска брала за душу! Господи, ну какая же скукотища – эти политтехнологии! Почему она была такая дура, что послушалась отца и поступила не на простой и нормальный исторический факультет, где ей было бы все понятно и интересно, а на этот дерганый, толком не организованный курс, в котором не только они, студенты, но и сами преподаватели ничего толком не понимают. Если их слушать, то все современные политтехнологии – это черный пиар, ничего больше. Сплошная грязь и обливание людей самыми вонючими помоями.

«Готовят из нас не разработчиков рекламных кампаний будущих губернаторов и президентов, а каких-то папарацци, – уныло подумала Раечка, принимая от гардеробщицы куртку. – А я не хочу копаться в чужом грязном белье, у меня и своих собственных проблем до фига и больше! С другой стороны, где ж стольких губернаторов и президентов набрать, чтобы мы все оказались востребованы?»

– Хоть бы кто спасибо сказал, – проворчала гардеробщица, подбирая Раечкин шарф, выпавший из рукава, и укоризненно глядя на нее поблекшими, некогда голубыми глазами, потонувшими в морщинистых веках. – А то носишь им тут пальтушки, носишь, уродуешься, уродуешься, а они как воды в рот набрали!

Пальтушки? Это ее-то курточка из магазина «Бенетон» – пальтушка?!

Раечка возмущенно перевела взгляд с «пальтушки» на недовольное лицо гардеробщицы, вырвала из ее рук шарф и запальчиво бросила:

– Не нравится ваша работа – сидите на пенсии. Как будто вас кто-то заставляет уродоваться!

– Да, посмотрю я на тебя, как ты на пенсии высидишь, – тихо сказала гардеробщица, беря номерок у какого-то парня, стоявшего за Раечкиной спиной.

– Ох, бросьте, Анна Степановна, – сказала гардеробщица из соседнего окошка. – Этим девочкам пенсия не грозит, у них папы по «Лукойлам» да по «Газпромам» знаете какие бабки заколачивают? Нам и не снилось.

– О, какие мы крутые! – восхитился стоящий рядом с Раечкой парень. – Какие слова тетенька знает, умереть – не встать! – И он по-свойски ткнул Раечку в бок, как бы предлагая разделить свое восхищение.

Раечка зыркнула на него исподлобья. Ну и манеры, блин... В боку аж закололо. Всякое чмо будет руки распускать, всякое старичье будет нотации читать! Ну что за смысл быть дочкой богатого человека, если вынуждена вечно отираться среди всякого плебса!

Это классное словечко – плебс – Раечка подцепила, между прочим, не от кого иного, как от той противной длинноногой писательницы, которая ходила с ней в одну группу шейпинга, – от Алены Дмитриевой. Они как-то раз вышли вместе с занятий – Алена с какой-то такой же молодящейся старухой, как она сама (и, что характерно, такой же долговязой!), Валентина ее зовут, кажется, ну и Раечка следом шла. А выход из подъезда был заставлен машинами так, что не обойти. То есть пришлось дамам в лужу влезть, чтобы выбраться с крылечка на тротуар. Та, другая, начала ворчать: мол, развелось в городе столько автомобилей, что они скоро пешеходов вытеснят, и тут Алена задрала свой курносый нос и говорит этак свысока: мол, не автомобилей развелось слишком много, а плебса, скоро он нормальных людей вытеснит... Звучное словечко очень Раечке понравилось, и теперь она охотно щеголяла им, демонстрируя направо и налево свой богатый лексикон, только ее почему-то не оставляло сомнение, что Алена все-таки употребила слово «плебс» не совсем в том смысле, в каком употребляет его Раечка...

От воспоминаний об Алене Дмитриевой, как всегда, настроение испортилось еще сильнее, и Раечка медленно, уныло потащилась на улицу. Порыв ветра ударил в лицо снежной пылью, и Раечка с гнетущей тоской поняла, что всю дорогу до остановки снег будет хлестать ее по щекам. Нет, ну правда: какой интерес быть дочкой богатого, даже очень богатого человека, если приходится домой и в универ ездить на маршрутке?! С другой стороны, права на вождение раньше восемнадцати лет не выдают, а Раечке исполнится восемнадцать еще только на будущий год... Да все равно, все равно – отец мог бы что-нибудь придумать для единственной дочери, шофера с машиной за ней присылать, в конце концов! Отец – он слишком уж занят собой, своей работой, своей молодой стервозной женой, своей новой машиной, своей только что выстроенной квартирой в элитке на улице Полтавской, а на дочку у него просто не остается времени! Наплевать, что у нее рухнула вся личная жизнь из-за того, что отец зажался в деньгах!

Если бы раньше... если бы чуть раньше! А теперь с Димкой неизвестно что случилось, и даже если удастся выдавить из отца те тридцать тысяч долларов, все равно – Димки уже нет в жизни Раечки. Нет Димки – и нет никакой радости. Они ведь даже не поцеловались ни разу так, как должны целоваться любящие люди. Так просто, обменивались какими-то товарищескими чмоканьями. Да разве только в поцелуях дело? Наверное, никто и никогда больше не назовет ее Раисенком, никто и ни...

– Раисенок, привет.

Почудилось? Или в самом деле кто-то произнес за ее спиной эти волшебные слова?!

Раечка резко обернулась.

Он, Димка!

– Ди-им... – просопела она сквозь мгновенно нахлынувшие слезы, глядя на него испуганно, робко, а он вдруг сграбастал ее своими длинными ручищами и прижал к себе, приподняв над землей.

Раечка громко всхлипнула, обняла его за шею, уткнулась в овчинный воротник его кожаной куртки – и перестала дышать от счастья.

– Ох, Раисенок ты мой, – бормотал Димка. Уху, в которое утыкались его горячие губы, было влажно и щекотно, но Раечка и подумать не могла о том, чтобы отстраниться. – Если бы ты только знала, что со мной было!

– Что, что? – шептала Раечка, согревая дыханием его воротник и дивясь странному запаху, который от него исходил. Пахло почему-то не овчиной, не мехом, а... ананасом! Наверное, у Димки новый парфюм. Запах ананаса на морозе – ну это что-то, гораздо приятней, чем какой-нибудь несчастный «Фаренгейт» или даже «Хьюго Босс».

– Если бы ты только знала! – снова и снова твердил Димка, а Раечка вдруг вспомнила, на чем они расстались. Он говорил, что должен кого-то убить...

Она рванулась что было сил, так, что Димка не удержал ее и почти уронил. Раечка кое-как устояла на ногах:

– Дим! Ты говорил, что должен был кого-то убить! Это правда, или ты нарочно так сказал, чтобы я помучилась?

Она чуть не разревелась при этих последних словах – так жалко себя стало, так живо вспомнились все мучения, которые она по милости этого парня претерпела.

– Раисенок, подожди, ты что? – пробормотал Дима, хватая ее за руку и притягивая снова к себе, словно она пыталась убежать. – Ну ты что? Не бросай меня, не уходи. Мне тогда только умереть останется, если ты меня бросишь! Не бойся, я никого не убил, это меня чуть не убили. В меня стреляли... я даже не знаю, кто!

– Стреляли?! Как это? Где? – еле выговорила Раечка похолодевшими губами.

– Ой, не спрашивай! – Димка махнул рукой, и что-то легонько звякнуло на его запястье. – Ладно, не переживай ты так. Теперь я умней буду. Я больше к этим сволочам не сунусь никогда. – Он погрозил кулаком в пространство, причем на его запястье снова что-то зазвенело.

Раечка невольно посмотрела на руку Димы.

– Новые часы? – спросила она с любопытством.

– Да так, ерунда, я их нашел, – небрежно сказал Дима.

Раечка пригляделась. «Ориент» – хорошие японские часы, не больно дорогие, это вам не «Консул» и не «Ролекс», конечно, но и далеко не какая-нибудь дешевка. И циферблат у этого «Ориента» такой интересный, такой красивый! Загадочные какие-то часики, интересные. Можно себе представить, как переживал тот, кто их потерял!

– Вообще, это не очень хорошая примета – чужие вещи на себя надевать, – пробормотала Раечка, отчего-то почувствовав укол ревности. Она столько раз мечтала подарить Димке хорошие часы! Надо было, дуре, поменьше мечтать. Дарить надо было! А теперь он носит чьи-то чужие часы! И еще гордится этим! – Столько чужих проблем можно на себя нацепить с чужой, найденной вещи...

– Да ладно, какие у него там проблемы были, – небрежно усмехнулся Димка, – у этого красавчика, которого... – Он запнулся было, но тут же договорил: – Который их потерял.

– Откуда ты знаешь, что он был красавчик? – почему-то насторожилась Раечка.

– Ну откуда? Потому что часы красивые, – терпеливо, как малому ребенку, сказал Дима. – Наверное, человек с хорошим вкусом их носил, а значит, и выглядел хорошо. Да ладно, Раисенок, о чем мы говорим? Я же с тобой попрощаться пришел.

У Раечки подогнулись ноги, и она еще крепче вцепилась в Димину руку с мягко поблескивающим на ней «Ориентом».

– Как – прощаться?!

– Да так, очень просто. Я уезжаю. Мне деньги надо искать, понимаешь? Ты мне не веришь, думаешь, я ботало какое-то, а мне эти тридцать тысяч очень нужны – для дела, а не в казино их спустить. Помнишь, я тебе говорил про мужика, который обещал меня в бизнес взять, если я рассчитаюсь с долгом? Ну, так ты знаешь, какой у него бизнес? Подпольное производство феромонов!

– Феромонов? – растерянно повторила Раечка. – Это что, наркотик такой – феромоны?

– Ты что, глупышка? – ласково усмехнулся Димка, и у Раечки сладко сжалось сердце: она и не представляла, что это так замечательно, когда любимый называет тебя глупышкой! Это такое счастье, оказывается! Самый лучший, самый нежный комплимент!

– Это не наркотики, – продолжил Димка. – Это... это аромат любви. Вернее, влечения. Если женские феромоны подмешать в духи, мужики проходу не дадут женщине, которая ими надушена, даже если она будет страшила, страшная, как...

Он скользнул взглядом по Раечке, и у той вдруг упало сердце: показалось, Дима сейчас скажет: «Даже если она будет страшная, как ты, толстый, коротконогий недомерок с жутким шнобелем вместо носа!»

Чепуха, конечно, ну с чего бы ему такое говорить? Может, у нее ножки и коротенькие, зато какая классная попка! Торчком торчит, чудесно оттопыривается! Парни так и норовят щипнуть – значит, она их возбуждает. Вечером, крутясь так и этак перед зеркалом, Раечка с гордостью разглядывает синяки на попке – знак своей неотразимости. Один раз она насчитала целых пять щипков! И пусть Раечка и в самом деле толстушка, но она ловкая, пластичная, запросто на шпагат сядет, не то что, к примеру, некоторые морально и физически иссохшие писательницы! Нос... ну ладно, нос у Раечки и правда великоват, особенно в профиль смотрится неважно, зато у нее миндалевидные зеленоватые глаза (подружка Катя, правда, уверяет, будто они желтые, даже песочного цвета, но ведь подружки на то и существуют, чтобы гадости говорить!), и рыжие кудряшки, никакой химии делать не надо, а улыбка – улыбка просто обалденная, это все подтверждают! Нет, конечно, Димка не мог подумать о ней, как о страшиле!

И, словно подтверждая это, Димка проговорил:

– ...даже если она будет страшила, страшная, как смертный грех.

– Наверное, если бы такие духи продавались, все женщины покупали бы только их, да? – успокоившись, хихикнула Раечка. – Неужели ты первый додумался до их производства? Тогда ты гений!

– Да почему, не я первый додумался, конечно, – передернул плечами Дима. – Такие духи во всех секс-шопах продаются. Они очень дорого стоят, хотя это практически полная чухня. Феромонов там с гулькин нос, одно название. Ну и подделок полно, где феромонами вообще не пахнет. Кстати, в том-то и фокус, что феромоны не пахнут, понимаешь? Человек улавливает их на подсознательном уровне, даже не отдавая себе в этом отчета. И чем больше в женщине или мужчине феромонов, тем сильнее к нему липнут люди противоположного пола. А у этого мужика, с которым я так хочу задружить, их полно. То есть не в его организме, ты понимаешь, а в его... лаборатории. Он... он химик. Он знает, как феромоны получать более простым и действенным способом, чем тот, который применяется в промышленности. Ему денег не хватает для развития производства, а то он озолотился бы. Представляешь, сколько денежек платили бы женщины за такие духи?! Уродины или уже не шибко молоденькие дамочки, которые еще хотят нравиться...

При последних словах Раечка вдруг отчетливо вообразила себе Алену Дмитриеву, которая последние деньги отдает, чтобы купить флакончик духов с феромонами. Последний свой писательский гонорар швыряет без всякой жалости!

– Ты знаешь, – прошептал Дима, оглядываясь, – у меня есть крошечный пробничек чистых феромонов, я у того мужика украл. До смерти хочется опробовать на ком-нибудь. А то, может, я зря из кожи вон лезу, чтобы деньги добыть.

– Давай на мне попробуем! – воскликнула Раечка. – Давай на мне! Потому что отец хочет конкретно знать, за что выложит деньги.

– Твой отец? – пробормотал Дима. – Значит, он все-таки согласен?.. Господи, Раисенок, я так тебя люблю!

И, обмирая в его объятиях посреди многолюдной Покровской улицы, Раечка подумала: «Ну наконец-то я узнала, что такое настоящий поцелуй!»

* * *

Достопамятный разговор с Жанной насчет самочувствия обожаемого сторожа состоялся наутро. К этому времени очередная порция истории Саблина была закончена. Отправляя ее работодателю, Алена увидела, что сообщений в электронном почтовом ящике прибавилось. На сей раз это оказалось письмо не от «galka.n», а от подруги Маши.

«Леночка, привет!»

Машечка была чуть ли не единственным человеком на свете, чье обращение «Леночка» нервную Алену Дмитриеву не раздражало, а казалось почему-то даже очень милым. Даже от Инны она терпела это с трудом.

«Леночка, привет! Слушай, я тебя поздравляю с публикацией. Правда, не совсем понятно, почему ты решила печататься в «Зеленом яблоке» – его, вообще-то, надо было бы назвать желтым, потому что это и есть самая настоящая желтая пресса. С другой стороны, это самая читаемая в Хабаровске и вообще на Дальнем Востоке газета, вдобавок ежедневная. И в ней уже появилось два фрагмента твоего романа. Очень милую преамбулу написали про автора. Нет, правда, столько комплиментов, что я прямо-таки загордилась, что ты моя подруга... Тебе из газеты обещали прислать авторские номера? Если хочешь, я куплю и вышлю – только напиши, сколько штук. Я так и не смогла вызнать у Нинки Корпачевой, долго ли будут публиковать твой романец. Нинка – дура клиническая, я ее помню еще со студенчества, ничего и никогда толком не знает, даже таких простых вещей, насколько длинный твой роман. Впрочем, в «Яблоке» всем заправляет не она, а Вячек Медвидь, это бывший спецкор «Гудка» по Дальнему Востоку, очень крепкий парень, профессиональный газетчик. Но и Славко – всего лишь редактор, а кому в самом деле принадлежит «Яблоко», я не знаю. Славко молчит, хотя я его за рюмкой чаю вчера пытала-пытала весь вечер... Романчик твой смотрится миленько, хотя для Алены Дмитриевой, если честно, мелковато и простовато. Впрочем, поживем – увидим, не сомневаюсь, что сюжет еще разойдется. Кстати, как ты и просила, я кинула картишки на будущее. В будущем у тебя большие деньги и разлука с любимым человеком. По картам получается, что ты все так же увлечена тем же самым трефовым королем с колдовскими глазами. Разлука будет недолгой, но болезненной, ведь вокруг него сплошные пики, так что пусть побережется от неприятностей. Кстати, не хочу тебя пугать, но в ваши отношения очень сильно вмешивается какая-то пиковая дама. Кто предупрежден, тот вооружен, знаешь такую поговорку? Желаю успеха в любви, деньги трать разумно, знаю я тебя, транжирку. И сообщи, выслать ли тебе выпуски «Зеленого яблока» с твоим романчиком! Целую, твоя вечно любящая подруга Маша».

Очень интересно, подумала Алена. Пиковая дама... ну и кто это может быть? Всеведущая Жанна или та незнакомка с «береттой»? Кстати, вот еще почему милиция не поверила ее рассказу о неизвестном, стрелявшем в грабителя! Гильзы, найденные в «Барбарисе», все принадлежали патрончикам от «беретты». Странно, однако, что и парень в черной куртке, и некто неизвестный (неизвестная) пришли с одинаковыми пистолетами. Проще подумать, что грабитель был один, а все прочее писательнице померещилось от избытка воображения.

При воспоминании о ночном приключении у Алены глаза немедленно сделались на мокром месте, однако разлиться ручьям слез помешал зуммер ее сотового телефона, который напоминал этой рассеянной с улицы Бассейной, что пришло время собираться на занятия шейпингом. С некоторых пор Алена стала беспрестанно пользоваться электронным поминальником, на свою дырявую голову уже не надеялась.

Шейпинг! Лучшее в мире средство отвлечься от всех и всяческих проблем! Алене не раз и не два приходилось испытывать на себе его волшебное действие. Если шейпинг не лечит раненое сердце, то, по крайней мере, не позволяет истечь кровью ненужных воспоминаний, ибо в здоровом теле – здоровый дух. Ну, в крайнем случае на этот час, пока идут занятия, дух явно здоровеет. А это уже немало – поиметь час передышки среди адских мучений!..

Алена ринулась укладывать форму, заодно пытаясь вспомнить, не нарушила ли сегодня священные запреты: не есть за три часа до занятий ничего, кроме двухсот грамм фруктов, за четыре часа – столько же овощей, за пять – столько же белковой пищи. На счастье, разбитое сердце нынче почти совершенно лишило ее аппетита, а поэтому она вообще ничего не ела, кроме банана утром и чашки кофе – то есть все шейпинг-нормы были свято соблюдены.

Она собрала сумку и принялась одеваться, но мысли были далеко от тренировки.

Пиковая дама и разлука с любимым... Да, поистине Маша – вещая женка. Все в точности сообщила. И неизвестно, когда эта разлука закончится. А вдруг Игорь, выздоровев, заодно излечится и от своего кратковременного увлечения писательницей Дмитриевой... ни единой книжки которой он, к слову сказать, так и не прочитал?

Глаза опять повлажнели. Было жаль себя, изнемогающую от любви, которая так и оставалась безнадежной и обреченной на ужасную кратковременность; было жаль любимого мальчишку, красивая голова которого сейчас покрыта слоем бинтов и ужасно болит... было до невыносимости жаль часов «Ориент», которые Алена ему подарила и которые даже удостоились описания в ее романе «Бедный, бедный Достоевский». Да шут с ним, с романом, главное – часы эти просто великолепно смотрелись на загорелой руке Игоря! Браслет был ему чуточку великоват, он немного съезжал с запястья к ладони, Игорь нетерпеливо встряхивал рукой, поправляя его, и от этого жеста что-то делалось с глупеньким Алениным сердцем... так же, как делалось с оным сердцем что-то невероятное, когда длинные волосы Игоря во время танца падали ему на лоб и из-под темных, чуть вьющихся прядей сверкали его воистину колдовские – снова Машка права! – глаза...

Ах, но ведь и некий Азазелло тоже был прав, когда ехидно констатировал: «Разговаривать с влюбленными женщинами – слуга покорный!» Поэтому довольно, довольно купаться в воспоминаниях, надо собираться на шейп.

А впрочем, куда спешить, до шейпа еще час.

Час... часы... рука Игоря без часов...

И вдруг Алену словно бы какой-то волной накрыло. Нет, точнее сказать, ее словно бы подхватила какая-то волна – и понесла, понесла... Она вытащила из конвертика с заначкой какие-то деньги, даже не считая, сунула в карман, торопливо накинула шубку, кое-как обмоталась шарфом. Сапоги, перчатки не забыть, сумку с формой... И, конечно, не забыть сдать квартиру на охрану. И скорей, скорей!

Нужную маршрутку она углядела еще на полпути к остановке, выскочила на дорогу, замахала отчаянно. Добродушный попался «казбек» (отчего-то почти все водители маршруток в Нижнем были уроженцами маленьких, но гордых горных республик): притормозил, распахнул дверцу.

– Большое спасибо, – выдохнула Алена, запрыгнув внутрь. – Огромное-преогромное!

Упала на сиденье, уставилась в окно. Скорей, скорей!..

Ей повезло. Время пробок еще не настало, и через десять минут она очутилась на Рождественской улице. Стараясь не смотреть на вход в «Барбарис», рядом с которым стоял джип с надписью на боку «Охранное агентство «Мачо» (да, Жанна что-то такое говорила, мол, теперь ресторан охраняют крутые профессионалы), Алена влетела в дверь напротив.

Часовой магазин. Витрина. Вот он, «Ориент», – точно такой же, как тот, что гад-грабитель снял с Игоря! Ну, это судьба!

– Мне вот эти часы, пожалуйста. Вот эти, да, да.

– Хотите посмотреть?

– Нет, не надо, я их беру. Я за ними и приехала.

– Тогда в кассу, пожалуйста. Только извините, у нас футляра нет для этих часов.

В прошлый раз, вспомнила Алена, она дарила Игорю «Ориент» в роскошном фирменном футляре. Наверняка этот футляр у него еще сохранился. Зачем ему два?

– Да и бог с ним, с футляром. Просто в прозрачную коробочку положите, да, вот в такую, спасибо большое.

– Вам спасибо!

– Ой, извините, а еще такие часы у вас есть?

– Нету, эти были последние. А вам что, еще одни нужны?!

– Нет, нет, спасибо, спасибо, до свиданья!

Вылетела за дверь – и уже без особенной боли, даже с неким подобием победительной усмешки взглянула на стеклянную запыленную изнутри дверь «Барбариса». Ага, вот так! На страх врагам! Недолго рука Игоря будет оставаться без часов. Алена должна была это сделать, должна была восстановить некое равновесие мира и пространства, нарушенное тем мерзавцем в черной куртке! Ей жизненно необходимо было что-то противопоставить отморозку, одновременно доказав Игорю, что есть вечные ценности, в числе которых часы «Ориент» – и безумная любовь Алены Дмитриевой. Теперь нужно сговориться с Жанной и через нее передать часы. Но сначала... но сначала!..

Не обращая внимания на серо-коричневые от грязи сугробы, она кинулась догонять трамвай, который как раз пристраивался к остановке.

– Следующая – Большая Покровская!

Отлично, нам туда и нужно.

Вот и главная улица. Направо – Дом культуры, где шейпинг-студия, налево в подворотне – крошечная мастерская по ремонту часов. Там же работает гравер.

– Здравствуйте. Можно у вас гравировку сделать?

– Да пожалуйста. На чем?

– На часах.

– Большую?

– Одно слово. Нет, одно слово и одну букву. И две точки.

– Вот бумага, вот ручка, напишите ваше слово и вашу букву, только разборчиво.

Алена, тихонько улыбаясь, вывела на бумажке самым разборчивым почерком, на который была способна:

«Навсегда. А.»

– Вот, пожалуйста.

Гравер прочел, смерил ее взглядом:

– Отлично. Где будем писать?

Алена расстегнула браслет «Ориента»:

– Вот здесь, с внутренней стороны. Так, не слишком витиевато, без завитушек, хорошо?

– Как скажете. Девяносто рублей с вас.

– Пожалуйста. А долго ли?..

– Минут десять подождете?

– Так быстро? Вот здорово!

Гравер, немолодой брюнет – пожалуй, очень красивый в незапамятные времена и, ей-богу, вот провалиться мне на этом месте, если вру, – слегка, самую чуточку похожий на Игоря, каким он станет лет через тридцать, – подмигнул Алене, которая, когда хотела, умела очаровывать мужчин с той же скоростью, с какой идол ее сердца очаровывал женщин, и ушел в глубину мастерской.

Алена упала в продавленное кресло, храня на устах ту же загадочную, неотразимую улыбку, стискивая перед собой кончики ледяных от волнения пальцев.

Игорь, Игорь, Игорь. Навсегда, навсегда, навсегда! Я тебя люблю, люблю, люблю.

Вечная песня, может быть, даже слишком затянувшаяся в ее жизни... шлягер номер один в мире Алены Дмитриевой!

– Пожалуйста, вот ваши часики.

Ох, какая хитренькая улыбочка у черноглазого гравера! Ну да, человек он опытный, сразу видно.

Алена расстегнула тяжелый браслет, прочла изящную надпись:

«Навсегда. А.»

– Ну как?

– Здорово. Правда! Спасибо, спасибо!

– Счастливо вам, девушка!

Какой милый, какой любезный человек! Девушка, главное! Впрочем, от такой любви станешь небось девушкой! В том смысле, что в своем безумии Алена вообще скоро в детство впадет.

Так, а теперь бегом, бегом! До начала занятий в шейпинг-студии четверть часа! А еще переодеться!

После тренировки надо позвонить Жанне, сговориться, как передать часы Игорю. Она определенно увидится с ним раньше, чем Алена. Можно себе представить, как Жанна будет хохотать над ошалевшей от любви писательницей!

Да и ладно, в первый раз, что ли? И такое ощущение – не в последний!

Алена перелетела через трамвайную линию, обежала крыльцо Дома культуры, свернула за угол, прокатила по обледенелой дорожке, как назло, выложенной самой скользкой в мире плиткой, прошмыгнула в обшарпанную дверь подъезда. Наверх, на второй этаж, – вот он, шейпинг-зал, дамский рай, мир вечных надежд на красоту! Стройной стать, стройной остаться!

– Здрасьте, Лариса Леонидовна! Лена, добрый день! – поздоровалась она с милой дежурной и с не менее милой тренершей, выскакивая из шубки и сапог.

– Добрый день, Алена. Давайте переодевайтесь скорей, опаздываете.

В раздевалке пусто, все дамы уже в зале, нетерпеливо переминаются перед зеркальной стеной в ожидании начала занятий, только какая-то полуголая толстушка топчется здесь.

– Здравствуйте, – выпалила Алена, которая, как уже упоминалось, была девушкой вежливой просто клинически, на уровне условных рефлексов, хотя и понимала, что окружающий мир несовершенен и исправляться не хочет. Ну и она тоже не желала исправляться – здоровалась направо и налево, в девяноста случаях из ста не получая ответа.

Не получила и сейчас.

Внимательней поглядела на невежу.

А, понятно, рыженькая Раечка. От этой дождешься приветствия, как же! Да она скорее подавится, чем поздоровается. Алена ее не выносила, физиологически не выносила – бывает же такое неприятие. Иногда, обуреваемая свойственным ей самоедством, она пыталась убедить себя, что ее неприязнь к Раечке вызвана элементарной завистью к загорелой коже без единой морщинки, к рекламной улыбке во все тридцать два белоснежных зуба, к копне мелко вьющихся кудрей и тугой-претугой попке... Ну что ж, это совсем немало, даже если завидовать больше совершенно нечему. Однако, по слухам, у Раечки супербогатый папаня, но деньги не сделали ее более отесанной, не научили элементарной вежливости. После того как Раечка однажды изрекла во всеуслышание: «Шанель» номер пять стремно воняет!», для чистоплюйки Алены Дмитриевой эта крошка со штампом «Made in Avtozavodsky raion» потеряла право на существование. Да ведь она еще и матюгалась порой...

– Здравствуйте, девушки.

Ага, это Валентина пришла – анахронизм вроде Алены. Тоже больная вежливостью.

– Здравствуйте, Валя, давно вас что-то не видно. Не заболели?

– Немножко простыла. Опаздываем, однако?

– О да! Ничего, мы сейчас – раз-два!

Алена принялась вытаскивать пакет с формой с такой скоростью, что выронила на пол пластиковый футляр с часами. Раечка, которая в этот момент повернулась к выходу, едва на них не наступила.

– Осторожней! – крикнула Валя, проворно выхватив футляр из-под коротенькой толстенькой ножки.

У Алены от ужаса в зобу дыханье сперло.

Вот вам и «навсегда»! Слава богу, обошлось.

– Спа... спа... спасибо, Валечка!

Она даже заикаться стала. Небось станешь!

– Какие красивые часики! – сказала Валя. – Подарок?

– Да, – не стала скрывать писательница, которая вообще была чрезмерно откровенна – порою себе во вред. – Любимому мужчине!

– Ого! – хихикнула Валя. – Видимо, очень любимому?

– Очень, очень-очень! – вдохновенно призналась Алена. – Он недавно точно такие же потерял, я сегодня купила снова. Уж очень они ему шли! Просто необыкновенно!

– Великолепные часы! – снова похвалила добрая девушка Валя. – Я таких даже и не видела никогда.

Раечка окинула восторженную дамочку холодным взором своих зеленоватых глаз.

– Между прочим, у моего парня тоже такие часы, – сказала она надменно и вышла из раздевалки.

– Знаете что, Алена, – тихо сказала Валя, – я эту девчонку просто видеть не могу.

– Аналогично, – буркнула писательница, уязвленная до глубины души: как это у парня какой-то Раечки могут быть точно такие же часы, как у ее обожаемого Игоря?! Определенно, Райка наврала – просто из вредности, чтобы цену себе поднять, а другого человека унизить. У нее небось и парня-то нет, у уродины такой.

– Дамы! – послышался голос тренера Лены Мавриной. – Встаем на программу!

Алена и Валентина наперегонки ринулись в зал.

Долги наши, или История жизни Ивана Антоновича Саблина (продолжение)

Не стоит считать меня идиотом и думать, что я смотрел на жизнь исключительно сквозь розовые очки. Кроме того, я не занимался пластической хирургией как искусством ради искусства. Я вполне отдавал себе отчет в том, что деятельность нашего «санатория», вернее, нашего пятого отделения, совершенно противозаконна, потому что мы помогаем уйти от правосудия людям, которые заслужили наказание своими преступлениями против общества и людей. Однако для меня давным-давно уже эти два понятия – общество и люди – стали абстрактными. Хоть и писал Ленин (а как же, помню, в школе проходили статью «Партийная организация и партийная литература»!), дескать, жить в обществе и быть свободным от общества нельзя, я как-то умудрялся это делать. Что такое общество? Некий организм, который определяет и устанавливает законы, по которым живет, действует, которыми сдерживается каждый член этого общества – человек. Я жил в санатории, а определяли мою жизнь и сдерживали меня законы, которые устанавливал для нас Гнатюк. Эти законы меня вполне устраивали. По сути своей я человек нелюбопытный, поэтому у меня никогда не возникало желания как-то эти законы исследовать, размышлять об их справедливости или несправедливости или мучиться, что законы Гнатюка находятся в явном противоречии, а то и в антагонизме с законами общества. Но вот что странно: впервые именно этим словом – «преступники» – я подумал о своих пациентах, когда увидел Алину.

Они, приезжавшие сюда тайно и тайно покидавшие санаторий, были преступники. Да неужели и она, эта птица залетная, заморская, эта райская птица принадлежит к их же племени? Это не укладывалось у меня в голове.

Почему-то красота всегда ассоциируется с добротой и даже безгрешностью. Ни один человек в мире при виде Алины даже помыслить не мог бы, что видит перед собой не Еву, а Лилит.

Еве ввергнуть Адама во грех помог змий, в которого, как известно, перевоплотился сатана. То есть Ева оказалась его орудием. Лилит сама была демоницей. А я был глупеньким Адамом, которого искусила, ввергла в бездны адские эта редкостная красота.

– Вы понимаете, Иван, мне, конечно, нравится мое лицо, – сказала она при первом знакомстве, холодно глядя своими изумрудными глазами в мои, обычно серые, а теперь, чудилось, обесцвеченные необычайным волнением. Конечно, она прекрасно понимала, какое впечатление производит на меня! – Однако если приходится выбирать между жизнью и свободой – и прекрасной маской, я выбираю жизнь и свободу. Пусть маска будет менее яркой, менее эффектной – я готова смириться с этим.

Секрет ее красоты был вовсе не в классически-безукоризненных (кстати, совсем не классически-безукоризненных!) чертах. Чудилось, она источает невероятный, победительный аромат женственности: призывный и в то же время надменный, и при одном только ощущении этого аромата мужики немедленно начинали терять головы и готовы были на все, чтобы добиться Алины. Где бы она ни появлялась, все мужчины сразу были ее. Другие женщины словно бы переставали существовать для них. Конечно, потом некоторые, умишком и сердцем покрепче, начинали соображать, что вообще происходит, спохватывались, вспоминали о женах-детях, ну а слабенькие так и влеклись в этом вихре ее очарования, так и задыхались в ее аромате, вернее сказать, становились наркоманами, готовыми на все за одну малую понюшку. Даже душу дьяволу заложить были готовы! И закладывали, случалось, как заложил я.

Да, я тоже стал наркоманом этой красоты. Кажется, жизнь отдал бы за то, чтобы вечно смотреть в ее лицо. Великолепные брови – низкие, прямые, чуть приподнятые к вискам, тонкий нос с нервными, породистыми ноздрями, чувственный яркий рот, но главное – глаза невероятного зеленого цвета, с этими нежными веками, похожими на белые яблоневые лепестки...

Алина, Алина!

Алина!..

Я даже не знал, настоящее ли это ее имя или, так сказать, псевдоним, как у других моих пациентов. Мне казалось, что это имя не могли ей дать люди, даже родители не могли его придумать – она словно бы появилась с ним на свет, оно было даровано ей от природы, как эта изящная миниатюрная фигура, эти изумрудные глаза, эти вишневые губы, белая кожа с легким румянцем, эти черные волосы, эти веки, о которых я мечтал, как зачарованный мечтал: вот коснуться бы их губами, вот увидеть бы, как они опускаются в страстной истоме...

Почему-то, из какой-то безумной гордости, а может, от комплекса неполноценности, который внезапно проснулся во мне, я ни слова не говорил о своей любви, даже старался своих чувств не показывать. Но общее мое остолбенение, конечно, кричало громче всяких слов. Неудивительно, что Гнатюк однажды впрямую спросил меня, не сошел ли я с ума. Это произошло после того, как я наотрез отказался делать Алине пластическую операцию.

– Я не смогу, – угрюмо бормотал я. – Я не смогу ее изуродовать. Я ж не Герострат какой-нибудь. Это убийство будет, неужели не понятно? Такие красавицы, может быть, раз в столетие на свет рождаются, а то и еще реже. Я не могу эту красоту разрушить!

Гнатюк сначала пытался меня убеждать, даже смеялся надо мной, а потом умолк и только слушал, слушал мое сбивчивое, невнятное бормотание. А я, как заезженная пластинка, твердил, твердил, твердил одно и то же:

– Не могу, не могу совершить это убийство...

– Убийство произойдет, если ты не сделаешь ей новое лицо! – однажды в сердцах выкрикнул Гнатюк, уже, такое впечатление, отчаявшись убедить меня обычными уговорами. – Ты что, запал на нее? Ну так возьми и переспи с ней! Просто переспи! Поимеешь ее и успокоишься.

– Что? – выдохнул я. – Как?..

– Что – как! – сердито передразнил Гнатюк. – Старым дедовским способом, вот как! Думаю, трудностей это не создаст: ты нормальный мужик, насколько мне известно, ни одна из твоих девочек на тебя еще не жаловалась, ты вообще нравишься женщинам, вот даже Алина, я видел, тоже в твою сторону крепкого косяка давила своими прелестными глазками. Просто переспи с ней – и успокойся!

И расхохотался, глядя на мою ошеломленную, вытянувшуюся физиономию.

Я ошалел. Сам не знаю, что в то мгновение произвело на меня большее впечатление: совет переспать, просто переспать (да еще старым дедовским способом!) с этим воистину неземным созданием, которое я обожествлял, – или намек на то, что Алина может быть ко мне неравнодушна. Потом ударило: а что это значит, что мои девушки Гнатюку на меня не жаловались? Почему должны были жаловаться? Откуда он вообще знал о моих встречах с медсестрами, или молоденькими докторшами из других отделений, или парочкой местных деревенских красоток? Ну да, я и в самом деле был нормальный молодой мужчина, природа так или иначе требовала своего, не с Дуней же Кулачковой дружить по утрам и вечерам! Да и ладно, все равно моего сердца это не затрагивало. Но, получается, девчонки доносили на меня, что ли? Хотя в санатории ведь все Гнатюку принадлежало, в том числе и рабочее, и личное время сотрудников. Значит, он был в курсе всех моих дел, даже интимных шалостей. Вот ведь знает откуда-то, что Алина на меня посматривает. Хотя я этого не замечал... то есть она смотрела на меня, конечно, на что глаза-то людям дадены, как выражалась та самая бабулька, у которой мы когда-то с другом моим проводили каникулы в деревне Маленькой, – но никакого интереса в этих чарующих изумрудных глазах не отражалось. Но неужели... неужели Гнатюк говорит правду? Неужели возможно, чтобы я, сельский доктор, отнюдь не страдающий переизбытком красоты, привлек внимание этой райской птицы? А впрочем, она ведь наверняка интересовалась человеком, который должен сделать ей новое лицо. Кстати... что еще сказал Гнатюк? «Если ты не сделаешь ей новое лицо, то произойдет убийство», – так, кажется, он выразился.

Я напряженно уставился на своего покровителя. У нас с ним уже случился разговор на тему этих «новых лиц», которые я должен делать, случился в самом начале моей деятельности. Действительно, многим мои операции спасли жизнь. Был такой смешной эпизод: поехав в отделение милиции получать новый паспорт, я увидел на стенде фотографию одного моего пациента – разумеется, сделанную до операции. Стенд назывался: «Их разыскивает милиция». Долго же его будут разыскивать, подумал я тогда, читая перечень устрашающих деяний, совершенных моим пациентом, и не испытывая при этом ничего, ни малейшего сердечного трепета, одну только гордость за то, что сделал этого человека неузнаваемым, чем спас ему жизнь. Однако список и в самом деле был устрашающим... Но Алина, разве могла она сделать нечто в этом же роде? Разве могла эта уникальная красавица быть убийцей? Грабительницей? Она совершенна внешне – она должна, обязана быть совершенна душой!

А если нет?..

– Почему она здесь? – спросил я Гнатюка со странным, мучительным, разрывающим душу чувством. Такой боли я никогда не испытывал, никогда в жизни, даже когда узнал, что я обязан своим появлением на свет какому-то уголовнику, а не романтическому герою. Кстати, вот забавное психологическое объяснение тому, что я не испытывал брезгливости ни к своим пациентам, ни к своей работе. В глубине души я считал, что сам ничем не лучше их (мой отец был отъявленный, закоренелый преступник!), поэтому я не имею права никого судить. Так что я взбесился насчет Алины не потому, что у нее могло оказаться какое-то криминальное прошлое. Другого прошлого у моих пациентов не бывало! Нет, я испытывал что-то вроде ревности... Какого черта – «что-то вроде»! Я ревность испытывал, самую ужасную, самую жгучую, невыносимую ревность к тому, что вся жизнь ее прошла без меня, что она в этой своей минувшей жизни, конечно, принадлежала каким-то мужчинам, может быть, любила кого-то... и вот мы встретились, и вся моя судьба перевернулась, с меня словно кожу с живого содрали, я болен любовью к ней, а она... а она...

– Сложно все это, – вздохнул Гнатюк, исподтишка наблюдавший за мной. Конечно, все мои метания были написаны на моем лице, а он мои лицо и душу всегда читал, как открытую книгу. – Это только кажется, будто красавицам жить проще, все и все им на блюдечке с голубой каемочкой преподносят. Сказано: не родись красивой, а родись счастливой. Но вот Алинке не повезло...

Он назвал ее «Алинка», словно непутевую девчонку, – и душа моя перевернулась от любви к ней. Я словно бы увидел всю ее жизнь на своей ладони – как будто прокатил сказочным наливным яблочком по серебряному блюдечку. Жертва, с самого начала, с первых шагов – жертва мужской алчности, жертва чужого сладострастия! И я уже заранее знал: что бы я о ней ни услышал, что бы ни узнал, это не уменьшит моей любви.

Наивный я был, ну очень наивный...

