/ / Language: Русский / Genre:love_history

Любовные чары

Елена Арсеньева

«Русская кузина» Марина Бахметева, вдруг появившаяся в замке лорда Десмонда Маккола, мало кому пришлась по душе. Пуще всех сторонится ее сам хозяин. И никто не знает, что Марина – никакая не кузина ему, а венчанная жена, однако брак их свершился при таких странных обстоятельствах, что супруги тщательно скрывают его, как скрывают даже от себя любовь, владеющую их сердцами. Интриги, колдовство, предательство опутывают Марину и Десмонда. Бурные волны событий то разносят их в разные стороны, то бросают в объятия друг к другу. И постепенно Марина начинает понимать: есть на земле сила, которая превозмогает все беды. Имя ей – любовь!

Ранее роман «Любовные чары» выходил под названием «Страшное гадание».


Елена Арсеньева

Любовые чары

Длиннее дороги лишь ветер один,

И глубже любовь

Всех подводных глубин!

Баллада о загадках

Жених или черт?

«Пожалуй, на коровьей шкуре было бы надежней!» – сердито подумала Марина, зябко поводя плечами: из-под двери немилосердно несло по ногам. И усмехнулась: на коровьей-то шкуре она еще пуще намерзлась бы.

Ведь шкуру следовало непременно снести к проруби в рождественскую вьюжную ночь и там, севши на нее, очертиться кругом, и глядеть в темную воду, и творить заклинания: «Ой вы, духи водяные, укромные, тайные и потайные, черные, рыжие, белые, карие! Возьмите меня, рабу божию Марину, на свои руки сильные и несите хоть по всему белу свету да покажите мне жениха моего нареченного!» Вскорости должна непременно заклубиться вода в проруби, и оттуда покажутся те самые… с рожками, черные да мохнатые. Покорные заклинанию, схватят они за четыре конца коровью шкуру и поднимутся ввысь. Уж тут она подрожала бы на свирепом ветру, ведь нечистая сила небось летит быстрее птицы, даром что называют ее «нелегкой»! Впрочем, и ей нелегко пришлось бы: ведь черти, разъяренные тем, что их заставили служить человеку, во что бы то ни стало тщились бы или скинуть ее со шкуры, или заставить хоть пальчик высунуть из охранного круга. Не зря сказано: «Дай черту палец – он всю руку отхватит!» И тогда все, поминай Марину как звали: уволокут ее в подводные и подземные глубины, в самое пекло…

Ой, нет! С зеркалом гадать не так страшно. Вот только сквозняки здесь… Баню топили с утра – теперь она почти выстыла. Хорошо было бы дома, в своей светелке, жарко натопленной! Но дядюшка еще задолго до Рождества велел выдрать всякого, кто осмелится гадать, запретил все, что исстари проделывали красные девицы, желая узнать свою судьбу. А уж он не знал удержу в наказании своих дворовых людей: девок насильственно бесчестил, а мужиков и баб порол нещадно, привязав прежде к кресту, нарочно для сей цели сделанному.

Жена его на сей жестокий блуд смотрела сквозь пальцы: как многие записные грешницы, с наступлением старости сама она обратилась к религии и была теперь украшена сединами и добродетелью, совершая свой туалет исключительно святой водою и ладаном. Да кабы только нравоучительствовала! В изобретательности наказаний для ослушной прислуги она превосходила и мужа, и даже самих работников адовых – разве кто из тех ставил дворовую девку голыми коленками на пол, утыканный гвоздями?

Неудивительно, что ни одна из Марининых сверстниц не осмелилась разделить с барышней ее ночное бдение, пусть и в баньке, притулившейся на окраине огромного сада, скрытой столетними неохватными деревьями и непролазными зарослями шиповника.

Герасим, самый опасный в доме человек после господ, любимый их слуга и отъявленный наушник, громогласно вторил барыне: мол, не задумается прийти ночью в девичью – выискать ослушниц. Девки боязливо отводили глаза: знали, что Герасим не только по-звериному жесток, но и столь же похотлив. Все ему сходило с рук!

Да, страху барин с барыней напустили на все поместье. Однако никакие запреты и угрозы не могли помешать любопытным девушкам, скажем, наесться на ночь соленой капустки до отвала, чтобы ночью мучила их жажда, а воды напиться подал бы им во сне суженый!

Только Марине такое гадание казалось ненастоящей забавой. Уж сколько раз его пробовала, а все попусту: сны растворялись в ночи, поутру она никак не могла их вспомнить. А ведь ей уже девятнадцать, пора узнать, какая ей приуготована участь. И даже ежели суждено остаться вековухой, то следует проведать об сем заранее, чтобы подумать о будущем. Терпение ее от жизни при жестокосердных опекунах истощилось, и, ежели не найдется мужчина, который возьмет на себя заботу о ней, Марина возьмет свою судьбу в свои руки. В конце концов, по завещанию родительскому, она столь богата, что даже самый зажиточный монастырь с радостью примет эти богатства – вместе с их обладательницей. Правда, сказано было в завещании, что Марина может войти во владение состоянием либо при замужестве, либо достигнув двадцатилетия. Один лишь год ей осталось терпеть в своем доме постылых опекунов, а пока и пикнуть не смей. Эх, сбежать бы куда на этот год… Хоть за тридевять земель!

Марина невесело усмехнулась – да и ахнула. Ну о чем она думает? Ведь полночь наступит с минуты на минуту, а у нее еще ничего не готово!

Она схватила зеркало, тайком унесенное из светелки, прислонила его к чурбачку, поставила рядом свечу и пару красивых серебряных стаканчиков с вином да положила два ломтя пирога. Вот все, что удалось раздобыть: ключи от буфетов и шкафов с хорошей посудой тетка самолично носила на поясе. А вдруг жениху не понравится угощение? Вдруг ей сужден царский сын, к примеру?

Очень хотелось перекреститься, как перед началом всякого дела, однако ж никак нельзя. Марина поглубже вздохнула и проговорила заветные слова: «Суженый мой, ряженый, приди ко мне вечерять!»

Собственный голос показался Марине до того дрожащим и жалобным, что она рассердилась. По счастью, заклинание следовало произнести трижды. В другой раз голос звучал уверенней, ну а в третий и вовсе хорошо. Она уставилась в зеркало так пристально, что заслезились глаза.

А там ничего не было, кроме дрожащей свечи и бледного девичьего лица. Глаза казались темными и глубокими, и Марина подумала: кабы и в самом деле были у нее такие загадочные глаза, может, и не сидела бы она сейчас в баньке, гадая, грядет ей свадьба или нет: небось уже кто-нибудь к ней посватался бы. Хотя… Где б он увидал Марину, жених богоданный? На балах она почти не бывает, одета так, что уж лучше таиться в уголке, не выставляя на всеобщее обозрение мятые фижмы и вышедший из моды роброн. Только год остался… Целый год! Ах, кабы и впрямь сбежать куда-нибудь, а ко дню своего двадцатилетия заявиться к тетке с дядькою… Но разве от них скроешься? Настигнут, схватят, приволокут назад подобно опозоренной дворовой девке… У Марины ведь ни денег на путешествие, ни места, где можно притаиться, нет.

Горячая слезинка побежала по захолодевшей щеке, и Марина очнулась. Ну вот, за своими печальными мыслями она забыла, зачем здесь сидит! А ведь сказано: только о нем, неведомом и желанном, надо думать, только его призывать! И девушка вновь забормотала, стискивая ворот полушубка: «Суженый мой, ряженый…»

Горло вдруг перехватило. Отражение свечи заметалось, как если бы его коснулось резкое дуновение ветра… или чье-то чужое дыхание. Марина зажмурилась от страха, а когда открыла глаза, едва не свалилась с лавки, увидев в зеркале рядом с собой незнакомое лицо, глядящее на нее с удивленной улыбкою.

Рука сама взлетела для крестного знамения, и пальцы уже сложились щепотью, но брови на незнакомом лице укоризненно сдвинулись, и Марина спохватилась, что видение от креста исчезнет, как и от молитвы. Рука безвольно упала на колени, и Марина уже не сводила глаз с лица незнакомца, жадно разглядывая каждую его черточку.

У него были русые брови, одна из которых низко лежала над глазом, а другая была изогнута резким насмешливым углом. Глаза его тоже казались темными, и на миг Марина, которой больше нравились голубоглазые да сероглазые, опечалилась. И рот у него какой-то переменчивый – то улыбчивый, то недобро поджатый. Худые впалые щеки, резко очерченный нос, твердый подбородок.

Марина затаила дыхание: незнакомец не отличался особенной красотой. Однако было в его настойчивом взгляде нечто, заставившее сердце Марины затрепетать, а губы – невнятно прошептать новое заклинание: «Люб ты мне, суженый-ряженый, а потому выйди в мир божий хоть на час, хоть на минуточку!» И она замерла в ожидании. Сбудется? Нет? Сбылось! Лицо в зеркале заколебалось.

А потом Марина ощутила движение за спиной. Oбернулась, да так резко, что чуть не слетела с лавки. Но он успел схватить ее за плечи и поддержать. А Марина даже спасибо не нашлась сказать. Глядела не отрываясь, словно отведи она взор – и незнакомец исчезнет.

С той поры как призрак выйдет из зеркала, нельзя по правилам ни слова молвить. Однако как же пригласить его к столу? Затем Марине следует сделать две совершенно необходимые вещи. Во-первых, выяснить, не черт ли к ней припожаловал, подслушав девичьи мечты и приняв облик пригожего молодца, для чего как-нибудь исхитриться и заглянуть ему за спину, не вьется ли хвост, а потом разглядеть ноги, не с копытами ли. А убедившись, что перед ней подлинно человек, надобно улучить миг и выкрасть какую-нибудь вещь, ему принадлежащую, которая будет как магнитом притягивать суженого к суженой и не даст ему избежать предначертанного.

Марина робко улыбнулась. И тут же незнакомец улыбнулся в ответ – обольстительно-развязной улыбкой. Марина вздрогнула: видать, ее суженый малый не промах, в будущем придется присматривать за ним в оба. А глаза его оказались вовсе не черными, а совсем светлыми, серыми или голубыми. Они стояли и рассматривали друг друга. И вдруг он заговорил…

У Марины громко застучало сердце. Она ожидала, что призрак будет изъясняться на неизвестном ей наречии, и в первую минуту слова его показались тарабарщиной. Однако через миг изумилась – ей понятна речь призрака! Он употреблял самые галантные и учтивые выражения, и Марина пришла в смятение от слов, им сказанных: она-де, красавица неописуемая, с первого взгляда пришлась ему по сердцу, и как же он счастлив, что ветер странствий занес его нынче ночью на огонек одинокой свечи, столь таинственно мерцавшей во мраке…

Слова насчет ветра странствий несколько озадачили Марину. Выходит, их встреча – случайность, а вовсе не предначертание судьбы? Ах, неважно. Главное, что он здесь. Теперь следует уточнить, не черт ли это.

Надо отвлечь его. Но как?

Его улыбающиеся губы были совсем близко, и Марина подумала, что вот хорошо бы поцеловаться, а тем временем вытащить какую-нибудь вещицу. Тут же спохватилась: ведь искусство поцелуя ей неведомо. Но вмиг забыла обо всем – гостю пришла та же мысль, и оказывается, ничего не надо уметь. Надо лишь делать то же, что и он.

А он провел губами по губам Марины, нежно усмехнувшись, когда та вздрогнула. Все в точности повторила и она. Пьянящее ощущение своей власти пришло к ней, когда после легкого поцелуя в уголок рта все его тело содрогнулось. Прерывисто вздохнув, он накрыл ее губы своими. Марина хотела сделать то же, но не смогла: ее рот оказался в плену. Она приоткрыла губы, и туда вторгся нежный, сладкий его язык… два тела, прижавшихся друг к другу, затрепетали.

И почудилось Марине, что плывет она в бирюзовом тумане. Туман заполонил ее голову, все вокруг затянул лукавым мороком. И совсем растворилась бы она в нем, если бы не ощущение чего-то твердого, прильнувшего к бедрам. Оттого и приоткрыла скованные сладостной истомою веки и, увидев близко-близко затуманенные, отрешенные светлые глаза, поняла, что обнялись они с суженым столь крепко, что каждый изгиб их тел совпал, будто сошлись частицы головоломки, а не только губы слились в неотрывных ласках. Но томительные, с ума сводящие касания вдруг показались Марине чем-то малым. Все требовательнее напоминала о себе кровь, стучавшая в висках, в груди, в чреслах, томительные судороги расходились по бедрам, и Марина невольно повела ими из стороны в сторону.

Отрывистый стон сорвался с губ суженого, и Марина почувствовала, что пол ушел у нее из-под ног. Испугавшись, она еще крепче вцепилась в широкие плечи, которые вдруг оказались не напротив, а сверху. Странная тяжесть накрыла ее… Марина изумленно поняла, что лежит.

Холодок коснулся обнаженной груди. Он расстегнул ей платье! Но как, когда?.. Она хотела отвлечь его поцелуем, но отвлеклась сама, в голове остались лишь обрывки мыслей. Нестерпимо горячие пальцы стискивают ее напрягшиеся груди, а другая рука… Да что же делают его руки? Греховность растеклась по всем глубинам ее тела и переполнила их своим течением, выплескиваясь наружу. Ей было уже нестерпимо в одиночестве, она жаждала другое существо, чтобы искусить его и переполнить тем же грехом, который теперь составлял всю суть ее. Теперь весь мир, небо и земля, рай и преисподняя сошлись, воплотившись для нее в одном незнакомом существе, кое она тщетно молила явиться к себе и слиться с собой…

Bсе существо Марины, обратившееся в ожидание, сотряслось от щемящей нежности, прозвучавшей в одном только слове, сорвавшемся с воспаленных уст ее неведомого возлюбленного: «Прости…» И она поняла, что суженый просит прощения за боль, которую причинил ей. Но ведь Марина сама завлекла к себе неожиданное мучение… И она сдалась, перестала противиться, приготовилась умереть.

Однако боль вдруг отступила, словно обрадованная такой безусловной покорностью. Ничто более не терзало, не мучило – только наслаждало. Синие волны плыли над ней, синие звезды качались на них, колыхались синие цветы. Но отчего-то Марина знала: ошеломляющие, блаженные ощущения, осеняющие ее сейчас, – лишь ожидание, лишь подступы к неким вершинам. И вот наконец оно, непереносимое счастье, от которого можно умереть… Глаза закрылись, похолодели уста, бессильно упали руки…

Сон, похожий на беспамятство, или, может быть, беспамятство, похожее на смерть, накрыли Марину своим милосердным покрывалом.

Заморский кузен

В ту минуту, когда Олег Чердынцев впервые увидел его, – шляпа сахарной головою, густо насаленные волосы, бруды[1] до самых плеч, толстый галстук, в котором погребена вся нижняя часть лица, кривой, презрительно изогнутый рот, обе руки в карманах и по-журавлиному нелепая походка, – он ощутил враз два сильнейших желания. Первое – расхохотаться до колик, и второе – крепенько дать по морде нелепой версте коломенской, коя, впрочем, отныне и навеки приходится ему, Олегу, кузеном.

Ну да, диво заморское – двоюродный брат. Вдобавок старший. А все из-за того, что сестрица папенькина, Елена Юрьевна, четверть века назад по уши влюбилась в какого-то заезжего милорда и самозабвенно ринулась за ним в туманный Альбион. Тетушке Елене, которую Олег отродясь в глаза не видывал, он своего мнения об этом чучеле гороховом высказать не мог: она уж десяток лет тому назад преставилась. Сэр Джордж, супруг ее, на свете тоже не зажился – не то помер с тоски, не то взял и пронзил себя шпагой над гробом жены. Сия романтическая, хотя и не вполне достоверная история, как помнил Олег, потрясла все семейство Чердынцевых, наполнив его жгучей жалостью к бедняжке Елене, а того пуще – к ее единственному сынку.

Граф Чердынцев горевал по сестре долее всех. Он ведь еще задолго до случившегося положил себе непременно устроить встречу Олега с кузеном, а чтобы сын его не выглядел в глазах младшего лорда Маккола пентюхом, нанял ему английского учителя. Все детство Чердынцева-младшего было омрачено затверживанием различных continuons и попыткой различить простое прошедшее время от прошедшего совершенного.

Учитель был у него один на двоих с Мариною, дочерью недавно погибших соседей, Бахметевых. И хоть Олегу до сих пор не удавалось повидать сию девицу (опекуны, по слухам, держали ее в черном теле, единственно не щадя денег на образование, что было условием завещания), он заочно ненавидел ее. Ведь мистер Керк все уши ему прожужжал о том, какие необыкновенные способности к языкам у miss Bah– meteff… в отличие, понятно, от mister’a Tcher-dyntzeff… I’ m sorry, sir![2] Склонный к философствованию, Олег вырос в убеждении, что не зря русских считают дикарями: они заслуживают данного мнения глупым упорством, с каким полагают основы воспитания в безупречном произношении затверженных французских и английских слов… И это вместо того, чтобы покорить весь мир и заставить немцев, англичан, французов и прочих говорить только по-русски!

За детские свои невзгоды Олегу и хотелось наградить новообретенного родственничка оплеухою преизрядною. Однако обошелся бы ему тумак, пожалуй, себе дороже: ведь последние три года, минувшие после смерти родителей, Десмонд Маккол не на печи бока пролеживал, а воевал!

Новым лордом сделался по закону его старший брат (не родной, от первого отцовского супружества, ибо лорд Джордж был уже вдовцом, когда присватался к прекрасной Елене). Алистер Маккол и унаследовал в качестве майората семейное достояние в виде замка и прилегающих земель. А Десмонд собрался отправиться в Россию, чтобы войти в матушкино наследство (ее приданым было нижегородское имение близ Воротынца, находившееся на попечении графа Чердынцева, беззаветно любившего сестру). Однако случайно познакомился с участниками «Лиги Красного цветка» и прочно забыл обо всем на свете, кроме спасения французских аристократов от кровавого революционного террора. Отныне жизнь его протекала в беспрестанном риске и опасностях. Конечной же целью усилий было спасение французской королевы. Но заговор провалился, и Мария-Антуанетта взошла-таки на эшафот. Тогда «Лига Красного цветка» предалась новой идее: похищению дофина и отправке его в Англию, что и было с блеском исполнено.

Однако случилось непредвиденное: человек, сопровождавший одиннадцатилетнего Людовика XVII в Лондон, где ему предстояло найти приют при английском королевском дворе, бесследно исчез. Умер ли он от внезапно приключившейся болезни, утонул на переправе через Ла-Манш, был убит разбойниками, коих немало в ту пору шлялось по дорогам Англии, – бог весть… А вместе с ним пропал царственный ребенок, и угадать его судьбу не представлялось возможным. «Лига Красного цветка» распалась: ее участники были обескуражены мрачной обреченностью всех своих усилий. Десмонд убивался более прочих: ведь он был среди тех, кто устраивал похищение юного короля из Тампля.

Похитителей узника искали так, как никого и никогда не искали. Каждого подозреваемого хватали и волокли на допрос, откуда было два пути: на гильотину сразу или на гильотину через тот же Тампль. Товарищи Десмонда по оружию искали спасения в Швейцарии, Германии, пытались укрыться в Англии. А он направился в Россию, по пути постепенно избавляясь от привычки настороженно вслушиваться и оглядываться и возвращая себе облик англичанина. Последний и вызывал в Олеге Чердынцеве непрестанное желание хохотать, но со временем Олег узнал историю кузена, а вместе с тем и его самого. Предубеждения сначала поколебались, а потом и вовсе рухнули. Олег считал англичан кичливыми, но среди баснословно богатых Чердынцевых Десмонд выглядел бедным родственником. Говорили, что англичане много пьют, ведь их холодная кровь имеет нужду в разгорячении, однако увидеть кузена под столом Олегу так и не довелось. А что сентябрем братец смотрит, удивляться нечего – ведь в Англии непрестанные туманы, редко-редко проглянет солнце, а без него невесело жить на свете. Кстати, Десмонд не раз и не два доказал своему русскому брату, что военная доблесть и юношеский разгул зачастую идут рука об руку, он с таким же пылом предавался удовольствиям жизни, с каким участвовал в делах лиги.

Скоро все петербургские приятели Олега были в восторге от недурного собой, образованного, повидавшего свет удальца-англичанина. Обнаружилось также, что кузен – настоящий сердцеед. Перед остроумным, беззаботным, дерзким высоким блондином с насмешливыми голубыми глазами не могла устоять ни одна женщина! Ни одного публичного скандала или дуэли с обиженным мужем!

Говоря короче, спустя пару месяцев после первой встречи Олегу уже казалось, что кузен его в общем-то неплохой парень. Однако раздражала его уверенность: быть храбрым – значит быть англичанином; великодушным, чувствительным – тоже… А ведь сам был наполовину русским!

Английское бахвальство постепенно слетело бы, останься Десмонд жить в России. Но не судьба была ему задержаться на родине матушки: однажды в английском посольстве ему сообщили ошеломляющую новость: он теперь не просто Десмонд Маккол, а лорд Маккол, ибо старший брат его месяц тому назад умер.

Чуть позже выяснилось: Алистер погиб при загадочных обстоятельствах. Коронер[3] настаивал, что убийство совершил браконьер, схваченный сэром Алистером на месте преступления и затем скрывшийся. Сэр Алистер не успел жениться и заиметь детей, а значит, единственным и бесспорным наследником являлся его младший брат Десмонд.

И тут Олег понял, что кузен его воистину англичанин! Что сделал бы на его месте русский? Понятно, опрометью кинулся бы в родовое имение – вступать в права наследства, искать убийцу брата и мстить. Десмонд же и ухом не повел на увещевания дядюшки Чердынцева поскорее закрепить за собою наследственные права на лордство! Он не сомневался, что все уже совершено лучшими в мире британскими судьями и состояние его останется в неприкосновенности. Зато выразил пожелание немедля осмотреть нижегородское имение и получить все бумаги на него.

– Разумеется, ведь Россия – не Англия! Здесь у нас вор на воре сидит и вором погоняет! – усмехнулся старший Чердынцев, усмотрев в его словах недоверие к себе, и, швырнув на стол бумаги, подтверждавшие права племянника, удалился.

Отношения в доме сделались натянутые. Граф, охладев к бесцеремонному племяннику, препоручил его Олегу. И в Воротынец Десмонда сопровождал молодой Чердынцев, помогая исполнить всяческие формальности, отыскать хорошего управляющего. Дела, однако, затянулись.

Одним словом, судьба распорядилась так, что ночь перед Рождеством двоюродные братья встретили в пути…

Самое обидное, что дом был в каких-нибудь трех верстах, когда сани вдруг стали. Внезапная остановка прервала не только плавное движение, но и тягучую дремоту седоков. Сначала они ничего недоброго не заподозрили, а только сонно таращились в полутьму, рассеиваемую игрою огня за дверцей печурочки, наполнявшей возок жарким дыханием (путешествовали Чердынцевы всегда с удобствами).

Олег потер ладонью запотевшее оконце: в возке были настоящие стекла, не слюдяные вставочки. Вьюга. Вихри неслись над землей, взмывали к взбаламученным небесам, и чудились в них белые лица, огромные хохочущие рты…

– Ну и разбойничья ночка! – пробормотал он, перекрестившись. – Истинно праздник для нечисти. Сейчас бы на посиделки нагрянуть, не то в баньку.

– The bagnio, good, yes, – услышав знакомое слово, оживился Десмонд.

Олег хихикнул. Кое-каких русских словечек кузен, оказавшийся весьма смышленым, поднабрался. Он умел вполне сносно объяснить прислуге, что «каша – now, bad; блини – yes, very good!». Но почему-то упорно именовал кафтан армяком, доводя лакеев до судорог от усилий сдержать непочтительный хохот, но все же его «о-де-ва-ся, please!» было всеми понимаемо. Зато полюбившуюся баню Десмонд упорно называл the bagnio, что по-английски значит «веселый дом». И сейчас Олег не смог не засмеяться, тем паче что на ум пришла очень подходящая история.

– А ведь и верно, веселый дом! – воскликнул он. – Я в прошлое Рождество пошел с нашими дворовыми к девкам на посиделки, в деревню. Ряжеными мы пришли, меня никто не признал, – поспешил он пояснить, увидев, как удивленно взлетели брови Десмонда: мол, неужели лорд Чердынцев предается простонародным развлечениям? Все-таки англичане жуткие задаваки, снобы. – Я в жизни так не веселился. Пели, плясали, бутылочку крутили, целовались все подряд. А потом заметил, что девки временами куда-то исчезают. Спросил парней, те и говорят: небось в баню гадать бегают. А знаешь, как в бане гадают?

– Гада-ют? – поразился Десмонд. – What is?

– В ночь на Рождество прибежит девка в пустую баньку, станет спиной к печке, юбку задерет и молвит: «Батюшко-банник, открой мне, за кем мне в замужестве быть?»

Хоть английский Олега за время общения с кузеном существенно улучшился, он все же засомневался, правильно ли выражается, уж больно выкатились глаза братца. Впрочем, тут же стало ясно, к чему относится недоумение.

– Юбку задирают? – прокудахтал Десмонд, едва сдерживая смех. – И что потом?

– Потом банник должен девку по заднице погладить. Ежели лапа теплая, будет у нее муж добрый, холодная – злой, мохнатая – быть девке за богатым, голая – за бедным. Вот такое гадание!

– И что было дальше?

– Там девка была одна, Аксютка. Хороша – будто яблочко наливное. Ну я и говорю Костюньке, лакею нашему, мол, я отлучусь, а ты Аксютку подговори в баньку пойти, на суженого погадать, да постереги, чтоб никто туда не совался. Вышел тихонько – и к баньке. Зашел, затаился возле печки. Кругом тьма египетская, только луна сквозь окошечко едва посвечивает. Стою – стужа лютая, зуб на зуб не попадает, а девки все нет. И вдруг – чу! – снег хрустит под торопливыми шажками. Вскочила в баньку, огляделась – да что в такой тьме увидишь, – повернулась к печке спиной и юбки – р-раз! – на спину себе забросила. Как поглядел я на то богатство – аж дышать перестал. А она из-под юбок своих бормочет: покажи, мол, банник-батюшко, каков будет мой суженый? Я руку-то нарочно за пазухой держал, она не то что теплая – горячая была. Погладил я Аксютку сперва легонько, потом осмелел, огладил всю, да пощекотал так, что она пуще изогнулась. Тут девка-дура на лавку локтями оперлась и говорит: «А покажи мне, батюшко-банник, каково будет с мужем жить, сладко ай нет?» Я так и обмер! В общем, я своего не упустил. Барахтались, пока вовсе не опустошился. А когда встал – ноги, вот те крест, тряслись и подгибались, – то сказал девке: «Быть тебе за богатым, Аксютка!» И слово свое исполнил: сперва в дом взял, а когда намиловались вволю и молодка зачреватела, выдал ее за Костюньку. Tеперь оба в Петербурге, в доме нашем, надзирают за хозяйством, сынок у них растет…

– Твой сын? – удивился Десмонд. – А отчим его не обижает?

– Попробовал бы! – воздел крепкий кулак Олег. – Нет, любит, как своего. Мальчишке и невдомек, что он барский байстрюк. Зачем ему лишние мечтания? Костюнька знает, что я ни его, ни мальчонку не обижу. Да и Аксютку не обижаю. Бывает, надоест по непотребным девкам, заморским да тощим, таскаться, скажу только: «А ну, Аксютка, взбей перинку!» – она тут же и готова ублажить барина.

– А муж?! – округлил глаза Десмонд.

– Ему-то что? Убудет от бабы, что ль? – отмахнулся Олег. – Тут гвардейский полк надобен, чтоб от нее убыло! И мне хватает, и Костюньке, и… Подозреваю, близ этого пирога еще не один из лакеев кормится.

Братья расхохотались от души. И Олег подумал, что сейчас бы ему сошла любая, от тощей заморской до сдобной отечественной. Ох, поскорее бы добраться до дому – там уж он живо сыщет себе сговорчивую молодку! Да о Десмонде позаботится. Похоже, кузену тоже невтерпеж сделалось – вон как ерзает. Ведь не меньше пяти суток минуло, как они простились с веселыми воротынскими красавицами.

– Да чего ж кони все стоят да стоят? Не случилось ли чего? Надо бы поглядеть, – вымолвил Десмонд. И придвинулся к полости, закрывавшей вход.

– Эй, там метель! Шубу накинь! – прикрикнул многоопытный русский.

Англичанин отмахнулся было, однако все же сгреб в охапку медвежью шубу и вывалился наружу, в белое снежное круженье. Следом выбрался и Олег. Ветер, а также новости, сообщенные кучером, вмиг выбили из его мыслей и тела всякую похоть.

Возок стоял на обрывистом берегу Басурманки – так звалась неширокая речушка с таким быстрым течением, что его не смог остановить даже мороз. Басурманка бежала, курилась в высоких берегах, и покосившийся мосток оледенел до того, что сделался скользким, непроезжим горбом, повести на который тройку с осадистым возком мог только сумасшедший.

Кучер Клим, степенный осторожный мужик, приложил все усилия, чтобы уговорить барина не кидаться на мост очертя голову. Молодой граф поартачился было, доказывая, что можно двух пристяжных выпрячь и перевести на другой берег, а мост одолеть на одном кореннике. Однако вскоре уразумел всю глупость своего предложения.

– Ну? – спросил уныло кучера. – В объезд, что ли?

Клим со вздохом кивнул. Объезд означал еще часов пять пути. Дай бог, ежели к утру доберутся до Чердынцева. Теперь уж, наверное, полночь…

– А где же мой кузен? – встрепенулся молодой барин.

Клим досадливо сдвинул шапку на затылок. Мало того, что у иноземца целых четыре имени: Кузен, Милорд, Мистер и Десмонд, так он еще и запропастился куда-то!

– Отошел небось по нужде, – буркнул кучер, безнадежно оглядывая окрест.

Белая мгла вокруг – и ничего больше: ни земли, ни неба, ни чужеземца с четырьмя именами. Пропал он! Как есть пропал!

Английский рыцарь Ланселот

Какое-то время Десмонд постоял на берегу, слушая возбужденные переговоры Олега с кучером и поражаясь тугодумству русских. О чем вообще размышлять? Если нельзя переехать по одному мосту, следует искать другой. Все же ясно!

Десмонд стал спиной к ветру, поднял воротник и упрятал в него нос. Приходилось то и дело переступать, не то вокруг валенок мгновенно наметало настоящие сугробы. Еще хорошо, что нет сейчас настоящего русского мороза, иначе он уже превратился бы в ледяную статую, пока кузен с Климом спорят об очевидных вещах. Впрочем, может быть, они просто не знают, где объезд? Ну так нужно спросить какого-нибудь… как это по-русски?.. – доброго человека. Вон чернеет сквозь белую мглу домишко, наверняка его хозяева хорошо знают окрестности.

Десмонд оглянулся, чтобы указать Олегу на строение невдалеке, да так и ахнул: ни кузена, ни кучера, ни возка с тройкой рядом не было! Словно снеговые черти их унесли, прихватив заодно и речку с оледенелым непроезжим мостиком…

Ему приходилось слышать, что русских вечно кто-то «морочит». Например, на спящего в душной избе обязательно наваливается некий сивенький старичок-домовой и душит или «давит». Или другой случай. Парни и девушки бегут на речку купаться да лупят своими саженками на самую стремнину, в водовороты, или кидаются в воду с берега, не промерив предварительно дно, а потом кричат, что одного непутевого купальщика уволок зеленобородый, скользкий, опутанный тиной и водорослями мужик по прозвищу Водяной.

Еще пример: парятся в своих безумно жарких банях, где впору пытать злоупорствующих преступников, до одури, до умопомрачения, так что кровь ударяет в голову. А после, если найдут угоревшего до смерти бедолагу, то уверяют, что голый старикашка, облепленный банными листьями, банником называемый, уморил его, за что-то прогневавшись.

Но сейчас, в столь колдовскую ночь, Десмонд уже был готов поверить, что его морочит какой-нибудь русский леший. Однако военный опыт не дал разыграться воображению. Известно, что правая нога ступает шире, чем левая, вот путнику на бездорожье и кажется, будто он идет прямо, а на самом деле поворачивает влево. И никакие снеговые черти здесь ни при чем! Просто Десмонд, топчась на месте, незаметно для себя отступал от берега – вот и потерял из виду возок, коней и людей. Времени прошло всего ничего, они где-то рядом. И если крикнуть погромче, Олег тотчас отзовется. Но лучше Десмонд узнает про объезд, а потом вернется и утрет нос бестолковым северянам!

Десмонд усмехнулся и зашагал к строению, вспоминая подходящие к случаю русские слова: «Мост – лед, не ка-рош. Хочу ест другой мост? Говорить, please, барин дать грош для russian vodka».

Нет, не так. Грош, это же полпенни, а то и меньше. Кто будет стараться за такую ничтожную плату? Ладно, он скажет: «Барин дать silver грош для russian vodka!» Русские мужики смышлены, тут же сообразят!

Приободрившись, Десмонд огромным прыжком преодолел сугроб и замер – домишко, очертания которого отчетливо выступали из белой тьмы, оказался не избой, а каким-то сараем без окон, без дверей. Нет, все-таки точно леший, его козни! Впрочем, разочарование тут же улетучилось: Десмонд увидел дверь, вдобавок отворенную. Изнутри слабо тянуло теплом, снег на крылечке чуть подтаял. Ага, значит, здесь все-таки кто-то есть!

Молодой человек взбежал на крыльцо, шагнул через порог – и вновь досада им овладела: когда глаза привыкли к темноте, он обнаружил, что попал в баню.

Собственно, то был просторный предбанник с лавками вдоль стен, а сама баня скрывалась за тяжелой, обитой войлоком дверью. Десмонд встрепенулся: дверь чуточку приоткрыта, и в щелке ему почудился промельк света.

Он уже совсем было собрался окликнуть того, кто был за дверью, но вовремя раздумал. Ну кто, скажите на милость, пойдет мыться в бане в рождественскую полночь? Даже зная о странной, прямо-таки исступленной любви русских к парилкам, Десмонд не мог вообразить себе такого безумца. Почему же здесь свет? Внезапно фривольный рассказ Олега пришел ему на ум, и англичанин приник к щелке, почти уверенный, что увидит пышный зад какой-нибудь красотки, стоящей у печи в пикантной позе в ожидании, когда «батюшко-банничек» обнаружит себя. Однако ничего, кроме двух тоненьких свечек, трепещущих одна против другой, ему поначалу увидеть не удалось. А потом он понял, что ошибся: горящих свечей всего одна, вторая же – ее отражение в зеркале. И почти тотчас рядом со свечой он увидел какое-то бледное пятно. Но прошло еще несколько секунд, прежде чем он сообразил, что видит лицо девушки, сидящей к нему спиной и глядящей в зеркало.

Волосы на голове стали дыбом – Десмонду почудилось даже, что шапка съехала набок. Увидеть девицу, которая среди ночи пришла в баню полюбоваться на свою красоту, – это еще похлеще, чем встретить любителя париться во время наступления Рождества! Но тотчас он сообразил: да нет, нет же! Девица пришла в баньку гадать, слышно же: что-то шепчет, глядя в зеркало, спрашивает о чем-то, зовет…

Как ни вслушивался Десмонд, слов «банничек-батюшко» он не разобрал и досадливо качнул головой: естество его все еще было растревожено живописным рассказом Олега. И вдруг вспомнилось, как тетушка Урсула, получившая в семье прозвище «Старшая ведьма» из-за чрезмерного пристрастия к оккультным наукам, выспрашивала мать про русские магические обряды. Та с охотою поведала о старинных девичьих выведываниях будущего жениха. Десмонд, хоть и был мал, запомнил разговор. Потому что все походило на сказку: матушка таинственным шепотом описывала, как положила в рождественскую ночь перстенек под подушку, как во сне ей явился высокий господин в синем камзоле с серебристой отделкой и надел перстенек на палец. Самое удивительное, что встреча Елены с ее будущим мужем именно так и содеялась: она на каком-то гулянье обронила перстенек и долго его искала, а незнакомец в синем с серебром камзоле его нашел и вернул огорченной владелице. С первого взгляда Елена и сэр Джордж влюбились друг в друга, так что сон оказался вещим. Матушка рассказывала и про другие гадания, признавшись, что у нее никогда не хватало храбрости встретить рождественскую полночь перед зеркалом.

– А вот я бы не побоялась, если бы могла хоть что-то узнать о Брайане! – грустно шепнула тетушка, вспомнив о женихе, исчезнувшем бесследно в день свадьбы, после венчания.

История была преудивительная: веселые гости затеяли играть в прятки. Нашли всех, кроме юного сэра Брайана. Когда кто-то из гостей обнаружил в подвале замка пуговицу с камзола сэра Брайана, Урсула вскрикнула и грохнулась оземь. А очнулась безумной. Угрюмая, нелюдимая, она все ходила по замку, заглядывая во все закоулки… Поговаривали, что сэр Брайан попросту сбежал от невесты, что любовь его была притворной. Урсула продолжала надеяться на встречу с женихом, и можно было не сомневаться, что после рассказа леди Елены она в ближайшее же Рождество принялась высматривать его в зеркале. А сейчас высматривает жениха неведомая Десмонду красавица, чей настойчивый шепот он ощущал не только слухом, но и всем телом, как зовущее прикосновение. У него невольно смутился дух, и, не совладав с чувствами, которые вдруг вспыхнули и овладели им всецело, Десмонд осторожно толкнул дверь, бесшумно шагнул вперед…

Когда некоторое время спустя он вновь стоял на том же пороге, ноги у него подгибались и слегка кружилась голова. Холод проникал под распахнутую одежду, но он ничего не чувствовал, все существо его трепетало и точно бы улыбалось блаженно. Среди сонма восхищенных мыслей, обращенных к той, что все еще лежала недвижима, была одна, почти испугавшая Десмонда: а хорошо бы никогда не расставаться с нежной красавицей, впервые познавшей любовь в его объятиях. Как ни странно, ему еще ни разу не доводилось обладать невинной девушкой. И вот эта случайная, невероятная встреча…

Предчувствие того, что в его жизнь вошло нечто новое, неведомое и тревожащее душу, овладело Десмондом. И он все медлил на пороге, не в силах отвести взгляда от девушки в ворохе смятых одежд на широкой банной лавке, ставшей ложем наслаждения.

Внезапно сквозь частый стук крови до него донеслись тяжелые шаги совсем рядом. Кто-то вошел в предбанник!

Олег? Ринулся на поиски кузена? Десмонду сделалось нестерпимо стыдно при мысли о том, что Олег увидит его стоящим над спящей почти обнаженной девушкой. Он только и успел, что резким движением набросить на нее свою тяжелую шубу, прикрывая от нескромного взора, а сам отпрянул за дверь, в густую непроглядную тень. И вовремя!

Дверь открывалась внутрь, и пришедший толкнул ее так сильно, что Десмонда, вжавшегося в стену, едва не пришибло. Он загородил светящийся огарочек, и Десмонд увидел очертания кряжистой, широкоплечей, длиннорукой мужской фигуры в тулупе и меховом треухе. Сердце стукнуло тревожно: это не Олег, сомнений нет. И не кучер Клим. Совсем незнакомый селянин! Догадку подтвердил тяжелый голос – никогда не слышал Десмонд такого грубого, скрежещущего голоса.

– Мать честная! – пробормотал вошедший. А потом, чуть громче: – Эка притча!

Десмонд непонимающе вскинул брови: только безнадежный кретин мог принять молодую красавицу за свою мать! Впрочем, очевидно, пришедший ошибся в темноте. Вот он шагнул к лавке, наклонился, потянул за тяжелый воротник, скрывавший лицо девушки до самых глаз… и Десмонд ощутил всем существом своим, как вздрогнул нежданный гость, потому что шуба скользнула на пол, открыв нескромному взору полунагое бесчувственное тело.

Ох, что же сделал Десмонд с девушкой, так нежно и доверчиво улыбавшейся ему! На какой позор обрек ее! Да разве можно надеяться, что грубый человек сохранит тайну? И тут же сердце с болью сжалось. А что, если девушка ожидала в баньке именно этого здоровяка, а он похитил то, что по праву должно было достаться другому? Ревность ослепила его, ноги подкосились. Десмонд даже ахнул – и ладонью испуганно зажал рот: не услышал ли незнакомец?

Однако тот, чудилось, вообще ничего не видел и не слышал сейчас. Но вот он надсадно втянул в себя воздух, громко причмокнул, а в следующий миг глыба его тела зашевелилась, на бревенчатой стене при свете свечи возникло уродливо изогнутое очертание его тела с каким-то устрашающе огромным предметом, торчащим внизу живота.

Зрелище было столь чудовищное, что Десмонд просто-таки обмер и некоторое время тупо глядел, как мужик взгромождается верхом на лавку, накрывая своей громадой бесчувственное тело девушки. Но вдруг раздался пронзительный крик, и столбняк, овладевший Десмондом, исчез. Нет, не радость заждавшейся любовницы слышалась в крике – исступленный, отчаянный ужас! Нелепые догадки, выдуманная ревность развеялись, как дымок под порывом ветра. Не глядя, он схватил что-то, оказавшееся под рукой, и с размаху послал этот предмет вперед…

В это же мгновение очнувшаяся девушка с такою силой ударила коленом навалившегося на нее насильника, что тот отпрянул – и голова его с грохотом врезалась в летящее оружие Десмонда, коим оказалась деревянная шайка.

Что-то разлетелось на куски. Через мгновение Десмонд сообразил: к сожалению, не голова разбойника, а шайка.

Мужик окаменело сидел верхом на лавке, покачивая, словно бы с легкой укоризною, головой в треухе. Десмонд судорожно зашарил вокруг, мечтая отыскать снаряд поувесистее, но тут мужик покачнулся, медленно сполз с лавки и простерся на полу. Девушка приподнялась, поглядела на него расширившимися глазами, а потом обессиленно рухнула навзничь, вновь лишившись чувств.

Десмонд осторожно шагнул вперед, отлепил от стола огарочек и склонился над недвижимым мужчиной. И отпрянул, узрев вытаращенные застывшие глаза, рот, ощеренный в застывшей ухмылке. Десмонд схватил лежащего за грудки, тряхнул… и понял: его внезапный соперник мертв.

Он не помнил, как очутился на дворе. Прошло, наверное, какое-то время, прежде чем студеные объятия метели вернули утраченное соображение. Ох, бурная выдалась нынче рождественская ночь! Обесчещенная девушка, убитый… Десмонд скомкал в пригоршне снег, прижал к левому виску, в котором резко пульсировала боль. Сразу стало легче, в голове прояснилось. Надо поскорее отыскать Олега, возок, быстрых коней, которые унесут его прочь отсюда. Десмонду случалось проливать чужую кровь, но одно дело – встать с врагом лицом к лицу, и совсем другое – прикончить кого-то из-за угла.

Правда, он защищал девушку, честь прекрасной дамы, если так можно выразиться… Странствующий рыцарь, защитник угнетенных! Сэр Ланселот! Пустое дело: гордиться сэру Десмонду совершенно нечем. Нет, скорее прочь отсюда! Но куда идти? И тут же он ахнул, увидев огненный промельк впереди, за белой завесой метели. Нелепая мысль, что демоны преисподней несутся в адских вихрях за его грешной душой, пришла, но тут же была унесена порывом ветра. Да никакие не адские вихри, искры летят из печной трубы!

Одно из двух: или где-то рядом изба, или… Сердце Десмонда радостно забилось… или Олег догадался растопить сильный огонь в печи, обогревающей возок. Опьяненный радостью, вмиг забывший обо всем на свете, Десмонд ринулся на сверкающий «маяк». Но не пробежал и двадцати шагов, как с двух сторон в него вцепились чьи-то руки, и два голоса (один, отрочески звонкий и счастливый, – Олега, другой, надтреснутый от страха, – кучера) завопили хором:

– Нашелся! Живой! Слава те, господи!

Вот уж воистину…

Что посеешь, то и пожнешь

– Я говорю вам, сэр, что человек, подобный вам, никогда не ступит на палубу моего корабля!

– А я говорю, сэр, что уплатил за сие путешествие преизрядные деньги, и вы не вправе лишить меня моей каюты!

– Ваши деньги… Вы, мистер рабовладелец, можете получить их назад, дайте только мне время сходить за ними в каюту! – И капитан сделал движение повернуться.

– Послушайте, сэр! – воззвал Десмонд в отчаянии. – Вы не можете так поступить со мной! Ну что я такого совершил? Я был в стране, где законы совсем иные, чем у нас, и принужден был жить по ее законам. Вы были когда-нибудь в России?

Капитан всем своим молодым, гладко выбритым лицом показал, что сама мысль о такой возможности приводит его в содрогание.

– Тогда как же вы можете судить? Это дикая азиатская страна, совершенный Восток, где обычаи – истинные деспоты. Например, русское гостеприимство! Ежели хозяин угостит тебя вином и ты не пьешь до дна, тебя могут вызвать на дуэль, ибо хозяин сочтет себя оскорбленным. Ежели за обедом оставляешь какое-нибудь блюдо нетронутым, хозяин вызывает повара – и на твоих глазах способен отрубить ему голову: по его мнению, гость оскорблен дурным качеством пищи!

В светлых глазах капитана появилось мечтательное выражение. Он оглянулся на корабль и пробормотал:

– Сей обычай я полагаю вполне разумным и совсем не прочь ввести его в обиход!

Десмонд деликатно сдержал улыбку и поспешил закрепить завоеванные позиции, на шаг придвинувшись к берегу. Однако маневр его был тотчас пресечен капитаном:

– В прошлом году я совершал рейс к берегам Испании, и там некий господин, один из дикой американской нации, предложил мне баснословные деньги, ежели я соглашусь загрузить трюмы африканскими рабами. Надо ли говорить, как я поступил?

Десмонд поджал губы, потому что его так и подмывало ответить, что он не вполне дурак. Перед ним было достаточно побитое штормами судно для каботажного плавания, и даже переход из Кале в Дувр был для него тяжеловат. Ну можно ли представить сей корабль посреди океана, по пути из Африки в Новую Англию? Да никогда в жизни!

Разумеется, он смолчал и даже нашел в себе силы сокрушенно покачать головой. Капитан мог воспринять жест как выражение сочувствия, но Десмонд был сокрушен искренне. Дело его, кажется, безнадежно зашло в тупик. Неужто придется возвращаться в трактир, снова снимать комнаты для ночлега, снова терпеть двусмысленность, вдобавок каждую минуту ожидая окрика за спиной:

– Месье Рене (или Этьен, Оливье, Дени)? Какая неожиданная встреча!

Под этими именами Десмонд жил во Франции. И он отнюдь не обольщался расхожим мнением о том, что французы легкомысленны и созданы лишь для романов и романсов. Можно не сомневаться: повстречай он кого-то из тех, кому встал поперек дороги, спасая сторонников несчастного Людовика XVII, у французов хватит ума схватить его и отправить в Париж, где гильотина по нему плачет уже более года. Нет, надо немедленно убираться из Кале! Здесь его жизнь в непрестанной опасности.

Сказать, что ли, это капитану? Нет, противнику деспотии принципы дороже всего на свете! Стоп… а нельзя ли сыграть на его принципах?

Капитан тем временем, наскучив их беседою, сделал движение к шлюпке, куда уже погрузились остальные пассажиры и теперь выражали явное нетерпение.

– Вы бесчеловечны, сударь, – произнес Десмонд тихо, но так, чтобы капитан его услышал. – Причем прежде всего к той несчастной, положением которой так возмущены. А ведь я показывал вам ее бумаги. Показывал дарственную! Она – подарок мне от одного моего русского друга, понятно вам? Вообразите, что сделал бы баснословно богатый дикарь, вздумай я сказать, мол, не надобно мне его даров, поскольку в Англии рабство презираемо и ненавидимо всеми порядочными людьми. Он и не понял бы ничего, кроме того, что девушка мне не нравится. Конечно, он стал моим вековечным врагом, но мне плевать, я не собираюсь возвращаться в Россию. Но участь девушки… – Десмонд изо всех сил изобразил ужас, мысленно извиняясь перед кузеном Чердынцевым, который являлся прообразом описываемого им варвара, ведь именно Олег писал дарственную на внезапно обретенную Десмондову собственность. – Он же немедленно отрубил бы ей голову! Или затравил собаками в моем присутствии. Поверьте, сударь, – добавил Десмонд сухо, – я не меньше вас ненавижу рабство, но не видел иного способа спасти несчастную.

Капитан был молод и не умел владеть своим лицом – после слов Десмонда на нем проступили ужас, жалость, растерянность. Последний довод подействовал на капитана. Лицо его просветлело.

– Бог вам судья, сэр, – проговорил простодушный «морской волк» в свойственной ему возвышенной тональности. – Eсли речь идет о спасении жизни, то… Прошу в шлюпку.

Он зашагал к морю, увязая в песке. Десмонд неуклюже последовал за ним, даже не оглянувшись посмотреть, следует ли за ним его злополучное имущество. Разумеется, следует! Куда ж ей еще деваться? Да, и ему от нее теперь уже не избавиться…

Там, на берегу незамерзающей Басурманки, увидев до смерти перепуганного Олега и почти плачущего от отчаяния Клима, Десмонд испытал прилив такого облегчения, что ему показалось, будто и не было никакой баньки, один лишь морок метельный, шутки нечистой силы, которая накануне Рождества буйствует неудержимо. Однако зоркий глаз Олега сразу приметил неладное, а потому после первых объятий, перемежавшихся с крепкими проклятиями, он с тревогой спросил:

– Что с тобой? Где был ты и что делал? Вид у тебя такой, словно нечистое содеял! Успокойся и не дрожи. Э, да ты замерз! А где тулуп?

Десмонд скрипнул зубами. Тулуп остался в баньке, а рядом с ним… Конечно, можно было отовраться. Однако воспоминание о крике, полном ужаса, о черных от страха глазах помешало Десмонду солгать. Торопливо он выложил все, что с ним случилось нынче ночью, и ощутил облегчение, словно сбросил часть ноши.

Против ожидания Олег не ужаснулся, а только удивился безмерно.

– Суров твой нрав, и на расправу ты прыток, – пробормотал Олег, недоверчиво разглядывая своего родственника. – И что же теперь делать будем?

– Там мой тулуп, – вздохнул Десмонд. – Если полиция начнет искать…

– Милый, ты забыл, где находишься? – похлопал его по плечу Олег. – Ну какая тут полиция? К тому же убитый явно крепостной.

– А если твой кучер проговорится: мол, я заблудился где-то тут в то время, когда приключилось убийство? И кто-нибудь свяжет концы с концами?

– Россия, брат, тебе не Англия, – ласково, будто несмышленому ребенку, сказал Олег. – У нас закон – царская да господская воля. Даже если Клим спьяну скажет, что видел, как ты мужика пристукнул, то против его слова будет мое, слово дворянина, а оно вдесятеро стоит.

В словах Олега было столько уверенности, что Десмонд понял: бояться ему нечего. Можно было уезжать. Олег, ободряюще похлопав его по плечу, двинулся к возку. Десмонд поплелся за ним, то и дело оглядываясь. Вдруг представилось, как она очнется… Решит, что любовник ей привиделся, а тот, кто валяется рядом, взял ее силой. А в отместку она его…

Олег оглянулся. Усмехнулся:

– Девку жалко? Ну, грехом с нею спознался, грехом и расстался.

– Она ведь подумает, что сама того негодяя прикончила, – убитым голосом сказал Десмонд.

– Ничего, он получил за дело, – бодрясь отозвался Олег. – Надо надеяться, очнется девка скоро, и у нее хватит ума убежать да язык за зубами держать, что бы она ни подумала. Небось спишут на какого-нибудь лихого человека. Мало ли их по лесам здешним бродит! Скажи, Клим, – обернулся он к кучеру, – мы на чьих землях сейчас?

Клим напряженно растянул губы в улыбке, и Олег расхохотался, сообразив, что, забывшись, продолжал говорить по-английски. Повторил вопрос – и Десмонд увидел, как вдруг помрачнело лицо неунывающего кузена.

– Что такое? Ну, что он тебе сказал?

– Да так, пустое! – отмахнулся Олег и полез в возок.

– Что тебе кучер сказал? – резко повторил вопрос Десмонд и, увидев, как вильнули в сторону глаза кузена, пригрозил: – Клянусь, не переведешь его слова – с места не сойду, пока не узнаю, в чем дело!

– Никакого дела и нет, – пожал плечами Олег. – Просто Клим сказал, что земли бахметевские, а я Бахметевых на дух не переношу.

– За что ты их не переносишь? – не унимался Десмонд.

– Ну, сам граф Бахметев, покойный, был человек отменных качеств, о нем никто никогда слова недоброго не сказал. Но сейчас здесь всем заправляет его младший брат, а он в семье – паршивая овца. Имение-то унаследовала дочь Бахметева, но в права через какое-то время вступит. Так знаешь, что говорят по соседству? Мол, не доживет Марина Дмитриевна до того возрасту, непременно ее дядюшка изведет, чтобы самому заграбастать наследство. Всем известно, в каком черном теле он племянницу держит. Девка на выданье, однако ж на балы или в гости ее не вывозят, и сам барин у себя никого не принимает. Скуп, как… – Олег махнул рукой. – И слухи идут по губернии о его бесчинствах над крепостными. Женат он на самом уродливом создании в мире, да и сам жуткий урод. Женщин и девок запирает в свой гарем. А прислуживает ему любимчик его, палач домашний, Герасим.

– Герасим? – задумчиво повторил Десмонд. – А не знает ли Клим, каков он собою? Не таков ли – кряжистый, широкоплечий, руки чуть не до земли висят, черная борода и маленькая голова? Ну-ка, расспроси кучера.

Олег послушался – и через несколько слов всплеснул руками:

– Ну истинный портрет! Именно таков и есть Герасим, как ты описал.

– Значит, его я и убил… – медленно проговорил Десмонд.

Огромная тяжесть налегла ему на сердце. Нет, не призрак убитого явился ему – судя по всему, тот был негодяй отъявленный, смерть коего будет для его жертв радостью. Но… кого сочтут убийцею, вот в чем вопрос!

– Да не тревожься ты так, – Олег заглянул кузену в лицо. – Может, успеет она убежать, прежде чем их с Герасимом обнаружат.

– А что проку? – в отчаянии воскликнул Десмонд. – Ты не знаешь женщин? Кто из них сможет держать язык за зубами? Она непременно проболтается какой-нибудь подружке, та – другой подружке… Ей же смерть грозит!

– Эка ты напридумывал страстей! – пожал плечами Олег. – Главное, чтоб очнулась девка вовремя, а уж там, чай, сообразит язык прикусить.

Десмонд нервно схватил ком снега, растер им лицо. Снег мигом обратился в воду. Да и сердце его горело, ныло от непонятной тревоги. Хотя… Ну что ему в той незнакомке? Губы у нее были сладкими, как вишни… Ну и что?

– В обмороке она глубоком! – вскричал Десмонд, обращая на Олега столь сердитый взгляд, словно тот был виновен в случившемся. – Я видел такое, знаю – сутки пребывать в нем можно, а то и больше. Нет, найдут их рядом, и ее обвинят в убийстве. Эх, если б увезти ее, спрятать… – Он с мольбой сжал руку Олега. – Позволь забрать ее в Чердынцево. Я в долгу не останусь!

Лицо Олега вспыхнуло было оживлением, да тут же и погасло.

– Пустое говоришь. Для тебя я и не на такое бы решился, но… Ведь сейчас только кажется, что в мире нет ничего более, – потыкал он рукой в снежные стены, подступившие со всех сторон. – А ведь до Чердынцева отсюда рукой подать. Ну куда беглой деваться? Только к нам. А там непременно кто-то увидит да проболтается. Бывало уже такое. Ничего не вышло, кроме свар да штрафов нам. Бедняг хватали да в колодки, на дыбу, под кнут…

Судорога прошла по лицу Десмонда, и Олег подивился чувствительности, вдруг проснувшейся в прежде надменном и сдержанном кузене. Эк его разобрало! Или и впрямь девка хороша, словно Елена Троянская? Жаль, конечно, что так вышло.

– И в петербургском доме ее не скроешь. Непременно пришлось бы объясняться с батюшкой, а он в ярость придет: мол, соседское добро украли.

– Но человеколюбие… – взвился было Десмонд. Да и сник: не много в нем самом пребывало человеколюбия, когда одним ударом пришиб мужика. А ведь тот повинен был лишь в том, что не совладал с похотью… как и он сам. Мужик не успел свои нечистые помыслы осуществить, а он успел. Еще как успел! Нет у него права ни просить, ни требовать. Сам кашу заварил, как говорят русские, – сам и расхлебывай.

– Беглые у нас как делают… – размышлял вслух Олег. – На Дон, в Малороссию, за Урал скрываются. Там просторы вольные – ищи-свищи! Но не везти же ее за Урал…

– Нет, конечно, – твердо сказал Десмонд. – Не на Урал, а… в Англию. Я ее увезу. Тебя прошу об одном: отцу ничего не сказывай, но помоги выправить бумаги.

…В Чердынцеве они остановились ровно на столько, сколько требовалось времени, чтобы сменить лошадей да положить припас на дорогу, и снова пустились в путь, к Петербургу. На облучке взмахивал кнутом Клим. Рот у него был так стиснут, словно зашит накрепко: ведь за молчание барин обещал отдать ему в жены Глашу, дочь старосты Лукьяна, по которой Клим давно и безнадежно сох. Девка тоже была бы не прочь, да родителям ее Клим не глянулся. Ничего, теперь глянется, ежели сам молодой граф сватом придет! Клим готов был не только рот зашить, но и язык себе откусить. Он бы не дрогнув поклялся перед иконами, что не видел, как молодой граф и его родственник-иноземец приволокли откуда-то из метели нечто, закутанное в тулуп так плотно, что только русая коса до земли свешивалась. Клим нарочно тогда отвернулся. Подумаешь, беда! Дело молодое, холостое, обычное!

Всю дорогу девушка была недвижима. Десмонд иногда вглядывался в ее лицо, украдкой касался губами виска, губ – якобы проверить, бьется ли пульс, ощутить ее дыхание. Он даже себе почему-то стыдился признаться, что не в силах подавить желание прикасаться к ней беспрестанно.

Олег поглядывал на него с тревогой, усмешкой и изумлением. В бледном девичьем лице он не нашел ничего, способного в одночасье свести мужчину с ума и заставить его пойти на преступление. Но чуял, чуял Oлег, что наплачется еще его кузен со своим неожиданным приобретением, ох, наплачется! Небось она тихая, пока в беспамятстве лежит. А потом… Ну, то уж Десмондова докука. А сам Олег сделал все, что от него зависело: дарственную написал, небогатый багаж кузена, таясь, из дому вынес…

Оставалось только пожелать счастливого пути рыцарю Ланселоту и его безмолвной, беспамятной жертве. «Что ж с нею, бедной, станется, когда вдруг очнется да увидит себя невесть где и с кем? Тут и ума лишиться недолго!» – с внезапно проснувшейся жалостью подумал Олег. Пусть уж подольше не приходит в сознание…

Ему было невдомек, что пожелание его исполнится, и чуть ли не весь путь по пустынному прибалтийскому краю Десмонд проделает, держа в объятиях бесчувственное создание.

Прибыли в Вильно. У Десмонда было заемное письмо к одному из здешних торговых людей, и он отправился за деньгами, скрепя сердце оставив девушку на постоялом дворе под приглядкою Клима. Отсутствие его неожиданно затянулось из-за того, что он битый час искал дорогу. Местный народ, кроме своего языка, другого не понимал, и все попытки объясниться оставались безуспешными до тех пор, пока Десмонд не сообразил вынуть золотой. Не меньше десятка желающих указать путь, вполне вразумительно говорящих не только по-русски, но и по-английски, собралось вокруг.

На обратном пути Десмонд заглянул в лавку, где продавалось женское платье, и замер там в растерянности. Ему еще в Петербурге хотелось купить для своей «рабыни» новый наряд, да Олег посоветовал не дурить: мол, кто поверит тогда, что Десмонд везет крепостную девку, подумают, чего доброго, мужнюю жену похищает против воли. Так и проделала девка весь долгий путь в одной холстинковой рубахе да тулупе: платье ее осталось валяться в баньке. Однако все, что Десмонд видел в лавке, казалось ему либо слишком вульгарным, либо мрачно-старушечьим. Наконец лавочник, раздраженный привередливостью покупателя, презрительно швырнул на прилавок русский сарафан да рубаху из белого тонкого льна. Десмонд вздохнул. Ладно, потом он купит девушке приличное платье… вроде того красного, которое дарил некогда Агнесс, бывшей своей подружке. Ох и разозлился тогда Алистер за то, что брат выставил напоказ связь с горничной! Но теперь Алистера нет, Агнесс наверняка замужем за каким-нибудь лакеем или конюхом… А Десмонд везет себе новую любовницу – и опять простолюдинку! Вот хохотали бы те, кто охотился во Франции за неуловимым спасителем аристократов, узнав, сколь низменны его эротические пристрастия!

Однако пора бы уж девушке прийти в себя. Неужто он привезет в Англию беспамятную и безвольную куклу? Да и вообще лучше было бы отдать все деньги, но избавиться от спутницы, пристроив ее здесь под чей-нибудь заботливый пригляд, а самому налегке двинуться дальше. Десмонд даже огляделся, словно прямо здесь ему мог встретиться тот добрый самаритянин. И покачал головой. Стоило только представить себе, как она очнется – совсем одна среди чужих равнодушных людей… и некому будет рассказать ей, что случилось, утешить бедняжку, ободрить на первых порах…

Он топнул, едва не свернув каблук, и зашагал еще быстрее, злясь на себя. Жалость… Честь… А ведь он даже имени ее не знает!

Войдя в свои комнаты на постоялом дворе, Десмонд увидел оживленного Клима.

– Ну вот и барин пришел! Ну, Марина, кланяйся поскорее барину в ножки, он ведь хозяин тебе и заступник! – воскликнул кучер.

И вслед за тем выволок из угла бледное существо, которое покорно рухнуло на колени, ударившись головою в мокрый от растаявшего снега Десмондов башмак.

– Очнулась, слава те, господи, – сообщил возбужденный Клим.

Как будто Десмонд и сам не видел!

Уроки жизни

Она помнила только имя, которое почему-то вызвало неодобрение у долговязого мужика с испуганным лицом, который был при ней, когда она открыла глаза.

– Марина… – проворчал он. – Ишь чего выдумала! Вот я – просто Клим, а не Климентий. Такие имена для господ. А ты – Марьяшка!

Впрочем, он был добродушен и глядел на нее с жалостью. А потом, когда убедился, что она не дурачит его и ничегошеньки о себе сказать не может, даже имени отца с матерью и названия родимой деревеньки, Клим вовсе прослезился:

– Эка ты, девонька, горькая!

Mарина рыдала безудержно. До того жутко было ей! Словно вытолкнули ее на свет из тьмы, а глаза слепые. Хватается за что-то руками, но увидеть не может.

Когда она попыталась объяснить свои чувства Климу, он ничего не понял и посоветовал не забивать голову всяческой безлепицей. Степенный кучер с радостью взял на себя обязанности ее наставника в новой жизни, однако вскоре убедился в неблагодарности этой роли. Ведь Марьяшку, оказывается, надо учить всему на свете! Пальцы ее не забыли, как плести косу, да и ложку мимо рта она тоже не проносила, но ничего другого не умела: ни, дичась, закрываться рукавом от пристального мужского взгляда, ни молиться, ни к барской ручке подойти с поклоном, ни тем паче в ножки поклониться. Отбила все колени, прежде чем Клим похвалил. А спустя малое время он убедился, что Марьяшка вдобавок разучилась щепать лучину, колоть дрова, топить печь, варить кашу да щи, смазывать барскую обувку салом…

– Ну, девка, и наплачешься ты! А уж как барин наплачется! Небось проклянет денек, когда над тобою умилосердился! – воскликнул Клим.

И тут же прикусил язык. Но девка так пристала с вопросами, что он буркнул:

– Ну, прилипла, как банный лист!

Почему-то при слове «банный» ее вдруг дрожь пробрала. Вскоре стало понятно почему. А также Марина узнала, что обязана неведомому барину жизнью, что кабы не он – болтаться бы ей на дыбе под кнутом, либо давиться в рогатках, либо, чего доброго, брести в Сибирь в кандалах с клеймом на лбу. Марьяшка схватилась за голову: половины слов она не понимала. Однако Клим говорил и говорил, и постепенно вырисовалась перед ее глазами картинка: она-де пошла в баню, а там на нее навалился злодей, коего она убила шайкой. Чужеземный барин, заблудившись в метели, на ту баньку набрел – и девку пожалел. Спас от неминучей кары! Теперь увезет ее в свой заморский дворец, и там она должна будет служить ему верой и правдою, хотя Клим не представлял, чего наслужит такая косорукая.

Словом, кое-чему в жизни Марьяшка уже была научена, когда появился барин, поэтому она постаралась как можно лучше исполнить все Климовы наставления: и в ноги бухнулась, и ручку поцеловала, и благодарила за милость к ней, недостойной… И такая тоска ее взяла, словно делала она что-то чрезвычайно себе противное.

Барин оказался молод и пригож – в точности как говорил Клим. И верно, впрямь был он добрым человеком, ибо тотчас после ее поклонов кликнул какую-то девку да приказал немедля сделать для Марьяшки баню. При последнем слове ее вновь пробрала дрожь, но ослушаться она не посмела, покорно побрела в щелястый чуланчик, где приготовлена была горячая вода. Побрела с надеждой угодить барину и наконец-то увидеть загадочную шайку, которой… Однако даны были ей большие медные тазы, в коих Марьяшка и плескалась: сперва со страхом, а потом с восторгом. Верно, в былой жизни своей она сему занятию предавалась частенько! Совсем другим человеком ощущала теперь себя, а когда вытерлась, заплела косу и переоделась в новую справу, купленную добрым барином, заметила, что и прочим по нраву ее новый облик. Клим взглянул с изумленным одобрением, а барин… Барин отвел глаза и кивнул, после чего сказал, что устал и пора спать, а Марьяшка с ужасом обнаружила, что едва понимает его слова.

– Ничего, привыкнешь! – утешил Клим, когда барин удалился. – Я же вот привык, а спервоначалу тоже был как глухой. Ты, первое дело, во всем ему угождай. И не забудь, девка… Ночь – она и есть ночь. Ну а день – он и есть день. И что бы там промеж вас ночью ни было, шибко не заносись. Днем свое место помни, будь тише воды, ниже травы, по одной половице ходи. А то потешит с девкой барин удаль молодецкую, она и возомнит о себе. Только барин-то глядь – и другую к себе позвал, а первой дал печатный пряник. Вот и вся любовь! Видал я таких… горько им. Но поведешь себя с умом, небось и выгоды добудешь. Барин добрый, ласковый, при таком живи да радуйся!

Клим испуганно смолк: барин в шелковом халате, со свечой в руке проследовал в опочивальню и оставил дверь приоткрытой.

– Ну, иди, иди! – подтолкнул девушку Клим.

– Да ты что? – испугалась она. – Я же ему спать помешаю!

– Твое счастье, коли так, – сурово изрек Клим и подтолкнул Марьяшку с такой силой, что она влетела в приотворенную дверь и едва не ударилась в барина, стоящего возле пышной постели.

Тот глубоко вздохнул, увидев девушку, а у нее отнялось дыхание. Он глядел своими светлыми, мерцающими глазами так странно, так пристально… Наверное, следовало бы заслониться рукавом, но Марьяшка только обреченно склонила голову, когда барин приблизился. А он распахнул халат и прильнул к ней. Марьяшка на миг испугалась, ощутив его горячую наготу, а потом все исчезло для нее, кроме одного желания: все ближе и теснее прижиматься к его телу.

Барин не стал ждать, пока она разберется с поясками: задрал рубаху да сарафан, а потом чуть приподнял. Голова у Марьяшки закружилась, и, чтобы удержаться, она оплела спину барина руками и ногами. Тут же она вскрикнула изумленно, ощутив в себе горячую, тугую плоть, отпрянула – но барин держал крепко и вновь прижал ее к себе… Одна мысль промелькнула в тот миг – к его телу она прижимается не впервые…

В Митаве они простились с Климом. Здесь были границы страны; вдобавок лошади устали тянуть сани по раскисшей смеси снега с песком. Клим, помнится, рассказывал Марьяшке, сколько снегу навалило в ту ночь, когда она совершила убийство. Однако для девушки его слова – что пустой звук: она по-прежнему ничего не помнила о былом. Из новых Климовых уроков она усвоила прочно лишь один: научилась просыпаться прежде барина и исчезать из его постели до рассвета.

– И думать не моги, чтоб он тебя увидал рядом поутру, – наказывал Клим. – Такое для жены аль желанной сударушки. Ты же, хоть девка и ладная да пригожая, а все же оторва последняя, прости господи. Ну за что прикончила того бедолагу? Убыло б от тебя разве? Зато жила бы сейчас дома.

Еще Клим твердил, что днем надо держаться с барином скромно, не глазеть на него. И вечером не соваться к нему, пока знака не подаст.

Марьяшка и не рвалась. Она даже от себя самой таила, что сердечко ее ежевечерне трепещет: позовет? не позовет? Он звал всегда, однако ни слова не слетало с его распаленных уст. Молчала и она. И только тяжелое, прерывистое дыхание сопровождало неутомимое любодейство. На ощупь она знала каждый изгиб его стройного тела, однако днем глаза его всегда были как лед, и губы на замке, а голос, как ветер за окном. Марьяшке никакого труда не составляло робеть, забиваться в уголок возка… и с нетерпением ждать, когда настанет ночь.

Итак, Клим отбыл восвояси, пожелав милостивому барину, одарившему кучера увесистым кошельком, божьего покровительства. Того же он пожелал и Марьяшке, сокрушавшись тем, что та так и не приноровилась чистить господскую обувь. Слава богу, хоть штопку да шитье вспомнила!

Теперь они путешествовали в дилижансе. Сидели в длинной карете на лавках, прибитых вдоль стен, в компании с другими путешественниками. Багаж увязан был на крыше. Барин купил Марьяшке толстенный клетчатый платок, и она сидела, завернувшись в него с головой. Платок был огромный и назывался пледом.

Барин теперь язык по-русски не ломал – учил Марьяшку своей иноземной речи: ведь ей теперь предстояло навечно привыкать к чужому. И не мог скрыть удивления, сколь легко она запоминала новые слова. Через неделю, миновав без задержек Пруссию, она преизрядно понимала и говорила на его языке. Однако в стране, именуемой Францией, барин изъяснялся только по-французски и настрого запретил Марьяшке звук молвить по-английски. Впрочем, несколько нужных слов она выучила и из нового языка – с прежней легкостью. Смысл почти всего, что она слышала, оказался ей понятен, и барин снова был изумлен. Но ее собственные успехи не радовали: два слова, кои милорд всегда говорил ей только по-английски, давно не звучали, и с утра до вечера она мечтала услышать: come here, иди сюда…

Мечтала попусту. На постоялых дворах слуги жили отдельно от господ, в плохоньких, тесных помещениях. Прислуживали господам лакеи, комнаты для постояльцев были на двоих, на троих. Некуда барину было позвать ее, и Марьяшка вся извелась, видя день ото дня лишь суровость и холод в его лице. Ночи словно бы вообще исчезли! Она лелеяла воспоминания, однако с каждой одинокой ночью, проведенной в компании каких-нибудь грубых немок или брезгливых француженок, воспоминания тускнели, а надежды меркли.

Только тогда ожила Марьяшка, когда капитан, не желавший брать ее на корабль, все же смягчился и пустил на свое утлое суденышко. И даже предоставил «рабовладельцу» отдельную каюту. Все задрожало в Марьяшкиной душе: хоть в плавании они будут находиться день, все-таки вдруг… Правда, кровать, казалось, похожа на гроб. Через миг выяснилось, что казалось не напрасно.

– Вот здесь, – объявил капитан, – лежала прекрасная француженка, которую год назад я тайком перевозил к английским берегам. Ее спасла «Лига Красного цветка», но, увы, лишь для того, чтобы дама умерла свободной! Сердце маркизы Кольбер, надорванное испытаниями, не выдержало радости.

– Маркизы Кольбер? – изумленно воскликнул барин (его теперь следовало именовать «милорд»). – Так она умерла!

– Вы знали ее? – насторожился капитан. – Каким же образом?

– Oчень простым, – печально ответил милорд. – Именно я привез маркизу из Парижа в Кале и поручил заботам следующего связного. Да… она была слишком напугана, слишком измучена, у нее не осталось сил жить.

– Неужто вы, сударь, принадлежали к лиге? – воскликнул капитан.

– Клянусь вам в этом, как перед богом, – усмехнулся милорд.

– Черт побери, вам следовало сказать сразу, сэр, тогда бы мы не потеряли столько времени и не задержались с отплытием. Мне очень хочется расспросить вас о лиге, но сейчас мое место на капитанском мостике. Меня смущает поднявшийся ветер. Да и туман, висящий над морем, мне не нравится. Не хотите ли пойти со мной? Потом я угощу вас настоящим английским портером. Вы небось наскучались по нему?

– Почту за честь и удовольствие! – весело ответил милорд и вышел вслед за капитаном в низенькую дверь, даже не взглянув на Марьяшку.

Она отошла в уголок, прислонилась к дощатой стеночке, потом села, где стояла. Сердце так болело, что Марьяшка прижала руки к груди. Ком подступил к горлу.

Плакала она долго, а барин не возвращался. Потом Марьяшка даже вздремнула, а его все не было. Фонарь под потолком едва рассеивал полумрак, хотя за круглым окошком было светло.

В каютке сделалось так душно, что девушка просто-таки места себе не находила. Ей было то жарко, то холодно, и снова подкатил к горлу ком, но то уже не слезы были, а словно бы все нутро ее взбунтовалось и рвалось наружу. Она то садилась, то ложилась. Но пол был такой сырой и холодный, что ее тут же начинала бить дрожь. Она бросила тоскливый взгляд на кровать. Барин бог весть когда вернется, а ей бы сейчас прилечь на мягоньком… И тут Mарьяшка вспомнила слова капитана об умершей даме – и облилась ледяным потом от страха. А ну как и она здесь умрет?!

Марьяшка ужаснулась. Она умрет, непременно умрет, ежели пробудет здесь еще хоть мгновение! Просто задохнется! Не думая, разгневается ли барин, она дрожащей рукою толкнула дверь и на подгибающихся ногах выбралась на палубу. В первую минуту свежий воздух освежил ее и прояснил разум, но тут же порыв студеного ветра пробрал до костей. Плед-то она забыла в каюте!

Но вернуться было свыше ее сил. Марьяшка знала: если она отпустит дверь, то рухнет и больше не встанет. Не только потому, что дрожали и подкашивались ноги, – вся палуба дрожала и ходила ходуном.

Мимо, не заметив ее, прошли двое: мужчина почти нес на руках даму с растрепанными волосами. Тяжелое дыхание вырывалось из ее уст, слезы катились по бледному лицу.

– Мне дурно… я умираю… – бормотала дама.

Мужчина, впрочем, выглядел не лучше, но сознание, что не она одна страдает, не утешило, а испугало Марьяшку.

А где же милорд? Что, если он упал где-нибудь в приступе внезапной болезни и некому прийти ему на помощь? Капитану небось не до него. И тут Марьяшка увидела знакомую высокую фигуру на мостике, рядом с капитаном. Ветер хлестал корабль, как бичом.

Капитан что-то прокричал. Марьяшка взглянула в ту сторону, куда он показывал. Волна нарастала над кораблем… Вдруг девушка догадалась, что капитан крикнул: «Держитесь крепче!» И в то же мгновение увидела своего милорда, который, пригнувшись, бежал к ней по палубе. Он ни за что не держался! Да его сейчас смоет за борт!

Марьяшка выпустила спасительную дверь, кинулась к милорду и вцепилась в него. Волна накрыла их, сбила с ног, поволокла по палубе. Что-то ударило Марьяшку по голове… боль пронзила виски, в глазах смерклось…

На какой-то миг Десмонду показалось, что волна унесет их в море. Однако она ушла, оставив его мокрым до костей. На таком ветру, в январе! Надобно поскорее переодеться. Он вскочил на ноги, рывком поднял девушку, но та повисла на его руках, бессильно запрокинув голову.

О, ну как же тут не помянуть черта? Эта простолюдинка хлопается в обморок при каждом удобном случае, совсем как знатная дама. А если она опять неделю, а то и две проваляется без сознания? Кто будет за ней ухаживать – он сам? Десмонд вообразил, какое выражение лица сделается у слуг, которые будут встречать его на пристани в Дувре, когда они увидят лорда с бесчувственной славянкой на руках, и против воли засмеялся. А что скажут люди его круга? Да, нелегко придется в Англии, особенно на первых порах. Впрочем, матушку его всегда считали особой со странностями, смирятся и с наследственными причудами сына…

Он втиснулся в каюту, опустил Марьяшку на кровать и с радостью увидел, как блеснули ее глаза. Благодарение богу, очнулась!

– Переоденься. Мы оба вымокли насквозь, – бросил он и, подойдя к сундуку, принялся вытаскивать оттуда сухое. Поскорее сменить белье! Хорошо бы еще растереться бренди. И не только растереться. Конечно, джентльмену следовало подождать, пока приведет себя в порядок дама. Хоть Марьяшка (ну и наградил же ее господь имечком – язык сломаешь!) и простолюдинка, а все-таки особа женского пола. Но Десмонда била такая дрожь, что он не думал о приличиях. В конце концов, она не увидит ничего, что не видела или не трогала прежде. Ведь по ночам…

При воспоминании о ночах Десмонда пробил новый приступ дрожи. Они так давно не проводили ночей вместе… Зачем скрывать, что желание томило его? Конечно, он стыдился своей пылкости к крестьянке, ведь тело в такие минуты властвовало над лордом Макколом и заставляло забывать обо всем. Какая ему разница была, кто родом выше, кто ниже, когда они лежали рядом, обнимая друг друга?

Десмонд снял рубашку, но не ощутил холода. Все тело его пылало так, словно он не растерся бренди, а принял ванну из славного напитка. И голова кружилась, как после доброго глотка. Да, он пьян… пьян от желания… Через мгновение он стоял голый.

А девушка так и лежала на кровати – в мокрой одежде. Десмонд усмирил себя. Ощущать ее всем телом – это восхитительно, это добавляло хмеля в напиток страсти! Он принялся было расстегивать пуговки на ее рубашке, но тут терпение Десмонда иссякло. Он буквально вырвал девушку из мокрых тряпок, не глядя отшвырнул их куда-то на пол.

Десмонду показалось, что она смотрит с выражением бесконечного изумления, словно не понимает, кто он и что намерен делать с нею. Конечно, она удивлена: милорд намерен заняться любовью днем. Но ему осточертело чувствовать себя воришкой в постели. Кто сможет осудить его? Если он хочет эту женщину так, как в жизни никого не хотел, с этим придется смириться всякому, кто не желает стать его врагом. Он загнал «лорда Маккола» с его английским пуританством подальше в недра души и, подхватив девушку под бедра, повлек ее к себе…

Она все так же неотрывно глядела ему в глаза, губы задрожали, и Десмонд наблюдал, как наслаждение подчиняет ее себе. Чудилось, их слившиеся взоры тоже предаются любви, и в том, что они сейчас не таились друг от друга, было нечто такое, что привело Десмонда в неистовство. Изнемогая, он рухнул на нее, простерся в блаженном бессилии…

И в это время, совладав наконец с голосом, Марьяшка тоненько выкрикнула:

– Оставьте меня, сударь! Вы с ума сошли?

Честь лорда Маккола

– Сэр, ради бога… – Капитану Вильямсу очень хотелось схватиться за голову и хорошенько ее потрясти. Может быть, тогда мысли придут в порядок и жизнь сделается такой же спокойной, каким было море при отплытии из Кале… пока внезапный шторм не взбаламутил и его, и странного пассажира.

Шторм, впрочем, улегся так же внезапно, как и возник, а вот приступ безумия, овладевший лордом Макколом, затягивался. И поэтому больше, чем свою голову, капитану Вильямсу хотелось потрясти сейчас молодого человека, чтобы наконец вразумить его. Впрочем, тот и так выглядел потрясенным, даже чересчур.

– Сэр, послушайте, – начал с самого начала капитан Вильямс, на всякий случай убирая руки за спину. – Подумайте о своем положении в обществе. Вы происходите из родовитой, почтенной семьи, вы – граф, вы – лорд.

– Я всего лишь один год лорд, но уже двадцать пять – подданный ее величества британской королевы, – буркнул пассажир.

– Да неужели вы сочли себя обязанным…

– Я не могу поступить иначе, – тихо проговорил лорд Маккол. – Она назвала меня подлецом, и видит бог, у нее есть все основания так говорить.

– Вы, помнится, рассказывали, будто в России непокорным слугам… р-раз! – и нет головы? – произнес капитан задумчиво.

Лорд Маккол помолчал, потом, криво усмехнувшись, молвил:

– Ну, я наплел всяких баек, чтобы убедить вас взять нас с нею на борт. Правда лишь в том, что я роковым образом вмешался в судьбу этой несчастной, и теперь честь моя требует, чтобы я искупил свою вину перед ней.

Капитан задумался. Мрачный взор молодого человека не на шутку встревожил его. О боже, с таким богатством, внешностью, знатностью… Впрочем, Вильямс, истый англичанин, не хуже Десмонда понимал, что самый суровый суд, которому подвергается когда-либо джентльмен, – суд его собственной совести. Ну что ж, капитан исполнит требуемое лордом Макколом. Но все-таки он сделал еще одну попытку образумить молодого человека:

– А нельзя ли, сэр, подождать до прибытия в Дувр? Там вы отыщете более компетентных людей… В конце концов, остался какой-нибудь час пути…

– Не лукавьте, капитан! Вы прекрасно знаете, что на море полный штиль, и неведомо, когда паруса вновь наполнятся попутным ветром, – укорил Маккол. – Кроме того, я сообщил о своем прибытии, меня будут встречать, и я не желаю подвергать бедную женщину новым унижениям в присутствии слуг. Они и подозревать не должны о ее прежнем двусмысленном положении!

– Бог с вами! – воскликнул добросердечный капитан, осознав полнейшую тщетность своих усилий. – Вы меня убедили, сэр. Ведите ее сюда.

Маккол не двинулся с места. Его опущенное лицо вспыхнуло.

– Не могли бы вы пойти со мной в каюту, – чуть ли не умоляюще шепнул он. – На берегу я тотчас пошлю по лавкам, но пока…

Вильямс понял. Маккол не хотел, чтобы кто-то увидел злосчастное существо, которому выпала такая счастливая карта, в отрепьях.

«Зачем, зачем я дал себя уговорить и взял их на борт? – подумал он в отчаянии. – Тогда они бы не попали в шторм, от которого достопочтенный лорд спятил!»

Но ничего уже нельзя было вернуть назад. И сказать было нечего.

– Ну пойдемте, коли вы уже решились… – только и буркнул капитан. И добавил мысленно: «Погубить себя». Затем, достав из шкафчика толстую книгу в кожаном переплете, вышел из каюты, стремясь как можно скорее сложить с себя тягостную обязанность.

За ним двинулся и лорд Маккол, вспоминая подавляющую сцену.

Едва услышав исполненный возмущения возглас: «Оставьте меня, сударь! Вы с ума сошли?» – Десмонд почуял неладное и, вскочив с постели, растерянно замер перед распростертой девушкой, пристально вглядываясь в ее лицо, сделавшееся вдруг совсем иным – гневным и оттого незнакомым.

Ничего пока не понимая, Десмонд начал торопливо напяливать на себя одежду, но мокрая ткань налезала с трудом. Не совладав со штанами, он вновь потянул их вниз… и с постели донесся исполненный ужаса вопль. Обернувшись, он увидел, что девушка сидит, поджав колени к подбородку, с расширенными от испуга глазами…

Почему он вдруг стал внушать ей такое отвращение? Или Марьяшка забыла, какая дрожь только что сотрясала ее тело, как туманились глаза? Неужели дневной свет вызвал приступ чрезмерной стыдливости?

Желая успокоить бедняжку, Десмонд развязал узелок, в котором она держала сменную рубаху, и протянул ей, мешая русские и английские слова, как изъяснялся с ней обычно:

– Cold… Ship… волны – бух! На палуба. Сухое dress надевать, Марь-яш-ка…

– Какая палуба? Что за тряпье вы мне суете? И какая я вам Марь-яш-ка, сударь?!

Она, в точности так же ломая язык, как Десмонд, произнесла свое имя, однако все остальное было почти безупречной английской речью, и он остолбенел.

Вдруг тяжесть легла на его сердце. Годы спустя Десмонд не раз думал, что прозрение настигло его уже тогда, и если бы он дал себе труд осмыслить все странности, его жизнь могла бы сложиться иначе. Да, все могло бы быть иначе, если бы… Если бы она хотя бы позаботилась прикрыть наготу, прежде чем пускаться в дальнейшие расспросы!

– Позвольте спросить, где мое платье? – вскричала Марьяшка, сурово взглянув на него и став на колени, так что все ее дивное тело вновь открылось Десмонду.

– Его пришлось выбросить. Но не тревожься, в Англии я куплю тебе новое. И не одно, а сколько пожелаешь! – раздраженно ответил Десмонд.

О, каким облегчением было не коверкать язык в несусветных русских словах! Он улыбнулся, но не получил ответа на улыбку. Заломив бровь, девушка взглянула на него с презрением:

– В Aнглии? Вы? Да кто вы такой, чтобы я позволила… Поверьте, сударь, я не нуждаюсь ни в чьем покровительстве!

– Вы принадлежите мне! – рявкнул Десмонд, взбесившись от ее бессмысленной заносчивости. – Что бы вы ни говорили, что бы ни возомнили вдруг, вы – моя собственность! Советую вам помнить свое место и впредь не забываться!

Едва выговорив последние слова, он пожалел и о них, и об интонации, с которой они были сказаны. К чести его, следует добавить, пожалел еще прежде, чем девушка подалась всем телом вперед и влепила ему пощечину.

Удар был не по-женски увесист. Десмонд едва удержался на ногах, а девушка так и рухнула плашмя, чудом не скатившись с гробовидного ложа. Ее прелестные округлые бедра оказались выше головы, и Десмонд не совладал со внезапно вспыхнувшей яростью – наградил ее увесистым шлепком. Марьяшка так и взвилась.

Десмонд усмехнулся: он слышал, что некоторые женщины безумно возбуждаются во время таких вот милых игр. Но… так не похоже на прежнюю Марьяшку. И вдруг сообразил: да ведь она не в себе! Как там, в бане. Марьяшка снова позабыла прошлое.

Марьяшка, вскочив на ноги, налетела на него, но что была ее сила против мужской силы! Он хотел привести ее в чувство, прекратить припадок безумия. И был только один способ…

Она билась, рвалась, но он вновь бросил ее на кровать, прижал всем телом. Марьяшка хрипло стонала, а Десмонд бился, утоляя свою страсть…

Он еще долго лежал, придавив слабо вздрагивающее тело. Девушка больше не вырывалась, не кричала, только тихо плакала. Слезы лились неостановимо, и щека Десмонда, прижатая к ее щеке, стала мокрой. Наконец он озяб и нашел в себе силы сползти на пол. Ноги не держали – он сел, с тупым удивлением осознавая: в первый раз в жизни он не испытал никакого удовольствия. Куда горше оказалась мысль, что впервые тело этой женщины билось и трепетало не от наслаждения, а от ненависти.

Десмонд вяло принялся в очередной раз переодеваться, сам себе удивляясь: почему он ощущает себя сейчас по меньшей мере убийцей?

Надо заставить ее одеться. В каюте довольно холодно.

Десмонд набрался храбрости, поднял рубаху, валявшуюся на полу комом, осторожно подступил к постели, прокашлялся… Девушка резко села, обернулась к нему, выхватила рубаху и стремительно напялила ее на себя.

Сердце у Десмонда колотилось как бешеное, и он понял, что не на шутку испуган – испуган лихорадочно блестящими глазами, мрачным и решительным выражением ее лица. Что… что она ему скажет сейчас?

– Сколько они вам заплатили? – с ненавистью спросила она.

…Что бы ни сказал ей этот человек, Марина ему не верила. Хотя концы с концами кое-где сходились. Она-то думала, что как обмерла в его объятиях в баньке в рождественскую ночь, так и пробудилась в новой дрожи наслаждения в полутемной комнатушке, где пахло соленым ветром. Когда он овладел ею, наполняя тело восторгом, душа и ум ее метались впотьмах, не в силах осмыслить свершившееся, понять, какая страна открылась ей за уснувшими зеркальными водами Леты. Проще всего было поверить, что в баньку все-таки явился к ней черт.

Память возвращалась к ней с толчками крови, пульсирующей от наслаждения. Вот Герасим с незрячими от похоти глазами нависает над ней, вот она отбрасывает его, и голова его вдруг издает страшный треск, и от нее отлетают, как показалось обезумевшей от ужаса Марине, деревяшки… Вот какой-то сухопарый Клим учит ее кланяться в ножки, твердя, что она – смертоубивица, и кабы не добрый аглицкий барин по имени Милорд, шагать бы ей в Сибирь… Вот растерянные светлые глаза встречаются с ее глазами, жаркое тело прижимается к ее телу… Она смутно помнила, что не раз принадлежала ему, он владел ею как бы по праву, а ей и в голову не восходило отказывать…

Теперь этот человек уверяет, что она была в забытьи, себя не помнила, а поскольку первая встреча их случилась в баньке, вдобавок одета Марина была самым убогим образом, он и принял ее за деревенскую девку, готовую на все. Еще он твердит, будто желал спасти ее от расплаты за свой же грех – убийство Герасима. Что заботится о ее благе, намеревается даже в Англию забрать с собою. И там она будет жить…

– Кем жить? – спросила Марина ехидно. – Прислугой? Игрушкой вашей? А ну как прискучу? Тогда на улицу?

Мужчина отвернул надменное лицо, на которое Марина взирала с отвращением. А ведь в баньке ей он пришелся по сердцу… Но теперь она помнила одно: унижение, которое испытала только что по его вине, когда он брал ее силою. И не сомневалась: все, что он плетет, – ложь.

На самом деле было так: она пошла гадать в баньку, и ее выследил Герасим. «Заблудившийся лорд» (да, Россия – извека страна чудес, но чтобы английские лорды шатались в богом забытой глуши…) пришел раньше и обольстил Марину. Нет, она признавала, что не противилась ему. А какая женщина устояла бы? Теперь-то ей понятно, что он – гнусный наемник, за деньги готовый на любую низость, но тогда откуда ей было знать? Нет, она снова сбилась с мысли…

Итак, «лорда» подкупили ее тетка с дядюшкой – в том у Марины не было сомнения. Немало авантюристов попало в Россию в те времена: бесчисленные французские «графы» да «маркизы», якобы бежавшие от гильотины, были просто искателями легкой наживы. Мог затесаться среди них один англичанин? Вот и затесался на Маринину погибель. Очевидно, тетушка с дядюшкой рассудили, что чем большее расстояние отделит племянницу от дома, тем лучше. Поэтому выбор злодеев-опекунов, решивших оставить за собой богатства бахметевские, и пал на «лорда». Он получил немалые деньги, попользовался девичьей доверчивостью, прикончил не вовремя явившегося Герасима, что было единственным его добрым делом, а потом увез Марину, опаивая ее каким-то зельем и внушая, будто она – холопка, годная лишь прислуживать и ублажать своего господина…

Марина так вонзила ногти в ладони, что едва не закричала от боли. Но боль отрезвила ее и удержала от единственного, чего страстно хотелось сейчас, – убить разбойника, злодея, погубителя ее жизни. Довольно и того, что в России о ней теперь идет слух как об убийце. Княжна Марина Бахметева убила лакея и сбежала, убоявшись правосудия… Нелепость! Хотя клевету тетка с дядей могут распустить всякую.

Как же они объясняют исчезновение племянницы? Марина невесело усмехнулась: да кто о ней спросит? Все небось и забыли о ее существовании.

А все из-за этой английской голи перекатной, воровского «лорда», который намерился поправить свои обстоятельства ценою чести, жизни безвинной девушки! Но Марина усмирила поток гневных мыслей. Все-таки он не убил ее, хотя и мог. И с собою забрал, не кинул на обочине беспамятной.

Она взглянула в угол, где сидел, устало понурив плечи, «лорд». И тут же осенило: не дурак, вот и не убил! Какой подарок был бы опекунам: найти племянницу мертвой и пустить погоню по следу убийцы! Они – неутешны, они – чисты, они получают баснословные бахметевские богатства. А его – на правеж. Не поверят ведь, что он был подкуплен…

И вновь уныние овладело Мариной. Нечего и думать – ему противиться. Какая же силища скрыта в его худощавом теле! Если он опять… Нет, она никогда больше по своей воле…

Зачем он вдруг встал? Марина приоткрыла рот, готовая закричать…

Конечно, над всем, что Марьяшка… нет, Марина… тут наплела, посмеялся бы всякий здравомыслящий человек, однако Десмонд почему-то поверил ей сразу, лишь только услышал из ее уст почти безупречную английскую речь. Теперь понятно, почему «Марьяшка» оказалась столь способна к изучению иностранных языков – и столь бездарна как прислуга. Ей ведь и самой всю жизнь услужали – и звали, конечно, не Марьяшкою, а Мариной Дмитриевной, вашим сиятельством, княжной! А он-то…

Олег тоже хорош – не признал свою соседку. Хотя он, помнится, говорил, что барышню держат в строгости… не видел ее давно… Господи, ну за что она виноватит Десмонда?! Он ведь хотел спасти ее! И почему-то мысли не возникло пойти и объяснить недоразумение перед хозяевами имения. Да он просто-напросто не в силах был расстаться с этой красотой, внезапно открывшейся ему посреди вьюжной, хмельной ночи. Словно бы среди сугробов расцвел вдруг цветок… в сердце его расцвел!

Никогда не надо подавлять первых побуждений! Захотелось застрелиться, узнав, что обесчестил русскую княжну, силою увез из родного дома и продолжал бесчестить в течение нескольких недель, – вот и надо было тотчас же стреляться. Теперь был бы избавлен от объяснений. Да и что тут можно объяснить? Что их первая встреча в очередной раз доказала правоту великого Сервантеса, сказавшего: «Между женским „да“ и „нет“ иголка не пройдет!»? Но истинный джентльмен скорее откусит себе язык, прежде чем скажет благородной даме: вы, сударыня, хотели меня так же, как я вас! Нет, она помнит лишь то, как он насиловал ее сегодня. И хуже всего, что жгучий стыд уживался в его душе с отчаянием. Не будет больше сладостных вздохов, нежности лона. Ох, как она уставилась на его бедра, какой ужас в этих глазах!

Ничего. Он загладит свою вину. Есть только одно средство спасти ее честь и свою – жениться. Но… что начнется дома?! И тут же Десмонд вспомнил: ничего не начнется, потому что «начинать» некому. Да, он теперь сам себе господин, и никто не посмеет ему возражать, даже если он явится в родовой замок Макколов в сопровождении целого гарема. Нет, его родне и фамильным привидениям бояться нечего: он привезет с собою всего лишь… жену. Леди Маккол.

Он выпрямился, расправил плечи и проскрежетал:

– Прошу вас оказать мне честь и стать моей женой!

Бог весть, чего Десмонд ожидал после этих слов… Обморока, рыданий… Если бы она кинулась ему на шею… Кажется, еще ни о чем на свете он не мечтал так страстно – и так напрасно. Ибо девушка, сузив глаза, отпрянула и прошипела в ответ:

– Да я лучше умру!

…На море по-прежнему царил полный штиль. Прежде капитану Вильямсу только слышать приходилось о таких внезапных переменах погоды, тем паче – в исхоженном вдоль и поперек Ла-Манше. Он знал, что моряки, желая в шторм провести корабль в какую-нибудь укромную бухточку, выливают на взбунтовавшиеся волны несколько бочек масла. И чудилось, некая всевластная рука проделала то же самое со всем проливом, усмирив бурю внезапно и бесповоротно. Море стояло, как неподвижное стекло, великолепно освещаемое закатным солнцем.

Так гнусно на душе у Вильямса не было с тех пор, как он бросил тело злосчастной маркизы Кольбер в море. Найти упокоение в родимой земле она не имела возможности, а в чужой, английской, – не захотела, вот и завещала свое тело морским волнам, которые, может быть, коснутся когда-нибудь любимых французских берегов. И ведь похороны случились приблизительно в этом месте! Проклятое, заколдованное место…

Капитан покосился на лорда Маккола, идущего рядом. Подбородок выпячен, плечи развернуты, голова вскинута – вид надменный и уверенный. Никто не угадает, какие кошки скребут на душе у молодого, красивого, богатого – и столь злополучного человека. Вот живое подтверждение высказывания, что блестящая наружность и блестящее положение в обществе никого не делают счастливым.

И с этой мыслью капитан Вильямс вошел в единственную пассажирскую каюту на пакетботе, в которой ему предстояло совершить нечто столь несусветное, что он малодушно предпочитал думать, будто спит и видит сон.

Он ожидал узреть девицу, рыдающую над потерей своей чести, однако довольную предстоящим браком с высокородным джентльменом. Представлялось ему и алчное лицо авантюристки, с трудом скрывающей восторг, что в ее сети попал человек с таким положением и богатством. Однако от картины, ему открывшейся, Библия вывалилась у капитана из рук и с грохотом ударилась об пол – картина напоминала не приготовления к бракосочетанию, а скорее сценку из жизни дома умалишенных. Обмотанная обрывками простыней по рукам и ногам, к кровати была привязана полуголая девушка. Лицо ее наполовину скрыто тряпками, а глаза сверкали отчаянием и ненавистью.

– Немного странный наряд для невесты, вы не находите, милорд? – выдавил капитан Вильямс.

– Вы правы, капитан. Мне он тоже не по вкусу. Однако ничего другого я не могу ей предложить. Впрочем, не сомневайтесь: едва мы окажемся в Дувре, моя жена получит лучшее из того, что найдется в тамошних лавках, а уж в Лондоне на Бонд-стрит она может устроить истинную оргию покупок.

Тело на кровати слабо забилось… Слова «моя жена» вызвали у девушки ярость! Но почему? И тут его осенило: похоже, она не хочет выходить замуж! Но ведь это удача для милорда, зачем же он…

– Обряд венчания предполагает слова «да» или «нет», сказанные женихом и невестою, – сухо промолвил Вильямс. – Сдается мне, я услышу от дамы только «нет», а потому позвольте мне откланяться и вернуться позднее, когда вы договоритесь получше.

– Получше мы не договоримся, – покачал головой Маккол. – Моя невеста заявила, что скорее умрет, чем выйдет за меня замуж. Ну а я скорее умру, чем смогу жить с пятном на моей чести и совести. Прошу вас отступить от правил… и обвенчать нас.

– Но я не могу, не могу… – в совершенной растерянности забормотал капитан, подхватывая с полу Библию и пятясь к двери. – Я совершенно не могу…

– Можете, – успокоил его Маккол, заступая путь и выхватывая из-за борта сюртука пистолет. – Видите? Он заряжен. Поэтому, капитан…

Вильямс вытаращил глаза. Не от испуга, нет! От безмерного удивления. И ему внезапно сделалось жаль безумца, который напоминал обреченного, который угрожает смертью своему палачу, требуя, чтобы тот поскорее отрубил ему голову.

– Вы, сударь, спятили, – сказал капитан сердито. – Извольте, я исполню вашу волю. Спорить с сумасшедшим? Слуга покорный! Мне только хочется узнать, что вы предпримете для того, чтобы леди сказала вам «да»?

– Сейчас узнаете, – кивнул Маккол, перехватил пистолет левой рукой, а правой дернул какую-то завязку, сорвав ткань с лица девушки.

Она глубоко вздохнула, но прежде, чем хоть один звук вырвался из ее рта, Маккол с ловкостью фокусника выхватил из-за пояса еще один пистолет и уткнул ей в висок. Девушка содрогнулась – и замерла с приоткрытым ртом, устремив на Вильямса остановившиеся от страха глаза.

– Вы… вы не посмеете… – пробормотал капитан.

– Хотите рискнуть? – усмехнулся Маккол, и Вильямс увидел, как дрогнул его палец на спусковом крючке. – Девиз нашего рода: «Лучше сломаться, чем склониться!» Клянусь, я убью ее на ваших глазах, и виновны будете вы.

– Как так? – опешил Вильямс.

– Ну вам же хочется поглядеть, хватит ли у меня решимости, – невозмутимо пояснил Маккол. – А я человек азартный. Ради того, чтобы свою правоту доказать, пари на выстрел заключал. Поэтому, если вам угодно…

– Нет! – хрипло выкрикнул капитан, ненавидя себя за малодушие.

– Вот и хорошо, – кивнул Маккол. – Венчайте нас, да поскорее. А если вам кажется, что на один из вопросов леди ответит «нет», пропустите этот вопрос.

Но она ответила «да». А что ей еще оставалось делать?

Леди Маккол

– Ну, миледи, прошу прощения, вы уж скажете… Кринолин! Да последний кринолин, думается мне, попал на гильотину вместе с ее французским величеством Марией-Антуанеттой! Разве вы не заметили, что ни кринолинов, ни фижм теперь не носят?

Глаза дамы так сверкнули, что мисс Грейс, модистка, прикусила язычок. Все-таки ей платят не за то, чтобы она подкалывала своих клиенток, даже если они являются к ней поздним вечером, одетые в неописуемое тряпье. Ну, предположим, все было так, как говорит кузен дамы: в Кале перед самым отправлением пакетбота на них напали французские разбойники и украли весь багаж, обчистив путешественницу буквально до нитки. И времени хватило лишь на то, чтобы купить у первой попавшейся простолюдинки самую убогую одежду и белье. Но ведь и правда, кринолины, пудреные парики, туфли на высоких каблуках, шнурованные корсажи вышли из моды уже сто лет… в смысле, лет пять, не меньше! И шляпы, на полях которых можно разместить цветочную или фруктовую лавку, тоже!

Похоже, у дамы украли не только белье и платье, но и половину памяти. А лучше бы взяли хоть часть ее строптивости! У мисс Грейс то и дело возникало ощущение, будто леди едва сдерживается, чтобы не влепить ей пощечину.

Модистка бросила взгляд на сопровождающего даму кузена и мечтательно прищурилась. Улыбка милорда способна околдовать кого угодно, и он прекрасно знает о собственной неотразимости. Как печально, что такой обходительный джентльмен в родстве с истинной дикаркой! Мисс Грейс не проведешь: никакая она ему не кузина, а обычная вульгарная содержанка. И чем она его привлекла? Сложена, конечно, премило, хотя и не очень грациозна. Ну а ее манеры… Да господь с ней, можно и потерпеть: ведь заплачено по-королевски!

И, воздев на лицо улыбку, модистка вновь принялась рассказывать о том, что юбки верхние шьют с подборами, а нижние из кисеи, и непременно нужно накупить кашемировых ост-индских шалей. Она сейчас же пошлет за ними, чтобы можно было выбрать дюжину подходящих по цвету…

Марина слушала ее почти с отчаянием. Конечно, ей нужны были и новое красивое платье, и шаль. Но зачем так много?! Она всегда мечтала о роскошных нарядах, но сейчас, когда мечта воплощалась в явь, вдруг растерялась. Зачем Десмонд Маккол, с которым ее обвенчал запуганный капитан, тратит время и деньги на ее туалеты? Хотя деньги-то он может себе позволить тратить, ведь она принадлежит ему со всем своим состоянием!

Марина не сомневалась, что они отправятся в обратный путь через пролив на первом же судне, а потом помчатся в Россию, чтобы «лорд» мог завладеть бахметевским наследством. Однако еще на пакетботе, после ужасного бракосочетания, Маккол сообщил, что они незамедлительно отправятся в его замок, поскольку его ждут неотложные дела. А затем сухо произнес:

– Вы мне не верите, а потому вам не понять, почему я поступил именно так. Честь диктует свои законы… Для вас они, кажется, пустой звук, однако теперь вы – честная женщина. Более того, по законам божеским и человеческим вы принадлежите мне, и я имею на вас все права. И тем не менее сейчас я не приказываю, а прошу вас. Готовы ли вы выслушать мою просьбу?

Опять-таки – что ей оставалось делать? Она же была связана, и пистолеты «лорд» не убрал. Прохрипела – «да» и услышала вот что.

– Титул свой я получил совсем недавно: унаследовал после смерти старшего брата. Правильнее сказать, трагической гибели. Срок траура уже кончился, однако родственники мои, знакомые, соседи, прислуга, арендаторы – все еще подавлены случившимся. И мое появление будет нарушением приличий, кощунством. Дело даже и не в том: я должен найти убийцу брата, и любой скандал может стать мне помехой. Поэтому предлагаю: наш вынужденный брак остается тайным. Вы приедете в Маккол-кастл под своим именем, и я представлю мисс Марион Бахметефф как свою кузину.

– Ну, если вы каждому будете тыкать в висок пистолетом, тогда люди и поверят, – хмыкнула Марина. – Чушь какая! Вы – англичанин, я – русская…

– Вовсе не чушь, – перебил «лорд», убирая пистолет. – Я наполовину русский, моя покойная матушка была вашей соотечественницей. Я пытался объяснить вам, что возвращаюсь из поездки, связанной с русским наследством, а вы и слушать не стали. Но речь о другом. Итак, я представлю вас племянницей матушки, скажу, что пригласил вас погостить в обмен на гостеприимство, оказанное мне. Возможно, кому-то совместное путешествие кузенов покажется не вполне приличным, однако… однако это лучше, чем то, что произошло в действительности.

У Марины дыхание сперло от ужасного воспоминания. Ишь, задумался о приличиях! Да никогда в жизни она не станет ему потворствовать! Он же насильник, разбойник! Пусть не ждет от нее…

– Погодите, еще не все! – торопливо сказал Маккол, понявший по вспышке ее глаз, какой ответ его ожидает. – Итак, вы будете жить в замке, и спустя некоторое время я стану проявлять к вам романтический интерес. Конечно, сейчас вы ненавидите меня, но кто знает, может быть… через некоторое время мы обвенчаемся по всем правилам, и, хотя перед богом мы уже муж и жена, станем таковыми и перед людьми. Но если ваша ненависть окажется сильнее разума и обстоятельств, мы… мы расстанемся. Причем вы сможете потребовать от меня всего, чего пожелаете, в возмещение причиненного вам ущерба. Я все исполню. И даже если вы пожелаете, чтобы я застрелился на ваших глазах… Нет, не сейчас! – торопливо прибавил он, увидав, какой надеждой расцвело вдруг ее лицо. – Но потом, скажем, через полгода, когда найду и покараю убийцу Алистера, я уплачу вам любой штраф, какой вы захотите. Нечего и говорить, что я не прикоснусь к вам, а буду вести себя как почтительный родственник.

Тут он запнулся, и Марина готова была поклясться, что он с трудом удержался, чтобы не сказать: «Разве что вы меня сами попросите». И его счастье, что не сказал!

– Сегодня тридцать первое января, – продолжил Маккол, – значит, тридцать первого июля я или женюсь на вас по вашей воле, или по вашей воле умру. Ну, вы согласны?

– Да! – в восторге вскричала она. – О, да!

Жаль, капитан Вильямс ее не слышал…

Куда проще соглашаться, чем спорить. Вот так всегда бывает в жизни: пойдешь на одну уступку, а она оказывается лишь первым звеном в нескончаемой цепочке других.

Едва увидев берег Дувра, покрытый снегом, она почувствовала интерес к неведомой земле, ощутила нетерпение: хотелось поскорее сойти на берег… чтобы через полгода наконец получить награду за все страдания, которые она перенесла по милости Маккола, этого лгуна, этого…

Усилием воли она усмирила гнев, вновь вскипающий в крови. Что проку злиться? К тому же если он и лгун, то не во всем: вот ведь и впрямь стоит близ пристани карета, от нее идет высокий человек в плаще, подает руку Макколу, помогая сойти на берег, кланяется, бормоча:

– Милорд, я счастлив видеть вас, позвольте…

«О боже, значит, он и в самом деле лорд?!» – изумилась Марина.

– Полно, Сименс, – перебил его Десмонд. – Я знаю все, что вы можете мне сказать. Лучше помогите леди. Мисс Бахметефф, рекомендую: Сименс, камердинер моего отца, затем брата, затем… очевидно, мой.

– Я служу только милордам.

На бритом, устрашающе брудастом лице высокого, статного, весьма почтенного и невозмутимого господина не отразилось ничего, хотя он наверняка отметил вопиющее убожество одеяния Марины. Десмонд через совершенно подавленного капитана купил у какой-то пассажирки старый-престарый плащ – именно тогда в первый раз пошла в ход байка о французских разбойниках.

– Мисс Бахметефф – моя кузина, племянница покойной матушки. Она поживет у нас некоторое время, – сообщил Десмонд, и Сименс покорно поклонился Марине.

Может быть, у него и были какие-то вопросы, однако он не посмел их задать. Правда, при упоминании леди Маккол его лицо слегка смягчилось, и Марина подумала, что выдуманное родство может сослужить ей неплохую службу. А вот интересно, какую гримасу скорчил бы невозмутимый лакей, узнай он истинный титул «кузины»?

– Миледи, – отвесил новый поклон Сименс. – Какая жалость, что я не знал о вашем прибытии. В гостинице заказали только один номер…

– Не стоит извиняться, – ответил Десмонд, и у Марины подогнулись ноги. – У вас будет время заказать еще одну комнату и ужин на двоих: мы с мисс Марион намерены сейчас же проехаться по здешним лавкам. Не так ли, кузина?

И она снова сказала «да».

…Ни свет ни заря Марина во всем новом – платье, шляпке, шали, меховой накидке, чулочках, ботинках – сидела у окна дорожной кареты, запряженной восьмеркой лошадей и стремительно летящей по дороге в Лондон. Спала она как убитая, а после весьма обильного завтрака, состоявшего, как и ужин, из жареной говядины, картофеля, пудинга и сыра, они отправились в путь.

Как разительно переменилась жизнь Марины. Пожалуй, только черти могли занести ее сюда на коровьей шкуре… а все же она в Англии, о которой ей все уши некогда прожужжал мистер Керк. Пожалуй, Марине все-таки есть за что благодарить ужасных тетку с дядюшкой – некоторые пункты отцовского завещания они исполняли свято. Марина имела хороших учителей, в имение присылались новейшие книги и газеты, что в значительной мере скрашивало ее унылую, печальную жизнь. Она прочла даже Ла-Портов «Всемирный путешествователь, или Познание Старого и Нового Света» во всех его двадцати семи томах, и сейчас ее не оставляло ощущение, что она не впервые видит эти холмы, покрытые темным лесом, и глубокие долины с журчащими ручьями, и вечно смеющееся море, иногда мелькавшее за лесом. Еще не стемнело, когда впереди, в тумане, они увидели Лондон. Сердце Марины так и забилось. Конечно, зрелище живого города никак не напоминало ту гравюру, по которой они столько раз «гуляли» с мистером Керком, когда он рассказывал о достопримечательностях, а все-таки она узнала купол собора Святого Павла, который гигантом вставал над всеми другими зданиями. Через несколько минут взору открылось Вестминстерское аббатство, а затем и другие церкви и башни, парки и рощи, окружающие Лондон… Город изумлял своей огромностью: тут все было колоссально-величаво, неизмеримо, беспредельно.

Марина с удовольствием вспомнила, как Десмонд предупредил Сименса о том, что они задержатся в Лондоне не меньше чем на два дня. Мисс Марион придется посетить Бонд-стрит, ибо с ее багажом произошла неприятная история… ну и так далее.

Сумерки сгущались, синие силуэты таяли в вечерней синеве. И вдруг – Марина ахнула – то там, то здесь засветились фонари. Оказалось, что их здесь тысячи, и, куда ни глянешь, везде пылали светильники, которые вдали казались беспрерывной огненной нитью, протянутой в воздухе. Не сдержав удивления, она всплеснула руками.

– Восхитительно, не правда ли? – послышался негромкий голос за ее плечом. – Несколько лет назад некий прусский принц прибыл в Лондон. В город он въехал ночью и, видя яркое освещение, подумал, что город иллюминирован для его приезда.

Марина хотела пропустить реплику Десмонда мимо ушей, но вдруг вспомнила, что она за день ему и слова не сказала. Сименс небось уже голову ломает над странными отношениями кузенов, наверное, делает скидку на русскую дикость. Ну и шут с ним! Так ничего и не сказав, она снова уткнулась в окно, однако карета уже остановилась перед отелем.

Следующие два дня и впрямь увенчались оргией покупок. А до тридцать первого июля осталось уже на четыре дня меньше!

Родственники и родственницы

Они двигались на запад, и дыхание моря становилось все ощутимее.

– Я бы предпочел корабль, – сказал Десмонд Сименсу, – быстрее, удобнее…

– И опаснее, – добавил тот.

Марина не могла не согласиться. Ужас и безнадежность, пережитые во время шторма, порою воскресали в душе, и она думала, что природа славно подшучивала над ней в последнее время: в ночь ее похищения выдалась устрашающая вьюга; для того, чтобы к ней вернулась память, был устроен внезапный шторм; а для того, чтобы Маккол мог закрепить свои права на нее, наступил столь же внезапный, почти неестественный штиль. Надо думать, тридцать первого июля будет иметь место настоящее светопреставление. Звук и вспышка одинокого выстрела просто-таки потеряются в грохоте и блеске молний, а струя крови будет мгновенно смыта ливневым потоком. На меньшее Марина была не согласна! Пока же она предпочитала, чтобы сияло солнце.

Ей никогда не случалось задумываться о свойствах своего характера; сама она считала себя существом довольно унылым, хотя порою и вспыльчивым до безобразия. В жизни ее было так мало радости и любви, что она научилась ценить самые малые их проявления, и даже в дождливый, промозглый октябрьский день ее способен был привести в восторг и умиление желто-алый кленовый лист, прилипший к стеклу, словно последний привет усталого солнца. Особенно желанным было двадцатилетие – далекая звезда, знамение освобождения.

Теперь же прибавилась еще одна, более близкая звездочка – тридцать первое июля. Мелькнула мысль, что Маккол откажется исполнить обещанное, однако Марина тут же отогнала ее. Пусть попробует! И вообще – это когда еще будет! А пока – надо радоваться каждому дню, внезапному путешествию в диковинную страну Англию, обилию нарядов в баулах, великолепию погоды… Январь на дворе, постоянно напоминала себе Марина, когда глядела на свежую зеленую траву, в которой там и сям вспыхивали под солнцем журчащие ручейки: в них превратился мимолетно выпавший снежок.

Дорога становилась оживленнее. Близ нее виднелись сады, огороды, жилища. Марина смотрела во все глаза. Ее очаровали сельские домики с соломенными крышами, оплетенные розами и плющом до самой кровли и густо осененные деревьями. Постепенно дома делались внушительнее. У них были красные черепичные крыши, и люди, стоявшие на крылечках, казались одетыми лучше, чем простые селяне. Они приветливо махали проезжающей карете, и Марина заметила, что Десмонд иногда машет в ответ.

«Какие приветливые здесь люди, – подумала она, не удержавшись, чтобы, в свою очередь, не помахать очаровательной девчушке с волосами, как белейший лен. – А кузен-то небось возомнил, что они его встречают. Ну в точности тот немецкий принц, который вообразил, что фонари в его честь горят!»

– Мы есть близко, – вдруг обратился к ней кузен, и Марина вздрогнула от неожиданности: тот заговорил по-русски. Очевидно, чтобы не понял Сименс, скромно притулившийся на боковом сиденье. – Просить вас хорошо себя вести с мой дядючка, тетучка и мой слуги. Понимайте?

– Понимайте, – обреченно кивнула Марина. – Значит, и у вас тоже имеются дядючка и тетучка? Никакого от них спасения! О господи, не могла я, что ли, попасть к другому лорду, сироте круглому?!

Десмонд воззрился вопросительно, и Марина поняла, что сказанное ею – за пределами его понимания.

– Потерплю, – отмахнулась она. – Но ты мне за все заплатишь!

– О, yes, – пробормотал Десмонд, и Сименс, напряженно вслушивавшийся в непонятную речь, облегченно вздохнул, услышав знакомое слово.

– Арендаторы с нетерпением ждут приезда вашей светлости! – сделал он широкий жест к окнам, и Марина воззрилась на машущих людей с изумлением: никак они и вправду приветствуют Маккола? Неужто он не врал, и вокруг – его земля?

Запыленная карета, влекомая разгоряченными лошадьми, описав круг, остановилась у высокого крыльца. Вышел Сименс, затем Десмонд подал руку Марине. Она сошла, как во сне, не чуя, куда ступает, видя лишь купол, венчающий фасад, а за ним – башни, поднимающиеся до высоты огромных деревьев, освещенных заходящим солнцем. Настоящий замок! Как на картинках! Крепость, но изящная, легкая. Восхитительный, роскошный замок сказочных фей!

Марина так увлеклась созерцанием, что не заметила, как на крыльцо высыпали люди. Мелькали алые с позолотой ливреи – это кланялись бесчисленные лакеи в белых паричках. Затем заколыхались, ныряя в реверансах, черные платья горничных. Служанки показались Марине все на одно улыбающееся лицо: миленькие, розовощекие, белокурые. Лишь одна из них оказалась черноглазой брюнеткой, смуглой и яркой. Марина невольно задержала на ней взгляд и встретилась с напряженным, немигающим взором, который, впрочем, тут же обратился на лицо милорда и зажегся тем же восторгом, каким горели глаза других слуг.

Десмонд улыбался, смеялся, пожимая руки, что-то быстро говорил… Марина глядела разинув рот. Да ведь она и не предполагала, что он умеет улыбаться!

– О, Агнесс! – воскликнул вдруг Десмонд, оборачиваясь к девушке, стоящей поодаль, к той самой брюнетке. Теперь она держала глаза потупленными, а руки скромно прятала под накрахмаленный передничек. – И ты здесь? Я-то думал, что застану тебя уже замужем.

– Как милорд мог подумать такое, – не поднимая глаз, прошептала Агнесс, и каждое слово ее сделалось слышно благодаря полной тишине, внезапно установившейся вокруг. Все взоры были устремлены на них двоих, и Марина вдруг поняла, что присутствующим до смерти любопытно услышать каждое слово разговора.

– Ну, не прибедняйся, Агнесс! – Десмонд приподнял за подбородок опущенное личико. – Я-то помню, скольким парням ты вскружила головы!

– Быть может, милорд помнит, что мне никто не был по сердцу, кроме… – Агнесс больше ничего не сказала, только вскинула яркие глаза, но по толпе слуг пронесся вздох, словно все услышали невысказанное.

Она хотела сказать: «Кроме вас!» – вдруг поняла Марина. – Да она же влюблена в него! Она от него без ума!»

Грудь Агнесс вздымалась так часто, что Десмонд не мог не обратить внимания. Глаза его сползли от влажных, манящих глаз к пухлым приоткрытым губкам, к свежей шее, с видимым интересом уперлись в неистово колышущуюся грудь, словно Десмонд всерьез задумался: выдержит черное платье такой напор или порвется?

А Марина вдруг почувствовала, что задыхается. Все-таки горничная на постоялом дворе зашнуровала корсет слишком туго. А ведь она раньше никогда не носила корсетов, талия у нее и без того тонкая и грудь, слава богу, наливная. А вот у Агнесс, можно поклясться, грудь выпирает лишь потому, что девчонка затянута не в меру. А все на нее уставились, словно только и ждали бесплатного представления! Пусть Маккол и не солгал, что владеет замком, но… Настоящий лорд никогда не позволит себе так заглядеться на горничную. Надо это прекратить. Он выставляет себя посмешищем!

Марина уже двинулась вперед, но замерла на полушаге, ибо на крыльце показалось странное существо.

Даже юродивым в веригах и цепях, даже полуголым нищим было далеко до особы, выбежавшей на крыльцо, мелькая серебристыми шелковыми туфельками из-под серебряного парчового платья, которое распирал самый широкий кринолин из всех, виденных когда-либо Мариной. Платье сверкало под солнцем, слепило глаза, однако все же нельзя было не заметить, что кое-где оно протерлось, и прорехи не зашиты, и оборвалась отделка, и обтрепалось кружево. И вообще – платье кое-как напялено и даже не застегнуто на спине, прикрытой длинными лохмами полуседых волос и рваной, замусоленной фатой. И эта жуткая невеста пропищала дребезжащим, пронзительным голоском:

– Брайан! О мой ненаглядный Брайан! Наконец-то ты вернулся ко мне!

Чучело кинулось на шею Десмонду, который, против Марининого ожидания, не грянулся оземь, не кинулся прочь, а весьма нежно сжал сухие лапки, цеплявшиеся за него, и сказал так ласково и тихо, словно утешал плачущее дитя:

– Нет-нет, дорогая Урсула, я не Брайан, увы. Посмотри на меня внимательно!

– Не Брайан? Нет? – пролепетало странное существо.

Залитые слезами глаза в набухших морщинистых веках трогательно уставились на молодого человека – и вдруг улыбка взошла на сухие, дрожащие уста:

– Ты… Десмонд! Мой маленький Десмонд! Ты вернулся!

– Да, я вернулся. Как же я мог не вернуться к лучшей тетушке в мире?

Он звучно расцеловал пергаментные щечки с толстым слоем румян, и старая дама засмеялась. Смех ее напоминал звон колокольчиков, и Марина вдруг ощутила, что и у нее глаза наполняются слезами.

«Это и есть „тетучка“, – поняла она. – Ну что ж, довольно мила. А при таком племяннике спятить немудрено! И „дядючка“ тоже не в себе?»

Вышеназванный не заставил себя ждать. На крыльцо выскочил высокий сухощавый джентльмен и замер, и всплеснул руками:

– Так ты приехал!

– Разумеется, – пожал плечами Десмонд, и нежная улыбка, с какой он смотрел на тетушку, уступила место довольно-таки ехидной. – Очень рад видеть тебя, Джаспер.

«Непохоже», – подумала Марина. Впрочем, непохоже было, что и «дядючка» рад племяннику. И он очень старательно делает вид, что его застали врасплох. Ведь прекрасно знал о том, что приедет Десмонд, зачем же комедия… «А ведь он терпеть не может моего милорда!» – догадалась Марина.

Она с интересом взглянула на Джаспера Маккола. Лет под пятьдесят, сухой, как жердь, лицо какое-то желтое, плывущий взор очень светлых глаз, небрежно уложенные полуседые волосы, но все еще довольно красив. Портил его только почти срезанный подбородок.

– Десмонд! – Новое восклицание заставило Марину вздрогнуть и разогнало напряжение, воцарившееся, пока дядюшка и племянник молча мерили друг друга неприязненными взглядами.

На крыльце стояла женщина, и первым чувством Марины при виде ее было изумление: еще одна брюнетка! Девушка сбежала с крыльца, солнце заиграло в ее волосах, и Марина увидела, что они не черные, как у красотки Агнесс, а темно-каштановые. Незнакомка была необыкновенно изящна и миниатюрна. На одном из ее пальцев сверкал изумительный бриллиант. У нее были огромные голубые глаза, точеные черты, зовущий рот. Пурпурная шаль, красиво задрапированная вокруг стана, бросала теплый розовый отсвет на ее лилейные щеки.

Марина вдруг ощутила себя простушкой в своем новеньком муаровом платьице соломенного цвета, покрытом испанским кружевом, с гирляндою фиалок на подоле. А ведь еще утром оно казалось ей восхитительным, и Марина вполне вошла в образ красивой, кокетливой, богатой кузины. А теперь обнаружила, что смотрит на незнакомку с тем же испуганно-завистливым выражением, с каким смотрели все остальные женщины, от старушки Урсулы до горничных. В том числе Агнесс, глаза которой наполнились слезами, когда незнакомка вдруг оказалась в объятиях Десмонда.

Девушка едва доставала ему до середины груди, и Марина почувствовала себя не только невзрачной, плохо одетой, с тусклыми русыми волосами, но и верстой коломенской к тому же. И ей почему-то захотелось плакать…

– Джессика, – пробормотал Десмонд, обнимая хрупкие плечи, обтянутые сверкающим черным шелком. – Я не ждал увидеть тебя здесь…

Красавица рыдала, будучи не в силах справиться со слезами. Деликатный Сименс, словно заботливый пастух, погнал в дом прислугу, вовсю глазевшую на господ. Агнесс шла последней, все время ревниво оглядываясь, и Сименсу пришлось втолкнуть ее в дверь.

– Ты приехала встретить меня, Джессика? Как мило, – продолжал бормотать Десмонд, и Марина подумала, что никогда еще не видела его столь озадаченным.

– Джессика теперь живет у нас, – пояснил Джаспер, с непостижимым выражением озирая племянника. – Дом ее сгорел, миссис и мистер Ричардсон погибли при пожаре, ну и…

– Какое несчастье! – перебил Десмонд. – И какое счастье, что ты осталась жива! Тебя не было дома?

Джессика кивнула, еще крепче прижавшись к Десмонду.

– Джессика была у нас, – возвестил Джаспер. – Они с Алистером намеревались объявить о помолвке, но примчался верховой и сообщил, что Ричардсон-холл сгорел… А назавтра погиб Алистер. – Он резко отвернулся, и Марине показалось, что «дядючка» раздосадован.

– Алистер… О, мой Алистер! – глухо выкрикнула Джессика, с такой силой цепляясь за плечи Десмонда, что ее тонкие пальцы побелели.

– Какой кошмар! – выдохнул Десмонд. – Я вижу, у тебя на пальце фамильное кольцо леди Маккол… – Он побледнел, и в глазах его появилось такое растерянное выражение, что Марина пожалела бы его, если бы могла жалеть своего погубителя. – Так ты была невестой Алистера? Я не знал. Мы всегда любили тебя как сестру. Алистер – как младшую, я – как старшую.

«Ему двадцать пять, а брату, помнится, было тридцать. Значит, ей двадцать шесть – двадцать восемь, – с острым чувством превосходства подумала Марина, которой в сентябре исполнится двадцать. – Безнадежная старая дева! И ясно, почему на ней черное платье: траур».

Непонятная тревога прошла, теперь она могла с искренним сочувствием смотреть на узкие плечики, дрожащие от рыданий под ладонями Десмонда.

– Алистер! Мой ненаглядный Алистер! – Рыдая, Джессика отстранилась, заломила руки и бросилась в дом, верно, в полном отчаянии.

И вдруг Урсула, доселе стоявшая недвижимо, как статуя, воскликнула с тем же отчаянием: «Брайан! Мой ненаглядный Брайан!» – и тоже кинулась во всю прыть в замок, но остановилась на крыльце, согнувшись, закрыв лицо руками.

Десмонд и Джаспер переглянулись. Десмонд шагнул было к Урсуле, но дядюшка шепнул:

– Она сейчас успокоится. Утешать ее бесполезно, все проходит само.

– Она очень постарела, – тихо сказал Десмонд.

– Еще бы, – пожал плечами Джаспер. – Она не может забыть Брайана, а тут смерть Алистера, да накануне помолвки. Мы все потрясены.

– Теперь мне понятен… э-э… взвинченный тон твоего письма. Иметь дело с двумя покинутыми невестами… Представляю!

– Пока нет, но у тебя все впереди, потому что это отныне твои заботы. За что я и благодарю бога! – Нотка с трудом сдерживаемой ярости прозвенела в голосе Джаспера.

– Вот даже как? Значит, все по-прежнему? – спросил Десмонд, бросив на дядюшку острый взгляд. – Ты терпеть не мог Алистера, теперь ненавидишь меня? Но ведь мы не виноваты в том, что дед завещал, чтобы после смерти моего отца Маккол-кастл перешел к его сыновьям, минуя тебя?

– Это против всех правил, – глухо пробормотал Джаспер. – Против закона, чести, совести! Старик невзлюбил меня за то, что я один осмеливался с ним спорить! Твой отец слова поперек не решался сказать, хоть и ненавидел его так же, как я. Но он был хитер, оттого и слыл любимчиком, в то время как я…

– Ты уехал, – мягко проговорил Десмонд. – Я знаю, ты путешествовал, тебя считали погибшим. А когда ты вернулся…

– Можешь не рассказывать мне о том, что я сделал! – взвизгнул Джаспер.

– Прости, – пробормотал Десмонд.

– Ничего, – тяжело дыша, молвил Джаспер. – Я сам виноват. А письмо мое… Я был болен, когда писал его.

– Малярия снова? – сочувственно спросил Десмонд, и Марине показалось, что он жалеет своего странного дядюшку.

– Малярия всегда, – усмехнулся Джаспер. – Приступ следовал за приступом, Джессика ухаживала за мной. Вообще весь дом держался на ней. Она страстно любила Алистера, и пережить его… – Он вдруг запнулся, как если бы забыл какое-то слово, и продолжил несколько невпопад: – Помогли ей только домашние дела. Ну и Сименс стоял, как скала, благослови его господь.

– О да! Он все такой же! По-прежнему вынюхивает ведьм?

Джаспер на миг приложил палец к губам и нарочно громко продолжил:

– И все-таки тебе придется очень многое налаживать, ездить в Лондон.

– Что ж, судьба! – усмехнулся Десмонд.

– Вот-вот. Так же говорил и Алистер, – кивнул Джаспер, и Марина выронила ридикюль, вздрогнув от неприкрытого злорадства, которое прозвучало в его голосе.

Дядя и племянник обернулись и уставились на нее с выражением одинаковой озадаченности: будто на незваную гостью.

– Простите, сударыня, не имею чести… – нетвердо начал Джаспер.

– Боже праведный! – Десмонд звонко хлопнул себя по лбу. – Я совсем забыл! Это моя… – Он запнулся, и у Марины вдруг неистово забилось сердце. Сейчас он скажет: «Моя жена, леди Маккол». Что же будет? – Моя русская кузина, племянница покойной матушки. Ее зовут мисс Марион Бахметефф.

От внезапного приступа разочарования и злости Марина едва не грохнулась в обморок. Удержало ее выражение безграничного изумления, вспыхнувшего в глазах Джаспера. Десмонд его не видел – как раз с опаской глядел на «кузину».

– Племянница Елены? – нетвердо повторил он. – Но…

Истошный вопль перебил его, и все трое вздрогнули, резко обернулись к крыльцу.

– О боже! Леди Элинор! Она явилась! Это она во плоти! – кричала Урсула. Затем старая дама кинулась к Марине и, рухнув перед ней на колени, возопила, смеясь и плача: – Проклятие Макколов будет снято! Она спасет нас! Леди Элинор… О, наконец-то!

Джаспер подхватил ее и повлек в дом. Урсула не противилась – внезапный взрыв эмоций лишил ее сил.

Десмонд подобрал свалившееся с ее головы жалкое подобие фаты и заспешил следом. Марина осталась стоять одна.

– Я ничего не понимаю! – воззвала она жалобно. – Кто такая леди Элинор?

Десмонд оглянулся, смерил ее неприязненным взором и огрызнулся:

– Фамильное привидение! Так что добро пожаловать в Маккол-кастл!

Первое знакомство с Брауни

Макколы были родом из Шотландии. Впрочем, покинули они землю предков так давно, что утратили со своим шотландским прошлым всякую связь, сделавшись истинными англичанами. Величественный замок, поставленный первыми Макколами как военная крепость, был перестроен и теперь больше очаровывал, чем устрашал. Однако привидение леди Элинор издавна прижилось в замке, все перемены и переделки оказались не способны нарушить его зловещего распорядка. Призрак появлялся грозовыми ночами в виде женщины в белом платье с черной вуалью. Невесомо пробежавшись по коридорам, бесплотная леди Элинор с высоты башни, в которой ее содержал жестокосердный супруг и где ее настигла смерть, некоторое время наблюдала пейзаж, расстилавшийся вокруг, а потом исчезала.

– А чего она хочет? – спросила Марина. – Что означают ее прогулки?

Никто не ответил: разговор происходил за ужином, и все сделали вид, что слишком заняты едой. Не ответила и Урсула, которая поведала Марине о призраке: два гневных взгляда, брошенные с двух противоположных концов огромного дубового стола, обильно заставленного снедью, заставили ее опустить голову.

Во главе стола восседал лорд Маккол – Десмонд, на противоположном конце – Джаспер, на которого Марина посматривала с опасливым интересом: ведь он, как и ее дядюшка, живет от имения младшего члена семьи, правда, не будучи его опекуном. Марина хорошо помнила собственного дядю. Неужели и Джаспер таков?

Десмонд принялся рассказывать о своем путешествии в Россию.

– Там есть народы-язычники, не имеющие никакого правительства. Некоторые из них поклоняются какой-нибудь вещи, а другие приносят в жертву какое-нибудь животное. Необыкновенная страна! – говорил Десмонд, и все ахали, а Джаспер сообщил, что Индия и Китай тоже огромные страны и в них тоже живут идолопоклонники.

Марина сидела с приклеенной улыбкой. Конечно, она ничего не видела в жизни, кроме Бахметева, а все же ей казалось, что Десмонд порядочно привирает. Велико было искушение осадить «кузена» и его дядюшку, поведать о русском православии, да ведь с полным ртом о боге не говорят. К тому же уговор дороже денег – они с Десмондом условились соблюдать мир, хотя бы внешне.

Оставив мысли о споре, Марина залюбовалась Джессикой – красивой, изящной, сдержанно-приветливой… Особенно хороши были глаза у англичанки – огромные, голубые, окаймленные чудесными длинными ресницами. К тому же весьма проницательные. Во всяком случае, когда она устремляла взгляд на Марину, той казалось, будто Джессика своими тоненькими беленькими пальчиками ощупывает ее мысли.

Таким был этот ужин, и, похоже, все вздохнули с облегчением, едва он завершился. Однако, когда Джессика, Марина и Урсула встали, мужчины остались за столом и взялись за портвейн. Оказывается, у англичан такой обычай: дамы уходят, а джентльмены остаются за столом и выпивают.

Марина подумала, что они наверняка напьются: уж больно радостно схватил Джаспер бутылку, воскликнув:

– Вино воодушевляет молодость, заставляет благоразумных совершать ошибки, подмешивает желание в кровь!

Будь она женой Десмонда, ей бы обычай не понравился. Выходит, каждый вечер муж изрядно навеселе? Но она не жена ему… то есть жена, но все равно беспокоиться не о чем. Или есть о чем? Она вдруг всерьез задумалась, имеет ли право беспокоиться о Десмонде, и даже не сразу расслышала вопрос Джессики о том, надолго ли мисс Марион прибыла в Англию. Кто такая мисс Марион? Ах да…

– До тридцать первого июля, – ответила она честно.

– Так точно? – холодно улыбнулась Джессика.

Марина пожала плечами. Ей-то очевидно почему, но не скажешь ведь милой девушке: «В этот день лорд Маккол обещал покончить с собой».

– Мы так уговорились с Десмондом, – бросила она неопределенно.

– Прекрасно, – проговорила Джессика, причем лицо ее выражало: «Кошмар, так долго!» – Вы увидите нашу весну и лето. Здесь чудесно, когда распускаются цветы! Англия – страна дождей и туманов, однако Маккол-кастл расположен в особенном месте. В округе идет дождь, а здесь светит солнце…

Урсула, дремавшая в кресле у камина, встрепенулась и воздела сухой палец:

– Леди Элинор! Она вернулась – и проклятие будет снято!

Джессика устало взглянула на нее и проворковала:

– Конечно, тетушка Урсула, леди Элинор нам непременно поможет.

При этом она значительно повела бровями, и Марина сразу почувствовала себя свободнее. То был жест заговорщицы, может быть, союзницы.

– От меня и впрямь чего-то ждут? – спросила она чуть слышно.

Джессика приложила палец к губам, оглянулась.

Урсула откинула голову на спинку кресла. Глаза ее были закрыты.

– Не обращайте внимания, – шепнула Джессика. – Леди Элинор была источником многих бед для семьи, и почему-то считается, будто ее возвращение все исправит. Вы видели портрет? У вас и впрямь есть что-то общее: волосы, глаза, улыбка… Но если бы не Урсула, я бы ничего не заметила: все-таки портрет очень старый, да и леди Элинор была красавица…

Марина мысленно хмыкнула. А Джессика вспыхнула:

– О, ради бога, не подумайте… Я только хотела сказать, что леди Элинор – совсем другой тип, в ней есть что-то величественное, в то время как вы…

«Деревенщина», – с новым приступом обиды продолжила про себя Марина.

– Не обращайте внимания, Марион, – вздохнула Джессика. – Я одичала в замке, среди полубезумных стариков и своих печальных воспоминаний!

– Тогда… почему бы вам не уехать отсюда? – вмиг забыв обиду и исполнясь сочувствия, спросила Марина, но тут же вспомнила о пожаре.

– Уехать… – рассеянно повторила Джессика. – Видите ли, мне и правда некуда идти: ни дома, ни родни. Макколов я знаю с детства, прежний лорд дружил с моим отцом. Хотя, конечно, разница в положении… И все-таки для всех было ясно, что рано или поздно мы с Алистером поженимся. Я смотрела на Маккол-кастл как на свой дом, на Десмонда – как на брата, на его родных – как на своих. Поэтому мне нелегко расстаться с тем, что долгое время составляло содержание всей моей жизни. Состояния у меня нет, а без приданого… Даже думать боюсь, что со мною станется, когда Десмонд вздумает жениться. Едва ли его жена захочет терпеть бедную родственницу!

Очевидно, нечистая совесть Марины была причиной того, что ей почудилось некое напряжение в глубине прозрачных глаз Джессики.

– Едва ли вы засидитесь в приживалках, – простодушно сказала она. – Вы так красивы! Думаю, немало найдется мужчин, готовых взять вас и бесприданницей.

Глаза Джессики налились слезами, и пламя свечей задрожало, заиграло, засверкало, отражаясь в дивных голубых озерах.

– Вы так добры, Марион, – прошептала Джессика. – Дай вам бог счастья.

Она опустила голову, утирая глаза, а Марина вдруг подумала, как все отлично устроилось бы, вернись Десмонд домой один. Он мог бы жениться на Джессике, не свяжи себя узами безумного брака! Впрочем, все еще можно поправить… Конечно, сейчас они как брат и сестра, но со временем… Вспомнился портрет Алистера в галерее. Высокий, почти совсем рыжий, хорошо сложенный, с глазами цвета лазури на добродушном лице. Портрет писался три года назад, когда Алистер унаследовал титул и поместье и был преисполнен энергии, надежд на будущее. Рок, однако, распорядился иначе. Какое горе для всех, кто любил его!

Сознание, что счастье милой, красивой девушки зависит от нее, на миг опьянило Марину. Но еще вопрос, сможет ли Джессика забыть Алистера и полюбить Десмонда. А Десмонд… Ну этот на высокие чувства не способен, у него во всем расчет: обладая немалым состоянием, решился даже на преступление, чтобы прибрать к рукам бахметевские богатства. Небось надеется, что за полгода Марина влюбится в него и захочет остаться его женой? Купленные наряды – первая попытка улестить ее. Не выйдет! И воображение нарисовало дивную картину: Марина приговаривает Десмонда к смерти, и он уже подносит пистолет к виску, а она в последнюю минуту говорит: «Так и быть, я сохраню вам жизнь, если вы женитесь на Джессике». – «Нет! – страстно восклицает Десмонд. – Никакую другую женщину я не смогу назвать своей женой, кроме вас…» Грохот выстрела заглушает его последние слова…

Марина вздрогнула и увидела Десмонда, склонившегося к ней.

– Да вы совсем спите, кузина Марион! И впрямь, день был на редкость тяжелым!

– Кажется, был выстрел? – пробормотала Марина, не вполне очнувшись.

– Пока никто не застрелился, – процедил Десмонд. Улыбка в его глазах растаяла, и Марина поняла: он догадался, о чем она думала. – Просто хлопнула дверь.

Она кивнула, чувствуя себя неловко. Кресло у камина было пустым.

– А где леди Урсула?

– Ее увел Джаспер, – сказала Джессика. – Я провожу вас. В замке легко заблудиться.

Марина схватилась за ее руку, как утопающий хватается за соломинку.

Десмонд пошевелил дрова в камине, поднял голову и посмотрел ей вслед.

…Марина долго ворочалась в постели. Наконец поднялась, зажгла от ночника трехсвечник и принялась ходить по комнате, разглядывая то изящную мебель, то ковер на полу, то восхищенно озирая роспись потолка. Но слабый свет свечей ничего толком рассмотреть не позволил, и Марина уныло побрела в постель. Сна ни в одном глазу! И вдруг она заметила, что в щелку меж штор пробился голубой луч.

Отдернув их, ахнула от восторга, – лесистая долина, расстилающаяся внизу, сплошь залита бледно-голубым светом. А вечером стоял туман.

Марина припала к окну. Она вообще любила луну, хотя в подобные голубые ночи ей не спалось и тревожно билось сердце. Здесь луна была особенно прекрасна: яркая по-зимнему и огромная, как летом, затмевающая все, даже звезды. Очертания замка таинственно темнели в серебряной воде озера, словно луна высветила подводное жилище русалок. Все было проникнуто странной поэзией, ожившей с наступлением ночи. Наверняка такое чудное место часто посещают легкие тени фей, эльфов… и призраков.

Марина зябко передернула плечами. Урсула за ужином немало порассказывала о замке. Оказывается, кроме леди Элинор, здесь бывает еще какой-то старик с деревянной ногой, который изредка появляется из темноты в разгар оживленной беседы, словно спрашивает: «О чем вы говорите?» Потом призрак исчезает, но слышится звук его шагов по каменным лестницам. Самое ужасное, что иногда деревянная нога гуляет сама по себе, но в сопровождении черного кота… Был еще какой-то юноша – вместе с порывом сквозняка, порой пронизывающего замок, он пробегал по коридорам до крайней башни над долиной и, испустив страшный крик, исчезал…

Когда Марина побледнела от страха, Урсула с видимым удовольствием поведала о двух братьях, из которых один, рыцарь, жил в Маккол-кастл, а другой, поэт, любивший природу, выстроил себе летний домик на холме. Но братья любили друг друга и дня не могли прожить, не повидавшись. И каждое утро вставший первым будил другого при помощи стрелы, выпущенной в деревянный ставень. Однажды утром поэт, радуясь, что опередил старшего брата, выстрелил, но в то же мгновение рыцарь открыл свой ставень – и был пронзен стрелой. Поэт ринулся в замок и нашел брата мертвым. Отчаявшись, юноша бросился в окно башни и разбился. С тех пор его призрак тоже является в замок…

Сейчас Марина стояла у окна, глядела на луну и размышляла, верить или нет россказням Урсулы. Никто из сидевших за столом их не поддержал, но и не опроверг. Пожалуй, лучше сразу засыпать, крепко запершись и задернув шторы. А ну как вон из того леса сейчас выбежит…

Черные заросли, окаймлявшие поляну, дрогнули, и какой-то темный клуб выкатился на посеребренную луной траву, закружился волчком и вдруг сделался коротеньким мохнатым существом, напоминавшим медвежонка, только этот «медвежонок» весьма бойко бегал на задних лапах, прихлопывая передними.

Марина перестала дышать от ужаса. «Накликала!» Вдруг существо обернулось к замку и, верно, заметило в светлом окне Маринин силуэт, потому что приветливо замахало верхними лапками и пустилось через поляну к замку, как бы желая незамедлительно очутиться рядом с ней. Внезапный порыв ветра просвистел и стих. Марина испустила вопль: ей послышались шаги над головой, словно кто-то пробежал по куполу. Не помня себя от страха, она рванула дверь, выскочила в темный коридор и побежала, пока всем телом не ударилась во что-то, заградившее ей путь.

Голос пропал, Марина хрипло взвизгнула. Чьи-то руки схватили ее за плечи, ощутимо тряхнули… Но еще большее потрясение произвел раздраженный голос:

– Что с вами? Вы с ума сошли? Да успокойтесь же, я не призрак.

О господи, Десмонд!

Страх вмиг оставил Марину, однако вместе со страхом ушли все силы, и она, едва живая, припала к плечу Маккола, чувствуя несказанный покой оттого, что стоит, прижавшись к нему, а он обнимает ее.

– Что? – тихонько спросил он. – Что с вами?

Раздражение ушло из его голоса, и Марине казалось, что ему можно сказать все на свете.

– Там, на полянке… – Она всхлипнула. – Я видела какое-то существо!

– Призрак? – По голосу она поняла, что Десмонд улыбается. – Неужто вы поверили бредням бедняжки Урсулы?

Не отрываясь от него, Марина покачала головой:

– Нет, не дама, не деревянная нога и не юноша, а кто-то мохнатый…

– Белый? – уточнил Десмонд. – С рыжими пятнами и зелеными глазами? Так…

– Не белый, а черный или коричневый! – перебила Марина. – И он приплясывал на задних лапках, махал передними и катался по поляне, как шар.

– Ого! – усмехнулся Десмонд, чуть коснувшись губами ее волос. – Вам повезло. Говорят, увидеть на новом месте брауни, домашнего духа, – к счастью.

– Брауни? – переспросила Марина. – По-английски это… домовой?

Десмонд не отвечал, а она больше не спрашивала. О, как блаженно ей было… Век бы так стоять! Марина сонно улыбнулась, и ее дрогнувшие губы ощутили что-то теплое, легко дрогнувшее. Она, не думая, вновь потянулась к нему губами. Раздался прерывистый вздох, и объятия сжались крепче. Марина переступила и вдруг отпрянула, обнаружив, что Десмонд по пояс обнажен. Значит, она уткнулась в его голое плечо! А сама-то – в одной ночной рубахе! Приоткрытые губы Десмонда сейчас казались не аскетичными, а чувственными.

– Марион, я… – выдохнул Десмонд.

– Мя-я-у? – отозвалось вопросительное эхо, и Марина отскочила от Десмонда.

Кот! И сейчас застучит деревянная нога!

Десмонд вздрогнул, словно его пронзило молнией, и испустил невнятное ругательство, глядя на большущего бело-рыжего кота. Тот сидел рядом и разглядывал дрожащую пару стеклянно-зелеными глазами. Марина слабо пискнула, обморочно холодея.

– Не бойтесь, – хрипло проговорил Десмонд, – это Макбет. Брысь!

Кот потянулся, причем шерсть его заблестела в лунном луче, словно усыпанная бриллиантами, и медленно, с достоинством побрел по коридору, с каждым шагом все меньше напоминая кота, а все больше – туманное облако.

Марина прижала к лицу ладони. Руки оказались ледяными, а щеки горели. Она с ужасом взглянула на Десмонда, тот смотрел на нее, как бы собираясь что-то спросить. Но от ее отчаянного взгляда передернулся, усмехнулся.

– Похоже, это не совсем то, о чем мы договаривались, верно, кузина? Спокойной ночи! – повернулся и ушел за угол. Хлопнула дверь.

Марина сжала руки. Что она готова была наделать! И он тоже был готов…

Опрометью ринулась к себе, закрыла дверь и бессильно оперлась на нее. Можно умирать со стыда, но если бы не кот… еще одно мгновение… Она хотела его! Господи, да что с ней? Тело изнывало от томления, о, если бы…

Марина вздрогнула. Как ни громко стучала кровь в висках, она различила за дверью легкие, крадущиеся шаги. Десмонд! Он идет к ней!

Она бы рванула дверь и кинулась навстречу, чтобы тут же, на пороге, отдаться ему, но руки так тряслись, что она помешкала. А шаги тем временем начали удаляться. Марина заставила себя осторожно приотворить дверь – и едва не закричала, увидев белую фигуру, словно бы плывущую над полом. Теперь уж точно призрак!

Но лунный луч высвечивал сквозь ткань рубахи отнюдь не призрачные очертания налитого тела, блестел в распущенных черных волосах. Словно ощутив взгляд, женщина оглянулась, и свеча, которую она несла, озарила смуглый профиль и алые губы. Агнесс!

Вот она повернула за угол, а вслед за тем раздалось вкрадчивое царапанье.

Марина не стала ждать, пока откроется дверь Десмонда, и торопливо заперла свою.

Она стояла посреди комнаты, трясясь от ярости. Вот оно что!

Понятно, почему не спал Десмонд – он ждал свою любовницу! А Марина-то подумала…

Как вовремя появился Макбет! Десмонду, видимо, безразлично, с кем проводить ночь. И почему Марина вообразила, что жаждет именно его? Просто он разбудил в ней женщину, растревожил естество, которое теперь алчет удовлетворения. Не обязательно с Десмондом! Ей нужен мужчина – сильный, неутомимый любовник.

Ноги совсем застыли, и Марина, вернувшись в постель, долго еще дрожала, тщетно пытаясь согреться, тщетно пытаясь уснуть.

Нарциссы Джессики

Утром горничная, принесшая завтрак, едва до нее достучалась (Марина заперла дверь) и, похоже, была недовольна, что пришлось ждать.

– Миледи боялась, что к ней пожалует призрак? – фамильярно осведомилась девица, но Марина глянула столь хмуро, что она благоразумно смолкла.

Чай, крепкий и густой, почти без сливок, масло, намазанное на ломтики белого хлеба… Марине хотелось гречневой каши с молоком и яблок, но откуда им здесь взяться? Делать нечего. Марина глянула на нее почти приветливо. Тем более что камин уже был затоплен, солнце заливало комнату теплыми золотистыми лучами, и все призраки улетучились, а обиды – испарились. Не зря же говорят: утро вечера мудренее!

– А скажи-ка, милая, – осведомилась Марина, пока горничная затягивала ей корсет, – что за зверь такой – брауни?

Девушка так дернула за шнурки, что у Марины из груди, чудилось, вырвался весь воздух.

– Простите, миледи, – пробормотала Глэдис, и в ее голосе послышались слезы. – Но не говорите со мной про… про…

– Про брауни, что ли? О боже мой, да не дергай так!

– Простите, миледи! – всхлипнула Глэдис. – Я не хотела причинить боль вашей милости. Но мистер Сименс строго-настрого запретил слугам говорить о… о том, что он называет «неземная рать». Про тех, кто танцует на лужайке при луне, или живет в цветах, или водится в озере… Только не называйте их, умоляю вас, миледи! Если услышит мистер Сименс, мне несдобровать. Он настоящий пуританин! И может обвинить меня и мою семью в ведьмовстве. Видите ли, здесь раньше жили ведьмы, и они причинили людям много бед. У мистера Сименса ведьмы извели всех родных, поэтому он слышать ни о чем таком не может. А его дед был охотником на ведьм, и мистер Сименс любит говорить, что дух деда в него иногда вселяется.

– Да что ты говоришь? – изумилась Марина. – Кто бы мог подумать!

Но тут же она вспомнила удивившую ее фразу Десмонда: «А что Сименс? По-прежнему гоняется за ведьмами?» Теперь все понятно.

– Что же делают с ведьмами?

– Их топят в реке, – угрюмо промолвила Глэдис. – Связывают по рукам и ногам и бросают в реку. Ежели выплывет, значит, истинно ведьма, ей дьявол помогает спастись, и тогда ее забрасывают камнями, пока она не пойдет ко дну.

– Ну а если сразу потонет? – возбужденно спросила Марина, уже не чувствуя боли, хотя Глэдис довольно резко орудовала шнурками.

– Значит, не ведьма, – пожала плечами Глэдис.

– И что? Женщину спасают?

– Ну, кому придет охота лезть в воду и искать там полумертвую? – рассудительно покачала головой Глэдис. – К тому же нужно еще постоять на берегу, подождать. А вдруг ведьма возьмет и поднимется со дна? Но некоторые считают, что это враки. Я знала одну девушку… давно, двенадцать лет назад… Один раз она даже поспорила с подругами, что обойдет церковь против хода солнца и с ней ничего не произойдет…

– А что должно произойти? – перебила Марина.

– Разве вы не знаете? Человека похитят эльфы.

– И что? Девушку похитили?

– В том-то и дело, что нет! – жарко выдохнула Глэдис. – Но Сименс сказал, что эльфы не тронули ее, потому что она сама ведьма. Чего только не наговорил про нее! И настоял на том, чтобы ее подвергли испытанию водой на всякий случай. Но он оказался не прав, потому что бедняжка… утонула.

– Дикость какая! – возмутилась Марина. – Зачем же сразу топить? Вот у нас кликушу ставят под колокол во время звона, дабы изгнать бесов болезни из тела…

– Умоляю вас, миледи, не говорите мне ничего! – жалобно пискнула Глэдис. – Ведь я не удержусь и обязательно кому-нибудь перескажу, а мистер Сименс узнает и… Я не хочу, чтобы меня утопили!

– Ничего себе! – пробормотала Марина. – Лучше бы ваш Сименс призраков из замка изгонял.

– Потому он и пошел к старому лорду камердинером, – пояснила Глэдис. – И знаете, миледи, призраки почти не появляются. Правда, за несколько минут до кончины его светлости три бульдога, его любимцы, опрометью бросились вниз по лестнице и забились во дворе в самый темный угол. Мы все думаем, что псы видели Смерть, которая шла за старым милордом. Но леди Урсула уверяла, мол, видела белый призрак леди Элинор. Хотя леди Урсула… немножко не в себе…

– И все так боятся Сименса, что про брауни мне не с кем поговорить, кроме него?

– Да. Даже сэр Джаспер – хотя он не сэр, но мы его так по привычке называем – не решается с ним спорить.

– Почему же Джаспер – не сэр?

– Ну, он ведь младший сын. А титул и имение наследуются старшим.

– Однако Десмонд… я хочу сказать, милорд… тоже младший сын, а он и сэр, и наследник, – непонимающе свела брови Марина.

– Так ведь сэр Алистер умер! – Глэдис посмотрела на нее как на глупенькую.

– Но ведь до этого умер старый лорд, а Джаспер не стал его наследником! – запальчиво возразила Марина. – Я знаю, Джаспера лишили наследства. За что?

Глэдис дрожащими руками схватила пустые кувшины.

– Простите, миледи, но ежели узнают, что я тут с вами все утро болтала, да еще и обсуждала господ, меня выгонят из замка. Уж тогда мне только и останется, что утопиться с горя. Вы уж спросите, если что нужно, у леди Джессики. Она все знает, а ее даже сам мистер Сименс побаивается, потому что уверен… Ой! Что я говорю!

Глэдис подхватила кувшин и пустилась прочь.

– А где мне найти ее, леди Джессику?

– В оранжерее-е! – донесся голос из коридора.

Марина улыбнулась. У них в имении на окраине сада стояла оранжерея, и матушка, пока была жива, все свободное время проводила среди диковинных цветов. Потом, когда приехали дядя с теткой, все захирело, стекла побили, заморские растения померзли. Марина хотела бы все восстановить, да ей не давали денег. Тем дело и кончилось, однако красивое слово всегда воскрешало в ее памяти милое лицо матушки, ее ловкие руки, перепачканные землей, а рядом – какое-нибудь чудо невероятной формы и запаха, именуемое ирисом или тюльпаном, – сказочной красоты! Любопытно, что разводит Джессика?

Марину постигло разочарование: в стеклянном домике было едва ли теплее, чем на улице, а небольшие грядочки поросли какой-то скудной травой. Но Джессика разглядывала невзрачные ростки так пристально, что не сразу заметила Марину.

– Хорошо ли спали? – спросила она, не чинясь, с приветливой улыбкой, и Марина облегченно вздохнула: английская чопорность ее пугала.

– Да разве на новом месте уснешь? – пожала плечами Марина. – И потом, эти коридоры… Вы ничего не слышали? Никакого шума?

– Моя комната в старом крыле, где башни, – Джессика кивком указала куда-то в сторону. – Туда доносится шум речных перекатов, долетает ветер с моря. Я люблю ветер! А что, кстати сказать, я должна была слышать ночью? – лукаво подняла она брови. – Неужели к вам заглянула познакомиться леди Элинор? Или, не дай бог, постучалась деревянная нога с черным котом?

– Кота я видела, – угрюмо ответила Марина. – Только не черного, а белого.

– А, Макбета, – улыбнулась Джессика. – Он вполне живой, но гораздо более противный, чем любое из привидений… которых и не существует вовсе.

– Не существует? – вытаращила глаза Марина.

– Неужели поверили бредням бедняжки Урсулы? Это все милые фамильные предания. Особенно поэт. Уж я знаю доподлинно!

– Как так? – растерялась Марина.

– Я живу в той самой комнате, которую некогда занимал застреленный рыцарь. Так что именно ко мне должен был бы вбегать несчастный призрак, именно в мое окошко кидаться!

– И… что? – с волнением спросила Марина. – Никто не вбегал?

– За кого вы меня принимаете? В спальне порядочной девицы – мужчина, хоть и призрак?! – И Джессика засмеялась, а Марина вместе с ней.

Сегодня Джессика нравилась ей гораздо больше – смотрела она весело, одета была в простенькое платье, и, хоть по-прежнему выглядела очень хорошенькой, ничто в ней не напоминало о роковой, опасной красоте, так поразившей Марину. И, похоже, русская гостья ей тоже нравилась.

– А что здесь вырастет? – спросила Марина, осторожно коснувшись розетки из волнистых листочков.

– Это примула. В лесу она появится еще не скоро, под Пасху. Есть даже примета – девушка, которая первой найдет на Пасху расцветшую примулу, раньше всех выйдет замуж. Но я выращиваю примулы не для цветов, а для еды.

– Вы имеете в виду, делать снадобья?

– Нет, для них есть особые травы. Но я страдаю от нашей тяжелой пищи, и вы, как мне показалось, тоже. Однако сегодня к ужину у нас будут молодые листья примулы, а ее корни, имеющие приятный анисовый вкус, заменят пряности. Надеюсь, вам салат придется по вкусу.

– Спасибо, – шепнула Марина. – Я никогда не думала, чтоб ради меня…

– Нет, дорогая, не ради вас. Я ужасная эгоистка и все делаю ради себя, а потому в свободное время охотно предаюсь радостям садоводства.

– Здесь все примулы? – Марина кивнула на грядки.

– Не только. Вообще-то я не люблю примулы. Они – как деревенские простушки, желание которых сводится к одному: всем нравиться. Впрочем, таковы и другие цветы. И только один цветок всецело занят лишь собой, своей красотой. Ему все равно, что думают о нем люди, он любит себя. Угадали?

Марина пожала плечами:

– Не знаю. Может быть, тюльпан?

– Тюльпан самодовольный болван! Нет, я говорю о нарциссе.

– Увы, нарциссы у нас не растут, – вздохнула с сожалением Марина. – Но если судить по названию… Цветок назван в честь того самого Нарцисса?

– Значит, вы читали Овидия, – кивнула Джессика. – Прекрасно… Не зря научное название цветка – Narcissus poeticus, нарцисс поэтический, потому что разве только роза была так воспета поэтами всех стран. Кстати, мусульмане уверяют, будто пророк Магомет сказал про него: у кого два хлеба, тот пусть продаст один, чтобы купить нарцисс, ибо хлеб – пища для тела, а нарцисс – пища для души. Персидский же царь Кир назвал его бессмертною усладой.

– Как красиво! – восхищенно выдохнула Марина. – Значит, нарциссы растут не только в Англии, но и на Востоке?

– Еще до елизаветинских времен его вывез из Константинополя великий лорд Казначейства. Я мечтаю вывести у себя чисто-белый цветок. Но это необычайно трудно!

Джессика говорила быстро, глаза ее блестели, лицо было одушевлено сильным и глубоким чувством. Марина кивала, улыбалась, но, когда услышала, что результата опытов надо ждать три или четыре года, ужаснулась: «О, как долго! Столько времени ждать и верить, что твои усилия увенчаются успехом! А вдруг ударит мороз – и все труды пойдут прахом. Наверное, Джессика так же лелеяла надежды на счастье с Алистером, но он погиб – и все рухнуло».

– Миледи! – послышался голос, и в оранжерею заглянула… Агнесс, при виде которой Марина невольно вздрогнула. – Леди Джессика, меня послал милорд… Он ждет вас в кабинете для каких-то срочных дел.

– Хорошо, Агнесс. Можешь идти!

Стрельнув любопытным взором в сторону «русской кузины», девушка прикрыла дверь, и сквозь стекло было видно, что она со всех ног бежит к дому, высоко – на взгляд Марины, слишком высоко! – подбирая юбки.

– Что с вами? – спросила Джессика, взглянув на Марину. – У вас вдруг так изменилось лицо… Неужели вы обижены на Десмонда, что он оказывает вам мало внимания? Хотите, я напомню ему о его обязанностях хозяина?

– Нет! – испуганно вскрикнула Марина, вообразив, что прежде может прийти в голову Десмонду после минувшей ночи. – Дело не в нем, а в Агнесс…

– Похоже, вам не нравится эта красотка? – Улыбка скользнула по губам Джессики.

– Красотка! – фыркнула Марина. – И совсем она не хороша… Глазки маленькие.

Собеседница поджала губы, словно удерживая готовые сорваться слова.

Нет, до чего все-таки осторожны и сдержанны английские девушки! Даже такого удовольствия, как поточить язычок о свою соперницу, не понимают. Но Марина не собиралась отказывать себе в милом развлечении.

– Нынче ночью мне не спалось, – начала она осторожно. – Решив развеяться, я выглянула в коридор. И кого я там увидела? Агнесс, в одной ночной рубашке направлявшуюся куда-то… – Марина запнулась, удивляясь своему волнению.

– Не куда-то, а… – усмехнулась Джессика. – Вы прекрасно знаете куда.

– Что вы имеете в виду? – попыталась принять безразличный вид Марина. – Я ведь не следила за ней, просто случайно взглянула и…

– Сколько разных случайностей происходит от того, что люди не могут спать по ночам! – Джессика покачала головой. – Вам в первую же ночь открылась одна из маленьких семейных тайн. Впрочем, настолько прозрачная, что ее и слепой разглядел бы. Десмонд от младых ногтей был великий гуляка, причем предпочитал темноволосых, юных девушек. Разумеется, и более зрелыми, пышнотелыми блондинками тоже не брезговал, однако Агнесс считалась признанной фавориткой. А о том, что она бегала к нему по ночам, всем известно. Значит, взялась за старое…

Марина почувствовала, что бледнеет. У нее еще была надежда, что Агнесс провела ночь не в спальне Десмонда, но слова Джессики разбили иллюзию вдребезги. «Господи, ну зачем я затеяла этот разговор! – подумала она с отчаянием. – Теперь Джессика подумает, что…» Марина постаралась принять небрежный вид и заметила, что та и впрямь не без интереса наблюдает за ее лицом.

– Вы удивлены? – продолжила Джессика. – Неужели вы не подозревали, дорогая Марион, что ваши английские родственники во многом подобны великому королю Ричарду Львиное Сердце? Тот не пропускал ни одного замка, чтобы там не остановиться, ну а Макколы не пропускают ни одной особы женского пола, чтобы не затащить ее в постель!

Сердце Марины на миг перестало биться. Нескончаемая череда красавиц и дурнушек, разодетых дам и простушек-крестьянок, удостоенных внимания Десмонда, вообразилась ей, и где-то в ее конце была она сама…

– Надеюсь, я не шокировала вас своей прямотой? – Джессика поднялась и начала отряхивать платье от прилипших комочков земли. – Прадед Десмонда был чуть ли не первый, кто женился. Прежние Макколы не затрудняли себя браком. Брали себе девушку из народа, а если у нее рождался мальчик, он становился наследником своего отца, только и всего. Кстати, у Джаспера тоже есть в деревне любовница. Ее зовут Флора, она молочная сестра Алистера, так что здесь все по-семейному. От Джаспера у нее двухгодовалая дочь, и говорят, что Флора так трясется над ней, что даже соседкам не позволяет подержать ее на руках!

– И что, все о ребенке знают? – ужаснулась Марина.

– Конечно! Такие вот милые вольности, и воспринимаются они так же естественно, как… как ночь и день. Только Сименс осмеливается воевать против господских любовниц. Флору выжил из замка именно он.

– А что с Агнесс? – ревниво спросила Марина.

– Агнесс? Но ведь Десмонд только вернулся. Надо же дать время ему потешиться! Но не сомневаюсь: рано или поздно Сименс примется и за нее.

– Рано или поздно… – угрюмо повторила Марина. «Поздно» ее не устраивало!

Джессика снова понимающе улыбнулась, однако лицо ее тут же померкло:

– Сказать по правде, даже Алистер… У него был роман с одной из девушек в замке. Ее звали Гвендолин. Я не видела ее, но она была, говорят, необычайно хороша.

– И где она теперь?

– Ушла в монастырь.

– После смерти Алистера?

– Нет, накануне нашей помолвки, – сухо сказала Джессика. – Алистер дал ей понять, что скоро женится, а значит, прежние отношения с любовницей не могут продолжаться. Мой Алистер был настоящим джентльменом…

Джессика опустила голову. На тонком пальце блеснул бриллиант.

«Если судить по Десмонду, то благородство свойственно не всем Макколам, – Марина прикусила губу. – Алистер, лишь собрался жениться, дал отставку любовнице. Но Десмонд уже женат! А что, если… Вдруг у него тоже есть ребенок?»

Она уже приоткрыла рот, чтобы спросить об этом Джессику, как вдруг ее посетила мысль весьма коварного свойства…

– А старый лорд? – спросила Марина, хотя это ее нимало не интересовало. – Неужто и у него были побочные дети?

– О господи, Марион! – Джессика всплеснула руками. – Оказывается, вам палец в рот не клади. Увы, не могу удовлетворить ваше любопытство: ничего не знаю. Хотя и не исключено, что в какой-нибудь окрестной деревне подрастает его побочный сын. И если, не дай бог, что-то случится с Десмондом, бастард может заявить о своих правах. Такое бывало. Но меня ждет Десмонд. Простите, должна спешить. Вы идете?

– Нет, я еще посижу, попытаюсь представить, какого цвета будут нарциссы, – криво улыбнулась Марина.

Поистине героические усилия понадобились ей, чтобы хоть как-то улыбнуться – губы дрожали от сдерживаемых слез. Разумеется, не бредовое предположение Джессики о незаконнорожденном лорде Макколе подкосило ее. Просто Марина вдруг осознала, что вполне может носить будущего лорда в своем чреве.

Несостоявшаяся прогулка верхом

Прошло несколько дней, прежде чем Марина убедилась, что ее предположения неверны, и это были чуть ли не самые черные дни в ее жизни.

Десмонд уехал в Лондон, Джессика беспрестанно хлопотала по хозяйству, Урсула вообще не показывалась, а Джаспер выходил к столу желтый, дрожащий и, едва шевеля губами, объяснял, что за него взялась застарелая малярия. Потом он и вовсе слег, и Сименс, который по случаю отъезда лорда оказался не у дел, принялся ухаживать за больным, сохраняя все тот же важный вид. По облику достойного камердинера невозможно было представить, что он способен на какие-то сильные побуждения, тем более предавать казни женщин по одному предположению, что они ведьмы, и Марина никак не могла решиться подступить к нему и утолить свое любопытство, вы-спросив о брауни. Разумеется, вспомнила она о мохнатом ночном проказнике уже потом, а первые-то дни ей было не до брауни, думала лишь о себе.

Марине чудилось, будто все поглядывают на нее с особенным выражением. В первую очередь – Агнесс. Уж смуглая красавица, конечно, знала толк в таких вещах, как нечаянная беременность!

И вот как-то раз, увидав Джессику, которая ехала куда-то на лошади, Марина поняла, что ей нужно: хорошая скачка! Озадачивало одно: хоть в ее бессчетном гардеробе и было платье для верховой езды, называемое амазонкой, Марина не умела ездить в дамском седле. Только верхом, по-мужски. Даже смотреть было страшно, как Джессика сидит: боком, неудобно изогнувшись. И все же, с помощью Глэдис, которая теперь так старательно держала язык за зубами, что и двух слов от нее было не добиться, облачилась в синюю бархатную амазонку. Платье путалось в ногах, цеплялось за ступеньки – сзади оно было длиннее на целый аршин. Марина изрядно намучилась, пока управилась с этим хвостом, догадавшись наконец просунуть руку в нарочно для того пришитую петельку. А уж сколько пыли на себя нацепляла – и не описать!

Наконец хвост был укрощен, и Марина решительно зашагала к конюшне. Следовало бы послать туда слугу, но все куда-то разбежались. «Конечно, хозяина нет, Джессики тоже, Джаспер болен, Сименс при нем, Урсула не в счет… А каково бы они забегали, узнав, что в замке сейчас их хозяйка, миледи Марион Маккол! Да уж, понакланялись бы мне! А где, интересно, в Англии дерут повинных слуг? Может быть, на конюшне, как и у нас ведется?»

Марина была так увлечена своими размышлениями, что картина, которую узрела она, лишь заглянув в конюшню, сначала показалась ей картиной порки. Она увидела женщину, стоявшую с наброшенными на голову юбками, а над ней склонился мужчина, занося руку, словно для увесистого удара. Но вместо того, чтобы ударить, он сильно дернул женщину к себе, отчего она громко вскрикнула, а потом быстро-быстро задвигался, все плотнее вжимаясь в нее. Марина остолбенела, поняв, что видит не порку, а грубое любодейство. После нескольких стремительных движений он захрипел и навалился на женщину. Та рухнула плашмя и замерла, придавленная его тяжестью. Он тоже был недвижим.

– Ужас какой… – пробормотала она. И в тишине конюшни ее негромкий голос зазвучал неожиданно громко.

Любовники подскочили, словно их огрели плетью. Мужчина обернулся и с ухмылкой глянул на Марину. Похоже было, он ничуть не смущен, а наоборот – наслаждается происходящим. Марина вскрикнула и выскочила за дверь, сопровождаемая его негромким хохотком. Припав спиной к стенке, она отчаянно цеплялась за камни, чувствуя, что сейчас рухнет в обморок, на потеху незнакомцу с ошеломляюще красивым лицом и нагловатой улыбкой. Вдруг представилось: она лишается сознания тут, под стеной, а он… выходит из конюшни, хватает безвольное тело, задирает юбки на голову и…

Дверь конюшни резко распахнулась, и Марина, взвизгнув, отпрянула, выставив ладони, готовая обороняться, готовая…

– Миледи! О, простите меня, миледи! Я не хотела! Клянусь богом, больше никогда, никогда…

Залитое слезами, зажмуренное, пунцовое лицо оказалось перед ней, чьи-то руки вцепились в руки Марины. И тут она увидела знакомые черные волосы.

– Агнесс?!

Услышав свое имя, растрепанная смуглянка открыла глаза и воззрилась на ту, кого хватала за руки. Пальцы ее разжались так резко, словно она обожглась:

– Так это вы?! – Агнесс с явным облегчением перевела дух. – А я-то думала, пришла леди… Урсула. – Она махнула рукой и вновь направилась в конюшню.

У Марины просто-таки дух занялся от такой наглости.

– Нет, погоди! Куда ты собралась? Продолжать? А ну, пошла в дом! И если ты думаешь, что я никому не скажу о том, что видела…

Агнесс стремительно обернулась.

– Кому же вы скажете, мисс? – прошипела она, приближая свое лицо к Марининому и обдавая ее горячим дыханием. – Леди Урсуле? Леди Джессике? Или, быть может, милорду? – Она злорадно хихикнула, увидев, как отпрянула Марина. – Ну вот, я так и знала! Я с первого взгляда поняла, что вы и он…

– Да ты сдурела! – возмущенно выкрикнула Марина. – Ты только что… с этим кобелем, а теперь меня чернишь? С больной головы на здоровую?!

– Ого, какие слова! – усмехнулась Агнесс. – Держу пари, что ни леди Урсула, ни леди Джессика таких и слыхом не слыхали! Не зря говорят, что у вас там, в России, все вперемежку валяются: слуги, господа, кобели…

Бац! Голова Агнесс нелепо мотнулась, а у Марины заломило ладонь. Она даже не сразу поняла, что произошло, и, только увидев на щеке Агнесс заалевший отпечаток, поняла, что влепила ей пощечину. Но она должна, должна была как-то остановить поток ненависти, изливающейся из глаз, из уст Агнесс!

А та дико взвизгнула и ринулась было на Марину, да ее перехватил выскочивший из конюшни мужчина. Рванул к себе, прижал, не давая шевельнуться.

– Замолчи, дура! А ну, тихо! – прикрикнул он.

Но Агнесс не унималась и рвалась так, что мужчина едва справлялся с ней, выкрикивая:

– А может быть, ты ревнуешь? Пришла сюда за тем же самым?

– Опомнись! Рехнулась? – прорычал мужчина, тряся ее что было сил. – Успокойся! Какой дьявол тебя разбирает?! Стоит узнать Сименсу, сама знаешь, что начнется!

Но Агнесс словно не слышала его.

– Не старайся! Хьюго тебя не захочет! Он не любит бесцветных. Ему нравятся яркие женщины!

Бац! Новый хлесткий звук пощечины! Но удар был хорош: глаза Агнесс блуждали, грудь резко вздымалась, рот широко открывался, словно у рыбы, вытащенной из воды.

– Бога ради, простите ее, леди, – негромко сказал мужчина. – Она обезумела!

Голос его подействовал на Марину, как выстрел.

– Нет! – истерически вскрикнула она, отскакивая. – Не приближайтесь ко мне!

Против воли ее взгляд устремился на его бедра, и Марина с облегчением перевела дух, увидав, что штаны застегнуты. Он проследил ее взгляд и сказал:

– Успокойтесь, леди. Я не причиню вам вреда.

Марина воззрилась на мужчину, понемногу приходя в себя и удивляясь непринужденности, с которой говорил с ней конюх. Либо «кузину» лорда никто из слуг ни во что не ставит, либо… либо Хьюго знает о том, какое впечатление производит на женщин. Да уж… его миндалевидные темные глаза, неожиданные при почти белых густых волосах, поражали. И какие длинные, густые ресницы! Черты его лица были четки и красивы, а резко изломанные брови придавали лицу дерзкое, властное выражение.

– Вы не должны были это видеть, – сказал Хьюго тихо, и Марина подалась вперед, чтобы расслышать. – Я хотел встретиться с вами иначе, прекрасная леди.

– Ты хотел встретиться со мной? – переспросила она, почти робея под его пристальным взором. – Зачем?

Он отвел взгляд от ее глаз и посмотрел на губы. И они вдруг пересохли, Марина лихорадочно облизнула их. Хьюго повторил движение, а потом посмотрел на грудь, и Марина ощутила, как приподнялись ее соски.

– Мне пора идти, – пробормотала она.

– Кажется, вы хотели покататься верхом? – спросил Хьюго, и у Марины перехватило горло от рассчитанной двусмысленности его слов. – Только прикажите, и я покажу вам лучшего коня на свете, – вкрадчиво шепнул он, делая шаг вперед.

Марина покачнулась… И вдруг лицо Хьюго изменилось, застыло, сделалось равнодушным. Сквозь гул крови в ушах Марина различила топот копыт.

– А вот и леди Джессика возвращается, – произнес Хьюго.

Марина со всех ног кинулась в боковую аллею, понимая, что не вынесет сейчас встречи с Джессикой, ее приветливых вопросов, ее проницательного взгляда.

Быстрый бег утомил ее, но вернул способность думать. Она криво усмехнулась, вспомнив бесстыдную сцену, свидетельницей которой стала. Да, Хьюго красив, понятно, что женщины липнут к нему. А какова Агнесс! При мысли о ней у Марины даже руки затряслись. Тварь! Что она посмела наговорить!

Марина криво усмехнулась, уставившись на куст можжевельника, усыпанный темно-синими шишечками.

Агнесс… Что проку корить горничную, если Марина ничем не лучше ее?

Снова брауни. И не только

Понадобилось некоторое усилие, чтобы Марина подавила искушение завести роман с конюхом своего тайного супруга. Да, ее томило естество… но она была брезглива. Чертова Агнесс опять перешла дорогу, и если ее ненависть к Марине так и била ключом, то можно было не сомневаться: Марина ненавидит ее не менее страстно. Очевидно, чуя беду, а может быть, наученная любовником, Агнесс старалась не попадаться ей на глаза, но разошедшегося сердца Марине было уже не унять. «Вот же дрянь! – думала она, стискивая зубы. – Настоящая ведьма!»

Ей до смерти хотелось хоть как-то навредить Агнесс. Открыть глаза Десмонду, что он делит любовницу с конюхом? Однако не придешь же и не скажешь: так, мол, и так. А он спросит: твоя-то какая забота? И что ответить?

Нажаловаться кому-нибудь на Агнесс? Джессика смотрит сквозь пальцы на макколовские шашни с дворней, у Джаспера у самого рыльце в пушку, Урсула… У Марины язык бы не повернулся оскорбить целомудрие безумной старой девы. Оставался только Сименс… и слово «ведьма», которое все чаще приходило Марине на ум по отношению к Агнесс, в конце концов навело ее кое на какие мысли.

Сименс был весьма занят: он исполнял обязанности не только камердинера, но и дворецкого. Бодрствовал с рассвета, когда служанки только начинали уборку, до позднего вечера, когда, погасив свечу у изголовья мистера Джаспера, отправлялся в последний обход замка.

Но как-то раз после позднего ужина Марина подстерегла Сименса и с небрежным видом спросила, не знает ли он, где взять мак.

Тот если и удивился, то не подал виду.

– Вы желаете пирожки с маком или рулет, миледи? Может быть, коврижку?

– Нет-нет, – покачала головой Марина. – Мне нужны обыкновенные зерна.

Сименс насторожился.

– Осмелюсь спросить, вы обратились ко мне по совету мистера Джаспера?

Ну вот! Марина надеялась удивить Сименса, а удивилась сама.

– Мистера Джаспера? При чем здесь он? Я его уже который день не вижу. Нет, мне нужен мак для себя, и много – не меньше горшка.

Сименс пришлепнул губами, и Марина наконец-то увидела, что невозмутимость его дает трещину.

– Рад служить, миледи! Я пришлю девушку с тем, что вам угодно.

– Нет! – Марина изобразила испуг. – Прошу вас никому не говорить о моей просьбе! Иначе кто-нибудь непременно проболтается и мне не удастся поймать ее.

– Поймать? Кого? – не выдержал Сименс, и Марина выпалила:

– Ведьму!

Сименс мгновенно сделался похож на пойнтера, взявшего след.

– Ведьму? – Голос его стал высоким. – Миледи изволит шутить?

– Хороши шутки! – приняла Марина оскорбленный вид, старательно припоминая все, что слышала от Глэдис. – Я видела отвратительную жабу, которая скакала со ступеньки на ступеньку. Потом появился огромный кот… О нет, не Макбет! Черный, величиной с доброго теленка, дышащий злобой, куцеухий, плосконосый, острозубый, со сверкающими глазами. Жаба вскочила на него верхом – и они исчезли в лунном луче.

Глаза Сименса блеснули.

– А решето вы видели?

Марина кивнула. Ей непонятно было, при чем здесь решето, но она решила, что лишние подробности не повредят. Врать – так уж врать.

– Ведьма просеяла лунный свет, – алчно выдохнул Сименс. – Вот почему вдруг испортилась погода! Хо-ро-шо…

Марина и не подозревала, что Сименс так легко клюнет. Теперь он начнет ходить ночью по замку в поисках жабы и кота, рано или поздно наткнется на Агнесс, которая чуть ли не голышом бежит к Десмонду. Можно не сомневаться, суровый пуританин не постесняется испортить восторги любовникам. Может, и вовсе выживет распутницу из замка!

– Хорошо… – повторил Сименс. – Однако зачем все-таки миледи нужен мак?

– Есть много способов заставить ведьму проявить себя. Например, если рассыпать мак на том пути, где должна пройти ведьма в зверином обличье, она непременно оставит свой человечий след. Остается сличить его с обувью всех, кто здесь живет, и выявить злодейку.

Сименс, так и евший Марину глазами, резко обернулся. У нее мурашки побежали по спине – дверь, которую она сама закрывала, была приотворена!

– Значит, они снова взялись за свое… – прошептал Сименс, не сводя с двери напряженного взора. – Последний раз это было двенадцать лет назад… Но теперь я положу этому конец! – Он заботливо взглянул на Марину: – Будьте осторожны, миледи. Покрепче запирайте на ночь свою дверь. А остальное предоставьте мне!

Дворецкий поклонился и ушел.

* * *

Наверное, оттого, что говорили на ночь про страшное, Марине приснился кошмар. Виделось ей, будто она пошла купаться. Tепло, и солнце светит, золотистая черепица на крыше замка играет огнем и слепит глаза. Марина осторожно заходит в тихую воду озера… Что такое? Это вовсе не озеро, а речка Басурманка, та самая, что пробегала по бахметевским землям и о которой шла дурная слава. Никто в здравом уме не полез бы в Басурманку, купаться ходили на пруд, лежащий в версте. Марина ринулась к берегу… и вдруг кто-то ледяными пальцами схватил ее за руку.

«Значит, они снова взялись за свое! Будьте осторожны!»

Слова Сименса, а голос Десмонда. Кто же из них? Марина обернулась – да и обмерла: на нее смотрело синее, мертвое, распухшее лицо капитана Вильямса! Рванулась из жутких рук утопленника, но песчаное дно разверзлось под ногами – и она полетела куда-то… и летела, пока не ударилась о твердое…

С криком открыла глаза – и обнаружила, что находится в своей спальне, только не в постели лежит, а сжалась в комок на ковре. Ох, батюшки… Свалилась во сне с кровати! Давно с ней такого не бывало, с самого детства.

Марина хихикнула, однако смешок получился жалким: ее все еще трясло от страха и холода. Потянув со стула пеньюар, закуталась, и вдруг внимание привлек светлый луч, пробившийся меж штор. Подошла к окну, выглянула. Какая ночь! Луна пошла на ущерб, но до чего же яркая, до чего же чисто небо! Недолго же длились ведьмины козни – погода снова наладилась. А Сименс небось думает: прознали ведьмы, что вновь открыта на них охота, и затаились. И вдруг Марина увидела, как задрожали кусты, окаймлявшие газон, и на лужайку выкатился темный ком… Брауни!

Вспомнились слова Десмонда, что брауни – нечто вроде домового и встреча с ним к счастью, и Марина несколько успокоилась. Она кое-что уже узнала о них.

Брауни и впрямь этакие домовые, но живут не в домах и не во дворах, а сами по себе, где-нибудь поблизости от людского жилья. Если их не обижать, брауни не вредят людям, даже стараются помочь.

Интересно бы знать, что здесь поделывает брауни? Уж не явился ли исполнить чью-то работу, помочь кому-то? Марина невольно хихикнула – и тотчас улыбка сбежала с ее губ: в коридоре под самой дверью зашелестели легкие шаги.

Агнесс! Неужто она? Неужто Десмонд вернулся поздним вечером? Приехал, не сказав ни слова привета своей постылой «кузине», однако успев дать знак любовнице, что истомился, что ждет…

Не помня себя, Марина нашарила ночные туфли и выскочила за дверь, полная решимости догнать, вцепиться в волосы и… Она пролетела по коридору до угла и разочарованно фыркнула: никого! Дверь Десмонда закрыта. Опоздала… И вдруг услышала шаги на лестнице, ведущей наверх. Подхватила подол и снова ринулась вперед – чтобы увидеть ноги в белых чулках и серебристых туфлях, промелькнувшие в лестничном пролете, а над ними кружевные пышные оборки.

Марина озадаченно свела брови. Десмонда, стало быть, еще нет. Значит, Агнесс явилась напрасно. И что же она вознамерилась делать теперь? С горя прогуляться по галерее (именно туда ведет лестница) и кинуться вниз? Хорошо бы… Такого зрелища Марина не упустит! И, стараясь ступать по поскрипывающей лестнице как можно легче, она поспешила наверх.

Белые туфельки словно бы не касались ступеней, и Марина изрядно запыхалась, прежде чем выскочила на галерею и увидела белую фигуру с фонарем в руке. Как ни тускло он светил, Марина смогла разглядеть, что бежит перед ней вовсе не Агнесс, а Урсула.

Странно… Скорее Марина могла бы поверить, что видит призрак легендарной леди Элинор, а не больную, которая вот уже который день не в силах сойти к столу. Но призраки не носят при себе фонарей, да и обтрепанную фату и седые локоны трудно с чем-то перепутать.

Но куда, господи боже мой, несется старушка с такой скоростью глубокой ночью? Марина не видела впереди ни двери, ни бокового хода. Она постепенно сообразила, где находится: галерея вела в старую башню, заросшую шиповником, где нет жилых комнат, а только кладовые. Двери внизу всегда заперты на огромный висячий замок, из черных узких бойниц порою вылетали вороны. Это место ничуть не влекло Марину, хотя она была любопытна и успела уже осмотреть замок. К башне же ей не хотелось приближаться, столь зловещее и неприютное впечатление та производила. Марина и сейчас с удовольствием повернула бы обратно, если бы не беспокойство об Урсуле. Ведь если безумица будет продолжать так лететь, она просто-напросто врежется в стену и расшибет себе лоб!

Марина уже собралась окликнуть Урсулу, да слова замерли на устах, скованных внезапной догадкой. А что, если Урсула лунатик?

У Бахметевых был один лакей, который лазил ночами по крыше и даже стоял на коньке, поджав ногу, как аист, и глядя на луну незрячими, сонными глазами, а поутру ничего не помнил. Никто не решался ночью окликнуть зачарованного – до тех пор, пока барин однажды в полночь не вышел во двор. И гаркнул ничтоже сумняшеся: «Федька! Плут! А ну, слазь!» Истошный крик потряс окрестности, фигура на крыше покачнулась и грянулась вниз. Федька разбился насмерть, а дядюшка отправился обратно в дом досыпать.

Нет, окликать Урсулу нельзя, надобно ее остановить иначе, да поскорее. Марина понеслась еще проворнее и успела-таки поймать старую даму за край развевающегося подола в тот самый миг, когда до высокой каменной стены оставалось не более двух шагов.

Урсула замерла, потом медленно обернулась, взглянула на Марину, и в чертах ее изобразился ужас. Простонав: «Леди Элинор…», она начала оседать и грянулась бы на каменные плиты, не успей Марина подхватить ее.

На фонарь Марина не обратила внимания, и тот разбился с грохотом, который в тишине ночи показался оглушительным. Прижав к себе обвисшее тело, она беспомощно озиралась, гадая, то ли попытаться оттащить Урсулу вниз, то ли здесь ждать, пока женщина очнется. И тут же убедилась, что поднятый шум не прошел бесследно. Бросив взгляд вниз через перила, Марина увидела брауни, который, ковыляя и переваливаясь, со всех своих коротеньких ножек спешил в спасительную тень кустов. А вслед за тем услышала голос, исходящий, чудилось, из самой стены:

– Урсула! Это ты, Урсула?

Вопрос без ответа

Если Марина не упала без чувств тут же, то лишь потому, что поддерживала Урсулу. Может быть, побоялась придавить ее своей тяжестью, а вернее всего, взбодрил страх: ведь в беспамятстве она сделается легкою добычею призраков и любой другой злой силы, которая обитает в замке. Марина привалилась к стене и приготовилась дорого продать призракам свою и Урсулину жизни. Конечно, леди Элинор алкала крови бедной невесты, но Марина не собиралась отдать на растерзание беспомощную, несчастную даму, вдобавок в некотором роде свою родственницу, а потому собралась с силами и произнесла как можно спокойнее, надеясь, что призрак поверит и отправится восвояси:

– Урсулы здесь нет. Она ушла.

Стон, донесшийся из стены, выражал такой ужас, что сердце сжалось у Марины. Похоже, леди Элинор возлагала надежды на эту ночь, и ее потрясло, что они не осуществились. Впрочем, кто знает, что думает призрак?

Затаив дыхание, Марина ждала, что разочарованное привидение уберется восвояси. Все тело ее затекло от неудобной позы и от тяжести бесчувственной Урсулы. Она шевельнулась и тут же вновь обратилась в соляной столб, услышав голос из стены:

– Кто здесь?

Настырный, однако, попался призрак! Марина разозлилась – и вдруг ощутила, что страх ее поуменьшился. Она вспомнила, как сбивают с толку нечисть в России. Надо ей сказать: «Приходи вчера!»

Конечно, что годится для русской нечисти, может оказаться бесполезным для английской. Поэтому Марина решила запутать следы и на новый нетерпеливый вопрос: «Кто здесь?» – ответила с изрядной долей наглости:

– Леди Элинор!

И испугалась собственной смелости, сжалась, прикрывая собой недвижимую Урсулу, ожидая, что сейчас раздвинутся стены и оттуда вырвется адская сила, оскорбленная тем, что кто-то присвоил ее имя. Не ожидая только шепота, исполненного последнего отчаяния:

– Боже! Боже, сжалься надо мною!

В тот же миг Урсула шевельнулась. Не раздумывая, Марина опустила тело, в которое возвращалась жизнь, на пол и отступила в узкую, как гроб, нишу в стене. Марина надеялась, что Урсула ее не заметит, и можно будет без помех подслушать ее разговор с… С кем угодно, только не с призраком – ведь призраки не поминают имя господа всуе!

Старая женщина приподняла голову, попыталась сесть, но охнула, схватилась за голову.

– Урсула? – оживился голос. – Урсула, отзовись!

– Тише, тише, моя девочка, – произнесла дама. – Успокойся, я здесь.

– Слава богу! – Неведомая обитательница стены едва не плакала от облегчения. – Здесь кто-то был, кто-то говорил со мной…

– Говорил? – Урсула так и подскочила. – О господи, Гвендолин! Как ты могла быть такой неосторожной? Ты выдала нас!

– Я услышала шаги, потом грохот… Его услышал даже Алан и бросился наутек.

– Ну да, я упала, – недовольно призналась Урсула, – и проклятый фонарь разбился. Мне почудилось, что кто-то схватил меня сзади за платье. Я чуть не умерла от страха! Значит, кто-то здесь был?

– Это была она! – выкрикнула женщина из-за стены.

– О нет, только не это… – пробормотала Урсула, и бледное ее лицо еще больше побледнело.

– Она назвалась леди Элинор! – возбужденно вскричала ее собеседница.

– А голос? Ты узнала голос?

– Нет, я слышала его впервые.

– Спасибо и на том, – прошептала Урсула. – Может, все еще и обойдется. Но ради всего святого, Гвен, ради Алана, будь осторожнее! Ведь если только заподозрят, что я здесь бываю, они прикончат и меня, и тебя. Ты жива потому, что молчишь.

– Я знаю, знаю, – всхлипнула Гвен. – Он так и сказал мне сегодня.

– Он приходил сегодня? – со свистом выдохнула Урсула. – И… и опять?

– Опять! – сдавленно выкрикнула Гвен. – Он истерзал меня так, что я едва смогла сползти с постели. А он смеялся и просил меня продолжать хранить тайну, потому что он еще не насладился мною вполне. Я лежала перед ним, вся избитая, истерзанная, и молилась, чтобы появилась его любовница…

– Помилуй бог! – жалобно выкрикнула Урсула, и Марина поняла, что старая дама тоже плачет. – Она убила бы тебя на месте!

– Но сначала убила бы его! – яростно, страстно, без слез выкрикнула Гвендолин. – Я бы успела увидеть это и была бы вознаграждена за все!

– Ты забыла про Алана, – устало проговорила Урсула, вытирая слезы.

– Ему было бы только лучше, если бы я умерла. Тогда бы никто ни о чем не узнал.

– Вспомни, кто его отец, Гвендолин! Вспомни, кто надел тебе на палец венчальное кольцо! – Урсула пылко рванулась вперед и всем телом приникла к стене.

– Кольцо у меня отняли, – раздался голос-стон.

– Алан не должен вырасти, так и не узнав об отце, так и не получив…

Но тут из-за стены донесся тихий крик, исполненный такого отчаяния, что у Марины волосы встали дыбом, а Урсула замерла, ломая руки.

– Нет! О, смилуйся надо мной! – вскричала Гвен. А вслед за тем послышались звук удара и негромкий смех – смех мужчины, уверенного в своей власти.

Урсула ринулась бежать по галерее еще быстрее, чем бежала сюда. Марина готова была последовать за ней, но, чтобы не быть обнаруженной, вынуждена была выждать несколько минут. Самых тяжелых минут! Она сгорбилась, зажала руками уши, но все равно слышала безнадежный плач пленницы и тяжелое дыхание разъяренного похотью мужчины, его удовлетворенные хриплые стоны.

Марина не помнила, как миновала галерею, как спустилась по лестнице. Ноги подгибались, а руки дрожали.

Она тащилась по коридору, не понимая, куда идет. Стоны Гвендолин, которую зверски насиловал – в том не было сомнений! – какой-то негодяй, звучали в ушах и разрывали сердце.

Кто она, та несчастная? Кто ее враги? Почему одна Урсула проявляет к ней участие, хотя и не может ничем помочь? Сколько вопросов, которых некому задать! Да и опасно спрашивать. «Ты жива, потому что молчишь», – сказала Урсула. И слова: «Если только заподозрят, что я здесь бываю, они прикончат и меня, и тебя! – относятся ко всякому, кто прознает о Гвен. В том числе – к „русской кузине“ хозяина…

Марина вздрогнула. Тьму коридора прорезала полоска света. Дверь Десмонда! Значит, он все-таки вернулся.

Марина прокралась к приоткрытой двери и замерла. Постучать? Рассказать Десмонду обо всем, что слышала. Он небось и не знает, какие злодейства творятся в замке.

Проклиная себя за любопытство, Марина озирала комнату. Роскошное убранство, запах… совсем не женский. У нее вдруг забилось сердце: так пахло тело Десмонда, когда они…

Проклятие! Задрожав от злости на себя, она задела дверь, та приотворилась еще шире. Марина облилась холодным потом, ожидая изумленного или презрительного окрика, надменного взгляда, неловкости, замешательства – чего угодно, но не тишины. Постель не разобрана. Посреди комнаты стоят два баула – знак того, что хозяин вернулся. Но комната пуста…

Прижав руку к сердцу, которое готово было выпрыгнуть из груди, Марина добрела до своей комнаты – дверь она, оказывается, оставила приотворенной, – заперлась и рухнула на постель. Натянула на себя одеяло, закрыла голову подушкой. Вопросы, к которым добавилось еще два: где Десмонд? с кем он? – кружили вокруг, как стая хищных птиц, не давая покоя. Но Марина упорно гнала их. Наконец поплыла на нее спасительная сизая мгла, заслоняя страшные ночные видения, заглушая голоса и стоны… И вдруг Марина резко села, уставившись в темноту.

Гвендолин… ведь так звали возлюбленную покойного лорда Алистера, которая ушла в монастырь!

* * *

Утром Глэдис опять ее насилу добудилась, однако не выказала ни малейшего неудовольствия. Сунула дрова в камин, опрокинула кувшины в ванну, принесла завтрак. Марина еще не успела глаза продрать, как оказалась сидящей в постели с подоткнутой за спину подушкой и с подносом в руках, а Глэдис уже летела к дверям.

– Погоди-ка!

– Что прикажете, мисс? – спросила девушка нехотя, приседая.

Марина глядела на нее, размышляя, то ли выбранить, что не титулует ее как положено – миледи, то ли сразу задавать свои вопросы, которых во время ночных раздумий бессчетно набралось. Однако Глэдис, так и подпрыгивая на месте от нетерпения, вдруг взмолилась:

– Позвольте, мисс, сбегать на доктора поглядеть!

– На доктора? – не поверила своим ушам Марина. И от внезапной догадки вздрогнула: – Десмонд… то есть милорд заболел? Лошадь сбросила?

– Да не родилась еще на свет такая лошадь, чтобы могла сбросить милорда! – вытаращила глаза Глэдис. – Под ним самая норовистая как шелковая ходит. К тому же он нынче путешествовал в карете…

– Да? – пробормотала Марина, принимая безразличный вид. И вдруг новая догадка заставила ее подскочить в постели: – Неужто леди Урсула заболела?

– Леди Урсула, бедняжка, отродясь здоровой не была, – с жалостью покачала головой Глэдис. – Но хуже ей не стало.

У Марины отлегло от сердца. Надо непременно наведаться к леди Урсуле днем, попытаться что-нибудь выведать. Однако кто же заболел?

– Не трудитесь всех перечислять, мисс, – усмехнулась Глэдис. – Мисс Ричардсон под утро так дурно сделалось, что верхового пришлось посылать за доктором Линксом, в деревню. Вот я и хочу на него поглядеть, когда будет уезжать.

– Разве ты его никогда не видела? Или он какой-нибудь красавец?

– Уж вы скажете!.. – непочтительно фыркнула Глэдис. – Ой, простите меня, мисс.

– Забудь, я не сержусь. Так что там с доктором-то?

– Доктор Линкс – мужчина в возрасте. Он джентльмен, сын сквайра, но беден, как церковная мышь. Только и живет щедротами наших лордов: и старый господин его жаловал, и сэр Алистер. Правда, мистер Джаспер над ним смеется и называет шарлатаном, однако мисс Джессика мистера Линкса привечает: он ведь тоже заядлый цветовод и состоит в том же обществе по разведению нарциссов, что и наша мисс. Они даже иногда ездят вместе в Брайтон, на собрания общества. Хотя нет, он, кажется, увлекается гиацинтами…

С ума сойти! Собрания, на которые съезжаются любители цветов со всей округи… Чудной народ англичане! Нет, конечно, суть здесь вовсе не в том, подумала Марина. Наверное, у Джессики с Линксом роман, и она пользуется предлогом…

По манерам Глэдис была девица довольно неотесанная, но в проницательности ей нельзя было отказать.

– Э, нет, мисс! – воскликнула она, глянув на Марину. – Мистер Линкс, может, и не прочь бы, да мисс Ричардсон просто не замечает его как мужчину.

– Выходит, он урод? – предположила Марина и на сей раз угадала.

– Урод, каких мало! – с жаром согласилась Глэдис и скорчила жуткую гримасу, вытаращив глаза, перекосив рот. – К тому же непригляден и мрачен, как пасмурный день. Нет, мисс Джессика на него и не глядит.

Девушка примолкла. Однако Марина глядела на нее с живейшим интересом, и Глэдис не смогла одолеть искушения – как ко всем легкомысленным людям, к ней было легко подступиться.

– Конечно, он джентльмен, да что с того? – промолвила она заговорщически. – Мисс Джессика дерево не по себе хочет срубить. Она хоть из семьи простых сквайров, но всех женихов от себя разогнала. Один только сэр Алистер был ей под стать!

– Но сэр Алистер умер, – пожала плечами Марина.

– Умер-то умер… – хитро глянула на нее Глэдис. – Да ведь еще и молодой лорд есть!

– Ой, не могу! – не сдержалась, захохотала Марина. – Уморила! Джессика заглядывается на сэра Десмонда? Глупости. Он ей как младший брат!

– Ну, вам виднее, мисс, – потупила глаза Глэдис, всем своим хорошеньким розовым личиком изображая послушание. – А теперь позвольте мне уйти, а?

Любопытство просто разрывало ее на части. Однако же и Марина была любопытна, а Глэдис вдобавок ее раззадорила.

– Погоди! Говори быстро, что там с доктором? Почему тебе его увидеть надо?

– Да все дело в Хьюго! – выкрикнула вдруг Глэдис.

Марина вздрогнула, услышав имя… Даже чашка накренилась, и чай выплеснулся на одеяло. В самом звуке этого имени было что-то непристойное, но… Разговор о Хьюго волновал ее! Однако Глэдис ничего не должна заподозрить.

– Хьюго? – повторила Марина, со старательным безразличием поднимая брови. – Конюх? Дружок Агнесс, если не ошибаюсь?

Краска мгновенно залила лицо Глэдис, глаза ее вспыхнули ненавистью.

– Агнесс? – выдохнула она. – Неужто он и с ней…

– Да бог с тобой! – махнула рукой Марина, пожалев бедняжку, на чьем милом личике проступила прямо-таки лютая ревность. – Я просто так сказала. Откуда мне знать? Мне показалось, Агнесс – девушка… ну, словом, не очень хорошая девушка.

– Да она такая же девушка, как я – пропавший сэр Брайан! – театрально воздела брови Глэдис. – Уж и не пойму, за что к ней господа благоволят! Ее вырастили Хоккинсы. Они бездетные, Агнесс им подкинули.

– А кто была ее мать, неизвестно? – жадно спросила Марина.

– Угу. Возможно, цыганка. Ведь Агнесс явно знается с нечистой силой!

– Да? – еще пуще разволновалась Марина. – Откуда ты знаешь?

– Ну сами посудите, мисс. Мужчины к ней липнут так, будто она медом намазана, а ведь и посмотреть не на что! – ожесточенно воскликнула Глэдис, и Марина с не меньшим пылом поддакнула:

– Ты права! Совершенно не на что! Но ты не печалься, Глэдис! Мужчины охотно берут себе в постель легкомысленных девчонок, вроде Агнесс, однако в жены предпочитают брать порядочных девушек.

– Вы так думаете, мисс? – оживилась Глэдис, и лицо ее расцвело улыбкой. – Но Хьюго такой красивый…

– Ты очень хорошенькая, запомни! – успокоила горничную Марина.

– Боюсь, я не пара ему, – доверчиво продолжала Глэдис. – Родители у меня фермеры, а Хьюго не однажды уверял, что сам-то он благородного происхождения: побочный сын знатных родителей. Он был выкраден цыганами, но рано или поздно непременно вернет себе все принадлежащее по праву.

– И ты веришь? – фыркнула Марина. – Да он врет!

– Хорошо бы, коли так, – мечтательно вздохнула Глэдис. – Вот я и хочу поглядеть, когда доктор будет выходить.

– Батюшки-светы! – Марина успела начисто забыть, с чего начинался разговор. – Доктор знает, кто родители Хьюго? Ты хочешь его расспросить?

– Нет! Видите ли, мисс… Ночью Хьюго начал коня седлать, чтобы ехать за мистером Линксом, и наступил на Макбета. Тот любит спать в конюшне, на сене. И тот не только исцарапал ему лицо, но и щеку зубами прокусил, а руку так изранил, что кровь текла ручьем. За доктором поехал грум, а поскольку у Хьюго рана непрестанно кровоточила, то мистер Линкс после мисс Джессики пошел перевязывать Хьюго. Вот я и хочу поглядеть, не осталось ли на руках или одежде доктора следов крови Хьюго.

– Не пойму, отчего ты такая кровожадная? – брезгливо передернулась Марина.

– Не кровожадная! – обиделась Глэдис. – Однако если Хьюго и впрямь знатного рода, то кровь у него какая должна быть? Голубая. Вот я и хочу глянуть, нет ли у доктора голубого пятнышка. Ведь ежели так, значит, мне до Хьюго как до луны, а коли кровь у него красная, то, может, мне и посчастливится.

Марина несколько мгновений молча глядела на Глэдис. А еще говорят, будто Россия – дикая страна… Вот где дичь дичайшая! Голубая кровь…

– Ой, опоздала! – воскликнула Глэдис, глянув в окно.

Горничная стала уныло собирать пустые кувшины. Марина, так и не притронувшись к завтраку, с тоской взглянула на ванну: вода небось тоже остыла.

– Да ты не печалься, – сказала она, – все можно и без доктора узнать.

– И как же, мисс? – взволнованно спросила девушка.

– У Хьюго же лицо поцарапано. И ежели кровь голубая, то и царапины голубые будут.

– Не знаю, как и благодарить вас, мисс… то есть миледи! – жарко выдохнула Глэдис.

– Да очень просто! – торопливо сказала Марина. – Принеси еще горячей воды для ванны – вот и сочтемся.

– Ну и заболталась же я! – смущенно пробормотала горничная. – Ей-богу, даже брауни был бы расторопнее.

Марина так и подскочила на постели.

Брауни! Чуть не забыла, о чем хотела поговорить с Глэдис!

– Вот еще что… Tы в замке давно служишь?

– Три года, – гордо ответила Глэдис. – А что?

– Не помнишь ли, была здесь когда-нибудь девушка по имени Гвендолин?

Мгновение Глэдис стояла с открытым ртом, а потом раздался грохот меди – кувшины выпали из ее рук, – и она опрометью кинулась прочь.

Приключение в башне

Чем дольше тянулся день, тем менее реальными казались Марине ее ночные приключения. Невозможно было поверить, что в замке, где столько народу, втайне находится в заточении человек. Неужели одна Урсула знает о Гвен? Кто держит ту взаперти, терзает и мучит?

Марина спустилась в сад и принялась ходить по парку, постепенно сужая круги и подбираясь к зарослям шиповника. Вот та самая башня, здесь ковылял брауни, а за тем узеньким окошком…

Окно как раз на высоте галереи. А злодей, по всей вероятности, через эту дверь… Не веря глазам, Марина уставилась на нее, полукруглую, вросшую в землю. Hичего себе! Даже замка нет: заложен засов, и все.

Марина подошла к башне, воровато огляделась и потянула засов. Он легко ушел в сторону, створка бесшумно отворилась. Марина мазнула пальцем по петлям: ого, сколько масла! Значит, она на верном пути.

Никакой кладовой – круглое помещение пусто, однако каменный пол замусорен. Посередине комнатки крутая винтовая лестница. Марина едва перевела дух, одолев ее и став на площадке. Перед ней было забитое окно, ведущее на галерею. В щели Марина разглядела нишу, где пряталась вчера, каменные плиты, на которых лежала Урсула. Что-то там не так. Нет чего-то непременного… Мысль мелькнула, но Марина тут же упустила ее, подумав: теперь понятно, почему можно было расслышать голос Гвен. В двери, выходящей на площадку, тоже видны щели. Странно, что узница не кричала, не звала на помощь: кто-нибудь из обитателей замка непременно услышал бы ее. Или… Вот именно! Значит, получается, все в замке знают об узнице. Но никто не приходит на помощь Гвендолин. Почему? Что толку голову ломать – не проще ли спросить у самой узницы…

Марина припала глазом к щели в двери. Перед ней была комната – очень узкая, с низким потолком, напоминающая шкатулку, едва освещенная решетчатым окном в массивной стене. Темница, настоящая темница! Но вот незадача: в ней не было узника.

Дверь мягко поддалась, и Марина обшарила в комнате каждый уголок. Мебели ни следа, нет даже жалкого топчана, на котором вчера, судя по жутким звукам, неизвестный измывался над Гвендолин. Только под окном стоит колченогий табурет.

Марина, устало опершись на него коленом, взглянула сквозь решетку. Сначала увидела лес на горизонте, изгиб реки, очертания гор. Затем опустила взгляд – крыши деревенских домов, поляна вокруг замка, темно-зеленые лавровые кусты… и фигура человека, поспешно идущего между ними по узкой тропе.

Hесмотря на расстояние, Марина узнала его сразу – по дрогнувшему сердцу. Десмонд как будто очень спешил куда-то. Какой у него властный, победительный вид! Если бы она задержалась в своих поисках на полчаса и сейчас только подходила к башне, вполне могла бы встретиться с Десмондом вон за теми кустами.

Что бы он сделал? Сухо поздоровался и прошел мимо? Или издевательски вежливо поинтересовался: «Знакомитесь с окрестностями, кузина Марион?» Нет… он шел так быстро, что они, пожалуй, налетели бы друг на друга, и… Что, если та сила, которая несколько дней назад едва не бросила их в объятия друг друга, сейчас восторжествовала бы над ними?

И тут вдруг треснул и развалился под ней колченогий табурет, Марина очутилась стоящей на коленях.

Вскочила, а Десмонда и след простыл. Минутное помрачение Марины вмиг рассеялось. Она наконец вспомнила, зачем пришла сюда, в башню. Хороша избавительница несчастных полонянок! Не добрая самаритянка – блаженная девка, чья разбуженная кровушка играет, как березовица. Весна близка, вот в чем дело. Потому она и мечтает о мужчине. Марина чувствительно стукнула себя по лбу и неожиданно вспомнила, чего не обнаружила на галерее. Разбитого фонаря там не было! Осколков стекла!

Но как же так? Марина вернулась на площадку, припала к щели.

Каменный пол чист, лишь валяются сухие прошлогодние листочки. Урсула убежала сама не своя, Марине тоже было не до уборки мусора. Bыходит, Урсула спохватилась и вернулась подобрать осколки? Или вернулся кто-то другой. Тот, кто держал здесь Гвендолин и почуял чужой глаз. Или…

Марине сделалось жутко. А что, если никто не возвращался убрать разбитый фонарь? Что, если фонарь, разговор узницы с Урсулой – все ночное приключение! – не более чем кошмар, такой же несуществующий призрак, как леди Элинор, и старик на деревянной ноге, и молодой поэт, застреливший своего брата?

О господи! Мучительно захотелось оказаться отсюда как можно дальше. Она поразмыслит обо всем на свободе!

Марина сбежала вниз, толкнула уличную дверь. Та не поддалась: заело что-то, наверное. Толкнула еще раз, другой – и отошла, бессильно прислонилась к стене.

Все-таки ей судьба была найти в башне хоть одну запертую дверь. Ту самую, через которую она сюда вошла, а выйти – не может.

Дверь запер Десмонд. Не нарочно! Заметил непорядок и устранил.

Звать на помощь Марине не хотелось. До чего же глупо она будет выглядеть, когда ее освободят! Представился холод в глазах Десмонда, его презрительно изогнутая бровь: «Вечно вас куда не надо заносит. Не в баню, так в башню!» Нет, крик она оставит на потом, когда не останется иного способа выбраться.

Забитое окно, ведущее на галерею, встало перед ее глазами. Если расшатать гвозди и вытащить пару досок, она смогла бы выбраться и вернуться в замок совершенно незаметно, по той же лестнице, где они с Урсулой бегали ночью. Или во сне. Марина верила в вещие сны: ее так уж точно был вещим! Она помнила голос узницы, нишу, где стояла, и многое другое. Еще раз поглядела – все на месте. Кроме разбитого фонаря. И кроме Гвендолин…

Но сейчас не размышлять надо, а выбираться отсюда. И поскорее – холодно!

Не прошло и четверти часа, как ей стало жарко – не то от усилий, не то от понимания, что они тщетны. В ход пошла ножка сломанного табурета, потом вторая, третья, четвертая… Все они сломались одна за другой, а не то что вытащить – даже расшатать хотя бы одну доску Марине не удалось. Пожалуй, пора уже кричать.

А если никто не услышит? Вот ужас-то! Нет, ночью Урсула обязательно придет проведать Гвендолин – и найдет Марину.

«Урсула не придет, потому что никакой Гвендолин нет на свете! – сердито сказала себе Марина. – Ну, кричи, кричи давай!»

И все-таки она медлила. Что толку орать в небеса? Лучше вернуться к нижней двери: там, глядишь, кто-нибудь да пройдет мимо. О господи, да ведь, кажется, уже темнеет! А если… у Марины подкосились ноги от ужасной догадки… если Гвендолин все-таки существует, но, как всякий призрак, принадлежит ночи? И как только тьма вползет через порог, Марина вновь услышит жалобный плач, увидит тщедушную фигурку Урсулы, брауни на лужайке и, может быть, даже себя, застывшую в нише, как прошлой ночью…

Марина со всех ног понеслась вниз. И уже открыла рот, готовясь закричать, но едва не рухнула без чувств от страха – в тишине башни раздалось хриплое:

– Мя-а-у!

Бредовая мысль, что звук исторгнут ее горлом, что призраки уже напали на нее и лишили человеческого голоса, на краткий миг залетела в ее сознание. Но тут же исчезла, когда Марина услышала второе «мяу» и увидела у своих ног огромного кота. Макбет!

– Ты чего, дурак, орешь? – спросила она сердито. – Напугал меня до полусмерти.

На сытой усатой морде выразилось совершенно человеческое возмущение. Очевидно, Макбет не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне. Кот повернулся к Марине спиной, брезгливо тряхнул сперва одной, потом другой задней лапкой, выражая свое глубочайшее презрение неприветливому человеческому существу, а потом скользнул в узкую щель между досками и стеной.

– Макбет, ради бога! – в панике воззвала Марина, поняв, что сейчас останется одна. И, с неожиданной силой отшвырнув одну доску, потом другую, ахнула, увидев невысокий лаз в пол-аршина шириной. Не самое просторное отверстие, однако вполне достаточное, чтобы протиснуться человеку. Что Марина и проделала незамедлительно.

Пробежав несколько шагов на полусогнутых, она вдруг ощутила, что потолок поднялся, и осторожно распрямилась, пытаясь проникнуть взором сквозь тьму. Похоже, она оказалась в подземелье, где вода сочилась сквозь стены. О господи, не вернуться ли? В башне хотя бы сухо. Куда чертов Макбет ее завел?

– Мяу! – раздалось у ног.

– Вот что, друг, – сказала Марина любезно. – Ты меня сюда завел, ты и выводи.

Макбет немедленно ринулся вперед, и ей пришлось припустить со всех ног. Белый клок тумана мелькал впереди, и Марина старалась не думать, что не найдет дороги назад. Теперь у нее оставался только один путь – вперед, и один проводник…

– Макбет! – заорала она в страхе.

– Мяу! – немедленно отозвался кот, будто сказал: «Не бойся, я здесь».

Макбет откликался всякий раз, когда Марина пугалась, и роль проводника выполнял исправно. Вскоре под ногами стало сухо, пол начал повышаться, и наконец Марина споткнулась о ступеньку. Лестница!

Она была такая же винтовая, как в башне. Может, кот привел ее в другую? Хорошо бы: она обитаема, там комнаты Джессики и, кажется, Джаспера. Там-то уж, если Марина начнет кричать, ее наверняка услышат. И вдруг она осознала, что Макбета впереди нет.

– Кис, кис! – окликнула Марина, на нелепое мгновение вдруг озадачившись размышлением, понятен ли английским котам русский призыв.

– Мяу! – послышался отзыв.

Где же Макбет? Его по-прежнему не видать, и голос словно из-за стены слева доносится. Марина зашарила по камню руками и ничуть не удивилась, когда наткнулась на две доски. Их удалось раздвинуть и протиснуться в образовавшееся отверстие.

Потянуло запахом свечей и еще чем-то сладковатым, приторным, не то духами, не то курениями. А вот и Макбет – спасительное белое облачко! Марина погладила его и прошептала по-русски:

– Спасибо, голубчик Макбетушко! Век за тебя буду бога молить.

Однако кот, похоже, понял.

– Мя-а-у! – был снисходительный ответ, в котором Марина отчетливо различила: «Не стоит благодарности!» Затем он исчез опять, но Марина успела заметить промельк света, колыханье тяжелых складок – и поняла: теперь от спасения ее отделяет не стена, а какая-то занавеска, ковер или гобелен. Раздвинула плотную ткань – и едва не зарыдала от счастья, увидев ярко освещенную комнату и Макбета, который сидел перед горящим камином и ожесточенно вылизывался.

На Марину он даже и не взглянул, почитая свое дело сделанным… однако на нее во все глаза смотрел какой-то изможденный человек, лежавший в углу на кушетке. Он простер к Марине темную исхудалую руку и едва слышно шепнул:

– Спасите меня! Спасите…

Добрая самаритянка

Джаспер! Марина узнала его голос, но продолжала недоверчиво вглядываться в пергаментное лицо. Кожа обтянула скулы, глаза ввалились, губы ссохлись…

– Что с вами? – Марина ринулась вперед, забыв о своих приключениях и не извиняясь за то, что проникла в комнату как бы сквозь стену.

– Умоляю, – голос Джаспера стал едва слышен, – дайте мне кальян!

Марина впервые слышала это слово, однако глаза Джаспера были устремлены на некое подобие курительной трубки, соединенной с сосудом, полным воды. Трубка лежала на столе, а рядом с нею – комок какой-то серой грязи и тонкая игла.

– Возьми иглой немножко…

Марина поняла, что надо отколупнуть грязи и положить в трубку. В сомнении оглянулась на Джаспера, но встретила такой молящий взор, что перестала сомневаться. Затем, как просил Джаспер, поднесла конец трубки к прыгающим серым губам. Ох, да как же можно было оставить беспомощного человека в одиночестве? Наверное, это какое-нибудь заморское лекарство и очень хорошее: после двух-трех глубоких вдохов грудь Джаспера перестала судорожно вздыматься, страдальческие морщины на лице разгладились.

Марина поправила ему подушку, невольно заглядевшись на черный с золотом узор: огромный змей, в точности Горыныч из сказок, только одноглавый. И халат, в который облачен Джаспер, расшит такими же чудовищами. А покрывало – пышными цветами несказанной красоты и длиннохвостыми птицами, какие могут присниться лишь во сне и петь звонкими, сладостными голосами. Не к их ли пению прислушивается сейчас Джаспер, раз на губах его играет блаженная улыбка? Лицо мужчины разительно изменилось, помолодело, и Марина подумала, что в былые годы он, наверное, был красив. Не так, конечно, как Десмонд, но все же…

Что-то хрустнуло под ногой, и Марина заметила, что наступила на скомканный лист бумаги. Комками усыпана вся комната, а некоторые разорваны в клочья, покрывавшие зеленый ковер, будто ранний снег.

Марина оглянулась на Джаспера. Тот спал, крепко, безмятежно. Что он тут натворил, зачем бумагу рвал?

Марина подняла один листок. Написано от руки и все исчеркано! Она невольно принялась читать: «…Крэнстон. Она была в такой ярости, какую я и не предполагал увидеть на ее фарфоровом личике. Кто бы мог подумать, что хорошенькая куколка способна на такой пыл! Теперь я верю Джорджу, который говорил, что она истинная фурия в постели. Она едва не разорвала меня в клочки, хотя я всего лишь брат…»

Связный текст оборвался. Марина подняла другой листок. Бумага совсем желтая, чернила выцвели – очевидно, запись была сделана раньше предыдущей.

«Как он мог! Как у него хватило злости! Да какова же беда молодому человеку пытаться жить своим умом? (Далее вычеркнуто.) Ехать надо, я чувствую определенно. Не то он (слова неразборчивы)… и не оглянется на убитого. Он никогда не любил меня так, как Джорджа, да и мне нужна от него не любовь, а лишь деньги. Видел ли кто-нибудь такие чувства меж сыном и отцом? Я стыжусь себя, а его презираю!»

Марина ахнула, поняв, что перед ней дневник Джаспера Маккола, изорванный в приступе ярости или отчаяния. А может, приступ болезни помрачил ум мужчины, заставив уничтожить исповедь, как бы отрекаясь от всего, чем жил.

Ей было неловко читать записи – будто подслушиваешь разговор, не предназначенный для чужих ушей. Но ею овладело лихорадочное нетерпение. Что-то подсказывало: читая записи Джаспера, она немало узнает о своих новых родственниках, и это поможет ей держаться в общении с ними верного тона.

И она поднесла к глазам новый листок…

«Все-таки, хоть у них разные матери, они сыновья одного отца, а потому – два его живых повторения. Их основные черты: гордость, отвага странствующего рыцаря и безжалостное сердце. Что в Алистере, что в Десмонде уживаются две страсти: лошади и женщины. Они приручают первых и укрощают вторых с одинаковой легкостью… Алистер кажется истинно влюбленным, хотя я и наблюдаю за ним с недоверием. В нем есть нечто роковое, он фаталист. Я нахожу подобную обреченность и в себе. И как мне жаль невинное, прелестное существо, которое всецело предалось ему! Их любовь напоминает цветок, который приглянулся садовнику для букета и будет скоро сорван, а значит – увянет. Впрочем, поживем – увидим».

Больной пошевелился, и Марина судорожно разжала пальцы. Но Джаспер не обратил на нее внимания. Дрожащей рукой он дотянулся до иглы и проткнул ею шарик в трубке. Оттуда вырвался воздух, и Джаспер с наслаждением затянулся сладковатым дымом. Глаза его опять полузакрылись, чубук выпал изо рта. Он вновь задремал, и Марина без зазрения совести схватила новый листок.

«Обыкновенное следствие путешествия и переездов из земли в землю – это то, что человек привыкает к неизвестности, страшной для домоседов. И все-таки по возвращении меня неприятно удивили лица моих соотечественников. Сколь гармоничны, гладки, добры черты лиц китайцев и особенно китаянок! Физиономии же англичан можно разделить на три рода: угрюмые, добродушные и зверские. Клянусь, нигде не случалось мне видеть столько последних, как здесь, в моем родном доме!»

Марина невольно прыснула, пробормотав: «Ей-богу, мне тоже!» – и продолжила чтение, радуясь, что в следующих листках почти ничего не вычеркнуто.

«Я – самое жалкое и недостойное для них для всех существо. Ведь отец лишил меня наследства! За что? Все народы обогащены путешествиями, а прежде всего – Англия. И в книжных кладовых – кипы описаний этих путешествий. Неужели их авторов лишили наследства? Никто не верит, что я не так уж грешен, как хотелось бы думать отцу. Он лелеял свою жестокость и со всем пылом подпирал ее самыми нелепыми доводами. Да бог знает, что было бы с ним самим, когда б он хоть раз испытал то, что выпало мне на долю! Чтобы оценить силу и всемогущество опиума, надо изведать бездну страданий. Вот, например, бессонница. Это адская мука при жизни! А при употреблении опиума нечего ее бояться. И физическая боль более не существует, и если роль медицины состоит в облегчении страданий, то опиум – ее всемогущее орудие. Англичане скорее дадут несчастному умереть в мучениях, боясь обмана, оскорбительного для их самолюбия. Но опиум – самая прекрасная и правдивая ложь на свете!

Даже Сименс глядит на меня с унизительным, жалостливым отчуждением. Он ведь праведник, а я… Но я хотя бы не убивал никого. Удивляюсь снисходительности властей к систематическим убийствам несчастных женщин, на которых возведена напраслина. Экая чушь – ведьмы… Убийства, это просто убийства! А из-за опиума я удостоен брезгливости своего семейства. Одна только Елена…

Милейшее существо. Конечно, сочетание мягкости характера и застенчивости завоюет любое мужское сердце. Легкое жеманство тоже кажется очень милым, однако не это ее главные достоинства. С красотою в ней соединено умение поглядеть на мир глазами своего собеседника, даже как бы прожить в одну минуту всю его жизнь. Она простила Джорджу все его прегрешения. Не удивлюсь, если ей известно и про леди К., и про ребенка. Кстати, еще одно потрясение ожидало меня по приезде – Клер покончила с собой. Считается, что она утонула, когда лодка опрокинулась, но я не сомневаюсь: это тщательно подготовленное самоубийство. Но дитя, несчастное дитя, еще один мой племянник или племянница… Похоже, маленькое существо пополнит ряды тех детей, которые никогда не знали любви. А ведь их называют детьми любви! Помню, как леди К. клялась, что Джордж не увидит их ребенка, кричала, какое счастье, что дитя ничуть не похоже на Макколов, что его невозможно будет узнать и никто никогда ничего не заподозрит… Она намекала на какое-то врожденное уродство, но тут же прикусила язычок. Я уехал, так и не узнав, какую судьбу выберет Клер для младенца, а вернувшись, услышал о ее давней гибели. Где-то растет подкидыш, даже не подозревая…»

Марина чуть не взвизгнула от досады, когда листок кончился. Схватила с полу целую кучку, ища продолжение, но там шла речь совсем о другом.

«Kак у всех пьяниц чувствуется необходимость опохмелиться, так и у курильщика опиума является необходимость нового возбуждения нервов при помощи курения опиума. Он снова разжигает свою трубку – и так без конца, как страждущий запоем алкоголик. В конце концов им овладевает или сумасшедший, как в белой горячке, бред, делающий его опасным для окружающих, или же его поражает паралич. А между тем как красиво, как очаровательно выглядит цветущее поле мака, особенно в Китае! Я не мог оторвать глаз от моря цветов, ярких, как огненные точки, нежно-розовых, бледно-лиловых, нежно-белых…»

Марина выронила прочитанный листок и взялась за последний, как вдруг дверь начала отворяться. Девушка похолодела… К счастью, переходя от листка к листку, она оказалась возле гобеленов. На одном был изображен закованный в латы рыцарь, скачущий по лесу, на другом – прекрасная дама, ожидающая его под сенью дерев. Марина бросилась между влюбленными и скрылась в темноте. В комнату кто-то вошел. Но кто?

Развернувшись, Марина приникла к щелочке. Мелькнула мысль, что подслушивание и подглядывание входят у нее в привычку. О, да это Сименс ее так напугал!

Главный охотник на ведьм вошел с подносом, заставленным яствами и бутылками. У Марины засосало под ложечкой: аппетит у нее никогда ни от чего не пропадал, а после беготни по лестницам и подземельям усилился. Но теперь неизвестно, сколько ей придется простоять здесь, в темной щели потайного перехода.

Макбет, натиравший лапкой мордочку, поглядел на нее задумчиво. Может, он решил, что Марина приглашает его снова прогуляться по темным коридорам? Боже сохрани!

– О нет!

Возглас Сименса заставил ее подскочить. Не глядя брякнув поднос на край стола, так что по полу запрыгали яблоки, дворецкий подскочил к бессильно распростертому на диване Джасперу и вырвал из его приоткрытого рта чубук трубки:

– Нет, мистер Джаспер, нет! Вы же обещали!

Тот приоткрыл глаза, и Марина услышала его задыхающийся шепот:

– Ничего, Сименс… Только одна затяжка… на память о прошлом.

Сименс смахнул со столика причудливый кувшин, от которого тянулась трубка:

– Ах, я старый дурак! Я же поверил вам! Ну зачем я оставил отраву здесь?! Но вы казались таким слабым… Я подумал: у мистера Джаспера не хватит сил дотянуться…

– Господь послал ангела, и тот протянул мне руку помощи, – отозвался Джаспер.

– Нет, это сатана послал к вам своего подручного! – загремел Сименс.

– Значит, то был… маленький лживый дьяволенок, который снует по дому, морочит всем голову, не подозревая, что я вижу его… ее… насквозь, – хихикнул Джаспер.

– Дьяволенок? – Лицо Сименса побелело. – Нет, ведьма. Никак не назовешь ее иначе! И она где-то здесь!

Он ринулся за дверь, и, как только раздался ее хлопок, Марина, взгляда не бросив на Джаспера, вихрем пролетела через комнату. Макбет помчался за ней.

О господи, Сименс возвращается! Сейчас увидит, спросит, откуда взялась… Неоткуда ей тут взяться! Охотник за ведьмами сразу все поймет.

Марина метнулась вправо-влево, увидела дверь – и влетела в нее.

* * *

От страха света белого не видя, приостановилась, хватаясь за стену, и не поверила ушам, услышав тихий смех и ласковое:

– Дорогая Марион, я счастлива видеть вас. Как мило с вашей стороны навестить бедную болящую!

Марина открыла глаза и обнаружила молодую женщину, сидящую в кресле у окна. Джессика! Заставила себя принять участливый вид и сказать, словно ничуть не удивилась, внезапно увидев ее, а только о том и мечтала:

– Я беспокоилась о вас. Что случилось ночью?

– Пустяки, устала, – отмахнулась Джессика. – Да и настроение у меня не самое лучшее. Право, не стоило поднимать такого шума. Но наш дорогой Десмонд очень заботлив. Совсем потерял голову, глядя, как доктор пускает мне кровь…

– Больно? – содрогнулась Марина.

– Я ничего не чувствовала, была в обмороке. А потом первое, что увидела, было лицо Десмонда. Мужчины все-таки слабее нас, женщин. Совершенно не выносят вида страданий! Здесь неподалеку покои Джаспера, а он, как известно, болен. Иногда я слышу его крики, стоны, он о чем-то просит Сименса… Кто бы мог подумать, что малярия может причинять такие муки!

Малярия? Да если б она знала… Хотя стоп, наверняка Джессике, как давней обитательнице Маккол-кастл, все известно. Одна из семейных тайн тщательно охраняется только от посторонних. И от Марины тоже. Сименс, вероятно, решил, что к Джасперу пробралась Агнесс, ведь только ее он зовет ведьмой, но если Марина сейчас расскажет о своих приключениях Джессике, та может проболтаться. И тогда Десмонд узнает, что она потворствует пагубным прихотям его дядюшки. К тому же, разгласи она тайну Джаспера, не разгласит ли тот и ее секрет? Его фраза, мол, он видит насквозь дьяволенка, который всем морочит головы… Нет, лучше помалкивать.

– Марион?

Джессика смотрела не без изумления, и Марина неловко сменила тему:

– Значит, Десмонд вернулся ночью?

– Да. И, боюсь, ему едва ли удалось как следует выспаться! Сначала меня отхаживали, а потом… потом я устроила такую истерику.

– Истерику?! – Марина вытаращила глаза.

– Ну да. Видите ли, я получила письмо… – Джессика замялась, как бы размышляя, можно ли довериться Марине. – А, все равно вы узнаете: в доме ничего нельзя утаить! Это было предложение руки и сердца.

– Ах! – только и смогла сказать Марина, в восторге всплеснув руками: нет ничего милее юным девам, чем обсуждать сватовство, замужество и тому подобное.

Мисс Ричардсон слабо улыбнулась.

– Я оставила письмо без ответа, однако Десмонд, воротясь, сообщил мне, что виделся в Лондоне с… с тем господином, и тот официально заявил ему о своих намерениях относительно меня. Сознаюсь: это меня просто подкосило. Даже плохо помню, что я наговорила Десмонду.

– О, так вам не по душе сие сватовство? – догадалась Марина. – Как жаль. Он, верно, очень беден?

– Наоборот, богат, что является единственным его достоинством. – Джессика тяжело вздохнула, и ее прекрасные голубые глаза наполнились слезами. – Риверс просто уродлив: лысая голова, сгорбленная спина, желтый цвет лица… И к тому же ужасно скуп. Выйти замуж за пугало? Не сомневаюсь, он бы превратил мою жизнь в домашний ад!

Последние слова были едва различимы среди беспрерывных всхлипываний. Но Джессика через силу улыбнулась и продолжила:

– Десмонд – благослови его господь! – все понял и сказал, что принуждать меня не станет, уверив, что я могу жить в Маккол-кастл сколько угодно. Конечно, если бы мы с Десмондом жили в замке одни, то могли возникнуть толки, и он вынужден был бы жениться на мне. Но присутствие Урсулы и Джаспера… Что такое, Марион?

– Ерунда, – едва выдавила Марина. – Просто вдруг в горле запершило.

Вовсе не ерунда, и ничего нигде не запершило – у нее дыхание сперло от слов Джессики: «Он вынужден был бы жениться на мне». А что, лучший выход для всех. И для Марины тоже! Тогда Десмонд постарался бы поскорее отправить домой тайную жену, освободив ее от брачных уз.

Да и вообще их брак недействителен. Марина может заглядываться на любого мужчину, хоть бы на Хьюго. То же и Десмонд. Но почему-то от мысли о том, что Десмонд полюбит – не просто плотски пожелает, но полюбит! – кого бы то ни было, у Марины защемило сердце. Но не дай бог Джессике что-то заподозрить.

– Кажется, я простудилась… – Марина старательно и довольно натурально чихнула. Выхватила из кармана платок, поднесла к носу – и выронила: то оказалась скомканная бумажка, исписанная и исчерканная.

Батюшки-светы! Листок из Джасперова дневника! Очевидно, Марина безотчетно сунула его в карман, когда Сименс едва не застиг ее на месте преступления.

Она быстро нагнулась, но Джессика оказалась проворнее.

– Что это, Марион? Какой у вас странный носовой платок! – Она рассмеялась и развернула листок. – Здесь что, пробовали новое перо? А почерк-то! Ну-ка, что тут? «Жизнь наша делится на две эпохи: первую проводим в будущем, а вторую в прошлом». Ого! философия, и притом тонкая. Писал человек умный. Напрасно он зачеркнул так много. «Я знаю, что жизнь моя не удалась. Вспомнить мне нечего, кроме горя, которое я приносил себе и другим своим беспутством и слабоволием. Но, возможно, новый лорд Маккол когда-нибудь добром вспомнит меня хотя бы за то, что я сегодня был единственным свидетелем на свадьбе его отца и матери. Когда стало ясно, что у меня не может быть детей, я исполнился особой отеческой нежности ко всем ним: и большим, и маленьким, и даже нерожденным. Я глядел на Гвендолин – а она казалась еще прелестнее в предвкушении своего пусть еще не скорого, но явного материнства – и думал, что мой отец все-таки потерпел то поражение, которое я ему предсказывал. Дочь сельского викария, которая вынуждена была пойти в услужение, – и Алистер Маккол, надежда и опора всего рода…»

Джессика выронила листок и какое-то время невидящими глазами смотрела на гобелен, украшавший стену и, словно нарочно, изображавший брачную церемонию.

Марина стояла ни жива ни мертва. Больше всего на свете ей хотелось бы очутиться сейчас за тридевять земель от девушки, безутешно оплакивающей своего жениха и вдруг узнавшей, что тот не просто был ей неверен, а вовсе повенчан с другой.

– Где ты это взяла? – спросила Джессика.

– Н-не… не пом-ню, – промямлила Марина. – Где-то в кор… в коридо…

– Не лги! – перебила Джессика. – Мне не нужна ложь во спасение. Говори!

– У Джаспера, – созналась Марина, не выдержав ее повелительного взора. – Я перепутала двери и…

– Джаспер не может иметь детей? Каким же тогда образом… – прошептала Джессика.

«О чем это она? Уж не повредилась ли бедняжка в уме?» – испуганно подумала Марина.

– Как ты мог, Алистер! – простонала Джессика, а затем зарыдала, ломая руки и не вытирая слез, заливавших ее лицо. И вдруг с тоской уставилась на кольцо – знак не любви, а обмана. – Алистер, любимый мой…

«Брайан, любимый мой!» – эхом донеслось из-за двери, и Марина кинулась вон, испытывая облегчение, что появился приличный предлог сбежать: невыносимо было смотреть на тяжкое горе оскорбленной невесты. Впереди белой стрелой летел Макбет, все это время смирно просидевший под складками ее шелковых юбок. Марина толкнула дверь и едва не сбила с ног сгорбленную фигурку: седые спутанные волосы, обрывки фаты, сухие померанцы. Урсула скорчилась за дверью, что-то бормоча.

– Тише, тише, – пробормотала Марина, беря старую даму за руку. И та покорно поплелась за Мариной. Но вдруг остановилась, вырвала руку:

– Куда ты идешь? Я тебя не знаю!

Марина вгляделась в блуждающие, выцветшие глаза. Вот странно! У женщины совершенно безумный вид, а вчера ночью голос ее звучал хоть и слабо, перепуганно, однако вполне трезво… Ах да, Марина и забыла: то было во сне! И здравомыслие Урсулы ей тоже привиделось? Появилось желание немедленно все уточнить, и Марина, близко склонясь к Урсуле, спросила:

– Что сделали с Гвендолин? Где она теперь?

Ничто не дрогнуло в глубине угасшего взора.

– Как нежный лютик, вся звеня, была любовью я согрета, – вяло молвила Урсула и вдруг заломила руки с криком: – Это вы, леди Элинор?

Марина едва не пустилась прочь, но старая дама вцепилась в нее, восклицая:

– Покажите ваши руки, леди Элинор! Высохла на них кровь? О, я знаю, вы никогда не простите! Проклятие Макколов вечно! – И вслед за тем Урсула разрыдалась, причитая: – Бедная леди Элинор! Вас убили, но так, чтобы смерть казалась естественной. Вас держали, а негодяй, подручный вашего мужа, вскрыл вам вены, и вы истекли кровью. Потом кровь вытерли, и никто ничего не заподозрил. Но утешьтесь: ваш убийца умер в жестоких мучениях. Его преследовал призрак женщины, одетой в белое, с ручейками крови на запястьях… Покажите ваши руки, леди Элинор!

– Я не леди Элинор! Оставьте меня в покое, сумасшедшая старуха! – крикнула Марина что было сил и стряхнула с себя тщедушное, но цепкое тельце.

Урсула недоумевающе воззрилась на нее:

– Не… не леди Элинор? А кто же?

И потащилась прочь, напевая свою песенку. Макбет поплелся следом. Один раз оглянулся, и Марине почудился укор в зеленых кошачьих глазах.

Она бессильно привалилась к стене, в тоске подумала: «О господи! Что я здесь делаю?!»

Фея лесного озера

Подходил к концу февраль, а признаков зимы Марине так и не довелось увидеть. Каждый день розовая заря приводила за собою прелестный день, потом золото солнца сменялось серебром луны. Переход зимы в весну был настолько плавным, что Марина удивлялась: зачем англичанам придумывать названия для времен года? Здесь стоит как бы одна пора, только иногда теплее, а иногда прохладнее. Вспомнилась загадка: «Зимой и летом одним цветом…» Это не елка, нет! Это Англия! То ли дело зима в России…

Марина, гулявшая возле замка, страстно сжала руки у груди: так вдруг захотелось домой! Там сейчас празднуется Масленая неделя…

Девушка тяжело вздохнула. Хорошо, что в замке огромная библиотека, – только книги помогали ей убивать время и гнали тяжелые мысли. Она старалась вообще не думать о происходящем в замке. Только окунись в события, прошлые или настоящие, – и они втянут тебя, как в омут, с головой! «Мне нет здесь дела ни до чего! – уговаривала Марина сама себя. – Ни до Гвендолин, которая то ли была, то ли нет. Ни до Джаспера с его опасными намеками и пристрастием к ядовитому зелью. Ни до двух бедных брошенных невест, помешавшихся от горя. Ни до…»

Она вздрогнула. Упомяни о черте, а он уж тут. Десмонд спускается с пологого бережка, похлопывая хлыстиком по высоким сапогам. Сейчас увидит ее – и повернет прочь, сделав вид, что шел вовсе не сюда… Марина глядела исподлобья, недоверчиво: Десмонд шел прямо к ней, и на лице его не было всегдашнего надменного, ненавистного ей «милордского» выражения – смотрел чуть ли не с улыбкой. Как говорят в России: не иначе, леший в лесу сдох.

– Добрый день, кузина Марион! – приветливо окликнул Десмонд.

– Добрый день, – чопорно отозвалась «кузина» и весьма кстати ввернула недавно затверженную непременную фразу: – Хорошая погода сегодня, не правда ли?

– Да, да! – закивал Десмонд. – А вы, смотрю, изрядно англизировались.

Марина прищурилась. Что его так разобрало? Смеется, глазами поигрывает… Не задумал ли чего? Она бросила взгляд вокруг: здесь никто не увидит, не услышит, если Десмонд начнет ссориться с ней… или любезничать. Любезничать? А почему бы нет? Марина ведь кое-чего добилась, науськав Сименса на воображаемую ведьму: тот если и не рассыпал по коридорам мак (наверное, не нашел его в таком огромном количестве), то сам по ним шастал еженощно, и сколько Марина ни стерегла, ни разу не видела Агнесс, идущую к Десмонду. Может быть, милорд, лишенный привычных утех, распалился и пожелал немедля получить их от кого угодно – скажем, от той, которая принадлежит ему по праву?

От такой мысли Марина почувствовала сердечное биение и жар. Вот как накинется на нее сейчас…

Десмонд глядел на нее, приподняв брови, с явным изумлением наблюдая за мгновенной сменой выражения ее лица. Наверное, увлекшись зрелищем, и не кидался на Марину, не валил ее наземь, не задирал юбку. И она перевела дух с чувством не то разочарования, не то облегчения.

– Вы, я вижу… как это сказать по-русски… при-горе-нилась? – спросил он.

– Если я сижу под горкой, сие еще не значит, что я пригоренилась, – усмехнулась Марина. – Пригорюнилась, хотите вы сказать?

Десмонд махнул рукой:

– Русский язык для меня слишком сложен. Не суть важно! Скажите: вам тяжело здесь? Вы тоскуете? Вы… проклинаете меня?

Марина вытаращила глаза. Никогда не знаешь, чего от него ждать! То приставит пистолет к виску, то в упор не видит, то глядит, будто… будто…

– Вам-то что? – спросила она грубо, растревоженная, испуганная новым Десмондом. – У вас, поди, и без меня хлопот довольно?

– Более чем, – согласился он уныло. – И знаете, Марион, со мною что-то произошло после возвращения из России, и это пугает меня. Впрочем, что вам до меня? Простите, если помешал вашему уединению.

Он собрался уйти, но Марина схватила его за плечо. Десмонд обернулся, и оба они воззрились на руку на тонком сукне сюртука: Марина – недоумевая, что ее рука проявила такое своеволие, Десмонд – удивленный и одновременно обрадованный этим своеволием.

– Я не хотела, – пробормотала Марина, отдергивая руку и не зная, что имеет в виду: свое движение или грубые слова. – Странно, что вы со мной заговорили…

– А ведь, кроме вас, мне и поговорить-то не с кем, – тихо улыбнулся Десмонд. – Вы одна знаете обо мне всю правду. И не только о… о наших истинных отношениях, но и о тех мыслях, которые тревожат меня ежеминутно.

Марина задрожала. Сейчас он скажет, что хочет ее. И она… нет, не признается в своем желании, однако не станет противиться, если он… когда он…

– Мыслях об Алистере – Алистер, – продолжил Десмонд, и Марина судорожно проглотила комок, в который вдруг превратились все ее желания – и стали ей поперек горла. – Вернее, о его смерти. Знаете, мы никогда не были близки с братом. Отец обожал мою мать. Меня тоже любил, однако истинным его любимцем был Алистер. Мать Алистера происходила из рода первых британских королей, поэтому брак знатного шотландца с особой королевской крови можно назвать геральдическим. На моей матери лорд Джордж женился бы, даже окажись она простой белошвейкой, но род Макколов должен был сохранить свой аристократизм! Я был так изумлен, узнав, что брат намеревался обручиться с Джессикой. Она, конечно, чудо, однако Алистер был всегда такой сноб во всем, что касалось чистоты крови…

Марина только головой покачала. А каково б Десмонд заговорил, узнав, что брат тайно обвенчался со служанкой, дочерью нищего сельского священника, и что у них должен был родиться ребенок?..

– Что с вами, Марион? Неужели вас так поразили мои слова?

– Нет… то есть да… – пробормотала она, повторяя про себя как заклинание: «Не мое дело, не мое!» – Я никогда бы не подумала, что ваш брат…

– Все дело во мне? – воскликнул Десмонд. – Титул слишком ко многому обязывает. А за время странствий я отдалился от родных…

– Но зачем им было… – заговорила Марина осторожно. – Ведь никто из них не выигрывал… впрямую.

Десмонд растерянно моргнул, а потом взгляд его загорелся восхищением:

– Необыкновенно! В вас столько проницательности и ума, Марион! Вы удивительно четко выразили мысль, которая и мне не дает покоя! Если Алистер убит не тем мифическим браконьером, а кем-то из живущих в замке, то никто из них не выигрывает в случае его смерти. Урсула? Ей вообще все равно. Она ищет Брайана, что только и имеет для нее значение. Джессика? Она, наоборот, все потеряла. Сейчас была бы леди Маккол, а не бедной родственницей, которая ежеминутно боится оказаться на улице или быть выданной замуж насильно. Ей на днях сделал предложение один мой друг – кстати, прекраснейший человек! – так Джессика чуть ли не в ногах у меня валялась, умоляя, чтобы я не принуждал ее.

– Урод? Сущее пугало – прекраснейший?! – ахнула Марина.

– Откуда вам сие известно? – вытаращился Десмонд. – Вы ж его не видели.

– Не видела, – с некоторым смущением согласилась Марина. – Но Джессика…

– О господи! Я до сих пор не могу забыть той ночи, когда пришлось даже за доктором посылать…. Так вот, остается только один человек, который хотя бы косвенно заинтересован в смерти Алистера…

– Нет! – воскликнула Марина. – Он болен и не мог этого сделать!

– Вот как? – прищурился Десмонд. – Вы не только угадали, кого я имею в виду, но и о болезни осведомлены?

– Всем известно, что у мистера Джаспера малярия, – быстро сказала Марина.

– А, так вы о малярии? – странным голосом откликнулся Десмонд.

– Ну конечно, – как могла твердо произнесла Марина и улыбнулась.

– О, какая у вас улыбка, Марион. Король и тот смутится.

– Король? Высоко берете, милорд! – вскинула брови Марина. – Не зря, видно, говорят, что у вас сказочная репутация коварного сердцееда.

– Говорят? Кто же такое осмелился сказать? – Десмонд грозно нахмурился.

И Марина затрепетала в ужасе, таком же притворном, как его злоба:

– Ах, сэр, не гневайтесь на меня! Неужели вы обиделись? Ведь тот, кто сказал так, сделал вам комплимент!

– Ну а мне позволительно сделать комплимент? – ласково улыбнулся Десмонд. – При взгляде на ваши волосы кажется, что в них вплетены солнечные лучи. Вы разрумянились, как шиповник, а глаза ваши сейчас – будто нежно-зеленые листочки.

– Потому что я смотрю на зеленую траву, – подхватила новый тон разговора Марина. – И потому, что платье на мне зеленое. У меня глаза переменчивые, а вот у вас они всегда синие-пресиние, как васильки.

– Ва-сил-ки? – повторил по-русски Десмонд. – Но ведь это имя – Бэзил. Разве имена могут быть синими? А имя Десмонд – какого цвета?

– Белое, слепящее, как снег под солнцем! – не задумываясь, ответила Марина.

– Хм, тут, увы, нет ни снега, ни… бэзилкофф.

– Васильков! Цветок и впрямь был назван по имени парня, и случилось это в древние времена. Василий был у матери единственным сыном, был пригож и славился удалью. Глаза у него были синие, как…

– Как у меня? – лукаво повел бровью Десмонд, и сердце Марины дрогнуло.

Но ему этого никак нельзя было показать, и она уклончиво ответила:

– Ну… очень синие, как синь небесная, были у Василия глаза! Множество красавиц сохло по нему, но он не хотел жениться, потому что боялся, уживется ли его жена с матерью. Однажды он встретил русалку и сразу понял, что перед ним сила нечистая, но не убежал – потому что как поглядел в ее зеленые, как речные омуты, глаза, так и влюбился без памяти.

– Зеленые… без памяти… – эхом отозвался Десмонд.

– Да, – кивнула Марина, вздрагивая под его настойчивым взглядом. – Влюбился – и забыл обо всем на свете. Зацеловала его русалка, замиловала – и с тех пор никто больше не видел Василия. Долго ждала бедная матушка своего сына и пошла искать его по всему белу свету, клича: «Василий! Василек!» Жалеючи ее, мать сыра земля выпустила на волю чудесные синие цветы – точь-в-точь такие, какими были глаза безвестно сгинувшего Василия. С тех пор они и зовутся васильками.

Марина опустила взор. «Хоть бы сказал словечко! – подумала смятенно, страшась тех чувств, что переполняли ее сердце. – Я ведь сейчас…»

– Прекрасная сказка, – заговорил Десмонд, и голос его звучал хрипло и нерешительно, словно и он готов был сейчас… – У нас в роду тоже есть легенда о русалке. Вернее, о фее лесного озера.

– Вот этого? – Марина показала на розовато-серебристую воду.

– Нет, то озеро было расположено далеко от замка, а потом высохло… после тех событий, о которых я вам сейчас расскажу.

Десмонд принял серьезный, даже таинственный вид и заговорил нараспев:

– В то время хозяином Маккол-кастл был рыцарь по имени Малколм, удачно и счастливо женатый. Однажды, охотясь в лесу, сэр Малколм заблудился и очутился на берегу прекрасного лесного озера. Взошла луна, и свет ее озарил воду, из которой выходила красавица. Такой красавицы сэр Малколм никогда не видел и полюбил ее с первого взгляда. Наверное, и она его тоже, потому что ни слова не сказала против, когда сэр Малколм поцеловал ее в уста, а затем до утра не выпускал из объятий. Воротившись домой, сэр Малколм успокоил всех, кто о нем беспокоился. Но настала ночь – и он тайком выскользнул из замка… И так каждый вечер. Миледи сердцем почуяла неладное и проследила за мужем.

На другой день за ужином она поднесла супругу кубок вина с сонным зельем, а когда он уснул, завернулась в его плащ и села на его коня… Похоже на вашу сказку, Марион? – улыбнулся Десмонд.

Но Марина взволнованно пробормотала:

– Пожалуйста, рассказывайте дальше!

– Да что уж рассказывать? Все и так ясно! Миледи приблизилась к фее и нанесла ей удар серебряным кинжалом. Фея упала в озеро, и вода тотчас окрасилась кровью. А миледи сунула кинжал в ножны и отправилась домой. Правда недолго оставалась скрытой от сэра Малколма. Что-то нашептали слуги, о чем-то он догадался сам, да и миледи не стала запираться, когда милорд обнаружил окровавленный кинжал. Сэр Малколм не сказал супруге ни слова. Прошли годы. Миледи родила сына и наследника, дитя подросло и уже не нуждалось в женской опеке. И вот однажды ночью в покои миледи внезапно вошли четверо мужчин в черных плащах с капюшонами, которые скрывали лица сэра Малколма, двух его самых преданных слуг и домашнего лекаря. Женщину схватили, бросили на пол, сэр Малколм вытащил серебряный кинжал, покрытый ржавыми пятнами… «Лесное озеро высохло!» – произнес рыцарь и кивнул своим пособникам. Слуги заткнули хозяйке рот и держали ее крепко, а лекарь тем кинжалом вскрыл ей вены на руках…

– О господи! – в ужасе воскликнула Марина. – Несчастная леди Элинор!

– Вы и впрямь о многом наслышаны! – усмехнулся Десмонд. – Pазумеется, разве могла бедняжка Урсула не просветить вас относительно дамы, к которой бог весть почему так страстно привязана. Мне же она не больно-то по нраву!

– А мне ее просто жаль, – вздохнула Марина. – Верно, она безумно любила мужа. И с ней поступили очень жестоко.

– Да, месть изощренная, в духе Шекспира и античных трагедий. А вот вы, Марион, совершенно не похожи на миледи. Вы напоминаете мне прелестную фею, из-за которой потерял голову мой предок. Особенно сейчас, когда ветер гуляет в ваших волосах. И… озеро рядом!

Марина оглянулась, бросив взор на розовато-серебристую гладь воды.

– Удивительно! – тихо сказал Десмонд. – Я совсем забыл, что куда-то спешил, забыл о времени. Мне почему-то очень легко говорить с вами, Марион. Как ни с кем другим! Может быть, оттого, что нас с вами связывают… особые узы?

Марина испуганно моргнула. Сердце вдруг застучало часто-часто.

– Вы имеете в виду… – шепнула она.

– Я имею в виду, что мы с вами супруги, – так же тихо произнес, перебив ее, Десмонд. – Но почему же мы так далеки друг от друга?

Марина закрыла глаза, не в силах вынести его взгляда, оступилась, покачнулась… Десмонд поддержал ее – и Марина оказалась в его объятиях. Ни слова больше не было сказано меж ними. Она только коротко, испуганно вскрикнула, и ее губы очутились в плену его рта. Oни целовались как безумные, как умирающие от жажды, которые наконец-то припали к источнику. Их руки сталкивались, беспорядочно гладили друг друга, иногда они на миг прерывали поцелуй, чтобы глотнуть воздуху, шепнуть, задыхаясь: «Десмонд!», «Марион!» – и вновь предаться ошеломляющему поцелую.

Так кремень ударяет о кресало – и высечена искра, пламя занялось. Одно мгновение страсти – и полное владение миром, вечностью, друг другом…

Они могли бы вечно лежать, прижимаясь друг к другу, медленно обретая себя после взрыва чувств, как вдруг… невдалеке раздался звонкий голосок:

– Милорд? Ау-у! Где вы, милорд? Отзовитесь!

Десмонд стремительно вскочил на ноги.

– Я здесь, – растерянно отозвался он и тут же зажал себе рот, спохватившись.

Марина лежала, не в силах шевельнуться, не в силах вздохнуть от ошеломления.

– Да где же вы, милорд? – снова капризно позвал голосок.

И Марина узнала его – голос Агнесс! Она подскочила и, мгновенно одернув юбку, в ужасе уставилась на Десмонда, который смотрел на нее растерянно и непонимающе.

Совсем рядом послышались шаги, и Марина, хрипло вскрикнув, ринулась в кусты, наступив по пути на снятый сюртук Десмонда.

Через пару минут она снова вскрикнула – и замерла, увидев перед собой какую-то женщину. Каштановые волосы играли под солнцем, выбиваясь из-под шляпки, темно-бордовая амазонка облегала миниатюрную фигурку, как перчатка.

– Марион? Вы здесь? – воскликнула Джессика. – Вы не видели Десмонда? Я собираюсь съездить прокатиться, возможно, заеду в деревню, так не будет ли у него каких-нибудь… Что с вами, Марион?

Марина почувствовала, как маленькие, но сильные руки схватили ее за плечи. Она глянула в испуганное лицо Джессики, черты которого расплывались в обморочном тумане, застилавшем глаза, и с трудом выдавила:

– Ни-че-го.

– Вас кто-то напугал? Bы упали? Да в чем дело? Десмонд! – крикнула было Джессика, но Марина, вмиг очнувшись, выпрямилась, стиснула ее руку.

– Молчите! Не зовите его! Он там… с Агнесс…

Марина отвернулась, чтобы скрыть от Джессики лицо, чтобы не выдать себя, не показать вспыхнувшей ревности! Но покачнулась, рухнула на колени и зашлась слезами.

– Агнесс… – медленно произнесла Джессика. – Вы увидели его с Агнесс? О бедная, бедная моя девочка… Так, значит, вы тоже любите его?

Марина не ответила. Нечего было отвечать!

Еще одна несостоявшаяся прогулка верхом

– Ну-ну, моя дорогая! Успокойтесь, и… вам надо переодеться. Посмотрите, во что вы превратили свое чудесное платье, – с ласковой настойчивостью сказала Джессика.

Марина опустила голову. Платье зеленое, под цвет травы, к тому же она лежала на сюртуке Десмонда… Но ткань кое-где порвалась, когда Марина пробиралась сквозь кусты, а потом она залила подол водой, умываясь у себя в комнате, куда ее привела Джессика. Привела по какой-то обходной лестнице, чтобы никто не увидел состояние кузины Марион, и только иногда глубоко вздыхая. Марине слышались в ее вздохах сочувствие и понимание. И только теперь, помогая Марине расстегнуть шнуровку, Джессика тихо заговорила о том, о чем они обе неотступно думали:

– Ничего нет удивительного, что вы влюбились в него. Но вам лучше забыть его. Десмонд способен вынуть у женщины сердце и забавляться им, как неразумное дитя.

Марина прижала руки к груди и вздрогнула от боли, вспомнив, как колотилось ее сердце и как билось сердце Десмонда. Теперь у нее в груди пустота, тоска. А у него все так же стучит сердце? Или он уже закончил свои игры с Агнесс?

– О, будь он проклят! Я его ненавижу! – скрипнула она зубами.

– Не надо его ненавидеть, не надо проклинать, – рассудительно сказала Джессика. – Вы богаты, красивы, вдобавок отличаетесь пылким нравом. Забудьте о Десмонде, найдите себе другого. Женщине, у которой есть любовники, совсем не нужен муж, ей даже не нужны дети.

Марина, повернув голову, через плечо вытаращила на Джессику глаза. Настоящая леди не должна даже слова такого знать – «любовник», не то что высказывать столь неприличные мысли! Впрочем, ее слова и мысли не шли ни в какое сравнение с тем, о чем думала сама Марина.

– Я вас опять шокировала? – задиристо глянула Джессика. – Этого я и добивалась. Теперь вы не позволите Десмонду себя снова мучить.

– Легко мучить тех, кто не может защищаться! – Марина отошла под прикрытие дверцы огромного платяного шкафа и принялась спускать с плеч платье.

– А вы защищайтесь! Наслаждайтесь каждым днем своей жизни! Вы свободны, а Десмонд обременен Агнесс, которая липнет к нему, как…

– Как банный лист, – хмуро сказала Марина, выпутываясь из мятой юбки.

– Что-что?

Марина спохватилась: она ведь заговорила по-русски.

– Я хотела сказать, как пиявка.

– Вы, верно, влюбились в Десмонда еще в России? Встретились с ним в какой-нибудь романтической обстановке и вообразили, что он женится на вас? Однако браки между кузенами не очень хороши для будущих детей, к тому же…

– Мы не по крови кузены, а по свойству, – зачем-то пустилась в путаные объяснения Марина. – Мой покойный батюшка – брат жены графа Чердынцева, брата покойной леди Маккол…

– Да? – удивилась Джессика. – Помнится, Десмонд представил вас как родную племянницу своей матушки. Но я, наверное, что-то напутала. Впрочем, дело не в том! Будь вы никакой не кузиной, а даже любовницей нашего дорогого Десмонда, на которой он тридцать раз обещал жениться, я бы все равно сказала вам, Марион: держитесь от него подальше! Для любящей, страстной женщины быть рядом с таким мужчиной – саморазрушение. Десмонд – человек холодный. А холодные люди великие эгоисты. В них действует более ум, нежели сердце; ум же всегда обращается к собственной пользе, как магнит к северу. Десмонду нужна жена такая же, как он сам. Женщина, для которой имя и звание леди Маккол важнее всего. Ее удовлетворит власть над великолепным замком, над сонмом трепещущих слуг, над арендаторами… И если даже муж не сможет полюбить ее, он будет в своем роде покорен ей, ведь она будет держать в руках бразды правления хозяйством. И знаете, когда настанет пик ее торжества? Когда она воспитает своего сына, будущего лорда Маккола, в ненависти и презрении к его отцу! – Голос Джессики взмыл до высокой, почти торжествующей ноты и вдруг оборвался коротким рыданием.

Изумленная Марина выглянула из своего прикрытия и увидела, что ее наставница стоит посреди комнаты, безвольно свесив руки, и с омертвелым вниманием разглядывает полунагую нимфу, танцующую на голубом ковровом поле.

– Да вы почти в обмороке, Джессика! – Марина, испуганная ее восковой бледностью, кинулась, как была, неодетая, вперед, подхватила Джессику, подвела к креслу. – А у меня отродясь не водилось нюхательных солей!

– Не тревожьтесь, – едва слышно прошептала Джессика. – Все уже прошло. Просто, Марион, как-то так случилось, что вы – единственный человек, угадавший боль, скрывающуюся под моей улыбкой. Слушайте же… В тот страшный день, когда сгорел мой дом и погибли родители, я была с Алистером. Мы поехали кататься верхом, но конь мой вдруг захромал, и нам вдвоем пришлось возвращаться на коне Алистера. Когда добрались до Маккола, уже стемнело. Алистер предложил мне заночевать в замке, а родителей предупредить письмом. Так мы и сделали и легли спать. А наутро посыльный, заикаясь от ужаса, сообщил, что Ричардсон-холл сгорел и все, кто был в нем, погибли. Говорили, что мне повезло, меня спас божий промысел. Но потом я пожалела, что не умерла, потому что узнала про Гвендолин и ее ребенка… Представляете, каково мне было, дорогая Марион? Если бы Алистер был жив, я бы заставила его хотя бы уважать меня, у нас бы родились свои дети… А так получилось, что Гвендолин одержала надо мной верх, пусть и мертвая.

– Как мертвая? – У Марины от изумления даже голос сел. – Вы же говорили, что она ушла в монастырь.

– Ну да. Однако в монастыре стало известно, что новой послушнице, так сказать, тесен поясок. Ее хотели выдворить, потом христианское милосердие взяло верх и ее оставили, допуская к ней только ее подругу Флору.

– Флору? А, помню, – кивнула Марина. – Вы говорили, что Флора – молочная сестра Алистера и что мистер Джаспер… словом, у них ребенок, дочь.

– Хм, в свете последних новостей неизвестно, кто отец девочки. Джаспер ведь уверял в своем дневнике, что не способен иметь детей. Наверное, Флора с кем-нибудь согрешила, а он простил любовницу. Но это уж их дела, которые меня не интересуют. Мы говорили о Гвендолин. Так вот… Она родила мертвого ребенка, а через сутки умерла от родильной горячки. Флору, бедняжку, это так потрясло, что у нее начались схватки, и она прямо там, в монастыре, родила свою дочь. Джаспер узнал о том, примчался, увез любовницу в деревню…

– А Гвендолин? – перебила Марина, едва дыша. – Что было с Гвендолин?

– Да умерла она, я ведь уже говорила! – сухо ответила Джессика.

«Значит, мне и Урсуле являлся призрак Гвен, которую терзали адские силы, а вовсе не насильник, – отрешенно подумала Марина. – Или я тоже сошла с ума?»

– Вы уверены?

– Как я погляжу, вы и впрямь всерьез озабочены проблемами Маккол-кастл, – через силу улыбнулась Джессика. – Можете не сомневаться: Гвендолин мертва. Я даже знаю, где покоится ее тело.

– Откуда? – вскинула брови Марина.

– В монастыре мне показали место, где она покоится.

– А ребенок?

– Разумеется, похоронен там же. И если я всплакнула тогда, то не над прахом Гвендолин, а лишь над бедным малюткой, который… Понимаете, ведь если бы Алистер погиб уже после того, как мы с ним поженились… я могла бы взять ребенка Гвендолин и воспитать как сына или дочь.

– Дочь… – эхом отозвалась Марина, и у нее вдруг мурашки побежали по спине от внезапной догадки. – Дочь!

– Что – дочь? – обеспокоенно глянула Джессика.

– Ох, не знаю! – возбужденно пробормотала Марина. – Не знаю, но…

– Но – что? – повторила Джессика.

– Ерунда, я даже не уверена, стоит ли говорить…

– Нечестно делать намеки, а не говорить! – надулась Джессика.

Марина глубоко вздохнула. Невероятная догадка так и распирала ее!

– А что, если ребенок Гвендолин вовсе не умер? Что, если Флора взяла его, в смысле ее, и выдала за свою дочь? – выпалила она.

– Но тогда бы у Флоры было двое детей, а у нее лишь одна дочь, – пренебрежительно ответила Джессика. И вдруг глаза ее расширились: – Вы имеете в виду, что…

– Ну да, да! – нетерпеливо воскликнула Марина. – Умер на самом деле ребенок Флоры. Тогда понятно, почему Джаспер не бросил Флору и признал девочку за свою. Ведь она дочь его родного племянника.

Марина прикусила язык, с жалостью глядя на Джессику, лицо которой снова приняло измученное, тоскливое выражение. И вдруг вспомнила: в том листке из дневника Джаспера было еще кое-что… Но об этом лучше сейчас не говорить. С Джессики на сегодня уже хватит Марининых догадок! Каково будет ей узнать, что девочка, которая живет у Флоры, на самом деле не побочная дочь Алистера, а…

Марина поскорей подскочила к шкафу и принялась перебирать платья: надо же, в конце концов, одеться. Потянула к себе малиновое платье с белым кружевным воротничком, которое еще ни разу не надевала, как вдруг Джессика очутилась рядом и резко задвинула платье в глубину шкафа.

– Нет. Надевайте амазонку, Марион!

– Амазонку? Зачем?

– Поедем в деревню. Я сейчас же прикажу седлать.

Ну вот, Джессика обо всем догадалась. Тоже вспомнила слова из дневника Джаспера – о венчании Алистера и Гвендолин. И если маленькая девочка не дочь Флоры, то она законная племянница Десмонда – истинная леди Маккол! Теперь Джессика не остановится, пока не убедится в своей правоте. Придется все же поехать с ней, а то как бы ей в дороге не стало худо от таких-то потрясений.

Марина достала из шкафа синюю амазонку, и в тот момент раздался глухой стук.

– Ой, что-то упало. Это ваше? – спросила Джессика.

Она подняла с пола какую-то вещицу, очертаниями напоминающую человеческую фигурку, секунду подержала, разглядывая, – и вдруг, коротко взвизгнув, отшвырнула. Марина с изумлением воззрилась на нее, потом перевела взгляд на пол. Там лежала кукла. Нагнулась было ее поднять, но Джессика снова взвизгнула.

– Не троньте! Это же…

Невесть откуда взявшаяся кукла была довольно грубо вылеплена из воска. На ее плоском белом лице ярко выделялись грубо намалеванные зеленые глаза, алые губы и щеки, на голове красовался приклеенный клочок рыжеватых волос. А платье оказалось сметано из лоскутка синего бархата. Джессика сунула руку в карман амазонки и вывернула… неровно обрезанные края ткани. Марина растерянно хлопнула глазами.

– Платье надо выбросить, сжечь, и как можно скорее! – вскрикнула Джессика.

– Но я его еще ни разу не надевала! – возмутилась Марина.

– Марион, вы что же, совсем ничего не понимаете? Вы не знаете, что означает – найти такую куклу, вдобавок проткнутую булавками? Вы… что-нибудь чувствуете? Сердце не колет?

– С чего бы вдруг? – вскинула брови Марина.

– О господи! – вскричала Джессика. – Да ведь вас энвольвировали на смерть!

– Эн… как вы сказали?

– Энвольвировали! Это обряд черной магии с целью причинить кому-нибудь страшный вред, заразить болезнью, убить!

– Меня? Мне? – никак не могла поверить Марина. – С чего вы взяли?

– Кукла изображает вас – зеленые глаза, румяные щеки, волосы…

И вдруг Марина вспомнила: сегодня утром Глэдис, причесывая ее, сказала, что одна коса у нее стала короче другой на два дюйма. Тогда она не обратила внимания на слова горничной, а сейчас подумала, что кто-то мог войти ночью в ее комнату, отрезать волосы и налепить на голову кукле, чтобы…

Марина схватилась за сердце. Пол уходил у нее из-под ног.

– И что? – шепнула она в ужасе. – Я умру теперь? Когда?

– Не знаю, – с усилием разжала губы Джессика. – Может быть, все обойдется. Я в этом мало что понимаю. Надо спросить Сименса.

– Конечно! – встрепенулась Марина. – Он-то уж, наверное, знает!

Джессика затрясла колокольчик, и через какое-то время в дверях появилась недовольная, изрядно заспанная Глэдис. Девушки, не сговариваясь, шагнули вперед, загораживая юбками валявшуюся на полу страшную куклу.

– Бегом за Сименсом! – только и сказала Джессика, но таким тоном, что горничную как ветром сдуло.

Верно, порыв того же ветра принес и Сименса, который появился почти мгновенно с выражением обычного достоинства на брудастом лице.

– Чем могу служить, суда…

Он не договорил – девушки расступились, и Сименс увидел куклу.

– Вот как… – хрипло изрек дворецкий. – Давно я подобного не видел, хотя я и знал, что в округе появилась ведьма. Миледи предупреждала меня.

Он отвесил полупоклон в сторону Марины, а Джессика уставилась на нее в полном изумлении.

– Ты знала о ведьме…

– Сударыни, для слов сейчас не время, – весьма непочтительно перебил ее Сименс. Но в голосе его звучала такая торжественность, что девушки поглядели на него с почтением. – Я должен немедленно свершить здесь некоторые обряды.

Сименс выхватил из кармана черный платок и бросил его так ловко, что он совершенно закрыл куклу. Затем охотник на ведьм поднял то и другое с полу, но особенным образом: повернувшись к черному пятну спиной и просунув правую руку за колено левой ноги.

То ли оттого, что Марина увлеклась разглядыванием пируэта, проделанного Сименсом с ловкостью, поразительной при его массивном теле, но свидетельствующей о немалой сноровке, то ли оттого, что кукла была теперь надежно завернута, но она ощутила некоторое облегчение. И даже смогла улыбнуться Джессике.

– Вам надобно уйти отсюда, сударыни, – объявил Сименс. – А леди Марион я отведу в одну из гостевых комнат и велю немедленно разжечь там камин.

– Уж пожалуйста, – поежилась Марина, – охотьтесь на злодейку без меня.

– Но, наверное, следует предупредить милорда Десмонда. А то как-то неловко, что мы распоряжаемся без его ведома, – сказала Джессика, но отпрянула – так грозно навис над ней Сименс.

– Никто ничего не должен знать! Иначе ведьма больше не появится.

– Вы собираетесь ее стеречь здесь? – робко осведомилась Марина.

– Нет, миледи. Eсть другое средство узнать, кто она.

– Да, узнайте, узнайте поскорее! – Марина попыталась хихикнуть, но из горла вырвался жалобный писк. Под напускной бравадой она тщилась скрыть свои чувства. Страшные догадки так и раздирали разум: кто мог такое сделать? Кому до такой степени она мешает, что ее обрекли на смерть, запродав душу нечистой силе? И чем дольше размышляла, тем более отчетливо вырисовывались два образа. Женщина и мужчина. О женщине было даже вспоминать противно. А при мысли, что именно этот мужчина желает ей смерти, и впрямь хотелось умереть.

Яблоко и золотой

– Ну и как вам понравилась Флора? – обернулась в седле Джессика.

Марина глянула недоверчиво: неужто Джессика наконец-то нарушила молчание, в которое они были погружены уже добрый час? Марина хоть любовалась окрестностями, а Джессика как уставилась на гриву своей лошади, едва они сели в седла, так и не поднимала глаз. Конечно, ей было о чем подумать…

– Она довольно мила, – отозвалась Марина, не покривив душой. – И, по-моему, очень добрая.

С одного взгляда на Флору Марине стало понятно, почему Джаспер – желчный, измученный, озлобленный, недоверчивый – так к ней привязан. От нее веяло спокойствием и надежностью, а взор красивых серых глаз источал поистине материнское тепло и ласку. Флора выглядела гораздо моложе своих тридцати лет (ведь она была молочной сестрой, а значит, и ровесницей покойного Алистера).

Домик ее тоже был премиленький: скромный, но добротный, весь обвитый побегами вьющихся роз и вечнозеленым плющом. В кухне царили ошеломляющие чистота и порядок. В комнате горел камин, у огня сидела пухленькая старушка и пряла шерсть, то и дело придремывая. Центром же этого несколько игрушечного королевства добрых фей была, несомненно, детская кроватка под розовым кружевным пологом, украшенным атласными бантиками. И одеяльце, и простынки, и подушечки – все было новенькое, из дорогой ткани, заботливо сшитое.

– Какая честь! – Флора встретила неожиданных гостий, не веря своим глазам. – Миледи, прошу к камину. Согрейтесь, отдохните… Отведайте матушкиного сидра!

Девушки не успели и слова сказать, как хозяйка исчезла, чтобы через минуту вернуться с кувшинчиком прекрасного сидра. От него исходил живой яблочный дух, и Марина, прижмурив глаза, покачала головой от удовольствия. Ей почудилось вдруг, что очутилась на зимней веранде в Бахметеве, где хранили яблоки.

Все внимание Флоры было приковано к Джессике, которая осторожно приблизилась к колыбельке.

– Осмелюсь просить миледи быть осторожней. Моя девочка нездорова, спит…

– Ваша девочка и не думает спать! – воскликнула Джессика. – Хлопает глазками и улыбается мне. Просто красавица! Взгляните, Марион.

Марина приблизилась не без робости, но не сдержала улыбки, когда на нее глянули дерзкие голубые глаза. Из-под розовых оборочек чепчика выбивались льняные кудряшки, придавая малышке весьма залихватский вид. Маленькие ручки комкали край одеяла, а в приоткрытом ротике виднелся белый сахарный зубок.

– Ангел! – выдохнула Марина. – Можно ее подержать?

– Прошу прощения, миледи, но я не дозволяю сего никому. Цыганка нагадала мне, что моего ребенка ждут неисчислимые беды, если в первые пять лет жизни его коснется чужая рука. Я очень люблю свою дочь! Она – счастье моей жизни.

– Истинное счастье! – растроганно согласилась Марина и хлопнула себя по лбу: – Как же я не захватила гостинца!

– А я захватила, – подала голос Джессика. Сунув руки в карманы амазонки, она выхватила из одного яблоко, из другого – золотую монетку и протянула их малышке: – Ну, выбирай, что тебе больше нравится?

Флора сделала шаг вперед, будто желая остановить щедрую гостью, но не осмелилась и только тревожно сновала взглядом с монетки на яблоко. Точно так же водила туда-сюда своими голубенькими глазками и девочка, словно затрудняясь в выборе. И впрямь. Монетка сияла и сверкала в солнечных лучах, а яблоко было сказочное, райское. В конце концов голубые глазки приковались к чудесному плоду, а потом дитя выпростало из-под одеяла ручку и потянулось к нему.

– Ну что ж, выбрала – так получи! – Джессика обтерла яблоко белоснежным платочком. – А это отдадим твоей маме.

Флора взяла монетку с выражением спокойного достоинства.

– Как же ее зовут? – спросила Марина.

– Элен, – ответила Флора.

– В честь моей тетушки? – блеснула выдуманным родством Марина.

– Совершенно верно, миледи, – спокойно сказала Флора, опустив глаза, и только нечистая совесть Марины позволила ей заметить заминку и некий промельк в серых глазах.

Марине стало не по себе. Впрочем, у нее всегда портилось настроение, стоило заподозрить неладное по отношению к себе. Флора явно усмехнулась! Почему? Что она такого знает о «русской кузине»? Предположения тотчас сделались для Марины реальнее реальности. Кто мог наболтать что-то Флоре? Конечно, Агнесс! Снова она переходит ей дорогу!

– Может быть, еще кружечку сидра, миледи? – послышался тихий голос, и глаза Флоры участливо глянули в глаза Марион, словно утешали и просили прощения.

Пожар угас мгновенно, без дыма и шипенья – да, Марина очень вспыльчива, но и отходчива на удивление.

Они с Джессикой выпили, а потом, поблагодарив приветливую хозяйку, отправились восвояси.

Настроение у Марины поправилось так же необъяснимо, как испортилось, и она, разогнав свои обиды и неприятные мысли, пребывала в наилучшем расположении духа, любуясь зелеными холмами и стройным лесом. И тут Джессика задала свой вопрос, на который Марина и ответила, ничуть не покривив душой.

– Да, Флора очень мила! – согласилась Джессика. – А ее дочь?

– Прелесть, конечно! – вновь воскликнула с жаром Марина. – И у нее такие удивительные голубые глазки!

– Между прочим, у Алистера были точь-в-точь такие глаза, – как бы обмолвилась Джессика, но от Марины не укрылось, что ее рука вцепилась в гриву лошади.

– Ну, у Джаспера тоже голубые глаза, так что вполне может быть… – осторожно сказала она, мысленно крикнув «кыш!» совершенно никчемушному предположению: если бы она забеременела от Десмонда, то у их дитяти тоже были бы голубые глаза.

– Да, да, – рассеянно отозвалась Джессика. – Но вы забыли: Джаспер не способен иметь детей. Скорее всего, это дочь Флоры и какого-то голубоглазого простолюдина. Я устроила Флоре и девочке маленькую проверку…

Марина смотрела непонимающе, и Джессика пояснила:

– Понимаете, я подумала, что люди благородного происхождения, даже выросшие в неподобающем месте, в другой семье, так или иначе выдают себя. Возьмите хотя бы нашего конюха Хьюго… Впрочем, речь не о нем. Если бы Элен являлась дочерью Алистера и Гвендолин (а та была отнюдь не простолюдинка, у нее очень благородные предки!), она неосознанно потянулась бы к золоту. А ребенок выбрал яблоко, значит… значит, мне не о чем беспокоиться.

Марина глянула на спутницу дикими глазами. О нет, не бредовая проверка Элен изумила ее – другие слова Джессики поразили до глубины души.

– Хьюго? Вы полагаете, что Хьюго…

– Во всяком случае, он говорит, что происхождения самого благородного. Однако родители отреклись от него по каким-то причинам и отдали на воспитание некоему Маскарену, который только при смерти открыл Хьюго тайну его рождения.

– И ему известно, кто его родители? – затаила дыхание Марина.

– Он уверяет, что да.

– И вы ему верите?!

– Всякое бывает в жизни, – загадочно улыбнулась Джессика.

– Для одного замка что-то многовато подкидышей! – выпалила Марина. – Ведь и про Агнесс говорят…

– Я слышала, – перебила Джессика. – Забавно, что она начала распространять такие слухи о себе лишь после того, как здесь появился Хьюго и стал уверять, что он вовсе не Маскарен. Агнесс тогда скучала без своего милорда и решила прельстить другого красавца, добавив к своим прелестям флёр таинственности.

– И ей удалось, – поджав губы, процедила Марина.

– Что удалось? – вскинула брови Джессика. – Добавить?

– Нет, прельстить. Я сама видела, как Агнесс…

– О господи, хватит об Агнесс! Давайте лучше поговорим о вас.

– Обо мне? – растерялась Марина.

– Ну да, в продолжение вчерашней беседы. Скажите, Марион, кого вы ревнуете к Агнесс: ледяную глыбу Десмонда или обворожительного Хьюго?

«Обоих», – чуть не выпалила Марина. Однако в следующее мгновение до нее дошел смысл вопроса, и она почувствовала, как заполыхало ее лицо.

– У меня и в мыслях не было… – неловко забормотала она, теребя поводья так, что доселе смирная лошадка начала нервно прядать ушами.

– Было, было! – со знанием дела кивнула Джессика. – Я не знаю ни одной женщины, у которой при виде распутных глаз Хьюго не возникало бы распутных мыслей.

– И у вас, что ли? – не удержалась Марина, но Джессика не обиделась, широко улыбнулась в ответ.

– А чего греха таить? Ведь я живая женщина. Однако я воспитана была в строгости, к тому же мне никогда не забыть Алистера. А вот вы, Марион, не обязаны никому хранить некую эфемерную верность и можете позволить себе подумать о Хьюго. Помните, вы спрашивали, не было ли бастарда у старого лорда? Вообразите только: может, Хьюго и есть тот самый бастард? Тогда понятно, почему он так прижился в Маккол-кастл, пусть пока в его конюшнях. Вдруг он подтвердит свое происхождение и будет признан Макколами? Он на год или два старше Десмонда, и еще неизвестно, кто будет объявлен нынешним лордом Макколом! А поскольку он не состоит в родстве с леди Еленой и вам не родственник, то… Для вас была бы недурная партия, Марион!

Марина едва не упала с седла. Хьюго – сын Джорджа? Предположение более чем смелое, но, учитывая нравы, царящие в Маккол-кастл, отнюдь не безосновательное. Джаспер писал о какой-то Клер Крэнстон, родившей ребенка от сэра Джорджа и отдавшей его на воспитание… куда? Вдруг тот ребенок, ничем не напоминающий своих родителей, как писал о нем Джаспер, и в самом деле Хьюго Маскарен?

Она взглянула на Джессику и заметила, что та едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– Да вы надо мной смеетесь! – с досадой и облегчением воскликнула Марина. – Ну какой он лорд Маккол? Кувыркается в конюшне со служанками, с той же Агнесс…

– Ну, это скорее доказывает его родство с Десмондом, – сухо перебила Джессика и с досадой воскликнула: – Ну вот, накликали!

Марина обернулась в ту сторону, куда показывала Джессика, и увидела Агнесс.

Странно, что, услышав ее имя, она сначала почувствовала только глухое раздражение. Но раздражение сменилось испугом, ужасом при виде самой Агнесс. Служанка ехала верхом на вороной кобыле и одета была в длинную черную рубаху, задранную выше колен. Вглядевшись, Марина обнаружила, что седло под странной наездницей мужское, а ноги опутаны веревками и связаны. Руки же прятались в длинных рукавах рубахи, завязанных узлом на спине. Агнесс сидела согнувшись, но сквозь завесу длинных, спутанных черных волос видно было, что рот ее завязан черной тряпкой. Лошадь, которой она не правила и которую не понукала, тем не менее покорно шла по тропе, ведущей к реке, словно путь был ей хорошо знаком.

– Эт-то что еще… – изумленно начала было Марина и снова едва не выпала из седла. Потому что Джессика вцепилась в ее поводья и, развернув своего коня, резко потянула за собой Марининого конька в сторону леса.

Ничего не понимая, она оглянулась, – и снова вскрикнула, увидав процессию из двух десятков человек, одетых в белые балахоны и следующих к реке за Агнесс – тоже верхом, но на белых конях. Однако в отличие от возглавляющей процессию девушки никто из них не был связан. Лицо предводителя, ехавшего почти вплотную к Агнесс, показалось Марине знакомым.

– Погоди, да погоди! – Она силилась перехватить повод, замедлить бешеную скачку, и наконец ей удалось. С ловкостью, которой сама от себя не ожидала, Марина лихо заворотила коня и снова поскакала к дороге.

– Вернись, не то погибнешь! – задушенно выкрикнула Джессика, обгоняя Марину и преграждая ей путь.

Лицо ее было исполнено такого ужаса, что Марина заколебалась. Вгляделась в предводителя процессии, который в то мгновение воздел руки (капюшон съехал ему на затылок, открыв знакомые устрашающие бакенбарды).

– Сименс! – ахнула Марина. – Зачем он здесь? И что такое с Агнесс?

– Да неужели ты не понимаешь?! – яростным шепотом выкрикнула Джессика. – Сименс наконец поймал свою ведьму. И это… Агнесс!

Испытание ведьмы

Марина растерянно оглянулась. Джессика нервно стиснула руки.

– Я не хотела тебе говорить, поэтому и заставила уехать сегодня так рано. Ночью Сименс рассыпал в твоей комнате мак и караулил в коридоре. Но как ни стерег, на маке оказался отпечатан след туфли. Замок еще крепко спал, и Сименс ринулся по комнатам служанок, осматривая их туфли. И одна пришлась как раз по следу. Хозяйку ее Сименс и два лакея, его подручные, сразу связали и увели.

Марина издала хриплый смешок:

– Да ведь я ему сама рассказала про мак!

– Ты? – удивилась Джессика. – Зачем?

– Хотела, чтобы он помешал Агнесс ходить по ночам по замку. Я как-то раз увидела ее и до смерти перепугалась: думала, привидение, ну и…

Вроде отовралась убедительно, однако глаза Джессики стали как лед:

– А что ты сама делала ночью в коридоре? Возвращалась от Десмонда, но столкнулась с Агнесс, которая спешила в ту же постель? То есть вы не поделили любовника, и ты отдала бедную девушку на расправу?

– Я просто хотела, чтобы Сименс ее остановил, – шепнула она, смахивая слезы стыда. – Откуда мне было знать, что он поверит в мои сказки?

– А он, наверное, и не поверил, – кивнула Джессика. И вдруг выкрикнула: – О господи, я была вчера слепа! Ты же ничуть не испугалась, а значит, сама все и подстроила!

Марина помотала головой. Ее словно паутиной опутало!

– Ты о чем? – спросила недоуменно. – Что я, по-твоему, подстроила?

Джессика только усмехнулась.

– Ничего не понимаю…

– Не ври! Вчера мне кое-что показалось странным, а теперь все ясно. Ведь ты сама сделала куклу и спрятала! И я подыграла тебе, когда ее нашла!

– Нет! – отчаянно закричала Марина. – Я не делала этого!

– Молчи! – прошипела Джессика. – Не то нас заметят, схватят и убьют – после того, как разделаются с Агнесс!

Марина проследила за ее взглядом и содрогнулась. Пока они спорили, страшное действо на берегу неостановимо развивалось. Мужчины в белых балахонах спешились и сняли с черного коня Агнесс, которая пыталась вырваться из рук, тянущих ее к воде.

– Мы должны спасти ее! – воскликнула Марина. – Я скажу, что сама во всем виновата, они отпустят ее…

– И утопят тебя, – закончила Джессика. – Ты и одета подходяще для ведьмы: в черном платье, на темном коне. Нет, и Агнесс не спасешь, и себя погубишь.

Бьющуюся Агнесс доволокли почти до самой воды. Страх оледенил сердце Марины. Но было нечто превыше страха – гордость? злость? – и они заставили ее быстро шепнуть Джессике:

– Скачи за подмогой. Приведи Десмонда, Джаспера, кого угодно! Я задержу их. Они не посмеют убить меня!

Джессика смотрела непонимающе, и Марина, сорвав перчатку, свистнула в два пальца – оба коня взвились на дыбы, словно поняв ее приказ. Они запрядали ушами, заржали и ринулись в разные стороны, как стрелы, выпущенные из лука. Рыжая лошадка Джессики поскакала по тропе, ведущей к замку, а гнедой Марины понесся к реке.

Веткой с нее сорвало шляпу, туго закрученная коса больно стукнула по спине, но Марина и не заметила. Конь во весь опор промчался с обрыва и стал, весь дрожа от напряжения, между рекой и мужчинами в белом, которые подтащили черное тело к воде, и его уже лизали волны.

Марина соскочила наземь и, путаясь в дурацком хвосте амазонки, кинулась к Агнесс, лежащей лицом вниз. Сорвав другую перчатку, вмиг развязала узел на ее затылке и, рывком приподняв, посадила, чтобы та могла вздохнуть.

Лицо Агнесс было сплошь залеплено песком, и Марина, смахнув желто-серую массу, едва не зарыдала, увидев, как безобразно исцарапано и избито хорошенькое смуглое личико, которое она вроде бы люто ненавидела, но сейчас не могла вспомнить – за что.

Агнесс была в обмороке и даже не вздрогнула, когда Марина закричала что было силы:

– Остановитесь! Не троньте ее!

После мгновенного замешательства вперед шагнул высокий мужчина. Лицо его было закрыто, но по властному голосу Марина сразу узнала Сименса:

– Прошу вас удалиться, миледи. Мы все сделаем сами.

– Нет! – яростно выдохнула Марина. – Развяжите ее и отпустите!

– Она ведьма, миледи, – качнул капюшоном Сименс. – Вы сами знаете.

– Ничего я не знаю! Я наговорила вам, что в голову взбрело – и про мак, и про жабу. А куклу я сделала сама! – выкрикнула Марина, обвинив себя в том, что недавно, высказанное Джессикой, показалось ей чудовищно оскорбительным.

Белые балахоны, окружавшие Сименса, взволнованно заколыхались, подались было к Марине, однако предводитель остановил их мановением руки.

– Вы лжете, миледи, – сказал он терпеливо и даже печально. – Жаба, кукла – это одно, подозрения, но как быть с доказательством?

Он выхватил из-под плаща кожаную туфельку.

«Она слишком изящна для горничной, – подумала Марина как о чем-то важном. – Откуда у Агнесс такие туфли? Наверное, Десмонд подарил!» Последняя мысль вызвала в сердце лишь слабый отзвук прежней ревности.

– Если у вас нет жалости, побойтесь хотя бы сэра Десмонда! Он не простит вам, если вы убьете Агнесс! – воскликнула Марина.

– Когда бог наделяет нас своим божественным прозрением, никто не смеет становиться на нашем пути, лорд он или простой крестьянин, – высокомерно усмехнулся Сименс. – Отойдите, миледи!

– Ты называешь ее миледи, брат? – вдруг подал голос один из его свиты. – Она примчалась на черном коне, одетая в черное, чтобы спасти свою пособницу! Сдается мне, сегодня нам предстоит испытать не одну женщину, а двоих!

– Вы тут все с ума сошли! – закричала Марина, но в голосе ее звучал страх. – Говорю вам, ни я, ни Агнесс – не ведьмы!

– Это мы узнаем очень скоро! – пролаял обвинитель.

В то же мгновение один из мужчин схватил Марину за локти и свел их за спиной с такой силой, что она взвыла от боли. Но тотчас тяжелая потная ладонь запечатала ей рот.

Второй мужчина выхватил нож и разрезал веревки, опутывавшие Агнесс. Две пощечины привели девушку в чувство. Она застонала, пошевелилась, пытаясь встать. Человек в балахоне вздернул ее на ноги и держал так некоторое время, пока Агнесс не глянула вокруг осмысленным взором.

Первой она увидела Марину: с заломленными за спину руками, едва ли не стоящую на коленях, – и глаза ее сверкнули торжеством. Хрипло хохотнув, Агнесс захлопала в ладоши, но тут же веселье сползло с ее израненного лица, выбелив его до мертвенной желтизны: она разглядела белые балахоны, столпившиеся вокруг.

Истерически вскрикнув, Агнесс заметалась, потом прижала ладони к лицу, постояла так несколько мгновений. Затем испустила пронзительный звериный вопль, от которого Марина на минуту оглохла, некоторые мужчины зажали уши ладонями, а поодаль в лесу с гомоном взвилась птичья стая. Агнесс затопталась на месте и вдруг закружилась волчком, растопырив руки, с которых почти до земли свисали длинные, испачканные песком рукава, бормоча какие-то слова. Все стояли недвижимо, словно не в силах отвести от нее глаза. У Марины помутилось в голове. Один из белых братьев покачнулся, рухнул на колени, с протяжным стоном схватился за голову.

– Ветер! Она накликает ветер! – раздался хриплый крик.

– Ну, а я воюю не ветром, клинком! – усмехнулся человек, недавно угрожавший Марине, и легонько чиркнул острием шпаги по шее Агнесс.

Взвизгнув от боли, та замерла, схватившись за горло, и красные струйки быстро-быстро потекли меж ее пальцев. Лезвие снова блеснуло – и Агнесс с новым криком схватилась за щеку, которую пересекла красная черта. Девушка отшатнулась, но человек со шпагой не отставал, и кровавая отметина легла на ее лоб.

Агнесс кинулась к реке, потому что с трех сторон все теснее обступали белые балахоны. И тот, кто держал Марину, двинулся вперед, подталкивая ее перед собой.

Сименс воздел руки. То же сделали и остальные, кроме одного, неостановимо гнавшего израненную девушку в воду. Вот она зашла по колени, потом по пояс, по грудь – он не отставал. На лице Агнесс уже не было живого места. Глаза ее на миг коснулись глаз Марины – взгляд ее был сплошь безумие и ужас. Шпага взвизгнула опять. Агнесс отпрянула, и дно ушло из-под ее ног.

– Назад! – скомандовал Сименс, и человек, загнавший Агнесс в воду, двинулся к берегу, то и дело оборачиваясь, чтобы взглянуть туда, куда неотрывно смотрели остальные. Голова Агнесс показалась над водой – и вновь погрузилась.

Марина зажмурилась. Сименс заговорил нараспев, но она слышала лишь звуки, из которых не в силах была составить слов, и не понимала, молится он или проклинает. Все чувства, все мысли оцепенели от ужаса…

Оглушительный звук вырвал ее из гнетущего кошмара. Открыв глаза, Марина увидела убийцу Агнесс, который, зажимая рану на груди, медленно оседал.

Руки, безжалостно державшие Марину, разжались, и она повалилась наземь, но тут же вскочила, забыв о боли. Не веря себе, уставилась на двух всадников, несшихся с обрыва. Снова раздался грохот выстрела.

– Милорд! Сэр Десмонд! – послышался испуганный крик, и Марине на миг показалось, что с неба обрушился снегопад – то на песок посыпались белые балахоны, которые «братья» в панике сбрасывали, вскакивая на своих коней и пускаясь вскачь.

Один из балахонов накрыл Марину, и, когда она с усилием выпростала голову, берег был пуст. Только два темных коня тянулись мордами к серебристой, спокойной воде. Два коня. Ее и… Агнесс.

Марина с усилием повернула голову и увидела Десмонда и Джессику. Десмонд подхватил Марину, встряхнул, прижал к себе:

– Ты жива, слава богу! Я думал, не успеем!

– Мы и не успели, – проронила Джессика. – Или они увезли Агнесс с собой?

Глаза Марины против воли устремились на сияющую гладь реки.

– Ты добилась своего! – вскрикнула Джессика, разразившись слезами.

Мгновение Десмонд недоумевающе смотрел на нее, потом перевел глаза на Марину – и вдруг подтащил к себе белый балахон, опутывавший ее:

– Это… твое? Tак ты, значит, тоже? О господи!

Руки его разжались, и Марина безвольно, как тряпичная кукла, рухнула на песок. С трудом приподняв голову, она увидела, как Десмонд вбежал по колени в реку, крича: «Агнесс! Агнесс!»

Рябь прошла по воде, словно там, на глубине, кто-то вздрогнул, пытаясь отозваться. И река вновь стала гладкой, будто шелковый плат.

Постояв еще мгновение, Десмонд повернулся и побрел к берегу. Марина лежала у него на пути, но он просто перешагнул через нее. В его походке было что-то нечеловеческое. Джессика с тревогой глядела ему вслед.

– Я хотела ее спасти! – едва разомкнула онемевшие губы Марина.

– Я не верю тебе! – выдохнула Джессика с ненавистью. – Ты нарочно отослала меня, чтобы присоединиться к ним и без помех расправиться с Агнесс!

Она поскакала вперед, догнала Десмонда, что-то долго говорила ему, и наконец он взобрался в седло. Два всадника скрылись в лесу, и конь Агнесс, вдруг сорвавшись с места, пустился вслед, словно ему было тошно на берегу.

А Марина еще долго лежала на песке, без мыслей и без чувств, пока начавшийся дождь не заставил ее подняться. Она вяло удивилась, что ее конь покорно ждал, пока она неуклюже взгромоздится в дамское седло и соберет поводья, выпавшие из рук. Покачиваясь в седле, поехала через лес. Сгущались сумерки, тропы не было видно. Казалось, все горести и бедствия мира, кои вились вокруг Марины с той вьюжной рождественской ночи, сейчас обрушиваются ей на плечи.

Имя брауни

Луна выглянула – и скрылась среди клочьев туч. Снова показалась, на миг заставив тусклым блеском вспыхнуть черепицу на крыше замка, и вновь скрылась за черным облаком. Как бы дождь не пошел…

Ночи становились все влажнее и теплее. Марина чувствовала это особенно остро, потому что дни проходили как бы мимо нее. Она почти не выходила из своей комнаты, и Глэдис, приносившая ей еду, даже перестала выманивать ее рассказами о жарком солнышке и щебете птичек, а только с молчаливым страхом поглядывала на мрачное, исхудавшее лицо «русской кузины» и торопилась убраться поскорее из комнаты, ставшей местом добровольного заточения. Никто, впрочем, не догадывался, что по ночам Марина все-таки выскальзывает из замка и бродит по лужайкам и тропинкам, кружит, словно мотылек, которого манит негаснущий свет в окне Десмонда… Иногда окно оказывалось темным, что означало – лорд Маккол покинул родовое гнездо. Марина только от Глэдис узнавала о том, что творилось в замке и деревне. Именно горничная поведала ей, что несколько арендаторов-фермеров, оказавшихся охотниками за ведьмами, были выселены с земель Макколов, что Сименс изгнан… хотя и никуда не ушел. Его хватил удар, и сэру Десмонду пришлось оставить обезножевшего старика в замке, поручив его попечению мистера Джаспера, который оправился от болезни. Разумеется, не сам Джаспер ходил за больным – на то была прислуга, и именно благодаря ей стало известно, что Сименс совершенно обелил леди Марион. Впрочем, отношение Глэдис к Марине не изменялось к худшему и до его признания: Агнесс яростно не любили в замке, и хоть смерть ее была ужасна, девушка сочла, что она заслужила свою участь. Марина не знала, дошли ли слова Сименса до лорда Маккола – Десмонда она так и не видела. Судя по всему, он спокойно воспринял ее затворничество. Как, впрочем, и Джессика.

Потеря только что обретенной дружбы огорчала Марину до слез. Недоверие Джессики было оскорбительно! Ведь видела потрясение Марины, пыталась помешать ей спуститься на берег, а потом вдруг, ни с того ни с сего… Конечно, Джессика в тот момент прямо-таки обезумела от ужаса, ее отчасти можно понять… Но все-таки Марина чувствовала себя преданной и бесконечно одинокой. Худо-бедно, а 31 июля медленно, но верно приближалось, и все чаще Марине приходила мысль, что у нее есть возможность расчудеснейшим образом отплатить Десмонду за все, что ей пришлось перенести по его вине.

Нет, она больше не мечтала о том роковом выстреле. Вот ведь желала Агнесс зла, а потом жизнь готова была положить, лишь бы спасти соперницу. Но кто-то же подсунул в шкаф Марины куклу с иголкой в сердце! И почему-то именно след Агнесс отпечатался на рассыпанном маке! Дыма без огня не бывает… Но если Десмонд у нее на глазах пустит себе пулю в лоб, не будет ли это повторением действа на берегу реки? А вот ежели он с нею повенчается, подтвердив публично то, что было совершено тайком, кто тогда в Маккол-кастл посмеет посмотреть сверху вниз на «русскую кузину»! И Джессике придется очень постараться, чтобы заслужить прощение миледи Марион…

* * *

– Алан! Алан!

Марина, вышедшая на прогулку, услышала крик и вздрогнула так, что с трудом удержалась на ногах. Наверное, какая-нибудь служаночка зовет своего дружка. Пришла на свидание, а его нет на месте. Но почему она кричит с таким отчаянием? Может, застала милого с другой?

Марина печально хохотнула, да так и замерла с открытым ртом, увидев черный клубочек, прокатившийся по лужайке от кустов к замку.

Неужели Макбет, которого Марина уже много дней не видела, словно и кот тоже заразился всеобщим отчужденным отношением к ней? Глупости, кот белый, да и существо это гораздо больше. Вот оно распрямилось и замахало руками, слишком длинными для его коротенького тела…

– Брауни! – так и ахнула Марина.

– Алан! – послышался новый испуганный зов, и Марина удивилась еще более: разве порождение нечистого духа, брауни, может носить человеческое имя? А ему оно, несомненно, знакомо: брауни остановился, неуклюже затоптался на своих коротеньких ножках и начал медленно поворачиваться на зов. Тогда Марина неожиданно для самой себя окликнула:

– Алан! Иди ко мне!

И брауни замешкался, не зная, на чей зов спешить. Но поскольку новых окликов не последовало, со всех своих коротеньких ножек заспешил в сторону ближнего голоса – к Марине.

Она не знала, как смогла не кинуться прочь, стеная от страха и отвращения. Вцепилась в какой-то куст, чтобы удержать себя на месте, и во все глаза смотрела на приближавшийся к ней темный клубок. И в это мгновение взошла луна.

– Господи милостивый! – выдохнула Марина, разглядев хорошенькое детское личико на уродливом мохнатом теле, и у нее обморочно зашлось сердце. Но в тот же миг рука ужаса разжалась, ибо она разглядела длиннополое и длиннорукавное одеяние, что-то вроде неуклюжей шубенки, облегавшее ребенка. И ей уже не было страшно, когда дитя с разбегу кинулось к ней, так что Марине ничего не оставалось, как подставить руки, подхватить его и прижать к себе.

Ребенок счастливо засмеялся, и в алом ротике сверкнули жемчужные маленькие зубки. Не веря глазам, смотрела Марина в светло-голубые глаза, казавшиеся в лунном свете похожими на опалы, на льняные вихры, выбивавшиеся из-под круглой, плотно завязанной шапочки. Она уже видела это личико… Нет, не может быть!

Ребенок на ее руках вдруг завертелся и плаксиво шепнул:

– Жарко…

Светлые бровки жалобно изломились.

И в самом деле: ночь тепла, дитя набегалось, а в такой шубейке и в мороз взопреешь. Марина осторожно поставила малыша на траву и принялась развязывать тесемки шапки и поясок шубы.

Почувствовав прохладу, дитя радостно завертело головой. Шапочка свалилась, и лунный луч заиграл на гладенько причесанной головке.

– Ты кто? – спросило дитя. – Мамочка?

У Марины почему-то перехватило горло.

– Погоди-ка раздеваться. Как бы не простыть на ветру… – И она вновь принялась напяливать шапку на светлую головку, как вдруг дитя исчезло из ее рук. Марина какое-то мгновение так и сидела на корточках, тупо уставясь туда, где только что был ребенок. «Брауни, настоящий брауни! – мелькнула мысль. – Был да исчез!»

И только потом она сообразила, что малыш исчез не сам по себе, а был вырван из ее рук женщиной, которая сейчас ломилась через кусты, держа «брауни». А тот тихонько смеялся – словно серебряные колокольчики перезванивали! – и махал Марине.

Девушка ринулась следом, повинуясь той же слепой вещей силе, которая нынче ночью направляла ее поступки. В несколько прыжков догнала убегавшую женщину, что было силы вцепилась в ее плечи, рванула… и тут же согнулась, зашлась от боли, хватаясь за колено. Потому что похитительница ребенка, не оборачиваясь, лягнула ее, как норовистая кобылица, и снова бросилась в глубину парка.

К тому состоянию изумления и возбуждения, в котором находилась Марина, не хватало только примешаться ярости. Теперь ее ничто не могло удержать! Через пару минут она налетела на женщину с таким пылом, что сшибла ее с ног и сама рухнула сверху.

Где-то внизу кучи малы задавленно пискнул ребенок. Женщина, обретя силу, встала, и какое-то мгновение Марина болталась на ее спине. Затем, пнув соперницу под колени, снова свалила ее. Оттолкнув бестолково топтавшегося рядом плачущего ребенка, та в отчаянии крикнула:

– Беги, Алан! – И бессильно замерла под тяжестью Марины, которая от изумления так и оцепенела на теле поверженного врага.

Голос женщины еще раньше показался ей знакомым, а теперь она окончательно узнала его. Флора! И лицо, в которое, не веря глазам своим, вглядывалась Марина, было именно лицом любовницы Джаспера… матери маленькой Элен.

– Алан? – хрипло выдохнула Марина, усаживаясь поудобнее и не выпуская руки Флоры, которую она заломила той за спину. От боли женщина тихо застонала, но Марина не ослабила ни хватки, ни крепких тисков колен. Ей было жаль Флору, однако Марина не собиралась упускать наконец-то явившуюся возможность пробить хоть малую брешь в серой непроницаемой стене вопросов без ответов, обступивших ее с самого первого дня пребывания в замке. – Значит, Алан? А где тогда Элен? Или у тебя родились близнецы? Почему же тогда ты прячешь второго?

– Нет у меня никаких близнецов, – буркнула Флора. – И Алана никакого нет. Я звала свою дочь, Элен, а вам бог весть что почудилось. Вы уж лучше отпустите нас, миледи…

В голосе ее зазвучали слезы, тело, на котором утвердилась Марина, расслабилось, но победительница была настороже и не упустила мгновения, когда пленница внезапно рванулась, пытаясь освободиться. Ей это непременно удалось бы, ведь Флора была куда сильнее и крепче Марины, но боль в вывернутой руке заставила ее со стоном рухнуть и замереть неподвижно, задыхаясь от тихих, бессильных рыданий.

Марина задумчиво прищурилась. Флора не зовет на помощь – почему? Конечно, ночные прогулки с ребенком, обряженным в чертика, покажутся странными не только одержимому Сименсу, однако терпеть такую боль… Впрочем, нет, не боль так исказила ее лицо. Это беспокойство, вернее сказать, страх! Она косится на ребенка, задыхающегося от сдавленных, испуганных рыданий, которые вот-вот перейдут в тот отчаянный детский плач, который непросто бывает унять даже самой ласковой мамке или няньке. Вот этого и боится Флора больше, чем боли. Она боится шума!

Осознав это, Марина вскочила, отпустив руку пленницы.

– Успокой ребенка! – А поскольку Флора так и лежала неподвижно, слишком ошеломленная внезапным освобождением, чтобы поверить в него, Марина снова сердито схватила ее за руку и рывком заставила подняться. – Да сделай же что-нибудь, не то на крик сюда сбежится вся округа!

Растерянно моргнув, Флора бросилась к ребенку и подхватила его, но рука ее, изрядно-таки вывернутая Мариною, ослабев, повисла. Она выронила бы ребенка, да Марина оказалась рядом, перехватила малыша, прижала к себе. Дитя поуспокоилось и теперь лишь протяжно, недовольно всхлипывало и вздыхало, но ясно было, что опасность переполоха исчезла.

Предостерегающе поглядывая на Флору, Марина запустила руку поглубже в детские одежки и кивнула, получив самое достоверное доказательство.

– Значит, это все-таки Алан! – тихонько воскликнула она. – Mальчишка! Зачем же ты выдавала его за девочку?

Флора только глазами сверкнула, пытаясь прийти в себя после бурной схватки. Каждую минуту ожидая нападения – глаза Флоры горели таким опасным огнем, – Марина попробовала вразумить ее:

– Только кинься на меня, и я подниму такой крик, что сюда мигом сбегутся люди! Они схватят вас – и тебя, и… твоего малыша!

При этих словах Флора бессильно опустила веки, словно признавая свое поражение, и ручейки слез медленно потекли из-под ресниц.

Марина смотрела на нее озадаченно… Нет, поистине, более загадочного места, чем Маккол-кастл, на всей земле не сыщешь. Бог послал тебе не дочь, а сына. Напротив, в таких случаях мать и отец только благодарят всевышнего. Отец? Но ведь отцом этого ребенка считается Джаспер. Интересно, а он-то знает истину, или добрая любовница морочит его так же, как всех остальных? Неужели и ему тоже, как и соседкам и всем гостям, она не позволяла брать младенчика на руки, отговариваясь пустыми предлогами? Алан, Элен… до чего похожи имена, похожи…

Марина даже зажмурилась от напряжения: какая-то мысль мелькнула в голове, но поймать ее не удалось. Что-то было связано для Марины с этим именем – Алан. Нет, не вспомнить!

– Отдайте мне ребенка, миледи, – тихонько всхлипнула Флора. – Это сыночек моей подруги, и ежели она до утра хватится малыша, то с ума сойдет, не увидевши его на месте.

– Ого! – сделала большие глаза Марина. – Стало быть, ты берешь малыша без спросу?! Ну и ну! Зачем же, позволь тебя спросить? Что за причуда – нарядить его черт-те как и пустить бегать перед замком? Просто ножки размять? Но самой-то зачем тащиться в такую даль? И не первый же раз – я этого «брауни» уже и прежде видела… Ну, ну, тихо, – обратилась она к малышу, вдруг снова захныкавшему: наверное, его обеспокоили угрожающие нотки в ее голосе. – Ну, ну, Алан, мой ма…

Голос ее прервался, и она замерла, уставившись на Флору, потрясенная воспоминанием, вдруг родившимся в сознании.

В это мгновение Флора с силой толкнула ее, одновременно выхватывая из рук ребенка. Не удержавшись на ногах, Марина опрокинулась навзничь, так ударившись о землю, что у нее дух занялся, и какое-то время она лежала недвижимо, слушая, как трещат кусты, сквозь которые слепо, безумно ломилась Флора.

И хотя очень скоро Марина обрела власть над своим телом, она все равно не могла шевельнуться, придавленная тяжестью догадки, вдруг обрушившейся на нее.

Впрочем, ей не нужна была Флора для того, чтобы задать свои вопросы и получить ответы, тем более что Флора, конечно, отказалась бы отвечать. Да ведь и так все ясно!

Марина лежала на спине, не чувствуя сырости, уставясь в сверкающий, всевидящий зрак луны, словно обретая в нем подтверждение своим догадкам.

Итак, начнем все сначала. Разумеется: не Элен, а Алан. Никаких двух детей, никакой Элен, названной якобы в память бывшей леди Маккол. Марина хмыкнула, издеваясь над собственной глупостью. Алан! Мальчик. Именно поэтому Флора никому не позволяла взять его на руки, и ей здорово удавалось морочить голову всем подряд. И Джасперу тоже? Или он с самого начала знал, что его любовница родила сына, и сознательно принимал участие в обмане? В двойном обмане: признав несуществующее отцовство и выдавая мальчика за девочку. Зачем?!

Ну, можно предположить, что вся эта затея – порождение затуманенного сознания Джаспера. Ведь он иногда бывает не в себе! А Флора ему покорна…

Да нет, Флора отнюдь не слабая, бессловесная рабыня. Тайну ребенка она стерегла самоотверженно, и кабы не сглупила, приведя Алана сюда погулять, поучаствовать в этом странном, одиночном маскараде, ничего не вышло бы наружу, Марине и в голову не взошло бы, что Элен – это Алан.

Алан, Алан… Красивое имя. И Марине оно уже откуда-то знакомо. Уже было такое: ночь, и темный комочек, резвящийся на лужайке, и женский голос, называющий имя – Алан. Только тогда светила луна…

Только тогда светила луна! И старческий голос умолял быть осторожнее – ради Алана. Умолял… Гвендолин!

Марина резко села. В реальности нынешней ночной схватки можно не сомневаться: синяки и ломоту во всем теле призраки не причиняют. Но каким образом прошлые видения столь точно могли совпадать с сегодняшней действительностью? Может быть, все-таки события той ночи были тоже реальны?

Несомненно, что Флора приводит сюда «брауни» не впервые. Сама Марина его видела трижды, и служанки о чем-то таком болтали. И еще неизвестно, сколько ночей он бегал, не замеченный никем… кроме той, кому его хотели показать.

Конечно, не ради какой-то безумной, необъяснимой прихоти приводила Флора крошечного ребенка ночью к замку и пускала его черт-те в каком виде бегать туда-сюда. Его должна была увидеть Гвендолин.

Да, да. Предположим, что события той ночи – явь. Что Гвендолин и впрямь была на некоторое время заточена в башне. И Флора решила скрасить одинокое заточение, показав ей сына.

О, разумеется! «Вспомни, чей он сын!» – сказала тогда Урсула. Значит, этой безумной даме известно куда больше, чем она признает. Не так уж, верно, и безумна Урсула. Во всяком случае, у нее хватило здравого смысла проникнуть в тайну Гвендолин, узнать, где содержат узницу, поддерживать ее, а потом, после необъяснимого исчезновения, мастерски отвести глаза Марине, которая задавала ненужные вопросы. Леди Элинор, которой вскрыли вены! Чушь, очень хитрая чушь. Наверняка Урсула знала, куда исчезла Гвендолин. Может быть, она сама помогла ей бежать? Хотя нет, нет. Тогда Флора знала бы о том, что Гвендолин пропала, и не привела бы сюда Алана нынче ночью. Неужели Флора до сих пор пребывает в уверенности, что Гвендолин ждет появления своего сына? Почему Урсула не предупредила ее?

А кстати, каким образом Урсула проникла в тайну Гвендолин? Может быть, и это скорее всего, ей сказал Джаспер. Брат и сестра, по всему видно, дружны, и уж наверняка после смерти Алистера Джаспер мог шепнуть Урсуле, что был свидетелем его тайного венчания…

У Марины вдруг перехватило дыхание.

О боже ты мой! Да ведь Гвендолин родила в монастыре не дочь. Она родила сына. Алана Маккола.

Лорда Алана Маккола!

Марина вскочила и ринулась в дом. Ее всю так и колотило от этих внезапно обрушившихся открытий, однако еще пуще дрожала она от холода. Земля сырая, да еще и стылая, а платье на спине совсем промокло. Надо переодеться, и поскорее. Сейчас совсем не время подхватывать простуду и лежать в постели. Надо еще раз пробраться в башню, откуда ее таким необычным способом вывел Макбет. Не может быть, чтобы там не осталось никаких следов пребывания Гвендолин. В прошлый раз Марина их просто не нашла. А теперь найдет.

Она прокралась в свою спальню, развела огонь в камине, содрала с себя отсыревшее платье и белье, нагрела простыню и закуталась в нее с головы до ног. Потом забралась в постель и свернулась в клубочек, подтянув колени к самому подбородку. Тело вскоре согрелось, но внутренний нетерпеливый озноб не утихал. Хотелось куда-то бежать, что-то делать, что-то узнавать, выспрашивать, высматривать. Хотелось, до смерти хотелось кому-нибудь рассказать о своем невероятном открытии… Но это уж никак, никак нельзя. И пуститься в башню прямо сейчас тоже нельзя. Ведь дверь снизу, из сада, по-прежнему надежно заперта, и единственный путь, которым можно туда попасть, – из комнаты Джаспера. Но не явишься ведь среди ночи в спальню холостого мужчины, пусть даже как бы и родственника, и не станешь впотьмах шариться по стенам! Что она ответит, если Джаспер проснется и поднимет шум? Мол, я ищу тайный ход в башню, где содержали и мучили тайную жену вашего племянника, мать юного лорда, которого вы со своей любовницей почему-то прячете от всего света, и сестрица ваша в том вам оказывает поддержку…

И вдруг настигла Марину такая мысль, что ее снова до костей пробрал озноб и все усилия угреться пошли прахом.

Если Гвендолин и в ту ночь, и прежде содержалась в башне, а потом ее тюремщики, чем-то встревоженные, убрали оттуда узницу, разумеется, они вели ее не через сад, не через нижнюю дверь! И едва ли по открытой галерее, через лестницы и главные коридоры, где всегда была опасность кого-то встретить, невзирая на ночное время. К тому же окно на галерею забито так давно, что гвозди вросли в раму. Оставался только один путь: через «кошачий лаз», которым Марину провел Макбет и которым она вышла… в комнату Джаспера.

– Да нет, не может быть, – пробормотала Марина и вздрогнула от звука собственного голоса.

Джаспер. Изможденный, болезненный, насмешливый, проницательный, мудрый, озлобленный, завистливый, злопамятный Джаспер! Он единственный знал о тайном браке Алистера. Именно его позвала Флора в монастырь, где рожала Гвендолин. Только он мог признать и засвидетельствовать наследственные права Алана… но не сделал этого, а вместе с любовницей скрыл его от людей, а его мать, истинную леди Маккол…

Марина снова села. Одеяло свалилось с нее, но она уже не чувствовала холода.

Тюремщиков у Гвендолин было двое. Мужчина и его любовница, Урсула так и сказала: любовница. Марину прошила судорога отвращения при воспоминании о стонах Гвендолин.

Немыслимо представить, чтобы изысканный, стройный, такой слабый на вид Джаспер мог… Но что он писал в своем дневнике? Там было о силе, которую сладкий яд придает слабому, о преображении, которое претерпевает личность курильщика опиума… Он сам пережил такое преображение – вернее, перерождение, – и теперь существует как бы два Джаспера: один и впрямь слабый, изнуренный хворями человек, известный всем в замке, а другой – дьявол во плоти, мучитель, палач и, может быть, убийца. Браконьер убил Алистера, но следов его не нашли? Их мог скрыть хитрый и умный Джаспер. Или он сам убил племянника, свалив вину на какого-то там вымышленного браконьера. Зачем? Да чтобы открыть себе путь к титулу и власти! Сколько горечи и злобы в его записях. Один раз он прикинулся добрым дядюшкой, но лишь для того, чтобы получить доступ к самой важной тайне племянника: его браку с Гвендолин. А потом началась цепь разрушений: убийство Алистера, похищение Алана, издевательства над никому не ведомой леди Маккол…

Почему он не убил Гвендолин сразу? Только ли потому, что питал к ней некую извращенную страсть? Пожалуй, нет. От нее чего-то хотели добиться. Может быть, где-то сохранились бумаги, подтверждающие факт венчания, а значит, законность рождения Алана и его прав на титул? Значит, Джаспер не может быть ни в чем уверен, пока не завладеет этими бумагами и полностью не обезопасит своих грядущих притязаний на наследство Макколов. Но напрасно Джаспер думает, что его не разоблачить. Рано или поздно все выходит наружу.

Марина услышала какой-то звук и с изумлением поняла… она плачет. И тут ее ударило такой мыслью, что не только слезы высохли на щеках, но и дыхание занялось.

Алистер был первым препятствием на пути Джаспера к вожделенной цели, и его уже нет. Алан жив, пока он «Элен», но жизнь его висит на волоске. Есть и еще одно препятствие, не устраненное злодеем, – Десмонд. И кто может сказать, когда настанет его черед…

Спрыгнув с кровати, Марина ринулась к двери. Руки ее тряслись, она с трудом смогла ухватить ключ, торчащий в скважине. Скорее, о господи, скорее! Надо сию же минуту предупредить Десмонда. Его жизни грозит страшная опасность!

С ключом она кое-как справилась, однако теперь что-то путалось в ногах, не давая шагу шагнуть. Марина с досадой опустила глаза и обнаружила себя голой – простыня свалилась с нее на пол. Так бы и вломилась к Десмонду? Он-то небось решил бы, что она обезумела от любви к нему, и даже слушать бы ничего не стал…

Марина привалилась к створке и постояла, успокаиваясь, минуту-другую. Потом медленно повернула ключ в замке, снова заперев его, подобрала истоптанную простынку и вернулась в постель.

Нет, сейчас она никуда не пойдет. Зачем?

Для Десмонда ее слова будут пустым звуком, он выгонит ее вон. Или даже не побоится признаться в их тайном венчании, только чтобы расторгнуть брак и избавиться от гнусной интриганки, которая сначала погубила его возлюбленную, а теперь норовит оклеветать ближайшего родственника.

Матушка Пресвятая Богородица! Марина опять соскочила с кровати и заметалась по комнате. Да будет ли конец напастям, обступившим ее? Что, интересно знать, имел в виду Джаспер, сказав о дьяволенке, который всем здесь морочит голову? Уж не стало ли известно ему об их с Десмондом тайном браке? Может быть, он обшарил вещи Десмонда и нашел выданную капитаном Вильямсом копию записи в судовом журнале? Хм, планида у него такая: быть в курсе тайных венчаний племянников! И тогда, выходит, ему известно, что существует леди Десмонд Маккол?

Вполне может статься, что новую череду убийств Джаспер решит начать именно с нее. И тогда она умрет, даже не успев спасти Десмонда, сказать, что любит его…

Рыжий палец

Марина и не заметила, как уснула мертвым сном. А проснулась от привычного грохота в дверь: явилась Глэдис.

С жадностью глотнула чаю, но едва не подавилась, вспомнив, что ее жизнь под угрозой. А вдруг в чае – яд? Впрочем, не хотелось казаться смешной перед горничной, поэтому с безразличным лицом начала выспрашивать о новостях в замке. Глэдис тотчас сообщила все, что нужно. Оказывается, мистер Джаспер ни свет ни заря отправился куда-то верхом. Сэр Десмонд с управляющим – тоже. Леди Джессика, по своему обыкновению, в оранжерее. Леди Урсула пока не появлялась.

Уразумев, что Десмонд уехал не один, а под приглядом и запросто к нему не подберешься, а сама она еще не задыхается, не корчится в судорогах (чай ее даже взбодрил), Марина с облегчением вздохнула. Приведение в исполнение смертного приговора явно откладывалось, а значит, можно было сделать то, что задумывала вчера: пробраться в башню, пока хозяина комнаты, откуда начинается потайной ход, нет.

Через полчаса она стояла, бесцельно трогая дверную ручку апартаментов Джаспера. Вот как! Значит, он стал осторожнее – запер свое жилище. Интересно, что он пуще прячет: домашнюю опиекурильню или щель в стене, через которую можно пройти в башню?

Марина торопливо пошла к лестнице, но приостановилась у двери Джессики. Легонько тронула ее, почему-то не сомневаясь, что створка непременно откроется. Так и произошло.

Вошла и стала посреди комнаты, оглядываясь. В прошлый раз ей было не до обстановки, а теперь она только головой качала, поскольку и не предполагала, что мебель здесь столь изящная, а главное – новая. Может быть, вещи нарочно заказывались для меблировки комнат, которые займут после свадьбы лорд и леди Маккол? Наверное, их делали не деревенские столяры, а мастера в Брайтоне или даже в самом Лондоне. Не при перевозке ли был выщерблен лакированный бок секретера, зияющий теперь белой царапиной? Какая жалость! Можно представить, как была огорчена Джессика, пока новое ошеломляющее горе не заставило ее забыть о прежних неприятностях. Да, горести валились на бедняжку одна за другой: гибель родителей, смерть Алистера, известие о его измене… Стоп! Ведь Алистер был обвенчан с Гвендолин, значит, он… не смог бы жениться на Джессике? Но тогда бы ее не было в Маккол-кастл, и Марина с ней никогда бы не познакомилась и не подружилась, что плохо. Но с другой стороны, никто бы и не настроил Десмонда против нее, ведь именно Джессика заставила его поверить, будто Марина виновна в гибели Агнесс…

Марина встряхнулась. Кто про что, а курица про просо! Мечтать о мужчине можно было и в собственной комнате.

Она еще раз оглянулась и заметила на подоконнике маленький фигурный флакончик, наполненный чем-то темным. Изяществом он был под стать убранству комнаты: причудливо выгнутый, украшенный по округлым бокам маленькими розочками. Марина ничего подобного не видела, а потому с любопытством принялась его вертеть в руках и докрутила до того, что вытащила пробку. В нос ударил крепчайший запах уксуса, лукового отвара и жженой пробки. Лекарство, что ли, какое-то? Марина сунула палец в горлышко и убедилась, что жидкость темно-коричневая: таким же стал и палец.

Тьфу, дурость какая! Белым платком не вытереть – не отстираешь вовек. Она шагнула к шкафу и помусолила пальцем по светлой царапине на его боку, которая раздражала ее своей неуместностью. Ну вот, теперь ничто не нарушает красоты ценного дерева. И в тот же миг она спохватилась: Джессика, увидев, что царапина замазана, сразу поймет: здесь кто-то был без ее ведома. Вдруг догадается про Марину? У нее и палец замазан… Где тут у Джессики умывальная комната? Не за шторками ли?

Марина раздвинула тяжелые складки гобелена, висевшего рядом со шкафом, – и замерла, увидев не альков с принадлежностями для умывания, не глухую стену, а две доски, прислоненные к стене.

В первое мгновение она не поверила своим глазам, потом подумала, что каким-то образом перенеслась в комнату Джаспера. Но нет, у того на гобелене рыцарь ехал к своей прекрасной даме, а здесь во множестве рассыпаны букеты цветов. Надо же, а потайной ход такой же… Надо полагать, он не хуже того, другого?

Марина раздвинула доски и оказалась в узком темном коридорчике. Держась за стенку, сделала пятнадцать шагов, и перед ней возникло другое отверстие. Сунулась туда – вот и рыцарь с девицей, вот камин, кушетка, огромный письменный стол. Покои Джаспера! Кальян с опиумным зельем Марина не обнаружила, да и недосуг было искать. Ей еще предстояло добежать до башни, там все обследовать, вернуться сюда и уйти незамеченной, не через одну, так через другую комнату.

Марина принялась ощупывать стены, отыскивая коридор к потайной лестнице, да так и замерла. Тьма-тьмущая! И разве отыщет она ход, по которому шла в непроглядной темноте? А вдруг тут десяток потайных коридоров? В прошлый-то раз ее вел Макбет… Марина на всякий случай покискискала, но то ли кот был далеко, то ли перестал понимать русский язык – не отозвался. Идти предстояло одной. Или… не идти?

Девушка зажмурилась, отчаянно ища решение, и тут же ей представилось, как она сворачивает не на том повороте, спускается не по той лестнице, протискивается не в тот лаз – и уже не в силах более найти обратного пути, и бродит по бесконечному темному лабиринту, минуя спасительный выход, о котором не имеет представления, мечется, падает без сил… И умирает в конце концов от голода, жажды, отчаяния, и ее исчезновение навеки остается загадкой для всех, подобно исчезновению злополучного сэра Брайана. Едва ли Десмонд будет по ней убиваться, быстро позабудет и женится на какой-нибудь благородной даме, которая станет снисходительно смотреть на его шалости с горничными. На той же Джессике, в конце концов! Да, он вполне может жениться на милой, хорошенькой Джессике… если его не постигнет та же участь, что и Алистера.

Неизвестно, какое чувство, ревность или страх за Десмонда, оказалось подобным стреле, однако Марине словно сердце пронзило. Она вернулась в комнату Джессики, поставила доски на место, а потом выскочила в коридор и понеслась прочь.

Нет, в башню она будет искать другой путь. Можно попытаться расковырять доски на окне в галерее или расспросить у Глэдис, где хранятся ключи от башни. Она что-нибудь да придумает! Но потом. А пока она не сможет вздохнуть спокойно, если не увидит хотя бы издали Десмонда (он поехал, очевидно, по сельскохозяйственным угодьям) и не убедится, что с ним все в порядке.

Надо переодеться в красивую синюю амазонку (карман в ней уже починен) и отправиться покататься верхом по той дороге, по которой обычно ездит Десмонд. Они встретятся…. совершенно случайно, разумеется. Пусть Хьюго оседлает другого коня, не вороного – ничто не должно напоминать Десмонду о том печальном дне, когда Марина была в черной амазонке на черном коне и на черном же коне везли Агнесс в черном рубище.

Хьюго! Несмотря на тревогу, Марина ощутила необычайное волнение, как всегда при мысли о конюхе. Вспомнила давнюю сцену в конюшне, и ей вдруг стало жарко. Вдруг Хьюго решил, что она погубила Агнесс из ревности к нему? Точно так же думает Десмонд. Эти двое мужчин похожи не только тем, что волнуют женское естество Марины. Оба они, и лорд и конюх, уверены в собственной неотразимости, в праве поступать со всякой женщиной, будь то леди или служанка, как им заблагорассудится. Пусть только Хьюго посмеет обойтись с ней непочтительно, она ему покажет, какова русская княжна!

Марина прижала руки к сердцу. Отчего оно так колотится? И почему каждое слово, которое приходит ей в голову, кажется до неприличия двусмысленным? Девушке захотелось поскорее увидеть Хьюго, и она решила не тратить время на переодевание, а отправиться кататься как есть. А что? На ней очаровательное серое платье, такое скромное, что способно охладить любого нахала. Правда, декольте довольно глубокое, в нем даже зябко, потому Марина и накинула шаль.

Она положила ладонь на тонкий кашемир, и тут за ее спиной зловещий голос прокаркал:

– В чем это ваши пальцы, леди Элинор? Неужели в крови?

Марина взвизгнула так, что у нее засаднило в горле. Обернулась, готовая прибить шутника на месте, – и отступила в бессильной ярости: перед ней стояла главная невеста Макколов в своем обычном наряде, однако без слез на глазах.

– Ох, простите! Я не хотела вас напугать! – замахала та ручками и, очень ловко поймав запачканный палец Марины, потащила его ближе к глазам. Затем леди Урсула разочарованно вздохнула: – Нет, не кровь.

– Вы, я вижу, огорчены? – не без ехидства откликнулась Марина. – А почему, позвольте спросить, с моих рук должна капать кровь?

– Ну, после того, как вы погубили фею лесного озера… – туманно начала Урсула.

Ее бледно-голубые глаза были на диво ясными, и Марина поняла, что старая дама ничуть не безумнее ее самой. Во всяком случае, сейчас.

– Да бог с ними, с руками, – нетерпеливо сказала Марина. – И с феей тоже. Вы мне лучше скажите, где Гвендолин? Куда она пропала после той страшной ночи?

– Кто? – хлопнула ресницами Урсула, но Марину уже было не остановить.

– Гвен-до-лин, – произнесла раздельно, негромко.

– Ах вот, значит, как ее звали! – оживилась старая леди.

– Кого? – настало время озадачиться Марине.

– То есть как кого? Фею лесного озера, конечно, которую вы погубили. Я, правда, думала, что ее имя Агнесс, но, наверное, перепутала. Значит, ее звали Гвендолин… Красивое имя! Вам, леди Элинор, виднее, как звали фею лесного озера, которую вы погубили и чьей кровью теперь обагрены ваши руки…

– Это не кровь, – устало произнесла Марина, чувствуя, что у нее нет сил вырваться из паутины бреда, которым ее опутывают. – И я не леди Элинор, а…

– Ну разумеется. Какая же вы леди Элинор?! – воскликнула леди Урсула. Почудилось Марине или в ее глазах и впрямь сверкнуло презрение? – Вы мисс Марион Бахметефф, русская кузина, да… Так вот, часа два назад вас искал какой-то человек.

– Кто мог меня искать? – удивилась Марина. И не удержалась, съехидничала: – Может быть, он все-таки искал не меня, а леди Элинор?

– В таком случае он явился бы в образе рыцаря в латах, с опущенным забралом, с копьем и мечом, и конь его тоже был бы окован доспехами, – сухо ответила Урсула. – Нет, этот человек был одет в синий сюртук, обычную шляпу и простые башмаки. И лицо у него самое обыкновенное – молодое и некрасивое. А искал он именно вас. Правда, сначала он спросил лорда и леди Маккол. Глэдис сказала ему, что лорд Маккол уехал по делам к арендаторам, а леди Маккол вот она. И Глэдис указала на меня, а я как раз прогуливалась по саду. Неизвестный господин изумился и возразил, что ему нужна другая дама, молодая и красивая. Тогда Глэдис побежала за Джессикой. Пока ее не было, гость пытался загладить свою вину передо мной, уверяя, что стал плохо видеть от блеска солнца на морских волнах, от штормов, от ветров, от морской соли, от усталости…

– От… от морской соли, сказали вы? – с запинкой выговорила Марина.

– Ну да, – кивнула Урсула. – Он был так любезен и так страдал от своей невольной бестактности, что я простила его. Тем паче что он был прав, молодой и красивой меня не назовешь, – пробормотала дама, поднимая на Марину страдальческие глаза. – А ведь сэр Брайан когда-то называл меня первейшей красавицей…

Марина едва подавила желание прижать и утешить старую даму, как ребенка.

– А что было потом?

– Появилась мисс Ричардсон в сопровождении проныры Глэдис, и тут выяснилось, что и Джессика – совсем не та особа, к которой явился визитер. И он начал описывать: золотые волосы, глаза, как изумруды, алый, словно вишня, рот… Капитан Вильямс оказался настоящим поэтом!

– Ах! – с болью выдохнула Марина. – Значит, капитан Вильямс был здесь?

– Был, – кивнула Урсула. – Кстати, он с трудом поверил, что дама, которую он принимал за леди Маккол, является русской кузиной сэра Десмонда и зовется Марион Бахметефф. Его это весьма озаботило. Глэдис кинулась искать вас, но не нашла.

«А я в тот момент красила шкаф Джессике! – рассердилась на себя Марина. – Но кто бы мог подумать, что Вильямс вдруг решит приехать в Маккол-кастл. Зачем? Может быть, решил удостовериться, что мы с Десмондом еще не поубивали друг друга от горячей взаимной супружеской любви? – Она хмыкнула печально и сердито. И похолодела, едва устояв на ногах при новой страшной мысли. – А вдруг он объяснил, почему так упорно называл меня леди Маккол?»

Девушка подозрительно вгляделась в лицо Урсулы, абсолютно безмятежное. Похоже, капитан Вильямс все же почуял неладное и остерегся болтать. Надо его немедленно отыскать, предупредить…

– Где же он теперь? – быстро спросила Марина.

– Он выразил желание отыскать лорда Маккола как можно скорее, ибо ему предстояло вернуться в Брайтон, на корабль. Капитан сообщил нам, что назначен на новую должность, и ему предстоит завтра отправиться в далекое плавание, но прежде он хотел удостовериться, уладились ли дела лорда и леди Маккол. Десмонда и ваши, стало быть, – усмехнулась Урсула. – И он так спешил, что мисс Ричардсон пришлось бросить свои дела на конюшне и отправиться сопровождать его.

«Ну все, – в отчаянии подумала Марина. – Она наверняка все выудит из Вильямса! Уж кто-кто, а Джессика так умеет залезть в душу…»

Слезы бессилия навернулись на ее глаза, но вмиг высохли при виде того, как вдруг побелело лицо Урсулы. Она смотрела в сторону ворот – и вид был у нее такой, словно она вот-вот грянется без чувств.

Марина обернулась – и земля ушла из-под ее ног.

Tам был Десмонд… Но не тот невозмутимый, щеголеватый всадник, который утром уезжал из замка. Он был весь всклокочен, вывалян в песке и прошлогодней хвое, растрепан, без шляпы. Сюртук его зиял прорехами, лицо тоже было грязное. Он шел пешком – нетвердо, будто движимый одним лишь желанием – как-нибудь дойти.

– Десмонд!

Урсула, как ни странно, оказалась проворнее и, ловко поднырнув под простертые к Десмонду руки Марины, обвилась вокруг племянника, как старый плющ вокруг стройного молодого дуба.

– Брайан, – пробормотала она, чуть не плача, – что с тобой?

– Надеюсь, ничего, – ласково сказал Десмонд. – Поскольку я не Брайан.

Урсула подняла голову и сухонькими пальчиками быстро, слепо ощупала плечи племянника, его чумазое лицо.

– Ну конечно, Десмонд, дорогой мой, ты не Брайан. Однако… ты ранен!

– Нет, – возразил Десмонд. – Просто бедняга Блэкки вдруг оступился на крутом берегу, сбросил меня, и я скатился под обрыв… Потому и пришел домой пешком, в таком ужасном виде. Беспокоит меня одно – что стало с Блэкки? Он не прибегал в конюшню?

Десмонд оглянулся – и встретился взглядом с Мариной, которая так и стояла, прижав руки к груди и неотрывно глядя на него. Облегчение, которое она испытала, узнав, что Десмонд всего-навсего упал с коня, а не стал жертвой нападения, произвело на нее действие, подобное столбняку. Она-то испугалась, что Джаспер уже принялся за дело, и готова была выпалить вслух все свои подозрения, предположения, догадки… Но все мысли испарились из головы при взгляде на Десмонда, осталось лишь всепоглощающее ощущение счастья от того, что он здесь, рядом, смотрит на нее. И когда губы его дрогнули и зазвучал голос, Марина не сразу поняла, что слышит русскую речь.

– Я не Алистер, меня так легко не взять, – произнес Десмонд и отвернулся.

– Что ты сказал про Алистера? – встрепенулась Урсула, уловив знакомое имя.

– О боже! – воскликнул Десмонд. – Да ведь это Блэкки!

Он отстранился от тетушки и, прихрамывая, побрел к воротам, в которые вбегал его норовистый конек. Однако седло не пустовало: примостившись бочком, в нем сидела Джессика, одетая в то самое простенькое черное платьице, в котором обычно трудилась в оранжерее. Она была без шляпки, и темно-каштановые, тщательно уложенные волосы ее лоснились и сияли под солнцем.

– Десмонд! – вскричала она, с ловкостью юноши спрыгивая с коня и кидаясь к молодому человеку. – Что случилось? Я увидела Блэкки в лесу…

– Он сбросил меня, – криво усмехнулся Десмонд. – Боюсь, мой вид…

– Сбросил? – вытаращила глаза Джессика. – Тебя? Невероятно!

Марине вспомнились слова Глэдис: «Не родился еще конь, который сбросит сэра Десмонда! Под ним самый норовистый ходит как шелковый!» Знать, родился…

– Увы мне! – с притворным отчаянием вскричал Десмонд. – Репутация моя как блистательного наездника погибнет, если только вы, прекрасные дамы, не смилуетесь надо мной и не поклянетесь держать в секрете сие досадное происшествие.

Озабоченное выражение сошло с лица Джессики.

– Ох и перепугалась же я! – призналась она, засияв улыбкой. – Сказать по правде, я думала, что и на тебя напали, как на Алистера!

Она прижала ладони к груди, и Марина с горечью заметила, что Десмонд с нескрываемым интересом проследил взглядом ее жест. Изящные пальцы Джессики чуть касались белоснежной кожи там, где начиналось декольте…

– При чем тут Алистер? – прорезал минутную тишину встревоженный голос Урсулы. – Что вы говорите о нем?

С видимым неудовольствием оторвавшись от взаимного созерцания, Десмонд и Джессика обернулись к старой даме.

– Я просто так сказала, – пожала плечами Джессика. – Подумала, не напал ли кто-то на Десмонда, как на Алистера, только и всего.

– Ну хорошо, а ты? – Урсула с пристрастием воззрилась на племянника. – Что ты говорил мисс Марион по-русски? Я расслышала имя Алистера.

– По-русски? – переспросила Джессика, переводя прищуренные глаза с Десмонда на Марину, и той явственно послышались ревнивые нотки в ее голосе. – Наверное, Десмонд сообщал кузине какую-то тайну.

– Никаких тайн! – раздраженно вскричал Десмонд. – Я не помню, что сказал… Мол, хорошая погода сегодня. А вам, тетушка, как всегда, взбрело в голову бог весть что!

– Десмонд… – укоризненно прошептала Джессика, да он и сам уже спохватился.

Но поздно: глаза старой дамы налились слезами. Правда, она не разразилась обычными причитаниями, а, вскинув голову, назидательно воздела палец:

– Хорошо бы тебе усвоить, молодой человек, что надо быть повежливее с дамами! Ты разве не знаешь, какая беда приключилась с одним из твоих предков? Однажды, прогуливаясь по лесу, он увидел гнома, запутавшегося в прибрежном кустарнике. Лорд Маккол освободил его, и тот рассказал, что попал в западню, пытаясь отыскать волшебный белый камень. Он показал его Макколу, и они расстались как друзья.

– Я что-то не… – заикнулась было Джессика, однако леди Урсула так на нее зыркнула, что девушка мгновенно стушевалась. Это не укрылось от внимания Марины и еще больше расположило ее к строптивой старушке.

– Через некоторое время, – продолжила леди Урсула, – наш герой встретил в своем саду нищую старуху, которая никак не хотела отвязаться и просила более щедрую милостыню, чем предложил милорд. Он был нетерпелив, легко раздражался… совсем как мой племянник. Словом, Маккол оскорбил старуху, и та, возмутившись, посулила ему, что и двор, и замок будут затоплены. Стоило ей так сказать, как вода в фонтане забурлила и потоком полилась по двору и по всем лестницам замка, даже ведущим вверх, прибывая с каждой минутой. Лорд перепугался, но вспомнил о своем друге гноме и позвал его на помощь. Тот явился, бросил белый камень в фонтан – и разлив прекратился. Замок был спасен. Но та история научила вспыльчивых лордов Макколов с уважением относиться к пожилым дамам… Увы, научила, видимо, не всех!

И, выпустив эту парфянскую стрелу, леди Урсула гордо удалилась.

Некоторое время молодые люди недоумевающе смотрели ей вслед.

– Кто-нибудь что-нибудь понял? – спросил наконец Десмонд.

Марина и Джессика в лад покачали головами.

– Я тоже. Я вообще забыл, о чем шла речь, – приложил руку ко лбу Десмонд. – Рассказ Урсулы совершенно затопил мою голову. Нет ли у кого белого камня?

Тут Джессика всплеснула руками:

– Я совсем забыла про Вильямса! Ты встретился с ним?

– Какой еще Вильямс? – свел брови Десмонд.

– Капитан, на пакетботе которого вы с мисс Марион переправлялись через пролив, – пояснила Джессика. – Он явился сегодня в замок…

Взгляд, который Десмонд бросил на Марину, был мгновенным, и та не разобрала его выражения, хотя и заметила, что Десмонд вдруг резко побледнел.

– Однако, – продолжала Джессика, – ты уехал в деревню, а Марион мы не нашли. Капитан спешил, и я предложила отправиться навстречу тебе. Mы отошли далеко, и появился Блэкки. Я попыталась его приманить, но Вильямс сказал, что боится лошадей и пойдет в деревню один. Неужели вы так и не встретились с ним?

– Нет, – покачал головой Десмонд, бросив на Марину еще один мгновенный взгляд и тотчас отведя глаза. – Хм, совершенно не понимаю, для чего он появился здесь. Он тебе хоть что-нибудь сказал, Джессика?

– Ничего особенного, – пожала та плечами. – О капризном нраве моря, когда внезапно налетевший шторм сменяется не менее внезапным штилем… Ох, Десмонд! Да ведь ты еле на ногах стоишь! Tебе лучше лечь. Хочешь, я пошлю за доктором Линксом?

– Видеть его не могу! – буркнул Десмонд. – И я преотлично держусь на нога-а…

– Ах! – хором воскликнули Марина и Джессика, кидаясь к покачнувшемуся Десмонду и успевая поддержать его – одна справа, другая слева.

Однако он тотчас выпрямился и отстранился:

– Не волнуйтесь, леди. Я просто ногу подвернул.

Ногу? Как бы не так! Он был бледен, как мел, как сама бледность.

Марина сцепила руки. Одно краткое мгновение она прижималась к Десмонду, ощущала тепло его тела, слышала биение его сердца – и вот уже снова ветер одиночества охватил ее со всех сторон. Он даже не смотрит!

– А с вами-то что, мисс Марион? Вы тоже ранены? – вскрикнула Джессика тоненько.

Первое мгновение Марина чувствовала только восторг от того, что глаза Десмонда вновь обратились к ней. Потом вникла в смысл слов Джессики и удивилась:

– А что со мной такое?

– У вас руки в крови! И платье, посмотрите!

Марина приподняла подол. Россыпь рыжих пятен… таких же, как палец.

– Это не кровь, а…

Она осеклась. И как закончить фразу?

– Я просто порезала палец, – нелепо соврала Марина. Так нелепо, что Джессика опустила, а Десмонд отвел глаза.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – пробормотал он.

– Я провожу тебя, – встрепенулась Джессика. – И позову слуг.

Они двинулись к замку вдвоем. А Марина стояла и не могла понять, почему предпочла согласиться, что запачкана кровью, вместо того чтобы сказать: краска, мол. Мало ли где могла она вляпаться!

Павильон в саду

Марине случалось читать греческие трагедии, и в последнее время они часто приходили ей в голову. Особенно при появлении Глэдис. С невольной улыбкой она думала о том, что быстроногой служанке выпала роль всеведущего хора. Редко какой день не начинался с болтовни Глэдис, от которой Марина узнавала о всех событиях в замке и даже об их подоплеке. Глэдис не больно-то опасалась «русской кузины»: ведь та хоть и была из богатой семьи, но все-таки птичка из чужого гнезда. А потому не церемонилась и слов не подбирала.

Вот и в тот кошмарный день она шумно ворвалась в комнату Марины и принялась разводить огонь в камине, грохоча даже громче, чем обычно. Марина уже к тому времени проснулась и лежала, поглядывая на светло-пыльные полосы солнечных лучей, протянувшиеся сквозь щели в шторах, и размышляя о событиях вчерашней ночи и дня. Прежде всего о том, где бы раздобыть ключи от входа в башню или как туда попасть иначе. Потом ее мысли обратились к Флоре, которая в своем увитом розами домике ревностно оберегает от постороннего глаза мальчика, закутанного в девчачьи одежки.

Думала и про капитана Вильямса. С какой радости тот вдруг заявился? Кстати, в замок он не вернулся. Вот кабы Десмонд не свалился с коня, то непременно встретился бы с Вильямсом…

Десмонд! О чем бы она ни думала, мысли все время кружились вокруг него. Марина даже мысленно не произносила слова «любовь». Разве можно влюбиться в человека, которого считаешь врагом. Может, оттого потянулось к Десмонду одинокое ее сердце, что он единственный был близок ей здесь, на чужбине. Или впрямь существуют вековечные чары в тех узах, которые налагаются на мужчину и женщину именем божиим, даже если их союз – случайность? Но был ли случайным их с Десмондом союз? Ведь какая-то сила поставила его на пороге заметенной снегом баньки именно в ту роковую, предрождественскую минуту, когда Марина произносила древние, заветные слова, вызывая из тьмы и света, мрака и сияния любовь – единственную на всю жизнь… Но любовь к Десмонду – гибель, потому что напрасная, безответная. Он любился с Агнесс, а вчера так поглядывал на скромное «вдовье» декольте Джессики…

И снова приступ ревности ударил Марину в самое сердце. Слезы неудержимо подступили к глазам. Вскочив с постели, она принялась тереть глаза кулаками, загоняя слезы внутрь и делая вид, будто проснулась от шума, поднятого горничной.

– Что ты топочешь, как молодая кобылка в стойле? – проговорила она, откусывая от горячей маслянистой лепешки, какие здесь частенько подавались к завтраку.

– Топочу, мисс? Ой, прошу прощения у вашей милости. Просто-напросто я еще не привыкла к этим туфелькам… я ведь надела их в первый раз.

– Так у тебя новые туфли? – оживилась Марина, как всегда оживляются женщины, когда речь заходит об обновке – своей или чужой. – А ну, покажи!

Глэдис вмиг вздернула юбки, выставив тоненькие ножки, обтянутые полосатыми, домашней вязки чулками и обутые в нарядные кожаные, с пряжками туфельки на французском каблучке.

– Конечно, они не новые, – пояснила Глэдис. – Но мне бы отродясь таких не нашивать, кабы не леди Джессика. Она частенько дарит служанкам туфли, потому что быстро их снашивает.

– Отчего же так? Ходит много? – спросила Марина от нечего делать, для поддержания разговора.

– Не больше других, – пожала плечами Глэдис, выставляя ножку и показывая сношенный каблучок. – Однако все ее левые туфельки вот так стоптаны: леди Джессика, известное дело, хромоножка.

– Да ну! – изумленно всплеснула руками Марина. Вот уж не подумала бы…

– Между нами говоря, мисс, – заметила Глэдис, – вы вообще ничего и никого не видите, кроме…

Она осеклась и схватила с кровати поднос, но Марина успела вцепиться в него и удержать.

– Кроме кого? Говори! – молвила тихо и, как ей показалось, спокойно.

Глэдис учуяла в ее спокойствии недоброе. В ее голубеньких английских глазках заплескался страх, и она выдохнула обреченно:

– Кроме милорда, сэра Десмонда. Простите, что я осмелилась, мисс… Однако вы так добры всегда, что мне хотелось вам как-нибудь помочь.

– Что, так сильно заметно, да? – спросила Марина, с трудом поднимая глаза.

– Заметно, мисс, – кивнула Глэдис. – Вы, как подсолнух, туда-сюда поворачиваетесь, только чтобы взглянуть на милорда. Вроде бы вы даже это от самой себя таите, а другим заметно. У нас давно девушки говорят: не диво, мол, что Агнесс волосы на себе от злости рвала, коли милорд в замок другую привез!

– Агнесс? – удивленно переспросила Марина. – Однако она… царство ей небесное… вроде бы не была милордом обижена?

– Вот видите, мисс, какая вы! – воскликнула Глэдис. – Вы даже и не знаете, что, воротясь из путешествия, милорд к себе Агнесс ни разу не допустил. Слухи ходят, что она чуть ли не голая без зова являлась к нему в комнату, а он ее выставлял прочь. Оттого и прицепилась к Хьюго. Вот господь ее и наказал за распутство.

– Выставлял прочь? – с трудом выговорила Марина. – Ты, верно, шутишь…

Десмонд хранил ей верность… О господи, спасибо тебе! Путы глупых недоразумений едва не разлучили их навеки. Но теперь все выяснилось! Ах, бедная Агнесс… как она, должно быть, ненавидела «русскую кузину»… Взаимная ненависть погубила одну из них и едва не обездолила другую. Десмонд не изменял ей! Конец несчастьям, недоразумениям, тоске!

Она была так счастлива, что даже опасные тайны, клубившиеся вокруг Маккол-кастл, казались ей не стоящими внимания пустяками. Она сейчас же пойдет к Десмонду и скажет: «Довольно нам мучить друг друга! Зачем еще чего-то ждать? Я больше не могу таиться. Я люблю тебя. Я твоя и готова всему миру сказать об этом – хоть сейчас».

– Ох, Глэдис, спасибо тебе за то, что ты сказала!

– Не за что благодарить меня, мисс, – решительно покачала головой Глэдис. – Не за что! Ах, если бы вы знали… если бы только знали!

Она махнула рукой и пошла к двери, но Марина вскочила и преградила ей путь.

– Нет уж, погоди! Договаривай! – грозно сверкнула глазами.

– Зря вы допытываетесь, мисс, – шепнула Глэдис, глядя на Марину с жалостью. – Лучше вам и не знать ни о чем.

– O чем, ну?! – воскликнула Марина, опять исполнившись яростью и чувствуя, что, ежели Глэдис сызнова примется солому жевать, она пришибет ее на месте.

– Ну ладно, ежели так угодно вашей милости… – устало сказала горничная. – Беда в том, что вы опоздали, мисс. Милорд Десмонд, может, и имел на вас виды, да его уже другая к рукам прибрала. К тому и шло!

– Другая? – слабо шевельнула губами Марина. – Ты с ума, что ли, сошла?

– Не у меня, а у вас, мисс, верно, в уме помутилось, коли вы ничего не видите! – вышла из себя Глэдис, от возмущения забыв о приличиях. – Я вам еще когда говорила: леди Джессика не по себе дерево хочет срубить и на молодого лорда заглядывается. Вы меня на смех подняли, а теперь… – Она замялась было, как бы не решаясь продолжать, но, не выдержав взгляда Марины, сунула руку в карман и вытащила листок бумаги, сложенный вчетверо. – Поглядите-ка!

– Что это? – спросила Марина, глядя на листок с таким ужасом, словно он шипел и готов был ее укусить.

– Письмо леди Джессики к милорду, – буркнула Глэдис. – И если я не спятила, не простое письмо, а любовное!

Марина, забыв обо всем, вырвала из рук Глэдис листок. Она должна знать все!

«Десмонд, после того, что случилось вчера, я больше не в силах таиться. Был миг, когда мне показалось, что злая участь Алистера настигла и тебя… и я поняла, что не переживу новой потери. Мне необходимо поговорить с тобой. Это жизненно важно! Ты и не подозреваешь того, что я хочу тебе открыть. Сегодняшний вечер перевернет всю твою жизнь и, быть может, наконец освободит от роковой слепоты, которая ведет тебя к гибели. Впрочем, писать очень долго. Я все скажу сама. Умоляю не искать со мной встречи днем, не мучить понапрасну, не выспрашивать, однако ровно в 10 часов вечера я буду ждать тебя в павильоне, в саду. Приходи. Джессика».

Что ж, листок был вполне невинен. Но к нему прилагался другой, поменьше, и когда Марина прочла его, она не поверила глазам. Похоже, многолетняя сдержанность изменила Джессике. Чувства хлынули потоком и подчинили ее себе. Строчки плясали, буквы разъезжались – она явно не владела собой, когда писала:

«О Десмонд, мой Десмонд! Довольно нам мучить друг друга. Я всегда понимала тебя лучше, чем даже ты сам, поняла и теперь. И ты все понял. Да, я больше не могу таиться. Я люблю тебя и готова всему миру о том сказать. Если ты захочешь, мы подождем приличного срока, чтобы объявить о своей любви, но ты должен знать, что я готова принадлежать тебе во всякий час, когда ты пожелаешь меня. Пусть это свершится сегодня. Я хочу сегодня стать твоей…»

Марина уронила листки. Она почти не дышала от боли. И почему-то самым мучительным было то, что Джессика почти слово в слово повторила то, что Марина готова была сказать Десмонду!

Но ведь он женат! Марина ему жена! И она ведь совсем забыла, что главным условием их договора была свобода ее выбора. Ее! Только от нее зависит, какая участь постигнет Десмонда 31 июля: венчание или смерть. Ну так ни то, ни другое! То есть не 31 июля! Лорд Десмонд Маккол обвенчается со своей русской кузиной Марион Бахметефф… завтра же. В домовой церкви, без соблюдения дурацких английских приличий. И узнает он о решении своей судьбы нынче же вечером. Причем не где-нибудь, а в садовом павильоне. В том самом, где ему назначила свидание Джессика. Да-да, все будет как в романе: дама, явившись на свидание, застанет возлюбленного с другой… Явившись в павильон в десять вечера, Марина попадет в самый разгар любовного свидания, которое началось немного раньше…

Лицо Глэдис, стоявшей с видом печального сочувствия, изрядно вытянулось, потому что мисс Марион, только что бывшая полумертвой от горя, вдруг расхохоталась и ринулась к секретеру, где стоял бювар. Обмакнув перо в чернильницу, Марина перечеркнула в письме цифру 10 и написала сверху размашисто девятку, а потом, помахав листком в воздухе, чтобы чернила быстрее просохли, свернула его по сгибам и сунула совершенно ошеломленной Глэдис.

– Вот. Теперь ты можешь отнести его милорду. Иди, что стоишь?

– Но, мисс! – взмолилась Глэдис. – Второй-то листок остался у вас…

– Если ты кому-то пикнешь про второй листок… если вообще пикнешь, что я знаю про письмо… – прошипела Марина, сузив глаза, и Глэдис начала пятиться к двери. – Убью, так и знай! – закончила Марина сурово и просто.

И Глэдис, очевидно, поверила, потому что в следующую же минуту ее и след простыл. Стоптанные каблучки туфелек Джессики дробно затопотали по коридору, а Марина первым делом подошла к камину и швырнула в огонь любовные бредни «неутешной вдовы». Как ни странно, ей стало легче.

Оставшееся время прошло в нетерпеливом хождении из угла в угол. Марина не спустилась к чаю, не вышла обедать. Еду на подносе ей принес в комнату лакей, сказав, что Глэдис отпросилась в деревню навестить заболевшего отца. Передала ли девушка письмо? Прочел ли его Десмонд?

Едва стрелки на часах, стоящих в углу комнаты, задрожали на половине девятого, Марина бесшумно, будто пресловутый призрак леди Элинор, понеслась по коридору. Из бокового хода прянул ей под ноги Макбет, который словно бы учуял очередное приключение и норовил принять в нем участие. Но Марина, соскучившаяся по своему пушистому приятелю, лишь приостановилась – погладила кота, почесала его за ушком… и сурово сказала: «Брысь!» А затем прямиком побежала в сад, решив явиться на место свидания раньше Десмонда.

Павильон, о котором шла речь, она давно приметила: изящный, округлый, в греческом стиле, напоминающий некий чудный маленький храм. И почему-то он напомнил Марине баньку в бахметевском саду, где она когда-то ворожила на свою судьбу… Вон чего наворожила!

Впрочем, чепуха. Какое сходство между двумя зимами – метельной русской и одетой в зелень прошлогодней травы английской, между бревенчатой банькой и мраморным павильоном? Вот только состояние Марины одинаковое – тревожное.

Павильон всегда казался наглухо запертым. Но стоило ей слегка коснуться двери, как та мягко подалась под рукой. Здесь топился камин, причем с какими-то ароматическими добавками, отчего воздух был напоен сладостным духом. Слабый огонек одинокой свечи отражался в серебряной посуде, стоявшей на небольшом столике, и озарял роскошную постель.

Марина стояла, прижав руки к сердцу. Неужели скромница Джессика свила это пышное, сладострастное любовное гнездышко?

Сначала Марина думала встретить Десмонда в дверях. Объясниться, поговорить, признаться. Но при виде роскоши павильона поняла, есть только одно место, где ей следует ждать мужа, – постель. Тем более что пришла она на свидание в одной тонкой рубашонке, как будто сотканной из белого, призрачного лунного кружева.

Марина села, потом легла, снова села. Как лучше – распустить волосы по плечам? Разметать их по подушке? Или не трогать косу, предоставить Десмонду расплести ее? Что сделать: сразу окликнуть его? Или молча протянуть к нему руки?

Она так увлеклась обдумыванием выигрышной позы, что едва не воскликнула: «Подождите, я еще не готова!», когда за стеной захрустел песок под чьими-то торопливыми шагами.

Десмонд!

Марина замерла, уставившись на дверь широко раскрытыми глазами, и вдруг поняла, что у нее не хватит храбрости встретить Десмонда вот так, лицом к лицу.

Опрокинулась навзничь и едва успела набросить на себя самый краешек шелкового покрывала, прикрыв лицо полусогнутой рукой, как дверь распахнулась.

Он вошел и замер на пороге, не говоря ни слова, только глубоко вздохнул. Потом Марина услышала тихие шаги и торопливый шорох одежды. Сейчас она окажется в его объятиях!

Больше не было сил ждать, и едва только он оперся коленом о постель, как Марина прильнула к нему и с силой cплела руки на его спине, желая никогда больше не выпускать его. Он впился в рот Марины таким неистовым поцелуем, что она перестала дышать и вроде бы даже лишилась на какой-то миг сознания, безвольно подчиняясь буре его страсти.

«О господи, – вдруг подумала Марина в испуге, – да ведь он же небось думает, что здесь Джессика!»

Сердце сжалось. Она рванулась, пытаясь приподняться, взглянуть Десмонду в глаза, увидеть в них пламя страсти, зажженной ею, только ею, но не смогла – так он был тяжел. Она не помнила, чтобы Десмонд был так тяжел прежде… чтобы его губы были так жестки и безжалостны… не помнила этого резкого запаха пота… Грубая рука вдруг рванула ее рубашку, и Марина вскрикнула, захлебнувшись отвращением и ужасом: это был не Десмонд!

Открытие придало ей силы. Невероятным усилием она повернулась на бок, со всхлипом набрала в грудь воздуху – да так и замерла, ибо ее, словно молния, пронзил крик:

– Что здесь происходит?!

Голос Десмонда!

Марина слепо рванулась ему навстречу… и вдруг все вокруг осветилось, как по волшебству, десятками свечей, соединенных меж собою горючими нитями. В павильоне стало светло, как днем, и Марина увидела Десмонда, стоящего над постелью и с выражением непередаваемой брезгливости разглядывающего два сплетенных тела.

Женское и мужское. Марины и… Хьюго.

– Сэр! – возопил Хьюго, приходя в себя. – Я не виноват, клянусь вам, милорд! Я только что пришел, вы же видели меня в саду, я сказал, что вас искала леди Урсула… Когда я пришел сюда, леди уже лежала здесь, ждала меня.

«Не тебя!» – всем существом своим выкрикнула Марина, однако голос остался похороненным в сердце: ей не удалось издать ни звука.

Десмонд поглядел на нее темным, холодным взором.

– Tяжелая наука – презирать людей, – произнес он по-русски, почти не разжимая губ. – Ты обучила меня ей.

И, резко повернувшись, вышел.

Хьюго мгновение смотрел ему вслед, а затем повернулся и хмуро глянул на оцепенелую Марину:

– Ну что бы ему стоило прийти на пять минут позже! Я был уверен, что успею, что он проищет бесноватую полчаса, не меньше, а он… Ладно, леди, вставайте и уходите. Вам пора. – А когда Марина не шевельнулась, с ноткой сообщничества в хриплом голосе прошептал: – Или лучше приходите ко мне завтра на конюшню…

Он коротко хохотнул, и его утробный смешок словно бы разрубил путы, стягивающие Марину. Она сорвалась с постели и опрометью кинулась в сад как была – в обрывках кружев. Бежала куда-то, не зная куда… В голове путаница, звон, колотье в висках… Hичего, не так уж велик парк, чтобы не найти озера, чтобы…

Чтобы что? Марина встала как вкопанная. Вот уже и топиться собралась… Десмонд, чего доброго, решит, что она утопилась, рассорившись с Хьюго… со своим любовником. Он ведь не знает, что Марина ждала его, и приди он на несколько минут раньше…

Марина передернулась, вспомнив звериный запах Хьюго, его мускулистую спину и волосатые ноги. Он, конечно, красив… но красота его какая-то мрачная, почти удручающая. Притягательная и отталкивающая красота порока. Но она уже никогда не будет притягательной для Марины.

Строгое, светлое лицо Десмонда встало перед ее глазами. Изломанные насмешливые брови, льдистые глаза, твердый рисунок губ, совершенный очерк лица… Бесконечно любимого лица! Да, Марина и не заметила, как стала пленницей собственного сердца.

Нужно поговорить с Десмондом. Но он не захочет слушать! Марина всхлипнула, вспомнив выражение брезгливости, с каким он только что смотрел на нее. О господи, она ведь тоже так смотрела на него когда-то… в каюте пакетбота… Что ж, они с Десмондом отчасти квиты. Оба испытали жгучее презрение, почти ненависть друг к другу, и если Марина поняла свою ошибку, то и он должен понять!

Она повернулась и побрела, еле переставляя заледеневшие, исколотые песком ноги. Одна мысль неотступно колотилась в голове: «Надо скорей сказать Десмонду, что произошло чудовищное совпадение, недоразумение, что если бы он пришел раньше…»

Марина замерла. Он не пришел раньше лишь потому, что Хьюго перешел ему дорогу и послал на поиски леди Урсулы. Зачем? Бог весть. Что там бормотал Хьюго? «Я был уверен, что успею, что он проищет бесноватую полчаса, не меньше, а он…»

Хьюго был уверен, что Десмонд опоздает на свидание. Это означало лишь одно: он знал о свидании и хотел прийти в павильон первым, хотел «успеть»… Получается, Глэдис разболтала ему о своем разговоре с «русской кузиной», показала письмо с цифрой 10, дерзко переправленной на 9. И Хьюго решил опередить хозяина.

А что его так разобрало? Или он чувствовал к Марине тайную, неодолимую страсть? Но тогда почему Хьюго не довершил начатое? Ведь оцепенение, владевшее ею, было подобным беспамятству, и она не смогла бы противиться насилию. Наоборот, Хьюго, рискнувший благорасположением своего господина, вдруг шуганул Марину с постели, будто помойную кошку. Он кого-то ждал… Неужто малютку Глэдис, которая замыслила какую-то каверзу против нее?

Сейчас Марина знала одно: прежде чем идти говорить с Десмондом, ей нужно снова увидеть Хьюго и спросить… Он, конечно, откажется рассказывать, но ничего: она прочтет ответ в его черных распутных глазах!

Вот и павильон. Едва дыша, по чуточке Марина приотворяла дверь, опасаясь, что внезапно ворвавшийся порыв ветра спугнет Хьюго и его пассию.

Зря старалась! Их не спугнул бы и ураган, этих мужчину и женщину, которые бились на развороченной постели. Марина узнала волосатую, черную спину Хьюго, и ее пронизала дрожь такого отвращения, что тошнота подкатила к горлу. Итак, Хьюго дождался… Кто же его подружка?

Женщина вдруг пронзительно взвизгнула и замерла в изнеможении. Руки ее расслабились и удовлетворенно обхватили спину обессиленного любовника. На пальце блеснуло кольцо… и Марина наконец узнала то, зачем пришла сюда.

Она сделала шаг назад, потом еще шаг, осторожно прикрыла дверь – и прянула во тьму, ничего не видя перед собой, кроме фамильного кольца Макколов, которое сверкало на тонком, изящном пальце.

Супружеская сцена

Джессика… Так вот кто любовница Хьюго! Вот кто измыслил интригу! Можно не сомневаться, что невеста-вдова давно почуяла нечто странное в отношениях Десмонда и его «русской кузины». Пожалуй, ей тоже Глэдис сообщила об отставке, которую получила Агнесс, и Джессика решила бросить соперницу в такую грязь, от которой той в глазах Десмонда вовеки не отмыться.

Но какова Глэдис! Похоже, сцену жалости и сочувствия она разыграла по указке Джессики и ловко подсунула в нужную минуту письмо. А за работу получила от мисс Ричардсон награду в виде хорошеньких туфелек, правда, изрядно поношенных, со скошенным каблучком…

Марина нахмурилась: какая-то мысль мелькнула в голове и пролетела. Да и при чем тут туфли и Глэдис? Девчонка служит той, которая, как она считает, скоро станет леди Маккол.

Получается, Джессика тогда говорила о себе: о том, что надо полюбить Маккол-кастл превыше всего и ради обладания им смирить свое сердце, затворить его для любви и счастья. Лишь бы стать леди Маккол! О нет, она не любит Десмонда. Слова о любви в письме, которые так ранили Марину, неискренни. Расчетливая Джессика очень точно представила себе, что может сказать своему возлюбленному Марина, – и облекла ее чувства в оболочку слов. Получается, Джессика успела очень хорошо узнать Марину. Наверное, «дружба» с Мариной была так же подстроена Джессикой, как ее «любовь» к Десмонду.

Какая там любовь! Десмонд в ее глазах лишь бледное подобие Алистера. Зачем ей любить Десмонда, когда племенной жеребец Хьюго в любую минуту готов удовлетворить ее пыл. Хм, похоже, под ледяной оболочкой мисс Ричардсон скрывается весьма страстная натура – вон как она визжала. Так же и Агнесс вопила тогда, в конюшне с Хьюго.

Агнесс… Марина зажмурилась, вспоминая. Почему та вдруг пришла ей на ум? Агнесс что-то сказала такое… «Я думала, что это леди… Урсула» – вот что она сказала.

Черта с два! Она думала, что это леди Джессика. И смертельно испугалась, что ее шашни с Хьюго станут известны даме, которая, судя по всему, крепко держит дом в своей изящной ручке… с бриллиантовым кольцом на пальце. И скоро Десмонд окажется стиснутым той же железной хваткой!

Такого нельзя допустить! Десмонд должен узнать…

Марина вдруг поняла, что едва плетется по тропинке. Павильон совсем рядом, она и десяти шагов от него не сделала! Рванулась вперед, заставляя закоченевшие ноги двигаться, и со всего маху наткнулась на что-то всем телом. И услышала голос, подобный шуму ледяного январского ветра в вершинах елей:

– Вижу, вы еле тащитесь, сударыня!

Повиснув в его руках, Марина, не веря глазам, смотрела в лицо, искаженное выражением жгучего презрения.

– Ты здесь… – слабо выдохнула она.

– Я вернулся, – сказал он. – Почему-то, когда я пришел к себе, мне показалось, будто увиденное было лишь страшным видением, наваждением. И испытал неодолимое желание вернуться и убедиться собственными глазами, что павильон пуст. Но… Я видел тебя выходящей из него.

– Я тоже только что вернулась! – наконец подала голос Марина. – Там Хьюго. С женщиной.

– С другой? – ухмыльнулся Десмонд. – Что, тебя ему было мало?

– Все не так! – хрипло выкрикнула Марина. – Я убежала сразу вслед за тобой! А потом… потом к нему пришла Джессика…

– Замолчи! – прошипел Десмонд. – Не смей впутывать сюда Джессику! Ты клевещешь на нее!

– Клевещу? А вспомни, от кого ты получил письмо… Кто тебе обещал что-то показать, открыть глаза… Она и меня заманила сюда, сговорившись с Хьюго…

Десмонд глядел на Марину с отвращением.

– Трудно поверить, что Джессика гоняется за Хьюго. Вы его с ней не поделили, что ли?

– Да при чем тут Хьюго? Мне не нужен никакой Хьюго! Я люблю тебя! – С этим криком, чудилось, сама душа исторглась из тела Марины. Обессилев, она повисла на руках Десмонда.

– Не смей говорить о любви! – выдохнул он с ненавистью, отдергивая от нее руки с такой стремительностью, будто наткнулся на змею и та укусила его.

А Марина уже ни о чем больше не могла говорить. Когда Десмонд разжал руки, она рухнула, где стояла. И даже не почувствовала удара о землю…

* * *

Очнулась она от боли. Боль была везде – ныла спина, саднило живот, ноги жгло, как огнем… Единственным приятным чувством, которое ощутила Марина, было тепло.

Кто-то дернул ее за волосы: раз, другой, третий – и она вскрикнула, пытаясь поднять тяжелые веки, – да так и подскочила, услышав голос Десмонда:

– Отлично, вы пришли в себя. Давайте-ка выпейте….

Марина открыла глаза и недоверчиво уставилась на Десмонда, который одной рукой пытался приподнять ее голову, а другой подсовывал к губам рюмку с тяжелой, темной, резко пахнущей жидкостью.

– Где я? – пролепетала Марина, морщась от острого запаха и глядя на растрепанные волосы Десмонда, его румяное лицо, расстегнутую чуть ли не до пояса рубашку. Трещал камин, кругом горели свечи. Она бросила взгляд по сторонам, но не поняла, где находится. Не у себя в комнате, точно. – И что это?

– Не яд, – буркнул Десмонд, проигнорировав первый вопрос. – Пейте, ну!

– Зачем? Где я нахожусь? Как я сюда попала?

– Ну, коли посыпались вопросы, значит, моя прекрасная неверная жена окончательно пришла в себя! – хмыкнул Десмонд, нетвердо ставя рюмку на столик. Та покачнулась, и несколько капель плеснулось через край.

Марина вытаращила глаза:

– Да вы пьяны?!

– Ну да, самую малость, – покладисто кивнул Десмонд. – Трудно было не опьянеть! Тут все вокруг опьянело, пока я растирал этим отличным французским коньяком ваши ножки. Кстати, попробуйте пошевелить ими. Вы их чувствуете?

Ногами-то Марина пошевелить могла, а вот языком – нет, до того была изумлена. Растирал ей ноги коньяком? Он что, спятил?

– Нет, – покачал головой Десмонд, и Марина так и не поняла, то ли он проник в ее мысли, то ли ее язык все-таки зашевелился. – Нет, я в своем уме. А вот вы, верно, были не в своем, когда бегали босая по парку.

– Вы что… принесли меня оттуда? – тихо спросила она.

– Увы, да, – кивнул Десмонд. – Вас бы, конечно, следовало пригнать плетью, а мне пришлось тащить вас на руках.

– Почему?

– Вы без чувств были, – буркнул Десмонд. – И посмотрели бы на себя! Ноги по колено в грязи, все исцарапаны, на животе тоже царапина, рубаха разорвана в клочья, волосы перепутаны и все в сосновых иглах… Жуткое зрелище!

Он передернулся с такой брезгливостью, что Марина обиделась.

– Ну так и бросили бы меня там.

– Да не мог я вас оставить, – вздохнул Десмонд. – Вы бы к утру замерзли, и вообразите, какие пошли бы слухи, ежели б вас нашли утром полуголой, истерзанной… мертвой. Вы ведь все-таки моя… кузина, – продолжил он после заминки, от которой у Марины замерло сердце, – хоть и прекрасная и неверная!

– Я не… – выдохнула Марина, желая, чтобы он опять назвал ее женой.

– Не прекрасная? Или не кузина? – невозмутимо вскинул брови Десмонд.

– Не. невер… не не-вер-ная! – запутавшись, по складам выговорила Марина.

– Не неверная? Ну, тогда я не только пьян, но и слеп.

– Вы слепы, слепы! – в отчаянии выкрикнула она. – Вы ничего не замечаете, видите только то, что вам хочется видеть!

– То есть вы полагаете, что я всю жизнь мечтал увидеть, как вы валяетесь в постели с Хьюго? – прорычал Десмонд. – Ну так вы ошибаетесь!

Марина уронила голову на подушку и закрыла лицо локтем, чтобы спрятаться от его взгляда, в котором горела ненависть… и боль. Но ей было стократ больнее! Десмонд оскорблен потому, что другой мужчина покусился на его собственность, и не способен страдать так, как страдает она. Ведь он не любит ее!

Слезы хлынули ручьем. Марина уткнулась лицом в подушку, зашлась рыданиями.

– Прекратите истерику, – выдавил Десмонд, не глядя на нее. – У меня нет никаких прав упрекать вас. Всеми бедами, которые обрушились на вас, вы обязаны только мне. Я похитил вашу девственность, вынудил покинуть родной дом, связал узами брака, а затем развратил вас, ввергнув в тлетворную атмосферу интриг и распутства, которой пропитано все в замке. В конце концов, я только пожинаю плоды своего…

Он не договорил, только зубами скрежетнул.

– Зачем вы дергали меня за волосы? – спросила Марина, еле шевеля губами от внезапно навалившейся усталости.

– Вытаскивал из них сосновые иглы, – сердито ответил Десмонд. – Вы же были невероятно грязны, словно всю ночь бегали взад-вперед по парку.

– Но ведь так оно и было! – слабо выдохнула она.

Десмонд озабоченно нахмурился и снова поднес ей рюмку:

– Bыпейте, сами выпейте, сами! Похоже, вы сейчас снова упадете в обморок, и мне опять придется поить вас тем необычным способом, от которого я и опьянел.

– О чем вы говорите? – слабо повела рукой Марина, отстраняя рюмку.

– Осторожнее! – вместо ответа вскрикнул Десмонд и с досадой покачал головой: – Ну вот, вы все иголки рассыпали! Я хотел бросить их в камин и сжечь, а вы… Утром горничная увидит и решит, что я спятил, если приношу из парка сухие сосновые иглы к себе в комнату!

К себе в комнату? O господи… То есть она лежит в его постели?

Кровь побежала быстрее, и Марина почувствовала, что возвращается к жизни. Десмонд принес ее сюда, ухаживал за ней… Может быть, она не так уж и безразлична ему? Мысли неслись, перегоняли одна другую. И только одна с завидным постоянством возвращалась обратно – она ведь была почти раздета, беспомощна… Робко глянула на Десмонда и вздрогнула: он глядел прищурясь, и глаза его снова были чужими… совсем чужими!

– Вы ошибаетесь, Марион, – с горькой усмешкой молвил Десмонд, и взгляд его не оставил сомнений в том, что он прочел ее мысли. – Я вас не тронул. Чтобы я… после конюха… – Он брезгливо передернул плечами.

Некая неведомая сила вздернула Марину с постели, понесла к Десмонду. Некая неведомая сила влилась в ее руку, отвесившую ему такую пощечину, что он отшатнулся и едва устоял на ногах.

– Вы меня с кем-то путаете! – прошипела Марина, не помня себя от ярости. – Хоть я ваша тайная жена, однако же не обзавелась еще вашей фамильной чертой: страстью к простолюдинам!

Десмонд качнулся, схватился за край стола, чтобы не упасть, и глаза его так сверкнули, что Марина поняла: он тоже в ярости и едва способен владеть собой. Но Марине уже было море по колено.

– Да, да! Это ведь в ваших привычках! – усмехнулась Марина. – Вы ведь сочли меня крестьянкой, когда обольстили в бане и когда каждую ночь укладывали к себе в постель? Да все вы, Макколы, таковы. Ваш брат, тайно обвенчавшийся с Гвендолин и приживший с ней сына, ваш дядя, у которого любовница в деревне, ваш отец, так и не узнавший имени своего бастарда… И Джессика, которая душу дьяволу продаст, лишь бы сделаться леди Маккол, всего лишь усвоила вашу манеру. Но меня вы…

Все взорвалось у нее в голове. А затем что-то больно ударило Марину в спину, и она обнаружила, что лежит на ковре, а левая ее щека горит и наливается болью.

Десмонд ударил ее! Все теперь кончено меж ними!

На Марину навалилось горе, для которого мало слез. Нет, не оплакать боль, невыносимую боль, пронзившую все ее существо.

А Десмонд распахнул двери, выглянул. Ему стало стыдно, не услышал ли кто скандал, который они устроили друг другу. Только одно его и заботит: честь Макколов! Можно делать все, что угодно – но шито-крыто. Выходит, он и правда унес Марину из парка лишь для того, чтобы слуги не увидели ее в непотребном виде.

Ей захотелось умереть прямо сейчас, немедленно. Марина повернула голову, зашарила пальцами по ковру. Стекло, осколок стекла… Она стала поднимать руку – и замерла, вдруг ощутив, что Десмонд рядом.

– Ого! – недобро усмехнулся он. – Да вы, я вижу, вооружены? Намерены отомстить обидчику, да? Ну, этим вы меня только оцарапаете!

С легкостью вынул из ее пальцев осколок, и не успела Марина огорчиться потерей, как ощутила прикосновение чего-то тяжелого и холодного. Рукоять кинжала!

– Вот так, – одобрительно кивнул Десмонд, – держите крепче. Заносите и бейте. Я даже наклонюсь, чтобы вам было удобнее. Куда желаете ударить? В сердце или в горло? Ну же, Марион, смелее!

Марина непонимающе смотрела, как он рванул рубашку.

Какая у него гладкая грудь, между шеей и плечом бьется голубоватая жилка… Ах, приникнуть бы к ней губами! Но нет, нельзя. Любить его нельзя! Невозможно. Смертельно.

Марина закрыла глаза. Кажется, Десмонд вынул кинжал из ее дрогнувших пальцев. Кажется, приподнял, прижал к себе, зашептал, касаясь губами уха, спутанных волос, задыхаясь, не то смеясь, не то… Нет, ей все кажется, все лишь мнится!

– Прости, что ударил тебя, – бормотал Десмонд. – Но как было иначе тебя остановить? А если бы кто-то услышал, как ты враз открываешь все тайны, которые навлекли проклятие на Маккол-кастл, которые стоили жизни Алистеру, а может быть, и не только ему? Слава богу, в коридоре никого не было. Может, все и обойдется. Но теперь к страху, который я и так испытываю ежечасно и ежеминутно, что не успею отомстить за Алистера, примешается еще и страх за твою жизнь. Ну зачем я принудил тебя сюда приехать?! Но я и не предполагал, что все так безнадежно запутано! И как тебе удалось до всего дознаться?

Не слыша ответа, он заглянул ей в лицо, и голова Марины безжизненно упала на его плечо. Трижды волна ярости поднимала ее сегодня – и оставляла в изнеможении. Теперь она окончательно обессилела.

Десмонд поднял Марину с полу и снова положил на кровать. Взял из шкафчика другую рюмку, наполнил коньяком. Поглядел на Марину и осушил рюмку одним глотком. А потом вдруг склонился над Мариной и припал к ее губам.

Губы его были влажны и горьки. Она успела осознать это, и в ту же минуту его язык проник меж ее губами, принудив их раскрыться, а вслед за тем ее рот наполнился жгучей жидкостью. Марина вздрогнула, едва не поперхнувшись, когда коньяк хлынул ей в горло, и вынуждена была торопливо сглотнуть. «Так вот что он имел в виду…» – мелькнула мысль. В то же мгновение Десмонд отстранился от нее, и Марина испытала приступ мгновенного, ошеломляющего одиночества, но тут же поняла, что он оторвался от ее губ, чтобы сделать новый глоток. И когда коньяк опять попал ей в горло, мгновенно проглотила его, а прежде чем Десмонд отстранился, сжала губами его язык.

Десмонд издал хриплый, мучительный стон. О нет, не коньяк вернул ей силы, а его стон подавленного, рвущегося на волю желания!

Марина обхватила его плечи, стиснула, отчаянно боясь, что он рванется, совладает с собой… но нет, он приникал к ней все теснее, все крепче вжимался в нее.

И все же Десмонд рванулся —последние остатки гордости ожили в нем.

Марина плавно повела бедрами, еще крепче прижалась к Десмонду. А он все еще противился ей… Почему? О чем он думает сейчас, какими мыслями гонит от себя наслаждение? Какие призраки одолели его?

Хьюго, поняла вдруг Марина. Они не вдвоем в постели, с ними третий. Десмонд не верит ей, его сковала ревность.

И вдруг свет померк в глазах. Марина вспомнила, что в парке она выдохнула ему в лицо слова любви, а Десмонд отбросил ее от себя. Тело ее вмиг заледенело, она замерла.

Губы их с Десмондом еще соприкасались, но теперь они лежали, как два врага, изнемогшие в смертельной схватке, на миг замершие, чтобы перевести дыхание, но стерегущие всякое движение другого. Марина поняла: что бы она ни сделала сейчас, Десмонд не будет удерживать ее. Нечем ему ее удержать!

Марина развела руки, Десмонд слегка приподнялся, и она почти без усилий соскользнула с постели. Ее пошатывало, когда она довольно твердо двинулась к двери. И ушла. А он так и не сделал попытки ее остановить…

Счастье, что их комнаты поблизости. Никто, ничей любопытный глаз не успел увидеть, как Марина, совершенно раздетая, вышла из спальни своего… ну, словом, из спальни сэра Десмонда и вошла в свою дверь.

У нее подогнулись ноги, и она села у двери, не чувствуя ничего.

В комнате горела только свечечка в ночнике, по сравнению со спальней Десмонда здесь было темно, однако Марине и слабого огонечка было много. Хотелось оказаться воистину в кромешной, непроглядной тьме… спасительной или губительной, кто знает. В такой она пребывала лишь однажды в жизни – когда блуждала по замковым потайным переходам, ведомая Макбетом. Вот если бы у нее была такая же дверь за гобеленами, как в комнате Джаспера, она бы вошла в нее и скрылась бы, заблудилась в переходах, исчезла бесследно, как некогда злополучный сэр Брайан, оставивший бедняжку Урсулу убиваться по себе. А кто будет убиваться по ней? Да никто. Десмонд в конце концов сдастся на милость Джессики и обвенчается с ней в домовой церкви Маккол-кастл. Везет же Джессике! И Десмонд будет принадлежать ей, и соперницу она довела до того, что та готова живьем в могилу зарыться. Как же расчетливая Джессика не распорядилась отвести мисс Марион комнату с потайной дверью, ведущей в лабиринт, во тьму… в никуда? Впрочем, в этой части замка тайных дверей нет. Только в той, где живут Джессика и Джаспер.

Джессика и Джаспер…

Марина с трудом поднялась, доплелась до кровати, ощупью забралась на нее и зарылась в одеяла, перины, подушки, медленно согреваясь. Однако дрожь так и пронизала ее, едва лишь в мыслях встретились два имени – Джессика и Джаспер.

Их комнаты рядом. Им совсем не обязательно выходить в коридор, чтобы встретиться, достаточно пройти через потайные двери. И обе двери ведут в переход, который тянется к старой башне, где томилась в заточении Гвендолин. Откуда она бесследно пропала.

Джессика и Джаспер! Марина замерла, перестав дышать от внезапной догадки.

Какая глупость… Нет, не глупость! Чего ради Флоре приводить Алана к замку? Едва ли Джасперу, который держал в заточении мать ребенка, это понравилось бы. А Флора хотела порадовать, утешить несчастную узницу. Она поступала против воли Джаспера, рисковала ради Гвендолин, а значит… значит, не она та любовница Джаспера, о которой говорили Гвен с Урсулой. Конечно, не она!

Марина напряглась, вспоминая. Гвендолин хотела, чтобы любовница застигла ее мучителя на месте преступления. Значит, он боится ее. Наверное, она каким-то образом прибрала его к рукам, на что Флора не способна. Ведь она безмерно любит Алана, и если бы Джасперу понадобилось приструнить ее, он мог бы пригрозить расправиться с мальчиком. А получается, что его самого кто-то держит мертвой хваткой, заставляет трепетать. Кто? Теперь ясно. В замке есть только одна женщина, подходящая для столь зловещей роли, – Джессика.

Джессика – с ее змеиной проницательностью, острым мужским умом, вся нацеленная на то, чтобы властвовать над людьми. Неведомо чем скрутила она Джаспера. Скорее всего, проникла в его позорную тайну, может быть, стащила у него запасы опия, без которого он не может жить. А может, их свел взаимный интерес? Джаспер алчет Маккол-кастл. Джессика мечтает о том же. И вот они каким-то образом похищают Гвендолин, распустив слух о ее смерти, и мучают ее, желая узнать… Что? Где находится законный лорд Маккол? Но ведь Джасперу это отлично известно. Или неизвестно?

– Ничего себе… – прошептала Марина.

Затрещав, погасла свеча, и Марина вздрогнула от страха. Нет, не звук, не внезапная темнота испугали ее: ей стало страшно за Флору.

Ну уж и удумала штуку отважная женщина, беззаветно преданная своему молочному брату, его жене и сыну! Судя по всему, Джаспер и не подозревает, что под именем его дочери скрывается мальчик! То есть он, конечно, знает, что ребенок не его, Джаспер ведь бесплоден, но дочь Алистера, даже и законная, для него не представляет никакой угрозы: женщины Макколов становятся наследницами, если не осталось наследника-мужчины.

Нет, Джаспер по-своему привязан к «крошке Элен», если не выдал тайны ее рождения Джессике. Наверное, знал ее мстительность, о которой и подозревать не могла Марина, когда начала выбалтывать все, что только становилось ей известным об обитателях замка или хотя бы взбредало в голову. Ведь именно Марина притащила ей в клювике листок из дневника Джаспера, и так Джессика случайно узнала, что Гвендолин была обвенчана с Алистером, что вовсе не ребенок Джаспера нашел себе приют у Флоры. И все-таки Джессика додумалась: ребенок Гвендолин жив.

Какое счастье, что Флора так хитра! Если бы не случайная встреча Марины с «брауни» возле замка… Но долго ли продлится неведение Джаспера и Джессики? Очевидно, теперь они заточили Гвендолин в таком месте, до которого не добраться. Интересно, сможет ли Флора подольститься к Джасперу и вызнать тайну? Нет, ей нельзя раздражать Джаспера, если она хочет спасти Алана. Флоре бы лучше уехать с ребенком… Но тогда Алану никогда не стать тем, кем он является по праву рождения: лордом Макколом! На что Флора надеется? Неужели существует надежда восстановить наследственные права Алана?

Марина схватилась за горло. Да в уме ли она? Куда она лезет? Зачем?!

Хочет помочь Алану. Но тогда лордом Макколом сделается Алан. А как воспримет такой поворот событий Десмонд? Захочет ли он справедливости или увидит в ребенке врага?

Слезы отчаяния так и хлынули из глаз. Марина горько всхлипнула – и окаменела, услышав тихий голос:

– Не плачьте, леди Элинор!

Как ни странно, она даже не испугалась, а только подумала: «Кажется, безумная ночь никогда не кончится!»…

И день выдался безумный

Марина проснулась от голода. Горничной, однако, не было видно. Пришлось, чтобы унять голодную тошноту, снова свернуться в клубочек. Глэдис не появлялась… Да и появится ли вообще? Ясно, что будущее теперь представляется мисс Ричардсон и ее верной союзнице совершенно однозначно: «русская кузина» будет выдворена из замка, так что Глэдис не придется тратить на нее ни силы свои, ни время. Марина вспомнила хорошенькое простодушное личико Глэдис и почувствовала себя вдруг такой одинокой! Как будто Глэдис была последней каплей в том омуте потерь, куда вчера ухнула Марина.

За окном вдруг кто-то истошно завопил, но тотчас смолк, словно захлебнулся. Нет, там просто возбужденно разговаривает множество людей. И, судя по тону голосов, люди чем-то переполошены. Что их так разбирает в такую рань?

Марина наконец-то додумалась взглянуть на часы: стрелки показывали два. Пополудни, ясное дело: ночью солнышко-то не светит! Вот заспалась так заспалась… Немудрено, что в комнате выстыло и она умирает с голоду.

Марина уже решила было взять судьбу в свои руки и потянулась одеваться, как в дверь постучали. Она радостно сорвалась с постели, распахнула дверь, и на лицо ее взлетело выражение детского изумления при виде человека, стоящего на пороге. Джессика!

– Вы-ы? – возмущенно выдохнула Марина и сделала движение захлопнуть дверь, однако Джессика проворно выставила ножку, придержала створку, и тут же из-за ее спины в комнату втерлась горничная с охапкой дров, а следом другая с кувшинами, а третья с подносом. Глэдис среди них не было. Марина не стала шуметь, а покорно взобралась на постель и быстро-быстро принялась есть, рассудив, что, пока девчонки разжигают огонь и наполняют ванну, все равно не удастся высказать Джессике все, что она думает. Та ведь за словом в карман не полезет, и неизвестно, до чего они дойдут во взаимных обличениях. Недоставало, чтобы все в замке узнали, как мисс Ричардсон отбила у «русской кузины» двух любовников разом.

После завтрака Марине предложили проследовать в ванну, что она и сделала с удовольствием. У девчонки, которая помогала ей, чуть глаза из орбит не выпали при взгляде на ее исцарапанные ноги, и, хоть она смолчала, Марина поняла: без сплетен все же не обойдется. Она уповала лишь на то, что Джессика, которая так и оставалась в комнате все это время, ничего не заметила. Впрочем, как тут же выяснилось, уповала напрасно: едва горничные ушли (не сказав, в отличие от Глэдис, и двух слов и ничего не уронив), как Джессика отошла от окна, в которое смотрела якобы с величайшим интересом, и пристально взглянула на Марину:

– Что с вашими ногами?

– Ваше-то какое дело? – ответила Марина так же нагло.

– Большое, – спокойно сказала Джессика. – Вы где-то были ночью?

– Будто не знаете! – не сдержав ненависти, буркнула Марина. – Полно дурочку из себя корчить.

– Если кто-то что-то здесь и корчит, то лишь вы, Марион, – с непоколебимым спокойствием откликнулась Джессика. – Отвечайте! Если я спрашиваю, значит, в том есть необходимость.

– Вам необходимо услышать, что нынче ночью по вашей милости и по милости ваших сообщников я едва не сделалась жертвою насилия? – яростно сверкнула глазами Марина. – Что вы разыграли гнусную интригу, и когда я пошла ночью…

– Ага, стало быть, вы все-таки выходили, – удовлетворенно кивнула Джессика. – А ведь, помнится, я вам в самом начале нашего знакомства говорила о разных неприятных случайностях, которые обрушиваются на людей, кои не могут ночью спокойно улежать в своих постелях.

«Ты-то ведь тоже не улежала!» – с ненавистью подумала Марина. Ее вдруг пронзила догадка: Джессика и не подозревает, что она видела ее с Хьюго! И, как ни велико было искушение бросить ей в лицо оскорбление, Марина все-таки удержалась и в самый последний момент успела вильнуть в сторону:

– Опять-таки по вашей милости!

– Ну, я же не виновата, что вы столь любопытны, Марион! – развела руками Джессика. – Любопытны и дурно воспитаны. Читать чужие дневники и письма у вас постепенно входит в привычку, а это не доводит до добра. Вы недостаточно умны, чтобы понять истинную подоплеку выраженного словами. Их глубинный, истинный смысл остается для вас скрыт, а потому вы принимаете за действительность свои нелепые измышления и совершаете множество ошибок.

– Ладно, совершаю. А вам-то какая забота? – грубо спросила Марина. – С чего вы взялись учить меня уму-разуму? Мать настоятельница выискалась! Сами-то заврались до того, что небось и запутались…

«С кем когда спать», – хотела сказать она, но снова заставила себя замолчать. Еще не время открывать свои карты.

Но, договорив или не договорив, ей удалось наконец-то взбесить Джессику, и Марина испытала истинное удовольствие, увидав, какой яростью сверкнули светлые глаза, утратив обычную безмятежную прозрачность и резко потемнев. В гневе Джессика еще пуще похорошела. Впрочем, она тоже не дала себе воли, и голос ее звучал спокойно.

– Поверьте, Марион, я не для того к вам пришла, чтобы ссориться. Мы сейчас напоминаем двух горничных, готовых вцепиться друг другу в волосы из-за пригожего конюха. Если вам не по нраву Хьюго, это дело вашего вкуса, но меня сюда, пожалуйста, не впутывайте! Ни Хьюго, ни какой-либо другой мужчина меня не интересуют сами по себе. Меня интересует только лорд Маккол. Он один. И вовсе не потому, что вы там навоображали себе вашим куцым, распутным умишком!

В горле Джессики что-то заклокотало, и Марина торопливо убрала руки за спину, потому что ничего так не хотела в жизни, как вцепиться сейчас в ее каштановые, тщательно уложенные локоны. А Джессика продолжила:

– Еще раз повторяю: я к вам пришла не просто для приятной – вернее неприятной! – беседы. Дело в том, что Десмонд наконец вспомнил и про вас и решил, что следует поговорить с вами, прежде чем до вас дойдет очередь у судебного пристава.

– Судебный пристав? Здесь, в Маккол-кастл, полиция? Чего ради? Что произошло?

Джессика глядела на нее в задумчивости, как бы подбирая слова.

– Марион, вы можете ненавидеть меня, – медленно проговорила она. – Однако знайте: я пойму вас как никто другой. Мы с вами очень похожи – хотя это трудно представить. Я способна понять, до чего могла вас довести… Агнесс. Бывали минуты, когда мне страстно хотелось совершить то, что совершили вы, но потом я все-таки заставляла себя одуматься, вспомнить, кто я – и кто она… Марион, вы видите во мне врага, а между тем первая моя мысль сегодня, когда я узнала о случившемся, была именно о вас, и первым моим чувством было горячее к вам сочувствие!

– Ничего не понимаю, – пробормотала Марина. – Случилось-то что?

Джессика остро взглянула на нее:

– Значит, вы мне по-прежнему не доверяете. Ну что ж, воля ваша…

– Да не известно мне ничего! – почти в отчаянии вскричала Марина.

Джессика отвернулась к окну:

– Ну, было неизвестно, так будет известно теперь. Слушайте. Нынче ночью погиб один из обитателей Маккол-кастл. Женщина. Похоже, она кому-то крепко досадила. Непонятно, какая сила вынесла ее ночью в сад, однако кое-где на кустах нашли клочья ее одежды в каплях крови. Похоже, она сломя голову неслась сквозь кустарники, будто спасалась от кого-то. Значит, кто-то гнался за нею. И она добежала до замка, промчалась по коридорам – а преследователь за ней. Странно, почему она не кричала, не звала на помощь, не билась в двери. Наверное, бедняжка онемела от ужаса. А может быть, она надеялась затаиться, где-то отсидеться… Но ей не удалось. Преследователь настиг ее на галерее, ведущей к старой башне. Конечно, только человек, совершенно потерявший голову, мог бежать туда. Ведь там тупик: окно, ведущее в башню, наглухо забито, причем такими огромными гвоздями, что и великан не оторвал бы их. Тело несчастной нашли на земле, у подножия башни. Ее задушили перед тем, как сбросить туда. Ума не приложу, кто ее так ненавидел, что решился на злодейство Если только из мести…

– Кто убит? – спросила Марина, с трудом заставляя губы повиноваться.

– А вы будто не знаете, – устало бросила Джессика. – Делаете вид, что не догадываетесь? И что вы тут ни при чем, да?

– Я не желала ей зла, – горячо сказала Марина. – Да, Глэдис обманула меня, но ведь она действовала не по своей воле…

Джессика вскинула голову.

– Глэдис? – переспросила она хрипло. – А кто говорит о Глэдис?

У Марины замерло сердце.

– Джессика, кто погиб? – быстро спросила она, глядя с тоской и ужасом, потому что уже знала ответ до того, как он прозвучал.

– Урсула.

Марина зажала рот руками, в ужасе, немо глядя на Джессику.

– Урсула…

– Да, она убита. И сколько же страху натерпелась перед смертью! Так мчаться по парку, как она, может только человек, гонимый самым лютым, нерассуждающим ужасом. Будто увидела призрак… своей смерти.

– Призрак? – слабо прошелестела Марина эхом.

– Ну да, – кивнула Джессика. – Видите ли, хоть Урсула и вела себя так, словно только и мечтала повидаться с леди Элинор, с человеком на деревянной ноге или бедным поэтом, она в самом деле была до чрезвычайности пуглива. Чуть ли не в обморок падала от любого внезапного звука за спиной, никогда не гасила свечей на ночь, а если и выходила по ночам из своей спальни, то лишь когда безумие совершенно овладевало ею. После таких путешествий она долго билась в припадках, изгоняя из себя ночные страхи.

– Вы хотите сказать, – с трудом собирая мысли, забормотала Марина, – что Урсуле привиделся призрак и она бежала от несуществующего преследователя?

Джессика выпрямилась и глянула на нее вприщур. Будто лезвием полоснула!

– От несуществующего преследователя? О нет, я вовсе не это хочу сказать. Призрак не задушил бы несчастную даму ее собственной фатой! Я хочу сказать, что преследователь изображал привидение, зная, что это может лишить Урсулу остатков разума и сил. А потом, когда это произошло, он без помех, хладнокровно задушил ее, на всякий случай сбросив еще и с башни. И знаете что, Марион… Я уверена: убийца изображал не человека на деревянной ноге и не поэта, убившего брата. Думаю, он принял облик леди Элинор, ибо именно ее больше всех почитала и боялась безумная Урсула. А потом, сделав свое страшное дело, убийца вернулся к себе и снял ужасный наряд – какой-нибудь белый балахон, испятнанный кровью, и кровавые тряпки, которыми обвязывал запястья, чтобы уподобиться леди Элинор. И еще. Мне кажется, что убийца – женщина, совершенно убежденная в том, что никому и в голову не взбредет ее заподозрить. Она была уверена в своей безнаказанности, а может быть, убийство опьянило ее. Говорят, такое случается! Словом, она не позаботилась получше спрятать свой страшный карнавальный костюм, а бросила его в первый попавшийся угол… Где он и валяется до сих пор! – воскликнула Джессика, наклоняясь и доставая из-за шкафа комок белого, испятнанного кровью тряпья. – Или вы скажете, что вам это кто-то подбросил в вашу запертую изнутри комнату?

Марина ничего не сказала: не могла.

Ноги подкосились, и она резко села на кровать.

Джессика, даже не взглянув на нее, прошла к двери и распахнула ее. Вошел Десмонд. Марина лишь вздохнула – да так и замерла с полуоткрытыми губами. Десмонд тоже не глядел на нее: только на одежду в руках Джессики.

– Так… А ведь я тебе не поверил, – хрипло выдохнул он и поднял измученные глаза на Джессику.

– Это… и в самом деле кажется непостижимым. Надо еще проверить серое платье, – сказала та.

– Да, проверь, – безжизненным голосом проговорил Десмонд. На Марину он не глядел, словно ее и не было в комнате.

Джессика тоже смотрела только прямо перед собой, когда огибала кровать и шла к шкафу. Без спросу она открыла его, без спросу принялась рыться в вещах, и Марина вдруг испуганно обхватила себя за плечи – ей захотелось убедиться, а в самом ли деле она здесь сидит. Может быть, ее и вообще нет в комнате, раз Джессика ведет себя столь бесцеремонно, а Десмонд стоит как неживой и тупо верит напраслине, которую возводит на нее Джессика?

Но именно в то мгновение, когда Марина убедилась в реальности своего существования, Джессика выхватила из шкафа платье и подбежала к свету.

– Вот пятна! – воскликнула она торжествующе. – Я так и знала, что она не позаботится их свести. Она не сомневалась…

– Да, – тем же мертвым голосом молвил Десмонд. – Она не сомневалась ни в себе… ни во мне. А напрасно.

Тут он наконец поднял глаза, но почему-то не смотрел в лицо Марины, а на ее руки, которыми та все еще ощупывала свои плечи.

– Вижу, пальцы вы все-таки отмыли от крови, сударыня. Это, конечно, было проще, чем вывести пятна крови. – Он не глядя выхватил у Джессики серое бархатное платье и сунул его в лицо Марине.

О господи! Да ведь это пятна от краски, которой Марина перемазалась в комнате Джессики. На кровь они, может быть, и похожи, но… Чепуха! Пятна-то каким образом участвуют в паутине ужаса, которой опутана Марина?

– О чем вы говорите, в толк не возьму! – выкрикнула она и сама поразилась тому, как хрипло, неуверенно звучит ее голос. – Какое платье? Какие пятна? О чем вы говорите, когда кто-то убил Урсулу!

– Кто-то? – повторил Десмонд, отшвыривая платье. – А сегодня утром в лесу нашли чуть присыпанное песком тело капитана Вильямса с перерезанным горлом. Агнесс, Вильямс, Урсула… Кто будет следующим, Марион? Может быть, я?

И это были не последние его слова. Он еще успел сказать: «Ваш любовник схвачен и во всем признался!» А потом вышел, так ни разу и не посмотрев на Марину.

Джессика не удержалась и бросила торжествующий, но в то же время и опасливый взгляд: вдруг Марина примется оправдываться и не дай бог сможет разубедить или хотя бы разжалобить Десмонда. Но та не шелохнулась, и Джессика удалилась в окончательном убеждении, что накрепко пригвоздила свою жертву. И чем дольше она будет в таком убеждении пребывать, понимала Марина, тем лучше.

Стало быть, Хьюго схвачен. Джессика и его не пощадила… Он признался. В чем, интересно знать? Уж, конечно, не в том, как ненасытная любовница в восторге скребла его спину ногтями! Небось нагородил целую гору вранья, очернившего Марину.

Урсула… Урсула погибла!

Марина прижала кулаки к глазам. Глаза болели, но слез не было.

Любопытно бы узнать, сама-то Джессика, обвиняя Марину, верила в то, что говорила, или просто нагло, вдохновенно лгала, как она лгала всем и всегда? Жаль, что она нашла дурацкий балахон за шкафом, а не то еще вопрос, какое «роковое» доказательство приберегла бы она для Десмонда. То-то небось возликовала, увидев, что жертва клеветы избавила ее от хлопот по подтверждению обвинения!

Марина покачала головой. Нет, не так. Она опять недооценивает Джессику. Уж если она или Хьюго, а может быть, оба вместе следили вчера за Урсулой, то прекрасно знали: войдя в спальню Марины в белых тряпках, в образе леди Элинор, Урсула вышла оттуда одетая как обычно. Да, Джессика играла наверняка. Она знала, что искать.

Ну разумеется! Ни Урсуле, ни Марине мысль о слежке и в голову не могла прийти. Расставаясь нынче перед рассветом, все наконец выяснив, обо всем договорившись, они чувствовали себя победительницами, не сомневаясь, что теперь-то уж с «проклятием Макколов», как говорила Урсула, будет покончено. И где они теперь, победительницы? Одна мертва, другая заточена. Что-то еще сказал Десмонд… Ах да: ее будут охранять. Нет, не жизнь ее – будут охранять преступницу, пока коронер, пристав или кто там еще не арестуют ее как убийцу. Надо думать, их еще нет в замке, не то Марину сдали бы им с рук на руки. Значит, еще есть время… хотя бы хорошенько подумать.

Ей послышался какой-то шорох в углу комнаты, за шкафом, и Марина опасливо оглянулась. Нет, никого и ничего. Да и чего ей бояться? Пожелай Джессика прикончить ее, она уже сделала бы это давно, с такой же легкостью и дьявольской изобретательностью, с какой прикончила всех мешавших ей людей: Алистера, Гвендолин, Урсулу… Нет, Марина нужна ей живая. Убей ее – и она станет еще одной жертвой, смерть которой вызовет вопросы. А на вопросы надо отвечать. А вдруг чей-нибудь пытливый ум докопается до истины, как докопалась до нее Марина? Ведь она и без помощи Урсулы поняла, кто главный виновник кошмаров, которые обрушиваются на Маккол-кастл. И все-таки в полном выявлении истины она не обошлась бы без помощи Урсулы… хотя теперь опять придется рассчитывать только на себя.

Бедная Урсула! Изо всех своих душевных сил Марина взмолилась о том, чтобы сэр Брайан, ежели он все-таки не сбежал коварно из-под венца, а все долгие годы пребывал на небесах, встретил свою невесту у райских врат, чтобы хоть там, в заоблачных высях, они обрели счастье и блаженство, которые не были суждены им при жизни. И все-таки Марина чувствовала: даже повстречавшись с женихом, леди Урсула не обретет покоя на том свете, пока не будут наказаны убийцы, пока не восторжествует справедливость, а ее ненаглядный Десмонд не обретет счастья.

Марина угрюмо покачала головой и слабо усмехнулась. Не зря им с Джессикой приходила мысль об их удивительной схожести. Мариной движет любовь, Джессикой – алчность, но обе думают о собственной пользе, хотя цель у них одна – Десмонд.

А тот мечется в этой круговерти, как щепка, не замечая, какие интриги закручиваются, какие сети плетутся. Десмонд непоколебим в своем милордском самодовольстве и занят только хозяйством и заботами о процветании замка, как будто его брат и тайная его жена не погибли, не находится под угрозой их ребенок, а его «подружка детства» не оплетает его все крепче и крепче своими губительными тенетами.

Что случилось с Десмондом в родовом замке? Где тот неистовый, неугомонный и одновременно хладнокровный Десмонд Маккол, который поцелуями свел с ума испуганную девчонку, а потом приставлял ей пистолет к голове? Хотя Марина тогда и думала, что ненавидит его, но ведь на самом-то деле именно из-за таких вот безумных поступков она и влюбилась в него! А теперь из прежних качеств Десмонда осталось одно спокойствие. Ну ничегошеньки вокруг себя не видит! Или… не хочет видеть?

Ну вот, опять она вернулась к той мысли, которую прежде тщательно обходила и наедине с собой, и в ночном разговоре с Урсулой. Не хочет видеть… А почему? Потому что тогда рухнет весь привычный, вековой, любимый, «милордский» образ жизни. Скандал в Маккол-кастл! Да ведь Десмонд лучше застрелится, но не допустит скандала. А может быть, застрелит всякого, кто будет скандалом угрожать.

Не нужна ему правда про Алистера, Джессику, Гвендолин, Алана! Ведь по правде Маккол-кастл принадлежит именно Алану, а Десмонд может быть только кем-то вроде регента при несовершеннолетнем принце. Пример Джаспера, человека на вторых ролях, у него перед глазами, и такой судьбы Десмонд себе не желает.

О нет, он не поглупел в Англии. Пожалуй, напротив – поумнел, надышавшись английского воздуха, насквозь пропитанного здравым смыслом. Может быть, если бы права Алана были восстановлены сами собой, Десмонд принял бы это стоически и с достоинством. Но докапываться до справедливости, чтобы ущемить себя, Десмонд не способен. И он не будет искать подтверждение факта венчания Алистера и Гвендолин, а значит, законность рождения Алана останется под вопросом. Хотя зачем их искать? О том, где хранится заветная бумага, знала Гвендолин, что стоило ей жизни; знала Урсула – теперь и ее нет, но еще знает Флора…

Марина вскочила и кинулась к дверям, забыв, что они заперты. По плану, разработанному с Урсулой, ей столько предстояло сегодня сделать! А она сперва преступно проспала, а теперь сидит взаперти. Неужели так и придется предаваться бесцельным размышлениям, в то время как волосок, на котором висит жизнь Алана, становится все тоньше. Джессика подбирается к нему все ближе, и теперь не осталось никого, кто способен остановить ее. Десмонд – считай, вообще пустое место. Урсулы нет. Джаспер? О, если бы… Марина огляделась. Ужасно захотелось что-нибудь сломать… нет, долго и яростно бить, крушить, чтобы дать выход накопившейся ярости. Ну как Десмонд мог поверить всей той грязи, которую вылила на нее Джессика? И Урсулу-то Марина задушила, и даже ни в чем не повинного капитана Вильямса отправила на тот свет! Ноготком, что ли, по горлу полоснула? А Джессика словно бы заранее знала, что ей все с рук сойдет, и разошлась в своих измышлениях. Даже пятна на платье в ход пошли!

Марина с ожесточением покачала головой. Сейчас она жалела только об одном: что не вылила всю ту распроклятую краску за окошко или еще куда-нибудь. Неизвестно, открытие каких своих тайн подозревала Джессика, однако ей и в голову не пришло, что Марина додумается до главной тайны. Собственно, она и не додумалась – Урсула сообщила ей, что за таинственная краска хранилась в бутылочке. Да, жаль, что Марина не уничтожила тот состав. Любопытно было бы поглядеть на полинявшую Джессику, чьи прекрасные каштановые волосы постепенно приобрели бы тот первозданный уныло-белобрысый цвет, в который их изначально окрасила матушка-природа. Ведь руки и платье Марина перепачкала в краске для волос, которой постоянно пользовалась Джессика. И как ни была разъярена в ту минуту Марина, она не смогла удержать презрительного смешка.

А кстати, еще о сходстве. Ведь в какой-то степени Десмонд с Джессикой очень подходят друг другу! У них общая цель – Маккол-кастл.

У них общая цель… Они сообщники. Сообщники! Господи Иисусе…

Марину вдруг заколотило от внутреннего озноба. Губы у нее похолодели.

Сообщники! Как все просто! Она-то приписывала Джессике кого угодно в помощники – Джаспера, Хьюго… Ну, можно не сомневаться, и они там побывали, но истинный ее сообщник, он же цель ее стремлений, только один человек – Десмонд. Десмонд!

И теперь ясно, кто и почему убил капитана Вильямса.

А она-то ломала голову, мучилась: ну как мог Десмонд поверить, будто она совершила такое страшное преступление… Зачем, дескать? Незачем. Ей – точно незачем. А вот Десмонду очень даже есть зачем! Он-то и убил капитана. Однако, верно, Вильямс задорого продал свою жизнь. Дрался, уж конечно, до последнего!

Марина брезгливо сморщилась, вспомнив, как Десмонд притащился в замок чуть живой. Лошадь его сбросила, как же! Сболтнул первое, что на язык взошло, лишь бы отвести глаза Урсуле и Марине. Не больно-то и старался, выдумывая. Урсула, мол, всякое проглотит, да и с дурочкой Марион можно не церемониться, кто она такая…

Вот именно! Кто она такая? Уничтожен единственный свидетель ее брака с Десмондом, и неважно, если в каком-то судовом журнале сохранилась соответствующая запись. Что бы ни говорила теперь Марина, какие бы права на Десмонда – на Маккол-кастл! – ни предъявляла, все будет пустым звуком. Ей еще труднее доказать свои права, чем двухлетнему Алану: поди найди тот судовой журнал! Зачем на свою погибель явился в замок Вильямс? Неужто лишь для того, чтобы узнать, как поживают сумасшедшие супруги, лорд и леди Маккол? Узнал – и заплатил жизнью.

Теперь Десмонд и Джессика обезопасили себя со всех сторон. Кроме одной… Им и в голову не может прийти, что Марине совершенно наплевать на Маккол-кастл со всеми его обитателями и обуревающими их страстями. А если ее сердце рвется от любви на части, то об ее боли никто не должен знать, кроме нее самой. И она победит свою боль. Потому что невозможно ведь любить недостойного человека! Или возможно? Ну, это ей еще предстоит узнать, у нее целая жизнь впереди… Но вдруг Десмонд все-таки решит обезопасить себя от ее возможных (отсутствующих, но ему-то сие неведомо!) притязаний на Маккол-кастл? Что, если он решит и ее заставить замолчать – так же, как заставил замолчать Вильямса?

Марина слабо улыбнулась: сейчас собственная жизнь представлялась ей чем-то столь незначительным и обременительным, что она, кажется, и пальцем не пошевелила бы, распахнись теперь дверь и появись убийца, подосланный Десмондом. Однако оставалось еще не воплощенным то, о чем они договорились ночью с Урсулой. Старая дама мертва, но Марина-то жива. И она должна сделать то, что обещала, ибо обещание, данное умирающему (ведь Урсула погибла!), равнозначно священной клятве и неразрушимо… как неразрушимы узы, налагаемые господом на мужчину и женщину при венчании.

Марина закрыла глаза и печально покачала головой. Вот в чем беда, вот горе-то в чем! Они с Десмондом повенчаны. Господь слил их воедино, и если Десмонд предался дьяволу и отрекся от жены своей, то она не отречется ни от господа, ни от своего супруга. Она спасет его душу – или погибнет. А значит, ей все же необходимо выбраться, улететь, уползти… да хоть сквозь стену просочиться, но только выйти из комнаты.

Марина обвела спальню, ставшую узилищем, пламенным взором, словно надеясь поджечь ее и огнем добыть себе свободу. И в первое мгновение даже не удивилась, когда боковая стенка шкафа вдруг дрогнула, а потом и весь шкаф медленно отъехал от стены, открывая узкую щель. Не тотчас она поняла, что не ее сила воли и любви разверзла стену, а сделал это кто-то другой. Но вот в щель просунулась рука, потом плечо, голова…

Марина не стала ждать, пока убийца, которого все-таки послали к ней Джессика и Десмонд, пролезет в узковатую для него щель и набросится на свою жертву, сидящую с разинутым ртом. Схватила тяжелый бронзовый подсвечник, стоявший на ночном столике, и без малейших колебаний обрушила его на лысую голову.

Человек упал, даже не пикнув. Марина с усилием втащила в комнату его тяжелое тело – и облилась холодным потом. А вдруг сейчас из щели выскочит его более худощавый и проворный помощник? Но за стеной было по-прежнему темно и тихо. Марина перевела дух и позволила себе наконец-то взглянуть на человека, который пришел прикончить ее, но которого, очень может быть, прикончила она сама. Нет, вроде бы дышит, жив… Ну, слава богу, не взяла греха на душу!

Она перевернула тело – и обомлела, увидев… Сименса.

Исчезновение Флоры

Все, на что была сейчас способна ее взбудораженная головушка, это подсказать взять с собой свечу, дабы не блуждать ощупью в паучьей сети тайных ходов, опутавших замок. Марина пролезла за шкаф и осторожно двинулась вперед.

Сименс, подумать только! Значит, Десмонд только делал вид, что гневается на верного слугу, а сам приберегал его для тайных дел? Или Сименс так желал воротить расположение своего господина, что пошел и на душегубство? Ну, ему не впервой: Агнесс, да и прежние его жертвы тому доказательство. А вот интересно, хворь, разбившая Сименса, прошла? Или Десмонд так дешево ценил Марину, что послал к ней полуживого старика, уверенный, что ее можно взять голыми руками?

Марина мстительно усмехнулась. Ей давно хотелось разделаться с Сименсом, еще со времени гибели Агнесс, да бог все воли не давал. А теперь все удачно сошлось.

Нетерпеливо притопнув, она наступила на подол и чуть не упала. Ох, нет, рано торжествовать, да и задумываться хватит. В лабиринте ее мыслей сейчас заблудился бы и Тезей, даже с двумя Ариадниными нитями. А надо бежать по настоящему лабиринту!

По счастью, переход не разветвлялся, не петлял, а вел да и вел куда-то и совсем скоро вывел Марину на галерею для менестрелей, протянувшуюся над огромным нижним залом, где, говорят, прежде давали балы и устраивали празднества.

Зал был пуст, на галерее тоже ни души. Марина опрометью слетела по лестнице, стараясь сохранять достойный и равнодушный вид: кто бы ни попался ей навстречу, он не должен был заподозрить, что мисс Марион не просто невинно прогуливается, а совершает побег. Едва ли Десмонд и Джессика успели сообщить всем обитателям, что она арестована. Только бы эта парочка не стала на ее пути!

Интересно, а Джессика уже соблазнила Десмонда или еще строит из себя несусветную невинность? У Марины даже ноги подкосились от этой мысли. Нет, нельзя ни о чем таком думать!

Она без помех вышла из замка. И во дворе никого, точно вымерли все… Либо отдают последний долг Урсуле. Марина мысленно попросила погибшую подольше отвлекать внимание и потянула на себя тяжелую дверь конюшни.

Откуда ни возьмись вылез заспанный парень с соломою в волосах, но он только осоловело кивнул, когда Марина приказала ему седлать гнедого, причем взять мужское седло.

В прошлый раз они с Джессикой неспешно доехали до деревни часа за два. Но сейчас, припустив рысью, Марина надеялась, что понадобится не более часу. И все же может статься, она уже опоздала и не найдет ни Флоры, ни Элен, то есть Алана. У Джессики длинные руки, и если она дотянулась до Гвендолин, почему бы ей не достать в конце концов и сына несчастной? Хотя вряд ли. Хьюго ведь в заточении, а кто еще впутается в такое грязное дело… Не Десмонд же! Правда, остается еще Джаспер.

Марина принялась размышлять. Она много чего узнала нынче ночью от Урсулы о Джаспере. Хорошо, если старая леди права и у него недостанет сил поднять руку на женщину, которая много лет была его верной подругой. Но кто их поймет, Макколов! Много до чего доводит их любовь к фамильному достоянию.

Она влетела в деревню на всем скаку, но сдержала коня, увидев, что люди, одетые в черное и толпящиеся тут и там, поглядывают на нее с недоумением и даже страхом. Окна домов тоже были обвиты черными лентами, и Марина сообразила: деревня в трауре по Урсуле. Не диво, что люди на нее пялятся, она ведь живет в замке, а почему-то не в черном платье.

Доскакав до хорошенького серого домика, увитого плющом, Марина перемахнула через изгородь и лихо выпрыгнула из седла, заметив, как чей-то белый чепец мелькнул за углом дома.

Покосившись на траурный бант над дверью, вбежала в дом, радуясь, что здесь все так тихо, мирно, чисто. Пролетела через комнату прямиком в угол, к розовой колыбельке. Нагнулась и замерла: та была пуста.

– Флора! – выдохнула Марион. – Алан!

Вроде бы не случилось ничего особенного: ну, Флора с ребенком куда-то вышла или на кухне кормит дитя, – однако Марина отчего-то вдруг страшно испугалась и едва не подскочила с криком, когда кто-то пискнул за ее спиной. Круто повернувшись, увидела старушку, Флорину матушку, которая, сидя на своем привычном месте у камина, в страхе глядела на нежданную гостью.

– Где Флора? Где ребенок? – воскликнула Марина, бросаясь к старушке так стремительно, что зацепила ногой какую-то корзинку. Женщина, вжавшись в спинку кресла, рукой заслонилась от нависшей над ней растрепанной, возбужденной гостьи.

Марина пригладила волосы, выпрямилась.

– Прошу прощения, я не хотела вас напугать. Но мне очень нужна Флора.

– Ее нет, мисс, – дрожащим голосом отозвалась старушка. – Не угодно ли выпить сидра? В прошлый раз он пришелся вам по вкусу.

– О, так вы меня помните, – пробормотала Марина, вглядываясь в невинные серые глаза, такие же, как у Флоры.

– Конечно. Вы русская мисс из замка, вы приезжали вместе с леди Джессикой. Леди была очень добра и подарила девочке чудесное яблоко. Так как насчет кружечки сидра?

– Благодарю, как-нибудь в другой раз, – нетерпеливо дернула плечом Марина. – Мне очень нужна Флора! Где она?

– Да где же ей быть, скажите на милость? – Седые брови высоко поднялись. – Конечно, в замке.

– В замке?!

– Ну да, мисс! – закивала старушка. – Леди Урсула, страдалица, померла – упокой, господи, ее светлую душу… Я была кормилицей молодого лорда Алистера, а стало быть, моя Флора – его молочная сестра. Леди Урсула знала ее с младенчества, они крепко любили друг друга, поэтому Флора, узнав о смерти бедняжки, побежала в замок.

Марина с досадой прикусила губу. Похоже на правду. Такой поворот событий почему-то в голову Марины не пришел. Такая уж у нее неразумная голова! Но делать нечего, придется обходиться тем, что есть.

– Очень жаль. Я ведь затем и ехала, чтобы позвать Флору в замок, а получилось, что мы с нею разминулись. Ничего страшного, я вернусь – и мы повидаемся. Однако мне хотелось бы взглянуть на красоточку Элен. Вы позволите?

– Так ведь Флора взяла малышку с собой! – вскрикнула старушка, всплеснув руками. – Как принесли нам записочку от леди Джессики, мол, так и так, у нас несчастье, а потому приезжай, Флора, в замок и крестницу бедняжки леди Урсулы, маленькую Элен, с собой возьми, так Флора и… – Она осеклась.

– И – что? – тихо спросила Марина, но старушка не ответила.

Марина покачала головой. Ох и ясные, ох и честные глазки у бабули! Врет мастерски. Ну что ж, ей было где научиться: небось пожила в Маккол-кастл, переняла привычки его обитателей. А все же немножко перестаралась, пересолила свое лживое кушанье! Не скажи она, что Флора поехала по зову Джессики, Марина, может быть, и проглотила бы вранье, столь похожее на правду. Но Флора ведь Джессику знает как облупленную, насквозь ее видит. Разве что в припадке безумия она отозвалась бы на ее зов, вдобавок потащив за собою Алана прямо в логово хищников. И сама бы туда не сунулась. Так что нечего Марине сетовать на свою глупость: и в помине нет Флоры в замке, и Алана там нет. А вот где они?

Старушка крутила веретено с такой скоростью, что только пыль летела. И пальцы у нее ловкие, и язык. Пожалуй, бесполезно ходить вокруг да около, с ней надо говорить прямо.

Марина сунула руку в карман, выхватила оттуда сложенный вчетверо листок и протянула старухе:

– Вот, поглядите-ка.

Та опасливо взяла листок, повертела в сухих, скрюченных пальцах, вдруг до боли напомнивших Марине руки Урсулы.

– Письмецо, что ль? Но ведь читать-то я не умею.

– Неважно, – отмахнулась Марина. – Я сама вам прочту. Слушайте!

Она развернула листок, с трудом сдержав слезы при взгляде на каракульки Урсулы, и начала читать:

«Дорогое дитя мое, Флора! Дела наши могут стать совсем плохи, а потому лучше бы тебе сейчас уехать и взять с собою Алана. Доверься мисс Марион – она твой и мой друг и желает того же, чего желаем мы: справедливости для Алана и счастья для Десмонда. Она знает о тебе все, что знаю я. Она согласилась сопровождать тебя в Брайтон, где ты поживешь у миссис Беркли. Эта дама тебе знакома; думаю, и она тебя не забыла. Когда-то она была мне единственным другом, пока в Маккол-кастл не поселилась известная тебе особа и все у нас не пошло кувырком! Сошлись на меня при разговоре с миссис Беркли, оставайся у нее, покуда я не позволю тебе вернуться. Храни бог тебя и Алана. Урсула Маккол».

Марина замолчала. Старуха глядела на нее с тем же рассеянным выражением.

– Вы слышали? Урсула послала меня передать это Флоре, и вы должны…

– Одного я в толк не возьму, – перебила ее матушка Флоры, – как же леди Урсула сподобилась письмецо сие написать? Она ведь упокоилась, страдалица.

– Да вы что, не понимаете? – запальчиво вскричала Марина. – Леди Урсула написала его ночью, еще когда жива была! Она уже чуяла недоброе, и…

Марина осеклась. Лицо старушки такое невинное, розовое… Лицедейка!

– Спрячьте-ка письмецо, милая мисс, – изрекла она. – Складно вы все говорите, однако почем я знаю, в самом ли деле письмецо от леди Урсулы? Может, вы сами все и насочиняли. Когда грамоте разумеешь, дело нехитрое.

– Нелепица какая… – беспомощно пробормотала Марина. – Откуда ж мне знать про Алана и миссис Беркли?

– Про Алана вы все выглядели да высмотрели, мне Флора сказывала, как из замка прибежала, – холодно изрекла старуха, вприщур глядя на Марину, и ни следа прежней розовой невинности не обнаружила та в ее глазах и на лице. – Я сразу говорила: уезжай, мол, беда близко, а она отговаривалась. Ну а сегодня, как прошел слух, что вы с леди Урсулой расправились…

– Что? – слабо выдохнула Марина, а старуха горестно покивала в ответ.

– Да, да, что слышали. Хоть Флора и говорила, будто вы ни в чем дурном замешаны быть не можете, мол, глаза у вас ясные, а мне другое ясно: вы, мисс, ничем не лучше мисс Джессики. Она тоже нынче записочку написала: так, мол, и так, поспеши, Флора, в замок да дитя с собой прихвати… Всем, погляди-ка ты, наше дитя вдруг понадобилось! – всплеснула руками старушка. – Да только Флора, по счастью, не так глупа, как вы все думаете. Ее уже давно и след простыл! И вам, и этой наглой девчонке я сказала: мол, дочка в замок уехала, а больше знать ничего не знаю и ведать не ведаю!

Марина стояла, будто ее в землю вбили.

– Что? – с трудом разомкнула она непослушные губы. – Какой наглой девчонке? Вы о ком? Кому вы еще…

– Надо думать, обо мне речь! – перебил ее чей-то обиженный голос. – Неужто вы так про меня, матушка Смит? Не зря же я вам не поверила…

Глаза старушки наполнились страхом, и Марина резко обернулась.

– Глэдис?! – вскричали обе разом.

– Она самая. – Бывшая горничная Марины сделала свой книксен так стремительно, словно у нее подвернулась нога. – Стало быть, вы мне голову морочили, матушка Смит? Ну, это вы зря. Ежели я скажу про это в замке…

Она укоризненно покачала белым чепцом, и Марина поняла, кто подглядывал за ней во дворе. Да, Глэдис опять оказалась хитрее! Жаль, что не удосужилась Марина полюбопытствовать, кто прячется за углом дома, – избавила бы и себя, и мать Флоры от многих хлопот. Ведь никак нельзя, чтобы Глэдис оказалась сейчас в замке. Во-первых, доложит своей хозяйке, что мисс Марион сбежала и ищет Флору, а во-вторых, что Флора тоже подалась в бега. Нет, пока не следует Джессике знать ни о том, ни о другом. У нее и своих хлопот довольно, с Десмондом. Вот и пусть хлопочет…

Марина осторожненько переступила, пытаясь переместиться поближе к Глэдис, но стараясь сохранить на лице маску отупелого недоумения. Однако Глэдис была настороже – еще прежде, чем Марина предприняла свои военные действия, вылетела на крыльцо. Марина ринулась за ней, и судьба уже почти позволила ей схватить Глэдис на ступеньках крыльца, но пришлось отдернуть руки: трое рослых крестьянских парней и столько же девиц в величайшем недоумении наблюдали за погоней!

Марина остановилась как вкопанная. Подними Глэдис крик, они сразу придут ей на помощь. Эх, надо было самой крик поднимать: держите, мол, вора! Глэдис бы схватили, а пока то да се, Марина уж придумала бы что-нибудь.

Как же, держи карман шире! Вон с какой прытью девчонка улепетывает. Чудится, так бы и перелетела через изгородь, да подвернула ногу и едва не вспахала носом землю. Что-то мелькнуло в голове Марины… какая-то мысль… но тотчас же исчезла, совершенно как однажды уже было.

– Что, под хозяйку свою хромоногую подлаживаешься? – в бессильной ярости выпустила Марина весьма жалкую парфянскую стрелу. Однако та вряд ли ушей Глэдис достигла: подхватившись, горничная выбежала со двора и оказалась в полной безопасности среди людей. А Марине ничего не оставалось делать, как воротиться в дом.

Mатушка Смит глядела на нее с молчаливым страхом.

– Удрала, подлая! – задыхаясь, сказала Марина. – Там народу кругом полно, только это ее и спасло. Теперь уж точно доложит своей хозяйке и про меня, и про Флору.

– Да, леди Джессика многих слуг переманила на свою сторону, – пробормотала старушка. – Она задаривает их своими обносками, вот некоторые и лезут из кожи вон.

– Что? – шепотом вскрикнула Марина. Голос у нее сел от внезапной догадки. Вот оно! Именно эта мысль все время стучалась ей в голову – и наконец-то Марина впустила ее.

Старушка встревоженно вглядывалась в ее побледневшее лицо. Марина с трудом возвращалась из дебрей размышлений, обступивших ее.

– Глэдис доберется до замка, и ничто не помешает Джессике сразу же отрядить за Флорой погоню. Сколько она в бегах? Час, два, три? Можно себе представить, какая у нее кляча. А в замке быстрые, как ветер, кони. И теперь, когда Глэдис слышала о письме Урсулы, Джессика тоже узнает о миссис Беркли. Ведь именно туда направилась Флора, верно?

– Не ваше дело, мисс, – глухо изрекла старушка.

Марина сразу поняла, что угадала. Если бы она знала, где живет миссис Беркли, то не теряла бы больше ни минуты. Не спрашивать же, приехав в Брайтон (а ведь это большой город), у каждого встречного-поперечного. За это время Джессика пять раз обернется с погоней, и тогда… Она с ненавистью взглянула на матушку Смит. Вот старая коза! Уперлась – не сдвинешь! Однако ж ее можно понять. С чего бы ей перед ней душу открывать?

– Я не убивала леди Урсулу! – в отчаянии выдохнула Марина. – Поверьте мне!

– Сие одному богу ведомо, – с прежним невинным выражением, доводившим Марину до бешенства, изрекла матушка Смит. – Бог вам и судья, мисс, а я ничего более не знаю и сказать вам не могу.

Марина тяжело вздохнула. И вдруг за ее спиной вновь скрипнула дверь и раздался озабоченный говорок:

– Зачастили нынче, как я погляжу, к вам гости, матушка Смит! Или к Флоре? А куда она с возом-то отправилась? Нашла время! Вся деревня в траур оделась, а она за работу взялась. Я ее окликнула, да где там, даже не оглянулась. Что ее разобрало, с соломой-то? Какая такая надобность?

– Надо вернуть долг… – залепетала старушка, переводя взор с дородной соседки, возникшей в дверях, на вспыхнувшее надеждой лицо Марины.

– А зачем, скажите на милость, она лесом поехала? – громогласно недоумевала соседка. – Там же не дорога, а мученье одно, все колеса изломает!

Дальше Марина не слушала: с силой отпихнув гостью, вылетела во двор. Застоявшийся гнедой явно ей обрадовался.

Воз с соломой

Теперь Марина не сомневалась – все по ее будет! Лес мелькал обочь дороги. Впрочем, дорогу сию следовало скорее назвать тропой, так она была вся перевита корнями, так низко склонялись к ней ветви. У Марины вздрагивало сердце, когда она замечала ошметки соломы, валявшиеся там и сям на земле или повисшие на корявых сучьях. Замысел Флоры был прост и чрезвычайно изобретателен. Казалось, ничего не могло быть естественнее крестьянки, которая везет куда-то солому. Посланцы Джессики будут искать одинокую путницу или всадницу с ребенком на руках, а на телегу с ворохом соломы и не глянут. Но там, под соломой, конечно, и спрятан тот, кого так алчно разыскивает Джессика. Надо надеяться, Алан спит себе, его не беспокоят толчки, когда колеса скачут на узловатых сплетениях корней. Маскировка Флоры надежна, зато сильно замедляет путь к спасению. А если еще что-нибудь случится с колесом, беглецы окажутся полностью беспомощны.

Наконец впереди, меж деревьев, показалось неподвижное желтое пятно. Не желая подлететь к Флоре во весь опор и напугать ее до смерти, Марина заставила разгулявшегося коня пойти шагом и свернула под прикрытие ветвей. Еще надо было придумать, как бы половчее обратиться к Флоре, чтобы она захотела слушать, не ринулась на «убийцу» с кулаками, а то и с вилами. Марине же нечем защититься, она даже не додумалась пошарить за поясом и в карманах Сименса, а тот ведь не с пустыми руками явился расправиться с ней.

Марина огляделась, и сердце ее дрогнуло от радости при виде изрядного сука, валявшегося на обочине. Соскочив с седла, взяла его в руки, сразу почувствовала себя уверенней. Она не стала снова забираться в седло. Заведя гнедого в глубь леса, накинула поводья на ветку и, скормив ему несколько ошметков соломы, подобранных на дороге, осторожно двинулась к желтому пятну, удивляясь его недвижимости. Может, телега и впрямь сломалась, а Флора взяла Алана и ушла пешком?

Нет, не ушла. Марина с облегчением вздохнула, различив ее статную фигуру – молодая женщина стояла к ней спиной и что-то быстро говорила, наклонясь близко-близко к соломе. Со стороны зрелище было пренелепейшее. Однако Марина поняла: Алан, должно быть, раскапризничался, и Флора успокаивает его. Ну, взяла бы на руки, здесь ведь ни души… И в ту же минуту услышала топот копыт.

Повинуясь неведомому чувству, она отпрянула с тропы, немало себе удивившись: с чего вдруг так перепугалась? Наверняка гнедой сорвался с привязи и пустился ее догонять. Но тут же благословила себя за осторожность: из-за поворота лесной дороги вылетели два всадника и, вихрем промчавшись мимо Марины, осадили коней рядом с возом. До Марины донесся знакомый вкрадчивый голос:

– Что, решила отдохнуть, труженица?

Не веря ушам, Марина осторожно пробежала вперед и выглянула из-за кустов. Теперь она перестала верить и глазам. Потому что перед нею был… Хьюго.

Да, тот самый Хьюго, который, по словам Десмонда, «во всем признался» и сидел где-то под замком. Впрочем, замки, как сегодня поняла Марина, для того и существуют, чтобы убегать из-под них, и если сие удалось осуществить ей, то уж проныре и ловкачу Хьюго сам бог велел. Или диавол, что вернее всего. Может быть, вышеназванный и стоял сейчас рядом с Хьюго? Спутник конюха имел столь отталкивающую внешность, что при взгляде на него хотелось сплюнуть. Марина с отвращением отвела глаза от отвратительной образины, усеянной бородавками да прыщами.

– Доктор Линкс? – удивилась Флора. – Что вы делаете здесь, сэр? И ты, Хьюго?

Марина зажала рот рукой. Доктор Линкс! Приятель Джессики, с которым она вместе ездит в Брайтон на собрания цветоводов! Господи Иисусе… Что же способен выращивать садовник с такой рожею? Спорынью, цикуту, волчьи ягоды, змееголовник? Ах да, он занимается гиацинтами… Ну, если вспомнить, что их запахом можно удушить человека, если убрать букетами опочивальню и затворить окна, тогда, пожалуй, можно вообразить себе Линкса в роли цветовода. Он заодно с Хьюго, значит, и с Джессикой, а коли так – Флоре несдобровать.

Очень вовремя Марина подобрала увесистый сук, и кое-какой опыт в ударах по головам у нее уже есть – Сименс мог испытать ее силу на собственной башке. Одна незадача: Флора стояла к ней спиной, а опасная парочка – лицом. Не бросишься же прямо на них с воплем «Сарынь на кичку!», размахивая дубинкою.

Чуть ли не на коленях она сползла в овражек, куда, оказывается, заехала колесом телега Флоры, и притаилась за кряжистым дубом – как раз за спинами Линкса и Хьюго, которые уже спешились и приблизились к Флоре. Хьюго даже сделал попытку ущипнуть ее за щеку, но молодая женщина успела отшатнуться, хоть и не тронулась с места. И Марина подумала, что Флора таким образом выдает себя: всякая другая женщина пустилась бы наутек от таких собеседников, а она, наоборот, вцепилась в край телеги побелевшими пальцами, и видно, что никакая сила не сможет ее сдвинуть.

– Где твое отродье? – спросил Хьюго и, схватив Флору за руку, сильно дернул к себе. – Отвечай, ну!

– Моя дочь осталась дома, с матушкой! – выкрикнула Флора.

Марина на миг остолбенела от того, что произошло дальше: Хьюго вдруг резко ударил Флору по лицу. Та упала бы, да ее подпирала сзади телега, и хотя Хьюго хлестал молодую женщину наотмашь снова и снова, она не двигалась с места, а, запрокинувшись и раскинув руки, прикрывала собою возок. И не кричала, только испускала тихие короткие стоны.

– Долгая история, Хьюго, – укоризненно сказал Линкс. – Сам-то я склонен к методам терапевтическим, однако нам сейчас не до них. Время уходит! А ну, держи ее…

В то же мгновение Хьюго схватил Флору и, вывернув ей локти за спину, поставил перед собой. Линкс снял с седла притороченный к нему палаш и вытащил из ножен.

Марина перестала дышать. На кого броситься? На Линкса? Но Хьюго держит Флору. На Хьюго? Но Линкс вооружен!

Тем временем доктор потрогал острие пальцем и, мерзко усмехнувшись, повернулся к Флоре. Молодая женщина страшно побледнела, и только ее нахлестанные щеки горели алыми пятнами. С трудом шевеля губами, она выдохнула: