/ / Language: Русский / Genre:detective, narrative / Series: Врачебные секреты

Голос крови

Елена Арсеньева

В лабораторию клинических анализов, где работает администратором Ася Снегирева, приходит семейная пара с ребенком, чтобы сдать кровь на ДНК на подтверждение отцовства. И вроде ничего особенного не происходит, но всегда внимательная Ася невольно подмечает мелкие нестыковки: необычную мелодию звонка мобильника матери мальчика и разные носки на ребенке. А главное – удивительно хамское в этот день поведение медсестры Натальи, она невзлюбила Снегиреву с самого первого дня их совместной работы. Ася заметила и очень странную посетительницу, сумевшую пробраться в закрытый кабинет, где хранились пробирки с анализами. После ее ухода пробирок стало на одну меньше. И эта пропажа связана с милым мальчиком в разных носках, который оказался наследником многомиллионного состояния заграничного дедушки…

Голос крови : повесть / Елена Арсеньева Эксмо Москва 2013 978-5-699-62571-0 © Арсеньева Е., 2013 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013 Ответственный редактор О. Рубис Редактор М. Бродская Художественный редактор А. Дурасов Технический редактор Г. Романова Компьютерная верстка В. Фирстов Корректор З. Харитонова

Елена Арсеньева

Голос крови

Шалва, возьми кусок мела. Начерти на земле круг.

Бертольд Брехт.«Кавказский меловой круг»

О, кровь есть сок особенного свойства!

Иоганн Вольфганг Гете.«Фауст»

Все самое лучшее и самое правильное уже сказано. Нам остается только повторять прописные истины. И что жизнь театр, а люди в нем актеры, – сказано. И что это театр абсурда – тоже… И даже – что это сущий сумасшедший дом! Но Ася чуть ли не каждый день доходит до этих истин сама, своим умом. Ну как еще назвать такой, к примеру, денек?!

Место действия – большой такой лабораторный кабинет, где сдают анализы. Кровь и все прочие субстанции, всем известные. У стойки сидит администратор – это Ася Снегирева, так на бейджике и написано, а лаборантка и врачи заняты в своих кабинетах. У врача-эндокринолога консультация, в процедурной семейство сдает тест на ДНК. Все чрезвычайно благолепно. Дело близится к обеду.

Звякает колокольчик у двери, и входит мужчина лет тридцати пяти в джинсовой куртке и каскетке. Вместо того чтобы снять каскетку, как положено, входя в помещение, нахлобучивает ее на лоб. Из-под каскетки торчат пряди белесых волос. Крашеные они у него, что ли, думает Ася. А может, с такими родился. Чего только в жизни не бывает!

Мужчина переминается с ноги на ногу, опускает голову и бурчит, зыркая исподлобья темными глазами:

– Извините, у вас проводится анализ спермы?

Что и говорить, этот вопрос не относится к разряду тех, которые задают с открытой улыбкой, так что нет ничего удивительного, что свежевыбритые аж до синевы щеки посетителя становятся багровыми, что он отводит свои темные глаза и ежится и переминается с ноги на ногу.

А вот Ася не ежится и не краснеет, потому что на самом деле в этом каверзном вопросе нет ничего особенного – во всяком случае, для работников лаборатории. Анализ спермы (спермограмма, если точнее) производится для диагностики мужского бесплодия – проще говоря, чтобы выяснить, есть ли у мужчины проблемы с зачатием ребенка.

Да и какая разница вообще, что сдавать на анализ? Кал, мочу, кровь, сперму… Нечего краснеть! Все это – так называемые биологические жидкости, не более того.

– Конечно, – отвечает Ася спокойно. – Можно сдать. Вы соблюдали все необходимые ограничения?

– В смысле? – настороженно бурчит молодой человек.

Ася достает отпечатанную в типографии красочную памятку (счастливая семья, двое детей, сплошные улыбки, никаких проблем с зачатием!) и протягивает ему:

– Вот здесь все указано. Ознакомьтесь, пожалуйста.

Он тупо смотрит на листок и мямлит угрюмо:

– Я забыл линзы надеть, а у меня минус восемь. Вы не могли бы мне прочитать?

Ася любезно кивает и читает:

– «Перед исследованием необходимо половое воздержание от двух до семи дней (оптимально три-четыре дня). В этот период нельзя принимать алкоголь, лекарственные препараты, посещать баню или сауну, подвергаться воздействию УВЧ, переохлаждаться. При повторном исследовании желательно придерживаться, по возможности, одинаковых периодов воздержания для правильной оценки полученных результатов в динамике. Утром после сна необходимо помочиться, произвести тщательный туалет наружного отверстия мочеиспускательного канала теплой водой с мылом».

– А, ну да, – говорит молодой человек. – Все нормально. Все путем! Я это… ну… соблюдал все эти заморочки. А как… ну, когда… прямо сейчас анализ можно сдать?

– Если вы хотите – конечно, – кивает Ася. – Сначала мы заполним форму договора, потом вы оплатите анализ, а затем лаборантка принесет вам одноразовый стаканчик, и вы…

– Н-ну? – бурчит мужчина.

– Вы пройдете в туалет и…

Мужчина смотрит исподлобья. У него настороженные, напряженные темные глаза.

– И чего буду делать?

Теперь начинает ежиться и краснеть Ася. Честно – в первый раз за все годы ее работы пациент спрашивает такое. Как будто сам не знает, что делать!

Говорят, многие мужчины, особенно одинокие, этим занимаются регулярно. Для снятия, так сказать, напряжения. А этот тип – спрашивает! Ну и нахал!

Но своего смущения показать нельзя. Это не профессионально.

– Я понимаю, что наш туалет не самое удобное место для того, чтобы… чтобы… – бормочет она, уставившись в грудь мужчины. В глаза смотреть невозможно! На его джинсовой куртке фирменная блямба с плохо различимой надписью. Ася внимательно вглядывается и наконец читает: «Satisfaction guarantied». Удовлетворение гарантировано, вот ведь как! Ей становится смешно, и она решается поднять глаза и спокойно ответить на скользкий вопрос: – … чтобы мастурбировать. Но вы можете собрать анализы дома, в стерильный контейнер. Его можно купить и у нас, и в аптеке. Только нужно сразу после этого поставить контейнер во внутренний карман пиджака или куртки и как можно скорей принести в лабораторию.

– Чего? – спрашивает мужчина пренебрежительно. – Дрочить в туалете? Потом в стаканчике тащить? Нет уж, пускай медсестричка меня за письку подергает. Охота в теплый кулачок кончить! У вас есть черненькие? Брюнеточки есть? На тебя дрочить бесполезно, у меня и не встанет. Черненькую позови! Ну, быстро!

И угрожающе наваливается на стойку.

Ася с визгом вскакивает, а мужик чуть ли не лезет на стойку, сшибает вазу с конфетками (дешевка и гибель для зубов, но уходит на ура), фирменные проспекты разлетаются в стороны, опрокидывается изящная пластиковая ваза, и охапка маленьких бледно-розовых розочек осыпает все вокруг… внимательный наблюдатель мог бы удивиться, заметив, что из опрокинутой вазы не выливается вода, а догадливый человек мигом смекнул бы, что розочки не настоящие, а значит, вода им не нужна.

Но за вазочками-розочками сейчас никто не наблюдает, ибо в приемной разворачивается куда более интересный спектакль. Вернее, жуткая сцена.

Мужик вдруг бросается к процедурной и распахивает дверь с воплем:

– Черненькую дайте! Вот эту!

Раздается дружный женский визг, детский вопль, грохот, звон стекла, а потом мужик вылетает из процедурной спиной вперед – вернее, его выносит высоченный блондин в белой рубашке с закатанным левым рукавом. Какое-то мгновение Ася любуется этим зрелищем: висящий над полом хулиган беспомощно дрыгает ногами, его каскетка свалилась, белесые волосы рассыпались (у него, вдруг замечает Ася, разные носки, один серый, другой зеленый, и у нее невольно вырывается совершенно неподходящий к сюжету истерический сдавленный смешок), – а потом он как-то умудряется вырваться из рук блондина, приземлиться, да еще и пнуть того в колено. Блондин охает от боли, а в это время хулиган, крутанувшись вокруг своей оси, впечатывается подошвой в его грудь, оставляя на чистейшей рубашке грязный след кроссовки. Блондин, бестолково взмахнув руками и ненароком сшибив со стены красивое остекленное фото с изображением двух скачущих лошадей, валится на кожаный диванчик, разбросав ноги и руки. Картина падает на пол, стекло разбивается вдребезги, а хулиган со страшной скоростью вылетает за дверь. Охранник его не может догнать, потому что охранника в лаборатории нет. Следовало бы, конечно, но держать его – это слишком дорогое удовольствие! И вот вам результат.

В это время из процедурной выскакивает Марина Сергеевна, главный администратор. При взятии анализа на ДНК обязан присутствовать независимый свидетель, и его роль исполняет, как правило, главный администратор кабинета. Марина Сергеевна видит на полу осколки, рассыпанные цветы, фото, лежащего на диванчике блондина – и хватается за сердце:

– О господи!

– Олег! – В коридор выбегает красивая, точеная брюнетка в зеленой тунике чуть ниже бедер и черных лосинах. На потрясающе-стройных ногах коротенькие зеленые сапожки на высоченных каблуках. – Что с тобой?!

– Папа! – бежит следом кудрявый темноволосый мальчишка лет пяти. – Ты его побил?

Видимо, это жена и сын блондина.

А тот все не может отдышаться после мощного удара в грудь. Наконец слабо кивает сыну: мол, все нормально, но при этом бросает недовольный взгляд в сторону Аси. Конечно, ему неприятно, что она видела его унижение, его падение. А она тоже хороша, уставилась как дура!

Ася поспешно отводит глаза.

– А почему ты лежишь на диванчике? – допытывается мальчишка. – Ты его побил, устал и прилег отдохнуть?

Блондин по имени Олег косится на Асю и молчит. Ася отводит глаза и начинает дрожащими руками собирать с пола цветы.

– Пап, ну пап! – теребит его мальчишка.

– Ну да, – бормочет наконец Олег. – Прилег отдохнуть. Но я уже встаю.

И он с трудом поднимается с диванчика, отряхивая рубашку на груди.

Жена ласково трогает его за руку:

– Больно?

Олег раздраженно передергивает плечами:

– Ничего мне не больно! Там с анализами все закончено или нет? Мы можем идти?

Выглядывает Наталья, лаборант, обводит глазами разор, царящий в приемной. Брови ее поднимаются, уголки рта презрительно опускаются, взгляд устремляется на Асю:

– Что там опять Снегирева устроила? Тебя совершенно нельзя оставлять одну! Вот характер, а?! Ты даже с божьей коровкой скандал заведешь!

Ничего себе! У Аси от несправедливости перехватывает дыхание и на глаза наворачиваются слезы. Она-то тут при чем?! Она все это перебила, что ли?! Но не станешь же оправдываться при клиентах!

Интересно, почему Асино воспитание не позволяет выяснять отношения публично, а Натальино – позволяет? Вопрос риторический, конечно… Ничего такого Ася не скажет, потому что ввязываться в спор с Натальей – себе дороже. У нее не язык, а бритва, к тому же смазанная ядреным ядком. Да еще и Асю Снегиреву Наталья почему-то терпеть не может.

Мама вечно ворчит, когда Валя возвращается поздно. И стращает, стращает… То какого-то маньяка-насильника никак не могут поймать (про таких маньяков Валя сто раз слышала, что, мол, на женщин нападают, но почему-то ни разу не слышала, чтоб хоть кого-то из них поймали… наверное, полиция стесняется хвастаться своими достижениями, но находит некое мазохистское наслаждение в том, чтобы рапортовать о промахах); то подростки на соседней улице распоясались и гоняют лиц кавказской национальности – просто так, из любви к искусству человеконенавистничества (о том, что Валя ни разу не лицо кавказской национальности и никоим образом его не напоминает, в том числе и собственным лицом, мама почему-то забывает); то участились кражи: какие-то темные личности, притворяясь работниками социальной сферы, обманывают почем зря доверчивых пенсионеров (вообще-то у них в семье вообще пенсионерок нет, мама только на будущий год ею станет, а Вале до этого статуса еще тридцать лет проработать надо, и вообще, какая связь между домашними кражами и поздними возвращениями с работы?!). Но маме разумные доводы – как с гуся вода. Неважно, что сказать дочке, лишь бы убедить ее не ходить по темным улицам. Но летом – еще ладно, вечерами долго светло, а зимой и осенью как, скажите на милость, по темным улицам умудряться не ходить, если работу свою Валя заканчивает в восемь, а уже в октябре в это время – тьма-тьмущая?! И так до самого апреля… Еще хорошо, что Валя через день работает, а то вообще взвыть можно было бы от этих беспрестанных маминых упреков. А если иногда приходится выходить на подмену – куда же денешься, люди и болеют, и дети у них, случается, болеют, – тут маме вообще удержу нет. Одно время она даже ходила Валю встречать. Потом перестала – сама темноты до ужаса боится. Вообще, все это фантазии, конечно, а по-русски говоря – психоз…

– Вот накличешь когда-нибудь! – сердито бросила Валя, когда мама в очередной раз разошлась. – Вот тогда узнаешь!

Ну, все кончилось мамиными слезами и запахом корвалола по всей квартире, а Валя просила прощения.

…В тот день она мало того что вышла подменить Женю, у которой был очень болезненный ребенок, да еще и сильно задержалась вечером в процедурной: к концу дня народ вдруг пошел один за другим, хотя вообще было довольно пусто, а перед самым закрытием появился какой-то белобрысый парень, который никак не мог понять, что ему вообще надо: то ли общий анализ сделать, то ли на ДНК кровь сдать, то ли на биохимию, то ли на гормоны – щитовидку проверить. К тому же пришел он без документов. Вообще, конечно, положено принимать по паспорту, ведь каждый анализ подтверждается документально, распечатанным на принтере результатом, а кому попало такую бумагу не выдашь. Однако этот человек паспорт забыл. Когда Нина, администратор, отказала ему в приеме, он поклялся, что сейчас сбегает за паспортом. И попросил его подождать, хотя до закрытия оставалось полчаса.

Нина строго сказала:

– Если вас не будет без десяти восемь, мы вас не примем.

Когда часы показали без десяти, Валя выглянула в холл. Нина только усмехнулась: забывчивый мужчина не пришел.

– Ну и ладно, – жизнерадостно сказала Валя. – Тогда я собираюсь?

И стоило ей это сказать, как он вбежал, пыхтя и отдуваясь.

– Между прочим, уже без пяти, – проворчала Нина, на которую иногда нападала такая необоримая вредность, что все удивлялись. Да, подумала Валя, это вам не Ася Снегирева, которая никому слова поперек не скажет! Впрочем, мужчина с видом превосходства сунул Нине под нос запястье с часами, которые показывали как раз без десяти восемь, и нагло усмехнулся:

– А почем я знаю, может, вы свои часы подвели?

Вообще, скорее это он свои часы подвел! Но делать было нечего, ибо кабинет должен работать не столько до восьми, сколько до последнего посетителя, а в главной лаборатории – и вообще до последней пробирки. И опять началась волокита с оформлением договора, потому что на сей раз мужчине только общий анализ крови понадобился, а не биохимия и ДНК, а потом он с торжествующим видом заявил, что паспорт опять не принес.

– Вы что, издеваетесь? – взвизгнула окончательно потерявшая терпение Нина. А кто на ее месте, интересно, не взвизгнул бы – в восемь-то вечера, когда пора кабинет закрывать и идти домой, а тут кому-то захотелось покуражиться!

– Ничуть, – с тем же торжествующим выражением заявил мужчина. – Это вы надо мной издевались, когда сказали, что без паспорта нельзя, и погнали меня за ним. Потому что у вас существуют опция «Анонимная услуга», когда никакой паспорт совершенно не нужен, его даже требовать неэтично, а результат вы выдаете по кодовому слову.

Нина и Валя только переглянулись. Опция, ну надо же! Неэтично, ах ты боже мой! Услуга такая есть, но она очень редко применяется… Все – все! – посетители кабинетов по сбору анализов крови настолько дисциплинированны и законопослушны, что паспорта с собой берут автоматически и выкладывают их на стол администратора еще раньше, чем направление от врача! Вот Нина и привыкла… Наверное, она просто забыла об анонимном анализе, а может быть, кстати, просто решила подинамить этого посетителя, чтобы можно было освободиться пораньше. Вот и подинамила – на свою голову, вот и освободилась пораньше, называется!

Впрочем, с какой стороны ни погляди, вредный дядька был прав, поэтому Нина мигом признала свое поражение и спорить совершенно не стала.

– Зачем же вы тогда за паспортом побежали, если такой умный? – проворчала она – и только. И спросила, каким будет кодовое слово.

Мужчина задумался. Время шло, шло…

Валя сердито хмыкнула: мог бы и придумать слово, пока бегал якобы за паспортом, а не тянуть теперь резину.

«Опять задержусь, опять скандал дома будет…»

Наконец мужчина сказал:

– Хоббит. Кодовое слово будет – хоббит.

– Хобот? – изумленно переспросила Нина, однако мужчина упорно повторил:

– Хоббит! С двумя б! А перед т стоит и!

Валя смотрела какой-то фильм про этих хоббитов, но забыла какой, потому что это была фантастика, а она вообще не любила фантастику.

Нина написала все, как он просил, занесла данные в компьютер – и мужчина отправился в Валин процедурный кабинет.

Ну, здесь все прошло мигом. Он, правда, попытался было лясы поточить и даже начал спрашивать, нельзя ли Валю проводить домой, а то ведь темно на улице, поздно уже…

Валя промолчала, хотя так и подмывало спросить, а по чьей, интересно, милости она до темноты задержалась на работе?!

– В общем, понятно: не хотите, чтобы я вас провожал, – вздохнул мужчина. – Ну и ладно, что поделаешь, тогда я…

Видимо, хотел сказать: «Тогда я пошел», – потому что неожиданно вышел, даже не простившись. И, само собой, спасибо не сказал. Многие думают, что если свои деньги заплатили, то спасибо – это уже лишнее!

Валя отнесла его пробирку в холодильник (во-первых, общий анализ крови не из тех, которые, как говорят специалисты, «обязательны к хранению», то есть исследование нужно провести в ближайшие четыре часа, иначе результаты будут далеки от нормы; кроме того, сегодня все равно ведь уже не приедет курьер, чтобы отвезти материалы в главную лабораторию: все, как белые люди, давно слиняли с работы!), переоделась, а потом они с Ниной вышли и закрыли кабинет. И попрощались – Нине направо, Вале налево…

– Марина Сергеевна! – раздраженно окликает Наталья администратора, которая пытается собрать осколки с пола. – Мы будем пробирки запечатывать или нет? У меня все готово! Может, Снегирева займется уборкой? Ей все равно делать нечего. Зачем ее вообще сюда вызвали?! От нее одни несчастья! А у нас есть чем заниматься!

Да, Ася – не здешняя. То есть нет, она, конечно, сотрудница лаборатории «Ваш анализ», но все дело в том, что у лаборатории целая сеть приемных пунктов разбросана по городу, по всем районам, в некоторых районах даже несколько пунктов, и сотрудники не бог весть как хорошо друг друга знают. Пункты называются интеллигентно – кабинеты. Обычно Ася работает в кабинете номер шестнадцать на улице Невзоровых. И вчера там была. А сегодня ее вызвали в первый кабинет, на Сенную площадь, хоть у нее сегодня и выходной. Второй администратор этого кабинета, Катерина Гаврюшина, ночью затемпературила, сегодня на работу не вышла, вот Асю и попросили подменить ее на денек. Правда, она тихо подозревала, что деньком тут не ограничится: Катерина обычно болела долго, старательно, со вкусом… Там у них, в кабинете номер шестнадцать, на Невзоровых, тихо, народу немного, там и один администратор управляется, а здесь, на Сенной, полно посетителей, здесь еще и приемный пункт для анализов, которые привозят из больниц, работающих вместе с лабораторией… Словом, Марине Сергеевне обязательно нужна помощница. Асю попросили, потому что она одинокая, безотказная дурочка. Правда, что дурочка… Ну как, как она могла согласиться?! Знала же, что обязательно встретится с Натальей, ведь здесь, на Сенной, ее постоянное место работы!

– Ох, – спохватывается Марина Сергеевна, торопливо отряхивая руки и поднимаясь. – Ася, прошу вас, подметите тут… Конечно, извините, господа, прошу вас вернуться в кабинет. Анализы готовы, их необходимо запечатать в особый конверт и…

– Хватит с меня! – рявкает Олег. – Сами запечатаете! Мы кровь сдали, у сына анализ взяли – ну и довольно!

– Такой порядок, – растерянно разводит руками Марина Сергеевна. – Запечатать в особый конверт, потом расписаться на бланке, которым заклеивают конверт, потом его запечатывают «живой печатью» – то есть самой что ни на есть официальной, не штамп какой-то там брякают…

– Ну уж печать вы без нас сможете поставить? – брюзгливо перебивает Олег, по-прежнему пытаясь стереть грязь с рубашки, но у него ничего не получается, и от этого он еле владеет собой. Ася давно заметила, что мужчины, которые очень следят за собой, становятся раздражительны, как женщины, даже хуже, если что-то в их отутюженном облике вдруг нарушается. – Или она уж такая живая, что может убежать?

Наталья фыркает, поглядывая на красивого блондина с явным удовольствием. Он в ответ улыбается, по всему видно, немного успокаиваясь и отходя. А вот на Асю, которая тоже хихикнула, он даже не поглядел.

А впрочем, она уже привыкла, что на нее никто никогда не обращает внимания. Тем более если у мужчины такая жена!

– Девушки, вы давайте уж скорей, – суетится молодая женщина, быстро поворачивая голову то к Наталье, то к Марине Сергеевне. Ее волосы заплетены в косу, и эта коса мечется по ее спине, словно змейка – игривая такая, черная змейка. Косая прядь гладких до зеркального блеска волос выбилась на виске из прически и иногда свешивается на глаза; девушка резко смахивает ее, а прядка снова и снова прикрывает лицо.

Ася достает из подсобки возле гардероба швабру, но пол не подметает, а стоит, исподтишка любуясь этой черной игривой косичкой.

Она всегда ужасно хотела быть брюнеткой. Всегда, с детства! Роковой такой брюнеткой с темно-карими блестящими или черными, как ночь, мягкими глазами. Ну ладно, глаза пусть останутся светлыми, но непременно чтобы волосы – смоляной волной по плечам! Гладкой волной, без этих дурацких кудряшек! И вот однажды, когда очень уж надоело видеть в зеркале свою блеклую сероглазую физиономию, окруженную тускло-русыми, нелепо вьющимися прядями, она взяла да и купила «Garnier Color Shine», оттенок «Чернично-черный». Покрасилась сама – согласно подробной инструкции: решила сэкономить на парикмахерской. И целых полчаса пребывала в робкой надежде, что к ней вот-вот явится неземная красота. Потом, когда в ванну потек с головы некий грязевой поток, надежда стала потихоньку линять. И вот наконец Ася взглянула в зеркало, высушив волосы… и даже зажмурилась. Но отнюдь не от восхищения. Сказать, что «чернично-черный» – не ее цвет, значило ничего не сказать. Вот именно такими – бледными, остроносыми, с бесцветными глазами и с волосами цвета грязи – должны быть ужасные существа, которые называются кикиморами. Она стала совершенно неузнаваемой! Главное, нос-то почему сделался острый, птичий?! Бабушка всегда звала Асю курноской! И эти провалившиеся глаза, которые казались вообще белыми в окружении темных кругов. Ну, круги, предположим, это просто от плохо смытой краски. Надо потщательней умыться. Но волосы! Да разве можно выйти в люди с такими жуткими волосами! И кудри развились… Всю жизнь Ася пыталась бороться с кудрями, но, когда они вдруг исчезли, поняла, что ей их явно не хватает. Эти черные, тусклые, обвисшие космы… Небось даже Киса Воробьянинов выглядел гораздо симпатичней со своими зелеными волосами! Неужели и Асе придется, как бедному Кисе, побрить голову, чтобы избавиться от этой «неземной красоты»?

Пришлось Асе все же идти в парикмахерскую. Там ее, конечно, не брили, но сердобольная мастерица, невзирая на то что было уже семь часов и салон вскоре закрывался, сделала для ее несчастных волосиков истинную ванну из воды с нашатырем – и вся чернота утекла в мойку. Волосы стали слабыми, ломкими, но опять закрудрявились и обрели родной унылый русый оттенок, которому Ася все же искренне обрадовалась, как когда-то радовалась мужу, когда он, наездившись на свои бардовские фестивали (их следовало непременно называть «фесты») и вволю нагулявшись, возвращался домой – скучный, злой, ехидный, раздраженный тем, что привязан к этой невзрачной женщине, не имеющей ни голоса, ни слуха, ни вкуса, не любящей бардовские песни, костры, палатки и прочую туристскую житуху, а не к какой-нибудь развеселой фемине, которая готова сидеть у костра ночь напролет, посылая пылкие взоры хриплоголосому романтическому барду, а потом еще и перепихнется с ним под ближайшим кустом, ничего от него не требуя и ничего ему не навязывая, чтобы на другой вечер посылать пылкие взоры другому барду и валяться под кустом с другим, и все это происходит легко и необременительно, как песни по кругу вокруг костра, как сигарета, которая идет от певца к певцу, как бутылка, которую распивают на троих… Впрочем, к таким феминам совершенно невозможно быть привязанными, да и они ни к кому особо привязываться не хотят, за что и ценятся.

Ася же была другая. Она хотела ходить на любимую работу или сидеть дома и воспитывать детей, она боялась случайных связей и никогда в жизни в них не вступала, а песни под гитару, которые казались такими очаровательными в юности и из-за которых, честно говоря, она и влюбилась в Виталика, почему-то потеряли для нее всякий интерес, когда она повзрослела.

А муж не повзрослел… Он бесился, когда его называли не Виталиком или Виталькой, а Виталием, тем более – Виталием Петровичем, он кричал, что не хочет тратить жизнь на работе, не хочет таскать с собой на фестивали сопливую детвору. Ася робко возражала, мол, детвора может оставаться с ней дома, она-то на фесты все равно не ездит, но Виталик не слушал. Слова «должен» он боялся как огня. Он хотел вечно оставаться молодым… и остался. Три года назад, возвращаясь домой с очередного феста поздней ночью, он уснул за рулем своей потрепанной «Лады-Калины» – и врезался в фургон, разбившись насмерть сам и прихватив с собой жизни двух своих приятелей и одной общей фемины. Хотели они тоже вечно оставаться молодыми или предпочли бы слегка постареть, но еще пожить, – это осталось неизвестным.

Сначала Ася плакала по Виталику, но довольно скоро смирилась с этой потерей. Она все равно большую часть своей семейной жизни проводила одна и привыкла рассчитывать только на себя. Но все же часто вспоминала Виталика и горевала по нему, потому что по-прежнему хотела детей, а завести их теперь было не с кем. Случайных связей она все так же боялась, писать объявления на сайты знакомств стеснялась – так и жила одна. Вековала, как раньше писали в книгах. Куковала, как пренебрежительно выражалась Наталья Левашова, которая терпеть не могла Асю. Впрочем, об этом уже шла речь. Ну почему, спрашивается?! Да вроде нипочему, но только доброго слова от Натальи Ася в жизни не слышала.

А впрочем, нет! Повод к жгучей Натальиной неприязни, честно говоря, был. Полгода назад лаборатория получила заказ на обработку анализов крови, взятых у участников войны в честь Дня Победы. Это была благотворительная акция, которую проводила городская администрация. Кровь у стариков брали на биохимию, на сахар… И в конце дня все эти материалы были привезены в главную лабораторию «Вашего анализа» и торжественно сданы на обработку. В тот день Асе снова «повезло» замещать захворавшую Катерину. Совсем как сегодня! Весна была совершенно гнилая, болели вообще все подряд. Марина Сергеевна, которая целый день украдкой чихала, к концу рабочего дня совершенно расклеилась и уехала домой на такси. И тут Асю позвали к врачам-лаборантам. Это – особая каста во всех аналитических лабораториях. Они-то, собственно, и проводят исследование всех «биологических жидкостей» и с посетителями не общаются. Именно поэтому к ним позвали Асю – как администратора, в чьи обязанности общение с клиентурой как раз и входит. В тот день дежурила старший врач-лаборант Ирина Семеновна – дама почтенная, давно пенсионного возраста, обладающая огромным опытом. Встретила она Асю почти в состоянии нервного припадка и обрушила на нее весь свой яростный гнев, который, вообще-то говоря, надо было обрушить на тех, кто задумал акцию внешне эффектную, но по сути – бесполезную. Никто из стариков, у которых брали анализы, заранее не был предупрежден о том, что это произойдет. На квартиры к участникам войны просто приезжали… среди дня, когда все позавтракали, а многие даже успели пообедать. И результаты настолько расходились с нормами, что порой они казались смехотворными. Опытному человеку нарушение правил сбора образцов было видно, так сказать, невооруженным взглядом.

– Ася, немедленно созвонись с этими варварами, – от возмущения задыхаясь, воскликнула Ирина Семеновна. – Преданалитический этап нарушен не просто грубейшим – преступным образом! Мы на себя ответственность за эту липу взять не можем!

Ася позвонила по телефону, указанному в сопроводительном документе, и угодила как раз на особу из департамента здравоохранения, которая была ответственна за благотворительную акцию. Услышав, что все результаты забракованы, она устроила ужасный скандал. Требовала, чтобы им отдали репорты – то есть распечатанные результаты, поскольку деньги уплачены и «бумажки надо подшить к делу». Однако Ася, которую науськивала неумолимая Ирина Семеновна, отказалась. Чиновница пригрозила страшными карами, однако был уже конец дня – и приведение приговора в исполнение пришлось отложить до завтра. А назавтра появилось лабораторное начальство, которое тоже ужаснулось результатам этой так называемой акции, – и началась очень серьезная разборка с администрацией… Ася точно не знала, что и как там вышло, однако даме, которая за проведение акции отвечала, пришлось распроститься с департаментским креслом – за попытку протащить фальшивку. С этих пор Наталья, которая и раньше-то относилась к Асе довольно прохладно, начала ее ну просто поедом есть… и только случайно кто-то сказал Асе, что та чиновница, которая слетела с насиженного кресла, Натальина двоюродная сестра, и в «Ваш анализ» она обратилась именно по Натальиной рекомендации…

Разумеется, во всем осталась виновата не принципиальная Ирина Семеновна и не столь же принципиальный директор лаборатории, а стрелочница Ася Снегирева, которая всего лишь позвонила в департамент… Но Наталья, которой был необходим объект для ненависти (а своего работодателя и старшего врача-лаборанта ненавидеть довольно сложно, не так ли?!), в таких деталях разбираться не собиралась и всячески третировала Асю.

Вот и сейчас…

– Заснула, Снегирева? – презрительно хмыкает Наталья. – Мети давай! А то дождешься, что тебя отсюда выметут! – И совершенно другим тоном, мягким, журчащим голоском, обращаясь к блондину-клиенту: – Если хотите поскорей, то пойдемте подписывать бумаги. Это буквально пять минут! Надеюсь, к тому времени, когда вы выйдете, здесь уже все уберут и вам не придется хрустеть по стеклу ногами.

И уплывает в кабинет. За ней следуют клиенты и Марина Сергеевна, которая успевает бросить Асе сочувственный взгляд, но не говорит при этом ни слова и Наталью, конечно, не одергивает. Ссориться с Натальей неохота никому, особенно тем, кто с ней работает практически каждый день. Да, два дня подряд в компании Натальи – это не для Асиных слабых нервов…

А вчера Наталья принимала анализы в шестнадцатом кабинете, вместе с Асей. Тоже на подмене была. Их постоянная лаборантка Валя на один день отпросилась. То ли с лестницы упала, то ли с табуретки, Ася так и не поняла толком. К счастью, ничего себе не сломала, но пребывала в натуральном шоке и на работу выйти не смогла. Ася попробовала хоть что-то у ее мамы узнать, но та была в натуральной истерике и вообще ничего не могла вымолвить. Наталью попросили заменить Валю. Она явилась безотказно – совсем как Ася. Совсем, да не совсем! Ася тащится на работу покорно, а когда перед ней начинают извиняться, что вынуждают работать в выходной, она смущается: мол, да ничего страшного, все равно я одинокая, личной жизни никакой, а дома я и так насижусь. Наталья же явилась с видом крайне раздосадованным, ворчала во всеуслышание на бедную Валю, которая вечно не видит, куда идет, на начальство, которое губит вот такими сверхурочными работами Натальину бурную личную жизнь, на Асю, которая своей постной физиономией способна испортить существование кому угодно, а у Натальи на нее вообще идиосинкразия…

Идиосинкразия! Это называется ненависть. Она Асю натурально прибить готова – за малейшую оплошность. И с каждым днем эта ненависть усиливается. Вчера, впрочем, Ася сама подставилась. Сначала все шло нормально, а потом она, как дурочка, взяла да и подставилась.

На Асино счастье, вчера народу в шестнадцатом кабинете было как никогда много. И Наталья из процедурной почти не выходила. Конечно, трудолюбия у нее не отнимешь, за это ее и ценят и прощают хамский характер. Хотя, с другой стороны, она отлично знает, кому можно хамить (например, Асе), а кому лучше не надо (например, старшему врачу-лаборанту, или старшим администраторам центрального кабинета, или, само собой, дирекции). Или какому-нибудь молодому журналисту!

Как-то пришел парнишка из газеты «Биржа плюс карьера», Ася в тот раз тоже работала на Сенной. Понадобилась корреспонденту лучшая лаборантка, ну, конечно, его сразу направили к Наталье… Он ее и спрашивает: дескать, а не противно вам, такой молодой и хорошенькой, возиться со всякими какашками и писюльками или с кровью, а я вот, мол, крови до обморока боюсь?

Наталья ему пафосно:

– Работа как работа, в медицине с брезгливостью вряд ли поработаешь! Вот как, по вашему мнению, акушерка – это достойная профессия?

– Ну да, – сказал парень. – Еще бы!

– А вы представляете себе, откуда дети появляются на свет? В акушерстве и какашек хватает, и кровищи, и мочи.

Парень ушел весь такой задумчивый, а Наталья, возвращаясь в процедурную, изрекла:

– Наш девиз – подальше от больных, поближе к моче и калу! И вообще, патанатом – лучший диагност!

Она хоть и цинична насквозь, но с посетителями всегда исключительно любезна. Диву иногда даешься! Какую-нибудь старушоночку или старикана под руку выведет, до гардероба проводит. А вчера, к примеру, был у нее на заборе один мужчина (обычные люди дергаются и смеются, когда слышат это выражение: был на заборе, – а лаборантки привыкли и даже не реагируют, они же занимаются забором крови, ну, значит, тот, кто сдавал анализы, был на этом самом заборе), забыл что-то в кабинете, ручку свою, кажется, так Наталья за ним аж на улицу побежала. Ася даже испугалась, увидав, с какой скоростью Наталья вылетела из процедурной. Подумала – не случилось ли чего?! Выглянула в окно, а тот мужчина уже в машину садится. Наталья ему замахала с крыльца, он вернулся, но тут зазвонил телефон на стойке администратора, и Ася отошла, а там и Наталья вернулась с такой победной улыбочкой, как будто ей назначил свидание… ну, там, Александр Домогаров в молодости, какой он был в фильме «Огнем и мечом», или на худой конец – помощник президента по Приволжскому округу… тоже в молодости. И Ася тогда не без ехидства подумала, что зря Наталья так довольно улыбается. Хоть мужчина и очень симпатичный, в самом деле – не хуже Домогарова, и «Ауди» вон у него, однако около этого серебристого «Ауди» его ждала женщина… тоже брюнетка, как та, которая пришла с ребенком и Олегом, только у этой косичка, а у той волосы были распущенными, покрывали ее плечи, как черная мантилья, даже не отличишь, где покрывало волос, а где черненькая кофточка, заправленная в черные же брючки…

Вошла, значит, Наталья с победной улыбочкой и отправилась было к себе в кабинет, но тут Ася вдруг заметила, что на ней разные серьги. Одна – серебряное колечко с синими висюльками-камушками, а другая – просто золотой листочек на цепочке. И Ася возьми да и ляпни:

– Наташ, у тебя серьги разные.

Наталья бросила взгляд в зеркало, на ее лице на миг появилось паническое выражение, но тут же она с презрением поглядела на Асю и процедила:

– Ну надо же, какая она глазастая! Как будто я сама не знаю, какие у меня серьги! Сейчас модно носить разные, это фишка такая, все знают. Никому и в голову не пришло мне что-то сказать, одна ты вылезла. А ты бы лучше молчала, Снегирева, если ни хрена не понимаешь в бижутерии!

И удалилась в процедурную. Но Ася была уверена, что Наталья случайно надела разные серьги в утренней спешке, то-то у нее такая паника мелькнула на лице! Никто ничего не сказал ей, потому что никто ничего не замечал, люди же вообще ничего не замечают, иногда диву даешься, а может, просто связываться с Натальей не хотели, а Ася, на свою беду, мало что внимательная – она по жизни внимательная, вот такая уж уродилась, – да еще и рискнула Наталье замечание сделать. И получила не только вчера, но еще и сегодня Наталья на нее злится. Как пришла на работу да увидела Асю за столом администратора, ее всю так и перекосило. И до сих пор свирепствует.

Ася тяжело вздыхает над своей горькой долей, но в это время из кабинета эндокринолога выходит высокая женщина с вьющимися седыми волосами, за ней врач, и Ася ужасно смущается, что кругом рассыпано стекло, а она стоит, ничего не делает, с дурацким мечтательным видом.

– Ты что-то разбила, Асенька? – сочувственно спрашивает Инна Петровна, врач, и Ася чувствует, что на глаза у нее наворачиваются слезы, потому что даже добрейшей Инне Петровне и в голову не может прийти, что разбила тут что-то вовсе не Ася, то есть как бы само собой подразумевается, что у Аси все из рук валится. – Какой ужасный шум тут был! Дрались, что ли?

– Да так, – бурчит Ася и пониже склоняет голову, чтобы никто не видел, что она вот-вот расплачется. – Ерунда.

– А в процедурной сейчас кто-нибудь есть? – спрашивает посетительница, с благосклонной улыбкой разглядывая себя в зеркало.

На ее месте Ася тоже непрестанно бы смотрелась в зеркало. Надо же, такая уже немолодая, и морщинки, и седина, а выглядит – зашибись, и бижутерия такая фантазийная, и одета в какие-то немыслимые штаны, очень широкие в бедрах и зауженные внизу, и туфли на каблучищах, и свитерок в обтяг, и никакого живота у нее, и грудь вон какая… А этот ворох кудрей! Наверное, когда она была молодая, волосы у нее были рыжие и вились тугими медными кольцами. А сейчас кольца серебряные. Везет же людям – так выглядеть в таком возрасте! Наверное, до сих пор мужчины на нее оборачиваются. А Асю никто и в упор не видит, не то чтобы оборачиваться…

– Процедурная занята, там одна семья, – сдавленно отвечает Ася. – Но они с минуты на минуту уходят. Вы хотите анализы сдать?

– Да, я вот думаю, может, мне прямо сейчас это сделать? – поворачивается седая дама к врачу.

– Да что вы, кровь натощак, с восьми до одиннадцати утра! – останавливает ее Инна Петровна.

– Да, натощак сегодня никак, – усмехается дама. – Я поела довольно основательно. Значит, сдам завтра. А пока… сколько с меня?

Она достает из сумки кошелек, Ася отставляет было щетку, но в эту минуту дверь процедурной начинает открываться, появляется Марина Сергеевна, и Ася, в ужасе вспомнив, что пол по-прежнему не подметен, начинает лихорадочно орудовать щеткой.

– Ну, я тогда сначала в туалет, – говорит дама и исчезает за углом коридора.

* * *

Незадолго до описываемых событий умер Константин Климов. Это был богатый человек, очень богатый. Один из тех мелких провинциальных райкомовских деятелей, которые не испугались девятого вала перестройки, а дали ему подхватить себя, чтобы в конце концов оказаться среди тех, кто управляет им. Перестройка, этот Минотавр, выпущенный из Лабиринта, сеяла страх и разрушение, однако те, кто медленно испускал свой полуголодный дух под ее тяжкой поступью, и знать не знали, как вольно задышали грудью все те, кого поперек горла хватала совковая экономическая политика.

Чуть ли не в каждом магазине, чуть ли не на каждом ларьке появились таблички: «Куплю ваучеры», и бедный народ, не знающий, что делать с этими бумажками, какой в них прок, тащил их на продажу – а то и просто отдавал за бутылку. Какие-то фонды… какие-то гермесы, альпы, пики и иже с ними сулили баснословные дивиденды за эти разноцветные, никчемушные бумажки – ваучеры. Одним из тех, в чьи карманы тек щедрый поток этих «фантиков», как их презрительно называли в экономически непросвещенном народе, был Константин Климов. Он и ему подобные потом становились владельцами предприятий, больших и малых, получали акции банков и богатых компаний, прибирая к рукам так называемую народную собственность.

Спустя некоторое время, изрядно забрызгавшись в крови конкурентов и разбойничков с большой дороги, Климов умыл руки от дел, исхитрившись перевести все нахапанное, заработанное и награбленное в деньги и положить в некий спокойный европейский банк, не суливший мгновенных огромных процентов, но зато крепко стоявший на ногах уже вторую сотню лет и не собиравшийся даже покачнуться, не то что упасть. Климов, который никогда не отличался склонностью к авантюрам и в душе своей оставался простеньким провинциальным купцом, наконец-то зажил спокойной, благополучной, быть может, чуточку скучноватой, но надежной жизнью европейского рантье, изредка разнообразя свою жизнь скромными путешествиями на Балканы: некогда, еще в советские времена, он побывал в Болгарии, и она стала его первой любовью в забугорном мире. С тех пор он, голубоглазый, слегка веснушчатый блондин, питал особенную склонность к мрачноватым чернооким брюнеткам с густыми бровями и твердыми, темными губами, к приторно сладкому вину «Варна» и тяжелому запаху розового масла. Если он в своем благополучном европейском бытии и позволял себе небольшие приключения, которые в старину называли альковными, то именно с девушками южнославянского типа, которые как нельзя больше соответствовали его идеалу. Иногда Константин вспоминал жену, с которой давно развелся и которая осталась в России, и диву давался, как его угораздило жениться на совершенной противоположности его излюбленному типажу… его извиняло то, что он сначала женился, а потом съездил в Болгарию. Может быть, отчасти из-за Болгарии они и развелись. А может, из-за перестройки, теперь никто точно не знал, да и не слишком интересно им было вспоминать прошлое.

Время шло. Шло и шло неумолимое, прекрасное и подлое время… Климову исполнилось шестьдесят два, и однажды он осознал, что наиболее частой статьей его расходов стали вовсе не мрачноватые красотки с густыми бровями и темными губами, а врачи. Причем, несмотря на гонорары, они все как один выдавали прогнозы, которые отнюдь не радовали Константина Климова.

Его бывшая жена была несколько моложе. С тех пор как они расстались, она дважды побывала замужем, в первый раз даже сменила фамилию, потому что не хотела быть Климовой, хотя сын по-прежнему фамилию отца носил; один раз развелась, другой – овдовела… Словом, жизнь у нее была довольно бурная, и она очень редко вспоминала инструктора райкома партии, который когда-то казался ей не просто выгодным женихом, но идеалом, человеком, в которого она была отчаянно влюблена и к которому бегала на свидания в старый, заросший сиренью и умопомрачительно благоухавший по весне парк.

И вот однажды, к своему несказанному изумлению, она получила от Константина Климова письмо…

* * *

– Все еще не убрали? – недовольно говорит Олег, на ходу надевая пиджак и глядя сквозь Асю. – Я бы хотел поскорей расплатиться. Я спешу!

– Ну конечно! – подливает масла в огонь высунувшаяся из кабинета Наталья. – Уберет она! Это же Снегирева!

– Сейчас, сейчас, минуточку, – бормочет Ася, со страшной скоростью сметая осколки. Руки у нее дрожат, и осколки снова высыпаются из совка.

– Ну, это, кажется, надолго, – вздыхает красивая брюнетка.

– Я, я приму деньги! – суетится Марина Сергеевна. – Пожалуйста, прошу вас.

Олег вынимает из кармана пиджака бумажник, оттуда банковскую карту, подает Марине Сергеевне. Та достает из-под прилавка терминал, проводит картой. Однако соединения не происходит. Марина Сергеевна пробует еще раз. Снова ничего…

– Ох, – говорит она недоуменно, извлекая из терминала карту и разглядывая ее, – да ведь она у вас просрочена!

И смотрит на Олега не то растерянно, не то подозрительно. Анализ ДНК – процедура дорогая, под тысячу евро тянет. Именно поэтому в лаборатории не топчется хвост досужих папаш, желающих выяснить, от кого его жена на самом деле родила как бы его ребенка. И в кредит ни одна лаборатория этот анализ не делает…

– А, черт, – бормочет Олег, – старую карту взял! Как же я новую дома-то забыл?! Ничего не понимаю! Вроде выбрасывал эту…

Марина Сергеевна смотрит на него сузившимися глазами. Теперь на ее лице ни следа доброжелательности или растерянности. Одна сплошная подозрительность!

Хотя что тут такого, на самом деле? Ну, забыл человек карту, ну, напутал что-то. Все равно кровь и мазок со щечки ребенка еще только взяты. Анализы-то пока еще не сделаны! Все эти образцы еще в Москву будут отправлены в специальном чемодане, с курьером! И никто с места не сойдет, пока заказ не будет оплачен. Вполне можно Марине Сергеевне не строить такую физиономию, а подождать, пока Олег сходит домой, принесет другую карту и все уладит. Даже Наталья глядит сочувственно, а Марина Сергеевна что-то разошлась!

– Алина, может, заплатишь? – в эту минуту поворачивается он к жене.

– Ну конечно! – саркастически усмехается та. – Алина, может, заплатишь! Это была идея твоей мамаши, верно? Пусть она и платит.

– Ты прекрасно знаешь, что мама срочно улетела в Самару, а то бы я ее вызвал, – сконфуженно бормочет Олег. – Алина, заплати, пожалуйста, я тебе сегодня же деньги переведу!

Алина, недовольно фыркнув, достает из сумки свою карту. Теперь все проходит нормально, терминал бодро попискивает, из кассового аппарата выползает чек, и лицо Марины Сергеевны разглаживается, а острый блеск в глазах гаснет.

– Ах да, – говорит она с прежней доброжелательностью, – мы забыли вписать в графу, кто будет забирать результат анализа. Это очень важно – указать конкретно имя, фамилию и паспортные данные, потому что другому человеку их не дадут. И еще нужен особый секретный пароль.

– Как это, кто будет забирать! – воскликнула Алина. – Кто же еще?! Конечно я!

– Нет, – возражает Олег. – Я.

– Нет, я! – в голосе Алины звучит металл. – Я платила – я и буду забирать.

Олег смотрит на нее бешено, но крыть, как говорится, нечем.

– Не волнуйся, – презрительно произносит Алина. – Я немедленно притащу результаты в клювике тебе и твоей мамаше. Это прежде всего в моих интересах! И в его! – Она воинственным кивком указывает на сына, который в это время с величайшим любопытством наблюдает, как Ася пытается вымести особенно коварный осколок из-под кресла.

– А тебе щеточкой щечку чистили? – вдруг говорит мальчик, лукаво глядя на Асю из-под своих длинных черных ресниц, так похожих на ресницы матери.

Сбор буккальных, то есть клеток ротовой полости эпителия – одна из процедур, необходимых при анализе ДНК. Чтобы не мучить детей взятием крови из вены, у них проводят особым аппликатором с внутренней стороны щеки. Желательно – на голодный желудок или хотя бы через час после еды.

– Нет, – улыбается Ася. – Не чистили.

Мальчишка – ужасный симпатяга. Темноволосый, темноглазый – в красотку Алину.

– Никогда-никогда? – допытывается он. – Ни разу?

– Никогда-никогда, – со вздохом признается Ася, – ни разу.

– А мне чистили! – гордо заявляет он. – Аж четыре раза!

– Мишка, ну что ты врешь! – сердито одергивает его мать. – Всего два раза у тебя тетя доктор в том кабинете щеточкой по щечкам провела! Вот вечно ты приврешь! Это у него наследственное! – ехидно обращается она к Олегу. – Весь в твою маменьку! Она же слова не скажет, чтобы не присочинить! Какие вообще тут могут быть сомнения в родстве?!

Мальчишка хохочет и прикрывает рот ладонью, умолкает, подбегает к отцу и прячется за него, но украдкой выглядывает и смотрит на Асю с заговорщическим видом. Олег хмурится. А ей ужасно жалко этого Мишку… Что ж там за мать у Олега, которая не хочет иметь такого милого внука и подзудила сына сделать этот унизительный анализ? И он тоже хорош, потащился сюда… Тысячи мужчин женятся на женщинах с детьми и становятся отцами этим чужим детям, даже и не вспоминая о том, что они – чужие. А этот… даже если есть у них с матерью подозрения, какое они имеют значение, если вот он – мальчик, и он любит Олега, и льнет к нему, и прижимается, и глаз с него не сводит… а как он кричал: «Папа, ты его побил?!»

Вообще все эти анализы на ДНК – такая скользкая штука… они всегда связаны со страданием, унижением и страхом. Потому что сомнение в верности всегда – боль, страх, унижение. Сколько случаев могла бы Ася рассказать! Хоть романы пиши. Только очень грустные это будут романы. И довольно противные. Например, о том, как женщина только что выписалась из роддома, кормит своего дорогого сыночка, воркует над ним, а заботливый муж в это время украдкой тащит в «Ваш анализ» специальный – в некоторых аптеках продается – контейнер с особыми щеточками, которыми берут эти пресловутые буккальные клетки, и сдает кровь. Он не вполне уверен, что ребенок – его. Ему нужно подтверждение на бумаге со штампом. Тогда он разрешит себе любить сына, гордиться им…

Ася очень хорошо помнит случай, когда в приемной плакал горькими слезами – и не мог остановиться! – мужчина, все время повторяя:

– Неужели я точно не отец?

– Нет, – снова и снова уныло повторяла Ася. И в очередной раз объясняла ему, что у девочки, если она его дочь, половина генов должна быть его. Соответственно, половина его цифр, обозначающих совпадение с его генами, должна быть у нее. Но в этом случае было девять несовпадений! Он не мог быть отцом.

– Вы проверяли? Вы не могли ошибиться? – жалобно выспрашивал он.

Ася печально качала головой, вертя в руках репорт, который принес человеку такое горе. Господи, какой же убитый был у него вид…

И эти слезы… Человек, который все время считал себя отцом девочки, теперь оплакивал свое отцовство. Он ее растил, он ее любил. Он думал, что она его дочь… Но начались ссоры с женой, она захотела уйти к другому мужчине. Когда люди ссорятся, они стараются ударить друг друга побольней! И вот она ударила… как будто острым ножом. Бросила в лицо: «Она не твоя дочь!»

Этот человек не поверил. Прибежал сдавать кровь, привел с собой девочку – втайне от матери, уверенный, что посрамит ее, заставит устыдиться позорного обвинения… а там они, глядишь, и помирятся. Как же можно расходиться, если у них дочь?!

А теперь все будет кончено. И жена не позволит ему встречаться с дочкой. И постепенно отвадит ее от него. И девочка будет относиться к нему как к чужому.

– Да что вы! – стала горячо его уговаривать Ася. – Если она любит вас так же, как вы ее, ну что изменится? Вы будете продолжать с ней встречаться, любить ее, ну какая, какая вам разница?!

Но он становился все угрюмей. Слезы высохли, лицо приняло обреченное выражение. Для него, оказывается, была большая разница – любить своего ребенка или чужого…

– Нет, – в конце концов сказал он, – я этого так не оставлю. Я буду бороться! Я пойду в другую лабораторию и там сдам анализ! Есть лаборатория, где результаты проверяют аж в Канаде!

– В самом деле, – кивнула Ася. – Такая лаборатория есть. Называется «Профессиональный ответ». Это совместное предприятие, они образцы отправляют в Торонто. А что, вы думаете, в Канаде будет другой ответ?

– Конечно! – воскликнул он убежденно. – Как там могут ошибиться?

– У них под две тысячи евро анализ стоит, – осторожно предупредила Ася.

– Да вы что? – возмутился этот мужчина. – Неужели вы думаете, я пожалею… для своей дочери?..

Буркнул напоследок:

– Зря сюда пришел, только время потерял!

И убежал, не прощаясь.

Ася была довольна хотя бы тем, что он перестал рыдать… И она искренне хотела, чтобы из лаборатории в Торонто пришел тот ответ, которого он ждал. Но… вряд ли.

Мишка тем временем поднимает с полу упавшую фотографию лошадей и с восторгом ее рассматривает, бормоча:

– Лошадки… И травка! Травка серая, нет, зеленая, небо коричневое, нет, синее…

– Замолчи сейчас же! – шипит Алина, и Мишка понуро замолкает.

Ася, вздохнув, идет с совком к мусорной корзинке, но в это мгновение раздается громкий голос, бойко напевающий:

Все пи…ц, все пи…ц,
Я теперь властелин колец!

И снова, да еще громче, прямо в ор:

Все пи…ц, все пи…ц,
Я теперь властелин колец!

Все невольно вздрагивают, а Ася роняет совок… и осколки снова рассыпаются по полу. Но, как ни странно, на это никто не обращает внимания, даже Наташка, выглянувшая из процедурной на этот крик с выражением ужаса на лице, молчит: все таращатся на Мишкину маму, которая, поминутно отбрасывая назад свою скользкую косичку, роется в сумке и наконец извлекает на свет божий мобильник, который орет жутким голосом:

– Все пи… ц, все пи… ц,
Я теперь властелин колец!

Вот это да, ну вот это да, ну ничего себе… Смех и грех, просто кошмар! Эта Алина – такая прямо утонченная красавица, а сигнал мобильного, будто у какого-нибудь… бумера! Отвязный сигнал, неужели ей самой не стыдно?! Похоже, стыдно, вон как истерически торопится найти телефон, который, как назло, застрял в каком-то карманчике в сумке!

Властелин колец, главное! Ася качает головой. Какая чепуха! Еще и песню про эту ерунду поют, про эти кольца! Виталик обожал Толкиена, а Ася двух строк прочесть не могла, скучно было до зевоты. То ли дело – «Лев, Колдунья и платяной шкаф» или «Волшебник Изумрудного города»! А при словах «Властелин колец» она даже теперь украдкой зевает.

Алина наконец выдергивает мобильник из сумки, нажимает на кнопку ответа и кричит истерически – наверное, по инерции:

– Да, слушаю! Алло! Да, здравствуйте, Светлана Сергеевна! Да! Все хорошо! Ладно, не надо вас встречать так не надо, как хотите! На такси из аэропорта доберетесь? Хорошо! Где мы? Да в лаборатории, где еще?! Целую, пока!

С силой нажимает на сброс, поворачивается к мужу:

– Мамочка твоя проверяла, где мы! Выдумала какую-то ерунду, а сама в Самару уперлась! Надо было, чтобы она сама пошла с тобой и с Мишкой сюда, сама эти унижения терпела!

– Я предлагал тебе остаться дома, мы бы с Мишкой отлично и вдвоем могли сходить, – резко говорит Олег. – Ты сама захотела нас сопровождать. И вообще, хватит цирк тут бесплатный устраивать. Уходим!

– Папа, я пикать хочу, – вдруг говорит Мишка.

– О господи! – в сердцах восклицает отец. – Алина, своди его в туалет!

– Нет, – упирается изо всех сил Мишка, – я не хочу с мамой, я хочу с тобой! Я же не девчонка – с женщинами в туалет ходить!

Ася не может сдержать смешка, но Алина и Олег разом бросают на нее такие взгляды, что она вся сжимается. А что она такого сказала?! И Марина Сергеевна тоже разулыбалась во весь рот, и Наташка хмыкнула, но, как всегда, все шишки на Асю сыплются.

Да что же это она всех раздражает?! Неужели нет во всем мире человека, который бы сразу, с первого взгляда понял ее и оценил, а не делал унылую гримасу и не цедил сквозь зубы: «Вечно эта Снегирева!»

– Пожалуйста, только не рассиживайтесь там! – раздраженно говорит Алина. – Какать дома будем, ладно, Мишка? Маленькое пипи – и назад.

– Маленькое пипи – и назад! – обещает Мишка и тащит отца за руку: – Пошли скорей!

Олег и Мишка уже скрылись за поворотом коридора, когда Ася вдруг вспомнила, что туалет-то занят. Та красивая немолодая женщина с белыми кудрями, ну, которая была на приеме у эндокринолога, как ушла туда, так еще и не вернулась. Ну, бывает, наверное, у нее что-то с желудком. По идее, надо бы окликнуть Олега, предупредить, что туалет занят… но ведь обязательно опять на какую-нибудь неприятную реплику нарвешься, это уж как пить дать!

Ну и ладно. Подождут. Не век же этой женщине там сидеть. А Асе надо снова осколки собирать. И постараться опять их не рассыпать. Вон как на нее презрительно поглядывают и Наташка, и Алина, и Марина Сергеевна, и даже Инна Петровна! Как будто она санитарка, уборщица! Конечно, администраторам приходится всякие дела делать, во все мелочи вникать, а иной раз и убираться, но это, строго говоря, в их обязанности совершенно не входит! Убираются санитарки: они и пол моют, и в архиве крови пыль вытирают, и выбрасывают оттуда пробирки с кровью, срок хранения которой уже кончился. Но сейчас санитарку Надю отправили в магазин – покупать что-нибудь на обед. Ася же, как обычно, взяла с собой из дома и винегрет, и котлету, и баночку с компотом. Раньше многие приносили обед из дома, это и дешевле, и вкусней, но почему-то ели где-нибудь по уголкам, как бы стесняясь, а те, кто брал продукты в магазине, усаживались за главный стол в подсобке, болтали, смеялись, поглядывали по сторонам, как будто в этом было что-то, нуждающееся в общем одобрении. Вчера Наталья, увидав, как Ася достает яйцо и домашний творог, фыркнула:

– Тебя скупость до могилы доведет!

А при чем здесь вообще скупость, если домашнее – вкусней и полезней?! Наташка ест эти сундуки с калориями, творожки «Чудо», от которых распухаешь на глазах!

Впрочем, это Ася распухает, а на Наташкину фигуру ничего не действует! Вот и Алина, брюнеточка эта хорошенькая, тоже тоненькая…

Ася тяжко вздыхает над очередной несправедливостью своей жизни, снова заметая осколки в совок, и в эту минуту Олег и Мишка возвращаются.

– Попикал? – спрашивает Алина. Мишка радостно кивает и, пыхтя, тянет на себя дверь, ведущую на лестницу.

– А попрощаться забыл? – восклицает Алина. – До свиданья сказать?

– Досиданя! – бормочет Мишка, пытаясь открыть тяжелую дверь.

– До свиданья, – бросает Олег, хватает сына под мышку и выскакивает из лаборатории. За ними бежит Алина, качаясь на высоченных каблуках.

Дверь захлопывается. Ася смотрит им вслед и чувствует, что ее снова разбирает смех.

Марина Сергеевна и Инна Петровна наводят порядок на столе и не обращают на Асю внимания, а Наталья смотрит на нее уничтожающе:

– Ну и чего ты снова ржешь, скажи на милость?

– Это лошади ржут, – огрызается Ася. – А я смеюсь.

– Да? – изумляется Наталья. – Это новость! Ну а с чего ты смеешься?

– Да с того, что мама сына заставила с нами попрощаться, а сама забыла, – поясняет Ася. – А еще – у мальчишки носочки разные. Один серый, другой зеленый. Наверное, сам одевался, никто из родителей не проследил. Сразу видно, что в семье проблемы.

– Ой, не могу-у! – насмешливо тянет Наташка. – Еще один Шерлок выискался! Да ясно и дураку: если пришли отцовство уточнять – значит, проблемы. Глаза у тебя куда-то не туда смотрят. Носки у мальчишки разные, это же надо!

– Не только у мальчишки, – с трудом говорит Ася, которой становится все смешней. – Еще тот чокнутый, который все это тут разбил, – она тычет щеткой в осколки на полу, – ну, который сперму хотел сдать, он тоже был в разных носках. И тоже у него один серый, а другой – зеленый.

Воцаряется молчание. Марина Сергеевна и врач Инна Петровна переглядываются. А Наталья только ноздри зло раздувает. Потом она медленно подносит палец к виску и выразительно крутит. Открывает рот. И легко можно представить, что она сказанула бы сейчас в адрес Аси, если бы из-за поворота коридора не появилась та самая кудрявая седая дама, на ходу доставая кошелек из сумки. Остановилась, вскинула брови и, глядя на Асю с совком и щеткой, усмехнулась с тончайшим ехидством:

– Ну надо же, как будто в прошлое вернулась!

Наталья так и зашлась от хохота. Инна Петровна и Марина Сергеевна тоже не смогли сдержаться. А у Аси от обиды руки начали трястись и… и вся эта стеклянная гадость снова высыпалась из совка!

* * *

Валя через дворы прошла к Белинке, к остановке трамвая, и тут ей почудилось, что ей в спину кто-то упорно смотрит. Оглянулась раз, другой – да вроде никто за ней не следит… Идут себе люди да идут, а впрочем, темно уже…

И тут подошел трамвай. И почти пустой, вот счастье-то!

Валя уже поднималась по ступенькам, когда снова почувствовала этот упорный взгляд. Обернулась – вот те на, да ведь на остановке стоит тот белобрысый мужик, ну, «хоббит»!

В ту же минуту двери закрылись, «хоббит» помахал Валентине – и остался. А она уехала.

«Интересно, он там случайно оказался или я правда ему понравилась? – задумалась Валя. – Вообще он ничего, глаза красивые, черные или карие, только волосы какие-то неестественно светлые… крашеные вроде. Жуть, чтобы у парня – волосы крашеные! Конечно, сейчас все с ума сходят, но все-таки выйти с парнем, у которого крашеные патлы… нет, мама меня точно убьет сразу же! А может, он парик носит? Хотя парень в парике – это вообще дичь дичайшая, еще хуже, чем крашеный!»

И Валя печально призадумалась о том, что почему-то никто за ней не ухаживает, парня у нее нет, ни крашеного, ни натурального, ни в парике, ни без оного, и хоть мама, конечно, очень довольна, что дочка при ней, под ее присмотром, а все же, такое ощущение, иногда посматривает на Валю с сожалением и даже как бы с презрением. Двадцать пять… и никого! Если бы появился у Вали кавалер, мама бы ужасно переживала и, наверное, ревновала бы, но вот нет его – и дочка будто бы какая-то не такая, хуже других…

У Аськи Снегиревой, к примеру, тоже никого нет, но она хоть замужем успела побывать! А Валя как будто и не нужна никому, вот обидно! С другой стороны, может, не перлась бы она домой как пришитая сразу после работы и не сидела бы в свободные вечера при маме, так, глядишь, и в девках не засиделась бы! Какие-то же есть места, где люди знакомятся, дискотеки, ночные клубы… Конечно, Валя не умеет танцевать, но в этих клубах вроде и не танцуют по-настоящему, а так, с ноги на ногу переминаются под музыку. Нет, это называется – под музон!

Ехать Вале было всего три остановки, по-хорошему, можно и пешочком дойти, но ночью через Ковалиху ходить – нет уж, извините, тьма-тьмущая, а из бани вываливаются какие-то жуткие компании и блондят, распевая пьяные песни. Если люди пошли в баню – непременно надо почему-то назюзюкаться как последним дуракам. Мама говорит, что раньше в бане так не напивались. Ну, пиво пили, конечно, а водку вообще не разрешали туда приносить. Но после того как вышла «Ирония судьбы», все как спятили! Главное, такой фильм классный… про случайную встречу, которая изменит судьбу… всякая девушка мечтает о такой встрече, может быть, даже Аська Снегирева мечтает!

Хотя у Аськи, конечно, шансов еще меньше, чем у Вали, ей уже тридцатник, все, аут, она уже практически пожилая!

Ну, вот и выходить пора.

Валя спустилась со ступенек, покосилась на такси, которое остановилось почти вплотную к трамваю, и поспешно перешла дорогу. Вдруг подул ветер, она повернулась к нему спиной, поднимая воротник, выуживая из-под плаща шарф, чтобы прикрыть голову, и – увидела какого-то мужчину, который быстро шел к ней, но внезапно остановился и свернул за угол.

Что такое? Неужели это тот самый мужчина, ну, белобрысый, который приходил вечером и из-за которого Валя так задержалась на работе?

Ну этот, «хоббит»!

Да ну, глупости. Что это он мерещится? С какой радости?

Валя подождала немножко, пугливо вглядываясь в темноту.

Нет, никого. Наверное, показалось.

И она пошла дальше и до самого подъезда озиралась, но никого не было на дороге, и она успокоилась. И в то же время немножко разочаровалась. Было бы так романтично, если бы он и в самом деле взял такси, чтобы догнать ее трамвай, и проследил бы, где она живет, и шел бы за ней до самой квартиры…

Нет! Никого нет, никто за ней не идет, улица позади пуста…

* * *

А этот безумный день так и продолжается в том же духе. Ася еще не знает, что он будет не только безумным, но и очень длинным, бесконечным, он вообще не закончится, а плавно перетечет в безумие следующего дня.

Но это еще впереди. Это все ей еще предстоит. А пока наша героиня стоит посреди холла, вокруг на полу – пресловутые осколки, хохочут Наталья, Инна Петровна, Марина Сергеевна – и красивая седая дама, которая аж чихает от смеха.

– Будьте здоровы! – сквозь смех, хором, говорят Инна Петровна и Марина Сергеевна – и еще пуще заливаются.

– Спасибо! – с трудом говорит дама – и снова чихает.

И снова все:

– Ха-ха-ха!

Ася смотрит на красивую даму – и вдруг начинает кое о чем догадываться. И ей до смерти хочется проверить свою догадку – до такой степени хочется, что даже становится наплевать на всеобщее веселье, к которому немедленно присоединяется и санитарка Надя, увешанная пластиковыми сумочками из «Спара», а также из каких-то других магазинов, куда она, конечно, успела забежать для препровождения рабочего времени.

Надя вошла в холл, ничего еще не поняла, что там происходит, но уже готова поржать (ее любимое слово!) над Асей. Впрочем, Ася не дает ей такой возможности, а говорит безразличным тоном:

– В самом деле, что-то у меня сегодня все из рук валится. Вот что значит браться не за свое дело! Наде по штату убирать положено – пусть она и убирает. В конце концов, именно это входит в ее обязанности, а не по магазинам бегать в рабочее время. А я в туалет хочу!

С этими словами она демонстративно складывает к ногам Нади орудия производства и уходит в боковой коридор.

За ее спиной воцаряется выразительное молчание. Хохот как обрезало! Жизнь немедленно вернулась в деловое русло. И Ася улыбается, довольная, хотя понимает, что нажила себе сегодня в лице Нади еще одного злейшего врага. Как будто мало ей одной Наташки! Ася успела заметить злобную судорогу, исказившую физиономию Нади. Наши люди, понимаете ли, почему-то терпеть не могут, когда им приходится выполнять свои прямые обязанности, те, за которые им платят. Они почему-то считают это страшно унизительным – нет, не деньги получать, а работать. Санитарке стыдно, что она санитарка, это ж нонсенс! Ну так иди в бизнес-леди, какие вообще проблемы?!

Впрочем, злая гримаса Нади Асю совершенно не волнует. Во-первых, Ася обычно работает в другом кабинете, и шанс пересечься с ней в ближайшее время ничтожно мал. Во-вторых, любопытство разбирает ее до такой степени, что ни на какие другие эмоции нет времени. Ей ужасно хочется знать, где находилась седая дама в то время, когда туалет посещали Олег и Мишка.

Ася пробегает по узкому коридорчику. Вот дверь с сакраментальными треугольничками: один вершиной вверх – это символ женщины, другой – вершиной вниз – символизирует мужчину, а вместе они значат, что туалет – общий, для посетителей обоего пола. Вот стеклянная дверь, ведущая на пожарную лестницу, снабженная надписью «Запасной выход». Дверь заперта – чтобы в случае, к примеру, пожара выйти по спасительной лестнице никто, боже сохрани, не смог. Впрочем, в случае пожара стекло разобьют и хлипкую дверь просто вынесут. Что, к слову, ничуть не поможет жаждущим спасения, потому что внизу путь им преградит бронированная дверь черного хода, ключ от которой потерян уже несколько лет назад. Между прочим, всем пожарным проверяющим почему-то на это глубоко плевать.

Ладно, будем надеяться на традиционное авось!

Ася продолжает оглядываться. Вот дверь в переход, который ведет в главное здание, в главную лабораторию медицинского центра «Ваш анализ», она заперта на кодовый замок. Ася дергает ее – не открывается, конечно. Вряд ли эта дама могла туда пройти, надо знать код. Откуда ей это знать?! А вот и еще одна дверь…

Несколько секунд Ася смотрит на эту дверь задумчиво. Она ведет в подсобку, там девушки и переодеваются, и перекусывают. Из-под двери, сквозь щель, несет сквозняком. Там почти всегда открыто окно, ну вот разве что когда кто-то идет в подсобку перекусить или переодеться, окно прикрывают.

В подсобке, кроме всего прочего, находится дополнительный архив крови. На самом деле это просто холодильник, довольно большой. Рядом – на стеллажах – держат контейнеры с реактивами. Они тоже нуждаются в особой – довольно низкой – температуре. Ну вот на всякий случай и оставляют окна открытыми. Точно такой же холодильник-архив – только куда-а больше! – стоит в основном помещении лаборатории. Но в нем, как правило, не хватает места для материалов, поэтому такие же холодильники поставили и в кабинетах. В архивах хранят пробирки, снабженные ярлычками с указанием, у кого и когда произведен, извините за выражение, забор. В принципе, дело это сейчас общепринятое, но когда-то «Ваш анализ» первым начал в Нижнем это дело: хранить кровь, сданную пациентами, чтобы можно было – по желанию клиента – произвести повторный анализ, не беспокоя человека. Пришел, оплатил – и никаких тебе иголок в вене. Можно даже не приходить, а оплатить через Интернет. Разумеется, срок хранения крови не бесконечен. Это всего неделя. И те пробирки, которые больше не нужны, из холодильника выставляют, а потом утилизируют. Чем меньше времени остается для истечения срока хранения, тем ниже опускают пробирку на полках архива. Если поставили на нижнюю – она кандидат на утилизацию. Санитарки такие пробирки забирают и сливают содержимое в канализацию – совсем не в туалет, а в особый слив, оборудованный в лаборатории, – причем все это заливается еще и дезраствором и уже не опасно для окружающей среды.

То есть это раньше пробирки с истекшим сроком хранения ставили на нижнюю полку холодильника. Как-то раз случайно туда спустили еще годную к анализу кровь, санитарка ее утилизировала, а именно в этот день возьми да и позвони мужчина, которому срочно понадобился дополнительный анализ, а ехать и сдавать кровь у него не было времени. Был небольшой, но выразительный скандальчик, закончившийся тем, что анализ крови у этого мужчины провели бесплатно, и тогда был издан приказ по лаборатории: пробирки, предназначенные для ликвидации, отправлять прочь из холодильника. Они стоят в специальном штативе прямо на полу и ждут, пока у санитарки дойдут до них руки.

Ася осторожно толкает дверь в подсобку. Дверь открывается. Собственно, это Асю ничуть не удивляет. На самом деле, это единственное место, где могла оказаться седая дама, когда Олег и Мишка пошли в туалет. Видимо, она пробыла в подсобке не одну минуту, потому что успела простудиться. По ее чиханию Ася, собственно, и догадалась, где она была.

Два вопроса: зачем ей понадобилось заходить в подсобку? И где она взяла ключ?

Теоретически один ключ должен храниться в столе администратора. Второй – у санитарки, которая дежурит в этот день. Как седая дама умудрилась залезть в карман Надиной робы или в стол, за которым постоянно сидели или Ася, или Марина Сергеевна?

Ответ простой – никак. Скорее всего, Надя забыла замкнуть дверь. И вот дама выходит из туалета, окидывает любопытным взором коридор, видит, что какая-то дверь приотворена. Заходит, все внимательно разглядывает… потом ей становится холодно и она уходит, чихая.

Интересно, а не прихватила ли она с собой пару-тройку пробирок – просто так, на память? Как сувенир, так сказать? Или, может, она вампир, и ей вдруг понадобилось подзапастись провиантом? Хотя, если судить по всяким голливудским ужастикам, лабораторная кровь с консервантами вампирам не вкусна, им нужен свежий продукт.

– Не смешно, – бормочет Ася, зябко поеживаясь, но на всякий случай все же заглядывает в холодильник. Это, впрочем, ей ничего не дает, ведь она не знает, сколько пробирок стояло здесь раньше. Она оглядывает также штатив с пробирками для утилизации и зачем-то пересчитывает их.

Четырнадцать. Ну и что?

Ася пожимает плечами и выходит из архива крови, заботливо притворив дверь. Как было, так пусть и останется. Никакие разборки Ася по этому поводу устраивать не намерена и никого укорять не будет. В конце концов, она здесь человек временный и снова с кем-то ссориться ей совершенно неохота. Вдобавок ко всему какая-то разборка около стола администратора уже происходит…

Ася выходит в холл и видит довольно молодого мужчину, наголо бритого, как уголовник, но вполне прилично одетого. Он ужасно сердит, чуть ли не пыхтит от злости, а Марина Сергеевна растеряна, однако вежливая улыбка не сходит с ее лица.

– Но она моя жена, вы же видите? – горячится молодой человек. – Вот ее паспорт, а вот – мой. Здесь написано, что она моя жена, а я – ее муж. Ну не может она за анализами прийти, завтра утром ей к врачу. Обязательно результат нужен. Выдайте мне его!

– Договор составлен на имя вашей жены, значит, только она имеет право его забрать, – непреклонно говорит Марина Сергеевна. – Ваша жена может прийти к нам за результатом прямо к восьми утра. Выдача займет буквально одну минуту, а потом она сразу поедет к врачу.

– Да мы в Сергаче живем! – восклицает молодой человек. – И врач ее в Сергаче! Это же два часа езды, ну вы люди или нет?!

Марина Сергеевна поглядывает на Асю, словно ища у нее поддержки, и качает головой:

– Вы, пожалуйста, извините… но результаты я вам не отдам, у нас очень строгие порядки, я не могу из-за вас подвергнуться риску увольнения. Анализы делала ваша жена, доверенность на вас она не подписывала – результаты возьмет только она.

– Нет, ну слушайте… – потрясенно водит глазами по комнате молодой человек. – Да это просто фантастика какая-то!

Вообще, его понять можно. Но можно понять и Марину Сергеевну. Не далее как неделю назад в этом самом кабинете приключился такой казус. Приехала сдавать кровь некая дама в сопровождении молодого человека. Сбросила ему на руки плащ, отдала сумку и пошла в процедурную. Молодой человек присел на диванчик, нетерпеливо поглядывая на дверь, за которой скрылась его дама. Потом она вышла, расплатилась за срочный анализ, который будет готов в этот же день, молодой человек подал ей плащ, заботливо открыл перед ней дверь… Вечером он появился и сказал, что приехал за анализами такой-то. Назвал ее фамилию, имя и отчество. И администратор Катерина, которая отлично его помнила, отдала ему распечатку. Он поблагодарил и ушел. А спустя час позвонила возмущенная дама и устроила ужасный скандал по поводу того, что ее результаты отдали невесть кому.

– Как же невесть кому? – воскликнула испуганная Катерина. – Да ведь он с вами был… ваш плащ держал и сумку, и дверь вам открывал… Я подумала, это ваш муж!

– Муж?! – чуть не задохнулась от злости женщина. – Да это был мой шофер!

Вот так-то… Шофер решил оказать услугу своей начальнице, а в результате узнал, что у нее заболевание крови и, по доброте душевной, немедленно рассказал об этом в коллективе, за что и был уволен. Ну, эта дама еще дозвонилась до дирекции «Вашего анализа», и был ужасный шум, и Катерина уже решила, что ее тоже уволят, как того шофера, но ее просто премии лишили, а случившееся обсудили со всеми работниками, во всех кабинетах, после чего вышел приказ: результаты анализов отдавать только тем, на чье имя заключен договор, и только после предъявления этого договора. Так что упорство Марины Сергеевны вполне понятно Асе… Вот только посетитель понимать его никак не хочет. Он снова и снова повторяет просьбу, снова и снова натыкается на отказ – и в конце концов уходит, бросив угрожающий взгляд… почему-то на Асю.

– Ну, я тебе это припомню, сука! – говорит он и бросается вон, причем так шарахает о косяк застекленной дверью, что она разбивается.

– Да что ж это такое! – в сердцах восклицает санитарка Надя, которая только что разделалась с предыдущими осколками. – Я сегодня стеклоуборщик какой-то!

Ася стоит, буквально разинув рот, и на ее месте так поступил бы каждый! Интересно, почему именно ей, которая вообще ни слова не произнесла в этом споре, разъяренный молодой человек посулил припомнить?! Неужели из-за того, что Марина Сергеевна на Асю иногда поглядывала, словно в поисках поддержки, он принял именно ее за суровую и непреклонную начальницу, которая ничего никому не велит?! Но Ася ничуть не похожа на начальницу. Она похожа на человека, на которого вечно все шишки валятся со всех сторон!

Привычно вздохнув над вредностью судьбы, которая к ней так несправедлива, Ася заходит за стойку администратора, берется за мышку компьютера и просматривает журнал сегодняшних посещений.

Красивую даму с седыми волосами, которая зачем-то сунулась в подсобку, зовут Сталина Сергеевна Шестакова. Ася качает головой – ну и имя! С другой стороны, она наверняка его не сама себе выбирала. Но как живет с ним? Лучше бы сменила! Асин отец Сталина уважает, но рассказывал, что, когда бушевала перестройка, о своих симпатиях к вождю народов заявлять было натурально опасно если не для жизни, то для репутации. А эта Сталина… жизнь прожить с таким именем! И не сменила его, вот странно!

Ася закрывает файл Шестаковой, и в это время в холле появляется доктор Авдеев. Это врач-лаборант, он пришел из главного здания «Вашего анализа» и просит разрешения воспользоваться компьютером администраторов. Ася освобождает место и видит, что Авдеев открывает информацию по какому-то посетителю. И стоит ей поглядеть на экран, на эти цифры, как она даже ахает:

– Не может быть!

– То-то и оно, – говорит Авдеев. – Наталья, идите сюда. Вы этот забор делали?

Наталья подходит, смотрит на монитор компьютера, который врач повернул к ней, и пожимает плечами:

– Никита Дмитриевич, да вы разве не видите, что это вовсе не я, а Нина?

Среди лаборанток «Вашего анализа» две Левашовых – Наталья и Нина. Их частенько путают, хотя работают они в разных кабинетах. Наталья – на Сенной, а Нина – на Ильинской.

– Ага, значит, вы не помните, какой он был, этот господин Бусыгин?

– Конечно, не помню, раз я его не видела, – с досадой пожимает плечами Наталья. – А случилось-то что?

– Да вот, посмотрите.

Наталья вчитывается в результаты анализа и делает такие же большие глаза, как до этого Ася:

– Не может быть!

Штука тут вот в чем. Кто хоть раз сдавал кровь в анализ и получал результат, знает, что ему выдают распечатку, в которой есть название компонента крови, его нормальное значение в соответствующих единицах и то значение, которое обнаружено фактически. Бывают более или менее значительные расхождения с той или иной нормой. Если так, значит, человек нездоров, ему надо лечиться. Даже самый простой – общий – анализ крови может сказать очень о многом. Так вот, результаты этого анализа, а также биохомического говорили – нет, просто кричали! – о том, что у человека по фамилии Бусыгин глобальная аллергия или гельминтоз, нарушена свертываемость крови, он очень истощен. Кроме того, нарушена функция надпочечников и проблемы со щитовидной железой. И еще много чего там обнаружилось, вплоть до онкологии крови. Ну просто из рук вон. Судя по этим анализам, за Бусыгиным немедленно надо высылать «Скорую помощь», да еще неясно, успеет ли она к нему живому. Непонятно, как он вообще дошел до кабинета, ему в реанимацию надо!

– Может, на преданалитическом этапе что-нибудь? – заикается Марина Сергеевна.

На преданалитическом этапе возможно всякое. Бывают так называемые анализы, специфические к хранению, например, на калий-электролиты. Скажем, если утром пробу взяли, а максимум через четыре часа не отправили на анализ, показатели могут стать гораздо выше. Отсюда – неправильный анализ.

– Все может быть, – говорит Никита Дмитриевич. – Но тут все результаты анормальны, нормального – ни одного! Девочки, найдите в компьютере телефон этого бедолаги. Надо позвонить, предупредить, чтобы срочно обратился к врачу! А то неизвестно, когда он за распечаткой явится. Как бы не стало совсем уж поздно!

Ася входит в данные приема того дня, когда Бусыгин сдавал кровь, отыскивает его фамилию – и обнаруживает, что номер телефона не указан. Только домашний адрес: Крутой съезд, дом 5, квартира 3.

– Это где ж у нас Крутой съезд? – гадает Никита Дмитриевич. – Небось где-нибудь у черта на куличках?

– Вряд ли, – качает головой Ася. – Если «съезд» – почти наверняка это где-то ближе к Рождественской.

В Нижнем, если кто не знает, длинные, крутые спуски с улиц верхней части города на набережные Оки и Волги исстари называются съездами. Их довольно много, этих съездов. Зеленский, Окский, Похвалинский, Печерский, Георгиевский, Казанский, Ивановский, Почтовый и так далее. Оказывается, и Крутой среди них есть!

Но все же никто не знает точно, где он находится. Приходится искать в Интернете карту города. Оказывается, Ася угадала. Крутой съезд ведет на Рождественскую. А дом, в котором живет Бусыгин, стоит примерно на середине съезда, чуть в глубине.

– Ну, что делать? – говорит доктор Авдеев. – Надо кому-то туда идти, в смысле, ехать, отвезти распечатку и предупредить Бусыгина, чтобы немедля шел к врачу. Он уже три дня за результатами не идет! Буквально завтра чтобы явился в больницу! А ехать надо сегодня. Кто возьмет на себя эту миссию?

Молчание. Похоже, ни у кого нет совершенно никакого желания брать на себя эту самую миссию. Имелась бы служебная машина – еще туда-сюда, а на общественном транспорте… А впрочем, сейчас целыми днями такие пробки, что ни на машине, ни на автобусе, ни на маршрутке не больно проедешь. Вообще, в Нижнем последнее время самый надежный транспорт – одиннадцатый номер. В смысле, пешком ходить – самое верное дело. Ну так вот – добровольцев что-то не видно.

Наталья стоит, сложив руки на груди, словно статуя, которая по определению никогда с места не сойдет. Надя немедленно смывается в подсобку. У Марины Сергеевны очень недовольный вид.

– Ну, давайте я туда схожу после работы, – говорит Ася.

А и в самом деле, почему бы не сходить? И живет она не столь далеко – на Пискунова. Полчаса ходу до Рождественской, если быстро идти. А если медленно – сорок минут. Вполне можно прогуляться. Всяко лучше, чем одной дома сидеть вечером и в телевизор пялиться.

А что еще делать? Нечего, в том-то и беда…

Ну вот разве что соседка Маша зайдет. Хотя нет, она еще вчера обмолвилась, что сегодня зажигает в каком-то ночном клубе… звала Асю с собой. Чего, говорит, ты вечно дома киснешь?! Нет уж, лучше Ася пойдет исполнять свой гуманитарный долг, чем где-то что-то будет зажигать! Каждому свое!

– Давай, топай, – бурчит Наталья, словно подслушав ее мысли. – Вечерами от скуки небось помираешь? А тут доброе дело сделаешь. В собственных глазенках возвысишься. Глядишь, наконец-то себя зауважаешь!

Ася смотрит на часы – недолго ей осталось терпеть Натальину тиранию! – и фыркает:

– Ты так говоришь, будто делать доброе дело – это что-то совершенно нелепое!

– Совершенно нелепо на ночь глядя на Рождественку тащиться, – отрезает Наталья. – Как было при Горьком дно, так и осталось. Помнишь, в школе пьесу «На дне» проходили? Вот там оно и было. И сейчас есть! Самое криминальное место, почти как Автозавод. К тому же сейчас на Рождественке проезжую часть заново мостят. Все в песке, ни пройти ни проехать. А ремонт делают чебуреки. Гастарбайтеры, понимаешь? Смотри, затащат в подворотню да так отделают, что месяц будешь враскоряку ходить.

Ася изумленно раскрывает глаза – что это с Натальей, что она вдруг решила позаботиться об Асе?! – но та тут же влепляет:

– А может, ты только и мечтаешь, чтобы тебя отделали, а то небось уже позаросла народная тропа!

И уходит в лабораторию, потому что в этот момент появляется новый посетитель. Заносит в компьютер его данные Марина Сергеевна, потому что Ася стоит, как прибитая к полу, и еле сдерживается, чтобы не расплакаться.

Достала-таки ее Наталья…

Марина Сергеевна поглядывает на Асю сочувственно, но ничего не говорит. А что она может сказать? У нее-то есть муж, а значит, само собой разумеется, ничего не позаросло, никакая народная тропа. У Натальи тоже есть какой-то неведомый кавалер, и Надя замужем, а у Аси – никого.

У Вали, лаборантки из шестнадцатого кабинета, тоже никого, но Валя еще молодая, а Ася… Ася уже пожилая, можно сказать. А все равно – одна-одинешенька.

Почему?

Честно говоря, ей вполне хватило первого замужества. Если бы Виталик не погиб, они, наверное, все же так и так развелись бы. Жаль, что не осталось ребенка – тогда Ася вообще не чувствовала бы одиночества. И потребности в сексе у нее особо не было. Как-то не могла вспомнить, чтобы хоть разок возносилась с Виталиком на те самые вершины, о которых кино снимают, книжки пишут и о которых подробно исповедуются в Интернете и по телевидению все, кому не лень. Врут, пожалуй, часто думала Ася. Одна соврала – и все повторяют, потому что неохота отставать. А может, и не врут, просто она это не узнала – да и знать не хочет. Это ненормально, что она никогда не волновалась рядом с мужчиной? Наверное, нет. Наверное, это и есть ужасная штука под названием фригидность. Ну, такая она уж есть, Ася Снегирева! Такая есть.

Фригидная.

* * *

«Дорогая Ночка!» – начиналось письмо Климова, и эта немолодая женщина, его бывшая жена, невольно улыбнулась, потому что только он, Константин, так ее называл когда-то. А она звала его Кот. Такие милые прозвища влюбленных молодоженов… потом эти прозвища на долгие годы канули в Лету вместе в любовью и браком, а теперь вдруг взяли да и вынырнули оттуда!

«Ну надо же, он еще жив!» – порадовалась она от всей души. И в Париже – в Париже!!! – живет, подумать только! А она там была не далее как в прошлом году, и сын с женой туда ездили в свадебное путешествие, и никто даже не подозревал, что его отец находится именно там! Наверное, сына в гости решил позвать, вот и написал. Спохватился, ну надо же!

Наконец-то. Лучше поздно, чем никогда!

«Дорогая Ночка! Уж не знаю, с каким настроением ты откроешь это письмо… но погоди, не вспыхивай, не злись, не рви его, а дочитай до конца. Ведь это письмо с того света. Если ты его читаешь, значит, меня уже нет в живых».

Бывшая жена Климова недоверчиво смотрела на эту строку, видя в ней что-то необычайно несправедливое.

Да как же это так? Получить письмо от первого мужа лишь для того, чтобы узнать, что он – мертв?! Нелепость какая. Зачем вообще тогда было писать?!

Она снова опустила глаза к бумаге.

«…значит, меня уже нет в живых. Проклятый канцер взялся пожирать меня с усердием, достойным лучшего применения… Скоро, как я понимаю, пожрет и совсем. Операцию мне сделали, говорят, что пойду на поправку, но чует мое сердце, что меня просто зашили, потому что… потому что медицина, черт ее возьми, бывает бессильна слишком часто. И вот я решил подбить, так сказать, бабки. Смешное выражение, правда? Знаешь, Ночка, мне совсем не так весело, как может показаться по этому одурелому письму. Мне невыносимо хреново, а больше всего хреново – от одиночества, в котором я приближаюсь к концу. Ужасно хотелось бы увидеть сейчас тебя и сына… Зря, конечно, ты когда-то, когда мы разводились, запретила нам с ним видеться…»

Женщина, которую в давние времена звали Ночкой, вскинула брови. Честно говоря, она совершенно забыла об этом, это было так давно… больше двадцати лет назад… нет, ну кто воспринимает всерьез такие вещи?!

А Константин воспринял. И теперь ни ей не съездить к нему в Париж, ни сыну… Вот же досада!

Однако надо же все-таки дочитать!

«…запретила нам видеться и даже от алиментов отказалась. Впрочем, я всегда уважал твою принципиальность, а потому не лез с излияниями отцовских чувств».

Она горестно стиснула губы. В их с сыном жизни бывали дни, когда они выбирали, выпить газировки за три копейки – или поехать на трамвае. И на хлеб и молоко собирали деньги по всем карманам. Какая она дура была, что отказалась от алиментов! Правда, она очень скоро вышла замуж за весьма преуспевающего человека – и все бытовые проблемы разом разрешились. Следующий ее брак был тоже очень удачен. Она была красавица, мужчины гонялись за ней, она могла выбирать… И выбирала, кого хотела. Она уже несколько лет жила одна – третий муж скоропостижно скончался, – но, странным образом, ощутила себя вдовой только сейчас, во время чтения этого прощального письма Константина Климова. У нее даже слезы навернулись на глаза от жалости… к кому? Ну, к Климову, само собой. И к себе, его вдове, конечно!

«Какую бы горечь ты ни таила в душе все эти годы, надеюсь, ты, Ночка, простишь меня теперь, и не только потому, что живые всегда прощают мертвых. У меня есть кое-что… оно поможет мне загладить свою вину перед тобой. Это деньги, которых, как ты знаешь, никогда не бывает слишком много. Думаю, что ты богата благодаря двум своим мужьям, которые пришли мне на смену. Думаю, что мой сын тоже не бедствует. Насколько мне известно, у него уже есть ребенок. Так вот, этого моего внука я и назначаю моим наследником. Я хочу завещать деньги моим генам… помню, именно это выражение встретил я в одном чудесном детективе Дика Фрэнсиса, которого ты когда-то так любила. Я его тоже полюбил с годами. Мне кажется, именно когда я прочел эту фразу, у меня и зародилась идея – отдать мои очень немалые деньги моим генам… Пусть они будут счастливы! Только это должны быть НЕПРЕМЕННО мои гены, понимаешь? Потому что три миллиона евро – в недвижимости, акциях и на банковском счете – хотят принадлежать только моей родной капельке».

Однако на этом письмо не кончалось. И чем дальше читала его бывшая жена Климова, тем сильней у нее начинало стучать сердце. До боли! До жгучей боли…

* * *

Постепенно Ася приходит в себя – некогда предаваться, так сказать, рефлексии, когда посетители идут один за другим. Еле удается выгадать минутку сбегать в туалет.

Ася сворачивает в коридорчик – и чуть не сбивает с ног Надю, которая тащит штатив с негодными пробирками в санузел на утилизацию.

– Куда несетесь, Ася Николаевна, сейчас бы тут такое кровопролитие устроили, не дай бог! Пятнадцать пробирок – это вам не кот начихал, отмывай, Надя, делать тебе все равно нечего! – ворчит уборщица. Вообще совершенно не дело уборщицы – ворчать на администратора, но на Асю не ворчит только ленивый, она уже ко всему привыкла.

– Пятнадцать? – повторяет она. – Вроде их четырнадцать было.

– А вы откуда знаете?

– Да случайно посчитала.

– Пробирки посчитали?! – Надя смотрит на нее чуть ли не со страхом. – А зачем?

Ася не знает, зачем, поэтому смывается в туалет.

Когда она возвращается в холл, то видит, что настало короткое затишье. Прилив посетителей иссяк. Наталья, захлебываясь смехом, что-то рассказывает Марине Сергеевне.

– Да ты что?! – изумляется та. – Ну и ну!

И обе хохочут. В ту же минуту Марина Сергеевна замечает Асю – и вот просто-таки проглатывает смешок. Итак, смеялись над ней… впрочем, что тут удивительного? А вот интересно бы знать, что она опять такого натворила?

Гадать Асе долго не приходится.

– Снегирева, это правда, что ты пробирки в утилизации считала? – хихикает Наталья. – А зачем?

– Я просто случайно обратила на них внимание, – оправдывается Ася. – Случайно заметила.

– Нарастание симптоматики, – аж булькает от смеха Наталья. – Плохо дело, плохо! Это глюки, вот как это называется! Вчера тебе померещилось, что у меня разные серьги. Сегодня – что разные носки у мальчишки и у этого чокнутого сперматозоида, который тут скандалище устроил. Теперь пробирки начали размножаться…

Все! Асино терпение кончилось! Всему есть предел!

– Серьги у тебя вчера точно были разные! – говорит она зло. – Я это своими глазами видела. Если ты ничего вокруг себя не замечаешь, то я замечаю очень многое! Да, носки разные были у мальчика и у хулигана. И пробирок было четырнадцать! Я разглядела! А еще я увидела, что у тебя молния на брюках разошлась!

Наталья резко подается вперед и обеими руками прикрывает низ живота. Мгновение она стоит в этой нелепой позе, пока не начинает соображать, что молнию – как застегнутую, так и расстегнутую, – Ася увидеть никак не могла, потому что ее прикрывает роба, так что это – просто маленькая месть затурканной Снегиревой затуркавшей ее Левашовой. Но факт уже свершен – теперь Марина Сергеевна хихикает по Натальиному адресу, а Ася – та вообще смотрит на свою мучительницу с уничтожающей насмешкой.

Вообще вкус мести, пусть даже такой микроскопической, довольно приятен, оказывается…

Наталья выпрямляется и с ненавистью смотрит Асе в глаза:

– Ах ты козявка… да я тебя…

Продолжение не следует: дверь открывается, и в кабинет врывается невысокий плотный мужчина с полуседыми волосами. Он был здесь часа два назад, сдавал кровь на биохимию.

– Ничего себе, работают у вас! – восклицает яростно. – И как мне прикажете теперь при людях появляться? С такой веной?

Он сбрасывает куртку, закатывает рукав пиджака и показывает багрово-синее пятно в сгибе локтя:

– Я такое только в фильмах про наркоманов видел! Это что ж такое, а?! Увидит мой сын, ему пятнадцать… он сразу спросит – папа, ты что, колешься?

– Ну почему вы решили, что сын так плохо о вас подумает? – начинает журчать Марина Сергеевна. – Вы ему скажете, что сдавали кровь…

– А если я не хочу, чтобы моя семья знала, что я сдавал кровь?! – надсаживается мужчина. – Что тогда?

– Знаете, в аптеке продается бодяга… – робко подает голос Ася.

– Идите вы со своей бодягой в бодягу! А мне нужна компенсация!

– Какая? – со вздохом спрашивает Марина Сергеевна.

– Ну как минимум бесплатно вы мне этот анализ сделаете! – выпаливает мужчина, и Наталья что-то выразительно шипит сквозь зубы.

Ася злорадно смотрит на нее и вдруг… говорит неожиданно для себя:

– Между прочим, вы сами виноваты, что у вас синяк образовался. Если бы подержали ватку в сгибе локтя десять минут, как положено, никакого синяка бы не было. А вы ватку в урну выбросили, я сама видела.

– Ну, выбросил, – бурчит он, – потому что мне никто не сказал, что ее надо держать.

– Я говорила! – восклицает возмущенно Наталья. – Я просто не могла не сказать!

– А мне не сказали! – настаивает мужчина.

– Говорила, – опять, сама себе удивляясь, вмешивается Ася. – Я слышала.

– Неудивительно, что вы за нее заступаетесь! – шипит мужчина. – Вы все здесь – подружки неразлейвода!

При этих словах Марина Сергеевна деликатно прыскает, Надя, выглянувшая из коридора, издает громкий смешок, но поспешно скрывается, а Наталья и Ася угрюмо переглядываются.

Подружки неразлейвода. Это они. Хорошо сказано!

– Книгу жалоб принесите, – сварливо продолжает мужчина. – Или позвонить вашему начальству?

Он оглядывается на взятую в рамку листовку, где указаны телефоны всех кабинетов лаборатории и ее руководства.

– Или вы мне возмещаете моральный ущерб, или… я до Министерства здравоохранения дойду, я…

– Нет, что вы, – слабым голосом говорит Марина Сергеевна. – Конечно, мы сделаем анализ бесплатно, я верну вам деньги.

Она оформляет документы на возврат, отдает деньги, предупреждает, что о результате сообщат по смс.

Мужчина стоит хмурый, никакого удовольствия на лице, зыркает на всех исподлобья и наконец уходит, бросив напоследок мстительный взгляд на Асю и на ходу натягивая куртку.

– Во-от сво-олочь! – просто-таки рычит Наталья. – Удавиться готов за какие-то…

Дверь распахивается. Тот самый мужчина снова стоит на пороге.

– Как ваша фамилия? – с ненавистью смотрит он на Асю.

– Снегирева, – лепечет она. – А что?

– Да то, что не успел я выйти, как вы меня матом обругали! Ничего, я вам этого не спущу! У вашей компании есть сайт – я про вас там напишу! В разделе жалоб! И директору вашему позвоню. Я этого так не оставлю!

И снова вылетает в дверь.

Какое-то время в холле царит молчание. Все: Марина Сергеевна, Ася, Наталья и вновь появившаяся Надя – напряженно прислушиваются. Наконец за дверью раздаются осторожные удаляющиеся шаги. Когда они стихают, Наталья начинает хохотать как сумасшедшая и так, хохоча, аж заливаясь, уходит в процедурную.

– Почему ты молчала? – восклицает Марина Сергеевна. – Почему не сказала, что это не ты назвала его сволочью?

– А вы почему молчали? – угрюмо спрашивает Ася. – Почему не сказали, что это не я назвала его сволочью, а Наталья?

Марина Сергеевна отводит глаза:

– Да я просто не успела.

– И я не успела, – говорит Ася.

– Нет, ну и влипла ты, Снегирева! – высовывается из процедурной довольная Наталья. – Сколько народу жаждет твоей крови? Как минимум двое! И это за один только день! Вот цирк!

Но тут в холл входят сразу несколько посетителей, и Наталья моментально смывается в процедурную.

Марина Сергеевна и Ася быстро оформляют документы, принимают деньги, хотя у Аси все валится из рук.

Еще бы! У кого бы не валилось?!

Звонит телефон. Ася берет трубку.

– Привет, это кто? – спрашивает женский голос.

– Ася Снегирева. А вы…

– Ой, Ася, привет, это Катерина! – радостно сообщает голос. – Ты знаешь, я завтра выхожу на работу, мне резко получшало, неохота больничный брать. Спасибо, что ты меня заменила, но завтра я уже вернусь. С меня шоколадка!

– Отлично, – кивает Марина Сергеевна, когда Ася пересказывает ей этот разговор. – Значит, завтра ты можешь возвращаться к себе, в шестнадцатый кабинет.

«Хоть одна приятная новость за день!» – думает Ася. Она воспряла было духом – завтра будет избавлена от Натальи! – но вдруг ее посещает довольно неприятная мысль: а что, если Валя, лаборантка, которую в кабинете на Невзоровых вчера заменяла Наталья, не сможет и завтра выйти на работу? Сегодня там, на улице Невзоровых, в процедурном кабинете ведет прием Женя, но завтра ее не будет, она никогда не дежурит два дня подряд: у нее маленький ребенок, а свекровь соглашается сидеть с ним только через день, она тоже посменно работает.

Улучив минуту, Ася уходит в подсобку и звонит Вале:

– Как твое здоровье, завтра на работу выйдешь?

– Нет, – отвечает та слабым голосом. – У меня все болит. Знаешь, как я ударилась?! Еле жива осталась!

– Ты упала, я слышала? – осторожно спрашивает Ася.

– Не упала, а меня сбросили! – возмущенно возражает Валя. – С лестницы!

– Что?! Как?!

– Да так, – всхлипывает Валя. – Он за мной шел, этот мужик! Гнался от самого кабинета! За трамваем на такси ехал, я только потом догадалась! Мне показалось, что за мной кто-то идет, я оглядывалась, но никого не видела, а он, наверное, по газонам, под кустами крался. И как только я дверь в подъезд открыла, он ворвался следом за мной. Я понеслась наверх, а он так меня за руку дернул, что я упала и аж по лестнице покатилась. Не знаю, как вообще все себе не сломала! Лежу, не могу пошевелиться, а он перетряхнул мою сумку, схватил кошелек – и бежать. Еще хорошо, что ключи не взял, а то открыл бы квартиру, забрал, что хотел, пока я валялась там… А там мама одна, что бы она сделала?! Я даже крикнуть не могла, ты представляешь?!

– Ох, бедняга, – чуть не плачет от сочувствия Ася. У нее аж мурашки по телу идут, стоит представить, как было больно Вале, как у нее до сих пор все болит.

– А полицию ты вызывала?

– Да что толку, – вздыхает Валя.

– Почему?

– Они говорят, может, вы сами упали, а кошелек потеряли. Странный грабитель, который ничего не взял.

– Как ничего? А кошелек?

– Да там двадцать рублей было, – слабенько улыбается Валя. – Остальные деньги в карманчике сумки лежали, он их даже не видел.

– А ты ничего не помнишь? Не заметила ничего?

– Ничего…

– А лицо? Ты говоришь, он за тобой от кабинета шел? Значит, ты могла его разглядеть?

– Знаешь, мне кажется, это был один мужик, который на прием последним приходил.

– Да ты что?! Значит, известно, кто он?! Он свои паспортные данные оставил?

– Да он без паспорта пришел, анонимно сдал анализы.

– Но вы с Ниной его разглядели?! Запомнили?!

– Да он какой-то белобрысый был… не то крашеный, не то в парике. А больше я не успела ничего разглядеть, я ж не такая глазастая, как ты. А может, это и не он. Слушай, мне мама такую истерику закатила, ты просто не представляешь! Требует, чтобы я уволилась. Я, конечно, не собираюсь, но она теперь не скоро успокоится, она меня просто загрызет.

– Значит, ты не выйдешь завтра? – Асе получить ответ на этот вопрос куда важней, чем слушать жалобы Вали на маму… от этих жалоб все давным-давно уже устали.

– Нет, Асенька, ну ты пойми, я еле живая!

– А кто на анализах будет?

– Не знаю. Я не могу, не могу, понимаешь ты?!

– Понимаю, понимаю, ты не волнуйся, Валечка!

Ася прощается с Валей и возвращается в холл, мучимая размышлениями: кто же будет работать с ней завтра? Неужели снова Наталья? Какой кошмар… Три дня подряд в ее обществе! Что за невезуха такая ужасная?! Может, и Асе тоже упасть с лестницы?! Или просто наврать, что упала… Хотя вряд ли начальство поверит в такую эпидемию падений. Еще грипп – куда ни шло… Гриппом заболеть, что ли?

День медленно-медленно тянется к концу. Приходит курьер Севка, забирает пробирки, которые надо доставить в Москву. Там главная лаборатория. Там делают самые сложные анализы, такие, как определение ДНК, например. У Севки есть специальная сумка-холодильник (она так и называется – сумка лаборанта). В ней образцы в полной безопасности и сохранности на время транспортировки в поезде.

Все репорты распечатаны, подходит время заканчивать работу и закрывать кабинет.

Наталья возится в процедурной, и Ася спешит поскорей в подсобку, чтобы одеться и сбежать, не прощаясь с ней. Уж такую-то маленькую роскошь она может себе позволить, учитывая, что, возможно, завтра Наталью опять весь день терпеть! Если Ася и в самом деле не решит гриппом заболеть…

Входит в подсобку, и первое, что видит, – это свой желтый плащ, залитый кровью!

Ася в ужасе кричит, в подсобку вбегает Надя, за ней Марина Сергеевна – ну и Наталья тут как тут, как же без нее-то!

– Какой кошмар, – ахает было Марина Сергеевна, вглядевшись в пятно, – и облегченно вскрикивает: – Ася, да это не кровь, это кетчуп!

В самом деле… Как это она сразу не поняла. Кетчуп! Хотя от этого не легче. Кто-то же его вылил на Асин плащ. Взял вон там, на столике, общую тубу с кетчупом – и без тени сомнения, может быть, даже с удовольствием вылил эту красную гадость на желтенький плащик.

– Кто, ну кто это сделал?! – чуть не плачет Ася.

– Да кому это надо было делать? – возмущается Надя.

– Это ты! – кричит Ася на ухмыляющуюся Наталью.

– Ну да, ты только и можешь про меня гадости думать! – презрительно щурится та. – Наверное, сама залила, когда ела. Ты брала кетчуп сегодня?

– Нет, – качает головой Ася.

– Конечно, разве ты теперь сознаешься? – фыркает Наталья. – Я знаю, ты любишь эту гадость!

– Может, и люблю, но сегодня я его не брала, и я же в любом случае не ела в плаще! – возмущенно кричит Ася.

– А кто тебя знает, – пожимает плечами Наталья. – Замерзла – да надела плащ. А может, ты нарочно на себя все это вылила, чтобы к Бусыгину не ехать?

Ася глянула на нее с ненавистью:

– Не волнуйся, я все равно к нему поеду! Вот зайду домой, перекушу, переоденусь в куртку – и поеду!

Марина Сергеевна только вздыхает, опасливо косясь на Наталью, а та презрительно хмыкает:

– Ну и таскайся по ночам, если делать нечего!

Наконец-то, наконец-то этот рабочий день – день Асиных мучений! – заканчивается. Уже смеркалось, когда Ася ехала домой, радуясь хотя бы тому, что в полумраке безобразных пятен на плаще не заметно, и успокаивая себя тем, что этот плащ, честно говоря, ей никогда не нравился. То есть сначала понравился именно этим неярким желтым осенним оттенком, но потом оказалось, что он такой скучный и унылый и Ася в нем выглядит еще более уныло, чем раньше. Просто бесцветная!

Надо отчистить кетчуп и перекрасить плащ. Например, в красный цвет. Да-да, в красный!

Ася мрачно бурчит себе под нос:

– Хоть кетчуп не так заметен будет.

Конечно, это шутка, но она представляет себя в красном плаще – и улыбается. А чем плохо? Вообще, ей всегда шло красное, но она никогда ничего такого почему-то не носила. Почему?! А кто ее знает. Эх, жаль, что сейчас закрыты магазины, но завтра она купит хороший пятновыводитель, надежный краситель – и послезавтра пойдет на работу практически в новом ярко-красном плаще!

И вообще… Асе вдруг приходит в голову, что, вполне возможно, Наталья потому так мерзко с ней обращается, что Ася и сама ведет себя так, как будто она не человек, а бесцветная, рыхлая медуза. Амеба! Инфузория туфелька! И одета тускло, и выглядит невесть как, словно нарочно старается, чтобы ее не заметили, чтобы об нее походя вытерли ноги, и ведь вытирают – все, кому не лень! Ну так вот – больше этого не будет! Надо как можно скорей – завтра же! – купить себе что-то новое, яркое! На работе-то они все в робах бледно-зеленого жуткого цвета, но все равно… верхняя одежда должна быть броской, шарф надо будет к красному плащу подобрать соответствующий… может быть, белоснежный… когда на работу приходишь и уходишь, все равно тебя видят, прежде чем ты переоделась. И бижутерию надо обновить. Браслеты… Это так красиво! Серьги новые, сейчас всего этого столько и такого классного… А может, волосы покрасить? Скажем, в рыжий цвет? Если Асе не суждено стать роковой брюнеткой, может, попробовать себя, так сказать, в рыжем жанре? Если ей к лицу красное – может, пойдет и рыжее?

Ужасно, ну просто невыносимо охота ну хоть какую-то малость, хоть что-то в себе изменить немедленно! Придя домой и жуя холодные макароны с остатками винегрета, Ася с трудом подавила искушение немедленно, вот прямо сейчас развести в мисочке по пакету хны и басмы, завалявшихся невесть с каких времен… кажется, мама когда-то волосы не то подкрашивала, не то укрепляла, Ася сейчас уже и не помнит. Потом родители купили дом в деревне и туда переехали, оставив Асе городскую квартиру и все вещи, в том числе – и эти пакетики. Интересно, они свои красительные свойства еще не утратили? От того, чтобы выяснить это немедленно, удержало Асю только чувство долга… черт бы его подрал. Надо поехать к этому Бусыгину, к этому бедолаге, она обещала… А смесь хны и басмы требуется держать на волосах час самое малое, а лучше гораздо дольше, чтобы крепче прокрасилось! Нет, теперь не время заниматься преображением своей внешности. Может быть, потом, когда она вернется с Крутого съезда!

Может быть…

* * *

Светлана – бывшая жена Константина Климова – давно привыкла жить, как она хочет. Именно она! Прежде всего ее желания – остальное потом. К этому приучил ее второй муж. Его звали Вячеслав. Он был до одури влюблен, он, кажется, даже не знал, что у женщины, на которой он твердо решил жениться после первого же свидания, есть маленький сын. Обычно мужчин очень напрягает и даже охлаждает известие о ребенке любимой женщины. Но Вячеслав, наоборот, обрадовался и даже не скрывал этого. Потом, спустя некоторое время, он рассказал Светлане, что развелся с первой женой именно из-за своего бесплодия. Она страстно хотела ребенка и наконец, после долгих лет напрасных попыток и терпеливого ожидания чудес, нашла мужчину, который удовлетворил ее желание. Правда, это разрушило семью Вячеслава… Поэтому он очень обрадовался, что его вторая жена уже имеет сына. Он даже полюбил Олега, а впрочем, этого добродушного увальня трудно было не любить. Это лишь с годами Олег научился иногда – и то не слишком часто! – нервничать, выходить из себя и устраивать скандалы. Преимущественно научила его этому женитьба. А в детстве и юности более миролюбивое существо трудно было отыскать! Иногда Светлане казалось, что Олег воистину сын Вячеслава, потому что оба они были домовиты, вместе ездили на рыбалку, упоенно возились в гараже и тихо обожали жену и мать, позволяя ей делать все, что заблагорассудится.

Нет, само собой, Светлане это очень нравилось! Однако втихомолку она признавала правоту того мудреца, который советовал мужчине, входя к женщине, брать с собой плеть. Человеку вообще, любому человеку избыток свободы вредит, пьянит и дурью голову забивает, а уж женщине-то в первую очередь! Светлана в те времена как раз начала работать художником по костюмам в местном Театре комедии. До этого она несколько лет просидела, глуша свою неуемную фантазию, на месте помощника главного модельера местного же Дома моделей, который больше напоминал скучное КБ, оттого и развалился вскорости. Жизнь в театре была совершенно другая, фантазии Светланы здесь дали полный простор, ее разработки имели шумный успех, главреж, худрук и все прочие главы и руки были от нее в восторге, жизнь бурлила шумным водоворотом: премьеры, бенефисы, поздние ужины, необременительный флирт… Ну и, как можно догадаться, однажды в этот водоворот Светлану затянуло очень серьезно.

В Нижний в Театр комедии перевелся один молодой режиссер из Красноярска. Звали его Геннадий Говоров. Сам-то он был родом из Нижнего, здесь и учился в свое время в театральном институте, потом уехал Сибирь покорять и, что характерно, покорил! Теперь постарели и стали болеть родители; Геннадий с удовольствием вернулся к родным пенатам. На Нижний он взирал почтительно, как на третью столицу империи, нижегородскими женщинами восторгался, Светланиными фантазиями упивался, от ее легкомысленных кудрей и широко расставленных глаз опьянел и одурел, и, хоть она была чуть ли не на пятнадцать лет старше, рядом с ней, тонкой и легкой, Геннадий, этот здоровенный парнище весом под сто кило и ростом под метр девяносто, ощущал себя могучим дубом. А она была его веточка… Ночка стала Веточкой, причем с большой охотой.

Бедного Вячеслава, к сожалению, пришлось оставить. Ну что делать, любви втроем не бывает… Впрочем, он уже давно понял, откуда и куда ветер дует, и был к разводу внутренне готов. И все же прощанье вышло ужасно печальным. К своему изумлению, Светлана обнаружила, что даже больше, чем от разлуки с ней, Вячеслав страдает от разлуки с Олегом. Однако тут сын в первый раз проявил характер и сказал, что с папой Славой – он с первого дня так звал Вячеслава – прощаться не собирается. Первое время Олег жил фактически на два дома: у матери с новым мужем ночевал лишь иногда, а после школы бежал к папе Славе. И так продолжалось почти до десятого класса, пока однажды Вячеслав не получил телеграмму о том, что его сестра с мужем, жившие на Урале, трагически погибли при крушении поезда, оставив дочь. Само собой разумеется, Вячеслав не мог бросить племянницу, единственное родное существо, на произвол судьбы.

Он съездил в Челябинск и вскоре вернулся вместе с тоненькой заплаканной девочкой, которую звали Алиной. Конечно, Светлана ее видела раньше, еще когда была женой Вячеслава, – видела раз или два, но не более того: Вячеслав с мужем сестры отчего-то не ладил, может, из-за футбола разругались, а может, из-за политических пристрастий. Все это была такая ерунда по сравнению с театром, считала Светлана, что никогда никаких подробностей родственных связей бывшего мужа в голову, что называется, не брала. Словом, Алину она раньше видела редко и то мельком, запомнила какого-то тоненького комарика – и впала просто в шоковое состояние, когда Олег однажды, спустя год или два, привел в гости тоненькую девушку с огромными черными глазами и невероятно блестящими смоляными волосами и сказал, что это – Алина. Голос его благоговейно дрожал.

Ну что девчонки после пятнадцати лет расцветают просто нереально – об этом еще Виктор Гюго в «Отверженных» писал, да Светлана об этом и по себе знала. Но такое преображение, как то, которое произошло с Алиной, трудно, вообще невозможно было представить! Девочка била наповал, сшибала в полете, и впервые Светлана заметила, что ее молодой и влюбленный супруг, который, кроме нее, никогда никого не видел, вдруг морально покачнулся. Да с каким креном!

Геннадий сделался суетлив и неуверен в себе, он начал бормотать что-то на тему нехватки красивых и талантливых актрис в театрах Нижнего Новгорода вообще, а в Театре комедии – в особенности, он стал воспевать профессию актрисы, которая дает женщине раскрыться во многих образах, выявить вполне свою внутреннюю сущность, которая, как правило, бывает погребена под тяжким спудом бытовщины… Ну и прочее в этом роде молол, от робости, так сказать, запинаясь…

Светлана ушам не поверила! Такое весьма распространенное понятие, как ревность, казалось ей прежде особенностью только мужчин… влюбленных в нее мужчин. Она обожала возбуждать ревность, это была очаровательная игра… – но вдруг поняла на собственном опыте, что это вовсе не столь уж приятное чувство. Не так уж оно щекочет нервы. То есть, честно признаться, ревность – это просто омерзительное ощущение! И мучительное…

Самое ужасное, что Светлана вдруг отчетливо поняла, что тридцатилетнему Геннадию семнадцатилетняя Алина куда ближе по возрасту, чем сорокапятилетняя жена…

С ненавистью смотрела она на Алину и вдруг, мельком оглянувшись на Олега, уловила такое же выражение в его глазах, устремленных на Геннадия. И если Светлана чувствовала себя безнадежно старой по сравнению с Алиной, то Олег ощущал себя мальчишкой рядом со зрелым и интересным мужчиной, вдобавок – театральным режиссером!

Как будто можно быть слишком молодым… а если и можно, то так недолго, что есть смысл перетерпеть!

* * *

Надев джинсы и черную курточку, а также кроссовки – на Рождественке ведь дорожные работы, неведомо, через какие колдобины там придется пробираться! – Ася отправилась в путь, на всякий случай – учитывая, что там все же опасное, еще Горьким воспетое «дно», – оставив дома сумку и положив в карман только деньги на маршрутку, телефон и носовой платок, и даже ключ не берет, а прячет в одно потайное местечко на площадке, которое известно только ей и соседке Маше – она тоже оставляет там свой ключ иногда. Файл с распечаткой Ася свернула трубочкой и держала в руках.

Сначала она хотела пойти пешком, через Лыкову дамбу, но вспомнила, что на пересечении Зеленского съезда и улицы Добролюбова тоже какие-то дорожные работы начались на трамвайных путях, там в темноте вообще неизвестно, как пройти, а мотаться в поисках пути по загадочным закоулкам бывших Дятловых гор – нет, спасибо! Лучше и в самом деле на маршрутке две остановки проехать. Наконец Ася добралась до Нижневолжской набережной, прошла каким-то переулком, с трудом форсируя зыбучие пески, воцарившиеся на месте Рождественской, и принялась отыскивать Крутой съезд.

А это не так просто – тут черт ногу сломит!

Ася была тут не слишком давно, весной, но улица тогда имела вполне презентабельный вид. Лаборатория тогда заключила договор с местной епархией – вернее, епархия заключила договор с лабораторией – на проведение анализов крови у учениц женской духовной школы при Строгановской церкви. У будущих матушек, будущих жен приходских священников. Это были не монахини, а просто девушки, которые желали получить образование и воспитание не светское, а практическое и духовное. Они были одеты значительно скромней, чем обычные старшеклассницы, все в платочках, никаких брюк и тем паче джинсов, юбки только ниже колена… При виде их Ася вдруг вспомнила, как после смерти Виталика зачастила в церковь, и вот на Славянской, в Трехсвятительской церкви, куда она по неопытности зашла в брюках, неприветливые монашки, неодобрительно поджимая губы, надели на нее какой-то черный фартук и только после этого разрешили купить свечку и пройти в храм. Отчего-то этот черный фартук, напоминающий покров на гроб, Асю так поразил, что она немедленно начала рыдать и успокоилась, только когда сняла с себя эту штуку. Больше она, само собой разумеется, в церковь в брюках не ходила.

Ну, надо думать, эти девушки, которые давно уже выбрали для себя будущую участь, о таких «мелочах» церковного обихода отлично знали.

Ничем, кроме скромной одежды, они от своих сверстниц не отличались, но Ася все равно посматривала на них с каким-то болезненным любопытством. Родители ее совершенно не были религиозны, Пасха в их доме отмечалась не как церковный праздник, а была просто поводом наготовить всякой вкуснотищи. Как у многих, впрочем. А эти девочки отлично знали, чего хотят, и такие вещи, например, как пост и соблюдение основных заповедей Божиих, были для них не экзотическим развлечением, не данью моде, а некоей потребностью – и духовной, и даже, очень может быть, физической.

Воспитательница, которая записывала девочек, сдавших кровь, в свою тетрадку, была мрачноватой, увядшей особой неопределенных лет. Отчего-то ее хотелось называть училкой. Функцию свою она расценивала исключительно как одергивающую, если вообще не карающую, и девушки пикнуть при ней не смели!

Но вот в коридоре, где ждали девушки, раздался какой-то шум, и училка поспешно вышла. Девушка с длинной толстой русской косой, в темно-синем закрытом платье и белом платочке, которая как раз засучивала рукав платья, усаживаясь перед Валей, державшей наготове иглу и пробирку, встрепенулась, оглянулась вслед училке – и заговорщическим шепотом спросила у Аси:

– А по этому анализу крови можно определить беременность?

Валя уронила пробирку, и игла воткнулась в пол. Она подняла пробирку и принялась поспешно заменять иглу, низко опустив голову и выпятив губы, чтобы не расхохотаться. Асе тоже ужасно хотелось рассмеяться, но она изо всех сил постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно:

– Нет, по крови невозможно определить беременность…

Ужасно хотелось добавить: «Не волнуйся!» – но Ася не успела: училка вернулась. Девушка в белом платочке терпеливо перенесла процедуру и, скромно опустив глаза, сказала:

– Большое вам спасибо!

В ее голосе звучало такое облегчение и такая искренняя благодарность, что Ася невольно ощутила себя благодетельницей…

Даже и сейчас, вспоминая эту историю, она не может не улыбнуться. Ей хочется зайти во двор Строгановской церкви и посмотреть на здание школы, где произошла та забавная сценка, это очень красивое здание, – но уже слишком поздно, и двор выглядит довольно мрачно, да и окна ни в церкви, ни в здании училища не освещены…

Вообще Рождественская сегодня мрачна необычайно.

Витрины, обычно освещавшие эту улицу, почти все оказывались темны, да и фонари горели через один. Правда, когда Ася переходит улицу, сосредоточенно вглядываясь в песчаную разъезженную кашу под ногами, фонари вдруг, как по команде, разом вспыхивают – и, вообразите, горят все время, пока Ася перебирается на противоположную сторону. И немедленно снова гаснут, всерьез и надолго! Фасады красивых старинных зданий, отреставрированные в последнее время, казались в полумраке еще красивее. Но специфический запах вековой затхлости и сырости, который доносился из подворотен, ничем нельзя отреставрировать, и истребить его тоже совершенно невозможно. Да еще и гарью, застарелой гарью откуда-то несло… Собственно, Рождественская – этакая перманентная «потемкинская деревня», каких великое множество разбросано по городам России: фасады – ну прям тебе Париж, а со двора… а со двора известно что. Ни на одном доме, это уж само собой разумеется, не было таблички с названием улицы. И номеров домов не разглядишь… И спросить не у кого. Вообще на Рождественской мало народу живет. Это так называемая офисная улица. А если кто и живет, то в такую пору все благоразумно дома сидят! Полное безлюдье царило кругом, даже не было никаких опасных «чебуреков», которые жаждали бы покуситься на Асину честь, как злобно пророчила Наталья.

Крутой съезд она отыскала совершенно случайно: в каком-то кривом закутке, косо идущем вверх, было наставлено один на другой несколько здоровенных белых ящиков, на которых было выведено нестерпимо яркой оранжевой краской, чуть светящейся в темноте: Nizny Novgorod, Krutoj pereulok, 4, Ladium-servis. Еще там имелись надписи «Head» и «Bottom», что вроде бы означает «Верх» и «Низ», однако ящики все как один стояли боттоном вверх, а хедом вниз. Разрешать эту загадку, заданную российскими грузчиками, Асе было некогда. Она думала о другом. Если логически рассуждать, ящики стоят именно рядом с домом номер четыре и именно в Крутом переулке. Но это – логически! А если учитывать «хед» внизу и «боттом» вверху, может, ящики свалили на противоположной стороне улицы?

Ася всмотрелась в соседний дом и ахнула: он сгорел! Теперь это были черные развалины, от которых и несет гарью и на которых почему-то с пугающей яркостью сияет табличка с номером четыре. Единственный дом с номером, и тот сгорел. Логика не подвела! Стало быть, здесь и находился некогда «Ладиум-сервис», а теперь не находится, так что теперь вполне понятна элегантная небрежность в обращении с принадлежащим ему грузом…

Интересно, эти ящики долго пролежат нераскуроченными? «Ладиум-сервис» сильно рискует никогда не получить свой товар!

Вдруг за ящиками что-то вкрадчиво зашуршало. Крысы! Здесь наверняка водятся крысы! Ужас какой!

Ася в панике перебежала ухабистую улочку и всмотрелась в двухэтажный покосившийся домишко. Окна первого этажа почти осели в землю, стены покосились. Неужели в нем люди живут? Да это просто фантастика какая-то… Вот где фильм про горьковское «дно» снимать… Наверное, это и есть дом номер пять. Потому что до него от Рождественской еще три дома. Первый – номер один, второй – номер три, третий – номер пять. Опять же логически рассуждая…

* * *

Пока Ася топчется около дома номер пять, за ней наблюдают несколько пар глаз. Два человека пришли сюда порознь, но – по одному и тому же делу. Оба напряженно следят за Асей, потому что всякая лишняя фигура в той партии, которую они разыгрывают, может спутать все их тщательно продуманные расчеты и ходы. «Что за девка, зачем сюда приперлась?» – вот примерно что каждый думает. И каждый предполагает, что эта внезапно появившаяся, невесть откуда взявшаяся пешка при неожиданном раскладе вполне может стать фигурой: ладьей, конем и даже ферзем, – да и вообще, при способности пешки бить по косой от нее всего можно ожидать…

А впрочем, она вполне может оказаться никем. Даже и вовсе никакой не пешкой. Просто – муха, зачем-то севшая на шахматную доску прямехонько на линии огня. Посидит, ну, поползает, может быть, немножко – и улетит. И оба человека думают, что лучше бы этой девке оказаться, во-первых, мухой, а во-вторых – улететь как можно скорей. Один из них думает об этом совершенно равнодушно, потому что, когда он начнет свою работу, его не то что муха – его пчелиный рой вряд ли остановит, дело будет непременно и обязательно доведено до конца. Ну, прибавится еще один труп к списку тех, которых он уже положил, одним больше, одним меньше… А впрочем, он их не считает. Однажды он услышал в какой-то телепередаче, что Иван Грозный на старости лет начал составлять список всех, кто был казнен во время его царствования. И каялся, и поминал их, и деньги монастырям платил на помин души… Вот дурак! Самое глупое – это в конце жизни раскаяться в том, чему ты посвятил эту самую жизнь. Старческий маразм называется. С другой стороны, кто знает, что ему самому в голову взбредет, когда он впадет в этот самый маразм. Он, как всякий молодой человек, убежден, что ничего подобного с ним никогда-никогда не случится. Вообще-то у него есть все основания на это надеяться, потому что люди его профессии до старости, как правило, не доживают. Этот человек тоже не доживет… однако вопрос насчет маразма остается открытым. Он даже не подозревает, что уже пребывает в этом состоянии, потому что кровавую работу свою исполняет не ради денег. Вернее, не только ради денег, а более всего – для того, чтобы получать удовольствие при попадании посланной им пули в избранную им цель.

Это один человек, который наблюдает за Асей.

Второй затаился на противоположной стороне Крутого съезда. Этих двоих привели сюда принципы столь же противоположные, как две стороны улицы, и столь же параллельные, а значит – не пересекающиеся. И в то же время – главный интерес у них один! Они оба подозревают, что противник может оказаться здесь, но не уверены в этом, потому что оба – профессионалы и умеют вести себя так, что их присутствие обнаружить невозможно, пока они сами не выдадут себя – выстрелом. Этого второго человека тоже раздосадовало присутствие мухи, а впрочем, он надеется, что она оказалась на этой доске случайно и не вмешается в партию. Для своего же собственного блага! Иначе, конечно, плохо ей придется!

Но есть еще третий человек, который пришел сюда именно ради глупой мухи, то есть – Аси, и для него ее появление здесь – отнюдь не случайность, а весьма удачное совпадение обстоятельств. Если бы она не пришла, он был бы вынужден сделать то, что должен сделать, в другом месте, где-нибудь поблизости от ее дома или в подъезде, как сделал в прошлый раз. Но в прошлый раз он работал в тихом, сонном домишке, а эта девушка живет в многоэтажном доме, где двор заставлен машинами, где допоздна подъезды бывают очень оживленными. Всегда есть риск, что кто-то помешает… Но обстоятельства, как уже было сказано, сложились весьма удачно! Все-таки их плану все благоприятствует, думает этот человек, вспоминая женщину, которая этот план придумала. Это потрясающая женщина. Ради нее он готов на все. Он думал, она предала его, бросила… Он думал, что никогда ей этого не простит! Но в самую тяжелую минуту своей жизни она о нем вспомнила, она позвала его на помощь – и он ринулся сломя голову, потому что известие, которое она ему сообщила, сделало его из самого несчастного самым счастливым человеком. Все, все переменится теперь! Он перестанет быть одиноким, брошенным, он перестанет быть нищим. Теперь они всегда будут вместе. Теперь, когда он знает, что его любимая хочет вернуться, он пойдет на все, чтобы она не передумала. Если надо, он будет убивать. Он сметет с пути всех, кто попытается им помешать, даже если этот человек и не подозревает об этом и случайно окажется на их пути к счастью. Его уже не остановить, не удержать. Он слишком долго ждал. Любимый, богатый, счастливый – он станет таким! И никто не сможет ему помешать, тем паче – эта затурканная администраторша… Как ее там? Ася Снегирева!

Он следил за Асей сначала из-за угла ее дома, потом, убедившись, что она села в маршрутку и все идет по плану, он вскочил в заранее заказанное и поджидавшее его такси и велел водителю ехать следом за маршруткой, держась чуть поодаль. Убедившись, что Ася вышла, он выскочил из своего такси, сунул водителю загодя приготовленные деньги и бесшумно пошел следом за ней, в любую минуту готовый сделать то, ради чего приехал сюда. Однако в проулках между Рождественкой и Нижневолжской набережной ушлые люди понаоткрывали множество маленьких ресторанчиков и пивнушек (теперь их называют пивбарами или даже пабами, брезгливо подумал этот человек, но суть не изменилась: пивнушки – они пивнушки и есть!), вокруг которых топтался народ – кто-то входил, кто-то выходил… поэтому в проулке сделать дело не удалось. На полутемной и этим очень удобной Рождественке он приободрился было и прибавил ходу, однако фонари – по какой-то непонятной прихоти автоматики! – внезапно вспыхнули ярким, невероятно ярким светом, и он от неожиданности отшатнулся в по-прежнему темный проулок. Тем временем Ася успела форсировать песчаные завалы и исчезнуть из вида. А тут и свет погас, пришлось подождать, пока глаза снова привыкнут к темноте.

Впрочем, хоть он и не видел сейчас Асю, тревожиться оснований не было. Он знал, куда она идет. Знал название улицы и дом. Теперь осталось только найти эту улицу. Довольно хитрое дело, учитывая, что табличек на домах нет. Он уже начал было нервничать, когда и улицу нашел, и Асю увидел. Она как раз в это время шла к какому-то покосившемуся, даже в темноте неприглядному дому.

Человек решил не бежать за ней, а подождать, выбрав позицию поудобнее. Она скоро выйдет. И вот тут-то…

И вот тут-то будет сметено очередное препятствие на его пути к счастью!

Он поднимался по Крутому съезду, выискивая подходящее укрытие. Разумеется, он даже не подозревал, что двое, которые заняли позиции раньше, напряженно наблюдают за ним. На шахматной доске появилась еще одна муха! Что же будет дальше?

* * *

Ася, чуть не растянувшись на кособоком крылечке, кое-как пробралась в темный подъезд – ужасная вонища, на чем они жарят еду и что они такое едят, главное?! – и на ощупь нашла сначала одну дверь, потом – другую. Мобильник ее светил слабо, видимо, батарейка села, а зарядник она тоже забыла на работе, в кабинете на улице Невзоровых… теперь только завтра зарядит. А впрочем, и при этом тусклом мерцании можно было разглядеть, что номеров на дверях все равно нет. Все та же спасительная логика подсказала, что если тут всего лишь две двери, то третья квартира должна находиться на втором этаже, и Ася осторожно и долго, словно на некий заплесневелый Эверест, взбиралась туда, вцепившись в шаткие перила и стараясь не думать, как будет спускаться по этому косогору.

Бог ты мой, в двух шагах от торговой улицы, в центре, можно сказать, города, еще сохранились такие жуткие «раритеты» бытия!

Мысли о крысах, которые просто не могут не водиться в этих трущобах, то и дело возвращались, но она их старательно отгоняла. Может, и крыс заодно отгонит…

На втором этаже повторилась та же мизансцена: Ася шарашится по темной площадке, ощупывая стены. Здесь почему-то всего одна дверь… видимо, это и есть третья квартира. Ася изо всех сил старается найти звонок, но натыкается только на оголенный провод… К великому счастью, ее не бьет током, хотя это даже как-то странно!

Она стучит по деревянной планке, которая придерживает на двери облезлую, прорванную, давно потерявшую цвет клеенку с торчащей там и сям ватой. Такие штуки она, помнится, видела в далеком детстве, когда жили еще на улице Овражной, в старых-престарых деревянных домах. И то жилье никого особенно не напрягало и брезгливости не внушало. Строго говоря, у них была точно такая же обивка на двери, так что нечего особенно косоротиться.

За дверью мертвая тишина. Ася готова уже повернуться и уйти, но чувство долга не дремлет и не позволяет сбежать с места его исполнения. Ася стучит снова и снова, пока у нее не начинает ныть кулак, тогда она поворачивается к двери спиной и изо всех сил бьет по ней ногами.

Ага, подействовало! За дверью слышны шаги – женские, мелкие, поспешные, – а потом запыхавшийся голос спрашивает:

– Кто там? Чего надо?

– Ой, откройте, пожалуйста! Я из лаборатории «Ваш анализ». Господин… – Ася запинается на этом слове, которое находится в вопиющем, просто-таки орущем диссонансе с окружающей обстановкой, и это еще очень мягко сказано, но все же одолевает препятствие: – Господин Бусыгин сдавал кровь… я принесла результаты… это очень важно!

– Кто сдавал? Чего?

– Господин Бусыгин! – Ася разворачивает распечатку и, подсвечивая себе мобильником, с трудом читает: – Алексей Петрович!

– А, ну да, сдавал анализы, что-то вдруг доходить начал, ну, пошел и сдал, – говорит женщина. – Да вам-то какая забота, я не пойму, вам-то какое дело, что там Алешка сдавал?

– Анализы госпо… то есть, понимаете, Алексею Петровичу, – Асе проще назвать его по имени-отчеству, а не господином, – нужно непременно обратиться к врачу. Анализы не очень хорошие!

– Ты вот чего, – после некоторого молчания говорит женщина, – ты расскажи, чего там, в анализе в этом. Сахар какой или это… жиры.

Ася стоит опешив. Потом ее начинает разбирать неудержимый смех. Строго говоря, женщина права, биохимический анализ крови исследует – в числе прочего – содержание «сахара» и «жира» в организме, но человеку, который привык к словам «липиды», «глюкоза», «ферменты», «пигменты» и к прочей профессиональной терминологии, трудно удержаться от смеха. Как будто в гастроном пришла. Хотя Ася тут же вспоминает, по какой причине сюда явилась. Анализ Бусыгина таков, что совершенно не до смеха!

– Цифры скажи! Показатели! – говорит тем временем женщина, и Асе кажется, что там, за дверью, кроме хозяйки, есть кто-то еще, и он-то подсказывает эти более или менее вразумительные слова.

– Во-первых, здесь темно и я не могу прочитать, – говорит Ася. – А во-вторых, постороннему человеку я вообще этого сказать не имею права. Только госпо… только Алексею Петровичу.

– Да я его мать, – взволнованно говорит женщина. – Я ему все это… перескажу.

«Перескажешь ты, как же! Жиров сто грамм и сахару столовая ложка!»

Ася начинает злиться, но старается говорить спокойно:

– Я не имею права давать результаты анализов никому другому, кроме человека, который оформлял договор с нашей лабораторией. Я вообще могла сюда не приходить, но показатели настолько плохи, что даже наши врачи забеспокоились. Вашему сыну надо бегом в больницу бежать, а вы разводите какие-то… какие-то непонятности. Уж если я не побоялась в эти трущобы ваши прийти в такое время, то вы-то чего боитесь? Я одна, я…

– Дверь мы тебе не откроем, – перебивает ее мужской голос. Это очень слабый голос, человек тяжело дышит. – Мало ли кто там у тебя за спиной стоит. Тебя кто послал, Груша или Павлик?

– Что? – недоуменно спрашивает Ася. – Какая Груша? Какой Павлик? У нас в лаборатории таких нет. Меня наш доктор послал к вам, доктор Авдеев, Никита Дмитриевич его зовут.

– А чего он забеспокоился? – подозрительно говорит мужчина. – Сильно добрый, да?

– Такое понятие, как чувство долга, вам знакомо? – не удерживается от насмешки Ася.

– Как же, – одышливо хмыкает мужчина. – Наше чувство долга… и уводит за собой в незримый бой… знакомое кино, плавали, знаем! Ну, что со мной?

– С вами – не знаю что, – угрюмо отвечает Ася. – У меня на руках результаты анализов Бусыгина Алексея Петровича.

– Я Бусыгин Алексей Петрович, – с явной неохотой признается он. – Говори давай, что там у меня. Ну, болен, сам знаю, а что у меня такое? Какой диагноз?

– Диагноз ставят врачи, – сухо говорит Ася. – Возьмите результат и идите с ним в больницу. Завтра же.

– Ладно, положи бумажку на пол, – говорит Бусыгин. – Уйдешь, я увижу, что ты одна была, тогда заберу.

– Слушайте… – Ася от возмущения просто не находит слов. – У вас мания преследования?! Я одна! Од-на!!! Положи бумажку на пол, главное! Вы что такое говорите! Я вам что, извещение на оплату электричества, что ли, принесла?! Я не могу, не имею права репорт просто так бросить! Я должна ее вам лично передать и ответить на ваши вопросы! Это ваша жизнь, ваша здоровье! Да вы понимаете, что у вас такой дефицит лимфоцитов, что можно предположить острый лимфолейкоз?!

Она тут же прикусывает язык, но поздно: слово не воробей, как известно… Диагноз она поставила-таки! Можно представить, какую ночь проведет теперь Бусыгин. Выслушать такой приговор… Одна надежда, что он не понял. Надо как-то смягчить ситуацию…

Но Ася не успевает: мужчина сварливо говорит:

– Ну, ты меня сдонжила! – и за дверью начинают лязгать засовы.

Лязгают они долго и громко, и Ася изумляется: кто бы мог подумать, что эта хлипкая на вид дверка, торчащая из-под прогнившей клеенки, окажется столь грозным оборонительным сооружением?!

Наконец она распахивается – и оттуда вырывается мощный сноп света. Ася отшатывается, закрывает лицо руками, но даже и теперь их прожигает свет, не оставляющий вокруг ни одного темного уголка. Даже если бы Ася привела с собой армию, скажем, тараканов или еще каких-нибудь столь же мерзких и мелких тварей, ни одна не осталась бы незамеченной!

Видимо, Бусыгин успокоился насчет могущих оказаться на площадке грабителей, потому что он приглушает свой несусветный фонарь, и Ася, почувствовав, что глаза перестает слепить, решается их открыть. В первое мгновение перед ней мельтешат какие-то разноцветные круги, потом она кое-как промаргивается и умудряется разглядеть высокую тощую фигуру, которая покачивается в дверях. Толстая фланелевая рубаха болтается на фигуре, как рогожа на огородном пугале.

– Давай бумагу, – говорит фигура, протягивая руку, и хватается за косяк, чтобы не упасть.

По идее, надо спросить паспорт. Но у Аси не поворачивается язык. От этого человека исходит такое мощное, такое всеподавляющее дыхание тяжелой болезни, что она ощущает это всем своим существом. И, несмотря на все странности и опасности этого затхлого уголка, Ася понимает, что хватит выставлять оборонительные сооружения в виде формальностей. Надо этому человеку реально помочь.

Протягивает ему файл с вложенной в него распечаткой.

Бусыгин берет его, смотрит на файл, вздыхает и говорит:

– А теперь человеческими словами расскажи, что тут понаписано. Подробно давай рассказывай!

Ася тоже вздыхает, набираясь решимости, и начинает, то и дело сбиваясь:

– Понимаете, для всяких показателей, которые вскрывает тот или иной анализ, существует некая норма. Например, норма гемоглобина в крови для взрослых мужчин находится в одних пределах, для женщин – в других, для эритроцитов – свои нормы для мужчин и женщин, для лейкоцитов – тоже. Ну и столь же разнообразные значения существуют для моноцитов, лимфоцитов, СОЭ, нейтрофилов палочкоядерных и сегментоядерных – и всего прочего.

И врач сразу замечает отличие от нормы – и знает, чем это может быть чревато. Скажем, СОЭ, то есть скорость оседания эритроцитов, повышенная – в организме есть какое-то воспаление, если чрезмерное количество моноцитов, ищи какую-то инфекцию, а если пониженное, значит, организм истощен…

– Так, ты поконкретней, поконкретней, чего воду льешь? – с нотками нетерпения перебивает Бусыгин, но у Аси просто язык не поворачивается, и она продолжает мямлить:

– Если у человека повышенное количество эозинофилов, значит, у него наличествуют аллергические реакции или паразиты, если снижено количество тромбоцитов – нарушена свертываемость крови, если высокое содержание эритроцитов – развивается эритремия, а это – серьезное заболевание крови…

– Опять ты про то же, – бормочет Бусыгин. – У меня в самом деле все так хер… хреново, да?

– Судя по анализам – да, – говорит Ася, оценив поправку, сделанную, само собой, исключительно ради нее. – Но вы… вы и в самом деле себя неважно чувствуете, правда?

– А то, – вздыхает Бусыгин. – Еле на ногах стою, а есть вообще не могу. Похудел до костей. Знаешь, какой я раньше был громила? А теперь… Температура тридцать восемь, ничем не собьешь, все время кости ломит. На горле какие-то шишки вспухли, да и ангина, кажись, началась…

Он говорит, а перед Асей словно всплывает страница из медицинского справочника: «Острый лейкоз сопровождается высокой температурой, слабостью, головокружениями, болями в конечностях, развитием тяжелых кровотечений. К этой болезни могут присоединяться различные инфекционные осложнения: язвенный стоматит, некротическая ангина. Также может отмечаться увеличение лимфатических узлов, печени и селезенки. Хронический лейкоз характеризуется повышенной утомляемостью, слабостью, плохим аппетитом, снижением веса. Увеличивается селезенка, печень…»

Ну и так далее, типичная, словом, картина. Какой там преданалитический этап, о котором заикнулась было Марина Сергеевна! Анализы были точны!

К несчастью для Алесея Петровича, господина Бусыгина…

– Это что-нибудь значит? – спрашивает тем временем Бусыгин. – Ты понимаешь, что именно все это значит? Какая все-таки у меня болезнь? Какая точно?

– Я не врач, – робко отвечает Ася. – Я ничего точно не могу сказать. Но дело… серьезное, если доктор Авдеев так забеспокоился.

– Да уж, похоже, что так, – вздыхает Бусыгин. – Я и сам чувствовал.

– А почему не сходили за результатом анализов сами? Уже вон… три дня прошло!

– Да ты ж видишь, какой я, – говорит Бусыгин, – да и вообще тут еще всякое-разное побежало… Ладно, не твое дело, почему я не пошел! Скажи лучше еще раз – мои дела правда плохи или это… подстава?

– Куда? – тупо спрашивает Ася.

– Что – куда? – ошарашенно спрашивает Бусыгин.

– Ну, подставка – куда?

Бусыгин мгновение смотрит на нее, потом говорит тихо:

– Дурочку строишь? Или правда такая глупая? Ну, сейчас узнаешь, куда!

Он делает странное движение, и Ася, глаза которой уже вполне привыкли к темноте, обнаруживает, что все это время Бусыгин держал в опущенной руке – так, на минуточку! – пистолет, который теперь засовывает себе за пояс, ну прямо как в кино! Затем он протягивает руку куда-то в сторону, видимо, к вешалке, потому что рука возвращается с курткой, которую Бусыгин на себя натягивает. Сует в карман листки репорта. Опять вынимает пистолет из-за пояса и говорит Асе:

– Ладно, пошли.

– Что? – отшатывается она, но свободной рукой Бусыгин хватает ее, да с такой цепкостью и силой, которую трудно ожидать от этого чуть живого человека. Хотя, говорят, иногда в стрессовых ситуациях эти самые чуть живые очень сильно мобилизуются…

– Лешенька! – отчаянно взвизгивает где-то в глубине квартиры женщина. – Да что ж ты делаешь?!.

– Молчи, мать, – угрюмо говорит Бусыгин. – Деваться некуда, сама знаешь. Все равно Павлик меня достанет рано или поздно. А так… может, поживу еще. Груша обещал… Я ему верю. Делать мне больше нечего, как ему верить! Пойду я, а ты лучше помолись за меня.

Ася, ничего, ну совершенно ничего не понявшая из этого диалога, пытается вырваться, да куда там! Правду говорят, что чуть живые мобилизуются! Да еще как!

– Пошли на улицу, – говорит Бусыгин, подталкивая Асю в бок.

И они идут, а за дверью заходится в тихих, безнадежных рыданиях женщина.

Ася почти не замечает, как они спускаются по осклизлой лестнице, как вываливаются на покосившееся крылечко и как оказываются на Крутом съезде. Она идет, еле передвигая ноги, словно во сне, и ее не оставляет спасительное ощущение, что все это происходит не с ней. Всего этого просто не может быть! Никогда в жизни ей в бок не упирался пистолет. Зачем?! Конечно, все это ей просто чудится!

И тем не менее все это происходит наяву.

* * *

Светлана была слишком умна и житейски опытна, чтобы дать Алине понять, как больно ранена ею. Она вспомнила уроки своей любимой героини, Джулии Ламберт из сомерсет-моэмовского «Театра», – и отлично сыграла роль снисходительной матроны, однако твердо знала, что больше эта крошка ее порога не переступит. С глаз долой – из сердца вон! А чтобы обратить мысли мужа в противоположном направлении, то есть вернуть их к себе, Светлана стала отчаянно кокетничать с молодым героем-любовником, недавно приехавшим в Театр комедии. Конечно, мальчонка был – загляденье! И ему очень кстати осточертели многочисленные юные девицы, все эти поклонницы, которые или сначала откровенно вешались на шею, а на пороге постели давали стрекача, или все же позволяли себя совратить, но немедленно после совращения требовали жениться, угрожая старшими братьями, мамами и папами, а также дядями и тетями, а иногда даже – дедушками и бабушками. Дважды с трудом избежав насильственного привода в загс, герой-любовник (к слову, его звали Игорек, ну а как иначе?!) сбежал в Нижний Новгород и там сделался очень осторожен с девочками – но распущен с дамами. Взрослая и независимая, искушенная в каждом слове и в каждом шаге Светлана ему страшно нравилась, он был бы весьма не прочь перепихнуться с ней в костюмерной, в цеху, в закулисном «кармане», в машине, в гостиничном номере, в своей квартирке, у нее дома… да где угодно! Но Светлана пока держала оборону, впрочем, изо всех сил стараясь, чтобы поползновения Игорька сделались общеизвестны. А прежде всего – известны Геннадию.

И тут молодой супруг Светланы сделал, как говорится, финт ушами. Точнее сказать, он ничего не сделал. Он совершенно, ну просто в упор ничего не видел и не слышал, а когда – по тайной просьбе Светланы! – ее подружка-гримерша «открыла глаза» Геннадию на непотребное поведение его супруги, он спокойно сказал, что творческому человеку иногда надо почувствовать себя совершенно свободным, чтобы найти новый источник вдохновения. Подружка радостно сообщила эту весть, уверенная, что Светлана обрадуется мужниной индульгенции, однако ту будто обухом по голове огрели, причем весьма весомо! Она отлично поняла смысл этой лживой тирады… Не ей давал Геннадий индульгенцию – он себе ее давал!

Ты делай, что хочешь, со своим мальчиком, а я – со своей девочкой? Очень мило! Ну уж нет!

«Разрешенный к употреблению» Игорек тотчас сделался невыносим, и Светлана дала ему отставку. Однако мальчонка, при всей своей красоте, а может, именно благодаря ей, оказался мстителен и злобен. Он не привык быть брошенным, он привык бросать сам! Новое амплуа пришлось ему очень не по душе! И по театру поползли такие россказни о постельных предпочтениях главного костюмера, что уши повяли даже у самых завзятых сексуальных профессионалов.

Реакция была разная. Кто посмеивался Светлане в лицо, кто вслед. Кто делал ей непристойные предложения, кто писал неприличные стишки на дверях костюмерной, кто перестал с ней общаться. Все теперь разговаривали с ней, как принято выражаться, через губу, и если бы директор театра не лежал сейчас в больнице с неким сомнительным заболеванием, ее, вполне возможно, уволили бы. Словом, все вокруг Светланы кипело – не кипел только Геннадий. Он продолжал толковать о свободе, необходимой ради вдохновения, но от сына Светлана знала, что Геннадий проходу Алине не дает: ни свет ни заря встречает ее у ворот дома и провожает в школу, а когда может, когда спектакли или репетиции позволяют, то и из школы домой провожает. Вячеслав, которому Геннадия совершенно не за что было любить и даже уважать, дважды бил ему морду – надо полагать, и за совращение жены, и за попытки совращения племянницы, – однако отвадить влюбленного режиссера было невозможно.

Геннадий страшно изменился, похудел, стал нервным и дерганым. Раньше-то курил много, а теперь и вовсе не выпускал сигареты изо рта. Почти ничего не ел, но стал пить. Батарея водочных бутылок громоздилась под столами в кухне и комнате, за диваном, на котором он устроил себе постель… отдельную постель! К Светлане он больше не прикасался. Любовь к Алине словно бы отравила его! Чем дальше – тем сильнее он заболевал. Театр почти забросил. И все-таки с женой он был неизменно добродушен, смотрел на нее с жалостью и ласково уговаривал: «Ты не волнуйся, Светочка, ты только не волнуйся!»

А она все волновалась, все тряслась над ним, все уговаривала успокоиться, подумать о скорой премьере… Но Геннадия сейчас совершенно ничего не интересовало, тем более – какая-то там премьера. Впечатление от генерального просмотра его спектакля осталось настолько блеклое и несобранное, что главный режиссер решил перенести премьеру и взяться за спасение спектакля самостоятельно. И немедленно – прилюдно – сообщил об этом Геннадию. Тот схватился за сердце и рухнул без памяти. К тому моменту, как приехала «Скорая» (а она приехала быстро!), он был уже мертв. Внезапная остановка сердца – и Светлана овдовела.

Вячеслав и Олег не оставляли ее, кто знает, как она пережила бы потерю, если бы не они… К работе смогла вернуться только через два месяца. Грязные слухи вокруг нее за это время затихли. Теперь все в театре ее жалели, а Игорь уехал в другой город. Прошло еще не меньше года, прежде чем Светлана более или менее пришла в себя и осознала, что жизнь продолжается, она по-прежнему красива, у нее достаточно денег, чтобы не считать дни, остающиеся до зарплаты… Геннадий оставил после себя некоторый капиталец, перешедший к нему от отца, преуспевающего бизнесмена.

Олег тем временем окончил академию менеджмента, получил работу в администрации губернатора. Обязан этим он был хлопотам папы Славы.

Между прочим, Вячеслав как-то между делом женился на какой-то сормовской тетке, которая, по мнению Светланы, годилась только на базаре квашеной капустой торговать, вдобавок была постарше его… но женился. Располнел, постарел… словом, стал просто бр-р! Но казался счастливым, вот чудеса!

И Светлана с годами вполне ожила. Какие-то мужчины постоянно вокруг нее вились, так что ужасная болезнь «недо…», ну, ее можно назвать – «недосып», этот бич одиноких женщин, никогда не влияла на ее настроение. В зеркало она смотрелась почти с прежним удовольствием. С поправкой на время, само собой разумеется. Но биться в кровь о железную старость, как поется в песне, у нее охоты не было. У каждой женщины свой женский век, у Светланы он еще длится, и надо быть благодарной за это судьбе, а не бороться с ней!

Все эти годы, минувшие после смерти Геннадия, Светлана ни разу не видела Алину и не слышала о ней. И это имело немалое значение для ее духовного выздоровления. Она почему-то была уверена, что Алина после смерти своего обожателя уехала из Нижнего. В конце концов, она должна была окончить школу, могла уехать поступать на север, где, конечно, нет таких конкурсов в вузы, как в столичных городах… Однако вскоре спокойствие Светланы было нарушено.

* * *

– Куда мы идем? – спрашивает Ася Бусыгина, изумляясь тому, как нелепо, тускло, безжизненно звучит ее голос. Внутри все ломается, скручивается, словно бы трещит от ужаса. И кричит, кричит! А голосишко еле слышен…

– Да тут недалеко, – бормочет, озираясь и очень медленно ступая, Бусыгин. – Два шага, можно сказать. Рождественку перейдем – и по переулку. На Нижневолжской набережной – отделение милиции, то есть это, полиции. Туда и двигаем. Ты смотри, как придем, сразу в зубы им анализы мои сунь, чтобы меня не в камеру запихали, а в больницу везли. Если жизнь спасут, я, может, им что-нибудь…

Он не успевает договорить, потому что откуда-то сбоку доносится вдруг негромкий настойчивый оклик:

– Бусыга, ложись! Ложись!

Но в следующее же мгновение темная тень вырывается из сгоревших развалин и бросается на… Асю. Тень хватает ее и куда-то тащит, но внезапно дергается, разжимает руки – и падает, увлекая девушку за собой. Сверху на них валится Бусыгин, и какое-то время все трое лежат неподвижно. Пирамидкой. Внизу – незнакомец, на нем – Ася, сверху – Бусыгин. А еще это очень похоже на сандвич, на такой большой неподвижный сандвич…

Проходит несколько ужасных минут, во время которых Ася борется с желанием закричать, вскочить, броситься бежать – она хочет этого больше всего на свете, но что-то, возможно, именно та штука, которую называют инстинктом самосохранения, заставляет ее лежать неподвижно. И она лежит, затаив дыхание, постепенно осознавая, что человек, находящийся под ней, не дышит, а Бусыгин слабо хрипит. И вдруг непонятно откуда до нее доносится голос – вернее, шепот, такой легкий, что в первую минуту ей кажется, что это ветерок пошевелил пожухлую листву на старом, еще не облетевшем ясене при дороге:

– Кто-нибудь жив?

Ася ошеломленно молчит. Она не может понять, сколько проходит времени – мгновение или четверть часа, – но шепот снова доносится до нее:

– Бусыга, ты жив?

– Не знаю, – отзывается Ася чуть слышно. – Но он дышит.

– А ты? Ты кто?

– Не знаю, – говорит Ася, совершенно не соображая, что вообще говорит и с кем говорит. Потом спохватывается: – Я Ася Снегирева из лаборатории «Ваш анализ»…

– Что за хня?! – раздается удивленный шепот. – Ладно, это потом. Слушай, Ася, тебе надо оттуда уползти. Но имей в виду, тут где-то Павлик… ну, снайпер. Давай, потихоньку… ко мне!

Ася приподнимает голову и оглядывается.

– Опусти голову! Сюда ползи, за белые ящики! – шипит незнакомец. – Ползи, ну! Башку не задирай, сказал же! Задницу прижми! Да шевелись ты!

Ася начинает шевелиться, и тело Бусыгина мягко сползает с нее. Только теперь до нее доходит, что он ранен, а тот человек, который на них напал, возможно, убит, но она почему-то не слышала выстрелов. Не оглохла же она! Но выстрелы были… бесшумные выстрелы. И если этот проклятый Павлик заметит, что она ползет, он может выстрелить в нее – и она будет убита, даже не поняв, когда это произойдет!

Ася просто умрет – и ее не будет…

И вообще не будет ничего! Всего ее мира… мирка… такого скучного, унылого. Простенького и серенького… такого многоцветного, любимого, теплого и уютного! Нет! Она не хочет умирать!

Ужас скручивает ее покрепче веревок.

Нельзя шевелиться! Никуда нельзя ползти! Нужно лежать неподвижно, чтобы снайпер Павлик (ну надо же, как ласково называют этого убийцу!) решил, что все трое мертвы, что Ася тоже мертва… нужно чтобы он успокоился и убрался восвояси, пусть даже это произойдет уже под утро. Она будет лежать хоть и до полудня, она будет лежать, слившись с растоптанной, грязной землей, она будет лежать…

Как раздавленная букашка. Как ничтожество. Как что-то несуществующее. Как то, чем считает ее Наталья Левашова.

«Снегирева – пустое место!»

Когда Ася раньше читала, что у каждого человека есть нечто, что сильнее страха смерти, она считала это изрядным преувеличением. Но теперь она чувствует в себе это… но что? Злость? Презрение к себе? Ненависть к тому, по чьей воле она валяется тут в грязи? А может быть, что-то еще?

Она не знает этого. Зато знает, что покорно ждать ни смерти, ни утра не может. И не будет!

Она делает одно движение, другое, начиная сдвигаться с места, – и в это мгновение Бусыгин издает чуть слышный стон.

Боже мой, спохватывается Ася, он и в самом деле жив! Какой все это ужас… Она пришла сюда, чтобы спасти этого человека, а он из-за нее угодил под пулю. Вот уж воистину – благими намерениями вымощена дорога известно куда, теперь Ася это знает совершенно точно! Но как же она может бросить Бусыгина?! Ведь этот Павлик охотился за ним! Бусыгин его опасался… он думал, что Асю послал Павлик или Груша. С Павликом она уже, так сказать, знакома. Возможно, тот, кто сидит за ящиками, это и есть Груша?

Может быть, да. А может, нет. Но Бусыгина всяко нельзя бросать. Но как эту тяжесть дотащить до спасительных белых ящиков?!

И вдруг Ася вспоминает какой-то фильм. Фильм о войне. В этом фильме санитарка ползла, передвигаясь на спине, а под мышкой волокла раненого солдата. Значит, и Ася должна так…

Она переворачивается на спину, обнимает Бусыгина покрепче и пытается ползти, но не может сдвинуться с места. Ей ужасно мешает тот, другой человек, который на нее набросился: он лежит поперек пути. Ася пытается сдвинуть еще и его, но добивается только того, что его голова поворачивается, и она видит его лицо.

Темные глаза полуприкрыты длинными ресницами и неподвижны. Тени лежат на щеках, кепка свалилась с подстриженной ежиком темноволосой головы.

Какое-то мгновение Ася смотрит на него, и вдруг ей становится ясно… ей кое-что становится ясно, она мгновенно получает ответы на некие вопросы, но заодно возникают и новые вопросы, только без ответов, и все это – и вопросы, и ответы – образует в ее голове какую-то несусветную карусель, созерцанию которой она несколько секунд глубокомысленно предается, пока вдруг не раздаются рядом стремительные шаги… потом кто-то стаскивает с нее Бусыгина, дергает ее, помогает подняться, куда-то тащит, толкает, толкает к белым ящикам, странно искривившись… Одной рукой этот человек пытается волочь по земле Бусыгина, а другой – толкать ее, оттого он так искривился… И вдруг он спотыкается и падает на колени – в каких-то двух шагах от спасительных ящиков, и Ася не успевает задать глупейший вопрос, который именно в эту минуту начинает ее неистово донимать: «А это вы – Груша? И если да, почему вас так называют?»

Слабо соображая, что она вообще делает и почему, Ася оборачивается к нему, хватает за плечи и с невесть откуда взявшейся силой втаскивает его под прикрытие ящиков. Он лежит ничком, однако ноги торчат наружу, и Ася втягивает и их за ящики, потом, высунув только руки, подтаскивает к себе Бусыгина… Его тело один раз сильно вздрогнуло, и Ася благодаря все тому же невесть откуда взявшемуся пониманию соображает, что пуля его снова задела, а другая пуля поразила того человека, который бросился ей на помощь и, вполне возможно, спас ей жизнь.

Грушу задела.

Если он – Груша.

Пусть будет Груша, решает она сама для себя. Надо же его как-то называть!

Теперь Ася стоит на коленях между двумя неподвижно лежащими, полумертвыми, а может, и мертвыми мужчинами. Она прислушивается, она пытается найти пульс у одного и у другого… Пульс есть у обоих, оба чуть дышат!

«Скорую», надо немедленно вызвать «Скорую» и полицию, а лучше всего – МЧС. Их номер в Нижнем – 245—42–54. Для мобильников – 112.

Ася шарит по карманам – и не может поверить: телефона нет! Господи, да где же он?!

Где-где… очевидно, валяется там, где она сама только что валялась, – в грязи. А может, еще раньше потеряла, даже не заметив этого. Например, в подъезде Бусыгина. Ох, чертова куртка с ее слишком мелкими карманами! Как хорошо, что Ася не взяла с собой ключи от дома, а то и их потеряла бы, конечно. Ну вот как она тогда открыла бы свою дверь?

– Ты сначала до нее дойди, до этой двери, – бормочет Ася и вздрагивает, и озирается по сторонам, так дико, безумно звучит ее шепот. Словно чужой.

Позвонить, позвонить, скорее позвонить!

Она шарит по карманам куртки и брюк Бусыгина, но там ничего нет, никакого телефона, она находит только паспорт в красных корочках… Серп и молот тускло золотятся в темноте, и Ася мгновение смотрит на них, тупо пытаясь понять, почему Бусыгину так дорог символ бывшего СССР. Не мог корочки другие выбрать, что ли?

Как будто это имеет какое-то значение!

Ася с досадой сует паспорт обратно в карман Бусыгина и переползает к Груше. И ахает с перепугу: его лицо покрыто черной маской!

Хотя нет, это не маска, это шапочка такая, которую в фильмах носят террористы и спецназовцы. Кажется, она называется чеченка. О господи, зачем она ему?! Он одет в черный комбинезон, он похож на призрака, и голос его был голосом призрака, но лицо его, когда Ася стаскивает с него шапочку, оказывается лицом вовсе не призрака, а человека: нормального, довольно молодого и симпатичного, только, может, чуть остроносого, со вспотевшими, прилипшими к вискам темными волосами и мучительно сжатым ртом. Когда лицо его открывается, он глубоко, словно с облегчением, вздыхает и тихонько, жалобно стонет. Брови его сходятся к переносице от боли, губы дрожат, и Ася начинает дрожать… Жалко его – сил нет!

Ася пытается залезть в карманы его комбинезона, но карманов нет. Тогда она ощупывает его тело в поисках выпуклости, которая означала бы спрятанный телефон, но выпуклость нащупывает только одну и вдобавок там, где телефонов не носит НИКТО. Ее бросает в жар от смущения, хотя после того, как она лежала на одном мужчине, а на ней лежал другой, смущаться несколько… поздновато, скажем так.

Наконец она что-то такое находит на груди Груши, что-то, по форме напоминающее телефон, но там почему-то мокро на этом месте, и до Аси не сразу доходит, что это кровь, что мужчина ранен сюда, в грудь, вернее, в правый бок. Ася расстегивает комбинезон на груди – и с тихим шипением отдергивает руку, в которую воткнулось что-то острое, черное, пластмасса, что ли? А это что вообще за осколки?!

При некотором напряжении мозга Ася опознает останки мобильного телефона, разбитые практически вдребезги. Вот куда угодила пуля… может быть, это спасло жизнь Груше. Его мобильник погиб, так сказать, смертью храбрых, спасая хозяина. Оно, конечно, хорошо, и благородно, и самоотверженно, однако же вызвать «Скорую» и полицию, а то и МЧС по-прежнему не с чего. А еще Ася понимает, что, если она не перевяжет сейчас же обоих раненых, никакая МЧС их уже не спасет. Они запросто могут умереть от потери крови…

Осталось только решить, чем перевязывать! И какую, так сказать, площадь.

Куда ранен Груша, она знает. На всякий случай еще раз ощупывает все его тело, но оно везде сухое. Жизненный опыт, которым Ася только что обзавелась тут, за этими ящиками, научил ее, что там, где мокро, там кровь и рана. Век бы этого не знать!

Итак, у Груши одна рана. С Бусыгиным дела обстоят похуже. У него мокрая правая нога выше колена и левая рука выше локтя. Ну что, что же делать, у Аси ведь ничего с собой, никаких перевязочных пакетов, только носовой платок, но с него проку нет, он бумажный, одноразовый!

Куртка у нее синтетическая, подкладка – тоже. Свитерок шерстяной – но это только так говорится, на самом деле – почти стопроцентный акрил. Толку – абсолютный ноль. Но под свитерком надета мягкая хлопчатобумажная маечка!

С проворством и решительностью, которых Ася сама от себя не ждала и которым она искренне удивляется и даже малость пугается их, она скидывает куртку, свитер, майку – а заодно и лифчик, потому что вспоминает, что кровь останавливают жгутом. Бюстгальтер для этого вполне сгодится!

Ася поспешно напяливает свитер на голое тело, надевает куртку, ее колотит крупная дрожь – может, конечно, не от холода, а от волнения и страха, но сейчас не до тонкостей восприятия действительности, – и начинает кое-как управляться с перевязками. Честно говоря, ей ни разу в жизни не приходилось перевязывать ничего серьезней порезанного пальца, но нужда заставит-таки калачи печь! Свернув майку этакой подушечкой, она подсовывает ее под комбинезон и свитер Груши, на миг испугавшись, какое горячее у него тело. Дело плохо… Температура поднялась, надо спешить! Потом, оторвав бретельки (они отлетают на раз, потому что бюстгальтер уже довольно-таки износился) и отложив их про запас, Ася изо всех сил перетягивает Грушину грудь остатками лифчика – стараясь, чтобы «подушечка», сделанная из майки, плотно прижалась к ране. При этом Ася прекрасно понимает, какая эта повязка, с позволения сказать, туфта, и надолго ее, конечно, не хватит. Помощь нужна немедленно!

Но еще остается Бусыгин… а перевязать его совершенно нечем. Под курткой у него толстая фланелевая рубаха, это Ася помнит, но она понимает, что потратит слишком много времени на одевание-раздевание. И как рубаху порвать? Она и так старается двигаться как можно тише, замирает от каждого постороннего шороха… А что, если снайпер с ласковым именем Павлик придет добивать раненых? Контрольные выстрелы, судя по фильмам, непременная атрибутика всех криминальных разборок, а Ася, судя по всему, угодила в центр одной из крутейших.

Мысль о том, что у нее руки по локоть в крови – в самом буквальном смысле по локоть! – двух, судя по всему, бандюганов, ее сейчас нимало не тревожит. Все это вторично. Есть просто люди, которые пострадали из-за нее. Бусыга… то есть, извините, Бусыгин угодил под пули, потому что пошел с ней, а Груша, дай ему бог здоровья, пытался их спасти.

Ну что, что делать с Бусыгой?! В конце концов Ася просто перетягивает бретельками его руку и ногу выше ран. Жгут наложен, кровотечение должно замедлиться. Больше она сделать ничего не может. Какое-то мгновение она смотрит на темные от крови брюки и рубашку Бусыгина и вспоминает, что именно из-за его крови все это, весь этот кошмар приключился. Из-за его больной крови… Сейчас все эти лейкоциты, моноциты, эритроциты и все прочие циты вытекают из него с каждым толчком сердца. Добро бы хоть болезнь уносили, а то ведь уносят остатки жизни!

Какой-то смысл в этом есть или и тут царит полная бессмыслица, как практически всегда в жизни?!

Так. Сейчас не до философии. Надо идти за помощью. Если Ася не может позвонить, значит, надо идти.

Куда?! Господи боже, куда?! Ящики надежно отгораживают ее от Рождественской, но на Крутой съезд выбраться она может. А потом? Ее сразу прикончит снайпер. Вряд ли он ушел, сидит, конечно, в своей засаде… Ася даже не представляет, где он находится, откуда прилетит пуля. А практически в ста метрах – отделение полиции, куда собирался пойти Бусыгин. Пять минут, нет, три минуты бегом! Но расстояние это нужно измерять не в метрах, не в шагах, не в минутах, оно измеряется одним коротким словом: «недостижимо».

Ася оглядывает красную обшарпанную кирпичную стену, почти вплотную к которой лежат ящики – ее укрытие. Никакого подвального окошка, лаза, ничего, через что можно было бы выбраться отсюда!

А впрочем, на что ей подвальное окошечко? Ну, залезет она в подвал, а дальше что?!

Вообще-то можно было бы попробовать проползти наверх по съезду, найти какую-нибудь подворотню, пробраться во двор, а через него уже выйти на Рождественку подальше отсюда, через квартал, где ее никакая пуля не возьмет. И – скорей в полицию.

Вариант неплохой. Но не факт, что она найдет проходной двор. Практически все дворы при старых домах издавна перегорожены мощными брандмауэрами – на случай пожаров. В какой-то книжке Ася еще в детстве читала, что во времена оны благодаря этим брандмауэрам нижегородская полиция частенько лавливала нижегородских же бомбистов, нигилистов и прочих революционеров – город Нижний славится своим разрушительным, антигосударственным прошлым…

Застрянет она в каком-нибудь дворе на каком-нибудь брандмауэре, потеряет время и безнадежно опоздает спасти своих раненых.

Но пока она так сидит, высчитывая самые безопасные для себя варианты, время тоже уходит! Убегает!

Асе страшно до того, что у нее похолодели руки и начинает звенеть в ушах. Причем звенит как-то странно знакомо. Не сразу до нее доходит, что она слышит сигнал мобильного телефона, который доносится… со стороны убитого. Это его мобильник звонит! Его! Нет, это не звонок – это музыка, нет, хотя какая там музыка – трям-трям-пара-ра-рам какое-то длинное, а потом вдруг вступает неряшливый такой голосишко… он не столько поет, сколько приговаривает, глотая звуки:

– От светофора А
До светофора Б,
С пальцами из окна,
С визгом на вираже,
Все тут на «бумерах»
Ездят наперегонки,
А я купил себе,
Купил себе «Ауди»!
Все пи…ц, все пи…ц,
Я теперь властелин колец,
Я теперь властелин колец,
Все – пи…ц!

Ася слушает этот маразм, не веря ушам. Так вот какой властелин колец – это хозяин «Ауди» с кольцами, а Ася-то думала – Толкиен с его хоббитами!

А голос орет все громче и громче, с плебейской откровенностью сообщая, что машину купил он в кредит, но за три года уж как-нибудь расплатится, а потом начинается вовсе уж разухабистая «дербень-Калуга»: видимо, удачник этот пустился от своего мещанского счастья в пляс… Наконец его помойное песнопение умолкает, но тотчас возобновляется: кто-то пытается дозвониться до убитого, и Ася, кажется, знает, кто…

Догадка ее осеняет – смелая, вернее, дерзкая и, очень может быть, не имеющая отношения к реальности, но она снова вспоминает темные тени на щеках убитого и темный ежик его волос. А ведь она угадала, кажется…

Нет, сейчас не время упиваться своей догадливостью. Вот он – телефон! Только руку протяни!

Однако до него сначала надо еще сделать несколько шагов. Впрочем, Ася и одного не сделает – сразу будет подстрелена. И даже если попытается подползти к убитому, тоже превратится в мишень, потому что ее черная куртка отлично видна на фоне белых ящиков. Именно потому Павлик так запросто во всех в темноте попадал, тут вообще и снайпером быть не нужно! А вот если Ася, вжавшись в землю, проползет по Крутому съезду чуть выше и там так же осторожно переберется через дорогу и станет незримой на фоне сгоревших развалил, такая же черная, как они, и дотянется до убитого, и найдет у него телефон, и вернется в развалины и позвонит оттуда…

Нет, нет, нет!

Последний отголосок страха…

Потом страх уходит – остается только удивление:

«Это я? Это со мной происходит? Это я напялила шапочку-чеченку, чтобы лицо не белело в темноте? Это я ползу, вжимаясь в землю, ощущая животом каждый камушек Крутого – и в самом деле очень крутого! – съезда? Это я каждую минуту могу словить пулю? Это я лежу в расквашенной луже, вдыхая омерзительный запах мокрой гари? Это я… это я подползаю к мертвому человеку и пытаюсь понять, где у него может лежать мобильник?»

В эту самую минуту в ночной тиши снова раздается сигнал. На сей раз это обычное инструментальное дребезжанье, какое часто услышишь. Очевидно, для разных абонентов разные сигналы вызова. Для кого-то – «властелин колец», для кого-то – просто звонок мобильного телефона. Но он тоже остается безответным…

Однако, пока звучат сигналы, Ася видит, как слабо мерцает бедро убитого. Здесь карман, в котором лежит телефон. Можно сейчас подползти и вытащить его, но Ася лежит, замерев.

Если Павлик еще караулит добычу, а скорее всего, так оно и есть, он сейчас смотрит на убитого. Не может не смотреть! Вдруг его жертва только притворяется, вдруг этот человек жив и сейчас шевельнется? И тогда Павлик его прикончит.

Надо подождать.

Вот утихнет музыка, и потом…

Ася ждет, а минуты текут, и еще никогда в жизни сакраментальное, даже где-то пошловатое сравнение времени с вытекающей из раны кровью не казалось ей таким точным, болезненно-точным…

Но хватит ждать. Больше нельзя, невозможно! Ася продвигается немного вперед, вытягивает было руку, но тотчас отдергивает ее и окунает в грязь. Ладони у нее давно черны от грязи и крови – содрала кожу, пока ползла, – а тыльная сторона предательски белеет. Но теперь все черное, неразличимое даже вблизи. Тут Асе приходит мысль, что у снайпера, очень даже может быть, не простая винтовка, а с таким «видящим» в темноте прицелом, или очки у него есть инфракрасные, так что он сейчас наблюдает все ее телодвижения и потешается потихоньку, прежде чем спустить курок… но сил бояться еще и этого у нее просто не осталось. Ей уже нечем бояться!

Ася вытягивает руку с полным ощущением, что рука эта делается длинной, вытягивается из плеча… у кого это из литературных персонажей была такая телескопическая рука? А, у Геллы из «Мастера и Маргариты», ну конечно… Когда Гелла пыталась добраться до бедняги Римского, у нее удлинилась просунутая в форточку рука, пальцы нашарили шпингалет и…

И пальцы Аси нашарили в кармане мертвого человека телефон.

Господи, только бы никто не вздумал ему сейчас позвонить! Иначе…

Никто не звонит. Мертвой хваткой стиснув мобильник, она отползает под прикрытие развалин, втискивается в вонючую сажу и набирает заветный номер 112.

– Служба спасения, дежурный, – отвечает мужской голос практически немедленно, и это почему-то вышибает у Аси все силы. Она ничего не может сказать, только тихо, жалобно плачет, и все, на что ее хватает, это пробормотать:

– На углу Рождественской и Крутого съезда, за белыми ящиками, двое тяжелораненых. Скорее! Они истекают кровью! Там Груша, в нас Павлик стрелял. А у Бусыги еще и лейкемия. Помогите ему! Нужно делать срочное переливание! У него распечатка анализа в кармане!

Дежурный онемело молчит, но, даже если он и начал бы что-то говорить, Ася уже не услышала бы и ответить не смогла: телефон в ее руках издает слабый писк – и отключается. Умирает. Значит, не только она забывает заряжать свой мобильный!

Но, кажется, она все уже успела, она сделала то, ради чего набралась столько страхов: где-то невдалеке раздается сирена, тьма рассеивается синими вспышками, слышен рокот моторов… От этого гимна надвигающегося правосудия Павлик, если он все еще оставался здесь, конечно, сбежит быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла, но, скажем прямо, Ася об этом ничуть не жалеет.

Теперь нужно вернуться к ящикам. Нужно рассказать про Бусыгина, про Грушу, нужно встретить «Скорую», нужно…

И вдруг коронное Асино чувство долга пугливо сникает, словно загнанный крольчишка. Она отчетливо представляет, что увидят полицейские и доктора со «Скорой». А увидят они двух раненых, перевязанных женской непрезентабельной майкой и лохмотьями довольно поношенного, некрасивого бюстгальтера. И они будут смотреть на Асю с презрением… и правильно, разве можно ходить в таком белье?! Завтра же она купит все новое, и одежду, и… и все!

А сейчас… Сейчас Ася приподнимается и на карачках, как нашкодившая кошка, поспешно ползет вверх по Крутому переулку. Машины уже практически рядом, ее могут заметить… Она вскакивает на ноги и вламывается в глубину каких-то дворов, и все они, на счастье, оказываются проходными, так что скоро и след ее простывает на Крутом съезде, а звуки полицейских сирен и какой-то странный треск растворяются вдали.

«Чеченку» она соображает снять, лишь когда выходит на Ильинскую, где горят фонари и спешат запоздалые прохожие. Не стоит их пугать. И всю дорогу до дома она плачет навзрыд, зажимая себе рот ладонью, когда мимо кто-то проходит.

* * *

В городе проходила областная выставка молодых самодеятельных художников. Светлана любила ходить на такие выставки: у молодежи мелькают иногда совершенно парадоксальные идеи, какие уже просто физически не могут озарить признанных мэтров. Ни физически, ни химически! Иногда, пусть не часто, но все же ей удавалось «освежить взгляд на мир», как она это называла.

Однако эта выставка разочаровала. Светлана переходила от картины к картине, жалея о потерянном времени. На первый взгляд оригинальности тут было хоть пруд пруди… но это была не оригинальность естественная, которую диктует не затуманенный условностями взгляд на мир, а оригинальничанье – все надуманно, натужно, выпендрежно, а значит, вторично. Скользя взглядом по разноцветным безжизненным пятнам или столь же безжизненным традиционным пейзажам (которые на жаргоне торговцев картинами называются зеленкой), Светлана сначала бросила точно такой же скучающий взгляд на один простенький пейзаж, но через минуту вернулась к нему. Собственно, ничего особенно в нем не было: какая-то захолустная улочка, стена старого дома с осыпавшейся, облезлой штукатуркой, пожухлая осенняя трава вокруг, стандартный городской пейзаж, типичное домашнее задание для студентов художественного училища, этюд… И все же эта картина невольно заставляла остановиться, такое уныние исходило от нее. Реализмом в подборе цветов и не пахло, но, неведомо почему, Светлана поняла, что этот дом вот-вот будет снесен и вместе с ним погибнут последние воспоминания о множестве жизней, которые когда-то были прожиты в его стенах. Эти люди давно забыты всеми, только старый дом еще помнил их голоса, шаги, их любовь, ссоры, их драмы и радости…

«Фантазерка!» – усмехнулась сама себе Светлана, разыскивая табличку с именем художника. Его звали Иваном Федотовым… Имя, впрочем, ей ничего не говорило. А фамилия художнику вполне пристала! Хотя до Павла Андреевича Федотова этому Федотову было далеко, как до Луны, а все же молодой человек оказался талантлив. Все три его картины просто кричали об этом! Светлана смотрела – и удивлялась этому неожиданному сочетанию цветов. Словно нарочно, он рисовал тускло-желтое на месте красного, хаки или коричневое на месте зеленого, желтое на месте голубого, серое на месте розового, и только густо-синие тона били по глазам яркостью и насыщенностью, вызывая враз раздражающие и гармоничные ощущения.

Ну просто фовизм! Настоящий русский фовизм![1]

– Кто он такой? – спросила Светлана главу местного Союза художников, устроителя выставки, который как раз остановился рядом и тянулся облобызаться с ней. Подставляя щеку его дряблым губам, Светлана вспомнила, каким он был пятнадцать, даже десять лет назад, какой бурный роман чуть не вспыхнул между ними тогда… появление Геннадия помешало. Просто удивительно, как опускаются мужчины! Женщины в этом смысле держатся куда лучше!

Она поймала глазами свое отражение в остеклении какой-то темной гравюры и тайком улыбнулась себе, любимой.

– Ванька Федотов? – развязно осведомился глава. – Да никто – просто любитель. Сам-то он инженер по профессии, картины, конечно, ерундовские, но в этом году такое неактивное участие, ты знаешь, что я решил дать парню шанс.

– Правильно, – кивнула Светлана, а про себя подумала, что назвать эти картины ерундовскими по сравнению с мазней, которая была развешана кругом, может только совершенно ничего не понимающий в живописи человек. Впрочем, именно такие тупицы и доходят до руководящих должностей в творческих союзах. Закон природы! Таланты творят, а бездари ими руководят…

Светлана быстро прошла по залам, скользя взглядом по стенам. Ничего подобного картинам Федотова больше не оказалось. Надо спросить, не будут ли экспонаты выставлены на продажу. Они какой-то немыслимой энергетикой заряжены. При взгляде на них голова лучше работает, и фантазии слетаются, как птицы к волшебному озеру!

– Светлана, хочешь, я тебя познакомлю с Федотовым? – подбежал к ней устроитель выставки. – Как раз приехал со своими друзьями. Там одна девчонка – с ума сойти!

Впрочем, он тут же осекся, видимо, вспомнив, что нельзя в присутствии одной женщины хвалить другую, если не хочешь найти в первой лютого врага… особенно если другая ей по возрасту в дочки годится.

Светлана охотно пошла за ним – и замерла у входа в зал. Около понравившихся ей картин стоял в группе молодежи худощавый темноволосый парень, приобнимая за плечи… Алину.

Алину, племянницу Вячеслава! Алину, из-за которой рухнула жизнь Светланы с Геннадием, Алину, которая погубила Геннадия! Алину, которая стала за эти годы еще красивее и ярче!

Что? Поздороваться с ней?!

Ну уж нет!

Светлана пробормотала что-то про срочный звонок, о котором внезапно вспомнила, – и бросилась прочь. Она еще не была готова встречаться с Алиной! И никогда не будет готова! Да век бы ее не видеть!

Очарование картин Федотова мигом померкло в ее глазах, даже вспоминать о них было неприятно. И все же она использовала парочку этих странных цветовых сочетаний, когда работала над костюмами для «Двенадцатой ночи», которую вскоре поставили в театре. Волшебный мир, лишенный навязчивой многоцветности, зловещий, мрачноватый, тусклый и благодаря этому таинственный, воистину потусторонний… Светлана получила приз за костюмы на Поволжском фестивале театрального искусства, но о Федотове с тех пор не вспоминала. До поры до времени…

* * *

Эту ночь, вернее ее остатки, Ася почти не спала. Часа два лежала в ванне, смывая с тела и рук грязь, а с лица – слезы, которые, кажется, зацементировали кожу, потом пыталась привести в порядок куртку. Но это оказалось мартышкиным трудом. Кое-как отчистила, отстирала, а потом куртка взяла да и соскользнула с плечиков, на которые Ася ее повесила, в ванну, полную воды. И намокла мигом, да так, что шансов высохнуть до утра не оставила себе никаких.

А в чем идти на работу? Единственный плащ – в кетчупе, единственная куртка – мокрая. У Аси есть еще тоненькая ветровочка, но в ней только в прохладный летний вечерок выйти, для октября она совершенно не годится. Пальто надевать – курам на смех, еще не сезон, получится зима-лето-попугай, наше лето не пугай!

Вот таким мыслям Ася и предавалась остаток ночи, ворочаясь на простынях, которые казались невыносимо колючими и жаркими. В голову пытались пробиться и другие мысли – те догадки, которые осеняли ее там, на Крутом съезде, – но думать об этом было так страшно, что она нарочно возвращала себя на известную всем женщинам спасительную тропинку под названием «Нечего надеть!». Уже где-то в пять перестелила белье на кровати: сменила простенькое бязевое на дорогое сатиновое, прохладное и гладкое, – и наконец-то заснула.

Звонок будильника в половине седьмого кажется голосом лютого врага. Ася ударяет по кнопке, заткнув будильник, но звонок почему-то не унимается. Ага, это в дверь звонят. О господи, кого принесло в такую рань?!

Ну кого-кого, Машу, конечно.

Маша – соседка, молоденькая красотка с белыми волосами ниже талии, модель и все такое, любительница ночных клубов. Частенько забывает купить продуктов и, вернувшись рано утром, идет к Асе за какой-нибудь едой. При всей своей безалаберности она отлично знает Асино расписание и никогда не разбудит ее в выходной. Раз в месяц притаскивает полную сумку апельсинов, или яблок, или других фруктов и так расплачивается за тот творог, кофе, сыр, колбасу и хлеб, которые берет у Аси.

Ася еле справляется с дверью: заперла ее вчера на все замки, как будто все пережитое ночью гналось за ней и норовило ворваться в дом. Впрочем, оно и так ворвалось… от него так просто не спрячешься!

– Ась, привет, – врывается Маша – умытая, с заплетенной косищей, в лиловой шелковой пижаме – умереть не встать! – Что так долго не открывала, разбойников боишься? Слушай, падаю с голоду, у тебя что-нибудь есть?

– Посмотри в холодильнике, – бормочет Ася, еле шевеля губами.

– А ты чего такая?

– Какая? – спрашивает Ася, стараясь встать так, чтобы не видеть себя в зеркале.

Она думает, что Маша скажет: «Как будто тебя всю ночь били-колотили», но та отвечает неожиданно:

– Истомленная.

– Да я вчера плащ кетчупом облила, а куртку в ванну уронила, теперь не знаю, в чем на работу идти, – говорит Ася, и это практически правда.

– Возьми что-нибудь у меня, хочешь? – великодушно предлагает Маша, поводя носом в сторону кухни.

Ася печально улыбается. По ее мнению, в том, что носит Маша, только в цирке выступать. Взять хоть эту пижаму! Но молоденькая соседка не унимается:

– Нет, я серьезно! Мне из одной фирмы прислали целую кучу барахла, в смысле, шмоток, – в благодарность за показ, я это в жизни не надену, для меня это полный отстой, а ты любишь все консервативное. Ставь чайник, а я сейчас принесу чемодан.

– Чемодан?! – изумляется Ася. – Ты что?!

Но Маша уже вылетает вон. Ася еле успевает добрести до кухни и нажать на кнопку электрочайника, как Маша уже зовет ее из комнаты.

Ася входит и видит на диване пластиковый чемодан, а в нем – и впрямь целую кучу каких-то тряпок, и каблуки оттуда торчат, и свешиваются шарфы, бусы…

У Аси начинают трястись руки и подкашиваться ноги. Нужен как минимум час, чтобы все это перемерить! А ей на работу надо уже бегом бежать. И вообще, разве мыслимо надеть на себя это?!

– Ладно, – неразборчиво бурчит Маша, которая – она все делает с третьей космической скоростью – уже налила чаю, и соорудила большущий бутерброд, и даже съела половину, – потом толком посмотришь. А сейчас наденешь вот этот кофтец, а сверху – шкуру. Это по погоде и модно.

Кофтец – это бежевая длинная, ниже бедер, кофта крупной вязки с высоким, как у свитера, воротом. Шкура – короткая, до талии, жилетка из чего-то вроде рыжей лисы, которая надевается на кофтец. Получается такая первобытная одежка. К ней идут рыжие полусапожки на таких каблуках, что Ася заранее прикидывает, где находится ближайший травмпункт. До работы она точно не дойдет живая. Впрочем, Маша уверяет, что каблук практически низкий, всего восемь с половиной сантиметров.

Кто бы мог подумать, что всего!

Джинсы Маша не разрешает надеть – вытягивает из чемодана болотно-зеленые штаны и к ним – густо-коричневый свитерок. Не помня себя, словно под гипнозом, Ася повинуется каждому ее слову. Голова гудит, Ася с трудом соображает, что надо делать, чуть не забывает причесаться…

Маша съедает второй огроменный бутерброд, третий такой же берет с собой (у нее совершенно фантастический метаболизм!) и задумчиво поглядывает на Асю. Потом вдруг спрашивает:

– Мужик классный, да?

– Кто? – тупо спрашивает Ася, которая пытается найти телефон, начисто забыв, что вчера утратила его безвозвратно.

– Который тебя так затрахал, что ты ничего не соображаешь! – хохочет Маша. – Это он у тебя свой сотовый забыл? В прихожей, под зеркалом.

Ася чуть не падает, но в подробности своего ночного времяпрепровождения вдаваться не намерена. Почему-то украдкой она выглядывает в прихожую. И в самом деле, на столике под зеркалом лежит черный плоский мобильник. Тот самый, который Ася вытащила из кармана убитого! Даже не помнила, что принесла его домой, не бросила там же, в развалинах, откуда звонила в МЧС…

Смутные воспоминания о догадках, которые ее вчера посетили, возвращаются к Асе, и она убирает телефон в свою сумку. Надо его зарядить на работе и посмотреть список контактов. Хотя бы для того, чтобы все же проверить эти догадки.

Она ничего никому не скажет, не обвинит никого, потому что этот человек уже мертв и наказан и за нападение на Асю, и за то, что сделал перед этим. Но нужно же знать… чтобы впредь быть внимательней и попытаться остановить то, что может случиться вновь. А это повторится, Ася не сомневается. Раз ступив на скользкую дорожку, довольно трудно остановиться именно потому, что она – скользкая. По ней просто и легко едется…

К своему изумлению, Ася все же добирается до кабинета в целости и сохранности, практически не спотыкаясь и совершенно не падая. Оказывается, передвигаться на более чем восьмисантиметровых каблуках несколько легче, чем казалось раньше. Пожалуй, Маша права… Как ни странно, эти каблуки даже не задерживают Асю ни на минуту, и на улицу Невзоровых она прибывает без четверти восемь, как обычно, – без опоздания.

Еще переходя дорогу, Ася видит уборщицу Веру Васильевну, которая спускается с крыльца. Обычно Вера Васильевна запирает за собой дверь на ключ, но сейчас почему-то просто прикрывает ее.

– Ой, Ася, ты пришла? – удивляется она. – Как ты выглядишь потрясающе! А Наталья сказала, что тебя сегодня на работе не будет.

Ася ждет чего-то в этом роде, но все равно – сердце так и вздрагивает. Но Вера Васильевна ничего не должна заметить.

– Ну, Наталья наговорит, – с кривой усмешкой пожимает она плечами. – А почему вы дверь не заперли?

– Ну так ведь Наталья уже там, я ж говорю, – поясняет Вера Васильевна. – Ты извини, я твой стол не успела протереть, Наталья меня буквально выгнала, изнутри закрылась. И клиентов никого, спешить нечего, а она давай да давай, уходи да уходи.

Ася не ахает и не охает, не впадает в транс и не особо огорчается. Она была готова к тому, что Наталья сегодня снова появится на улице Невзоровых. Иначе и быть не могло. Ее появление здесь сегодня – единственное объяснение кое-чему из того, что приключилось с Асей нынче ночью.

И тому, что еще раньше приключилось с лаборанткой Валей, которую кто-то сбросил с лестницы…

Кто-то, вот именно!

Не кто-то, а кое-кто!

Но надо поспешить.

Ася бежит через дорогу, забыв проститься с Верой Васильевной, взлетает на крыльцо и пытается открыть дверь своим ключом. Но дверь закрыта еще и изнутри, на засовы.

Ася втыкает палец в кнопку звонка и становится чуть в стороне, чтобы ее лицо нельзя было увидеть в боковое окошко и глазок.

Изнутри доносится раздраженный голос Натальи, которая кому-то громко говорит по телефону:

– Приходите немного попозже. Кабинет пока закрыт, потому что нет администратора, некому вести прием.

– Наташа, это я, Ася, – произносит она с невинно-обеспокоенным видом. – Открой, пожалуйста.

– Какая Ася? – недоверчиво спрашивает Наталья.

– Ася Снегирева, – поясняет она, уговаривая себя успокоиться.

Наталья долго возится с ключом, словно у нее дрожат руки, и Ася чувствует, что ее глаза так и впиваются в ее лицо:

– А я… я думала, что ты не придешь…

– Почему? – с невинным выражением спрашивает Ася, и Наталья с трудом справляется с дрожащими губами:

– Я думала, ты возьмешь выходной, ты же должна взять выходной!

Ася с изумлением обнаруживает, что это ей и в голову не пришло, хотя остаться дома после ночных приключений – это было бы самое то. Но тогда она ничего не узнала бы!

А сейчас такой шанс есть.

– Ну, я потом, в другой раз возьму, – говорит она спокойно.

Наталья стоит поперек дороги, и Асе приходится чуть подвинуть ее плечом.

Наталья неохотно сторонится.

– А что это ты так вырядилась? – спрашивает она презрительно, и Ася понимает, что Наталья начинает приходить в себя от первого шока.

– Да вот, ты понимаешь, решила сменить стиль, – снисходительно говорит Ася и садится на стол. Шкуру и кофтец она кладет на соседний стул.

Так, компьютер еще не включен. Хорошо… есть шанс, что все еще на месте. Теперь надо молиться, чтобы Наталья поскорей занялась работой, чтобы кто-нибудь пришел сдавать анализы!

– А что ты не переодеваешься? – нервно спрашивает Наталья, видя, что Ася будто бы и не собирается уходить в подсобку, чтобы надеть робу, а принимается деловито разбирать бумаги, лежащие на столе.

Это распечатки вчерашних и позавчерашних анализов и договоров. Возможно, одной из бумаг уже нет, возможно, Наталья уже успела поработать и выбросить один договор, заключенный позавчера утром. Но в компьютер она точно не успела влезть! А вообще вся эта Натальина суета очень глупа, по сути дела, потому что в финансовых отчетах упоминание о визите этого человека никак не сотрешь. Оно там останется. И его можно найти… если искать. Впрочем, кому это надо? В крайнем случае – в самом крайнем! – бухгалтерия лаборатории или какой-нибудь проверяющий обнаружат только факт оплаты, не подкрепленной договором. Как это могло произойти? Администратор не заключила договор, вот как. Выяснят, кто в тот день был администратором… а им была Ася Снегирева. И опять она будет крайней! Ну, получит выговор, ну, премии ее лишат… а то, ради чего все затевалось, так и останется шито-крыто.

Хитро придумано!

Ася отвлекается от своих мыслей и обнаруживает, что Наталья таращится на нее раздраженно и нетерпеливо. И она, конечно, все еще ничего не понимает…

– Ты вчера вечером к этому, как его, Бусыгину не ходила, что ли? – вдруг спрашивает Наталья, и Ася поражается: да неужели она не чувствует, что самим этим вопросом выдает себя?!

Нет, не чувствует. Наталье и в голову не может прийти, что эта слабоумная неудачница Снегирева все знает… нет, не все, конечно, но очень многое. А чего не знает, о том догадывается.

– Почему? – пожимает Ася плечами. – Ходила, как же иначе?

– Отдала результаты? – недоверчиво спрашивает Наталья.

– Конечно.

– И что, пойдет он с ними в больницу?

– Думаю, он уже там, – отвечает Ася, совершенно не кривя душой.

Наталья явно хочет что-то еще спросить, но открывается дверь. Ася облегченно вздыхает. Это первые посетители. И хоть ненадолго, но Наталья оставляет ее в покое.

Пока Ася оформляет договоры и принимает оплату, Наталья со страшной скоростью переодевается в подсобке и бледно-зеленым вихрем проносится в процедурную. Первая посетительница – немолодая женщина – входит к ней, другая женщина, помоложе, присаживается на банкетку и ждет своей очереди.

Наталья будет занята с ними минут десять, вот столько времени и остается Асе, чтобы сделать то, что нужно. Она торопливо включает компьютер и открывает график позавчерашнего дня. Просматривает фамилии. Внимательно вчитываться особо времени нет, поэтому она, во-первых, копирует весь файл и сохраняет его в документе, который называет очень безобидно – «График». Документ помещен в папку под названием «Для хранения в архиве крови», которая совершенно теряется среди прочих других. Кроме того, Ася делает скриншот[2] первой страницы графика в таком виде, в каком он есть.

На скрине засняты и часы, расположенные на нижней панели экрана, то есть зафиксировано время, когда он сделан. Его Ася сохраняет в той же папке.

Теперь надо все же пойти переодеться. Ношение форменной одежды, бледно-зеленых роб, обязательно для всего персонала «Вашего анализа» в течение всего рабочего дня! Асе нужно переодеться – и дать возможность Наталье подойти к компьютеру.

А может быть, ее предупредить? Сказать, что Ася кое о чем догадалась и кое-кого узнала? Может быть, лучше остановить Наталью, прежде чем она запутается окончательно? Конечно, она – редкая пакость, но ведь это… то, что она делает, то, что собирается сделать, – это преступление!

«С ума сошла, – через минуту говорит себе Ася. – А может быть, мне все это чудится? Может, мне это все мерещится?»

Обычная неуверенность возвращается к ней, и она смущенно выбирается из-за стола, путаясь в каблуках, которые сейчас снова кажутся слишком высокими.

А может быть, и правда – она ошибается? Ведь все ее подозрения основаны только на том, что она узнала вчера одного человека… Но ведь ей могло показаться! Мало ли похожих людей на свете!

Шпионские игры со скриншотом кажутся сейчас ужасно глупыми…

И все же прежние подозрения еще мучают Асю. Поэтому, торопливо переодеваясь, она нет-нет да и выглядывает украдкой из подсобки.

Вот и вторая клиентка уходит. И тотчас в приемную выскакивает Наталья и торопливо пробирается за стол администратора – к компьютеру. Асе не видно, конечно, какой файл она просматривает, но это неважно – уже то, что лаборантка заходит в базу данных, – вопиющее нарушение правил. И ведь еще надо знать, где искать, надо уметь работать с файлами!

Судя по скорости, с какой действует Наталья, она и знает, и умеет.

Теперь Ася уже не сомневается, что была права. Сама суетливость Натальи очень о многом говорит! Обо всем говорит…

И тут Асе приходит в голову, что даже факт наличия каких-то данных и их последующего исчезновения ничего не значит сам по себе. Да Наталья ее на смех поднимет! Завралась ты, Снегирева, спятила! Вот это она и скажет… Нужно вот что сделать – нужно заснять ее у компьютера. Но на что? Мобильник Ася потеряла… стоп! Да ведь у нее же в кармане трофей вчерашнего вечера!

Ася быстро достает телефон, выхватывает из шкафчика зарядник, подключает его к телефону, а потом к сети.

– Ну скорей, скорей! – бормочет она, охваченная охотничьим азартом.

Телефон новый, довольно-таки навороченный, но это – классическая «Нокия», а все «Нокии», что навороченные, что простенькие, какая была у Аси, похожи, как родные, поэтому Ася без труда находит заветную кнопку, которая активирует камеру. Длины провода зарядного устройства как раз хватает, чтобы Ася дошла до двери подсобки и устроилась там для съемки. Видео отщелкивает секунды… запись отобразит время, в какое она сделана.

В это мгновение Наталья отворачивается от компьютера и начинает перебирать документы на столе. Минута – и один из них у нее в руках, Наталья складывает его несколько раз и сует плотный квадратик в карман робы. Карман оттопыривается. Наталья выбирается из-за стола и поспешно уходит в процедурную.

Интересно, куда она спрячет документ? В свою сумку? В карман плаща? Или у нее найдется более хитрый тайничок?

«Балда я, конечно, – бранит себя спохватившаяся Ася. – Надо было распечатки-то переписать, чтобы знать, какая исчезла! Но теперь все, поезд ушел».

Она выключает камеру, прячет телефон и зарядник в карман и торопливо надевает шлепанцы вместо сапожек, как вдруг…

От светофора А
До светофора Б,
С пальцами из окна,
С визгом на вираже…

Ася в ужасе оглядывается, но жуткая песенка доносится из ее кармана!

Все тут на «бумерах»
Ездят наперегонки,
А я купил себе,
Купил себе «Ауди»!

Торопливые шаги в коридоре. Ася сжимает телефон в кармане, пытаясь задушить песню, и она смолкает…

В подсобку заглядывает Наталья. Глаза огромные!

– Что это?! – у нее дрожит голос.

– Где? Что? – оглядывается Ася.

– Звонок! Где звенело?

– А, – пожимает плечами Ася. – Это мой телефон.

– Твой?! У тебя такой звонок?!

– Ну да, а что такого? Я его из Интернета скачала. По-моему, такой звонок сейчас у многих стоит.

– Ну да, у многих, у кого есть «Ауди», – в голосе Натальи звучит прежнее презрение.

– Ничего, я сначала поставила звонок, а потом куплю «Ауди», – бормочет Ася и проскакивает мимо Натальи, пока та не потребовала показать телефон. От нее ведь не отвяжешься! Конечно, может быть, Ася все-таки ошибается, но ее не оставляет ощущение, что показывать Наталье совершенно ничего нельзя. Тем паче – этот телефон!

Опять появляются посетители, и Ася на законном основании садится за свой стол. Оформляя договоры, она мимоходом сравнивает файл позавчерашнего приема, потом свой скриншот – и у нее заходится сердце: одна фамилия исчезла-таки! Это были данные какого-то Федотова Ивана Ильича, адрес – улица Заломова, 16, квартира 6, он приходил сдать кровь на анализ ДНК, чтобы методом генетического тестирования выявить мутантный ген, который является причиной его дальтонизма. Ему тридцать лет… вернее, ему было тридцать лет. И теперь останется навсегда.

Ася вспоминает темные тени на щеках и темный ежик волос. И неподвижные глаза под длинными ресницами…

У нее начинает першить в горле, и, изо всех сил сдерживая слезы, она торопливо делает новый скриншот графика, сохраняет его – и сидит неподвижно, не представляя, что делать дальше.

Ах да, работать!

* * *

Все важные события всегда падают на нас, как кирпичи. Разражаются в нашей жизни, как гром среди ясного неба!

Так и это – грянуло…

Прошло что-то еще полгода или год, как вдруг Олег явился какой-то мрачно-серьезный и сообщил, что он собирается жениться. Собственно, даже если бы и не хотел, то теперь должен. Потому что его подруга беременна, а думать об аборте не желают ни она, ни он. Так что он женится – причем с большой радостью, потому что любит ее несколько лет и наконец-то она дала согласие!

– Но кто это? – спросила ошарашенная Светлана.

– Кто же еще? – удивленно спросил Олег. – Алина, конечно! Кто же еще? Только она! Больше мне никто не нужен.

И вошла Алина.

Вошла вся такая бледненькая, смирненькая, жалкая и даже как бы подурневшая.

Но это была все та же Алина! Будь она проклята…

О сцене, которая тогда произошла, Светлана вспоминать не любила. Постыдная вышла сцена! С истериками, слезами… плакала не только она, но и Олег, который твердил, что для него существует единственная женщина на свете, что он никогда не женится ни на ком другом, что он очень любит маму, но она не должна заставлять его выбирать между нею и Алиной… И вдобавок – Алина беременна! У них будет ребенок!

Алина стала бледная впрозелень… Видно было, насколько она потрясена этими криками, слезами, потрясена лютой ненавистью Светланы, тем, что она все помнит и ничего не простила. Ее губы так тряслись, что жалобные оправдания: «Я не виновата! Извините меня! Я его прогоняла, а он все равно опять приходил!» – словно выпадали из этих дрожащих губ. Потом Алина тоже заплакала, и в ее бурных слезах, в ее нелепых оправданиях было столько искренности и отчаяния, что Светлана постепенно смягчилась. Вернее, она просто устала от эмоционального взрыва. Ну и сына ей стало жаль, конечно, чего уж там. Она не хотела, чтобы Олег превратился в ее врага, а ведь это вполне могло произойти!

Пришлось успокоиться и смириться.

Вскоре сыграли свадьбу, и папа Слава, который был страшно доволен, подарил молодоженам квартиру в новом, весьма фешенебельном доме. Когда-то здесь был совершенно заброшенный, полудеревенский район, из тех, каких еще оставалось немало даже в самом центре Нижнего. Теперь о прежних оврагах напоминало только название улицы – и множество зелени, которую удалось сохранить при застройке. И, как холодно ни относилась Светлана к невестке, как ни стремилась видеть ее пороки, она все же не могла побороть искушение и купила квартиру в соседнем доме и для себя. Прежнюю, конечно, пришлось продать, но что же делать? Уж больно место чудное – эта улица Овражная! Да и слишком печальные воспоминания все еще жили в прежней квартире.

Беременность Алина переносила плохо, ужасно подурнела, сделалась капризной и угрюмой. Ее с утра до вечера и с вечера до утра тошнило, и в конце концов Светлана поняла, что ее визиты еще сильнее ухудшают самочувствие невестки. Вдобавок от Алины не отходила новая жена Вячеслава, эта уютная, домовитая клуша. Ее даже звали, как, по мнению Светланы, могли звать только клушу: Клава. Вообще многие меняют неудачные имена… если не официально, то сами называют себя по-другому… сама Светлана могла бы Клаве дать парочку советов, да кто ее спрашивал? Вот так и вышло, что, когда родился Мишка, роль бабушки при нем с первых дней играла – с преогромным удовольствием! – клуша Клава. Светлана вроде бы должна была чувствовать себя обиженной, но не чувствовала. Младенчик, ангельская душенька – это, конечно, очень мило, но с этими бессмысленными существами столько утомительной возни! Довольно с нее, она в свое время с Олегом хлебнула этого вполне, и ей никто не помогал, так почему Алина должна быть избавлена от хлопот? Так что в жизнь молодой семьи Светлана совершенно не вмешивалась, но от общения с внуком, конечно, не шарахалась: была вполне добродушной и заботливой воскресной бабушкой. Что характерно, чем больше внук подрастал, тем больше он ей нравился. С ним становилось все интересней, и теперь она уже с нетерпением ждала выходных дней. Было так приятно чувствовать, что в этом забавном пацаненке есть и ее кровь. Светлана вспоминала, как именно это ощущение – своей крови, пронзительное чувство родственности – помогало ей в свое время сносить ночной плач и капризы Олежки. Мишка был таким забавным и ласковым, и хоть внешне казался совершенной копией Алины, все же пошел в Олега покладистостью и добродушием. Он очень редко плакал, а уж радоваться так любил, что было одно удовольствие баловать его подарками, играми, прогулками, а потом и походами в кино и на детские спектакли. Мир театра заворожил его с первого раза, и, по рассказам добродушной Клавы, он даже среди недели часто начинал капризничать и твердить:

– Сетины патица! Сетины патица!

Имелось в виду «Светины платьица» (разумеется, внук звал ее Света, еще чего не хватало, ну какая она бабушка, это Клава млела, когда удостаивалась звания бабушки!), и это означало, что Мишка хочет в ее костюмерную.

Он с наслаждением вдыхал запах красок: и акварели, и масла, – и карандаши грыз, и ел белый мел… Возможно, кальция в организме не хватало, а может, в этом тоже проявлялась его несомненная, прирожденная страсть к искусству. И рисовать любил только белым мелом на асфальте или простым карандашом на бумаге, а еще лучше – сангиной. У мальчика определенно был талант: линии он вел с замечательной уверенностью, чувствовал тонкости теней и полутеней… но красками рисовать терпеть не мог, говорил, что они мокрые и мажутся. В самом деле, ему не хватало терпения ждать, пока краски подсохнут, отчего на рисунках получалась жуткая тусклая мазня.

* * *

Ася занимается оформлением бумаг, принимает деньги; люди идут и идут; Наталья занята у себя в процедурной.

Мимоходом, вдруг осененная некой мыслью, Ася заглядывает в корзину – нет, не в корзинку для мусора, которая стоит под столом, а в ту виртуальную корзину, куда компьютер сбрасывает удаленные файлы. Заглядывает и просто руками разводит: даже самые хитрые мошенники иногда сами себя перехитряют! Наталья, конечно, удалила договор Федотова из файла, но не удалила с компьютера! Корзину-то она не очистила! Вообще говоря, Ася вполне может восстановить документ, и тогда все усилия Натальи пропадут напрасно. Но она ограничивается только тем, что делает еще и скриншот корзины.

Так, минутная передышка. Около столика администратора – никого. А в процедурную собралась очередь из трех человек. Наталья пока не выйдет, значит, есть время кое-чем заняться… Ася достает телефон, снова подключает его к сети, чтобы заряжался. Открывает список контактов.

Он довольно короткий. Причем обычных фамилий, ну, там, Иванов, Петров, Сидоров, довольно мало. То есть как раз Иванов, Петров, Сидоров отсутствуют. Есть Сидорова. Еще есть Шлиман, Соловьев, Власов, Рамаева, ну и с десяток других фамилий. Несколько инициалов: К. А., С. И., Н. Н. и Р. С. Есть цифры – от 1 до 6. Одно имя: Любовь. И две группы, которые называются: «работа» и «зайки». Оба слова набраны с маленькой буквы. В группе «работа» повторяются некоторые из списка фамилий и инициалов. В группе «зайки» собраны все телефонные номера, которые обозначены цифрами: «зайка 1», «зайка 2» и так далее – всего шесть штук заек.

Ася тихонько хмыкает. Может, группа «зайки» – это список любовниц Федотова? И, чтобы не путаться в именах, он просто называет каждую зайкой? Да вполне возможно!

Ася еще раз просматривает список контактов и вдруг осознает, что ищет некое имя, которого здесь вполне может не быть. Зачем Федотову этот номер и это имя? Ведь это имя исполнителя, не более того. Совершенно незначительной персоны. Таких людей забывают сразу, как только они сделали свое дело. А вот имя или фамилия другого человека, ради которого Федотов принял участие в афере, в этом спектакле, – эти имя и фамилия в списке его контактов должны быть обязательно!

Имени нет. А фамилию Ася не знает. Впрочем, может узнать.

Она по городскому телефону набирает номер кабинета на Сенной, но тотчас нажимает на рычаг. Если звонить, придется очень сильно врать, чтобы получить ответ. Нужна серьезная причина, по которой ей вдруг понадобилось задать этот вопрос! Правду говорить нельзя, а выдумать такую причину – соображения не хватает. Но зачем подставляться? Гораздо проще в компьютере посмотреть, ведь все визиты во все кабинеты «Вашего анализа» сводятся в один общий список.

Ася входит в общий файл приемов посетителей, выискивая записи, помеченные адресом кабинета на Сенной площади и сделанные позавчера.

Так. Вот они! Фамилии, имена, адреса и даже телефоны… Что-то на миг цепляет ее внимание, название улицы, и что-то еще, еще какое-то странное совпадение в адресах, но сейчас не до этого, она ищет имя, имя… Но ни одного из этих имен нет в списке контактов Федотова!

Ну ладно, мужского имени там может не быть, по идее, его там и не должно быть, что ему там делать? Но женское! Но женское имя должно быть обязательно! Или фамилия! Ася примерно представляет, какое это имя и какая фамилия.

Но ни того, ни другого нет…

Хотя, впрочем, вполне возможно, что Федотову не нужно сохранять это имя или эту фамилию в памяти телефона. Может, это все надежно сохранено в его собственной памяти! И он просто набирает номер.

Просто набирает…

Стоп! Но если человек просто набирает какой-то номер, он обязательно остается в журнале его звонков.

Ася снова берет мобильник, нажимает на кнопку с зеленой трубкой – и на нем появляется список последних входящих и исходящих вызовов.

Ничего себе…

В списке сохранено 25 вызовов. Исходящие уже стерлись из памяти. Все вызовы входящие, они следовали в течение последних шести часов, начиная с четырех утра, и все поступали с двух номеров. Один обозначен как «зайка 3». Другой – «Любовь». С большой буквы, как и положено писать имя. Это Любовь звонила, пока Ася переодевалась.

Но ее ведь зовут иначе, ту женщину!..

Зовут-то иначе, но…

Ася вздыхает. Глупая же она… Любовь – это не только имя, верно? Это еще и чувство. Такое чувство, которое заставляет человека иной раз и на преступление пойти, не то что на такую «мелочь», как небольшая подтасовка фактов… Ну вот, теперь еще кое-что становится ясно. Эта женщина для Федотова – единственная! Она – Любовь. С большой буквы!

Ася сверяет телефон Любви с одним из тех, который нашла в списке вчерашних приемов. Все совпадает. Она правильно угадала! И от этого ее берет невыносимая тоска.

Интересно, ради чего им все это понадобилось? Только ради чьей-то причуды, болезненной подозрительности? Но от причуды всегда можно отговориться, отделаться. Нет, здесь что-то другое, более серьезное. Женщина так сильно любит мужа, что боится его потерять, и привлекает другого мужчину, чтобы спасти свою семью? Или все проще и дело в деньгах?

Наверное… Иначе зачем бы в кабинете на Сенной в то же самое время появилась еще и…

Ася вздыхает. Это не более чем догадки, не более чем… Она вдруг вполне отчетливо понимает, что никому и никогда не расскажет о своих открытиях. И даже Наталье ни о чем не скажет. Все догадки останутся там же, где родились: в Асиной голове.

У нее не хватит смелости. Да и не ее это дело!

Внезапно телефон Федотова начинает вибрировать в ее руке. Сейчас разразится этой дурацкой песней! На экране высвечивается надпись: Любовь. Это Любовь ему звонит! Ася испуганно нажимает на сброс.

Телефон вибрирует снова.

Ася снова нажимает на сброс, и снова «Любовь» попадает в список неотвеченных вызовов…

Сердце колотится-колотится!

Конечно, эта женщина ужасно беспокоится. Она ничего не знает о человеке, которого послала напасть на Асю. И если в кармане убитого Федотова были документы и его имя уже известно полиции, ей, этой Любви, ничего не сообщат. Она – тайна Федотова, она – жена другого мужчины. Сообщат матери или жене Федотова, если у него есть мать или жена. А если он одинок, то его труп так и будет лежать в морге… никем не востребованный.

Но, может быть, Любовь догадается? Может быть, сердце подскажет ей, что здесь что-то не так, что с Федотовым что-то случилось? Или одна из его «заек», к примеру, номер 3, которая ему названивала ночью, всерьез встревожится, или кто-то из списка «работа»… Конечно, когда-нибудь его судьба выяснится, но когда? Надежда сменится безнадежностью, потом горем… а все из-за чего?!

Ася сидит, тяжело облокотившись на стол и положив лоб на руки.

Ей хочется позвонить и предупредить, успокоить…

Но чем она может успокоить? Она, из-за которой все это и случилось?

Во всем виновата она. На самом деле таких случаев, как этот, происходит по лабораториям куда больше, чем может показаться, потому что всегда можно найти ту сумму, за которую лаборант согласится помочь совершить подлог. И при известном напряжении фантазии можно отыскать некий путь… обходной путь, придумать, как и каким образом подменить пробирки. И это сходит с рук. Но тут, в «Вашем анализе», на беду, оказалась чрезмерно внимательная зануда по имени Ася Снегирева. И та женщина, и без того доведенная до отчаяния – а от хорошей жизни на преступление не идут, а ведь было совершено, по сути, преступление! – решила себя обезопасить. Просто обезопасить…

А что получилось?!

Грянули события, вообще не имеющие отношения ни к ее, ни к федотовской, ни к Асиной жизням, – и случилось то, что случилось.

Кажется, это и называется – стечение обстоятельств…

Из кабинета Натальи выходит посетитель, и Ася поднимает голову, старательно улыбается ему:

– До свидания, вы получите эсэмэс, когда анализ будет готов.

Телефон снова вибрирует. Так, теперь «зайка 3», видимо, проснулась и снова начала названивать.

Совсем другая мелодия. Инструменталка-дребезжалка. Ася ее слышала ночью, когда лежала в грязи на Крутом съезде.

От воспоминания, как светился карман у мертвеца, ее бросает в ледяной пот. Она поспешно нажимает на сброс и наконец-то соображает отключить звук. Но память не отключишь!

Все пи…ц, все пи…ц,
Я теперь властелин колец,
Я теперь властелин колец,
Все – пи…ц!

Эта нелепица снова и снова прокручивается в ее голове. И лица, лица выплывают из памяти. Жалко их, ну до чего всех жалко! И Федотова. И Бусыгина. И Грушу. Она невольно улыбается, вспомнив, как он шипел из-за белых ящиков: «Башку не задирай! Ползи!» – а потом выскочил, чтобы спасти ее и Бусыгу, – и угодил под пулю.

И остался лежать, перевязанный ее лифчиком, рядом с Бусыгой, перевязанным бретельками от этого же лифчика…

Живы ли они оба? Успела ли помощь? Надо бы позвонить…

Сейчас в холле как раз пусто, к Наталье вошла посетительница с мальчиком, он ревет от страха, слышно, как мама и Наталья успокаивают его в два голоса, клятвенно обещая, что больно не будет.

Куда звонить? В «Скорую»? А про кого спрашивать? Груша – он кто? Грушин? Грушко? А как его зовут? Неведомо. Зато Ася знает, как зовут Бусыгина! Алексей Петрович, вот как!

И, набрав 03, она спрашивает, не знают ли там, куда могли увезти человека, к которому ночью вызывали «Скорую помощь». Оказывается, вчера дежурила по «Скорой» 5-я градская больница.

– Там и ищите, – советуют ей.

– А если, – осторожно интересуется Ася, – этот человек был с огнестрельным ранением?

– С огнестрельным? – Женщина на том конце провода настораживается. – Тогда вам лучше в полицию звонить.

– Да, спасибо, – бормочет Ася и бросает трубку.

Интересно, в «Скорой» телефоны с определителем номера? И там уже узнали, откуда поступил такой странный звонок? И записываются ли эти звонки, как в полиции или в МЧС?

Вот ее ночной звонок точно был записан. Но тут к ней – никаких подходов, потому что звонила Ася с телефона Федотова. И если номер и владельца вычислили, на этом расследование и заглохнет.

Впрочем, вдруг осознает Ася, ей все равно никуда не деться от разборок с полицией. Бусыгин, когда очнется, обязательно расскажет, как все было. Сообщит, что к нему приходила сотрудница лаборатории «Ваш анализ», что они вместе вышли из дома, а потом на девушку кто-то набросился… и был застрелен снайпером, который охотился за Бусыгиным. Полицейские позвонят в «Ваш анализ» и узнают, что за сотрудница относила распечатку Бусыгину. И вот она, Ася Снегирева. Как на ладони!

Конечно, Бусыгин может и не очнуться… Но его мать знает, как все дело обстояло. И вообще, Ася ведь назвалась и сказала, где работает, когда Груша спросил, кто она такая.

Она сказала, что Ася Снегирева из «Вашего анализа», а Груша удивленно пробормотал: «Что за хня?!»

Ася слабо улыбается…

Да глупости, чего это она за свою шкуру дрожит? Она ни в чем не виновата. Она там, в боевой обстановке, делала, что могла и как могла! Жизнью рисковала… а что, не рисковала, что ли?! Единственное, в чем ее можно упрекнуть, это в том, что телефон у мертвого вытащила, а потом с этим телефоном сбежала. И сейчас им на полную катушку пользуется. Это же не просто воровство – это сущее мародерство!

Нет, она его больше в руки не возьмет! Ася сует недозаряженный телефон Федотова в ящик стола и вытирает ладони о брюки. Ужасно хочется его вообще выбросить. Может, так и сделать? А то в самом деле – мародерство…

Впрочем, оправдание у Аси есть. Все же именно с помощью этого телефона она вызвала полицию к подстреленным Груше и Бусыгину! А что потом утащила… нет, она его вернет. Надо вернуть, как будто нашла на дороге. В общем-то, так оно и было, строго говоря. И дернуло же ее потерять свой телефон. Не была бы такой раззявой…

Не была бы такой раззявой, справедливо возражает сама себе Ася, не узнала бы сегодня про Любовь и про «заек».

Хотя, впрочем, что ей это дает? Зачем нужно?

Незачем. Так же, как и чужой телефон ей больше незачем. Скорей бы от него избавиться. Да и от догадок своих хорошо бы избавиться, по большому счету.

Но куда их девать? Просто не думать о них? Это, наверное, проще простого… если бы удалось не думать. Но ведь никуда не денешь то, что произошло. Подлог. Преступление. И смерть человека…

Человека, который защищал свою Любовь.

Ох, как все глупо, нелепо и страшно!

Ася снова утыкается в ладони и сидит, уговаривая себя хоть на минуточку отвлечься от всего этого. Но разве такое возможно?! Она как заведенная, она не может перестать думать, думать, думать…

Ладно, если не можешь остановиться, так думай про то, как найти Бусыгина, приказывает себе Ася – и ее вдруг послушно осеняет новая мысль… Жаль, что эта же мысль не осенила вчера никого в лаборатории, ни Марину Сергеевну, ни доктора Авдеева, когда они решали, как передать Бусыгину ужасные результаты его анализов. Асю к нему отправили почему? Потому что в договоре Бусыгина не был записан номер телефона. Но ведь в наше время все так зациклены на сотовой связи, что и в голову никому не пришло поискать его домашний телефон! Элементарно – поискать в справочной!

Ася находит в Интернете телефонный справочник «Весь Нижний Новгород». Набирает в поисковой строке фамилию – Бусыгин, адрес – Крутой съезд, 5, квартира 3. Вот он, номер телефона! Правда, в графе «владелец» значится Анна Семеновна Бусыгина. Наверное, мать Алексея Бусыгина. Та самая женщина, которой Бусыга сообщил, что идет сдаваться, и которая провожала его рыданиями…

Уж она-то, конечно, знает, чем закончилась перестрелка на Крутом съезде! Уж она-то, конечно, в курсе судьбы своего сына… а может быть, и судьбы другого человека, которого зовут так смешно – Груша – и который подставился под пулю, чтобы спасти жизнь Аси Снегиревой.

И она перевязала его своим лифчиком…

Ася чувствует, что у нее горят щеки.

Вообще-то не надо перевязывать мужчину предметами своего интимного туалета, иначе между вами образуется некая связь… ну просто магическая связь!

А впрочем, это Асе только так кажется. Вечно ей что-то такое кажется! Делом надо заниматься, а не мечты мечтать!

Она набирает номер Бусыгиных, не успев толком придумать, что будет говорить, но говорить ничего не приходится, потому что в трубке раздается холодный электронный голос: «Набранного вами номера не существует!»

Вот так так! Номер устарел? А может, телефон просто отключен за неуплату? Люди, живущие в таком доме, не слишком-то похожи на тех, кто аккуратно вносит коммунальные платежи!

Она едва успевает положить трубку, как появляется Наталья. У нее усталый вид.

– Ты сегодня есть собираешься? – спрашивает она вяло.

Ася растерянно качает головой. Только сейчас она спохватывается, что забыла взять что-нибудь на обед. Утром совершенно не до того было, хотя могла попросить Машу изготовить бутерброд и для нее. Но утром она была вообще никакая. Даже и не позавтракала. А сейчас есть хочется – ужасно просто хочется есть!

– Ну что, кому-то придется идти в магазин за жратвой, – грубо говорит Наталья. – Я не намерена голодная до конца дня сидеть. Давай так. Ты сбегаешь по-быстрому, а я тут посижу, – она кивает за стойку, за которой стоит столик администратора.

– Ну, вообще ты тоже можешь сходить, – возражает Ася исключительно из принципа.

– Могу, – покладисто кивает Наталья. – Но вдруг кто-нибудь придет? Посетители придут? Я-то все данные на листочке могу записать и деньги принять у них могу, а ты кровь из вены, к примеру, возьмешь?

Ася качает головой…

Наталья смотрит презрительно. Вчера Ася только печально вздохнула бы. Может, у нее бы даже слезы на глаза навернулись от Натальиного презрения. Но сегодняшняя Ася усмехается и с тонким ехидством говорит:

– Да ладно, зачем на листочек? Ты вполне можешь в компьютер данные занести.

«Смогла же удалить данные Федотова! – продолжает она мысленно. – Хотя, конечно, удалять проще… Ломать не строить!»

Вслух, разумеется, ни слова из этой тирады не произносится.

– Ну что ты! – ухмыляется в ответ Наталья. – Да я компьютера как огня боюсь.

Ася кивает, отводя глаза. Ей стыдно за Наталью. И за себя стыдно. Больше всего ей хочется сейчас, чтобы ничего не случилось, не произошло. Чтобы не уродилась она такой приметливой занудой! Но поздно, поздно, все уже случилось, все произошло, назад ничего не вернуть, не переделать.

Итак, она снова переодевается, чтобы идти в магазин. Ясно, что Наталья хочет побыть одна. Наверное, ей нужно посоветоваться с Любовью и, может, сообщить, что все данные из компьютера удалены, можно не беспокоиться, никто ничего не узнает. Впрочем, не исключено, Наталья ей уже украдкой отправила смс, кто ее знает!

Однако Ася рада уйти. Магазин и кафе при нем – совсем рядом, но хоть немножко развеяться!

* * *

Что дело неладно, Светлана заметила случайно. Олег привел к ней сына на воскресенье и сказал, что в детском саду завтра начнется выставка рисунков. Тема – «Полянка». Нужно обязательно нарисовать красками полянку с цветами! Чтобы не было неприятных проработок воспитательницы, задание надо выполнить, несмотря на все отвращение Миши к краскам.

– Ну, дитя мое, – сказала Светлана внуку, – придется набраться терпения. Давай так: небо синее, травка зеленая, цветочки красные, синие и желтые. Вот краски, вот кисточки…

Но Мишка вдруг начал реветь. Ревел и просил:

– А карандашиком можно? Или саней?

Он саней называл свою любимую сангину!

– Красками надо, – непреклонно сказала Светлана. – Давай так: сначала карандашиком, а потом раскрасим. Хорошо?

Насилу уговорила!

Как всегда, Светлана восхитилась уверенностью, с какой мальчик держал карандаш, и впервые подумала: а ведь это от нее у внука талант рисовальщика! От кого же еще? Что Алина, что Олег рисуют в стиле «точка-точка-запятая, минус, рожица кривая». А Мишка… вот уж воистину – ее дитя! Нелепо сейчас пророчить его будущее, но он вполне может стать очень неплохим художником… например, театральным художником!

В это время раздался звонок в дверь. Пришел председатель домового комитета: он мечтал быть переизбранным и предлагал Светлане занять его пост. Она даже не сразу поверила, что эту чушь можно пороть всерьез! Кое-как отмахалась, и понурый председатель пошел искать новую жертву. Все еще хихикая, Светлана поставила греть суп – она непревзойденно варила грибной суп с сыром и гренками, Мишка его обожал, – и пошла посмотреть, что там нарисовал детеныш.

Мишка еще не закончил и увлеченно водил кисточкой по бумаге. В первую минуту Светлана всплеснула руками: снова мазня! Какая-то каша цветов и оттенков! Ну что это такое?!

Но присмотрелась к рисунку внимательней… да ведь нет никакой мазни. Каждый цветочек очень аккуратно раскрашен. Все они синие или желтые – на фоне коричневой травы…

Коричневой травы?!

Мгновение Светлана смотрела на внука, чувствуя, что от волнения похолодели кончики пальцев, а потом осторожно показала на зеленую краску в коробочке с акварелью:

– Мишаня, это какой цвет?

– Желтый, – сказал он пренебрежительно и поглядел исподлобья. – Угадал?

– А это? – потрогала Светлана красную краску.

– Коричневенький, – уже бодрее отрапортовал Мишка. – Правильно?

– А почему ты спрашиваешь, правильно или нет? – прошептала Светлана.

– А мама ругается, когда я не могу угадать, – вздохнул Мишка. – Ты ругаться не будешь?

– Нет, – на глаза Светланы навернулись слезы. – Бедный ты мой малышочек! Бедный ты мой дальтоник!

– Но в кого, в кого?! – разводил руками Олег. – Мама, у нас в роду были дальтоники?

Светлана пожала плечами. Ген дальтонизма может проявиться и через поколения. Насчет своих родителей она могла совершенно точно сказать: они оба видели нормально. И дед с бабкой – тоже. Но как насчет предков первого мужа? Вроде бы нормально. А может, и нет. Она не знала.

– Говорят, ген дальтонизма передается через женщин, – пробурчал Олег. – Это же несправедливо, что только мужчины – дальтоники!

– Да почему, у женщин это просто очень-очень редко встречается, – проговорила Алина. – Мне мама рассказывала. Она знала! Мой отец был дальтоником. Поэтому он никогда не водил машину. Мама водила. Наверное, через меня Мишке папино наследство передалось.

– Правда, правда, – кивнул Вячеслав. – Танюша всегда сама за руль садилась. Василий говорил, реакция у него не та. Ну, он в самом деле был такой… тихий, правда, Алинка?

Та кивнула со вздохом:

– Правда.

– Ой, да как же Мишенька будет жить? – причитала баба-клуша Клава. – Его в школе засмеют! А он у нас такой обидчивый!

– Мы должны узнать – может быть, это излечимо? – решительно сказала Светлана.

Они не единожды побывали у разных врачей, однако выяснили лишь одно: дальтонизм не лечится. Впрочем, утешил доктор, недостаток восприятия одних цветов может компенсироваться способностью различать другие оттенки, которые для людей с нормальным зрением кажутся одинаковыми. Кроме того, некоторые дальтоники способны видеть в темноте.

В темноте Мишка видеть не мог, но тест по различению оттенков цвета хаки прошел с блеском. Там, где взрослые видели два-три тона, он с легкостью отыскал восемь.

– Вообще, – сказал доктор, – некоторые специалисты считают, что широкая распространенность дальтонизма может означать, что в прошлом он давал носителям этого гена эволюционные преимущества. Например, они могли лучше других искать пищу в сухой траве и листьях.

– Это утешает, – усмехнулась Светлана. – Причем весьма. Все, Мишаня, теперь за грибами будем ездить только на пару!

Конечно, обнаружить некую ненормальность у собственного внука было не слишком-то приятно. Тем более у художественно одаренного. А вдруг Мишка захочет стать художником? Ну что ж, посвятит себя графике! Точность рисунка у него необыкновенная!

Да почему только графике? Ван Гог тоже был дальтоником, а ведь писал красками, да как! Гений!

Гений… гений… дальтоник…

Что-то цеплялось за эти слова, но что?..

* * *

Ася снова переоделась в Машины подарки, вышла из кабинета, перебежала улицу и уже готова была взойти на крыльцо магазина, как вдруг увидела стоящее рядом такси с зеленым огоньком.

И ее словно толкает что-то!

– Свободны? – наклонилась к окошку Ася – совершенно неожиданно для себя.

Таксист кивнул, распахнул дверцу:

– Куда едем?

Ася прыгнула в машину, мгновенно ужаснувшись тому, что делает, – но все же ответила дрожащим голосом:

– Мне на Крутой съезд и обратно, только быстро.

– Четыреста рублей, – не моргнув глазом, заявил таксист. – Если быстро, то четыреста.

– А если медленно? – с тревогой спросила Ася, вспомнив содержимое своего кошелька.

– Тоже четыреста! – воскликнул таксист, явно довольный своим остроумием.

Ася через силу улыбнулась, в то же время с тоской представив, какую брешь пробьет эта несусветная сумма в ее бюджете.

Но охота пуще неволи… Она должна узнать о судьбе Гру… в смысле, о судьбе раненых. Хоть попытку такую сделать!

Одно хорошо – на Крутом съезде они оказались не просто быстро, а очень быстро. Заехали сверху, с улицы Добролюбова, осторожно спустились…

– Вон там остановите, вон, дом рядом с обгоревшими развалинами, – показывает Ася.

– Вы туда пойдете – такая?! – стонет таксист, разглядывая и кофтец, и шкуру, и штаны, и сапоги на каблуках, заметьте, в восемь с половиной сантиметров. Ася понимает, что его стон – это комплимент. – Да чтобы туда зайти, костюм противохимической защиты нужен!

Да, днем дом Бусыгина кажется еще ужасней, чем под милосердным покровом темноты!

Как вообще можно допустить, чтобы люди тут жили? И разве виноват Бусыгин, что он пошел по скользкой дорожке? Поживи-ка в таком доме – не пойдешь, а просто бегом побежишь!

Ася оглядывается. Ей ужасно хочется заглянуть за белые ящики, где она ночью исполняла роль фронтовой медсестры, но под сочувственным, неотрывным взглядом водителя это невозможно, поэтому она только спускается на несколько шагов по улице и разглядывает место, где вчера валялась в крови и грязи. К ее изумлению, грязное месиво имеет острый зеленый цвет, а вовсе не темно-красный, как следовало бы. Можно подумать, тут вчера были подстрелены не люди, а камбоджийские лягушки. У этих лягушек зеленая кровь из-за пигмента биливердина. Вообще говоря, он образуется в печени, в том числе – в печени человека, – как промежуточный продукт распада гемоглобина, и именно он придает зеленый цвет нашей желчи. Однако у камбоджийской лягушки, в отличие от людей, он не выводится с желчью через кишечник, а поступает обратно в кровь. И делает ее зеленой. Нечто подобное происходит с многими беспозвоночными, у которых функцию переноса кислорода осуществляет не гемоглобин, как у людей, а ионы разных металлов. Например, кровь многих моллюсков, членистоногих и некоторых других животных содержит гемоцианин – пигмент с ионом меди. Именно поэтому кровь у них аристократическая – даже не голубая, а синяя! Или синевато-зеленая.

Впрочем, есть и люди, обладающие зеленой кровью. Кровь человека принимает этот цвет, когда в ней возникает переизбыток соединений серы, например, после злоупотребления некоторыми лекарствами. Порошок серы глубокой очистки прописывают при многих заболеваниях кишечника, для укрепления иммунитета и так далее. Сера легко связывается с гемоглобином. Получившееся соединение называется сульфогемоглобин – он-то и придает крови темно-зеленый цвет.

Впрочем, и сера тут совершенно ни при чем. Ася ощущает острый запах краски и видит на обочине помятую жестянку. Видимо, кто-то из обитателей Крутого съезда затеял ремонт – да и обронил банку с краской.

А может быть, нарочно залили потеки крови? Наверное, Федотов ее много потерял… Вот и залили, чтобы не привлекать внимания.

Вдруг Ася замечает, что шофер не сводит с нее глаз, и они становятся все больше и больше. В самом деле, ее интерес к вонючему зеленому месиву выглядит довольно подозрительно!

– Я тут где-то телефон вчера обронила, – поясняет Ася. – Вот, смотрю, может, еще валяется…

Выражение лица шофера меняется. Теперь он оглядывает Асю с жалостью к ее наивности, но все же предлагает:

– А вы возьмите мой мобильник и наберите свой номер. Если ваш телефон где-то валяется, то он зазвонит, ну а если нет, значит…

– Значит, не валяется, – кивает Ася. – Спасибо, конечно, только, знаете, мой телефон вчера разрядился как раз перед тем, как я его потеряла. Так что он всяко не зазвонит.

Шофер только руками разводит, признавая свое поражение, а Ася поднимается на крылечко бусыгинского дома. Кирпич, который лежит на крыльце, она подсовывает под дверь, и в подъезде становится относительно светло. Наверное, кирпич для таких случаев нарочно и валяется! Телефона Асиного нет. На втором этаже его нет тоже, а еще никого нет в квартире Бусыгина. Ася колотит в ободранную дверь изо всех сил и руками, и ногами, вспоминая вчерашний опыт, но напрасно. Очень может быть, Анна Степановна отправилась к сыну. В больницу.

Вот бы знать, в какую! Небось и Груша там.

Стараясь убедить себя в том, что ею движет исключительно чистая, можно сказать, высокодуховная забота о пострадавших, Ася спускается на первый этаж и звонит (здесь звонок работает, вот чудо!) в одну из дверей. Довольно скоро отзывается слабый женский голос:

– Чего тебе?

– Я ищу вашу соседку, Анну Степановну Бусыгину, – поясняет Ася.

– Чего тебе? – снова спрашивает голос.

– Я ищу вашу соседку, Анну Степановну Бусыгину! – повторяет Ася погромче.

– Чего тебе, говорю?! – отзывается голос.

– Я ищу вашу соседку, Анну Степановну Бусыгину! – кричит Ася.

– Да чего орешь?! – обижается голос. – Я не глухая. Чего тебе от Аньки надо, спрашиваю?

– О господи, – Ася нервно смеется, – мне надо узнать, что с ее сыном… Он, кажется, в больнице…

– Чего тебе? – снова начинает голос, но теперь Ася соображает быстрее:

– Я из лаборатории «Ваш анализ», Алексей Бусыгин у нас кровь сдавал, должен был пойти к врачу, потому что у него очень плохие анализы, так вот мне надо узнать, обратился он в больницу или нет.

– Обратился, обратился, – слышится смешок из-за двери. – Да только не сам. Его подстрелили там, на съезде, почти что на углу. Вышел вечером прогуляться – а в него и жахнули! Но не до смерти убили, он успел Аньку позвать, она вместе с ним и поехала в больницу.

– А в какую, не знаете? – жадно спрашивает Ася.

– Дык в какую небось Лешку повезли, в такую и Анька поехала! – поясняет голос.

– В тюремную, само собой, – пискляво добавляет кто-то за Асиной спиной, и она резко оборачивается.

В первое мгновение у нее делается этакий ступор от растерянности – в коридоре никого. Впрочем, опустив глаза, Ася обнаруживает крошечного сутулого человечка, очень похожего на гнома из детских сказок, только очень неухоженного, заброшенного такого гнома. Одежда на нем, чудится, вынута из мусорного ящика, а умывали его в последний раз небось руки акушерки, которая принимала роды у его матери.

– Леха Бусыга – бандюган, каких свет не видел, – пищит человечек, глядя на Асю снизу вверх, как Гулливер на великаншу Глюмдальклич. – Знаешь, сколько менты за ним охотились, а взять не могли? Он свои дела так хитро обделывал, что не прицепишься. Головастый парнище! Хитер! А вчера повезло им, ментам-то. А Лехе вот не повезло. За ним еще такие же бандюганы охотились. Бывшие Лехины дружбаны. Видать, кто-то из его подельничков испугался, что он с ними завяжет и развяжет язык, ну и пальнул в него. Так что жив Леха или нет – не знаю. Коли мать не возвращается, может, и жив пока.

– А вот ты все врешь, Данилкин, – возражает женщина, которая так и не вышла из-за двери. – Не может Леха в тюремной больнице быть, небось Аньку туда не пропустили бы.

– А чего, может, пропустили бы! – поворачивается к двери «Гулливер» по фамилии Данилкин, и они с обладательницей задверного голоса принимаются спорить так пылко и бессмысленно, что Ася полагает за благо сбежать.

В общем-то, ничего нового она не узнала. А вот Груша… интересно, Груша-то кто?! Противник Павлика из другой группировки, которым нужен был живой Бусыга?

Скорее всего… Ну, тогда Ася Снегирева оказала ему плохую услугу, вызвав полицию. А заодно и себе.

Вот интересно, почему ее хваленая сообразительность и догадливость включились так поздно? Почему Ася не хочет всерьез задуматься о том, кто такой этот Груша, который произвел на нее столь сильное впечатление своей храбростью и тем, что ее спас, и голосом, и этими нахмуренными от боли бровями на молодом, испачканном кровью лице, и вспотевшими, прилипшими к вискам волосами, и стиснутыми губами, и… И еще там была такая странная выпуклость, на которую она наткнулась, когда искала телефон…

Ася даже не ожидала, что успела запомнить все это, и каждую черту его лица, и ощущение его гладкой разгоряченной кожи под ладонями, и странное волнение, которое пронзило ее, когда она подсовывала под его свитер свою майку.

Как будто разделась при нем.

Хотя она и в самом деле раздевалась при нем, чтобы снять майку и лифчик. Но он ничего не видел, он без сознания лежал…

Вот и хорошо. Было бы там на что смотреть! И вообще, Асе, конечно, только кажется, что она ночью что-то такое ощущала. Просто страшно было, вот и все. А сейчас напридумывала про свои чувства невесть чего!

Груша, наверное, сейчас в той же тюремной больнице, что и Бусыгин… Интересно, его рана достаточно тяжела, чтобы он забыл имя девушки, которую спасал и которая, можно сказать, передала его в руки полиции?

Ася выходит из дома на слабых ногах и долго, неуклюже забирается в такси. Водитель поглядывает на нее не без опаски, словно сам факт пребывания Аси в этом ужасном доме наложил на нее некий отпечаток причастности к преступному миру. И он в самом деле мчится назад с необыкновенной скоростью, а с еще большей – удаляется, высадив Асю. И на лице его удивление, что он свои деньги получил…

* * *

С некоторых пор Светлане очень стало нравиться слово «эргономично». Вполне вероятно, она вкладывала в него более широкий смысл, чем составители словарей иностранных слов. «Эргономично» для нее означало прежде всего – целесообразно. Например, она с годами обнаружила, что долго зацикливаться на неприятных воспоминаниях и мыслях – совершенно не эргономично, потому что от этих пустых размышлений настроение портится чуть ли не больше, чем от самого события. Со временем она отлично научилась выкидывать из головы все обременительные, докучливые, раздражающие и разные-всякие подобные мысли. Некоторые люди называют это оптимизмом, некоторые – житейской мудростью. Да не суть важно! И неизбежные печали по поводу Мишкиного заболевания, по поводу этого дальтонизма, Светлана точно так же эргономично выкинула бы из головы. В конце концов, это не смертельно, не заразно, не требует расходов на лекарства, поскольку неизлечимо…

Выкинула бы. Но не могла. Что-то зацепилось за память. Какая-то мелочь…

Не то чтобы она прямо спать Светлане не давала! Но саднило да саднило нечто неопределенное.

На ответ наткнулась она совершенно неожиданно. Можно сказать, на улице. Ну да, шла себе, шла – и посреди Покровки встретила старинного приятеля – бывшего главу Союза художников. И с большим трудом его узнала, так он постарел и весь как-то обвис. Он, конечно, рассыпался в комплиментах Светлане, которая приняла их со снисходительной улыбкой совершенно уверенной в себе женщины. Она такой и была.

– Слушай, ты совершенно не изменилась! – восхищенно воскликнул старинный знакомый. – Каждый раз, когда тебя вижу, поражаюсь этому. Сколько это, лет шесть прошло, как в последний раз виделись? Эх, воды утекло… Меня переизбрали, ты слышала?

И губы его изогнулись печальной подковой.

Светлана не слышала, но на всякий случай сочувственно покивала, прикидывая, как бы половчее смыться. Бойцы вспоминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они, – это не ее жанр!

– Сволочи неблагодарные! – возмущался собеседник. – Просто свалили, будто какого-то тирана! И мастерские, дескать, я распределяю только по блату, и на выставки рекомендую только своих… Каких своих, ну каких?! Я же отлично помню, сколько всех с бору по сосенке в Союз набирал! Рекомендации давал! Проталкивал! В Москву ездил, хлопотал! А они что?! Сволочи неблагодарные! Как поперли на меня всей кучей, а впереди те, кому я больше всех добра сделал! Крашенинников, Перовский, Шалин, Козлов, Федотов этот, местный Ван Гог недоделанный…

– Кто? – усмехнулась Светлана. – Ван Гог? Он что, даль…

И осеклась.

Выставочный зал на пощади Минина, вернисаж молодых художников, невыразительная мазня в залах, и вдруг… вдруг взор приковывает… захолустная улочка, стена старого дома с осыпавшейся, облезлой штукатуркой, пожухлая осенняя трава вокруг… Буйство красок! Беззастенчивое нарушение всех канонов! Тускло-желтое на месте красного, хаки или коричневое на месте зеленого, желтое на месте голубого, серое на месте розового, и только синие тона бьют по глазам яркостью и насыщенностью, вызывая враз раздражающие и гармоничные ощущения…

И – маленький мальчик, с опаской подающий листок бумаги с аккуратно нарисованной полянкой синих и желтых цветов – на фоне коричневой травы…

– Света, ты что?! – кричал ей вслед бывший приятель, но она не слышала. – Света, ты куда?!

Картины, этот темноволосый и темноглазый худощавый парень и Алина, Алина рядом с ним!

Он художник! Он дальтоник, вот откуда эта дикая изощренность красок! А Мишка?! А его рисунок?

* * *

Ася входит в кабинет. Дверь открыта, хотя на вешалке висит черный плащик какой-то клиентки, а сама она в лаборатории у Натальи.

Странно. Почему же дверь не заперта?! Пальто висит, документы на столе, компьютер стоит, в ящике стола – деньги… Входи, кто хочет, бери, что хочет… Несвойственна такая безалаберность Наталье!

Звонит городской телефон, Ася снимает трубку:

– «Ваш анализ», шестнадцатый кабинет, администратор Снегирева.

– Наконец-то! – доносится до нее сердитый голос Виктории Петровны, старшей медсестры «Вашего анализа». – До вас невозможно дозвониться, Ася Николаевна! Нужно узнать, посылать ли к вам курьера за пробами, а телефон все время занят, я ровно полчаса звоню! Сколько можно болтать?! Это все-таки служебный телефон, если вы не знаете!

Ася благоразумно проглатывает оправдание, мол, это Наталья, видимо, куда-то звонила, а она только что вошла. Запросто нарвешься на вопрос, где это вы бродили в рабочее время, Ася Николаевна?! Поэтому она смиренно бормочет:

– Трубка неправильно лежала, извините, пожалуйста, Виктория Петровна.

– Внимательней надо быть! – кипятится старшая медсестра, которая ненавидит всякую непунктуальность и расхлябанность. Впрочем, она хоть и чрезвычайно вспыльчива, но весьма отходчива. И температура ее накала уже падает. – И по сотовому до вас дозвониться невозможно, – добавляет она куда мягче.

– Да я вчера сотовый потеряла, – уныло сознается Ася.

– А я-то думаю, почему по нему какой-то мужик все время отвечает! – восклицает Виктория Петровна.

– Мужик? Наверное, он и нашел мой телефон, – вздыхает Ася. – И теперь зарядил и пользуется. А я как раз деньги на карту положила позавчера…

– Вот наглец! – весь пыл негодования Виктории Петровны обращен теперь на «мужика», который пользуется. – И, главное, отвечает так по-хамски: «Груша слушает!» Нет, ты представляешь?! – От волнения она даже на «ты» переходит.

Ася немеет. Ничего себе…

– Так вам посылать курьера сейчас или попозже? – спрашивает Виктория Петровна уже вполне спокойно и даже сочувственно.

Ася торопливо просматривает договоры, заключенные сегодня. Нет ни одного, который требовал бы срочного анализа. Хотя стоп, последний перед ее уходом был на билирубин!

– Давайте лучше сейчас, – говорит она, кладет трубку – да так и подскакивает от ужаса. Еще бы! Подскочишь тут небось! Из процедурной доносится истошный крик, а потом оттуда выбегает бледная женщина, прижимая к груди руку, из которой так и льется кровь. В вене торчит игла.

– Вы мне вену насквозь проткнули! – кричит женщина, испуганно глядя на Наталью, которая бежит следом. У Натальи окровавлены пальцы, и у Аси на миг мутится в голове, но тотчас она понимает, что игла просто соскочила с вакуумной пробирки, вот Наталья и испачкала себе пальцы.

– Вы алкоголичка или наркоманка! – заходится в истерике перепуганная женщина. – У вас руки трясутся! Ходуном ходят! Я немедленно поеду в ваш головной офис, я на вас жалобу… возмещение…

Она со стоном вырывает из вены иглу, бросает ее на пол, забрызгав его кровью, хватает с вешалки свой плащ и вылетает вон.

– Подождите! – кричит вслед Ася. – Надо остановить кровь! Вы же все перемажете!

Но женщина в такой панике, что ничего не слышит.

– Господи милостивый! – беспомощно говорит Ася. – Да что такое?! Что случилось?!

Наталья смотрит на нее исподлобья и скрывается в своем кабинете.

Ася идет в туалет, берет тряпку и вытирает кровь с пола. Ужас какой-то. Невозможно представить, чтобы Наталья сделала некачественный укол. У нее не просто золотые – у нее бриллиантовые руки! При всем своем отвратительном характере она профессионал. А тут…

Ася возвращается к столу и обнаруживает, что на эту женщину нет никаких документов, Наталья почему-то не взяла с нее деньги и не заключила договор, вообще не записала ее данные, хотя в «Вашем анализе» существует строгое, непреложное правило: сначала оформить все документы, а потом проводить забор крови. Если пациент недоволен, деньги ему без спора возвращают, как поступила вчера Марина Сергеевна, но сначала он должен заплатить!

Однако что-то у Натальи второй день идут осечки. Вчера, конечно, этот дядька просто из вредности развозмущался, но та женщина, которая выбежала вся в крови, она и в самом деле была испугана! И Наталья была какая-то не такая…

Что же тут происходило, пока Ася уходила за едой?..

Господи боже! Только сейчас она вспоминает, что совершенно забыла купить еду, за которой, собственно, и уходила! Да Наталья ее за это просто изничтожит! Ася вспоминает ее окровавленные пальцы – и нервно вздрагивает. Наталья сегодня вообще не в настроении. И это еще мягко говоря. Все понятно, конечно, но от этого не легче. Что она сделает с Асей от злости и голода? Что бы такое наврать? Мигом многочисленные варианты прокручиваются в Асиной голове: магазин был закрыт, творожки, которые так любит Наталья, оказались просроченные… нет, их вообще не было… Ася забыла кошелек, поэтому ничего не купила… По-хорошему, надо бы снова сбегать в магазин, но оставить кабинет сейчас никак нельзя – в любую минуту может появиться курьер из главной лаборатории.

Она устало (и есть хочется, и спать, особенно спать, бессонная ночь дает себя знать вовсю!) уходит в подсобку, переодевается, включает электрический чайник – и очень вовремя вспоминает, что лаборантке Вале – той самой, которую два дня назад кто-то (да уж теперь понятно, кто!) сбросил с лестницы, недавно подарили большущую и очень нарядную коробку с датским масляным печеньем. Валя, которая перманентно худела и никак не могла похудеть, решила в очередной раз ограничивать себя в сладком, а потому соблазнительные печенюшки домой не понесла (тем более что ее мама обожает стряпать и может воспринять появление импортного печенья как оскорбление своим кулинарным талантам), а оставила в кабинете для общего пользования. Ася, вообще-то, тоже старалась держаться от них подальше, но сейчас никакой другой еды не было. Печенья вкусные… может, Наталья успокоится? Она выглядит ужасно… настроение тоже, похоже, жуткое… Наверное, в ярости, что вчера Федотову не удалось вывести Асю из строя. А может быть, он должен был вообще убить ее? И все из-за чего, господи боже?!

А в самом деле, из-за чего? Ася не знает и, что характерно, не хочет знать. Но против себя не пойдешь, против своей натуры, она выяснит все, что можно, и ничто ее не остановит, ничто и никто… даже она сама себя не сможет остановить.

Ася с тоской насыпает одну горсть печенюшек на блюдце, наливает чай (лучше бы кофе сейчас выпить пару чашек, да покрепче, но кофе нет, вот беда!) и несет к своему столу. Чай пускай стынет, а ей надо посмотреть, кто еще звонил Федотову, пока Ася каталась на Крутой съезд и обратно. Так, это были Любовь, «зайка 3», несколько инициалов из группы «работа», снова Любовь, снова «зайка 3»… И еще какой-то номер появился в списке входящих вызовов. В памяти федотовского телефона он не сохранен, поэтому Ася видит только цифры: +7 910 515 15 15. С него звонили три раза, причем один раз – когда она еще не ушла в магазин. А, ну да, звук-то был выключен, вот она и не слышала сигнала вызова.

Ася задумчиво смотрит на незнакомый номер. Хотя назвать его незнакомым никак нельзя! Он чем-то ужасно знаком, он что-то смутно напоминает… Смутно! Ничего себе! Да ведь это… номер ее телефона! Вернее, маминого. Раньше он принадлежал Асиной маме, а потом они с отцом выиграли какой-то приз от МТС, две симки с годовой привилегией бесплатных вызовов и смс, а потому этот удобный номер остался у Аси. Телефон по-прежнему оформлен на мать, что причиняло Асе некоторые хлопоты, когда приходилось общаться с офисом МТС, но менять что-то было лень, да и зачем? Не столь уж те хлопоты были велики.

Но сейчас все это неважно. Кто мог звонить с ее телефона? Ответ однозначный: тот, кто его нашел. Виктория Петровна говорила, что по Асиному телефону отвечал Груша. Значит, телефон у него. И это он звонил по номеру Федотова! Значит, Груше уже известно имя человека, которого убил Павлик на Крутом съезде…

Странно, как это могло произойти? Груша вроде бы должен быть арестован… должен находиться в тюремной больнице… Может, сбежал? А почему бы и нет? Да запросто, в кино вон сбегают от полиции все, кому не лень, правда, Груша не в кино, но все же и в жизни иногда бегут… Вот и он взял да и сбежал! Однако оперативно работают бандиты: мигом узнали имя Федотова и его телефон! А это значит, что по номеру Асиного телефона они так же быстро могут узнать адрес мамы. И это прибавит ей хлопот и волнений, а может быть, даже будет угрожать ее жизни. Как бы эти бандиты не нагрянули к ней в деревню! Маму зовут Анастасия Снегирева (эта фамилия так Асе нравилась, что она ее не меняла, когда замуж вышла, потому что покойный Виталик по фамилии был Редковатый, честное слово, и Ася стала бы – Редковатая… Можно представить, как изгалялась бы над ней с такой фамилией Наталья… Редковатая дура, Редковатая тюха, Редковатая кретинка… у Редковатой и волосы, и мозги редковатые, ну и все такое… а Виталик до чего обижался, просто невозможно описать!..), вдруг они, бандиты эти, решат, что это и есть Ася, а на самом деле Ася – просто Ася, ну, имя у нее такое смешное… Пока разберутся, что мама никак не могла быть на Крутом съезде! И будут ли разбираться?! Или сразу…

Не дай бог!

Надо как-то отвести удар от мамы. Надо вызвать огонь на себя.

Горло у Аси пересыхает от страха.

В эту минуту влетает Серега, курьер «Вашего анализа» по городу, сразу загребает с Асиного блюдца почти все печенюшки, вмиг проглатывает их, выпивает Асин чай и кричит, что кругом пробки, давайте скорее ваши пробирки, надо срочно ехать, а то будет два часа на подъезде к Сенной стоять!

Из процедурной выходит Наталья, выносит заранее приготовленный контейнер с пробирками. На Асю она не смотрит, вся погружена в свои мысли и даже не смеется, когда Серега рассказывает очередную байку про кровь. У него – хобби: он собирает и записывает разные смешные фразы, цитаты, стишки и все такое, лишь бы речь шла о крови. Одно время Серега даже набирал эти цитаты на компьютере, распечатывал и развешивал листки по стенам в кабинетах, уверяя, что создает этим необходимый антураж. Собственно, всем это даже нравилось, потому что фразы были смешные, например: «Объявление в пункте переливания крови: Донор, не допусти кровопролития!» Или: «Вампиры верят, что самые праведные из них после смерти попадают на станцию переливания крови». Или: «Ни клопов, ни комаров убивать нельзя. Кто их убьет, тот свою кровь прольет!» И все такое же в этом же роде. Но вскоре «украшать» лаборатории и кабинеты «Вашего анализа» Сереге было строжайше запрещено – после того как шеф-директор, владелец медалистки и призерши чау-чау, щенки которой стоили баснословно дорого, увидел однажды вывешенный на самом видном месте листок со стихами:

Смешение в твоей крови,
Ты беспороден, как все Жучки.
И все же ты – дитя любви.
А чистокровки – дети случки.

Сергея чуть не уволили за «оскорбительное творчество», и гроза стихла, когда он нашел в Интернете сайт, откуда передрал стишок. Его лишили премии и запретили украшать стены всякой ерундой. И еще чуть не пришили симпатию к фашистам – это из-за Муссолини… Сергей на время притих, но отказаться от своего увлечения он не мог, просто «кровавые байки» сообщались теперь устно:

– Идет мама с ребенком. О чем-то ему рассказывает и к слову вставляет: «Мы с тобой одной крови. Ты и я!» Он молчит. Мама спрашивает, кто это сказал. Мальчишка радостно заявляет: «Донор!»

Смешно. Но Ася еле выдавливает из себя жалкое хихиканье. А у Натальи такое мрачное и озлобленное лицо, что Сергей обижается, с холодным выражением переставляет пробирки из контейнера в свой чемоданчик и сурово марширует к двери, но на полпути не выдерживает характера и, одним прыжком снова оказавшись у стола, выгребает из блюдца три оставшихся печенья. Сережа тоже вспыльчив, но отходчив, совсем как Виктория Петровна! Он подмигивает Асе и удаляется, напевая, вернее, отрывисто декламируя:

В три кирпича на грудь меня чуть прибило,
Под выстрелами пушки сердце биться не хотело,
Тело двигать не могло, по голове веслом,
Размытая картина – но я дышу всем назло.
Меня били ногами, так, чтобы я не мог встать,
Какое там дышать! Я даже не мог простонать.
Один сукин сын вколол в мою ногу шило,
Просто так ему ништяк увидеть кровь по колено…

Ужас какой… Но это всего лишь песня. А наяву бывает еще ужасней и страшней. Как прошлой ночью…

Стоит Асе это вспомнить, как ее начинает колотить. С отвращением видя, как трясутся ее пальцы, набирает с телефона Федотова номер своего мобильного.

– Але? – отвечает ужасный, хриплый, неприличный какой-то голос.

Ася с отвращением зажмуривается. В руках какой немытой скотины сейчас ее телефончик, ее родной и верный друг по имени «Нокия»?!

– Мне бы Грушу, – говорит она робко.

– А яблоко не хочешь?! – рявкает мужик и поясняет кому-то в сторону: – Да никто, дура какая-то. Ты представляешь, грушу ей надо! В овощной, что ли, звонит?!

Вдали раздается какой-то невразумительный крик, шум, но Ася уже отключается.

И тотчас ее номер снова высвечивается на дисплее.

Понятно, мужик решил поразвлечься… телефон в руках какого-то, мягко говоря, бандюгана, а Груша там совершенная, никому не известная шестерка. Поэтому на эти звонки можно не обращать никакого внимания.

А все-таки Асе обидно, что он – шестерка… Если уж испытывать романтическое влечение к бандюгану, то пусть он будет хотя бы этим, как его… авторитетом!

Смешно? Наверное. Но Асе не смешно. Вот ведь угораздило… Столько лет все было тихо и благонравно в душе, а тут вдруг…

Может, оттого, что он ее спасал? Или оттого, что она спасала его? Или просто потому, что раздевалась при нем, хотя он этого и не видел, и пожертвовала ему свой лифчик и майку? Или потому, что у него была эта выпуклость, на которую Ася нечаянно наткнулась ладонью…

Нет, лучше даже не думать об этом!

Ася прячет телефон в карман и идет в подсобку – снова согреть чаю.

Надо бы Наталью позвать, что ж она там голодная сидит… надо бы позвать, но как-то страшновато.

Однако Наталья сама ее зовет:

– Снегирева, иди сюда!

Ася, в очередной раз порадовавшись, что не сменила в свое время фамилию, выходит в приемную. Наталья стоит у городского телефона, прижав трубку к виску.

– Меня к телефону, что ли? – удивляется Ася, потому что не слышала сигнала.

– Что ж ты трубку не берешь? – спрашивает Наталья. – Я тебе звоню, звоню…

– Да я же потеряла телефон вчера, я тебе разве не говорила? – пожимает плечами Ася.

– Нет, не говорила, – качает головой Наталья. – Ты мне говорила, что изменила свой звонок на «Властелина колец». И это было сегодня утром. И телефон сейчас у тебя в кармане, вон у него дисплей светится…

Ася передергивается от воспоминания о другом светящемся кармане. Достает телефон… на дисплее мигает номер 219—86–75. Это номер кабинета на Невзоровых. С этого аппарата Наталья и звонит. Зачем?! Почему она звонит на телефон Федотова? Откуда его знает?!

Ася в растерянности нажимает на кнопку ответа и подносит телефон к уху.

– Алло? – машинально говорит она.

– Привет, Снегирева! – отвечает Наталья. – Ну что, купила еду?

Теперь голос Натальи звучит около Асиного виска, словно бы ввинчивается в мозг. Наверное, со стороны это кажется смешным: девушки стоят в двух шагах друг от друга, а переговариваются по телефону, – но смотреть со стороны совершенно некому: сегодня в кабинете на улице Невзоровых пустой какой-то день. А выражение лиц девушек таково, что смеха никак не вызывает.

– Нет, – лепечет Ася. – Но я… поставила чайник и достала Валино печенье. Можно пока немного перекусить. А я потом Вале новую коробку куплю.

– А где ты была вместо того, чтобы за едой сбегать? – сурово спрашивает Наталья.

– Ну, там, я одно дело делала… – уклончиво бормочет Ася. – Надо было съездить кое-куда, ты извини… Поешь, печенье очень вкусное!

Но на эту робкую попытку все уладить Наталья не реагирует и продолжает допрос с настойчивостью товарища Вышинского:

– Откуда у тебя взялся этот телефон?

– Я его нашла… на улице… – робко лепечет Ася.

– Нашла?! А почему не вернула? Почему не отнесла в полицию? Может, тот человек, который потерял, его ищет! – В голосе Натальи звенит ярость. – Может, там у него важные контакты!

«Человек не ищет», – чуть не брякает Ася, но вовремя спохватывается. Ей уже надоело оправдываться, и она переходит в наступление:

– А в чем проблема? Ты к моей совести взываешь, что ли? А как насчет того телефона, который ты сама нашла и сама так же не вернула?

Был, был прецедент… У Натальи два телефона, один из них найден на улице, и ничего, она и попытки не сделала разыскать хозяина или обратиться в полицию, даже хвасталась им на всех углах, потому что телефончик очень красивый, гламурненький такой…

Но Наталья будто не слышит Асиной реплики:

– Ты его где нашла?

– Слушай, а тебе что? – все еще по-хорошему спрашивает Ася, которая чувствует, что вот-вот начнется то, чего она терпеть не может: выяснение отношений. Наталья явно нарывается на скандал. Но она плохо знает забитую зануду Снегиреву. Ася, конечно, все эти выясняловки ненавидит, ее вообще трудно из себя вывести, но уж если это случится, если ее все же втянут в ссору, она не остановится, пока не скажет человеку все, что о нем думает. И тогда мало не покажется…

Понятно, что Наталья лазила в стол, пока Аси не было, и увидела мобильник Федотова. То-то она такая дерганая! А что городской телефон был занят – так это Наталья, наверное, звонила Любви. А может быть, та уже знает, что человек, которого они послали остановить Асю, пропал?

– Почему ты думаешь, что это сотовый твоего знакомого? – продолжает Ася по мере сил тянуть резину.

– Да потому что я знаю этот сотовый, – кричит Наталья. – Я его сто раз у этого человека видела! И номер знаю! Я же только что его набрала с городского телефона!

– Ну и чего ты от меня хочешь? – спрашивает Ася – и тут же прикусывает язык: а вдруг Наталья скажет: «Хочу узнать, что ты с ним сделала!» Но она, по счастью, говорит:

– Я хочу, чтобы ты отдала мне этот телефон, я ему передам!

Это невозможно, ну невозможно это, но как сказать такое?! И Ася с тупой настойчивостью продолжает сопротивляться:

– Ну и что, мало ли у меня знакомых, номера которых я знаю! – бормочет она. – Вот если бы в памяти этого телефона был сохранен твой номер…

– Он там сохранен! – торжествующе восклицает Наталья. – Сохранен!

Ася мысленно перелистывает не столь уж большой список абонентов федотовского телефона. Может быть, Наталья скрывается за какими-нибудь инициалами? Но с буквой Н там только НН, а она – Наталья Ивановна Левашова…

– Я докажу тебе! – упрямо восклицает Наталья. – Смотри!

Она бросает трубку городского телефона и выхватывает свой мобильный. Начинает нажимать на кнопки.

– Да ты включи, включи звук! – кричит она Асе, и та послушно выбирает «обычный» режим на телефоне Федотова.

Тотчас раздается уже знакомая ей инструментальная дребезжалка… и наконец-то Ася начинает еще кое о чем догадываться. Могла бы, конечно, и раньше сообразить, но… ох, какая же она тупая, какая же… а ведь это совсем на поверхности лежит. Если бы она поняла все это раньше, она не допустила бы этого разговора!

Наталья с удивлением смотрит на телефон. Да, понимает Ася, она ожидала услышать другой сигнал вызова. Тот, на который она так бурно среагировала сегодня утром – и вчера, в кабинете на Сенной…

Но тот сигнал – только для Любви. Потому что и у нее тот же сигнал телефона. Таким незамысловатым способом эти двое напоминали друг другу о себе. Маленькие хитрости великой страсти… Но настолько ли великой? Почему, если уж такие чувства, почему у Любви другой муж, и сын от этого мужа, и…

Нет, сын-то как раз не от мужа, в том-то все и дело. Именно поэтому и закрутилось все.

Какой чудный парень Мишка, как он бормотал смешно: «Травка серая, то есть зеленая, небо коричневое, то есть синее…» И носки, его разные носки!

И не только его…

Еще одна догадка вспыхивает в голове, и Ася к ней еще вернется. Потом. Если выберется из этой ситуации.

А пока она тупо слушает дребезжанье сигнала и смотрит то на лицо Натальи, то на дисплей, на котором светится надпись: зайка 3.

Вот так-то…

– Ну что, – говорит Наталья с победным видом, – убедилась теперь, что мой номер определился?

Ася глушит вызов.

– Убедилась, – говорит она слабым голосом.

– Тогда отдавай телефон!

Наверное, надо отдать. Но Асе вдруг становится ужасно жаль Наталью. Конечно, она не знает, как обозначил ее в своем телефоне этот человек… в которого она, наверное, влюблена. Влюблена, да, а она для него – всего лишь одна из многих. Самое малое – из шестерых. И вдобавок – «зайка», ну что за пошлятина?! И если Ася отдаст телефон, Наталья это все узнает!

Это же кошмар – такое узнать, понять…

– Наташ, а почему ты больше не спрашиваешь, где я этот мобильник нашла? – говорит Ася осторожно, но Наталья не успевает и слова сказать: дверь открывается, и на пороге появляется высоченный мужик.

У него очень широкие плечи и маленькая голова, которая довольно-таки карикатурно смотрится в фуражке с кокардой. Но засмеяться над ним сможет только самоубийца. Ведь он в полицейской форме, он дик и грозен, он весь как какая-то там гроза, движенья его быстры, взор его ужасен… И этот свой ужасный взор он вперяет в Асю и говорит тяжелым, непреклонным голосом:

– Гражданка Снегирева? Сержант Молотов, отдел особых поручений при городском управлении внутренних дел. Вот удостоверение.

* * *

Светлана тогда совершенно потеряла голову! Бросилась со всех ног на работу к сыну. Олег очень берег свое чиновное реноме, в присутствии держался важно, однако, увидев в дверях почти плачущую мать, побледнел, выскочил из-за стола, схватил ее за руки:

– Мамочка, что случилось?!

Увидев его светлые, по-настоящему родные (уж в том, что это ее собственный сын, Светлана не могла сомневаться!) глаза, она ухитрилась справиться с собой и не обрушила на сына свои страшные подозрения, а осторожно спросила:

– Олег, скажи, ты у Алины был первым мужчиной?

Да, ничего себе, осторожный вопрос! Она ожидала, что сын взорвется, накричит на нее, но он только побледнел и спросил:

– Кто тебе сказал?

Светлана почувствовала, что сердце падает… Так он все знал?! Олег все знал?! Но он так любит Мишку…

Она смятенно покачала головой, не в силах ответить.

Кто сказал? Никто. Она просто сложила два и два…

– Папа Слава проболтался, да? – горестно шепнул Олег. – Он знал, но клялся тебе ничего не говорить.

– Не говорить?! – воскликнула она. – Почему?!

– Да ведь ты и так переживала тогда… ну, что Геннадий из-за Алинки голову потерял, – с жалостью сказал сын. – Она тоже, конечно, немножко закружилась. Глупая девчонка была, а он – взрослый мужчина, красивый, умный, да еще и театральный режиссер… В общем, один раз у них все и случилось. Может быть, и продолжалось бы, да он умер. Она мне призналась, когда мы… когда у нас все началось. Понимаешь? Но ты не думай, Мишка мой ребенок, он никак не может быть сыном Геннадия, ведь тот умер за несколько лет до этого!

«Мишка мой ребенок…»

Такая непоколебимая вера и такая преданная любовь! И такая глупость, такая слепота!.. Олег ничего в самом деле не видит или просто не хочет видеть? Или вообще не знает, что в жизни Алины был Федотов? И что Светлана ему сейчас скажет об этом?

А что она скажет?..

Что за год до их с Алиной свадьбы видела ее рядом с художником-дальтоником? Ну и что? Там другие люди были – тоже рядом. Они были в одной компании… И вдобавок у Алины отец был дальтоник…

Почему она сразу подумала самое плохое? Да потому что ненавидит Алину до сих пор и ей захотелось подумать о ней плохо.

Но только не подумала в это мгновение ни о сыне, ни о внуке.

Светлана опустила голову:

– Извини, я пойду, зря я прибежала…

– Ма, ты не любишь Алинку, я знаю, – тихо сказал Олег. – С ней бывает ужасно трудно, это все понятно, мы иногда ссоримся, ну как без этого, но я ее всю жизнь любил, с первого взгляда полюбил и до последнего взгляда буду любить, а Мишка – наш сын. Ма, ты же его любишь…

Светлана только и могла, что кивнула.

Конечно, она любила Мишку. Очень любила! И с удовольствием позволила себе самой убедить саму себя в том, что все в порядке, что Олег совершенно прав и беспокоиться совершенно не о чем.

Потом прошло еще какое-то время, и вот она получила письмо от Константина Климова.

* * *

Ася незряче таращится на удостоверение Молотова, но думает почему-то не о загадочном отделе особых поручений, о каком в жизни не слыхала, а о говорящих фамилиях в пьесах Островского. Свирепый Лютов, ужасная Кабаниха, веселый Кудряш, грубый Кнуров, бесцветный Карандышев… Грозный, как молот Тора, Молотов в этой компании очень бы ко двору пришелся.

– Я Снегирева, да, – дрожащими губами выговаривает Ася.

Наталья смотрит на нее с мстительным, злорадным выражением и только что не подпрыгивает от радости.

– Вы должны поехать со мной, – говорит Асе Молотов.

Местоимение «вы», такое ощущение, он долго зубрил, прежде чем научился употреблять его не только как обозначение множественного числа.

– Прямо сейчас.

– Но работа… – робко заикается Ася.

Молотов пренебрежительно оглядывает пустой холл:

– Работы невпроворот, это точно! – Он издевательски хихикает – тоже жутким басом, словно по наковальне пробухал. – И все же надо ехать. Я вам замену привез из вашей главной лаборатории. Все предусмотрено!

И входит какая-то перепуганная пигалица, вроде бы Ася ее мельком видела в основном офисе, она помощницей помощницы чьей-то помощницы работает, по слухам, ужасная тупица, но авось продержится на приеме пару часов…

А с чего Ася взяла, что это продлится только пару часов, а не несколько суток… на сколько там можно задерживать подозреваемого без предъявления обвинения?! Она не знает, хотя такие вещи надо бы знать, ибо от сумы да от тюрьмы… или вот еще, как говорил кто-то в каком-то фильме, что ли: «Если вы еще на свободе, это не ваша заслуга, а наша недоработка!»

– Я надолго уеду? – испуганно спрашивает она.

– До выяснения обстоятельств, – туманно отвечает Молотов.

Наталья смотрит на них странно расширенными глазами. И вдруг Асе снова становится так жалко ее – ну просто сил нет! Наталье предстоит узнать, что для любимого мужчины она значила бесконечно мало… Ну что ж, пусть это кошмарное открытие она сделает без Асиной помощи. И, можно не сомневаться, она поспешит это сделать!

Ася кладет телефон Федотова в стол. Глаза Натальи прикованы к ее рукам, и Ася словно слышит ее мысли.

Наталья уверена, что Ася испугалась. Что пытается скрыть краденое от полицейского!

Сейчас она ка-ак ляпнет, что это телефон не Асин, а другого человека, – и тогда пойдет одно за другое цепляться, и этого будет уже не остановить, Ася тогда ничем не сможет ей помочь…

Но Натальино лицо вдруг принимает совершенно равнодушное выражение, и она говорит холодно:

– Ладно, иди, Снегирева. Выясняй свои обстоятельства. Нам бы только день простоять да ночь продержаться. Авось не сдадим рубежи.

И обращается к какой-то женщине, которая только что вошла, но испуганно попятилась при виде человека в форме:

– Ничего, проходите, у нас все в порядке, это наш клиент, у полицейских тоже есть кровь!

– И сердце, – вдруг добавляет Молотов своим громовым голосом, пристально глядя на Наталью. – И сердце у них тоже есть, уважаемая… – Он сильно наклоняется к бейджику на ее груди: – Уважаемая Наталья Ивановна! Вы это запомните, ладно?

Наталья только глазами хлопает, а Молотов открывает дверь и пропускает вперед Асю, которая как раз закончила укомплектовывать на себе свою верхнюю одежду: кофтец, потом шкура. Чуть не перепутала.

Они выходят и садятся в простенький серый «Форд» без всяких опознавательных знаков. Ася облегченно переводит дух: вот стыдоба была бы, если бы пришлось садиться в патрульную машину!

Хотя что тут такого? Никто же не знает, почему она там сидит! На рецидивистку она вроде не очень похожа…

А между прочим, когда она была совсем девчонкой, она была влюблена в их соседа, шофера машины ГАИ, и тогда прокатиться в его машине ей казалось несбыточной мечтой…

Мечта так и осталась несбыточной, потому что парень женился и переехал куда-то, Ася его больше не видела.

И любовь прошла. Она даже имени его не помнит.

Сколько же ей тогда было лет? Наверное, девять? Она напрягает память, изо всех сил вспоминая, сколько лет ей было, как будто это имеет какое-то значение. Но слишком много острых мыслей носится в голове, даже кажется, они вот-вот начнут прокалывать голову насквозь, как мозги Страшилы мудрого…

Ася не замечает дороги – и вдруг обнаруживает, что автомобиль стоит, а Молотов с интересом на нее поглядывает.

– Я говорю, выходить будем? – спрашивает он как-то уж вообще оглушительно, и Ася понимает, что он все это уже говорил, может, не раз, но она не слышала.

– Конечно, будем.

Ася выбирается из машины и оглядывается. Кажется, это двор какой-то больницы. За оградой виден недалекий изгиб Волги, которая серебрится под неярким октябрьским солнцем. Вроде это больница Речного пароходства? Или она теперь как-то иначе называется? Ася никакой не знаток медицинских учреждений, кроме лаборатории «Ваш анализ», конечно, и очень этому рада.

Молотов открывает перед ней неприметную дверь, утопленную в стене, и они долго-долго поднимаются по узкой неудобной лестнице, потом входят еще в одну неприметную дверь, и Ася видит надпись на стене: «4-й этаж». Ну надо же! А такое впечатление, что на восьмой поднялись!

Они идут по коридору. Это самый обыкновенный больничный коридор с дверьми по обеим сторонам, на дверях номера палат; разница лишь в том, что около двух дверей стоят кресла, а в них сидят полицейские. Один угрюмо и даже неприязненно взирает на Молотова и Асю, но молчит, а второй поднимается и преграждает путь к двери с цифрой пятнадцать.

– Привез? – говорит он, пристально глядя на Асю и даже сузив глаза. – Она, что ли?

И вдруг усмехается.

– Видать, что так, – со странной интонацией говорит Молотов, и Ася, обернувшись, видит, что он безуспешно пытается скрыть улыбку.

– Ну, хорошо, что привез, а то Груша за то яблоко из Арбузова чуть фруктовый салат не сделал, – кивает охранник, с усмешкой поглядывая на угрюмого полицейского, который сидит в кресле около другой палаты, и открывает дверь.

Молотов сторонится, и Ася входит первая.

В палате стоит больничная кровать с какими-то странными приспособлениями, рядом каталка, капельница, монитор, приборы, в углу небольшой телевизор – звук у него выключен, на экране движутся темные фигуры, – а на кровати лежит молодой человек с перевязанным плечом. Его темные волосы прилипли к вискам, у него серые глаза и несколько острый нос.

При виде Аси он приподнимается, смотрит на нее – и вдруг жутко краснеет.

И она краснеет, может только смотреть в его серые глаза и молчать, и он тоже молчит…

– Товарищ майор, я в коридоре подожду, – громогласно сообщает в эту минуту Молотов, и раненый кивает.

И снова повисает молчание. Ася думает, как странно, что он такой молодой – а уже майор. В ее воображении это какое-то скучное звание, и носят его скучные интенданты. А он… не похож он что-то на интенданта! И скучным его не назовешь!

– Я хотел вас поблагодарить, – наконец выговаривает «товарищ майор». – Кажется, вы мне жизнь спасли.

Ася слегка качает головой:

– Да нет, это вы мне жизнь спасли.

У нее дрожит голос.

Как все-таки странно, что она видела его только несколько минут, да и то – в темноте, а сразу узнала. И голос у нее теперь дрожит не столько от волнения, хотя она ужасно волнуется, конечно, а еще от смеха. Нет, ну это же надо…

И вдруг невероятное облегчение, невероятное чувство свободы овладевает Асей. В жизни она такого не ощущала рядом с незнакомым человеком! Да впрочем, разве же он незнакомый? Это же Груша! И каких же глупостей она насчет него навыдумывала! А простая правда почему-то и в голову не пришла.

Ася больше не в силах сдерживать смех, и не сдерживает, и начинает хохотать, а он смотрит на нее сначала недоумевающе, а потом тоже начинает улыбаться и даже вроде бы хихикает, а потом говорит:

– Знаете, я в первую минуту подумал, что вы подружка Бусыгина.

Конечно, он и словом не обмолвится о том, что про себя называл ее мухой на шахматной доске! Какая женщина не обидится, если ее мухой назовут? А эту женщину он не хочет обижать. Потому что… Во-первых, она ему спасла жизнь. Во-вторых, он ей спас жизнь. В-третьих, она его рану перевязала… И вообще, она именно та пешка на шахматной доске его жизни, которая вдруг взяла да и стала ферзем. Но об этом он вряд ли решится сказать…

Или все же решится?

– А я подумала, что вы бандюган, – с трудом выговаривает Ася. – Я сегодня ездила туда, на Крутой спуск, и мне соседи сказали, что за Бусыгиным охотились разные бандиты, ну, я подумала, что Павлик и вы – из противоборствующих группировок.

– Ну, вообще-то да, мы из противоборствующих, – усмехается Груша. – Только я ни разу не бандюган, скорей наоборот. Я вчера шел к Бусыге, чтобы вразумить его, прежде чем он глупостей наделает. Ну а его бывшие друганы решили этого не допустить, поэтому на арене появился Павлик. Он меня чуть не подстрелил еще до вашего появления – спасло только то, что я поскользнулся и упал. Ну а потом пришлось залезть за ящики и там сидеть. Павлик вообще-то промахов не дает… в смысле, не давал.

– А он… сбежал? – опасливо спрашивает Ася.

– Где там! Вчера, когда вы полицию вызвали, там такая свалка началась! Ну и конец Павлику. Неужели вы не слышали выстрелов?! Это ведь только у Павлика винтовка с глушителем была, а остальные палили почем зря!

– Слышала какой-то треск, – вспоминает Ася. – Но я даже не подумала… Я так испугалась, что сбежала.

Груша медленно качает головой:

– Я даже представить не мог, чтобы женщина… ради незнакомых людей… такое совершила! Причем вы считали меня бандюганом! А Бусыга и в самом деле бандюган! Нет, это вообще в голове не укладывается, такое количество доброты! Вы поистине сестра милосердия!

Почему-то это слово – сестра – ну вот буквально втыкается в Асино сердце. Как его сестру она себя совершенно не воспринимает. Она кто угодно, только не сестра ему! Рядом с ним она ощущает себя женщиной, она суть свою женскую чувствует так, как никогда раньше не чувствовала, а он… сестра…

И настроение моментально портится.

– Ну, я очень рада, что у вас все хорошо, – говорит она казенным голосом. – А как Бусыгин, выживет он? Ему нужно срочно переливание крови делать.

– Насколько мне известно, все уже сделано, – говорит Груша, поглядывая на Асю исподлобья. – Мне говорили, что в его кармане нашли распечатку результатов анализа, так что… все как надо. Правда, он все еще без сознания. А нам бы очень нужно было его послушать… Да вы присядьте, что же вы стоите?

Ася хочет сказать, что ей уже пора идти, но вспоминает, что ее вообще-то привезли сюда не благодарить, а какие-то обстоятельства выяснять. И поэтому обиду свою, и гордость, и слезы, и вообще все чувства надо спрятать подальше. Груша прежде всего «товарищ майор». А Ася Снегирева, хоть и спасла ему жизнь, участница довольно странного происшествия. Так что… надо слушаться!

Ася оглядывается в поисках стула или кресла, но в палате ничего такого нет. Есть вертящийся табурет, но он придвинут в кровати, на нем стоит большая плоская розовая коробка, поверх нее лежит букет невероятно алых роз. От них вся комната горит! Наверное, Груше жена принесла. Или любимая женщина. Товарищи по работе таких подарков не делают. Не снимать же все это, не на пол же класть!

Если куда-то и садиться, то только на его кровать.

– Садитесь, ничего, – поощряет Груша, понимая Асины колебания. – Тут кто только уже не сидел!

«Например, его жена, – думает Ася. – Которая принесла любимому цветы. Только странно, что она их в воду не поставила. Может быть, она как раз пошла за водой? И сейчас войдет, и начнет меня благодарить…»

И ведь не сбежишь! Ее привезли зачем? Для дела. Значит, придется повиноваться.

И, стиснув зубы, она присаживается-таки на краешек кровати.

Груша смотрит на нее и молчит. Ася начинает злиться. Ну и когда же это выяснение обстоятельств начнется?

Она сначала упорно глядит в угол комнаты, потом переводит глаза на экран телевизора. Там, кажется, разыгрывается какая-то пьеса. Люди так странно одеты, вроде бы в грузинские национальные наряды, но никаких декораций нет и на грузин они вообще не похожи.

– Вам что, Бертольд Брехт нравится? – вдруг спрашивает Груша.

– Почему? – удивляется Ася.

– Ну, там идет спектакль «Кавказский меловой круг» Брехта. Знаете такую пьесу?

– Знаю, – с удивлением смотрит на него Ася.

Вообразить себе полицейского, который читает Бертольда Брехта, да еще в наше время, это… это вне возможностей ее воображения!

– Не пугайтесь, – усмехается Груша. – Я не читаю Бертольда Брехта.

Похоже, он вместо Брехта читает мысли на расстоянии.

– Моя мама – актриса, – продолжает Груша. – Отец – военный. Мы раньше часто переезжали, и уж не помню, в каком городе она играла в этой пьесе. Мне очень нравилось. Помню, когда все эти действия в меловом кругу происходили, я даже плакал. Ну, я совсем еще маленький был. Я в те годы вообще был такой жалостливый, такой… ну, как девчонка. Мама смеялась и говорила, что я сущая Груше. Мне это очень нравилось, и поэтому, хотя меня все называют Грушей из-за фамилии Грушин, и я уже даже привык, мама меня зовет Груше, а не Груша.

– А моя мама преподавала литературу, – поясняет Ася. – Она мне рассказывала про эту пьесу, но я ее не читала, к сожалению. Я вообще пьесы не очень люблю читать.

– А знаете что? Надо нам будет найти диск с этой постановкой, – горячо говорит Груша. – Это какой-то провинциальный театр, – он показывает на экран, – а надо найти запись театра имени Шота Руставели, ну, спектакля, который Роберт Стуруа ставил, это вообще, говорят, потрясающая штука. Найдем и посмотрим.

– А… – говорит Ася и умолкает.

«Найдем и посмотрим!»

Это в самом деле он так сказал или ей послышалось?!

Груша отводит глаза.

– Ну, вы понимаете, – бормочет он, – когда мы нашли ваш телефон, мы же сразу пробили номер и все про вас узнали. И потом… я должен был знать, кто тот человек, кто та женщина, которая нас с Бусыгой героически спасла. Ну и я все про вас знаю. Где вы работаете, где живете и… все такое прочее. Вам тридцать лет, вы были замужем, потом муж погиб, детей нет, родители в Линде живут, а вы работаете в «Вашем анализе» администратором, известны ответственным отношением к работе, скромностью, отзывчивостью и вообще характеризуетесь положительно! Я тоже характеризуюсь положительно. Я тоже не женат, мне тридцать два года, правда, я не вдовел, а развелся… женился рано, развелся через год, детей нет… я майор, но на этом не собираюсь останавливаться, вредные привычки – работа. Мы похожи.

– Но… – бормочет Ася, которая совершенно ничего не понимает.

– Меня никогда в жизни женщина не спасала, – очень серьезно говорит Груша. – Ни одна женщина никогда ради моего спасения не жертвовала своей одеждой. Это… – Он качает головой.

– Вы уж извините, что я вас этими тряпками перевязала, но больше ничего под рукой не было, – холодно говорит Ася.

– Да вы что, обиделись? – с тревогой смотрит на нее Груша. – Извините. Но… вы этого не понимаете! А мой полковник понял. Он даже прослезился, когда меня перевязывали уже в «Скорой». Мне Молотов рассказывал… Вы извините, но меня это тоже потрясло, я даже не знаю, какими словами выразить! Если вы раньше думали, что мужчина – это бревно бесчувственное, а полицейский – вообще чурбан, то это не так. Пожалуйста, вот эти цветы – вам. Я сам, вы же понимаете, выйти не мог, я тут под наблюдением всего местного медперсонала, чуть ли не до туалета на «Скорой» норовят отвезти, ну и просил Молотова купить самые красивые. И самые… красные.

И он смотрит чуть исподлобья, с тревогой.

Но Ася все еще ничего не понимает. Или не хочет понять? Боится?

– Я бы вам их преподнес, – говорит Груша, – но вставать пока нельзя. Может, вы их сами возьмете? Дотянетесь?

Ася послушно тянется к цветам через него, но тотчас соображает, что проще встать и пойти за ними, и уже приподнимается было, но Груша хватает ее за руку.

– Сидите, – вздыхает он. – Ладно, потом возьмете, только сидите, пожалуйста.

Вдруг дверь открывается, просовывается голова Молотова. Вид у него испуганный.

– Товарищ полковник на подходе! – шепчет он и мигом исчезает.

Ася резко выдергивает руку из руки Груши и вскакивает.

Груша со стоном закрывает глаза.

Ася пугается. Он же ранен! А она так дернулась… Наверное, ему больно!

Вообще, логически рассуждая, если человек ранен в правый бок, то дергать его за левую руку можно практически безболезненно, однако Асе сейчас не до логики.

– Ой, простите, ой, я… – бормочет она в ужасе, наклоняясь над Грушей, и больше не успевает ничего сказать, потому что он с силой обхватывает ее здоровой рукой, прижимает к себе и целует. Губы его сначала попадают в ее щеку, но тут же Груша чуть поворачивается и целует ее в губы.

Ася упирается руками в кровать, но он держит ее так крепко, что локти ее невольно сгибаются, она опускается на колени, но не отрывается от его губ, а еще крепче прижимается к нему.

Зачем отрываться? Она же этого хотела. Не надо себе врать. На самом деле, сквозь все нервности и догадки сегодняшнего дня пробивалась мысль о том, что ей хочется целоваться… целоваться с ним. Она только думала, что это невозможно. Но это возможно!

– Может, хватит выражать свою благодарность, дашь мне выразить мою? – раздается вдруг насмешливый голос, и Ася пытается выпрямиться.

Груша неохотно отпускает ее, но она все так же стоит на коленях и не может подняться от потрясения.

На них смотрит не только могучего вида мужчина в форме и с тремя звездами на погонах. Из коридора заглядывает ухмыляющийся Молотов, и охранник, и даже тот, другой охранник, который сидел с угрюмым видом, как его, Арбузов, тоже таращится в дверь…

– Выражайте, товарищ полковник, – соглашается Груша. – Только не таким же способом.

– Ну, мне жить еще не надоело! – ухмыляется полковник, рывком поднимает Асю с пола, хватает ее руку и крепко жмет: – Вы всем нам, всем нашим силам оказали огромную услугу, Ася, потому что майор Грушин, конечно, кадр особой ценности! Хоть и непедагогично хвалить человека в его присутствии, но это правда. Кроме того, Груша мой лучший друг. Так что я вам благодарен и по гроб жизни обязан! Опять же о мертвых только нихил или бене, а он благодаря вам жив, значит, можно ему строгача вкатить за ту глупость, которую он вчера учинил. Полез один против Павлика, вот же нелепость!

– Да я ж тебе говорил, Семеныч, я даже не думал, что Павлик вышел на охоту за Бусыгой! А потом уже пришлось по обстоятельствам действовать.

– Если бы не Ася, тебя бы эти обстоятельства могли в гроб загнать! – шумит полковник.

– Между прочим, – сердито говорит Ася, – Груша запросто мог бы за ящиками отсидеться, и ничего бы с ним не случилось, если бы он не ринулся нас с Бусыгой спасать.

Груша расплывается в улыбке, а Ася смотрит на его губы и не может отвести глаз.

– Это он, конечно, герой, – насмешливо говорит полковник. – Без вариантов! И все же, если бы не вы… Это чудо, что они с Бусыгой остались живы! Насколько я знал Павлика, он бы обязательно отправился их добивать. А наш герой и Бусыга валялись без сознания. Если бы вы не позвонили… Кстати, почему с телефона Федотова вы звонили, как это все произошло?

– Ну, я свой сотовый где-то уронила, – поясняет Ася, – Грушин мобильник разбило пулей, у Бусыгина его вообще не оказалось, а оттуда, где убитый лежал, раздался звонок, и я поняла, что у него телефон есть. Я как-то туда доползла, ну и…

– Хоть кино про вас снимай, – бормочет полковник. – А Федотов тут каким боком замешан? Вы его знаете?

– Да я его сначала вообще не разглядела, – уклончиво говорит она. – Мы шли с Бусыгой, вдруг Груша крикнул, что Павлик здесь, а потом выбежал этот человек… и упал. Потом я поняла, что он мертвый, что его убили. Конечно, это ужасно, что я у него вытащила телефон, но… не было другого выхода. И я машинально его забрала с собой…

– А где он теперь, кстати? – перебивает полковник. – У вас?

– На работе остался, – бормочет Ася.

– Где именно?

– В ящике моего стола.

– Ладно, потом заберем. А пока рассказывайте дальше.

– Потом, когда я увидела, что с моего номера звонят, поняла, что мой телефон кто-то нашел, и мне еще на работе сказали, что по моему телефону какой-то Груша отвечает, я позвонила, а мне тут что-то про яблоки начали говорить…

– Да дежурил тут один новенький, – отмахнулся полковник. – Арбузов. Не врубился. Груша его чуть не убил, когда понял, что это вы звонили, а он вам нахамил. Пришлось срочно Молотова за вами гнать, чтобы все объяснить.

Груша виновато улыбается, глядя на Асю.

– Значит, Федотова вы не знаете? – повторяет полковник.

Ася взглядывает на улыбающегося Грушу и опускает голову.

Ну и что ответить?!

Тоска ее вдруг берет, такая тоска, что слезы вот-вот навернутся на глаза. Этот поцелуй, и его слова… и все, что вдруг вспыхнуло между ними… оно погаснет из-за ее вранья, потому что ничего нового и светлого со лжи начинать нельзя, и нет ничего тайного, что не стало бы явным, и, когда телефон Федотова попадет к ним в руки, они проверят все его контакты, выйдут и на «зайку 3», и на Любовь… свяжут все концы с концами… и выяснится все, что произошло, и подлог выяснится, и роль Натальи в этом, и что Ася про все знала, и для Аси все будет кончено, не начавшись!

Хотя, конечно, Наталья может убрать свой номер из телефона Федотова. И спохватиться, и очистить корзину компьютера от тех файлов, которые хотела уничтожить. И тогда распутать всю эту историю окажется очень трудно. Доказательствами останутся только скриншоты, сделанные Асей, только видео, снятое ею на тот же федотовский телефон. Но Наталья могла удалить и видео… И если Ася отмолчится, никто вообще ничего не узнает!

Но она понимает, что отмолчаться не сможет. У нее такое странное ощущение, что на кону вся жизнь стоит. Не та жизнь, которую она вела раньше, – жизнь унылой неудачницы Аси Снегиревой! – а то неясное, но манящее, манящее до дрожи, что вдруг, из какой-то невероятной щедрости, предложила ей судьба. Нельзя это упустить! Она расскажет!

Расскажет?..

Нет, нельзя! Ведь…

Дверь распахивается, влетает Молотов, глаза по пятаку:

– Товарищ полковник! Товарищ майор! Бусыга очнулся!

Те двое переглядываются, потом полковник вылетает за дверь.

– Молотов! Каталку! – командует Груша. – Быстрей! И медицину придержите где-нибудь подальше, чтоб не мешали!

Сержант подскакивает к кровати, подхватывает Грушу вместе с одеялом и с размаху сажает на каталку. Тот стонет, но машет рукой вперед: поехали, мол! И Молотов стремительно вывозит его из палаты.

Ася какую-то минутку еще стоит, тяжело вздыхая и пытаясь удержаться от слез, потом потихоньку выглядывает в коридор.

Он пуст. Одна дверь распахнута, туда бегут врачи, слышны голоса…

Значит, медицину не удалось задержать где-нибудь подальше…

Но до Аси ни медицине, ни кому-то еще дела все равно больше нет!

Ася выскальзывает в коридор и опрометью несется мимо двери. Слетает по лестнице, выбегает во двор, потом за ворота, потом спешит вверх, вверх по Ильинской на Добролюбова, к трамвайной остановке, очень кстати идет «двойка», Ася прыгает в вагон и, задыхаясь, оборачивается.

И печально кивает сама себе: никого. Никто не преследует ее… Никому она не нужна…

А чего ты ждала? Что Груша ринется за тобой вдогонку? Полуодетый, раненый? Ага, ну прямо бежит и падает! Или хотя бы Молотова пошлет? Да они обо всем забыли сейчас, когда Бусыга очнулся… и об Асе в первую очередь.

Конечно, потом Груша с полковником вспомнят, что не успели толком допросить ее. И что она так ничего им и не рассказала. И за ней опять отправят Молотова. Но ничего больше не будет: ни роз, ни поцелуев, ни этого смеха вдвоем, ни серых глаз, которые с такой нежностью смотрели в ее глаза…

Это было только приемом допроса, а ты что подумала, глупышка Снегирева? Теперь, после ее бегства, все будет иначе.

* * *

«Дорогая Ночка! Уж не знаю, с каким настроением ты откроешь это письмо… но погоди, не вспыхивай, не злись, не рви его, а дочитай до конца. Ведь это письмо с того света. Если ты его читаешь, значит, меня уже нет в живых.

Проклятый канцер взялся пожирать меня с усердием, достойным лучшего применения… Скоро, как я понимаю, пожрет и совсем. Операцию мне сделали, говорят, что пойду на поправку, но чует мое сердце, что меня просто зашили, потому что… потому что медицина, черт ее возьми, бессильна слишком часто. И вот я решил подбить, так сказать, бабки. Смешное выражение, правда? Знаешь, Ночка, мне совсем не так весело, как может показаться по этому письму. Мне невыносимо хреново, а больше всего хреново – от одиночества. Ужасно хотелось бы увидеть сейчас тебя и сына… Зря, конечно, ты когда-то, когда мы разводились, запретила нам с ним видеться и даже от алиментов отказалась. Впрочем, я всегда уважал твою принципиальность, а потому не лез с излияниями отцовских чувств.

Какую бы горечь ты ни таила в душе все эти годы, надеюсь, ты, Ночка, простишь меня теперь, и не только потому, что живые всегда прощают мертвых. У меня есть кое-что… оно поможет мне загладить свою вину перед тобой. Это деньги, которых, как ты знаешь, никогда не бывает слишком много. Думаю, что ты богата благодаря двум своим мужьям, которые пришли мне на смену. Думаю, что мой сын тоже не бедствует. Насколько мне известно, у него уже есть ребенок. Так вот, этого моего внука я и назначаю моим наследником. Я хочу завещать деньги моим генам… помню, именно это выражение встретил я в одном чудесном детективе Дика Фрэнсиса, которого ты когда-то так любила. Я его тоже полюбил с годами. Мне кажется, именно когда я прочел эту фразу, у меня и зародилась идея – отдать мои очень немалые деньги моим генам… Пусть они будут счастливы! Только это должны быть НЕПРЕМЕННО мои гены, понимаешь? Потому что три миллиона евро – в недвижимости, акциях и наличности – хотят принадлежать только моей родной капельке.

С тобой свяжется мой адвокат – он вел мои дела, у него и мое завещание. Он все расскажет подробно. Я просто скажу, что, по условиям завещания, наше с моим внуком родство должно быть доказано генетической экспертизой. Я понимаю, что это формальность, но теперь это принято, чтобы не было никаких лишних споров между возможными наследниками. Понимаешь, одна моя бывшая пассия уже подкатывалась тут ко мне с ребенком… доказывала, что он мой сын и мой наследник. Требовала усыновления. Мы провели тест на ДНК, причем дважды: по мазку и по анализу крови. На всякий случай. И оба исследования показали, что я не имею к рождению этого мальчика никакого отношения. Поэтому я согласен со своим адвокатом, что лучше дуть на воду, если обжегся на молоке. После этого могут быть выполнены все формальности по введению в права наследства. Пока мальчику не исполнится двадцать один год, ты остаешься опекуном и распорядителем капитала. Это мой тебе последний подарок, дорогая Ночка, моя любимая Сталиночка… Все же это имя тебе так бесконечно шло, и почему ты не любила, когда тебя так называли? Светлан – тысячи, десятки тысяч, а ты всегда была уникальна, и то старинное имя только еще больше подчеркивало бы твою уникальность…

Ох, о чем я пишу, о какой ерунде? Я затягиваю, как могу, минуту прощания с тобой, хотя, если ты читаешь это письмо, значит, мы уже простились… Почему-то сейчас кажется, что я всю жизнь только тебя любил и сделал страшную ошибку тогда, много лет назад, когда ушел, но что поделать… наверное, всем так кажется на пороге небытия, да и вообще, как говорят французы, printemps de la vie ne revient jamais![3] Прощай, навеки твой Константин».

* * *

Только когда подходит кондукторша, Ася спохватывается, что забыла сумку на работе. С Молотовым она с перепугу отправилась без сумки, а значит, без кошелька… Приходится с извинениями выйти на следующей же остановке, на Большой Покровской, проехав всего ничего, и дальше топать пешком. Не сказать, что до кабинета очень далеко, но и совсем не близко, даже если почти бежать… проходит не меньше получаса, прежде чем Ася добирается до улицы Невзоровых и видит крыльцо шестнадцатого кабинета, а на крыльце – ту девочку, которую прислали ее заменить. Ну, помощницу помощницы, Ася даже не помнит, как ее зовут!

Девочка спускается с крыльца, вид у нее ужасно растерянный, и к Асе она бросается ну просто как к спасительнице:

– Ой, Ася Николаевна, хорошо, что вы вернулись!

– А что случилось?

– Да Наталья Ивановна меня прямо замучила! Все время на меня криком, даже и при посетителях, они прямо один за другим шли, даже очередь была, кажется, это ее ужасно злило, а теперь никого нет, так она меня и вовсе прогнала: ключ искать, чтобы дверь закрыть. Велела сходить к вашей уборщице. Вот, адрес написала… – Девочка показывает листок.

Ася усмехается. В это время идти к Вере Васильевне – пустое дело. Она убирается в торговом центре «Шоколад». Каждый вечер. Именно поэтому приходит в кабинет «Вашего анализа» рано утром. И Наталья про ее работу прекрасно знает – не далее как позавчера Вера Васильевна объясняла девочкам, почему убирается именно утром и почему вечерами кабинет они должны закрывать сами и сами на сигнализацию ставить. Значит, Наталья выставила помощницу помощницы совершенно сознательно, чтобы не мешала… делать что? Следы заметать?

Наверняка!

– Ты иди, – поспешно говорит Ася. – Я вернулась, значит, ты можешь уже идти домой. А кабинет я закрою, у меня ключ есть, так что не переживай.

Помощница помощницы убегает чуть ли не вприпрыжку. Да, с Натальей и в обычные дни тяжко, а уж сегодня-то… можно себе представить!

Ася осторожно тянет на себя дверь. Наталья могла закрыться изнутри… но она не закрылась.

Ася входит.

И видит Наталью за столом администратора. В ее руке – телефон Федотова. Наталья смотрит на него и плачет, и слезы падают на дисплей.

Ася стоит молча, глядя на ее вздрагивающие плечи.

Наталья ничего не замечает, ничего не слышит, и только когда Ася, сняв кофтец и шкуру, осторожно кладет их на диванчик, Наталья резко оборачивается. Телефон выскальзывает из ее рук и падает под стол. Наталья проворно наклоняется было поднять его, но вдруг замирает и оборачивается к Асе, так и не дотянувшись до телефона:

– Тебя отпустили?

– Нет, – качает головой Ася. – Я сбежала.

– Значит, это ты… – бормочет Наталья, выпрямляется – и вдруг начинает пятиться от Аси. Потом сгребает со стола стопки бумаг, договоров, распечаток – и швыряет в нее. – Это ты! Не подходи ко мне! – Теперь в Асю летит стакан с карандашами и ручками, журнал регистрации и калькулятор. – Не подходи! Помогите!

Она хватает трубку городского телефона, пытается набрать номер, но руки у нее так трясутся, что трубка вместе с телефоном падает на стол.

Наконец Наталья хватает ножницы и угрожающе заносит их:

– Не подходи! Не подходи ко мне!

Между прочим, Ася и не подходит. Даже не пытается! Стоит столбом, ничего не понимая. Какая муха укусила Наталью?! В чем она обвиняет Асю?!

И вдруг до нее доходит… Наталья сходит с ума, потому что узнала о смерти своего возлюбленного!

– Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? – спрашивает она.

– Да я сама поняла, кто еще мог его убить?! – кричит Наталья.

– Балда ты… – тихо говорит Ася. – Я не про то спрашиваю. Кто тебе сказал, что Федотов убит?

– Твое какое дело?!

– Да я и так знаю, – устало пожимает Ася плечами. – Тебе сказала та, кого он в своем телефоне зашифровал как «Любовь», да?

Ножницы звенят в руках Натальи, так она дрожит. А потом она падает на стул, закрывает лицо одной рукой и начинает рыдать в голос, захлебываясь и причитая, так что невозможно разобрать ни слова.

– Я его не убивала, – говорит Ася, дождавшись, когда всхлипывания чуть затихают. – Ты что, думаешь, я с пистолетом расхаживаю по улицам?! Бред какой-то! Это было просто ужасное стечение обстоятельств. Меня саму чуть не убили там, на Крутом съезде. Бусыгина ранили, еще одного… одного человека ранили, полицейского, а Федотова убили. Как раз в тот момент, когда он на меня набросился. Может быть, эта пуля попала бы в меня, а попала – в него. Так что…

Она хочет добавить: «Не я его убила, а та, что послала его на меня напасть!» – но язык не поворачивается.

– Боже ты мой… – бормочет Наталья. – Да ведь все равно! Все равно – это все из-за тебя! Серьги разные! Носки разноцветные! Пятнадцать пробирок в штативе! – бессвязно бормочет она и снова начинает истерично кричать: – Чтоб ты провалилась, пакость глазастая! Всюду нос суешь! И в телефон его уже сунулась! Какое твое дело, кто как был зашифрован! Сейчас все номера там уничтожу – и все, и никакой связи никто не найдет!

У Аси вдруг ноги начинают дрожать, такую она чувствует усталость. Усталость и печаль…

Она тяжело опускается на корточки и начинает собирать с пола все, что разбросала Наталья.

– Уничтожишь номера, как уничтожила файл Федотова в этом компьютере? – тихо спрашивает Ася. – Но, во-первых, ты его в корзину сбросила, а не уничтожила, поэтому он как был в компьютере, так и остался. Кроме того, я его сохранила и сделала скриншоты страниц, на которых анализы Федотова еще есть, – и тех же страниц, на которых его фамилии уже нет. И тебя на видео сняла, когда ты за компьютером сидела… понимаешь, там время указано – и на скриншотах, и на видео… и ясно, что только ты могла сведения уничтожить, больше никто. Так что… Понимаешь? Все, что ты сделала, было напрасно.

У Натальи огромные, расширенные, недоверчивые глаза. Кажется, все, о чем говорит Ася, доходит до ее сознания каким-то кружным путем.

– Ты врешь…

– Нет, не вру, – качает Ася головой. – Тебе кажется все это слишком сложным? Но это просто. Даже для меня. Если ты толком не умеешь работать на компьютере, то я умею очень хорошо. Никогда не надо недооценивать противника.

Она выпрямляется и складывает на стол бумаги. Они все перемешаны, ох, сколько времени понадобится, чтобы их разобрать!

Устало садится на стул…

– Почему? – наконец выдавливает Наталья. – Почему ты все это сделала?

– Почему? – в упор смотрит на нее Ася. – Ты еще спрашиваешь?! Да потому что ты отправила Федотова напасть на меня. Ты знала, что я поздно вечером пойду к Бусыгину, ты даже плащ мой кетчупом залила, чтобы я именно поздно вечером туда пошла! Ты знала, что такое Крутой съезд, какое это темное, гиблое место! И не только на меня Федотов нападал. Сначала – на Валю, чтобы она не могла выйти на работу, чтобы у тебя появилась возможность ее заменить, прийти в этот кабинет и взять у Федотова кровь якобы на определение гена дальтонизма… А зачем дальтонику определять этот ген, он ведь и так знает, что он дальтоник?! Этот ген в крови матери определяют, чтобы знать, будет ребенок дальтоником или нет… Тут вся штука состояла в том, что это тоже анализ ДНК, верно? Все его компоненты такие же, как в анализе на определение отцовства… А на другой день Федотов устроил эту дурацкую сцену в кабинете на Сенной, якобы сперму сдать хотел! Он всех отвлек, а ты в это время подменила пробирки. Ту, в которой была кровь Олега Климова, ты спрятала в карман, а в штатив, предназначенный для отправки в Москву, поставила ту, которую брала накануне у Федотова. Дома в холодильнике ее держала, чтобы кровь не свернулась, да? Ну что же, вполне профессионально! А потом пробирку с кровью Климова ты сунула в штатив в подсобке, чтобы ее утилизировали. Вот откуда пятнадцатая пробирка взялась. Так?

Наталья смотрит исподлобья затравленно. Но она еще не собирается сдаваться. Она ищет лазейку! И наконец выдавливает чуть слышно:

– Что за ерунда! Ерунда! С чего ты взяла, что это Федотов приходил… который сперму сдавал? Разве его можно было…

И осекается, понимая, что чуть не проговорилась.

Да, собственно, проговорилась!

– Разве его можно было узнать, хочешь ты спросить? – невесело усмехается Ася. – Можно! Думаешь, надел белесый парик, каскетку – и все, и он стал неузнаваем? А щеки у него от бритья были синеватые, как у всех брюнетов… Я сразу это заметила и поняла, что никакой он не белобрысый. Но, конечно, в ту минуту ничего еще не заподозрила. А когда увидела его… уже там, на земле, на Крутом съезде… уже мертвого, у него тень лежала на щеках, и я этого белобрысого брюнета вспомнила. А потом вгляделась – и узнала того мужчину, который приходил кровь сдавать, ну, он еще ручку забыл, а ты вслед за ним выбегала, помнишь?

– Пакость глазастая… – беспомощно выдыхает Наталья, и вдруг Ася понимает, что больше не может, ну не может вытерпеть от нее ни одного оскорбления, даже самого малого.

Ася вскакивает и в припадке ярости снова швыряет на пол только что собранные бумаги. И те разлетаются во все стороны… белый листопад!

– Тогда вам надо было быть осторожней! – кричит Ася так, что Наталья испуганно отшатывается к стене, прижав ножницы к груди. – Если вы знали, что я пакость, да еще и глазастая! Осторожней, понятно?! Ты же могла понять, что я Федотова видела здесь, видела, когда он на улицу выходил, заметила, что его ждала женщина в «Ауди»! И потом этот сигнал ее телефона… И эти ее черные волосы, только здесь она с распущенными была, а потом пришла с косичкой… «Черненькую позови! У вас тут есть черненькие?» Оговорка по Фрейду! Слышишь, Наталья? По Фрейду! Что, твой Федотов так на ней зациклился, что на преступление был готов ради нее пойти?!

Наталья яростно взвизгивает и прижимает руки к лицу:

– Зациклился! Да, зациклилися! Она Ивана бросила, чтобы за богатого жениха выйти, за этого Олега, а я ему деньги давала, Федотову… и вообще… я думала, мы поженимся, а он… Она всегда была Любовь, и даже звонки у них одинаковые, и он ради нее на все был готов, все эти годы, а я… а меня он просто…

Наталья захлебывается рыданиями, но продолжать не нужно, и так все понятно.

– Все понятно… Тот мальчик, ну Мишка, сын Федотова, да? – тихо спрашивает Ася. – И Алина обратилась к Федотову, чтобы подменить результаты анализа на ДНК? Только не знала, как это похитрей сделать? А он вспомнил, что его подруга работает лаборанткой в учреждении, где такие анализы делают?

– Ну, если ты всех узнала и все поняла, так чего же ты сразу не сказала? – почти с детской обидой спрашивает Наталья. – Мы б тогда… мы б, может, ничего не делали… Или что-нибудь другое придумали бы…

Ася смотрит на нее с тоской. Никакого раскаяния, это уж само собой. Жуткое сожаление, что так вот не повезло, злость на нее, Асю, на ее ненужную внимательность…

– Слушай, а что Федотов должен был со мной сделать? – угрюмо спрашивает она. – Покалечить? Избить? Или прикончить?

У Натальи так странно виляет взгляд, что Асе становится страшно… Кажется, она слишком много рассказала сейчас. И про скриншоты, и про корзину, и про все свои догадки. Получается, что она практически все знает про замысел мошенников! А что, если Наталье вдруг взбредет в голову обезопасить себя окончательно? Довершить начатое, так сказать? Эти ножницы, которые она продолжает сжимать… ими вполне можно убить человека. Конечно, в столе лежат еще одни ножницы, ну так что, Ася устроит с Натальей дуэль на ножницах, что ли?!

Может быть, остановиться в разоблачениях? И перестать задавать вопросы? Чего-то она не знает и не узнает никогда, но не довольно ли ей что-то узнавать? Не лучше ли вообще сбежать? Плюнуть на все и уйти?

Это будет самое разумное, конечно. Только вот интересно, что почувствовала Любовь, когда узнала о смерти Федотова? Горе? Или облегчение? Если Наталья, которая ради Федотова на преступление пошла, была у него всего лишь «зайкой 3», то почему Федотов, который ради Любви на преступление пошел, не мог быть для нее всего лишь средством для достижения цели?

Но для чего ему участвовать в этой истории? Только ради любви? Любви с большой буквы? Или тут замешано что-то еще? Может быть, деньги?

Теперь не узнать. Не исключено, что Наталья могла бы ответить на этот вопрос. А может быть, и нет. Не исключено, что и ей неизвестна истина. А если известна, с какой стати Наталье рассказывать об этом Асе, которая и так знает слишком много лишнего?

Да, сейчас лучше уйти. Но надо же убрать все это! И надо закрыть кабинет.

А Наталья все стоит с занесенными ножницами в руках, и вид у нее такой растерянный, какого Ася в жизни не видела.

– Что, и охота прикончить меня, и не знаешь, куда труп спрятать? – не выдерживает Ася.

Она, конечно, ехидничает, она, конечно, издевается над Натальей, это шутка, пусть и злая, но всего лишь шутка… однако Наталья роняет ножницы и снова начинает плакать.

– Ты в полиции уже все рассказала? – кое-как выговаривает она. – Все про эти документы рассказала, да? И меня теперь посадят?

Ася молчит, продолжает собирать бумаги. Мелькают имена, фамилии, адреса… Взгляд невольно цепляет за название улицы – Овражная, и Ася вспоминает, что это была улица ее детства. Они с родителями жили в двухэтажном покосившемся домике с отдельными входами и крошечными садиками для каждой из четырех семей, но овраги вокруг простирались огромные-преогромные, необычайно уютные, и дети все время проводили там. Ослепительно-желтые одуванчики и зеленая трава, солнце немыслимой яркости и небо космической синевы – вот что вспоминает Ася всегда, когда слышит название этой улицы. Конечно, тех домиков, одуванчиков да и самих оврагов уже давно нет, Асина семья переехала в другой район, а на месте той почти непроезжей улочки – фешенебельный район. Ася там очень давно не бывала, это вообще теперь совсем другое место, ни следа прошлого, кроме названия. А кстати, семья Климовых живет на этой улице, это название зацепило Асин взгляд, когда она утром просматривала документы вчерашнего приема в кабинете на Сенной площади, и, кажется, там кто-то еще живет из посетителей… Странно, что все они пришли на Сенную, так далеко от дома, поблизости от них как минимум два кабинета «Вашего анализа», а впрочем, почему пришли Климовы – ясно, вернее, ясно, почему Алина настояла на посещении именно этого кабинета: из-за Натальи, из-за той аферы, которую они задумали провести. Эх…

– Успокойся, – говорит Ася зло. – Я ничего никому не сказала.

– По… почему? – недоверчиво выдыхает Наталья.

Ася только плечами пожимает.

– Слушай, – с надеждой говорит Наталья, шмыгая носом и утирая слезы, – может, ты тоже… ну… понимаешь… я ведь могу сказать Алине, попросить… ты же не откажешься, наверное?..

Ася не сразу соображает, что речь идет о деньгах. Наталья ей деньги пытается предложить! Взятку!

Вот же дура!

А впрочем, все нормально, все очень по-человечески. Слово «честность» для Натальи нонсенс, зато взятка, подлог – норма. Ася другая, но попробуй она об этом сказать, Наталья ее на смех поднимет. Лучше ничего не обсуждать.

Лучше уйти… на Наталью даже смотреть противно! Еще Алину как-то можно понять, она все же о благополучии сына заботится (ну, о своем тоже, это само собой!), но Наталья…

Да ладно, у нее, конечно, есть свои резоны, которые кажутся ей неодолимо важными и которые оправдывают все, что она делает. У Груши тоже – свои… и они тоже оправдывают любые приемы в обращении с жизнью – и женщинами. Но все-таки он спас Асе жизнь… Она ему, впрочем, тоже, так что в этом они квиты. Груша ей, правда, заморочил голову своей романтической игрой, но она ему все равно ничего не скажет о другой игре, довольно грязной, ставка в которой – судьба маленького мальчика!

«Травка серая, нет, зеленая, небо коричневое, нет, синее…»

В той пьесе, в пьесе «Кавказский меловой круг», была одна такая девушка, Груше Вахнадзе. Она спасла во время войны сына губернатора. Его мать, Нателла, была так озабочена сохранением своих нарядов, что забыла про ребенка. Груше приходилось много страдать, с ребенком было очень трудно, но постепенно она полюбила мальчика как родного. Однако Михаил – да-да, его тоже зовут Михаил! – наследник богатств покойного отца, и вот и мать о нем вспоминает, требует вернуть ей сына, тащит Груше в суд. Закон на стороне губернаторши Нателлы, а Груше ведь просто нищенка. Тогда судья велит нарисовать мелом вокруг мальчика круг и предлагает двум женщинам тянуть к себе ребенка. Кто перетянет, той он и достанется. Губернаторша тянет изо всех сил, а Груше отступается – ей жалко мальчика, ведь ему больно! И судья отдает его Груше, потому что она – истинная мать, которая готова ради сына на все. Даже отказаться от него готова… А они что делают, Мишкина мать и бабушка, которая потребовала провести анализ на установление отцовства?! Они тянут его из этого круга! Тянут в разные стороны! Но ради чего?!

А может быть, и правда есть ради чего?

А может быть, им все это только кажется?

Так же, как показалось Асе…

…Что Груше было от Аси Снегиревой нужно? Зачем такие приемы, такие подходы? Вот горит человек на работе, воистину – и заодно с собой других сжигает. Наверное, он почувствовал, как сильно волнует Асю. Говорят, все эти профессионалы – очень проницательные люди, могут запросто разгадать подозреваемого. И они потом дожимают его, дергая за самые тонкие, самые чувствительные струны. И он дергал, дергал… интересно, до чего додергался бы, если бы не очнулся Бусыгин – и Груша не забыл бы обо всем на свете, в том числе и о глупой, доверчивой, такой чувствительной и по уши влюбившейся в него Асе Снегиревой?

Ася поднимается и уходит в подсобку. Наливает остывшего чаю и наконец-то съедает несколько печенюшек. Вдруг просыпается волчий аппетит. Наверное, от нервов! Ладно, все равно коробку распечатали, можно есть сколько угодно. Да и без разницы, что оно масляное, это печенье, что в нем чертова уйма калорий, жиров и разных прочих углеводов. Сладкое – лучший транквилизатор, а успокоиться Асе сейчас просто необходимо. Хорошо, если бы к тому времени, когда она вернется, Наталья уже ушла… Завтра она точно здесь не появится. И Ася на какое-то время будет избавлена от встреч с ней. Так же, как от встреч с Грушей. Потому что Ася ничего ему не сообщит. Какой ему в ней интерес?

Пытаясь не думать обо всем этом, она ест и ест, и, чтобы занять взбаламученный мозг, мысленно считает калории. Если в ста граммах такого печенья не меньше пятисот калорий, то сколько может быть в одной печенюшке? Она весит сколько? Граммов двадцать? Значит, в ней сто калорий, что ли? Ужас… а Ася съела их уже штук десять… Это что, тысяча калорий за пять минут?! Вот это тебе транквилизатор… просто смертельный!

Настроение, которое и так ниже нуля, рушится вообще в какое-то инферно. Ася уговаривает себя, что печенюшка никак не может весить двадцать граммов, наверняка там всего пятнадцать, а то и десять… но это не помогает. И не такое уж оно вкусное, это датское печенье, какое-то слишком уж сладкое, и в зубах вязнет, и фигуре урон, и денег завтра придется рублей триста выложить за эту коробку, чтобы возместить Вале ущерб… Тысяча калорий плюс, триста рублей минус… неудачная арифметика!

Хватит!

Ася страшным усилием воли прекращает этот процесс, который теоретически должен успокаивать, а на самом деле только еще пуще ее взбаламутил, допивает одним глотком чай, споласкивает чашку и возвращается в приемную. И видит еще из коридора, как Наталья быстро отходит от стола с компьютером и скрывается в процедурной.

Так…

Ася спешит к столу, садится, открывает корзину… Корзина пуста.

Да, Наталья не теряла времени даром!

Ну ничего, все равно остались скриншоты… хотя какое это все имеет значение, ну какое? Все равно Ася решила молчать.

– А, уже проверила корзину, да? – слышен ехидный голос Натальи, и та высовывается из процедурной. – Ты еще свою папочку проверь… «Для хранения в архиве крови», ну и название выдумала!

И Наталья с торжествующим видом шествует мимо Аси в подсобку.

Ася проверяет. Да вот же она, папка, ну что Наталья зря…

Нет, не зря. Папка есть, а ее содержимое исчезло. Опустела папка! Нет ни сохраненного графика приема, ни скриншотов.

Ася видит телефон Федотова, лежащий тут же. В том, как он лежит, выставленный напоказ, есть что-то издевательское…

Она берет телефон и открывает галерею. Галерея тоже пуста, как и компьютерная корзина. Ни одного снимка. И, само собой, нет и в помине видеоролика, который делала Ася, когда Наталья удаляла из компьютера документы. И, разумеется, Наталья выкинула контакт «зайка 3». Теперь «заек» осталось всего пятеро. И за второй сразу следует четвертая.

Ну и журнал звонков очищен от ее номера, вот цирк! В принципе, это называется – сунуть голову в песок, потому что Наталья может уничтожить свой номер в контактах, может вообще уничтожить этот телефон, но у операторов мобильной связи все равно имеются списки всех вызовов. И если полиция всерьез займется Федотовым, она рано или поздно отыщет истерические ночные звонки неизвестного абонента. А выяснить его для полиции – ну просто делать нечего! Да, Наталья об этом не подумала…

– Как это ты сказала? – В коридоре появляется Наталья, уже переодевшаяся, чтобы уходить домой. – Нельзя недооценивать противника? Вот именно. Я даже твою секретную папочку отыскала – просто набрала в «Поиске» фамилию Федотов – и нашла! Ясно?

– Ясно, – кивает Ася. – Да, я тебя недооценила. Ну что ж, теперь ты все следы замела, вон и телефон подчистила, только…

Она хочет сказать: «Только зря суетилась, я все равно не собиралась никому ничего говорить!», но не успевает: Наталья подходит ближе и, застегивая куртку, говорит с азартным блеском в глазах:

– Но ты все же проверь! Вдруг я еще не все уничтожила, а? Вдруг у тебя еще есть шанс взять меня за жабры? Набери его фамилию в поиске! Ну давай, давай!

Ася чувствует какой-то подвох и только плечами пожимает, отстраняясь от компьютера.

– Ну ладно! Я сама! – восклицает Наталья, наклоняется через барьер, поворачивает к себе клавиатуру и со страшной скоростью бьет по клавишам. И восклицает через минуту: – Ой! Смотри! И правда пропустила! Не все выкинула! Какой кошмар!

Но в голосе ее звучит издевка…

Ася недоверчиво смотрит на экран. Да ведь это график приема с фамилией Федотова! Он восстановлен на прежнем месте! Наталья все сделала, как было утром!

– Ты думаешь, одна ты умная? – с ненавистью смотрит на нее Наталья. – Небось и на флешку сбросила файлики и видео со мной? Сохранила, да? На всякий случай, да? В полиции сейчас промолчала, а потом нас с Алинкой всю жизнь шантажировала бы этим? Нет уж, пусть все будет как было! Да, приходил сюда Федотов, да, сдавал кровь! Ну и что? А насчет всего остального – недоказуемо! Понятно?! Ты ничего не докажешь!

Ася смотрит на нее – и невесело усмехается:

– Ну и зря ты это сделала. Зря документы восстановила! Только еще больше все запутала. Ведь что получается? Запись о заборе крови есть – ну а в лабораторию ты кровь-то Федотова, конечно, в тот день не отправляла? На анализ? Верно? Иначе было бы два одинаковых анализа – у него и у Климова, да? На это кто-нибудь обязательно обратил бы внимание! Потому и не отправляла… Но документы остались. И ты с утра хотела эту несообразность уничтожить, чтобы не было несоответствия. Для этого Федотова послала на меня напасть, чтобы я вам не помешала… А теперь это несоответствие снова налицо! И его любой проверяющий заметит.

Лицо у Натальи вытягивается было, но тут же она отмахивается:

– Да ну, ерунда! Мало ли, ну, совру, что забыла отправить пробирку, вот и все, подумаешь, чепуха! Тебе никто не поверит! Ты ничего не докажешь!

И вылетает вон из лаборатории, даже не услышав, как Ася говорит:

– И доказывать не буду, успокойся.

Да впрочем, Наталья, и услышав, не поверила бы.

Ладно. Пора собираться домой. И надо забыть, забыть обо всем этом!

Обо всем… То есть вообще!

Может, позвонить главному диспетчеру и сказать, что Ася завтра хочет взять отгул? Хотя уже поздновато, ей замену не найдут… Вот будет цирк, если Валя завтра опять не появится, и Ася в очередной раз встретится с Натальей! Хотя нет, завтра Наталья идет на место своей основной работы, на Сенную. Вот и хорошо! Пришлют кого-то другого, кого? Да кого бы ни прислали! Хоть какая-то передышка нужна от всего этого.

Ася надевает пресловутые кофтец и шкуру, смотрит на себя в зеркало. Лягушка в сказке свою шкуру сбрасывала и обращалась в царевну. А Ася Снегирева сегодня вечером снимет дома одежки красавицы Маши – и снова превратится в неприметную лягушку…

Ну и ладно. Каждому свое!

Конечно, слезы уже на подходе, но плакать просто сил нет. Ася проверяет, все ли окна закрыты, все ли жалюзи опущены. На улице уже совсем сумрачно, и красные фары «Скорой помощи», которая разворачивается во дворе, кажутся особенно нарядными в этой черноте, как праздничная иллюминация.

Ну, докатилась Ася Снегирева! Кому-то горе – «Скорую» вызывать всегда горе, а она – праздник, видите ли!

Хорошенький праздник!

Ася включает сигнализацию, гасит свет, выходит на крыльцо, замыкает дверь, прячет ключи в сумку, поворачивается – и влипает в дверь с криком: перед ней высится огромный, как памятник, мужик!

– Напугал? – басит он голосом Молотова. – Извините. Что ж вы от нас исчезли, Ася Николаевна, такую суматоху устроили?! Машины гонять пришлось, то да се… Пройдемте!

Ася оглядывается. У крыльца приткнулся тот самый «Форд», на котором Молотов вез ее в прошлый раз. Ну, еще и «Скорая» стоит, которую Ася недавно в окошко видела. А она-то при слове «машины» подумала, что тут эскорт полиции ее ждет!

Шутят господа полицейские… шутят! И Молотов шутник, и его товарищ майор… Но сейчас уже, судя по всему, шуток не будет.

Она покорно идет к «Форду», однако Молотов басит вслед:

– Вон туда вам. В «Скорую» садитесь.

В «Скорую»?! Это теперь, наверное, автозаки так выглядят? Чтобы людей не пугать?

Около дверцы переминается высокий парень – почему-то не в полицейской форме, а в спецодежде «Скорой» – синяя куртка, синие брюки. Странно… Для отвода глаз, что ли? Но кому их отводить?

– Осторожней там, – говорит он, открывая перед Асей дверцу, и почему-то подмигивает. – Потише. Он уснул, кажется.

Кто уснул?!

Ася забирается в тускло освещенный салон – и замирает, так и стоя полусогнувшись, потому что выпрямиться тут невозможно. На узком диванчике лежит Груша, прикрытый до подбородка пышным одеялом в цветочек, которое имеет ужасно забавный, нелепый, домашний вид, тем паче что поверх него наброшена форменная полицейская куртка с майорскими погонами. У Груши закрыты глаза – как там, на Крутом съезде, и снова эти нахмуренные брови, эти стиснутые губы и влажные, прилипшие к вискам волосы заставляют Асино сердце пуститься вскачь.

Сзади захлопывается дверца, машина трогается, Ася валится на противоположный диванчик и только сейчас замечает, что на нем лежит огромный букет алых роз, а рядом – какая-то розовая плоская коробка. Кажется, та, которую Ася видела в больничной палате. И цветы те же!

Что все это значит? Почему?..

Она косится то на Грушу, то на коробку и вдруг видит, что на ней изображена стройненькая такая дама с потрясающей грудью, упакованной в какой-то умопомрачительный алый лифчик, и с такими же потрясающими бедрами в аналогичных умопомрачительных трусиках. Ася смотрит на коробку и испытывает неодолимое, ну просто патологическое желание взять ее в руки. Но как-то неудобно… а вдруг Груша откроет глаза?

Но все же не удерживается, берет… а бросив вороватый взгляд на Грушу, обнаруживает, что он и в самом деле уже открыл глаза. И смотрит на нее. И у нее мурашки бегут по спине от этого взгляда…

– Что это? – спрашивает Ася непослушными губами.

– Перевязочный материал, – отвечает Груша. – Просто так. На всякий случай. Может, на будущее сгодится… Давай посмотрим вместе, подойдет или нет?

* * *

Вечером Светлана позвонила сыну.

– Вернулась из своей Самары? – буркнул он угрюмо. – Довольна? Нормально съездила?

– Вернулась, – ласково сказала она. – Все очень хорошо.

Она и в самом деле была довольна, хотя, ежу понятно, ни в какую Самару не ездила. Ей нужно было убедиться, что Олег и Алина сводили Мишку на анализ ДНК! Все предшествующие дни были такие… мерзкие! Все это «веришь – не веришь», и выяснения отношений… и ведь не расскажешь Олегу, что она пару лет назад видела Алину в обнимку с каким-то самодеятельным мазилой! Для него это – полная чушь, но – это все, это конец семье, Олег матери не простит подозрений! Он и сына, и жену обожает, он останется с ними, а Светлану вышвырнет из своей жизни. И она потеряет и Олега, и Мишку. Алину-то не жаль потерять, Алину-то она просто выгнала бы к чертям, но Мишка… родная капелька, чудо-чудное, родней даже, чем Олег! Правду люди говорят, будто внуков любят больше, чем сыновей! Только теперь можно признаться даже себе, как она боялась потерять Мишку! И то, что невестка не побоялась пойти сдавать анализы, не стала устраивать истерик, грозить, что заберет сына и уйдет, если ей не верят…

Это для Светланы значило бесконечно много. Она, конечно, рисковала, придя в лабораторный кабинет, когда дети сдавали анализы, она только каким-то чудом умудрилась избежать встречи с Олегом и Мишкой, спряталась в какой-то подсобке и колотилась чуть ли не в истерическом припадке между смехом и слезами, и даже позвонила оттуда для пущей конспирации… В общем-то, ничего страшного, конечно, не произошло бы, если бы столкнулись, просто неловко было бы… Алина бы жутко разобиделась, что свекровь наврала, мол, надо уехать, а сама притащилась с проверкой!

Обошлось, к счастью.

Да… если Алина без всяких препирательств отправилась с Олегом и Мишкой сдавать анализы, значит, она уверена в своей безопасности. Уверена, что Мишка – сын Олега. Ох, какой камень упал с души! Как Светлана счастлива! И даже привычная неприязнь к невестке ослабела. Надо бы сделать Алине хороший подарок. У нее скоро день рождения… может, какую-нибудь норковую шубку ей купить? Ну, не то чтобы шубку, а такой субтильненький жакетик? Сама Светлана норку терпеть не могла, она вообще не любила эти ледяные, скользкие шкурки, то ли дело – песец или каракуль, но плебейки вроде Алины обожают выглядеть «как все». Вполне можно позволить себе раскошелиться на шубку для нее. В результатах анализа сомнения нет – скоро в распоряжении Светланы окажутся совершенно непредставимые деньги… три миллиона евро, это воистину что-то нереальное! Даже если налог с них будет грабительский, все равно… Все равно!

Так что шубку Алине можно купить, можно… Нет, не слишком дорогую. Наследство Климова когда еще придет, а тут траты за тратами. Сын выложил тысячу евро за анализ, да и сама Светлана…

Глупо, конечно… но она до такой степени не доверяла Алине, что решила подстраховаться. Сходила в другую лабораторию, где делают анализы на ДНК – в лабораторию с простым и скучным названием «Профессиональный ответ», – и купила у них специальный набор для образцов буккальных клеток. Ну, внутренний мазок со щечки Мишки Светлана взяла просто, будто смотрела, как зубки растут. Он, наверное, и не заметил, что она щеточкой за его щекой провела. Сложнее, конечно, было взять образцы у Олега… Правда, ее в лаборатории просветили, что образцы слюны с жевательной резинки тоже годятся. Так что и это раздобыть Светлане удалось в конце концов. Все сдала в лабораторию, конверт собственноручно запечатала, его отправили, теперь надо больше месяца ждать. Результат анализов крови, которые сдавали Олег и Мишка, придет из Москвы через три недели, а «Профессиональный ответ» отсылает образцы аж в Торонто! Близенький свет, да? Это совместное российско-канадское предприятие, все основные анализы делают на тамошней базе, зато гарантия качества – не придерешься!

Теперь как подумаешь – на что почти семьдесят тысяч потратила? Зачем?!

Суета, вот честное слово, сплошная суета! А главное, ясно, что никаких сомнений, Мишка свой, свой…

Ладно, деньги истрачены, результат придет, Светлане даже приятно будет снова получить подтверждение, что Мишка – ее родной внук.

Она решила завтра же сводить мальчишку в «Крейзи-клуб» в «Фантастику», потом они поедят в «Шоколаднице», которую Мишка обожает, потом прогуляются по детским отделам торгового центра, купят ему все, что он захочет, а Светлана мимоходом присмотрит норку Алине.

Хотя нет… норка – это, как говорится, начетливо. Красивую сумку, тысяч так за десять, но не дороже. Вполне достаточно!

Светлана быстро шла, улыбаясь в темноту, представляя, как удивится Алина, как обрадуется Мишка. До чего же здорово, что есть родные, родные… Понимать это начинаешь с годами, все больше и больше ценишь семью, никого неохота терять…

Она приостановилась, пропуская «Скорую», которая осторожно выезжала из какого-то двора. Ее красные фары казались такими нарядными в осенней вечерней черноте… словно праздничные огоньки!