/ / Language: Русский / Genre:detective / Series: Мой любимый детектив

Имидж старой девы

Елена Арсеньева

Некоторым преступникам определенно везет. Особенно если у них есть сообщники, всячески покрывающие их и делающие все, чтобы запутать следствие. Тогда убийцы умудряются исчезнуть с места преступления бесследно. А отдуваться по полной программе приходится ни в чем не повинному человеку… Да, дорого заплатил Кирилл Туманов за то, что однажды ночью шел через парк, в котором выясняли отношения мужчина и женщина. Мужчина этот вскоре оказался убитым, а Кирилл – единственным свидетелем для следствия… Но еще дороже далось Туманову знакомство с красоткой по имени Арина. Она причиняет вред всем, с кем ни встретится. Кирилл вновь встретил ее в аэропорту, улетая в Париж. И проблемы начались – его задержали. Встреча с прекрасным Парижем отложилась на неопределенное время. А может быть, навсегда… 

Арсеньева Е. Имидж старой девы Эксмо М. 2003 5-699-09419-9

Елена АРСЕНЬЕВА

ИМИДЖ СТАРОЙ ДЕВЫ

Была бы жизнь, а смысл найдется!

С. Терентюк

Пролог

Сказать, что я – мегера, – значит просто ничего не сказать. В душе моей таится бездна коварства, алчности и зависти, а уж на язык я столь же злоехидна, как все змеи, извивающиеся на голове Медузы Горгоны, вместе взятые. Вообще у нас с Медузой Горгоной много общего. Говорят, когда я не в настроении, взгляд у меня один в один как у нее – разящий презрением насмерть и морально превращающий объект моего презрения в камень. Правда, моя предшественница уничтожала людей физически, а не морально. Жертвы моих убийственных взоров живы… за некоторым исключением. О, совсем небольшим! Столь незначительным, что об этом и вспоминать не стоит! И все-таки она была, жертва… Ну да, приходится признаться – это ведь тайное признание, не предназначенное для посторонних, я делаю его только для себя, антр ну суа дит, строго между нами, как говорят французы, а по-русски – тихо сам с собою, тихо сам с собою я веду бесе-еду…

Говорят, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Помню, в детстве я обожала рассказ под таким названием. Про мальчика Дениску, который ненавидел манную кашу до такой степени, что однажды вылил ее за окошко с третьего или какого-то там этажа, а маме наврал, будто съел. И его чуть не вознаградили за съеденную кашу походом в цирк или в кино, а может, в театр, не помню хорошенько. Однако именно в ту минуту, когда Дениска упивался своим враньем, в квартиру вошел некий гражданин, чьи шляпа и пиджак были некрасиво залиты пресловутой манной кашей… Разумеется, ни в какое увеселительное заведение Дениска не пошел, а был подвергнут домашнему аресту и выслушал сентенцию: «Нет ничего тайного, что не стало бы явным!»

Не верьте, товарищи… Есть, есть тайное, что никогда не становится явным! Речь идет о той самой моей жертве. Догадаться, кто с ней расправился, невозможно ни практически, ни теоретически. Вот вам неразгаданная тайна номер раз. А когда я расправлюсь с сестрой – будет тайна номер два. И никто никогда не узнает разгадку – ну разве что я сама приду и кину карты на стол: вот она я, злодейка, аресту-уйте меня! Так поет Хосе в опере Бизе «Кармен». Именно с таким телячьим подвыванием: «Аресту-уйте меня!»

Сделал единственное, может быть, толковое дело в своей жизни, убил эту распутницу, – и сразу у него коленки подломились. Мужчины – слабаки! Это я усвоила еще в девятом классе средней школы, когда прочла «Преступление и наказание». Одна из лучших книг мировой литературы, мне кажется. Как психологический детектив. Только вот до чего же подкачал главный герой… Эх, Родик! Вовек бы не догадаться Порфирию Петровичу, кто кокнул старуху-процентщицу и сестрицу ея Лизавету, кабы не начал ты буквально сам на себя пальцем указывать и блеять в душе: «Аресту-уйте меня!» Ты, бедолага, сам мечтал, чтобы тебя схватили за шаловливую ручонку. Ну а меня не схватит никто, потому что я этого не хочу и не допущу. И когда я сотру с лица земли сестрицу (свою, понятное дело, а не старухи-процентщицы!), ко мне вообще никто и никогда не подберется. Ни Порфирий Петрович. Ни УВД, ФСБ, префектура полиции, Сюрте Женераль [1] и другие-прочие внутренние и внешние органы России и Франции. Мое преступление останется нераскрытым. Да, вот такая я зараза, девушка ничьей мечты, хочется мне натянуть нос этим самым внутренним и внешним органам!

Вас удивляют мои убийственные, циничные характеристики в свой адрес? Ну, знаете, я ведь Дева по Зодиаку. То есть насквозь вижу не только других людей, но и себя постоянно просвечиваю, как рентгеном, лучом самокритики; выискиваю как чужие, так и свои недостатки. Дева, быть может, единственный знак, который способен не только придирчиво разглядеть соринку в глазу ближнего, но и всю жизнь будет пытаться выковырнуть то самое пресловутое бревно из своего собственного глаза. Самокритика – мое хобби, которым я настолько увлечена, что порою превращаю его в самоедство.

Именно недовольство собой и привело меня, как писали в старинных нравоучительных книжках, на путь порока. Именно благодаря этому свойству моего характера я и стою сейчас на ступеньках одного из красивейших зданий в мире – парижской «Гранд-опера» – и, как всегда, наблюдаю за развитием событий со стороны.

Тех самых событий, которые спровоцировала я сама.

Обычная история, между прочим!

Александр Бергер, 27 сентября 200… Года,

Нижний Новгород

– Да я же слышал, как она орала!

– Да я же видел, как она убегала!..

Двое случайных прохожих, оказавшихся в этот поздний час на извилистой аллейке рядом с Александром Бергером, потрясенно переглянулись, словно наконец сообразили, что волею безумного, а может, просто еще не совсем проснувшегося (или не совсем проспавшегося!) случая они не только обнаружили в садике Кулибина труп мужчины со следами, как пишут в милицейских протоколах и классических детективах, насильственной смерти, но и в некоторой степени были свидетелями совершившегося убийства. То есть они не только жертву живьем видели, но видели и слышали убийцу! И это была женщина!

Один из свидетелей был так ошарашен, что непрестанно качал головой. Это был коренастый, несколько обрюзгший дяденька, прячущий в воротник куртки свое щекастое лицо, чем-то схожее с брыластой физиономией его пожилого бульдога.

Бульдог, видимо, устал от затянувшейся прогулки, воздуха, до краев напоенного стылой сентябрьской сыростью, и пытался если не прилечь, то хотя бы присесть где-нибудь, где помягче, на кучку палой листвы, что ли, однако ему с его коротенькой, почти неразличимой шерсткой и непристойно голым задом холодно и неуютно на сырой земле, а потому он то и дело вскакивал и тянул поводок в сторону улицы Белинского, где уже вовсю перезванивались по-утреннему частые трамваи, и даже праздному наблюдателю, а не бывшему следователю прокуратуры, каковым являлся Александр Бергер, было совершенно понятно, что там, за звенящими трамвайными рельсами, находится теплая, а главное, сухая подстилка, миска с каким-нибудь там «Педигри» или «Чаппи» – словом, дом этого продрогшего бульдога, куда тот страстно стремится попасть.

В отличие, между прочим, от его хозяина, которого и тягачом было с места не сдвинуть, не то что одной собачьей силой. Он, видать, впервые в жизни оказался в такой острой ситуации. То есть это, с его точки зрения, она была острой, а по мнению бывшего следователя Бергера, являлась вполне житейской. Ведь всякий труп кто-нибудь когда-нибудь да обнаружит. Короче, хозяин бульдога домой не спешил и, перекатывая голову с плеча на плечо, с жадностью естествоиспытателя разглядывал свою пугающую находку и бормотал:

– Ну надо же, двадцать лет здесь гуляю с собаками, а такое первый раз вижу! Здесь всегда спокойно, как на кладбище! И вот вам, пожалуйста! Правда что кладбище стало!

Точно с таким же любопытством таращился на труп другой его первооткрыватель. Этот чернявый парень лет двадцати пяти был обременен не собакой, а только грузом безмерного количества алкоголя, который нарушал его природный физический баланс. Проще сказать, парня клонило вперед-назад и болтало из стороны в сторону, как если бы в садике Кулибина вдруг разыгрался немалый шторм и парковые аллеи начали качаться, словно корабль на волне. Смазливое черноглазое лицо, чрезмерно красное и отекшее от выпивки, казалось Бергеру отталкивающим. Впрочем, по ряду обстоятельств своей биографии, как служебной, так и личной, Бергер имел основания относиться к чернокудрым красавчикам, особенно таким вот глазастым, с глубокой субъективной неприязнью, так что вполне возможно, что ничего отталкивающего в лице похмельного брюнета и в помине не было.

Чего нельзя сказать о лице трупа…

С первого взгляда стало ясно, что сей несчастный умер от удушья. Налицо были все признаки насильственной асфиксии: выкаченные глаза, раскрытый рот, багровые щеки, бессильно скрюченные пальцы. Труп еще не начал остывать, и лицо пока не изменило тех тонов, в которые его окрасила смерть. При этом на шее мертвеца не было ни веревки, ни шарфа, оставляющих так называемую странгуляционную борозду, о которой так любят упоминать досужие детективщики. То есть женщина, которую успели заметить прохожие, не душила несчастного с помощью удавки или иного орудия убийства; не делала она этого также и голыми руками. Сине-черных отпечатков пальцев на шее мертвого не имелось, да и в любом случае затруднительно женщине задушить высокого, грузного, сильного мужчину, каким был покойник.

Но обнаружил Бергер вот что: из-под головы трупа, плотно впечатавшейся в асфальт, протекла темно-красная струйка. Ее было бы трудно заметить на голом черном асфальте, но дело в том, что рядом валялись несколько пятипалых желтых кленовых листьев, и они были запятнаны-забрызганы красными каплями. И поэтому Бергер, пониже наклонившись и напрягая зрение, заметил эту струйку. Кровь – а это, без всякого сомнения, была именно кровь – появилась от удара об асфальт. И это ставило под сомнение версию, которую Бергер выдвинул с первого взгляда: смерть от удушения. Конечно, неизвестная женщина могла сначала сбить свою жертву с ног, потом задушить, однако некоторые признаки свидетельствовали: тело, лежащее на черном асфальте, никто не трогал. Человек этот, возможно, был мертв, еще прежде чем упал! То есть его никто не душил. Однако налицо типичная картина механической асфиксии… И именно в ту минуту Бергер прозрел то, что затем безошибочно определила судмедэкспертиза: человек этот умер не от удушения, но все-таки – от удушья.

Вид трупа был ужасен, однако Бергер за время своей недолгой жатвы на ниве правосудия на многое нагляделся и оставался спокойным там, где нормального человека надолго скрючило бы. Другое озаботило его сейчас: почему-то при первом же взгляде на несчастного у него возникло странное ощущение, что он уже видел этого человека. Разумеется, не таким – жутким, мертвым, а вполне живым и даже где-то привлекательным. Нет, Бергер не мог сейчас вспомнить ни где это было, ни когда, не припоминал он также, как именно выглядел сей человек, что говорил… Музыку Бергер вспомнил, вот что! Вдруг прозвучал – словно комар над ухом пролетел! – короткий музыкальный фрагмент. Оркестр, шум в партере, сверкание занавеса…

Бергер напрягся, начал шарить по эфиру памяти, но в ту же секунду волна воспоминаний была сбита внезапно и некстати завязавшимся разговором.

– Интересно знать, за что она его так? – вопросил неведомо кого хозяин бульдога.

– А может, она тут вовсе и ни при чем? – угрюмо, сдавленно проговорил красавчик. – Может, она, как мы, наткнулась на труп – и с испугу бросилась наутек? Если честно, я жалею, что и сам вовремя ноги не сделал!

Что он жалел, это было видно невооруженным глазом. И Бергер подозревал, что до сих пор парень не смылся, так как боялся поддаться земному притяжению и рухнуть на асфальт. Он и говорил так сдавленно в основном потому, что едва мог справиться с пьяной отрыжкой. Непьющему Бергеру это казалось отвратительным, и неприязнь к смазливо-отталкивающему субъекту стала уже с трудом переносимой.

– Как это – ни при чем она?! – возмутился хозяин бульдога. – Что я, не видел их вместе, что ли? Шли да шли себе под ручку, потом, видать, он начал ее домогаться. Финт ногу задрал под деревом, ну, я и глазел по сторонам от нечего делать. Видел, как мужик начал ее тискать, ну, она вроде была не прочь, тоже прижалась к нему, да только тут же начала вырываться, вскрикнула, потом оттолкнула мужика, замахнулась – и бежать. А он схватился за лицо, покачался да и тоже рухнул – на спину.

Вся эта жуткая история была изображена в лицах, с драматичными ужимками и прыжками, как выразился бы дедушка Крылов. На лицедея с любопытством взирали не только Бергер и красавчик, но и продрогший бульдог, коего, как стало теперь понятно, звали Финт. Этот Финт, то ли увлекшись представлением, то ли окончательно смирившись со своей участью, плюхнулся-таки голым задом на горку опавшей листвы и теперь не сводил глаз со своего актерствующего хозяина.

– Понятно, – кивнул Бергер и повернулся к красавчику: – А вы что видели?

– Да ничего, – тот вяло пожал плечами. – Слышал женский крик, стук каблуков… ничего больше. А вы почему спрашиваете? Вам что, больше всех надо? – внезапно перешел он в наступление и задал тот самый вопрос, которого, если честно, давно ожидал Бергер. Да что! Он и сам себе все это время задавал сей вопрос. И не находил ответа. Поэтому не удостоил ответом и красавчика.

– Милицию давно надо вызвать! – не унимался тот. – Стоим тут, лясы точим, время теряем!

– Ну так и вызовите! – буркнул Бергер. – Что же не вызываете? Нечего лясы точить! Идите! Вызывайте! Инициатива наказуема, понятно?

– Ну и ладно! – огрызнулся красавчик. – И вызову!

Он неуклюже покачался из стороны в сторону, словно пытаясь сориентироваться в этом неустойчивом мире, наконец обрел равновесие и направился прочь, хоть и не вполне твердой походкой. Но вот фокус – путь свой красавчик держал не налево, к кинотеатру «Спутник», около которого имелся телефон-автомат, и не прямо, к пролому в ограде, через который можно выбраться на улицу Горького, перебежать ее и отыскать автомат около магазина «Розовый жемчуг» или казино «Космос». Нет! Заплетаясь нога за ногу, красавчик потащился направо, в глубь парка, и весьма сомнительным представлялось, что он не заблудится в путанице аллей, а все же выйдет на Белинку в ближайшем будущем. А хоть бы и вышел! Найти на Белинке автомат – это и трезвому средь бела дня не по силам будет, не то что ночью – вдрабадан пьяному. И хотя Бергер с большим удовольствием распростился бы с красавчиком – век бы не видеть его физиономию провинциального мачо! – он понимал, что это было бы непозволительной роскошью. Мачо являлся не просто мачо – это был свидетель преступления, и Александр Бергер, который всего лишь два месяца назад распростился с должностью следователя Семеновской районной прокуратуры, с горечью ощутил, что некоторые хватательные профессиональные инстинкты в нем еще живы. Более чем живы!

А потому…

– Остановитесь, гражданин! – приказал он, с неудовольствием ощущая в своем голосе некие избыточно профессиональные, карающе металлические нотки. – Вам придется дождаться приезда милиции.

– Ты что, на голову больной? – обернулся к нему красавчик, и по выражению его лица Бергер понял, что столь же неприятен этому перепившему типу, как вышеуказанный тип – ему. – То ему звони, то ему стой! Как я могу дождаться приезда милиции, если ее еще никто не вызывал? Ты же меня сам отправил… Сам не знаешь, чего хочешь! Да и кто ты, спрашивается, вообще такой, чтобы тут распоряжаться?!

– Останьтесь на месте, – проворчал Бергер. – Милицию я и сам вызову. А если вас интересуют мои полномочия, то я следователь районной прокуратуры.

– Лихо! – прошептал потрясенный хозяин бульдога. – Это ж надо – вот так в точку попасть! Во как в жизни бывает! А в детективе про такое прочитаешь – и не поверишь. Совпадение, мол! Надо же! Следователь на месте преступления! Лихо!

Бергер покосился на него, но не стал уточнять, что преднамеренно опустил перед своим званием приставку «экс». Но если в Америке все экс-президенты пользуются равным почетом с действующим (вот только что реальной властью не обладают), то почему бы русскому (пардон, российскому, ибо Александр Васильевич Бергер был русским только наполовину) экс-следователю прокуратуры не продолжать выполнять хотя бы некоторые из своих обязанностей, оказавшись в форсмажорных обстоятельствах?

Вот он и приступил к их исполнению. Достал из кармана куртки «Эриксон», откинул крышечку и набрал заветный номер 02. А когда послышалось сакраментальное: «Дежурный слушает!» – проговорил:

– Пришлите бригаду в парк Кулибина. Здесь труп. Похоже на убийство. Подъезжайте со стороны «Спутника», тут нас и увидите.

И сразу отключился, чтобы не отвечать на вопрос, кто сообщает.

Неторопливо убрал телефон, не поднимая глаз, чувствуя на себя два взгляда: пристально-восторженный – хозяина бульдога и недоверчиво-неприязненный – красавчика.

– Ишь ты! – наконец проворчал этот последний. – Иди, говорит, звони! А у самого телефончик в кармане! А сам мент!

– Следователь прокуратуры, – повторил Бергер, снова опуская приставку «экс». – А теперь…

Он хотел сказать: «А теперь постарайтесь с максимальными подробностями вспомнить, как было дело, чтобы облегчить задачу работников милиции», – но не успел. Красавчик вдруг проворно повернулся на каблуках – и ринулся в глубь парковой аллеи. Причем бежал так легко, проворно и стремительно, словно это и не он только что неуклюже переминался с ноги на ногу в тщетных попытках обрести равновесие. И неведомо, чем сильнее был обескуражен Бергер – самим фактом внезапного бегства свидетеля или этой почти невесомой легкостью и скупой точностью прыжков, которые с каждым мгновением все дальше уносили красавчика прочь.

– Стойте! Погодите! Куда вы?! – воззвал он ошеломленно.

– Куда, парень? А показания давать? – вскричал рядом хозяин бульдога.

Бессмысленно! Ни риторические вопросы, ни призывы к гражданскому долгу не имели успеха. Бежать за ним? Бергер сделал такую попытку, но тотчас поскользнулся на мокрых кленовых листьях и едва не зарылся носом.

– Финт, фас! – послышался азартный крик, и в ту же минуту тугое бульдожье тело пролетело мимо споткнувшегося Бергера.

– Щас мы его! Щас! – взревел хозяин, гулко топоча кроссовками по асфальту.

Увы… Ни «фас», ни «щас» не получилось.

Стартовал Финт отменно, однако, желая сократить путь, понесся по газону, и поводок, который казался совершенно безвредным, пока пес нарезал круги по асфальту, немедленно превратился в досадную и вредную помеху и с размаху захлестнулся вокруг чахлого кленового куста, однако, каким бы чахлым этот кустик ни выглядел, он не сломался, не повалился, и, как Финт ни стремился вперед, он не мог сорвать поводок. Пока хозяин, матерясь на все лады, отцеплял пса, красавчик уже исчез из поля зрения.

Финт по-прежнему рвался в бой, однако хозяин больше его не отпустил, с досадой сказав:

– Да не взять тебе след, у тебя же нюх ни к черту!

Пожаловался Бергеру:

– Оказывается, у собак тоже гайморит бывает. Чутье намертво отшибается, у моего Финта хоть табак перед носом сыпь – даже не чихнет. А охранник из него первоклассный! – И утешающим тоном сказал: – Да вы не огорчайтесь, что этот пьянчужка сбежал: все равно он ни хрена толком не видел, сам же говорил. А я все путем разглядел, как и что было, я вам такие показания дам – закачаетесь!

Поскольку он в это время истово оглаживал огорченного Финта, Бергер не мог бы с уверенностью сказать, кого конкретно утешает хозяин бульдога: следователя или все же собаку. Однако Финт принял все на свой счет и тут же доказал, что готов оправдать доверие. Он рванул в глубь аллейки и через миг возвратился, неся в зубах что-то белое. Поднял морду к хозяину с выражением такой гордости и преданности, что Бергер даже растрогался. В зубах у Финта был зажат смятый конверт.

Хозяин протянул было руку – взять конверт, но тут же испуганно спрятал ее за спину.

– Нет, лучше вы сами возьмите, – попросил он Бергера отчего-то шепотом. – Вы лицо официальное!

Бергер осторожно, двумя пальцами вынул конверт из деликатно сжатых зубов. Повертел так-сяк – и разочарованно фыркнул: самый обыкновенный конверт без марки, белый, согнутый вдвое. И не надписанный. Хотя нет – в графе «Куда» слабо, простым карандашом, начертаны три буквы: txt . Кто-то что-то начал писать, но не закончил, подумал Бергер, продолжая разглядывать конверт. Очевидно, что раньше в нем лежало что-то плотное, квадратное. Возможно, несколько согнутых пополам купюр. Но деньги оттуда вытащили и конверт за ненадобностью выбросили. Не очень давно – он не успел полностью промокнуть, однако уже слегка отсырел, на нем отпечатался чей-то след, на который прилип крошечный желтый листок.

– Да, Финт, лажанулся ты, – разочарованно протянул хозяин. – Ищи давай чего-нибудь еще!

Финт снова метнулся в аллейку. Новой его находкой была газета, которая явно пролежала под слоем листьев не одни сутки, потом отсыревшая конфета, пустая пачка сигарет «Vog»…

– Ищи, Финт! – радовался хозяин новому развлечению. – Ищи!

Пес метался по аллеям, Бергер смотрел на него, но думал о другом. О сбежавшем красавчике. Как мог человек, только что с видимым усилием державшийся на ногах, вдруг обрести такую легкость и ловкость движений? Что за превращение с ним произошло? По какой причине? Не мог красавчик так быстро протрезветь! Напрашивается вывод, что он вовсе не был пьян. Не был – но притворялся. И весьма искусно! Зачем? Ради чего? По какой причине? И почему пустился бежать очертя голову?

Строго говоря, в этом нет ничего особенного. Страстью к выполнению своего гражданского долга и оказанию помощи правосудию страдает куда меньшее число наших сограждан, чем хотелось бы оперативникам, участковым и следователям, поэтому вообще-то можно понять парня, который не захотел зависнуть на остаток ночи в отделении. Не хотел он также являться на допросы в милицию и прокуратуру, а потом (в случае гипотетической поимки преступника!) давать свидетельские показания в зале суда.

Да, все понятно, все допустимо, все объяснимо. Но отчего Бергеру назойливо казалось, что здесь все не так просто, что для бегства у красавчика были куда более весомые причины?

Лариса Каретникова, 30 августа 200… года,

Нижний Новгород

– А на фиг мне это? – спросила Лариска, елозя по нагревшемуся сиденью и выставляя коленки, чтобы сбросить с себя мужчину. – Что мне, тут мужиков мало? Смену отработаешь, потом выйдешь вечером на улицу – и вот они, пачками прут, дверь готовы членами выбить, только успевай предупреждать: «Эй, больше очередь не занимайте! Приходите завтра! А то насквозь продырявите!»

И она захохотала, довольная своей остротой.

Мужчина наконец понял, чего она добивается, неуклюже приподнялся, стараясь не удариться задом о рулевое колесо, потом грубовато лапнул Лариску в знак благодарности и, кое-как усевшись, начал стаскивать презерватив.

Лариска хотела было разнеженно потянуться, да не тут-то было – чай, не на постели! Выгибаясь, натянула трусики, колготки. Черт с ними, с неудобствами: ей не привыкать в машине трахен-бахен устраивать. Работа такая – экстремальная. Но сегодня Лариске повезло. Редко когда попадется такой клиент: не только деньги с него получишь, но и удовольствие. Обычная клиентура живет по принципу: сунул, вынул и пошел, – а этот постарался изо всех сил, постарался, чтобы кончила Лариска, и только потом дал себе волю. Ну что ж, не все ж ей слушать, как стонут удовлетворенные мужики, можно и самой иногда кайф словить. Жаль только, что такой классный стебарь оказался сущим идиотом, когда речь зашла о бизнесе. Это ж надо, чего удумал! Предложил Лариске поехать в Эмираты! И, понятное дело, не в турпоездку, а зарабатывать. Как – тоже не больно надо напрягаться, чтобы угадать. Раздвигать ноги перед тамошними неграми! В смысле, арабами, но это Лариске без разницы, она вообще черномазых без энтузиазма обслуживает, если только уж совсем дикие бабки предлагают. У них ведь, у мусульман, причиндалы изувеченные по их варварскому обычаю, половины кайфа женщину лишают из-за этого. Нет, конечно, правил без исключений, вот этот ее нынешний клиент (назвался Русланом, а как его звать на самом деле, Лариске без разницы, вполне может быть, что и не соврал) – тоже обрезанный, тоже мусульманин. Но ему в Лариске особый интерес, вот он и старался ради нее. А там, в Эмиратах, будет ли кто ради нее стараться? Черта с два! Не-ет, на хрен они нужны, те бедуины – жители пустыни?!

– Мужиков у тебя тут – не счесть, это правда, а сколько денег? Сильно разбогатела, подруга? – не без пренебрежения спросил Руслан.

Лариска с силой втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Это он ударил по больному месту, причем больно ударил! Разбогатеть никак не удавалось. Отнюдь не от недостатка работы! Но тетя Варя и этот ее зять Шурик такие скупердяи скупердючие! Столько у них оправданий, почему процент маленький: и за квартиры надо платить, и парням-охранникам, и ментам – за «крышу», и за вино да конфетки-закусочки клиентам, и в прачечную – ведь каждый день постельного белья сколько меняется, с ума сойти, – ну и налоги, дескать…

Про налоги это тетя Варя наверняка погорячилась – какие налоги могут быть? За какую такую трудовую деятельность? Как их фирма называется? ИЧП «Ноги шире»? ООО «Любить по-русски»? Или «Минет лимитед»? Про налоги – сущее вранье, факт. Но насчет всего остального – похоже на правду, поэтому ни Лариска, ни другие девчонки с работодателями не спорили. Просто левачили, как могли. «Салон» закрывался в полночь – если, конечно, не было заказа до утра, – ну, девки и разбредались по району. Все таксисты, все «чайники» с автозаводских магистралей знали, что после двенадцати можно оттянуться «автостопом» по умеренной цене. Заезжали мужики и из других районов, привлеченные этой самой ценой. Если официально, на квартире, минет полсотни, а обычный секс – по стольнику, то, когда девочки работают не на фирму, а на себя, когда в машине обслуживают, скидка до двадцати пяти процентов может дойти. Потому что это живые деньги.

Живые-то они живые… Но как приходят, так и уходят из рук. В точности как живые! К тому же Лариска была девчонка жалостливая и если видела, что у мужика не густо с бабками, а потрахаться необходимо, ну, приперло до края, такое бывает! – она снижала ставки порой наполовину. Иногда и за так работала, если ей по нраву приходился клиент. Особенно она любила красивых. Попадаются ведь и среди хачиков настоящие красавцы. Вот как этот, сегодняшний. Ласковый такой…

Но он, справедливости ради сказать, не просил о скидке. Оплатил все вперед по полной стоимости, на чаевые не поскупился. Побольше бы таких щедрых красавчиков! Но если одно хорошо, то другое плохо, это уж точно. И палку бросает как надо, и карман денежкой набит, однако в голове у мужика ветер гуляет. Что он молотит, что только молотит… Расстройство одно!

– Глупости все это, – сердито сказала Лариска. – Больно мы там нужны, небось своих баб несчетно, мужиков в обрез, недаром там на одного женатика целый бабский гарем приходится. На хрен им наши бляди, ну ты сам посуди?

– Дурешка, – ответил Руслан ласково, словно говорил с маленькой неразумной девочкой. – Неужели я бы стал тебе такое дело предлагать, не зная обстановки? Не с печки же я упал! Это мой бизнес – отправлять наших девочек работать за рубеж. Помогаю им стать на ноги!

– Это в смысле раком? – фамильярно ткнула его в бок Лариска и залилась смехом.

Руслан не обиделся – тоже охотно посмеялся, с некоторым усилием застегивая свои узкие, в обтяг, черные джинсы.

– Да, арабы любят неформальный секс, это ты правильно сказала. Но мужики там щедрые и богатые. Эмираты – страна дешевого золота, их женщины на улицу не выйдут, если на них как минимум пудик голды не бренчит, но они не только женам цацки покупают – на девочек тоже не скупятся. Эх, знала бы ты, претти герл, скольких я таких, как ты, вывел на счастливую дорогу, открыл им путь к роскоши! Теперь они и дома имеют, и авто, одеты как супермодели, золотишком увешаны с головы до пяток. Кто хотел, в Россию вернулись, кто хотел, продолжают делать деньги в Эмиратах, а одна из моих знакомых девочек вообще открыла в Шардже, как раз в курортной зоне, публичный дом. Маленький пока, но она расширяет дело, от инвесторов отбою нет, я сам туда кое-что вложить думаю (гарантированный доход!), и ей девчонки – такие симпампулечки вроде тебя! – позарез нужны.

Комплиментов от него Лариска сегодня наслушалась – через край. И ротик у нее ласковый и работящий, и грудь красивая, и попка аппетитная, и сама-то она симпампулечка… Женщины, известно, любят ушами, и совсем скоро Ларискино сердечко уже билось с перебоями. Однако, кроме сердца и этого самого ротика (а также еще одного заветного местечка), у нее была и голова. А в голове – мозги. Поэтому, как ни сладко пел этот черноглазый соловей, она порою стряхивала лапшу с ушей и принималась возражать:

– А я слышала, будто там у девчонок забирают документы, ни фига им не платят, только пожрать дают, и то, чтоб только с голоду не подохли, зато их имеют все, кому не лень, хоть мужики, хоть ихние верблюды, а потом, когда наша девка копыта откинет от неумеренного употребления, ее даже в землю не зарывают, а просто выбрасывают посреди пустыни. И концы в воду!

– Тогда уж в песок! – серьезно сказал Руслан.

– Чего?

– Ну какая может быть в пустыне вода, ты сама посуди? Там вода по каплям, зато песка – хоть на экспорт увози. Поэтому я бы сказал – концы в песок.

И тут серьезность ему изменила – начал хохотать как ненормальный, аж на руль головой упал:

– Ну, наговорили тебе чепухи! Небось в каких-нибудь «Женских делах» или в «Частной жизни» такие страсти-ужасти вычитала? Все еще веришь тому, что у нас в газетках пишут? Ну верь, верь. А лучше не верить, а проверить. Советую – сама туда съезди да проверь. Тебя ведь никто прямо с трапа самолета не начнет в песок закапывать, верно? И в койку сразу не потащат. Сначала поживешь в отельчике – две звезды, правда, но все чисто, уютно, хоть номер на троих, но все удобства тут же, при вас, а не во дворе и не в конце коридора. Осмотритесь, пристреляетесь. Увидите своих будущих клиентов. И если захотите – повторяю: если захотите! – подпишете договор. Там цивилизованная страна, мужики все на белых джипах ездят, Аллаха почитают, греха боятся. Понимаешь? Не чета вашим русским козлам. В договоре будет все четко – сколько, когда, за какие бабки. Я тебе дело предлагаю, понимаешь? Ну чем, чем ты рискуешь, скажи?

– Как – чем? – вытаращилась на него Лариска. – А деньги? Это же сколько деньжищ надо, чтоб туда съездить, пожить там – хоть бы и в двухзвездочной гостинице! – пить-есть, да еще на обратный путь оставить! Мне эти деньги надо год зарабатывать. И вот я тут трахалась до дыр, сколотила монету, а потом туда приехала, все растратила – и назад через несколько дней? И опять с голой задницей осталась? Ничего себе сказал – ничем не рискуешь! Умора! Одна с тобой умора!

– Ну, ты даешь… – протянул Руслан растерянно. – За что ты меня обижаешь, а, красивая? С кем ты только общалась, что у тебя о мужчинах такое плохое мнение? Хотя среди ваших русских всякие встречаются. Так и норовят девушку обидеть, это я знаю. Но я-то не русский. И разве я с тебя каких-нибудь денег просил? Ну скажи – просил?

– Нет, – вынуждена была согласиться Лариска. – Не просил.

– Вот именно! А почему? Потому что у меня серьезный бизнес и я сам – человек серьезный и порядочный. Учти это. Если я девушку нанимаю с испытательным сроком, то, значит, все расходы беру на себя. Ведь может так получиться, что не тебе там не понравится. Может быть, это ты там не будешь пользоваться успехом. Ну, тут уж придется вернуться, ничего не попишешь. Но это будут уже издержки моего бизнеса. Мои проблемы! Ты вообще ничего не теряешь, еще раз говорю. И только если ты там находишь, так сказать, себя, если подписываешь договор, оформляешь официально все отношения, тогда постепенно возвращаешь мне кое-какие деньги. Но не все! Только стоимость билета туда-назад, а это какие-то двести баксов или около того.

– Какие-то двести баксов! – в священном ужасе повторила Лариска. – Какие-то!..

– Слушай, Лара! – сказал Руслан почти сердито. – Тебя твоя российская действительность почище безденежных мужиков затрахала. Ты все на здешние мерки переводишь. А там совсем другая жизнь. И цены другие. Если ты за один раз при самом неудачном раскладе будешь получать полсотни – баксов, а не рублей! – то что за проблема рассчитаться со мной за несколько месяцев? Да никакой. Поняла?

– Так, это я поняла, – кивнула Лариска, которая чем дальше, тем больше убеждала себя, что вся эта фигня вполне может обернуться выгодой. – А почему ты говорил: мол, поживете, осмотритесь… Ты не одну меня, что ли, туда сватаешь?

– Ты извини, Лара, но ведь я и о своих интересах думать должен, – ответил Руслан весьма любезно. – На русских девушек там чрезвычайно большой спрос, поэтому мне интересно сразу несколько красоток отправить. Тогда и билеты дешевле обойдутся, и проживание, и питание. Я же тоже не могу без штанов остаться – кто тогда ваши расходы будет оплачивать?

– Ничего, не боись! – снова ткнула его в бок Лариска. – Не пропадешь! Если ты без штанов выйдешь на трассу – к тебе очередь одиноких баб на иномарках выстроится, точно говорю, за одну ночь разбогатеешь – с твоими-то причиндалами!

– Спасибо, слушай… – протянул он растерянно. – Спасибо за совет. Только вряд ли у меня получится. У меня на кого попало не встанет, только на таких вот красоток, как ты.

Ох, горазд он на сладкие слова! Лариска разулыбалась до ушей, а он вдруг говорит:

– А скажи, Лара, нет ли у тебя подружек, таких же тоненьких и беленьких? Может, убедишь их составить тебе компанию, а? Мне надо бы нескольких девчонок отправить.

Лариска сначала поджала ревниво губы, а потом добродушно подумала: да пускай едут девки! Танюша Волкова девка хоть куда, Алла Свербеева тоже классная давалка и на мордашку удалась, ну, кто еще… Да можно запросто найти человек пять. Это-то не трудно! Проблема в другом!

– Знаешь что, друг хороший? – произнесла она с тяжелым вздохом. – Раскатали мы с тобой губешки, а зря. Есть одна загвоздочка.

– Какая? Неужели не найдем подходящих девочек? – недоверчиво посмотрел Руслан.

– Девочек-то найдем, с этим проблем не будет, – протянула Лариска. – Но вот с документами… с документами их нахлебаемся – мало не покажется!

– А что такое?

– Ну ведь мы все на учете в милиции, неужели не понимаешь? – с досадой, словно дитятке малому, пояснила Лариска. – Нас менты как облупленных знают. Все они – наша клиентура! Какой может быть разговор о загранпаспортах, о выезде за рубеж? Да нас близко к ОВИРу не подпустят! На пушечный выстрел!

– Лара, ты меня что, за лоха держишь? – спросил Руслан тихо и серьезно. – Неужели я не понимаю таких тонкостей? Неужели я первый раз замужем?! Да я с вашим контингентом такие университеты прошел – куда вашему Горькому! Ежу понятно, что речи не может быть о нормальном выезде. Документы я беру на себя, не беспокойся. От тебя и твоих девочек нужны будут только фотки четыре на шесть, на матовой бумаге, такие, как делают для загранпаспортов. И все, и все, ты поняла? Остальное – документы, визы, деньги – мои проблемы! В сотый раз тебе говорю – мои!

Кирилл Туманов, 28 сентября

200… года, Нижний Новгород

Они столкнулись лицом к лицу, и первым чувством Кирилла было удивление. Причем он удивился не только потому, что встретить знакомых здесь не ожидал, тем более кого-кого, эту девушку. Хотя, с другой стороны, что особенного? Если он летит в Париж, почему бы не лететь еще кому-то? Так что дело не в месте встречи. Он удивился тому испугу, который промелькнул на ее лице.

Вот уж чего-чего, а этого Кирилл не ожидал увидеть на лице женщины! Радость, восторг, восхищение, даже счастье, обожание, изумление, ревность, в конце концов, обиду, печаль, тоску неутоленную – все, что угодно, на выбор. Но испуг? И откровенное недовольство?! Она не рада его видеть? Быть того не может! Таких женщин, которые не рады видеть Кирилла Туманова, просто не существует в природе. Да ему, наверное, мерещится!

Так или иначе, овладела она собой довольно быстро. И теперь широко распахнула свои и без того большие серо-голубые глаза. Будто в изумлении.

– Господин учитель? – протянула она. – Какими судьбами? Тоже летите? Или провожаете кого-то? Хотя да что же это я…

Она огляделась и улыбнулась. Здесь не могло быть провожающих. Все они находились за пластиковыми перегородками, рассекающими аэропорт на две части. Там – остающиеся. Здесь – улетающие в Париж, Шарджу, Стамбул, Рим, Франкфурт, Лондон, Женеву и другие столь же заманчивые местечки. До полета еще далеко, но пассажиры чувствовали себя уже словно отрезанными от привычной жизни. Лица остающихся были для них будто смазаны разлукой. Усиливалось это впечатление из-за непрозрачных перегородок, сквозь них можно различить лишь смутные силуэты тех, кто еще бродил по аэропорту. Но таких оставалось все меньше. Какой смысл маяться в зале ожидания, чтобы помахать вслед самолету? Во-первых, тот, кого вы провожаете, не помашет в ответ и даже не увидит вашего порыва, а во-вторых, неизвестно, когда придется махать. Рейсы в Шарджу и Париж задерживаются по… техническим причинам, как объявили по радио.

Вот так цирк, а? Зачем производить регистрацию билетов, таможенный досмотр? Все застопорилось на последнем этапе – на паспортном контроле. Человек двадцать прошли его, а потом что-то случилось, будочки контролеров опустели, там погас свет, пассажиры сначала сохраняли аккуратненькую очередь, затем, устав ждать у моря погоды, уныло растеклись по накопителю. В очереди стояли только самые терпеливые. Или ленивые. Кто оказался проворнее, устроился на скамейках и развернул газетки. Кто горел желанием поскорее избавиться от баксов и евро и готов был сделать это даже на родимой земле, тот отправился в лавчонки дьюти-фри. Особенно усердствовали в этом улетающие в Шарджу: ну как же, в Эмиратах ведь мусульманский сухой закон, там не очень-то разживешься хмельным. Надо запастись по полной программе! Кто берег деньги и при этом не успел занять место на скамьях, бестолково слонялся от стены к стене, оценивающим или равнодушным взглядом скользя по лицам встречных-поперечных или по их одежде.

Кирилл занимался именно последним. Тут у него был свой спортивный интерес. Он до сих пор не мог толком понять, нормально ли оделся для поездки в такое потрясающее место, как город Париж.

Во-первых, как-то стыдно появиться в столице моды одетым так, как ты бегал каждый день в институт, на работу или на тренировки. Хотя – если едешь в столицу моды, какой смысл выбрасывать бешеные деньги на всякое барахло, которым завалены нижегородские так называемые бутики? Уж в Париже-то наверняка прибарахлишься как надо! Даже на те небольшие деньги, которые удалось скопить Кириллу. Известно, что встречают по одежке, и его возможные работодатели, конечно, не являются исключением. Поэтому им важен не его прикид, а его талант! И потом…

Вот в таких мучительных раздумьях Кирилл и пребывал, попеременно уверяя себя в том, что одет если не хорошо, то вполне прилично, или ощущая себя кем-то вроде охранника забубенного комка из Сормова или с Автозавода, какого-то качка – с этими их обвисшими велюровыми штанами и дешевыми кожаными куртками. Нет, куртка на нем была дорогая и штаны сидели как влитые, а все-таки… Амплитуда его колебаний зависела от того, на кого он в данную минуту смотрел: на человека, который одевался в «Хьюго Босс» или «Макс-Мара», – или на особу, обряженную в шмотки с Мещерского рынка. Влияние на его самочувствие оказывали не только мужские, но и женские наряды. Он в очередной раз испытал комплекс неполноценности, разглядывая стройную девушку в обманчиво простых, искусно вылинявших джинсиках с каким-то незнакомым Кириллу лейблом, в моднющей курточке швами наружу, в шарфике ручной работы на шее, как вдруг эта особа обернулась – и на тебе! Ее глаза испуганно заметались при виде Кирилла!

– Господин учитель? Какими судьбами? Тоже летите? Или провожаете кого-то? Хотя… да что же это я… Сидим кукуем, да?

– А вы в Париж? – спросил в ответ Кирилл. – Или еще куда-то? В Шарджу?

– Нет, я в Париж. А вы?

– И я!

– Ну и ну, вот так совпадение! – воскликнула она и повторила протяжно, будто задумчиво: – Вот так совпаде-ение… У вас тур? А как же студия? Как же работа?

– Да я как раз по работе и еду, – пояснил Кирилл. – Представляете, еще весной судил на конкурсе юниоров в ДК железнодорожников – может быть, помните, там проходил международный чемпионат? Танцевали две пары, которые я тренировал, они, правда, взяли не призовые места, а тринадцатое и четырнадцатое, но я большего и не ждал. Ребятки всего год отзанимались, это был их первый конкурс, тут главное – участвовать, результаты для них даже хорошие получились. А потом мы с французскими тренерами познакомились, они уже почтенные люди, лет под семьдесят, – семейная пара, у них своя студия. Разговорились. Очень интересный разговор получился. Они сказали, что во Франции бальные танцы не популярны, студий вроде бы много, но только в Париже, а в провинции практически нет, никто серьезно танцами не занимается, тысячи две человек по стране, а в Англии, например, которая меньше Франции, триста тысяч танцуют. Там это массовое увлечение, а во Франции – просто экзотика.

– Да ведь и у нас так же, – кивнула девушка.

– Конечно, – согласился Кирилл. – Но у нас же всегда все в последнюю очередь… Это уж так повелось… Да, так вот о Франции. Они сказали, что у них недостаток хороших, профессиональных тренеров, которые способны быть и хорошими учителями, и замечательными танцорами в одно и то же время. Посмотрели, как я танцую, побывали на моих уроках и…

Он чуточку замялся, однако она немедленно продолжила невысказанное:

– И сочли, что вы и учитель отличный, и танцор от бога, верно?

Кирилл скромно опустил глаза. Именно так отозвались о нем мадам и месье Сарайва. И он вполне разделял их мнение. А что? Разве это не так? Выдающимся явлением в мире танца Кирилл себя не считал, конечно, но вполне знал себе цену. А также и себестоимость. Да таких тренеров, как он, еще поискать. К тому же он красив. То есть сам он иногда просто с ужасом на себя в зеркало смотрел, особенно когда прыщики ни с того ни с сего высыпали на физиономии или простуда на губах вскакивала, но не просто же так млеют при виде его многочисленные девицы? Не просто же так пялятся на него влажными от нежности глазами? Пишут всякие записочки, обрывают телефон, осыпают маленькими милыми подарочками? Это те, кто поскромнее. А девицы с опытом вообще откровенно тащат в койку. Без всяких предисловий. И потом очень удивляются, когда он отказывается. И смеются презрительно: «А не боишься, что твой этот самый заржавеет без употребления?» Ну а Кирилл, между прочим, гораздо больше боится, что его «этот самый» от частого употребления сотрется.

Странные вообще-то существа женщины! Думают, что если у парня горячие черные глаза, отличная фигура и вообще, как теперь говорят, модельная внешность, то он однозначно стебарь-профессионал. А Кирилл в душе парень скромный. Если девчонкам нравится, чтобы он их лапал, – пожалуйста, будет лапать. Но он-то как раз предпочитает тех, кто этого лапанья сторонится…

Или ему так только кажется? Вот же обиделся на то видимое пренебрежение, с которым к нему только что отнеслась эта девушка?

Кстати, а как ее зовут? Марина? Ирина? Что-то в этом роде… Арина? Да, кажется, Арина. И насчет пренебрежения – Кирилл отлично помнил, как на занятиях она строила ему таки-ие глазки! Таким пылким взором его, выражаясь по-книжному, пожирала!.. Так вздрагивала, когда Кирилл, объясняя какое-то новое движение, небрежно обнимал ее, брал за талию, то прижимал к себе, то отстранял, приветливо, но незначаще улыбаясь и профессионально поигрывая глазами…

Все дело в его глазах, конечно. Они как-то сами по себе играют с каждой особой женского пола – даже независимо от желания Кирилла. Но ведь танец – это такая штука – интимная, можно сказать. Невозможно прижимать к себе женщину, двигаться с ней в едином ритме под красивую музыку – и не ощущать в это мгновение некоего поля, которое вас окружает и объединяет. Некоего сексуального притяжения… Кирилл не чувствовал этого лишь тогда, когда уставал совсем уж до предела. Но силушки у него было дай боже, к тому же он любил свою работу, а потому и сам ощущал эротическую силу танца – и вольно или невольно передавал свои эмоции партнерше. Движение, улыбка, взгляд из-под ресниц, пожатие руки… Этого требовал танец. И Кирилл подчинялся ему.

Вся беда в том, что женщины – существа легковерные. И эту никому конкретно не адресованную, почти абстрактную магическую мужскую силу, исходящую от Кирилла, они мгновенно проецировали на себя. Воображали, что не танец его так заводит, а они. Вернее, она – каждая конкретная девушка. Мало кто оставался после этого к нему равнодушным. Некоторые мгновенно «вспыхивали страстью» и тут же прижимались к Кириллу, елозили по нему, по всем его, так сказать, выступающим частям, и, казалось, оставались немало изумлены, что он не трахает их прямо на занятии, в крайнем случае – немедленно после оного. Другие просто молча млели, изливая свои чувства только во взглядах. Но уж это были взгляды!..

Вот и она из таких, эта самая Арина. Из тех, кто говорил глазами.

Странно, почему же она сегодня с таким ужасом таращилась на Кирилла?.. Или это ему только показалось? Наверняка почудилось! Сейчас в ее глазах только интерес к нему и его рассказу! Она буквально ловит каждое его слово!

Между прочим, такое внимание Кирилла всегда вдохновляло. И он даже не заметил, как начал рассказывать этой Арине о предложении Сарайва поработать у них в студии тренером – для начала месяц, два, три, как раз на три месяца у него была виза, а если получится, если обеим сторонам это придется по вкусу, то задержаться на годик. Им интересна русская школа бального танца, хочется внести в преподавание иные веяния, ну а Кирилл подзаработает, посмотрит Францию…

– А вы хорошо говорите по-французски? – спросила она с придыханием.

– Да так, не очень, – отвел глаза Кирилл. – У этих Сарайва был переводчик, мы через него общались. Но я немножко спикаю по инглишу. А в Париже подучусь!

На самом деле по-французски он знал десяток слов, которые знают все, преимущественно из песен: пардон, мерси боку, мадам, месье, мадемуазель, силь ву пле, же ву зем, се ля ви… Еще откуда-то прицепился авек плезир, что означает – «с удовольствием». С английским дело обстояло чуть лучше – благодаря танцевальной терминологии. Фор степ, файф степ, слип, свивл, пивот, хип-твист, виск, чиккен-вок… Эсперанто для посвященных. «Квик, квик, слоу» – оно и в Африке «квик, квик, слоу»!

Конечно, Кирилл согласился на предложение Сарайва без всяких сомнений. Только дурак не согласился бы! Язык – ерунда, дело наживное, главное – быть уверенным в своем профессионализме. А уж в этом-то Кирилл не сомневался. Это он французам нужен, а не они ему. Только посмотреть, как они танцуют! Плечи пляшут, спина вихляется… А в «Латине» стоечка должна быть железная, только тогда смотрится работа корпуса и бедер. Или вот в румбе у них всегда выходит вперед бедро в «Кукараче», а ведь сначала рука должна выстреливать, рука! Когда корпус чуточку опережает движение бедра, получается совсем другая картина танца. Да множество таких деталей, множество! Носок они толком не тянут, ступню не выворачивают… Короче, Кирилл видел, с чем придется работать. Поэтому он ехал не просто так – в Лувр каждый день ходить или с Эйфелевой башни на красоты Парижа смотреть. Он работать ехал! Особенно если учесть, что в Лувр его больше одного раза вряд ли затащишь…

Кирилл говорил, говорил, говорил… Наконец спохватился, что как-то невежливо это выглядит – он молотит языком без остановки, а она только смотрит да смотрит на него этими своими глазищами. Причем иногда взгляд ее как бы уплывает: чувствуется, смотрит-то она на Кирилла, но думает о чем-то другом… Чем она может быть так озабочена? Или кем-то?

Этого Кирилл стерпеть не мог. И прибегнул к лучшему способу снова привлечь к себе внимание. Знаете, какой это способ – всецело завладеть вниманием женщины? Заговорить о ней самой!

– А вы в Париж в командировку? Или просто так? По путевке?

– О, я к сестре еду. У меня в Париже сестра живет. Она замужем за французом, у них вот-вот ребенок родится, ну, она и попросила меня приехать, помочь ей первое время. У меня, кстати, виза тоже на три месяца. А поскольку мне все равно по работе пришлось бы в Париж мотаться, тут совместилось полезное с приятным.

«В Париж мотаться»! Как это прозвучало, с ума сойти! Устало, безразлично… Вроде даже с досадой. Так сестра Кирилла (она в областной налоговой полиции работает) говорит: «Опять придется по области мотаться!»

– А какая у вас работа? – спросил он, ощущая, что его взгляд становится все более жарким.

Это у него само собой так происходило, ей-богу, без всякого расчета! Ну что с глазами поделаешь?!

Похоже, это не осталось не замеченным Ариной. И не оставило ее равнодушной. Теперь ее глаза больше никуда от Кирилла не уплывали!

– Знаете, есть такая сеть магазинов – «Лучший размер»? Ну, одежда для полных? Сплошной XXL и выше? Я работаю в нижегородском филиале и занимаюсь закупками аксессуаров. Иногда и за границу приходится ездить, а в Париже как раз будет проходить серия дефиле по нашему профилю, ну, меня и попросили на них поприсутствовать, сделать кое-какие заказы, если понравится. Кроме того, наши боссы решили свой офис в Париже открыть, мне придется заодно и этим заняться. Если повезет, там поработаю.

Кирилл просто глаза вытаращил. Дефиле, аксессуары, заказы, офис, боссы… Какие слова! Ну и ну! Да ему и в голову никогда бы не пришло, что такая простенькая с виду девушка… Да и танцевала она довольно хило… Кто бы мог подумать!

А впрочем, не такая уж она и простенькая. Одета сдержанно и элегантно, как пишут в журналах. Глазищи ого какие, и волосы красивые, малость рыжеватые, словно бы чуточку ржавые, классно уложены: этакий ворох вьющихся, пропитанных гелем прядок. Ему очень нравилась такая прическа. Фигура тоже ничего. Можно чуть прибавить сзади и спереди, но ладно, сойдет. Правда, на взгляд Кирилла, Арина немного высоковата, да еще вон на какие каблуки забралась. Но ладно, это еще терпимо, а то он давал уроки бального танца в школе моделей, так там все девчонки смотрели на него откуда-то сверху, будто жирафы какие-нибудь. А ведь у него нормальные сто семьдесят три сантиметра. Кто это выдумал, что рост женщины должен быть выше мужского?!

А кстати, сколько ей лет? Может, она не только выше его, но и старше?

В принципе, это ему без разницы, он к ней свататься не собирается, но все же… Кирилл лучше себя чувствовал, если мог смотреть на женщину свысока во всех смыслах.

– В Париже ваша старшая сестра живет?

Арина усмехнулась, словно мигом просекла его невинную хитрость:

– Нет, младшая. Ей только двадцать два, но она у нас девушка проворная. Институт уже закончила, замуж выскочила, ребеночка вот-вот родит. По всем статьям нас с Катериной обошла.

Ага, смекнул Кирилл, значит, у Арины есть еще одна сестра. Которую она не больно-то любит! Когда говорила про младшую, ласково улыбалась, а упомянув эту Катерину, поджала губы этак сухо… И что Арина, что Катерина, получается, не замужем. И детей у них нет. Старые девы? О нет… Неизвестно, как там насчет этой самой Катерины, но Арина – факт не девушка. Причем очень горячая «не девушка». Это Кирилл давно просек, еще на занятиях. Это сразу чувствуется. Как говорит бабушка, остерегая своего любимчика Кирюшку от приставучих девчонок, «у них грех из глаз брызжет!». Вот из глаз этой Арины он и в самом деле брызжет. Не слабые глаза у нее, что и говорить…

Тут Кирилл вдруг осознал, что довольно-таки надолго погрузился взглядом в эти самые «не слабые» глаза. И почувствовал из-за этого некоторую неловкость. А ну как девушка решит, что он ее клеит? Да у него и в мыслях нет ничего такого!.. То есть в мыслях, может, и есть… Но сейчас ему совершенно незачем связывать себя даже самой легкой интрижкой. Он же работать едет! С другой стороны, Арина, конечно, хорошо знает Париж… И иметь там знакомую не повредит. Мало ли что, мало ли как могут сложиться обстоятельства.

Так. Знакомство надо продолжить, но взгляды придется дозировать более строго. А теперь – рывком из омута ее глаз! На поверхность обыденности!

– Черт! Да они собираются нас отправлять или нет?! – якобы с возмущением обернулся Кирилл на по-прежнему темные будочки паспортного контроля. – Что там вдруг случилось, в том Париже? Ураган? Тайфун? Цунами?

– В Париже прекрасная погода, я десять минут назад сестре звонила, – усмехнулась Арина, похлопав по карману своей коричневой тканой сумки (очень модной и, кажется, очень дорогой, как с первого взгляда просек Кирилл). Судя по всему, в сумке лежал сотовый телефон. И если она звонила в Париж, у нее был подключен международный роуминг. Недешевая штука! Да и сами разговоры с заграницей по сотовому в таку-ую копеечку влетают!.. Небедная барышня, очень даже. Неужели у них там в фирме такие хорошие деньги платят? Или у нее есть какой-нибудь богатый чел? Спонсор, так сказать?

Обеспеченные женщины тоже уязвляли самолюбие Кирилла. Так же, как высокие и старшие.

Ну ничего! Эти Сарайва обещали, что он будет неплохо зарабатывать в их школе! Конечно, его заработок зависит от количества клиентов, но за это Кирилл нисколько не беспокоится. Особенно что касается клиенток. На его уроках в Нижнем от них отбою нет! Он, конечно, об этом вот так на всех углах не кричит, но втихомолку убежден, что семьдесят процентов его учениц ходят не танцам учиться, а на учителя танцев таращиться – и млеть, млеть, млеть…

Кстати, о чем там говорит Арина? Какие девчонки? С какими паспортами? Что-то у них было не в порядке?

– Ну да! Я стояла вон там, довольно близко к контролю, и видела все-все. Вообще я этих девок сразу приметила. Они собирались в Шарджу, но были без мужчин, понимаете?

– Нет, – откровенно признался Кирилл, все еще не вполне врубаясь. – При чем тут Шарджа? Нам же в Париж?

– Да тут половина народу летит в Эмираты. Сейчас там начинается туристический сезон. Море, солнце, фрукты, и уже не очень жарко. Самое время будет в ноябре, но сейчас тоже очень хорошо. Ну и вот. Это же мусульманская страна, и я точно знаю: туда не так просто получить визу женщине до тридцати, если она едет одна, без мужа.

– Почему?

– Потому что после развала Союза в Эмираты ринулись девки из всех бывших республик – зарабатывать. Сами понимаете, как. Там от «советских» проституток деваться некуда. Вот и ввели негласные ограничения. Даже когда девушки едут в составе тургруппы, к ним очень внимательно присматриваются. А эти были сами по себе. Ну и внешность соответствующая. Такие оторвы… И отнюдь не с Большой Покровской улицы! Дуры, конечно. Хоть бы оделись поскромней. Да еще поперли на паспортный контроль чуть ли не в первых рядах. И всей своей гоп-компанией, вы представляете?! – Арина возмущенно покачала головой. – Кретинки, не могу просто! По-моему, если уж ввязываешься в какую-то аферу, то надо все продумать, все распланировать так, чтобы комар носа не подточил, от вещей глобальных до мало-мальских деталей, до одежды, до макияжа, манер…

– Это в вас ваша профессия говорит, – усмехнулся Кирилл.

– Да нет, просто женщина!

Ох, как она это сказала… Вроде бы самые обыкновенные слова, но у Кирилла даже что-то задрожало внутри. И в душе, и в теле. Да еще она так глянула при этом… Вот уж да – женщина! Она настоящая женщина, вдруг сообразил Кирилл. Из тех, что делают с мужиками все, что хотят. Не вампы какие-нибудь дешевые, а такие тихие чародейки. Наверное, умеет все-все-все и даже больше.

Он мгновенным, привычным, тренированным усилием воли подавил в себе острое желание узнать, что же именно она умеет. Такие мысли далеко заводят. Это ему сейчас совершенно ни к чему! Да и вообще… Что он может предложить такой девушке, кроме своих черных глаз и отточенных па в «Латине» или «Стандарте»? Сам-то он про себя знает, что вовсе не такой Казанова, каким его все считают. По большому счету, он парень скорее скромный. И ему ни к чему какая-нибудь райская птица вроде этой Арины. Ему нужна девушка, за которую он не будет ежеминутно бояться, что она начнет глазками стрелять направо и налево. Такие красотки на подиуме хороши. А для жизни, для любви другое нужно. Так что… притихни, дружок.

Эй ты , слышишь? Притихни, кому говорено!

– То есть вы хотите сказать, что этих девушек контролеры сразу просекли? – спросил Кирилл, с неудовольствием ощущая в своем голосе предательскую хрипотцу.

– Конечно! С первого взгляда! И немедленно повели дур в отделение.

– Да за что, не понимаю! Это же не преступление – ехать в Эмираты. Может, они просто выглядят не бог весть как, а на самом деле нормальные девушки…

– Да нет, вы не поняли! – воскликнула Арина. – У них явно что-то с документами не в порядке, потому что контролеры именно на паспортах зациклились. Может, они фальшивые или еще что-то, не знаю.

– А зачем им фальшивые паспорта? – упрямо допытывался Кирилл. – Разве трудно получить нормальный загранпаспорт?

– Ой, не знаю! – с досадой отмахнулась Арина. – А может, эти девицы на учете в милиции состояли, вот и боялись, что им визы не дадут. Нет, правда, ну откуда мне знать?! Я могу только догадываться. Но что я знаю точно, так это что после них паспортный контроль пассажиров, летящих в Шарджу, приостановили. И наш рейс отложили.

– А мы тут при чем? – жалобно вопросил Кирилл. – Париж и Шарджа! В огороде бузина, а в Киеве дядька. Нас-то могли выпустить!

– Ну вы разве не знаете, что в действиях милиции и всяких таких органов вообще нет никакой логики? У Тургенева, помните? «Мужчина может сказать, что дважды два не четыре, а пять или три с половиной, а женщина скажет, что дважды два – стеариновая свечка». А с этими ребятами все еще круче.

Кирилл так и закатился. Разумеется, он этого выражения не помнил, потому что Тургенева только одну книжку какую-то проходил в школе. «Дочки-матери»… то есть «Отцы и дети». И если эти слова оттуда, то он мимо них очень быстро пробежал… Но выражение ему очень понравилось. Одно из тех, которое помогает мужчине свысока смотреть на слабый пол. Как и подобает! Сверху вниз!

Александр Бергер, 27 сентября

200… года, Нижний Новгород

То, что ночь пойдет псу под хвост, ему стало ясно уже с первой минуты, как только он увидел этот труп в парке Кулибина. Но ведь смотря какому псу! Ладно бы такому безобидному симпатяге, как бульдожка Финт. Даром что гайморитом замучен – трудно сыскать более добродушное существо. Но нет! Ночь Александра Бергера была выброшена под хвост самому злобному, кусачему, агрессивному псу, какого только можно вообразить. Вдобавок шелудивому.

Этот эпитет ему всегда казался не столько обозначением неких физических болячек, сколько моральных качеств. Для полунемца Александра Бергера слово «шелудивый» являлось почему-то синонимом слова «пакостный»… В какой-то степени он был прав, и прибывшая милицейская бригада подтвердила его самые наихудшие опасения. Ребята были в подпитии, но это еще полбеды. Гораздо хуже, что им хотелось выпить еще и как можно скорей, а тут пришлось тащиться на вызов, какой-то труп осматривать, показания снимать… Бергер сильно подозревал, что, не очутись он на месте в момент прибытия этих ухарей, не придержи свидетеля, который вдобавок оказался на редкость законопослушен, оперативная группа не погнушалась бы затолкать труп в машину и, отъехав буквально на два десятка метров, выкинуть его снова в укромном уголке, а потом отправиться восвояси, сообщив дежурному, что вызов был ложный. Ровно в двадцати метрах находится только улица Белинского и, если пересечь трамвайные пути, начинается другой район – Советский. И головная боль в виде неопознанного трупа теперь принадлежала бы соседям. А наши мальчики могли бы ехать дальше – в поисках «святого источника».

Такое, между прочим, не раз случалось раньше. И понятно, что после этого шансы на поиски преступника практически сходили на нет.

Ох как они поджали губы, когда Бергер назвался! Ох какие стали корчить рожи, услышав, что он бывший следователь, вдобавок – районной Семеновской прокуратуры! О своем переходе в разряд загадочных личностей, именуемых частными детективами, Бергер пока не стал говорить, чтобы пресечь град издевок, которые в этом случае на него непременно посыпались бы. Просто, чтобы предупредить вопрос, почему простился с прокуратурой, сухо сообщил, что ушел с работы после тяжелого ранения. И показал удостоверение инвалида второй группы.

После этого бригада «ух» стала вести себя повежливей: примерно так, как нормальные люди ведут себя с шизофреником, который одержим манией преследования.

Какой труп? Где вы видели труп?! Ах да. В самом деле, вот он… Ну и что? Почему это вас так волнует? Мало ли трупов на улицах валяется! Лежит себе, никому не мешает, особенно в этот тихий ночной час, в этой уединенной аллейке. Кстати, с чего вы взяли, что здесь налицо убийство, а не элементарный несчастный случай? Признаков насильственной смерти не видно (ни ножевых ран, ни следов выстрелов, ни странгуляционной борозды), скорей всего, неизвестного настиг приступ астмы. Он упал, ударился головой об асфальт, после чего и наступила смерть.

Тут возмутился хозяин Финта. Все-таки чувство гражданского самосознания было в нем развито очень сильно! И он снова стал кричать про женщину, которую сначала обнимал труп, а потом…

А потом, после этого и в самом деле неудачного выражения, опергруппа просто-таки попадала от смеха. Начались хиханьки да хаханьки по поводу некрофилии и прочих сексуальных издержек.

Бергер стоял, молча слушал и жалел – давно он с такой силой не жалел ни о чем! – что не прошел сегодня по другой аллее. Что вообще свернул в это проклятое место – бывшее кладбище, чьей-то административной прихотью превращенное в парк: одно из самых зловещих и неприятных мест в городе. Деревья здесь вымахали под небеса, а оттого в аллеи никогда не проникало солнце, здесь всегда стояла промозглая сырость.

– Не слабая бабенка оказалась! – сказал шофер, который тоже принимал участие в общем веселье. – Так сказать, убийство на почве личных неприязненных отношений. Ка-ак толкнула любовничка – ему и каюк! Не баба, а Илья Муромец. А я недавно в газетке читал, что на одного парня упала со стола стриптизерша и задавила его грудями. Насмерть! Может, и здесь такой же факт налицо?

– Никто никого не давил! – начал было объяснять свидетель. – Она просто махнула рукой…

Он показал – как именно – и чуть не угодил по морде своему псу, который в это самое мгновение подбежал к нему и сделал стойку, держа в зубах мужскую барсетку.

Все это время Финт то терся о колени хозяина, то недружелюбно принимался обнюхивать полупьяных ментов, то вдруг начинал нарезать круги по аллеям. И где-то наткнулся же на эту барсетку! Все-таки его старания увенчались успехом. Это вам не грязный конверт, отсыревшая газета и пустая пачка сигарет. Это…

Хозяин Финта машинально поднял находку и так же машинально открыл «молнию». Достал согнутую вдвое пачечку купюр, потом развернул паспорт.

– А ну, дайте сюда, вдруг это вещь убитого! – приказал начальник группы, и свидетель, спохватившись, что и в самом деле занялся не своим делом, протянул барсетку и открытый паспорт почему-то Бергеру.

Тот взглянул на фотографию владельца – и даже головой покачал от удивления, поняв, что это лицо он уже видел раньше. Именно его: с правильными чертами, вполне симпатичное, а на чей-то взгляд, может быть, даже красивое, хоть и чуть полноватое. Это был мужчина немного за сорок, с волосами, зачесанными назад, что придавало ему слегка напыщенный вид. Да, именно его видел Бергер совсем недавно, а точнее – неделю назад, на открытии сезона в оперном театре. Он терпеть не мог драматические спектакли, но отчаянно любил оперу и балет, и когда, волею обстоятельств, переселился из Семенова в Нижний Новгород, чуть не все вечера проводил в оперном, который был здесь и в самом деле недурен. И вот на первой в новом сезоне постановке «Лебединого озера» – своего любимого балета – Александр Бергер и стал невольным свидетелем маленького происшествия, которое и озадачило, и насмешило его.

Место у него было в двадцатом ряду. Бергер всегда старался взять билет как можно дальше от сцены: чтобы не слышать стука пуантов о деревянный настил, а главное – не видеть ленточек, которые обхватывают ноги балерин, поддерживая эти самые пуанты. Причиной этому было неприятное происшествие, виденное им еще в детстве: у одной балерины из кордебалета развязалась ленточка в момент фуэте, и бедняжка грохнулась так неэстетично, что зал невольно разразился хохотом. И хотя ее унесли со сцены со сломанной ногой, зрители с трудом сдерживали смешки в течение всего спектакля. С тех пор Бергер на эти завязки смотреть не мог. Их вынужденное созерцание портило ему все удовольствие от представления! Именно поэтому он садился подальше от сцены, а чтобы как следует рассмотреть хорошенькие личики и стройные фигурки балерин, брал у контролеров бинокль.

К сожалению, оптика в старом театре имелась не больно-то качественная, а потому к ней надо было приспособиться. Порою это занимало некоторое время. Вот и в тот вечер, настраивая строптивый бинокль во время увертюры, Бергер вдруг обнаружил, что смотрит не на роскошный сверкающий занавес, а на лица каких-то людей, сидящих в партере. Вернее, лицо он видел только одно – мужчины, обернувшегося назад и ненавидящим взглядом уставившегося на женщину, которая сидела в другом ряду, сразу за его спиной. Ее лица Бергер разглядеть, конечно, не мог, но обратил внимание на непомерно пышную прическу. Голова казалась непропорционально большой по сравнению с плечами, и Бергер на миг пожалел тех, кто сидит позади нее. Этот безумный начес практически лишал их шансов видеть сцену! Потом у него мелькнула мысль, что дамам с такими прическами надо на входе выдавать что-то вроде купальных шапочек: чтобы плотно облегали голову и унимали буйство волос. Затем он удивился, отчего этот человек смотрит на женщину настолько люто: он ведь сидит впереди, а не сзади, ему нисколько не мешает ее прическа. Но вскоре он обо всем забыл: увертюра закончилась, начался спектакль.

Случилось так, что в тот вечер Бергер еще раз столкнулся с этим мужчиной и этой женщиной. Дело в том, что посещение театра было для него одним из величайших праздников в жизни. Это впечатление сохранилось еще с детства, когда мама в антракте непременно водила его в театральный буфет. Нигде не доводилось Саше есть такие несусветно вкусные «корзиночки», как в буфете оперного! «Корзиночки» вообще всю жизнь были его любимыми пирожными, и даже теперь он, большой уже мальчик, становился в антракте в очередь со школьниками и солдатами – самыми ретивыми посетителями буфета. Так же, как они, Бергер покупал «корзиночку», а чаще – две, потому что был сладкоежкой, и стакан сока или лимонада, потому что ничего крепче шампанского не пил, да и то лишь на Новый год.

Своему пристрастию Бергер не изменил и в тот вечер. Но когда он с тарелкой и стаканом в руках пробился в укромный закуток, где только что было относительно свободно, прямо перед ним на облюбованный угол стола поставили свои чашки с кофе и тарелки с эклерами другие люди. Он сначала обратил внимание на неряшливую, слишком пышную прическу женщины, потом вспомнил саму даму, а затем узнал и ее спутника. Эту пару Бергер видел в бинокль. Лица женщины он снова не разглядел, ибо она опять стояла спиной к нему, но мужчину рассмотрел хорошо. Таких типов когда-то называли вальяжными. Правда, выражение спокойного самодовольства на его лице изредка нарушалось судорогами ненависти. Он исподлобья смотрел на спутницу и жадно заглатывал куски нежного эклера, часто облизываясь, ибо пирожное было свежим и переполненным кремом. Однако в его глазах сверкала такая злоба, будто вместо эклера он предпочел бы вгрызться в горло собеседнице!

Какое-то время Бергер просто-таки не мог отвести глаз от этого породистого, привлекательного лица, на котором два взаимоисключающих выражения менялись с невероятной скоростью и яркостью. Потом дама, шагнув вперед, заслонила мужчину своим отнюдь не худым телом, а необъятной прической – его лицо. И тут прозвенел третий звонок, замешкавшийся Бергер поспешил прикончить свои «корзиночки», а когда расправился с ними, эта пара уже ушла. Из чистого любопытства он пытался снова нашарить их в зале с помощью бинокля, но не удалось. Потом, понятно, Бергер забыл о них обоих и, может статься, никогда не вспомнил бы, если бы не увидел паспорт с фотографией того, кто сейчас, изуродованный до неузнаваемости, остывал в сырой аллее бывшего кладбища. А звали его Симанычев Геннадий Валерьевич, 1960 года рождения…

– Чего уставился? Знаешь его? – нарушил его думы голос старшего опергруппы. – Дай сюда документ.

Бергер протянул паспорт.

– Да, видел однажды мельком. Случайно, в театре. Кстати, – повернулся он к хозяину бульдога, – кстати, а та женщина, которую вы заметили с ним рядом, – она какая была? Ну, какого роста, телосложения?

Свидетель несколько раз сосредоточенно моргнул:

– Высокая, это точно. Они одного роста были с этим… – Он кивнул на труп, замялся, не зная, как его точнее назвать, чтобы снова не стать объектом насмешек. – Хотя я слышал стук каблуков… Она на каблуках была. Полная, мне показалось, что она была такая… крупная. Хотя на ней был плащ. Может, из-за плаща создалось такое впечатление? И еще! Волосы у нее были растрепанные! Я сначала почему на них внимание обратил? Потому что у нее голова была какая-то большая-пребольшая! Лохматая такая.

– Минуту, свидетель! – грозно остановил его в это мгновение старший опергруппы, явно почуяв в разговоре свидетеля с Бергером ущемление своих прав и мгновенно переходя от полупьяного, разухабистого тона на деловой и даже агрессивный. Что характерно, вся его опергруппа немедленно прониклась сходным настроением и не просто посерьезнела, но неумолимо посуровела. – Минутку, свидетель! С вас еще показаний не снимали. Мы еще даже вашего имени не спрашивали!

– Так спросите. Давно пора, на самом-то деле, – посоветовал Бергер.

– И спросим! – сдвинул брови старший. – Не волнуйтесь, спросим! А вы, видать, решили взять дело следствия в свои руки? Может быть, и в отделение с нами проедете, и эксперта вызовете?

– Вряд ли, – буркнул Бергер, ругая себя за то, что опять позволил сыскным рефлексам восторжествовать над спокойствием и благоразумием, приобретенными с таким трудом. – Вы правы – это не мое дело. Я лучше пойду. Поздно уже.

– Как это – пойдете? А показания давать?

– Вот моя карточка, – Бергер протянул визитку. – Здесь адрес, телефон. Можете и паспортные данные списать – вот он, паспорт. Понадоблюсь – следователь повесткой вызовет. А задерживать меня для дачи показаний у вас нет никаких оснований, ибо я не был свидетелем случившегося и даже труп не я обнаружил. Просто так, случайный прохожий. Зевака, проще выражаясь. Строго говоря, вам и этого гражданина надолго задерживать не стоит, все-таки ночь на дворе.

– Ну что вы, спасибо, я с удовольствием! – замахал руками хозяин Финта. – Расскажу все, что видел, что слышал. Без проблем.

– Вот это позиция, я понимаю, – кивнул старший, вчитываясь в строчки на визитке Бергера. – Человек хочет органам помочь. А вы…

И он умолк, наконец-то прочитав на визитке словосочетание, отвратительное для всякого штатного сотрудника официальных органов: частный детектив .

– Е-мое! – простонал он потрясенно. – Ох, держите меня четверо! Витька, а ну дай рацию.

Шофер протянул ему трубку.

– Ковалев? – спросил оперативник. – Это твой однофамилец говорит из Нижегородского. Простучи-ка по адресному бюро и прочим каналам мне такую фамилию: Бергер Александр Васильевич. Да, Бергер. Наверное, немец, а тебе какая разница? Давай делай, быстро.

Похоже, компьютер этого самого Ковалева, к которому обратились за подтверждением личности гражданина Бергера, был отлично отлажен, потому что буквально через минуту раздался зуммер, и «однофамилец из Нижегородского» снова поднес трубку к уху:

– Да, слушаю! Что? Есть такой Бергер? Да, бывший… да. А теперь? Чье бюро?! Кто?! Ладно, понял. Отбой.

Судя по тому, что этот «однофамилец» так и не поблагодарил своего расторопного помощника, сведения, полученные о Бергере и о месте его теперешней работы, немало озадачили старшего опера. Не просто частный детектив, не сам по себе, бесправный и беззащитный конкурент нормальных ментов, а сотрудник «Городского бюро юридической поддержки», обладающий правом вести частную сыскную деятельность!

Для посвященных людей это название значило много. Поскольку город находился в состоянии предвыборной лихорадки (в конце сентября предстояло выбрать мэра), каждый из кандидатов из кожи вон лез, чтобы показать, как он заботится о правах и свободах горожан. Вот один из них, с виду сущий зомби, но пользующийся поддержкой очень высоких верхов, а возможно, ими и зомбированный, открыл бюро бесплатной экстренной юридической поддержки, в которое мог обратиться любой и каждый. Мало того что там можно получить консультацию и даже нанять адвоката. Там можно провести независимую медицинскую экспертизу и даже воспользоваться услугами независимого расследователя, сиречь частного детектива.

Одним из сотрудников этого бюро и был Бергер. В принципе, ему как избирателю, представителю, так сказать, электората, больше по нраву был другой кандидат в мэры: фигура одиозная, лидер и аутсайдер в одном лице, бывший сиделец, умудрившийся испортить отношения со всеми властями предержащими. Определенно – именно он выиграл бы выборы (кстати, однажды, четыре года назад, это уже произошло, после чего свежеиспеченного мэра немедленно отправили за решетку за какие-то старинные прегрешения, которые ранее ему прощались, а теперь вдруг стали несовместимы с законом), но его недавно просто сбросили с дистанции – опять же за какие-то мифические грехи. Скорее всего, мэром предстояло стать именно тому, зомбированному, а потому бюро имело все шансы продолжать работу, а его сотрудники – остаться в нем.

С одной стороны – ставленник людей, которых Бергер презирал. С другой – хорошо оплачиваемая, интересная и, главное, безусловно полезная людям работа! Бергер считал, что вторая чаша весов перевешивает первую, а потому хотел бы задержаться в бюро как можно дольше. Тем паче не он туда просился, а его самого упрашивали прийти потрудиться. Да, он вот уже полгода как ушел на инвалидность, однако профессионалом быть не перестал. Славу ему, начинающему следователю, составило дело Риммы Тихоновой – чуть ли не первое, которое он вел. Эта женщина покончила с собой, так все обставив, чтобы подозрение падало на ее любовника, Григория Охотникова. Все улики были против него, причем улики очень весомые. Бергеру этот человек был глубоко неприятен, его непричастность он доказывал, просто-таки стиснув зубы, буквально с отвращением, однако долг есть долг, и свой долг Александр Бергер исполнил. Кстати, именно в ходе этого расследования он и проникся стойкой неприязнью к черноглазым красавцам-брюнетам… но это были его личные трудности.

Вскоре после окончания расследования и снятия подозрений с Охотникова ретивый следователь получил семь пуль от некоего разъяренного жениха за изнасилование его невесты, происшедшее в ходе ее допроса. Да, Бергер вызывал ее как свидетельницу, однако, понятное дело, и пальцем к ней не притронулся! Доказать это было легко и просто, однако для начала предстояло элементарно спасти жизнь Бергеру, ибо, получив семь пуль, можно выжить только чудом. Пока Бергер лежал в госпитале и врачи гадали, обречен он на смерть или на полный паралич, выяснилось, что «мстителя» науськал на него Николай Резвун, отец той самой Риммы Тихоновой, очень недовольный тем, что благодаря Бергеру ушел от тюрьмы ее любовник. В нем говорила отнюдь не родительская скорбь, а ненависть к человеку, который подмял под себя весь его бизнес и покушался на его собственную жизнь. В результате Охотников погиб в автомобильной катастрофе, но доказать причастность Резвуна к этому делу не удалось. Отмазался он и от подстрекательства к убийству Бергера: киллер отказался от прежних показаний и заявил, что действовал в состоянии аффекта и помрачения ума. Его, конечно, осудили, однако многие открыто говорили, что богатый бизнесмен просто купил его молчание. Бергеру иногда очень хотелось покопаться в этой истории, сделавшей его инвалидом, однако Резвун жил теперь за границей, так просто не достанешь. Но благодаря покушению Бергер еще больше прославился, а потому его охотно взяли на престижную и не больно-то пыльную работенку в бюро, несмотря на удостоверение инвалида, неторопливую походку (иногда не слушались перебитые ноги), заштопанное правое легкое и другие многочисленные внутренние неполадки.

Поскольку результаты выборов были совершенно непредсказуемыми, а Россия – страна политических чудес, внутренние и внешние органы старались особо не ссориться с сотрудниками того или иного кандидата. А может быть, начальник опергруппы был из числа его приверженцев. Так или иначе, он позволил Бергеру уйти, а сам вызвал по рации эксперта и машину для перевозки трупа. Хозяину Финта, судя по всему, предстояло спустя некоторое время прокатиться в отделение для дачи показаний.

«Хоть бы собаку домой отвел», – угрюмо подумал Бергер, слыша позади недовольный бульдожий скулеж.

Настроение у него было препоганое, впору самому заскулить. Но ведь вроде бы ничего особенного не случилось: ну, небольшая стычка с милицией, так ведь все нормально закончилось! А что касается дачи необходимых показаний, то ведь и в самом деле – никто не отменял священной обязанности каждого гражданина содействовать по мере сил и возможностей раскрытию преступлений!

«Да что я дергаюсь, не пойму?! – ворчал сам на себя Бергер. – Ну, получу повестку, ну, скажу, где видел этого Симанычева… Про ту тетку с начесом тоже скажу. Какие проблемы?!»

Проблем никаких. А голова разболелась невыносимо, как бывало всегда, когда Бергер чуял впереди какие-то неприятности.

Чуять-то он их чуял… Но и вообразить не мог, чем для него в недалеком будущем обернется эта ночная история!

Катерина Дворецкая,

9 октября 200… года, Париж

Вообще-то любила и понимала меня одна только тетя Эля. И одобряла – во всем. Мало того! Может быть, она меня даже поощряла, как бы подталкивала – исподволь, абсолютно для меня незаметно! – к совершению тех поступков, которые я потом воспринимала как свои, только свои собственные заморочки. Так сказать, авторские. Однако точно знаю, что о сестре я впервые узнала от тети Эли. Матушка, конечно, считала меня недостойной посвящения в эту великую семейную тайну. С другой стороны, она была совершенно права: меньше знаешь – крепче спишь. Насколько иначе сложилась бы моя жизнь, если бы я по-прежнему даже не подозревала о сестре! Да уж, да уж, точно: это была бы другая жизнь другого человека. В ней не нашлось бы места подавленным страстям и откровенному горю, зависти и ненависти, интригам, от которых даже у меня, завязавшей их, порою вскипали мозги, тайнам и недомолвкам, угрызениям совести и раскаянию, бессонным ночам – и страху, ужасному страху, который иногда настигал и все еще настигает меня…

С другой стороны, в ней не было бы места и счастью, счастью, счастью! Если бы не сестра, разве я встретила бы Кирилла? Разве узнала бы, что такое настоящая любовь? Та самая, которая сильна как смерть? «Сильна, как смерть, любовь, жестока, точно ад, ревность, стрелы ее – стрелы огненные…» Я не знала бы ревности, от которой порою едва не умираю, хотя ревновать к сестре-близнецу – это смешно, дико смешно! Все равно что к себе самой. А я ревновала: ведь сестрица стала для нас и сводней, и разлучницей. И мне не у кого было спросить совета, как поступить в ситуации, которую я сама, сама создала от начала до конца! Где искать виноватых, если во всем виновата я сама и прекрасно это знаю?

Так-то оно так, однако именно тетя Эля бросила меня в эту историю, как не умеющее плавать дитятко бросают в воду. Дескать, оно побарахтается, наглотается воды – но авось не утонет. Может быть, даже научится бить ручками-ножками по воде и поплывет. Ну так вот – я по-прежнему барахтаюсь. Пока еще не тону, но и не плыву. Дергаюсь, не зная, как выплыть, в судорогах безумного отчаяния, – но не могу, тысячу раз не могу позвать на помощь. Во-первых, любой и каждый, услышав эту историю, отвернется от меня не просто с ужасом, но и с отвращением. Во-вторых – и в-главных, между прочим! – гордыня у меня бесовская. Ни за что не покажу, как мне плохо. Не выношу, когда меня жалеют. Тем паче – жалеют с насмешкой. И разве кому-то объяснишь, что происходит? Да на меня станут смотреть, как на сумасшедшую!

Одну только тетю Элю я могла бы позвать на помощь. Но ее уже давно нет. А ведь с самого детства она была столь близка со мной, имела на меня столь огромное влияние, что я больше ощущала себя ее дочерью, чем собственной матушки, которой, если честно, было глубоко плевать, что написано на этом белом листе, называемом душою дочери. А тетя Эля знала, что там написано. Ведь это именно она писала на нем все, что хотела! И долгое время после ее исчезновения я ощущала себя чем-то вроде незаконченного рассказа. Вернее, романа, потому что накручено во мне было столько всякого-превсякого…

Автор выдумал героев этого романа, придумал им приключения, чувства, саму жизнь – и вдруг бросил свою писанину, даже не докончив предложения. А они замерли на полудвижении, на получувстве и полуслове. Можно сказать, на полужизни и полусмерти. Если она смотрит сейчас на меня «из неизвестной глубины» – то-то небось забавляется! А может, жалеет меня, горюет обо мне? Нет, вряд ли. Она презирала жалость, как и я. Наверняка пытается достучаться до меня мыслью сквозь все эти толщи атмосферы, стратосферы и какой-то там еще сферы, отделяющие наш мир от того света, пытается внушить мне: «Не сдавайся! Живи! Играй! Не плачь, моя радость, моя ненаглядная девочка! Ты самая лучшая, ты все сможешь – только ничего не бойся, потому что трусость и осторожность – худшие, опаснейшие из зол». Она мне это часто говорила, моя тетя Эля.

Однако это какое-то карамельное, сладко-розовое имя! Тя, ля… Это не для нее. По-настоящему ее звали Элеонора. Вот это имя ей шло! А еще больше – Элинор. Синее, даже чуточку лиловое слово, словно бы сотканное из тяжелого душистого шелка. Она, конечно, хотела, чтобы ее называли именно так, на французский и староанглийский лад. Как в той чудесной балладе:

Королева Британии тяжко больна,
Дни и ночи ее сочтены.
И позвать исповедников просит она
Из родной, из Французской страны.

Какая потрясающая история, между прочим! Я была совсем еще малявкой, когда услышала эту бесподобную балладу о том, как король, опасаясь, что жена умрет без покаяния, решил сам надеть плащ монаха-францисканца и притвориться исповедником. А также вовлек в эту аферу лорда-маршала. Но в ходе исповеди выяснилось, что королева безумно любила не короля, а этого лорда: «Десять лет я любила и нынче люблю лорда-маршала больше, чем всех!» Причем ее старший сын, наследник престола, красавец и молодец, рожден от него, а вот второй сын – уродливый, противный – в точности венценосный папенька…

Вот тебе и королева Элинор!

Потрясающая история! Благодаря ей я еще малявкой постигла смысл безумного, жуткого, обворожительного выражения: «У каждого в шкафу свой скелет». Я поняла, что каждая семья вольно или невольно скрывает совершенно невероятные тайны. И была почти не удивлена, когда тетушка открыла мне тайну моей семьи. Я бы гораздо больше удивилась, если бы никакой тайны не оказалось!

Думаю, что моя дорогая Элинор обожала эту староанглийскую байку равным образом и за ее название, и за эту всепоглощающую таинственность. Ох, как же она любила балладу о королеве Британии! Как чудесно, страстно, завораживающе читала – нет, выражаясь по-старинному, декламировала ее! Я просто млела от восторга, слушая, и королеву Элинор воображала не какой-нибудь там унылой английской блондинкой, но в то же время и не роковой пугающей брюнеткой, а именно такой, как моя тетя: с затейливо подстриженными и завитыми рыжими волосами, образующими на голове этакий продуманный беспорядок, с переменчивыми зеленовато-желтовато-серо-голубыми глазами (нет, правда, совершенно невозможно было определить их цвет, однажды я сама видела, как они стали фиолетовыми от злости!) и чуть подрагивающими от смеха губами… Вот губы были, пожалуй, тонковаты, они единственные портили почти совершенную красоту моей тетушки Элинор, особенно когда были не накрашены. А уж если она глубоко задумывалась и поджимала их, то в лице ее появлялось что-то сварливо-ведьмовское. Да, она была, конечно, типичная ведьма! Заварила в котле своей хорошенькой рыжеволосой головки тако-ое варево… Заварила – и исчезла бесследно, словно на помеле унеслась невесть куда, а свою любимую ученицу оставила расхлебывать эту кашу.

Что я и делаю по сию пору.

Тетушку Элинор я вспоминаю очень часто. Практически каждый день. И совсем не для того, чтобы упрекнуть. Просто думаю о ней. Скучаю по-прежнему. Воображаю, что она все еще со мной. Что она где-то есть, и я могу встретиться с ней в любую минуту, стоит только захотеть. Если бы она была жива, ей исполнилось бы двадцать пять – но умноженное на два. Однако не сомневаюсь, что она выглядела бы так же ошеломляюще, как прежде. Никакой седины в свои рыжие волосы она не допустила бы, и если бы под ее удивительными глазами все же пролегли морщинки, то они бы лишь подчеркивали их кокетливый блеск и загадочность. Ну а морщинки у рта… как говорил Марк Твен, морщины должны изобличать лишь те места, где раньше были улыбки. Тогда вокруг ее рта было бы много морщинок!

Как очаровательно улыбалась Элинор, как любила смеяться! Какой это был заразительный, откровенный, обезоруживающий смех! А уж как она подшучивала над собой! Помню, как-то раз, глядя в зеркало на свое лицо, стянутое яичной маской, пробормотала: «Я семимильными шагами приближаюсь к тому возрасту, когда забота о своей внешности начинает носить маниакальный характер». И захохотала над своим глянцево-блестящим, словно глазированным отражением, – вернее, захихикала, даже засюсюкала, ведь маска не давала никакой возможности толком открыть рот, и смех приходилось выталкивать маленькими, скупыми, аккуратненькими порциями: «Хе-хе-хе!»

Тетушка Элинор покинула меня дважды. Первый раз – когда вышла замуж за этого американоса, бывшего чуть ли не вдвое моложе ее, но потерявшего от нее голову так, как он никогда бы не потерял ни от какой молоденькой девчонки. А она?.. Любила ли она его? Или просто хваталась за возможность удержать уходящую, убегающую, улетающую молодость?

Так или иначе, она вышла за этого ошалелого от любви мальчишку (который очень кстати оказался довольно богат – не миллионер, к сожалению, но вполне состоятельный человек, к счастью) и уехала с ним в Америку. Писала она редко, а потом письма вообще перестали приходить. Не скоро – только после извещения из Инюрколлегии! – мы узнали, что Элинор и ее муж погибли. Причем одновременно: приняли приглашение друзей покататься на их яхте, а та возьми и взорвись. Какие-то там случились неполадки с газовым баллоном… А может, и нет, может, все было иначе, но такую версию довели до нашего сведения юристы.

Они жили недолго и умерли в один день. Что может быть лучше?!

Впрочем, я была потрясена ее смертью – потрясена тем, что Элинор вообще способна умереть! Маришка знала ее мало и не так переживала, как я. Матушка в основном мучилась не от горя, а от условий завещания Элинор. Только после их смерти выяснилось, что при бракосочетании ее муж, этот самый америкэн-бой, открыл на имя Элинор счет и положил туда сто тысяч долларов. Не бог весть какая сумма, но для ощущения финансовой независимости вполне довольно. И тетя, проникнувшись американской предусмотрительностью, успела написать завещание и распорядилась этими деньгами так: шестьдесят тысяч получаю я, двадцать пять – Маришка, а пятнадцать – матушка. Моей близняшке не перепало ничего. Ну, оно и понятно, для Элинор она была фигурой абстрактной и далекой, не то что для меня!

Маманя изо всех сил пыталась внушить нам, что мы должны отдать свои деньги ей. Но мы с Маришкой держались, как защитники Брестской крепости! Думаю, что распорядились этими деньгами именно так, как хотела бы Элинор. Умница Маришка мигом умотала в Париж, поступила учиться в Сорбонну, встретила там своего ненаглядного Мориса и выскочила за него замуж. Он и сам человек совсем не бедный, но благодаря тетушке Маришка не чувствовала себя бесприданницей. Что касается меня… Элинор и раньше подкидывала мне деньжат, еще до своего отъезда: именно благодаря ее щедрости я и смогла познакомиться с сестрицей и вообще иногда общаться с ней. То есть стартовала удачно. Наследство же вывело меня на финишную прямую. Благодаря ему я почти вылечилась от своей дурацкой болячки. Благодаря ему я делала в принципе все, что хотела. И особую остроту ощущениям придавало то, что никто не знал…

Ладно. Еще не время открывать секреты, срывать, так сказать, все и всяческие маски. Тетушка этого тоже не одобрила бы. Она была убеждена, что всегда случается то, что должно случиться, – причем всему свое время. Жизнь и смерть, любовь и разлука – все случается вовремя. Я привыкла верить ей – пытаюсь верить и теперь. Но иной раз бывает так тяжело, что только мысли о ней, о моей дорогой тетушке – я могла бы назвать ее матерью моей души, моего сердца! – поддерживают меня.

Я думаю об Элинор часто, очень часто. Я тоскую по ней больше, чем по родной матери, которая, кстати сказать, жива и здорова, но с которой мы практически не видимся и не испытываем к этому никаких позывов. Я информирована – это самое точное слово! – о том, как протекает ее жизнь; она в свою очередь некоторым образом осведомлена о моей жизни. И довольно с нас этого. Мы не любим друг друга. Однако не странно ли, что о тетушке Элинор, которую я любила больше всех на свете и которую люблю до сих пор, я практически ничего не знала? В смысле, как складывалась ее судьба в ее молодые годы, до замужества. Ближе ее у меня не было человека, а ведь у нее в то время существовала какая-то своя жизнь, вдали от нашей семьи. У нее были какие-то истории, она, наверное, кого-то любила, кроме меня, – мужчину какого-нибудь. Обычно дети с трудом представляют себе своих близких, особенно старших, в интимной ситуации. Странно – я очень хорошо представляю, какой страстной могла быть Элинор, как легко могла терять голову от любви.

«Тетушка! Этот безумный огонь в сердце моем – не от вас ли?» – спросила бы я, перефразируя Цветаеву.

Точно, от нее! И что прикажете мне с ним, с этим огнем, делать?

Кирилл Туманов, 28 сентября

200… года, Нижний Новгород

– Насчет женщин – это Тургенев напрасно, – заявила Арина. – Это у него дискриминация по половому признаку. А то, что я сказала насчет милиции и всего такого, – совершенно точно. От этих ребят лучше держаться подальше.

– И не говорите! – закивал Кирилл, все еще посмеиваясь. – Я сам от них буквально вчера еле ноги унес.

– Да что вы? – весело удивилась Арина. – Неужели вы хулиганили на Покровке и вас замели? Не могу поверить!

– Конечно, нет. Просто вчера вечером мы с нашими ребятами из студии были у Жанны в гостях, отмечали мой отъезд…

Арина понимающе кивнула. Всем в школе бальных танцев, где преподавал Кирилл, было известно, что Жанна Сергеевна, известный в городе хореограф и директриса модного ночного клуба «Барбарис», была «первой учительницей» Кирилла. Именно она сделала из него то, чем он стал теперь: отличного танцора, безупречного педагога и разбивателя женских сердец. Начав работать в «Барбарисе», Жанна фактически отдала Кириллу свою собственную школу, они по-прежнему дружили, поэтому неудивительно, что свой отъезд Кирилл отмечал именно у нее.

– Выпили замечательно, я ушел чуть живой. Маршрутки не дождешься, пошел пешком. Потащился зачем-то через парк Кулибина. И вдруг вижу…

Он осекся. Странное вдруг возникло чувство. Как будто кто-то прошел за его спиной – аж сквозняком повеяло! – и мимоходом что-то шепнул ему в ухо. Что? Кирилл не расслышал: уж очень тихий был шепот. Но до чего жутко стало!..

– И что же вы увидели? – раздался голос Арины.

Как она смотрит! Все-таки у нее потрясающие глаза!..

– Неужели привидение? Неосторожно это – по ночам по парку Кулибина шататься. Все-таки бывшее кладбище, мало ли кого там можно встретить.

Вот штучка! То манит этими своими глазищами, а через минуту смеется как ни в чем не бывало. Играет! Кокетка, типичная кокетка. А таким девушкам верить нельзя.

– Не видел я привидений, – не без угрюмости ответил Кирилл. – Зато видел людей. Парочку. Мужчина прижимал к себе женщину, а потом вдруг что-то произошло – и он упал. А она убежала.

Арина похлопала ресницами. Кирилл заметил, что ресницы у нее тоже красивые. Не очень густые, но длинные и загнутые вверх. И накрашены аккуратно, ровненько, не то что у некоторых девчонок намазюкано абы как, тушь на щеки осыпается.

– То есть она его ножом пырнула, что ли? – предположила Арина.

– Нет… – загадочно протянул Кирилл. – Нож тут совершенно ни при чем! Этот человек задохнулся, вы понимаете?

– Да вы что?! – Брови Арины взлетели на лоб. Густые подвижные брови, тщательно выщипанные, но отнюдь не в ниточку. Как раз такие брови нравились Кириллу. – Она его задушила?! Голыми руками?

– Да нет, вряд ли. Думаю, брызнула на него чем-нибудь, каким-нибудь средством защитным типа «Дракона».

– Ну, это не смертельно, – пренебрежительно пожала плечами Арина. – Ну, обчихался бы дядька, слезами бы залился…

– Ага-а! – таинственно протянул Кирилл. – А если у него была, к примеру, аллергия на слезоточивый газ? Конечно, милиции я этого не сказал…

– А что, там уже и милиция была?

– Да, то есть нет. Там случайно оказался один тип, следователь какой-то, не помню откуда, а фамилии он не назвал. Но он сразу позвонил 02, вызвал оперов. Вот тут-то я и сделал ноги.

– Серьезно? И не исполнили свой гражданский долг, не дали показаний? А почему?

– Да вы ж сами говорили, что с ментами все круто! – возмущенно воскликнул Кирилл. – Да меня сразу как свидетеля пришили бы к этому делу. Показания, допросы, подписка о невыезде, то да се. А у меня виза, билет! Меня в Париже ждут! Плевать бы они хотели на Париж, особенно если бы я им сказал, что узнал…

Он не договорил, потому что Аринина сумка вдруг разразилась звонками. Девушка с трудом отвела глаза от Кирилла и тряхнула головой, словно просыпаясь.

– Ну вот, – пробормотала она с досадой, нашаривая трезвонивший мобильник. – На самом интересном месте! Алло? Ой, привет, Маришка! Нет, я еще не в самолете. Регистрация-то прошла, а теперь сидим и сидим, как в осаде!

Тут она виновато улыбнулась Кириллу, шепнула:

– Сестра! Извините, я одну минуточку! – И отошла в сторону.

Кирилл тоже улыбнулся, подавляя при этом вздох зависти. «Эриксон» у нее был замечательный – маленький, серебристый, изящный до невозможности. Такой не меньше четырех сотен стоит. В смысле, баксов. Да, сразу видно, что девушка в расходах не стесняется. А между прочим, в точности такой «Эриксон» он видел вчера у этого, как его там, следователя прокуратуры. Хотя у того мужика вид был совершенно скупердяйский. Даже странно, что он позволил себе такой дороженный мобильник. Сам аккуратный весь такой, прилизанный, губки поджаты, глаза узкие, как лезвия. Недобрая физиономия, даже злая, а взгляд прямо режет, насквозь просекает. Ну, а все же не просек, что Кирилл его обойдет на повороте! Решил, что он пьян, как фортепьян, а зря!

Он оглянулся. Арина все еще разговаривала по телефону, стояла спиной к Кириллу, и он с удовольствием скользил взглядом по ее длинным ногам, обтянутым джинсами. Приятная она все-таки девушка, с какой стороны ни посмотри. Попку не вредно бы подкачать, но ладно, не стоит придираться. А сестру ее младшую, значит, Марина зовут. Ну, приколисты их родители! Катерина, Арина и Марина. А может, Арина, Катерина и Марина? В смысле, Арина старшая? Он так и не узнал, сколько ей лет. Может, двадцать пять, как и ему. А может, и больше. Что-то иногда мелькает в ее глазах, какой-то напряг, что-то вроде усталости или…

– Пассажиров, вылетающих рейсом Аэрофлота 43—90 в Шарджу, просят пройти паспортный контроль и проследовать на посадку в самолет, – прервал его мысли голос из динамика. – Повторяю. Пассажиров, вылетающих в Шарджу, просят пройти паспортный контроль и проследовать на посадку в самолет. Информация для пассажиров, следующих в Париж рейсом 169, будет передана дополнительно. Приносим свои извинения за доставленные вам неудобства.

«Приносим свои извинения»! Спасибо большое, можете их обратно унести, лучше бы посадку объявили!

Примерно половина бродивших по залу ожидания людей ринулась к осветившимся будочкам паспортного контроля и вытянулась в три аккуратные очереди. На лицах всех светилось радостное оживление. Оставшиеся пассажиры смотрели на них с откровенной завистью. Очереди двигались быстро, и совсем скоро народу в зале заметно поубавилось.

– Ну, может, и нам наконец повезет, – послышался рядом голос Арины. – Когда-нибудь… А вас в Париже должны встречать?

– Вообще-то да, но, если что окажется не так, мне придется позвонить из аэропорта. Вот, видите, визитная карточка месье Сарайва? Мне подробно рассказали, где купить телефонную карту и все такое.

– Да, мы теперь прилетаем в терминал В, там как раз пункт продажи телефонных карт, – кивнула Арина. – Раньше прилетали в С, было не очень удобно с этим делом. Хотя зачем вам карта? Я дам вам свой мобильник, вот и позвоните. А где примерно живут эти ваши Сарайва?

– Помню, что станция метро «Ледрю-Роллин» или что-то в этом роде, а улица и номер дома у меня записаны.

– «Ледрю-Роллин», правильно. Это 12-й район, я его знаю, потому что там базарчик хороший, мы с сестрой туда не раз ездили, – объяснила Арина. – Недалеко от площади Бастилии. Сначала из аэропорта вы поедете автобусом Руасси-Бас до «Гранд-опера», потом на метро – прямая линия номер 8, направление Кретель…

Арина выпевала эти слова, как песню, а Кирилл не мог оторвать взгляда от ее губ. Только сейчас он разглядел, какие у нее красивые, яркие губы. Причем они накрашены не помадой, а бесцветным блеском. Очень сексуально!

Он невольно облизнулся и тотчас покраснел, опасаясь, что она угадает его мысли. Хотя там и угадывать-то нечего! В том смысле, что нет у него никаких таких мыслей. Только о работе!

Вдруг его кто-то толкнул. Кирилл едва удержался, чтобы не налететь на Арину. На какое-то мгновение их глаза и губы оказались близко-близко… Она буйно покраснела, просто-таки залилась краской. Да и у него так загорелись щеки, что он понял: выглядит не лучше, чем она.

– Поосторожней надо! – буркнул Кирилл, с преувеличенным возмущением оборачиваясь на невысокого крепыша в джинсовой потертой куртке, который прошел мимо как ни в чем не бывало и даже не извинился. – Ноги не держат?

Крепыш в джинсе зыркнул на Кирилла припухшими темными глазами – зло, даже угрожающе – и пошел своим путем. Теперь его глаза шныряли по залу: такое впечатление, что он кого-то искал.

«Где-то я его уже видел, – подумал Кирилл, провожая его взглядом. – Но где? Может, мы знакомы, он хотел со мной поздороваться?»

– Не обращайте на этого хама внимания, – спокойно сказала Арина. – Знаете что, давайте пойдем в буфет. Вы не хотите перекусить или попить чего-нибудь? А то неизвестно, сколько тут еще придется куковать.

Кирилл покосился на нее в замешательстве. Русских денег у него практически не было: полсотни, не больше, все остальное обратил в евро. Ну не менять же их обратно?! А что можно купить в аэропортовском буфете на пятьдесят рублей? Жевательную резинку? Ха-ха. Как бы это половчее отказаться и Арину отговорить? Он не может допустить, чтобы девушка платила за себя, а тем паче – угощала его, а денег жалко. Показать же этого никак нельзя – женщины не любят жадных. Ох как не любят!

А кто их любит? Мужчины, что ли?

– Вниманию пассажиров, вылетающих в Париж рейсом 169. Администрация аэропорта приносит вам свои извинения за вынужденную задержку рейса и просит пройти в буфет. Вам будет предложен легкий завтрак.

Ух ты! Да это настоящий подарок судьбы!

– Вот вам и буфет! – радостно воскликнул Кирилл. – Здорово!

– Да уж, прямо европейский сервис. Только насчет завтрака – это они опоздали. Сейчас уже время обедать.

– Ладно, пусть это будет второй завтрак, – покладисто согласился Кирилл. – Пошли в буфет?

– Пошли!

Буфет, размещенный на втором этаже, оказался маловат и не смог, понятное дело, вместить всех пассажиров. Половина расселась за столиками, половина осталась ждать своей очереди.

Кириллу и Арине повезло. Они успели занять места. Неподалеку от них очутился тот самый, в джинсовой куртке, который толкнул Кирилла, и он волей-неволей порою косился на этого человека, но уже отказался от мысли вспомнить, где видел его раньше. У него вообще была плохая зрительная память.

«Эриксон» Арины снова зазвонил. Она виновато улыбнулась, и Кирилл, чтобы не смущать ее вниманием, начал глазеть по сторонам.

Две официантки с невероятной скоростью раздали сидящим по упаковке сыра «Виола», вишневому йогурту «Фрутис», крошечной пачке печенья и запечатанной в целлофан сосиске на ломтике черного хлеба и еще выдали одноразовую ложку и маленький брикетик с соком.

Кто-то возмущенно бухтел при виде этой так называемой еды, кто-то решил не отказываться от халявы, пусть и столь скудной. Честно говоря, Кирилл был из числа последних, он уж совсем было собрался распечатать целлофан, но вовремя бросил взгляд на возмущенное лицо Арины. И отдернул руки от сосиски, как будто ее заминировали.

– Это не завтрак, а подачка! – сердито сказала Арина. – Нет, совки навсегда останутся совками, это у нас в крови.

Она огляделась, поливая откровенно презрительным взглядом тех, кто поглощал совковую еду. Многие делали это не без аппетита, и Кирилл завистливо вздохнул. «Может, хоть сыру поесть? И йогурт?» – подумал он, опасливо оглядываясь на Арину.

Нет, вряд ли удастся, не уронив своего престижа. Вон какая хмурая сидит! Уставилась в одну точку. На кого это она смотрит? Да на того наглого дядьку-толкача. Он не стал есть этот хилый «завтрак аристократа», а пробирается между тесно стоящими столиками к выходу. И вот на его место проворно устремилась какая-то обширная особа в вязаной кофте и косынке.

С ума сойти! Чтобы в таком виде отправиться в Париж – надо вообще без мозгов быть! А как она набросилась на сосиску! Будто сроду не ела!

– Странно… – пробормотала в эту минуту Арина. – Очень странно!

– Что именно? – спросил Кирилл, радуясь возможности отвлечься от этой несчастной сосиски. Черт, и смотреть-то не на что, фиговинка какая-то, а слюнки текут.

– Да тот человек, который вас толкнул… Он знаете что сделал сейчас?

– Не стал есть? Пошел в выходу?

– Это само собой. А по пути… он вынул из кармана сотовый телефон и положил его в сумку вон той женщины.

Она незаметно, подбородком, указала Кириллу на маленькую полненькую брюнетку в дорогой куртке и тяжелых серьгах, которые сверкали так, как могут сверкать только бриллианты. Ее пухлые пальчики также были унизаны бриллиантами, и сосиска (все ели эти презренные сосиски, все оказались совками, даже дамы в бриллиантах! Не выдержали проверку халявой!) смотрелась в них чем-то несусветно нелепым. Рядом на полу стояла небрежно приоткрытая дорожная сумка с надписью «Nina Ricci».

А что? Судя по этим бриллиантам, очень может быть, что самая настоящая «Нина Риччи»!

– Телефон туда сунул? – не поверил Кирилл. – Зачем?

– Если бы я знала!

– А вам не показалось?

Арина только хмыкнула.

– А может быть, это ее собственный телефон? Может, она давала этому мужику позвонить? – не унимался Кирилл.

Арина посмотрела на него, как на дауна.

– А почему он не отдал ей аппарат из рук в руки, на стол не положил, а украдочкой опустил в сумку? Молчком, втихаря? И немедленно смылся!

– Да куда он денется? Сквозь таможенный контроль он обратно уже не пройдет, – успокаивающе сказал Кирилл. – И все-таки мне кажется, это вам почудилось.

– Сейчас вы скажете: когда чудится – крестятся, да? – зло зыркнула на него Арина. – Говорю же: мне ничего не показалось! Я видела, видела это, понятно? Своими глазами! И мне знаете что это напомнило?

– Ну, что? – терпеливо и ласково, как если бы разговаривал с маленькой девочкой, спросил Кирилл.

– Один фильм. Американский, про террористов. Там вот точно так же парень незаметно подсунул в аэропорту в сумку кому-то мобильный телефончик, а потом через пару часов набрал номер, раздался звонок – и самолет взорвался в воздухе. Телефон был не телефон, а радиоуправляемое взрывное устройство, понятно?

– С ума сошла! – пробормотал Кирилл, от растерянности незаметно переходя на «ты». С другой стороны, давно пора!

– Ничуть, – фыркнула Арина. – Ты можешь оставаться спокойным после всего, что я сказала? Нет. Ну а я это видела! Видела!

– И что предлагаешь?

– Секьюрити сообщить! Здешним ментам.

У Кирилла вдруг забурчало в животе. Но это не от тоски по сосиске. Со вчерашней ночи у него начиналось несварение желудка при одном только упоминании о милиции.

– Погоди, – примирительно пробормотал он. – До посадки дело еще не дошло. Мы даже паспортный контроль не прошли. Давай пока незаметно за тем дядькой понаблюдаем – и за этой женщиной. Может, они тайные любовники и обмениваются посланиями с помощью телефона. Пишут эсэмэски, читают…

Он сам удивился чепухе, которую сказал.

– Да ты романтик! – с жалостью поглядела на него Арина. – А звонить друг дружке – это им слабо? Ладно, как скажешь. Давай последим за этим типом. Но только учти: если в том фильме взрывали самолет, то это не значит, что нельзя в сходных условиях взорвать и аэропорт!

– Типун тебе на язык! – пробурчал Кирилл. – Но этот дядька не похож на камикадзе, а значит, до тех пор, пока он находится в поле нашего зрения, никакого взрыва быть не может, верно?

– Ну, предположим, – с сомнением протянула Арина. – Он и правда еще здесь, вон, внизу ходит… Секундочку! Что это с ним?!

Они сидели как раз у ограждения и поэтому все, что происходило внизу, на первом этаже, прекрасно видели. Поскольку народ в основном толпился на лестнице около буфета, внизу было практически пусто. Человек пять, не больше. Одним из этих пяти оказался «толкач». Он стоял, покачиваясь с пятки на носок, задумчиво глядя в пространство. Потом изменил амплитуду колебаний и принялся качаться из стороны в сторону. Затем вдруг рухнул на колени и неуклюже завалился на бок. Голова его моталась из стороны в сторону, а руки и ноги молотили по полу. Видевшие это люди замерли, недоумевающе и испуганно уставившись на «толкача». Он нещадно бился о пол, а из его рта вдруг поползла пена.

– Припадок! – закричал кто-то. – Звоните в «Скорую»!

Теперь и сидящие на втором этаже заметили, что происходит. Интерес к халяве был на какое-то время утрачен, все прихлынули к перилам и жадно таращились вниз.

– Падучая, – пробормотал кто-то над ухом Кирилла. – Эпилепсия! Точно говорю, я такие штуки уже видел. Бедолага!

– Хорошо, что рейс отложили, – раздался женский голос. – А если бы с ним это в самолете случилось? Там же ни врача, ничего! А тут…

«А тут» происходило следующее. Осанистый парень со значком «Служба безопасности» на лацкане пиджака, стоявший доселе у дверей со скучающим видом, поспешно направился к «толкачу», что-то быстро говоря в мини-рацию. Буквально через минуту в зале появились мужчина в темном костюме и еще один охранник со значком. Парни без особых усилий подхватили «толкача» под руки и поволокли к выходу. Мужчина в темном костюме поднял голову, увидел нависших над перилами пассажиров и напряженно улыбнулся.

– Господа, пожалуйста, не напирайте на перила! – крикнул он. – Если рухнут, больно будет падать.

Какое-то мгновение все стояли оцепенев, потом разом отхлынули назад.

– Спасибо! – выкрикнул человек в костюме и удалился. И это были все комментарии, которых удостоилось случившееся событие.

Из заключения экспертизы по идентификации предъявленных документов

«…Согласно заключению экспертов, оттиск печати на загранпаспорте на имя Шевелевой М.М. 44 № 1933107, который, по данным УВД, значится как утерянный, поставлен с использованием двух печатей. Та часть оттиска, которая имеется на бланке заграничного паспорта 44 № 1933107, проставлена с той же печати, что и представленный образец оттиска печати «Для заграничных документов УВД – 230». Та часть оттиска, которая имеется на фото, не соответствует образцу, то есть проставлена с другой печати. Фотография на паспорте не является первичной. Имеются следующие признаки ее переклейки: наличие под ней на бланке приклеенных остатков белой бумаги, не принадлежащих вклеенной фотографии; частичное повреждение защитной сетки листа бланка, образованное в результате обрыва поверхностного слоя; монтаж печати, полученный в результате переклейки фотографий.

Фотография на загранпаспорте Шевелевой М.М. принадлежит Каретниковой Л.А. Подпись на бланке проставлена рукой Шевелевой М.М.

Выводы по экспертизе загранпаспорта на имя Чепыжиной В.А. с наклеенной фотографией Волковой Т.Н. и загранпаспорта на имя Кулик И.Ф. с наклеенной фотографией Свербеевой А.П. аналогичны вышеизложенным».

Александр Бергер,

28 сентября – 1 октября 200… года, Нижний Новгород

Бюро начинало работать с девяти утра, однако его открывала секретарша директора, а он сам и остальные сотрудники приходили к десяти, некоторые – к одиннадцати. Бергер по натуре своей был ранней пташкой по имени жаворонок и сначала появлялся на работе одним из первых, одновременно с секретаршей или сразу вслед за ней. Из этого девушка сделала ошибочный вывод. Она решила, что скромный и сдержанный Александр Васильевич влюбился в нее и приходит раньше всех потому, что жаждет без помех любоваться ее хорошенькой мордашкой. То, что кабинет Бергера находился в другом конце коридора и, засев там, он выходил только в туалет или если надо было ехать по какому-то расследованию, девушку ничуть не обескураживало. «Стесняется даже смотреть на меня, – убеждала она себя и подружку, которая занималась в бюро компьютерным набором. – Готов на все, только бы одним воздухом со мной дышать! Видела, последнее время еще больше похудел? Сохнет он по мне, сохнет!»

Именно подружка и оказалась сорокой, которая разнесла информацию о робко сохнущем Бергере по всему бюро. Больше всех этой вести удивился он сам. Кем-кем, но влюбленным в пустую болтушку он себя совсем не ощущал. Он даже не считал ее хорошенькой! Впрочем, Бергер не был ни знатоком женщин, ни тонким ценителем их красоты. У него случались иногда, раза два-три в месяц, встречи с замужней дамой, муж которой слишком увлекался своим бизнесом и которая искала в объятиях и поцелуях то же, что и Бергер: разрядки от опостылевшей обыденности. Между прочим, именно от этой дамы он и возвращался тем вечером, когда некстати забрел в парк Кулибина. Муж, как водится, уехал в командировку, вот и возник повод для встречи. Оба получили то, что хотели, но и намека на сердечную привязанность между ними не возникло. Никогда не возникало. Вспышка нежности, влечение – и все. И довольно!

Кстати сказать, Бергер вообще думал, что не способен влюбиться. Последний раз он пережил нечто подобное любви к женщине, которая недавно погибла. Более того, он ее никогда не видел живой. Только фотографии, какие-то видеозаписи. Он влюбился в образ, который составил себе из разговоров с ее двумя мужчинами.

Один ревниво, злобно любил ее, другого невыносимо, смертельно любила она – и оба равно постарались довести ее до самоубийства. Нет, не по злобе! По любви! Бергер ревновал, жутко ревновал ее к обоим. Конечно, у него это была не настоящая любовь, да и не вполне нормальная ревность. Он просто завидовал тем, кто способен на самозабвенное, безрассудное чувство, презирал себя за суровую рассудочность, тайно мечтал сделаться объектом такой же невероятной любви, а главное, хотел влюбиться сам – чтобы голову потерять, чтобы ночей не спать, мучиться, плавить лбом оконное стекло, «с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику…» совершенно так, как писал ныне сосланный в забвение Маяковский, которого Бергер почему-то очень любил. Не за это: «Пулей в гущу по оробелым!» – а вот за это: «Хотите, буду от мяса бешеный? И, как небо меняя тона, хотите – буду безукоризненно нежный, не мужчина, а облако в штанах?»

Но отнюдь не секретарша директора бюро могла возбудить в нем такое чувство. Поэтому, чтобы смикшировать возникшее недоразумение, Бергер начал приходить на работу попозже: к десяти, а то и к одиннадцати. «Брошенная» секретарша сначала дулась на него, а потом, по присущей всему ее полу и ей лично добродушной легкомысленности, переключила свои ветреные чувства на другого «жаворонка».

После приключения в парке Кулибина Бергер не мог уснуть чуть ли не до четырех часов. Все думал, думал, гнал дурные мысли, ворочался, ругал себя, свою жизнь и нелепую судьбу… Наконец он уснул – и открыл глаза только в половине одиннадцатого. Пережив мгновение острого стыда за свою сонливость, вспомнил, что сегодня – суббота, а значит, выходной. И завтра выходной!

Оба эти дня он провел в Семенове, где у него была служебная квартира. Теперь ее надо освободить – ведь Бергер окончательно перебрался в Нижний. Он разбирал вещи, кое-что крайне необходимое уложил в сумку на колесиках – поднимать тяжести ему пока что возбранялось врачами. Слушал любимого Чайковского (у него была хорошая подборка дисков и отличный проигрыватель), думал. Не о любви думал, хотя музыка располагала мечтать именно о страсти нежной. Думал о погибшем Симанычеве.

Разгадка его смерти была для Бергера очевидна. Зарвался мужчина (наверняка вскрытие обнаружит следы алкоголя), слишком увлекся, напористо перешел в наступление. А женщина не была готова к таким маневрам. Не готова сдаться! Испугалась – и брызнула ему в лицо из газового баллончика. Бергер слышал о таких случаях непреднамеренного убийства: у жертвы либо аллергический криз – ну, аллергия у него на перец, к примеру, – либо приступ астмы. Девушка убегает, даже не узнав, что превысила пределы необходимой обороны… Почти наверняка то же было и здесь.

Почти наверняка… Смысл слова «почти» заключался для Бергера в том, что хозяин Финта видел высокую женщину с пышной прической. Именно на такую женщину Симанычев с ненавистью смотрел в театре. Хотя… не факт, что это она. Может быть, совпадение. Мало ли непричесанных женщин на свете! В любом случае, судя по тому, что рассказывает хозяин Финта, она защищалась от Симанычева. Надо же, с виду такой спокойный человек, а до чего страсть довела! Нет, наверняка он сильно выпил, вот и…

Может быть, оттого, что не был занят никаким конкретным делом и голова томилась от бездействия, Бергер никак не мог отделаться от размышлений о Симанычеве. Так голодный пес снова и снова грызет давно обглоданную косточку, желая обмануть пустой желудок. Бергер пытался обмануть изголодавшийся по работе разум, снова и снова вспоминая о Симанычеве. Снова и снова мысленно проигрывая ситуацию: вот женщина вырывается что было сил (в пылу борьбы барсетка отлетает в сторону), потом брызгает охамевшему кавалеру в лицо из баллончика, отскакивает и убегает… возможно, в ярости или просто случайно поддав барсетку носком так, что она отлетает на газон, откуда ее и притащил Финт.

Вряд ли она намеревалась ограбить Симанычева. Деньги на месте, паспорт… Да и барсетка была закрыта на «молнию». Или нет? Он не мог вспомнить, как ни старался. Хотя… какая разница?

И все-таки он никак не мог успокоиться. Вдруг его осенило, что в этой барсетке чего-то не хватало – чего-то, что непременно должно было в ней оказаться.

Чего?! Бергер не мог вспомнить. И перестать думать не мог. Честно говоря, дошел до такой дури, что, вернувшись на электричке в Нижний, сел на вокзале не в 34-ю маршрутку, которая подвозила его прямо к дому, а с пересадками добрался до улицы Горького и снова прошел через парк Кулибина. Не сразу нашел ту аллею, а когда нашел, только головой покачал, увидев на асфальте очерк человеческого тела, нарисованный мелом. Ага, значит, после его ухода опергруппа раскачалась-таки, дело закрутилось как надо! Вот и славно, вот и не о чем беспокоиться, можно обо всем забыть до получения повестки от следователя. Теперь есть у кого болеть голове как насчет открытой или раскрытой барсетки, так и насчет всего остального.

Бергеру и в самом деле удалось отвлечься от мыслей о Симанычеве – но только до утра понедельника. Потому что первое, что он увидел в вестибюле здания, где по соседству со множеством других офисов располагалось их бюро, был портрет Симанычева. Большая фотография в черной рамочке на фоне белого листа сразу привлекала внимание. Текст внизу: Симанычев Геннадий Валерьевич, трагическая гибель вырвала из наших рядов… нормальная формулировка, и очень верная, кстати сказать; незаменимый сотрудник, верный товарищ, замечательный человек… выражаем соболезнования родным покойного. Про семью ни слова, наверное, Симанычев был одиноким. Кстати, вчера, перелистывая паспорт, Бергер не обнаружил ни штампа о браке, ни вписанных в документ имен детей, но вспомнил об этом только сейчас.

Вот те на, удивился Бергер. Значит, они работали в одном здании. Теоретически вполне могли бы столкнуться на лестнице, в лифте, в вестибюле, в одном из трех расположенных на первом этаже кафе, а встретились в оперном театре. Забавно.

Слово было не то, конечно, оно совершенно не подходило к ситуации, и Бергер почувствовал мимолетный прилив стыда. Интересно, где он работал, Симанычев? В объявлении о его смерти это, конечно, написано, но разглядеть мелкие буквы близорукий Бергер издалека не мог, а подходить ближе и приникать носом к траурному плакату было как-то неловко. Вдобавок у фотографии все время толпился досужий народ: смерть – штука привлекательная.

Бестолково потоптавшись, Бергер подошел к газетному ларьку. Продавцом здесь был высокий и красивый усатый дяденька с замашками кадрового кагэбиста. На самом деле он был не сыскным псом, а морским волком – точнее сказать, речным. Служил некогда капитаном на судах типа «река—море», ходил из Нижнего прямиком через Волго-Дон аж в Турцию. Выйдя на пенсию, все так же крутился на речфлоте, ну а по осени, когда навигация заканчивалась, пристраивался продавать газеты в этом здании бывшего проектного института. Бергеру дядька очень нравился, может, потому, что был тоже наполовину немец, а может, просто своей поджарой и моложавой статью: не скажешь, что человеку да-авно за семьдесят! Именно поэтому Бергер про себя называл симпатичного капитана «железный Генрих», как в сказке братьев Гримм.

– Гутен морген, Генрих Францевич, – сказал Бергер. – Гутен морген!

– И вам того же, – кивнул капитан. – Хотя какой уж тут морген? Уже до абенда недалеко! Долго спим, молодой человек!

Генрих Францевич называл так всех мужчин младше его, ну а женщин, вне зависимости от возраста, – барышнями.

– Ничего, наша вахта не нормированная, отстоим как-нибудь, – усмехнулся Бергер, вынимая из кармана пятак. – «Комсомолка» субботняя еще осталась? Отлично, дайте номерок. А что тут случилось, не в курсе? – кивнул он на портрет. – У кого покойник?

– Городская жилищная инспекция понесла невосполнимую утрату, – без малейшего оттенка иронии произнес «железный Генрих».

– Понятно, – кивнул Бергер, забирая газету. – Ну, спасибо за информацию.

И он повернулся уйти, как вдруг «железный Генрих» проговорил – негромко, как бы про себя:

– Вовремя ушел человек.

– Куда? Кто? – не понял Бергер, глядя на дверь, однако «железный Генрих» смотрел на портрет Симанычева. – Вы о нем? Он ушел вовремя? В смысле, умер вовремя? Почему?

«Железный Генрих» смотрел хитровато. Он что-то знал – мужик был наблюдателен, а стоя с утра до вечера в вестибюле этого человеческого муравейника, многое можно увидеть! – и очень хотел поделиться этим знанием: ведь с возрастом страсть к осмыслению и оценке человеческих слабостей, именуемая в народе желанием посплетничать, обостряется не только у женщин. Однако пока молчал и щурил глаз.

Бергер понял, что «железный Генрих» нуждается в поощрении. Он снова поглядел на разложенные на прилавке газеты и взял сборник скандвордов. Сам Бергер их не выносил, считал порождением не интеллекта, а дури, но скандворды любила та женщина, с которой он иногда встречался. К ее слабостям он относился снисходительно, а потому иногда покупал ей такие газетки.

Отсчитывая сдачу, Генрих чуть наклонился вперед и сказал:

– Говорят, несчастный случай. Где там! Покончил с собой мужик.

Бергер про себя знал, что он человек не то чтобы не эмоциональный, но очень сдержанный. И не раз знакомые говорили, что по выражению его лица «ну ничего не поймешь»! Однако сейчас, кажется, все его эмоции так и отразились на лице, что вполне понятно. Ведь чем-чем, а самоубийством происшествие в парке Кулибина никак не могло быть!

Его откровенное потрясение произвело на «железного Генриха» самое благоприятное впечатление. Капитан просто не мог не удовлетворить такое любопытство, а потому сказал:

– О мертвых или – или, это конечно… Только он наверняка узнал, что сегодня их с подельником брать придут. С поличным. Понял, что карта бита, – и застрелился. А ведь говорят, нету нынче понятия о чести. Все же, видать, есть, потому что теперь похоронят его как честного человека, а не как вора и преступника.

– А он застрелился? – спросил недоверчиво Бергер.

– Ну, в петлю полез, какая разница? – философски рассудил «железный Генрих». – Главное – был человек, а теперь нету. Раньше у него хоть и мало было денег, зато жил. А теперь стало много – но на что они ему? В гроб с собой не возьмешь, а если возьмешь, на что потратишь?

Определенная мудрость в этих словах была, ничего не скажешь, однако версия о самоубийстве не выдерживала никакой критики. Но спорить Бергер не стал, предпочитая слушать.

Как и многих сдержанных людей, капитана трудно разговорить, зато потом его словоохотливость не знала удержу. Покупателей не было («Покупатель на свежака клюет, а в понедельник какой свежак?» – объяснил безлюдье Генрих, бывший, как всякий мореман, заядлым рыболовом), и Бергер получил информацию в считаные минуты и по полной программе.

Что выяснилось?

Должность Симанычева называлась «специалист Государственной жилищной инспекции». Он и еще один такой же специалист, по фамилии Грицук, должны были контролировать эксплуатацию жилых помещений. В том смысле, чтобы эти помещения не использовались самовольно под офисы и склады, а также чтобы не велась их самодеятельная перепланировка. Поскольку нарушения в этой области встречаются на каждом шагу, Симанычев и Грицук должны были их выявлять и пресекать, руководствуясь в своей работе должностной «Инструкцией главного специалиста отдела текущих инспекционных проверок» и законом «Об административной ответственности юридических лиц за правонарушения в жилищной сфере Нижегородской области»…

– Доннер веттер! – восхищенно перебил Бергер. – Вот это да! Откуда такие слова знаете?!

«Железный Генрих» лукаво прищурился в своей излюбленной манере:

– А у меня дочка в этой шарашке работала. Она меня и подковала теоретически.

– Работала? – повторил Бергер. – А теперь?

– Теперь ушла.

– Почему?

– Надоело от взяток отмахиваться, – хохотнул «железный Генрих». – Куда ни придет с проверкой, кругом нарушения. Сплошь да рядом в квартирах фирмы пооткрывали, стены снесли, то да се. Домоуправление якобы не в курсе, разрешения из Горинспекции, конечно, нет. Начинает оформлять нарушение, штраф (а это от пятидесяти до ста минимальных окладов!) – и тут ей конвертик суют: типа, может, договоримся, девушка? Не за пятьдесят минималок, а максимум за десять? И все будет тип-топ… Дочка раз отказалась, навесила штраф, другой, третий, потом ей кто-то позвонил на работу и сказал: будешь на принцип идти, мы тебя подставим под статью так, что не отмажешься. Или играй по правилам, или уходи к чертовой матери. Она и ушла. Я сначала разворчался: слабость, мол, проявила, где твоя принципиальность и честность, открыла дорогу взяточникам, – а потом утихомирился. Не женское это дело, я считаю, на тропу войны ступать.

– Не женское! – от души согласился Бергер, который всю жизнь пребывал в уверенности, что сила женщины – в ее слабости. – Правильно ваша дочка сделала, что ушла. Кстати… а кто ей звонил, как вы думаете?

– Небось так же думаю, как и ты, – снова прищурился Генрих. – Кто-то из своих, из того же отдела. Им такие принципиальные барышни – как собаке кость в горле. Вот и выжили ее. Спасибо, хоть предупредили сначала, не сразу войну начали. А то ведь могли бы… – Он махнул рукой.

– Могли бы, – кивнул Бергер. – Что да, то да… Ну хорошо, а дальше что там про Симанычева и этого, как его, Кравчука?

– Грицука, – поправил с ухмылкой капитан. – Хотя ты прав, молодой человек: Кравчук, Грицук – одна сатана, гоп, мои гречаники!

Здесь надобно отметить, что полунемец «железный Генрих» был ярым шовинистом, однако не германским, как следовало бы ожидать, а русским, вернее, великорусским и к младшим братьям-славянам относился даже не свысока, а просто наплевательски. Между прочим, ничего удивительного в этом нет, называл же прусский император Фридрих нашу Екатерину Великую «более русской, чем сами русские». Так что прецедент имел место быть в истории… Между прочим, Бергер «страдал» тем же великорусским шовинизмом, поэтому они с «железным Генрихом» так легко и находили общий язык.

– Да, так вот, – продолжил капитан. – В отличие от моей дочки, эти ребята сразу стали играть по правилам. Приходят в какое-нибудь ООО «Воин», или в «Канц-опт», или, к примеру, «Фортуна-тревел», или к частному предпринимателю… Короче, промышляли они этим делом без малого год, как я себе представляю, а потом забрели в ООО «Полиграфсервис». Обосновался этот самый сервис в одной квартирке на улице Бекетова, а перепланировали ее, сам понимаешь, без разрешения. Однако директриса этого самого ООО уже подала документы в Горжилинспекцию, чтобы разрешение ей дали. Просто малость не утерпела, поспешила. Симанычев начал грозить штрафом, а она ему и говорит, что дело практически решено. Ему бы отступить, дураку, а он зарвался. Видать, деньги нужны были. И начал врать: ваши-де документы не приняты к рассмотрению, вам без меня не обойтись. Так что вынь да положь три тысячи.

– Фу, – пробормотал Бергер. – Стоит ли мараться из-за такой мелочи?

– Курочка по зернышку клюет, – рассудительно сказал «железный Генрих». – И запросы у всех разные. Ну вот… эта барышня говорит: сейчас не могу, давайте завтра или послезавтра. А дело было утром в пятницу. Договорились встретиться в понедельник, но, как только Симанычев за порог, барышня мигом в отдел борьбы с экономическими преступлениями. Они ей дали меченые деньги, намылились ехать на Бекетовку, в «Полиграфсервис», а утром ба-бах, всех как громом по голове: Симанычев-то погиб…

– Да нет, вряд ли, – осторожно возразил Бергер. – Откуда бы он мог узнать, что готовится подстава?

– Но ведь я откуда-то узнал? – снова прищурился «железный Генрих».

– Это правда, – покладисто кивнул Бергер. – А откуда вы узнали?

– Дело нехитрое, – хохотнул капитан. – Барышня эта из «Полиграфсервиса» – ее Оля Рыжкова зовут, – она моей дочке подружка. Со школы дружат. Прибежала к нам в пятницу, вся в слезах, расстроенная – сил нет. Она вроде моей дочери – такая же, в справедливость и порядочность верит. Ну, я ей и дал совет бывалого морского волка.

Да, эта мизансцена просто-таки настоятельно требовала прищура, и «железный Генрих» сделал все, что мог.

– То есть это вы ей посоветовали пойти в милицию! – догадался Бергер.

– А кто ж! – кивнул «железный Генрих». – Однозначно я.

– Но все же, кто мог предупредить Симанычева? Одно из трех: или вы, или кто-то из милиции, или сама Рыжкова. Но, по-моему, все три варианта исключены, так?

Теперь «железный Генрих» не прищурился, а нахмурился. То есть задумался.

Как ни жаль было Бергеру разбивать светлые иллюзии этого идеалиста насчет защиты чести и достоинства, но деваться некуда.

– Кроме того, – сказал он, – если Симанычев был предупрежден, он мог просто не брать деньги у Рыжковой. Я не я и бородавка не моя, как Том Сойер говорил. Сделал бы вид, что у них никакого договора не было. Это ведь проще простого! Еще бы и скандал устроил для правдоподобия: вы меня оскорбляете, я не взяточник. То да се в этом роде. И жив остался бы, и всех с носом оставил. Логично?

– Логично, – после секундного раздумья согласился «железный Генрих». – И что ты этим хочешь сказать? Типа, в самом деле «трагическая случайность» произошла и все такое, как в том некрологе написано? – Он кивнул в сторону траурного плаката.

– Думаю, да, – ответил Бергер, нарочно говоря так уклончиво. Он знал приметливость и въедливость «железного Генриха». Почует, что собеседник что-то знает, – и не отпустит. Хочешь не хочешь, а все ему выложишь. Вот бы кому допросы снимать. Хватка у него правда что железная.

– Может быть, может быть… – протянул капитан. – Значит, все же умер как подлец. Жалко. Зря Оленька нервы мотала, в милицию бегала. А уж волновалась как! Одышка началась!

– От волнения одышка? – поразился Бергер. – Она что, больна?

– Да какая больная, просто толстушка, ну и задыхается чуть что.

– Толстушка? – насторожился Бергер. – А рост?

– Высокий рост, – не без удивления ответил «железный Генрих». – Тебе-то какая разница? Посвататься собрался? Напрасно, она замужем. Муж сейчас в командировке, поэтому она к нам за советом прибежала. И так плохо, ты знаешь, ей стало, что пришлось аж «Скорую» вызвать. Сделали укольчик, а потом мы ее домой, конечно, уже не отпустили. Переночевала у нас, а утром мы все втроем, она, я и дочка, пошли в милицию.

– Понятно… – рассеянно кивнул Бергер.

Возникшая было в мозгу картина того, как высокая толстушка Рыжкова расправляется со взяточником и вымогателем Симанычевым в парке Кулибина, исчезла. Во-первых, Рыжкова находилась под присмотром «железного Генриха», а мимо него и муха не пролетит. Во-вторых, за каким чертом ей предупреждать Симанычева о начале военных действий?!

Кстати, насчет одышки… Интересная мысль. Может, у Симанычева была астма и что-то спровоцировало ее приступ? Но у него не оказалось с собой спасительного баллончика, вот и задохнулся.

Вряд ли, тут же сам себе возразил Бергер. При астме не возникает такой отек Квинке [2], какой он наблюдал на лице Симанычева. Это типичная реакция аллергика.

– Генрих Францевич, а у вас есть «СПИД-Изюминка»? – подбежала к киоску какая-то «барышня» в чисто символической юбочке. «Железный Генрих» просиял и начал доставать газету.

Пользуясь этим, Бергер быстро простился и пошел в свой кабинет, размышляя над придурью некоторых людей. Причем подавляющего большинства. Понятно, что название газеты «Speed-Изюминка» не содержит ничего неприличного, ибо Speed – это скорость по-английски. Но звучит-то как?! СПИД-изюминка… Какая, к черту, в СПИДе изюминка может быть?!

Интересно, задумывался над этим кто-нибудь, кроме Бергера, или нет? А еще интересно, раскопает ли следователь, который будет вести дело об убийстве Симанычева, информацию о том, что он был взяточником, а значит, очень многие имели на него большой и острый зуб? И все-таки… все-таки, открыта была барсетка Симанычева, когда ее нашел Финт, или нет? И если открыта, не выпало ли из нее что-нибудь важное для следствия? И догадались ли эти веселенькие ухари, которые изображали из себя опергруппу, осмотреть газоны?

Размышляя так, Бергер поднялся на третий этаж, дошел до двери с табличкой «Городское бюро юридической поддержки», взялся за ручку – и вдруг повернулся, сбежал вниз, проскочил мимо удивленного Генриха, с крыльца махнул такси и помчался в парк Кулибина. Битый час он таскался по раскисшим газонам, цеплял на туфли комья грязи, перепачкал брюки, но не нашел ровно ничего, что затронуло бы его внимание. Выходило: а) оперативники обшарили газоны и нашли что-то важное, но Бергеру не оставили, а забрали с собой; б) обшарили газоны, но ничего важного там не было; в) про газоны они забыли, но там все равно ничего важного не имелось; г) газоны не обшарили, важное было, но или оказалось унесенным ветром, либо его подобрал случайный прохожий; д) барсетка была изначально закрыта, поэтому выпасть из нее ничего не могло, а значит, и искать на газонах ничего не стоило ни опергруппе, ни Бергеру.

Ломая голову, который из этих пяти пунктов выбрать, Бергер вернулся на работу, еще больше изумив «железного Генриха». Но, по счастью, у киоска стояли покупатели, и допроса с пристрастием продавец Бергеру не учинил.

Катерина Дворецкая,

9 октября 200… года, Париж

Я стою у окна и смотрю на окна противоположного дома, расположенные как раз напротив наших. Улица узкая – движение только одностороннее, – поэтому кажется, что окна совсем близко. Все семиэтажное просторное современное, каких в этом районе очень мало, здание занимает одна фирма. Называется она СА «Кураж». Что такое СА, я не знаю, наверное, тут не обошлось без слова «компания» – compagniе, ну а дальше – бог его ведает. Надо бы спросить у Маришки, а впрочем, какая мне разница, кто и на чем делает тут деньги? Вывески, подобные той, что я видела около входной двери, встречаешь на парижских улицах то там, то сям, из чего можно сделать вывод, что СА «Кураж» – вполне процветающая фирма. Между прочим, этот же вывод можно сделать и потому, что все в нашем доме вынуждены спать с задернутыми шторами.

Вы полагаете, что между процветанием этого «Куража» и нашими шторами нет никакой связи? Напрасно так думаете! Знаете, сколько стоит во Франции электричество? Нет? Я тоже не скажу точно, знаю только, что очень дорого. Так вот, в этом СА «Кураж» всю ночь горит свет. Одни кабинеты освещены полностью, в других света нет, но включены компьютеры, экраны светятся разнообразными заставками. Но и в этих комнатах в пять утра, когда приходит уборщица, включают большой свет. Ослепительно яркие лампы! Без штор, короче, уснуть невозможно. Здесь их шьют обычно очень тяжелыми, на плотной подстежке, потому что улицы очень ярко освещены по ночам. Благодаря этим шторам в комнате воцаряется блаженная темнота – хоть глаз выколи! Но я нарочно раздергиваю их и впускаю в комнату свет. Потому что Лизок не может уснуть в темноте, боится ее и не любит. А ее сон – слишком редкостное удовольствие, чтобы можно было относиться к нему пренебрежительно и не ценить каждую его минуту. Ради того чтобы усыпить малышку, я сама готова спать при свете.

Кстати, признаюсь, что это не так трудно, как казалось раньше. Между прочим, раньше меня жутко раздражал малейший шум! Парижские улицы ночью куда более шумны, чем, к примеру, нижегородские. С другой стороны, это вполне понятно: что такое Нижний и что такое Париж! Но до недавнего времени я могла спать здесь только с затыкалочками для ушей. И стоило ночным прохожим погромче заговорить или промчаться мотоциклисту, как я просыпалась, а потом долго-долго не могла уснуть.

Ха-ха! Все это в прошлом. Теперь я не обращаю внимания ни на что. Как принято выражаться, мне все по фигу: и назойливый свет, и пьяные крики на улицах. Вообразите себе, это имеет место быть и в Париже; правда, муж моей сестры уверяет, что так дурно ведут себя не парижане, а исключительно приезжие: поляки и русские, а также хохлы. В крайнем случае – негры или арабы. Но не настоящие парижане, нет! И даже если бы все парижские рокеры устроили под окнами демонстрацию на своих мотоциклах, я бы все равно спала сном младенца. То есть до тех пор, пока этот самый младенец спит, потому что Лизок очень часто путает ночь и день. Слишком часто!

Когда же я приехала из Нижнего? Десять дней назад. И за это время ни разу не спала больше четырех часов подряд. Да ладно, сон – это еще не самое главное в жизни. Куда важнее то, что у меня теперь есть Элиза – то есть Елизавета, Лизонька, Лизок!

У меня? Вернее сказать, у нас. Все-таки у нее имеются свои мама и папа, а я – всего лишь незамужняя тетушка. В свое время у меня была Элинор, а теперь я как бы подхватила ее эстафету. Хотелось бы стать для этой маленькой-премаленькой девочки тем, чем была для меня Элинор. Хотя нет, пусть она никогда не узнает, каково это – жить нелюбимой родителями и ненавидимой собственной сестрой-близнецом. А уж как я сама не любила себя! До тех пор, пока не познакомилась с близняшкой. Тогда вся моя ненависть к себе перешла на нее. Мое второе «я», что поделаешь! Лучше я буду ненавидеть это второе «я», чем первое, то есть себя…

К счастью, Лизонька родилась без этого довеска – близнеца. Она – любимая игрушка своих родителей, а заодно – моя. Причем моя даже больше, чем их, потому что Морис с утра до вечера на работе, а Маришка доучивается в своей Сорбонне. Ей остались всего месяц учебы и четыре последних экзамена. Здесь сессия – какое-то растяжимое понятие, что-то сдают весной, как все нормальные люди, что-то – осенью. Вот получит диплом – и всецело займется семьей. А пока она только кормит дочку и в свободное время помогает мне, а нянчу нашу киску сугубо я. Тетушка. Тант по-французски. Ма тант…

Морис шутливо ворчит, что я балую его жену и дочь. С другой стороны, он сам только и делает, что балует их – и заодно меня. Маришке очень повезло с мужем! Он работает юристом в какой-то огромной строительной конторе и зарабатывает достаточно, чтобы содержать эту нехилую квартиру, семью да еще и потакать своей невинной слабости: любви к антиквариату. В выходные дни он правдами и неправдами вырывается на знаменитый Блошиный рынок и в прочие подобные места, которых в Париже множество в каждом районе. Кроме того, живут мои родственники в квартале Друо, где сосредоточено множество антикварных лавок и часто проходят аукционы. Их Морис тоже не обходит стороной. Благодаря этому его квартира похожа на маленький музей. На стенах множество картин, на каминах, книжных стеллажах, всевозможных полках и полочках, в шкафах выставка всяческой старинной красоты.

В России антиквариат – роскошь, которая доступна только очень богатым людям. Конечно, ведь все уничтожено, разграблено, вывезено за границу. Здесь, во Франции, которую собственные правители не предавали и не продавали никогда, этого добра великое множество, и каждый может удовлетворять свою страсть сообразно кошельку.

Как говорит о себе Морис, он бедный для богатых и богатый для бедных, но на прелестные старинные мелочи ему хватает. Раньше, до встречи с Маришкой, Морис любил только их. Теперь он любит еще и жену с ребенком. Ну, слава богу, что хоть кому-то из нас, сестер Дворецких, повезло в личной жизни… А забавно, что в нашей семье везет на личное счастье только тем, кто выходит замуж за иностранцев. Сначала Элинор, теперь вот Маришка. Не попытаться ли и мне обратиться к «иностранному партнеру»? Это цитата, между прочим, из гороскопа для Девы на этот год: «Вам сделают массу интересных предложений – отдайте предпочтение иностранным партнерам». Звучит заманчиво, однако пока ни предложений, ни партнеров! А впрочем, может быть, где-то на обочине поля моего зрения они и возникали – партнеры и предложения. Но я их просто не замечала, потому что голова моя настолько прочно занята Кириллом, что я и думать ни о ком больше не могу.

Да и в сердце – только он.

Любовь – самое жестокое и безрассудное, что есть на свете. Потому что любишь человека не за что-то, а вопреки. Рассудку вопреки, наперекор стихиям! Мне надо думать о жизни, о семье, о детях, о том, чтобы укачивать не племянницу, а свою родную дочь, мне надо думать о том, что девушке под тридцать негоже терять голову от красивого мальчишки, в котором только и есть, что сногсшибательное обаяние, волшебная легкость движений (и легкость мыслей, как я полагаю, ибо мой избранник, боюсь, не отличается ни умом, ни сообразительностью, ни интеллектом!) да черные глаза – самые красивые глаза, которые я видела в жизни.

Ну и что?! Разве это причина, чтобы зациклиться на нелепых, несбыточных мечтаниях? Да он на меня и не взглянет никогда. Сестрице моей пакостной, ничуть не сомневаюсь, удалось бы привлечь внимание Кирилла. Она у нас девушка оторви да брось. В отличие от меня – унылой зануды, у которой все всегда было разложено по полочкам. И вот – сбилось, пошло вкривь и вкось из-за ненужной, неосуществимой, несбыточной любви…

Встреть я Кирилла, когда мне было восемнадцать-девятнадцать-двадцать, я бы на него и не взглянула бы. Нет, конечно, взглянула бы – но не более того. В юности я презирала таких вот девчачьих кумиров, я была девушка многоумная, занятая учебой, думала только о будущей карьере – ну и о близняшке, с которой я тогда только-только познакомилась и еще надеялась, что мы и впрямь сможем стать близкими людьми. Чтобы понять: это невозможно! – потребовалось почти десять лет… За эти годы душа моя расточилась на сестру, как некое богатство – на неблагодарных нищих. И безрассудная любовь к Кириллу стала для меня лекарством.

Очень действенным. Очень благотворным. И таким сильным, что теперь я погибаю от того, чем вылечилась!

Ну да, ведь разумные люди принимают любовь в гомеопатических дозах. А я нырнула в нее с ручками и ножками, пила взахлеб. И вот вам результат…

Между прочим, я уверена: если бы эти мои терзания стали известны каким-то знакомым и друзьям, меня мало бы кто понял. Люди ведь способны поверить только в те чувства, которые испытывали сами. Или в сходные с ними. Именно поэтому почти никто не верит в смертельную любовь, ведь это – удел немногих. Избранных несчастных счастливцев. Или счастливых несчастных? Большинство сказало бы, что я с ума от дурости схожу. Казалось бы, живи да радуйся, одинокая, богатая, независимая. Нет же – выдумала себе страдание!

Кстати, а ведь я и в самом деле довольно богата – благодаря благословенной Элинор. А вот Кирилл, насколько мне известно, перебивается с пятого на десятое, хоть и крутится на двух работах: за институт надо заплатить, одеться, родителям помочь. Оно и понятно! Денег всегда мало! А у меня они есть… Может быть, этим я могла бы прельстить его, упаковавшись в злато-серебро, вернее, разноцветные бумажки. Предложив в изобилии гарнир, который куда ценнее основного блюда!

Мысли бегут, струятся, глаза незряче смотрят на разноцветные экраны компьютеров, а руки привычными движениями покачивают дремлющую Лизоньку. При этом я что-то такое мурлычу, сама не знаю что, прислушиваюсь к своему осипшему голосу:

– Баю-баюшки-баю, баю крошечку мою. Баю-бай, баю-бай, поскорее засыпай… – и то же самое по новой, опять и опять.

Это все, на что я способна в четвертом часу утра. Петы-перепеты – и не по одному разу! – нормальные колыбельные вроде «У кота ли, у кота колыбелька золота», любимые песни типа «Все перекаты да перекаты, послать бы их по адресу!», классика «Спи, дитя мое, усни, сладкий сон к себе мани!» – и даже переложенные на тот же баю-баечный мотив «Доктор Айболит», «Сказка о глупом мышонке» и английские народные песенки в переводе Маршака. В какой-то умной воспитательной книжке я недавно вычитала, что ребенок реагирует не столько на шум, сколько на отсутствие привычного звука. Например, он может спать при громко говорящем телевизоре, но проснется, едва настанет тишина. Очень жизненное наблюдение! Ненаглядная малявка спит только под звуки моих песнопений. Стоит мне умолкнуть, чтобы перевести дух, как она открывает свои хорошенькие глазки и смотрит на меня с таким видом, будто сон и она – понятия несовместимые. Вот уж правда, что сна – ни в одном глазу! И как бы даже устраивается поудобнее на моих руках с нетерпеливым выражением: «Ну давай, пой дальше!» И я пою… Лизок медленно заводит глазки… Я пою и покачиваюсь у окна с ноги на ногу, будто проделываю такую тренировочную танцевальную штуку: в самбе она называется бонсинг. Колени мягкие – прямые, мягкие – прямые… Ну, хоть ноги подкачаю во время этих бессонных ночей.

– Ай баю-баю-баю, баю крошечку мою!.. – почти беззвучно бормочу я, качаюсь и смотрю на компьютеры в окнах напротив. Они светятся разноцветными заставками, которые я уже выучила наизусть. Вот в этой комнате две ярко-синие, одна красная, две зеленые, одна желтая и одна коричневая. То есть рисунок заставок мне, понятное дело, не виден, я различаю только яркие пятна. А в другой комнате все пять заставок синие с маленькими красными вкраплениями. В соседней, самой большой, – желтых шесть, красных две, синих две, зеленых одна… Стоп! А где зеленая? Непорядок, ребята. Не вижу зеленую! Неужели перегорел компьютер? Или его выключили? Или вовсе убрали?

Радуясь хоть какому-то развлечению, вглядываюсь в комнату. Нет, все в порядке. Компьютер стоит на месте, он не выключен, просто заставка сменилась. Теперь по темному экрану пробегает белое прямоугольное окошечко. Вверх-вниз, вверх-вниз. Нет, не так. Вверх, вверх, вниз-вниз-вверх… Вверх, вверх, вниз-вниз-вверх…

Мне смешно, потому что это окошечко загорается в ритме танго: слоу, слоу, квик-квик-слоу – медленно, медленно, быстро-быстро-медленно. Симпатичная новая заставка. И смотреть мне на нее гораздо веселей, чем просто на разноцветные пятна.

Как танцует танго Кирилл!.. Вообще в танце это совсем другой человек, не тот, кто строит глазки всем особам женского пола подряд и вовсю дурачится, забыв о своем ранге учителя. В танце он даже и не человек вообще, а эмоциональный вихрь, воплощенное движение, сама душа танца!

В принципе, мне, с моей страстью все раскладывать по полочкам, все разлагать на составные части и осмысливать, понятно: узнай я его ближе, разочаровалась бы в нем. Почти наверняка! Но вот в чем штука: я не хочу этого разочарования. Не хочу знать о нем ничего плохого! Одна мечта – снова и снова кружиться в этом вихре чувств: слоу-слоу, квик-квик-слоу…

И дело даже не в моем желании или нежелании. У меня нет никаких шансов узнать его поближе! Наоборот – обстоятельства, словно нарочно, сложились так, что я должна держаться от него как можно дальше. Не встречаться с ним никогда! Идеальный расклад – он в одной стране, я в другой.

Я покрепче прижимаю к себе Лизоньку и пытаюсь удержать эти дурацкие слезы, которые, как всегда, тут как тут, стоит мне только начать думать про Кирилла. Но они никак не унимаются, они текут и текут быстро-быстро, квик-квик, и в них расплываются разноцветные экраны за окном. Я еще успеваю увидеть, что тот экран, на котором в ритме танго мелькало белое окошечко, вдруг осветился весь, по нему стремительно побежали какие-то полоски, может быть, столбцы текста, а может, и помехи, – а потом все это окончательно расплывается перед моими глазами.

Несколько минут я судорожно рыдаю, пытаясь не всхлипывать и давясь слезами, вытирая щеки то об одно, то о другое плечо, чтобы слезы не капнули на лицо Лизоньки. Потом до меня доходит, что она спит – и крепко спит… Наконец-то!

Невесомо, стараясь не ступать на скрипучие паркетины (я их знаю наперечет!), добираюсь до ее кроватки. Маленький беленький шатер с шелковыми розочками наверху. Осторожно укладываю кроху на большое махровое полотенце (моя придумка: чтобы ее не будило прикосновение остывшей простыни), сворачиваю его на манер конвертика, а сверху – легонькое байковое одеялко, привезенное из России. Фром Раша – и правда что виз лав! Западная цивилизация не изобрела ничего теплей, легче и уютней этих наших примитивных одеялок. Все мы под ними спали, все под ними грелись. Хотя видок у него довольно убогий. Честно говоря, только природная тактичность помешала Морису вытаращить глаза при виде моего подарка. Но Лизок не имеет ничего против этого тепленького совкового пережитка. Видимо, и Морис решил считать одеялко антикварным, потому и обошелся без комментариев.

Очень хочется на прощанье чмокнуть малявку в выпуклый лобик, но боюсь ее разбудить. Поэтому осторожно сажусь на свою кровать, которая стоит рядышком, сбрасываю прямо на пол халат, потом заползаю под одеяло. Сворачиваюсь в комок, но долго еще не могу согреться и уснуть: после слез всегда холодно. Наконец мне становится тепло, сон окутывает меня, как байковое русское одеялко, перед глазами лицо Кирилла сменяется светящимся экраном, по которому пробегают черные строчки… Интересно, как это он сам собой включился – ведь в комнате не было ни одной живой души? И почему включился среди ночи?

Несколько мгновений эта мысль колышется в моей голове – слоу, слоу, квик-квик-слоу! – и потом сон накрывает меня с головой. На ближайшие четыре часа. Дай бог, чтоб не меньше!

Кирилл Туманов, 28 сентября

200… года, Нижний Новгород

Народ кругом возбужденно галдел. Пассажиры, которые еще не получили свой «сухой паек», торопили задержавшихся за столиками. Те поспешно заталкивали в себя сухомятку. Создалось впечатление, что происшествие с эпилептиком было мгновенно погребено под гнетом обыденности. Кирилл и Арина тоже встали и, протолкавшись сквозь толпу, начали медленно спускаться по лестнице. На последней ступеньке они вдруг замерли и уставились друг на друга.

– Ничего себе… – пробормотала Арина. – Это что, совпадение или?..

– Хороший вопрос, – мрачно протянул Кирилл. – Я бы тоже хотел хоть что-то понять. Если это его телефон и в самом деле… и вдруг припадок… получается, что он очень вовремя «соскочил», да? Теперь самолет улетит без него, и если вдруг…

– Вот тебе и ответ на вопрос, камикадзе ли он. Нет, не камикадзе! Все продумано до мелочей!

– Думаешь, припадок был ненастоящий?

Арина пожала плечами:

– Не знаю. Я никогда не видела эпилептиков. Но как-то все очень странно сошлось!

– Странней некуда, – уныло поддакнул Кирилл. – И что теперь делать?

– Что, что! Все то же! К секьюрити обращаться.

Кирилл ничего не сказал, только уставился на нее молящими глазами.

– Нет, ты все же странный человек! – возмущенно выпалила Арина. – Знать, ну хорошо – хотя бы подозревать такое – и промолчать? Взять на себя ответственность за жизнь и смерть всех этих людей? – Она обернулась на толпу, все еще клубящуюся на ступеньках буфета. – Да, смотреть на них тошно, но ведь это все-таки люди, живые люди! Вон их сколько! А главное… главное, ты что – сам камикадзе? Представляешь, если эта штука все же грохнет? Что ты испытаешь? Быстро это произойдет? Медленно? Успеешь ты подумать: «Ну и дурак же я был!»?

Кирилл упрямо набычился. Да все правильно, правильно. И все-таки… Больше всего на свете он боялся оказаться в смешном положении. И пока оставалась хоть малая часть вероятности, что Арина ошибалась или – а чем черт не шутит?! – разыгрывала его, он готов был сопротивляться руками и ногами.

А сопротивляться, что характерно, необходимости больше не было.

– Ну хорошо, – вдруг сказала Арина мягко. – Я понимаю. Ничего страшного, не волнуйся. Я сама все сделаю. Ты… ты вон там постой, в сторонке, а я поговорю с этим господином. – Она указала на человека в темном костюме, который снова появился в зале и теперь разговаривал с охранником.

Если бы она бросала на Кирилла уничтожающие взгляды… Если бы прохаживалась насчет того, что все мужчины боятся брать на себя ответственность… Но эта понимающая, извиняющая – жалостливая! – улыбка ранила гордость Кирилла сильнее, чем любые оскорбления. Все-таки он Лев по гороскопу!

– Ладно, пошли! – буркнул он, не глядя на Арину. – Пошли быстро!

И стремительно, словно боясь передумать, направился к мужчине в темном костюме.

Арина не поспевала за ним на своих каблучищах и наконец отстала.

– Вы из службы безопасности? – напористо, не давая остыть собственной решимости, спросил Кирилл.

Мужчина бросил на него выжидательный взгляд.

– Да. – Он постучал указательным пальцем по табличке на собственном лацкане: «Начальник СБ аэропорта Малютин», а снизу приписано маленькими буковками: «Виктор Сергеевич». – А что? Какие-то проблемы?

– Тот человек, у которого был припадок… – Кирилл с ужасом ощутил, что теряется. – Ну, которого только что вынесли из зала…

– Да, и что с ним? Это ваш знакомый?

– Нет, но…

Кирилл оглянулся, удивляясь, почему молчит Арина.

Вот те на! Да она собирает на полу какие-то вещи. Записная книжка, ручки, расческа, куча мелочей, выпавших из раскрывшейся косметички… Понятно! Сумку уронила. Ну, это надолго. Теперь придется рассчитывать только на себя.

Кирилл торопливо, сбиваясь, рассказал о том, как «эпилептик» украдкой сунул мобильник в сумку «вон той женщины» – махнул на обладательницу бриллиантов и «Нины Риччи». При этом ему все время хотелось уточнить, что он все это не сам видел, что пересказывает с чужих слов, но в последнее мгновение делалось жутко неловко прятаться за женскую юбку, вот и вышло, что он якобы видел все это сам.

Охранник смотрел на Кирилла откровенно вытаращенными глазами, чуть ли не падал от изумления, ну а глаза его начальника Малютина были сурово прищуренными. Отчего-то Кириллу вспомнился режущий взгляд того следователя в парке Кулибина, и настроение, без того испорченное, сделалось совсем поганым. А Малютин и говорит:

– Паспорт ваш можно?

Кирилл, волнуясь, протянул ему паспорт и билет. Малютин их даже не раскрыл – сразу сунул в карман и сказал:

– Костин, ну-ка, проводи молодого человека в наш кабинет. А я деликатно с дамой поговорю, у которой телефончик в сумке очутился…

– Погодите, куда… – начал было Кирилл, но Костин вцепился железными пальцами в его локоть, а Малютин укоризненно сказал:

– Тише, тише. Не надо панику создавать. Я должен зафиксировать ваши показания, сами понимаете. Слишком важное дело. Это недолго, не переживайте. Ваш рейс все равно задерживается, спешить пока некуда. За документы не волнуйтесь, с ними ничего не сделается. Пройдите с Костиным и подождите меня. Проводи человека, – приказал он подчиненному. – Да убери оттуда этого придурка куда-нибудь, чтоб глаза не мозолил! Пусть тебе Бузмакин поможет, если что. А вы не волнуйтесь! – Это снова адресовалось Кириллу. – Минуту, не больше!

Он ободряюще улыбнулся ему и двинулся к «Нине Риччи», едва не столкнувшись по пути с Ариной, которая тем временем уже собрала свое барахлишко и, неуклюже прижимая к груди сумку, спешила на помощь Кириллу. Она сразу начала что-то быстро, возбужденно говорить, но Малютин даже не взглянул на нее. Он целенаправленно двигался к «Нине Риччи», сметая на своем пути все препятствия. Арина была просто сдвинута с дороги, как некий неодушевленный предмет.

– Подождите! – воззвала она вслед Малютину, но его спина осталась глухой к ее призыву.

А что было дальше, Кирилл уже не видел, потому что Костин вытолкнул его в какую-то неприметную дверку и повлек по полутемному коридору.

Кирилл не противился, с мрачной иронией воспринимая случившееся как некую расплату за вчерашнее бегство из парка Кулибина: против судьбы не попрешь, вчера удалось удрать от милиции, зато не удалось сегодня, так на так и выходит, жизнь штука полосатая.

Успокаивая себя этими нехитрыми премудростями, он покорно шел вслед за Костиным. Коридорчик скоро кончился. Костин своим ключом отомкнул еще одну дверь, и они оказались в небольшой комнате с черной кабинетной мебелью, сейфом в углу и зарешеченными окнами. Посреди комнаты стоял парень в форме охранника, грозно держа руку на кобуре.

– Здрасьте… – пробормотал Кирилл.

Парень только хмыкнул.

– Бузмакин, пойди пока восьмой кабинет открой, лады? – сказал Костин, и парень с кобурой медленно, тяжело ступая, направился к двери.

Отчего-то теперь Кириллу стало полегче. Он даже начал оглядывать кабинет, в окошко посмотрел. Снаружи Кирилл увидел стоянку такси, автобусную остановку – окна выходили на площадь при аэропорте. Туда же, наверное, вела и другая дверь – не та, через которую прошли Костин и Кирилл.

Отчего-то при виде обыденной картины за окном – машины, люди, березы, одетые желтой листвой, – Кирилла снова взяла тоска.

Зачем он вылез с этим заявлением про телефон? Черт его за язык тянул?

Но, с другой стороны, а вдруг там в самом деле взрывное устройство? И не дурак ли он был бы, если бы взорвался на высоте сколько-то там километров по собственной дурости?

Нет, он все правильно сделал. И нечего напрягаться. Начальник сказал – минутное дело. Оно и в самом деле минутное. Кроме того, в зале ожидания Арина осталась, она сейчас все толком объяснит Малютину и…

Его мысли прервало какое-то сопение. Кирилл обернулся и только сейчас заметил, что в комнате, кроме них с Костиным, находится еще какой-то человек. Он забился в угол и сидел, опустив голову на руки, весь сжавшись, вот почему Кирилл его в первую минуту не приметил. Чернявый парень – ему лет двадцать пять, не больше – был вроде самый обыкновенный, и одет прилично – в такую же темно-зеленую куртку, как у Кирилла, нормальные черные джинсы, – но это все как-то отступало на второй план, стоило поглядеть в его лицо. Он был азером, а может, и чеченом – словом, лицом ярко выраженной кавказской национальности, но и это полбеды. Такая злоба плескалась в его больших черных глазах, что Кирилл почувствовал себя жутко неуютно – и откровенно обрадовался, когда Костин, кивнув ему на свободный стул, подошел к чернявому и угрюмо приказал:

– Пошли. В другой комнате посидишь. Давай, топай! Ну!

Голос у Костина был командирский, движения вроде бы уверенные, однако Кирилл мгновенно почувствовал, что он побаивается парня.

Что характерно, чернявый это тоже понял. Он нагло уставился на Костина, расширив свои и без того большие глаза, и что-то негромко спросил.

– Чего? – нахмурился, не расслышав, Костин.

Тот повторил – так же тихо.

– Чего? – чуть склонился к нему Костин, и парень заорал во весь голос:

– В другой комнате что будем делать? В жопу тебе засадить или пососешь? Что тебе больше нравится?

Кирилл ощутил, как его голова качнулась назад, словно от удара в подбородок. А бедняга Костин вообще весь откачнулся, еле на ногах удержался. Шея и высоко подбритый белобрысый затылок его вдруг стали красными: чудилось, кровь вот-вот сквозь кожу брызнет! Кирилл тоже никак не мог прийти в себя. Всякое в жизни слышал и видел, все-таки давно не мальчик, бывало, к нему даже приставали мужики, когда подрабатывал в шоу по ночным клубам, но уж больно грязно, больно мерзко прозвучало все это из уст черномазого!

– Ну, ты договоришься! – с ненавистью выдохнул Костин, наконец-то обретя дар речи. – Еще посмотрим, что скоро запоешь! Пошел, кому сказано! – И он выхватил из-под борта пиджака резиновую «демократку».

Чернявый коротко, хрипло хохотнул, однако больше нарываться не стал и подчинился. Встал, потянулся, заложил руки за спину – этак привычно, равнодушно – и побрел к двери. Однако, проходя мимо стола, не удержался – с чувством, мощно харкнул на столешницу.

– Падаль! – взвыл Костин, ткнув его палкой в спину. – Ну, ты меня достал! Пошел! Я с тобой сейчас поговорю!

За ними захлопнулась дверь. Кирилл ошеломленно покачал головой. Он никак не мог очухаться. Ну, пакость черномазая! Типичный боевик, террорист какой-то! А с виду на человека похож.

Он нервно ходил по комнате, косясь на гнусное пятно на столе. Надо бы вытереть, да чем? У него в кармане ничего, никакой салфетки, не пачкать же свой носовой платок. А вдруг Малютин решит, что это он нахаркал? Да ну, глупости, Костин ведь объяснит ему, как было дело.

В это время площадь пересек милицейский «уазик» и остановился под самым окном. Оттуда выскочили двое в форме. Шофер принялся отпирать дверцу фургона, а человек, сидевший на месте пассажира, взбежал на крыльцо. Через минуту по коридору быстро протопали шаги, и этот человек вошел в кабинет. Он был лет сорока, примерно одного роста с Кириллом, в форме, но без фуражки, со взлохмаченными светлыми волосами и светлыми, очень широко расставленными глазами. Это придавало его лицу враз недоброе и туповатое выражение.

При виде Кирилла рот его растянулся до ушей:

– Ждем-с?

Кирилл кивнул, слабо улыбаясь в ответ.

– По-нят-но, – отчеканил по слогам пришедший. – Вот и ладненько. А ты тут как себя вел, хорошо?

Кирилл уставился на него непонимающе. Но незнакомец, похоже, не ждал ответа: во все глаза таращился на харчок посреди столешницы.

– Ах ты ж су-ука, – протянул он ошеломленно. – Ну, скажи, кто ты после этого, если не сука?! Не удержался – нагадил! А зачем? Знаешь ведь, что за такие дела бывает? Знаешь?

– Вы что? – сердито спросил Кирилл. – С ума сошли?! Да это…

– Пока еще не сошел, – перебил его светловолосый. – Но точно сойду, если не заставлю тебя стол вытереть – твоей собственной мордой. И Малютин мне только спасибо скажет.

У Кирилла тошнота подкатила к горлу.

– Да это не я… – слабо выдохнул он.

– Не ты, конечно! – покладисто кивнул светлоглазый. – А вчера от следователя кто сигал, как заяц? А? Тоже не ты, скажешь? Не ты?!

Кирилл замер. Мелькнувшая было надежда на какое-то недоразумение, какую-то ошибку улетучилась, как сигаретный дымок на сквозняке. Сигал от следователя, как заяц… очень точно сказано! Вчера в парке Кулибина он и в самом деле бежал, как заяц от охотничьей собаки, кидаясь из стороны в сторону и петляя, словно пытался запутать след. Но откуда этот мент узнал?!

– Ты, ты, вот в точности такой, каким тебя описывают. Ну, чего глазищи свои черные выкатил? Удивляешься небось, как мы тебя вычислили? А просто. Стукнули по всем отделениям: на выезд из города, по жэдэ, в аэропорт – так и предполагали, что ты в бега ударишься. Малютин тебя сразу просек, не сомневайся. Ты небось думал, что все, улизнул? Шалишь, браток, теперь никуда не денешься, все скажешь…

Кириллу стало страшно. Что они хотят от него услышать?

– Да я ничего не видел! – выкрикнул он почти с отчаянием, хватаясь за последнюю надежду хоть как-то выкрутиться из этого сплошного кошмара. – Вообще ничего!

– Рассказывай! – хохотнул милиционер. – Раньше надо было это говорить, понял? А ты сначала ломался, как целка, бегал туда-сюда. Теперь все, кончено дело. Видел, не видел – на это теперь всем плевать, понял? Главное – ты, сука, там был вчера. И этого достаточно! Достаточно!

Он резко рубанул воздух ладонью.

Кириллу в уши словно воды налили, все звуки внешнего мира доходили с трудом. Казалось, голос светлоглазого то глохнет, то становится необычайно резким.

– Ну, собирайся, поехали, – долетели до него слова, и он встрепенулся:

– Куда?! У меня же самолет!

– Ку-да-а? – издевательски передразнил светловолосый. – В задницу, куда еще. Для тебя это местечко в самый раз!

И тут Кириллу словно кипятком в лицо плеснули. «Да что они все про одно и то же?! Сволочи! Хамы! Все одинаковые!» Оскорбление ударило в самое сердце, оцепенение, страх мгновенно схлынули. Он резко выпрямился, гневно подался вперед, готовый выкрикнуть в эту хамскую рожу все, что о ней думает, – и наткнулся на кулак, выброшенный вперед со змеиным проворством и бычьей силой.

Кулак угодил в живот. Кирилл глухо ухнул и сложился пополам. Светловолосый удовлетворенно хмыкнул и шарахнул кулаком по его склоненной шее.

Кирилл обрушился на колени. От боли он почти не сознавал, что происходит, почти не чувствовал, как его схватили за волосы и трут лицом о стол. Теперь столешница была выпачкана еще и кровью, хлынувшей из носа Кирилла, но мучитель остался вполне доволен. Придерживая Кирилла одной рукой, другой он обшарил карманы его куртки. Вытащил пачку разноцветных бумажек – тысячу евро, а также конверт с приглашением от Сарайва. Деньги моментально спрятал в нагрудный карман, с сомнением посмотрел на официальный бланк на французском языке – и, скомкав, швырнул бумагу в мусорную корзинку. Затем, без особых усилий приподняв обмякшее тело так, чтобы рука Кирилла легла ему на плечо, полувынес-полувывел парня на крыльцо и с помощью шофера затолкал в фургончик потрепанного «уазика», на котором приехал.

– На курс, – скомандовал коротко.

Вскочил в кабину. Махнул вперед, словно повторяя команду. И откинулся на спинку сиденья, молча уставился в стекло, ничего не видя, ослепленный невиданной, неожиданной удачей. Мотор гудел, а ему чудилось, он слышит еле слышный хруст в нагрудном кармане. Больших денег! Таких у него отродясь не было!

Варвара Афанасьевна Шулепова,

6 октября 200… Года, Нижний Новгород

Он нажал на кнопку звонка раз шестьдесят, честное слово! Тут даже мертвый из гроба восстанет, не то что нормальный человек!

– Еще раз позвонишь – милицию вызову! – шумнула тетя Варя, наконец-то подойдя к двери. – Неужели не понятно? Если никто не открывает, значит, дома никого нет.

– Но ведь ты дома?! – раздался из-за двери сердитый мужской голос. – Я же не с дверью разговариваю! Открывай!

Тетя Варя нахмурилась. Ишь, шумит, как будто в своем праве! Мент? Нет, голос незнакомый… Или просто незнакомый мент? Это уже хуже…

Нехотя нагнулась к «глазку». Ростом тетю Варю бог не обидел – сто восемьдесят сэмэ, – а зять, Шурик, пристроил «глазок» как раз на уровне своего метра с кепкой. И еще пропищал при этом укоряюще:

– Одно из двух: или вам, Варвара Афанасьевна, наклоняться, или мне на табуретку за каждым разом лезть. Ну кто ж виноват, что вы уродились такая фактурная женщина, а я человек сложения субтильного?

Субти-ильного, холера! Тетя Варя и словов-то таких не знает. Сказал бы проще – хиляк! Мозгляк мозгляком! С другой стороны, башка у Шурика варит как надо, так что на его хилое сложение можно при необходимости и глаза закрыть. А что касаемо роста тети Вари, то ведь сейчас это самый ходовой рост! Самый модный! Все главные манекенщицы, эти, топ-модели, как теперь говорят, такие же длинные. Да, маленько поспешила тетя Варя родиться, в прежнюю-то пору ее дылдой звали да верстой коломенской, а еще предлагали идти играть в баскетбол. Больно надо – в мужских трусах перед людьми позориться! Небось и замуж никто не возьмет. Так и стеснялась всю жизнь своих сантиметров, так и сутулилась. А сейчас была бы нарасхват. Только вот беда – все эти модели тощие, словно сушеные мухи. А тетя Варя всегда была в соку. Нынче женские объемы не в моде. И это очень плохо. Ну что это за топ-модель, ежели в ней весу нет никакого?! Какой же у нее может быть «топ» на сцене, в смысле, на подиуме? Да ее небось ветер туда-сюда носит! Вот тетя Варя бы топнула – так стены качнулись бы. Вот это была бы топ-модель, ничего не скажешь!

Тетя Варя медленно наклонялась к «глазку», ругательски ругая зятя. В обычное время оно бы и ничего нагнуться, чай, спина не переломится, но от последних событий, на нервной почве, так вступило в поясницу, такой хондроз сковал плечи! Не в пору шевельнешься – хоть кричи.

Ладно, обошлось на сей раз. Тетя Варя со всей возможной осторожностью сложилась пополам и пристроилась к «глазку».

Во… еще один недомерок! Под пару Шурику. Вся разница в том, что Шурик тощенький, а этот покруглее будет.

Морда щекастая, добродушная. Таких среди автозаводских ментов нет, точно, тетя Варя их видела-перевидела, все тут у них побывали. У этого мужичка вообще личность не ментовская. Размазня какой-то. Ну, с ним можно особо не чикаться.

– Чего надо, говори? – рявкнула погрозней. – Не нанималась я тут с тобой болты болтать.

Мужичок, видать, не только росточком, но и духом не удался – при звуке сердитого тети-Вариного голоса его минимум на метр от двери отнесло. И голос стал тоненький-тоненький:

– Извините… это улица Поющего, семнадцать, а? Квартира сорок пять?

– Номер квартиры на двери – ослеп? А номер дома – спустись вниз да посмотри сбоку от подъезда.

– А это… это… – робко забормотал недомерок, – это здесь находится салон массажа?

Последние слова он выговорил уж вовсе чуть слышно, словно в них было что-то неприличное. Вот дурак, а? Такие красивые слова! Гораздо лучше, чем контора, к примеру. Салон массажа…

Тетя Варя аж головой покачала от тоски по этим красивым словам. Учитывая, что она стояла согнувшись, движение мучительно отозвалось в ее больных плечах. Но на душе было еще больней.

Эх… золотые были денечки, брильянтовые! Улетели, куда подевались? Рассыпались, как бусинки по полу, закатились в щелки – не выковырнешь! А из-за чего? Из-за дури человеческой, вот из-за чего! Из-за дури и жадности. Все погорело, все…

Правда, Шурик говорит, что, когда пена схлынет, они наверстают упущенное. Дескать, все менты тут у них кобелились, да разве они позволят, чтобы навсегда прикрылось такое веселенькое местечко?

Может быть, может быть. А все же так, как раньше, уже не будет!

И тетя Варя ответила со скрипучей тоской в голосе:

– Закрыт салон. По техническим причинам.

– Как закрыт?! – Толстячок аж рот приоткрыл, и нескрываемое огорчение, прозвучавшее в его голосе, доставило тете Варе некоторое удовольствие. Что ни говори, а все-таки их работа необходима людям!

– Как закрыт, спрашиваешь? – хмыкнула она. – Молча! Закрыт – и все.

– Но почему, почему?! – не унимался толстячок.

– Почему, почему… По кочану. Приехала санэпидстанция, говорят, у массажисток руки грязные и ногти длинные. Вот и закрыли! Понятно?

А как еще ответить? Не ляпнешь же вот так, запросто: мол, закрыли нас менты! Не дурак, так догадается, а если дурак – ну, если дурак, то с ним и разговаривать нечего.

Видать, толстячок оказался все же не так прост, как можно было решить по его щекастенькому личику. Ротик поджался, глазки испуганно забегали:

– Понятно… санэпидстанция, значит. А что, все ваши массажистки… в больнице?

Тете Варе, любившей мужиков остроумных, ответ крайне понравился. И толстячок-недомерок даже показался повыше росточком.

– Да не, не все, – ответила она добродушно. – Правду тебе сказать, в больницу никого и не взяли. Велели на дому лечиться. Так что ищи по адресам, какая массажистка тебе надобна. А у которых дома тесно, те больше воздухом дышат. А что, осень нынче теплая!

– Воздухом дышат? – задумчиво повторил подросший недомерок. – Это где же? В парке, что ли?

– Да не, в парке вряд ли, – хихикнула тетя Варя. – Там одни маньяки да дрочилы, компания для наших массажисток неподходящая. К тому же они все девочки городские, им особо свежий воздух вреден. Им лучше, чтоб бензинчиком воняло, резиной паленой… Смекаешь?

– Смекаю! – радостно закивал толстячок. – Автостоп, значит… ну да, мне так и говорили! А где, не скажете? Где они конкретно… дышат? На каких дорогах?

«Вот пристал!» – рассердилась тетя Варя. С другой стороны, мужика понять можно: Автозаводский район – ого какой большой! И если ты не местный, а откуда-то из верхней части города, то тебе отродясь не найти ту девочку, которую хочешь, ежели не будешь точно знать, на какой трассе она голосует.

– Ты ищешь-то кого? – спросила тетя Варя, понизив голос. – Машу Куманькову? Таню Лифшиц? Веру Сажину?

– Таня-то мне нужна, только не эта, не Лифшиц, – пробормотал он задумчиво. – Таня… фамилию забыл. Зато я помню фамилии других девушек, которые мне нужны. Лариса Каретникова и Алла Свербеева. А Таня… да, вспомнил! Волкова ее фамилия.

Тетя Варя отпрянула от «глазка» так резко, что боль снова вступила в спину. Тихо ойкнув, она схватилась за поясницу, с ужасом подумав, что теперь уж точно не разогнется. И опять из-за этих трех сучек! Ведь с самого начала скрутило ее из-за чего? Из-за тех дел, которые натворили эти три пробляди, Лариска, Танька и Алка. И теперь, стоило только упомянуть их, как снова прострелило! Насквозь пробило! Как будто из того монтажного пистолета, которым дюбеля в стенку загоняют, выстрелили ей в спинушку!

– Проваливай! – выкрикнула она стонущим голосом. – Вали отсюда, понял? Сам этих мерзавок ищи! Я тебе тут не помощница!

Она сделала попытку отойти от двери, но не тут-то было: чертов радикулит вцепился в нее, как рак клешнями: один раз, еще девочкой в родимом Заволжье, Варя попала ногой в рачью нору – и на всю жизнь запомнила это ощущение. Корячась у двери, она невольно поглядела в «глазок» – и даже не сразу поняла, что увидела. Недомерок и не подумал ее послушаться и свалить. Он по-прежнему стоял на площадке, только его лицо было заслонено какой-то полоской. Блеклой такой, серовато-зеленоватой, с нарисованной на ней мужской физиономией.

Присмотревшись, тетя Варя поняла, что это сто баксов.

«Разве это деньги?» – фыркнула бы она неделю назад. Но не теперь, когда в будущем предстояли одни расходы, а доходов – никаких!

Сто долларов… Какой нынче курс в обменниках?

– Чего тебе надо-то? – спросила все еще ворчливо, чтоб этот хмырь не думал, что ее вот так запросто можно купить за портретик какого-то несчастного американца.

– Не чего, а кого, – ответил он спокойно, помахивая этой бумаженцией. – Я же говорю, мне этих девок надо. А особенно Лариску Каретникову.

Тетя Варя тяжело вздохнула. Нечего делать, придется продаваться за деньги!

– Про Татьяну тебе ничего не скажу, потому как не знаю. А Лариску найдешь недалеко от заправки «Лукойла». Ну, возле «Тысячи мелочей»! Там же наверняка и Алка отирается на подхвате. Так что двигай прямиком к «Лукойлу». Ты район-то знаешь?

– Более или менее, – буркнул мужик, направляясь к лифту.

– Эй! А деньги?! – вскричала тетя Варя.

– Какие деньги? – спросил толстяк, нажимая на кнопку лифта. Дверца открылась сразу. – А, деньги! – Он задумчиво повертел перед глазами сотенную, которую так и держал в руках. – Да, деньги! Чуть не забыл, спасибо. – Он заботливо сунул баксы в карман, а потом шагнул в кабину.

Вслед за тем послышался скрежет смыкающихся дверей, и лифт с глухим гудением направился вниз.

– Ах ты ж недомерок вонючий! – взревела тетя Варя, хватаясь за замок и резко поворачивая ручку. Но тут же она поняла, что делать таких ретивых движений не стоило: замок был тугой да еще иногда заедал, она и в добрые времена поворачивала его с усилием. А теперь у нее аж дух занялся!.. Пакостный мужичонка все равно уже ускользнул – не догонишь, а в поясницу-то, в поясницу как вступило… а плечи как свело!

Ее даже слезой прошибло от боли. Честное слово – стояла согнувшись и плакала!

– Ну, Лариска… – простонала с бессильной яростью. – Все через тебя, все неприятности! Но ты погоди – отольются тебе мои слезоньки. Да пусть я век не разогнусь, только бы и тебя достало !

Видимо, именно в это мгновение ленивое провидение, обычно глухое к мольбам малых сих, отверзло свой слух и решило исполнить первое же высказанное пожелание. В результате тетя Варя так и не разогнулась до конца своей жизни. Так и дожила жизнь крючком! Распрямила ее спину – совершенно по пословице «Горбатого могила исправит» – только смерть.

Но Лариску тоже достало . Ох и достало! И это значительно скрасило тете Варе все ее последующее согнутое существование.

Виктор Малютин, 28 сентября

200… года, Нижний Новгород

Малютин стоял в своем кабинете и с отвращением смотрел на перемазанный кровью стол. Ну какая же сука это учинила, интересно бы выяснить?! Попадись эта тварь! Малютин не успокоился бы, пока не заставил языком все это вылизать. Нагадил – и не убрал за собой, ну что за пакость отмороженная! Костин клянется-божится, что знать ничего не знает, видеть ничего не видел. Что, когда он вывел Карлыгокова из кабинета, стол был чист. Потом, помявшись, признался-таки, что чист, да не совсем. Карлыгоков на прощанье со злобой харкнул на столешницу. Он, Костин, с трудом сердце удержал и не убил его тут же, на месте, только потому, что в кабинете они были не одни, приходилось какие-то приличия соблюдать… Поэтому он вытолкал Карлыгокова за дверь, отвел его в кладовку и там немножко поучил уму-разуму, тем более что этот поганец, похоже, сам нарывался.

– Туманов, надеюсь, этого не видел и не слышал? – сухо спросил Малютин.

– Не, я чурку тихо учил! – хмыкнул Костин.

– А сейчас Карлыгоков где?

– Где ему быть, – туманно отозвался Костин. – Лежит в восьмом кабинете, отдыхает.

«Восьмым кабинетом» среди сотрудников службы безопасности аэропорта называлось что-то вроде местного КПЗ – каморка без окон. «Восьмой кабинет» был предназначен для самых опасных задержанных. Как раз к этой категории и относился Карлыгоков – несмотря на свой вполне цивилизованный вид. Именно в нем и заключалась его опасность, по мнению Малютина, что он вполне на человека похож. А копни поглубже…

– А ноги не сделает? Он что там, один? – спросил начальник СБ.

– Почему один, я у дверей попросил Бузмакина постоять. Как это я его одного оставлю, я что, совсем без ума?! – обиделся Костин.

– Ну что ты, успокойся, – похлопал его по плечу Малютин. – Не совсем! Только частично. Ну, все, хватит трепаться, давай топай в зал, а то там сейчас паспортный контроль вовсю идет, посадка, мало ли что, а охраны, считай, никого…

– А ребята что, все еще с эпилептиком возятся? – хихикнул Костин.

– Я тебе посмеюсь, понял? – внушительно нахмурился Малютин. – Экий ты, Костин, злой, оказывается! Человек чуть не умер, а ты ржешь!

– А что, скажете, не ржачка была? – снова хихикнул Костин. – Как он заколотил башкой! А пена поперла… Я такое первый раз в жизни видел.

– Да ты, Костин, как я погляжу, вообще мало чего в жизни видел! – отмахнулся Малютин. – Иди, не мозоль глаза. Иди!

Костин с явной неохотой вышел. Но только прикрыл за собой дверь, как снова просунул в кабинет свою веселую конопатую физиономию:

– Ой, забыл спросить, товарищ начальник. А где же…

В это мгновение зазвенел телефон. Не тот, который стоял на столе, а сотовый в кармане Малютина. Он достал его, посмотрел на дисплей. Номер не высветился, определитель не распознал его, но все равно – Малютин досадливо поморщился. Он и так знал, кто это звонит.

– Слушаю, Малютин, – отозвался настороженно.

– Алло! Алло, ты меня слышишь?

– Да, слышу, не кричи так. Ну что?

– Прошу тебя, давай заканчивай быстрей, уже времени в обрез.

– Ладно, не суетись…

– Что? Как это понимать?

– Ну, погоди немного. Я сейчас не могу с тобой разговаривать.

– И не разговаривай, если не можешь. Я просто прошу тебя закончить побыстрее.

– Понял, понял! Не волнуйся, делай свои дела.

– Как это – делай? А когда…

– Отстань! Не напрягай ситуацию, понятно? Тебе нужна моя помощь? Ну вот и жди теперь. Ясно? Все! Как только разберусь, сам тебе позвоню.

Он с досадой нажал на сброс и какое-то время еще постоял, сжимая в руке трубку и тупо глядя на кровавый подтек на столе.

Если Костин не врет – а зачем этому салажонку врать? – то, получается, нагадить здесь мог только один человек. Туманов. Но зачем? За каким чертом?! Или они не зря его опасались? Этот парень и в самом деле все видел? Тогда он еще пострашнее Карлыгокова. Потому что про этого торговца живым товаром им, по сути дела, все известно, а про Туманова – совсем ничего. Но получается, что в нем кроется страшная опасность для них всех? И он этим гордится! Это пятно на столе Малютина – как бы знак: мол, имел я вас всех в виду! Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, Малютин, и подавно уйду!

И ведь ушел, кажется…

Ну, тогда могут быть оправданы любые меры, которые они в отношении Туманова уже предприняли – и которые только собираются предпринять. Любые!

И тут он сообразил, что Костин все так же переминается с ноги на ногу в кабинете.

– Кому сказал, иди отсюда! – сделал страшные глаза Малютин. – Пинками тебя гнать, что ли?

– Зачем? – обиделся Костин. – Я сам уйду.

И он в самом деле вышел, но тут же был возвращен окриком начальника:

– Костин! А ну, погоди!

Костину, которому было все равно, что делать, лишь бы не работать, заглянул с радостным блеском в глазах, но со старательно недовольным выражением лица:

– Чего, Виктор Сергеевич? То иди, главное, то погоди…

– Помолчи минуту! – махнул на него Малютин. – Ты меня достал! Скажи… Хоботов приезжал?

Костин молчал, водя глазами по потолку.

– Чего молчишь? – набычился Малютин. – А? Язык проглотил?

Костин высунул кончик языка. Он просто хотел доказать, что ничего не проглотил, язык как был при нем, так и остался, но тут же сообразил, что начальник может расценить эту невинную шутку как дерзость, а потому поспешил объяснить:

– Вы ж сами сказали – молчать! Я и молчу!

Малютин оскалился с таким выражением, что Костин мгновенно перестал ерничать и отрапортовал:

– Не было его! А чего бы он – приехал и пустой уехал? Нет, не было его!

– Тогда я ничего не… – тяжело выдохнул Малютин, потом сообразил, что едва не ляпнул то, что Костину знать совершенно ни к чему, а потому в очередной раз махнул рукой: иди, мол! – и задумчиво уставился в окно.

Да, похоже, мелькнувшая в его голове догадка не подтвердилась. Ложный след! Костин немножко подождал, но, поскольку начальник больше себе не противоречил, неспешно вышел и потопал в зал ожидания.

Малютин некоторое время смотрел в окно на изредка мелькающие по площади машины. Телефон в кармане опять зазвонил. Малютин вытащил трубку, увидел на дисплее знакомую надпись: «Номер не определен» – и отвечать не стал: перевел звонок на вибратор и отложил сотовый на край стола.

Тихое, назойливое гудение не унималось. Малютин пожал плечами и нажал на сброс, а потом и вовсе отключил мобильник. Снял трубку рабочего телефона, полистал ежедневник, отыскивая какую-то запись, и набрал номер.

– Але?.. – ответили почти сразу.

Голос говорившего с трудом пробивался сквозь гул, и Малютин понял, что это гудит мотор.

– Хоботов?

– Не, не он, это водитель. Щас его позову.

В трубке что-то зашуршало, потом раздался другой голос. Он звучал яснее, да и интонации в нем были другие: напористые, недобрые:

– Алло, Хоботов.

– Салют, Малютин побеспокоил.

– Здорово, Малютин. Рад тебя слышать. Что-то не так?

– Ты куда пропал, огурец соленый? Я тебя полчаса назад ждал. Мы же договорились, ты приезжаешь, забираешь нашего пацана. А ты где?

– …

– Алло, чего молчишь?

– Да я не понял. Что ты говоришь?

– Слышно плохо? – забеспокоился Малютин и заговорил громче: – Я говорю, ты что задерживаешься? То от вас звонили, клялись, что ты мухой примчишься, то не дождешься тебя. Ты знаешь, у меня нет времени, чтобы тут вашего ухаря караулить. И людей нет, у меня все люди при деле. Давай говори, когда появишься!

– Малютин, ты что, с печки упал? – сдавленно спросил Хоботов. – Ты чего несешь? Да ведь я…

– Мать твою! – окончательно разозлился Виктор Сергеевич. – Или ты немедленно приезжаешь и забираешь этот южный фрукт, или я выгоню его в три шеи, понял? А что? У меня ничего на него нет, только ваши звонки. Порядка он мне в аэропорту не нарушал, только его девочки малость попищали, но девочек мы уже отправили, а сам-то пахан вам нужен или нет?

– Малютин, – тем же сдавленным тоном проговорил Хоботов, – Сергеич, ты это… не гони пену. Погоди шесть секунд, я тебе перезвоню. Слышно плохо, трещит какая-то хреновина.

– Ничего у меня не трещит! – выкрикнул Малютин, но было уже поздно – Хоботов отключился.

Малютин что-то прошипел сквозь стиснутые зубы, но поделать ничего не мог. Он знал, что связь в оперативных машинах порою работает погано. Ничего не попишешь – пришлось ждать звонка Хоботова. Однако тот все не звонил. Малютин не выдержал, набрал его номер, но телефон был занят. Прошло какое-то время – Хоботов не отзывался. Наконец он позвонил:

– Слушай, Малютин, у нас тут еще вдобавок колесо спустило. Подержи этого типа у себя еще минут сорок, самое большее – час, ладно? Очень тебя прошу! Сочтемся, гадом буду!

И бросил трубку.

Малютин мгновение смотрел на телефон, дивясь такой несусветной наглости. Чтоб он еще хоть раз связался с автозаводскими ментами… Взял для них важнейшего фигуранта, а они никак не удосужатся приехать за ним. Что-то темнит Хоботов… колесо, то да се…

Ладно, живешь сам – и другим жить давай. Можно выручить человека. Подождать сорок минут, даже час и даже полтора – не вопрос. Если Костин выключил Карлыгокова как надо, то Бузмакина вполне можно оставить присмотреть за этой мразью. Дело сейчас не в этом! Вопрос в другом.

Честно говоря, звоня Хоботову, Малютин еще оставлял себе некоторую надежду, что выяснится вопрос, который сейчас занимал его больше всего. Например, что произошла какая-то ошибка, путаница, жуткое недоразумение. Но если Хоботов еще на пути в аэропорт…

Да что случилось?! Куда пропал этот парень?

Напрашивается один простейший ответ, конечно… Он просто ушел из кабинета. Вот через эту дверь, ведущую на крыльцо. Вышел – и…

Ну, чушь. Не больной же он! Уйти без денег, без документов, плюнув на то, что уже объявлена посадка на его рейс. Нереально!

А что тогда реально?! Где в реальности может находиться этот Туманов?!

Вибратор мобильника снова глухо, надрывно загудел.

«Номер не определен», – высветилось на дисплее.

Малютин сложил руки на груди и угрюмо отвернулся от телефона. Ответить ему было ровным счетом нечего.

Катерина Дворецкая, 10 октября

200… года, Париж

Как известно, жизнь – штука однообразная. Ночь-день, утро-вечер, жизнь-смерть, сон-явь… У меня затянувшаяся явь. Лизочек опять не спит!.. Лежит у меня на руках, смотрит снизу вверх с глубоким интересом. А я качаюсь перед окном и пою, даже не вполне соображая, что именно:

Мой Лизочек так уж мал,
Так уж мал, так уж мал,
Что из скорлупы ореха
Фаэтон себе для смеха
Заказал, заказал, заказал!

Господи боже! А это еще что?! Откуда?

Из бездн памяти, как пишут в романах. Вспоминаю, что эту песенку я выбренькивала одним пальцем на фортепьяно, когда по настоянию маменьки таскалась в музыкальную школу. Это был такой ужас… Одно из самых кошмарных впечатлений детства. Мне было нестерпимо скучно, я боялась учительницы, которую раздражала своей музыкальной тупостью, мамани боялась до дрожи, потому что, увидев хилый трояк в моем дневнике, она принималась кричать, ругаться, а иногда и отвешивала оплеуху или награждала нерадивую дочку подзатыльником.

– Не мучай ты ребенка, – помнится, говорила тетя Эля, моя ненаглядная королева Элинор. – Ну не ее это дело – музыка, неужели ты не понимаешь?! Не ее.

– А что – ее? – с презрением смотрела на меня мама. – Да она просто лентяйка! Лень раньше ее родилась. Спит на ходу. Ей бы только книжки читать, больше ничего не нужно. Толстая, неуклюжая. Бестолковая! Вон у людей дети играют на музыкальных инструментах, занимаются гимнастикой, танцуют в балетных кружках…

– Но ведь они не родились такими, – пыталась успокоить ее Элинор. – Они этому учатся с раннего детства. А у тебя девочка только месяц музыкой занимается, а ты уже хочешь, чтобы она играла Первый концерт Чайковского для фортепьяно с оркестром.

Всего месяц! – перебивала мама. – Целый месяц! И ничего, никакого результата, даже элементарной песенки не может подобрать: трам-пам-пам! Приходят ко мне гости, я думала: ребенок садится за пианино, играет, все поют, всем весело… Чувствую, все это были напрасные мечтания. Зря столько деньжищ на инструмент выкинула.

– Валентина, погоди, все еще будет, – увещевала Элинор. – Девочка просто не такая, как все. Она вроде меня, пойми. Позднее зажигание! Повзрослеет позже, в разум войдет позже, но потом ты ее не остановишь. Зато она прочитала уже сейчас книг в десятки раз больше, чем все ее ровесники. Это же тоже развитие и образование, как ты не понимаешь?!

– Нет, правильно говорил ее отец: ни слуха, ни голоса, тратить на нее время бессмысленно! – твердила мама, которая, как всегда, слышала только себя и заводилась от собственных эмоций еще сильнее.

«Так вот в чем дело! – смекнула я. – Вот в чем дело! Она все еще никак не может простить отца, который ее бросил. И пытается доказать, что он ошибался. Во всем: и насчет ее, и насчет меня. А насчет меня он, наверное, был прав…»

– Черт, ну почему мне осталась именно эта плакса! Не вой! – выкрикнула в ярости мама.

– Валентина! – резко обернулась к ней Элинор. – Замолчи! Замолчи сейчас же! Как ты смеешь…

Мама с ненавистью посмотрела на меня, на сестру – и выскочила из комнаты.

Так мне впервые был дан намек … Конечно, я ничего не поняла, потому что и в самом деле плакала, громко всхлипывая. Да, я была плакса. Ну и что? Мне так хотелось, чтобы меня жалели, любили, чтобы говорили, будто я самая хорошая! Но мама меня не больно-то любила, это я рано усвоила. Я была не такая . Я не была в этом виновата, но винила себя. И хотя Элинор пыталась меня успокоить и убедить, что все случается в свое время, я ей не очень-то верила.

Честно говоря, до сих пор не верю. Если бы я не взяла свою жизнь и жизнь сестрицы в свои руки, наверняка до сих пор пребывала бы в этом дурацком состоянии ожидания своего времени . А я начала подгонять наши жизни. И смерть близняшки…

Интересно, за что я ее так ненавижу? Почему страстно хочу избавиться от нее как можно скорей? Когда-то я так же страстно желала познакомиться с ней, узнать поближе, проникнуться ее жизнью, стать ей близкой, самой близкой на свете, сделаться с ней буквально одним существом! Ведь мы сестры, мы близнецы, мы родились практически одновременно, правда, она на двадцать минут раньше, но это не играет особой роли. Но потом я поняла, что нельзя бросить свою собственную жизнь под ноги другому человеку, даже своей близняшке. Я поняла, что снова должна стать собой. Но для этого надо отделаться от нее. Ведь она знает обо мне много, слишком много… все. Так же, как я о ней. Но вся разница в том, что она меня нисколько не боится. А вот я ее… боюсь! Очень! И больше всего потому, что не знаю, кого из нас двоих выберет Кирилл.

То есть в том-то и беда, что я знаю это слишком хорошо. Не меня! Не меня…

Перед ним многоцветная колибри и обыкновенная курица. И дело совершенно не во внешности, внешность тут вовсе ни при чем! Ладно, не курица, зря я, в самом деле, так себя унижаю. Не курица, а сизая голубка. Ну и кому она нужна, если рядом колибри?..

Оторвавшись от своих тягостных мыслей, кошу осторожным взглядом вниз и вижу, что Лизочкины глазки закрыты. Ну почему бы ребенку, который практически не спал ночью, не уснуть сейчас? Семь утра, пару-тройку-четверку часиков вполне можно придавить. Марине сегодня в универ к двенадцати, так что мы все втроем и выспаться успеем, и накормить Лизоньку перед маминым уходом.

Спи, крошка! Спи, Христа ради!

Разумеется, стоит только так подумать, как ее веки начинают дрожать. И я, опасаясь побеспокоить ее даже взглядом, опять уставилась в окно. Ох, насмотрелась я в него сегодня… Насмотрелась! Между прочим, тот компьютер опять проявлял свою индивидуальность. Опять на нем не было разноцветной заставки, опять беленькое окошечко мелькало на черном фоне в ритме танго, а потом засветился экран и по нему побежали строки. Быстро-быстро! Правда, сегодня я заметила еще красные вспышки, как будто некоторые части текста были выделены.

Дурь, конечно. Кому бы их выделять? Сам компьютер читает загруженные в него файлы и отмечает особо интересные места?

Господи, да ведь все просто! Предельно просто! На ночь включается антивирусная программа, вот и все дела. Правда, немного странно, что она включается только на одном компьютере, но это уж вовсе не мои проблемы. Наверное, тот клерк, который работает именно за ним, самый заботливый из всех. Если мне не изменяет память, за этим столом сидит такой высокий темноволосый парень в очках. Да, я ведь периодически качаюсь перед этим окошком и днем, поэтому нагляделась на всех сотрудников. Наверное, встречу на улице – нечаянно поздороваюсь. Вот удивятся. А они мне почти как соседи: и немолодая пухленькая брюнетка, и две практически неотличимые друг от дружки унылые блондинки, и толстяк с пышной седой шевелюрой, и тонкий, очень красивый парень испанского типа, который слегка напоминает мне Кирилла и на которого я смотрю с большим удовольствием, и долговязый вертлявый араб, брюнет в металлических очках и дежурной синей водолазке, который как раз и сидит за этим самовольно работающим компьютером, и серьезная, немолодая, гладко причесанная, очень элегантная дама, очевидно, начальница, потому что я вижу ее то в этом кабинете, то в соседнем, и при ее появлении все начинают как-то особенно суетиться.

Кстати, компьютер уже не работает. Погоняв по экрану полосы и красные вспышки, он выключился еще в шесть утра – ровно за минуту до того, как в кабинете зажглись лампы и вошла уборщица.

Ох и уборка… помахала метелочкой по экранам, пошуровала шваброй по полу, вынесла мусорные корзинки – и все.

Уборщицей в этих кабинетах служит негритянка, между прочим. Французы на черную работу не идут. А зря, потому что эти «малые народы», с которыми тут носятся не знаю как, ужасно ленивы. Ну разве это уборка?! Чих-пых – и нет ее, вихрем пронеслась по двум соседним комнатам и исчезла из поля моего зрения. Не исключено, уже машет направо-налево на другом этаже.

О, а вот пришел и хозяин компьютера. Нет, в самом деле, сущий трудоголик. Рабочий день с восьми, а ему неймется! Или что-то не доделал вчера, решил сегодня потрудиться пораньше?

Он стоит боком, и мне отлично видно, что у него на затылке изрядная плешь. А еще мне видно, что он делает. Включил компьютер, вынул из процессора дискету – и снова выключил. Положил дискету в карман, посмотрел на часы – и резво выскочил из кабинета. Наверное, что-нибудь забыл.

Бывает с людьми всякое. Вот Лизонька сегодня явно забыла поспать!

Или… не забыла? Точно, угомонилась. Надо скорее воспользоваться моментом и вырубиться.

Так… положить, запеленать, укрыть, раздеться, упасть, замотаться в одеяло, как в кокон, быстро повздыхать о Кирилле… И уснуть!..

Я же говорю – жизнь поразительно однообразна.

Николай Хоботов, 28 сентября

200… года, Нижний Новгород

Хоботов выключил рацию и несколько мгновений сидел, тупо глядя перед собой.

– Чего? – на ходу подтолкнул его локтем водитель. – Колька, чего, а?

Хоботов вяло отмахнулся.

Первой мыслью его было, что у Малютина крыша поехала. Он уже совсем изготовился с насмешкой спросить, давно ли она в пути, как вдруг его словно за горло что-то схватило. И вовремя! Потому что в голове мелькнула догадка… такая, от которой он враз застыл, как лед, взмок, как вареный рак, осип, охрип, всякое соображение потерял. Еле хватило сил отовраться от Малютина и взять минутный тайм-аут. Но время идет, тикает, а он все сидит, как идиот, не в силах поверить, что мог так лажануться.

Повернул голову, поглядел сквозь зарешеченное окошечко, отделяющее кабину от фургона.

Этого типа не видно. Валяется, наверное, на полу.

Да, ребята… Вот это и называется – ошибочка вышла!

Нет, быть того не может! Точно, Малютин с печки упал. Железно! Но… все-таки надо проверить это дело. Для успокоения души.

Он набрал номер аэропортовской СБ, что-то набрехал про лопнувшее колесо. Вован вытаращивал глаза, Малютин в любую минуту мог задать резонный вопрос, почему, если меняют колесо, работает мотор. Но на такие мелочи Хоботов уже не обращал внимания.

Кое-как скомкал разговор с Малютиным, отключился.

– Тормози, Вован, – пробормотал нервно. – Приехали. Да стой, кому говорено!

Володька непонимающе поглядел на друга, шурина и начальника, но спорить не стал – притулился к обочине. Машина еще шуршала колесами, а Хоботов уже выскочил из кабины и побежал открывать фургончик, забыв, что ключ у водителя. Пока тот вылез из кабины, пока подошел – Хоботов изматерился весь.

Наконец дверца распахнулась. Парень лежал ничком.

– Эй ты! – окликнул его Хоботов как мог сурово, изо всех сил давя предательскую дрожь в голосе.

Тот не шелохнулся, даже не застонал.

Елы-палы…

– Закрой за мной дверь, – велел Хоботов, заскакивая внутрь.

Володька опасливо покосился на него:

– Слышь, Колька. Может, хватит с него? А?

– Закрой! – бешено набычился Хоботов, и Володька спорить не стал: прикрыл фургончик, а сам стал деловито пинать колесо, изображая трудовой энтузиазм. При этом он прислушивался к тому, что происходило в фургончике, и мучился: неужели Колька решил добавить этому бедолаге, которого он выволок из аэропортовского отделения в состоянии полнейшего нестояния?

Колька – он такой. Попадет вожжа под хвост – его никакая сила не остановит. Это Володька еще с детства усвоил. В драке Колька бешеный, потому что страха не знает. Сам боли не чувствует и думает, что другие такие же железобетонные. А злой же он! Особенно когда выпьет. Удивительно: Валюха, Колькина жена и Володькина сестра, говорит, что муж ее никогда и пальцем не тронул. Зато скольким же мужикам он наставил фонарей, расквасил носов и отбил почек!

Зимой угодил из-за этого в неприятную историю: так отметелил при задержании одного хачика, что тот едва концы не отдал. Пришлось выкручиваться со всей лихостью: сунули мудаку в пачку «Пэл-Мэла» две сигаретки с «травкой». Ну, тут ему стало не до того чтобы жаловаться на превышение служебного положения! Однако начальник их отделения не дурак, все понял. Другое дело, что он мужик нормальный, за своих горой стоит. Позвал Кольку в кабинет, при закрытых дверях там рыло ему начистил – словесно, понятно! И прикрыл дело – до первой жалобы. Как бы срок присудил условно.

Николай держался долго, больше полугода, но Вован-то его всю жизнь знал, видел, как из приятеля злоба прет. В любую минуту мог произойти срыв. И вот, пожалуйста! Чем уж ему так не угодил этот хмырь, которого они забрали в аэропорту? Конечно, сволочь – пробы ставить негде. Наших девок отправлял арабам минет делать. А оттуда – все, обратной дороги нет. Документы у девок отбирают, денег ни хрена не дают. Это все равно как камень в воду бросить – канет без следа!

Самое смешное, что взяли его вчера вечером вовсе не за это, а как подозреваемого в убийстве одного цыганского авторитета. В Саратове еще в позапрошлом году чеченцы и цыгане спорили промеж собой, кто из них круче, – ну, этот Карлыгоков и наследил там. А цыгане после смерти своего барона прямо-таки озверели и начали вдруг сотрудничать со следствием. Выследил Карлыгокова в Нижнем тоже какой-то чавэла, он и настучал на него. Карлыгокова взяли в гостинице. Еще были насчет него сомнения: может, цыган ошибся, может, тут просто внешнее сходство налицо… Да и вину его еще надо было доказать. Может быть, он вообще только свидетелем проходил бы по делу!

Но следователь не успел толком разобраться: Карлыгоков без спроса ушел с допроса – умотал, попросту говоря. Вместо того чтобы доказывать свою невиновность и обрубать саратовские хвосты, предпочел удариться в бега. Не поленился навернуть следователя по голове пластиковой бутылкой с минералкой, которая очень кстати оказалась на столе, выскочить в окошко кабинета и сделать ноги из прокуратуры, куда его привезли на допрос. А все почему? Потому что хотел добраться до аэропорта и лично проводить рейс, которым отправлялись в Эмираты три его новые куколки. Им надо было передать документы, последний инструктаж провести. Надо же, с какой душой к делу подходил! Видать, хорошие бабки ему давали за каждую русскую письку, если он сбежал от следователя! С другой стороны, может, он надеялся и вовсе сделать ноги за рубеж?

Но тут ему жутко и страшно не повезло, потому что оперативку с его личностью мгновенно рассовали по всем отделениям. Малютин, начальник аэропортовской СБ, – мужик глазастый, сразу Карлыгокова на заметку взял. Заодно обратил внимание на девок, с которыми тот втихаря перешушукивался. И ничуть не удивился, когда у всех трех контролеры высмотрели поддельные паспорта. Тут их всех и замели. Но девчонок сразу увезли в отделение, а за Карлыгоковым послали из прокуратуры, откуда он дал деру. Приехали, забрали… Конечно, зря Колька ему морду расквасил, зря. Да еще сейчас добавит…

Что он там с ним делает, отчего так тихо, ни звука из фургончика не доносится?

В это время Хоботов поспешно обшаривал карманы лежащего без сознания чернявого парня.

Черт, где были его глаза?! Карлыгоков – какая-то гремучая кавказская смесь, а этот парень совершенно на «казбека» не похож. Чернявый – да, ну так и что? Неужели ты, Коля Хоботов, все-таки не того замочил? То есть еще не совсем замочил, но, похоже, был близок к тому.

Да кто же он? Кто? Если нормальный человек, то что он делал в кабинете начальника службы СБ? Почему в карманах нет документов?

Ага. Вот какие-то корочки…

Права. Это водительские права! Фотка, фамилия, имя, отчество. На фотографии лицо человека, который сейчас валяется в фургончике. А зовут его… Нет, не Карлыгоков Руслан Асанович. Его ФИО Туманов Кирилл Владимирович.

Еж твою клеш…

Туманов! Кирилл Владимирович!

Хоботов покачал головой, даже не злясь, а тупо досадуя на подножку, которую ему подставила судьба. Все-таки она – женщина. Нет, баба! Злая, капризная баба! Шлюха, честное слово. Поманила, покрутила задницей, а как только мужик разохотился и расстегнул штаны, сразу стала целку из себя строить. И ведь не завалишь ее, не трахнешь как хочешь, потому что сразу статью на себя навесишь.

Черт его дери, этого Туманова, ну что в нем такое было, из-за чего он, Хоботов, сразу голову потерял и распустил кулачищи? Вроде бы не возникло никаких сомнений, что перед ним беглый Карлыгоков. Ясно же было сказано: задержанный ждет в кабинете начальника аэропортовского СБ. Хоботов вошел в кабинет, увидел там человека – и, само собой, решил, что это и есть Карлыгоков. Ну и взял его за жабры.

Теперь-то, немного поостыв, да еще когда жареный петух в одно место клюнул, Хоботов начал чуточку соображать: не мог Малютин оставить такую опасную тварь, как Карлыгоков, одного в своем кабинете, без всякой охраны! Никак не мог!

Ну и чего бы этой здравой мысли не прийти в голову чуть раньше? Но этот Туманов тоже тварь последняя: взял да и нахаркал на стол. Хоботов напыжился, вспоминая большое удовлетворение, которое испытал, когда елозил смазливой физиономией этого парня по столешнице, но тут же тихо выругался: помнится, парень блекотал что-то на тему, это не я, мол, нагадил…

Да где там! Хоботов его не слушал! А сейчас понимает, что вполне могло так статься: не он, ей-богу, не он!

– Блин, развели черномазых! Не разберешься в них! – пробормотал Хоботов, с отвращением вглядываясь в лицо бесчувственного человека и тихо ужасаясь: опять-таки – куда смотрел?! Ну что было бы раньше подумать?!

Во-во. Именно так и говорил ему в прошлый раз начальник отделения на той большой разборке, когда решался вопрос: выпрут Хоботова из доблестных внутренних органов и отдадут под суд – или он отделается только дисциплинарным взысканием:

– Беда твоя, Николай, в том, что у тебя кулак поперед мысли летит. Цены бы тебе не было, если б ты хоть на секундочку задумывался, перед тем как в морду бить! За каким чертом ты его так разукрасил?! Хоть фото с него делай в учебник судебной медицины – следы ушибов и ранений. Разве не знаешь, как отметелить фигуранта, чтоб и он кровью захлебнулся – и следов не оставалось? Неужели тебя еще и такой ерунде учить надо?! Короче, имей в виду. Последний раз тебя выручаю. Еще раз засветишься – дисциплинарным взысканием не отделаешься. Все, пошел, свободен!

«Кулак поперед мысли летит…»

От глупости свершившегося у Хоботова аж защемило сердце. Морщась, сунул руку под куртку – и ощутил, как во внутреннем кармане что-то вкрадчиво зашелестело.

Деньги! Те, которые он уже привык считать своими!

На самом деле они принадлежали вот этому самому парню, который валяется тут без памяти. Туманову Кириллу Владимировичу.

И впереди у Хоботова не только кошмарное объяснение с начальством, а может быть, и судебное расследование. От этого, может, как-то удалось бы отвертеться, ужом ускользнуть. Рожу Туманову отмыть, водки в глотку влить, а Вован уж не отказался бы подтвердить, что задержанный был в нетрезвом состоянии, оскорблял сотрудника милиции при исполнении служебных обязанностей и вообще – сам нарывался на неприятности.

Это-то ладно… Гораздо хуже, что Хоботову придется вернуть эти разноцветные фантики, на которые он уже успел возложить столько надежд.

Да невозможно это – расстаться с ними! Невозможно!

Катерина Дворецкая,

11 октября 200… года, Париж

Вечер, Марина только что пришла с лекции, а я с Лизой – с прогулки. Маришка быстренько покормила Лизоньку, и мы начали купать это сокровище. По-моему, по-нормальному сначала надо бы ребенка искупать, а уж потом кормить. Но в умных воспитательных книжках написано, что купание на голодный желудок не доставляет ребенку удовольствия, поэтому Марина сначала дает малявке поесть, а я тем временем наполняю ванночку. Но, сказать по правде, даже и купание на сытый желудок не доставляет Лизоньке этого самого удовольствия. Она боится плеска воды, мокрого, непривычного ощущения, боится внезапно возникающей суеты вокруг. Наверное, чувствует наше напряжение, нашу неуверенность, и это передается ей. А впрочем, сегодня все как-то проходит полегче, чем обычно. Не знаю почему, словно по какому-то наитию, мы не сняли с Лизоньки боди и опустили в воду прямо в нем. Это боди называется у нас «дзюдоист». Мы его надеваем, только если нет под рукой ничего чистого. Оно совершенно кретинского фасона, неудобное, с длинным рукавом и застежками крест-накрест. Ну очень похоже на этот нелепый халат, в смысле кимоно, в котором дзюдоисты выходят на татами. Так вот, почему-то, купаясь в «дзюдоисте», Лизок не плачет. Обычно она мертвой хваткой держится за мою руку, глазами просто-таки впивается в глаза – очень страшно младенцу, ну очень! А сегодня лежит головенкой на моей ладони, ухватившись за распахнувшиеся полы боди, – и молчит. И даже нечто вроде улыбки блуждает по ее красненькому, вспотевшему личику. Так что да здравствует «дзюдоист»!

Процесс омовения идет своим чередом. Помыты головенка, ножки, попка, писюлька, животик. Остались подмышки и спинка.

– Лизочек, – чирикает Маришка, – давай снимем «дзюдоиста», а? Мы его и так уже замочили. Давай снимем?

Но при попытке полного раздевания Лизок делает жалкие глазки и начинает страдальчески кряхтеть.

– Кисулик, ну не капризничай, – воркует мамочка. – «Дзюдоист» уже чистенький, теперь надо и тебя всю помыть, чтобы и ты была такая же чистенькая, как «дзюдоист».

Так, мертвая хватка младенца ослабевает… Разжались пальчики, отпустили полы боди, и я начинаю осторожно его снимать, тоже лопоча какую-то убедительную ерунду, потому что племяшка моя страсть любит, когда с ней разговаривают – без разницы, о чем. Поскольку предыдущая ночь у нас прошла под знаком «Мойдодыра» («Моем-моем трубочиста чисто, чисто, чисто, чисто! Будет, будет трубочист чист, чист, чист, чист!»), которого я исполнила на разные лады бессчетное количество раз, невольно продолжаю трещать по мотивам той же бессмертной баллады:

Замочили «дзюдоиста»
Чисто, чисто, чисто, чисто!
Будет, будет «дзюдоист»
Чист, чист, чист, чист!

Младенец безропотно расстается с мокрым облачением, и я поспешно, закрепляя успех, домываю ее, бестолково повторяя:

Замочили «дзюдоиста»
Чисто, чисто, чисто, чисто!

– Слушай, – хихикает вдруг Маришка. – Давай говорить – замочили футболиста. Или хоккеиста. Таксиста, теннисиста, гармониста. Или классического трубочиста, наконец! Только не дзюдоиста!

– А почему? – тупо спрашиваю я.

– Жуткий политический намек получается! – от души хохочет сестра. – У нас демократическое государство, а все-таки… Береженого бог бережет!

Только тут до меня доходит, что Юз Алешковский – поэт эпохи сталинизма, автор сатирических стихов и песен на политические темы – после нашего словотворчества смело может уйти на заслуженный отдых… Теперь мы с Маришкой хохочем вдвоем, а Лизочек, решив, видимо, что мы смеемся над ней, обижается и начинает кукситься.

Но мы не можем остановиться! Прошу компетентные органы учесть: мы обе – жуткие патриотки, государственницы и центристки, мы прекрасно относимся к объекту нашего эзопова языка, желаем ему здоровья, счастья и долгих лет жизни, но… история замоченного «дзюдоиста» получилась чудо как хороша, поэтому трудно удержаться, чтобы не исполнить этот шлягер снова и снова:

Замочили «дзюдоиста»
Чисто, чисто, чисто, чисто!

И единственное, что мы можем сделать в угоду приличиям или осторожности, это не уточнять, где конкретно мочили бедолагу.

Между прочим, в детской ванночке! А вы что подумали?! Ну, это ваши проблемы. Ваши – и вашей политической незрелости!

– Надо Морису рассказать, – говорит Маришка, когда Лизочек, уже вытертая, смазанная в нужных местечках кремиком, одетая в другое, более удобное, но не столь поэтичное боди, докармливается. Может быть, сейчас малявка уснет хотя бы ненадолго? Может, это даст нам возможность нормально поужинать – втроем, по-семейному?

– А у нас не получится непереводимая игра слов? – беспокоюсь я. – Сумеешь перевести так, чтобы Морис понял?

– Постараюсь.

Люблю французский язык! Он такой красивый, он напоминает мне шелест осенней листвы и даже пахнет легким сентябрьским дымком: синеватым таким, слоистым. Для кого-то, наверное, французский язык пахнет французскими духами, а для меня – осенним дымком. Очевидно, потому, что одной из первых песен, которую я услышала на французском языке, были именно «Осенние листья» в исполнении Ива Монтана.

Красивый язык. Это вам не английское полублатное убожество: свекровь – мазер ин ло, мать в законе, тесть – отец в законе, зять – сын в законе! Кошмар! То ли дело по-французски: теща – бель мер, прекрасная мать, зять – бо фис, то есть прекрасный сын. Мне, сестре его жены, Морис не сын, конечно, а бо фрэр – прекрасный брат. А я для Мориса – бель сёр, прекрасная сестра. Звучит очаровательно! А вот английское произношение мне совершенно не нравится. Одно только «э» в словах типа «мэн», «бэг», «лэнгвидж» чего стоит! Как говорит один мой знакомый преподаватель, это их «э» – короткая реплика блеющего барана.

Английский язык проще, но французский дается мне куда легче. Хотя Маришкин французский все равно гораздо лучше моего. Ну, все-таки она уже четыре года живет в Париже. Я же бываю здесь наскоками, серьезной языковой практики нет. На бытовом уровне объяснюсь худо-бедно, однако игра слов мне неподвластна. Хотя нет… Кое-что и могу спроворить для общего веселья! Но это – на десерт.

Морис сегодня приходит позже обычного – в девять. Мы настолько заждались, проголодались и так хотим поделиться своими языковыми приколами, что обрушиваем на него свои хохмы, едва усевшись за стол. Сначала рассказывает про горемычного дзюдоиста Маришка. Но, похоже, как я и боялась, перевод не удался. Или французы не так чувствительны к политическим намекам, как мы? Короче, Морис сосредоточенно ест тушеные баклажаны с мясными фрикадельками (мое изобретение, я вообще главный кок на этом семейном корабле, потому что готовить в принципе люблю – только не для себя лично), бормочет: «Се бьен! Тре бьен!» [3] – но непонятно, относится ли похвала к дзюдоисту или к фрикаделькам. А может, и вовсе только к баклажанам.

Но вот наступает время десерта, и теперь в устном жанре выступаю я. На десерт у нас нынче фрукты: хурма и фиги. Вообще-то здесь фигами называют почему-то инжир: не серый, невзрачный, сухой, которым завалены наши базары, а свежий, сине-черный, мягкий, очень вкусный. Это – просто фиги. А есть еще фиги барбари, то есть варварские, дикие, экзотические, в жизни мною прежде не виданные плоды кактусов-опунций. Помните, у Чуковского, в сказке про Бармалея и глупых деточек Танечку и Ванечку, которые сбежали в Африку, едва только их папочка и мамочка уснули вечерком?

А они не унывают,
Фиги-финики срывают.
Ну и Африка!
Вот так Африка!

Вот этим непослушным деткам как раз и удалось полакомиться в Африке фигами барбари. Совершенно сказочные штуковины. Под грубоватой малиновой или оранжевой кожурой нечто нежнейшее, ароматное, легкое и неприторное. Улет, короче, полный улет. Ничего вкуснее в жизни не ела. Какое там манго?! Даже ананас кажется пошлым по сравнению с этими дивными плодами.

Итак, у нас на десерт фиги и… хурма. В звучании этого последнего слова на русский слух есть некая толика непристойности. Но изысканные французы зашли еще дальше! По-французски хурма называется kaki. Да-да, каки. А куда вы в этом слове поставите ударение, зависит от степени вашей испорченности. Мы с Маришкой – извращенки-пересмешницы! – предпочитаем первый слог. Таким образом, у нас на десерт фиги и ка́ки. Большего мы, очевидно, не заслужили!

Я изо всех сил пытаюсь донести до Мориса смысл этого черноватого юмора. Маришка, еле дыша от смеха, помогает мне, но… похоже, переводчики из нас совсем никудышные. Морис опять-таки вежливо улыбается, но не более. Такое ощущение, что он думает о чем-то другом и нас практически не слышит. Ну, впрочем, мало ли какие могут быть проблемы у человека! На работе что-то не так, к примеру. Мужские игры!

Лизочек начинает кувакать, Маришка берет ее из колыбельки и несет к папе, поздороваться. И тут младенец чихает… А надобно вам сказать, что Лизкины чиханья – это еще одна неисчерпаемая тема для лингвистических хохм. Мы с Маришкой чихаем, как все нормальные русские люди, говоря: «Апчхи!» А французы… французы, чтоб вы знали, чихают так: «Ачум!» Честное благородное слово! Мы с Маришкой делаем апчхи, а Морис – ачум. А младенец у нас все-таки принадлежит к двум нациям и двум культурам. Мы уверены, что при нас Лизонька чихает по-русски. Морис, которому изредка все же доводится побыть с дочкой наедине (к примеру, Маришка в универе, а я занята на кухне, или мы с сестрой вырвались поесть морских улиток-мулей в любимом ресторанчике «У Лео»), клянется, что малявка при нем чихает по-французнаски: «Ачум!» И вот сейчас мы все рядом с ней. Как она чихнет? Какая кровь в ней преобладает, какая нация возьмет верх?

Мы с Маришкой вслушиваемся чуть ли не с замиранием сердца. Лизочек открывает заспанные глазки, смотрит на папашу и издает нежное:

– Ачу-ум!

– Вот зараза! – сердито говорит обиженная в лучших чувствах мамочка.

Я хохочу. А Морис… Морис остается совершенно равнодушен к своей неоспоримой победе. Он даже не улыбается! И только тут до нас с Маришкой доходит: что-то случилось. Что-то серьезное!

Он видит наши обеспокоенные лица и устало говорит:

– Девочки, извините. Я не хотел говорить вам, но… вчера вечером был убит Мигель.

Я реагирую только на слово «убит», а Маришка в ужасе ахает. Оказывается, она хорошо знает этого Мигеля. Знала, к несчастью! Мигель был одним из многочисленных антикваров квартала Друо, у него имелся свой маленький салон, где Морис иногда оставлял часть семейного бюджета в обмен на какой-нибудь рисунок семнадцатого или восемнадцатого века. Именно семнадцатого или восемнадцатого: у Мориса слабость к этим столетиям, – и именно рисунок: гравюры он терпеть не может.

– А еще я купил у него то прекрасное бюро, которое стоит у нас в мансарде, – грустно сообщает мой бо фрэр. – И еще кресло, и лампу с подставкой в виде нимфы. И все стулья, которые хранятся там.

Мансарда, замечу в скобках, – это для моих родственников что-то вроде кладовой. Раньше, во времена доисторические, там была комната для прислуги. Теперь прислуга ходит к ним убираться дважды в неделю, а в мансарде хранятся какие-то старые вещи, которые жалко выбросить, а еще – бутылки разных «Шато» и «Бордо» 1980—1990-х годов: раньше отец Мориса собирал коллекционные вина, теперь этим занимается его сын. То есть мансарда – одновременно и погребок. А также лавка древностей. У моих родственников огромная квартира – восемь комнат, которая занимает весь этаж нашего дома, и Морис мечтает со временем обставить ее в едином стиле. Он очень увлечен работами Луи Поля Вернона, знаменитого тем, что делал обстановку для императрицы Жозефины, вернее, для некоторых комнат ее дворца в Мальмезоне, куда она переселилась, отвергнутая Наполеоном. Все его изделия – понятное дело, не из Мальмезона, а другие работы, попроще! – Морис пытается собирать. Новые покупки складываются в мансарде. Я довольно часто бываю там и прекрасно знаю бюро, о котором идет речь. Очень красивая вещь. Морису она тоже безумно нравится. Какая жалость, что теперь это бюро будет напоминать о погибшем приятеле!

– Я сейчас только что от Жоржетт, – говорит он. – Ма шер, завтра вместе туда сходим, хорошо?

Маришка печально кивает и поясняет мне:

– Жоржетт – жена Мигеля. Как она, Морис?

– Ну, как… – пожимает плечами ее муж. – Плачет, конечно. Совершенно потерянная. Это так внезапно, так жестоко! Уверяет, что вчера у нее было какое-то предчувствие. Мигель задержался в магазине – позвонил, что назначена встреча с покупателем, который заинтересовался сатирическими гравюрами наполеоновских времен. У Мигеля их довольно большая коллекция, да это и вообще не редкость, спрос на них не особенно велик. А этот человек хотел купить как можно больше. Возможно, намеревался вывезти за границу. Скорее всего, он так и не пришел, потому что папка с гравюрами, приготовленная для него, осталась нетронутой.

– А не могло быть так, что именно он убил Мигеля? – тотчас настораживаюсь я. – Заставил ждать себя допоздна, а потом… Кстати, что-нибудь пропало?

– Пока трудно сказать, – Морис пожал плечами. – Жоржетт говорит, полиция попросила ее составить список украденного, но она пока не в силах сосредоточиться. Вдобавок в лавке все раскидано, все перевернуто вверх дном. Или что-то искали, или просто ворвался какой-нибудь безумный наркоман, которому было все равно, что расшвыривать, кого убивать…

– А разве Мигель только рисунками торговал? – спрашиваю я.

– В основном. Были кое-какие изящные вещицы: подсвечники, лампы, предметы мебели, украшения, – но это так, случайные поступления. Покупал просто из мимолетного интереса или если попадалось что-то уникальное и недорогое. Такие вещи у него долго не задерживались, он их практически сразу перепродавал специалистам, даже не страховал. А серьезно специализировался на картинах и рисунках. Ну и на письмах, обычной семейной переписке прошлых веков – сейчас коллекции такого рода вошли в моду. Кстати, он был великолепный реставратор, с этого и начинал. Восстанавливал все, от старинных писем до рисунков. Мы с ним как раз и познакомились, когда я попросил его отреставрировать вот эту прелесть.

Морис показывает на пастель в бледных сиреневых и песочных тонах. Это изумительный портрет молодой женщины в высокой шляпке с причудливой тульей и в воздушном шарфе. Пастель висит слева от большого зеркала, что воздвигнуто над камином, и я волей-неволей часто на нее поглядываю. Портрет мне очень нравится. Судя по одежде дамы, это самый конец восемнадцатого века. Из-под шляпки небрежно выбиваются растрепанные «завлекалочки» а́ la grecque [4], эти локоны и глаза – единственные темные пятна на портрете, они так и приковывают взгляд. Лицо у женщины неправильное, но в чертах есть нечто большее, чем красота: такая сила духа, такая энергия, такое всепобеждающее обаяние! Чудесное лицо, чудесный портрет, на него не устаешь смотреть.

На мой непросвещенный взгляд, здесь днем с огнем не найдешь следов работы реставратора. Но в этом-то и заключается настоящее мастерство!

– Когда я смотрю на такие лица из прошлого, мне всегда невыносимо жаль, что мы не знаем, кто это. И никогда не узнаем, какая жизнь у нее была. Она ведь кого-то любила, кто-то любил ее… – говорю я, пытаясь хоть как-то отвлечь Мориса от его печальных размышлений.

– Ну, что касается этой дамы, я тебе совершенно точно могу сказать, кого именно она любила, – отвечает мой бо фрэр с мягкой улыбкой. – Сначала некоего виконта Богарнэ. Потом – человека, одним из прозвищ которого было «маленький капрал». А вообще-то его звали Наполеон Бонапарт. Между прочим, в ее жизни было много мужчин. Среди историков есть мнение, что даже русский император…

– Богарнэ! – ахаю я, не дослушав. – Это что, Жозефина Богарнэ? Жена Наполеона?! Императрица? Та самая, для которой делал мебель Луи Поль Вернон?

– Ну да.

– Вот те раз, – качаю головой. – А я и предположить не могла… Теперь мне этот рисунок еще больше нравится. А что там, кстати, про русского императора? Которого?

– Александра Павловича, конечно. Есть мнение, что он был влюблен не столько в Гортензию, дочь Жозефины, сколько в нее саму. И именно желая угодить прекрасной бывшей императрице, он простил французам всю военную контрибуцию. Об этом пишет, к примеру, Ги Бретон, да и многие другие историки не обходят вниманием эту внезапную страсть.

Про этот широкий – непомерно широкий, учитывая, что по России только что прокатилась война, а столица была сожжена дотла! – жест прекраснодушного Александра я читала. Жители и владельцы сгоревших московских домов не получили практически никакого возмещения ущерба от правительства. Например, в воспоминаниях Татьяны Кузминской, сестры Софьи Толстой, рассказывается, что ее дед с бабкой, до войны очень богатые, из родовитых семей, лишились всего своего состояния, жили в какой-то убогой лачужке, бабушка шила на продажу ридикюли , чтобы прокормиться… Обычная история для России: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. А Париж, между прочим, не был ни разрушен (даже при штурме!), ни тем паче разграблен. Конечно, Александр из кожи вон лез, чтобы выставиться перед Европой просвещенным государем. Просто обидно, что тогда не было Совета Европы – вот бы позакатывали умиленно глазки!.. Оказывается, роль Совета Европы в 1814 году сыграла красивая женщина. Да, сначала, в юности, Александр преклонялся пред Наполеоном, потом разбил его и влюбился в его жену. Интересно, как далеко зашел этот роман?

Я замечаю, что Морис хитровато косится на меня, и вдруг понимаю, что про влюбчивого и непомерно щедрого русского императора он заговорил не просто так. Неужели… Неужели он мне этак утонченно отомстил за то, что в свободную минуту я норовлю включить «Увертюру 1812 года» Чайковского? Морис при звуках этой музыки поджимает губы, потому что у каждого истого француза до сих пор свербит эта заноза – позорное поражение, которое их любимый «маленький капрал» потерпел в России. А я люблю эту увертюру чуть ли не больше всех других мелодий Чайковского, не считая «Лебединого озера». Но, с моей стороны, конечно, бестактно слушать «Увертюру 1812 года» в доме француза-патриота. Вот Морис и устроил мне своеобразный реванш за Березину!

Но я не в претензии. Потому что, кажется, Морис слегка отвлекся от печальных размышлений об убитом друге. Вот и хорошо, этого я и добивалась, заведя разговор о портрете. А еще через несколько минут, когда Лизочек вдруг подняла крик и выяснилось, что она обкакалась до ушей, душа моя совершенно успокаивается. Потому что для Мориса нет более умилительного развлечения, чем обмывать и переодевать закаканную дочку. Такие вот причуды отцовской любви.

Мигель забыт как минимум на час. Уже вымытая Лизочка взяла и снова накакала на чистое полотенце, Морис весел и счастлив, Маришка спокойна. Вот и слава богу!

Как это там, в любимой детской книжке «Тимур и его команда»? «Всем хорошо, все спокойны. Значит, и я спокоен тоже».

Вот и мне хорошо. Вот и я спокойна!

Во всяком случае, пока. Ведь впереди ночная вахта!

Лариса Каретникова, 6 октября

200… года, Нижний Новгород

Она уже отвыкла работать днем и чувствовала себя жутко неуютно в своей юбчонке и курточке-обтягушке. Ночью вроде бы прохладней, но спокойней. Сейчас же создается ощущение, что дует отовсюду: и снизу, под юбку, и в вырез на груди. И почему-то кажется, что сзади порвались колготки. Ночью-то фиг с ними, все равно клиенты порвут, а сейчас чувствуешь себя как дура. Неуютно: не будешь же все время оглядываться.

– Алка, – не выдержала Лариса, радуясь, что вышла сегодня не одна. – Посмотри, у меня колготки на заднице не поползли?

– Колготки-то у тебя целые, – радостно сказала подружка. – Зато к твоей заднице крепко приклеился какой-то «жигуль».

Лариска проворно оглянулась.

И верно! Стоит «жигуль». За рулем сидит мужик, который этак весело делает им с Алкой ручкой.

Ну, бли-ин… Наконец-то. Внял господь их молитвам, внял-таки. Послал клиента. А то все какие-то козлы деловые мчатся мимо, словно и не мужики. Словно и не понимают, зачем топчутся у обочины две крошки-малышки в невыразимых юбчонках и голосуют, голосуют… Лариска совсем было разуверилась в своих способностях, потом поняла, что это день, дневной свет, рабочее время действуют на мужиков расхолаживающе. Голова черт знает чем у всех забита. Но, видать, все же не у всех!

Улыбнулась и пошла-поспешила к «жигулю». Водитель опустил стекло и смотрел на Лариску тоже с улыбкой. Ему было под сорок, не больше. Добродушная такая мордаха. Карие глазенки в припухших веках, толстогубый рот, круглые щеки, между которыми забавно торчал неожиданно маленький носишко.

Лариска профессиональным взглядом оценила пальцы, лежащие на руле. Ничего хорошего не найдешь в штанах мужика, у которого вот такой носишко да еще коротенькие пальчики в придачу. Хотя дело ведь не в размере, а в технике! И вообще: она работает не ради удовольствия, а ради денег. Смешивать эти две цели ни к чему. Вон, совсем недавно она словила было кайф на рабочем месте… И чем это для нее закончилось? Чем? До сих пор страшно вспомнить. Да и не закончилось еще, вот беда…

Тут Лариска вдруг наткнулась на удивленный взгляд мужика и сообразила, что так и застыла перед ним с угрюмым выражением лица. Мгновенно собралась – и растянула губы в зазывной улыбке. Ты же все-таки профессионалка – так работай, девочка, работай!

– Приве-ет, – протянула она. – Подвезешь? О цене сговоримся, дорого не беру, а если оптовый заказ, то вообще скидочку тебе сделаем.

– Тебя как зовут? – спросил он деловито.

– Как зовут?.. – Лариска на миг запнулась и тут же выпалила: – Рая меня зовут!

– А подружку?

– Подружку? Зойка!

Она и сама не поняла, почему вот так, с места в карьер, соврала. Захотела скрыть свое имя? Но никто ведь не знал о том, что с ними недавно случилось, в какую историю они влипли. Сами девчонки не звонили направо и налево, тетя Варя тоже не трепалась – не больная же! То есть все было практически шито-крыто. И все же Лариске казалось, что к ним теперь приляпана какая-то наклейка, штамп какой-то на морде стоит. А ведь такие чистюли вроде этого толстячка – сразу видно, что семейный мужик, у них ведь, у женатых, тоже штампик на морде лица стоит, кому-то, может, и невидимый, а на опытный Ларискин взгляд, он просто светится, как защитная метка на долларах, если сунешь бумажку в определитель фальшивок, – так вот, такие основательные, осторожненькие мужички не захотят иметь дело с девчонками, которые на примете у ментов. Поэтому Лариска и назвалась Раей, хотя, если честно, это имя терпеть не могла. Хотя Раиса, Лариса – вроде бы похоже…

– Рая? Зойка? – повторил толстячок. – А, ну тогда, девчонки, извините. Я других ищу.

И начал поднимать стекло.

– Каких еще других? – возмутилась Лариска, кладя руку на окошко. – Никаких других тут днем с огнем не сыщешь. Тут наше место, тут никто, кроме нас, не работает!

– Да брось, – небрежно сказал мужик. – Тут девушка работает – Лариса ее зовут. Она мне нужна, а никакая не Рая. Мой друг ее как-то раз… подвозил – говорит, что она такое вытворяет, это просто нечто. А потом он еще с Алкой… ездил вместе, тоже ничего, понравилось. Вот я и хотел… Ну а если их нет, то я поехал.

Блин! Чуть не сорвался клиент из-за чрезмерной Ларискиной осторожности!

– Ну ладно, я Лариска, – призналась она кокетливо. – А эта девочка в синей юбочке – Алка. Ты нас обеих снимаешь или сначала одну, потом другую?

Он оглядел с головы до ног сперва Лариску, потом Алку. И вот тут-то Лариска первый раз почуяла что-то неладное. Толстячок смотрел очень странно… не жадно, как глядят оголодавшие мужики, а как-то… холодно. Словно ему главное было не какие у девчонок титьки и задницы, а что-то другое. Лариске даже немножко не по себе стало.

– Что смотришь, будто мерку для гроба снимаешь? – ляпнула она сердито.

Потом она вспомнит эти слова и удивится, почему сказала именно это. Насчет гроба. Вроде бы само собой сорвалось, но вышло так, будто она как в воду глядела!

Почти…

– А скидка какая? – спросил он очень серьезно. – Сколько процентов?

И тут Лариска перестала беспокоиться. Если человек заговорил о скидке, до того как начал трахаться, – значит, это серьезный клиент, без обмана. Куда хуже, если мужик получил все, что хотел, а потом начинает цену сбрасывать, выкобениваться: и то ему ты не так сделала, и это не понравилось.

– Ну, вообще-то у нас скидка пять процентов, но если ты снимаешь двоих, то так и быть, для тебя сделаем десять, – сказала она осторожно. – Только ты уж нам по пивку купишь, ладно?

То, что мужики, как правило, на умишко слабоваты, она давно усвоила. Слово «скидка» на них действует усыпляюще. К примеру, десять процентов с сотни – это ведь всего десять рублей. А бутылка пива сколько стоит? Вот то-то и оно!

– Пивко – это само собой, – ответил он так же серьезно. – Но я думаю, может, мы и правда немножко покатаемся сначала, если у вас время есть? Купим выпить, пожрать чего-нибудь, отъедем вон туда, где потише, – он махнул рукой в сторону перелеска, темнеющего на горизонте, – ну а потом… – Клиент неопределенно пошевелил своими толстенькими пальчиками. – Так как у вас со временем?

– Да мы, чай, не в офисе с девяти до пяти, – хмыкнула Лариска. – Отчего не провести время с хорошим человеком? Ты как, Алка?

Подружка, прежде молча стоявшая за спиной, энергично закивала. Понимала, что до темноты еще далеко, клиентов у них ноль целых ноль десятых, даже на перекус не заработали, – а потому надо ловить счастливый миг, хватать его обеими руками!

– Мы готовы, а ты? – с намеком спросила Лариска, и мужик приоткрыл дверцу, начал вылезать из машины:

– Я-то давно готов. Где тут можно купить какой-нибудь жратвы?

Лариска даже рот приоткрыла от изумления, такого маленького росточка он оказался. Голова нормального размера, плечи, брюхо, а ножки коротенькие, кривенькие, будто от какого-то другого человека взяли и к нему приставили. Да, от таких коротконогих бесполезно ждать чего-то, кроме долгого и нудного пыхтенья.

А, ладно! Надо хотя бы на хорошую жратву его расколоть.

– Пошли туда, вон мини-маркет, – махнула рукой Лариска. – Как раз возле стоянки. Там и пивко, и водка настоящая, не подделка, и колбаска свежая, и лаваш есть всегда теплый.

Они солидно затарились, загрузились в «Жигули» – Лариска с клиентом на переднем сиденье, Алка сзади – и направились к перелеску. Лариска ловила в зеркальце заднего вида голодный Алкин взгляд, да и у самой аппетит разыгрался – не унять. «Хоть бы сначала дал пожрать, а уже потом работать», – думала она озабоченно, и все ее мысли были этим поглощены, и не пробиться туда трезвому опасению: если мужик играючи оставляет полторы сотни в мини-маркете, набрав продуктов довольно, чтобы все трое наелись от пуза, почему он так заботился о несчастной десятипроцентной скидке? Что-то тут не так, должна была спохватиться Лариска…

Но не спохватилась. Уж больно есть хотелось!

Посреди перелеска нашлась маленькая уютненькая полянка, там они и обосновались. С трех сторон раздавался гул магистралей, обтекавших перелесок, с четвертой порой слышались детские голоса – там размещался небольшой поселочек, жилой райончик такой, – однако деревья еще не отряхнули листву, а потому хоть и все было слышно, но ничего не видно.

– Как в лесу! – вздохнула романтичная Алка, жуя толстенный бутерброд из лаваша с сыром и колбасой, запивая его пивом и закусывая все это маленьким маринованным огурчиком, а поверх шлифуя яблоком. – Ох и вкуснятина!

– Да, хорошая колбаска, – кивнула Лариска, деликатно подцепив один тоненький кусочек (все, и сыр, и колбасу, и копченую скумбрию, нарезали в магазине), сворачивая его трубочкой и отправляя в рот.

Толстяк смотрел на нее одобрительно, оценивая ее скромность и не понимая, идиот, что вот так, по маленькой, изящно и незаметно, Лариска успевает схомячить как минимум по пять кусков колбаски и сыра, пока Алка угрызает один-разъединственный толстущий бутерброд. Как минимум!

– Я больше всего вот такую, с жирком, люблю, – продолжала урчать Алка, принимаясь за второй бутерброд. – А ты что пиво не пьешь, приятель?

– Вы что, девочки, я ж за рулем, – покачал головой клиент. – Вот кончим наш банкет, мне еще знаете сколько до дому пилить? Неохота налететь на какого-нибудь ненормального гаишника.

– Да уж, – Лариска облизнулась после восьмого ломтика колбаски и любовно посмотрела на девятый. – Неприятности всегда бьют по башке неожиданно.

– И не говори, – кивнул толстяк. – Стоит только поверить, что у тебя все на мази, как судьба обязательно ножку подставит.

В голосе его прозвучало огорчение, и Лариска мигом смекнула, что мужику смерть охота пожаловаться на жистянку. Ничего против этого она не имела: за разговором он небось и не заметит исчезновения не только девятого, но и двенадцатого, последнего кусочка вкуснейшей колбасы. А потом и сыр можно будет подмести незаметно. Потому что Лариска еще не вполне наелась и не чувствовала в себе особой готовности взяться за работу прямо здесь и сейчас. Так что пусть мужик излагает свое дело.

– Это точно, – кивнула она, обращая на него сочувственный взор и стараясь жевать понезаметней. – Это точно…

– Ведь в жизни как бывает? – вопросил клиент, ободренный женским вниманием. – Человек трудится, работает, рискует, можно сказать, а потом р-раз! – и из-за одной какой-нибудь фифы в мини-юбке все псу под хвост.

«Ага, – смекнула Лариска, – у него неприятности с бабами! Или жена изменила, или любовница обокрала, или бизнес-партнерша кинула на крупную сумму. Ну что ж, такова, знать, твоя злая доля, дяденька… А вдруг, – вспыхнула пугающая мысль, – вдруг его кто-нибудь наградил болячкой? Нет, иметь с ним дело я буду только в презервативе, – сердито подумала Лариска. – И минет – тоже в презике! Хотя, говорят, некоторые дуры их глотают… Но это кем надо быть, чтобы презерватив проглотить?! Вот соски, правда что соски!»

– У меня был приятель, – продолжал между тем толстяк. – Нет, даже друг. Мы с ним в одном бизнесе крутились. Партнеры. Я занимался финансами и оформлял документы, короче, канцелярщину вел, а он парень красивый, обаятельный, он все больше с клиентами работал. Особенно с клиентками. И все у него было как надо, пока не подсекли его три сучки… Между прочим, ваши, с Автозавода. Накололи они нас на несусветные деньги, а приятель мой с тех пор так и пропал, не знаю я, где он и что с ним. Кого ни спрошу, никто о нем ничего не знает. Может, вы, девчонки, о нем что-нибудь слышали? А? Все-таки вы с людьми часто встречаетесь, мало ли кто мог болтануть? А?..

– А как его зовут, твоего приятеля? – спросила Алка, все так же громко, с удовольствием жуя.

Ларискина рука, несшая ко рту последний ломтик колбаски, вдруг дрогнула. И приятный, сытный мясной вкус во рту сменился ощущением какой-то тухлятины.

Нет, колбаса-то была свежая, дело тут не в колбасе… Просто она, кажется, заранее знала, что сейчас скажет толстяк, какое имя назовет.

– Его Русланом зовут, – ударило по ушам. – Русланчиком. А, девульки? Где сейчас Русланчик? Что с ним?

Из дневника Жизели де Лонгпре,

24 января 1814 года, Мальмезон [5]

Мон Дье… Кажется, то, чего мы больше всего страшились, теперь свершается. Казаки подходят к Монтеро, одержимые местью за сожженную ими же самими Москву! Император покинул Париж, чтобы взять на себя командование войсками! Рассказывают, что вчера он собрал в Тюильри маршалов и офицеров, явился перед ними в сопровождении Марии Луизы и римского короля [6] и произнес прочувственную речь. Нашему верному Моршану удалось услышать ее пересказ от какого-то участника встречи, а потом почти дословно пересказать нам: госпоже и мне.

– Господа! – говорил Наполеон. – Часть территории Франции оккупирована неприятелем; я покину вас, чтобы стать во главе армии. С божьей помощью и благодаря моим доблестным солдатам я надеюсь отбросить противника за пределы наших границ.

Тут он, по словам Моршана, взял за руки императрицу и сына и продолжал:

– Я поручаю вам тех, кто мне дороже всего на свете. Если враг подойдет к стенам Парижа, помните, это продлится не более двух-трех дней, и я незамедлительно поспешу на выручку. Не теряйте мужества и не верьте слухам.

Затем он назначил своего брата Жозефа, экс-короля Испании, генерал-лейтенантом Империи и отбыл в Витри-ле-Франсуа, где назначил свою ставку.

Пока Мадам слушала рассказ Моршана, она, я видела, с трудом сдерживала слезы, особенно когда он упомянул, что Наполеон взял за руку императрицу. Боже мой, бедная моя госпожа, она все еще ревнует императора, хотя вот уже сколько лет они живут в разводе, он женат на другой, у них сын… Право, к тому, что император и австриячка спят в одной постели, Мадам относится куда снисходительней, чем к этим чисто внешним проявлениям нежности! Не зарыдать ей помогло упоминание о господине Жозефе.

– Наполеон сошел с ума! – воскликнула она, мигом забыв о ревности. – Жозефа только что с позором изгнали из Испании… и доверить ему Париж? Да он же способен только злобно клеветать! Он не способен ничего создать, даже удержать ничего не способен в своих грязных руках, – только разрушать!

Мы с Моршаном молчим, потупив глаза. Нечего сказать. Понятно, что Мадам никогда не перестанет ненавидеть Жозефа. Много лет назад, когда Наполеон Бонапарт еще не был ни императором, ни первым консулом, а всего лишь командующим итальянской армией, вернувшейся из похода в Египет, братец первым сообщил ему о том, что жена открыто изменяет ему с красавчиком Ипполитом Шарлем. Это чуть не закончилось разводом, однако Мадам была настолько желанна своему супругу, что он ей все прощал. И эту измену простил! С трудом, но… Я уже не говорю о том, сколько раз он изумлялся и негодовал по поводу ее долгов!

Что и говорить, она никогда не умела считать деньги. Безудержная мотовка! Помню, уже после 18 брюмера [7] князь Беневентский [8], в ту пору министр иностранных дел, обмолвился Наполеону, что по Парижу ходят слухи о колоссальных долгах Мадам.

Обмолвился! Как же, как же! Талейран сделал это нарочно, ибо по складу натуры своей просто не мог делать что-либо нечаянно. Каждый шаг его рассчитан и отмерен! А впрочем, долги и впрямь были безмерны. Мадам созналась мужу в шестистах тысячах франков (!), хотя сумма была гораздо больше… я думаю, около двух миллионов. Император никак не мог взять в толк, почему Мадам за один только июнь месяц, живя в Мальмезоне без него (он как раз был в Египте), заказала не десять и даже не двадцать, а тридцать восемь шляпок?!

Ну, в ту пору вокруг нее крутился обворожительный Ипполит Шарль… И донос Талейрана (иначе как доносом это не назовешь, верно?) снова пробудил в сердце Первого консула воспоминания об измене жены.

Моя госпожа злопамятна. Она не может простить князя Беневентского и тихо ненавидит его. Не только за ту маленькую гнусность, но и за множество других гадостей. Например, за то, что он активнее других поддерживал императора в его стремлении развестись с бесплодной Жозефиной и взять в жены Марию Луизу.

А я навсегда сохраню признательность месье Талейрану. Ведь именно благодаря ему, по его протекции я попала в Мальмезон!

Катерина Дворецкая,

12 октября 200… года, Париж

Сегодня суббота – у меня выходной день. Вернее, утро. Лизонька совершенно спокойно, просто пугающе спокойно продрыхла всю ночь, в восемь утра поела и уснула опять. Маришке не надо в университет, она тоже рухнула в постель, ибо моя сестричка типичная сова, а с этим младенцем все наши биоритмы пошли насмарку. Вот молодая маманя и наверстывает, когда может. Морис надел курточку попроще, взял сумку на колесиках и отправился на арабский рынок на станции «Ледрю-Роллин»: затовариваться овощами-фруктами на несколько дней вперед. А я, наказав, чтобы он не забыл ни фиги, ни каки, уезжаю в противоположном направлении: на станцию «Порт-де-Клинанкур», рядом с которой находится знаменитый Марше-о-Пюс, Блошиный рынок.

Обычно суббота-воскресенье – дни Морисовых экскурсий на антикварные развалы, но смерть Мигеля произвела на моего зятя такое тяжелое впечатление, что ему не хочется видеть ничего, что напоминало бы о друге. Возможно, завтра настроение у него переменится и он сам рванет на Марше-о-Пюс, ну а сегодня пользуюсь случаем я.

Разумеется, я не собираюсь скупать всякие там редкости. Разве что попадется что-нибудь очаровательное, что можно будет подарить Маришке, Лизоньке или Морису. А сама я – любительница вещей случайных, совсем даже не коллекционер. Дилетант. Еду на Марше-о-Пюс просто на экскурсию: как ходят на экскурсии в Лувр, на Эйфелеву башню и всякие другие культовые местечки, посещение которых считается обязательным для туристов. Типа, галочку поставить, без этих экскурсий словно и Париж не Париж.

Мое «путешествие дилетантки» начинается с изрядной плюхи по физиономии. В буквальном смысле! Едва я выхожу из подъезда, как что-то с силой хлещет меня по лицу и, издевательски шурша, накрывает мне всю голову. Я слышу топот, ощущаю рядом присутствие какого-то человека… Что ему надо?! Это он набросил мне на голову… Что? Зачем?! Я не могу дышать! Продираясь сквозь мгновенный, смертельный ужас перед удушьем, срываю с себя это жуткое нечто – и уже в процессе срывания соображаю: это не более чем газета. А человек вовсе не собирается меня душить – наоборот, он пытается мне помочь!

К счастью, я успеваю расчухать это, прежде чем выпутываюсь из газеты, и мне даже удается быстренько сдернуть с исхлестанной физиономии оцепенение ошалелого испуга, а взамен надеть выражение некоего юмористического смущения. Со всклокоченными волосами, конечно, уже ничего не поделать, а впрочем, ветер дует такой, что любая самая аккуратная прическа сразу становится сущим помелом.

Солнце светит, голубое небо сияет, северный ветер хлещет по улицам и таскает туда-сюда обрывки бумаги, пакеты, легкие пластиковые коробки.

Я недоверчиво озираюсь. Да что это творится вокруг, на чистенькой, тихонькой рю Шо-ша, что означает «улица Горячего Кота»?! Сейчас ей больше подходит название «Городская свалка». Почему? Как могло случиться такое?!

– Мусорщики с сегодняшнего дня бастуют, – раздается рядом со мной мужской голос, и я вспоминаю, что тут был какой-то мужчина, который стаскивал с меня злокозненную газету.

А вот и он: стройный, не очень высокий, примерно с меня ростом – типичный француз, лет сорока. Одет во все джинсовое – молодежный стиль. Лицо не назовешь красивым, но оно такое оживленное, такое приветливое, что поневоле кажется симпатичным. Коротко стриженным темным с легкой проседью волосам не страшен ветер – здесь ему практически не за что зацепиться. А мои волосы, чувствую, мечутся туда-сюда на манер шевелюры Медузы Горгоны. Впрочем, о своем сходстве с этой опасной дамой я уже упоминала.

– Мусорщики? – переспрашиваю я тупо – и вдруг спохватываюсь: – То есть эта газета была из мусорного ящика?!

Волна воображаемых вонизмов мгновенно окатывает меня. Может быть, в эту газету заворачивали грязные башмаки. Или какие-нибудь промасленные подшипники. Или резали на ней селедку! И все это теперь у меня на лице!..

Тотчас я соображаю, что селедка на газете – это не отсюда, это реалии совершенно другой жизни, – и начинаю дышать спокойней.

– Уверяю вас, ваша красота ничуть не пострадала, мадемуазель, – говорит мой спаситель, поигрывая своими яркими серо-зелеными глазами. – Газета совершенно чистая, она за сегодняшнее число, посмотрите! Никакой грязи на ней нет. А чтобы доказать вам это… – Он мгновенно скручивает газету длинным узким жгутом, а потом – клянусь! Провалиться мне на месте, если я вру! – откусывает от нее кусок и начинает истово жевать.

Такое впечатление, что в руках у него батон-багет, любимый всеми французами хлеб. Здесь рядом буланжери́-патисери́, то есть булочная-кондитерская, и мне частенько приходится видеть, как самые рафинированные господа выскакивают из ее дверей, на ходу отгрызая верхушку от длинного-предлинного, свежего-пресвежего, только что испеченного (пекут их тут же, в буланжери) багета. Но вся разница в том, что те багеты – белые, румяные. А этот, газетный, – такой весь грязно-пестрый. С картинками. И не хрустящий, а шуршащий…

Тут я замечаю, что первый кусок прожеван и француз готов приняться за второй. Рывком снимаюсь с ручника и кричу, схватившись за багетный газет, то есть, тьфу, газетный «багет»:

– Нет, месье, что вы! Не надо! Ради бога, не надо!

Какое-то мгновение мы тянем эту штуковину в разные стороны. Черт, хорошего качества французская газетная бумага! Какой-нибудь поганый «Московский комсомолец» или аналогичная «Экспресс-газета» давно бы разорвались, а эта печатная продукция только тянется, словно в бумагу добавлена модная лайкра, но не рвется. Наконец мы оба разжимаем руки. Жгут падает на мостовую, мы оба наклоняемся, опять хватаем его с разных концов, выпрямляемся.

– Позвольте, я возьму газету, – вежливо просит незнакомец.

– А вы не станете ее есть? – испуганно спрашиваю я.

– Клянусь, что нет, – качает он головой. – Я уже вполне сыт, мерси. Я хочу ее выбросить.

Я медленно разжимаю руку и недоверчиво смотрю, как мой спаситель делает два шага к мусоркам и пытается впихнуть жгут под крышку. Эти зеленые контейнеры в обычное время стоят внутри подъездов, а ранним утром их выставляют наружу, чтобы опустошили мусорщики, и теперь я вспоминаю, что уже два дня, выкатывая Лизочкину коляску, натыкалась на неубранные контейнеры. Делает он это как-то очень медленно. Мусорка набита битком, но не это задерживает его. Он начинает читать какую-то статью в газете!

Вот это любитель печатного слова, я понимаю!

Я хихикаю, и любезный месье спохватывается. Отворачивается от контейнера, и я вижу, что брови его озабоченно нахмурены. Однако француз тем и отличается от представителя любой другой нации, что он не может смотреть на женщину без улыбки. Выражение лица у незнакомца мгновенно меняется, становится галантно-беззаботным, как будто все мировые проблемы ему по барабану. И даже если бы перед ним стояла Годзилла, он бы продолжал улыбаться так же лихо.

– Прошу прощения, мадемуазель, – произносит он в это мгновение и, запустив руку в мои волосы, легонько дергает за них! Но я не успеваю ни возмутиться, ни даже удивиться, потому что он тут же показывает мне полоску серебристой упаковочной ленты – очевидно, прилетевшую из той же мусорки. Преподносит мне ее с полупоклоном: – А впрочем, зря я ее извлек. Это нечаянное украшение вам необыкновенно шло, бель демуазель!

Я смотрю на него во все глаза. Странно – иногда я чувствую себя невыносимо старой… Ну сколько мне там лет? Какой-то тридцатник! А мироощущение – будто стукнуло минимум дважды по двадцать пять, как изящно выразилась бы дорогая Элинор. Я устала от жизни, от своей любви, никому не нужной. Может быть, даже и мне самой. Я устала от ненависти к близняшке… а ведь это же все равно, что ненавидеть себя саму! Ненависть и усталость как раз и старят женщину. Молоденькой и веселенькой я чувствую себя только рядом с Маришкой и Лизонькой, которые меня любят, которым я нужна… и вот сейчас, когда на меня с нескрываемым восхищением смотрит этот потомок мушкетеров. А может, и гвардейцев кардинала, мне совершенно без разницы. Главное, что зеленоватый глаз у него горит, бровь игриво изогнута, и о-очень двусмысленная улыбка так и порхает по губам. Бель демуазель, прекрасная девушка… Х-ха! Пустячок, а приятно!

И тут между нами настает некая, как выражаются музыканты, пауза. В том смысле, что оба мы не знаем, что делать дальше. Я, совершенно как шампанское нижегородского завода «Розовый жемчуг», искрюсь и играю лишь в первую минуту после открывания бутылки, в смысле, после знакомства, а потом становлюсь самым обыкновенным сухим вином. Ординарным, разумеется. Скучной кислятиной.

Возможно, он ждал от меня какого-то поощрения, какого-то сигнала и мгновенно расслышал, как захлопнулись створки моей привычной раковины. Возможно, и сам сообразил, что не стоит строить глазки случайной незнакомке, когда дома ждут жена и дети. Да мало ли что!.. Во всяком случае, мы разом выдали друг другу дружеские прощальные улыбки, пробормотали:

– Оревуар! Бон шанс! [9] – и разошлись, как в море корабли. Мой визави перебежал на другую сторону и поспешил вперед. Я мгновение смотрю ему вслед – он идет, сунув руки в карманы, а мне почему-то безумно нравится, когда мужчины ходят руки в карманы, может, это дурной тон, зато выглядит потрясающе! – потом направляюсь наверх, к бульвару Осман, где находится метро, однако путь мой лежит мимо бесхозных мусорных контейнеров. Я вижу скомканную газету, торчащую из-под крышки, и взгляд мой невольно задерживается на броском заголовке: «…ое убийство антиквара в квартале…»

Начало отъедено моим галантным знакомцем, конец фразы тонет в складках скрученной бумаги. Но я догадываюсь, что там могло быть написано: «Новое убийство антиквара в квартале Друо». Или «второе». Или «очередное»! Неужели это опять случилось?..

Понятно, почему помрачнел прочитавший этот заголовок француз. Удовольствие маленькое… А Морис слышал о новой трагедии? Знал ли он погибшего? Последнее время он молчалив и задумчив, но я думала, это воспоминания о Мигеле не дают ему покоя. А если и еще кто-то из друзей погиб…

Интересно, что за отморозок принялся за антикваров? И вот что удивительно: почему не просто грабежи, но убийства? И неужели этим отморозкам так просто справиться с крепчайшими решетками на окнах и дверях, которыми защищены все лавки, и системой сигнализации, которой здесь все напичкано, с полицейскими патрулями, которые мелькают в этом непростом районе днем и ночью (даже Лизоньку иногда будят, взревывая перед светофором, который находится как раз напротив нашего дома!)?

И тут меня словно что-то толкает в бок. Поворачиваюсь – и вижу вдали своего галантного знакомца, вернее, незнакомца. Он стоит примерно в полуквартале от меня, придерживаясь рукой за полуоткрытую дверь какого-то подъезда, и смотрит очень внимательно.

Мне вдруг становится стыдно торчать перед мусоркой и читать скомканную газету. Хотя, казалось бы, что тут особенного? Но если бы он не заинтересовался этим заголовком тоже…

Отскакиваю от мусорки, поспешно сворачиваю за угол и бегу к метро.

Глупое смущение, конечно. Глупое бегство. Но сколько таких глупостей я проделала в жизни, кто бы знал! Поэтому одной больше или меньше – роли уже не играет.

Лариса Каретникова, 6 октября

200… года, Нижний Новгород

– Какой Русланчик, ты что, не знаем мы никакого Русланчика! – заблажила малость опьяневшая от вкусной еды и пива Алка. А может, она и впрямь уже все забыла, у нее, у счастливицы, была короткая память профессионалки…

Лариска же отнекиваться не стала. Во-первых, не удалось справиться с собой – так и отпрянула испуганно от толстяка, выдав себя этим движением с головой, ручками и ножками. А главное – Лариска сразу поняла, что всякое притворство бесполезно. Вот какой друг расхваливал этому мужику Лариску и Алку, с которыми он якобы имел дело и остался в восторге! Русланчик, тот самый Русланчик… И о Танюшке, конечно, упомянул. Ну конечно, они ублажали «работодателя» со всем старанием, просто-таки из кожи вон лезли, чтобы наилучшим образом себя зарекомендовать перед «зарубежными гастролями». Значит, толстяк – подельник того самого хрена моржового, который вовлек девочек во все эти неприятности, который испортил им на фиг всю жизнь! Из-за него разогнали весь «салон», из-за него не только трое «экспортных шлюх», как ядовито обозвала их тетя Варя, но и все остальные девчонки вынуждены таскаться по дорогам, трахаться под кустами и в подъездах. Уютная явка провалена, весь налаженный, почти семейный бизнес пошел прахом! А этот толстяк, похоже, не чует никакого раскаяния за проделки своего приятеля. Ишь, смотрит волком, как будто намерен устроить Лариске и Алке допрос с пристрастием! Думаешь, напоил-накормил, так теперь можешь в душу лезть?

Лариске очень захотелось выплеснуть ему в морду всю обиду, которая накопилась на этого поганого Русланчика, отшлифовать поток матерщины кусманом жирного сыра, залепленного ему в рот, а потом заорать: «Алка, делай ноги!» – и выскочить из машины. Посмотрим, как он погонится тут за ними, между частоколом деревьев, на своем «жигуле». А без машины он небось и с места не двинется, такой тяжеленький да коротконогий!

Да, искушение дать деру было велико. Но деньги-то за работу они, сплоховав, не взяли вперед. То есть что – просто за жратву столько времени сгубили? Может, если повести себя по-умному, то с него удастся слупить какие-никакие деньжата? И сыр все-таки такой вкусный, а его еще до фига осталось…

– Я тоже хотела бы знать, где твой Русланчик! – бросила Лариска вызывающе. – У меня к нему парочка вопросиков еще осталась!

Толстяк, похоже, не ждал, что она вот так сразу признается, что знала его приятеля. На какой-то миг он даже опешил.

– Да что ты говоришь?! – наконец процедил с издевкой. – Неужели не знаешь, где он?

– Думаю, что в ментовке, – откровенно признала Лариска. – А где ему еще быть? Нас когда брали у паспортного контроля, одновременно и его заломали, я сама видела.

– Это и я видел! – хмыкнул толстяк. – Я тоже в аэропорту был.

– Был?! В аэропорту?! – ахнула Алка. – Значит, ты нас еще там приметил?! Чего же кобенился, как неизвестно кто? «Ищу Лариску, ищу Алку!» – зло передразнила она. – Ты ж нас небось сразу узнал, так зачем спрашивал, как зовут?

– Спрашивал, потому что не больно-то я на вас пялился, у меня там другие дела были, – буркнул толстяк. – И вот что я вам скажу, девульки. Странно все это выглядело, вот что! Очень странно!

– В каком смысле?

– А в таком. Вы уже зарегистрировали билеты, прошли через таможню, в очереди на паспортный контроль стояли, так? А Руслан оставался в том зале ожидания, где провожающие толкутся. И вдруг ни с того ни с сего выскакивают три охранника, хватают его, заламывают руки и на пинках гонят в свою СБ. После этого к вам вежливенько подходит аэропортовский начальник СБ, выводит из очереди и просит пройти к администратору. Так дело было?

– Погоди, – вздернула брови простодушная Алка, – а как ты все это умудрился увидеть? Сам говоришь, что стоял в зале для пассажиров, а там же стенки пластиковые, непрозрачные, так как ты мог видеть, что в другом зале происходит?

– А я щелку нашел, подумаешь, большое дело! – с торжествующим видом повернулся к ней толстяк. – Там плакат какой-то висел, а за ним обыкновенный прозрачный кусок пластика вставлен. Вот я к нему и пристроился. И все видел, все… А теперь объясните мне, в чем было дело? Руслана замели, на полусогнутых вытащили из зала, вас тоже вроде задержали. И вот он сгинул, не появляется, ничего о нем не известно, я только чудом, за большие бабки узнал, что его держат в предвариловке. А вы разгуливаете как ни в чем не бывало, снова работаете…

– Как ни в чем не бывало?! Снова работаете?! – возмущенно выкрикнула Алка. – Ах ты суслик кастрированный! Ах ты…

– Заткнись, Алик! – рявкнула Лариска на темпераментную подружку. – Дай я скажу. – И, зло сузив глаза, повернулась к толстяку: – Да мы из-за твоего Русланчика как раз и вылетели с работы. Знаешь, как нас там шерстили? Не передать никакими словами! Все из-за того, что он нам такие хреновые документы подсунул.

– Нормальные были документы! – окрысился толстяк. – Я сам ими занимался. И не в первый раз! Сколько баб мы сбагрили за рубеж – и все было шито-крыто, а с вами…

– Ты-ы?! – пренебрежительно фыркнула Лариска. – Тоже мне, фальшивобумажник нашелся. Этот парень из паспортного контроля только поглядел на них – и сразу на кнопочку нажал, охранника вызвал. С первого взгляда просек подделку. Тут нас и взяли!

– Взяли вас, взяли… – ехидно кивая, повторил толстяк. – Взяли за руки, за ноги, в койку отнесли, – вдруг пропел он тоненьким противным голоском, но через минуту заговорил нормально – только очень яростно: – Если вас взяли, так почему вы сейчас здесь сидите, а? Почему не в предвариловке? Что вы меня за дурака держите? Я же понимаю: вас могли отпустить только потому, что вы сдали им Русланчика! Вся эта хреновина была устроена для того, чтобы его подловить! Вы заранее с ментовней спелись, подставу в аэропорту устроили, лягавки, твари продажные, вы…

Он задохнулся от злости, весь покраснел, Лариска даже решила: вот сейчас, не дай бог, лопнет! – однако толстяк справился с дыханием и выпалил:

– А ну, отдавайте деньги!

Лариска мельком поймала в зеркальце заднего вида ошарашенный взгляд Алки. И они хором воскликнули:

– Какие деньги?!

– Как это – какие? Те, которые вам Русланчик на дорогу выдал. По сто баксов на каждую, итого триста. Давайте быстро, ну!

– Ни хрена мы тебе не отдадим! – завопила скандальная Алка. – Чо пристал? Думаешь, напоил-накормил – так все тебе можно? Тут жратвы-то всего на сотню деревяшек, а тебе баксы отдай? Не получишь! И вообще, пора прощаться. А ну, сблюй с пейзажа! Пошли отсюда, Ларка!

Лариска утихомирила ее, погрозив кулаком. Она нутром чуяла, что сейчас не время заводиться, что этот безобидный с первого взгляда толстяк дошел до последней степени ярости, а мужики в таком состоянии непредсказуемы. Если он подельник опасного мальчонки Русланчика, то и сам может быть очень опасен. Вот как выхватит сейчас пистолет, как начнет палить направо и налево! Ох и влипли же они с Алкой! Ох и влипли!

Но надо как-то выбираться из этой каши, в которой они тонут, как две глупые мухи.

– Ты в уме? – спросила Лариска как можно миролюбивей. – У нас же все забрали: деньги, документы – все, все. Эти баксы с ментов надо спрашивать, а не с нас. А отпустили нас только под подписку о невыезде. Но каждый день надо таскаться в ментовку отмечаться. Так что мы все равно что в отсидке сидим, нам тоже несладко, ты не думай…

– Да мне бы вовек про вас не думать! – прошипел толстяк. – Ох, бедные девочки, ох, несладко им! Жалеть вас, да? Что, скажете, не сдавали вы Руслана? Не заложили его?

– Да пошел ты! – вызверилась Лариска. – Сколько раз тебе говорить!…

И она осеклась, потому что толстяк вдруг молниеносно сунул руку в карман своей курточки, а когда выхватил ее, на Лариску уставилось маленькое черное дуло.

«Так и знала!» – вяло, как снулая рыба, проплыла в голове мысль, но тут же позади раздался дикий вопль, от которого у Лариски очень сильно зазвенело в ушах.

Правда, через несколько мгновений она поняла, что это не у нее в ушах звенит. Прозвенела, рассыпавшись на осколки, бутылка, которую нервная Алка обрушила на голову толстяка.

Он посидел с вытаращенными глазами, потом тихо охнул, опустил веки и медленно повалился лицом вперед. Лариска, взвизгнув, отпрянула, испугавшись, что он так и рухнет ей на колени, однако рулевое колесо придержало обмякшее тело, и толстяк неуклюже завис над сиденьем. Лариске было видно его плешеватую макушку, на которой медленно набухала довольно большая ссадина. Постепенно кровавое пятно становилось все больше; вот и красная струйка потекла вниз.

«Запачкает чехол, – уныло подумала Лариска. – Не отстираешь потом».

В это мгновение дверца возле водительского сиденья распахнулась, мелькнуло Алкино бледное лицо, потом протянулись ее руки и, вцепившись в поникшие плечи толстяка, потащили его наружу.

Лариска тупо смотрела, недоумевая, почему не заметила, как Алка выбралась из машины.

– Ты что? – она наконец-то нашла в себе силы спросить, но Алка не слышала. Толстяк уже вывалился на землю, подружка стояла над ним. Теперь лицо ее было не бледным, а красным от натуги. Она мельком глянула на Лариску, пробормотала:

– Чего сидишь? Помогай! – И принялась выворачивать его карманы.

Лариска с трудом выбралась наружу. Воздух показался необычайно свежим и прохладным, он бодрил и прояснял мысли.

– Да плюнь, – брезгливо сказала она Алке. – Пошли отсюда, ну его.

– Тебе что, жить надоело? – подняла та разгоревшееся лицо. – Думаешь, пистолетик у него – газовик какой-нибудь? Или пукалка игрушечная? Нет, не надейся! Посмотри, – она кивнула на пистолет, лежавший чуть поодаль.

Лариска оглянулась, но смотреть на пистолет не пошла – просто постаралась стать так, чтобы дуло было направлено не в ее сторону. Мало ли! Оружие для того и существует, чтобы стрелять. Причем именно тогда, когда не надо.

– Настоящая «беретта», – со знанием дела сообщила Алка. – И заряжена. Еще минута – и он бы всадил пульку тебе в лоб, этот хрен. Так что я тебе жизнь спасла, поэтому ты меня слушайся.

Лариска только моргнула, изумляясь. Она никогда не видела добродушную Алку такой! Подружка всегда была как бы при Лариске, как бы на полшага позади. Ловила каждое ее слово, охотно смеялась ее шуткам, подражала ей во всем – в разговоре, в манере одеваться, краситься, даже курила бордовый «Давидофф», как Лариска, и пиво хлестала почем зря, хотя раньше вроде бы не любила, предпочитала ему сладкие напитки, но даже не спрайт или кока-колу, а всякие детские «Буратино», «Колокольчик», крем-соду… Сейчас перед ней стояла совершенно другая Алка: собранная, быстрая, с колючими глазами – злая!

– И если мы его вот так оставим, он нас всяко найдет, – продолжала Алка. – Как только он начал выфакиваться, я сразу поняла: опасный козел! Если он за паршивые триста баксов тебе в лоб целил, то этот щелбан по затылку он нам никогда не простит. Ты собираешься от него прятаться всю жизнь? Или хочешь умотать отсюда? В какой-нибудь Жердинск? В Заволжье? Да ты что, с ума сошла? Там своих телок пасется – не счесть.

– Не собираюсь я ни в какой Жердинск, ты сама сдурела, – пробормотала Лариска. – Но как нам теперь быть? Ведь дело не только в том, что ты его стукнула, не только в тех баксах, которые у нас менты отобрали. Дело в Руслане! Этот придурок уверен, что мы его друга подставили, а ведь все наоборот – он нас подставил. Только этот нас слушать не хотел, у него глаза от ненависти были прямо-таки белые, я видела. И когда он очухается, то не отстанет от нас.

– А зачем ему очухиваться? – каким-то незнакомым, легким, лихим голосом спросила Алка. Она наклонилась к пистолетику, взяла его привычным, свойским движением, ловко, со щелчком, передернула затвор, а потом вдруг повернулась, направила ствол на лежащего на земле толстяка и, чуть сморщив нос, нажала на курок.

Брызнула кровь, какие-то ошметки полетели на листву, осыпавшуюся на землю… Тело дернулось раз, другой…

Лариска схватилась за горло руками и так стояла, глядя, как Алка небрежно, подолом, обтирает пистолет, потом отшвыривает его за кусты. Оттуда вдруг опять грохнуло. Алка на миг испуганно пригнулась, но тут же распрямилась и с хрипловатым смешком пояснила:

– Сам выстрелил, вот здорово! Это я с предохранителя его сняла, а обратно поставить забыла.

– Ты здорово стреляешь, – пролепетала Лариска, силясь не смотреть на лежавшего неподалеку толстяка. – Кто научил?

– Да папаня, кто еще? – хихикнула Алка. – Он же у меня мужик важнецкий, сама знаешь.

Да уж… Алкин отец и впрямь был какой-то большой начальник. Благодаря ему у Алки иногда бывали свободные деньги, она жила, не слишком напрягая заветное местечко, но вскоре эти деньги утекали, и она сидела без копейки гораздо чаще своих подруг, порой даже на еду не оставалось. Ее папашка, видимо, махнул рукой на забавы единственной дочки по большим дорогам, а может, и на ней самой практически поставил крест, однако, если бы не он, фиги с две выпустили бы девок из милиции после той поганой истории с паспортами! Алка ему позвонила, видать, он и нажал на все педали. Лариска подозревала, что заодно он нажал и на другие педали, благодаря которым прикрыли «салон». Может, надеялся, что это остановит доченьку в ее проказах. Ничего подобного!

– Ладно, хрен с ними со всеми! – беззаботно махнула рукой Алка. – Садись в машину, поехали.

– Куда? – прошептала Лариска.

– А покатаемся, пока бензинчик есть, – беззаботно ответила подруга. – Потом кинем где-нибудь эту колымагу. Еще надо посмотреть, что у него в бардачке заховано. По карманам-то я не больно много нашарила, тысяч пять, да и те деревянные. На, держи половину.

Она проворно помусолила пятисотки, которые все это время сжимала в левой руке, и сунула Лариске пять бумажек. Та машинально сунула их в карман своей тесной «косухи» и, подталкиваемая подругой, залезла в машину.

Алка забралась за руль и принялась шуровать в бардачке. С радостью вытащила бутылку «Белого аиста», а еще там оказались документы на машину – на имя Салтанова Павла Константиновича. Очевидно, так звался толстяк.

– Царство тебе небесное, Павел Константинович, – пробормотала Алка, ловко свинчивая металлическую пробочку на коньячной бутылке. – Ну, что? Выпьем, Лорка, удалую на помин его души?

Она несколько раз глотнула из горлышка, словно пила свою любимую крем-соду, зажевала сыром, который так смирненько и лежал на бумажке, погрызла яблоко.

– А ты чего сидишь как в гостях? – протянула бутылку Лариске. – Пей, он ничего.

Ничего себе – ничего! Лариску забрало с первого же глотка, а после второго ужас, оцепенявший ее тело, постепенно начал распускать свои тугие кольца. После третьего приятно зашумело в голове, стало тепло, ну а потом все вообще потеряло и смысл, и значение.

Она откинулась на сиденье в блаженной расслабленности и с трудом справлялась с тяжелеющими веками. Как только машина тронулась – оказывается, Алка умела водить! – она задремала и проснулась оттого, что они опять стояли. На сей раз их окружал не лесок, а какие-то оструганные столбы. Лариске понадобилось минут пять, никак не меньше, чтобы уразуметь: это они очутились посреди детской площадки! На столбах укреплены разные качели, а «жигуль» крепко засел в песочнице.

Алка сосредоточенно терзала педаль газа, но не могла стронуть машину с места.

– На-пи-лась ни к чер-ту! – раздельно сообщила она. – То есть это… к черту! Ладно, теперь пошли гулять, а то еще пристанет кто-нибудь.

Она выбралась из машины, помогла сделать то же Лариске. Та заметила пустую бутылку от коньяка и вяло, как бы мимоходом удивилась: когда успели все выпить? Ну и молодцы!

– Ну и молодцы… – бормотала она, пытаясь подладиться к размашистым шагам и беспорядочным движениям Алки, которую мотало из стороны в сторону. – Ну и мо-лод-цы…

– Я сейчас знаешь на кого похожа? – хихикнула Алка. – На ту змею из анекдота. Знаешь анекдот? Ползут две змеи из кабака, пьяные-пьяные, как мы с тобой, и одна другую спрашивает: «Слушай, подруга, ты не помнишь, я ядовитая или нет?» – «Ядовитая, ядовитая», – говорит подруга. «Ну, тогда мне полный писец. Я только что язык прикусила!»

Она захохотала, а Лариска подхватила.

Так, громко смеясь, они довольно долго брели по пустым улочкам маленького пригородного поселка, ориентируясь на гул многоголосого шоссе, и вот наконец впереди показалось оно само. Здесь девчонки разом подняли руки, и не прошло и десяти минут, как обе оказались при деле. Уже смеркалось, дневные заботы отходили на задний план, темнота несла с собой мужские желания, удовлетворять которые что Лариска, что Алка умели как надо. И без разницы, трезвые они в это время или в дымину пьяные. Профессионализм или есть, или его нет. Но если он есть, его не пропьешь!

Из дневника Жизели де Лонгпре,

20 февраля 1814 года, Мальмезон

Некогда взяться за дневник. Мадам болеет, капризничает, нервничает, не находит себе места. Все не по ней! Я то готовлю ей чаи, то ставлю компрессы – обостряется мигрень, то читаю в газетах последние новости, стараясь выбирать те, где речь не идет о войне, но все пропитано только войной, более того – предчувствием неминуемого поражения! Хотя проблески надежды поначалу мелькали на нашем унылом горизонте и чудилось, вот-вот разгорится зарево новой победы. Двадцать седьмого января император был в Шалоне, выбил врага из Сен-Дизье, двадцать девятого наткнулся на патруль свирепых казаков, но счастливо избежал смерти, тридцатого отбивал атаки под Бриеном… Февраль тоже прошел под знаком победы. Объединенные силы союзников превосходили нашу армию в десять раз, однако император одержал верх под Монмирайлем, Шампобером, Шато-Тьери и Бошаном. Однако сегодня из Италии пришел слух об измене Мюрата. Оказывается, еще одиннадцатого января неаполитанский король вступил в переговоры с австрийцами и подписал договор: в обмен на то, что за ним сохраняется титул, он позволяет английскому флоту войти в Неаполитанский залив, а свои войска обращает против принца Евгения! Евгения Богарнэ…

Ах, как будто мало Мадам той тревоги, которую она испытывает за императора! Теперь к этому прибавилась неизбывная тревога за сына. О, конечно, принц Евгений всегда участвовал в военных действиях, однако он сражался против явного, известного врага. А теперь в стан врага перешел один из ближайших друзей и соратников – Иоахим Мюрат! Муж сестры императора Каролины!

Мадам не сомневается, что именно «эта стерва» (она ненавидит что Каролину, что Полину Бонапарт, которые некогда очень старательно вбивали клинья между государем и его ветреной супругой!) подстрекала слабовольного Мюрата и подтолкнула его к измене!

Конечно, это не добавило Мадам ни хорошего расположения духа, ни здоровья…

Почти все дни проводит она в Мальмезоне, хотя это – всего лишь летняя резиденция. Ах, в прошлые годы мы жили большую часть времени во дворце на Елисейских Полях – в зимней резиденции, охотились в Наваррском замке, разъезжали по всей стране… Охрана, эскорт, кареты с гербами, балы, костюмированные праздники, концерты, пикники – все радости жизни, которые может придумать прихотливое воображение Мадам и купить на те три миллиона годового дохода, что ей выделены императором… Да, она тосковала по нему, но умела находить удовольствие даже и в одинокой жизни.

А теперь… теперь мы безвылазно сидим в Мальмезоне. Она или лежит в постели, или на канапе в маленьком кабинете, который по ее рисункам был сделан Верноном. Здесь она слушает охи и вздохи бедного влюбленного Моршана. Этот долговязый красавец наделен чудным голосом, несколько, быть может, хрипловатым, но это придает особую выразительность его словам и романсам, которые он распевает, глядя в томные черные глаза Мадам. А ей он с его белокурыми волосами и сияющими голубыми глазами напоминает Ипполита Шарля – возлюбленного, из-за которого она перенесла столько бед. Я отлично помню то письмо, которое некогда писала ему под диктовку Мадам, истомленной тоской: «Да, мой Ипполит, я их всех ненавижу. К тебе одному обращена моя нежность, моя любовь… Да, мой Ипполит, моя жизнь – это постоянные терзания. Только ты можешь возродить меня к счастью. Скажи мне, что любишь меня, любишь меня одну!.. До встречи, я шлю тебе тысячу нежных поцелуев – я вся твоя, вся твоя!»

О Мон Дье, никогда не считала себя слишком чувствительной, скорее наоборот, но эти нежные слова запали мне в душу. С тех пор немало писем я написала под диктовку Мадам, однако эти письма помню с необычайной ясностью. Наверное, слова забылись бы, но нейдет из памяти образ безумно влюбленной, страстной женщины, у которой рвется сердце, рвется душа из-за того, что принадлежит она одному, а тянется, всем существом своим рвется к другому!

С другой стороны, я прекрасно понимала, что связь с Ипполитом ни к чему хорошему не приведет. Жозефина потеряла бы куда больше, чем приобрела. Кроме того, Баррас [10] и Талейран не хотели, не могли терять возможности управлять «маленьким капралом» с помощью «сладкой и несравненной Жозефины», как называл ее Наполеон. Ее роман с Ипполитом Шарлем был бы настоящим бедствием для Франции, именно поэтому я без колебаний исполнила свой долг и сделала копию этого письма для князя Беневентского. Наш изысканный дипломат, прославленный во всей Европе, не брезговал и мелким шантажом: не раз потом Жозефина с возмущением жаловалась мне, что он грозил передать это письмо Первому консулу (затем – императору!), если Жозефина, которая была не только пылкой любовницей, но и советчицей своего супруга, станет противопоставлять влиянию Талейрана свое. О господи, она так негодовала против Ипполита, убежденная, что Талейран завладел копией письма по небрежности или прямому предательству ее любовника! А виновата во всем была я, но Жозефине и в голову не приходило заподозрить меня! Напротив, она считала меня своей лучшей подругой. Ведь именно мне она была обязана примирением с Наполеоном – а дело тогда, после его возвращения из Египта, уже почти дошло до развода!

О, заканчиваю. Госпожа зовет меня. Голос жалобный – должно быть, опять разыгралась мигрень!

Катерина Дворецкая,

12 октября 200… года, Париж

Тот ветер, который подшутил со мной на улице Шо-ша, успел измениться, пока я путешествовала подземкой до станции «Порт-де-Клинанкур». Теперь это был не веселый озорник (пусть с весьма своеобразным чувством юмора!), а назойливый, злобный пакостник. Всю дорогу от метро до Блошиного рынка я бежала, согнувшись и прикрывая лицо: навстречу так и свистело, а поцеловаться еще с одной газетой мне сегодня не хотелось. Бежала я в общем потоке одинаково согнувшихся, одинаково прячущихся от ветра людей. Изредка разгибалась, поднимала голову, но видела вокруг лишь стены некоего вещевого коридора. Сбывшийся кошмарный сон про общество всеобщего потребления, осуществленная мечта эпохи тотального дефицита: вокруг вздымаются холмы джинсов, навалены курганы курток, громоздятся стены обувных коробок, удушающе благоухают моря и океаны парфюмерии – все жуткого качества, но все очень дешевое и всего МНОГО!

«Ничего не понимаю! – сердито пыхтела я в рукав куртки, которым прикрывала лицо. – Или Морис что-то перепутал? Где же антиквариат? Где ценности минувших эпох? Где Мекка коллекционеров всего мира? Это какой-то гипертрофированный Алексеевский рынок, телепортированный из Нижнего Новгорода и умноженный на пятьсот, а то и на тысячу, только и всего! А холодина какая!»

Вспомнилась иллюстрация из книги карикатур Бидструпа [11]: около забора несколько причудливо одетых людей развели костер и греют руки, поодаль навалены зеркала, картины, какие-то кресла в стиле ампир или рококо, сроду мне их не различить, а еще стоят корзинки со щенками и котятами, с попугаями и морскими свинками. Я эту картинку еще в детстве видела, у тетушки Элинор. Дословно не помню, что там было написано, но смысл состоял в том, что на Блошином рынке весь товар с блохами, от собак до антикварных кресел. Больше всего меня, впрочем, тогда поразил костер. Я сочла его художественным преувеличением. Париж представлялся мне южным городом, жарким, чуть ли не субтропиками. А сейчас я думаю, что было бы очень недурно развести костерчик из половины навезенного сюда барахла. Сколько народу могло бы согреться! Ведь и в самом деле кругом – сущее барахло.

Не могу больше видеть это убожество и пытаюсь найти пути к бегству. Сзади и спереди – всюду однообразная людская масса. А это что? На заборе висит загадочная вывеска «Marché aux Vernaison». Марше-о-Вернэзон? Ну так и марше́ туда, это всяко лучше, чем барахолка. Под вывеской открытая калиточка… Улучив момент, когда прерывается встречный поток, ныряю в первый попавшийся просвет между выставкой линялых джинсов и грубых, словно кандалы, кроссовок, влетаю в калиточку – и оказываюсь совсем в другом мире.

Множество простеньких одноэтажных домишек, увитых плющом и диким виноградом, образуют узкие улочки. В домишках окон нет, но все двери распахнуты настежь, и можно увидеть их роскошную обстановку. Роскошную, но странную… Например, в одном доме бесчисленное количество люстр. В другом – кресел и изящных столиков для ламп. В третьем – этих самых ламп несчетно, все в шелковых абажурах, с воланами и бахромой, с оборочками, кружевами, металлическими и стеклянными висюльками, в лентах, бантах и бантиках, ножки у них бронзовые, фарфоровые, круглые, овальные, просто столбики и какие-то безумные фигуры, и даже многофигурные любовные сцены… А вот домик, от пола до потолка заваленный коврами. А вот сплошные каменные статуи, причем все какие-то греко-римские легионеры, а может, императоры, кто их разберет. Их торсы, бюсты, отдельно взятые головы… Мамаево побоище! А здесь – этажерки и ширмы, а также этажерочки и ширмочки. Там – оконные рамы, ставни, двери, части каменных и деревянных оград. Здесь – россыпи стеклянных украшений. Там – залежи старинного шитья, столового белья, блузок ручной вышивки…

«Так ведь это я на Блошином рынке! Я попала-таки на него!» – доезжает до меня наконец, и начинается блужданье по улицам этого города чудес. Домишки – вовсе не домишки, а что-то типа гаражей или даже фургонов, снятых с колес и поставленных на землю. Это лавки антикваров! Некоторые, конечно, язык не поворачивается назвать иначе как лавками старьевщиков… А впрочем, что такое антиквар, как не продавец всякого старья? Но слово «древность» звучит куда как благозвучней!

Сначала я останавливаюсь около каждой лавки, рассматриваю все досконально, млея от восторга… но уже совсем скоро просто брожу бесцельно с улицы на улицу, потому что здесь, как в музее, мгновенно устаешь и теряешь всякое соображение. Ни взгляд, ни разум уже не воспринимает изобилия окружающей красоты, но оторваться от нее невозможно. В отличие от выхолощенной музейной роскоши, сокровища Блошиного рынка одушевлены, в них живет неумирающий дух прошлого, ведь с каждой вещью была связана чья-то жизнь, и аромат этих угасших жизней так и реет над рынком, словно шелестящий, шелковый запах иммортелей, различимый лишь самым тонким чутьем…

Иммортели, между прочим, это то же, что бессмертники. Но какое слово! Фантастика, что за слово! Жуть и очарование.

Вот в этой смеси несочетаемых состояний я и пребываю, пока брожу по Марше-о-Вернэзон. Оказывается, это только один из рынков, составляющих весь огромный Марше-о-Пюс. Еще я видела Marché aux Dauphine, Марше-о-Дофин, но он мне не понравился, там все как-то по-музейному выхолощено. Интересны только книжные развалы и россыпи гравюр и рисунков, но скоро я снова возвращаюсь на очаровательный Марше-о-Вернэзон и брожу по нему среди множества посетителей. Все движутся медленно, нога за ногу, у всех осоловелые глаза и отрешенное выражение лица. Наверное, и я выгляжу так же, сумасшедше-сомнамбулически.

Вдруг различаю позади себя какое-то монотонное бурчание. Настойчивое, как жужжанье осенней мухи.

Прислушиваюсь. Различаю только отдельные слова:

– Красота… не могу… умереть можно… нет, это просто невыносимо… я хочу, хочу ее…

У меня холодеет спина. Помню, вот так же однажды шла по аллейке Театрального сквера в Нижнем, а сзади пристроился какой-то придурок, страдающий от вынужденного воздержания. Он бормотал всякие кретинские словечки вроде этих, а сам в то время… ну, вы понимаете. Я тогда была девушка совсем молодая и невинная не только телом, но и душой: взяла, дура, да и обернулась. Увиденного мне надолго хватило! Именно тогда моя робость перед мужчинами превратилась в настоящую фобию. Треклятая близняшка уверяла, что вышибить этот клин можно только таким же клином. Ну, ей виднее, она у нас в деле вышибания клиньев большо-ой специалист! В смысле, большая специалистка.

Как всегда, при воспоминании о сестрице с ее воинствующий сексапильностью настроение у меня портится. Да еще этот недотраханный эксгибиционист в кильватере все бормочет да бормочет про свои знойные чувства!

«Сейчас как обернусь! – мысленно стращаю я себя. – И если что-нибудь увижу… позову людей, вот что! Вот этих антикваров и покупателей. Ка-ак заору!»

Раз, два, три!

Резко оборачиваюсь.

Эксгибиционист дефилирует мимо с отрешенным выражением лица. Одежда на нем вся застегнута – сверху донизу и снизу доверху. В руках – не то, что вы могли подумать, а мобильный телефон. И этот сладострастный шепот адресован человеку, который находится, по-старинному выражаясь, на другом конце провода. И тут, когда в ушах у меня больше не шумит со страху, я способна расслышать, что все эпитеты и вздохи адресованы… россыпям антиквариата, а вовсе не унылой женщине с растрепанными волосами, в потертой кожаной куртке, джинсах и кроссовках.

Это картины для него – красота! Это при виде вон того гобелена он готов умереть! Это ему просто невыносимо видеть целую выставку стульев в готическом стиле, с плетеными спинками. Это он хочет вот эту скатерть, отороченную сказочным валансьенским кружевом!

Да… налицо клиническая картина сексуальных фантазий старой девы. У кого что болит, тот про то и говорит. Мы имеем не недотраханного маньяка, а аналогичную маньячку. Плохо дело, голубушка! Странно, что ты не заподозрила в сексуальных домогательствах того галантного месье, который спасал тебя от разбушевавшейся газеты, и не надавала ему по физиономии – за доброту душевную и рыцарские чувства.

Чтобы немного успокоиться, принимаюсь разглядывать фонтан, воздвигнутый на крошечном пространстве между тремя лавками. Самый настоящий фонтан: его раковина вся изъедена временем, да и мраморный амурчик, обнимающий дельфина, из пасти которого должна струиться вода, уже изрядно замшел.

– А фонтан продается, интересно знать? – произносит позади меня капризный женский голос. Не сразу соображаю, что говорят по-русски. Вот те на, русские на Блошином рынке! Хотя что особенного? В Париже сейчас множество соотечественников, почему бы кому-нибудь не забрести в это экзотическое местечко? Опять же, многие русские уже имеют собственность во Франции, виллы, то да се. И если у человека есть лишние деньги, он имеет полное право обставить свое жилье утонченным антиквариатом. Я бы, к примеру, так и поступила, разбогатей посерьезней и решив навсегда остаться во Франции. Великодушие Элинор дает мне возможность жить без проблем, но отнюдь не предаваться излишествам! А эта дама, которая хотела бы купить фонтан, что она собой представляет, интересно?

Оборачиваюсь, делая вид, что разглядываю настоящие рыцарские доспехи, выставленные у дверей ближней лавки. Какие-то они мелкие, на мой взгляд. На мальчика-подростка… А впрочем, когда носили такие доспехи, в четырнадцатом, ну, в пятнадцатом веке? Я где-то читала, что в ту пору люди были куда ниже ростом, чем наши современники. Да и в девятнадцатом веке они не отличались высотой. Так что это не Пушкин был малорослым – это Наталья Николаевна при своих 172 сантиметрах была по меркам тех времен сущая дылда. У меня, кстати, тот же рост, но это все, что роднит нас с красавицей Гончаровой. Однако двум рашен вумен, которых заинтересовал фонтан, что я, что прекрасная Натали показались бы девочками из младшей группы детсада. Они-то обе – не меньше 180 сантиметров ростом, две изумительно красивые, хоть и слегка потертые дамы. Нет, не временем тронутые – каждая не старше, а возможно, и младше меня, – но лежит на них некий лоск… словно на захватанной руками вещи. А впрочем, это я от зависти. Они обалденно хороши собой, особенно брюнетка: точеное большеглазое лицо, причудливые локоны, что-то андрогинное, бесполое, вернее, двуполое в чертах, как у Боттичеллиевых ангелов, – и в то же время веет от нее такой всепобедительной женственностью, что хозяин лавки, охраняемой доспехами, чуть ли не поклон отвешивает красавице.

Кстати, хозяин сам по себе – достойная внимания персона. Широкоплечий, крепкий, высокий, в кожаных штанах в обтяг, в сапогах на металлических каблуках, с заклепками, набойками на носах и даже с маленькими шпорами. Алый свитер, черная кожаная жилетка, большую голову охватывает черная шелковая косынка. Усы торчат, словно медом намазанные, бородка, орлиный нос, орлиный взор зеленых, чуть навыкате глаз, яркие губы… Пират, ну сущий пират! Все в нем гротескно, все немного чересчур, он пират книжный, киношный, опереточный, от него глаз не оторвать!..

Я и не отрываю: стою и пялюсь. Но такая яркая птица и внимания не обратит на простенькую бабенку вроде меня, его глаз горит только для тех, кто одет в тысячедолларовые дубленочки из ягнячьих шкурок, непременно швами наружу (на брюнетке зеленая, на блондинке – синяя), у кого сыплются с пальцев снопы разноцветных брильянтовых искр, на чьих плечиках болтаются текстильные сумочки минимум от Сони Рикель, чьи ножки стянуты крокодиловыми сапожками самое малое от Шарля Жордана…

Брюнетка ловит восхищенный взгляд хозяина и повторяет вопрос по-французски.

– Вам я продам все, что угодно, мадам! – восклицает пират. – Даже этот фонтан. Правда, боюсь, что могут возникнуть проблемы с доставкой. Видите ли, тут нужен как минимум подъемный кран, а он по нашим лабиринтам не проедет…

– Подумаешь! – восклицает брюнетка. – Не берите в голову. Я по гороскопу Дракон, как наш президент, а для Дракона нет ничего невозможного!

«Новорусские» фемины следуют в лавку пирата. У нее роскошная стеклянная витрина, которая на ночь, судя по всему, заслоняется тяжелыми стальными решетками. Сама лавка невелика, загромождена от пола до потолка, роскошным красоткам тесновато, и хозяин небрежным жестом велит удалиться задержавшемуся покупателю. Вообще говоря, такое небрежное движение пальцев у всех народов мира означает элементарное «Пошел вон!». Покупатель, впрочем, безропотно выскальзывает, идет прочь, но тотчас возвращается, очевидно, что-то вспомнив. Я смотрю на него… что-то знакомое чудится мне в этом благообразном, чуточку обрюзгшем лице. У него гладкие темные волосы, небольшие темные глаза, очки в металлической оправе. Когда он поворачивается ко мне спиной, чтобы войти в лавку, я вижу плешь на затылке.

Ха-ха, да ведь это мой знакомый трудоголик из СА «Кураж»! Как интересно… Для меня он и его коллеги – словно персонажи некоего сериала, который я вынужденно смотрю из своего окна, а они, оказывается, вполне живые люди. Во всяком случае, этот господин. Видимо, антиквариатом увлекается. Значит, в «Кураже» хорошо платят! Интересно, что может интересовать такого сдержанного, даже сухого на вид человека? Вряд ли статуи нагих красоток в псевдоантичном стиле. Хотя… Кто знает, кто знает!

Я вдруг чувствую на себе чей-то взгляд и оборачиваюсь. Около лавки с мебелью в крестьянском стиле – грубоватой, топорной, сказала бы я – стоит долговязый господин и смотрит на меня с явным подозрением. Подобно пирату, тоже своего рода антикварный экспонат: ну сущий денди из позапрошлого века, с этой своей тросточкой, бакенбардами и стоячим воротничком! Небось сей расфранченный до неприличия тип решил, что я тут, у фонтанчика, с дурными целями притаилась. А я ничего дурного не делаю, кроме как теряю время. Как-то выпала из реальности, а ведь приближается час обеда. Лизочек проснулась, Маришка встала, волнуется, где я потерялась, Морис привез с базара продукты, я им обещала голубцы и сливовый пирог, а ведь это дело долгое, особенно голубцы.

Ощущение счастья вдруг пронзает меня. Из-за того, что меня ждут дома, что им меня не хватает, что никто, кроме меня, не способен приготовить эти голубцы и испечь сливовый пирог.

Фонтаны, картины, стулья, абажуры и весь на свете антиквариат мгновенно забыты. Я выскакиваю из своего укрытия. Надо как можно скорей отыскать выход из этого лабиринта столетий!

Именно в это мгновение мой знакомый трудоголик вновь выруливает из лавки – и мы чуть не сталкиваемся нос к носу.

– Бонжур! – весело выкрикиваю я. – Бонжур, месье!

Французы – люди очень приветливые и вежливые. Это не то, что наш угрюмый народ, из которого лишнего «здравствуйте» клещами не вытянешь, а произнести «извините» можно принудить только пыткой. Именно поэтому многие в маршрутках молча, тупо, ожесточенно проталкиваются к дверям, хотя впереди стоят как минимум пятеро, которым надо выходить на той же остановке. Нет бы элементарно спросить… Нельзя! Еще уронишь свое достоинство! А вот с языка французов милые, любезные словечки сыплются горохом! Вот и трудоголик автоматически выпаливает: «Бонжур, мадам!», и я читаю на его лице напряженное мыслительное усилие: он пытается вспомнить, кто я. А мне смешно, мне весело. Откуда ему знать, что я чуть не каждый день смотрю на него в окошко и знаю наперечет все его водолазки: синюю он носит чаще остальных, черную – вообще редко, а серую – максимум раза два в неделю? Честное слово, не всякая влюбленная так изучила объект своих чувств, как я – этого совершенно незнакомого мне человека. Тут я совсем развеселилась. А поскольку такое состояние для меня редкость, то мне хочется найти какую-то разрядку. Не успев подумать, я ляпаю:

– А ваш компьютер по-прежнему работает по ночам сам по себе? – и бегу дальше.

Но, прежде чем свернуть за угол, оборачиваюсь и вижу следующую картину: мой трудоголик стоит остолбенело, а в дверях лавочки застыли пират и две русские красавицы. Они вышли как раз вовремя, чтобы услышать мою дурацкую реплику.

У трудоголика такое выражение лица, как будто железные рыцарские доспехи вдруг заговорили человеческим голосом. И только тут до меня доходит юмор ситуации: да ведь я, наверное, обозналась! Это вовсе не клерк из СА «Кураж», а просто очень похожий на него дяденька! У него небось и компьютера-то нет!

Определенно он принял меня за сумасшедшую!

Я не могу удержаться – хохочу в голос. Утыкаюсь в шарф, чтобы смеха не было слышно, – и мчусь прочь. На бегу достаю мобильник и сообщаю сестре, что буду минут через сорок, если Морис уже привез капусту, надо поставить ее варить, причем целым вилком, непременно целым!

Выход из Марше-о-Вернэзон находится удивительно легко, я, не глядя по сторонам, пробегаю по вещевому коридору – и вот уже сижу в вагоне метро, мчусь на свою станцию «Ришелье-Друо». Но все-таки нет-нет, а начинаю сотрясаться от смеха. Ох, какое у него было лицо, у этого трудоголика! Умора!

Александр Бергер, 7 октября

200… года, Нижний Новгород

С того происшествия в парке Кулибина прошла неделя, а никто и никуда Бергера не вызвал – ни звонком, ни повесткой, ни в милицию, ни в прокуратуру, – никакой следователь-расследователь им и его показаниями не интересовался. Либо работа еще не началась, либо вполне хватило показаний словоохотливого хозяина Финта. А может быть, экспертиза показала какие-то неожиданные результаты… Короче, без показаний Бергера следствие решило пока обойтись.

Ну и ладно. В конце концов, какие он может дать показания? Ведь он даже не был полноценным свидетелем, он застал Симанычева уже мертвым… Другое дело, что не бывает лишних показаний, не бывает лишней информации, это Бергер по опыту своей работы знал, однако, очевидно, в УВД и в прокуратуре Нижегородского района придерживались другого мнения.

Вообще-то, честно говоря, Бергеру сейчас было не до Симанычева. Неделя выдалась суматошная, ведь бюро приобретало все более широкую известность, множество людей, недовольных работой официальных следственных органов, обращались за экспертизой к независимым расследователям. Бергер и на работе-то почти не бывал, все больше на выездах, домой возвращался поздно, поэтому совсем не удивился реплике, прозвучавшей однажды в ответ на его полусонное (было уже часов одиннадцать вечера, для кого-то время детское, а Бергер в эту пору уже норовил отрубиться) «алло»:

– До тебя совершенно невозможно дозвониться! Что происходит? Ты вообще есть или тебя нет?

Он улыбнулся. Сонливости как не бывало! Ведь Бергеру звонила его, так сказать, дама сердца. И хоть особенной сердечности в их отношениях не было, но ведь не скажешь – дама постéли! Есть, правда, такое слово – любовница, но Бергер его не терпел за острую колючесть и холодность. Поэтому пусть будет – просто дама. Или подруга. Или на худой конец – приятельница.

– Я есть, – сообщил Бергер доверительно. – Я есть здесь и сейчас. А ты когда?

На их насмешливом, сдержанном, особом языке это означало, что эмоции и желания у него в прежнем состоянии, готов встретиться когда угодно и когда удобно ей: время их свиданий всегда назначала она.

– Полнолуние нынче, – сообщила дама. – Я бы всей душой, но увы… Не раньше чем на будущей неделе. Ты как, доживешь?

– С трудом, – ответил Бергер, не покривив душой, потому что отвык от долгого воздержания. Однако против причуд женского естества не попрешь.

– Я тоже с трудом…

Голос у нее мягкий и нежный, как ванильный зефир. И сама она напоминала зефирку – небольшая, кругленькая, мягонькая. Иронизируя над собой, Бергер вспоминал своих суровых германских предков, которые обожали именно вот таких карамельных, золотисто-розовых Гретхен. Однако его дама отнюдь не исповедовала принцип «киндер, кирхен, кюхен» – это была карамелька с железной начинкой. Бергер-то ее натуру хорошо знал и именно поэтому в постели чувствовал себя как принцесса на горошине. Все мягко, все нежно… а где-то колется… Дама была адвокатом, и очень хорошим адвокатом. Не сказать, что она выигрывала все процессы подряд, но сводить наказание до минимума, как говорится, ниже низшего предела, ей все же удавалось чаще, чем другим. Да, она и впрямь была хорошим адвокатом, однако именно эта профессия мешала Бергеру влюбиться в нее. Бог его знает, что за вывернутое у него было сознание, однако он презирал адвокатов. Всех. Считал их продажными… Продажными представителями человечества, скажем так. Знал, понимал, что закон – еще не синоним слова «справедливость», что человек должен иметь право на защиту, иначе общество не может называться цивилизованным… А поделать с собой ничего не мог.

Дама, кстати сказать, о воззрениях своего любовника знала. И ничуть не обижалась на него. Более того! Когда Бергер начинал искренне недоумевать, что она в нем нашла (в самом деле! ну что?! ни красоты никакой, ни денег; обаяние, которое ему приписывают некоторые женщины, категория субъективная; вдобавок он инвалид, хотя жизненно важные органы в полном порядке), дама мурлыкала:

– Всю жизнь искала мужчину, который будет меня презирать!

Может, и не врала, кто их разберет, женщин! Не зря некоторые особо искушенные люди советуют входить к этим загадочным созданиям с плеткой!

Словом, дама сердца Бергера, сладенько помурлыкав необходимое количество времени, вдруг сказала:

– Хочу с тобой посоветоваться. Это правда, что у вас в богадельне гарантируется анонимность расследований?

Богадельней в городе называлось бюро, в котором работал Бергер. А что? Чем плохое название? Бывают же названия вообще оторви да брось: СПС, к примеру. Издевательский шип какой-то.

– Конечно, – ответил Бергер. – Гарантируется.

– И вы не требуете с клиентов оплаты?

– Ну да, не зря же нас называют богадельней. А почему ты спрашиваешь?

– Да потому, что с трудом себе представляю, как это вообще может быть. Вот, к примеру, тебе позвонит какой-то человек и скажет: я попал в безвыходное положение, не пойму, что вокруг меня происходит, умоляю, помогите, но денег у меня нет, – ты что ему скажешь?

– Да у меня как раз сегодня был такой звонок! – почти радостно воскликнул Бергер. – Ровно в полдень. Звонит мужик, говорит: я попал в безвыходное положение, не пойму, что происходит, почему они выбрали именно меня убить Валентину Терешкову, чтобы не допустить прорыва Советского Союза за пределы Солнечной системы!

– А они – это кто? – осторожно поинтересовалась собеседница.

– Я как-то не очень понял, – честно признался Бергер. – По-моему, нечто среднее между инопланетянами, чеченскими террористами и американскими империалистами.

– Кого, ты говоришь, надо убить?

– Валентину Терешкову, это первая в мире женщина-космонавт.

– Да ты что?! – восхитилась дама, которая знала все о юриспруденции и о сексе и почти ничего о вещах отвлеченных. – Ну, это психоз. Тебе псих звонил. А я говорю серьезно, о серьезном деле.

– Хорошо, давай серьезно, – согласился Бергер. – Если я смогу помочь обратившемуся ко мне человеку, не вступая в противоречие с Гражданским и Уголовным кодексами, а также с собственными принципами, то я это, без сомнения, сделаю. А называть мне имя и фамилию или псевдоним – это его личный выбор.

– Отлично! – воскликнула дама. – И что тебе надо, чтобы ты начал работу?

– Ну, как минимум просьба этого человека.

– Считай, что он попросил. Через меня.

– А сам он что, немой? Или шибко застенчивый?

– Не-а, – протянула она. – Говорить умеет. Но он не попросит. И не в застенчивости дело. Этот парень напуган до смерти.

– До смерти? – усомнился Бергер.

– Я тебе говорю! – настойчиво воскликнула дама. – Тем более что от смерти он спасся просто чудом.

– Избит или ранен?

– Избит был очень сильно, поэтому его и привезли в больницу, а не швырнули в вытрезвиловку. Но ничего, к счастью, не сломано, а синяки постепенно сходят. До свадьбы вполне заживет. Вот только не планировалось, что он вообще доживет до свадьбы. Видишь ли, его нашли ночью пьяным вусмерть, лежащим на трамвайных рельсах. Вагоновожатый заметил его каким-то чудом; вторым чудом было то, что он успел затормозить.

– И что? Ты думаешь, этот тип не сам напился и улегся на рельсы?

– Быстро сообразил, – одобрительно сказала дама. – Ты, когда на него посмотришь, сам поймешь, что дело тут очень даже нечисто.

Бергер в сомнении покачал головой. Он не очень-то верил в безгрешных агнцев, которых некое исчадие ада накачивает спиртным и укладывает под колеса движущегося транспорта. Просто так, по принципу: «Что бы такого сделать плохого?» Наверняка этот молодой человек постарался сделать чью-то жизнь невыносимой, вот и получил по заслугам. С другой стороны, его, Бергера, приятельница – особа весьма проницательная. То есть пуркуа бы и не па этому парню оказаться агнцем? Однако женщины очень жалостливы. Особенно если объект жалости – какой-нибудь красавчик…

Бергер отлично знал, кем был в прошлой жизни. Отнюдь не суровым тевтонским рыцарем! И даже не венецианским мавром, с кого писал свою трагедию великий Шекспир. Он был просто Плюшкиным. Вот ведь и не нужна тому вещь, а из рук не выпускал. Так и он, Бергер. Ну не любишь женщину – так чего бесишься от ревности? Бюргер ты, не Бергер. Мелкий собственник! И он ощутил, как неприязнь к этому якобы страдальцу и полное нежелание прийти на помощь ближнему крепнут и разрастаются в его душе.

– Он твой клиент, что ли? – спросил хмуро.

– К сожалению, нет, – кокетливо призналась дама. – Мои клиентки – две шлюхи с Автозавода, которые едва не убили одного нехорошего человека. Он с подельником подряжал их в Эмираты – зарабатывать сам понимаешь чем. Смастрячили девчонкам поддельные паспорта, но тут осечка и вышла. Скинули их с дистанции в аэропорту, одного мужика повязали, второй затеял было искать товарища и стращать девулек, которых подозревал в доносительстве, неминучей расплатой, но они оказались не из пугливых. Отняли у мужика пистолет и выпустили в него пару пулек. По счастью, не убили, только ранили. Хотя его спасение можно тоже назвать чудом, как и спасение того красавчика.

«Ага-а! – мрачно подумал Бергер. – Я так и знал, что он непременно окажется красавчиком!»

– Мои клиентки убивали этого вербовщика проституток на самой окраине Автозавода, в какой-то рощице; там и бросили. Место безлюдное – днем, а по ночам там тусуются пацаны, отрываются на полную катушку, жгут костры, засасывают пузыри и отъезжают кто как может и что кому по карману.

Бергер покачал головой. Рассказ Чехова «Душечка» – вершина постижения женской натуры. Мимикрия – вот основное ее свойство. Его подруга, это бело-розовое пирожное безе, в совершенстве владеет неформальной лексикой. Кстати, инвективной тоже, причем в таком объеме, что даже Бергер, отнюдь не пансионерка, иногда краснеет.

– Вот эти-то, не побоюсь сказать, юные пионэры и обнаружили нашего недобитка, – продолжала его «душечка». – И тотчас доказали, что на нашу молодежь льют помои совершенно напрасно, ничто человеческое ей не чуждо. Плюнули на свои криминальные игры, не поскупились включить мобилу и вызвать «Скорую». Отвезли недобитого в ближнюю больницу, а уже на другой день пострадавший смог дать первые показания милиции, поскольку обо всех случаях с огнестрельными ранениями врачи обязаны докладывать в органы, что ты и сам знаешь. Девчонок моих он описал подробнейшим образом, назвал их фамилии, имена, отчества, ну, а тамошние ребята своих лялек знают наперечет. Мигом выловили их на рабочих местах, законопатили… Правда, одна из них вымолила – уж не знаю, каким местом! – разрешение позвонить. Сообщила отцу, а отец у нее не кто-нибудь, а депутат Госдумы, ты представляешь?! Что характерно, от Нижегородской компартии.

– В семье не без урода? – хмыкнул Бергер.

– Точнее, не без двух, – уточнила дама. – Папашка – еще та какашка! Даже неизвестно, кто из них двоих хуже: эта малолетняя преступница или он, лицемер и фарисей, вдобавок записной алкаш. А впрочем, он богат до безобразия, как и все эти мизерабли, Жаны Вальжаны недоделанные, поэтому я и не отказалась на него работать, когда он начал умолять спасти доченьку. Да и знакомы мы сто лет, он ко мне когда-то клинья бил, только я терпеть не могу идейных идиотов!

– Слушай, – чуточку сконфуженно сказал Бергер, – извини, что перебиваю, но ты не объяснишь мне, кто такие эти самые мизерабли, а? Очень часто слышу последнее время это слово, а понять не могу.

У него уже вяли от словесных инвектив уши, а по опыту он знал, что вернуть даму на путь нормальной лексики можно только одним способом: спросить у нее что-нибудь этакое, заумное. Ее хамелеонская натура тут же срабатывала, и дама опять превращалась в интеллектуальную карамельку.

– Мизерабль – по-французски отверженный, – пояснила она. – У Виктора Гюго роман такой есть – «Отверженные», главный герой – раскаявшийся каторжник, благородный мизерабль Жан Вальжан, типа, невинная жертва жестокого буржуазного общества. Сделался божьим промыслом очень богат и всего себя отдал добрым деяниям. Наши, отечественные бывшие каторжники и мизерабли разбогатеть-то разбогатели, да вот никак не решатся встать на следующую ступеньку. Как говорится, труд может превратить обезьяну в человека, а богатство – наоборот.

Дама перевела дух.

– Ну вот, – проворковала она. – Я пытаюсь сделать из его дочки и ее подружки невинную жертву тех, кто обманом вывозит русских красавиц в Арабистан и Турцию, на потеху всяким черномазым развратникам. Выпросила разрешения повидаться с раненым. Поговорить с ним, выяснить, как настроен… Приехала в эту богом забытую больничку, нанюхалась жутких вонизмов типа тушеной капусты и жареной тухлой рыбы… есть, есть вечные ценности, можешь мне поверить! – вошла в палату на шестнадцать человек…

– На шестнадцать?! – в ужасе вскричал Бергер. – Быть того не может!

– Ну на восемь, какая разница? – Он просто-таки услышал , как его приятельница дернула плечиком. – Вот уж где мизерабли в полном смысле слова! И вдруг я вижу среди них знакомое лицо…

– Того самого парня? – суховато осведомился Бергер. – Значит, ты с ним знакома?

– Скажем так – я знаю, кто он и как его зовут, – дипломатично ответила дама. – У меня есть одна приятельница – местная знаменитость, детективы кропает, в Москве издается напропалую, – и ей для правды жизни нужно было побывать в ночном клубе. Сама она дама скромная, чего по ее писаниям никогда не скажешь, одна идти постеснялась, потащила меня с собой. Пошли мы в «Барбарис» – прелестное местечко, скажу я тебе! – и увидела я там распрекрасное танцевальное шоу. Особенно хорош был солист. Без преувеличения скажу – все дамы на него запали с первого взгляда, очень красивый, ну правда, очень. И вообрази – именно его я вижу в этой безумной больничке! Худой, бледный, под глазами чернота, а глазищи у него и без того черные-пречерные…

В голосе дамы зазвучали мечтательные нотки, но она тотчас вернулась к деловому тону:

– Я поговорила с тем раненым торговцем женской плотью, выяснила для себя, что хотела. Пока он, конечно, скрежещет зубами и требует самое малое четвертовать бедных шлюшек, но ладно, еще не вечер, у него и у самого рыльце в большо-ом пушку! Подделка документов, и пистолет его. Как-нибудь поладим, думаю, папа-коммуняка нажмет небось на все педали! Ну вот… Все время, пока я пробыла в палате, моя персона возбуждала живейший интерес аборигенов. Всех, кроме моего черноглазого знакомца! Он лежал, отвернувшись к стене, согнувшись – словом, завязавшись тугим узлом. Потом, когда я уходила, двое самых галантных палатников вызвались меня проводить. В благодарность я их угостила сигаретками и вскользь спросила, что-де за парень у окошка в комок сжимается. Тут-то они и поведали мне историю его приключений. А еще сказали, что у парня полная потеря памяти, ни имени, ни адреса домашнего не помнит. Но это, по их мнению, туфта, потому что он при виде каждого нового человека буквально синеет от страха, а когда пришли из милиции снимать допрос с этого, простреленного, наш парень, думали, под кровать спрячется. И лекарства, которые ему дают, все втихую выбрасывает, колоть же себя не дает, якобы боится уколов. Микстуры тоже не пьет. В этом смысле даже хорошо, что там больница такая бедная-пребедная, никто никого особо и не лечит, по принципу «здоровый и так выживет, а больной всяко не жилец». Ребята, мои осведомители, народ тертый, уверяют, мол, с парнем этим случилось что-то криминальное, а в несознанку он играет от страха. Я спросила, приходит ли к нему кто-нибудь. Нет, говорят, никого не было… Само собой, вернувшись домой, я немедленно разузнала, не было ли среди лиц, объявленных как пропавшие, Кирилла Туманова. Это его так зовут, нашего красавца, – пояснила дама как бы в скобках, – Кирилл Туманов. Нет, никто его не ищет. Ну, ты знаешь, я барышня настырная! – Подруга Бергера игриво хихикнула. – Что я сделала? Я разузнала по справочной телефон этого Кирилла и позвонила ему домой. Позовите, дескать, к трубочке… И мне отвечает какая-то вальяжная тетенька, видимо, маманя: а Кирилла нет, он неделю назад в Париж уехал на три месяца, вернется только в начале декабря. Как тебе это понравится?

– В Пари-иж?! – ошеломленно протянул Бергер, для которого это слово сверкало и сияло, как башни Изумрудного города – для Элли и ее друзей. – Ну, это не шуточки. То есть ты ошиблась, я так понимаю? Обозналась?

– Ничего я не обозналась! – обиделась его приятельница. – У меня зрительная память абсолютная, раз увидела человека – все, сфотографировала! Это он, Кирилл!

– А ты случайно не позвонила в аэропорт и не разузнала, был ли среди пассажиров на Париж такой Туманов? – хмуро спросил Бергер.

– Нет, это сделаешь ты, – ответила дама. – Мне фиг кто скажет, сам понимаешь. В смысле, по телефону. Вот если бы я туда приехала и начала обольщать направо и налево, тогда конечно! Я бы все узнала, не сомневайся! Но тащиться за тридевять земель мне совсем неохота, даже ради прекрасных черных глаз Кирилла. Вот я и решила тебе позвонить и пробудить твое чувство справедливости – выясни, что произошло. В конце концов, это твоя работа!

Бергер тяжело вздохнул. О его неприязни к чернооким смазливым особям мужского пола уже было упомянуто. Вторым раздражителем в рассказе его приятельницы стало упоминание о ночном клубе «Барбарис». Так уж вышло, что именно с этим клубом была связана история трагического самоубийства Риммы Тихоновой, о чем Бергер до сих пор не мог вспоминать спокойно.

Ему очень хотелось сказать: «Я не могу начать работу, пока меня не попросит об этом сам Туманов. У нас так не принято!» Или, к примеру – самое простое! – отговориться занятостью. Ведь он и в самом деле был занят! Не Валентиной Терешковой, понятно, а серьезными делами о подкупленном свидетеле, о беспредельщике-участковом, о шантажистке, которая не дает отцу видеться с ребенком, за каждую встречу требует безумных денег, совершенно раздела и разула мужика, который безумно любит дочку… Да мало ли! Лучше делом Симанычева на досуге заняться – в порядке, так сказать, умственного тренинга!

И тут он представил себе парня, которого кто-то накачал водкой и тащит на трамвайные рельсы, хладнокровно обрекая на смерть… Такие вещи, такие вот подлые инсценировки Бергер ненавидел. Он ведь и сам стал жертвой подобной инсценировки!

– Да, может, этому твоему Кириллу моя помощь без надобности, – пробормотал он, хватаясь за последнюю соломинку. – Я, к примеру, приеду, а он скажет: идите-ка вы, господин следователь… Его право, между прочим!

– Слушай, кстати, а когда ты вообще ко мне в гости придешь? – внезапно спросила его подруга. – Ты меня бросить решил, что ли?

Бергер на секунду поднес трубку к носу и зачем-то заглянул в нее. Потом снова осторожно приложил к уху.

– Что? – глупо спросил он. – Но ведь ты сказала… ну, у тебя полнолуние, то да се…

– Друг мой, – проворковала дама, – что-то я не припомню, чтобы нам помешало прошлое полнолуние! Да и позапрошлое тоже. В конце концов, мы люди взрослые, теоретически подкованные… да и практически тоже. Есть многое на свете, друг Горацио!

Доселе лежавший под одеялом Бергер нервно привстал. Что характерно, не он один.

– Ну и когда? – выдохнул нетерпеливо.

– А если сейчас? – услышал в ответ такой же вздох – и откинул одеяло.

Поспешно одеваясь, думал только об одном: какое счастье, что эта заводная особа живет так близко от него. Перебежишь парк Кулибина – и вот оно, лучшее в мире времяпрепровождение!

Мелькнула еще мысль о том, что насчет этого Туманова они так ничего и не решили.

Махнул досадливо рукой. Что тут решать? Ну что тут можно решать?! Как сказал кто-то очень мудрый, женщина владычит нами, и чрез нее же погибаем мы!

Из дневника Жизели де Лонгпре,

28 марта 1814 года, Мальмезон

Живем как на вулкане. Говорят, в Италии жители маленьких городков, расположенных у подножия Везувия, засыпают, не ведая, проснутся ли утром вновь, или будут погребены под слоем горячей лавы и пепла, как жители легендарных Геркуланума и Помпеи. Им ничего не остается делать, как вверять себя Пресвятой Деве. Точно так же и мы ложимся с молитвой – с нею и встаем. Каждый день тянется невыносимо долго, а между тем месяц пролетел незаметно, словно и не было его.

Пишу, нанизываю какие-то неважные слова, потому что боюсь выразить на бумаге самое страшное: путь на Париж открыт войскам союзников. О нет, наши войска не разбиты наголову. Новое предательство, подобное измене неаполитанского короля, не воткнуло нож в спину французам. Путь к столице открыл… сам император.

Меня все еще трясет, когда вспоминаю, что происходило сегодня с Мадам. Я думала, истерический припадок сведет ее в гроб. Бедняжка Гортензия, наша милая голландская королева, которая сейчас тоже живет в Мальмезоне, от беспокойства за мать едва не лишалась чувств.

– Жизель, что делать, Жизель? – беспрестанно повторяла она, заламывая руки и глядя в помертвевшее лицо Мадам, которая то рыдала так, словно у нее вырвали сердце, то впадала в мертвенное оцепенение – лишь слезы бежали по щекам, – а то вовсе лишалась чувств.

Наш толстый доктор Оро, чудится, похудел на несколько фунтов за один день и утратил свой свекольный румянец. Бедный Моршан, судя по выражению его лица, охотно вступил бы сейчас в сделку с дьяволом, лишь бы исцелить и успокоить женщину, которая всецело владеет его сердцем. Мы с мадам Ремюза [12] сбились с ног, однако иногда обменивались неприметными взглядами и только пожимали плечами. Держу пари, обе мы вспоминали одно и то же: тот день, когда Жозефина рыдала под дверью Наполеона, умоляя его о прощении. Я уже упоминала об этом случае в одной из предыдущих записей. Все, казалось, кончено: он не простит… И тогда я вспомнила, как он любил Евгения и Гортензию, детей Жозефины. Я, задыхаясь от жалости к Мадам, подсказала ей послать за ними. Детей привезли, они принялись молить Наполеона вместе с матерью – их моления достигли цели. Дверь открылась, Наполеон заключил всех в объятия – он простил Жозефину.

Не передать, сколь глубокий вздох облегчения испустила я! Ведь если бы примирения не удалось добиться, Талейран счел бы, что я не справилась с его заданием. Один бог знает, сколь печальное будущее ожидало бы меня.

…Перечитываю эти строки, и мне хочется их вычеркнуть. Конечно, мой дневник никому, кроме меня, не интересен, никто и никогда его не прочтет, а все-таки напрасно я здесь представляю себя этакой низкой тварью, которая заботится только лишь о собственной выгоде – и больше ни о чем. Ведь я слепо повиновалась Талейрану почему? Единственно потому, что верила: каждый шаг его направлен на благо Франции! Возможно, так оно по-прежнему и есть… Но лишь в том случае, если это соответствует интересам князя Беневентского.

Нет времени, но не могу удержаться, чтобы не описать события последних дней. Я не объяснила, чем был вызван припадок Мадам, сказала только, что путь на Париж открыл сам Наполеон. Увы, это правда! И его подтолкнула к тому слепая страсть к толстой австриячке, которую он возвел на престол, прогнав оттуда Жозефину!..

Но все по порядку. В начале марта император продвигался на юг, отбрасывая противника от Лиона, Реймса, Арси-сюр-Об. Постепенно ему стало ясно, что, если он попадет в окружение, столица останется без защиты. И тогда он придумал план – гениальный, как все его военные действия. Узнав, что неприятель двинулся к Бриену и Бар-сюр-Об, Наполеон решает идти к Марне, незаметно напасть на вражеские коммуникации и отбросить войска союзников от Парижа и Сен-Дизье. Свой план он изложил в письме к Марии Луизе, сопроводив это послание множеством телячьих нежностей. И… отправил с курьером, не зашифровав письмо !

Воистину – кого боги хотят погубить, того они лишают разума… Судьба повернулась спиной к своему бывшему любимцу. Курьер попал в плен, и письмо императора было у него найдено. Его передали маршалу Блюхеру, одному из командующих союзническими войсками. Маршал был известен своей грубоватой галантностью. Он послал курьера с белым флагом в расположение наших войск. У курьера было письмо Наполеона к Марии Луизе. Таким образом, императрица все узнала о планах супруга и посвятила в них герцога Ровиго. Увы! Галантность не помешала маршалу Блюхеру воспользоваться счастливым случаем, который ему выпал. Узнав о тайных планах императора, союзники двинулись на Париж, благо путь к нему открыл им сам император…

Не передать, что сделалось с моей госпожой, когда она узнала, что виновницей беды стала любовь Наполеона к Марии Луизе! Одну только австриячку винит она в случившемся, хотя даже я готова пожать плечами. В чем же вина императрицы? В том, что она пухлая блондинка – как раз во вкусе «маленького капрала», который всегда обожал пышнотелых женщин? Ведь и сама Жозефина пленила его когда-то своим полным, хотя и гибким, сладострастным телом. Нет, только рок, только рок виновен в преступной неосторожности, которую допустил наш повелитель!

Нетрудно представить, что сейчас творится в Тюильри. Впрочем, особенно напрягать воображение нам не приходится, поскольку князь Беневентский не преминул посетить нас в Мальмезоне и привез самые свежие новости. Разумеется, он повествовал о случившемся с глубоким негодованием, но я-то знаю его много лет, я научилась разбирать все оттенки его речи и мимики. Он наслаждался – вот верное слово! – наслаждался случившимся!

Он прекрасный рассказчик, и, слушая его, я словно бы и сама видела всю эту суматоху. Враг почти у стен императорского дворца! Русский царь уже в Бонди, военные действия идут практически в Париже – под Роменвилем, в Сен-Дени и у заставы в Клиши.

В Тюильри собирают вещи, жгут документы, укладывают чемоданы, а также упаковывают корону, скипетр и прочие атрибуты императорской власти. А между тем совет под председательством Марии Луизы решает, как быть регентше и римскому королю. Покидать Париж или оставаться? Военный министр Кларк высказался за срочный отъезд в Блуа…

– Я сделал все, что мог, – прочувствованным тоном повествовал нам князь Беневентский. – Я начал спорить, заявил, что отъезд ее императорского величества равнозначен сдаче Парижа роялистам. Они не преминут воспользоваться случаем, чтобы совершить государственный переворот и снова возвести на престол Бурбонов.

Помню, здесь Талейран сделал странную паузу и выжидательно посмотрел на Жозефину. Казалось, он ждет от нее каких-то слов. Более того! Мне почудилось, он поглядывает с опаской.

– Конечно! – воскликнула Мадам. – Если бы Мария Луиза осталась в Париже и сама встретила отца, австрийского императора Франца, который приближается вместе с союзниками, это затруднило бы реставрацию королевского дома! Она регентша при наследнике, римском короле, что вынудило бы союзников отнестись к ней как к представительнице законной власти. Неужели она выбрала долю королевы в изгнании? Не могу в это поверить.

Я вновь обратила внимание на то, как Талейран посмотрел на Мадам. С облегчением! Он не услышал от нее того, чего опасался! И заговорил легко, с каким-то даже щегольством:

– Решающую роль сыграл экс-король испанский.

– Жозеф… – прошипела с ненавистью Мадам.

– Совершенно верно, – отвесил ей полупоклон князь Беневентский. – Он панически боялся оказаться в руках у казаков, поэтому начал зачитывать письма от Наполеона. Одно было получено 8 февраля, другое – 16 марта. Смысл обоих сводился к следующему: императрица с сыном должны покинуть Париж, если им будет угрожать опасность быть захваченными австрийцами. Цитата: «Если неприятель приблизится к Парижу настолько, что сопротивление станет невозможным, отправьте регентшу с моим сыном по направлению к Луаре… Помните, я предпочитаю, чтобы римский король утонул в Сене, но не попал в руки врагов Франции!»

Жозефина тихо ахнула.

– Да, после этого уже никто не спорил, – сказал Талейран с такой глубокой печалью в голосе, что она не могла не показаться наигранной.

– Так что же… – пробормотал Жозефина. – Вы хотите сказать, что все погибло? Нам остается только ждать, когда казаки войдут в Париж и… перережут нам горло?

– Ну зачем так трагично, дорогая Мадам? – с укором произнес князь Беневентский. – Император Александр – европейски образованный человек и красивый мужчина. Уверяю вас, казаки никому из нас не страшны. Мы должны понять, что наступил конец одной эпохи, но он знаменует начало другой. Нам придется преклонить колени перед другим королем – Людовиком Восемнадцатым…

И снова эта пауза, снова эта напряженная искра в холодных серых глазах…

Мадам опустила голову на руку и даже не простилась с князем Беневентским.

Он вышел – очевидно, так и не дождавшись того, что хотел услышать.

Хотел? Или опасался? Почему мне кажется, будто он доволен молчанием Мадам? О чем же она не сказала?!

Пока не понимаю. Поговорю осторожно с Моршаном, с Клер де Ремюза – может быть, они что-нибудь поймут?

Боже, боже! Совершенно забыла о нашей трагедии: мы брошены, мы покинуты, мы не можем смотреть без страха в завтрашний день!

Казаки, боже… Татары! Они все татары! И насилуют, как я слышала, всех женщин без разбора, старых и молодых. Я не молода, но и далеко не стара еще! Минует ли меня чаша сия?..

Между прочим, у меня еще ни разу не было любовника – не француза. Интересно в связи с этим вот что: может мужчина, который тебя насилует, считаться твоим любовником?..

Катерина Дворецкая, 14 октября

200… года, Париж

В нашем квартале чувствуется немалое напряжение. Да, газетка из мусорного ящика, увы, не соврала: убит уже второй антиквар. Морис в шоке, хотя и пытается скрыть свое состояние: у Марины последний экзамен! Завтра она станет законченным юристом, однако ее мужу не удастся поприсутствовать при этом событии: ему надо срочно лететь в Стамбул. Вообще Морис довольно часто ездит в командировки по всему свету: то в Пхеньян, то в Киев, то в Вену, мотается по делам своей компании туда-сюда, иногда на пару-тройку дней, иногда и даже утром уезжает, вечером возвращается. Правда, его последнее время щадили, как «молодого отца», а теперь папочке пора впрягаться в работу. Мы с Маришкой не ропщем: пусть отвлечется от домашней суматохи, от Лизочкиного кувыканья, от рваных ночей, а главное, от этих необъяснимых преступлений, которые так угнетают всех жителей и посетителей квартала Друо. Вдобавок Париж в последние дни стал необычайно грязен. Мусорщики все еще бастуют. Как-то спасти положение пытаются бригады добровольцев, призванных отчаявшейся мэрией, однако их действия носят спорадический характер. То уберут, то нет. Около одного подъезда очистят мусорки, мимо другого почему-то проедут. Их машина в шесть утра поднимает такой грохот под окнами, что будит всех. Поскольку для меня это время кратковременного и долгожданного отдыха, я злюсь страшно, ругательски ругаю забастовщиков, которые явно с жиру бесятся, неведомо, почему они недовольны своей жизнью, вот в Россию бы их, хотя бы на месячишко, – мигом оценили бы, в какой превосходной стране обитают, как здесь заботятся о людях труда!

С отъездом Мориса мы с Маришкой резко расслабляемся, в том смысле, что перестаем готовить. Мы обожаем китайскую кухню, а Морис ее терпеть не может. И когда он уезжает, мы питаемся только из китайского ресторанчика. Их тут море: чуть ли не на каждой улице, поэтому они очень дешевые. К примеру, мой любимый рулет «Printemps», то есть рулет «Весна» – море зелени, пророщенных злаков и чуточка куриного мяса, завернутые в белый капустный лист, – стоит полтора евро, а пакет потрясающих, воздушных рисовых лепешек – вообще пятьдесят евросантимов. Такие же смешные цены и на креветки, и на мясо в сладком соусе, и на овощи, и рис с кукурузой и горошком, и на прочую продукцию. Дело не в дешевизне, конечно, а во вкусе! Но и народу в «китаезах», как мы с сестрой называем эти ресторанчики, в обеденное время, начиная с полудня, достаточно. Именно поэтому без четверти двенадцать я, как ошпаренная, вылетаю из дома (с Лизочкой осталась неумытая, заспанная маманя) и мчусь к ближайшему «китаезе», чтобы обеспечить нам с сестрой пропитание. Успеваю в самую тютельку: только что в ресторанчике было пусто, а за мной мгновенно выстраивается очередь. Беру четыре рулета, две порции равиолей с креветками, еще рис для Маришки, два пакета лепешек и пробираюсь к дверям. Теперь надо забежать в булочную за багетом, а потом обеспечить нас с сестрой сладким: в ближайшем продуктовом магазинчике «Франпри» купить тортик «Браунис» – нечто шоколадное, с орешками, пропитанное сиропом, тающее во рту, отдаленно похожее на торт «Прага», только бесконечно вкуснее!

Я уже почти добралась до дверей, когда рядом раздается:

– Бонжур, мадемуазель!

Голос мне знаком. Оборачиваюсь… Да и лицо знакомо тоже. Мой галантный спаситель, самоотверженный поедатель газет, стоит в своей залихватской позе – руки в карманы, совершенно как в прошлый раз. Вот только его серо-зеленые глаза, которые я помню смеющимися и лихими, сейчас очень серьезны.

– Бонжур, месье, – бормочу я, отчего-то вдруг смущаясь и в оправдание выставляя перед собой свои пакеты с китайской едой. – Извините, я…

– Вы спешите, понимаю, – говорит он. – Однако все-таки прошу вас задержаться на несколько минут. Поверьте, никогда не стал бы обременять вас своим присутствием, когда бы не крайне важное дело.

Его слова, как и вообще все на свете, я воспринимаю в соответствии со своим комплексом: то есть я такая унылая уродина, что он ни за какие коврижки и близко ко мне не подошел бы, когда бы не смертельная нужда.

Понятно… Ну и какая ему во мне может быть надобность?

– Отойдемте, прошу вас, – говорит он, цепляя меня под локоток и буквально оттаскивая к свободному столику. – Может быть, кофе?

– Нет, нет, я же говорю…

– Спешите, да, – кивает месье. – Хорошо, обойдемся без излишних реверансов. Тогда – вот. – И протягивает мне визитку с фотографией.

Поскольку на фотографии запечатлен мой нечаянный знакомец, значит, это именно его зовут Бертран Луи Баре. И именно он занимается делом, о котором я раньше только в романах читала: частным сыском. Да-да, здесь так и написано: «Частный детектив». Смотрю на адрес. Все та же улица Друо, вот те на! Да мы практически соседи. Ну конечно, я же видела, как он входил в какой-то дом неподалеку.

Это моя первая мысль. А основной вопрос: зачем я могла понадобиться частному детективу? – приходит с запозданием. Но, наверное, тотчас отвечаю я сама себе, это как-то связано с убийствами антикваров. Видимо, опрашивают всех подряд: вдруг кто-нибудь что-нибудь да видел? Немного странно, конечно, что этим занимается не полиция, а частный детектив, но, очевидно, в ход пошли все боевые единицы.

Ну, меня спрашивать бессмысленно. Раскрытию преступлений в квартале Друо я ничем помочь не могу. Вот если бы поинтересовались одним зага-адочным случаем, происшедшим в Нижнем Новгороде…

А впрочем, даже если бы меня и спросили об этом случае, я бы никому ничего не сказала!

– Слушаю вас, месье Баре, – говорю я, всем своим видом изображая готовность помочь правосудию. – Только боюсь, что…

– Вы правильно делаете, что боитесь, – брякает он. – Дело и в самом деле очень серьезное. Более того! По-моему, оно очень опасное!

Я вытаращиваю глаза. А как еще можно отреагировать на такое?!

– Пардон, конечно, – мне наконец-то удается вымолвить словечко, – но вы уверены, что ни с кем меня не перепутали?

– Уверяю вас, что нет, – с поклоном сообщает он. – А вот и доказательства.

Доказательства убедительны.

– Вы русская, ваше имя Катрин Дворецка, – произносит он отчего-то на польский манер. – Вы живете в Париже у своей сестры Марин, которая замужем за Морисом Юго́. По профессии он юрист. Недавно у них родилась дочь Элиза, и вы приехали помочь сестре на первых порах.

Все точно… Мой бо фрэр и в самом деле носит фамилию Юго, являясь, таким образом, однофамильцем великого писателя, прославившего на весь мир собор Парижской богоматери. Да-да, этого самого автора «Рюи Блаза», «Эрнани», «Мизераблей», «Человека, который смеется» и иже с ними следовало бы называть не Викто́р Гюго, а Виктор Юго, ибо фамилия его пишется Hugo, а в данном случае буква H не произносится. Между прочим, все французы, которым известен этот переводческий казус, немало досадуют на русских. Морис в их числе.

Но сейчас речь не о том!

– И что все это значит? – настороженно спрашиваю я.

– Бель демуазель, – говорит месье Баре очень серьезно, если и не с отеческой, то, не побоюсь этого слова, братской интонацией. – Я очень хорошо понимаю, что такое искушение. Однако существуют искушения, поддаваться которым не только стыдно, но и опасно! Порою – смертельно опасно… Вы понимаете меня?

Я, конечно, лгунья отъявленная: так уж сложилось по жизни. Однако в принципе стараюсь не врать, когда в том нет особой нужды. Вот как сейчас, например. И поэтому чистосердечно признаюсь:

– Нет. Абсолютно ничего не понимаю!

Не раз сталкивалась с тем, что, когда нагло врешь, тебе почему-то слепо верят, а когда лепишь правду-матку – смотрят, как на барона Мюнхгаузена. Сейчас я наблюдаю точно такую реакцию.

Серо-зеленые глаза месье Баре смотрят на меня укоризненно.

– Ну хорошо, – произносит наконец частный детектив.

Я воспринимаю это как сигнал к окончанию разговора и подскакиваю, снова сгребая пакеты, но Баре хватает меня за руку:

– Еще одну минуту! Прошу вас, бель демуазель, погодите еще чуть-чуть.

Снова сажусь. Бель демуазель, прекрасная барышня… очень легко меня подкупить, оказывается!

– Если вы не желаете со всей серьезностью взглянуть на положение, в котором оказались по своей… небрежности, назовем это так, то придется мне быть откровенней. Прошу вас, верните то, что вы взяли и что вам не принадлежит.

Я присыхаю к стулу.

– Кто вас послал? – Язык меня не слушается, губы прыгают. – Кто?..

Невероятным усилием воли останавливаю готовую начаться истерику. Нет! Это ошибка, совпадение, что угодно, только не то, о чем я подумала. То, что случилось, – случилось в России. А я во Франции. Никакими силами здесь не может стать известно о том, что произошло там . Да нет здесь никому дела до того, что произошло сырым сентябрьским вечером в…

Ладно, не думать об этом. Думать только о том, что Бертран Баре, видимо, не в себе.

– Что мне не принадлежит?! Что я взяла?! Когда?! И у кого?!

– Ко мне в агентство явился человек, назвавшийся месье Бонифас Зисел, – начинает рассказывать детектив. – Подозреваю, что это не настоящая его фамилия, да и во внешности его присутствует нечто, что наводит на мысль о некоей ненатуральности. А впрочем, это не имеет особого значения для нас с вами. Он просил меня разыскать молодую даму приблизительно двадцати пяти – тридцати лет, с русыми волосами, э-э… выбившимися из прически (это он мою растрепанную гриву так охарактеризовал, браво!), со светлыми, то ли серыми, то ли голубыми, глазами, правильными чертами лица, высокую и стройную. Даму эту он видел один-единственный раз, и тогда она была одета в синие джинсы, коричневую замшевую куртку и белые кроссовки. Из-под куртки виднелся белый свитер. Надо сказать, как только я выслушал его описание, я немедленно сообразил, что уже встречал эту даму…

Баре смотрит на меня очень выразительно. И я его понимаю! Ведь эта дама – вылитая я. Это мой портрет в моей одежде. Все описанные вещи были на мне, когда любезный сыщик снимал с меня ту поганую газету, так что неудивительно, что он сразу признал свою нечаянную знакомую. Кстати, я и сейчас одета почти так же, разве что свитерок не белый, а бежевый.

Но все равно – и в белом, и в бежевом! – я не имею ни малейшего представления ни о каком Бонифасе Зисе́ле. И уж совершенно точно – ничего у него не брала!

– По словам месье Зисела, не далее как вчера он проходил мимо вон той двери, – детектив указывает в окно наискосок через улицу – на дверь с синей кованой решеткой. Между прочим, это дверь нашего подъезда. – Дама, внешность которой я вам только обрисовал, вышла из дому. Зисел проследовал мимо нее. В руках у него был бумажник, в который он убрал некое письмо, только что им полученное. Содержание письма настолько его озадачило, что он сделался рассеян и не заметил, что положил бумажник не в карман плаща, а мимо. Спохватился через мгновение, оглянулся… Бумажника на тротуаре не оказалось. Исчезла и молодая дама. Зисел бросился к двери, – детектив вновь указал на нашу дверь, – но там установлен, само собой, цифровой замок, а код Зиселу неизвестен. Какое-то время он покрутился около подъезда, но никто не входил в дом и не выходил оттуда. А Зисел опаздывал – опаздывал на важное совещание. И он вынужден был уйти, несмотря на то что в бумажнике остались кредитная карта, водительское удостоверение и двести евро наличными деньгами. Ну и еще несколько визитных карточек месье Зисела. Но самое главное – это письмо…

Какая чепуха!

– Послушайте, – уверяю его я, приподнимаясь со стула. – Допускаю, что все было именно так и что именно меня ваш Бонифас Зисел видел около нашего подъезда. Хотя я его совершенно не помню. Однако это случайное совпадение! Клянусь вам! Кто-то другой подобрал его бумажник. Кто-то другой, а не я! Налицо сущее недоразумение. А теперь мне, наконец, пора!

– Еще одну минуту, бель демуазель!

Детектив усаживает меня чуть ли не силой. А между тем столиков не хватает, китаезы и их клиенты смотрят на нас выразительно: ведь мы ничего не едим, только зря занимаем место в самое горячее время.

Слишком они здесь, во Франции, вежливые! У нас дома уже давно бы кто-нибудь рявкнул: «Чего расселись?!» – и выручил бы меня из дурацкой ситуации, избавил от обвинений в том, чего я не совершала. Ничего нет хуже, чем оправдываться в том, чего не делала!

– Мой клиент, – продолжает Баре, – убежден, что ошибки тут быть не может. Никто, кроме этой дамы, – выразительный взгляд в мою сторону, – не мог подобрать бумажник. Никто! Но еще хуже, что эта история имела продолжение. Поздно вечером ему позвонили. Женский голос процитировал несколько фраз из того письма, которое лежало в бумажнике. Как выразился месье Зисел, он едва не потерял сознание. В письме содержалась некая информация о его личных… скажем так, нетрадиционных пристрастиях. – Баре чуть приподнял брови. – Конечно, мы живем в свободной стране, да и вообще, современный мир отличается причудливостью нравов, однако месье Зисел убежден: если бы содержание этого письма стало известно его работодателям, он немедленно лишился бы места. А позвонившая Зиселу женщина сказала, что собирается передать письмо дирекции фирмы, в которой он работает. И потребовала деньги за свое молчание. Большие деньги! Непомерные, на мой взгляд, просто несусветные!

– Я не стеснена в средствах, спасибо, – отвечаю я заносчиво, но Баре выразительно смотрит на пакет с дешевыми рулетами «Прэнтам», с этими несчастными рисовыми лепешками по пятьдесят евросантимов пакет… Да и замшевая курточка моя порядком потерта.

Ну и что? Это моя любимая куртка, я не хочу менять ее ни на какое новье! Хотя впечатление она производит, конечно, не совсем то, какое хотелось бы. К примеру, несколько дней назад я зашла в магазин зонтов (зонтик сломался совершенно!), так хорошенькая приказчица приклеилась ко мне и следила за каждым моим движением, а я ходила от витрины к витрине, а хозяин магазина просто-таки откровенно, со сторожевым видом стал в дверях: руки за спину, ноги на ширине плеч, просто «Полицейские на страже закона», а не торговец! Ну, я им, конечно, утерла нос как могла, купив самый дорогой – несусветно дорогой! – зонтик от Барклая Саву. До сих пор страшно вспомнить, сколько он стоит. Но что же делать, если все вещи, которые мне нравятся, оказываются самыми дороженными в магазине? Это уж закон природы такой!

Но Баре смотрит на мою курточку, на пакеты… и, вижу, по-прежнему пребывает в убеждении, что я ступила на скользкий путь шантажа, дабы раздобыть немного денег, так сказать, на булавки!

– Бель демуазель, – снова заводит свою песню Баре. – Я вижу, вы упорствуете. Поверьте, я давно бы уже отступился и предоставил вас вашим заблуждениям, тем паче что мой клиент вовсе не просил меня проводить с вами душеспасительные беседы. Это уж моя личная инициатива – на правах, так сказать, старого знакомого. – Снова галантный полупоклон. – А месье Зисел требовал, чтобы я выследил вас, выяснил ваш адрес и сообщил ему.

– То есть он решил со мной побеседовать лично? – уточняю я. – Странно… Но если он знает, где я примерно живу, в каком подъезде, осталось просто полдела: пройтись по этажам и поискать. Пять жилых этажей, на каждом по две квартиры, а на некоторых вообще по одной. Делать нечего! Зачем ходить к детективу, платить гонорар… Вы ведь не бесплатно работаете, верно?

– Отнюдь, – кивает Баре. – И вы правы – найти вас Зисел мог бы и сам. Но не ищет. Это меня и пугает! Именно поэтому я и взываю к вашему благоразумию! Он лично не ходит по вашему дому потому, что не хочет, чтобы его видели, поймите. И я не зря подозреваю, что он явился ко мне, изменив внешность и назвавшись чужим именем. Опасаюсь, что он убежден: нет гарантии, что после оплаты требований той дамы шантаж прекратится. Эта особа вполне может превратить его в постоянную статью дохода. Зисел не намерен вечно балансировать на краю пропасти. Что, если он решил пресечь шантаж, избавившись от шантажистки?

– Избавившись от шантажистки? – глупо повторяю я.

– Совершенно верно.

– То есть от…

– Да-да. От вас.

Я хлопаю глазами, потом поднимаюсь и, не говоря ни слова, пробираюсь к выходу. На мое место сразу устремляются как минимум трое. Выхожу из дверей, и тут снова слышу над ухом знакомый шепоток:

– Мой клиент будет у меня завтра в это же время. Сразу после полудня. Сегодня или завтра в первой половине дня, когда вам удобно, вы можете прийти ко мне и вернуть вещи моего клиента. Если угодно, можете предварительно позвонить. Надеюсь на ваше благоразумие. Жду вас. Оревуар, бель демуазель!

Да пошел ты со своими демуазелями!

Я лечу через дорогу к подъезду, с трудом вспоминаю код, но про лифт забываю и одним махом форсирую четыре этажа. Я в такой ярости, что, только открыв дверь в квартиру и увидев Маришку с Лизонькой на руках, вспоминаю, что забыла и про багет, и про «Браунис». Так что, по милости этого пожирателя помойного мусора, мы остались без сладкого к обеду! Как две наказанные девочки!

Что характерно, наказанные без всякой провинности.

Александр Бергер, 8 октября

200… года, Нижний Новгород

Судя по табличке на кармане халата, дежурного врача – рыжего, волосатого и добродушного увальня – зовут Сергей Иванович Ромулик. Табличка была новенькая, блестящая, ламинированная, а халат старый, застиранный. Сейчас таких и не носят – у врачей все больше зеленоватые робы. Но в этой окраинной больничке, похоже, не скоро еще переоденутся – не раньше чем сменят линолеум, от которого остались только разрозненные островки на облезлом полу, или заново выкрасят окна с хлопьями старой краски на потрескавшихся рамах. В ординаторской, где Бергер разговаривал с Ромуликом, беспрестанно раздавалось какое-то шуршанье и попискиванье из шкафа, в котором хранились истории болезней. Вполне возможно, это были мыши. Ну, о тараканах, которые задумчиво зависали то на стенах, то на потолке, просто не стоит упоминать. Это было жуткое, трудно вообразимое место, с холодными батареями, щелястыми окнами, из которых немилосердно дуло. Какое-то КПЗ, а не учреждение, где, теоретически, должны людей лечить!

Никакого понятия об отделениях – хирургии, терапии, ну, там, урологии, что ли, здесь не было: в палатах лежали со всеми хворями подряд; правда, мужские палаты находились на одном этаже, женские – на другом. Спасибо и на том!

Впрочем, для бомжеватых больных с переломанными конечностями, обострениями застарелых язв и «профессиональными» пневмониями это было роскошное место, что-то вроде санатория. Вид у них был всем довольный, безропотный, даже какой-то благостный. Возмущался условиями только раненый Салтанов – тот самый, подстреленный проститутками. Доктор Ромулик доверительно сообщил Бергеру, что с удовольствием избавился бы от скандального пациента и, пользуясь своими связями, перевел бы его в другую больницу, однако – тут он скромно опустил свои очень зеленые, очень яркие, хоть и немало заплывшие глазки – это платная услуга. А поскольку Салтанова не только подстрелили, но и обчистили, ему платить нечем и приходится всецело зависеть от милосердия именно этого лечебного заведения.

– Странно, почему же он не сообщит каким-нибудь своим знакомым, родственникам о том, в какое положение попал? – удивился Бергер.

– Да он же не местный, – пояснил Ромулик. – Прописка у него краснодарская, а вообще откуда он – черт его знает. Может, родни и нет, а что до друзей – у таких ведь не друзья, а подельники. Выйдет на них – и заложит невзначай. Небось не похвалят! Вот и приходится терпеть. Ну ничего, на нем все как на собаке заживает, – сообщил добрый доктор с явным сожалением. – Недели через две сможем выписать. Пускай на зоне долечивается, экспортер поганый!

Бергер задумчиво поглядел на доктора. Нет, его не удивило озлобление последнего – род деятельности Салтанова был уже всем известен, и это не добавило ему ни популярности среди однопалатников (так и хочется сказать – сокамерников!), ни сочувствия медперсонала. Настораживало другое. Свое недоумение, хорошенько подумав, Бергер облачил в форму следующего вопроса:

– Но если вы готовы выписать человека с недолеченными огнестрельными ранениями, почему до сих пор держите человека, у которого нет ничего, кроме синяков? Я имею в виду того парня, которого нашли на рельсах.

Зеленые глаза Ромулика как-то вдруг выцвели и стали туповато-серыми.

– Так ведь у него амнезия! – внушительно проговорил доктор. – Я не могу выгнать на улицу человека, который ничего не помнит, даже как его зовут.

То, что Ромулик валял ваньку, стало бы понятно и непрофессионалу. А Бергер все же был им. Но он задал еще один вопрос:

– А не лучше ли в таком случае перевести его в соответствующее лечебное учреждение? Где занимаются именно проблемами амнезии? Или тут дело тоже в том, что он не может оплатить эту услугу?

Доктор только хмыкнул, но ничего не ответил. Но стал смотреть не на Бергера, а на шкаф, где мыши знакомились с документацией.

– Но тогда, – продолжил Бергер, – логично было бы сообщить в милицию об этом случае. Возможно, удалось бы установить его имя и адрес, родственники забрали бы его и заплатили вам.

– Ну, деньги – это еще не все, – сообщил доктор шуршащему шкафу.

– А почему, кстати, вы не сообщили в милицию о том, где и в каком состоянии этот человек был найден? – дожимал Бергер.

– А что тут такого? – Глаза доктора, вновь вернувшиеся к Бергеру, стали вовсе бесцветными. – Привезли пьяного, который уснул на рельсах. Это ведь не уголовное преступление! Его даже не «Скорая» доставила. Привез тот же вагоновожатый, под трамвай которого он чуть не угодил. Вы же видели, у нас тут остановка в пятидесяти метрах. Так что трамвайщику было по пути.

– А почему этот «трамвайщик», как вы говорите, сам не вызвал «Скорую»? – продолжал допытываться Бергер.

– А как он вам ее вызовет? – буркнул Ромулик. – Вы можете представить себе хоть один телефон-автомат на окраине Автозаводского района? Я имею в виду, работающий автомат!

Бергер не мог.

– А скажите… – проговорил вдруг Ромулик, бросая на него взгляд исподлобья, и Бергер заметил, что глаза его снова налились пронзительной зеленью. – Скажите, это правда, что в вашем бюро гарантируют клиентам анонимность?

Доктор почти слово в слово повторил вопрос, который не далее как вчера задала Бергеру его приятельница, и тот, понятно, насторожился:

– Ну да. А что?

– То есть вы не следуете общепринятому принципу «Падающего толкни»?

Бергер несколько раз растерянно моргнул, потом покачал головой:

– Нет…

– Ну вот и я тоже – нет, – усмехнулся Ромулик. – А если клятва Гиппократа сплошь и рядом вступает в противоречие с законами общества, к которому я принадлежу, то это проблемы общества. А не мои и тем более – не Гиппократа! Так что, будете говорить с нашим пациентом, учитывая его… амнезию?

– За этим я и пришел, – кивнул Бергер.

– Тогда ждите. Я вам его приведу.

Бергер подошел к облезлому окну, на котором сиял неземной красотою буйно-розовый «ванька мокрый», цветок из его детства, и задумчиво посмотрел на улицу. Убогая больничка была с трех сторон окружена необычайно красивой березовой рощицей. Ветер шало трепал зеленые березовые косы с вплетенными в них золотыми осенними лентами.

Да, похоже, с этим Тумановым (если догадка приятельницы Бергера верна и в больнице в самом деле находится Кирилл Туманов) ситуация еще сложнее, чем казалось сначала. Возможно, он каким-то образом посвятил в свои проблемы рыжего эскулапа. А не исключено, этого и не понадобилось: доктор Ромулик видел-перевидел здесь, в этом «КПЗ», столько всякого, что ему и говорить ничего не надо: все сам понимает.

Значит, падающего не толкни? Ну что ж, постараемся…

Дверь скрипнула. Бергер обернулся и посмотрел на черноволосого и черноглазого человека в кошмарной коричневой пижаме, который стоял на пороге. Первой мыслью его было, что у его приятельницы явно извращенный вкус, если этого изможденного, мелово-бледного, с синяками под глазами парня она сочла красивым. И тут же в черных глазах мелькнул испуг, Туманов отшатнулся к двери, резко развернулся – бежать. Что-то было в этом его движении – легком, скользящем, стремительном – очень знакомое… Мелькнуло воспоминание – и исчезло, потому что парень схватился за дверь и сам задержал свой порыв к побегу. Бергеру почему-то показалось, что ему стало стыдно собственной трусости, вот он и замер, и обернулся – с выражением нескрываемой ненависти на лице.

– А, так вот это кто – независ-симый юрис-ст! – даже не процедил, а просвистел он сквозь стиснутые зубы. – Поня-атно! Заморочили, значит, голову доктору. Он человек добрый, всем верит. Независимый юрист, убиться лопатой! Ну, если вы – независимый юрист, то я – голова профессора Доуэля.

Он умолк и несколько раз моргнул, как если бы не совсем понял, что именно сорвалось с языка. Бергер тоже, если честно.

– Значит, все-таки без вас здесь не обошлось… – зло выдохнул Туманов. – Я так и думал с самого начала, что это вы всю кашу заварили! Только при чем тут аэропорт, я не пойму? Чем вам тот мужик не потрафил, которого вы в парке убили? Что, узнал про ваши взрывоопасные делишки? Ну, ему хорошо, он хоть что-то успел понять! А я? Вы не верите, но ведь я и в самом деле ничего не видел, никого… Знаете что, не в службу, а в дружбу! Вы меня все равно убьете, так скажите хоть, за что, ладно? Последнее желание приговоренного надо выполнять! Вы вроде на нормального человека похожи, не то что ваш киллер…

Он бессознательно потер свой тощий живот, и Бергер догадался, что «киллер» бил его по животу. Да, наверное, не только по животу – об этом нетрудно догадаться. Куда труднее понять, почему Туманов называет истязавшего его человека «ваш киллер». В смысле – киллер Бергера. И что вообще означает вся ахинея, которую он только что нес? Может быть, после избиений у него крышняк съехал? Такое бывает, но вот какая штука – в глазах парня нет ни признака безумия или истерии. У него взгляд загнанного зверя, это да, вконец замученного человека, но признака безумия Бергер не видел. И страха – тоже.

А между тем его приятельница говорила, что Туманов очень напуган. Ну что ж, это бывает. Дрожал, дрожал человек от неизвестности, а как встал лицом к лицу с тем, в ком видит врага, тут же и отринул свой страх, и презрел себя за него, и решил умереть красиво и с достоинством. Вот ведь даже называет Бергера, которого ненавидит до скрежета зубовного, на «вы». А ведь это признак сильного характера, примета человека, который за свое достоинство готов постоять!

Ладно, все это хорошо и замечательно. Но все-таки почему именно в Бергере Туманов видит своего палача?! Может, с кем-то путает?

Вот оно, объяснение этим странностям: Туманов принял его за другого. А на самом деле они ведь никогда не встречались. Или встречались? И опять мелькнуло смутное воспоминание – и исчезло.

Неужели все-таки виделись?

Ладно, это потом. Сейчас главное – успокоить этого героического бедолагу. Он настолько измучен, что его сил надолго не хватит.

– Слушайте, сядьте, а? – негромко попросил Бергер. – Давайте поиграем?

Туманов уставился на него так, что его огромные, ввалившиеся глаза, казалось, стали еще больше.

Бергер спохватился, что парень воспринял эти слова за издевку, и поспешил пояснить:

– Я вижу, что тратить время на биение себя в грудь и крики: «Я хороший, я и в самом деле независимый юрист!» – бессмысленно. Потому что я не пойму, в чем должен оправдываться. Поэтому есть такое предложение: поиграть в доверие. Вы поверите, что я именно тот, за кого себя выдаю, а главное, что нет у меня никаких киллеров и вашей крови я не жажду. Ну а я поверю всему, что вы мне расскажете. Что захотите рассказать, – уточнил он. – Садитесь, пожалуйста, садитесь.

Туманов не сел, а рухнул на стул. Глаза его как впились в лицо Бергера, так и не отрывались от него, и тот с трудом удерживал желание провести рукой по лбу и щекам, чтобы «смахнуть» этот напряженный взгляд.

– Ловите, да? – пробормотал Туманов. – Хотите выяснить, что я все-таки знаю? Разумно, хотя и запоздало. Ну, может, хоть теперь поймете, что совершенно ничего. Что зря напустили на меня этого вашего…

Теперь он безотчетным движением прижал руку к лицу. Значит, его и по лицу били. Ну да, нос распухший и щека желто-синеватая, еще не все побои сошли.

Бергер с нескрываемым сочувствием рассматривал синяк. И вдруг, словно эхо, в его голове отдались три слова – только три слова из тех, что недавно произнес Туманов.

«В парке убили», – сказал Туманов.

«В парке убили…»

– Ага, – воскликнул Бергер. – Так вот где я вас видел! Вспомнил наконец!

Из дневника Жизель де Лонгпре,

31 марта 1814 года, Мальмезон

Итак, это свершилось…

Мы ожидали этого – и боялись, что русские захотят скорой победы. Но бог заступился за нас. Этого не произошло!

С нашей стороны выслали парламентера. Пушки замолчали. Наступившая тишина была как вздох облегчения…

Все произошло только вчера, а сегодня, чудилось, весь Париж двинулся на бульвары, где надлежало проходить союзным войскам.

Мадам хотела получить известия из первых рук. Нам с Моршаном было приказано одеться попроще и смешаться с толпой. Чуть свет мы выехали в Париж, не желая хоть что-то пропустить из феерического и пугающего зрелища, которое ждало нас.

Мон Дье! Что же мы увидели! Балконы, окна террас были заполнены зрителями; все парижские жители нетерпеливо ожидали вступления иностранного войска, как если бы это были не захватчики, а освободители. Только тут я поняла, как обособленно мы живем в Мальмезоне, как далека жизнь нашей крохотной колонии от подлинной жизни страны. Вроде бы до нас доходят многочисленные слухи, Моршан беспрестанно курсирует между Мальмезоном и Парижем, мы читаем последние газеты, и даже сам князь Беневентский пытается держать нас в курсе всех последних событий. Но вот именно – событий, а не настроений! И только сейчас я впервые понимаю, что падение Наполеона – для Парижа вовсе не такая трагедия, как для Мальмезона и некоторых обитателей Тюильри. О, сколь непостоянна народная любовь! Они забыли прежнего кумира – они сияют улыбками навстречу северным варварам!..

Справедливости ради следует сказать, что пока завоеватели ведут себя как цивилизованные люди. Вот что мне удалось узнать, стоя в толпе.

На ранней заре русская конница, предводительствуемая великим князем Константином Павловичем, и гвардии союзных держав построились в колонны по дороге к Парижу. Русский император со своим штабом отправился в Панкенсо, куда прибыл и король прусский со своей свитой. Здесь победителей ожидали префекты парижских округов. Царь Александр обратился к ним с речью:

– Ни Франции, ни французам не воздам злом за зло. Один Наполеон мне враг…

Право, слова, достойные просвещенного государя! Сказать, впрочем, можно все. Посмотрим, как-то он подтвердит их делом!

Но продолжаю описывать сей невероятный, достопамятный день.

Оба государя, Александр и Вильгельм, в сопровождении князей и своих полководцев направились через парижские заставы к предместью Сен-Мартен. Казаки и гвардия возглавляли шествие. Граф Ларошфуко прибыл к союзным государям с белым бантом, предлагая себя в проводники русскому императору.

Около полудня все войска – конница и пехота, – отличавшиеся превосходной выправкой, предшествующие императорским свитам, вступили в город под звуки труб и военной музыки. При прохождении через предместья от чрезмерного стечения народа воинское шествие надолго замедлилось: казалось, в сем месте соединился весь Париж; никак нельзя было двинуться. Только в час дня союзное войско появилось на бульваре Пуссоньер.

Не стоит объяснять, что я смотрела на них без симпатии. Однако… не могла не проникнуться парадоксальностью момента! Парижские жители созерцали зрелище, которое долго еще не забудется в мире: они видели блестящую армию среди горожан, ничем не обеспокоенных; видели неприятельское войско, принятое как войско, возвратившееся в свое Отечество.

Боже мой, как приветствовал их народ! Все махал руками, кивал головами, все кричал:

– Да здравствует Александр, да здравствуют русские!

– Да здравствует Вильгельм! Да здравствует император Австрии!

– Да здравствует Людовик, да здравствует король!

Ага… это роялисты. Невольно оглядываюсь, словно ожидая увидеть главного выразителя их чаяний – князя Беневентског