– Она не какая-нибудь столичная штучка: родом из самарской деревни, – начал рассказывать Гнатюк. – Приехала Москву покорять – во ВГИК поступать. Ну, дура дурой была, узнала, какой конкурс, какие сынки и дочки туда норовят поступить и их на вороных прокатывают, – испугалась, что ничего у нее не получится. Поверила какому-то хмырю столичному, что он поможет ей поступить, если... сам понимаешь, если переспит с ним. Никакой другой валюты у нее не было, кроме себя. Через того с другим познакомилась, с третьим, а потом столичная жизнь ее ослепила. Затянула. И вот образовался у нее богатый покровитель. Банкир. Очень сильно влюбился в девочку нашу, клялся, что ради нее жену бросит и на ней, на Алинке, женится. Алинка рада была, конечно, что нашелся добрый человек, ей хотелось обыкновенного женского счастья. Но у этого ее банкира была какая-то общая собственность с женой, поэтому развод затягивался. И вот однажды вечером приезжают они после какого-то банкета, ложатся в постель, обнимая друг друга, а утром просыпается наша девочка от того, что ее с койки стаскивают чуть ли не за волосы, с криком и матами... Она открывает глаза и видит, что друг ее валяется в углу комнаты с простреленной башкой, кругом менты, а у нее под подушкой – пистолет, из которого банкира продырявили. На столе бутылок полно, жратва какая-то, картины со стен сорваны, вещи разбросаны, посуда побита... короче, полная иллюзия того, что любовники перепились, начали выяснять отношения, ну, барышня банкира и пристрелила, а сама уснула пьяным сном. Как тебе такой расклад?

Я молчал. Не увязывалось у меня в голове: эта внешность сказочной королевы, богини – и такая коммунально-бытовая пошлость!

– Не верится, да? – спросил Гнатюк. – И правильно, что не верится. Подставили девчонку, само собой разумеется! Подставила жена того банкира, ведь к ней теперь вся эта их совместная собственность перешла.

– Как же Алина вывернулась? – спросил я.

– А она и не вывернулась, – хмыкнул Гнатюк. – Она сейчас в розыске. Но Алина уже успела к тому времени жизнь узнать, а голова у нее вообще очень быстро работает. Пока шел шмон в комнате, она оценила ситуацию и поняла, что выпутаться у нее нет никаких шансов. Особенно когда появилась безутешная супруга и принялась поливать безжизненное тело мужа слезами и призывать на голову Алины проклятия, клясться, что отомстит этой шлюхе. Алина поняла, что живой ей не быть. Эта дама никаких денег не пожалеет, чтобы не просто запутать девчонку в преступление, но и со свету ее сжить: инсценируют самоубийство или пристрелят при попытке к бегству... Деньги, ты ведь понимаешь, могут многое, если не все! И как только Алина увидела свое будущее, вернее, увидела, что никакого будущего у нее нет и быть не может, она подошла к окошку, которое по причине духоты и накуренности было открыто, – и выбросилась из него. Девочка она тренированная, гимнастикой занималась, да и ловкая, как кошка, опять же – невинным бог помогает. Упала на газон – удачно, хоть прыгала аж с третьего этажа, – и на улицу. Пока менты очухались (такой прыти никто не ждал и ждать не мог!), ее и след простыл. Вот так и спаслась.

– А дальше? – спросил я.

– А дальше начинаются чудесные совпадения. За помощью Алине не к кому было обратиться, кроме одного человека, ее бывшего, какого-то там по счету любовника. Она его бросила когда-то, но он на нее обиды не держал и продолжал любить. Парень этот – он по профессии театральный гример – был добрый и слабый (между нами говоря, Алина от него потому и ушла, что слабаков не ценит), однако в прошлом случилась у него неприятность с законом, отсидел свое, больше на путь, так сказать, преступлений он не вступал, но знакомства среди наших у него сохранились. И от кого-то из прежних приятелей он слышал обо мне – слышал и о нашем, не побоюсь этого слова, санатории. Какое-то время прятал у себя Алинку, однако столицу прочесывали частым гребнем в ее поисках, вдовица неутешная успокоиться не могла. Ну, парень этот загримировал Алину, переодел и сюда переправил, чтобы вовсе уж изменить внешность и обезопасить ее. Конечно, я, как и ты, подумал, что такую невероятную красоту портить – это грех на душу брать. Думал, обойдется. Навел справки в Москве: как там, не затихло ли дело. Нет, не затихло! Вдова банкира назначила за Алину премию, в смысле, за поимку ее, ищут бедную девочку так, как будто она какая-нибудь преступница международного класса, даже Интерпол подключен. Да, страшных дел натворили финикийцы, когда выдумали всемирный эквивалент! – покачал головой Гнатюк. – Деньги и впрямь могут все – и самое лучшее можно для человека сделать с их помощью, и самое страшное для него устроить.

Голос его звучал с истинным сокрушением, и, не будь я таким легковерным дураком, я бы задумался: а ведь мне предложили сейчас проглотить какой-то сюжет для дамского романа, очередную серию «Санта-Барбары»!

Впрочем, если я столько лет верил в сказочку про военного летчика из города Владимира, то запросто поверил и в невиновность этой зеленоглазой ведьмы. Над вымыслом, как сказал Пушкин, слезами обольюсь! Или это не Пушкин сказал? Да без разницы. Главное, что я облился-таки этими самыми слезами!

Проливал я их до вечера, а вечером пришла ко мне Алина – на плановый осмотр. Ну что ж, началось с осмотра лица, а закончилось осмотром тела. Прямо там же, на диванчике в моем кабинете. И продолжилось в моей постели.

Дурак я, конечно, легковерный идиот... Это все правильно! Однако даже сейчас могу сказать – никогда я не был так счастлив, как в тот вечер, когда я в своем кабинете любил Алину, а она любила меня.

* * *

Работа над новыми отрывками заказного романа разочаровала Алену. Злоключения Саблина описывались ею теперь на чистом профессионализме, без участия души. Впрочем, этот господин сам виноват, что обработчица потеряла интерес к его судьбе. Ну уж такая развесистая клюква повисла на всех ветвях этой истории!.. Сама писательница Дмитриева ни за что не ввела бы в свой собственный роман столь опереточную фигуру, как Алина. Даже описание ее внешности казалось непроходимо пошлым и тривиальным. Изумрудные глаза, это надо же! А что стоила история ее жизни? Мелодрама, дамский роман, так и хочется воскликнуть подобно Станиславскому: «Не верю!» Но Алена помнила наставления заказчика при встрече – не переделывать основных событий и портретов персонажей – и понимала, что она как литобработчик не может позволить себе совершенно никакой отсебятины. И придется стиснуть зубы – не славы ради, а денег для, причем для отработки уже полученных денег! Можно представить себе, конечно, как принципиальная подружка Маша будет ехидничать, прочитав в «Зеленом яблоке» об очередных амурно-криминальных похождениях героев, однако ладно, Алена это проглотит.

Кстати, пора уже покончить с «долгами» Саблина, надо и за свои собственные издательские долги браться: сроки договора поджимают, а на страницах нового романчика писательницы Дмитриевой еще и конь не валялся. Даже сюжет не выстроился толком в голове. Это сильно тормозит работу. А еще, разумеется, сильно мешает сейчас Алене то, что она непрестанно возвращается мыслями к жуткой истории, приключившейся на ее глазах в «Барбарисе».

Знающие люди говорят: ищи, кому преступление выгодно. Ищи причину, по которой оно совершено. Ну и зачем, за чем полез преступник в «Барбарис»? Предположим, украсть что-нибудь из стройматериалов, больше там совершенно нечего взять. Но почему ему непременно потребовалось убить Игоря? Алена вспомнила ствол, направленный в его голову, и едва подавила внутреннюю дрожь. Намерения более чем недвусмысленные... Ладно бы хоть парень в черной куртке боялся, что Игорь его опознает, но нет, незнакомы они оказались, Игорь даже описать его толком не мог!

Тогда следует допустить одно из трех.

Первое – парень пришел в «Барбарис» с конкретным намерением убить именно Игоря. За что? Это уже вопрос второй и даже третий. Версия насчет ревнивого мужа какой-нибудь особы, соблазненной или соблазнившейся этим красавчиком, вполне подходит в качестве предварительного ответа.

Второе – грабитель явился в «Барбарис» хватануть то, что плохо лежит, наткнулся на сторожа и испугался: может быть, Игорь этого человека и впрямь не знал, жизнь их раньше не сводила, но вполне могла свести, и вот, чтобы себя обезопасить, грабитель намеревался его пристрелить.

Третье. Грабитель явился украсть в «Барбарисе» нечто, для поисков чего ему требовалось очень много времени. Он оглушил Игоря ударом по голове, а потом тот, видимо, начал приходить в себя, ну и парень в черной куртке решил вывести его из строя надолго... навсегда.

Ну, фыркнула Алена, додумалась ты до этого, ну и что? Определенно неясно, кем была та женщина с пистолетом – сообщницей убийцы или наоборот, в кого она стреляла, в него или в Алену, да просто промазала по неопытности.

Да нет, что за чушь! Парень не испугался бы тех выстрелов до такой степени, если бы знал, что в «Барбарисе» у него есть сообщница. А он ведь бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла... Выходило, что дама была там по собственной воле, по своей инициативе – и со своими собственными, тайными для грабителя намерениями.

Ну, теряться в догадках насчет этой особы Алена может сколько угодно – все равно ничего не угадает. И о внешности ее по размеру следа может строить самые нелепые предположения. Если отпечаток ножки маленький и узенький – не факт, что дама эта субтильна и невелика ростом. Вот, к примеру, противная девчонка Райка ростом метр с кепкой, вернее, с шиньоном, однако лапа у нее размера тридцать восьмого, никак не меньше, и широконькая такая – сразу видно, что Райка на земле твердо стоит и в себе очень уверена! Так что антропометрические выводы по следу оставим в покое. Лучше снова подумать о коротко стриженном парне в черной куртке, отделанной овчиной. Эх, зря говорят, будто у страха глаза велики! Именно со страху Алена его так плохо разглядела – хуже некуда! Светловолосый, среднего роста... Может быть, конечно, она его узнает, если столкнется нос к носу, но, учитывая ее патологическую невнимательность, – вряд ли.

Однако Алена совершенно забыла, что этого грабителя и несостоявшегося (какое счастье, что все-таки несостоявшегося!) убийцу видел еще один человек. Продавец из магазинчика «Горячая еда». Конечно, он уже сообщил милиции все, что видел и знает, однако почему бы ему еще раз не повторить эту историю для Алены Дмитриевой?

Она мигом собралась и побежала на остановку маршруток, которые шли на Рождественскую улицу. Уже вскочив в «пазик», сообразила то, о чем следовало подумать раньше: она не знает ни имени, ни фамилии, ни внешности этого продавца, и вообще очень может быть, что его сегодня в магазинчике не окажется, ночные работники ведь трудятся обычно сутки через трое, то есть если он работал в позапрошлую ночь, определенно отдыхает сегодня. Но не возвращаться же назад!

И она продолжала путь.

Магазин «Горячая еда» оказался маленьким неказистым павильончиком, узкий коридорчик которого был заставлен пустыми ящиками из-под пивных бутылок. И вообще пивом – дешевым, кислым, пьяным – несло в этом тесном помещении нестерпимо. Алена пиво и пьющих его презирала до ненависти, однако сейчас решила на мерзкий запашок внимания не обращать и классовую гордость спрятать в карман. Ради Игоря она и не такое способна вытерпеть!

Алена протиснулась между баррикадами и склонилась к очень низко и неудобно расположенному (особенно для таких долговязых особей, как она) зарешеченному окошку. За решеткой оказалась еще проложена полоса мутноватого пластика, под который можно было только купюру просунуть, а товар взамен получить представлялось проблематичным.

Ну, замуровали себя ребята, натурально замуровали. Видимо, крепко боятся лихих людей, татей ночных! И правильно делают.

Смуглое узкоглазое лицо, приблизившееся с той стороны, смотрело сквозь пластиковую перегородку не слишком-то приветливо:

– Вам чего, девушка?

Алена очень любила, когда к ней обращались именно так, и к людям, назвавшим ее девушкой, немедленно проникалась самыми дружескими чувствами, однако сейчас не просияла в обворожительной улыбке потому, что именно в этот момент подумала: какая же она идиотка, что стоит тут, согнувшись крючком! Нужно было подойти со служебного хода, постучаться, представиться – я, мол, тутошняя знаменитость, писательница такая-то, хочу взять у вас интервью, опишу вас в своем детективе... Глядишь, ей и поверили бы, все-таки особа она вполне презентабельная, а некоторые уверяют даже, что очень красивая. А так, согнутая, покрасневшая от натуги, старающаяся докричаться через пластик... Несолидно!

– Скажите, это не вы позапрошлой ночью работали? – спросила Алена, силясь поймать выражение узких глаз продавца. Парень, похоже, татарин, а восточные люди известны своей замкнутостью и умением хранить на лице маску непроницаемости...

Известны, это правда. Однако все-таки что-то дрогнуло в этих прищуренных глазах... дрогнуло на миг единый, но его хватило Алене, чтобы понять: это он тот самый продавец, который видел грабителя и вызвал милицию. А во-вторых, он, кажется, видел не только грабителя, но и саму Алену. Он ее узнал, совершенно точно, он ее тоже видел тем вечером около «Барбариса»!

Ощущение этого узнавания было настолько острым, что Алена почувствовала: даже если продавец сейчас будет все отрицать, верить ему нельзя. Надо только усилий побольше приложить, чтобы расколоть его, – и, может быть, удастся узнать побольше, чем известно даже милиции.

– Так вы или не вы? – повторила она, потому что продавец молчал.

– Нет, не я, – сказал он наконец, однако продолжал смотреть пытливо, настороженно, и Алена про себя усмехнулась этой его попытке спастись от судьбы, которая явилась к нему в лице Алены Дмитриевой. Проницательная и острая на язык Жанна однажды констатировала, что хватка у писательницы, как у бультерьера, – правда, речь шла о том упорстве, с которым Алена в свое время осаждала неприступную крепость по имени Игорь Туманов. И осадила-таки, и штурмовала, и завладела ею, а тут какие-то поганые грабители и убийцы вознамерились покуситься на ее драгоценную, обожаемую собственность! Наивно думать, что запирательство какого-то ночного продавца, пусть даже восточного (западного, южного, северного – без разницы!) человека, сможет сдержать натиск влюбленной женщины, тем паче – Алены Дмитриевой. Да будь он хоть негром преклонных годов!

– Врете, – сказала она холодно. – Именно вы дежурили позапрошлой ночью.

– С чего вы взяли? – хмуро спросил продавец.

– С того, что я вас видела, – нагло соврала Алена. – Я заходила в магазин купить... – Что, ради всего святого, могло понадобиться этой брезгливой особе в таком зачуханом, пропахшем пивом магазинчике?! – ...купить жевательную резинку.

– Какую?

– «Аквафреш», синенькую.

– Врете, – последовал ответ, и Алена даже вздрогнула от наглости какого-то там продавца. С другой стороны, сказано в Писании: какою мерою мерите, такою и вам отмерится.

Так что получите, барышня, рикошетом!

– Почему вы решили, что я вру? – спросила она со всем возможным высокомерием.

– У нас нету синих «Аквафреш».

Прост же ты, брат!

– Конечно, – покладисто кивнула Алена, чуть не стукнувшись лбом о витрину. – Я хотела ее купить, а вы так и сказали, что у вас нету синих «Аквафреш», поэтому я...

– Врете.

А не слишком ли много он себе позволяет?!

– Вы не заходили в магазин, – сказал продавец, еще сильнее прищурясь. – Вы сразу с маршрутки пошли к ресторанной двери.

Ага, попался! Проговорился!

Итак, это он, тот самый продавец! Он видел, как Алена ломилась в «Барбарис», и сейчас смекнул, что она не просто так притащилась в магазин.

Ай да интуиция у Алены!

Однако парень глазастый, и весьма. Ночью Алена была одета в куртку-дубленку с капюшоном, а сейчас – в короткую каракулевую шубку, потому что дубленка, полежавшая вместе со своей хозяйкой на засыпанном цементом полу «Барбариса», настоятельно потребовала чистки. И продавец Алену узнал, несмотря на другую одежду!

Ну, если он такой приметливый, значит, с ним тем паче следует поговорить подробнее.

– А кого вы еще видели? – спросила Алена так напористо, что продавец даже отстранился от окошка.

– Я все в милиции сказал, кого видел.

– А мне скажете? – быстро спросила она.

– А вам-то зачем?

– Нужно, раз спрашиваю.

– Всем чего-то нужно, – хмыкнул продавец. – А я при чем? Я только и видел, как этот тип из дверей выбегал. Больше ничего.

Он врал, Алена это чувствовала совершенно точно! Он знал что-то еще, но не хотел об этом говорить. А вдруг и впрямь не скажет?!

У нее вдруг жутко заломило шею от этой дурацкой выпукло-вогнутой позы, в которой приходилось стоять.

– Слушайте, – пробормотала она умоляюще, – мне очень нужно выяснить, кто это был, понимаете? Этот гад чуть не убил моего друга, моего лю...

Она осеклась.

– Ну ведь не убил же, – холодно ответил продавец. – Не убил, да и ладно!

Да и ладно?!

Она вспомнила, как лежала рядом с Игорем, обнимая его и не зная... ничего не зная о том, жив он еще или уже нет; не в силах понять, отчего так холодны его руки и губы: оттого, что замерз или оттого, что умирает; вспомнила, как сердце у нее останавливалось от страха за него, а «Скорая» все не ехала и не ехала, и Алена и торопила ее мысленно, и в то же время не хотела, чтобы кто-то появился и отнял у нее любимого, потому что если уже случилось самое страшное, то лучше им так и лежать тут вдвоем... Лучше уж ей рядом с ним умереть, потому что жизнь без него будет вовсе уж пуста и никчемна: жизнь без света его глаз, без его смущенного, жаркого шепота, который предназначен только для нее, для нее одной, бессмысленна будет жизнь без страданий по нему, без вечной надежды на его любовь – без этой беспочвенной, но такой счастливой надежды...

Пластик, за которым смутно виднелось узкоглазое, напряженное, недоброе лицо, вдруг сделался еще более мутным и поплыл в глазах Алены.

– Да ладно, не плачьте, – проворчал вдруг продавец там, за этим своим оборонительным сооружением. – Или уж такая большая любовь, что ли?

Глупости какие, разве она плачет? А что касаемо любви...

– Да, – сказала Алена, быстро отирая мокрые щеки. – Да. Такая большая.

Он еще поглядел, поглядел, потом резко вздохнул.

– Ладно, – сказал угрюмо, – вы обойдите магазин, я вам служебную дверь открою. Тут не разговор.

От облегчения она даже не сразу смогла разогнуться. А может, это остеохондроз разыгрался, кто ж его разберет. Или на нервной почве вступило...

* * *

Раечку встречал отец. Ждал, как и договорились, у входа в магазин «Антик». Конечно, притащился не один, приволок с собой свою сушеную блондинку. Сходство с воблой в глазах Раечки усугублялось тем, что молодая отцова жена была одета в бледно-серебристую норковую шубу и такие же сапоги, помада у нее тоже была серебристая, и даже глаза от белых теней казались наполненными растопленным серебром. Снежная королева, короче. И имя у нее было холодное, белесое какое-то – Светлана, и голос ледяной и надменный.

– Раиса, что ты так долго? – протянула она капризно.

Раечку так и повело на сторону – она не выносила, когда ее Раисой называли. Вообще зря она не настояла, не поменяла имя, когда в прошлом году паспорт получала. Что-то с этим надо делать, ведь скоро дойдет до того, что ее уменьшительным именем звать перестанут, начнут называть только по имени-отчеству, ну и как она это переживет – зваться Раисой Альфредовной? Угораздило же папочку...

Раиса Альфредовна! Нет. Лучше сразу умереть. Мымру-то эту, писательницу долговязую, вон как красиво зовут – Алена Дмитриевна, прямо как в поэме Лермонтова... Везет некоторым!

Отец и мачеха (во-во, то самое слово для воблы) приехали на ее новенькой темно-синей «Ауди», но за рулем сидел отец.

– Ну что, где твой-то? – сердито спросил он, поглядывая на часы. – Опаздывает, да? Молод еще опаздывать, когда его бизнес-партнеры ждут!

– Да вон он, вон же! – Раечка увидела Диму, стоящего через дорогу напротив, около музея Добролюбова, и высунулась из машины: – Дим, Дим, мы вот они! Иди сюда!

– Между прочим, этот парень здесь уже топтался, когда мы подъехали, – сказала Светлана, с интересом оглядывая приблизившегося Димку и чуточку приоткрывая свои белесые губы в улыбке. – Так что это мы опоздали к бизнес-партнеру, а не он к нам.

Отец Раечки мрачно покосился на жену, и Раечка с трудом удержалась, чтобы не заорать на Светлану: «Чего ты его раздражаешь, ревность пробуждаешь? Дура, дылда бесцветная! Сейчас отец как взбрыкнет, как погонит Димку!»

– Ничего страшного, – защебетала Раечка, – ничего страшного! Дим, привет, познакомься, папочка, это Дима, Дима, это мой папочка, а это Светлана Павловна.

– Света, – кокетливо сказала мачеха, щуря свои белесые глаза, но Димка только улыбнулся ей – очень вежливо, но коротко и без всякого интереса – и ввинтился на заднее сиденье, прижался боком к Раечке.

– Куда едем? – довольно хмуро спросил отец. – Как договаривались? Или новые варианты есть?

– Нет, как договаривались, конечно, – быстро ответил Димка. – Мои знакомые будут ждать около «Этажей»... Да они уже ждут, я только что созванивался по мобильному.

Отец кивнул и тронул автомобиль с места. Димка быстро перевел дух. Видно было, что он очень взволнован. И Раечка быстро погладила его обтянутое джинсами колено, чтобы успокоить. Он накрыл ее маленькую растопыренную ладошку своей рукой, и Раечка увидела «Ориент», сползший с запястья к ладони.

Вид этих часов наполнил Раечку непередаваемым счастьем. Конечно, оказалось бы слишком невероятным совпадением, чтобы эти часы потерял именно любовник противной Алены, но Раечке просто до смерти хотелось, чтобы это было именно так. В этом чудился какой-то реванш, какое-то проявление торжества ее над заносчивой писательницей. Димке эти часы просто безумно шли, трудно представить, чтобы они так же классно смотрелись на руке другого человека. Да и какой у этой Алены, с другой стороны, любовник может быть? Небось старпер какой-нибудь, страшный, как смертный грех, – весь в нее, короче.

Раечка только собралась взять Димку за руку, чтобы коснуться заодно и «Ориента», но тут отец покосился через плечо, и она на всякий случай руку отдернула, приняв вид совсем уж маленькой благонравной девочки.

– Ну ладно, – сказал отец. – Давай-ка, Дмитрий, еще разик быстренько посвяти нас в суть дела. Я, конечно, о феромонах слышал, как всякий культурный человек, но надо освежить информацию в памяти, а то Раечка с пятого на десятое мурлыкала что-то там...

Раечка незаметно ткнула Диму ногой. Она не зря его предупредила, что отец любит семь раз отмерить и один отрезать, любит дело обкашлять, как он выражается, со всех сторон. К разговору с ним следовало подготовиться лучше, чем к экзамену! Не забыл ли Димка?

Не забыл, кажется.

Он сунул руку в карман, похрустел там какими-то листочками, потом, видимо, решил обойтись без шпаргалки, однако заговорил таким сухим, официальным тоном, словно читал доклад на студенческой конференции:

– Запаховые стимулы и феромоны играют важную роль в регуляции полового поведения человека. На уровне нейроанатомии и нейрофизиологии доказано, что в носовой полости человека (помимо обонятельного эпителия) находится особый орган, отвечающий за восприятие феромонов. Он называется вомероназальный орган.

Благодаря ему сигналы идут непосредственно в мозг, минуя наше обоняние, так что феромоны воздействуют на мозг человека, не вызывая осознанных реакций, а просто провоцируя необъяснимое влечение к существу противоположного пола. Животные с удаленным вомероназальным органом своим поведением напоминают кастрированных особей. У человека феромоны существенно влияют на выбор полового партнера, его активность и даже регулируют интенсивность половых контактов. На женщин действует феромон андростадиенон, являющийся основным компонентом мужского пота. У женщин самой важной группой феромонов являются вагинальные летучие жирные кислоты – копулины. Было доказано, что запах копулинов усиливал привлекательность предъявляемых мужчинам фотографий женщин и вызывал стопятидесятипроцентное повышение уровня тестостерона в слюне.

– Короче, слюнки течь начинают у мужиков, – хихикнула Света, уловив, очевидно, хоть что-то понятное среди этого нагромождения терминов.

Раечка, совершенно ошарашенная потоком столь научной речи, вздрогнула, увидав, как медленно багровеет коротко стриженный затылок отца. Она испугалась, что папка сейчас остановит машину и велит Димке выкатываться: ты что, надо мной издеваешься?! Однако отец сказал негромко и с явным уважением:

– Да, подковался ты крепко. Всю ночь статейки в Интернете читал, что ли?

Димина нога, прижатая к Раечкиной, вздрогнула, и Раечке показалось, что отец попал не в бровь, а в глаз, но Дима ответил сухо:

– Почему в Интернете? Это фрагмент из моей будущей диссертации.

Раечка ахнула: она-то думала, Димка в Водном институте учится. Они ведь именно на вечере в Водном познакомились! А он что, параллельно второе образование на биофаке получает? Феромоны – они ведь определенно не имеют никакого отношения к судоходству, это же из области биологии, кажется?

Ей очень хотелось спросить об этом, но она решила не углубляться в такие дебри, чтобы не сбить Диму.

– Диссертацию пишешь? – проговорил отец, и Раечке показалось, что в голосе его звучит недоверие и особое уважение. – И на какую тему?

– Пока не пишу, а только готовлю материалы. Называется «Действие феромонов как стимул патологического полового поведения человека», – ответил Дима сухо.

– Круто... – пробормотала Света. – Это насчет того, что, если сучка не захочет, кобель не вскочит, а каждая женщина втайне мечтает быть изнасилованной?

«Ну, ты об этом точно мечтаешь, с тех пор как за отца вышла!» – с ненавистью подумала Раечка, вожделея только об одном: чтобы отец вздул Свету не сейчас, а попозже, иначе Димкин эксперимент не состоится. Однако отец, похоже, привык к несдержанности своей дерзкой молодой супруги и ухом в ее сторону не повел, а только хмыкнул:

– Стимул патологического полового поведения, это надо же!

– Мне продолжать? – с видом оскорбленного достоинства спросил Дима.

– Погоди пока что, мы уже около «Этажей», – сказал Раечкин отец. – Вон эти двое – твои дружки, что ли? Которые у входа топчутся? Честно скажу тебе: мне не нравится, что ты приятелей на такое дело, как эксперимент, притащил. Я бы предпочел вообще независимых, как говорится, экспертов.

– Вы не совсем правильно это понимаете, Альфред Ахатович, – официальным тоном проговорил Дима. – Да, ребята вместе со мной учатся в Водном институте, но это-то и хорошо! В нашем эксперименте должны участвовать люди доверенные, свои, можно сказать, которым я в случае чего морду мог бы набить, а они бы потом милицию не вызвали. А что до драки дойдет, я почти уверен. Раечка и сама по себе очень привлекательная девчонка, а уж с этими духами-то... вы сами ужаснетесь, какое впечатление она на парней может произвести. Именно поэтому я хочу, чтобы мы с вами непременно респираторы плотные надели – я вон привез, – он похлопал по своей сумке.

– Респираторы?! – взвизгнула Света. – Вот еще! Я не буду сидеть в наморднике, как собака!

– Вам и не понадобится, – не поднимая на нее глаз, скромно сказал Дима. – Женские феромоны женским же вомероназальным органом не воспринимаются, ну, разве что, в редких случаях, усиливают негативное отношение к особе, которая эти феромоны особенно сильно источает.

Света покосилась на Раечку через плечо, но тут же отвернулась, и та могла бы честное слово дать, что мачеха в это мгновение подумала: «Да я эту девчонку и так терпеть не могу, ну а с твоими феромонами ее вообще задушу, наверное!»

– Погоди, я тоже не понял, – с досадой вмешался отец. – А мне респиратор на х..? Я ж Райкин родной отец, на меня ее феромоны ни ... действовать не будут, так или нет?

Раечка поняла, что отец очень взволнован.

– Родственные отношения на снижение реактивности вомероназального органа не оказывают влияния, – сухо ответил Димка, и Раечка чуть не задохнулась от гордости за своего парня, который способен изрекать такие умные вещи, знает такие умные слова. – Конечно, в случае чего и я вам дать по морде смогу, чтобы Раечку защитить, но ваши с ней отношения это уже навсегда испортит. Поэтому лучше не рисковать.

– Есть выход, – сказала Света, с видом совершенной незаинтересованности поглядывая в окно на двух Диминых приятелей, которые терпеливо переминались с ноги на ногу в вежливом ожидании, когда их позовут. Один из парней был невысоким, худеньким, в короткой курточке, сильно расклешенных джинсиках и смешной повязке на рыжеватых волосах, другой – высокий красивый блондин с капризным выражением любимца девушек на несколько обрюзгшем лице. – Зачем девчонку такой психологической травме подвергать? Давайте я этими феромонами намажусь, и тогда никому из вас не понадобится сидеть в респираторе.

Голос у нее был деловой-деловой, но Раечка едва не задохнулась от ярости, представив, как отец дерется с тремя одуревшими от желания молодыми парнями, пытаясь отстоять честь своей беспутной жены. И Димка... это сейчас Димка на Свету даже не смотрит, а если она намажется этими ужасными феромонами?! Да Раечка просто умрет, если в ее присутствии Дима начнет домогаться какой-нибудь другой женщины, особенно такой пожилой, как тридцатилетняя стерва Светка!

Раечка никогда слова поперек не говорила новой отцовой жене, боясь испортить с папой отношения, но сейчас за ней не заржавело бы и послать Светку далеко и даже еще дальше, чем на три буквы. Однако ее вмешательства не понадобилось. Альфред Ахатович обернулся к супружнице... и Раечка сконфуженно покосилась на Диму: все-таки не слишком хорошо, что он слышит такие слова от ее отца. Димка – он ведь очень чувствительный. Если уж на мудака какого-то несчастного так болезненно среагировал...

Димка, впрочем, словно и не слышал ничего неформального – сидел с совершенно отрешенным видом, уставившись в окошко.

Наконец Альфред Ахатович, доведя жену до состояния побитой собаки, пусть и словесно, малость успокоился и отдал команду вылезать из машины. Настало время эксперимента!

* * *

Итак, вместо того, чтобы птицей долететь до служебного входа в магазинчик, Алена туда натурально доползла, придерживая одной рукой поясницу, а другой – сердце, которое вдруг тоже зашлось – видать, за компанию. Узкоглазый уставился ошарашенно: ну, конкретно, не мог понять, как же его угораздило назвать девушкой эту бабушку. Помирающую от любви, заметим в скобках...

– Это вы, что ли?! – выдохнул продавец – такое впечатление, еле ворочая языком от изумления.

– Да, а что такое? – сердито выдохнула Алена, изо всех сил пытаясь держать спинку.

– Алена Дмитриева?! Писательница? А я смотрю, вроде лицо знакомое! Я был на встрече с вами в городской библиотеке в прошлом году, вы мне там даже книжечку, «Любимый грех» называется, подписали: «Равилю Хаметдинову желает счастья его знакомый автор», – гордо процитировал парень. – У меня ее в училище (я в театральном учусь, здесь просто работаю в свободное время) до дыр зачитали, эту книжку. А вы правда с балкона прыгали в этом, как его...

Равиль Хаметдинов деликатно замялся, не зная, как назвать бордель для утех богатых дамочек, с балкона которого прыгала героиня романа Алены Дмитриевой... Может быть, и она сама шалунья, ох, шалу-унья... [7]

Алена только интригующе усмехнулась в ответ: авантюры двухлетней давности давно отошли для нее в область преданий, а те, с кем она в оные авантюры пускалась... иных уж нет, а те далече, как поэт некогда сказал! Для этой легкомысленной сочинительницы и искательницы приключений имел значение только день нынешний, слегка – день грядущий, но уж никак не день минувший.

Тем более – сейчас! В сей судьбоносный миг!

– Это художественный вымысел, Равиль, – изрекла она веско, устремляя на своего читателя и почитателя самый серьезный взгляд, на который только была способна. – Давайте лучше поговорим о реальных событиях.

– Давайте, – покорно кивнул Равиль, таращась на Алену все с тем же восторженным изумлением и, чудится, уже забыв, в каком неприглядном, в каком разобранном виде она только что предстала перед ним.

Итак, этот строптивец был мягкой глиной в ее руках! И Алена, моментально забыв о хондрозе, простреле, сердечных спазмах и прочих недугах обыкновенной женщины, а не знаменитой писательницы-детективщицы, немедленно принялась лепить из этой глины то, что ей требовалось: ценного свидетеля.

– Вы видели человека, который выбежал из «Барбариса»? Как он выглядел?

– Парень лет, мне показалось, двадцати трех, может, двадцати пяти, но никак не больше, – нахмурясь от усердия, отрапортовал Равиль. – Не очень высокий, но крепкого сложения. Одет был в черную короткую кожаную куртку, отделанную овчиной, в джинсы какие-то темные, перемазанные известкой или цементом, в ботинки на толстой подошве. Когда он по улице бежал, ужасно громко топал. Он был без перчаток, в руке держал пистолет стволом вниз, голова без шапки, волосы очень коротко, ежиком стриженные, вроде бы светлые, лицо... – Равиль слегка призадумался. – Лицо довольно обыкновенное, к тому же темно было и далековато, я не разглядел. Мне показалось, у него волосы на лоб таким острым мыском вдаются, а нос курносый.

Алена глядела на Равиля с уважением. Вот это глаз-алмаз! Сама она видела злодея почти в упор, рядом с ним была, на расстоянии выстрела, на расстоянии броска ананасом, так сказать, а вспомнить ничего не может, кроме этих стриженых волос и черной куртки. Нос курносый? А ведь, пожалуй, да. И глаза, такое впечатление, светлые. Круглый маленький подбородок, узкий рот, темные прямые брови, мысок волос, который доходит чуть не до переносицы... Она в самом деле вспоминает черты грабителя или это уже сочинение на вольную тему?

– Он кинулся сначала к трамвайной остановке, потом резко повернулся – и кинулся во-он туда, – махнул Равиль на боковую улочку, уводившую к Почаинскому съезду. – Там и скрылся. Вот все, что я могу об этом парне сказать. Я и в милиции то же самое говорил. Но...

– Но? – насторожилась Алена.

– Да понимаете, – замялся Равиль, – я даже не знаю, играет ли это какую-то роль...

– Играет, – решительно ответила Алена, которая хоть и не знала еще, о чем пойдет речь, но понимала: ничего лишнего при расследовании преступления не бывает, это известно всякому, кто читает и тем более пишет детективы. – В таком деле все играет роль и имеет значение. Что вы хотели сказать?

– Как только этот парень чесанул на Почайну, я увидел странный свет в машине, которая вон там была припаркована, на противоположной стороне, – таинственно понизив голос, сказал Равиль. – Бледный такой свет, как будто засветился дисплей мобильного телефона. До тех пор в том автомобиле было совершенно темно. Я даже и подумать не мог, что там кто-то есть, пустая машина, такое впечатление, и вдруг – свет, и смутный силуэт стал виден... Можно подумать, там кто-то сидел, смотрел на дверь «Барбариса», а как только парень выбежал – сразу позвонил по мобильному и сообщил об этом.

– Кому? Кому сообщил? – удивленно проговорила Алена.

– Ну, не знаю, кому, – пожал плечами Равиль. – Может, тому водителю «Ауди»?

– Какому водителю? Какой «Ауди»?

– Сразу, как только в «БМВ» погас дисплей мобильника...

– Погодите, – замотала головой Алена. – Так все же там был «БМВ» или «Ауди»?

Равиль поглядел на нее с нескрываемой досадой, как будто понять не мог, как же это такая туповатая особа умудряется детективные романы писать. А может, она только притворяется Аленой Дмитриевой?!

Это сомнение настолько отчетливо читалось в его темных узких глазах, что Алена не на шутку струхнула: вдруг не скажет он ей больше ничего!.. От страха ее умственные способности всегда обострялись, вот и теперь удалось-таки сообразить: так ведь машин было две! «БМВ» стоял напротив «Барбариса» – не его ли темный прогонистый силуэт видела она, когда ломилась в дверь? И что-то еще было у нее связано с этим чарующим буквосочетанием – «БМВ», но только сейчас не вспоминалось, что именно. Итак, «БМВ» стоял напротив «Барбариса», ну а «Ауди» откуда взялась?

– Все понятно, Равиль, не смотрите на меня как на идиотку, – раздраженно отмахнулась она. – Давайте про «Ауди».

– Извините, – стушевался парень. – Я не имел в виду...

– «Ауди»! – скомандовала Алена, прерывая его резким взмахом руки. – Ну!

– «Ауди» выехала вон из той арки, – чуть ли не испуганно показал Равиль.

Алена обернулась.

Вот те на! Да ведь через эту арку она сама проходила к черному ходу «Барбариса», однако никакой «Ауди» не видела. Автомобиля другой марки, впрочем, тоже не обнаружила! С другой стороны, двор настолько темный и закоулистый, что стоящую в укромном уголке, за сараями машину немудрено было не заметить. Уж не из нее ли вышла та самая особа женского пола в узеньких сапожках с острыми носиками и на тоненьких каблучках? Такая изящная обувь очень хорошо сочетается с изысканным авто...

– «Ауди» появилась, как только в «БМВ» погас дисплей мобильника. Вывернулась из подворотни – и вверх, вверх по Георгиевскому съезду! А «БМВ» пронесся практически мимо нашего магазина по переулку и чесанул по Нижне-Волжской набережной в ту сторону, – махнул рукой Равиль, – похоже, к подъему на Сенную площадь. Но я успел разглядеть номер!

Алена только руками всплеснула.

– Равиль! – пробормотала она. – Вы... вы подарок судьбы. Не просто ценный, а бесценный подарок! Клянусь, подарю вам свой новый роман, только что вышедший. Он про Париж, то есть действие происходит в Париже. Детектив, конечно. И подпишу: «Бесценному Равилю от его знакомого автора». Неужели и правда разглядели номер «БМВ»?!

Бесценный подарок судьбы от гордости издал сперва какой-то курлычущий звук и только потом изрек:

– Разглядел, клянусь Аллахом! Три восьмерки! А вот букв, – Равиль сокрушенно пожал плечами, – букв я не смог рассмотреть.

– Три восьмерки?!

Алена растерянно моргнула.

То есть как это – три восьмерки?! Черный «БМВ» с тремя восьмерками в номере уже стоял здесь, около «Барбариса», позавчера днем – рядом с «Мерседесом» Жанны. Нет, конечно, никто не мешал ему оставаться на месте до глубокой ночи, однако не странное ли это совпадение? Не слишком ли много «БМВ» водится на одном квадратном метре улицы Рождественской? Много – или все-таки один?

Над этим следовало поразмыслить как можно скорее, причем – наедине с собой.

– Равиль, огромное спасибо, – пробормотала она, хватая теплую руку бесценного свидетеля – рука эта оказалась неожиданно маленькой, изящной, почти дамской, не то что у самой Алены с ее «музыкальными» пальцами и сильной ладонью. – Гран мерси. Мэни сенкс. Данке шен. Мучас грациас. Рахмат лукум, Аллах ак... – Она придержала язык. – То есть это, ну... вы даже не представляете, как мне помогли. Романчик за мной, буквально завтра я его при...

– Равиль, приветик! – перебил ее веселый юношеский голос. – Позови Костю Каткова, а?

Равиль и Алена обернулись, словно застигнутые на месте преступления, все еще держась за руки.

– Ну, я вижу, ты не теряешься, – сказал невысокий субтильный паренек в короткой светлой курточке и невероятно расклешенных джинсах. Его очень густые рыжеватые волосы сдерживала вязаная полоска, что придавало ему, учитывая рост, сложение и тонкие черты худенького личика, вид существа не то двуполого, не то вовсе бесполого. – Извини, что помешал, конечно.

Рыжеватый с одобрением оглядел Алену и недвусмысленно состроил ей глазки. Оказывается, не такой уже он и бесполый... Да-да, вот у таких инфантильных недоростков она всегда почему-то имела сокрушительный успех. Наверное, эти слабаки чувствовали сильную натуру писательницы и тянулись к ней, неосознанно желая пробудить в ней материнский инстинкт. Однако Алена, по сути своей человек довольно безжалостный, предпочитала других мужчин – таких, в присутствии которых у нее пробуждались совершенно другие инстинкты, преимущественно самые низменные!

Излишне уточнять, что ярчайшим представителем именно такой категории особей мужского пола был идол ее сердца.

Впрочем, Алена посмотрела на рыжего недоростка без особенной суровости и даже улыбнулась ему весьма поощряюще. На чистом автоматизме, ей-богу, без всякого умысла! Недоросток просто-таки сомлел и даже не сразу расслышал неприветливый ответ Равиля:

– Привет, Борик. Давно тебя не видел. А зачем тебе Константин?

– Работенка для него наклевывается, – сообщил недоросток Борик, с большим усилием отводя игривые глазенки от Алены. – Вчера мы с Левкой были на... кастинге, – почему-то он произнес это слово со сдавленным смешком, – а буквально завтра-послезавтра надо второй тур проходить. Причем требуется партнер Костиного типажа. Не подскажешь, как его найти? У меня его домашний телефон был записан, да я блокнот где-то посеял.

Кастинг, тур, типаж... Какие слова! Борик, судя по всему, тоже учился в театральном, как и Равиль.

– Домашнего телефона я тоже не знаю, жалко, – сказал Равиль. – А здесь Константина ловить бесполезняк: он уже две недели как уволился и перешел в «Тот свет».

Алена испуганно посмотрела на Равиля, недоросток Борик тоже, похоже, струхнул и даже сделал неуклюжее движение худенькой лапкой, как бы намереваясь сотворить крестное знамение.

– Да что ты говоришь? – пробормотал он. – Как же это его угораздило?!

– Борик, – захохотал Равиль, – ты что?! Я ведь сказал – перешел в тот свет, а не на тот свет. Улавливаешь разницу? Да не волнуйся, все живы. В клубе «Тот свет» Константин теперь работает! В ночном клубе на Ковалихинской, угол Варварки. Сообразил?

– Шутник ты, Равиль, – хохотнул Борик. – Большой шутник! Ладно, наведаюсь туда, мне Костя сильно нужен!

– А на мое амплуа там никто не требуется? – с надеждой спросил Равиль, и Алена поняла, что ей пора предоставить своего бесценного свидетеля его обыденным заботам. Судя по всему, из него уже ничего не вытянуть. Но если что-то понадобится, она теперь знает, где Равиля найти.

Алена торопливо простилась, несмотря на то, что Борик продолжал строить ей глазки и, по всему видно, не прочь был бы пообщаться еще, и вскочила в очень кстати подошедший трамвай.

Константин Катков, Костя Катков... Почему не оставляет ощущение, будто она уже где-то слышала это имя?..

Долги наши, или История жизни Ивана Антоновича Саблина (продолжение)

Следующая неделя была самой счастливой в моей жизни. Мы почти не расставались с Алиной. Она беспрестанно говорила, какая, мол, жалость, что мы так поздно встретились да еще в то опасное время, когда ей приходится искать спасения где-нибудь за границей, твердила, как бы она хотела зачеркнуть всю свою прошлую жизнь и никогда не расставаться со мной. И вообще – никуда не уезжать, остаться здесь, в этом тихом лесу, в чудном, благостном уголке России, где природа обладает чудесным, целительным, успокоительным воздействием, здесь прожить жизнь, здесь растить наших детей...

Природа вокруг Маленькой, конечно, редкостно прекрасна, и, наверное, она обладала не просто целительным и успокоительным, но и расслабляющим мозги действием, потому что я тупо верил каждому слову Алины. И уже маячили передо мной эти розовые картины: вот мы в образе этаких Филемона и Бавкиды, вот наши детки – исключительно Касторы и Поллуксы по силе родственной привязанности... И я потихоньку начал склоняться к необходимости сделать Алине эту операцию по перемене внешности. Во-первых, думал я, с прежним лицом ее рано или поздно найдут. Не может ж она безвылазно в лесу жизнь прожить, не скажу в Москву, но хоть в Нижний, хоть в Семенов съездить захочется, нельзя вечно находиться под дамокловым мечом возможного ареста! А во-вторых, заговорили во мне этакие первобытные инстинкты, чувства собственника: конечно, Алина удивительная красавица, но это красота роковой женщины, любовницы, а не жены, не хранительницы, а разрушительницы домашнего очага. Вряд ли я смогу спокойно жизнь прожить при этакой чаровнице, при этакой Цирцее. Мне же самому спокойнее будет, если я убавлю этой невероятной обольстительности у Алины...

Короче говоря, я уже с меньшим негодованием думал об изменении ее внешности, я уже был на это почти согласен, а удерживала меня только мысль, что природа воздействия Алины на мужчин от этого не изменится. Я же говорю, от нее какие-то чары исходили, особенные чары, которые так или иначе улавливало всякое существо мужского пола – и не находило в себе сил им противостоять. Я побаивался, что покоя знать не буду, даже если из юной красотки превращу ее в уродливую старуху. Я и смеялся над собой, и в то же время беспокоился.

Не знаю, как долго длился бы и чем бы закончился этот наш роман, как в дальнейшем сложились бы судьбы мои, Алины и Гнатюка, если бы не вмешался случай.

Случай, этот всевластный распорядитель человеческих жизней, умеющий принять облик самого незначительного, а порою и ничтожного существа, на сей раз явился мне поперек дороги в образе телефонной трубки, которая попалась мне на глаза. В нашем отделении, надо сказать, были не обычные телефоны, а радиотелефоны с переносными трубками. Их в здании имелось четыре штуки: один стоял в комнате Гнатюка, два других – в коридоре между палатами, и еще один – в комнате отдыха медперсонала. Радиотелефон, с одной стороны, удобнейшее устройство: когда говоришь, ты не привязан проводом к аппарату, свободен в передвижении; а с другой – вещь довольно хлопотная, потому что после разговоров трубки эти то и дело забывались на креслах, на подоконниках, на столах, под кроватями, даже в туалетах и ванных, да где только они не забывались, так что найти их было порою довольно сложно. Вот эта случайная трубка оказалась брошенной кем-то из медсестер в процедурной, на полке аптечного шкафа с перевязочным материалом.

Не передать словами, как я разъярился, наткнувшись на нее! Ведь материалы в этом шкафу стерильны, и хоть они, конечно, хранятся упакованными, все равно: телефонная труба, захватанная множеством рук, – не тот предмет, который должен валяться в аптечном шкафу. Я схватил трубку и пошел, потрясая ею, разыскивать виновную. Разумеется, ею была дежурная медсестра, вот в дежурку-то я и направился, пылая праведным негодованием. В эту минуту и произошла случайность, которая сыграла роковую роль в нашей жизни.

У нас была обычная многоканальная офисная мини-АТС с автоматическим включением блокираторов слышимости. То есть, когда по одному телефону разговаривают, по другому услышать разговор невозможно, и ты можешь параллельно звонить куда угодно. Возможно, я один знал, что эта же самая АТС была снабжена неким устройством вроде селектора, а проще сказать – подслушивающим устройством. Поскольку пульт находился в комнате Гнатюка, он мог при желании включить обратную связь и не только прослушивать все телефонные разговоры пациентов и персонала, но и слышать обычную болтовню, которая происходила в пределах действия трубки. Уж не знаю, что там с ней произошло, с этой многосложной техникой, видимо, что-то замкнуло, у какого-то реле заехал шарик за ролик... Ходят слухи, что даже компьютеры, которые отвечают за запуск ракет с ядерными боеголовками, порою клинит и они самостоятельно пытаются развязать третью мировую войну – что ж говорить о какой-то несчастной мини-АТС...

Короче, на трубке, которую я держал в руке, замигала красная лампочка: кто-то звонил в санаторий, и я невольно нажал на кнопку приема, хотя зуммера не слышал, а это означало, что вызов поступил на другой аппарат. Разумеется, я немедленно выключил бы телефон, чтобы не подслушивать чужой разговор, однако я услышал голос Алины – и невольно помедлил. Какое-то мгновение удивлялся, почему она не говорит обычного «Алло», или «Привет», или «Кто это?» – ну, всего, что принято изрекать в начале телефонного разговора. Я как бы вклинился в середину давно разгоревшегося скандала.

– Я не могу больше, не могу! – твердила Алина с безнадежной ненавистью в голосе. – Ты должен или отпустить меня, или заставить его меня прооперировать. Сколько эта глупость может тянуться?! Он мне отвратителен, ты что, не понимаешь? Он ненормальный, я его боюсь!

– Да брось, девочка, – отозвался другой голос, и я не сразу узнал Гнатюка – так мягко, расслабленно, так нежно он говорил, с такими воркующими, в жизни мною не слышанными интонациями. – Брось, не зацикливайся на этом. Никто другой, кроме этого парня, помочь нам не может. Надо терпеть. Никуда он не денется, сделает тебе операцию, не сомневайся. А что это за разговорчики такие: отпустить тебя?! Куда ты с этой милой мордашкой пойдешь? Она всем настолько примелькалась, столько раз в сводках появлялась, что тебя, извини, любой гаишник опознает. Я только вчера получил новую ориентировку на тебя. Все-таки с этим Батраковым ты вела себя неосторожно, очень сильно наследила. Тебя пасут так, что либо ползком границу переползать, причем в глухой тайге, по льдам Северного Ледовитого океана, через пески и горы, либо... терпеть, ждать, играть глазками – и завязать в конце концов Ванюшку узлом. Ну ведь никто, кроме тебя, не виноват в создавшейся ситуации, пойми! Только твоя вина, что парень в тебя влюбился до соплей. Для него это стало не только работой, вот в чем беда. Я могу ему приказать тебя прооперировать, но я же люблю тебя, глупышку, я же хочу, чтобы ты не просто стала другой, но и осталась красавицей. Ванька, конечно, виртуоз и мастер своего дела, однако к тебе он должен с особым чувством подойти, он должен поверить, что делает твое новое личико для себя, для своего личного, не побоюсь этого каламбура, употребления! Ты ведь сама хочешь получить шедевр в качестве результата, разве не так?

Алина только вздохнула покорно, как бы соглашаясь, – и вдруг снова разъярилась:

– Да он не мужик, а слюнтяй какой-то. Елозит по мне своими мокрыми губами, я с трудом сдерживаюсь, чтобы от щекотки не захохотать. Знал бы ты, как мне иногда хочется башку его дурную сдавить коленками – чтоб лопнула, как яичная скорлупа! Или шею узлом завязать! А я должна стонать, охать, ахать и шептать глупости, которые он хочет слышать!

– Эй, эй! – прикрикнул Гнатюк. – Я тебе сдавлю! Я тебе завяжу узлом! У тебя еще будут такие возможности, коленочки свои хорошенькие потренировать, а пока потерпи. Чует мое сердце, ты его уже достаточно размяла-размочила, совсем скоро из него можно будет лепить все, что угодно. А потом... клянусь, как только реабилитационный период закончится, как только я увижу, что мы без Ваньки сможем обойтись, ты его в свое полное пользование получишь. Слова поперек не скажу, хоть оторви ты ему голову или его же мошонку в рот ему засунь.

Алина расхохоталась:

– Решено, именно это я и сделаю! Только скажи, Олежек, откровенно: а не тошнит тебя, когда ты свой селектор включаешь – и слушаешь, как этот Айболит недоделанный меня мусолит или как я в его ручонках кричу? А ведь приходится кричать и стонать, ему это нравится, он думает, я от счастья завываю, в оргазме как будто, а ведь я даю волю своей ненависти, этот крик для меня разрядка, снятие напряжения, иначе я бы просто не выдержала того, что приходится терпеть с ним, под ним, над ним... Но ты, ты как это терпишь, ты же меня в этот момент представляешь?.. Неужели не корчишься от ревности?

– Бог ты мой, какая прочувствованная речь! Тебе что, хочется увидеть во мне провинциального Отеллу? – с ленцой перебил ее Гнатюк. – Я ведь умный, умный и... немолодой. Битый жизнью. Ты, вот эта девочка в моих объятиях, и ты, которая извивается под другим мужиком ради дела, – это для меня две разные женщины. И сознание того, что только я, один я знаю тебя подлинную, меня спасает. Ревность – чушь, когда знаешь правду. А правда в том, что ты от меня никуда не денешься. Верно, птичка моя?

– Да уж, – пробормотала Алина. – Денешься от тебя, как же! Стоит только вспомнить про ту книжечку в твоем шкафчике, про эту поганую «Цусиму»...

– Да-да! – зашелся тихим, блаженным смехом Гнатюк. – Вспоминай ее почаще, моя райская пташка! А главное – не забывай, что там, в «Цусиме», только копии, а до оригиналов не доберется никто и никогда. Кроме меня. Ну ладно, хватит болтать, верно?

Раздался приглушенный вздох Алины, сдавленный, сквозь зубы, а потом ее голос, мгновенно переставший быть обиженным, раздосадованным, голос, которого я никогда не слышал, даже в самые горячие минуты:

– Ну давай еще... еще... Ну давай!

Крик оборвался стоном, и я выключил телефон.

До меня только теперь дошло, что произошло: я случайно подслушал не телефонный, а живой разговор. Почему-то оказался включен селектор, стоявший в комнате Гнатюка, около его кровати... около кровати, в которой лежали эти двое: мой покровитель, мой второй отец, и моя возлюбленная.

Я выключил трубку, аккуратно положил ее на то место, где нашел: в шкаф со стерильными перевязочными материалами, – и направился в кабинет Гнатюка.

* * *

На Покровке Алена вышла из трамвая и дальше направилась пешком. Ей понадобилось срочно позвонить, а в трамвае люди от нечего делать знай прислушиваются к разговорам ближнего своего!

Позвонить требовалось подруге Инне.

Честно говоря, сначала Алена хотела связаться со Львом Муравьевым и сообщить ему то, что узнала от Равиля, однако первое побуждение оказалось мимолетным и преходящим. Этот сотрудник внутренних, с позволения сказать, органов, конечно, человек полезный, но очень уж злоехидный. К тому же он априори считал писательницу Дмитриеву вздорной и бестолковой идиоткой. Нет, лучше сначала самой продолжить сбор разведданных, а уж потом, если понадобится, вводить в действие ударные боевые единицы, позвонить товарищу Муравьеву – только под занавес расследования...

Следует уточнить как бы в скобках, что живые люди были для писательницы Алены Дмитриевой чем-то вроде выдуманных ею детективных персонажей, которых можно вводить в развитие сюжета в любой миг и заставлять играть любую роль. Отсюда, между прочим, проистекали очень многие ее проблемы как в личной жизни, так и в отношениях с обществом и государством. Скобки закрываются.

– Алло?

– Ленечка, привет! – радостно воскликнула Алена, услышав сиплый голос. – А ты почему по Инночкиному мобильнику отвечаешь?

– Я потому отвечаю по Инночкиному мобильнику, что я Инночка и есть, а никакой не Ленечка! – В голосе прорезались нотки раздраженной женственности, и Алена свободной рукой стукнула себя по лбу.

– Иннуль, дорогая, ну, не узнала, не сердись, зато богатой будешь! У тебя такой голосок, что... Как ты себя чувствуешь?

– Да так, ни шатко, ни валко, – отозвалась подруга уже не столь хрипло и сипло. – И Ленька аналогично. До чего мы тут устали, в глуши, во мраке заточенья! Ты когда приедешь нас повеселить?

– Когда позовете, – дипломатично отозвалась писательница Дмитриева, которая, если честно, не имела ни мало-мальского желания срываться «в деревню, в глушь, в Саратов!» именно сейчас, когда в жизни образовалось столько непоняток, требующих напряженной интеллектуальной работы.

– Да мы бы хоть завтра позвали, – вздохнула Инна. – Но боимся заразить гордость русского детектива. Двое больных – это еще куда ни шло, а трое – уже много, правда?

– Правда, – радостно согласилась вышеназванная гордость (не следует предполагать у писательницы Дмитриевой мании величия – просто-напросто ее книжки выходили в серии, которая так и называлась: «Гордость русского детектива». А поскольку, кроме нее, в этой же серии печатались еще человек пятьдесят обоего пола, как минимум, то выходило, что русскому детективу и впрямь есть кем-чем гордиться!). – Но не сумлевайтесь: чуть только почувствуете себя в силах поднять рюмку чаю за собственное здоровье, я немедленно окажусь рядом.

– Договорились, – сказала Инна. – Ты чего звонишь-то?

– О здоровье узнать, – слукавила Алена, и проницательная подруга это лукавство мигом просекла:

– Да брось! Знаю я тебя! Тебе на здоровье всех в мире, в том числе на свое собственное, наплевать, разве не так?

Подруга, безусловно, изучила Алену хорошо, а все-таки недостаточно: существовал, существовал-таки в мире человек, чье здоровье имело для нее жизненно важное значение! Но сейчас было не время и не место вдаваться в детали. К тому же Инна не знала об этой невероятной лав стори своей подруги, и знать ей сие совершенно ни к чему.

– Инночка, извини, но я и правда звоню по делу, – повинилась Алена, понимая, что подруга останется слишком довольна своей проницательностью, чтобы обижаться на правду. – Мне нужно узнать, кому может принадлежать «БМВ» с тремя восьмерками в номере. Можешь посодействовать?

– Ты что? – после некоторой паузы просипела Инна снова не своим, а каким-то бесполым голосом – видимо, от изумления. – Как я тебе это узнаю? Я что, начальник ГАИ? Была бы я хоть в городе...

– Тебя в городе нет, и ты не начальник ГАИ, – согласилась Алена. – Ты председатель коллегии адвокатов номер четыре Нижегородского района. И у тебя невероятное количество знакомых! И какая разница, здесь ты или нет? Есть такая штучка – телефон называется. Ну, ну, такая трубочка с кнопочками, ты ее в руках сейчас держишь...

– О господи, – хрипло вздохнула Инна, – кого ты на сей раз намереваешься закопать, детективщица? Как в прошлом году?..

– В прошлом году я не закопала, а наоборот – откопала, если ты помнишь, – сухо прервала ее Алена, которой было ужасно неприятно вспоминать события прошлой осени, начавшиеся с того, что на дне засыпанной опавшими листьями ямы на Щелковском хуторе она обнаружила – в самом деле откопала! – не кого иного, как... Ой нет, не надо, не надо о страшном! Тем паче, что это событие не имело никакого значения в масштабе государственном, на что, если честно, надеялась не в меру ретивая писательница. Только и пользы, что она наваляла на тему своей судьбоносной находки очередной детективчик! [8] – Пора об этом забыть, Иннуль. Давай лучше о главном. Три восьмерки в номере «БМВ» с тебя, а с меня белый мартини с манговым соком. Махнем, не глядя?

– Да что с тобой делать, – обреченно просипела Инна. – «Бумер» тоже белый, как мартини?

– Нет, черный.

– Пошлость какая... – простонала Инна. – Номер-то хоть нижегородский?

– Не знаю, – честно призналась Алена. – Хочется верить.

Инна тяжко вздохнула и отключилась, бросив на прощание:

– Позвоню, если узнаю.

Алена принялась заталкивать свой телефончик под шубку, где он обычно болтался на шнуре, да так и замерла, держа руку за пазухой, словно у нее внезапно случился приступ чесотки либо сердечный приступ.

Прямо перед ней стоял черный «БМВ» с тремя восьмерками в номере. В 888 МН – вот как это выглядело.

Алена зажмурилась, помотала головой, открыла глаза и огляделась.

О нет, это не глюки. Притулившись к краю тротуара, напротив входа в кафе «Хамелеон» и в самом деле стоит автомобиль – вполне возможно, тот, который так интересует Алену. А может быть, и не тот. Наверняка это не единственный черный «бумер» в Нижнем Новгороде, а есть ли среди них еще обладатели трех восьмерок в номере, станет ясно после звонка Инны. Стоп-стоп, а ведь именно рядом с этим кафе «Хамелеон» Алена некоторое время назад могла наблюдать целый слет аналогичных трехвосьмерочников всех мастей!

Какой логический вывод напрашивается из того, что около какого-то кафе стоит автомобиль? Правильно – что его водитель зашел в это кафе перекусить!

И Алена вдруг ощутила острое желание последовать его примеру. Вчера она соблюдала шейпинг-режим питания, а сегодня с утра выпила только кофе и съела всего-навсего два творожка «Чудо». А между тем сегодня-то можно дать себе волю, ибо ныне не понедельник, не среда и не пятница – дни тренировок и диеты. Ох, мысленно облизнулась Алена, если у них есть фаршированные блинчики, я закажу, да с мясом и еще два с чем-нибудь сладким. Или пельмени со сметаной? И мясной салат, и мороженое или пирожное? Или что-нибудь еще такое же простое, незамысловатое, убийственно калорийное и запретное!

Ой, кушать как охота, ой, скушать бы чего-то, а может, и кого-то, как поют Мурзилки-интернешнл на «Авто-радио», которое в последнее время занимает первое место в числе Алениных звуковых приоритетов, потеснив даже «Радио-7 на семи холмах».

Оголодавшая писательница ринулась к двери «Хамелеона», на некоторое время позабыв даже о своих детективных изысканиях, и тут некое вещее беспокойство заставило ее притормозить и заглянуть в сумку. Заглянуть, покопаться в ней, потом обшарить карманы... и разочарованно уставиться на пятирублевую монету, обнаруженную в одном из них. Увы, это оказалась вся наличность, которой на данный момент обладала растяпа Дмитриева, забывшая дома кошелек.

«У нас вы можете расплатиться кредитной картой», – гласила изящная табличка на стеклянной двери, но Алене от этого объявления было ни жарко, ни холодно: у нее не имелось кредитной карты, сберегательной книжки и банковского счета – то есть всего того, что составляет необходимые атрибуты людей зажиточных. Ну не была она зажиточной, хоть тресни, эта легкомысленная транжира, из рук которой деньги так и улетали, словно стая плохо прирученных птиц, не оставляя о себе на память даже разноцветных перышек.

Ой, кушать как охота, ой, скушать бы чего-то...

Плохо дело, господа, очень плохо. Кошелька нет, поесть в «Хамелеоне» не удастся. Придется призвать на помощь спасительные лозунги, мол, все, что ни делается, делается к лучшему, и нет худа без добра, потому что сытое брюхо к работе глухо, а голод обостряет умственные способности. Если нельзя поработать челюстями за одним столиком с владельцем черного «бумера», значит, надо как следует поработать мозгами.

И решение задачки вспыхнуло в голове – вспыхнуло столь ослепительно и радужно, что Алена мысленно даже подмигнула сама себе, любимой и умной, пусть и голодной, однако дамы-шейпингистки должны испытывать наслаждение, подавляя свою патологическую булимию.

Должны. Испытывают ли – это вопрос второй, но сейчас отвечать на него – не место и не время.

– Здравствуйте, – сказала Алена вышибале, бойко шагнувшему навстречу, и окинула взглядом небольшой и очень уютный зальчик, украшенный фигурками разноцветных ящерок, бегавших по каменным стенам. Мило, честное слово, очень мило! Ящерки и лягушки пользовались Алениным благорасположением, в отличие от змей...

Кстати о змеях. Жанна Журавлева, был случай, жаловалась, что время между тремя и пятью часами – полный мертвяк в «Барбарисе». В «Хамелеоне», получается, это тоже мертвяк: ни одного посетителя. Выходит, что черный «БМВ» принадлежит кому-то из обслуги... нет, слишком дорогая игрушка, скорее это собственность кого-то из хозяев или дирекции ресторанчика.

Осталось выяснить, кого.

– Извините, сударь! – Алена так сверкнула глазами и улыбкой, что бедный вышибала даже пошатнулся. – Нельзя ли мне поговорить с кем-то из руководства?

Вышибала, не в силах отвести взора от самоцветного сияния ее глаз (когда Алена хотела, она могла играть очами не слабее своего неотразимого кумира, обладателя колдовских черных солнц), пошарил дрожащей ручонкой по стенке и нажал некую кнопочку. Где-то в глубинах ресторанчика прокатился мелодичный звон, и спустя мгновение перед Аленой явился очень высокий и очень худой господин лет пятидесяти, с бритым костлявым черепом и лицом, туго обтянутым бледной кожей. Глаза у него были большие и чрезмерно светлые. Он с успехом составил бы конкуренцию Кощею Бессмертному в одноименном детском фильме, а впрочем, в своем элегантном сером костюме смотрелся очень импозантно.

– Олег Михайлович, вот спрашивают, – почтительно выдохнул вышибала.

Тонкогубый рот Олега Михайловича (по совместительству Кощея) растянулся в улыбке:

– Чем могу служить?

Против ожидания, голос оказался не резким, а очень даже мягким и уютным – кажется, именно такие голоса называют бархатными. И в нем было что-то очень знакомое... Определенно Алена уже слышала где-то этот голос. Где и когда?!

Ладно, сейчас не до воспоминаний.

– Ради бога, извините, – промурлыкала писательница, – но у меня к вам просьба самая что ни на есть странная, вернее, странный вопрос. Некоторое время назад, вроде бы в октябре – ноябре, я шла мимо вашего ресторанчика и видела целый съезд самых разнообразных машин с тремя восьмерками в номере. Я рассказала об этом своему другу, и он возмечтал присоединиться. Ведь у него тоже трехвосьмерочный автомобиль! Может быть, вы скажете, что это за сообщество такое? Или это была случайность?

– Нет, не случайность, – сверкнул Кощей (или Олег Михайлович, кому что больше нравится) удивительно белыми, роскошными, ну просто-таки голливудскими зубами. – У нас в самом деле собираются владельцы автомобилей с тремя одинаковыми цифрами в номере. Причем не только с тремя восьмерками! У каждой цифры свой день сбора, примерно раз в месяц. Условно говоря, «двоечники» собираются второго, «троечники» – третьего... Ну, и так далее. А у вашего друга какой именно номер? То есть, я хочу сказать, у его автомобиля? Три восьмерки, а буквенные обозначения какие?

«В 888 МН», – чуть не ляпнула Алена. Но это было бы ужасной глупостью, конечно. А вдруг Кощею известно, что именно этот автомобиль стоит около кафе? Но, как назло, никакого другого сочетания букв, которые обычно употребляются в номерах, Алена вспомнить не могла. Это и понятно: как говорила подружка Маша, нельзя вспомнить того, чего не знаешь! Поэтому она торопливо отовралась: номер-де московский, она его не помнит.

Олег Михайлович Кощей благосклонно принял вранье:

– Понятно, понятно. Это свойственно красивым девушкам: они плохо запоминают цифры, если речь идет не о ценах на духи «Дольче и Габбана», туфельки, серьги и прочие дамские радости. А уж нелепые сочетания букв и цифр, эти автомобильные номера вообще не воспринимают. Другое дело – марку автомобиля, цвет его и форму, качество и колер обивки, запах дезодоранта для автосалонов... Я прав?

– Еще как! – сверкнула глазами Алена, которую не могло не воодушевить словосочетание «красивая девушка», хотя и изумила проницательность Кощея: духи «Дольче и Габбана» с некоторых пор были ее самыми любимыми, а туфельки и серьги по жизни составляли главные статьи ее расходов. С ними, впрочем, успешно соперничали разнообразные кремики для мордочки и тела, элегантное белье, свитера с воротником-хомутом, творожки «Чудо», само собой разумеется... Et cetera, et cetera, как говорят французы.

– Значит, вы помните марку автомобиля своего друга? – продолжал Кощей.

Хороший вопрос!

– Представляете, у него черный «БМВ», – с самым наивным видом сообщила Алена. – Совершенно такой, как тот, что стоит сейчас у входа в «Хамелеон». Я ведь почему, собственно, зашла к вам? Иду по Алексеевской – и вдруг вижу автомобиль моего друга с этими тремя восьмерками. Я просто оторопела! Думаю: как же это так, он приехал в Нижний, а мне ни слова не сказал? Потом смотрю, «бумер» похож, но все-таки не тот. В автомобиле моего друга за лобовым стеклом болтается...

Что, ради всего святого, может болтаться за несуществующим ветровым стеклом несуществующего автомобиля этого несуществующего друга?! Ничего в голову не идет!

– Серая такая киска болтается, – наконец сообразила Алена.

Привет Жанне, ее коту Шульцу и ее «Мерседесу»! Что значит дружеская поддержка, пусть и виртуальная, – даже легче врать стало.

– Серая, значит, киска... игрушечная, конечно, сами понимаете, – уточнила Алена, и Кощей благосклонно покивал: да уж понимаю, мол, что не живая. – И я вспомнила этот наш с ним разговор насчет того, что он хочет присоединиться к клубу трехвосьмерочников. Смешное совпадение, верно? – Она старательно хихикнула. – А вы случайно не знаете, чей этот черный «БМВ»? Наверное, мой друг был бы ужасно рад познакомиться с его владельцем, с братом-близнецом, так сказать.

Кощей уставился на Алену своими прозрачными глазами и проговорил:

– Значит, вас интересует автомобиль, который...

Послышался легкий перестук каблучков, и в вестибюле появилась, держа трубку радиотелефона, маленькая темноглазая женщина с коротко стриженными, щедро мелированными волосами, с некрасивым, изборожденным морщинами лицом – но с поистине девичьей фигуркой, обтянутой зеленым платьем.

– Олег Михайлович, вас, – сказала она очень тихим, лишенным всякого выражения голосом, бросив на Алену взгляд исподлобья. – Извините, мадам.

Алена кивнула с самой сладкой улыбкой, хотя ей очень хотелось стукнуть эту так некстати появившуюся особу по башке. Еще мгновение, и Кощей все сказал бы! Нет, принесли же черти эту тетку! Ужасно неприятная особа, в лице что-то собачье, бульдожье, хоть фигура весьма и весьма. Не занимается ли и она шейпингом? Если да, то результаты куда более впечатляющие, чем у Алены! Впрочем, фигура фигурой, однако просто-таки веет от этой женщины чем-то отталкивающим, почти отвратительным. Духи, что ли, неудачные? Ну да, слишком уж сладкие, приторные. И хоть фасон платья подчеркивал изящество фигуры, однако зеленый цвет даме категорически не шел и делал ее лицо мертвенно-бледным.

В это время мобильник, висевший на шнуре под шубкой Алены, ожил, завибрировал, запел свою песенку, которая в его музыкальном меню называлась «Hummingbird» – условно говоря, птичьи трели. И правда, очень похоже, особенно когда громкость нарастает до предела!

– Извините, – пробормотала Алена, расстегивая шубку, выхватывая телефончик и отходя от дамы, которая так и ела ее своими темно-карими глазами, утонувшими в набрякших веках. – Алло?

– Привет, это я, – раздалось уже знакомое сипение.

– Инна? Ты?

– Ну да, а кто еще может так сипеть? Тебе повезло, ты знаешь? Сипящая подруга для тебя все узнала! Сразу попала на двух человек, которые имеют доступ к самой интересной информации. Будешь записывать или так запомнишь?

– Записать я сейчас не могу, говори, а если я что забуду, то потом еще раз позвоню тебе, – сказала Алена, косясь на женщину в зеленом платье. Ну что за невоспитанная тетка? Разве можно так разглядывать незнакомых людей?! Или она боится, что потенциальная клиентка улизнет? Неужели, если Алена сейчас вознамерится уйти, эта ретивая особа схватит ее за руку и станет держать и не пущать? И примется скликать других работников «Хамелеона» на подмогу?

Алена фыркнула.

– Что-что? Алло? – забеспокоилась Инна.

– Ничего-ничего. Я тебя слушаю, говори!

– Значит, так. У нас в городе, да и в области тоже, зарегистрирован только один черный «БМВ» с тремя восьмерками в номере. Номер такой: В 888 МН. Владелец автомобиля – Олег Михайлович Гнатюк, 1950 года рождения. Кстати, он некоторым образом коллега твоих приятелей из «Барбариса», Журавлевых.

– В каком смысле?

– В том, что тоже держит ресторанчик. Правда, попроще, поменьше, но зато в самом центре. На Алексеевской. Знаешь, там есть такое премилое заведеньице – «Хамелеон»? Мы там как-то раз день рождения одной прокурорши отмечали. Отличная кухня...

Инна еще что-то говорила, но Алена не слышала ни слова.

Номер В 888 МН! Черный «БМВ»! «Хамелеон»! Хозяина зовут Олег Михайлович Гнатюк!

Олег Михайлович! Кощей! Ой, мамочки!

Алена вылетела из «Хамелеона» с такой скоростью, что дверь издала некий жалобный стон, как если бы призывала прохожих в свидетели варварского с собой обращения. Прохожих, впрочем, поблизости не оказалось, только черный «БМВ» загадочно мерцал тонированными стеклами.

Алена добежала до ближайшего угла, свернула и только тут перевела дух.

Покачала головой. Полное ощущение, что вырвалась из пещеры самого Кощея Бессмертного, куда влезла по собственной дурости и простоте душевной.

Единственный в городе и области «бумер» с тремя восьмерками! Разумеется, тот самый, который видели Алена и Равиль около «Барбариса»! Вряд ли Кощей приезжал туда, чтобы посмотреть, как идет ремонт у его конкурентов по ресторанному бизнесу. Если тем знаменательным вечером именно Олег Михайлович сидел в своем автомобиле, он не мог не видеть писательницу Дмитриеву, ломившуюся в запертую дверь. Что, если он ее узнал сейчас? Хотя вряд ли. Вечером она была в короткой дубленке, сейчас – в шубке. Да и вообще – темно было, лица он всяко не мог разглядеть. Так что зря Алена испугалась и чесанула из «Хамелеона» в таком темпе, что даже... что даже с Инной не договорила!

Она поднесла все еще не выключенный телефон к уху и услышала испуганный голос Инны:

– Алло? Алена, ты где? Ты меня слышишь?

– Слышу, слышу, – успокоила подругу Алена. – Все в порядке, просто там, где я была, связь неважная, я на улицу вышла. Инночка, спасибо, я тебе вечерком еще перезвоню, ладно? А сейчас мне надо подумать. Пока-пока, целую, целую!

Она быстро отключилась.

Нахмурилась, размышляя.

Надо, наверное, вернуться в «Хамелеон» и еще немножко поболтать с его хозяином. Соврать то же, что и Инне: мол, связь была плохая, вот и выскочила, потому что разговор был важный.

Или не возвращаться? Если Равиль умудрился разглядеть Алену в темноте и узнать ее спустя сутки, почему таким же глазом-алмазом не может обладать и Олег Михайлович Гнатюк?

Что?..

У Алены вдруг ослабели ноги.

Олег Михайлович Гнатюк?!

Но ведь Олег Михайлович Гнатюк – это главный злодей «заказного романа», последнюю порцию которого она сегодня утром переслала по электронной почте!

И кстати... кстати, между прочим: Константин Катков, которого искал в магазинчике «Горячая еда» недоросток Борик, – персонаж того же романа.

* * *

– Ну вот сюда проходите, – сказал отец, вытаскивая узкий и плоский, похожий на металлическую пластинку с пупырышками ключ из замочной скважины, но даже не пытаясь распахнуть для гостей дверь. – Проходите, прошу!

Стервозная Света, разумеется, тоже стояла неподвижно.

Раечка на всякий случай незаметно придержала Димку за рукав. Судя по тому, что его друзья не двинулись с места, он помнил ее предупреждение, да и сам успел предупредить парней: в квартире установлена не только охранная, но и «шокирующая» сигнализация, и на того, кто входит, не зная об этом, обрушивается мощный световой удар, врубается сирена, а из хитро пристроенного баллончика ударяет струя жгучей перечной жидкости. Ну и на пульте срабатывает тревога, конечно. Раечка прекрасно понимала, почему отец пытается поймать кого-то из парней в эту ловушку: хочет показать им, что, хоть квартира еще нежилая (отец купил ее в этом новом, недавно выстроенном доме две недели назад, здесь даже мебели практически не было, потому что отцу не нравилась сантехника и он хотел все поменять), сигнализация уже стоит, да такая, что не каждый дурак прорвется, поэтому нечего и пытаться лезть сюда в отсутствие хозяев. Конечно, отец все еще не доверяет Димке, считает его каким-то аферистом, а может, даже наводчиком.

Раечка стиснула зубы. Ну, отец вообще в людях не разбирается! Женился на проститутке, а такому воспитанному, такому интеллигентному Димке почему-то не доверяет!

– Ну, входите. Входите! – настаивал отец, однако Димка только галантно поклонился, отступая в сторону и оттесняя парней:

– Только после вас. Теперь промедление выглядело бы просто глупо, и отец достал пульт управления сигнализацией, который имел вид брелка с несколькими кнопками. Нажал на одну из них, из квартиры донесся едва слышный звоночек.

– Совсем забыл, – буркнул отец. – Мы хоть тут не живем, но сигнализация какая надо установлена. Совсем забыл!

Выглядело все это довольно неуклюже, и Раечке стало ужасно стыдно перед Димкой за своего неотесанного папашу. Ну, может, Димка поймет, почему она иногда бывает такой грубой! Есть в кого!

Зато папка богатый, напомнила она себе, и чувство неловкости прошло. Папка богатый, а богатые имеют право на причуды. В самом деле, еще не хватало, чтобы отец считался с такими голодранцами, как Димкины приятели!

Один из них, Борис, еще как-то ничего, курточка стильная, а второй, по имени Лева, и в самом деле сущий лев, дикий какой-то. Молчит угрюмо, глазами зыркает по сторонам, руки в карманах... Откуда такие друзья у Димки?! Хотя, как ни странно, именно этот неприятный Лева очень понравился Свете. Так и давит на него косяка своими белесыми глазками, так и норовит оказаться к нему поближе! А на нее саму явно запал Бориска.

Нет, ну надо же! Тут должен состояться настоящий научный эксперимент, а Светка ведет себя так, будто на блядки пришла. Господи, хоть бы отец ничего не заметил! Зачем он ее только взял! Все было бы иначе, если бы он не брал с собой эту дуру бесстыжую!

Пока Раечка терзалась этими мыслями, все по настоянию дуры бесстыжей побросали в прихожей на табуретки куртки, сняли обувь и прошли в гостиную. Ну, насчет того, чтобы разуться, Раечка не возражала: здесь все затянуто огромным серебристым ковром, а на улице слякотища такая, с ума сойти.

У Бориски и у Димы оказались нормальные, приличные носки, а от ног Левы вроде бы даже попахивало, и носки у него были какие-то безумные, домашней вязки, что ли? Раечка с изумлением наблюдала за мачехой. При виде этих носков она и вовсе ошалела, уставилась неподвижным взглядом на Левину ширинку, на которой «молния» была почему-то застегнута не полностью, а сама знай только губы украдкой облизывает. И Раечка по-взрослому пожалела отца. Если это дело с феромонами пойдет, ему надо самому таким парфюмом начать пользоваться. Как это Дима называл мужской феромон? Адро... как-то там... андростадион, кажется [9]. Вот этим стадионом отцу надо мазаться с утра до ночи, чтоб жена от него не гуляла. Тогда другие девушки на него тоже будут обращать внимание, и Светка от ревности сдохнет!

А впрочем, насколько знала Раечка, у отца никогда не было недостатка в любовницах. Особенно с тех пор, как он возглавил этот свой бизнес. Какой дурак сказал, что деньги не пахнут? Они пахнут похлеще всяких там феромонов! И притягивают посильнее всяких стадионов!

Вот разве что носки Левы могут составить им приличную конкуренцию... И если отец это заметит, Димкина затея провалится с треском!

Похоже, Димка тоже почуял (носом!) неладное и заспешил:

– Ну, начнем, господа. Начнем, да, Альфред Ахатович?

Отец угрюмо кивнул, устраиваясь в большом бледно-розовом кресле, еще затянутом упаковочной пленкой. Мягкая мебель была куплена и завезена, но не распакована: диван, угловой диванчик и три мягких кресла стояли под пленкой. Ну и ладно, для экспериментаторов сойдет.

Димка, получив официальное разрешение, открыл свою сумку и достал полиэтиленовый пакетик, в котором лежали два респиратора. Отец фыркнул, но спорить не стал и неловко пристроил респиратор на лицо. Он долго возился с завязками, пришлось Раечке ему помочь, потому что Света, совершенно ошалев, все шарила взглядом то по Левиным носкам, то по его ширинке, то по красивой, но несколько туповатой физиономии, обрамленной неопрятными кудрями. Ну и вкус у этой тощей дуры!

Димка сам ловко управился с завязками своего респиратора, однако Раечка все же подошла к нему, как бы проверить их, и украдкой потрогала его коротко стриженные, светлые, такие аккуратные волосы. Ой, Димочка, как же я буду любить тебя, когда мы будем вместе, когда ты станешь знаменитым, когда мы все разбогатеем еще больше с помощью твоих феромонов!

Димка поежился, но не оглянулся. Он был такой серьезный, такой деловой!

– Рая, дай мне твою руку, – сказал глуховатым респираторным голосом. – Запястье.

Она встала перед Димой и засучила рукавчик свитера. Димка достал из внутреннего кармана крошечную пробирочку, в каких продают душистые масла в аптеках, а еще концентрат чистотела продают – Раечка видела, его для сведения родинок и бородавок рекомендуют, – и там была даже пробочка такая аптечная со вставленной в нее стеклянной тонюсенькой палочкой...

– Рукав до локтя подними, – попросил Димка и открыл пробирочку.

Повеяло легким, немножко душным ароматом, и Света оживилась, задергала своим острым носом, в первый раз отвлекшись от аромата Левиных носков:

– Ой, «Дольче и Габбана», лайт блю! Какая прелесть!

Эти духи Раечка не выносила. Ненавидела их лютой ненавистью! Ими на все четыре стороны благоухала Алена Дмитриева. Это были ее любимые духи. Достаточно веская причина, чтобы Раечку тошнило от их запаха. Да еще и Свете они нравятся, ну ужас! И надо же, чтобы именно их Димка припас для участия в эксперименте.

Как бы все дело не провалить. Какой нормальный мужчина отреагирует на этот отвратительный запах?

– В принципе, – официальным тоном заявил Дима, – безразлично, с каким парфюмом смешивать феромоны. Они не влияют на структуру аромата-носителя, поскольку, подчеркиваю, не имеют самостоятельного запаха. Кроме того, феромоны в летучем состоянии на вомероназальный орган не действуют. Им необходимо смешаться с естественными выделениями кожи, чтобы начать испаряться.

Он схватил Раечку за руку и вылил на ее запястье все содержимое пробирочки – впрочем, там и была-то всего-навсего капелька.

Его прикосновение и совершенно забойное словосочетание – «структура аромата-носителя» – повергли Раечку в ступор, и она приняла на себя ненавистные «Дольче и Габбана» без звука и ропота.

– Рая, отойди от нас с Альфредом Ахатовичем подальше, – приказал Димка. – На всякий случай.

– Да ладно, – хмыкнул ее отец. – Что ты меня каким-то сексуальным маньяком норовишь выставить? Она все-таки моя дочь! Другое вообще дело, я не вижу никакой реакции на этот дурацкий феромон у твоих дру...

Он осекся, потому что Борик вдруг странно задергался в своем кресле. Он начал хвататься за подлокотники, не то пытаясь выбраться из объятий мягкой, даже слишком, быть может, мягкой мебели, не то силясь удержать себя на месте, а его ноги начали выплясывать по ковру, то раздвигаясь, то сжимаясь. И он стал громко дышать, водить по сторонам глазами, а потом уставился на Раечку и улыбнулся... так улыбнулся ей, что у нее запершило в горле.

Она даже не предполагала, что маленький и не слишком-то взрачный Борик может рассыпать из глаз такие искры! А его улыбка, а эти полуоткрытые губы, которые он то и дело облизывал, словно смотрел не на девушку, а на целый килограмм французских трюфелей «Fantaisie» – обалденно вкусных, самых вкусных, на взгляд Раечки, конфет на свете, таких жирных, таких сладких, таких горьких, таких... Раечка могла бы питаться только ими одними с утра до вечера! Ну вот сейчас у Борика был такой вид, словно он горстями запихивает в рот трюфели «Fantaisie».

– Борька, контролируй себя, – предостерегающе сказал Дима и тоже напряженно схватился за подлокотники кресла, как бы готовясь в любую минуту вскочить.

Борис перевел на него взгляд, несколько секунд смотрел затуманенными глазами, потом снова обратил их на Раечку. И вдруг лицо его исказила страдальческая гримаса, а из глаз... Господи, велика сила твоя, как говорила Раечкина прабабушка! Из Бориных глаз просто-таки ручьями потекли слезы! Сколько муки выразилось на его лице, это же вообразить невозможно! Чудилось, его поджаривают на медленном огне, рвут на части раскаленными щипцами! Он то хватался за подлокотники, то прижимал руки к сердцу, то прикрывал ладонями, сложенными ковшиком, место, на котором были застегнуты его джинсы... Ну совершенно, как делают маленькие дети, когда очень хотят на горшок и боятся не дотерпеть.

Потом Борис вдруг завил ноги такой веревочкой, что Раечка диву далась, как это вообще возможно проделать человеческими конечностями, которые ведь состоят не только из мышц и сухожилий, но и из костей, – так вот, ноги Бориса были завязаны узлом, словно он стремился скрыть застежку брюк от посторонних взглядов. Потом он взвизгнул, прижал ко рту ладонь и вцепился в нее зубами. Зажмурился, но слезы все еще сочились из-под ресниц. И простонал нечто неразборчивое, что-то вроде:

– А оэ э оу! Э оу! Уыаю!

Заплаканные глаза Бориса распахнулись и уставились на Раечку так страстно, что она вдруг догадалась, что именно пытался изречь страдалец:

«Я больше не могу! Не могу! Умираю!»

Умирает?!

Борис умирает из-за нее? Из-за нее?

Из-за нее, толстой коротышки, на которую с таким презрением таращились длинноногие дамы вроде мачехи и писательницы Дмитриевой! Да им, этим теткам, этим бабкам, и не снилось такое... да ради них никто и никогда не подумал бы умереть!

Ошеломленная Раечка тупо наблюдала телодвижения Бориса, и вдруг истерический визг прервал ее оцепенение.

От неожиданности Раечка сама рефлекторно взвизгнула, обернулась – и сначала увидела огромные, расширенные, побелевшие от страха глаза мачехи Светы. Света и сама была белая, как мел. Она забилась с ногами в кресло и тыкала куда-то пальцем с длинным-предлинным ногтем.

Раечка повернула голову туда, куда указывала Света, – и остолбенела... Она и рада была бы крикнуть, да подавилась собственным голосом при виде Левы, который, глядя на нее мрачными, безумными глазами, вскочил с кресла, рванул «молнию» на своих джинсах и извлек оттуда...

Что это? Что это там такое?

Такого Раечка в жизни своей не видела! Такого просто не бывает! Не может быть!

* * *

Во дворе около подъезда опять обнаружилась машина отдела охраны. Увидев ее, Алена немножко подержалась за сердце, потом заставила себя принять спокойный вид и подошла к охранникам, которые на сей раз заняты были не кроссвордом, а сканвордом из многоумной газетки, которая так и называлась: «Сканворды».

Алена постучала согнутым пальцем в стекло.

– Здрасте, Елена Дмитриевна, – сказал Славик. – Не пугайтесь, все в порядке. Просто сработала сигнализация – ни с того ни с сего. Мы приехали, посмотрели. Все нормально. Она опять, опять... видимо, заклинило что-то. Или замкнуло. Мы решили остаться на всякий случай. Ну, раз вы уже пришли, мы поехали?

Алена мрачно покачала головой. В аналогичном случае она застала в своей квартире господина Саблина и его телохранителя. Не хотелось бы наткнуться сейчас на персонаж из его романа! В смысле, на господина Гнатюка.

– Пожалуйста, давайте вместе поднимемся, проверим, как там, все ли в порядке, – попросила она. – Как вы думаете, почему там что-то замыкает?

Славик с видимой неохотой выбрался из машины, одернул куртку, которая казалась слишком толстой и неуклюжей из-за поддетого под нее бронежилета, и потащился позади Алены на третий этаж. Впрочем, на последнем лестничном пролете он обогнал даму и перед дверью оказался первым – принимать огонь на себя, надо полагать. Открыл дверь запасными ключами, которые хранились в отделе охраны и брались с собой на выезд, сам позвонил на пульт, прошелся по комнатам, с самым серьезным видом заглянул в ванную и туалет, даже дверь коридорной ниши открыл.

– Все в порядке! – отрапортовал браво. – Разрешите идти?

– Идите, – не сдержалась, хихикнула Алена.

– Вы бы, Елена Дмитриевна, телефонного мастера вызвали, – сказал Славик, уже ступив на порог. – Может, у вас аппараты барахлят, а нам из-за этого лишняя морока. Или дайте заявочку линию простучать. Договорились? Сделаем?

– Завтра же сделаем!

Заперев за Славиком дверь, Алена кое-как пошвыряла в стороны сапоги, шубу, шарф, сунула ноги в тапки и ринулась к компьютеру. Притопывая от нетерпения, дождалась, когда он нагреется, и открыла файл, который у нее был сохранен под названием «Заказной роман». Забегала курсором по экрану, выискивая нужный абзац...

– Не он, конечно, – облегченно вздохнула Алена, найдя наконец то, что искала.

Ах, не он, не он, вскрикнула Марья Григорьевна и упала в обморок. Или это была не Марья Григорьевна? Как ее звали, ту барышню из «Метели»? Марья Кирилловна – это из «Дубровского», Марья Ивановна – «Капитанская дочка», а в «Метели» кто? Можно пойти посмотреть собрание сочинений Пушкина, однако отчество бедняжки Марьи сейчас интересует Алену Дмитриеву в последнюю очередь. Куда важнее то описание внешности Гнатюка, которое она прочла в первой части истории Ивана Саблина: Гнатюк «был очень низкорослым, гораздо ниже моего плеча, и он был толстый, просто-таки круглый, лысый, одетый во все светлое и, это сразу понял даже я, мальчишка, в очень дорогое. Собственно, он был не совсем лысый: какой-то светленький легкомысленный пушок на его макушке имел место быть, и из-за него он имел необычайно добродушный вид. И хотя черты лица добродушием не отличались: они были набрякшими, тяжелыми, небольшие глазки, запрятанные в складках кожи, придавали лицу вид хитрый и даже опасный, – широкая улыбка смягчала это впечатление. И довершал дело голос: глубокий, мягкий, какой-то даже уютный, этот голос был бы под стать изящному и благородному Атосу, а не какому-то... гному».

Определенно не он. Этот Гнатюк и правда гном. Тот, которого сегодня видела Алена, типичный Кощей – высокий, тощий, лицо у него костистое, череп бритый, глаза большие и прозрачные... правда, костюм тоже дорогой. Что же касается голоса...

Голос тоже соответствует описанию Саблина: мягкий, бархатистый.

Алена отвернулась от компьютера, придвинула к себе листок и принялась рассеянно черкать по нему карандашом. Рисование всяческих загогулин, загадочных профилей, а также цветов было ее любимым средством сосредоточиться. Помогало также написание ключевых слов задачки-загадки и пририсовывание к ним ножек, ручек, крылышек, кудряшек, бантиков...

Глупости все это. Подумаешь, голос!

Или не глупости? Предположим, Саблин нарочно нарисовал неверный портрет своего приемного отца, исказив его до неузнаваемости. И вообще, очень может статься, что даже это имя – Гнатюк Олег Михайлович – выбрано наобум Лазаря. Первое попавшееся, которое пришло на ум или которое попалось на глаза в телефонной книге. Так что этот Гнатюк из «Хамелеона» чист аки агнец...

Нет. Вернее, да. Да, он был бы чист, аки агнец, если бы ему не принадлежал «БМВ» с тремя восьмерками в номере, который был замечен дважды в очень непростом месте и в весьма опасное время. Или Алена, по обыкновению всех дам-детективщиц привыкшая нагнетать сюжетные коллизии, видит криминал там, где его нет и быть не может, или все совсем непросто с этим Гнатюком Олегом Михайловичем!

Алена задумчиво рассматривала каракули и загогулины, выведенные карандашом как бы без ее участия. В такие минуты, по мнению психологов, приоткрываются глубины подсознания. Ну и что там происходит, в ее глубинах? Вот этот острый-преострый кинжал, нарисованный ею, что означает он? Фаллический символ ее тоски по Игорю и его жаркому телу? Знак ее внутреннего беспокойства и страха? Или невольное предсказание будущего?

Саблин мог дать в заказном романе искаженный портрет своего покровителя, затем ставшего врагом и соперником, и указать его подлинные фамилию, имя и отчество. Саблин мог нарисовать его подлинный портрет, но дать первые попавшиеся на ум фамилию, имя и отчество.

Так, уже ум за разум заходит!

Просто взять да и отмахнуться от этих размышлений мешало одно. Алена не верила, что вся история Саблина – выдумка. Конечно, эта затея с литобработкой романчика могла бы показаться безобидным баловством богатого человека, когда бы не способ, которым заказчик вступил в отношения с писательницей Дмитриевой. Этот способ вполне можно было назвать извращенным...

Алена вдруг вспомнила некий эпизод из своей многотрудной писательской биографии, этап своего творческого, так сказать, пути. Случилось это лет десять назад, когда писательница наша увлекалась другим жанром – а именно фэнтези. Как и теперь, в качестве героев своих, безусловно, фантастических произведений она описывала знакомых и вполне реальных лиц. Попался под ее вострое перышко и один хороший человек по имени Андрей Митин – тоже писатель-фантаст. Его соколиный профиль очень нравился Алене (чисто эстетически, заметим в скобках). И вот Алена изобразила в новом своем фэнтези этот профиль и самого Андрея, дала персонажу имя Фэлкон, то есть Сокол, а также придумала этому Фэлкону множество разных приключений, в ходе которых он нечаянно ломает мизинец. Ну вот требовался для развития сюжета этот сломанный мизинец! Пришлось сломать. В свое время романец был дописан и сдан в издательство. Спустя недели две в Москве Алена встретилась с Андреем и увидела, что левая ладонь у него перевязана, а мизинец перебинтован как-то особенно толсто.

– Это у тебя что? – спросила Алена не без испуга.

– Да сломал, – буркнул Андрей. – Ночью в темноте на дверь наткнулся.

Слово за слово – выяснилось, что случилось это трагическое событие на другой день после того, как Алена сломала палец романтическому герою Фэлкону.

Эта история произошла давно, однако произвела на нашу писательницу немалое впечатление. Не то чтобы она так уж уверилась в своих магических способностях – просто усвоила, что жизнь и литература близки до полной парадоксальности. И не только в том дело, что реальность кажется порою нереальней всякой выдумки, а иная выдумка правдоподобнее реальности. Взаимодействие одного с другим чревато иногда самыми невероятными и непредсказуемыми последствиями, вот в чем штука.

То потрясение, которое Алена испытала из-за своего приключения в «Барбарисе» и из-за того, что случилось с Игорем, несколько притупило ее обычно острый таки ум. Ей ведь уже приходило в голову, что, желая необременительно подзаработать, она ввязалась в нечто криминальное. Теперь эта мысль вернулась вновь и прочно угнездилась в сознании. А рядом с нею уютно примостился вопрос, который тоже раньше приходил на ум: зачем нужна была Саблину публикация именно в хабаровской газете – то есть в том городе, где он учился в медицинском институте, если верить его запискам? Просто как дань памяти? Или цель издания романа все же другая? Тогда вопрос – какая?

Что означают эти совпадения имен? Олег Михайлович Гнатюк, Костя Катков...

Костя Катков был описан Саблиным как новое воплощение красавчика Алена Делона. А что получается на самом деле, интересно? Костя не Делон, или Делон не Костя?

Ну уж это факт!

Интересно посмотреть на того Костю, которого искал сегодня недоросток Борик. Что это сказал Равиль? Костя перешел работать в ночной клуб «Тот свет»? Ну, если он правда похож на Делона, ему самое место в клубе, эротический театр которого славится во всем городе.

Что-то Алена слышала про этот театр, причем совсем недавно... Ну да! Жанна собиралась туда на просмотр какой-то программы, да так и не попала из-за случившейся в «Барбарисе» жути. Может быть, поинтересоваться, не намерена ли она все-таки сходить туда? И напроситься к ней в компанию?

Ага, хорошего же мнения будет Жанна о влюбленной писательнице, которая шляется по эротическим театрам, когда свет ее очей лежит с пробитой головой – прикованный, можно сказать, к постели! И дорогая подруга, конечно, не преминет разболтать об этом Игорю. Определенно, он обидится. А кто бы на его месте не обиделся? К примеру, заболей Алена хотя бы ангиной, и сляг она в постель с температурой, и узнай, что любимый мальчишка потащился развлекаться, причем не в казино играть или просто потусоваться на танцевальной вечеринке, а отправился бы в эротический театр, она бы этого не пережила, просто не пережила бы!

Впрочем, они с Игорем в разных весовых категориях – не только по возрасту, но и по степени любви друг к другу. Он переживет, но все-таки обидится – точно.

Поэтому не стоит подвергать испытанию его хрупкую нежность к писательнице Алене Дмитриевой. И вообще – не стоит все-таки смешивать реальность с выдумкой и придавать такое глобальное значение случайным совпадениям.

С этой светлой мыслью усталая писательница отправилась спать, мечтая увидеть во сне предмет своих вожделений.

Долги наши, или История жизни Ивана Антоновича Саблина (окончание)

У меня как у главврача был мастер-ключ от всех помещений нашего отделения, кроме спальни Гнатюка, так что в его кабинет, где находился книжный шкаф, я попал без труда. Между прочим, мой покровитель, этот дьявол во плоти, был человеком начитанным и образованным, он питал истинную страсть к философии, поэтому шкаф ломился от философских трактатов что античных мыслителей, что классиков марксизма-ленинизма, ну а во втором ряду полок были заткнуты невыразительные книжки издания еще советских времен, видимо, остатки библиотеки прежнего профсоюзного санатория, отпечатанные на жалкой шершавой серой бумаге рассказы Чехова, пьесы Горького, стихотворения Маяковского и прочая, и прочая. Самой толстой была книжка Новикова-Прибоя «Цусима», с корешком, испачканным фиолетовыми чернилами. Я с холодным, почти неживым любопытством потянул ее из шкафа, ожидая найти какие-то вложенные туда листки, документы, фотографии, однако случилось нечто странное: вместе с книгой отошла маленькая панель, и в глубине шкафа открылось узкое отделение.

Тайник! В нем лежали какие-то деньги – несколько пачек долларов и рублей, а также дискета. Я сразу понял, это именно то, о чем говорила Алина.

Я сунул дискету в карман и огляделся. Конечно, в кабинете стоял компьютер, но включать его сейчас было полным безумием. Однако тут же обнаружилась открытая цветная коробка с точно такими же дискетами TDK, как та, которую я нашел. Поэтому я спокойно положил чистую дискету в тайник, поставил на место «Цусиму» (и услышал тихий щелчок, означающий, что тайник закрылся), а потом пошел в свою комнату, не забыв запереть за собой и шкаф, и входную дверь.

Следовало, конечно, ожидать, что дискета будет защищена от прочтения, что понадобится какой-то пароль, чтобы открыть ее...

Так и получилось. Пароль состоял из четырех букв. Я мог гадать до бесконечности, но, словно ведомый некоей высшей волей, я набрал на клавиатуре слово, которое первым пришло мне в голову, когда я только увидел моего покровителя, – и понял, что угадал. Защита была снята. На дискете оказалось записано несколько файлов, они открылись с легкостью необыкновенной. И я прочел их все.

Пожалуй, я не удивился. Я уже был готов узнать нечто подобное о той, которую так страстно, так опустошительно любил. Здесь находились тексты милицейских ориентировок на женщину, имя которой было, конечно, не Алина... да какое это имело значение, ее подлинное имя, если подлинная суть ее тоже оказалась иной. Были там какие-то подборки текстов, видимо, тоже добытые в милицейских кабинетах, дополняющие ее, так сказать, образ. Полное досье! Итак, душещипательная история про бедную юную красавицу, ставшую жертвой происков коварной Бабы Яги, оказалась полным враньем, и поверить в нее мог только такой влюбленный дуралей, как я.

Да, я зря считал ее райской птичкой. Это была хищная птица очень высокого полета! Алина работала в самых высших эшелонах власти или среди самых богатых людей. Многие неожиданные смерти банкиров, государственных лиц, чиновников самого высокого уровня – смерти, которые на первый взгляд считались вполне естественными, – были делом ее рук. Она могла убить человека одним прикосновением, предпочитая делать это в момент самых страстных объятий. Наступала мгновенная остановка сердца или инсульт с полным параличом. Если человек не умирал сразу, то оставался недвижим и безгласен на несколько дней, а потом так же молчаливо сходил в могилу. Однако порою гибель ее жертвы была нарочно обставлена как автокатастрофа или покушение киллера-снайпера – только чтобы отвести подозрение от Алины. И все-таки в конце концов количество перешло в качество: хоть эта красавица обладала виртуозным даром гримироваться и менять внешность, однако облик некоей райской птицы женского пола стал слишком часто мелькать в милицейских сводках. Перышко ее находили то там, то сям, и постепенно истинная картина деятельности этой неуловимой убийцы стала ясна, выяснилось также ее имя, были получены ее фотографии, отпечатки пальцев – короче, все данные, необходимые для ее ареста. А в деле с банкиром Батраковым слишком многое указывало на нее. Нетрудно было догадаться, что чудом уйти от преследования Алине помог Гнатюк.

О том, как и когда эти двое стали любовниками, разумеется, в документах не было сказано ни слова. Эта история вообще интересовала только меня, а не кого-то другого.

Я сохранил содержимое дискеты в своем компьютере и посмотрел на часы. Времени прошло всего лишь тридцать минут. Скорее всего, Алина еще нежится в постели Гнатюка, и я вполне успею замести следы. Жутко подумать, что я мог сделать в ту минуту, попадись мне кто-то из этих двоих на пути!

Не попались. Я поднялся в кабинет, положил дискету в «Цусиму», вынув оттуда пустую, и отправил ее на место, в коробку. Огляделся – нет, следов моего присутствия тут не осталось. Разве что отпечатки пальцев... И вдруг я страстно, просто-таки истово пожелал увидеть следы моих пальцев на нежном горле Алины. Руки у меня так тряслись, что я едва смог запереть дверь. И немедленно ринулся вон из здания, убежал в лес.

Вряд ли стоит облекать лишними словесами все мои мысли и переживания, объяснять кому-то, что я чувствовал. Тем более, что их, можно сказать, и не было: я ни о чем не думал, ничего не чувствовал. Испытывал только непрестанное ощущение холода и боли во всех мышцах, как если бы меня избили, раздели и голым выкинули на мороз. За час этой непрестанной внутренней дрожи и тряски я сделался другим человеком.

Вернулся спокойным. Правда, мне стоило больших усилий не стискивать то и дело зубы, чтобы подавить непрекращающийся внутренний озноб, однако я с изумлением смотрел на свои руки: они не дрожали, а когда я увидел в зеркале свое лицо, удивился еще больше: как это мне удалось остаться внешне прежним, когда прежнего в моей душе ничего не осталось? Я словно сам был подвергнут пластической операции, однако не по перемене внешности, а по перемене всей сути своей человеческой, с непременной заменой живого разорванного сердца на... нет, не на камень, сердце из меня вынули – вынули, а взамен ничего не поставили: там была пустота, с левой стороны груди.

Теперь я ничуть не боялся выдать себя. Эта всесильная пустота отлично контролировала мои слова, поступки, даже выражение моих глаз. Я встретил Гнатюка в коридоре и подмигнул ему: надо поговорить, мол.

Мы вошли в тот самый кабинет, где я побывал час назад. На книжный шкаф я посмотрел с особым чувством, как на сообщника, который свято хранил нашу общую тайну. Потом оглянулся на Гнатюка. У него было благостное выражение лица... интересно, все ли свои танцы исполняла для него Алина? Проделывала ли с ним то же, что и со мной? Думаю, он не остался обижен, а вероятнее всего, получил сейчас и всегда получал от нее куда больше, чем я. Мне небось и не снилось такое!

Холод царил у меня в душе, холод и пустота.

– Олег Михайлович, – сказал я деловито. – Даже не знаю, как начать... Короче, я дозрел.

– И вот-вот с дерева упадешь? – хихикнул он. – В каком смысле дозрел-то? До чего?

– Я готов прооперировать Алину, – произнес я самым сдавленным голосом, на который только был способен.

Интуиция у Гнатюка была сверхъестественная: он ждал моего согласия, мечтал о нем – а все же мгновенно насторожился, получив его. Почуял что-то не то!

– Да? С чего бы это? – пробормотал он недоверчиво.

– Я готов прооперировать Алину при одном условии, – повторил я уже потверже. – При условии, что немедленно после операции она выйдет за меня замуж.

Крепок был Гнатюк, что и говорить. Поглядел на меня чуть исподлобья, этак по-отечески, и говорит:

– Ну, ты небось решил, что очень меня удивил? А ведь я давно этого ждал. Только условия свои надо не мне, а Алинке диктовать. Если она согласится – чем же я смогу помешать? Погоди, я за ней схожу.

Он ушел, я остался, мысленно усмехаясь над прытью, с которой он умчался порадовать свою любовницу, и дивясь его простоте: ну если бы я так жаждал заполучить Алину, я должен был поставить условие жениться на ней ДО операции! А после... долго же ей придется ждать от меня предложения руки и сердца! Боюсь, и не дождется она этого никогда!

Появились Гнатюк и Алина, и надо было видеть восторг, с каким она бросилась мне на шею, с каким пылом она меня целовала, как прижималась, какие ласковые слова шептала! И я испугался, потому что та пустота, которую я считал прочно заполонившей мою грудь, начала вытесняться этим Алининым жаром, ее голосом, ароматом ее волос, живым трепетом ее тела. С трудом я взял себя в руки и заявил, что боюсь передумать, а потому лучше будет, если операция пройдет завтра же вечером. Можно было бы сегодня, однако... я прошу исполнить мою последнюю просьбу.

– Пожалуйста, пожалуйста, любимая, – пробормотал я, – проведи эту ночь со мной. Я хочу проститься с этим лицом, которое я так любил.

Алина согласилась, понимая, конечно, что терпеть меня с моей «слюнявой нежностью» ей осталось недолго.

Мы легли в постель, и она, прильнув ко мне с невероятной, томительной страстью, прошептала:

– Изменится только мое лицо, запомни это. Но сама я останусь прежней! И ничто не изменит моего отношения к тому, кого я люблю!

Она даже не подозревала, что я легко догадался об истинном смысле этих слов.

Спустя несколько секунд она крепко уснула – в шампанское, которое я ей подал накануне, было подмешано снотворное. Убедившись, что она отключилась, я сделал ей еще и укол – для надежности. Собрал кое-какие самые необходимые вещи, а потом перекопировал на дискету ту информацию, которая превратила меня из влюбленного идиота в убийцу. Сначала я хотел уничтожить эти файлы в моем компьютере, но не стал этого делать. Ничего, рано или поздно Гнатюк, который будет пытаться понять, почему я сделал то, что сделал, доберется до компьютера. И догадается обо всем... Конечно, он вряд ли додумается, каким образом я узнал, где искать тайник. Ну что ж, пусть останется в убеждении, что во всем виновата роковая случайность: мол, я случайно открыл шкаф, случайно взял именно эту книгу...

А впрочем, меня уже не волновали его домыслы.

Анестезия, которую я сделал Алине, еще продолжала действовать, но на всякий случай я сделал ей еще два укола. Пусть поспит подольше. Пусть как можно дольше остается в неведении своего будущего!

Это было все, чем я мог поблагодарить ее за наше недолгое счастливое прошлое. Теперь настало время мести за то горе, которое она мне причинила.

Я взял скальпель и подошел ближе. Лицо ее во сне казалось еще прекраснее: спокойные, чуть приоткрытые губы, расслабленные брови – и нежные веки, ах, эти нежные, белые веки, напоминающие яблоневые лепестки!.. Я поцеловал воздух над ее спящим лицом – коснуться ее кожи губами я не мог, боялся не справиться с собой, вдохнул последний раз запах любимого тела и покрепче стиснул скальпель...

* * *

Я уничтожил ту, которую любил. Я в бегах, как затравленный зверь. Я потерял все, что имел, я не получил того, что заслужил. Я преступник, о котором не подозревает правосудие. Я предал человека, которому обязан всем в жизни.

Я буду счастлив, когда он найдет меня, когда возникнет передо мной и напомнит, что пришло время платить долги.

Кровавые долги.

* * *

Мечты сбылись, и предмет вожделений явился-таки во сне пылкой писательнице. Увы – явился он не на любовное свидание. Игорь приснился Алене таким, каким уже виделся ей недавно: с этим ужасным красным пятном в левом глазу, бледный, замученный. Его черный шерстяной пуловер с белой полосой (привезенный, между прочим, летом из Парижа!) и джинсы были испачканы цементной пылью; чуть вьющиеся, падающие на лоб волосы слиплись от крови. Босой (почему босой-то, о господи?!), он ходил по раскуроченному, заваленному какими-то стройматериалами залу «Барбариса» и выстукивал стены, как будто искал нечто, в них замурованное, напряженно прислушиваясь к исходящим от них звукам. Звуки были странные – долгие, звенящие, пронзительные. Они так и врезались в мозг Алены. Напуганная видом Игоря, измученная этим звоном, она чуть было не закричала:

– Хватит! Перестань стучать! – как вдруг проснулась.

Да это не стены звенят – это звонит телефон, стоящий у ее кровати! Долгие междугородние гудки. Кого это колбасит, интересно?

Алена ощупью выхватила из гнезда трубку и потянулась включить свет.

Взглянула на часы.

Нормально! Без четверти пять!

Может, Маша звонит?

– Алло? – спросила Алена хриплым со сна голосом и откашлялась.

– Привет с Дальнего Востока! Я тебя не разбудил?

Надо же, с Дальнего Востока! Но это не Маша. Незнакомый мужской голос.

Алена снова откашлялась, но голос что-то никак не желал повиноваться.

– Разбудили, – так же хрипло отозвалась она. – А вы уверены, что...

Она хотела сказать: «А вы уверены, что не ошиблись номером?» Однако ее перебили.

– Ну извини, – равнодушно проговорил мужчина. – Извини, Гном, я не хотел. Уже когда услышал сигналы в трубке, вспомнил, что у вас в Нижнем еще глухая ночь. Давно не жил по вашему времени, забыл, сам понимаешь.

– А вы уверены, что не ошиблись номером? – все-таки договорила Алена.

– Да ладно тебе придуриваться, Гном, – насмешливо отозвался незнакомец. – Кого ты хочешь обмануть? Меня?! Бро-ось... Интересно, конечно, как вы на мой след вышли. Методом научного тыка? Или здесь работали профессионалы? А что все-таки означает этот литературный пассаж, эта газетная маскировка? Ждали моего звонка, верно? Я это сразу понял, когда в редакции «Зеленого яблока» мне дали этот номер без всяких проволочек, стоило сказать, что я хочу познакомиться с писательницей Аленой Дмитриевой. Ах, вам телефончик автора? Пожалуйста, пожалуйста, автор будет очень рад вашему звоночку... Ну и как? Радость имеет место быть?

– Особенно в такое время суток, – фыркнула Алена. – Ну и что? Вы со мной познакомились. И все-таки я ничего не понимаю. При чем тут гном? Вы-то сами кто?

– А вы? – проговорил незнакомец, и в голосе его появился оттенок тревоги.

– Хороший вопрос! – Алена хохотнула яростным хохотком человека, разбуженного в пять утра каким-то воинствующим придурком, который никак не желает признаваться в своей дурости и наглости. – Кто я, главное! А вы кому звоните-то?

– Это телефон писательницы Алены Дмитриевой? – спросил незнакомец.

– Ну да, – устало вздохнула вышеназванная.

– Это вы?

– Ну да!!! А что, сразу по голосу было непонятно, что вы разговариваете с женщиной, а не с каким-то там гномом?

– С женщиной?.. – растерянно повторил незнакомец, и в трубке раздались гулкие гудки.

Алена воткнула трубку в держатель. Выключила свет и откинулась на подушку. Закрыла глаза, мечтая, чтобы сон накрыл ее немедленно, как упавшее сверху покрывало.

Но покрывало повисло где-то в вышине и нипочем не желало падать.

В эту самую минуту в некоей квартире зазвонил телефон, лежавший на ночном столике.

– Алло? – раздался сонный голос. – Что случилось?

– Он позвонил! – был ответ.

Ошеломленное молчание.

– Он позвонил, я тебе говорила, что он позвонит! Я была права!

– Да... я не слишком-то верил, если честно, – отозвался разбуженный человек, и теперь в его голосе не было ни одной сонной нотки. – Клюнул все-таки. А он уже здесь, как ты думаешь?

– Вряд ли. Во-первых, гудки были длинные...

– Ну, если бы он звонил с сотового, гудки тоже были бы длинные.

– Это правда. Но он сказал буквально следующее: я забыл, что у вас в Нижнем глухая ночь. У вас в Нижнем, заметь. Ну да, у нас пять утра, а в Хабаровске уже полдень, семь часов разницы. Он оттуда звонил, я уверена.

– И как проходил разговор?

– Оба остались в большом изумлении.

– Думаешь, он еще позвонит?

– Я думаю, он не позвонит, а нагрянет сюда. Он ничего не понимает, а когда он не понимает, он должен разобраться. Такая натура, вряд ли он изменился. И появится он здесь довольно скоро, или я ничего не понимаю в людях...

– На то и был расчет. Ну что ж, будем ждать гостей. Но и самим плошать не следует. Поиски надо продолжать. Как там дела с ремонтом?

– Ремонт идет. Охрана охраняет.

– И когда ты сможешь заняться «Барбарисом»?

– Да хоть сейчас.

– Нет, сейчас не стоит. Лучше завтра ночью, ну край – послезавтра. Сможешь?

– Разумеется. А писательницу не пора к делу привлечь? Пока этот ее черноглазый фаллоимитатор в отключке, она вполне управляема.

– Ну давай ты сначала устроишь там, с «Барбарисом», а потом и к писательнице снова обратимся.

– Погоди, а как ты думаешь, она что-нибудь поняла из этого звонка?

– Да вряд ли. Слишком уж сонная была.

– А не догадается?

– Кто ее знает... Не должна.

– Тебе не кажется, что ты ее недооцениваешь? На мой взгляд, она на многое способна!

– Уж лучше ей оставаться недооцененной, поверь ты мне! Живее будет!

Пока где-то на земле проистекал этот разговор, Алена поняла, что больше не сможет заснуть, и выползла из постели. Подошла к окну. Все кругом темно и бело, метель метет под фонарем. Вернее, метелища – такая, что чудится, будто метет она не только на пределах Нижегородчины, где, согласно географической статистике, запросто могли бы разместиться полторы Швейцарии (ежели бы взбрело ей совершить такую глупость), метет не только по всей России, метет даже не по всей земле, во все пределы, а вообще по вселенной, во все концы.

Этакая метель мирозданья имеет место быть, и в вихрях ее, «словно бесы в вышине», закружились обретшие плоть и кровь персонажи романчика, который Алена воспринимала сначала не слишком-то серьезно. Причем закружились они не сами по себе, а именно вокруг писательницы Дмитриевой.

Она не сомневалась, что загадочный звонок имел отношение к истории Саблина. Это прозвище «Гном», которым почему-то назвал ее незнакомец...

Гном. Г Н О М...

Вспомнив что-то, Алена прошла из спальни в гостиную, служившую ей так же кабинетом, и, включив настольную лампу, принялась рассматривать исчерканные вчера вечером листки. Да где это... Не то, не то... Ах, не он, не он, вскрикнула Марья Гавриловна и упала в обморок... Ну, конечно, она была Гавриловна, а никакая не Григорьевна! Да вот он, тот листок! На нем написано три слова:

Гнатюк

Олег

Михайлович

Слова написаны в столбик, причем первые буквы выделены и заштрихованы. Делала это вчера Алена совершенно безотчетно, однако, такое ощущение, по некоему наитию, и смысл этих почеркушек стал ей понятен только теперь. Первые буквы образуют непонятную аббревиатуру ГОМ, но если взять не одну, а две первые буквы фамилии Гнатюка, получится уже нечто иное – ГнОМ.

Гном...

Это все то же горе от ума, которым всегда страдала Алена, или в самом деле здесь что-то есть?

Она снова вспомнила описание внешности Гнатюка, данное Саблиным: очень низкорослый, толстый, просто-таки круглый, лысый, со светленьким легкомысленным пушком на макушке, с набрякшими, тяжелыми чертами лица, небольшими глазками. Ладно, на Гнатюка из «Хамелеона» это совершенно не похоже, однако у двух этих столь разных гномов-Гнатюков есть нечто, безусловно, общее: они мужчины. Почему же, услышав безусловно женский голос писательницы Алены Дмитриевой, неизвестный продолжал называть ее Гномом? И когда она сказала, что он говорит с женщиной, этот человек вроде как в изумлении положил трубку?

Или она говорила до такой степени хрипло, что он перепутал? Или на линии были какие-то помехи?

Алена озябла в одной пижаме. Потянулась к большой вязаной шали, лежавшей поблизости и пользовавшейся большой популярностью у мерзлявой писательницы, укуталась и села в любимый уголок дивана, под бра. Облокотилась на маленькую подушечку, подперлась рукой, приготовилась думать... Однако в этом уголке, обычно таком уютном, было сегодня как-то не слишком удобно. Что-то уткнулось в бок и мешало.

Алена заглянула в щель между диванными подушками.

Вот это да! Диктофон, ее диктофон! Она совершенно забыла о нем, а между тем он валяется здесь с того самого вечера, как Иван Антонович Саблин под покровом ночи явился заказывать писательнице свой криминальный роман. Помнится, Алена тогда его включила, а потом так и не выключила. Интересно, что-нибудь записалось?

Алена нажала на кнопку перемотки пленки, на воспроизведение, но диктофон молчал. Ну да, батарейки сели, конечно, ведь аппаратик был включен трое суток.

Бог ты мой, да неужели только трое суток прошло с тех пор, как в квартире писательницы Дмитриевой зазвонил телефон и...

У меня зазвонил телефон. Кто говорит? Слон. Нет, не слон, а гном!

Почему гном? Не гном, а Саблин!

Алена нетерпеливо огляделась и увидела на краю стола пульт телевизора. Ага, в нем совершенно такие же батарейки, как в диктофоне, и Алена их недавно заменила. Пульт пока без надобности, в отличие от диктофона. Переставила батарейки – и диктофон ожил. Так, перемотать пленку, которая докрутилась до конца кассеты, теперь воспроизведение...

«Ладно, ладно, не пыхтите. Я пошутил. Но это только ради вас, честное слово, только ради вашего спокойствия. Слышали небось такую пословицу: меньше знаешь – лучше спишь. Вы все поймете, когда я вам свою жизнь расскажу».

Вот он, голос Саблина! Помнится, разговор начинался с сакраментальных фраз: «Здрасьте, я Саблин» и все такое. А Алена возмущалась: «Как вы смеете, да что себе позволяете, почему кругом такая темнота?» А Саблин сказал, что не желает, чтобы Алена его видела. Как это он выразился, дай бог памяти? «Нижний наш всего лишь большая деревня, мало ли где нас жизнь сведет. Сплю и вижу, чтоб вы ко мне на шею с поцелуями кидались!»

Да уж, Нижний и в самом деле – большая деревня. Пусть жизнь и не свела в нем Алену с самим Саблиным, но столкнула с загадочным Гнатюком, обладателем «БМВ» с тремя восьмерками в номере!

Стоп. Алена отчетливо вспомнила, как при первых же словах Саблина она отчего-то насторожилась, несмотря на свой страх и растерянность. Что-то показалось ей не так. Но что?..

Сейчас, кажется, не вспомнить. Тогда продолжим прослушивание.

«Да я уже, кажется, все поняла, – зазвучал ее собственный голос. – Все эти игры с отключением света и сигнализацией – ваших рук дело, да? И меня вы нарочно отправили на эту мифическую встречу – еще и самой предложили выбрать место встречи, ну надо же! Если бы я не поговорила с Жанной, я бы могла подумать, что и ремонт в «Барбарисе» вы подстроили!»

Молчание. Снова голос Алены:

«Не понимаю, почему я должна соглашаться на ваше предложение после того, что вы тут учудили!»

Молчание и странный сиплый вздох.

Опять заговорил со своими мягкими интонациями Саблин: