/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Серебряный возраст женщины

Любушка-голубушка

Елена Арсеньева

«Я прожил пятьдесят лет. Но если вычесть из них те часы, что я жил для других, а не для себя, то окажется, я еще в пеленках», – говорил английский писатель Чарлз Лэм.

И вправду, в пятьдесят все только начинается. Брошенная мужем и потерявшая спокойную, комфортную работу, Любушка вдруг преображается, у нее будто открывается второе дыхание. Дети выросли и разъехались. А значит, пришло время, чтобы начать, наконец, жить для себя. И вот Люба идет по осеннему парку и ест медово-желтые яблоки, ощущая их прохладу, сочность, сладость, их невероятный, почти сказочный вкус… Пятьдесят – это все-таки прекрасный возраст, и жизнь только-только начинается.


Любушка-голубушка Эксмо Москва 2009 978-5-699-33792-7

Елена Арсеньева

Любушка-голубушка

Отговорила роща золотая

Березовым, веселым языком…

Сергей Есенин

Я прожил пятьдесят лет, но если вычесть из них те часы, что я жил для других, а не для себя, то окажется, что я еще в пеленках.

Чарльз Лэм

…Он Любу не заметил. Или заметил, но не узнал. Скользнул равнодушным взглядом – и отвернулся. Конечно, ее теперь трудно узнать. Да ему и в голову не могло прийти, что здесь, в мясном отделе Старого рынка, куда он привел молодую жену, он столкнется с Любой – со своей бывшей, старой, брошенной женой… матерью его сына и дочери, между прочим.

И все же не узнал!

А может, дело было не только в том, что он не ожидал встретить тут Любу, и к тому же в столь непривычном облике. Он ее просто в упор не видел. Вообще. Как будто ее нет. Люба для него перестала существовать. Она для него даже не умерла – ее просто не было! Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Настоящее – и, наверное, будущее – принадлежало этой беловолосой худышке с нежным овечьим личиком и лиловыми глазами, которую он медленно вел от прилавка к прилавку, как будто не свинину или там говядину выбирал, а демонстрировал молодую жену и продавцам, и даже тем же свинине с говядиной.

Ну что же, свое настоящее и будущее он обустроил очень хорошо. Он счастлив. А Люба? А все, что произошло с ней? За что, почему?! В чем она виновата?

Ни в чем. Виноват с самого начала был вот этот человек, который сейчас важно шествует по мясным рядам, ведя в поводу свою любимую овечку. Все началось с того зимнего дня, когда в его жизнь вошла Снегурка. Если бы он тогда не спятил, если бы не дал себе волю, Люба сейчас не стояла бы, согнувшись от боли, которая со вчерашнего дня разламывала ей сердце.

В самом деле, кого она винила? Дениса? Эльку? Себя? Нет, это ерунда. Это только следствие. Нужно было с самого начала винить Виктора Ермолаева, ее бывшего мужа. Он – первопричина всех зол. Он и Снегурка! Когда Люба поняла это и с болезненной внезапностью осознала, что он все забыл и не чувствует за собой никакой вины, она подумала, что сегодня заточила этот нож не напрасно. Хороший такой нож – с длинным лезвием и удобной ручкой, он даже на вид был острый, когда Люба его покупала, но девчонки предупредили, что его надо еще заточить у корейца Миши, который стоит слева от центрального входа в рынок.

– Новенькая девочка, – сказал он Любе с улыбкой, когда она в первый же день работы протянула ему свои инструменты. – И ножи новенькие. А за неточеные по сотне сверху.

Люба только глазами хлопнула, а он снова улыбнулся:

– Работы с новыми больше. Потом, когда во второй раз придешь с этими ножами, я возьму только основную цену. Но за первую точку всегда больше. Ну как, точим?

Люба смотрела на него, а видела свой пустой кошелек. Ну не могла она точильщику эти три сотни выложить! У нее до первой получки оставалось всего пятьсот…

Люба подумала: да ну, ерунда, ножи и так острые. Новые ведь! И сказала гордо так:

– Нет, не точим.

И пошла в рынок.

Вот это Люба усвоила, что здесь так и говорят: в рынок. На рынок идут покупатели. А они, продавцы, они всегда идут в рынок. Работают в рынке. Да, это она уяснила сразу, а то, что инструмент для продавца так же важен, как товар, не поняла. Ну, через час работы, когда начала пленочки с мяса счищать, постигла на собственном опыте.

Главное, это была ее первая покупательница! До этого Люба целый час проторчала столбом без дела, только глазами водила вслед тем, кто переходил от стола к столу и смотрел на мясо так, будто видел его уже приготовленным и надеялся определить, вкусно получилось или нет. А у некоторых взгляд был подобен рентгену – и рентгеном этим они просвечивали несчастный кусок говядины, баранины или свинины так, словно хотели вызнать родословную той коровы, чушки, ярки, которой некогда принадлежала эта шейка или эта вырезка. «Неужели и я ходила по рынку с такой брезгливой физиономией? – думала Люба почти испуганно, наблюдая за покупателями. – Смотреть тошно!» Видимо, у той коровы и барашка, которых она сегодня выложила на прилавок в виде говядины и баранины, было что-то не в порядке с дальними предками, потому что Любу пока что обходили стороной, и вот… и вот наконец эта толстушка с приветливым лицом…

– Покажите мне этот кусочек, – ткнула она пальчиком.

Люба радостно подхватила вилкой изрядное баранье бедро, так и этак повертела. Кусок шлепнулся на прилавок, но она снова ткнула его вилкой, да покрепче…

– Все мясо перепортила, – буркнула какая-то бабка, проходя мимо.

«Да и правда, что же я делаю?!»

Люба опомнилась, отбросила вилку, схватила кусман прямо руками, наткнулась пальцем на осколок косточки и чуть не взвыла – он вонзился почти под ноготь, от боли даже холодно стало. Но Люба виду не подала – героически улыбалась и вертела несчастный кусок баранины…

– Какой-то он очень уж синий, – опасливо сказала покупательница.

– Да это клеймо на пленочку перешло, это ерунда, это мы срежем!

Люба с готовностью взялась за нож и попыталась срезать пленку, да не тут-то было. Лезвие лишь скользнуло поверху, и острие чуть не воткнулось ей в руку. Нож не резал. Схватила другой – та же история.

– Инструмент точить надо, – на весь зал воскликнула толстая брюнетка, стоявшая через стол от Любы. Вроде бы Аллой ее называли, когда женщин знакомили, а может, Валей, Люба так сразу не смогла запомнить. Потом узнала – звали ее Валей (и они даже подружились позднее!), а прозвище она носила – Баранья, потому что торговала исключительно бараниной. Баранина – мясо тугое, крепкое, ножи должны быть даже не как бритва, а острее раза в два. Вот потому Валя воскликнула так презрительно. И сразу – совершенно с другой интонацией: – Вам баранинки? Идите сюда, у меня тоже баранинка. Сегодня привезли. Вам что? Ребрышки? Задок вон какой славненький… А пленочку мы срежем, вот, пожалуйста!

И она проделала это легким взмахом своего острого ножа.

Разумеется, Любина покупательница перешла к ней, разумеется, купила изрядный кусок, разумеется, Валя двадцать раз повторила, что у нее всегда есть свежая баранина, потому что она на баранине специализируется, а для постоянных покупателей имеется скидочка… И конечно, эта дамочка ей обещающе улыбнулась и ушла, стараясь даже не глядеть в Любину сторону. Может, ей неловко было. А может, тошно на неумеху смотреть. Ну что ж, «неумеха» немедленно побежала к Мише-корейцу. Отдала ему за три новых ножа триста рублей сверху, оставшись практически с пустым кошельком… но зато больше не позорилась перед покупателями, и вечером Степа, Любин как бы работодатель, рубщик, мясом которого она торговала… то есть не его мясом, конечно, что за смех! – а тем, которое он поставляет для продажи, – ну вот, вечером Степа заплатил Любе за первый день работы, так что кошелечек ее пополнился. Тогда Люба и поняла, что люди идут в рынок за главным – за живыми деньгами. В офисе жди, когда еще настанет день зарплаты. А тут она всегда при тебе! И этим надо дорожить… С тех пор Люба всегда вовремя точила ножи так, как надо. Если Миша был перегружен, их правил на брусках Степа. Но сегодня Люба как раз успела к Мише. И нож был такой, что, взмахни им и подбрось волосок – он этот волосок разрубит.

В самый раз годится для того, что Люба надумала сделать. Она только еще не решила, кого ткнет этим ножом: его – или ее. Своего бывшего – или его новую…

Черно-белое кино воспоминаний

Первый раз Виктор задумывал уйти от жены давно, еще лет десять, теперь даже одиннадцать назад, в 98-м. Тогда ударил дефолт… про него можно сказать, чуть перефразируя блатную песню: «Кто не был – не поймет, а кто был – не забудет». Так тряхнуло страну, боже ж ты мой! Вот и Ермолаевы не знали, как в этом ужасе выжить. Сбережения их сгорели, зарплату не выдавали ни Виктору в его проектном институте, ни Любе в ее типографии. Но все же надо было как-то перемогаться. И они решили на время уехать в деревню. Сдали городскую квартиру «чебурекам» со Старого рынка, которые давали очень даже неплохие деньги, и перебрались в Доскиново, в дом, который достался Виктору от бабки. В доме этом очень даже можно было жить. Дети теперь на двух автобусах, пригородном и городском, ездили в свою прежнюю школу, Люба стала работать в магазине – там как раз уволилась продавщица, а хозяин не хотел брать своих, доскиновских, потому что воровали они отчаянно, спасу от них никакого, а у Любы на лице написано, что человек порядочный, лучше по миру пойдет, но не украдет. Виктору повезло – устроился в строительную автоколонну, на «МАЗе» ездить. Тогда было странное время… то есть оно как началось после перестройки, так и тянулось уже более десяти лет: люди свои жизни так и сяк перекраивали, пытаясь подогнать под те лекала, которые им, что ни день, подбрасывало обезумевшее государство. Учителя, врачи, инженеры челночили по Турциям-Китаям, вербовались в артели тайных старателей, организовывали собственные фирмы и фирмочки, обладавшие прочностью мыльных пузырей, кто-то натурально шел на большую дорогу: иные в дальнобойщики, иные в разбойники, иные в проститутки… Ермолаевы, хоть и поменяли самым резким образом свою судьбу, все же пытались работать честно и сохранить хотя бы иллюзию прежней жизни.

Между прочим, Виктор еще в юности мечтал стать шофером. Но родители его были сильно умные и запихали сына в политехнический, потому как за позор считали, что у родителей-врачей – интеллигентов! – сын в водилы пойдет, института не закончит, под «поплавок» лацкан не продырявит. А он, крутя теперь баранку «МАЗа», не считал это за позор.

Ну, начали приживаться в деревне, Ермолаев вкалывал день и ночь. Машины в автоколонне были старые, побитые и скрипучие, но ремонтники оказались ну просто звери, транспорт выходил на линию всегда. А главное, зарплата хорошая, ее иногда задерживали, конечно, однако все же выплачивали рано или поздно, да и Люба в своем магазине всегда при деньгах. Тогда она и почувствовала вкус живых денег, оттого и пошла потом в рынок, когда ее из корректоров в очередной раз сократили.

Но это еще впереди, а пока речь о доскиновском периоде их жизни.

…Помнится, случилось это в самом конце марта. Как раз около полудня, когда Ермолаев поставил свой «МАЗ» под разгрузку на стройплощадке в Дзержинске, мастер Вислогуз позвал его в прорабку к телефону. Слышно было плохо, и Виктор насилу разобрал, что на автобазу приехали с телевидения, с канала «НН-1», а нужен им он, Ермолаев, так что пускай немедля, не заезжая на перевалку, мчит обратно в поселок, чтобы не заставлять важных гостей попусту ждать.

Виктор оживился. Телевизор он смотрел редко и вообще его не любил. Ну разве что если хороший фильм покажут. А все остальное, особенно новости… Эти ошалелые мужики и женщины с лютыми глазами изо всех сил уверяли народ, что жить вообще не стоит, то есть в принципе, потому что все мы сидим в одной общей помойке, из которой никогда не выберемся. Не нужно даже и дергаться. Однако местный канал «НН-1» исповедовал другие идеи. Последние из могикан, работавшие на этом канале, пытались убедить зрителей, что жизнь идет своим чередом, несмотря на войну в Чечне, дефолт, чудовищные международные кредиты, вранье в Думе, несмотря даже на вечно пьяного удальца, сидевшего на троне, и то гуляйполе, которое сталось кругом. Если каждый будет делать свое дело, рано или поздно вся эта дичь утихомирится, уверяли они. Виктор Ермолаев не слишком-то в светлое будущее верил, но канал этот уважал. Он напоминал о том времени, когда была страна СССР со своим прошлым и будущим, а не эта неразбериха, когда позади и впереди у государства одна клубящаяся тьма, в которой черт ногу сломит. И в настоящем – то же самое, что характерно… Если бы приехали телевизионщики с другого канала, Ермолаев бы не суетился, занимался бы своими делами. Приезжали тут какие-то с «Ока-Волги», что ли, заставляли Ермолаева и его приятеля Серегу Шатилова то въезжать в ворота автобазы, то выезжать, потом копаться в моторах, стоять одной ногой на подножке «МАЗа», придерживаясь за полуоткрытую дверцу так, будто они вот сейчас сядут за руль и помчатся навстречу различным трудовым достижениям, а сами в своих «Новостях» показали только вывеску автобазы да старый гараж, которым никто не пользовался, и дали информацию, что автобаза такая-то на ладан дышит, потому как хозяин все вырученные деньги пускает на постройку своего коттеджа в Афонине, а сведения такие якобы получены от водителей Ермолаева и Шатилова. Ничего так себе, да? Виктор с Сережей еле-еле уверили начальство, что они тут ни ухом ни рылом, ни рукой ни ногой. Начальство ездило на телестудию разбираться, последовали извинения, мол, редактор перепутал два материала и дал информацию, касаемую другого руководителя автобазы. Полный бред, короче… Бред нашего времени! Ну, словом, окажись здесь снова эти, с «Ока-Волги», Виктор Ермолаев ради них только монтировку покрепче бы в кулаке зажал, а если «НН-1»… ладно, можно и поспешить.

Порожний «МАЗ» погромыхивал на поворотах. Последнее время ударили морозы, зима ну никак не хотела сдаваться, шоссе было покрыто снегом, твердая, укатанная дорога скатертью стелилась под колеса. А Ермолаев рассеянно глядел вперед, не обращая внимания на примелькавшиеся окрестности. Что смотреть? Весна идет. Зима злится, а весна идет. Стволы осин наливаются соком, сугробы рыхло оседают, сереют – март на исходе!

Слева, на пустынной поляне, мелькнула одинокая лиственница с искривленной верхушкой, похожая на букву Г. Под ней торчал одинокий покореженный «КамАЗ» – машина ермолаевского соседа, Игоря Филиппова. Здесь был крутой поворот, опасный такой. Третьего дня этот «КамАЗ» не сбавил скорости на повороте и тюкнулся в ползущий навстречу бульдозер дорожников. Оба водителя отделались легким испугом, бульдозер потянулся дальше, а «КамАЗу» не повезло: никак не дождется, чтобы отбуксировали на ремонт.

На крыше кабины сидели две сороки. Ермолаев подивился расхлябанности эвакуаторов, подумал, что надо будет напомнить в автобазе про «КамАЗ», и осторожно разминулся с летевшей полным ходом «Волгой».

Мелькнули буквы «ТВ НН-1» на боку. Ермолаев усмехнулся. Разъездились тут что-то телевизионщики. А может, это те, к которым он катит? Надоело ждать, что ли? Да и ладно, не очень-то и хотелось. Проблем меньше!

Он ехал своим путем.

День был сумрачный, влажный. Небо, тяжелое, точно отсыревшее, низко нависало над землей. Похоже, снова пойдет снег. Надоел уже!

Сзади засигналили. Ермолаев покосился в зеркальце – там моталась светло-серая «Волга», та самая, которая только что пронеслась мимо. Теперь она шла на обгон и старалась прижать «МАЗ» к обочине. Из кабины кто-то энергично махал.

Ишь ты!

«МАЗ» остановился. «Волга» проскочила вперед и тоже встала, взвизгнув тормозами. Дверцы распахнулись, вышли мужчина и женщина и быстро зашагали к ермолаевской машине. Тогда он тоже мягко выпрыгнул на дорогу.

Мужчина вдруг повернул назад к «Волге» и, сунувшись в салон, снова появился – с видеокамерой в футляре. Стал ее расчехлять.

– Вы Виктор Сергеевич? – спросила женщина, поправляя упавшие на лоб волосы. – Ермолаев? Телеканал «НН-1», корреспондент Ирина Петрова. Можно просто Ира. Мы вас чуть не проскочили, да, слава богу, номер вовремя заметили.

И она опять поправила волосы, а потом, сдернув перчатку, протянула Ермолаеву руку. Перчатка была белая. Волосы тоже – не просто блондинистые, а совсем белые. Белая курточка-дубленка и очень светлые, почти выгоревше голубые джинсы. Белые сапожки. Сама белолицая: ни мороз, ни скорая ходьба не разрумянили; а губы розовые, как цветок, и глаза как два диковинных лиловых камня. Таких глаз Виктор никогда не видел. Таких глаз не было ни у кого на свете…

* * *

В дверь затрезвонили буквально через минуту после того, как Люба поговорила с Женькой и положила трубку. Он не набирал по мобильному – это слишком дорого, из Америки-то! Ночью выходил к какому-нибудь автомату (то есть это у него уже ночь, а у нас еще нет восьми утра, льготный тариф и там, и там) – Женька говорил, их мало в городе осталось, потому что у всех теперь сотовые, – и набирал домашний номер. У него было мало денег – какие деньги у студента! – поэтому он называл Любе номер этого автомата, и она ему перезванивала. Сначала это казалось ей совершенной фантастикой – мало того что в Америку звонить (ну что с того, что эта Сасквихенна не слишком известный город, ничего, все равно Америка, там даже университет есть, в котором и учится Любин сын, ее Женька – Евгений Ермолаев!), да к тому же в какой-то автомат, стоящий на перекрестке! Как в кино! Потом она привыкла. А еще через месяц у Женьки в комнате в общежитии тоже подключили телефон, и стало можно звонить оттуда. Конечно, это было проще, но не так интересно. Кроме того, они разговаривали ночью, а Женька в комнате жил не один, а с каким-то японцем, который от каждого шума просыпался и начинал ворчать. Женька со смехом говорил матери, что он уж лучше до автомата пройдется, чем потом всю ночь будет слушать, как Юко шебуршится. Юко – это японца так звали. Поэтому Женька по-прежнему бегал по ночам к автомату.

Короче, Женька только отключился, как снова раздался звонок. Люба по инерции схватилась за трубку и только потом сообразила, что звонят в дверь.

Подошла, глянула в глазок. На площадке маячила девушка в чем-то черном. Незнакомая девушка.

– Кто там?

– Телеграмма, – приветливо ответила девушка.

Что за новости?! Кто мог Любе телеграмму прислать?! Совершенно некому. Таня из своего Сиднея? Да нет, она звонила два дня назад… Или случилось что-то неожиданное?!

Люба начала открывать замки. Руки дрожали ужасно. Сразу вообразила: с беременной дочкой что-то произошло. Майкл, ее муж, по-русски знает только «привет-привет», «пока-пока», как в песне, вот и попросил кого-то из Таниных русских подруг прислать телеграмму…

Любе в голову всегда какая-то чушь лезла, причем пугающая чушь. С таким же успехом Майкл мог попросить Таниных подружек позвонить ей, это куда проще, чем с телеграммой возиться! Она обругала себя за то, что вечно ждет от жизни негатива (ну что поделаешь, пуганая ворона куста боится!), и наконец открыла.

Перед ней оказалась довольно высокая брюнетка в черном клеенчатом плащике и сапожках выше колен. Вид у нее вдруг сделался ужасно растерянный, лицо побледнело, и Люба сразу поняла, что что-то тут не так. Наверное, почтальонша не в ту квартиру заявилась, телеграмма не Любе адресована. От сердца сразу отлегло, и она спросила:

– А вы уверены, что ничего не перепутали?

И хотела добавить – ничего, мол, страшного нет, не стоит так переживать, как вдруг девица покачнулась на своих каблучищах, ноги у нее подогнулись, и она начала падать прямо на Любу…

Та с перепугу отпрянула назад, в коридор, и девушка, конечно, рухнула бы плашмя и, возможно, разбила бы себе нос, прежде чем Люба сообразила бы, что ее надо поддержать (она вообще ужасно тормозила, как Женька сказал бы, в таких неожиданных ситуациях!), однако откуда-то сбоку, с лестницы, выскочил парень в рыжей замшевой куртке, подхватил девицу и гневно уставился на Любу темными глазами:

– Что ж вы так! Она ведь разбиться могла! Пустите-ка, я войду!

И, главное, так и пошел на Любу!

Она попятилась… конечно, а что делать, если эта бесчувственная деваха висела на его руках, как неживая, и острые носы ее сапог волочились по полу?

– Куда нести? – отрывисто спросил парень.

Люба молча отскочила от него в комнату, и он воспринял это как приглашение, вошел следом и свалил свою ношу на диван. Еще слава богу, что у Любы хватило ума остановиться, а не отступать в спальню, не то он отнес бы девицу на Любину еще не застеленную постель!

– Слушайте, – воскликнула Люба возмущенно, – откуда вы взялись?!

– Да я на ступеньках задержался, шнурок завязывал, – пояснил он, хотя Люба спрашивала вовсе не об этом, она имела в виду – вообще. И тут до нее дошел смысл его ответа. Получалось, он вместе с обморочной девицей, в одной с ней компании? Выходит, он тоже к Любе шел? То есть он что, сопровождающий разносчицы телеграмм?

Люба посмотрела на девушкины каблучищи. Сантиметров двенадцать, факт. Если бы Люба работала на почте, она бы лучше босиком пошла телеграммы разносить, чем на таких каблуках, честное слово.

Ага, и именно для поддержки – чисто физической! – она и прихватила с собой парня? Нет, если бы Люба заметила его в глазок, то ни за что не открыла бы. Вид у него подозрительный! Одет хорошо, но эти волосы, закрученные в узел на затылке… Люба длинноволосых навидалась, конечно, Женька тоже одно время с хвостом ходил, но у этого, наверное, был целый хвостище, который мешал ему жить, поэтому он его и закручивал каким-то бабьим узелком. Хотя в лице ничего бабьего не наблюдалось, лицо очень даже мужское, холодное и недоброе. Заметь его Люба раньше, заставила бы прочитать телеграмму на площадке… А была ли вообще телеграмма-то? Или они такой уловкой воспользовались, чтобы попасть в квартиру? И обморок – всего лишь притворство?

То-то парень так оглядывал комнату. Присматривается, что можно прихватить? Это воры, что ли? Грабители?!

Совершенно не к месту Люба вдруг вспомнила, что Виктор, бывший муж, называл сущим мещанством ее страсть украшать квартиру картинами, пледами, подушками, а когда она говорила, что старается ради уюта, зло огрызался, мол, мещанский это уют.

А ведь в доме есть вещи, которые пришлись бы по нраву любому грабителю! Которые можно сбыть таким же мещанам, как Люба.

Ее просто в жар бросило. Или в холод, она толком не поняла. Короче, взяла ее оторопь, стало жутко, она хотела закричать: может, услышит кто-нибудь из соседей?.. Хотя шансов мало. А если и услышат, вряд ли бросятся на помощь! Кому это вообще нужно?

С другой стороны, кричать было глупо. Вдруг это и в самом деле разносчица телеграмм, а парень – просто ее парень, муж, например, или, как теперь говорят, бойфренд? Может, девушка беременна, поэтому и грохнулась в обморок?

И стоило Любе так подумать, как парень поднял на нее свои темные глаза и сказал:

– Она беременна. Три месяца. Аборт уже поздно делать, понимаете? Поэтому мы и пришли.

Люба только моргнула. И взглянула в его напряженные глаза. Если девица была совсем молодая, двадцать, ну, от силы двадцать два – двадцать три года, то парню на вид лет тридцать, а то и с хвостиком. И смотрел он на Любу не то осуждающе, не то настороженно. Как будто ждал ответа.

– Ничего не понимаю, – беспомощно проговорила Люба. – А при чем тут телеграмма?

– Да про телеграмму Элька придумала, – кивнул парень на свою спутницу, которая уже начала подавать признаки жизни: сделалась не такая мертвенно-бледная, приподняла ресницы и медленно, видимо, еще не вполне соображая, что с ней и где она, водила глазами по комнате. У Любы мелькнула мысль, что девица как бы оценивает простенькую обстановку, размышляет, что тут можно прикарманить… а впрочем, глупости, глаза ее оставались еще мутны и довольно бессмысленны. – Вбила себе в голову, что иначе вы с нами и разговаривать не станете и на порог не пустите.

Люба зябко стянула халат у горла. Ноги у нее тоже замерзли, и она вспомнила, что из-под халата торчит подол ночной рубашки. Рубашка была белая в синий горох, бязевая, теплая, просторная, очень любимая, но совсем простая, безо всяких кружев, оборочек или рюшей. И почему-то Любе стало стыдно от того, что этот парень видит ее хоть и чистую, но заношенную рубаху, краешек подола который обтерхался от частых стирок, и ноги ее голые видит, и старых «зайцев» – шлепанцы, которые ей когда-то подарил на Восьмое марта Виктор… Почему-то Люба именно сейчас вспомнила, что «зайцы» были подарены Виктором.

Это случилось, когда их семейные дела шли уже совсем плохо, и она догадывалась, что у Виктора кто-то появился, причем на сей раз – всерьез, не просто так, как было со Снегуркой. Но все оставалось только догадками, ничего конкретного, и Люба заставила себя скрепиться: мало ли что мерещится женщине, прожившей в браке добрую четверть века?! А у мужчин начинается кризис среднего, то есть, вернее, старшего среднего, возраста… с ними нужно быть тактичной, умной, понимающей… они одумаются и оценят верность аксиомы: старый, мол, друг лучше новых двух, в смысле, старая жена лучше двух новых. Но аксиома эта оказалась постулатом, то есть тем, что нуждается в доказательствах, и Виктор доказал ее совершенно неожиданным образом. То есть для всех этот образ был как раз ожидаем, только одна Люба, как курица, прятала голову в песок… хотя нет, это страус прячет голову в песок, а Люба совала ее под крыло и еще глаза зажмуривала: нет-нет-нет, все у меня хорошо, а если сейчас не слишком, то завтра непременно будет отлично! Ничего хорошо, тем паче – отлично в ее жизни не стало… и «зайцев» на Восьмое марта Витька притащил с теми же намерениями, с какими привез Любе из Сибири «камень счастья»: чтобы ее немного умаслить, усыпить жертву перед тем, как вонзить в нее нож.

И усыпил… Любе эти тапки понравились просто невозможно как, они оказались такие мягкие, уютные, с наивным выражением вышитых мордашек, глазки-пуговицы у них были косые, как и положено настоящим зайцам, и белки у глаз были голубые, а радужки – карие. Это придавало мордочкам жуликоватый и в то же время виноватый вид. Точно такой вид был у Виктора, у него даже глаза косить начали, но Люба решила, что это он смущается, потому что раскаивается, хочет отношения с ней наладить!

Наладил, как же… Через неделю заявил, что уходит из дому, так как нашел свою истинную любовь и хочет счастливо прожить остаток жизни. А она, Люба Ермолаева, та, которую Виктор когда-то называл «моя Любовь, Любовь моя», получается, была любовью НЕистинной. Ошибочка вышла, короче говоря, звиняйте! И теперь Виктор эту судьбоносную ошибку решил исправить.

Когда они разводились, Люба хотела ему все его подарки вернуть. Браслет и цепочку итальянскую из белого золота и желтого, серьги с маленькими изумрудиками, что-то еще по мелочам… ну и, конечно, перстенек с «камнем счастья» – самоделка, серебро и камень вроде топаза, но не топаз: местные жители, которые этот камень втихую добывали и мастерили с ним поделочки разные, называли его «камнем счастья» и уверяли, что на руке счастливой, по-настоящему счастливой женщины он засветится теплым солнечным светом. Когда Виктор надел перстенек на палец Любе, физиономия его вытянулась: камень не засветился. «Ты со мной несчастна, да?» – спросил упавшим голосом, и Любе пришлось долго уверять его, что все это сущее суеверие. Ну как может камень сам по себе светиться?! Она даже книжку какую-то старинную отыскала про драгоценные камни и читала ему всякие байки на эту тему: мол, жемчуг, надетый на шею невинной девушки, наливается свежим блеском, а бирюза раскалывается на больном человеке, и еще что-то там мутнеет, а камень лигурий вообще способен оживить мертвых. В книжке приводился случай, как битая, засоленная птица, взятая на корабль в качестве провианта, в соседстве с лигурием ожила… Короче, излечила Люба больное самолюбие Виктора, но на камень он все же поглядывал с некоторой обидой, и постепенно Люба перестала этот перстень носить, чтобы мужа не травмировать, хотя перстень был красоты редкостной… Ну, разумеется, она хотела и его мужу вернуть вместе со всем прочим – хотела вернуть, да забыла, потому что украшения и «зайцы» с глаз долой куда-то подевались во время разводных дел. Люба их не могла найти и думала, что Виктор стащил, а потом подарит этой новой… молодой… и на ее пальце перстень «камень счастья» вдруг возьмет да засветится! Любу это ужасно мучило. А там она про все эти безделушки забыла: размен квартиры, переезд, потом Женька сдавал свой «TOEFL», чтобы конкурс пройти и поехать в американский университет, вообще чудо, что сдал – в такой-то нервотрепке! И еще они ремонт в новой квартире затеяли – в смысле в той старой двухкомнатной хрущевке, куда переехали, – делали ремонт, потому что Женька знал, маме будет трудно без него с ремонтом справиться, а не делать его было никак нельзя: квартира запущенная, жить в ней – никакого удовольствия, к тому же Таня собиралась приехать на Новый год вместе со своим Майклом. А Любе хотелось, чтобы Женька уехал не из разора, не из разбомбленного прошлого, а из нового дома, из уютного дома, в который бы хотелось вернуться… она так боялась, что Женька останется в Америке, как однажды осталась в Австралии Таня, которая тоже вроде бы поехала только на практику!.. Ну, в общем, ей, конечно, было совершенно не до пропавших безделушек.

А потом, уже за день до своего отъезда, Женька сказал:

– Мама, ты меня прости: когда переезжали и собирали вещи, я сунул нечаянно кое-что в свою коробку с дисками, чтобы не потерялось, – и только сейчас вспомнил.

И он подал Любе «зайцев», в которые оказались засунуты ее любимые шерстяные носки: она всегда в них дома ходила – у них на старой квартире был почему-то очень холодный пол, – а в одном из носков нашлись те пропавшие золотые штучки, а вместе с ними и перстень с «камнем счастья».

Боже ты мой, как же Люба им обрадовалась! Женька соврал, конечно, она об этом тотчас догадалась… Люба ведь не скрывала, что намерена Виктору подарки вернуть, но он понимал, что, успокоившись, отдышавшись, так сказать (когда они с Виктором скандалили во время развода, Женька часто повторял: «Отдышитесь, родители, а то скоро будете друг в дружку сковородками швырять. Так себя вести – мещанство!»), ну так вот, он же знал, что, отдышавшись, она пожалеет об этих вещах, как могут жалеть только женщины, для которых вещи – не просто барахлишко, а некие знаки, вехи их жизни, их судьбы. Как бы ключики в прошлое.

Да нет, Люба не хотела вспоминать минувшее и не лелеяла воспоминания о том, как они с Виктором в 91-м году стояли в Ялте в жуткой, просто-таки нечеловеческой очереди за золотом, потому что в ту пору это был единственный способ вложить деньги хоть с каким-то толком, чтобы не проснуться среди вороха обесценившихся, никчемных бумажек. Теперь Люба просто радовалась, что у нее есть возможность надеть эту цепочку, этот браслет, эти серьги. Разве купишь сейчас что-то новое? Разве это по ее деньгам? Всегда есть что-то более важное, чем драгоценности. Женьке послать перевод, Тане русских фильмов отправить и конфет «Птичье молоко», которые она обожает, а там, в Сиднее, таких нет… «Камень счастья» тоже жалко было бы потерять: в рынке не больно-то похвастаешь новыми платьями и туфельками, все там стоят в халатах и пилотках, а под халатами надето что потеплей да попроще, поэтому и навешивают на себя всякие цацки. Ну, в бриллиантах мясо продавать – умора, конечно, это уж полный нонсенс, а вот с таким перстнем, как Любин, – почему и нет? Да ладно, пусть «камень счастья» и не светится, зато сам перстень красивый и оригинальный. Вот Люба его и носила. Ну а что до тапочек, она, конечно, могла бы купить новые, уж на такую ерунду у нее хватало, но Люба с этими «зайцами» сроднилась, честное слово, они, с их косыми милыми, какими-то одушевленными мордашками, были для нее вместо домашних животных, вместо кошек и собак… это были заслуженные, преданные «зайцы», и если уши у них обтерхались, а морды кое-где протерлись до дыр, то Люба этого даже не замечала.

Но вот сейчас заметила – под взглядом незнакомого парня…

Она вынырнула из воспоминаний, которые нахлынули, как Всемирный потоп, грозя затопить, уничтожить все те робкие ростки покоя, которые она с таким трудом взрастила, взлелеяла в своей душе, в своей жизни, и посмотрела на незнакомца со злобой.

Она ненавидела этого парня за то, что он заставил ее вспомнить!

– Слушайте, – тихо, яростно проговорила Люба. – Я-то тут при чем, если ваша девушка беременна, а сроки делать аборт уже вышли? Вы какого черта ко мне в дом ворвались? – Она никогда так не разговаривала с людьми. Но наглость этих молодых идиотов вывела ее из равновесия. – Вы что, меня за гинеколога приняли, который в домашних условиях криминальные аборты делает, что ли? Ну так вы адресом ошиблись, понятно? Поэтому берите вашу девушку и… – Она сердито махнула рукой на дверь. – Понятно?! Мне на работу пора, понятно?

Люба то и дело повторяла это «понятно?», а молодой человек покорно кивал. И вдруг кивать перестал, а взял да и покачал головой. И сказал:

– Да вы все не так поняли, Любовь Дмитриевна.

Люба уставилась недоумевающе:

– Откуда вы знаете, как меня зовут?!

– Да вот знаю. – Парень вздохнул и развел руками с таким выражением, как если бы хотел сказать: «Не хотелось, да вот судьба припала!» – Знаю. И еще раз говорю: вы все неправильно поняли. Я Элькин брат, меня Денисом зовут. Ну а она моя сестра, значит. И ехали мы не к какому-то там доктору по криминальным абортам, вот еще не хватало, а именно к вам! У вас ведь сын есть, Евгений Ермолаев?

– Да, – кивнула Люба. – Есть у меня сын Евгений. А что?

– Не догадываетесь? – Денис посмотрел исподлобья.

– Да нет, а о чем мне догадываться? – с независимым видом пожала плечами Люба… хотя она лукавила, конечно, она уже понимала, что собирается сказать Денис… И все равно – ее словно в лицо ударило, когда он проговорил:

– Элька от Евгения вашего беременна. Понимаете? Перед самым его отъездом у них была встреча… То есть они и раньше встречались, а тут вот так вышло… на прощанье… переспали. Ну и… Понятно?

Теперь он задал этот вопрос, а Люба тупо кивнула. Да чего уж тут не понять?!

* * *

Бывают дни как дни, а бывает кошмар какой-то, честное слово. Такое впечатление, что всю ночь облака черные клубились над твоей судьбой, а утром разразились грозой, которую копили всю ночь.

Проверки на Старом рынке случаются часто, раз в неделю – это уж обязательно: если надо для отчетности санэпидстанции, налоговикам или участковым какую-нибудь гадость сыскать, они идут на рынок, оттуда ведь с пустыми руками не уйдешь, обязательно на какое-то нарушение наткнешься; но чтобы два прямых попадания в день в одного и того же продавца – это уж чересчур. Ну, уже понятно, кто стал этим разнесчастным, разбомбленным продавцом…

Сначала притащился участковый. Новый. Чокнутый и упертый. Старый был добродушный, тихий дяденька, который все на свете понимал и входил во все положения, прочно усвоив за жизнь, что все мы люди, все мы человеки, а человеку без ошибок никак не обойтись. Он любил эти слова повторять, Любу они всегда успокаивали, да и не одну ее, поэтому никто особенно не злился на старого участкового, даже когда он цеплялся к кому-нибудь. Ну, прицепится, к примеру, что без пилотки форменной стоишь, ну, побранит, ну, скажешь ему:

«Честное слово, Григорий Иванович, я в последний раз. Ну не пишите протокол, а? Зачем эту волокиту разводить? Посмотрите лучше, какое у меня сегодня мясо чудное. Вот телятинка свеженькая, только вчера забили, сегодня утром из Уразовки привезли. Печеночка есть отличная, языки… Языки, Григорий Иванович! А?.. Давайте посмотрим что-нибудь к столу, а?»

Григорий Иванович языки очень любил, причем он был человек покладистый и, если не оказывалось мясистых, мягких говяжьих, охотно соглашался на два свиных, хотя они и суховаты, и жестковаты, их лучше в салаты, а так-то просто, с хренком, они не слишком хороши…

А потом Григорий Иванович взял да и умер от сердечного приступа, царство ему небесное, доброму человеку, и пришел на его место этот новый. Фамилия его была Капитонов, а он, наверное, решил, что Капитанов, и вообще – что он по меньшей мере капитан милиции, а не какой-то там старшина. Когда Григорий Иванович покойный шел с проверкой, он всегда останавливался у входа на рынок – чтобы его заметили, стало быть. Чтобы заметили и смекнули: участковый тут не просто так торчит, наслаждаясь хорошей погодой. Он скоро с проверкой пойдет. И поэтому все, так сказать, заинтересованные лица быстренько улаживали все, что было у них не в порядке, а те, кто уладить по каким-то причинам не мог, предпочитали на сегодня вообще закрыться, чтобы проблем лишних не создавать. Григорий Иванович, конечно, был сговорчивый человек, но тоже – в разумных пределах, денег вообще не брал, с этим и соваться к нему не стоило, если не хотелось нажить неприятностей, а кому этого хотелось?!

Словом, с Григорием Ивановичем вполне можно было мирно сосуществовать. А с этим Капитоновым…

Он умудрялся как-то так просочиться на рынок, что его никто не замечал, даже Рашид, который возле верхних ворот фрукты продает, так что мимо него в принципе муха не пролетит! Капитонова не отслеживали даже бабки, сидевшие с семечками и орехами возле нижних ворот. Он передвигался по рынку, словно был в шапке-невидимке, и первым делом следовал в мясной отдел. И тут шапку-невидимку срывал – и налетал, как вихрь… на Любу Ермолаеву.

– Запал на тебя, – смеялись продавцы.

– Чтоб он пропал! – ворчала Люба.

– Крутой поклонник! – пошучивали над ней.

– Да я кому угодно в ножки поклонилась бы, только бы избавили от такого поклонника, – отмахивалась Люба.

Ну, короче, и в этот день участковый Капитонов возник в дверях и уставился на Любу Ермолаеву. По залу прошел тихий шорох… Продавцы в рынке – народ особенный, видят и то, что на своем прилавке, и на чужом прилавке, и под ним, а также замечают все, что в зале творится. Развивается этакая особенность зрения. Оно становится всеохватным. А уши – всеслышащими. И словно бы еще одна пара рук появляется – рук, которые совершенно незаметно могут что-нибудь куда-нибудь сунуть, да так, что потом сам черта с два найдешь. Да ладно, главное, чтобы не нашел проверяющий! Беда тем, кто этими качествами еще не обзавелся. Вообще-то они или есть в твоей натуре, или их нет. Насчет Любы Ермолаевой понимающим людям все было сразу ясно: рохля и растеряха. Почему ее Степа на работу взял, уму непостижимо. Видимо, за какие-то боевые заслуги. Ну, понятно, что имеется в виду… дескать, что имею, то и введу… То есть так все сначала думали, когда Люба еще только пришла в рынок.

А впрочем, сейчас не об этом речь. А о том, что появление Капитонова заметили все, и все мгновенно выстроили все мыслимые и немыслимые оборонительные сооружения. Все – кроме Любы Ермолаевой.

Люба Ермолаева любезничала с бомжом Николашей.

Николаша был убежден, что Люба к нему неравнодушна. У него имелась такая манера: придет в рынок, гордо разожмет ладонь, покажет кому-то из продавцов замусоленный пятак и скажет:

– Дайте что-нибудь на эту сумму, супчику сварить.

На сумму, заметьте себе!!! Слов-то каких нахватался!

Ну и что ответит ему всякий нормальный человек, которому, как тому ежу, понятно, что это никакая не сумма, и даже не разница, а одно сплошное вычитаемое? Пошлет на три буквы. Или, как теперь стало модно выражаться, в пешее эротическое путешествие. Или скажет: «Видите вон там, вдали, фаллический символ? Вам туда». Но нет, с Николашей этот номер не пройдет. Он небось и не ведает, что такое фаллический символ. Хотя черт его знает, может, и ведает… Дело-то, в общем, нехитрое… Ну, словом, все порядочные люди посылали Николашу в даль светлую. А Люба смущенно улыбнется и набьет ему пакет обрезками. Пленки, заветренные места, ну, все такое. Вообще-то обрезки для собак берут, но они вполне нормальные, а если даже пашинка с запашком – промыть как следует, и вполне едомая еда, из них суп сварить – милое дело, тем паче бомжу! Килограмм обрезков рублей тридцать-пятьдесят, а Люба Николаше за пятак отдаст. Ну, он, понятно, был убежден, что Люба к нему неровно дышит. Она-то его просто жалела, а Николаша верил в дурацкую премудрость: жалеет – значит, любит, любит – значит, кормит. И тащился с этими своими пятаками, а то и с пустыми руками к Любе каждый день – через день. Единственные передыхи выпадали, когда Николаша впадал в запой, ну а в запой он впадал всерьез и надолго, порой неделю потом замертво лежал, только это и спасало бизнес Степы, которому вдарила моча в голову подрядить такую жалостливую продавщицу.

Короче, этот самый Николаша, в очередной раз воскресший из мертвых, торчал у прилавка, когда появился Капитонов.

Говяжья девчонка Света (понятно, да, что так называют тех, кто только на говядине специализируется? К ней одни татары ходят, им же свинину вкушать Аллах не велел! Евреи тоже около говяжьих девчонок тусуются, но им больше нравится Фая – она бывшая библиотекарша, интеллигенция, так сказать, а их кошерным мясом не корми, только дай с интеллигенцией пообщаться, а Светка не про них – она русская, это раз, простая, как русская печь, продавец и дочь продавцов – это два) как раз ляпнула, с отвращением глядя на запухшую Николашину морду:

– Да на тебя смотреть-то противно, а Любка с тобой еще шуры-муры разводит. Как ты можешь?! – это уже к Любе. – Послала бы его… сама знаешь куда. Вот долюбезничаешься – появится санэпидстанция, мало не покажется, что такую грязь привечаешь.

– Сама ты грязь, – обиделся Николаша. – Я в августе купался на Гребном канале!

На Гребном канале – это значит, что он, родимый, в Волге-матушке купался. В августе, главное! А на дворе уж октябрь! Тут бы Любе брезгливо отдернуться, а она плечами пожала и говорит Свете:

– Ну, знаешь, всякое может в жизни случиться. От сумы да от тюрьмы не зарекайся.

И как накликала, потому что в этот миг на нее коршуном налетел Капитонов.

Николаша испарился. Капитонов только руку протянул, чтобы его схватить, как он исчез. Ну вот натурально – был человек, и нет человека. Только ветер по мясному отделу пронесся, и Капитонов с удивлением сжимал и разжимал руку, которая вроде бы должна была вцепиться в Николашин видавший виды куртец, но почему-то оказалась пустой.

Вскинул бешеные глаза на Любу:

– Что это вы нищенство поощряете?! Почему с бомжом болтаете?! У вас мясо на прилавке, а вы тут грязь разводите!

– А он бомж?! – хлопнула глазами Люба. – Что вы говорите?! Я его впервые вижу. Он хотел мяса купить, да вспомнил, что деньги забыл, вот и побежал за ними. Я и не знала, что он нищий. Я его впервые вижу, честное слово.

Капитонов озадачился. Он привык, что эта тетка всегда тише воды ниже травы… заискивающе улыбается, краснеет, трепещет. А тут такая наглость.

– Как это впервые? – спросил растерянно. – Да я сам его сто раз на рынке видел, он то возле одних ворот, то возле других попрошайничает.

– А я нет, – пожала плечами Люба. – Я вообще, кроме мяса и своих покупателей, ничего и никого не замечаю.

– А вы знали, что он бомж? – повернулся Капитонов к бараньей Вале.

– Кто? – деловито спросила Валя, поддергивая свои белоснежные нарукавники, лишь в одном месте самую капельку запятнанные кровью: Валя была великая аккуратистка. – Я тут вообще никого не видела, мясо выкладывала.

И она показала на свой прилавок, посредине которого красовалась потрясающей свежести двусторонняя ляжка, иначе говоря – еще не разрубленный задок.

– Да не было тут никого! – приветливо поддакнула Люба, которая вообще милицейского начальства боялась до остолбенения, а тут что-то осмелела. Ну, после того, что она сегодня утром устроила, можно было и осмелеть.

А что, в конце концов?! Пусть никто не лезет в ее жизнь и в жизнь ее сына!..

Но сейчас она находилась не в своей квартире, где была полновластной хозяйкой и вообще владычицей морскою и могла творить что хотела, а в рынке. И то, что Капитонов легко спустил огромной, пышной, налитой, румяной, уверенной в себе, как памятник Валерию Чкалову, бараньей Вале в белоснежном халате и крохотной пилотке на взбитых кудрях, он не собирался спускать этой затурканной тетке с голубыми глазами, которые всегда боязливо вспыхивали при виде участкового, а сейчас почему-то смеялись.

Старшина привык, что она его боится. Что за новости?! Получалось, она из Капитонова идиота принародно делает?! Ну уж нет! Он взбесился и пошел вразнос:

– Опять у вас голова не покрыта? Кажется, уже был разговор!

Разговор и правда случался. Тогда Любе удалось свести его на нет, хотя имелся факт налицо, вернее, на голову: пилотки форменные она терпеть не могла. Волосы у нее пышные, но мягкие и легкие, чуть примнешь – теряют вид. Так-то вьются, разлетаются вокруг лица, а наденешь на них хотя бы эту легонькую пилоточку, снимешь – и будто Мамай по голове прошелся, как говорила одна старинная знакомая – кладовщица из типографии, где Люба работала, пока ее не уволили по сокращению штатов.

Впрочем, речь не о том. А о том речь, что в прошлый раз Любе удалось уболтать Капитонова, а сегодня не удастся, а она это мигом почувствовала.

– Слушайте, товарищ сержант, ну что вы меня мучаете? – проговорила Люба, вздохнув. – Ну что вам не нравится? Волосы у меня чистые, аккуратно подстрижены. Ну не переносят они шапок и чепцов, я даже в морозы хожу без шапки, в лучшем случае капюшон накину. Не смогу работать, если на мозг что-то давить будет. И вы посмотрите, ведь в пилотках этих дурацких никто не стоит, кто платок, кто берет надевает, а это тоже не форменная одежда…

– Как не надевает? Перед вами женщина в пилотке, – указал Капитонов на баранью Валю, и Люба едва сдержала смех, потому что прозвучало это так торжественно и высокопарно, как будто Капитонов был экскурсоводом в картинной галерее и представлял посетителям знаменитое полотно: «А теперь посмотрите налево (или направо, не суть важно). Перед вами „Женщина в пилотке“ кисти Рафаэля-Тициана-Рубенса…» – И у всех остальных головы прикрыты. Вы вот говорите, что у вас волосы чистые. А может, у вас себорея, и перхоть сыплется на мясо, которое люди потом в рот берут. А если пилотка давит вам на мозг, то ищите другую работу, где ношение форменной одежды необязательно.

– Себорея! – льстиво взвизгнула Светка, которая была до изнеможения довольна, что Любе достается по первое число. Света жутко завидовала ее кудряшкам, потому что у нее самой были не волосы, а какая-то сетка для волос – все в облипочку, стриги не стриги, завивай не завивай, на голову будто ведро воды вылили, никакой пилоткой не испортишь. Испорчено самой природой!

– Сама ты себорея, – буркнула Люба, покосившись на Светку, ну а Капитонов, если он не полный идиот, мог бы понять, кому на самом деле была сия реплика адресована и кто здесь вообще себорея – такой же прилипчивый и неотвязный. – Что вы такое говорите, товарищ участковый? Мы же каждые полгода медосмотр проходим. Вам санитарную книжку показать?

И только Люба это сказала, как вспомнила, что последние три дня она начисто забывала пройти медосмотр. И штамп в книжке у нее просрочен. На день, но все же… Сегодня утром она уже хотела поступиться принципами и, забежав к знакомой докторше, просто заплатить, чтобы штампик поставили. Но притащились эти… телеграмма, главное! – и она обо всем забыла. Еле-еле на работу успела, Степа уже сатанеть начал: мясо отличное привезли, а продавца нет! Короче, книжка просрочена. И потянул же черт за язык! Сейчас Капитонов ка-ак скажет: «А покажите вашу книжку!» Но он сказал не это.

– Короче, так, – произнес Капитонов самым категоричным на свете тоном. – Пишем протокол.

– Ну слушайте, – упавшим голосом протянула Люба, с тоской провожая глазами свою постоянную покупательницу, которая опасливо посмотрела на Капитонова, потом на Любу – да и ушла в кому-то в другой конец зала. Этот служитель правосудия всю клиентуру разобьет. Стабильную выручку в рынке постоянный покупатель делает, это же всем известно! Надо участкового сплавить скорей, а то протокол – это такая нудьга! Не стоит доводить до протокола, это всем известно. – Ну товарищ старшина, ну мы же не на кондитерском производстве, весь наш товар ведь подвергается тепловой обработке!

– Ничего не знаю, – мотнул головой Капитонов. – Форма торговых работников определена уставом предприятия. А у вас пилотки вообще нет.

– Как это нет?! – возмутилась Люба и выхватила из-под прилавка проклятущую пилотку. – Есть! Только я ее…

Она хотела сказать: «Терпеть не могу!», но поймала взгляд проходившей мимо Тамары Басиной. В одной руке Тамара несла говяжьи ребрышки, которые ей только что нарубили, другой покрутила у виска, глядя на Любу. И ту как осенило: что ж она попусту заводит этого упертого дурака? Пора давать задний ход. И дала, и начала вертеться:

– Я хочу сказать, что я ее только что сняла. Выходила в туалет – и сняла, чтобы она там с головы не упала, понимаете?

Капитонов присвистнул:

– А почему сразу не надели, когда вернулись? Я же видел: когда вы болтали с этим бомжом, на вас пилотки не было.

– Да я просто не успела надеть, – брякнула Люба – и Капитонов аж подпрыгнул, как мальчишка, довольный до ужаса:

– Ага, значит, признаете, что болтали с бомжом на рабочем месте?!

Ну что, подловил он ее, очень ловко подловил, и отпираться теперь было бесполезно. Люба вздохнула:

– Ох, товарищ старшина, ну что вы такой придирчивый? Ну проще надо к жизни относиться, честное слово. Вы все так близко к сердцу принимаете, слишком много нервов тратите. От этого и бледный такой. Вам надо мясных продуктов побольше есть. Может, возьмете что-нибудь к столу?

Был Капитонов бледный, стал красный, занервничал еще сильнее и выдавил ужасным голосом:

– Вы мне что, взятку предлагаете в виде мяса?

– Мать родная… – пробормотала сокрушенно Валя. – Уж и мяса ему не предложи, тоже мне, Павлик Морозов на нашу голову выискался!

– Что? – бешено покосился Капитонов.

– Да ничего, – махнула рукой Валя, чуть не задев Любу своим острющим ножом. – Я в пилотке стою и молчу. В пилотке! – И для наглядности потыкала ножом в сторону упомянутого головного убора.

– Что тут у вас, товарищ старшина? – раздался в это мгновение начальственный женский голос, и рядом с Капитоновым образовалась маленькая сухонькая тетенька с суровым выражением лица, одетая до того уныло, что при одном ее виде зевота одолевала.

«Определенно какая-то инспекторша», – с тоской подумал Люба – и не ошиблась.

Черно-белое кино воспоминаний

«Снегурочка!» – подумал Ермолаев и удивился, что у нее теплая рука. Он стоял и держал ее за руку, совершенно обалдев от этой невероятной красотищи, которая вдруг оказалась рядом и лишила его дара речи. Снегурочка была тоненькая и такая молодая-молодая… Почему-то казалось, что она должна все время смеяться, но глаза ее смотрели очень серьезно.

Она что-то говорила, но Ермолаев не только слова в ответ молвить не мог, но и слышать ничего не слышал. Вроде как туман, ошеломление какое-то на него нашло. Наконец к ним приблизился парень с видеокамерой – невысокий, бойкий с виду, в усах и бороде, в черной куртке, черных очках и сам черный. Назвался Димой. На него Ермолаев только мельком взглянул и тотчас забыл – опять уставился на Снегурочку. А она, озабоченно сдвинув тонкие, как прутики, брови, велела черному Диме начинать.

Оператор снял темные очки и надел другие – со светлыми стеклами, сквозь которые были видны его маленькие насмешливые глаза. Тоже черные, само собой! Потом он пристроился к видоискателю, поводил камерой туда-сюда и нажал на какую-то кнопку. Зажегся красный глазок – камера заработала. Дима наводил ее на заснеженные поля, на кривую лиственницу, поднимал к небу и опускал до самой дороги. После того вплотную взялся за Ермолаева: заставлял его проверять прицеп, поднимать капот, лазить в кузов и лихо – он так и сказал: «Лихо!» – спрыгивать. Садиться в кабину, закуривать и бросать в боковое оконце папиросу.

Виктор выполнял все скованно, прыгнул из кузова тяжело, так что ноги загудели, а закурить долго не мог: поглядывал на Снегурочку, которая стояла на обочине и ободряюще кивала, и ломал спички, будто разучился их зажигать. Выглядело это, конечно, глупо… У него была зажигалка, но бензин в ней закончился, а ни Дима, ни, само собой, Снегурочка не курили. Почему-то он вспомнил, что Люба иногда, под настроение, хваталась за сигаретку. «В жизни больше не разрешу!» – подумал мрачно и ощутил тоску оттого, что никогда и ничего не сможет запретить или разрешить Снегурочке.

Наконец Дима угомонился, и к Ермолаеву подступила Снегурочка.

– Я сейчас возьму диктофон, – сказала она, – и мы побеседуем, хорошо? Я не люблю видеоинтервью, мне больше нравится, когда звуковой ряд под изображение подкладывается, – пояснила она Ермолаеву так доверительно, как будто он что-то понимал из ее слов. Хотя, с другой стороны, ничего сложного в ее словах как раз не было, просто он все еще пребывал в некоем ступоре. – Короче, мы побеседуем у вас в машине, хорошо? И вы не будете возражать, если прямо на ходу? Тогда разговор получится естественный – и шум мотора, и паузы такие живые, понимаете? А Дима еще немножко поснимает.

Повернулась к оператору:

– Дима, ты иди в нашу машину, поезжай рядышком и сделай побольше таких планчиков хороших, как ты умеешь, а мы с Виктором Сергеевичем поедем не очень быстро.

Дима, опять нацепивший темные очки, не тронулся с места. Вид у него был такой: «Ну, раскомандовалась!» Ермолаев возмущенно на него покосился, но ничего не сказал – сдержался. Пошел, демонстрируя беспрекословное повиновение, к «МАЗу», взлетел за руль, открыл дверцу для девушки. Она подошла. Но не села – нерешительно переминалась внизу, робко заглядывая в кабину, потом, смущенно улыбнувшись и чуть наморщив носик, покачала головой. Дима стоял позади, его непроницаемые очки поблескивали. Он-то был серьезен, а вот очки определенно усмехались.

Ермолаев поглядел на светлые Снегурочкины джинсы, на ее белоснежную курточку, все понял и со стыдом принялся тряпкой, которой обычно отчищал ветровое стекло от подтеков, протирать до белизны вытертое дерматиновое сиденье, не понимая, что пачкает его еще больше. Конечно, пыль, грязь, а на резиновом коврике несколько золотистых шелушинок от тыквенных семечек, горсть которых ему сунула сегодня в карман куртки Люба. «Вот вечно она!» – сердито подумал он о жене, хотя семечки сгрыз за милую душу.

Он нагнулся было, чтобы подобрать скорлупки, но Снегурочка, вскинув руку в белой перчатке, смущенно улыбаясь, остановила его:

– Знаете что… Пойдемте лучше в нашу «Волгу». Там как-то уютней и вообще… Попросим нашего шофера мотор завести – и получится, будто у вас. Хорошо?

Ермолаев покорно выбрался из своей машины. Покорно! Да он не то что в «Волгу» полез бы сейчас – на вершине вон той кривой лиственницы готов был рассказывать о чем угодно.

Смешно признаться: его даже в пот бросило от мысли, что неприглядная кабина его «МАЗа» испугает девушку, что махнет она своей беленькой теплой ручкой и укатит восвояси. Но нет, оказывается, еще можно побыть с ней, даже рядом посидеть и посмотреть на нее, пребывая в этом ошеломленном и радостном состоянии, что охватило его и не отпускало.

Никогда с ним такого не было. Ни-ког-да!

* * *

– А вам что? – повернулся Капитонов сурово. – Не мешайте, я при исполнении.

– Я тоже, – усмехнулась она и вынула из сумку удостоверение инспектора Роспотребнадзора. – Проверяем санитарные книжки. Прошу предъявить.

Это адресовалось уже, понятное дело, не Капитонову, а Любе, однако отозвался первым Капитонов.

– Да в порядке у нее книжка, – отмахнулся он. – Не мешайте, у нас вопрос посерьезней.

«Может, обойдется?!» – подумала Люба, которая стояла ни жива ни мертва.

– Откуда вы знаете, что в порядке? Проверяли? – уперлась инспекторша. – Нет уж, покажите книжку мне.

– Давайте быстро предъявляйте свою книжку, и продолжим писать протокол, – азартно приказал Капитонов Любе, а она взялась за отвороты своего халата и крепко их стиснула.

Влипла, называется. То есть почем зря влипла!

Разве что сказать, что дома забыла? Да нет, так еще хуже…

Ну, вытащила Люба эту несчастную просроченную книжку.

– Ага! – алчно воскликнула инспекторша. – Посмотрите, сержант. Это вы называете – в порядке?

Лицо Капитонова стало таким, словно перед ним стоял предатель родины, а не злосчастная Люба Ермолаева.

– Так вы меня обману-у-ули?! – провыл на низких нотах, на таких низких, что ниже уж некуда. – У вас мало что головного убора… бомж… у вас еще и книжка?! Нет, протокол! Протокол! Протокол!

Люба никогда не подозревала, что слово «протокол» – такое острое, колючее и болезненное, оно в нее так и вонзалось, в самом деле – как кол!

– Про-то-кол? – по слогам, уничтожающе повторила инспекторша. – Конечно, только это будет мой протокол. И с ним вы пройдете в районную административную комиссию. А вы, товарищ старшина, сопроводите туда нарушительницу.

Позади инспекторши образовалась крепенькая фигура главного ветеринарного врача Ольги Александровны Эминой. Ольга Александровна бросила на Любу уничтожающий взгляд, покачала головой, потом сокрушенно взялась за виски и вышла из зала.

Сокрушение Ольги Александровны было очень даже понятно. Когда Степа еще колебался, взять ли ему на работу Любу Ермолаеву («раззяву безошибочную», как с первого взгляда определила ее говяжья девчонка Света, намекая на ее прошлую работу корректором, то есть правщиком ошибок), Ольга Александровна, придирчиво на нее посмотрев, посоветовала: «Возьми. Она явно не дура. И красть у тебя не будет – лучше по миру пойдет, это же сразу видно, у меня на такое глаз наметан!»

И вот вышло, что наметанный глаз Ольги Александровны дал промашку. То есть красть Люба и в самом деле не будет, однако оказалась она все же дурой и раззявой, это Светка определила именно что безошибочно!

Люба огляделась. Помощи ждать было неоткуда, потому что по залу мотались как минимум три столь же типичные фигуры, как инспекторшина. Шла глобальная проверка – санэпидстанция, Госторгинспекция, Роспотребнадзор проверяли состояние санитарных книжек, свидетельства о регистрации ЧП, а Капитонов, который тут оказался сам по себе, сразу же выловил главную нарушительницу, потому что – редкий случай! – у остальных все оказалось в порядке.

Невероятно! Фантастика. Ну просто не продавцы, а люди будущего, как любил говорить Женька.

А Любе Ермолаевой пришлось признаться Степе, что она неряха и растеряха, что торговли сегодня не будет, значит, мясо придется отнести обратно в холодильник, деньги свои он не получит, а ее поведут… «поведут с веревкою на шее полюбить тоску», как выразился бы в данной ситуации поэт Есенин, которого Люба очень любила.

И ее повели-таки. Хоть и без веревки, но…

Конвоировал Любу, как было предписано, старшина милиции Капитонов. То есть она шла по Покровке в своем сереньком плащике, цокала каблуками (уходя с работы, переоделась с ощущением какой-то ужасной безвозвратности происходящего), а рядом маршировал милиционер. И ей казалось, что все знают: он ее конвоирует, именно конвоирует, а не просто так рядом идет. Не ходят милиционеры в форме просто так рядом с рыдающими женщинами! А Люба как начала рыдать еще в рынке, так и не могла остановиться. Смешней всего, что она не плакала весь этот год, с самого развода… кстати, и при разводе, и до него не плакала. Зажала себя… ради Женьки крепилась, ради собственной гордости, и Виктору хотела показать, что невелика потеря… может, и правда невелика?.. Ну, слезы копились, копились – и вот пролились. Хлынули.

Это был ливень слез. Водопад. Если бы у Любы еще оставалось чувство юмора, она оглянулась бы посреди Покровки: а не бегут ли за ней ручьи? Но все ее чувство юмора было снесено могучим ураганом тоски тоскучей. Люба не обращала внимания вообще ни на что и ни на кого, она не соображала, куда Капитонов ее ведет: мельком увидела только какого-то мужчину, который уступил ей дорогу на крыльце районной администрации. Его лицо на мгновение показалось Любе знакомым, но она была в таком состоянии, что даже сына родного, окажись он в Нижнем, сейчас не узнала бы.

Когда подходили к двери, на которой висела табличка: «Районная административная комиссия», Капитонов вдруг тронул Любу за локоть, а когда она обернулась, что-то сказал. У него было очень злое лицо. Но Любе его злость уже стала совершенно по фигу. Отмахнулась – и торкнулась в дверь, за которой ее ждали судьи и палачи.

Капитонов еще что-то пробормотал да и умолк.

Административная комиссия как раз вовсю заседала. То есть восседала за длинным столом, все шесть человек с одинаково алчным видом – точно вороны, которую поживу поджидают, – и, когда Капитонов втолкнул в дверь ничего не соображающую Любу, они – комиссары эти – накинулись на нее и немедленно расклевали в клочья. Председательша свирепствовала особенно. Она обладала невероятно черными и густыми бровями – Леонид Ильич нервно курит в сторонке! – и вообще была вся такая большая-пребольшая, размера, наверное, шестидесятого, а может, даже шестьдесят второго, и стул под ней, когда она шевелилась, скрипел страшным мученическим скрипом, как будто прощался со своей мебельной жизнью. Наверное, поэтому председательша старалась не двигаться и восседала на этом стуле неколебимо, точно монумент. С другой стороны, она ведь не могла не понимать, что если стул развалится, то и она рухнет… и разобьется на мелкие кусочки. Вот и изображала из себя памятник.

Между прочим, лицо этой председательши тоже показалось Любе знакомым. Вроде бы мелькала на рынке… Точно, мелькала, и что-то неприятное с ней было связано, но что?..

Впрочем, Любе было не до воспоминаний, вот уж точно, она вообще ничего не соображала и даже слышала плохо, что там говорили, о чем ее спрашивали. Все больше тупо молчала, зачем-то стягивая полы плаща на коленях, как будто стыдилась своей простенькой черной юбки. Но ответов от нее особенно и не требовали. Что-то говорил Капитонов, а впрочем, все было уже написано в протоколе. Люба все рыдала…

– Ой, да хватит нас на жалость брать! – брезгливо бросила председательша, когда Люба достала из пачки очередной одноразовый платок, а прежний, мокрый и скатавшийся в комок, сунула в карман плаща, потому что урны или корзинки для бумаг в поле ее зрения не наблюдалось. – Как цены гнуть выше всех возможностей, непосильные простому человеку, это вы с улыбкой, а как отвечать за свое разгильдяйство, тут в слезы.

– Ой, не говорите, Марина Ивановна, – поддакнула еще какая-то комиссарша, – цены просто убийственные дерут. Хоть вегетарианцем становись!

– Ну, вегетарианцу теперь тоже не больно прожить, это если только капусту да картошку есть, да и то со своего участка. А вот у меня участка нету, мне как быть? – ввинтился в разговор единственный в этом сборище злобных ворон мужчина, однако бровастая Марина Ивановна осекла его взмахом пухлой руки и вынесла Любе приговор: уплатить штраф в двадцать тысяч рублей. И квитанцию присовокупила.

Двадцать тысяч, мама дорогая… Да если Люба в месяц столько зарабатывала, это было хорошо! Тот, кто думает, мол, у продавцов в рынке дурные деньги, тот вообще ничего в этой работе не понимает! И сколько же времени ей этот дурацкий штраф выплачивать? А если его надо чохом внести, а не по частям? А если – о, господи боже ты мой! – Степа так возмутится, что продавщица его под монастырь подвела, что уволит ее?! Может, она уже уволена, да только не знает об этом?!

Как Люба не грохнулась в обморок, это просто странно. А может, впрочем, и грохнулась. Потому что она совершенно не помнила, как вышла из кошмарного кабинета и прислонилась к стене. Ноги отказали, а в затылке будто штырь железный торчал. Она даже голову прижать побоялась: казалось, этот штырь из затылка торчит, а если стены коснется, то пронзит Любину голову, и тут-то ей настанет конец. Люба так и держала голову наклоненной вперед, отчего ужасно ныла шея…

И тут Люба внезапно вспомнила, почему лицо бровастой председательши, ну, этой Марины Ивановны, показалось ей знакомым. Да потому, что и в самом деле эта дама не раз появлялась на Старом рынке! Своего продавца у нее не было, она то там, то тут отоваривалась. И у Любы мясо покупала, случалось. Когда называли цену, она высоко поднимала свои очень черные брови и говорила:

– Я возьму больше килограмма. Скидка будет?

Все отвечали: ну, смотря сколько возьмете. Тогда председательша или мстительно поджимала губы и уходила, или с тем же недовольным выражением выбирала самый маленький кусок, куда меньше кило.

А Люба один раз, когда еще ее фокусов не знала, согласилась – да, мол, будет. Она еще только-только начинала торговать и людям верила, как Красная Шапочка – Серому волку. И робела перед покупателями. Дама это сразу просекла – ну и воодушевилась:

– Какая?

Сейчас уже не вспомнить, конечно, о чем там речь шла… о печени, кажется, да, точно – о печени, она уже тогда по двести рублей за кило шла, свежая, от молодой коровки печень была, и Люба сказала, что десять рублей скинет.

– Десять? Ну, это ерунда. За сто семьдесят возьму, так и быть, – сказала покупательница непререкаемо.

С килограмма потеря – тридцать рублей, с пяти уже сто пятьдесят… То есть Люба почему-то решила, что больше килограмма – это килограммов пять! Мало ли зачем человеку понадобилось много печенки? Паштет сделать для семейного торжества, к примеру, много паштета на большое число гостей! Ну ладно… зато печенка уйдет. Ведь главное – товар продать, вынуть из него деньги, а их всегда бывает чуть меньше, чем рассчитываешь. И хотя полторы сотни – это уже не слишком «чуть», она все же согласилась:

– Хорошо, по сто семьдесят отдам.

Валя посмотрела на нее как на безумную, но ничего не сказала. Решила, что хватит ей Любу жизни учить. Только полчаса назад опять нотацию читала:

– Что ты все так щедро вешаешь: с походом[1] да с походом? Чего походами кидаешься? Тебе кто-нибудь дает с походом?

Валя вообще любила учить Любу жить – как с помощью нотаций, так и на личном примере, – но иногда даже ей надоедало. Вот она и промолчала.

Бровастая дама заставила Любу показать ей один кусок, потом другой… потом сказала:

– Нет, ваша печень мне не нравится!

В начале своей мясной карьеры Люба складывалась пополам от смеха, услышав что-то в этом роде, а теперь уж попривыкла. И ответила спокойно так:

– Очень жаль. Потому что печеночка отличная.

– Да? – подняла дама свои невероятные брови. – Ну хорошо, уговорили. Вот этот кусочек завесьте.

Что это за слово такое, почему люди так говорят – «завесьте», Люба не переставала дивиться. Ну и ладно, нравится им – пусть говорят.

Завесила она, короче, этот кусочек. Вышло восемьсот граммов. Положила печенку в пакет, завязала, подала покупательнице и говорит:

– Сто шестьдесят с вас.

– Вы что, считать не умеете? – холодно спросила дама. – Сто семьдесят минус тридцать четыре – получается сто тридцать шесть.

– А почему сто семьдесят-то? – спросила наивная Люба. – Двести рублей килограмм.

– Позвольте! – с пафосом воскликнула покупательница. – Вы же мне обещали по сто семьдесят, а сами ломите по двести!

– Как по сто семьдесят? – удивилась Люба. – Это если бы вы много взяли!

– А разве восемьсот грамм – это не много? – возмутилась дама. – Ничего себе! Да если вы тут зажрались на бесплатном мясе и разучились деньги считать, не думайте, что все так же живут! Торговка несчастная!

И она швырнула пакет на прилавок так, что он лопнул, печеночные брызги разлетелись во все стороны. И вышла из павильона, чеканя шаг.

Люба потом не скоро очухалась. Она же была дура впечатлительная, да почему – была, такой и осталась!

Да уж, тесен мир… Понятно, что та чернобровая ее запомнила. Потом, с того раза, она больше ни разу к Любе не подходила. Неужели сейчас просто воспользовалась своим положением и сквиталась с «торговкой несчастной»? Да, теперь торговка была и впрямь несчастной… Это какой же процент с тридцати рублей накрутила ей злопамятная Марина Ивановна?

Может, кто и способен высчитать процент с двадцати тысяч, но Любе это было не под силу. А калькулятора, понятно, под рукой не имелось. Да и вряд ли она сейчас попала бы в хоть одну клавишу… Стояла как прибитая к стене, ни рукой шевельнуть, ни ногой.

Вдруг в поле ее зрения возникло мутное лицо Капитонова, как бы туманом подернутое. Он шевелил губами. Невнятно слышалось что-то вроде:

– Я же тебе говорил, дуре, что нельзя при них реветь, они не верят, думают, что притворяешься. Нагло надо было держаться… они наглых побаиваются, эти курицы. А жалких сразу на кусочки рвут…

О, господи, что он такое бормочет? Мерещится Любе, что ли? Наверное, и впрямь мерещится.

Она отвернулась от Капитонова и уткнулась взглядом в еще одно мутное пятно. Еще одно лицо! Мужское! Что, уже судебный исполнитель явился? Деньги с Любы требовать? Вот так – чтобы сейчас, немедленно она выложила ему двадцать тысяч?! А если не выложит – он еще что, в камеру потащит? В этот, как его, обезьянник? Может, уже и автозак у крыльца припаркован?!

При мысли об автозаке и обезьяннике Люба лишилась остатков сил, не удержала своей тяжелой головы и прижалась-таки ею к стене. Незримый штырь наконец пронзил голову, но от этой боли сознание странным образом прояснилось, и Люба вдруг узнала незнакомого мужчину. Да ведь это Денис. Тот самый Денис, который появился сегодня утром в ее квартире в компании со своей сестрицей! А он-то откуда взялся?! Ведь Люба их выгнала! Он что, следил за ней? И выследил, тоже явился счеты с ней сводить? Ну, теперь ее в самом деле можно голыми руками брать. Поистине – и делай с ней что хошь…

* * *

Беременна, значит… От Женьки! Во как!

Любе потребовалось какое-то время, чтобы очухаться. Потом она сказала:

– Ну?

– Что – ну? – насторожился Денис.

Конечно, насторожился. Особого радушия в Любином голосе не звучало. А он, наверное, рассчитывал, что Женькина мать сейчас зальется слезами восторга и прижмет к сердцу и его, и его сестрицу в ее клеенчатом плащике. То есть подхватит ее с дивана – и прижмет. А потом – слезами… Впрочем, очередность не столь важна.

– Ну и что? – уточнила Люба. – Почему вы обращаетесь с этим ко мне?

– А к кому нам обращаться? – удивился Денис.

– Видимо, к отцу ребенка, – пожала плечами Люба.

Денис покраснел и сказал стесненным голосом:

– Но он же уехал в Америку…

– Да, – кивнула Люба, – уехал. Это правда. Но существует телефонная связь. Позвоните ему. И если это правда… я бы предпочла услышать такую новость от своего сына, а не от… не от незнакомых людей.

Она хотела сказать – неизвестно от кого, но постеснялась, хотя это была истинная правда.

– То есть вы нам не верите? – уточнил Денис.

Люба пожала плечами:

– А вы на моем месте поверили бы?

– Хорошо, – кивнул он, – я вас в чем-то понимаю… Хотя, конечно, оскорблен тем, что вы мою сестру за аферистку приняли. Но давайте этот вопрос прямо сейчас решим. Давайте позвоним Евгению.

– Давайте, – сказала Люба. – Звоните. Только поскорей, потому что мне на работу опаздывать нельзя, а уже пора собираться.

Денис достал мобильник, но номер не набирал, а смотрел на Любу. Она в ответ смотрела на него. Его темные глаза были злы. Люба подозревала, что и ее голубые – тоже.

– Номер скажите, – отрывисто попросил Денис.

– Какой номер?

– Номер телефона вашего сына.

– Вот это номер… – скаламбурила Люба, которая все-таки еще недавно работала корректором и знала толк во всяких таких штуках. – Значит, ваша сестра от Женьки беременна, а даже номер его телефона ей неизвестен! Хорошо, хоть имя знает. Имя и фамилию.

– И даже адрес, – состроил ледяную улыбку Денис. – Номер телефона ей известен, но это телефон здешний, эмтээсовский, а там, в Сасквиханне, он, конечно, другую сим-карту купил, да?

– Да, – подтвердила Люба. – И, видимо, так сильно хотел общаться с вашей сестрой, что забыл свой новый номер сообщить?

Денис помрачнел.

– Они поссорились накануне его отъезда, – буркнул он неохотно. – За Элькой один местный крутой мен ухлестывал, ну, там, в Болдине у нас, знаете, «Газпромом» все схвачено, ну, этот хмырь очень сильно влюбился, а она по Женьке сохла…

Денис пожал плечами с таким видом, словно совершенно не мог понять такую глупость, а Люба мигом за Женьку обиделась и на долю секунды почувствовала к этой самой Эльке, все еще лежавшей неподвижно и безгласно, капельку симпатии. Но тотчас спохватилась: да ведь так и должно быть, Женька – он ведь и красивейший парень, и высокий, на голову этого Виктора выше, и умный, и талантливый, и вообще самый-самый, потому что ее, Любин, любимый сын!

Потом она призадумалась. Болдино, сказал Денис… Женька в последнее время зачастил в Болдино. Конечно, там усадьба Пушкина, конечно, там красота невероятная, Люба тоже была раза два-три, а как же, само собой, Пушкин – это ведь наше все! – но чтобы чуть ли не каждую неделю… Женька уверял, что у него там друг живет, такой же рыбак заядлый, как он, а рыбалка в Болдине – обалденная! Люба из водных, так сказать, артерий знала в Болдине только пруд в Пушкинской усадьбе, но там что-то не наблюдалось рыбаков… но Женька же не станет ей врать!

А теперь вот как вышло… пожалуй, что мог врать и даже врал. Вот какой друг у него в Болдине, вот какая рыбалка! Между прочим, вдруг вспомнила Люба, рыбалка снится к внезапной беременности, а она сегодня видела во сне, будто брела по мелководью, а вокруг сновали какие-то рыбы вроде зеркальных карпов, и Люба их от себя отгоняла, потому что они мешали ей идти. Вроде и не совсем рыбалка, а между тем сон сбылся… Черт, вот же черт!

Явилась какая-то девчонка… и Любин сын теперь принадлежит не Любе, а этой девке! И она родит, и Женька на ней женится, а как же, он ведь благородный человек, и все мечты о его будущей жизни пойдут наперекосяк – все, что они насочиняли втроем – Люба, Таня и Женька. Нет, даже вчетвером, потому что еще и Майкл, Танин муж, некоторым образом принимал участие: как Женька после Америки вернется, закончит универ, и приедет в Сидней, и там устроится в ту же компанию, где работает Майкл, потому что компания начинает сотрудничество с Россией, а такие спецы по международному праву, как Женька, с углубленным знанием трех языков (не считая русского), везде нарасхват. А ведь Женька еще и программист каких поискать. За одну из написанных им юридических программ его и позвали совершенно бесплатно в Америке учиться… И Люба станет к ним приезжать. Конечно, это безумно дорого, не по ее деньгам пока что, но она будет работать изо всех сил и уж раз в год позволит себе поездку, чтобы на внуков посмотреть. У Тани в феврале кто-нибудь родится, еще рано говорить, мальчик или девочка. А у Женьки…

Сейчас октябрь, три месяца у Эльки, значит, тоже в феврале?! А Женька в это время будет еще в Америке? Или Элька потребует, чтобы он сорвался и приехал?! И все, поставил бы на себе крест?! И на будущем своем?! Возьмут ли его, женатого, в Австралию?! Да еще и с ребенком? Теперь Любе придется к ним в Болдино ездить, что ли? Не в Сидней, а в Болдино? Или эта барышня планирует тут, в Нижнем, поселиться? С ребенком… с будущим Любиным внуком…

Ее передернуло. Наверное, она должна рассиропиться и расчувствоваться. Ведь она рассиропилась и расчувствовалась, когда Таня сообщила, что беременна. Но с Женькой… это все как-то иначе. Все по-другому, чем с Таней. Таня такая сдержанная, такая серьезная, что всегда всех парней от себя отшивала: им-де всякие глупости нужны, а я ничего такого до свадьбы не хочу. И когда она с Майклом познакомилась, Люба даже боялась: а вдруг и его прогонит? Потому что Майклу тоже нужны были «глупости» еще до свадьбы, и Любе, конечно, не хотелось, чтобы дочка потеряла такого хорошего жениха. Соседка даже упрекнула, что не патриотка, мол. А Люба вспомнила, как они с Виктором в 90-х крутились, чтобы выжить… это кому только рассказать! Да вся страна крутилась, будто карась на скороводке! А когда дефолт ударил?! Это вообще уму непостижимо, как выжили! Ну да, Люба не патриотка. Она не хочет, чтобы ее дети жили в стране, где над людьми так издеваются. И конца этому не видно… Может, новый президент и вернет России статус сверхдержавы, да только что это даст таким людям, как Люба? Ну что?! «Жить в эту пору прекрасную уж не придется…» Ей скоро на пенсию, а пенсия у нее если две семьсот будет, так это еще ладно. Сильно разживешься, ага! Только на себя вся надежда. Да на детей, если сумеют хорошо в жизни устроиться. Сама Люба, конечно, только в России сможет жить, но дети… они молодые, им легче корни рвать… пусть рвут здесь и укореняются там, где нас нет.

По пословице: рыба любит, где глубже, а человек – где лучше. Ох, опять она про рыбу… рыба снится к беременности… беременная барышня тут у Любы в квартире лежит на диване – лежит, словно камень поперек пути ее сына!

Она взглянула бешеными глазами на Дениса, который так и стоял с выжидающим видом над своей сестрицей, держа мобильник на изготовку, и выпалила:

– Не дам я вам его телефон. Понятно? Не дам! Я вам не верю!

– Ой, наверное, я вас понимаю, – подала слабый голос Элька. – Я бы тоже не поверила. Но вы позвоните Жене! Наберите его номер! И все сразу разъяснится!

– Ну сами посудите, – поддакнул Денис. – Если бы мы были аферистами и обманщиками, разве бы мы заявились сюда с требованием связаться с Женькой? Да никогда в жизни. А так мы умоляем вас ему позвонить. Пусть он с Элькой поговорит, вы все поймете, вы увидите, какая там любовь была… он должен знать, что у него ребенок скоро родится!

Люба чуть не задохнулась от ярости, потому что он был прав. Если бы тут крылся какой-то обман, они не требовали бы разговора с Женькой. Они бы юлили-вертели, отвирались как-то… но Люба не могла, она просто физически не могла набрать номер сына!

Между прочим, дозвониться до него не получилось бы, даже если бы она этого хотела, потому что Женька сегодня, едва положив трубку, должен был ехать на вокзал: у него начиналась практика в какой-то адвокатской конторе в маленьком горном городке, еще меньше Сасквиханны. То есть в общежитие в Сасквиханну уже не позвонишь, его там нет, но и по мобильному тоже: там, в этом городке, обычная сотовая связь не работает. Как Женька объяснил, там какая-то своя сеть, и он обещал Любе уже оттуда позвонить из автомата. Если удастся. А если не удастся, они две недели будут без всякой связи. Но Люба дала ему слово не дергаться, главное, чтобы позвонил, когда вернется, чтобы сразу позвонил.

Вот почему она сейчас не могла связаться с ним, даже если хотела бы. А она не хотела.

Она хотела выгнать их вон… к чертям! Чтобы исчезли и больше не появлялись в ее жизни. Чтобы не мешали ей ждать сына и мечтать о его будущем, в котором не найдется места какому-то там Болдину. Может, Пушкин – это и правда наше все, но Болдино – отнюдь не столица мира. А Женька достоин только самого лучшего!

Люба упрямо молчала. Конечно, можно было состроить хорошую мину при плохой игре и начать им рассказывать, что она и рада бы позвонить, да Женька уехал в городок в горах, а там сеть местная… ну и так далее. Но эти люди, которые внезапно, с помощью наглого обмана – телеграмму они принесли, видите ли! – ворвались в Любин дом и в ее жизнь, чтобы разрушить эту жизнь и жизнь ее сына, не заслуживали даже соблюдения элементарных приличий.

Поэтому она просто покачала головой и сказала:

– Я вам не верю. Вот когда мне Женя позвонит и скажет, что да, это правда, и сообщит, что решил на вас, – Люба кивнула в сторону бледной Эльки, – жениться, и попросит принять вас как родную дочь … – Тут она поперхнулась, но не от злости, как можно было ожидать, а от внезапно нахлынувшего смеха, потому что ни с того ни с сего вспомнила, как Женька, когда был еще маленьким, впервые посмотрев мультик про Карлсона, удивился: «Почему Малыш должен стать ему родной матерью? Разве мальчик может быть мамой? А? Может? Тогда давай я тебе буду родной матерью, а ты мне родной дочерью! Давай, мамочка?» И вот теперь он станет не матерью, конечно, а отцом… из-за этой бледной девки! Смешинка исчезла, будто и не было ее, Люба вновь исполнилась ярости и чуть не выкрикнула: – Все, договаривайтесь с ним сами, а теперь уходите, я из-за вас на работу опоздаю! Быстро, быстро уходите, а то… – Она не знала, чем им пригрозить, а поэтому замялась и бессмысленно повторила: – А то… а то…

Элька закрыла лицо руками и всхлипнула, однако ее брат мрачно, с ненавистью поглядел Любе в глаза:

– Не трудитесь напрягать фантазию. Когда-нибудь вам станет очень стыдно за то, что вы говорите и как себя ведете. – И выставил ладонь, хотя Люба от такой наглости вовсе дар речи потеряла: – Все, ни слова больше. Мы уходим.

– Но как же… – простонала Элька, но Денис молча подхватил ее с дивана и не то повел, не то поволок в прихожую. Ноги ее заплетались, она часто-часто всхлипывала, словно задыхалась, а Люба шла следом, чувствуя невероятное облегчение от того, что они уходят, наконец уходят… честно, в самой глубине души еще гнездился страх, что они прокрались в ее квартиру вовсе не для того, чтобы наплести черт знает чего про Женьку, а чтобы ее, Любу, схватить, связать, ограбить, – и поэтому она шла, особо к ним не приближаясь, а по пути прихватила со столика тяжеленную чешскую вазу. Ей исполнилось уже сто лет в обед, вазе в смысле: чей-то подарок на их с Виктором свадьбу. Ваза была очень тяжелая, да еще и сделанная в виде суковатой дубинки. Если бы Денис внезапно обернулся и кинулся на Любу, она так и врезала бы ему, честное слово! Вот хватило бы сил ударить человека!

Честно, она так злилась на них из-за Женьки, что на минутку даже захотела, чтобы он обернулся!

Однако Денис так и вышел вон, не оглядываясь на Любу. Не удостоил, так сказать, и взгляда. Понятно, что никакого там «до свиданья-извините» она не услышала. Да и ладно, не больно-то и хотелось, провалитесь вы пропадом!

И вот незваные гости, которые и впрямь оказались хуже, гораздо хуже татарина, провалились-таки: вышли за дверь, и Люба поскорей захлопнула ее. Повернула ключ во внутреннем замке и не удержалась, припала к двери ухом. Гости медленно спускались. Громко, отрывисто цокали Элькины каблуки. Потом вдруг раздался ее голос:

– Ну на самом деле ее можно понять…

– Ладно, посмотрим, – неопределенно отозвался Денис, и Любе стало стыдно подслушивать.

Отошла от двери, пожала плечами… и взглянула на часы.

Да боже ты мой! Она ж опаздывает-таки! А Степа должен сегодня мясо привезти! Небось уже привез и ждет свою продавщицу!

И Люба метнулась в ванную, позабыв обо всем на свете, кроме того, что надо скорей, скорей, скорей бежать в рынок.

Если бы она знала, что ее там ждет!..

Черно-белое кино воспоминаний

К вечеру и в самом деле заснежило. Небо сначала побелело, а потом стало мутно-оранжевым, будто подсвеченным заревом пожара, и посыпались влажные, тяжелые хлопья.

Ермолаев после ужина курил на крыльце. В дом идти не хотелось, но выглянула Люба и напомнила, что он собирался посмотреть фильм, который как раз сейчас начинается. С утра хотел, теперь уже расхотел, но Виктор замерз в одной только меховой безрукавке и, бросив окурок – огонек утонул в свежем снегу, – вернулся в дом.

Люба и дети уже сидели у телевизора: начинался «Крепкий орешек», который они просто обожали. Ермолаев посмотрел на экран, побродил по комнате и ушел в кухню.

– Что не садишься? – спросила вслед Люба, и он буркнул:

– Попить.

Жена поднялась, пошла за ним и стала предлагать то холодного молока, то чаю, то вчерашнего компота. Такая заботливость была привычной, но сегодня глухое раздражение томило Виктора до того, что ныло под ложечкой, и он, не отвечая Любе, зачерпнул из ведра и стал пить ледяную воду. Сразу заболели зубы, и лоб заломило, и заледенело все внутри, но он все пил и пил, пока не убедился, что Люба вернулась в комнату и прикрыла за собой дверь.

Ермолаев положил на ведро крышку, поставил на нее ковшик и раздернул цветастые занавески на окне. Ему вдруг остро захотелось посмотреть на звезды, но звезд не было видно. Небо по-прежнему оставалось тусклым.

Ну откуда столько снегу привалило? Кому он нужен – теперь-то, в конце марта? Дорога ложка к обеду – до января обжигал сухой, колючий мороз, снега почти не было, и только мело по земле какую-то белую пыль, да и позже зима снегопадами не баловала, а тут вдруг прорвалось. Зачем?.. Лишний он, ненужный, как лишнее, ненужное, чуял Виктор Ермолаев, было то, что с ним делалось. Но почему-то именно этот заволокший голову туман казался ему сладким, а все остальное представлялось досадной помехой.

Он вернулся в дом. Брюс Уиллис уже начал наводить порядок и гнуть в дугу отвязных террористов. Ермолаев этот фильм четыре раза смотрел, посмотрел бы и пятый, но сейчас мельтешенье фигур на экране почему-то удручало его, он ушел в спальню и лег, хотя едва пробило девять.

Снег прижимался к стеклу большой мягкой лапой. Свет уличного фонаря бледно отражался в круглом черном боку высокой печки. В маленькой комнатке было душно и жарко. Виктор сбросил с себя одеяло, но, услышав шаги жены, снова натянул его и отвернулся к стене.

Кровать легко колыхнулась под телом жены, и напряженного плеча Ермолаева коснулась ее ладонь:

– Ты что? Заболел?

– Устал… – невнятно произнес Виктор, уткнувшись в подушку. – Голова…

– Говорят, тебя телевизионщики сегодня снимали? – с улыбкой в голосе спросила Люба. – Смотри, чтобы снова там чего-нибудь не напутали, а то опять не будешь знать, как оправдаться.

Ермолаев даже ногти в ладони вонзил, чтобы не обрушиться на жену. Как она смеет?! Да разве Снегурочка может что-нибудь напутать или нарочно подтасовать факты?! Люба ничего не понимает. Ну зачем не в свое дело лезет?

Обычно она была сдержанной, как бы чуточку прохладной, а сегодня что-то липла неотвязно. То руку на плечо положит, то по голове погладит. Никто не знает, каких сил стоило Виктору сдерживаться, не тряхнуть брезгливо плечом, чтобы сбросить эту неприятную руку, не ругнуться: отстань, мол, отцепись, отвяжись, изыди!

Наверное, такое ощущение знакомо всем мужчинам, женатым уже много лет. Ермолаев никогда не задумывался о том, что тринадцать лет – это много. Сейчас казалось – бесконечно. Как он выдержал?

– Забавно, что мирская слава настигла тебя именно на той работе, к которой так не хотели подпускать родители, – заметила Люба, которая, конечно, была в курсе того, что ему запретили когда-то идти в автодорожный техникум. – Жаль, что они уже не смогут эту передачу посмотреть… – Она усмехнулась.

Родители умерли несколько лет назад. И Ермолаев вдруг почувствовал себя страшно оскорбленным из-за того, что Люба усмехается. Над ними, что ли?!

Он знал, что это глупости, что зря цепляется, но ничего не мог с собой поделать. И зачем она пристала? Сколько раз Виктор уходил от телевизора и ложился спать пораньше, потому что вставал раньше всех в доме… Завтра, правда, выходной, но зато он устал, он так устал сегодня…

Чует что-то, да? А что чуять, когда он и сам не понимает, что с ним творится?

Любина рука мягко скользнула под одеяло.

Виктор делано всхрапнул. Ч-черт, как нелепо… так вот чего она хочет, оказывается! Сколько раз она вот так же начинала демонстративно посапывать, изображая ужасную усталость. А теперь и Виктор пустился на бабьи уловки!

Вынужден был пуститься. Потому что не хочет – жену не хочет. А хочет он… Он оборвал свои крамольные мысли. Побоялся – вдруг вырвутся наружу?! Вдруг Люба их поймет?! Догадается о них?

Лежал и старательно, изо всех сил сопел. Якобы спит непробудным сном.

Люба посидела еще немножко, потом, вздохнув, погладила его ласково по голове и вышла из спальни.

«Джон Макклейн!» – донесся до него рев телевизора, а потом дверь закрылась и отсекла Виктора от вечерней жизни его семьи. Его как-то сразу разморило от усталости и невнятного чувства не то вины, не то грусти, и он в самом деле заснул. Но, когда позже вернулась и осторожно прилегла рядом Люба, проснулся и всю ночь маялся в рваной дремоте, боясь, что она прижмется к нему. Однако она как легла на краешке кровати, так и проспала там всю ночь.

* * *

Денис спрашивал о чем-то, но Люба не могла отвечать. За нее говорил Капитонов. Люба тупо смотрела в пол, улавливая только обрывки фраз: без пилотки, мясо, санитарная книжка просрочена, административная комиссия, штраф, двадцать тысяч…

– Сколько?! – ошеломленно переспросил Денис.

– Ну сколько-сколько, – вздохнул Капитонов. – Сколько слышал!

– Серьезно? – Денис недоверчиво уставился на Любу. А она отвернулась к стене. Так невыносимо стало, что он видит ее зареванное лицо. Понимает, как ей больно, плохо. И злорадствует, конечно, а как же иначе?! Сейчас вот скажет что-нибудь вроде «так тебе и надо!». Или: «что посеешь, то и пожнешь». Или вовсе заумь какую-нибудь: «коемуждо да воздастся по делам его!»

– Ладно, чего реветь-то! – сердито сказал Денис. – Пошли отсюда. – И дернул Любу за плечо. – Пошли-пошли!

– Да и правда, – согласился Капитонов. – Чего этих злыдней тешить? Пошли, я тебя в рынок отведу.

– Опять под конвоем?! – простонала Люба. – Нет, я не хочу!

Капитонов аж руки растопырил от изумления:

– Да какой я конвоир?! Я ж не по злобе, я ж по должности… Ладно, если хочешь – иди одна. Только мне все равно мимо топать. Вот и говорю: пошли за компанию.

– Ничего, на базаре сейчас без нее обойдутся, – решительно начал Денис. – Пусть немного в себя придет, куда ей с такой… – Он на долю секунды осекся, и Люба отчетливо ощутила, как долго эта доля секунды длится, как старательно он подыскивает слово… наконец выговорил: – С таким лицом! – Интересно, что он хотел сначала сказать: с физиономией? С рожей? С мордой? Все годилось, на самом-то деле… – Ну, пошли!

– Вы что, знакомы? – наконец-то начало доезжать до Капитонова. – Работаете вместе, что ли? Но я тебя ни разу не видал в рынке… – И подозрительно поглядел на волосы Дениса.

– Да я не тутошний, – хмыкнул тот. – Мы так… просто знакомы с Любовью Ивановной. Некоторым образом. Шапочно, впрочем. Да пошли, а то в конце рабочего дня туда всегда народ набегает.

– Ты ее куда зовешь-то? – озадачился Капитонов. – В аптеку, что ли? Валерьянку покупать? Ей бы сейчас лучше сто грамм…

– Хорошее дело, – хмыкнул Денис. – Мы над вашим советом непременно подумаем. Но сначала – к адвокату.

– Куда?! – хором спросили Люба с Капитоновым. – К какому еще адвокату?! – Этак здорово у них получилось, слаженно, ну просто заслушаешься!

Денис усмехнулся:

– Долго репетировали? К какому-какому… к простому. К самому обыкновенному адвокату по гражданским делам. Пошли, пошли! Потому что это безобразие на корню надо пресекать. Пошли, в сотый раз говорю, тут в двух шагах коллегия, там у меня знакомый работает.

– Ну тады лады, – проговорил Капитонов, не меньше Любы обескураженный и обезоруженный натиском Дениса. – А я – в отделение. Счастливо оставаться. И ты это… не переживай так. Не конец же света.

– Конца света не будет, – заявил Денис и подхватил Любу под руку: – Идем, время дорого!

Она почему-то его слушалась и руку из-под его локтя не убирала. Мыслей в голове не было никаких, нет, мелькала какая-то круговерть: мол, ну и личико у нее, конечно, после таких слез годится, как написано в любимой книжке «Что сказал покойник», только чтобы сидеть на нем. Вспомнила про Степу – ну что Степа, что теперь… надо, конечно, вернуться на работу… Нет, это невозможно, там все накинутся с расспросами, с лживыми сочувствиями… она этого просто не вынесет. Самый невинный разговор вызовет море слез, а у нее на это сил нет. Никого она не хочет видеть, все ей сейчас только помешают прийти в себя и обдумать, как быть дальше. А между тем Люба даже не заметила, как крепкая рука Дениса проволокла ее через дворы, и они оказались на Большой Покровке, перед дверью старинного серого здания. В числе прочих учреждений там разместились коллегия адвокатов и юридическая консультация. Туда Денис и привел Любу.

Их встретил низенький толстенький дяденька с большой головой с залысинами. На нем был серый костюм с широченными, как бы даже на вате плечами, в котором только в старых советских фильмах играть жуликоватых адвокатов. У него даже, кажется, золотые зубы поблескивали – настолько он был в образе. Впрочем, Люба к нему особенно не присматривалась. На нее навалилась нечеловеческая усталость, спать хотелось до невероятности: это всякая женщина знает, что после долгих слез очень хочется спать и сильно морозит. Любу тоже поколачивало, и она знай стягивала ворот плащика, ужасно жалея, что не навертела сегодня на шею шарф. Но вроде так тепло было с утра… Да ладно, в рынке она привыкла зябнуть, там же всегда прохладно, даже в самую-пресамую летнюю жару, а вот с сонливостью справиться оказалось трудней. Люба знай зевала, а про то, что с ней приключилось, рассказывал Денис, узнавший все от Капитонова. Люба как бы отпустила от себя случившееся – переживать уже совершенно не было никаких сил. И слушала свою печальную историю, как будто Денис говорил о ком-то другом. У него все вышло толково, коротко и совсем не похоже на тот триллер, главной героиней которого она себя ощущала. Но, кажется, адвокат (он назвал свою фамилию, но она у Любы, понятное дело, немедленно вылетела из головы, ну а то, что его зовут Леонид Семенович, запомнилось лишь потому, что Денис к нему знай по имени-отчеству обращался, Леонид Семеныч то да Леонид Семеныч се) все же в суть дела проник и этой сутью проникся, потому что вдруг сказал:

– Ну вот же сволочи какие! – и хлопнул ладонью по столу, так что подскочили маленькие стеклянные безделушки, в изобилии расставленные на процессоре его компьютера, и одна, изображавшая прозрачного зайчика с синими ушками, даже свалилась. Но зайчику ничего не сделалось, потому что он упал на пачку каких-то бумаг. Леонид Семенович зайчика заботливо подхватил, зачем-то дунул на него и поставил на место, а потом повторил: – Ну вот же сволочи какие! – только уже менее темпераментно, без хлопанья. – И повернулся к Любе: – На самом деле, они вас вокруг пальца обвели. Как самые настоящие жулики. В их действиях все противозаконно: во-первых, вы первый раз проштрафились; во-вторых, сумма несоразмерная, она ведь больше вашей зарплаты. К тому же вы не замужем, у вас дети. Что они там, в этой своей комиссии, с ума сошли? Да их на смех поднимут, если вы в суд обратитесь. Как бы не на-рваться самим на комиссию, которая признает их не соответствующими выполняемым обязанностям. Глупости! Какие еще штрафы?!

– Я в суд не хочу, – испуганно сказала Люба. – Там на издержках разоришься. Да если вдруг еще и присудят все-таки этот штраф платить… У меня таких денег нету, честное слово!

– Даже если бы и были, – отмахнулся Леонид Семенович, – это не мое дело, поверьте. В любом случае вы их с пользой потратите на себя, а не выбросите в бездонный карман государства. Ну ладно, я бы еще понял этих хищных баб-с, которые вам такую сумму выписали, если бы они потом эти двадцать тысяч промеж себя поделили и побежали на ваш же рынок – мясом закупаться. Или какой-нибудь дамской радостью, парфюмами, что ли, ну, я не знаю. – Он пожал своими внушительными ватными плечами. – А радеть вот этак-то для державы… Ну бред полный. Говорю, в суде дело ваше беспроигрышное будет. А издержки – они не так уж велики, это раз, а во-вторых, зуб даю, – он ухмыльнулся, и Люба снова увидела его «советскую» фиксу, – что не вам их платить придется, их возложат на ответчика, а ответчик у нас в данном случае администрация района. Их, можете мне поверить, никакие издержки не разорят.

– Нет, – жалобно повторила Люба, – в суд я не хочу.

– Разве хочешь? – смешно развел руками Леонид Семенович. – Надо! Вы извините, что я на «ты» перешел, это просто один мой приятель так говорил. Ну, я и процитировал.

– Слушайте, Леонид Семеныч, – сказал просительно Денис. – Может, и правда не надо в суд? Любовь Ивановна и так изнервничалась. Это вам все нипочем, суд – родной дом, а нормальному человеку там до сердечного припадка дойти можно, сами знаете.

– Можно, – согласился Леонид Семенович. – Причем легко! Ну и на что ты намекаешь, дитя мое?

– Ну, вы же их всех знаете, правда? – с задушевным выражением нагнулся к нему Денис. – Вы же можете позвонить и поговорить…

– Хм… – сказал неопределенно Леонид Семенович. – Нашел себе телефониста! Я адвокат, а не переговорщик со всякими административными пиявками.

– Ну считайте, что это вас Иван попросил, – с нажимом проговорил Денис. – А Иван в долгу не останется.

– Иван? – вскинул легкие, светлые брови Леонид Семенович, и его высокий, с залысинами лоб забавно сморщился.

– Он самый, – с тем же нажимом подтвердил Денис.

– Интересный разговор, главное… – протянул Леонид Семенович. – А если я не соглашусь? – Но по тону его понятно было, что он уже согласился. И, не дожидаясь ответа Дениса, потянулся к телефону, пробормотав: – Вообще-то если там Марина Ивановна, то вай бы и не нот,[2] как говорится?

Снял трубку, начал было номер набирать, потом вдруг повернулся к Любе с Денисом:

– А вы покуда выйдите, господа. Нечего вам мои профессиональные тайны вызнавать. И вообще, такие вещи могут решаться только при наличии строжайшей конфиденции. Так что… в коридор, силь ву пле, проследуйте. Там стульчики имеются. Я вас потом позову, когда поговорю.

Денис встал и протянул Любе руку.

– Пойдемте. Я его понимаю. Конфиденция так конфиденция. В коридоре посидим.

Они вышли, и Люба в очередном приступе изнеможения рухнула на стул. В кабинете адвоката они почему-то все стояли, бог знает почему.

– А кто такой Иван? – спросила Люба, чтобы Денис не заметил, что ей совсем худо. А впрочем, чего гоношиться-то, он ее какой только не видел сегодня: и в ночной рубашке видел, и в истерике…

– Вы вообще что-нибудь ели нынче? – спросил Денис, внимательно ее рассматривая.

– Да нет, – вспомнила Люба. – Позавтракать не успела из-за…

Она испуганно осеклась.

– Из-за нас, – уточнил Денис. – Мы приперлись не вовремя и отбили у вас аппетит, понятно.

– Да нет, я вовсе не… – начала было Люба, а потом ей вдруг стало смешно, что он так точно угадал, и она тоже усмехнулась: – Ну, на самом деле да, из-за вас. Только не потому, что аппетит отбили, а просто я не успела. Да я вообще утром есть не хочу, ну, там, кофе, банан… вчера забыла купить, а больше ничего не хотелось. Я так люблю бананы!

– Я тоже, – кивнул Денис. – Так здорово, что они сейчас кругом продаются. Я когда маленьким был, их еще больше любил – наверное, потому, что в те времена это была редкость. Я о них мечтал… как о чуде каком-то. Помню, их приносили совершенно зелеными. И они в стенном шкафу дозревали, ну, в нише, закутанные в какие-то тряпки. Когда я впервые увидел желтые бананы в овощной палатке, даже не сразу их узнал.

– А мои дети когда росли, бананы уже нормальные были, – сказала Люба.

– Повезло им, – усмехнулся Денис.

– Ну да. – Люба задумалась: сколько же ему может быть лет, если он помнит время зеленых бананов. Наверное, тридцать с небольшим, она правильно угадала с первого взгляда. То есть он на десять лет старше Женьки. Вообще производит впечатление очень взрослого и самостоятельного человека. Настоящий мужчина. Все сразу берет в свои руки – судьбу сестры, теперь вот ее, Любину, судьбу…

Она насторожилась. А какая выгода Денису ее защищать, заботиться о ней? Спасибо ему, конечно, что привел ее к этому адвокату, но… Что он потребует взамен? Хотя все и так понятно. Будет внушать Любе, что его сестра беременна от ее сына! Требовать признать Эльку невесткой, считай что дочерью, любить и жаловать.

Вообще неизвестно, как он оказался в администрации столь своевременно. Откуда взялся? Может, следил за Любой? И выскочил в нужный момент, будто чертик из коробки. А этот Леонид Семенович с ним в сговоре. И они тут партию такую разыгрывают на двоих, чтобы Люба прониклась и…

Она вся так и сжалась. Сердце мигом ожесточилось. Захотелось встать и уйти, но в это мгновение дверь открылась, и на пороге показался Леонид Семенович. У него была такая довольная физиономия, что Любе стало смешно.

– Девушка! – сказал он торжественно, и Люба невольно оглянулась, удивляясь, откуда тут взялась какая-то девушка. Но за спиной никого не было. Ей, что ли? Ну, нашел девушку… – Да-да, – подтвердил в эту минуту Леонид Семенович, – я именно к вам обращаюсь. Уладил я ваше дело, девушка, так что сделайте милость, сходите возьмите другое постановление. Штраф мы свели к размеру одной минимальной зарплаты: думаю, благодаря скупости нашего государства это будет вам вполне по карману. Вот так ведь и поблагодаришь этих человекоморов правительственных, – развел он руками словно бы даже с недоумением.

– Лучше мы вас поблагодарим, Леонид Семенович! – засмеялся Денис.

А Люба стояла как пришитая, ничего не соображая и не вполне веря в случившееся. Нет, правда, как это возможно? Разве такое бывает?!

– Что-то я не вижу особенной радости на девушкином лице, – обиделся адвокат. – Может, мне позвонить Марине Ивановне снова и сообщить, что вы готовы платить двадцать тысяч?

– Да она просто не верит своему счастью, – пояснил Денис. – И я, честно, тоже не верю, что такое возможно.

– На самом деле все просто, – с покровительственным видом объяснил Леонид Семенович. – Вам скажу, только тс-с… секрет! Никому ни слова. Иначе вы подведете меня под грандиозный монастырь. Мы с Мариной Ивановной соседи по даче. У меня есть скважина и насос, у нее нет. На своем участке скважины она пробить не хочет, потому что жадная, как пять скупых рыцарей. Или нет, даже шесть! А впрочем, зачем ей скважина? Я ей даю пользоваться своей в любую минуту. Ну и она не хочет ссориться со мной. Понимаете?

– Вообще-то могла бы и поссориться, – хозяйственно заметил Денис. – Уже октябрь. Что ей поливать в это время? Вполне могла и поссориться. А за зиму вы бы отошли, она бы снова с вами помирилась и качала вашу воду почем зря.

– Не-ет, – с хитрым видом сказал Леонид Семенович. – Ты не понимаешь, мальчик. А Марина Ивановна понимает. Ты меня не знаешь, а она знает. Я очень злопамятный… Я знал, что она не станет рисковать! И она не рискнула.

– Злопамятный, значит? – ухмыльнулся Денис. – Ну ладно, я так и передам Ивану.

– Ага, – широко улыбнулся Леонид Семеныч, – так и передай, что долг платежом красен.

– Не беспокойтесь, – очень серьезно сказал Денис. – Там все всё понимают, более чем!

– Надеюсь, – так же серьезно ответил Леонид Семенович. – А теперь, девушка, – он снова повернулся к Любе, – фигню эту, – и помахал в воздухе квитанцией, на которой значилась жуткая сумма, – в клочки изорвите и по воздуху развейте. Или можете взять домой, а там торжественно сжечь и пепел в унитаз смыть. Но сначала пойдите и заберите новую квитанцию. Марины там не будет – все-таки негоже лицо терять, – но в пятой комнате вам выпишут. Марина сказала, что немедленно предупредит. И все, и кончено. До свиданья, дети мои, дела зовут. – И он смешно поклонился.

Люба так смутилась, что даже поблагодарить толком не могла. Девушкой называл, теперь вот это – «дети мои», как будто она и впрямь была девушкой, такой же молодой, как Денис… Словом, она вела себя, как натуральная дура, только пролепетала что-то невнятное. С другой стороны, ясно же, что на ее благодарность или даже неблагодарность Леониду Семеновичу совершенно наплевать: его только отношения с Иваном этим неведомым интересовали.

– Слушайте, – предложил Денис, когда они вышли на крыльцо, – хотите, я сам вашу квитанцию новую заберу? Вам, наверное, туда заходить тошно, в эти административные пыточные кабинеты.

– Тошно, – кивнула Люба. – Правда что пыточные кабинеты! Но ничего, я и сама могу забрать. Вам-то зачем беспокоиться?

– Да так просто, – пожал он плечами. – Ни зачем. Из чистого человеколюбия, ей-богу. Мы с вами не чужие люди. Понимаете? Вам это еще предстоит осознать. А я-то уже с этой мыслью сжился.

Люба нахмурилась. Против самого Дениса она ничего не имела, хорошо было бы иметь такого родственника – внимательного, заботливого. Но Элька…

– А кто такой Иван? – снова спросила она ни с того ни с сего, а на самом деле для того, чтобы не думать об Эльке. При мысли о ее бледной физиономии настроение мгновенно портилось, а оно и так было ниже плинтуса, как говорится. Хотя, конечно, не столь препоганое, как до визита к Леониду Семеновичу! Все-таки минималка – это вам не двадцать тысяч рублей.

– Иван, о, это великий человек, – засмеялся Денис. – То есть у нас в Болдине он довольно много значит. Занимает не последнюю должность в тамошнем филиале «Газпрома». Ну а поскольку «Газпром», как Всевышний, вездесущ, у Ивана много связей в Нижнем. Вот я и тряхнул одной из них.

– А Иван не будет против, что вы его связями трясете?

– Не думаю. Я скажу в случае чего, что это ради Эльки.

– А, – сообразила Люба, – так это и есть тот крутой мен, который за ней ухлестывал, как вы утром говорили?

– Он самый, – кивнул Денис.

– Он что, не женат?

– Женат, как не женат? Причем на Элькиной лучшей подруге. Представляете? Они в одной школе учились, даже в детский сад вместе ходили. И ее тоже Элька зовут. Одна из них Элла. Другая – Элина. Вот путаница! Да нет, не только в именах, а в отношениях путаница… Теперь-то все улаживается, во всяком случае, должно уладиться, а все это время там просто «Санта-Барбара» какая-то была, в деревне нашей. Но, по-моему, Иван до сих пор не может в толк взять, что Элька его послала подальше из-за какого-то… ну, понятно, из-за кого.

Чего ж тут непонятного? Из-за Женьки.

– На самом деле она его послала потому, что он женат, верно? – покровительственно посмотрела Люба на Дениса. – А был бы холостой…

– Да нет, – усмехнулся он. – Элька у нас барышня с идеалами. Ей любовь нужна. Ну а денежки – потом.

– А вы под началом этого Ивана трудитесь или как? – спросила Люба. Ей не хотелось верить в бескорыстие Эльки. Не хотелось о ней говорить. И к тому же ей и в самом деле было интересно, кем работают такие проворные и деловитые молодые люди, которые носят дамские кукиши на затылке, но спокойны и уверены в себе, как настоящие мужчины: так и норовят подставить свое крепкое плечо пятидесятилетним «девушкам», оказавшимся в невыносимой ситуации.

– Ну да, – кивнул Денис. – Я его… помощник.

– Референт? – уточнила Люба.

– Референт? – Он неприязненно пожал плечами. – Не люблю это слово. Ренегат, реверанс, франт… Какие-то неприятные ассоциации вызывает. Просто – помощник. А я вам что, только в качестве референта нужен?

– Да ради бога, будьте кем хотите, – удивилась Люба. – Мне вы совсем не… – Она хотела сказать, мол, совсем вы мне не нужны, ни в каком качестве: ни как референт, ни как помощник, особенно в компании с вашей сестрицей, – но постыдилась. Что ни говори, если бы не Денис, ей бы сегодня совсем небо с овчинку показалось. – В смысле, я имела в виду… – И она замолчала. Потому что совершенно не знала, как вывернуться.

– Да понял я, что вы имели в виду, – мрачно посмотрел на нее Денис и так сжал челюсти, что желваки на скулах напряглись.

Люба собралась было извиняться, да тут в кармане плаща зазвенел мобильный. Звонил Степа, чтобы поинтересоваться, жива она вообще или нет.

– Жива-жива! – радостно закричала Люба. – Степочка, ты меня прости, дуру-растяпу-растеряху, я больше не буду, клянусь, прости меня, это же в первый раз со мной такое.

– Простил уже, – сказал Степа, такое ощущение, несколько озадаченный энтузиазмом, который звучал в ее голосе. – Слушай, а правду Капитонов сказал, будто тебя на двадцать тысяч штрафанули? Ну, хищники, ну, звери, ну… так их, и снова так, и еще, и еще раз, и опять, и сзади и спереди!

Люба отстранила трубку от уха и немножко подождала, пока Степа утихнет. Она давно смирилась с тем, что ее работодатель слова в простоте не скажет, но что-то уж больно много этих слов вырвалось у него, до глубины души возмущенного зверством «хищников». Когда воздух вокруг мобильника перестал вибрировать и плавиться, она снова осторожно поднесла трубку к уху и пояснила Степе, что Капитонов еще не знает самого главного: что штраф с нее практически сняли, оставив сущий минимум. Конечно, Степа не сразу поверил. А кто бы поверил на его месте?! Люба и сама-то еще не вполне верила в свою фантастическую удачу.

– Только мне еще надо эту новую квитанцию забрать, – уточнила она в робкой надежде, что Степа скажет: мол, в рынок сегодня больше не иди. Он Любины надежды оправдал, правда, добавив, что уж завтра-то просит никаких свиней ему не подкладывать, потому что у него и своей свинины невпроворот, сегодняшняя еще непроданной осталась.

Люба юмор оценила, посмеялась – и Степа, еще раз поздравив ее, что легко отделалась, отключился. Она тоже выключила телефон, сунула в карман и огляделась. И вздохнула, не увидев Дениса. Ну что ж… обиделся, конечно. Вот дура, а, ну что за дура? Человек ее спас, а она ему: мол, не нужны вы мне вовсе! Повежливей могла бы – выходит, зря тебя Светка говяжья презрительно интеллигентщиной называет. С другой стороны, хорошо, что он ушел. А то принялся бы намекать, что Люба теперь у него в долгу. Короче, надо пойти, забрать эту бумагу и забыть о неприятностях. А там скорей домой, домой!

По-страшному захотелось есть. Люба вспомнила, что в холодильнике у нее стоит приготовленная вчера уха из лососевых голов. Мясо она почти не ела: от одного запаха уже иногда мутило. А рыбу Люба всегда любила, особенно вареную. А уж лососевые головы!.. Плюс картошка, морковка, укроп, лаврушка, черный перец. Остро, вкусно! Люба готовила отлично, знала это и, строго говоря, любила есть только то, что сделала сама. Скорей бы домой.

Однако нужно еще в администрацию зайти, и она побрела через двор, не признаваясь даже самой себе, как жалеет, что отказалась от предложения Дениса забрать новую квитанцию. Но теперь что уж жалеть. Сама дура!

И вдруг Денис оказался перед ней. Вынырнул из-за ближайшего дома и помахал перед ее носом белой бумажкой.

– Ой, это вы? – радостно сказала Люба и сама себе удивилась: чего это так обрадовалась-то? – А я думала, вы от меня сбежали. А это что?

– Да квитанция ваша, неужели не догадалис? – усмехнулся Денис. – Ну вот, как говорится, получите и распишитесь.

– И что, вам ее так запросто выдали? – изумилась Люба.

– Я сказал им, что по вашему поручению от Леонида Семеновича, – пояснил Денис. – И вообще, какая им разница, кому отдавать квитанции, главное, чтобы заплатили.

– Я бы прямо сейчас заплатила, – сказала Люба, с отвращением рассматривая противную бумажку. – Да денег не взяла. Теперь уж завтра.

– Могу вам ссудить, – предложил Денис, похлопав по карману.

– Да вы что! – замахала Люба руками. – Не надо! Это уж… это уж как-то слишком! Слишком далеко зашло.

– Да я уже с вами так далеко зашел сегодня, что просто глупо останавливаться, – с наигранно сокрушенным видом проговорил Денис. – И намерен зайти еще дальше.

– Это как же? – насторожилась Люба.

– Да я вас в ресторан хочу пригласить, – пояснил он. – Пойдете?

Люба стояла, глядя на него натурально как баран на новые ворота. Вернее, как овца. Она сто лет не была в ресторане. И сейчас не пойдет. Не одета, не обута по-ресторанному, а уж лицо у нее… это вообще! И к тому же ей не хочется. Вот если бы Денис сейчас распрощался с ней так благородно, она бы думала о нем с признательностью. А он прямо под ноги стелется, до того хочет в родню набиться. Подкупает ее. Но что уж так стараться-то? Надо же какое-то уважение к себе иметь или нет?!

Ей стало стыдно за этого парня. Или все же за себя? Как-то трудновато было понять.

– Стоп, стоп, – сказал вдруг Денис, вглядываясь в сконфуженное Любино лицо. – Что-то вы не то себе насочиняли. Вы что, решили, я к вам типа в доверие втереться хочу? В смысле из-за Эльки? Чушь. Я на самом деле почему вас в ресторан зову? Потому что не хочу вас с тротуара поднимать, когда вы в голодный обморок рухнете. У вас под глазами такие тени залегли, что смотреть страшно.

Люба чуть не подавилась. Ничего себе, отвесил… Этим Денис мигом расквитался с ней за все обидные для него мысли.

И тут ее словно отпустило. Весь этот безумный день, с самого утра зажавший ее в свои ужасные тиски, вдруг взял – да и разжал их. Люба вздохнула свободней. На самом деле, день-то, выходит, чудесный, стоит только отвлечься от уже изжитых неприятностей и посмотреть вокруг. Как это такой день вообще прорвался сквозь эту леденящую душу осень? Как будто бабье лето вновь вернулось. И такое нарядное, неожиданное! Все вокруг разноцветное. Откуда берутся такие алые клены? Неужели они всегда тут росли: и в прошлом году, и раньше? А березы?! Ну просто золотые! Наверное, если бы Любин «камень счастья» вдруг засветился, он светился бы именно так. И небо синеет какой безоглядной, прозрачной синевой!

– Денис, спасибо, но в ресторан я не пойду, – смущенно покачала она головой. – Нет, не уговаривайте, не люблю ресторанов. А есть и правда охота страшно. Если угодно, пойдемте со мной, я вас ухой угощу. Такая уха… правда, я хорошо готовлю! Вот честное слово!

Она его убеждала, сама не зная зачем. Вот больно надо было, чтобы он шел к ней домой и путался под ногами! Вернулась бы одна как человек, наелась бы, прилегла, подремала, потом книжку взяла… А она зазывает, да еще и извиняется:

– Только у меня хлеба нет, так что придется по пути зайти…

Денис молчал и смотрел исподлобья. У него почему-то был настороженный взгляд. А лицо задумчивое. Что, так не доверял ее кулинарному искусству?

Наконец сказал:

– Ладно, спасибо большое, я с удовольствием. Я рыбу люблю, а у нас дома все мясо да мясо едят. Только сестре позвоню, чтоб не теряла.

– А она где сейчас? – спросила Люба, изо всех сил пытаясь скрыть неприязнь. И тут же выругала себя: ну кто за язык тянул? Сейчас как скажет: да вон там, за углом, меня ждет. И что делать? Она была готова прослыть самой неблагодарной стервой из всех самых неблагодарных стерв в мире, только бы не приглашать Эльку на обед.

– Она в больнице, – коротко ответил Денис и достал телефон из внутреннего кармана куртки.

– Что такое?!

– Ничего особенного, – пожал он плечами. – Мы вообще-то на обследование приехали в диагностический центр. То есть это Эльке надо было на обследование. А я при ней. Ну, отвез ее. А сам по делам. Ну и вот… – Он развел руками, и вид у него сделался виноватый. Как будто Денис понимал Любины мысли и хотел оправдаться: да не следил я за вами, честное слово, все само собой получилось, и в гости вам не набивался, вы меня сами пригласили!

Он начал набирать номер, Люба отошла, чтобы не слышать, о чем они там говорят. Элька, узнав о приглашении, наверное, возомнит, будто вредная Женькина мать уже сдалась, что все улажено. А ничего не улажено на самом-то деле: ну, накормит парня вкуснющей ухой, какую уж точно не во всяком ресторане поешь, а потом он отправится к своей сестричке, которую Люба ни за что не впустит ни в свою жизнь, ни в жизнь своего сына…

Денис выключил телефон и спрятал в карман. Лицо было хмурое. «Может, откажется?» – возмечтала вдруг Люба.

– Ну, хлеб так хлеб, – решительно сказал Денис. – Около вашего дома вроде есть магазин?

– Ну да, «Точка».

– Да хоть запятая. Поехали.

– Как? На чем?

– Вон такси, – показал Денис. – Не на троллейбусе же тащиться. Я вас не намерен своим присутствием столь долго напрягать. Приедем, поедим в темпе – и отдыхайте. А я за сестрой двинусь, хотя она сказала, что ей там еще часа два по кабинетам шляться, проблемы разгребать.

Люба хотела заставить себя спросить Дениса, какие там проблемы у Эльки со здоровьем, но язык не поворачивался. Да и на самом деле ей это было совершенно неинтересно. С другой стороны, какие проблемы могут быть у беременной женщины? Самые понятные! Но об Элькиной беременности Любе тем паче тошно думать.

Они сели в такси и доехали до «Точки». Денис вышел за хлебом сам, не велел Любе. Вернулся с полной сумкой каких-то продуктов. И вроде бы горлышко бутылочное торчало. Люба хотела попенять ему, мол, зачем вы столько понакупили, у меня все есть, но промолчала. Может, он это для себя купил, для себя и сестры, неловко получится.

Магазин находился рядом с домом. Вышли из машины, поднялись на этаж. Люба открыла дверь, и они вошли.

Как хорошо дома! Любе сразу стало легко-легко. Скинула плащ, вымыла руки. Показала Денису ванную и побежала на кухню. Поставила греться уху, начала резать хлеб.

– А стаканы у вас где? – Это Денис вошел, он уже снял куртку, повесил, наверное, в прихожей. В руках бутылка мартини «Бьянко».

Ух ты… Люба очень любила и мартини, и чинзано, и вермут – все такое сладкое и в то же время чуточку полынное.

– Надо отпраздновать победу над темными силами районной администрации, – улыбнулся Денис.

– Да и правда, – согласилась Люба, которой этого мартини захотелось так, что сил нет. Причем именно сразу, сейчас, пока не сели за стол, потому что дождаться, пока уха согреется, терпения не хватало.

Она достала стаканы, и Денис налил.

– Вообще-то я и сок купил, – сказал он, – но разбавлять – это только добро переводить.

– Точно, – кивнула Люба.

Если она прямо сейчас не выпьет этого волшебного напитка, просто упадет. Зачем время тратить, разводить какой-то дешевкой такую красотищу?

Ох, как это было замечательно… Она пила и облизывалась, будто конфеты любимые ела – «Фруже», чернослив в белом шоколаде, вкусней которых в жизни не пробовала.

Выпили, Денис налил еще, а от третьего полстакана Люба отказалась, потому что в голове поплыло, а ведь ей еще хозяйничать.

– Ну, еще чуть-чуть подождем, – сказала, поставив стакан и берясь за ложки, вилки и ножи, чтобы положить их на стол: ложки и ножи справа от тарелок, вилки – слева. – Пять минут – и уха согреется. Она должна быть очень горячей.

Денис вдруг протянул руку мимо Любиного бедра и выключил газ.

– Вам нравится холодная уха? – удивилась Люба. – Рано ведь еще…

– Уха потом, – перебил Денис. – Слушай… я хочу тебя спросить… – Он сосредоточенно смотрел в Любино лицо, как бы подбирая слова, а она думала, почудилось ли ей спьяну, что Денис ее как бы на «ты» называть начал, или все же не почудилось. А он вдруг махнул рукой и решительно вымолвил: – Слушай, давай сначала трахнемся, а? А то у меня сейчас джинсы лопнут.

Черно-белое кино воспоминаний

Когда Ермолаев встал, в большой комнате уже завтракали. По выходным Люба накрывала там, а не на кухне. Было десять. Ничего себе, заспался! Виктор так привык рано вставать, что даже по выходным буквально заставлял себя вылеживаться, но долго спать он не любил, девять – самое позднее, а тут – ну и ну!

Пахло блинами, поднимался пар над круглыми яркими чашками. Дети уже поели, и жена тоже, но она подала мужу блины с мясом и присела рядом с чашкой чаю. Разговор не клеился, и Люба ушла мыть посуду.

Ермолаев смог наконец-то сделать то, что стеснялся при жене: посмотреть на себя в зеркало. Начал-то он это дело в ванной, когда брился, а сейчас снова смотрел – в большой трельяж. В другом, так сказать, ракурсе. Точно впервые рассматривал он свои начинавшие седеть волосы – не то русые, не то серые, прямые светлые брови, узкие серые глаза и сжатые губы. «Старик стариком, уже сорок два. Скоро детей женить, то есть замуж выдавать, то есть Женьку женить, а Таню замуж, так нет, потянуло… в зеркало на себя пялиться! Седина в голову, бес в ребро, так, что ли?»

Женить двенадцатилетнего Женьку и выдавать замуж пятнадцатилетнюю Таню можно было пока не спешить, но Виктор поддался затянувшемуся приступу самоедства.

– Совсем забыла на той неделе зеркало протереть! – воскликнула Люба, неслышно войдя из кухни. – И, главное, «Секунда» кончилась.

Едва сдерживая раздражение, Ермолаев отодвинул чашку, встал из-за стола и пошел в гараж.

Правда, сначала пришлось взять лопату и расчистить дорожку, потому что двор был весь занесен белейшим, тяжелым, влажно пахнущим снегом. Только весной такой снег выпадает! Последний…

В гараже, в привычно пахнущей бензином полутьме, он присел на низкую, удобную подножку машины. Поблескивали стекла «старичка». У Ермолаева был «Опель Адам», раритет, доставшийся от деда, говорили, теперь стоивший больших денег. То есть до дефолта за него можно было хорошо взять, а после него даже те, у кого оставались средства, еще не очухались, чтобы раритеты покупать!

А впрочем, не в том дело. Даже в самые трудные дни Ермолаев и помыслить не мог, чтобы расстаться со «старичком» – курносым, надменным, мышино-серым. Конечно, все в нем, кроме верха, в свое время заменили «победовскими» запчастями. Но Виктор ценил «старичка», и дети его любили. Жалко расставаться. Был в нем тот оптимизм, который со временем появляется у некоторых – не у всех! – старых и дорогих вещей. Так же, впрочем, обретают этот оптимизм некоторые много пожившие люди. Сам Ермолаев оптимистом не был, оттого так любил свой «Адам», так дорожил минутами общения с ним. Но сейчас Виктору показалось, что «Адамовы» стекла поблескивают очень уж уныло. «Ну куда мы с тобой? Оба старики…» – словно бы говорил автомобильчик – именно вот этими ветхозаветными словами, которые Ермолаев в какой-то старой книжке вычитал, и они запали в память, унижая и мучая.

А что, не так? Самому за сорок, ну «Адаму» вообще на свалку истории пора… Нет же, молодится! А она?! Она какая?!

Ну и что? Вот вчера, когда Ермолаев рассказывал, косясь на диктофон, о себе и своей жизни и упомянул про «Опель Адам», она сказала: «Вот бы на нем покататься!» Почему бы и нет? Машина хоть и старая, но чистенькая и ухоженная, как игрушечка. А то нате – предложил девушке свой перемазанный «МАЗ», это ей-то! Да она выглядела бы в нем, как Снегурочка в корзине с углем.

Снегурочка…

Ермолаев вздохнул и вышел из гаража.

Смял в ладонях снежок. Получился он – лучше не надо: тугой и тяжелый. Это тебе не январская крупа, которая из пальцев сыплется, как песок. Руки мерзнут – ничего, отогреет дыханием, зато пробежался туда-сюда по двору – и готов ком. Потом второй – поменьше, и третий – еще меньше. После этого Виктор взобрался на кóзлы, что стояли у поленницы под высокой липой, и, сломив два прута, облепил их снегом. Приткнул к среднему кому – вроде как руки. Сделал он своей Снегурочке маленький носик, приладил тонкие веточки вместо бровей, шапку снежную, пушистую надел. А что вместо глаз-то придумать? Пришлось взять два уголька – прямо как в той сказке. Только черные они, угольки-то, а Виктору хотелось, чтобы с этого белого лица смотрели на него странные лиловые глаза.

Потом Ермолаев принес из сеней ведра и пошел в будочку к насосу. Показалось или впрямь посматривала из окна Люба?

Виктор сделал вид, будто ничего не замечает. Да и что? Что он такого делает?!

…Поливал он свою Снегурочку из чистенького ковшика, аккуратно и осторожно, оглаживая снежную фигурку горячими ладонями, обрисовывая очертания узких плеч, тонкой талии – пальцами охватить можно, – расходящейся книзу шубейки… И время от времени такое чувство им овладевало, точно не снежная стояла перед ним девушка, а живая. Да где там – он ведь не осмелился бы с ней, настоящей, так-то… Молоденькая, а он… Да и не ровня ей. Вот если бы раньше они встретились… когда он еще не шоферил, а работал главным инженером проекта, гипом, как это сокращенно называется… Выходит, правы были родители, что не пускали его в шоферы?!

Задрожали руки, тесно стало в горле…

– Мама! – послышался за спиной Женькин голос. – Мама, Танька! Идите сюда!

Виктор резко обернулся, чувствуя, как запылало лицо. И впрямь – все высыпали на крыльцо и удивленно уставились на Снегурочку.

Захотелось заслонить ее собой, но он удержался.

Женька с Таней пытались водить хоровод вокруг Снегурочки. Хотели сцепиться руками, но рук не хватало, они хохотали и звали мать с отцом. Однако и Люба, и Виктор стояли неподвижно.

– Не замерз? – спросила наконец Люба.

Ермолаев кивнул, вошел в комнату и присел на корточки перед печкой. Не замерз он! Но просто не в силах был смотреть… он был не в силах… не в силах!

* * *

– Слушайте, вы почему такое мясо грязное продаете? – брезгливо спросила покупательница.

Люба растерянно моргнула:

– А где здесь грязь? Мясо очень чистое.

– Чистое?! Да почему же оно кровавое такое? Вот свинина – любо-дорого посмотреть, – женщина ткнула пальцем, – светлая, аккуратная. А это все ужасное какое-то, липкое, того и гляди мухи налетят. Что же это, у вас нет санинспекции, что ли?

– Вон там кабинет санитарного врача, – показала через плечо Люба. – Если угодно, можете обратиться.

Женщина сначала посмотрела недоверчиво, дивясь ее спокойствию, потом иронически скривила губы:

– Странно, что вы проверки не боитесь. Что, все схвачено, свои люди кругом? Но на вашем санвраче свет клином не сошелся. Из районной санэпидстанции приведу, так что не отвертитесь.

– Слушай, ты будешь мясо брать или нет? – сердито спросил невысокий полный армянин в длинном черном плаще и черном кашне, нетерпеливо переминавшийся рядом. Он часто бывал на Старом рынке, потому что и жил неподалеку, и держал в двух шагах, на Алексеевской, ресторанчик с армянской кухней. Кажется, его звали Сурен, а фамилию Люба не знала. – Я тороплюсь.

– А почему вы ко мне на «ты» обращаетесь? – обиделась покупательница. – Что я вам, девчонка?

– Хотел показать, что вы, – он подчеркнул голосом, – еще совсем молодая, ничего не понимаете в мясе.

– Я не понимаю?!

– Конечно, не понимаешь. Говоришь, мясо кровавое, а оно такое потому, что туша висела не за ноги подвешенная, а за голову. Понимаешь, да?

– А какая разница? – высокомерно фыркнула женщина.

– Вот видишь, какая, – Сурен показал на два куска. – Когда за ноги подвешивают, кровь быстрей стекает. Когда за голову, она в туше остается. Поэтому мясо выглядит неаккуратно, как ты сказала. И суп из него варить не нужно – долго ждать, да и бульон грязный получится.

– Ага! – торжествующие воскликнула женщина. – Грязный! Сами говорите!

– Грязный – значит мутный, некрасивый, – терпеливо пояснил Сурен. – Оно не для варки, не для супа. Такое мясо надо знать как готовить. Для лобио – самое милое дело. Ты умеешь лобио готовить? А ела когда-нибудь? Нет?! Ну, приходи ко мне в ресторан, попробуешь – потом только такое мясо будешь брать.

– Нет уж, спасибо, – с мстительным выражением сказала покупательница, – мне лучше вот этой свинины дайте! Вот этот кусок, постненький.

Сурен так и вздернулся возмущенно, хотел заспорить, однако Люба выразительно взглянула на него и пожала плечами, и он смирился и только пробормотал:

– Оставь мне все вот это мясо, хорошо? Я сейчас вернусь, только со Степой поговорю.

Он отошел, а Люба положила на весы выбранный «постненький» кусок, назвала цену. Покупательница начала доставать кошелек.

Люба молчала, конечно, но в душе сочувствовала: эта женщина и впрямь вообще ничего в мясе не понимала, хоть было ей уже далеко за сорок. Впрочем, Люба тоже мало что о мясе знала, пока в рынок не пришла. Большинство людей такие. Они делят мясо на два сорта: дорогое и дешевое. А, вот еще что знают: кости и мякоть. Ну, кое-кто все же свинину от говядины и баранины отличит, хотя есть и такие, которые подойдут к прилавку и спросят:

– А это что, баранина?

И когда ответишь, телятина, мол, или свинина, очень удивляются. У многих девчонок это вызывает усмешку, а Люба относится снисходительно. Помнит, как сама учила, придя в рынок: этот кусок – краешек, этот – шейка, этот – окорок, это ребра, ножка, краешки, грудинка, задняя часть, моталыги, крестец… Но если кто любит какой-то один вид мяса, скажем, свинину, то со временем и опытом начинает в ней разбираться. Хорошие хозяйки, например, выбирают мясо по салу. Оно должно быть маслянистое, тогда и мясо окажется хорошим. А этот «постненький» кусочек, который выбрала покупательница… Его в рот не вломишь, даже после долгого приготовления. Бывают такие свиноматки, которые не растут. Обычно скотину забивают в шесть-семь месяцев, а этой вроде уже и год с небольшим, а она все маленькая. И если ты знаешь, что свинину привезли с частного двора, а на ней сала нет, значит, она будет долго вариться и останется жестковатой, что ты с ней ни делай. А непонимающим таким, вроде этой женщины, как раз нравится: постненькая, мол. Так ведь любую свинину можно сделать постненькой, если сало с нее обрезать. Впрочем, это всего лишь доказывает, что правы те, кто говорит: не бывает плохого мяса – бывает плохой товар, и на всякое мясо есть свой покупатель.

Женщина взяла пакет, сдачу и отошла. Люба с бараньей Валей понимающе переглянулись, однако Любе отчего-то показалось, что Валя ее исподтишка рассматривает.

– Ты чего? – спросила смущенно.

– Да ничего, – пожала та плечами. – А что?

– Так смотришь…

Валя вытаращила глаза:

– И посмотреть нельзя?! Давно ли? Тогда паранджу надень!

Валя обиделась и отвернулась. Где ей понять, что Люба чувствует себя так, будто с нее кожу содрали! Кажется, все знают о том, как она провела вчерашний вечер… собственно, только два часа из этого вечера, но ей хватило, чтобы сойти с ума, и, кажется, надолго, если не навсегда…

– Любочка, ну что, я заберу мясо?

Это Сурен подошел.

– Сколько с меня сегодня?

– А сколько вы берете?

– Да все, как всегда. Хорошо, что та дамочка такая тупая попалась, мне больше достанется.

Люба начала взвешивать.

Да что такое, чудится или в самом деле взгляд Сурена тоже так к ней и липнет? То есть они, кавказцы всякие, всегда на русских женщин особенно смотрят, неважно, старая или молодая, но сегодня что-то особенней особенного, честное слово!

А может, на воре шапка горит? Да ладно, относись к жизни проще! Что произошло-то, на самом деле? Ничего. Всё…

– Любочка, что с тобой?

О господи, и этот туда же!

– А что? Ничего такого.

– С тобой что-то случилось. Я слышал про твои вчерашние неприятности, думал, ты замученная сегодня будешь, а ты… как цветок.

Мать родная! Как цветок?! Ну, тогда это очень красный цветок… Люба ощутила, как кровь прилила к щекам. Даже жарко стало. Неужели вчерашнее происшествие до такой степени ее изменило?! Но это же с ума сойти…

Хорошо, что Валька занята с покупателем и не обращает внимания на слова Сурена, а то сейчас прилипла бы: ага, мол, и я про то же!

– Сурен, что вы такое выдумываете? – старательно засмеялась Люба. – Если я и цветок, то осенний.

– Да это не имеет никакого значения для понимающего мужчины, – тихо сказал Сурен. – Ты думаешь, мужчину тянет только к юности или нетронутости? Нам душа нужна. Душа, понимаешь? А у тебя душа есть, я в твоих глазах ее вижу. Вот слушай, я тебе что скажу:

Ненавижу я женщин, что прячут лицо
Под назойливый липкий грим.
Будят похоть они в дряхлом теле вельмож —
Только золото любо им.

Ненавижу я женщин, что вырастил «свет», —
Только деньги в почете у них.
Услаждают себя они страстью собак
И любовников мучат свои.[3]

– Стихи? – изумилась Люба. – Вы пишете стихи?!

– Да где мне, – отмахнулся Сурен. – Есть такой армянский поэт – Даниел Варужан. Очень красиво пишет. Он на вашего Есенина похож. Такой же пылкий. Вот послушай. Называется – «После купания».

Из моря выйти и с тобой
Пройтись бы брегом синебоким.
И косы, полные волной,
Пусть сушатся на солнцепеке.

И к лону теплому песка
Прильнет нога твоя нагая.
И кинется волна ласкать,
Лобзать ее… не настигая.

Хмельной от моря, в море глаз
Твоих под солнцем окунусь я.
Вниз – волосы! И плеч коснутся,
И станут сохнуть, золотясь…

Люба смущенно стрельнула глазами по сторонам. Вроде бы никто на них не смотрит, не слушает бормотания Сурена. Что это его разобрало?! Нашел время – в разгар рабочего дня в рынке! – стихи читать!

Ну да, а вчера то, что было, оно было вовремя, что ли?! Особенно для нее, для Любы?! Вовремя?..

– Нравится? – тихо спросил Сурен.

– Да, нравится, – пробормотала Люба, – только…

– Только ты и не догадывалась, что так сильно мне нравишься, да? – прошептал Сурен. – Слушай… я тебе свой телефон оставлю, ты, как время выдастся свободное, позвони, а потом приходи ко мне в ресторан, у меня там кабинет. Диван, душ… Войдешь с черного хода – никто не заметит. Я тебе за каждый раз по сто евро давать стану. Я понимаю, для русской женщины мы – так, черномазые, армяшки. Ну, был бы я хоть молодым красавцем, еще ладно. А ведь я молодой и правда был красавцем, теперь-то что уж! Но ты такая искренняя женщина, что я поверю, будто я и сам тебе нужен. С тобой я во все поверю… Вот еще послушай, это тоже Даниел Варужан написал:

Я хочу захмелеть на твоей груди,
Как беспечный пьяный солдат.
Выжму кружку до капли последней, а ты
Выжми душу мою, как гранат.
Я хочу в этом доме, где красный свeт,
Святотатствовать, чтоб не рыдать.
И плебейке принес я душу свою,
Чтоб за кружку пива продать!

Несколько мгновений Люба тупо смотрела в его черные глаза, потом бросила:

– Вы сами не соображаете, что говорите! – и резко отвернулась.

– Ты что услышала? – тихо спросил Сурен. – Про плебейку и про дом, где красный свет? Почему? Ведь там главное – выжми душу мою, как гранат! Ладно, видно, я не вовремя завел такой разговор. А может, и хорошо, что ты отказалась. Хоть буду знать, что есть и в рынке женщины, которых не купишь. Сколько с меня?

– Нисколько! – отрезала Люба.

– Да я за мясо хотел заплатить, – вздохнул Сурен.

Люба схватила калькулятор, посчитала ему, показала: говорить не оставалось сил, ее аж трясло. Наконец-то он кивнул и направился прочь. Она еще хотела крикнуть вслед, что на Есенина эти стихи ничуть не похожи, да поздно, он уже за дверь вышел. А на самом деле и впрямь немножко похоже. И на «Шаганэ», и на это – «пускай ты выпита другим, но мне осталось, мне осталось…», и на вот это еще – «унесу я пьяную до утра в кусты, зацелую допьяна, изомну, как цвет…». Похоже!

Немедленно захотелось скрыться долой со всевидящих глаз рынка. Люба воровато огляделась – никто не обращает на нее внимания, – быстро смахнула на пол деньги, ахнула, как будто нечаянно их уронила, и села на корточки. Жаль, что нельзя было заползти вообще под прилавок, чтоб совсем с глаз долой…

Что творится… творится-то что?! Сурен спятил… как он мог?! Только потому, что Люба в рынке работает… да как он смел?! Вот если бы она шла по улице, он подошел бы к ней просто так? Предложил бы переспать с ним? Да еще за деньги?

И все же она понимала: не в том дело, что Люба работает в рынке. А в том, что вчера она словно родилась заново – и это люди если не видят, то чуют. Видимо, Сурен большой знаток женщин, если сразу по ее лицу определил, что именно с ней приключилось. Недаром заговорил о шлюхе и о том, чтобы захмелеть на ее груди. Кажется, никогда еще мужчина не читал ей стихи – тем паче в рынке! Даже Виктор не читал, когда в женихах ходил. Он вообще не любил стихов. И вот вдруг Сурен… И тоже неспроста! О, господи, господи, грехи наши тяжкие, незамолимые, как говорила одна знакомая бабулька: когда Ермолаевы жили в Доскинове, она была их соседкой…

– Ты чего там делаешь? – раздался сверху голос Вали. – Потеряла что-то?

– Да деньги уронила, – показала Люба несколько зажатых в руке бумажек и принялась медленно распрямлять затекшие колени.

– Ага, – кивнула Валя. – А я тебя не увидела на месте и сначала подумала, ты побежала смотреть.

– Нет, – недоуменно качнула головой Люба. – Я никуда не бегала. А что надо смотреть?

– Да это караул просто! – хохотнула Валя. – Светка ходила вон в туалет и видела, как Антон зачем-то в мусорный контейнер полез. – Антоном звали одного из рубщиков, а в железнодорожные трехтонные контейнеры, стоявшие на задах рынка, сваливали мусор из всех залов. Рано утром приезжала машина и меняла контейнеры. – Главное, фартук снял, в рубашке и джинсах, как человек. «Зачем ему мусорный контейнер?» – подумала наша Светка и давай следить. И вдруг видит, туда же бежит Оксанка из колбасного. Сначала в туалет заскочила, вроде как за нужным делом, а потом шмыг в этот контейнер! А Светка спряталась за палатку с носками-чулками – ее и не видно. Зато она слышала, как внутри что-то лязгнуло, видать, Антон опустил задвижку. Ну и…

Валя многозначительно умолкла.

Люба огляделась. Покупателей в зале не было ни одного (выпадают за день и такие минуты, причем не раз!), почти все продавщицы сгрудились вокруг Светки, у тех же, кто оставался около своих прилавков, шеи, чудилось, сделались раза в три длиннее, чем раньше. Вроде как у гусынь, которые тянутся к кормушке. Желанным кормом был сейчас Светкин торопливый, задыхающийся шепоток, который пытались уловить и рубщики, и грузчики, однако Светка так спешила рассказывать, что по залу разносился сплошной свист и шип, из которых Люба с трудом вычленила два слова: «трахаются» и «секс».

– Трахаются… секс! Трахаются – секс! Трахаются! Секс!

У Любы мороз пробежал по коже.

– Е…утся, короче, – громогласно провозгласил наконец Степа. – Как в том анекдоте, знаете? Думаю: неужели сношаются?! Нет, млин, е…бутся! А что, святое дело!

– А мож, у них любовь? – спросила со слезливой ноткой в голосе Фая.

– Акуели они, что ли, какая любовь в мусоре может быть? – железным голосом возразила Светка. – Вот узнает Мирра Ивановна – она санкнижки отберет у обоих как пить дать. И заставит снова на медосмотр идти. Нет, это ж надо до такой степени невтерпеж, а?

– Оксанке всегда невтерпеж, – зевнула Валя. – Помните, муж приходил ей морду бить? Видать, тоже было невтерпеж, не помню только, с кем тогда. Теперь вот с Антошкой припало трахнуться. И какая любовь, что ты, Фая, бредишь? – отмахнулась она. – Простой незамысловатый секс между двумя взрослыми людьми – да и все.

– Ой, Валя, ты всегда как скажешь, так припечатаешь, – засмеялась Светка. – Простой незамысловатый секс…

– Ты чего трепещешь? – услышала Люба изумленный голос и обнаружила, что на нее очень озадаченно смотрит Степа. – Я тебя пятый раз спрашиваю, где метки лежат? В шкафу нету. Я сегодня пораньше должен уйти, надо мясо пометить и в холодильник убрать.

Люба смотрела на него, будто в коматозном состоянии.

Трахаются… секс…

– Что? Метки? – наконец прорвалось через ту кашу, которая творилась у нее в голове.

Черт, куда ж она утром сунула эти несчастные метки: вырезанные из кусков линолеума большие буквы «С», что означало – «Степан»? На мясе, которое убирали в холодильник, всегда ставили метку владельца, чтобы в утренней спешке, выкладывая товар на прилавок, не перепутать порою неразличимые куски.

– Степ, я не знаю, может, стащил кто-то? – беспомощно уставилась Люба на своего работодателя. – Я не знаю, честно!

– Посмотри, может, в сумку сунула? – посоветовала Валя.

– Да ну, зачем мне их в сумку?.. – возмущенно начала было Люба, но Степа уже заскочил за прилавок и схватил ее сумку. Щелкнул замочком – сумка была набита кусочками линолеума.

Люба взяла сумку из его рук и смотрела на метки, не веря глазам.

– Девушка, ты не выспалась сегодня, что ли? – спросил Степан, но не сердито, а озабоченно.

– Да она после вчерашнего никак отойти не может! – сочувственно воскликнула Валя. – Ее ж вчера затрахали в этой администрации, ты что, забыл? Наглоталась так, что аж изо рта потекло!

Степа хохотнул.

Люба так и подскочила.

– Что с тобой?!

– Ничего.

Затрахали… трахаются… секс… изо рта потекло…

Валька права: она никак не может отойти после вчерашнего… но вовсе не от того, что случилось в администрации.

«Слушай, давай сначала трахнемся, а?»

Руки ее затряслись, и метки посыпались на пол, как посыпались вчера ложки, вилки и ножи.

* * *

– Тебе холодно?

– Нет. Здесь очень тепло.

– А чего дрожишь?

– От смеха.

– Что?! Тебе смешно?!

Денис привстал было, чтобы повернуться, но Люба всей тяжестью налегла на него, принуждая не шевелиться:

– Да нет, ты не понял. Я над собой смеюсь. Чтобы не плакать.

Он замер, и Люба снова не сдержала усмешки:

– Ага, вот это тебе понятней. Ты считаешь, я должна плакать, а не смеяться?

– Ну, не то чтобы должна… – проговорил он задумчиво. – Однако это выглядело бы естественней, наверное. Ты же добропорядочная женщина, живешь одна… я же правильно понял, у тебя никого нет и, извини, кажется, давно не было, да?

– Не было, – кивнула она и от этого движения глубже зарылась носом в его подмышку. Подмышка оказалась гладкой, безволосой, выбритой. Люба ужасно удивилась – насколько она помнила, ее единственный мужчина – муж! – подмышек не брил и считал, что одни только педики это делают. Но вот кем-кем, а педиком Денис не был, Люба только что в этом убедилась самым непосредственным образом. Значит, подмышки нынче бреют не только педики… эх, эх, отстала она от жизни!

И то! Ну к чему пятидесятилетней продавщице мясного отдела рынка, матери двоих взрослых детей, которые через полгода сделают ее бабушкой, знать о таких тонкостях, как бритые или небритые мужские подмышки? Да она за те годы, что не жила с мужем (еще задолго до того, как Виктор ушел, он избегал ее, спал отдельно, притрагиваться даже брезговал!), думала, что уже забыла, как это вообще делается. В народе говорят в таких случаях: думала, все уже заросло! Ан нет… не заросло. Совсем нет.

Получается, все это время она жила только ожиданием мужчины. Погруженная в оцепенение разлукой с мужем, она мучилась от осознания своей женской неполноценности (как бы она ни гнала эти печальные мысли, как бы ни чепурилась, а все же чувствовала себя старухой, которая никому не нужна, до которой дотронуться противно… не было бы так, не сменял бы муж на молодую!), и это состояние было сходно, пожалуй, с нравственной и моральной комой. Но вот она ожила от одного только слова – не самого, прямо скажем, нежного и исполненного уважения. В былые времена она, пожалуй, возмутилась бы, услышав от мужчины это небрежное: «Давай потрахаемся!»

Да, конечно, это годилось только для какой-нибудь оторвы-девчонки, для девки уличной, для потаскушки, но не для нее. Но господи боже ты мой… хотя упоминание его тут вряд ли уместно, но ладно, он простит, как обычно прощает все… но как же она завелась, как возбудилась – мгновенно, до полной потери рассудка, до ошеломления, до остолбенения! Она именно что остолбенела и лишь потому не набросилась на Дениса сразу, а какое-то время стояла и таращилась на него, чувствуя себя так, словно в лицо ей плеснули целый ковшик кипятку.

– Ну, что? – нетерпеливо сказал он и взял ее за нелепо повисшую руку. Положил эту руку себе на плечо… и все, и наступило полное затмение Любиного разума.

Денис даже ахнул, так яростно она впилась в его губы, не то застонал, не то засмеялся сквозь этот бешеный поцелуй, а потом подхватил ее снизу, подбросил так, что она вынуждена была охватить ногами его бедра и повиснуть. Он посадил ее на кухонный стол и, не отрываясь от губ, расстегнул джинсы, отвел в сторону перемычку трусиков, еще мгновение повозился со своими штанами – и Люба опрокинулась на спину от мощного толчка в свое межножье. Она повалилась бы на стол, но Денис держал крепко. Раз, два толкнулся – и взвыл хрипло, она ощутила, как он извергается в нее, с судорогами, со стонами, – и слезы хлынули из ее глаз.

От потрясения. Вся душа ее содрогнулась… Как будто она заново на свет рождалась, вот что с ней происходило…

– Ну, – усмехнулся Денис, ощутив, как повлажнела прижатая к нему Любина щека, и неправильно это истолковав, – погоди огорчаться, я быстрый, но меня надолго хватит. Пошли отсюда, и так полная тарелка спермы натекла.

«Я что, в тарелке сижу?» – с ужасом подумала Люба, едва не теряя сознания от этого обжигающе-откровенного слова – «сперма», ощущая прилив безумной радости, что это еще не все, что она не останется одна даже сейчас, когда он уже кончил… он не насытился ею, вот что это значило для нее, она нужна ему так же, как он нужен ей.

Денис откинулся назад, взял со стола бумажную салфетку и вытер вспотевшее лицо. Скомкал салфетку и бросил на стол.

Люба завороженно следила за каждым его движением.

– Ну пошли, пошли, – нетерпеливо скомандовал Денис, и Люба шевельнулась было, не то пытаясь ноги на пол спустить, не то понять, сидит она все же в тарелке или на клеенке, однако Денис снова поцеловал ее и снова проник в нее, а потом взял снизу и понес, а она держалась за его бедра ногами и чувствовала, что сейчас умрет, потому что от этих движений начал подходить и ее срок.

– Кончаешь? – спросил Денис, ускоряя свое передвижение в спальню и движение в ее теле. – Нравится со мной… – Он произнес слово еще более страшное и откровенное, чем «трахаться», слово, которое Люба прежде считала самым грубым и ужасным на свете… ну, может, оно раньше таким и было, но сейчас не нашлось более действенного средства для того, чтобы она просто-таки зашлась в безумных судорогах. Это оказалось лучше всего, что мерещилось в ее тоскливых снах жалкой разведенки, лучше всего, что когда-то давал ей Виктор… теперь чудилось, что он вообще ничего ей не давал, что не было в ее женской жизни минуты слаще, чем эти содрогания на напряженном мужском члене – то ли он разбух в ее лоне, то ли вся она сжалась вокруг него, только он каждого миллиметрика ее касался, и ласкал, и будоражил, и с ума сводил.

Такую, бьющуюся, стонущую, извивающуюся, Денис дотащил ее до кровати, и они упали, не размыкая объятий. Судороги внутри Любиного тела постепенно затихали, сменяясь сладким, сонным оцепенением. Она слабо понимала, что делает Денис, а он всего лишь стаскивал с нее и себя одежду, забирался под одеяло и запихивал туда Любу.

Постель была ледяная – это шелковистое цветное белье, которое так нравилось Любе летом, совершенно не годилось для осени, а если учесть, что в квартире до сих пор не топили, она каждый вечер словно бы в ледяную прорубь погружалась. Вот и сейчас вспотевшие тела обожгло студеным прикосновением. Денис охнул:

– Ну и холодильник! Как бы не простудиться. Придется срочно греться.

И накинулся на нее снова.

Теперь, когда оба утолили первый, самый неистовый голод, можно было не спешить. Но не спешить почему-то не получалось, и они двигались так торопливо и неистово, так бились друг в друга телами, что очень скоро ледяные простыни накалились, а под толстым, теплым одеялом стало жарко. Денис резко отбросил его, откинулся на спину, потянул Любу на себя, но тотчас снова толкнул ее на постель, посмотрел сверху:

– Нет, лежи, погоди еще, давай по-другому. Полизать тебя можно?

И пополз к ее ногам.

Люба испуганно стиснула колени, но было поздно: он уже внедрился между ними и коснулся губами низа ее живота. Люба зажмурилась от страха. Она слышала про такое… когда-то ужасно хотелось попробовать это с Виктором, но было стыдно просить, а сам он никогда не начинал таких смелых ласк. Смелых, острых, невероятных, окончательно лишающих рассудка! Она ощущала то губы Дениса, то язык и до безумия страшилась мысли, что он устанет лизать и отстранится, а там, в этом комочке плоти, уже собрались все ее затаенные, неутоленные мечты о неземном наслаждении, о котором она только в книжках читала, и вот наконец осуществление мечтаний близко, рядом… уже почти, уже вот… не отстраняйся, вот оно, пришло, настигло, накрыло!

Ее било в судорогах, скрипела кровать от этих неистовых метаний, горло пересохло, как будто она сорвала голос, и Люба поняла, что кричит, что этот визг, вой, стон – нет слова в человеческом языке для обозначения тех звуков, которые она издавала! – ну да, это она исторгает из себя!

– Тш-ш, тише, – донесся наконец шепот Дениса, и по его голосу Люба поняла, что он улыбается. – Сейчас соседи прибегут, подумают, тебя тут убивают.

– Чьи соседи? – тупо спросила она, а потом вспомнила, что находится все же не во сне, а в довольно-таки реальном мире.

Наверное, следовало ужаснуться, но она, конечно, все же была не в себе, потому что не ужаснулась, а вспомнила Пашку, сына своих соседей с пятого этажа. Этот Пашка был жутко хулиганистым парнем – то есть сначала он был хулиганистым мальчишкой, а потом вырос. В детстве его хулиганство выражалось в том, что он не давал покоя нижним жильцам. Приходя из школы, он принимался носиться по квартире, оглашая дом дикими воплями. Просто так, туда-сюда носился и орал. Видимо, снимал стресс. Этого Люба сама не застала – она все же не столь давно в этой квартире жила, – но была наслышана от соседей, которые ей очень сочувствовали и говорили, что прежние жильцы именно от Пашки сбежали. На самом деле глупости, конечно, потому что Пашка уже вырос и превратился в долговязого семнадцатилетнего юнца, который очень любезно раскланивался с Любой на лестнице и в мыслях не держал носиться по квартире с разбойничьими криками. И все же соседи не зря пророчили ей беспокойную жизнь, потому что летом, когда родители Пашки уезжали на дачу (практически жили там месяцами), парень водил к себе девчонок, причем во всякое время суток, и Люба даже днем (ночью – это само собой, святое дело!) слышала припадочный скрип Пашкиного дивана (ну какая звукоизоляция в хрущевке, сами посудите?!), и не только скрип, но и некое ритмичное притопывание, как будто диван методически отсчитывал количество Пашкиных любовных телодвижений по вертикали и горизонтали. На самом-то деле, похоже, у дивана просто-напросто одна ножка была короче другой, вот он и постукивал в пол, но это уже вторично – главное, Люба порой от этого стука спать не могла… Ну а сегодня она взяла реванш и у Пашки, и у всех соседей, которые, конечно, считали ее каким-то скомканным бумажным листком, выкинутым за ненадобностью в мусорное ведро и если еще не отправленным окончательно в мусоропровод, то лишь за занятостью хозяина ее судьбы.

Да не наплевать ли? Ну и пускай слышат, как она орет от страсти!

На самом деле ей было, конечно, не наплевать, и она вся сжалась, ощутив вдруг холод, который наступал со всех сторон на ее липкое от любовного пота тело, но Денис вдруг вскочил на ее бедра верхом и сказал:

– Хочу тебе лицо обкончать и в рот тебя зае… Хочешь?

Она беспомощно таращилась на него, не постигая, как такие слова можно произносить, как вообще их можно знать! Денис передвинулся к ее лицу. Люба видела его сильные ноги, напряженный живот совсем близко – и, не веря глазам своим, смотрела, как он начинает ласкать себя. Впрочем, иногда он расталкивал ее бедра коленями и погружался во влажную, горячую глубину ее тела, бормоча о том, что там сочно, жарко, что он обожает ее… ну, даже это место он называл таким словом, от которого Люба скукожилась бы прежде и зарыдала бы от оскорбленной своей невинности, а сейчас это почему-то все было уместно, уместно то, что она видит, ощущает, и она только слабо, восторженно вскрикнула, увидев белую струйку, которая хлынула на ее грудь, шею, лицо, – и наконец она поймала плоть Дениса ртом и присосалась к ней, словно умирала, а эта солоноватая жидкость оставалась для нее единственным источником жизни. Оно, то большое, что было у нее во рту, толкалось, дрожало и трепетало, словно самостоятельное живое существо, и сейчас не Денис управлял им, а это существо – Денисом, который хрипло стонал и содрогался, повинуясь его содроганиям. Люба довольно быстро постигла, что движения ее губ и языка усиливают эти содрогания, и дала себе волю, изнемогая от нежности и своей власти над Денисом, пока он не начал осторожно высвобождаться, приговаривая:

– Ну все, умру сейчас, отпусти…

Она с неохотой разжала губы, и он высвободился. Смешно постанывая, неловко сполз с нее – она видела, как дрожат его сильные, мощные ноги, и замирала от восторга, потому что это из-за нее он обессилел, это она его обессилила! – и распростерся рядом, притянув к себе Любу. Кожа на ее лице и груди как бы стянулась от того, что оказалось на них пролито, а теперь ее увлажнил пот Дениса. Люба лизнула его влажную кожу, ощутив ее терпкую солоноватость. Что-то зверино-животное было в их совокуплении, насквозь земное, но в то же время возвышенное до такой степени, но Люба очень отчетливо ощущала: лучшие, совершеннейшие на свете стихи и мелодии рождались именно в такие мгновения плотских слияний, ибо даже самый нежный и трепетный цветок растет из черной, душной, тяжелой земли…

Денис лежал на спине, Люба – щекой на его груди, и одна ее согнутая в колене нога примостилась на его животе, а он еще придавливал ее сверху рукой, в то время как его нога сплеталась с ее ногой, а рука обнимала ее сверху. Они так обвились один вокруг другого, что понятие правое-левое, сверху-снизу исчезло, Люба даже не слишком хорошо понимала, где именно ее тело, а где тело Дениса. Под ее рукой была прядь его жестких волос, и она бездумно наматывала ее на палец. Смешно… В книжках именно мужчина наматывает прядь женских волос на палец… в книжках мужчина всегда старше, а у них все наоборот, но это оказалось неважно! И Люба засмеялась от счастья, а Денис, значит, решил, что она плачет, потому что это должно быть естественней, чем смеяться…

О да, наверное, все же правы, безумно правы те, кто уверяет, будто мужчины и женщины – совершенно разные существа, говорят на разных языках, все органы их чувств воспринимают мир по-разному, им вовеки не понять друг друга, как не пересечься параллельным прямым!

Да и ладно. Может, окажись они схожими, не было бы им даровано такого оглушительного счастья при слиянии телесном… при редкостных проблесках слияния духовного… такого восторга не ощущали бы…

– Эх, черт, жаль, идти нужно, – донесся голос Дениса, и Люба ощутила, что у нее останавливается от ужаса сердце. – Там Элька, наверное, уже ждет. Было бы время, я б тебе показал, на что способен. Я же фетишист, знаешь?

– Кто? – тихонько выдохнула Люба, изо всех сил стараясь не расплакаться от горя.

– Фетишист… пальчики женских ног целовать – это для меня ни с чем не сравнимый кайф.

Люба от изумления даже горевать перестала и смогла как-то пережить миг, когда Денис осторожно высвободился из кольца ее рук и ног и поднялся с постели:

– Можно я в душ пойду?

– Конечно, – пробормотала она растерянно, все еще находясь под впечатлением его слов о пальчиках… Как подумаешь, даже хорошо, что он сейчас уходит. А то Люба со стыда умерла бы, если бы он дал волю своему фетишизму. Когда она в последний раз делала педикюр? Вот то-то и оно! – Сейчас дам тебе чистое полотенце.

– Не нужно, – усмехнулся Денис. – Я твоим вытрусь. Мне это приятно будет. Как будто ты меня еще обнимаешь.

Он пошел в ванную, а Люба кое-как сползла с постели и достала из шкафа шелковый халат – прохладный, тонкий, неуютный, но очень красивый. Конечно, он больше подходил к ситуации, чем обычный байковый. Можно было надеть махровый, который она обычно надевала после ванны, но он висел в ванной комнате. А там Денис. Одежда его валялась на полу, может, он наденет Любин халат, когда примет душ? Хорошо бы. И на халате останется отпечаток его и его мужского, сильного запаха.

Люба собрала с пола его джинсы, тонкий пуловер, трусы, майку, скомкала, прижалась лицом к ткани, всем существом своим впитывая мужской дух… Пахло немного потом, немного каким-то неведомым прохладным парфюмом, немного тканью, немного, кажется, тем самым, что извергалось в ее рот… или это от нее пахнет?

Звенящая мелодия, послышавшаяся из прихожей, заставила Любу подскочить. Вещи Дениса чуть не выпали из задрожавших рук, и она поспешно положила их на стул.

Да это же телефон звенит, чего она так перепугалась, вот глупая? Незнакомая мелодия – наверное, это телефон Дениса, который тот оставил в куртке. Какое счастье, что он не зазвенел раньше. А может, и звенел, да им было не до телефона.

Люба вышла в прихожую, включила свет и подошла к куртке Дениса, которая висела на вешалке. Карман светился и дрожал: там наяривал телефон. Люба прислушалась: из ванны доносился плеск воды.

Люба решилась – сунула руку в карман и достала трубку. На дисплее лицо Эльки!

Люба чуть не уронила трубку: сейчас, говорят, появились даже видеофоны, а вдруг Элька ее видит?! И поймет, что произошло?!

Потом дошло, что это просто фотография, которая возникает на дисплее по сигналу определителя номера. У Любы в мобильный тоже были загружены фотографии детей. Раньше был еще снимок Виктора, а потом, после развода, она его стерла. Номер оставила – просто на всякий случай, мало ли что, все-таки у них общие дети! – а фото стерла.

Не зря Денис заспешил – сестричка беспокоится, это верно.

Люба подошла к ванной, крикнула из-за двери:

– Денис, у тебя в куртке телефон звонит! Принести?

– Ага, давай, – донеслось сквозь шум воды.

Люба немножко помедлила, чтобы создать впечатление, будто она возвращается в коридор, достает телефон, потом снова идет к ванной.

Заглянула, пожалела, что Дениса не видно за пластиковой шторкой, подала телефон в высунувшуюся мокрую руку, вздохнула, услышав:

– Элик, извини, алло, меня тут дела семейные зажали, через полчаса буду максимум!

Люба вышла.

Что это значило – дела семейные зажали? Сердце похолодело. А если… если Денис затеял все это лишь для того, чтобы примирить ее с присутствием Эльки? Что, если он захочет привести Эльку к Любе, воспользовавшись тем, что… что из Любы теперь можно веревки вить?

Боль от этой мысли отшвырнула ее в коридор.

Глупости. Думать так – подло!

Люба перевела дух, в глазах прояснилось.

Куртка Дениса валялась на полу, должно быть, Люба ее неаккуратно повесила. Подняла, но на пол выскользнула книжечка в серой обложке из «змеиной» кожи. А может, она и правда была змеиная, очень уж эффектно и дорого смотрелась. В обложке находился паспорт.

«Положи на место, это непорядочно!» – приказала себе Люба. И открыла паспорт.

Денису было 32 года, и он носил фамилию Денисов. Очень оригинально! Слава богу, что отчество Владимирович, а не Денисович. «Ну что, все узнала?» Не все… Презирая себя, она открыла страничку, где делаются отметки о браке. Никакой отметки там не стояло. В принципе для Любы это вообще не должно было иметь значения: замуж за Дениса она никак не собиралась, и, даже если бы у них возникли любовные отношения, это уж никак не могло сказаться на его семейной жизни, – а между тем это все же имело для нее значение…

На душе определенно стало легче. Люба уже хотел убрать паспорт на место, но вдруг заметила за обложкой фотографию. Да там Женька! Не один, конечно, а в компании: рядом с ним Денис, с другой стороны Женьки какая-то блондиночка, а около Дениса, приобняв его за плечо, стоит Элька. Снимок, наверное, весной сделан: рядом цветущая яблоня и стена деревянного дома, но не какого-нибудь обшарпанного, а красивого, как теремок. Наверное, это в Болдине. Может быть, в нем живут Элька и Денис. А может, это дом неизвестной девушки. Или того, кто их снимал.

Странное ощущение, будто Люба уже видела эту фотографию. Но где, когда? Нет, этого не могло быть, конечно!

В ванной стих шум воды, и Люба спохватилась: поспешно сунула паспорт в карман куртки и выключила свет в коридоре, а потом шмыгнула в комнату, кое-как застелила постель. Конечно, так аккуратней, а главное, ей просто не хотелось, чтобы из простыней и подушек выветрился этот запах – запах Дениса, запах их общего безумия. Не хотелось даже думать о том, что и самой придется идти в душ и смывать с себя его поцелуи, следы его наслаждения. Было чуточку обидно, что он поспешил это сделать, но Люба ведь одна, а ему идти к сестре. У беременных нюх обострен, учует – спросит, где, с кем… А интересно, что скажет Денис?

– Слушай, тут мои одежки где-то валяются, – раздался за спиной его голос, и Люба обернулась.

Денис был в купальном халате, и Люба разочарованно вздохнула: хотелось еще раз увидеть его голым. Он улыбнулся: влажные волосы уже оказались скручены в привычный, вернее, непривычный узелок.

– Я оденусь?

Намек был понят, Люба послушно направилась к выходу. Хотелось на него посмотреть, но…

– Не обижайся, – сказал он вслед, когда она уже прикрыла за собой дверь. – Если ты останешься здесь, мне захочется не одеваться, а раздеваться, а там Элька уже рвет и мечет, бедолага. С утра голодная, ты представляешь? Анализы сдавала. Есть было нельзя. Уж не знаю, сколько раз она там в туалет сбегала, у нее токсикоз никак не проходит.

Голос его стал глухим: наверное, надевал пуловер.

Люба почувствовала легонький укол в сердце. Как-то неловко с Элькой получается…

– Слушай, – фальшиво сказала она, – может, привезешь ее сюда? Уху-то мы с тобой так и не поели… ей тоже вполне хватит, я много наварила.

– Эх, – грустно отозвался Денис из комнаты, – теперь уж не до ухи, мне бежать нужно, а Элька вообще на рыбу смотреть не может, ее почти от всего тошнит, только яичницу и «биг-маки» есть может. У нас там «Макдоналдсов» нету, в Болдине-то, вот она сейчас оторвется на дорожку!

Он подошел к Любе сзади и обнял ее:

– Слушай… то, что случилось, что-то значит только для тебя и меня, Элька тут ни при чем. С твоим сыном пускай она сама разбирается, ты совершенно правильно поступила, что не стала ему звонить. Я сначала разъярился, а потом подумал… Нет, все правильно. Никто ни к чему его принуждать не будет, а раз так, нам совершенно ни к чему тебе в родню навязываться. И вообще, мне завтра с утра в командировку с Иваном, значит, нужно сегодня домой успеть вернуться. Сейчас накормлю Эльку «биг-маками» – и вперед.

– Во сколько же автобус ваш? В Болдино часа четыре ехать, верно?

– Около того. Но мы не на автобусе, нас один знакомый привез. В семь поедет назад, ну и прихватит нас, так что где-то к десяти дома будем, если в пробке на проспекте Гагарина не застрянем.

Денис отстранился от Любы, прошел в коридор, сунул ноги в мягкие мокасины, снял с вешалки куртку, надел. Похлопал себя по карманам, как бы проверяя, все ли на месте, и Люба с ужасом подумала, что могла положить паспорт не в тот карман, и он это заметит и решит, что она нарочно рылась. А она вовсе даже не нарочно!

Хотя могла, конечно, положить паспорт, и не заглядывая в него… Получается, что нарочно!

Но Денис ничего не заметил. Повернулся к Любе, обнял:

– Слушай… я иногда бываю в городе. Можно буду тебе звонить? Я теоретически дня через три привезу Эльку на новое обследование. Может, повторим? Ты как?

Люба растерянно моргнула. Хотелось что-то услышать еще… мол, она ему нравится, как никто, он вообще от нее без ума… но, наверное, если бы не нравилась, он не коснулся бы ее, а так, как было… это ж помешательство какое-то!

– Молчишь? Не хочешь, что ли? Не понравился?

Денис начал отстраняться, но Люба схватилась за него обеими руками:

– Ты что?! Понравился, конечно, еще как! Но я не понимаю… не понимаю, почему…

– Что почему? – спросил он глухо, целуя ее волосы.

– Ну, что находят молодые красавцы в по… э-э… во взрослых женщинах.

Она чуть не ляпнула – «в пожилых», но рада была, что поймала слово на самом кончике языка. На самом деле ужасно звучит: «пожилая женщина». Такое же оскорбительное слово, как «старая» или «престарелая». Пожилая – значит, ты уже пожила, хватит, свое от жизни взяла. И тебе пора на свалку. Но кто, какая женщина, даже самая изморщиненная, с этим согласится?!

Нет, ну вот разве что самая изморщиненной… лет этак в восемьдесят девять, наверное, уже может показаться, что как бы пора…

Или даже это еще рано?

– Я не красавец, – хмыкнул Денис и перебил Любины мысли. – Поэтому за них за всех говорить не могу. А мне женщины, которые старше меня, всегда нравились. Казалось, они знают что-то такое… они наполненные, понимаешь? Нет, в буквальном смысле слова полные или толстые тетки меня не привлекают, а вот такие стройненькие, как ты, с таким как бы чуточку растерянным взглядом, которые как будто уже слишком много знают о жизни, но не ведают, что с этим знанием делать…

Денис запнулся, взглянул на Любу, которая слушала его с зачарованным видом, и захохотал:

– А сейчас ты похожа на десятиклассницу, которая опоздала на полчаса на урок и стоит перед директором, не зная, что ответить! Слушай, мне пора бежать, я не хочу обнаружить Эльку валяющейся в обмороке!

И опять совесть цапнула Любу за сердце, но та снова не дала ей воли. Вообще было не до совести, ее интересовало нечто более важное:

– Ты вернешься?

Денис коснулся ее уха:

– Ты разве плохо слышишь? Я же сказал: через три дня. И еще позвоню накануне, ладно?

– Конечно. Я буду ждать.

– Я тоже. И я приеду. Только мобильный мне свой дай, а то вдруг я позвоню, когда ты на работе будешь.

Она сказала, он записал на свой телефон, потом они поцеловались еще раз, так же жадно, как незадолго до этого – на кухне, и Денис вышел, улыбнулся прощально, сам прикрыл за собой дверь. Люба некоторое время прислушивалась к его шагам, потом все же заперла дверь и побежала к балкону, надеясь увидеть Дениса, когда он будет выходить из двора. Но то ли опоздала, то ли он обошел дом с другой стороны, во всяком случае, она его не увидела.

Несколько мгновений стояла посреди комнаты, совершенно не понимая, что теперь делать и как жить дальше в этом состоянии ошеломления, в котором она находилось. Вчера, сегодня – всех этих понятий для нее словно бы не существовало, одно будущее только и открывалось, только одно слово имело значение – «завтра». Завтра, и еще два завтра, а потом он приедет. «Может, повторим?»

Прошла в комнату, сдвинула покрывало и упала на кровать лицом вниз. Весь мир, со всеми его ароматами, сосредоточился для нее сейчас в этих смятых простынях. Наверное, так чувствует себя девица, только что лишившаяся невинности. Лежала, перебирая каждую складку и воскрешая воспоминания о каждой минуте, проведенной с Денисом. Случайно взгляд ее упал на палец, окольцованный перстнем с «камнем счастья».

По-прежнему тусклый желтый камень. Не светится! Одно из двух: или камень «неправильный», или то, что испытывает сейчас Люба, еще не счастье.

Но что тогда счастье, что?!

Звонок мобильного телефона вырвал ее из оцепенения.

Денис, это Денис!

Слетела с постели, ринулась в коридор, где была оставлена сумка, схватила мобильный… и разочарованно замерла, глядя на дисплей с надписью: «Валя Зюзина звонит». Вспомнила, как стояла недавно с телефоном Дениса, уставившись на фото Эльки. Со вздохом нажала на кнопку приема:

– Алло, Валь, привет, что-то случилось?

– Да что у меня может случиться, скажи лучше, как ты?

– Отлично!

– Ну да? А я думала, тебе «Скорую» вызывать понадобится.

Голос Вали звучит недоверчиво, и это понятно. Она же не знает, что «Скорую» Люба не вызывала – «Скорая» к ней сама прибыла, и это была самая лучшая в мире «Скорая»!

– Да нет, все обошлось. Адвокат помог, меня там надоумил один знакомый к адвокату пойти.

– Знакомый? – В голосе Вали прозвенел жадный интерес. Ого, ей только попадись на зубок! Если бы она только узнала!..

– Ну да, – стараясь говорить как можно более равнодушно, произнесла Люба. – Знакомый моего сына.

Разве это не правда? Денис – знакомый Женьки. Они даже фотографировались вместе…

Стоп! Вспомнила, где видела такую же фотографию!

Кое-как отвязавшись от Вали, которая была почему-то убеждена, что Люба в страшном стрессе, она пошла в Женькину комнату, где ничего не трогала, не меняла с момента отъезда сына, только пыль смахивала. Включила компьютер.

Пока он загружался, вспомнила тот вечер перед отъездом сына: Женька сбрасывал на флешки музыку, фотографии, электронные книжки, которые хотел взять с собой. Среди множества папок с фотографиями была одна, которая называлась «Spring». Что это значит, даже Люба знала – «весна» по-английски. Женька торопливо просматривал фотографии, и Люба, которая сидела тут же, чтобы продлить то недолгое время, которое оставалось до отъезда сына, спрашивала, кто изображен на том или ином снимке. И сейчас она отчетливо вспомнила, как Женька показал ей то самое фото, которое она видела в паспорте Дениса, и сказал ласково:

– Это одна чудесная девчонка, ну и всякие люди.

– Там две девчонки, – помнится, усмехнулась Люба, и сын рассеянно ответил:

– А вторая так себе. Не столь чудесная.

И принялся перебирать другие снимки.

Чудесная девчонка, значит… Что ж так получилось у тебя с этой девчонкой странно и нелепо, а, Женечка? Выходит, ты ее бросил, да? Разве не мог решить все дела по-людски? Или и впрямь не подозревал, что Элька беременна? Или боялся матери сказать – так, мол, и так, у меня была девушка и всякое может случиться? Конечно, Люба ужасно переживала бы, но если б сын решил жениться, загнала бы поглубже свои эмоции. Конечно, Америка, конечно, карьера, конечно, все их планы – это важно, но ведь если любовь? Любовь кажется человеку самым важным на свете!

Люба нашла фотографию, рассмотрела ее и выключила компьютер.

Это ей сейчас кажется, будто любовь – самое важное на свете. После того, как Денис ее трахнул или… если называть вещи своими именами, вы…

О господи ты боже мой!!! Она что, влюбилась в него, что ли?!

Люба покачала головой и, выключив свет во всей квартире, вернулась в свою комнату. За окном уже спустились сумерки. Сбросила халат и забралась в постель, потому что хотела продлить ощущение прикосновений Дениса. Закрыла глаза, но мешал свет из окна: внизу во дворе горел фонарь. Слезла с кровати, задернула шторы. Чего-то еще не хватало. Ах да… Ощупью, босиком пробежала на кухню, нашла бутылку мартини, влила в рот из горлышка, но не проглотила. Вот такого же вкуса был его поцелуй, когда все это началось на кухне. Люба погладила рукой клеенку на столе, а потом снова побежала в постель. Упала в ледяные простыни, которые нагрелись отнюдь не так быстро, как тогда, с Денисом, подтянула коленки к подбородку, зажмурилась, медленно втягивая в горло мартини, облизывая губы, вспоминая, вспоминая, вспоминая и тихо плача от небывалого, сотрясающего всю душу счастья.

Счастья… сейчас, наверное, «камень счастья» точно светится… но «неправильный камень» по-прежнему оставался тусклым. Впрочем, Люба не успела этому огорчиться – она заснула, мечтая увидеть во сне Дениса, однако он ей не приснился, а приснился ей домик – деревянный, красивый, словно пряничный теремок, домик, стоявший в глубине яблоневого сада в бело-розовом цвету. Люба очень хотела туда войти, но никак не могла найти калитку в заборе. Так и ходила туда-сюда, а яблони качали ветвями, словно манили к себе, и пахли мартини.

Черно-белое кино воспоминаний

Следующий день – воскресенье – был так же бесконечен, как и предыдущий. И с чисткой курятника Ермолаев разделался, и дрова для бани нарубил, потом взялся вулканизировать запаску, зачистил дыру в камере, но оказалось, что аккумулятор сел. Он обрадовался, это же долгое дело: клеммы снимать, вытаскивать аккумулятор из машины, нести его в кухню на зарядку…

Вечер настал, и лунный свет заблестел на гладких Снегуркиных плечах. Виктор, проходя мимо, украдкой, торопливо погладил ее по ледяной головке.

По воскресеньям топили баню и мылись. Потом долго пили чай. Раньше Виктор с Любой сами над собой пошучивали: мол, в настоящих деревенских жителей превратились, и в бане моемся, и чай с блюдечка пьем, но нынче молчали, словно вдруг ощутили оба – одинаково остро! – как насильственны и бессмысленны эти их потуги оптимизма.

Виктор лениво жевал зеленую смородину, засыпанную сахаром: это было единственное «варенье», которое он любил, – как вдруг Женька, лениво перебиравший кнопки пульта, заорал:

– Смотрите! Мы совсем забыли!

Ермолаев взглянул на экран. Бежал по серой дороге «МАЗ», и в окошке виднелось его собственное лицо – почему-то очень строгое, – и звучал женский голос, который рассказывал о нем, Викторе Ермолаеве, о том, как жизнь заставила его стать водителем, и он пытается пережить это тяжелое время с достоинством, а иногда даже думает, что нет худа без добра, может быть, и к лучшему, что судьба так повернулась…

– Пап, ты что?! – с ужасом воскликнула Таня. – Ты что, хочешь, чтобы мы всю жизнь здесь прожили? Ты говорил, это временно…

Виктор сконфуженно глянул на дочь. Он вроде бы не говорил Ирине ничего такого… А может, говорил? Он ведь ничего не соображал, когда она была рядом.

– Ну знаешь, может, папа и не говорил этого, а журналистка все придумала. Они же со-врут – недорого возьмут, – успокаивающе произнесла Люба, и Таня сразу перестала копить слезы и улыбнулась отцу, а Виктор с трудом подавил приступ ненависти к жене.

Что она знает, что понимает в людях?!

Тем временем на экране появилась Ирина. В ушах у Ермолаева зашумело, голова закружилась. Он ничего не понимал, о чем она говорит, но с новым волнением смотрел на милое лицо.

– Ой, какая хорошенькая! – с нотками зависти воскликнула Таня.

– Да, ничего так!.. – оценил Женька. – Интересно, какие у нее глаза, тут не разберешь. Какие, а, пап?

– Лиловые, – ляпнул Ермолаев, но тут же спохватился: – А может, и нет, я не присматривался.

– Лиловые, точно! – Таня приблизила лицо к экрану. – Правда же, мама?

– Вроде бы, – ровным голосом отозвалась Люба. – Не сиди так близко, зрение испортишь.

И тут Виктор услышал свой голос с экрана:

– В гараже у меня диковинный автомобиль стоит – «Опель Адам».

И не с экрана прозвучали – в сердце Виктора отозвались слова Ирины:

«Вот бы покататься…»

И вроде легче стало. Потому что теперь Ермолаев решился.

Передача закончилась, началась реклама. Ермолаев отвернулся от экрана и вдруг встретил задумчивый взгляд Любы. Она не произнесла ни слова, но смотрела так странно, словно выискивала в муже что-то новое…

«Догадалась! – суматошно мелькнуло в голове. – Но о чем? О чем догадываться? Не о чем. Все равно поеду! Отгул возьму! Положен мне отгул!»

Люба между тем опустила глаза, а когда подняла, лицо ее было спокойно.

– Чай остыл, – сказала она.

* * *

– Алк, а где твои ногти? Ногти свои куда дела?!

Общий хохот.

В мясном павильоне пусто – в том смысле, что нет покупателей, поэтому продавщицы болтают о том о сем. Если бы сейчас появился хоть один, воцарилась бы тишина, перемежаемая сладкими окликами:

– Свининки свеженькой, парной…

– Говядинка на котлетки. Язычки – какие нежненькие!

– Телятинка парная, посмотрите, какая телятинка!

– А вот баранинка, совсем молоденькая!

И даже:

– А у меня крольчишечки, знаете, крольчишечки в сметане можно приготовить… Крольчишечек не надо?

Все с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Ну а как же… зато душевно! И все или почти все «парное». Этот эпитет рассчитан на полных лохов, потому что парное мясо на самом деле выглядит непрезентабельно, и это очень мягко сказано. Парное – на самом деле вовсе не суперсвежее, а именно исходящее живым паром убоины, еще не устоявшееся, как бы жидкое, переваливающееся из стороны в сторону, будто студень. К такому покупатель редко руку протянет! Оно должно хотя бы сутки вылежаться на холоде, оформиться, прежде чем приобретает пресловутый товарный вид. Неостывшее мясо на воздухе сразу некрасиво темнеет. Да и вообще парное в полном смысле слова мясо вовсе не столь уж вкусное, как можно думать. Именно поэтому, когда скотину на селе забивают и собирают по этому поводу стол, жарят по большей части кровь и ливер: свежие и то и другое особенно вкусные, ну очень, а мясо – оно должно в себя прийти, так сказать, выдохнуть. В продажу парное мясо пускают только тогда, когда уже совсем ничего другого у продавца нет. Такое тоже случается. С другой стороны, парное мясо продавать выгодней, оно ведь тяжелее. А в холодильнике примерно килограмма два с полтуши теряется. Кому-то покажется – ерунда, ведь говяжьи полтуши килограммов семьдесят весит, а вот такая ерунда каждый день очень даже чувствуется!

Насчет телятинки тоже вранья много. Это сколько ж телят должно быть забито, чтобы чуть не на каждом прилавке оказалась телятина! Да еще каждый день! Изведут все будущее поголовье, не успеет подрасти. В лучшем случае то, что продается, – это всего лишь коровка молоденькая. Молодое говядо. Это слово Люба в какой-то книжке вычитала, которую вела, когда в типографии работала, и оно ей еще тогда очень понравилось необычностью своей, но откуда ей было знать, что оно так впору придется и пригодится в будущей работе? Говядо все же чуточку благородней звучит, чем говядина, верно?

– Ой, и правда, – раздался рядом звучный голос Вали. – А я и не заметила, что Алка ногти свои сняла. Все, больше не будешь наращивать?

Месяц назад Алла – она тоже продает в основном баранину – сделала себе гелевые ногти.

Ой, какие ж они были красивые! Розовенькие, с цветочками! Сначала Алла жаловалась, правда, что никак привыкнуть не может, так и хочется их вырвать с корнем. И неудобств масса возникла в жизни: невозможно ни застегивать цепочки, ни собирать сдачу-мелочь, ни хватать нашкодившую кошку за шкирку. И все же ее ногти очень даже производили впечатление! А теперь их нет. И у Аллы ногти, как у всех, коротко стриженные и подпиленные.

– Ой, да я б нарастила, – грустно опустив голову с большим горбатым носом (казалось, он тянет ее вниз), призналась Алла. – Но при нашей работе…

Все понимающе кивают. Работа… да!

В каждой работе есть своя форма кокетства. Стоять среди окровавленных кусков мяса в окровавленном халате – от этого любая женщина взвоет. Поэтому ищут, чем похвалиться. А форменные пилотки не любят в рынке, потому что они мешают продемонстрировать прическу или парик. Платье красивое завистливому взору товарок не предъявишь, ну, так в духах изощряются, духами пытаются забить этот запах неотвязный, прилипчивый, особенный, специфицкий, так сказать, – запах мяса, запах рынка. Драгоценностей в ушах и на шее навешано – ни в сказке сказать, ни пером описать. Перстни-кольца… Ногти, разукрашенные немыслимым лаком или, как были у Алки, нарощенные. Но на большинстве продавщических ручек все же перчатки. Или латексные, тонкие, которых не напасешься, потому что рвутся, или хлопчатые, которых тоже не напасешься, потому что кровавятся быстро, грязнятся, засаливаются и выглядят неопрятно. А мясо – товар чистый, это же еда, так что все должно быть чин чинарем. Но… между нами говоря, точно так же можно о мясе сказать, что это очень грязный товар. Гнилой! Именно гнилой, будь оно самое тебе парное-перепарное, самое свежее-пересвежее! И бизнес этот – гнилой. У тех, кто им занимается, ногти гниют. Называется эта болезнь кандидоз. А еще развивается дистрофия ногтей. А еще ножами острыми часто режешься. С рубщиками бывает – рубятся они… Опасная, короче, работа.

Вчера, когда Люба ходила маникюр делать, ей все казалось, что маникюрша на ее ногти подозрительно косится, хотя у нее руки пока в порядке. Но вот на что она точно посматривала без всякого удовольствия, это на Любины распаренные ноги. Зато теперь ножки у нее – закачаешься! Не страшно общаться с фетишистами.

«Стыдобища! О чем ты?!» – упрекнула себя Люба и незаметно глянула на часы.

Одиннадцать. Наверное, Денису звонить еще рано. Но как долго тянется время! Хоть бы для разнообразия покупатель какой появился. Но никого. Или уже пост какой-нибудь наступил и все завязали с мясом? На самом деле, в Великий пост очень даже меньше покупателей становится.

– А я вообще ничего не хочу наращивать, – донесся до нее голос говяжьей Светки. – Это ведь так приятно, когда все свое, родное, естественное, и ни грамма приклеенной фальшивки… Между прочим, тут иногда одна дама появляется, так я точно знаю, что у нее уже несколько лет волосы нарощенные. Мне знакомая из парикмахерской говорила. Даже не представляю, как так жить?!

– А как девушки с силиконовыми имплантатами живут, и ничего? – хмыкнула Валя. – Зато бюст – во!

Она показала руками.

– Валь, у тебя и так все – во, – мимоходом скользнул рукой по ее внушительным округлостям Степа. – Ты не увеличивай больше, ладно? А то ведь силикон – дело такое: пощупать нельзя – того гляди отвалится…

– Ты что, хочешь сказать, у меня силикон?! – возмутилась Валя, аж покраснела от обиды. – Да ты что?! Да как у тебя язык повернулся?! Отвалится, говоришь?! А ну потрогай!

– Да неловко, – сказал Степа с непостижимой интонацией.

– Нет уж! – разъярилась та. – А то начнешь языком трепать, не дай бог поверит кто! Трогай, ну!

Степа, которому только этого и надо, с силой лапнул Валю.

– Вот-вот! – азартно кричала она. – Тяни! Не оторвутся!

– Хороший из тебя дояр бы вышел, Степка! – ревниво проворчала Света.

– Дояр? Ты на что намекаешь? – зловеще нахмурилась Валя, наконец-то отрывая от себя загребущие Степкины руки.

– Да что ты, Валя, сегодня мнительная такая? – миролюбиво проговорил Степа. – Никто ничего такого не имел в виду. Хотя, конечно, не зря говорится: что имею, то и введу…

– Имел бы – ввел бы! – огрызнулась Валя. – И уже давно!

– Ты на что намекаешь? – обиделся теперь уж Степа. – А чем же я детей сделал? Четверых? А? Чем?!

– Ну, не знаю, мож, раньше было чем. А потом уже стерлось от злоупотребления, – ехидно хохотнула Валя, и все вокруг, прекрасно знающие, сколько попыток предпринимала Валя, чтобы «подружиться», как она это называла, со Степой, хранившим нерушимую верность жене, понимающе переглянулись.

– Да ничего вы, девушки, в грудях не понимаете, – ввязался в разговор известный бабник Антон. – Нормальные они, силиконовые-то. Еще какие нормальные! Это ж не воздушный шарик под майкой. Опять же, говорят, силикон нужно разминать, чтоб приживался хорошо. Вообще, будь я барышней, в которой что-то не так, я себя бы всю скорректировал. И зубы новые поставил, белоснежные, и сиськи увеличил, и нос пообтесал, и губы утолстил бы…

– А я думаю, тебе что другое нужно пообтесать, не нос! – пробормотала Светка, и вокруг опять захохотали, потому что всем было известно, что Антон жутко хвалится своими мужскими параметрами… причем не врет, свидетельниц тому много находилось! – Ой, а вообще я не понимаю всего этого, неужели не противно ходить с капсулами на волосах, с грузиками на ногтях, с пакетами, зашитыми внутрь груди? Это все неестественно!

– Скажи, какая естественная выискалась! – зло буркнул Антон, который никак не мог простить Свете, что она про его свидание с Оксанкой в мусорном трехтоннике разболтала всем на свете, даже до Оксанкиного мужа дошло, и он уже приходил выяснять отношения с Антоном и грозился еще прийти, а с Оксанкой развестись. – Как только у тебя выпадут свои волосы, тебе будет все равно, какими путями обзавестись другими… капсулы там или что еще, пойдешь и сделаешь! Как только твоя грудь сползет к пупку, так тебе станет все равно, пакет у тебя там, имплантат или доктор кучу чего попало намешал, – главное, что упругая и красивая. Натуральность твоя скоро с лица земли уйдет, а внимания будет так же хотеться… И мне кажется, что пропагандировать естественность очень хорошо получится в монастыре, а, Светка? Мож, тебе туда, а?

– Да уж лучше в монастырь, чем в мусорный контейнер с тобой, – прошипела Светка.

– Дура ты нетраханая, – пожал плечами Антон и ушел в раздевалку, потому что в зале появился покупатель и опасный разговор следовало прекратить.

Светка стала такого же цвета, как говядина на ее прилавке, а Люба подумала, что, если мужчина хочет оскорбить женщину побольней, он ей обязательно скажет, что она нетраханая. Когда летом Люба сделала в маршрутке замечание каким-то парням, которые матерились совсем уж омерзительно, просто уши в трубочку, те в ответ тоже назвали ее именно так. Ох, как это ее задело почему-то! Нет, ну понятно почему, потому что на тот момент это было правдой. Она с трудом удержалась, чтобы не обматерить их, в свою очередь. Кое-какие словечки она все же знала… а как же, хочешь не хочешь, а выучишь, рынок – это такая школа жизни, что небось камере тюремной по качеству матерного образования не уступит!

Теперь-то ее уже так не назовут. То есть назвать можно, однако это никак не будет соответствовать действительности!

Ой, скорей бы Денис позвонил…

– Телятинки молоденькой, – сипло выдавила из себя Света, показывая багрово-красное мясо семилетнего быка, которого развалял нынче поутру рубщик Серега, но покупатель только хмыкнул на это: видимо, попался человек понимающий, – и пошел вдоль рядов, начисто игнорируя песнопения продавщиц.

Но вот он посмотрел на Любу и кивнул ей как знакомой.

– Ага… – проговорил, подходя к прилавку. – Симпатичные отбивные. Это все, что у вас есть?

Отбивных было пять штук.

– А вы сколько хотите взять?

– Мне тридцать нужно.

– Тридцать?!

– У меня возьмите, – встряла Алка. – У меня тоже пять, и вон у девочек, и у тех тоже есть. Так и наберете.

Вообще такие реплики считались как бы провокационными и всяко продавцами осуждались, но сейчас Люба не обратила на Алку внимания. Куда важнее было то, что почудилось ворчанье телефонного виброзвонка в кармане… нет, почудилось.

Денис! Позвони! Позвони, позвони, позвони!

Покупатель походил по залу, вернулся к Любе:

– Нет, мне там не нравятся, вот такие ровненькие нужны, как у вас, чтобы все одинаковые были.

– Гости у вас будут? – улыбнулась Люба.

– Для банкета в офисе. Приготовят в кафе, но мясо свое, в том смысле, что самим можно купить. Чуть-чуть, но дешевле все же. И куски должны быть одинаковые. Понимаете, не подашь ведь кусок кому меньше, кому больше.

– Конечно. Степа, Степ! – замахала Люба рукой. – Слышишь, давай краев нарубим, вот этому господину тридцать штук отбивных нужно.

«Господин» приосанился – Степа усмехнулся: Люба знает, что кому сказать!

– Ну, раз надо – нарубим. Подождете?

– А это долго?

– Да пять минут, какие дела? – пожал плечами Степа и ушел в холодильную камеру за тушей.

Покупатель рассеянно шлялся между рядами, поглядывая то на перегородку, из-за которой доносилось хряканье топора, то на горы мяса. Девчонки улыбались ему зазывно. Конечно, вроде бы не принято покупателей друг у дружки отбивать, но, если он сам переменит решение, никто не виноват. Называется, плохо держали!

«Степа, да скорей ты, скорей! – мысленно торопила Люба. – Тридцать отбивных – каждая граммов по триста – это же девять килограммов мяса продадим! По 250… Больше двух тысяч сразу! Очень неплохо!»

И в это мгновение в кармане халата завибрировал и зазвенел телефон.

Ее так и пробило дрожью! Отбивные, Степа, покупатель, деньги – все вылетело из головы. Выхватила телефон, взглянула на номер – неизвестный какой-то, на 960 начинается, билайновский, что ли? Ах ты, черт, она думала, что это Денис… О, боже, вот идиотка, да она же не знает его телефона, как его номер может быть знакомым?!

– Алло? – выговорила, с трудом управляясь с гортанью, которую вдруг свело судорогой.

– Привет, – раздался голос, в первый миг показавшийся незнакомым. Все-таки до чего телефон все искажает, ужас! – Это ты, Люба?

– Я, конечно, я!

– По телефону у тебя голос совсем другой. – Денис усмехнулся. – Тебе удобно говорить?

Люба в панике оглянулась – ох, Степа уже тащит мясо!!!

– Слушай, я тебе через пять минут перезвоню, ладно?

– Я сам перезвоню через десять минут.

Показалось или его голос стал настороженным, похолодел?

И Денис сразу отключился.

Люба чуть не заплакала от горя. Утих его голос, и так холодно стало, так одиноко… Ой, ну какая же она дура, ну почему она не поговорила с ним? Степа и сам мог бы эти несчастные отбивные продать!

А вдруг он не перезвонит?!

Так. Спокойно. Если он не перезвонит, она сама его наберет. Ничего страшного, обратная связь есть.

– Ну, вот ваши отбивные. – Степа на груди приволок лоток с изрядной горкой мяса. – Пользуйтесь!

– Спасибо! – воскликнул покупатель, с вожделением глядя на красивое, розовое, с тонким слоем жирка и нежными косточками мясо. – А косточки вырезать нельзя?

– Как так? – удивилась Люба. – Это же отбивные на косточках, посмотрите, вот и на тех, на которые вы внимание обратили, тоже косточки есть. Мясо молодое, мягкое, и косточки тоже прожарятся мгновенно, как только зарумянится одна сторона, сразу переворачивать, и опять – максимум пять минут! Все это очень быстро! Только когда отбивать кусочки станете, по косточкам не бейте, чтобы не раздробить. Впрочем, если вам ресторанные повара готовить будут, они все это знают.

– Вы так вкусно рассказываете, – пробормотал мужчина, откровенно сглатывая слюну. – Мне даже есть захотелось.

– Так возьмите еще пару кусочков для себя, – весело предложил Степа, помогая Любе укладывать мясо в два больших пакета, – придете домой – жена поджарит.

– Ну, это дорого, – печально сказал покупатель. – Меня этот банкет и так разорит. Да что поделаешь, диссер не часто защищаешь. Так, что у нас получилось?

Люба по очереди взвесила сумки. В одной оказалось пять килограммов, в другой четыре. Девять итого. Все в точности, как она считала. Держа калькулятор так, чтобы было видно покупателю, нажимала на кнопки.

– Двести пятьдесят умножить на девять, – приговаривала она, – получается две тысячи двести пятьдесят рублей.

– Почему двести пятьдесят? – удивился мужчина, и голос его стал встревоженным. – Вы меня не предупредили!

Люба оторопела. Кровь бросилась в лицо. Ну да, он не спросил о цене… Черт, как глупо!

Степа громко засопел, и у Любы задрожали коленки. Ох, и даст он ей потом…

– Ну конечно, скидочку мы вам можем сделать, – великодушно сказал Степа в эту минуту, и у Любы отлегло от сердца. Как хорошо, когда твой работодатель, хозяин, можно сказать, не жмот, а понимающий человек. Если покупатель берет такое количество мяса, конечно, можно ему в самом деле скинуть немного.

– Скидочку? – повеселел покупатель. – Скидочка – это хорошо. А какую?

– Ну, пусть за девять, – предложил Степа. – Двести пятьдесят рублей скину.

– Это по сколько же килограмм? – нахмурился покупатель. – По двести двадцать два рубля двадцать две копейки приблизительно?

«Ну и ну, – почти ужаснулась Люба, которая уже успела нажать на кнопки калькулятора, деля две тысячи на девять и получила 222,22222222, – это же надо – так считать?! Наверное, он математик. Должно быть, по математике диссертацию защищает».

– Выходит, так, – с уважением поглядывая на «математика», кивнул Степа.

– Ну, это тоже дорого, – надулся математик. – Что ж, я беру так много, а скидка никакая!

В этом была своя логика, и отнюдь не только математическая.

Люба и Степа переглянулись, и в глазах рубщика появилось отчаянье, которое означало «Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец!» и предшествовало аттракциону неслыханной щедрости с его стороны:

– Ладно! Берите по двести! Тысяча восемьсот с вас!

И пошел было к холодильнику, считая разговор законченным, но споткнулся, услышав голос покупателя:

– По двести? Да вы с ума сошли! В прошлом году мой коллега, тоже диссер защищавший, по сто шестьдесят у вас же брал! Он мне и рассказал, к какой продавщице обратиться. Говорит, интеллигентная такая… а вы… а вы – как все, знай цену ломите! Нет, или по сто шестьдесят, или ничего не нужно!

Люба и Степа онемели, а покупатель, посмотрев в их ошарашенные лица, злорадно ухмыльнулся – и вышел из рынка.

– Ни ха-ха… – пробормотала Валя.

В павильоне царила тишина.

– Ёкорный бабай! – вышел наконец из ступора Степа. – Да что ж это за мудак такой-сякой – нетраханый – немытый – немазаный – нечеловеческий?! Да ведь он нарочно, гад, все это устроил, вот быть мне голубым сосалом, если не нарочно!

– Голубым сосалом?! – восторженно взвизгнула Светка. – И откуда ты, Степа, только выковыриваешь такие словечки, а?!

– Из одной такой же огромной задницы, как у тебя, – размазал Степа некстати вякнувшую Светку. – Да что это за жизнь, блииии– иииииин?! Вкалываешь, как пес, а все денег нет. Как так получается, что кто-то богатеет, а мне прогореть – раз плюнуть?! Нормальные люди по всяким Турциям и Египтам ездят, а я тут сижу как пришитый, курорты у меня на участке в Киселихе. Море навозу – вот мой курорт, а ведь вкалываю с утра до ночи, чтобы было чего жрать всяким таким му-да-кам на все буквы…

И пошли, и пошли печься целые стопы блинов, и выстроилась выставка фаллосов и в натуральную величину, и гипетрофированных, и побежали своры собак женского рода, и посыпались призывы обесчестить всех мамаш во всех странах, особливо почему-то в Японии…

Люба тупо смотрела на сумки с мясом.

Нет, ну вот как тут не заматериться, в самом деле?! Обычно сразу видно, пришел человек в рынок за делом или просто так, погулять, в гляделки с мясом поиграть. Глаз уже наметанный. Но где был ее наметанный глаз? А может, этот «господин» – мать его и перемать, в самом-то деле, и опять, и снова, и еще раз, и не раз, – и в самом деле тупо хотел купить мясо и верил, что ему продадут лучшие краешки по бросовой цене прошлого года? Бывают наивные, доверчивые люди, вот и она такая же в точности: наивная и доверчивая… и глупая, ну как пробка… сейчас стоит и гораздо больше переживает не оттого, что они со Степой так лажанулись, а оттого, что Денис не звонит.

Прошло десять минут, двадцать… А он не звонит!

Степа утих, смирился и потащил сумки в холодильник. Нет, то, что они с Любой это мясо продадут рано или поздно, спору нет, потому что в рынке на всякое мясо покупатель найдется, даже тухловатое, даже и с запахом, даже и заветренное. Но вопрос именно в том, по какой цене продадут! Это сейчас ему цена 250. А завтра? А, не дай бог, послезавтра?! Правду Степа говорит – прогореть легко.

Нет, ну на самом деле! При покупке туши мясоторговец вроде бы выигрывает. Наценка потом идет в разы. Но… за место отдай, налоги заплати, все зарплаты выплати, транспорт, забойщиков, справки… К тому же никогда не знаешь, что у этой туши, так сказать, внутри. Вроде бы она крепко сбитая, нормальная, мясистая, а ведь бывает, попадется мясо все в волокнах, с прослойками сала. Сало только зимой идет, а летом его вообще по бросовой цене продают или вовсе не продают… И вот на такой туше не то что наварить денег, а прогореть милое дело как легко. С другой стороны, сегодня недополучил, а завтра наверстал, и все же бизнес этот гнилой не только оттого, что кандидоз на пальцах, а оттого, что сам не знаешь, что тебя впереди ждет, какую сволочную штуку покупатель выкинет…

Почему не звонит Денис, о господи, что случилось?

Карман халата завибрировал, зазвенел, запел, Люба выхватила трубку. Номер на 960! Он!!!

– Да, я слушаю, да! – заорала Люба и побежала из-за прилавка, не замечая, что все на нее смотрят как на полоумную. – Денис, я слушаю!

– Можешь говорить? – спросил Денис.

– Конечно!

На самом деле, говорить она не могла. Могла только кричать от счастья.

– Что это с ней? – испуганно поинтересовался Антон, который входил со двора в павильон и едва не был сшиблен в дверях Любой.

– Ну, может, сын из Америки позвонил, – сказала Фая, добрая душа. – Вот она и обрадовалась, потеряла голову.

– Головы у нее отродясь не было, – пробурчала Светка. – А сына Женькой зовут, хотя, хрен знает, мож, усыновила еще кого?

Хорошо, что Люба этого не слышала, а развития своего тема не получила, потому что к Светке пришла ее постоянная покупательница, которая предпочитала очень любезное обхождение, и Светка на глазах сменила и кожу, и рожу, и тон, и все на свете, и залебезила, и заюлила, и заюзила… словом, стала не Светка, а сущий мед с сахаром. Ну что ж, кому что нравится…

Остальные же продавщицы отвлеклись на явление в рынке потертого мужичка с испитым лицом и с огромной сумкой, из которой он извлек чайную перламутрово-сиреневую чашку с алым цветком на боку – редкостное уродство, между нами говоря! – и начал шататься туда-сюда, предлагая «настоящий итальянский сервиз», причем просил за него три тысячи, за эту поделку фаянсовую невесть какой фабрики. Таких не то наглых, не то глупых коробейников в рынке тоже, бывает, встретишь, пачками шляются. Но прошли, давно прошли те времена, когда народ столбенел от слов «итальянский» или там «американский», как кролик перед удавом, после чего делай с ним что хошь, обирай как можешь, и после того, как Валя предложила взять «настоящий итальянский» за двести рублей, и то лишь для того, чтобы в дачный домик увезти, авось зимой какой-нибудь бомжара позарится, продавец с матерным завываньем вымелся вон.

Тем временем Люба металась по рынку, прижимая к уху свою не слишком молодую «Моторолу». Ей все время казалось, что пропадает звук, поэтому она бегала, выискивая местечки, где лучше прием, и каждый раз впадала в панику, что разговор прервется, хотя ничего радостного в этом разговоре не наблюдалось.

– Слушай, извини, что я в прошлый раз говорить не смогла, у меня там производственный конфликт произошел, – начала было она, однако Денис прервал:

– Да ерунда, все равно перезванивать бы пришлось. Я в первый раз хотел сказать, что приезжаю, как и договаривались, завтра, а за эти полчаса все переменилось.

– Как? – проговорила Люба упавшим голосом. – Как переменилось?

– Ну, у нас с Иваном всегда так. Работа, понимаешь… Нужно срочно мотать в Саранск.

– В Саранск?! – в ужасе переспросила Люба. – Это где? Это же где-то в другой республике?

– Ну да, это Мордовия, но от нас граница с Мордовией совсем близко, у нас вообще мордвы полно в районе. Другое дело, что ехать недалеко, но пробыть там придется несколько дней, а то и в Пензу заскочить с Ульяновском. Так что… так что, вот так что!

– Понятно, – с трудом выдавила Люба и сердито провела рукой по щекам, которые были уже влажны. Нет, ну глупость какая… ну невозможно же так расстроиться!

Невозможно. Она и не расстроилась. Она просто… она просто никак не может пережить это горе: Денис не приедет, не обнимет ее, не…

Понятно, короче. Ничего НЕ будет. Все кончено.

А почему оно должно продолжаться? Какой для него интерес трахать немолодую тетку? И именно эту тетку? Да их на него, конечно, вешается несчетное количество, и немолодых, и вовсе юных, и теток, и девчонок, и дамочек…

– А как же Элька? Ей же в больницу нужно? – проговорила она жалким голосом, изо всех сил пытаясь спрятать за этим дурацким вопросом свою раненую гордость.

Да плевать ей на Эльку, пусть она даже мать ее будущего внука. Может, Люба когда-нибудь сумеет оценить значимость происшедшего, но сейчас она всего-навсего женщина, влюбленная, но брошенная женщина. В очередной раз брошенная женщина.

Сейчас он скажет, что Эльке не нужно на обследование. Короче, вранье все это было, он просто больше не хочет Любу.

– Вот про Эльку – это особая статья, – вздохнул Денис. – Я уже договорился с соседом – он как раз завтра утром в Нижний едет, заодно сестрицу мою отвезет. Но штука в том, что ей нужно это обследование три дня проходить. В ее состоянии, с ее токсикозом не наездишься. Придется ей где-то в Нижнем устраиваться. У тебя нет знакомых, которые комнату могли бы сдать на три дня?

Люба растерянно молчала.

Элька все равно приедет? Значит, не вранье? Может, и правда ему нужно в командировку, дело вовсе не в том, что он не хочет?..

– Комнату? – переспросила зачем-то.

– Ну да, именно комнату, а не квартиру. Ты понимаешь, она могла бы в гостиницу устроиться, но…

– Ну что ты, это дико дорого! – ужаснулась Люба.

– Да не в том дело! – с досадой ответил Денис. – Ей нельзя одной быть. У нее по утрам токсикоз обостряется, рвет ее, она то и дело в обморок падает. Ну, ты сама видела. За ней пригляд нужен. Хотела поехать мама, но она, ты понимаешь, сама насквозь больна, недавно гипертонический криз перенесла. Вообще мама наша – уже очень немолодая женщина, она поздно детей рожала, Эльку вообще в 52 года.

«То есть она даже старше меня была? – мелькнула мысль. – Ничего себе… и решилась! Ну а почему не решиться, если климакса не было? У меня тоже не было. И если бы я забеременела от Дениса… Или я уже? Я могла бы родить ребенка! У меня появился бы маленький сын или дочь – и еще внуки! Как здорово!»

Потом мелькнула мысль, что Денису это вовсе не показалось бы таким «здоровым», но она тут же отмахнулась от этой мысли и какую-то минуту лелеяла, нянчила, нежила в своем сознании эту картину: они с Денисом рядом, а между ними их сын… или дочь…

То есть почти наверное, что она и не забеременела еще. С первого раза только новички залетают, такие дурочки и дурачки вроде Эльки и Женьки. Но такое может случиться, если они снова будут с Денисом! Если он появится еще раз в ее жизни, в ее постели, в ее теле…

– Слушай, – сказала Люба нетвердо, – но, может, твоя сестра остановится на эти три дня у меня?

– У тебя? – изумленно повторил Денис. – Да нет, это невозможно.

– Почему?

– Ну… неудобно, – нерешительно проговорил он. – Или… как?

– А почему неудобно? – усмехнулась Люба.

– Ну, ты подумаешь, что мы… это… тебе же эта история не нравится, верно? Ну, с Элькой и твоим сыном?

– Не нравится, – кивнула Люба. – Но… – Она с трудом удержалась, чтобы не ляпнуть: «Но мне нравишься ты!» Да уж, вот был бы пассаж, вот был бы реприманд[4] неожиданный! – Но, видимо, мне придется как-то с этим смириться, и если это Женькин ребенок, он же мне не чужой!

– Ты что? – холодно проговорил Денис. – В самом деле не веришь, что это ребенок твоего сына?

– Мне трудно смириться с тем, что я так скоро стану бабушкой, – усмехнулась Люба.

– Да уж, – хохотнул Денис так, что у нее мурашки по спине побежали. – На бабушку ты совсем даже не похожа. Ну совсем! Но все равно неловко. Еще подумаешь, что я тебя нарочно трахнул, чтобы в душу влезть и Эльку к тебе пристроить.

И снова от этого слова у нее колени подкосились.

– Все, что можно и нельзя было подумать на эту тему, я уже подумала, – засмеялась Люба, чувствуя себя необыкновенно легко. Боль от того, что он не приедет, словно бы поутихла от самого звука его голоса. – И в душу ты мне всяко влез. Но это особая статья. А если ты говоришь, что девочке нужен пригляд… Ты-то сам когда вернешься?

– Да пес его знает, – с досадой проговорил Денис. – В лучшем случае через три дня, в худшем – через неделю. Я бы хотел уже после того, как Элька приедет домой.

У Любы упало сердце. Ну да, когда Элька приедет домой, значит, ему можно уже не являться в Нижний и больше не… не… О господи, но зачем же так прямо, так грубо давать ей понять, что она ему совершенно не нужна?!

– Я имею в виду, что если бы я приехал, когда Элька еще у тебя, нам было бы… сложно, понимаешь? – сказал в эту минуту Денис, и Любе захотелось стукнуть себя по лбу: ну не дура ли она, в самом деле? Ну не хрюшка ли? Почему считает его подлецом?

– Да уж, конечно, – пробормотала она, чувствуя, как набегают на глаза слезы. Хотелось сказать ему, что ждет его, что тоскует, что… Ничего этого говорить было нельзя, невозможно, глупо, и она только спросила, когда именно ждать Эльку. Денис сообщил, что сосед привезет ее часов в десять утра – прямо в диагностический центр, а у Любы она появится только к концу дня.

– Ты во сколько дома будешь?

– Ну, в шесть уже буду, наверное.

– Тогда в шесть-полседьмого.

– А она выдержит целый день?

– Да ничего, ей теперь уже можно будет есть, так что как-нибудь. Ну слушай, мне тут уже пора… Так что я прощаюсь, ладно? Спасибо тебе, я даже не ожидал, честно… И жди меня, я приеду, поняла? Еще позвоню. До связи! Целую тебя!

– А я тебя, – прошептала Люба в ответ, слушая, как утихает его голос и жалея сейчас об одном: что хотя бы голос нельзя схватить, притянуть к себе, прижать, обнять!

«Ты с ума сошла?» – спросила она себя.

Ответ был только один: да.

Да!

Черно-белое кино воспоминаний

На следующее утро «Опель Адам» мерил километры до города. Окрестности выглядели нарядно: казалось, зима прочно вернулась, и еще долго будут укрывать землю пушистые сугробы. Кое-где из-под снега проглядывали кочки, над ними клонились белые березы.

А в городе было грязновато, мокро, и сразу становилось понятно, что этот мартовский снег – может быть, последний в этом году – никому совершенно не нужен, только хлопот добавил дорожным службам, которые его вяло и лишь местами чистили, да пешеходам, которые торили тропки в сырых, тяжелых, гнусных, а вовсе не праздничных сугробах.

«Как-то не вовремя все это», – подумал Виктор, но сам бы точно не мог определить, о чем, собственно, думает: о снеге или о чем-то другом. Наверное, о другом, все-таки утро вечера мудренее, и все же он въехал в город, одолел длинный, забитый машинами проспект Гагарина и свернул на улицу Белинского, где почти рядом с площадью Лядова располагался телецентр. Ермолаев припарковался на стоянке и посмотрел на дверь.

Среди нескольких табличек была одна, на которую он сразу уставился: «Телекомпания „НН-1“.

Ну да, все правильно. Снегурочка, видимо, где-то здесь. Сейчас десять. Интересно, пришла она уже на работу? Или еще только появится? Надо немножко подождать. Нет, лучше зайти в здание и узнать… наверное, там есть какие-то внутренние телефоны… просто позвонить – и спросить Снегуро… нет, что это он городит? Ирину Петрову надо спросить. Вдруг она, к примеру, сегодня не работает? И что тогда? Уехать домой несолоно хлебавши? А если она здесь, как быть? Предложить покататься? А она скажет: я занята. Или спросит недоумевающе: кто это? Или… а вдруг согласится?

«Ну что? Пошли звонить?» – сказал Ермолаев сам себе, но не тронулся с места.

Что происходит? Ведь так близко то, к чему он рвался, а он сидит, будто приклеился, будто ехал лишь для того, чтобы смотреть на высокие двери, беспрестанно впускавшие новых и новых посетителей. И уже столько людей пришло и ушло, а Ирины нет и нет… А надо ли ее вообще видеть? Можно ведь постараться и загнать поглубже эту неожиданную тоску, которая так мешает, от которой свет стал немил и все, что раньше казалось справедливым и ясным, точно покосилось и помутнело.

А если решиться? И встать рядом с ней, и спросить… Только о чем спросить? Что предложить? Куда позвать? На «Адаме» покататься? А потом? Такую девушку нужно в золото с брильянтами оправить и в самый дорогой ресторан повести, а не предложить в кафешку сходить в компании с женатым шоферюгой.

Ермолаев оттянул на шее ворот свитера, который вдруг стал душным и колючим, потому что все-таки дождался Виктор, дождался-таки: вот опять открылась дверь телестудии, она, Ирина, Снегурочка, спустилась по ступенькам и быстро пошла прямо к машине Ермолаева. У него сердце остановилось… Узнала! Почувствовала! Вот сейчас нагнется к окошку, улыбнется… а он, он все так и не придумал, что делать!

Нет, он просто умрет, если она остановится…

Ермолаев выжил, потому что Снегурочка не остановилась. Все так же быстро подошла к стоявшему почти вплотную к его машине алому «Форду» и взялась было за ручку двери, но в это время у нее зазвенел мобильный телефон. Снегурочка достала изящный аппаратик, какие Ермолаев видел только в рекламных роликах, и заговорила, улыбаясь и рассеянно глядя в серое небо.

Это было очень красиво. Белая тонкая фигурка с белыми волосами и алый автомобиль.

У Ермолаева чуть слезы от восторга не навернулись. Нет, надо все же выйти. А вдруг…

Виктор толкнул дверцу. Но она почему-то не поддалась. Дергал, рвал ручку – замок заело, что ли?

Белая фигурка скрылась в алом автомобиле. «Форд» очень резво, не по городским правилам, сразу взял с места и исчез в потоке машин на Белинке. Ермолаев нажал на стартер – мотор, покряхтев, смолк. «Адам» оставался неподвижен, взяв в плен своего хозяина.

– Ты что, сдурел? – ошеломленно сказал ему Виктор. – Ушла ведь…

Он стукнул кулаком по ветровому стеклу и прилег головой на руль. Он не знал, сколько так сидел, когда кто-то рванул дверцу. И она открылась. Сразу.

Смуглое черноглазое остроносое лицо смотрело на него:

– Не хочешь свой раритет продать, а?

Ермолаев тупо моргнул.

– Что так долго доезжаешь? – усмехнулось лицо. – Ладно, мне тут стоять некогда, вот моя визитка, – он бросил на сиденье белый прямоугольник, который сразу соскользнул вниз, – надумаешь – звони. Сколько скажешь, столько и дам. В разумных пределах, но дам.

И дверца захлопнулась.

Ермолаев хотел подобрать визитку, но поленился наклоняться. Пожал плечами, повернул ключ зажигания… Мотор завелся мгновенно. Словно и не глохнул никогда в жизни.

Когда Ермолаев ехал обратно в Доскиново, солнце распалилось вовсю. Снег таял, а сороки метались над березами и орали как оглашенные.

Ермолаев жал на газ с таким ожесточением, так круто поворачивал руль, словно хотел слететь в кювет или вмазаться в один из заборов поселка. Ему нужна была скорость, чтобы успокоиться и, появившись дома, ничем не выдать себя. И еще ему нужно было заставить себя смириться с мыслью, что он ничтожество и в жизни его все кончено. Он только и может, что вкалывать, лишь бы семья концы с концами сводила. К ногам Снегурочки мир можно бросить, а он на что способен? Угольки вставить в глаза той ледяной кукле, которую слепил в своем дворе. Она сегодня-завтра растает, и что останется от мечты и безумия любви, которое его вдруг охватило?

А если в самом деле продать «Адама»? Продать его, оставить деньги на прожитье семье, а самому… самому уехать к другу на Урал. Там открыта маленькая артель, там ломают поделочные камни. А еще восточнее, в Амурской области, можно хорошо брать чароит – баснословный камень лилового оттенка, точно такого, как необычайные Снегуркины глаза…

Сейчас Виктору нужна была скорость, чтобы выгнать из себя эти странные, чуждые, опасные мысли, но «Адам», как ни старался, не мог выжать больше своих шестидесяти километров в час. Опять же – в городе ограничения по скорости. Ограничения по скорости, по мыслям, по чувствам… Надоело!

Он изо всех сил старался ни о чем не думать, когда ворвался в поселок, но остановился у своего забора – и дыхание перехватило. Снегурка стояла без головы. Рядом растерянно переминалась с ноги на ногу Люба.

Виктор выскочил из машины, ворвался во двор. Люба обернулась:

– Витя, извини… я хотела ей глаза другие приладить, угольки вымыло… но нечаянно нажала слишком сильно, вот голова и отвалилась.

Она растерянно протянула мужу раскрытую ладонь, на которой лежали две лиловые стеклянные пуговки.

Мгновение Ермолаевы мерились взглядами, потом Виктор отвел глаза, и Люба именно тогда поняла, что он от нее уйдет. Правда, потом она долго пыталась уверить себя, что это ерунда, это глупости. Виктор вскоре уехал в тайгу на промысел, вернулся с деньгами и привез ей «камень счастья», семья опять перебралась в город, Таня окончила институт и перебралась в Сидней, Женька тоже учился и собирался в Америку. Прошло почти десять лет, прежде чем это так и случилось…

Но случилось все же.

И самое смешное, что ушел он вовсе не к Ирине Петровой, которая к тому времени вышла замуж и уехала в Москву, а к другой нежной беловолосой девушке с лиловыми глазами, так напоминавшими Снегуркины глаза.

* * *

– Что, уже утеплилась? – хихикнул Степа, глядя на Валины ноги. – Люб, ты только погляди, Золушка наша уже обрядилась в свои хрустальные башмачки.

– А не пойти ли тебе, Степа… – лениво зевнула в ответ Валентина, всовывая ноги в суконные сапожки, носившие сакраментальное название «Прощай, молодость!» и бывшие чрезвычайно популярными среди продавщиц рынка.

Вообще даже странно, что в наше время эту обувку еще кто-то шьет. Но шьет-таки – Борская фабрика, которая находится, можно сказать, в двух шагах от Нижнего! А главная странность, что они пользуются таким неимоверным спросом. У грузовика, который по осени пристраивается в базарные дни к торговым рядам на Советской площади, мигом собиралась очередь из бабок, которые нарочно для этого приезжали из пригородов, и дамочек помоложе, в которых наметанный глаз сразу «разъяснял» рыночных продавщиц, вынужденных днями простаивать на студеном цементном полу в рынке, на который хоть кафель клади, хоть деревянные решетки настилай – все равно ноги будут стынуть. Каждый год по весне эти сапожки выбрасывают – они пропитываются жиром, брызгами крови и запахом мяса настолько, что моль от этого сочетания дуреет, ей вкусно – и она жрет эти несчастные сапоги, просто-таки чавкая от счастья. Нет, лето им не пролежать, одни клочья останутся! Поэтому их постоянно покупают сызнова. В рынке всегда зябко, даже в тридцатиградусную жару. А теперь Люба все еще ходила в кроссовках, но уже надела шерстяные носки и подумала, что в субботу или воскресенье нужно будет улучить час-другой и смотаться за сапожками. Если, конечно, в эти дни к ней не приедет Денис…

Элька поселилась у нее вчера, причем не на три дня, а на четыре, ну, уедет, значит, в пятницу. Так что все может быть!

Люба сняла с крючка в гардеробной полиэтиленовый пакет со своими вещами и принялась переодеваться. Старые брюки, старый свитер, все прячется под белый халат, который раз в неделю отдается в стирку. Сверху нарукавники, фартук с нагрудником. Потом еще фартук с карманами для денег.

Плащ и одежду, в которой пришла из дому, она повесила на вешалку и прикрыла простыней. Вообще надо бы пробежаться по хозяйственным рядам рынка – вдруг есть в продаже такие большие пластиковые пакеты для одежды. Может, если в них прятать вещи, да еще подвесить тряпочек надушенных, отвяжется этот рыночный дух, от которого Эльку просто наизнанку выворачивает?

Эх, не было у бабы хлопот, завела себе порося! Не было у Любы хлопот, завела себе сношеньку… ну, пока что еще не совсем сношеньку, но, видать, все к тому идет.

Наверное, она неплохая девчонка, эта Элька, хоть тощая, бледная и чуточку на ведьму похожа. Но это потому, что волосы черные и распущены по плечам, да и глаза тоже черные. А так-то она тихая, молчаливая. Приходит из больницы, ложится на Женькин диванчик и надевает наушники. Сказала, что учит английский – ну, чтобы от Женьки не отставать, – или музыку слушает. Телевизор не любит, книжек не читает – говорит, сразу начинает кружиться голова и подташнивает от вида мелких буковок. Сначала Люба удивилась – да разве так бывает? – а потом поняла, что запросто, потому что Эльку тошнит от всего на свете, ну и, само собой, от запахов Любиной одежды, насквозь пропитавшейся рынком. А когда за стенкой, у соседей, которые встают очень рано, начинают жарить колбасу, Элька со стоном несется в туалет. И вот уже которое утро Люба с тоской слушает мучительные звуки, доносящиеся оттуда и напоминающие не то стоны, не то рычание.

– Это называется – звать Ихтиандра, – с кривой улыбкой сказала Элька, в первый раз увидев Любино перепуганное лицо. – Ничего, я уже привыкла. Наверное, когда-нибудь все же кончится…

Сначала Люба не хотела поселять ее в Женькину комнату. Было в этом что-то бесповоротное. Как если бы Элька уже стала женой сына и Любиной снохой. То есть этого не миновать, конечно, но пока Люба не могла с этим примириться! Хоть тресни – не могла!

Но, с другой стороны, переселиться самой в Женькину комнату, а Эльку устроить в своей, она тоже не хотела. Просто не в силах была пока что спать в другой постели, а не в той, где лежала вместе с Денисом. Наверное, очень глупо, когда-нибудь придется же выстирать это белье… «Но ничего, – утешала она себя, – когда он в следующий раз приедет, я постелю чистое, и мне опять недели на две хватит… А потом, может, он снова приедет…» Так эгоистично и отправила она Эльку в комнату сына – вдыхать ароматы жареной соседской колбасы и звать потом Ихтиандра. А впрочем, упрекать себя в эгоизме не имело никакого смысла, потому что в Любиной комнате пахло этой чертовой колбасой ничуть не меньше, чем в Женькиной.

Мылась Элька очень быстро, потому что от запахов Любиных шампуней ее тоже мутило. В кухню не заходила: ей казалось, что там пахнет газом, а это был раздражитель номер раз для ее беременного организма. Люба относила ей в комнату большую тарелку овсяной каши – на молоке, с маслом, очень сладкой, – и эта каша неведомым образом утихомиривала свирепого «Ихтиандра». Потом, до вечера, Элька пребывала в больнице, откуда улучала минутку сбегать в свой любимый «Макдоналдс». На ужин тоже овсянка. Люба вспоминала, что, будучи беременной Таней, она могла есть только холодный куриный суп с домашней лапшой, а нося Женьку – сладкие гренки, которые поглощала в неимоверном количестве. И до чего же она тогда растолстела от этих гренок, ни в сказке сказать, ни пером описать! А потом лишний вес как-то слетел… сам собой – от жизни, от хлопот по дому, от ухода за двумя детьми и забот о муже. Но Элька на гренки смотреть не могла, а даже если бы и могла, ей потолстеть не грозило – видно, по жизни была тоща.

Вечером Элька немножко напоминала человека, выглядела вполне прилично, Ихтиандра не звала, но утром это был просто ужас ходячий, и Люба поначалу даже побаивалась: как же в таком состоянии можно куда-то идти? А упадет по пути в обморок? Она предложила Эльке проводить ее в больницу и там с ней побыть.

– Да что вы, там такая тягомотина, эти обследования! – отмахнулась Элька. – Спасибо, конечно, но ничего, я справлюсь.

– Чем же ты болеешь? – спросила Люба, с сомнением глядя на эту тощую девицу, которая волей небес попала ей в снохи.

«Не мог покрепче выбрать, что ли?» – мысленно упрекнула она сына.

– Да ничем сроду не болела, – пожала плечами Элька. – А как только забеременела, так все обострилось до невозможности, прямо как напасть какая-то нашла. Гастрит откуда-то взялся и все такое. Я сначала думала, меня тошнит именно из-за гастрита, поэтому и пропустила все сроки для аборта.

– Неужели ты даже не подозревала, что могла забеременеть? – недоверчиво спросила Люба.

– Так ведь оно в презервативе было, – уныло ответила Элька. – Безопасный секс – залог здоровья. Но, видать, презерватив порвался, и какой-то шустрый сперматозоид выскочил на свободу. И вот вам нате… – Она совершила округлый жест над своим еще вполне плоским животом, хихикнула было, но потом заметила, что Люба смущена, что ей неприятен такой тон, и быстренько ретировалась в Женькину комнату.

Тон был неприятен, в самом деле. Но если Женька назвал Эльку чудесной девчонкой… нет, в самом деле, может, для него она и являлась чудесной. Главное ведь, чтобы ему было хорошо, а Люба… ну, привыкнет.

В самом деле, нельзя сказать, что Элька доставляла Любе много хлопот. И все же напрягала. И приходилось Любе постоянно и старательно внушать себе, что нужно быть терпимей, что, очень может статься, в обществе этой девчонки ей придется провести всю жизнь…

Хорошо бы, конечно, чтобы Элькино общество хоть иногда оказывалось разбавлено обществом ее брата!

Люба улыбнулась, выходя из тесной, захламленной гардеробной (хорошо, что СЭС сюда никогда носа не кажет!). Во-первых, Элька вечером отбудет в родимое Болдино с этим своим соседом. А во-вторых, утром позвонил Денис. Он задерживался в Саранске, но предупреждал Любу, что на будущей неделе наверняка вырвется в Нижний. К ней вырвется!

Степа уже тащил из холодильника тушу, чтобы начать ее разваливать. Вид у работодателя был озабоченный и злой:

– Сегодня в овощном зале велено встать. Тут ремонт на день.

По ремонту стены плакали, это точно. Кафель, поспешно и небрежно уложенный на них прошлой зимой, в самые холода (от большого ума, конечно, иначе разве положили бы кафель на промороженные стены?!), давно уже крошился и отваливался, наконец СЭС сделала последнее предупреждение главному санитарному врачу рынка, а та дожала-таки директора, он начал ремонт, но, поскольку в октябре по селам забивают скот, а мясо в основном через рынок продают, закрывать рынок по осени только дурак решится. Именно поэтому ремонт предстояло провести на скорую руку, выселив мясных продавцов на денек к овощным.

Ну что такого страшного?

Ничего, в самом деле, кроме того, что именно в этот день нагрянула очередная проверка СЭС. Нет, они не привязались к тому, что мясо лежало практически рядом с овощами и фруктами. Они даже не обратили внимания, что лотки с мясом, которые не помещались на прилавках, стояли на полу, который в рынке, откровенно скажем, чистым никогда не бывает. Возмущение санврачей вызвало то, что мясо рубили прямо там, где шел ремонт. Проштрафившимся рубщиком оказался именно Степа.

Для начала пролетела, причем клинически глупо пролетела, Люба. Едва устроилась в овощном павильоне, как к ней подошла какая-то кругленькая, с приветливым выражением тетенька и задумчиво уставилась на кусок говяжьей ноги с изрядной мозговой костью.

– На суп ищете? – спросила Люба.

– Да, для борща.

– Лучше не придумать! И навар будет, и мясо хорошее, мягкое, и, смотрите, какая кость, мозга вытрясется изрядно, только посильней стучите в ложку.

Смешно вспомнить, как раньше она любила такие вот мозговые косточки! Теперь, рассказывая, изо всех старалась не воображать себе эту картину, как в ложку вываливается студенистая серая масса, исходящая паром. Бр-р! А когда-то казалось – такая вкуснотища! Жуть.

– Девушка, у вас что для собак есть? – набежал какой-то рослый парень. У Любы много было клиентов, которые для своих собак мясо покупали, поэтому она более-менее разбиралась в вопросе.

– Да вот, посмотрите, обрезки, вот кости, вот брюховина, вот трахеи – выбирайте, все зависит от того, что ваш песик любит.

– Вы сначала меня отпустите, – недовольно проговорила покупательница, и от ее приветливости и следа не осталось.

– Конечно-конечно, – закивала Люба. – Берете этот кусочек?

– Почем?

Люба сказала.

– А трахеи почем? – нетерпеливо встрял парень.

– Минуточку, – ласково улыбнулась ему Люба, но толку от ее стараний вышло мало: парень решил не ждать ни минуточки и с недовольной миной пошел от прилавка.

– Ладно, я возьму, – сказала женщина, почему-то тоже обиженно.

Люба взвесила кусок, назвала цену, уложила мясо в пакет.

– Эх, девушка, – с ноткой презрения проговорила покупательница. – Нас вообще-то в лицо нужно знать! – И показала удостоверение.

«Вот зараза же ты, Марианна Игнатьевна Колобова, – подумала Люба, прочитав удостоверение. – Ну зачем покупателя у меня отбила? У тебя же времени полно, а он вон у Фаи теперь трахею купил и легкие. А у меня этот ливер залежался уже, вот-вот запашком пойдет…»

– Накладную предъявите, – велела инспекторша, и Люба вспомнила, что накладную она именно сегодня выписать забыла – ну выпало из головы со всеми этими пертурбациями, с переездом в другой зал да еще с мыслями об Эльке, Жене, о Денисе… в первую очередь о Денисе, конечно…

– Нету накладной?

– Забыла выписать. Да я сейчас, вон владелец товара в соседнем зале мясо рубит.

– Ну, выписывайте, я посмотрю, может, приму, – сказала Марианна Игнатьевна с загадочной интонацией и отошла.

Хотя что там такого загадочного было в той интонации? Люба сразу эти загадки разгадала и, передавая Марианне Игнатьевне накладную, сунула туда пятисотку.

Инспекторша сразу увидела деньги и покраснела так, что Любе аж страшно стало. Господи боже, да неужели второй Капитонов?! Очередной Павлик Морозов, который взяток не берет, что ли? Или мало ей? Или просто совесть человеческая еще жива, хотя и при последнем издыхании от этой жизни, когда надо брать, иначе просто выживут с работы, иначе пропадешь?

Видимо, она угадала, потому что краска постепенно сошла с лица Марианны Игнатьевны и та отошла, не вполне ловко пряча деньги в карман, а накладную оставила на прилавке: мол, все в порядке.

И тут же лицо ее снова вспыхнуло негодованием:

– Погодите. Вы сказали, этот рубщик, ну, Трофимов, в соседнем зале мясо рубит?! Но ведь там ремонт! Это антисанитария!

И со всех ног устремилась в мясной павильон, а вслед, словно тяжелые бомбардировщики, которые приняли сигнал наведения на цель, устремились еще два сэсовских инспектора, вернее, инспекторши, очень объемистые дамы.

Антисанитария, скажите пожалуйста! А лотки с мясом, которые прямо на полу стоят, потому что больше поставить некуда, это санитария, конечно? Ну просто черт-те что и сбоку бантик!

Люба взглядом попросила Валю приглядеть за ее прилавком и побежала следом, от души надеясь, что Степа уже покончил с рубкой.

А вот нет, не покончил и попался на месте преступления. Вокруг него собрались не только инспекторы, присутствовал и заместитель главного ветеринарного врача района, и какой-то парень из милиции, не Капитонов, скорей всего, из управления, а не из райотдела. У Степы был вид злодейского разбойника, пойманного как раз в тот миг, когда он занимался сокрытием следов преступления: расчленением трупа. И улики налицо: в одной руке топорик, а в другой – хорошенькая двойная ляжка, неразрубленный задок.

– То есть как это – ничего страшного, что здесь рубите? – наседал на него зам главного ветврача. – Вот видите, насыпано что-то. Что это насыпано?

– Да что ж другое, только цемент. – Степа махнул топориком на грязную ванну с полузамешанным бетоном: – Видите, песок да цемент положили, а воды еще не налили.

– Цемент? – подозрительно спросил ветврач. – А может, это крысиная отрава рассыпана.

– Да вы что? – хохотнул Степа. – Какая отрава? Вот попробуйте, сразу увидите, что цемент.

– Сами пробуйте, – обиделся ветврач. – Короче говоря, вот что: я арестовываю ваше мясо. Давайте на весы, а потом отправим в санитарную камеру до составления акта.

– Пожалуйста, – взмолилась Люба, – не надо в камеру, там мясо сразу пропадет!

– Как пропадет? – прицепился ветврач. – Украдут, что ли?

– Да нет, – пояснила Люба, – там просто запах… ну, специфический, застарелый, им мясо пропитается, если надолго оставить. Давайте лучше в холодильнике повесим. Ну пожалуйста! Это же наш товар, мы в него деньги вложили, нам из него теперь деньги вынуть надо. Ну не губите мясо!

Ну что ж, арестованное мясо понесли в холодильник, слава богу, там придраться было не к чему: все окрашено белой эмалью, все крючки и прочие металлические части. Прицепили остатки туши на крючки, обвешали метками, оклеили бумажками с печатями. Люба все ждала, когда кто-нибудь отрежет кусок на анализ, не пропитано ли оно крысиным ядом, чтоб вопрос снять – и снять арест с мяса, однако у ветврача, видно, другое было на уме.

– А теперь, – сказал, когда дверь холодильника была заперта, – покажите нам вашу санкамеру.

Люба перехватила Степин взгляд, брошенный на главного санитарного врача рынка. Взгляд был, как бы это помягче сказать, довольно-таки злобный. У Степы с Ольгой Александровной имелись давние споры из-за этой санитарной камеры. Сунуться туда и впрямь было нельзя. А она что? Она просто никак не могла дожать директора, чтобы там все перемыли, продезинфицировали и привели в нормальное состояние. Хоть она и санврач, но работает все же в рынке! И зависит не столько от всяких проверяющих организаций, сколько от директора рынка. И если он периодически говорит – заткнись, а то ищи себе другую работу, она затыкается, потому что к пенсии дело катит. А такую работу в эти годы хрен где найдешь. Не в эти, между прочим, тоже…

Ну, делать нечего. Теперь проверяющий не отцепится. Пришлось идти. Замок висел на двери, все как положено, однако открывать его не понадобилось, потому что он просто висел, продетый в одну лишь дужку. То есть камера была открыта. Запашок оттуда шел. Конечно… даже стоя около двери, проверяющие начали морщиться, а когда открыли, так и вовсе едва не умерли, но не от удушья, а от изумления: посреди камеры, положив голову на пустой перевернутый лоток, спокойно спал бомж Николаша.

– Так… – сказали все в один голос, и Люба совершенно не к месту вспомнила из Гоголя: «Так, сказали мы с Петром Иванычем». Ей стало смешно, но только ей одной, да и то лишь на неуместное мгновение, потому что ветврач принялся кричать на нее. Он уверял, что Люба знала, что здесь нашел себе приют источник заразы (так и было сказано!), а Ольга Александровна вторила ему, уверяя, что Люба всегда привечает этого грязного бомжа. Хорошо, что здесь не оказалось еще и Капитонова, не то и он подтвердил бы этот криминал.

Словом, разразился ужасный скандал, причем досталось всем, в том числе и санитарной службе рынка, и вообще торговлю пригрозили закрыть, а виновны при этом оказались почему-то именно Люба и Степа. Николаша втихомолку смылся, а когда Люба вернулась на свое место в овощном павильоне, оказалось, что у нее с прилавка пропал язык и хороший кусок печени, а еще та самая мозговая косточка, которую не купила инспекторша Марианна Игнатьевна. Хотя не исключено, что она все же сочла, что косточка предназначена ей по праву. Словом, учитывая пятисотку в накладной, Люба нынче проторговалась на тысячу, даже больше… А потрепанные нервы, а нервная колотилка, от которой она никак не могла избавиться?

К тому же еще предстояло идти домой и возиться с Элькой… и гадать, когда приедет Денис и приедет ли… Ну как тут не станешь вспоминать некоторые афоризмы из, казалось бы, прочно забытых? Например, такой: «Люди не виноваты в том, что иногда мне хочется их всех поубивать. Но ведь и я не виноват в том, что они такие!» Автор этого афоризма тоже принадлежал к числу неизвестных, и Люба об этом тоже жалела, ибо и он вполне сгодился бы в друзья и утешители.

Черно-белое кино воспоминаний

Вечером Виктор заявил о своем уходе из дому и ушел-таки, сообщив, что завтра начнет собирать документы на развод и размен квартиры, а когда Люба, не помня, как избыла ночь, притащилась утром на работу – совершенно никакая, просто на автопилоте, мечтая только об одном: чтобы в типографии случилась какая-нибудь ужасная авария, работа стала и всех распустили по домам (у нее силы оставались только сидеть где-то в углу, а лучше – лежать и молчать, но работать в комнате, полной женщин, полной бормотания подчитчиков, изредка перемежаемого обычной бабской болтовней, было просто невмоготу, она каждую минуту боялась сорваться и поднять крик, нормальный истерический крик, после которого невозможно успокоиться, приходится «Скорую» вызывать и увозить в психушку!), ее ближе к обеденному перерыву вызвали к начальнику производства и сообщили – очень спокойно, очень сухо, очень равнодушно, – что в типографии происходит сокращение штатов, а потому неизбежны увольнения. Она тоже подпадает под увольнение. Ей дается две недели на поиск новой работы, ну а если не получится, то «уж не обессудьте, Любовь Дмитриевна, мы вас предупредили».

Она была в таком шоке, что почти не понимала, о чем говорят. То есть две такие новости в голове не могли уложиться: и муж бросил, и с работы погнали. Почему-то казалось, что это взаимосвязано. Она тогда вдруг вспомнила, что Виктор учился в одном классе с главным инженером производства, Натальей Петровной. И у Любы как будто переклинило: решила, что он попросил Наталью Петровну добить его «бывшую», которая нипочем не хотела поверить, что его влечет из дому именно великая любовь, а вовсе не усталость от четверти века совместной жизни и не желание как можно скорей скинуть с плеч тяжеленный груз под названием «мой долг» – можно сказать, рюкзак, набитый этим самом долгом.

Вот насчет этого груза… или даже рюкзака. Люба иногда брала домой незаконченную корректуру и как-то раз притащила гранки сборника очерков. И вот однажды от нечего делать, ожидая, пока Люба накроет на стол, Виктор перелистал гранки – а может, это была уже верстка, не суть важно, – главное, что перелистал и даже немножко вчитался в текст. Ему попался очерк о геологе, которого послали на базу отнести добытые образцы руды. Он заблудился в тайге и несколько дней блуждал, мучимый голодом-холодом, совершенно обессилел, перенес на ногах микроинфаркт, чуть не помер, однако рюкзак с рудой не бросал. Наконец выбрался совершенным чудом, утративший человеческий облик, но не потерявший образцов. Его потом отправили на срочно вызванном вертолете в больницу, автор умалчивал о его дальнейшей судьбе, а также о том, почему именно эти образцы руды имели такое жизненно, вернее, смертельно важное значение, словно на руднике не оставалось других. Автор был в полном восторге от такой самоотверженности и заканчивал свой очерк фразой страшной силы: «Вот так и в жизни – каждый должен нести свой рюкзак с рудой!»

Ну, не факт… а между прочим, отчего-то эта дурь все же запала Виктору в голову и не раз вспоминалась потом. Когда он был в Амурской области и работал на чароитовом руднике, он однажды попал в аналогичную ситуацию. И, что характерно, тоже не бросил свой рюкзак с рудой, хоть тот был поистине неподъемен. Но тот рюкзак был личной собственностью Виктора, он за этот рюкзак полгода горбатился, тот был набит кусками чароита, за которые должны дать хорошие деньги, и если бы Виктор его бросил, ему просто не с чем было бы вернуться домой. Истовое ношение таких рюкзаков он допускал и всячески приветствовал. А то, о чем рассказывалось в очерке, – это была дурь, и «мораль сей басни» стала для Виктора Ермолаева символом дурацкой, безнадежной, обесцененной жизни.

Его жизни. Его семейной жизни.

Он не ставил перед собой цель проанализировать, когда эта самая жизнь стала тяжкой, непосильной ношей. Он просто чувствовал, что это так. А еще знал, что не он один такой. Почти все мужчины испытывают это мучительное желание – сбросить свой рюкзак с плеч. Некоторые умудряются как-то приспосабливаться… то с одного плеча лямку стащат, то с другого… И рюкзак вроде бы по-прежнему на спине, и полегчало малость, душу отвел. Виктор отлично знал, что многие его друзья своим женам втихаря изменяют, однако семья для них все же некая постоянная величина. Но он так не мог. Он не стал высвобождать руки-плечи, а просто сбросил свой рюкзак да еще и подпихнул ногой подальше, показав, что ему ничего уже не нужно из того, чем этот рюкзак набит. Как ни смешно это звучит, он и впрямь, не фигурально, а буквально, купил себе новый рюкзак, весь такой чистенький и приличненький, с лейблом дорогой, известной фирмы, и начал ходить с ним за покупками, например, на рынок на Советской площади, близ которой теперь жил. Нет, ну в самом деле, не сумку-тележку же таскать! Но рюкзак этот Виктор никогда не наполнял так, чтоб глаза на лоб. Хватит, натаскался тяжестей! Этот рюкзак стал для него символом приятного, необременительного существования, такого, как вся его новая семейная жизнь.

Что происходило с его прежней семьей, Виктору, как понимала Люба, было абсолютно все равно. И понимала она это правильно, потому что он никогда не интересовался детьми, безразличный и к жизни Татьяны в Сиднее, и к Женькиной учебе и надеждам, которые на него возлагались, и, само собой, ему стала совершенно безразлична Люба.

Это просто сводило ее с ума, причем сводило довольно долго. Как ни внушала она себе, что ей уже под полтинник, женское время ее иссякло, настала пора жить исключительно заботами детей, что лучше без мужа, чем с мужем, который влюблен в другую, а все равно ощущала себя вещью, выброшенной за ненадобностью. Да еще и работы она лишилась… У Любы было ощущение, будто и любимая работа бросила ее так же, как бросил любимый муж. Она даже не вполне понимала, от чего сильнее страдала в эту пору – от ухода Виктора или от увольнения. И то и другое было бы легче пережить, если бы на нее обрушилось что-то одно. А так, разом, все одновременно…

Люба не знала, как успокоиться, как справиться с этой разрухой, которая случилась в ее жизни. Она даже к психологу ходила, к милой такой даме, и та учила ее отвлекаться от потерь и относиться к ним философски, с учетом своего возраста, который уже требовал от нее мудрости и всепрощения. Эти два слова отчего-то ввергали Любу в некое злобное исступление, а афоризмы, которые вынуждала ее зазубривать психологическая дама, доводили порой до слез. Хотя, строго говоря, в них можно было отыскать некие проблески той самой пресловутой мудрости, ведь, с одной стороны, они начисто отрубали всякую женскую надежду, а с другой – усиленно вселяли ее. У Любы даже где-то валялась тетрадка, которую она завела по наказу психолога и куда своим профессионально-четким почерком, без единой ошибки, выписывала изречения великих и известных, а также не слишком великих и вовсе неизвестных людей:

«В возрасте как таковом я не вижу ничего романтического. Либо вы интересны в любом возрасте, либо нет. Нет ничего особенно интересного в том, чтобы быть старым, или в том, чтобы быть молодым. Кэтрин Хепберн.

В любом возрасте можно стать моложе. Мэй Уэст.

Взросление – чертовски трудная штука. Гораздо легче перейти из одного детства в другое. Фрэнсис Скотт Фицджеральд.

Внутри себя все мы одного возраста. Гертруда Стайн.

Возраст – это река; женщины стараются, чтобы после тридцатилетнего течения она потекла вспять. Адриан Декурсель.

Все врут календари. Александр Сергеевич Грибоедов.

Все женщины молоды, но некоторые моложе других. Марсель Ашар.

Годы берут свое. Но только у плоти, а не у духа. Тойшибеков Бауржан.

Женщина не перестает говорить о своем возрасте и никогда его не называет. Жюль Ренар».

И вот так Люба читала умные выражения и переписывала их, но однажды ей попалась довольно унылая книжка, в которой автор – сама психолог – рассказывала истории нескольких своих пациенток, перемежая унылое бытописание скучнейшими и благоразумнейшими афоризмами о том, что чем больше живет человек, тем мудрее и счастливее он должен становиться. Мысль о том, что он именно должен, обязан таким стать, с таким напором и накалом пронизывала повествование, что у Любы заболели зубы и взяла ее тоска от ощущения тяжести невыполнимого. К тому же она поняла, что чтение назидательных высказываний – непременная часть всякой психотерапии. И представилось, что ее собственная психологическая дама вот точно так же возьмет да и обрисует в какой-нибудь статеечке, а то и в книжке ее, Любы Ермолаевой, разрушенную жизнь и попытки врачевания этой жизни. А то и в диссер свой вставит в качестве примера, назвав, как это у них, у медиков, водится, «больная Е.». Быть «больной Е.» Любе ни за что не хотелось, поэтому она перестала ходить к психологу, не дочитала книжку, сунула ее куда подальше и туда же положила свою тетрадку. А сборники афоризмов даже открывать опасалась, и если какие-то фразочки все же попадались на глаза – ну, скажем, в журналах, газетах или в Интернете, куда Люба очень любила заглядывать, если было время, – то обращала внимание только на откровенно смешные или, наоборот, злобные, но умные и успокоительные в том смысле, что Любе становилось после их прочтения чуточку легче примиряться со своей жизнью:

«Возраст – мерзкая вещь, и с каждым годом она становится все хуже. Диана Купер.

Возраст – скорость, с которой уходят годы. Евгений Кащеев.

Возраст – это все, что осталось от прожитых лет. Аркадий Давидович.

Мудрость не всегда приходит с возрастом. Бывает, что возраст приходит один. Неизвестный автор».

Этот последний афоризм был самым любимым, и если Люба о чем-то жалела, то лишь о том, что не знает имени автора. Впрочем, это не мешало ей уважать его и считать своим другом. Кажется, он один понимал, что живут люди – он и сам был таким! – которые никак не могут смириться с тем, что ты на свете еще есть, но в то же время тебя как бы и нет. А ведь в самом деле! Для молодежи (не считая собственных детей, и то местами, частично) ты, со всем своим жизненным опытом (ценная вещь, к слову сказать… вероятно, единственное, что нельзя купить, украсть или получить по наследству… можно только самому нажить!), просто не существуешь… и это в чем-то понятно, зачем кому-то чужой жизненный опыт, если ему суждено все равно совершить свои собственные ошибки и накопить опыт свой собственный?! Для мужчин… ну, для мужчин ты всего лишь использованная ветошь, которой или продолжают пользоваться, пока она не изотрется в прах, или отбрасывают брезгливо, но в любом случае, даже и используя, предпочитают неистертое тряпье, которое, может, и не столь удобно и споро в хозяйстве (ну, скажем, жестковата тряпица, воду не впитывает, пыль не собирает, грязь размазывает, а не стирает и электризуется), однако на ощупь поприятней, а главное – выглядит понарядней, неприятных бытовых запахов еще не впитала, и руки от нее, в свою очередь, этих запахов не перенимают, как со старой ветошки…

Бытовизм этой метафоры и ее убийственная точность очень надолго пригнули Любу к земле и просто-таки принуждали плюнуть и на себя, и на все окружающее. Однако ведь и у нее имелся свой собственный рюкзак с рудой (пусть она и не знала о том, как это назвал бы Виктор, но чувство долга было у нее развито со страшной силой… а у какой, скажите, женщины, матери двоих детей, да даже и одного, оно не развито?!). И рудой этой были дети. На какое-то время Люба ощутила, что брошена в безбрежное житейское море одна, без надежды на спасение или хотя бы помощь, что тонет – более того, хочет безвозвратно утонуть, погрузиться на дно своего горя и равнодушно закрыть глаза на все, что осталось на берегу и на поверхности этого моря, – но тут ее груз, гнетущий ко дну, неведомым образом начал превращаться в спасательный круг, потянул из воды и удержал на поверхности. Она была нужна детям. И не только Женьке, который учился и которому необходимо было чувство дома, крепкого, надежного тыла. Она была нужна Тане, которая боялась идти замуж за своего Майкла, боялась близости с мужчиной, боялась потерять карьеру и оказаться в зависимости от человека, который мог бросить ее в чужой стране с ребенком… Смешнее всего, что ничего, ну ровно ничего в поведении Майкла не давало ей оснований так думать, но пример отца выбил у Тани почву из-под ног, и Люба начала ненавидеть Виктора за то, что он не только разрушил ее жизнь, но мог разрушить жизни детей. А главное, Люба поняла, что, плачущая, брошенная, несчастная, беспомощная, лишенная работы, она усугубляет настроения Татьяны. Притвориться спокойной и мудрой перед дочерью оказалось легче, чем найти работу. Люба искала ее истово, но помог случай. Она встретила на улице женщину, с которой когда-то очень давно они жили по соседству. Не то чтобы в прежние времена они очень близко общались, да и встреча с соседкой, которая помнила их с Виктором молодыми и счастливыми, не слишком-то Любу порадовала, однако из вежливости пришлось остановиться и поговорить, потому что знакомая шла, неуклюже держа перед собой загипсованную руку. Ольга – Люба с трудом вспомнила ее имя! – ругалась на чем свет стоит, потому что с этим переломом у нее возникли осложнения, и она теряла работу, которую очень любила и ценила. Эта женщина работала продавщицей в мясном отделе Старого рынка в ИЧП своего мужа. Люба с некоторым усилием и его вспомнила. В ту пору Степа Трофимов был прапорщиком, служил в хозчасти Училища тыла. Училище расформировали, народ поувольняли. Степа махнул рукой на армию, которой оказался не нужен, и, помыкавшись, взялся за тот единственный бизнес, который, худо-бедно, будет существовать всегда, при любом общественном строе. Потому что есть людям нужно именно что всегда…

Теперь Степа торговал мясом. Ему нужна была продавщица, но кого попало он брать не собирался, даже если речь шла о его бывшей соседке. Для начала он устроил Любе испытание – и это было самое странное испытание на свете.

Можно предположить, что Степа станет проверять ее на честность.

Однако он проверил Любу на жалость…

* * *

Люба только-только достала ключ из сумки, но не успела его приложить к замку, как дверь сама собой запела и открылась.

– Ох, напугала ты меня, – с досадой сказала соседка.

– Извините, – смиренно пробормотала Люба.

Эту тетку она недолюбливала, хотя, в общем-то, никогда никаких конфликтов с ней не возникало. Впрочем, у Любы Ермолаевой по жизни никогда или почти никогда ни с кем никаких конфликтов не было, а вот хорошо это или плохо, неведомо. Соседку же эту – Лариса Ивановна ее звали, к слову сказать, – Люба недолюбливала потому, что она хоть и не скандальная тетка, но не в меру любопытная. Из тех, кто днями на лавочке возле подъезда просиживает и все про всех знает, каждый шаг обсуждает. Спасало лишь одно – что лавочки около их подъезда не было, однако физиономия Ларисы Ивановны (она вдобавок еще и на первом этаже жила) то и дело мелькала в окошке, которое выходило во двор, и напоминало Любе некий контролирующий орган, живущий вне тела. Просто физиономия с любопытными, то прищуренными, то вытаращенными глазами. В том, что сия физиономия существует не сама по себе, а как бы прикреплена к шее, а та – к сухонькому и в то же время смешно-пузатенькому тельцу, можно было убедиться, встретившись с Ларисой Ивановной около почтового ящика, где она простаивала иногда часами, мертвой хваткой вцепляясь в каждого, кто шел мимо и оказывался достаточно слабодушен, чтобы не сбежать, ну или вот на крыльце, как сейчас. С крыльца обычно ретироваться проще – шмыгнуть внутрь подъезда или, наоборот, во двор, однако Любе крепко не повезло: Лариса Ивановна схватила ее за рукав плаща и придержала:

– Ну что, нашла тебя девушка, которая искала?

– Какая девушка? – рассеянно спросила Люба, припоминая, есть ли дома достаточно молока, чтобы хватило на кашу Эльке на ужин и на завтрак. Нет, на ужин точно хватит, а вот на завтрак… Не факт. Может, пока не поздно, вернуться и купить? А заодно сбежать от Ларисы Ивановны. – Девушка-то какая, а? Из домоуправления, что ли?

– Ну, которая в обморок упала, – нетерпеливо подсказал Лариса Ивановна.

– Где?! – так и вскрикнула Люба.

– Да вот тут, прямо в подъезде, – кивком указала Лариса Ивановна на дверь, которая как раз в это мгновение закрылась, слегка причмокнув. – Я ее подняла, посадила, она посидела да и пошла к тебе, а у меня телефон зазвонил, я домой вернулась, не знаю, что там и как дальше было.

– В подъезде? О, господи, да это Элька… опять? Бедняжечка. Черненькая такая, да? – бормотала Люба, снова выискивая в сумке ключ.

– Да нет, беленькая, – покачала головой Лариса Ивановна.

– Да что за ерунда? – вскинула на нее изумленные глаза Люба. – Как это – беленькая? Не знаю я никаких беленьких!

– Не знаешь? – Соседка с сомнением покачала головой. – Хм, а может, она и вправду черненькая? Я сказала, беленькая, мол, потому что она была вся белая, бледная такая… и в плащике беленьком.

Про плащик Люба уже не слушала – ключ нашелся, она приткнула его к замку и ринулась вверх по лестнице. Дверь в квартиру открывала осторожно: а ну как Элька грохнулась где-нибудь тут, в коридоре, да так и лежит?

Элька и впрямь лежала, только на Женькином диване, с наушниками на голове, и выглядела не хуже и не лучше обычного.

– Ты как? – испуганно крикнула Люба, и Элька выпростала ухо из наушников:

– Да ничего. День тяжелый был такой…

– Ты что, в обморок падала в подъезде?

– Нет, – замотала головой Элька, но что-то мелькнуло в глазах…

– Врешь, – сказала Люба, устало садясь на краешек дивана. – Нарочно меня успокаиваешь, да? Мне соседка сказала, что девушка в белом плаще упала в обморок.

– Да у меня же черный плащ! – ухмыльнулась Элька. – И я сегодня, ну вот расчестное слово, ни в какой обморок не падала.

– О, господи! – облегченно вздохнула Люба. – Эта Лариса Ивановна, как всегда, все напутала. Она сказала, что меня спрашивала какая-то девушка в белом плаще, а потом упала в обморок.

– Да? – пробормотала Элька и отвернулась, опуская голову.

Что-то здесь не так…

– Ну? – грозно спросила Люба, потянув ее за плечо. – В чем дело? Что ты от меня скрываешь, а?

– Это… ну да, – пристыженно повернулась к ней Элька. – Ну да, я падала в обморок. Просто не хотела говорить, чтобы вы не расстраивались. И вообще, на самом деле все по-другому было. Я шла. Навстречу соседка, я поздоровалась, она говорит, кого я, мол, ищу, начала спрашивать, кто я и что тут делаю. Я сказала, что живу у вас, приехала на обследование. Она говорит: родня, что ли? Я говорю – ну да, родственница из Болдина. Ну, – Элька с извиняющимся видом пожала плечами, – я так сказала, чтобы она отстала, а то объяснять замучаешься. А она не отстает и спрашивает: Женькина невеста, что ли? Я говорю, с чего вы взяли? Просто знакомая. А она – ну, с того взяла, что Женька часто в Болдино ездил. Как-то раз мы, говорит, с ним на лестнице столкнулись, я спрашиваю, мол, куда он так рано, а он говорит, что торопится на автобус в Болдино успеть. К тебе, значит, ездил? Я говорю: да, ко мне. – Элька усмехнулась. – Но ведь это же правда… А она пристала опять: как я с вами уживаюсь, да почему бледная такая, не беременная ли. Я говорю – нет, у меня гастрит, желудок больной. А сама чувствую, сейчас сознание потеряю от этой приставучей тетки. И у нее духи какие-то жуткие, сладкие до одури… Меня аж закачало, я так потихонечку, по стеночке, и пошла себе. А она вслед: знаем мы этот гастрит…

Люба покачала головой. Ей не надо было объяснять, сколь прилипчива и неотвязна Лариса Ивановна, а уж любопытна она до неприличия. Женька тоже рассказывал, что она к нему вечно цеплялась, выспрашивая, что да куда, но не до такой же степени! И вдобавок надо же так все переврать!

– Держись от нее подальше, – посоветовала она Эльке. – Это все от безделья. Пойду кашу сварю.

– Спасибо, – пробормотала Элька и признательно улыбнулась. – Со мной столько хлопот… Но это только до завтра. Денис звонил, говорил, изо всех сил пытался уладить свои дела, чтобы самому меня завтра домой увезти, но не получается у него, Иван погнал в Пензу, а Денис с ним, шаг вправо, шаг влево – расстрел. – Она усмехнулась. – Так что мне завтра вечером опять с Ильей Петровичем, ну, с соседом нашим, домой ехать.

– А, ну понятно, – выдавила Люба и пошла из комнаты. На кухне какое-то время стояла у плиты, пока не сообразила, что до сих пор плащ не сняла.

Черт… лучше бы Элька ничего не говорила. Даже удивительно, что это известие до такой степени расстроило. Нет, ну новость-то никакая, Люба же знала, что Денис не может приехать. И все же…

Она облокотилась на стол, погладила клеенку. Нет, лучше не вспоминать, как сидела на этом столе, а он…

Не думать!

Сунулась в холодильник, обнаружила, что молока как раз на ужин. Придется сбегать, ну ладно, не вопрос, «Точка» работает круглосуточно. Мешала кашу, стараясь сосредоточиться на этой каше, а не вспоминать ни о Денисе, ни о работе, ни о Денисе, ни о сегодняшнем безобразии в рынке, ни о Денисе, ни о потерянных деньгах, причем немаленьких, ни о Денисе… но получалось плохо. Она заставляла себя думать о том, что Степе завтра придется срочно ехать в деревню за мясом, потому что торговать совершенно нечем. Она завтра в рынке просто так будет стоять. Хоть на работу не ходи. Вот если бы приехал Денис, она бы без всяких проблем могла слинять… а так придется все же идти. Торчать там для мебели.

Стоп… Любу вдруг так и пронзило. Стоп, а про санитарную книжку-то она так и забыла! С тех пор как ее вызывали на комиссию, уже сколько дней прошло, а она даже и не вспомнила ни разу. Еще счастье, великое счастье, что сегодня никто из инспекторов у нее книжку не спросил! То есть последствия могли быть куда более гибельными, чем арестованное на несколько дней мясо. Завтра или послезавтра его «выпустят на свободу», потому что никакой крысиной отравы, конечно, там нет и быть не может, а вот если бы узнали, что книжки у Любы нет… Почему-то проверяющие начисто об этом забыли, дай им бог здоровья за это!

Ну вот, завтра будет чем заняться.

Она набрала номер своего работодателя и сказала, что завтра пойдет в поликлинику.

– Мать честная, – потрясенно выдохнул Степа. – Ну, ты даешь… Твое счастье, что я завтра в село за товаром рвану, а не то отшлепал бы тебя при всем честном народе. Вообще прибил бы!

– Степ, да ладно, я исправлюсь, – виновато сказала Люба. – Ты вон мясо привезешь – и подобреешь, правда же?

– Подобрею, – согласился Степа, – только давай договоримся, что прежде я у тебя книжку проверю. И если, не дай бог… А еще, Любаша, если, не дай бог, я около тебя Николашу еще раз увижу, то его по стенке размажу, вот убью натурально, а тебя уволю, уж не взыщи. Ладно?

– Ладно, – со смешком согласилась Люба, хотя, конечно, ничего смешного в словах Степы не было. Николашу он, понятно, не убьет, хотя кулаками крепко изваляет, а вот Любу вполне может выгнать… и что она тогда делать станет? От кого помощи ждать? Все-таки и жить надо на что-то, и детям помогать, и беременная почти что сноха нарисовалась, и хотя у «почти что снохи» есть брат, который все ее проблемы взваливает на себя, все же Люба на этого брата рассчитывать не может, не имеет никакого права… она даже не уверена, приедет ли он к ней еще хоть раз, что ж о большем-то говорить?

Говорить… как хочется поговорить с Элькой о Денисе, это что-то страшное! «Влюбленной девушке всегда приятно поговорить с кем-нибудь о предмете своих чувств» – это тоже какой-то афоризм. Конечно, она не девушка, но… и, видимо, не влюбленная, но… и говорить-то ведь не с кем, кроме как с сестрой. Как бы у Эльки вдруг выкидыша не случилось, если Люба затеет с ней разговор о Денисе и о том, как он…

Так. Хватит. Лучше сходить за молоком.

Она набросила плащ и выскользнула за дверь. Однако вечер был так хорош, так незамутненно сияли частые осенние звезды в высоких чистых небесах, так тепло и ласково касался лица ветер, что Любе стало жалко ограничиться лишь походом в магазин, и она решила пройтись. Миновала «Точку», пошла дальше и брела – совершенно бездумно, проветривая мозги, так сказать, и вдруг обнаружила, что идет, оказывается, по Белинке, приближаясь к площади Лядова. Оставалось только вздохнуть и покачать головой… На площади Лядова находился автовокзал, и именно с этого автовокзала уходили автобусы в Болдино.

– Клиника, ну клиника, – мрачно проворчала Люба, чем спугнула какого-то задумчивого молодого человека, который шарахнулся в сторону и покрутил пальцем у виска, пробормотав:

– Сама такая.

– Да я и так о себе, – миролюбиво и печально призналась она, отчего молодой человек еще пуще испугался и чуть ли не вприскочку ринулся прочь.

Клиника состояла в том, что Люба прекрасно понимала: она безотчетно явилась сюда, желая хоть как-то приблизиться к Денису. Да, дурь несусветная… Однако она все же спустилась в подземный переход, вышла на другой стороне площади и через проулки добралась до автовокзала, загроможденного фырчащими «пазиками», которые гоняли на небольшие расстояния, и могучими междугородными автобусами невиданных марок. Словно по заказу, один из таких автобусов стоял под табличкой с надписью: «Б. Болдино», а на ветровом стекле автобуса было написано: «Через Кочуново», в открытую дверь по ступенечкам поднимался народ.

«Кочуново, – рассеянно подумала Люба. – Что ж это за Кочуново такое? А я думала, через Арзамас туда автобусы идут… Арзамас… Денис…»

О господи, это было что-то ужасное, что с ней творилось. Она наконец-то поняла, вернее, призналась себе, что целую неделю думала об этом парне, забыла и о дочери, и о сыне. Надо бы Тане «мыло» по электронной почте послать, а то ведь в Сидней не назвонишься. С дочерью они легко переписывались, Таня любит письма писать, а с Женькой лучше перезваниваться, он на бумаге – и на дисплее тоже! – двух слов связать не может. Кстати, Женька вот-вот вернется с практики, с ним можно будет поговорить… Рассказать ли ему про Эльку? А вдруг он забыл о ней, вдруг пожалел о том, что между ними произошло? И скажет – да ну ее, не хочу даже знать ни о каком ребенке, может, он и не мой. Запросто возможно, кстати, что Элька вовсе не была девушкой до встречи с Женей, вид у нее такой… многоопытный. Люба приметила это сразу, может, оттого так и противилась всем существом своим даже мысли о ней как о снохе.

Ну и вот. И Женька скажет, чтобы не привечала больше Эльку. И ее не будет, а значит, больше не появится и Денис, это же понятно как дважды два! Он не сможет предать сестру. Он не будет встречаться с матерью парня, который ее бросил.

Люба схватилась за сердце, поразившись остроте боли, которой ее так и ударило при этой мысли.

Нет, нельзя так! Нельзя, чтобы так все вышло, чтобы все разладилось. Женька не такой, он не подлец, но, если что, Люба с ним поговорит, образумит его…

Стоп. Что получается? Чтобы сохранить для себя любовника, она готова навязать сыну девушку, которую тот, возможно, не любит?

– Ох, что ж мне делать, как же быть? – пробормотала Люба, рассеянно глядя на вереницу пассажиров, неспешно входивших в болдинский автобус. Мелькнул белый плащ какой-то тоненькой девушки. Люба вспомнила глупости, которые порола сегодня Лариса Ивановна, и немножко отвлеклась. Ага, пора возвращаться, как там Элька одна? Вдруг, не дай бог… И молока еще надо купить!

Она ушла с автовокзала и перед поворотом на проспект Гагарина вдруг увидела на газоне тонкую и высокую березу. Береза была сплошь желтая, ну ни капли летней зелени не осталось, однако ни один лист с нее еще не упал. Она стояла словно в золотом цвету, насквозь просвеченная стоявшим позади фонарем. Дунь ветерок, задень ее дождем – так и посыпались бы листья с незащищенных тонких черных ветвей и белого ствола, но пока она сияла последней красотой, рядом с которой меркло буйное цветенье георгин и астр на клумбе неподалеку.

«Наверное, если бы этот „камень счастья“ мог бы светиться, он был бы такой вот… сияюще-золотистый, но не сверкающий, а как бы тихий…» – подумала Люба, с улыбкой сторонясь от проследовавшего мимо тяжелого автобуса, который отправился в Болдино через какое-то там неведомое Кочуново.

Черно-белое кино воспоминаний

– Да всякое бывает, – говорил Степа, сворачивая на проселок. – Часто привозят в рынок мясо, но, ты знаешь, иногда и самому выскочить приходится в село, если товару мало, а ты знаешь, что там телкá забьют. Причем все без обмана – при нас, – и купим свежачка по сходной цене.

– А что мы так гоним? – нервно спросила Люба, которой меньше всего хотелось увидеть, как живое существо на ее глазах превратится в мясо. Она вообще нанималась мясо продавать, мясо как куски, как товар, как еду, отчетливо абстрагируя его от «исходного», так сказать, продукта: от живого теленка, живой коровы, свиньи, барашка. – Ты боишься, это мясо кто-то другой купит? Но вроде бы этот твой знакомый именно тебе обещал.

– Ага, мне, это будет мое мясо, – кивнул Степа, не отрывая глаз от неровной дороги и резко снижая скорость перед выбоиной, – но, знаешь, надо спешить, потому что не хотелось бы нарваться уже на дохлятину.

– В каком смысле? – вскинула брови Люба.

– Да в самом прямом. Я почему сорвался? Потому что теленок этот дурной сжевал пакет полиэтиленовый. Ну и… слег. Полиэтилен не переваривается, сама знаешь, и кишки животины извергнуть его не способны. Теленок помирает… помрет до нас, так будет дохлятина, которая никому не нужна, я ее даром не возьму, у меня свои принципы. Успеем приехать и увидим, как телка заколют – это называется вынужденный забой, – ну, купим мясо, причем очень выгодно купим. Ты должна знать: мы выигрываем на покупке, но сильно можем на продаже проиграть. Поэтому и шустрим, каждую копейку выгадываем. Я вот что думаю: ведь сам забой тоже денег стоит, может, я и забью, я даже ножи взял, а ты освежуешь?

– Чем? – слабым голосом спросила Люба.

– Говорю ж, ножи взял, – покосился на нее Степа. – Ты чего такая зеленая, укачало, что ли?

– Ну да, – неуверенно сказала Люба. – Потому что я вообще… ну, плохо дорогу переношу… Бензин… все такое…

Она не слышала себя. Представляла нож в своих окровавленных руках. Освежевать… это что ж, шкуру сдирать с мертвого тела, в смысле с туши? Или оно станет тушей, когда окажется уже без шкуры?

– Степа, я не знаю, я не умею, – пробормотала нерешительно, хотела еще сказать: «Я в жизни этим не буду заниматься!» – но испугалась, что он сейчас как покосится, как рявкнет: «Не умеешь? Не будешь? Не хочешь? Ну и на хрен мне такая помощница? Я тогда другого кого в продавцы возьму!» – и умолкла, вцепившись в полу куртки и тупо глядя на дорогу.

На обочине мелькнул покосившийся столб с надписью: «Мочеха». Это было название деревни, в которую они ехали.

– Какое слово странное – мóчеха, – пробормотала Люба, почти с ненавистью вглядываясь в покосившиеся дома. – Или надо говорить – мочéха?

– Мочехá, – буркнул Степа. – Какое-то местное слово, название растения. На самом деле вроде бы обыкновенный камыш – тут его до фигища, камыша-то, на болотах. Теперь-то поменьше осталось: повысохли болота, а которые осушили мелиораторы, но в прежние времена даже крыши камышовые в деревне делали. В смысле мочехóвые.

– Понятно, – прошептала Люба, которой и в самом деле было понятно, что Степа просто-напросто заговаривает ей зубы, пытаясь успокоить.

Они тащились вдоль порядка с черепашьей скоростью, и Степа вглядывался в ветхие заборы, видимо, не вполне точно зная, куда ему ехать.

– Ага, – наконец-то выдохнул он удовлетворенно и свернул между двумя заборами в такой узкий проулочек, что чуть не ободрал борта своей всепроходимой «Газели». – Вот сюда. Черт-леший, как же я отсюда выезжать буду? А, ладно, как-нибудь. Вон он, мой знакомый.

Оставили машину и пошли во двор.

Знакомый оказался молодым коренастым мужиком со злым и отчаянным выражением румяного, щекастого лица. Он держал в руках бледно-зеленую бутылку с длинным горлышком, всю какую-то захватанную, и знай отхлебывал из нее мутноватую жидкость, жутко шибающую вокруг откровенной сивухою. Это был деревенский самогон, только ну очень дурной и, конечно, пьяный сверх всякой меры, потому что глаза у мужика были самые что ни на есть хмельные и уже почти незрячие.

«Ох, охохошеньки, да на что ж он станет завтра годен, да уже и через час?» – с тоской подумала Люба, которая за время жизни в Доскинове навидалась таких вот хмельных робяток до глубокой душевной тоски. Жили такие мужики обычно недолго. Один замерз зимой на собственном крыльце, где заснул похмельный, другой блевотиной захлебнулся, третьего вусмерть забили в пьяной драке… Не ровен час, не столкуется со Степой в цене, начнет кулаками махать, а ведь у обоих ножи! Надо Степе сказать, чтобы ни-ни… ни капли! А впрочем, небось он и сам знает, ему же машину обратно вести, а на трассе гаишники за каждым кустом.

– Ну ладно, Степа, – сказал хозяин (его звали Мишка), – давай, решай телка скорей, не томи, не теряй время. – Он указал в угол двора, где лежал, свернувшись, поджав под себя тонкие ножки и вяло положив голову на затоптанную солому, теленок. Был он рыжий в белых пятнах, и на морде пятно, как раз на носу, а глаза уже затянуло пленкою предсмертной тоски и боли. – Нож тебе дать или свой привез? А это, значит, помощница твоя? Как зовут?

– Люба, – буркнул Степа, снова отправившись к машине, где были забыты ножи. – Люба ее звать, слышь?

– Ага, – кивнул Мишка. – Слышу, как не слышать. Хорошее имя, простое. А то всякие Жанны да Анжелы – терпеть не могу, все они простигосподи самые настоящие. А Оля – хорошее имя такое. Слышь, Мань, а тебе свежевать-то раньше приходилось, нет?

Сначала Люба решила, что он над ней насмехается, и обиженно взглянула в белые пьяные глаза. Они были полны слез. Да он ее в упор не видел, Мишка-то, он даже не слышал ее имени, не то чтобы насмехаться над ней! И хоть глаза его пьяны, но стоят в них слезы жалости. Ему до смерти жаль теленка… И жаль не только потому, что приходится убить скотину, на которую возлагались какие-то надежды. Люба не знала, телочка это или бычок, но телочка стала бы коровой-удойницей, а бычок, может, хорошим производителем и если бы пошел под нож, то позднее нарастил бы мясца на боках и на холке, и за него можно было бы взять хорошие деньги. Но не из-за этого налились слезами глаза Мишки. Ему стало жаль теленочка, как малое неразумное дитя, не ведающее, из-за чего скрутило его болью… чуял ли он близость смерти? И если бы кто-то спросил его, какой кончиной он предпочел бы завершить свои недолгие телячьи дни, что выбрал бы он? Подышать еще свежим морозным воздухом, хоть и в мучениях? Или увидеть промельк стали в чужой, недоброй руке, испытать мгновенье боли, а потом сразу мягкий покой вечной тьмы? Человек, наверное, выбрал бы второе, но теленочек… да и всякое дитя… оно предпочло бы пожить, ловя надежду иссыхающими в предсмертной жажде губами… ловя надежду, словно капли воды.

Но его никто не думал спрашивать, бедолагу. Люди заботились о себе. Они не хотели надрывать сердца зрелищем этих безнадежных мучений, а потому спешили не то теленка от страданий избавить, не то себя. Ну и деньги, понятно дело, деньги тут играли роль немалую.

Степа вошел во двор, надев поверх куртки большой клеенчатый передник, в котором рубил мясо в рынке. В руках у него было два ножа – один покороче, пошире, другой острый и длинный. Видимо, один из них предназначался для забоя, а другой для свежевания.

– Бог в помощь, – угрюмо сказал Мишка и приложился к горлышку, громко, жадно глотнул, словно пил не огненный самогон, а простую воду.

Теленок поднял голову навстречу ножу. Он смотрел бессмысленно и в то же время серьезно, глаза его в кайме влажных ресниц прояснились и заблестели, наливаясь слезой – то ли страха, то ли облегчения. Какие прекрасные были у него глаза, ярко-карие, огромные… Отчего-то – как всегда, не к месту! – Люба вспомнила, что в античных мифах Геру называли волоокой, наверное, у нее были самые прекрасные глаза на свете… В это мгновение теленок вздохнул и закрыл глаза, чуть изогнув голову, словно подставляя шею под удар.

Откуда он мог знать, как именно нужно изогнуться? Или, может, в прошлой своей жизни он тоже был забитым телком?

Люба вскрикнула так, что Степа выронил нож. Все к ней обернулись.

– Да ладно тебе, Шура, – сказал Мишка хрипло и снова сделал короткий, яростный глоток из горлышка. – Ну чего ты разнюнилась? Затопишь двор.

Его лицо странно расплывалось и дробилось, и Люба поняла, что плачет, что это слезы мешают ей смотреть.

– Не надо! – вскрикнула она. – Не убивайте его!

– Так ведь все равно помрет, – вздохнул Мишка. – Все равно… вот ведь беда какая!

Это было правдой, и все же Люба сама не понимала, почему у нее подогнулись колени, почему дрожат губы, почему выталкиваются из горла мучительные рыдания вперемешку со словами:

– Не надо, Степушка… Не надо! Пусть кто-то другой… я потом не смогу, не смогу…

Она и сама не знала, чего и не сможет, не понимала, что говорит.

Мишка отбросил высосанную до последней капли бутылку, взял Любу сзади под мышки и попытался приподнять, но она почему-то не давалась, вырывалась, бормотала и плакала, плакала…

Степа стоял над своим упавшим в грязь ножом, молча глядя на Любу.

Потом махнул рукой:

– Да что ты?.. Я не смогу тоже. Слышь, Мишка, я не смогу. Давай ты сам!

– Эх, – со вздохом сказал Мишка и разжал руки, так что Люба снова бухнулась на колени, – сам с усам… А говорил-то, а говорил… – И пошел к калитке, высунулся, замахал рукой: – Дядь Гош, иди… без тебя никак!

Вошел маленький, кривоногий, тощенький и бледный мужичок в засаленной телогрейке, имевшей такой вид, будто она помнила еще времена коллективизации. Треух, от которого отказался бы даже дед Щукарь, венчал его головенку. Таковыми же были и штаны, и короткие, загнутые под коленями, навеки изнавоженные сапоги. Бледное личико его покрывала седая щетина, странно мерцали прищуренные глаза, а узкогубый рот слегка раздвигался в бессмысленной щербатой ухмылке. Вот только самокрутки, приклеенной к нижней губе, не хватало, но, видать, не курил он, губитель и спаситель неповинных животных душ…

– Давай-ка, дядь Гош, – повторил Мишка и обернулся к Любе: – Я тоже не могу, вот такие дела, Катя!

И потащил Любу за руку, она едва успела с колен вскочить, в дом, а за ними, словно спасаясь от погони, туда заскочил Степа, и пышная, красивая, мягкая, как свежеиспеченная булка, Мишкина жена, не пряча заплаканных глаз, поставила на стол огромную миску с крохотными горячими пирожками и большие красные чашки с чаем, и они все четверо, как умирающие с голоду, вдруг накинулись на этот чай и бесчисленные пирожки – часть из них была с капустой, а часть с яйцами и зеленым луком, – а потом еще ели огромный пирог с яблочным вареньем, молча ели и ели, как на поминках, и, совершенно как на поминках, им становилось легче с каждым мгновением, с каждым проглоченным куском. Встали они из-за стола отупевшие и успокоившиеся, а между тем на дворе все уже закончилось, освежеванную и отекшую тушу завернули в большие пластиковые пакеты, сунули в кузов, и Степа погнал «Газель» в райцентр, торопливо простившись с трезвым, как стекло, Мишкой и с его мягкой женой. Все были спокойны, умиротворенны и уже не отводили друг от друга глаза, а мирно обсуждали цену, вес, погоду и прочие всякие такие дела. В райцентре нашли ветеринара, заполнили форму 4, получили справку о вынужденном забое, сверили количество ног, ливера и прочего с наличием туши – да, есть такие необходимые формальности! – поехали за формой 2, которую получили в обмен на форму 4. Форма 4 была просто справкой, а выданная в ветстанции форма 2 выглядела очень солидно: на бумаге с водяными знаками и гербовой печатью… Пока выправили необходимые документы – их оказалась, как мягко выразился Степа, туева хуча, – пока понаставили нужные печати, уже вовсе настали сумерки, тогда и двинулись в Нижний, и на этом возвратном пути Степа спокойно и буднично сообщил Любе, чтоб завтра уже оформляла санкнижку и быстренько выходила на работу. Он ее берет, все в порядке, она ему подходит.

– Ну и Ольга Александровна говорит, что ты честная, порядочная, сразу видно, – присовокупил он как бы мимоходом, однако Люба точно знала, что отзыв Ольги Александровны тут совершенно ни при чем. Все решила эта печальная и такая обыкновенная поездка.

* * *

Задумать что-то – еще не значит осуществить.

– Слушай, ты не могла другого времени найти, чтобы заявиться? – в штыки встретила Любу ее знакомая докторша, с помощью которой она надеялась одолеть медосмотр как можно быстрей.

– А что такое?

– Да у нас профучеба через полчаса начнется.

– Ну вот, что за ерунда. Зачем тебе учиться, Галина, ты и так все знаешь, – подольстилась Люба.

– Спасибо, конечно, но наш главврач почему-то так не считает, – сердито сказала Галина. – Чтобы все были на учебе, хоть тресни. Даже прием отменен, представляешь? То есть только процедурный кабинет, а все остальные – если с острой болью. У тебя острая боль?

– Сейчас нет, но завтра будет, если мой хозяин увидит, что в книжке отметки о медосмотре нет, – уныло призналась Люба. – Он меня даже уволить обещал.

– Не уволит!

– Да кто его знает, – вздохнула Люба. – Неохота, знаешь, судьбу пытать, он из-за меня вчера и так влетел на пару тысяч. И сегодня день псу под хвост. А если еще и завтра, то точно уволит.

– Сурово! – оценила Галина. – Но за полчаса тебе всяко медосмотр не пройти. За полчаса я могу только по кабинетам пробежаться и подписи собрать. Понимаешь?

– И во сколько это мне влетит? – напрямик спросила Люба, которая, конечно же, все прекрасно поняла.

– Ну, какая ты прямолинейная, – сморщилась Галина. – Полторы тысячи – тебе как? Не разорительно?

– Книжка будет через полчаса? – спросила Люба, воздерживаясь от комментариев. Что за жизнь пошла, ну просто тать с большой дороги, а не жизнь…

– Конечно!

– Ладно, – пробормотала она, сунув руку в сумку и вынимая книжку и кошелек. – Если наберу, сейчас отдам. А если нет, завтра занесу.

– Свои люди, сочтемся! – Галина чуть ли не вприпрыжку умчалась нарушать закон, а Люба принялась скрести по сусекам. Слава богу, нужная сумма нашлась: Люба, оказывается, очень кстати забыла заплатить за квартиру. Ладно, коммуналка подождет, книжка сейчас нужнее. Актуальней, так сказать.

Галина примчалась аж красная от ретивости ровно через полчаса, сунула книжку Любе, деньги – в карман халата и убежала, пригласив «заходить и не стесняться насчет просьб».

– Нет, уж лучше я постесняюсь, – проворчала себе под нос Люба, придирчиво проверяя, все ли печати и подписи на месте. – Постесняюсь – и от застенчивости пройду осмотр как все, медленно и печально, но не за такие бешеные деньги.

Она надевала в гардеробной плащ, когда зазвонил мобильник. Номер высветился незнакомый, и сердце подскочило. Но нет, не Денис, его телефон начинается на 960, а не на 904… эти вроде «Сити-НН», местный нижегородский номер.

А вдруг? Почему бы у Дениса не быть местному нижегородскому номеру?

– Алло?

– Люб, это ты? Люб, слышь? – донесся до нее невыносимо хриплый и отвязный голос, в котором, впрочем, слышалось что-то знакомое. Но это, к сожалению, был не Денис.

– Я-то я, а вы кто? – пробормотала Люба разочарованно.

– Во! Не узнала! – воскликнул звонивший, такое ощущение, безмерно изумленный тем, что Люба могла его не узнать. – Да это я, Николаша. Ты чо, меня уже забыла?

Люба просто онемела, не зная, что более невозможно: забыть такую бытовую пакость, как Николаша, или вообразить оную пакость говорящей по телефону. По мобильному! Чтобы у Николаши появилась какая-то вещь, которую бы он не пропил через пять минут?! Чтобы вообразить это, нужно было обладать более изощренной фантазией, чем у Любы Ермолаевой!

– Ну чо молчишь, онемела? – забеспокоился Николаша. – Или не слышишь?

– Век бы тебя не слышать, придурка, – устало сказала Люба. – Не хочу я с тобой разговаривать, отстань.

– Погодь, послушай! – завопил Николаша. – Это важное дело! Я, может, нарочно мобильник украл, чтоб с тобой поговорить!

– Как украл? – испугалась Люба.

– Как-как! – мрачно передразнил Николаша. – Кáком! Зашел в распивочную, встал рядом с лохом, сунул руку в его карман – ну и разбогател.

– Николаша, зачем?! – чуть не всхлипнула Люба. – Ну зачем тебе сдался этот телефон? Чтобы со мной потрепаться, что ли? Я понимаю, ты извиниться хочешь за то, что мы со Степой так из-за тебя пострадали. Ну, нашел бы меня в рынке, ну, сказал бы…

– В рынке? – аж взвизгнул Николаша. – В рынке ты черт знает когда будешь, а тем временем твою квартиру, может, уже дочиста ограбят!

– Что?! – У Любы пересохло во рту.

– Грабят, говорю, хату твою, вот что, поэтому ты давай бросай там все и беги домой, а я их тут покараулю пока что, а как начнут вещи выносить, сразу в милицию позвоню, чтоб, значит, на месте преступления – цап…

– Да кто грабит-то?! – вскричала Люба, и гардеробщица, которая устало подремывала за своим прилавком, от этого ее крика встрепенулась и в ужасе бросилась к висевшей на вешалке одежде, словно эти плащи и куртки были цыплятами, а она – наседкой, которая хотела защитить их от внезапно налетевшего коршуна.

А Люба ринулась прочь из поликлиники, на ходу прижимая мобильник к уху.

– Кто-кто, – ворчал в трубке Николаша, – видать, дед Пихто, больше некому. Мне они, чай, паспортов не представили, девка эта и ее мужик.

– Какая девка? Какой мужик? – отчаявшись хоть что-то понять, воскликнула Люба, перебегая дорогу. До дому оставалось ходу минут десять напрямик, через дворы.

– Наглые такие! – возмущенно сообщил Николаша. – Наглые, как сволочи, мало того, что грабят, так еще и конторят в твоей хате почем зря.

– Как? – ахнула Люба.

– Да что ты все какаешь? – разозлился Николаша. – Слова сказать не даешь. Ты меня послушай сначала, а потом какай! Я от бараньей Вальки узнал, что тебя сегодня в рынке не будет, и пошел к тебе в гости.

– Ко мне в гости?! Ты?! Ну ты и… – возмутилась Люба, однако Николаша перебил холодно и веско:

– Еще вякнешь – и слова не скажу, пусть хоть все твое барахло вон вынесут без остатка.

И она умолкла, продолжала слушать, то переходя на рысцу, то переводя дух и идя медленней.

– Короче, извиниться я хотел. Ну, завалился я в ту камеру… ну, бывает… ослабел, решил отдохнуть, выспаться в тепле. Кто ж знал, что этих сволочей проверяющих принесет. Короче, Валька сказала, что Степка тебя уволить собирается, ну, я потащился его искать, а он, значит, в село умотал, тогда я пошел к тебе. Думаю, вот упаду на коленки прямо на пороге, Люба простит, она же добрая.

Люба хотела было выразиться в том смысле, что Николаша сильно заблуждается насчет ее доброты, однако вспомнила его угрозу – и проглотила-таки горячее словцо, которое уже обжигало гортань.

– Подошел к подъезду, двор такой чистенький, подъезд, домофон, все чин чинариком, во, думаю, щас позвоню, а Любка меня не впустит. Как бы, думаю, проскочить? Главное, только что какая-то бабулька зашла, но я не успел к ней пристроиться, дверь снова закрылась. И тут смотрю, во двор въезжает темно-синий весь такой из себя «ваген» и подруливает прям к крылечку твоему. Ага, думаю, если Любка не откроет, я с этим хмырем из «вагена» просочусь в подъезд, а там на коврике под дверью лягу и буду ждать, пока она, значит, смилуется, простит…

«И рюмочку с закусочкой подаст», – хотела было съехидничать Люба, но сочла за благо промолчать.

– Жму на кнопку 15 – я знал, что у тебя пятнадцатая квартира, я у Вальки нарочно вы-спросил. Она сначала не хотела говорить, а потом раскололась, когда поверила, что я правда извиниться собираюсь. – Слышу звонок и уже набираюсь духу тебя уговаривать, а дверь возьми и откройся! – продолжал Николаша. – Эх ты, думаю, лихо… Хотел в лифт сесть, но он уже наверх уехал, пошел я по лестнице, влез на твой третий этаж, смотрю – дверь пятнадцатой квартиры приоткрыта. Во, думаю, Любашка и ахнуть на успеет, а я ей в ножки, значит, кинусь. Захожу – мать честная! Я чуть не упал!

– Что там, что? – простонала Люба. – Вынесли все подчистую, да? Разгром полный?!

– Не, не успели еще, – успокоил Николаша. – И разгрома я особого не увидел, зато разврат налицо. Открываю, значит, дверь – и вижу прямо перед собой задницу голую.

– Что?! – взвизгнула Люба. – Ты надо мной издеваешься?! Ах ты… – Она задохнулась от ярости, онемела. Ну и дура же она, нашла кому верить, Николаше!

– Да ты чо?! – обиженно вскрикнул он. – Я те серьезно говорю! Прямо напротив двери стоит раком голожопая девка и хихикает. Я так и замер. Причем у меня от изумления даже и не встало ничего, хоть приглашали, да еще как. Стою, значит, как в землю вбитый, а она смекнула: что-то не то, стебарь не вставляет, зря дырка сохнет, – обернулась и меня увидала. Да аж упала на коленки да как завизжит! Я назад с перепугу. И слышу, кто-то по лестнице чешет со всех ног, топает ко мне. Понял, что это бежит тот, кого она ждала, ну, кому дверь открыла, вместо кого я вперся. Во, думаю, сейчас будут из меня тесто месить! И помчался наверх. Бах, на пятом этаже лифт стоит! Я в него, вниз поехал. А тот смикитил, видать, в чем дело, ну и по лестнице уже вниз несется. Я пулей из лифта, из подъезда, чешу почем зря, но все же оглянулся, вижу, на крыльцо выскакивает парень такой лет тридцати, в рыжей куртке, волосья как-то так странно подобраны, не то хвост, не то бабская прическа какая-то… Посмотрел на меня, кулаком погрозил, но орать не стал – вернулся в подъезд. И я понял, что тебя нужно предупредить. Телефон я твой знал – номер-то простой, как ясный день: три пятерки, две четверки и две тройки, такие школьные оценки, каких у меня в жизни не было, я ж двоечником был. – Николаша задорно усмехнулся. – А что у тебя МТС, я тоже помню, ты кому-то говорила, значит, надо 910 набирать. Ну вот, отправился я в распивочную, так и знал, куда идти. Там же лохов полно, средь бела дня стоят уже… готовенькие… лишь бы горло залить. А после хоть трава не расти! – В голосе Николаши прозвучало суровое осуждение.

Люба тупо молчала, пытаясь понять, что же теперь делать. Подсказка от Николаши не замедлила последовать:

– Все, отключаюсь я, а ты в милицию давай срочно звони.

– Нет, я домой иду. Я уже близко, – решительно сказала Люба. – Я должна сама это увидеть.

– Ты что, не веришь мне? – вскипел Николаша. – Они ж тебя убьют!

– Авось не убьют, – зло сказала Люба. – А ты, Николаша, знаешь что сделай? Ты пойди в распивочную и верни тому лоху мобильник. Скажи, на улице нашел. Понял? Иди и верни скорей!

– Это еще почему? – насторожился Николаша.

– Да потому что, получается, ты ничем этих воров, которые в моей квартире, не лучше, понимаешь?

– Во… – изумленно промолвил Николаша. – Я ж зачем украл?! Тебя предупредить! И за это… получи, фашист, гранату! Во же, бабы, дождешься от них благодарности! Ладно, тебе сколько еще до дому?

– Пять минут.

– Ох ты, ну, я постараюсь обернуться в рюмочную и обратно, – засуетился Николаша. – И подбегу тебя встречу у вашего забора. Только ты без меня в подъезд не заходи. Понятно?! Клянешься?!

– Клянусь, – машинально ответила Люба, и Николаша отключился.

Она шла вперед так же быстро, не чуя ног, и думала, думала… Что за ерунда?! Мужик с бабской прической, как сказал Николаша, – это кто, Денис, что ли? В рыжей куртке… Но Денис звонил утром и предупреждал, что не приедет. Если у Любы с утра еще оставались какие-то надежды, что Элька напутала, нет, он сам позвонил, задерживается в Пензе. Значит, врал? Значит, хотел забрать сестру, не встречаясь с Любой? Ну, это больно, однако объяснимо. Только зачем приходить в квартиру? Назначили бы где-то встречу… А почему Элька стояла голая?! Почему она вообще дома оказалась, ведь должна в это время в больнице находиться. Вообще ничего не ясно… Элька могла спокойно уехать вечером. Вроде бы с соседом. И Люба даже не заподозрила бы, что ее забрал Денис. Как понять хоть что-то в этой каше?!

Люба вынула телефон. Номера Эльки она не знала. Набрала свой домашний – он не отвечал. Телефон Дениса был отключен. Это ее насторожило… С другой стороны, это еще ничего не значит, если он не врал Любе, то просто может находиться там, где плохая связь.

А может быть, Николаша что-то перепутал? Может, рыжая куртка и связанные в пучок волосы не имеют к Денису никакого отношения? Может быть, у Эльки есть любовник, с которым она тайно встречалась, пока Люба на работе была? Может быть, от него она и беременна? А Женька – только прикрытие? И Денис тоже обманут сестрицей?

Нет, описание Николаши слишком уж подходит к Денису. Они что с Элькой, грабят Любину квартиру? Вся эта история была задумана, чтобы ее обчистить? Да что там чистить, о господи, зачем такие сложности? И что значит поза голой Эльки?!

А может, она психованная? Денис приехал за ней тайно, чтобы не встречаться с Любой… а Элька спятила! А что, у беременных это очень даже бывает!

Короче, выяснить все можно только одним способом: увидеть их своими глазами. И спросить впрямую.

Она ускорила шаги и уже почти дошла до дома, как навстречу выметнулась неприглядная фигура в серой рваной куртке и грязнущих брюках с пузырями на коленях. Какие-то невообразимые ботинки. Жеваная кепка нахлобучена по самые уши. Николаша!

– Стой! – растопырил он руки. – А милиция где?! Воров ловить? А?

– Да не звонила я ни в какую милицию, ты что? – с досадой попыталась обойти его Люба. – Мне нужно сначала самой их увидеть, воров этих. А кстати о ворах, ты телефон вернул?

– Вернул, – с досадой отмахнулся Николаша. – А вот ты из квартиры своей не вернешься, если туда войдешь. Прикончат они тебя и убегут. Звони в милицию, кому сказано?!

– Нет, я зайду домой. Может, их там уже и нет. Может, меня убивать некому, они уже уехали.

– Они там, – покачал головой Николаша. – «Ваген» во дворе стоит. Вон, погляди. Тока смотри осторожно, чтоб тебя из окон не видели.

В этих словах был резон. Пришлось обойти дом и заглянуть со стороны мусорных баков. Синий «Фольксваген» и впрямь стоял в глубине двора.

– Значит, ты думаешь, это машина того, в рыжей куртке?

– Железно!

– Стоп, но ведь ты не видел, как он из нее выходил! – вспомнила Люба. – Ты говорил, что человек в куртке гонялся за тобой по подъезду, но, может, он пешком пришел!

– Ну прямо эта… Алена Дмитриева,[5] детективщица, – с отвращением посмотрел на нее Николаша. – Рассудила логически. Говорю тебе, это его машина!

– Мало ли что ты говоришь. Короче, я пошла. – И Люба шагнула к подъезду.

– Погоди! – Николаша вцепился в ее рукав своей немытой лапой, испуганно отдернул ее под брезгливым взглядом Любы, но тотчас вцепился опять: – Нет, постой. Я докажу тебе, что это его машина. Твой балкон во двор выходит?

– Ну да.

– Где он, покажи.

Люба показала.

– Ага! – обрадовался Николаша. – Значит, чтобы эту машину увидеть, нужно выйти на балкон?

– Ну и что?

– Ничего. Встань вон там – и смотри.

Люба встала в сторонке, под прикрытием детской горки, а Николаша, шумно вздохнув, ринулся вперед, к «Фольксвагену», и с силой дернул его ручку.

Машина возмущенно взвыла и зашлась нервным курлыканьем. Николаша, с невероятной скоростью перебирая ногами, понесся прочь и только успел завернуть за угол дома, как блеснуло солнце в стекле балконной двери, на которую смотрела Люба. Дверь открылась. Какой-то высокий парень высунулся на балкон… Лица его Люба не разглядела из-за того, что промельк солнца ударил ей по глазам, но парень был голый, точно голый, разве что чресла какой-то тряпкой прикрыты. И сразу отпрянул, убедившись, что около машины никого нет и с ней все в порядке. Снова блеснуло солнце в закрывшейся дверце.

– Господи, – сказала Люба, ощутив, как ослабели ноги. – Да что же это такое? И в самом деле…

Она осеклась. Хотела сказать, что в самом деле грабят, но раздетый догола грабитель… это как-то не вязалось со стереотипом.

– Ну что? – раздался за спиной громкий шепот, от которого она так и подскочила. – Убедилась?

– Нет, – качнула головой Люба. – Я его лица не видела.

– Да в рыжей куртке он! – возмутился Николаша. – И волосья в узелке!

– Куртка и волосья – это еще не лицо, – упрямо проговорила Люба. – Мало ли что…

– Не понял я, – сердито буркнул Николаша. – Тебе что, непременно разглядеть его нужно, что ли?

– Да.

– А зачем, зачем?!

Люба промолчала и шагнула к подъезду.

– Куда?! – панически вцепился в ее руку Николаша. – Стой! Не ходи туда, пока он там. Погоди, я его сейчас выманю. Погоди… стой тут.

Он снова ринулся к машине, но на сей раз не дергал за дверцу, а пал наземь и ужом скользнул под днище автомобиля. Скорчился там, подтянул ноги, весь как-то ужался, утрясся, усох… И вдруг «Фольксваген» аж затрясся от припадочного воя!

Снова сверкнула балконная дверца, выскочил парень – на сей раз на нем были джинсы, – выставил руку, Любе с перепугу почудилось, что в ней зажат пистолет, но это оказался пульт, вой захлебнулся было, но возобновился, и парень отпрянул обратно в квартиру. Понятно, что он сейчас появится на крыльце.

– Николаша, беги! – крикнула Люба отчаянным шепотом, но бомж не появился из-под машины, которая продолжала неистово верещать. – Беги же! Он сейчас…

Дверь подъезда распахнулась. Парень в рыжей куртке, с небрежно связанным пучком длинных темных волос выскочил, не глядя приткнул под дверь половинку кирпича, которая лежала на крыльце для экстренных случаев – нарочно, чтобы дверь подпирать, – а потом, шлепая незашнурованными кроссовками, спрыгнул с трех ступенек, кинулся к машине, из-под которой колобком выкатился Николаша и понесся со двора.

Парень – за ним.

Люба выждала, пока он скрылся за углом, и кинулась к двери подъезда. Отшвырнула ногой обломок кирпича, дверь закрылась. Бегом на свой третий этаж, ворвалась в приотворенную дверь. Так и знала, что оставят незапертой!

Замерла в прихожей, пытаясь отдышаться.

– Дениска, это ты? – донесся из спальни голос Эльки.

Люба осторожно встала на пороге. Да… живописная картина!

– Нет, Денис занят с машиной, – сказала она будничным голосом, холодно глядя на голую Эльку, уютно свернувшуюся в центре кровати.

* * *

– И вот здесь срежьте, – сказала бабуля, брезгливо поджимая и без того тонкие губы, – что это за пленки такие неопрятные? И почему они как-то так отслаиваются? А это что за короста такая?

– Это не просто пленки, а фасции, и ничего они не отслаиваются, они сами по себе такие… слоистые, – зачем-то пояснила Люба, осторожно проводя ножом под фасцией. – А это не короста, это просто кровь запеклась, ну знаете, как на ранке запекается…

– Нет уж, срежьте!

Люба уже наловчилась обрезать мясо тонко, бережно, однако что-то рука дрогнула, и вместе с пленкой обрезался порядочный кус плоти. Вот так и рождаются обрезки, которые она потом отсыплет Николаше… стоп, не думать о Николаше, во-первых, ему путь в рынок закрыт, во-вторых, мысли о нем тянут за собой целый клубок других мыслей, опасных и совершенно ненужных мыслей о…

– А еще вот это мяско мне покажите, – тычет пальцем бабуля, и Люба покорно показывает, не обращая внимания на Валино возмущенное фырканье. Конечно, Вале с ее наметанным глазом понятно, что бабка помотает нервы, рассмотрит все мясо, которое на прилавке выложено в строгом порядке (прилавок должен быть так оформлен, чтобы самому купить захотелось, – первое правило торговли!), а потом отвалит, ничего не купив. Или наберет тех же самых обрезков за бросовую цену. Хоть и любит говорить досужий народ, будто в рынке цену ломят, а между тем именно туда идет самый социально незащищенный покупатель. В магазине-то не поторгуешься. Или берешь, или нет. В магазине-то не существует такого разброса цен. В магазине не продадут задешево чуточку подпахшее мясо, которое, ей-же-ей, понимающая и бережливая хозяйка вполне может привести в порядок, промыв в уксусе и подольше поварив. Конечно, это не «парная» телятина или свинина, но все же мясо по карману.

А бабулька продолжает изощряться. Выбрала кусок печенки и требует вырезать из него «все», все пленки снять и переборки удалить.

– Да я же его изувечу… – устало говорит Люба.

– Тогда я вон тот возьму.

– Пожалуйста, но тот подороже.

– Тогда обрежьте этот.

Да, Валя бы уже приструнила бы бабку, а Люба чувствует себя совершенно безвольной. Безвольной жертвой. И бессильной что-либо изменить. Это как началось вчера, когда уходили Элька и Денис, так и продолжается до сих пор. Она даже спросить у них ничего не смогла, только Николаша, вошедший вслед за ней в квартиру (мигом почуял, что Денис на него даже замахнуться не посмеет, вообще слова не скажет, а тот и впрямь делал вид, будто и не гонялся никогда за этим грязным бомжом то по подъезду, то по двору), все суетился и выкрикивал, что надо милицию вызвать, что это воры…

– Не воры они, – нашла наконец в себе силы ответить Люба. – Это мои… знакомые. Ее вон Элькой зовут, а это ее брат.

Тут Денис дернулся и хрипло выговорил:

– Никакой я ей не брат.

– Да, Люб, – посмотрел на нее, как на дуру, Николаша. – С сестрами небось не …бутся, а они тут …блись почем зря, сразу видно.

Люба с трудом перевела дыхание, а Денис схватил Элькину сумку и выбежал вон. Люба вышла на балкон и посмотрела, как они садятся в синий «Фольксваген». Ей очень хотелось спросить, зачем все это было устроено, но не могла себя заставить заговорить с Денисом. Он на нее даже не глядел. У него было спокойное, неприветливое лицо, а Элька все время как-то странно хихикала, не то от непрошеного смущения, не то от переизбытка наглости.

Наконец они уехали. Люба вернулась в квартиру, понимая только одно: что она ничего не может понять.

– Ну ладно, Люб, – сочувственно сказал Николаша. – Пойду, а то я тут… дела у меня…

Дела у него были, ага, конечно. Просто, видать, невыносимо стало смотреть на Любино помертвелое лицо. Она сама знала, что оно помертвело, но поделать с этим ничего не могла. А Николаша, он хоть и чурбан, но все же не бревно, как ни странно это звучит…

– Есть хочешь? – спросила как могла мягко, понимая, что надо бы его отблагодарить… вообще она и сама не знала, надо ли… не понимала, благодарность ли к нему испытывает или ненависть. Конечно, Денис и Элька просто сбежали бы сегодня, оставив ее в дурацком ожидании и кретинских надеждах. А теперь надежд нет. Благодарить ли за это Николашу? Вопрос, конечно, интересный…

– Не хочу я есть, – буркнул он, – а если захочу, пойду и пожру где-нибудь. Деньги у меня есть – тот лох, которому я мобильник вернул, аж сотню дал на радостях. И в голову не взбрело, что я его вокруг пальца обернул, бывают же такие идиоты!

– Да, – глухо проговорила Люба. – Бывают же!

Наконец он ушел. Люба постояла-постояла в коридоре, прижимаясь к двери и стараясь не думать о слезах, которые ползли к глазам и давили горло, потом мотнула головой, сняла плащ и переоделась в домашнее. Она взялась за уборку. Уборка началась со смены постельного белья на Женькином диване и, само собой, на своей кровати. Пока Люба возилась с пылесосом и тряпками, пока мыла полы, все простиралось и даже высохло. Обычно она не ставила стиральную машину на сушку, но сегодня пришлось, потому что хотелось поскорей с этим бельем покончить. Она все выгладила и уложила в комод, на самое дно, прекрасно понимая, что не скоро найдет в себе силы его вновь постелить. А ведь это был самый любимый комплект… Может, лучше его выбросить? Да нет, когда-нибудь и эта боль утихнет, как утихает всякая боль. Удалось же забыть и самого Виктора, и обиду, им причиненную…

Люба потом еще помылась и наконец упала в постель во втором часу ночи вовсе никакая от усталости, лелея мысль о том, что забудет Дениса так же, как забыла Виктора.

А утром… а утром в рынке появился Виктор со своей новой женой.

Он Любу не заметил. Или заметил, но не узнал. Скользнул равнодушным взглядом – и отвернулся. Конечно, ее теперь трудно узнать. Да ему и в голову не могло прийти, что здесь, в мясном отделе Старого рынка, куда он привел свою молодую жену, он столкнется с Любой – со своей бывшей, старой, брошенной женой… матерью его сына и дочери, между прочим.

И все же не узнал!

А может, дело было не только в том, что он не ожидал встретить тут Любу, и к тому же в столь непривычном облике. Он ее просто в упор не видел. Вообще. Как будто ее нет. Люба для него перестала существовать. Она для него даже не умерла – ее просто не было! Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Настоящее – и, наверное, будущее – принадлежало этой беловолосой худышке с нежным овечьим личиком и лиловыми глазами, которую он медленно вел от прилавка к прилавку, как будто не свинину или там говядину выбирал, а демонстрировал молодую жену и продавцам, и даже свинине с говядиной.

Ну что же, свое настоящее и будущее он обустроил очень хорошо. Он счастлив. А Люба? А все, что произошло с ней? За что, почему?! В чем она виновата?

Ни в чем. Виноват с самого начала был вот этот человек, который сейчас важно шествует по мясным рядам, ведя в поводу свою любимую овечку. Все началось с того зимнего дня, когда в его жизнь вошла Снегурка. Если бы он тогда не спятил, если бы не дал себе волю, Люба сейчас не стояла бы, согнувшись от боли, которая со вчерашнего дня разламывала ей сердце.

В самом деле! Кого она винила? Дениса? Эльку? Себя? Нет, это ерунда. Это только следствие. Нужно было с самого начала винить Виктора Ермолаева, ее бывшего мужа. Он – первопричина всех зол. Он и Снегурка! Когда Люба поняла это и с болезненной внезапностью осознала, что он все забыл и не чувствует за собой никакой вины, она подумала, что сегодня заточила этот нож не напрасно.

Она только еще не решила, кого ткнет этим ножом: его – или ее. Своего бывшего – или его новую…

Бабулька, которой она обрезала печенку, что-то говорила, но Люба ее даже не слышала. Не глядя сунула печень в пакет. Взвесила, завязала, подала… Бабка глянула, как на сумасшедшую, фыркнула, отошла. Видимо, ей казалось, что печень еще недостаточно чистая.

Впрочем, Люба о ней немедленно забыла. Не до нее было. Не до печени вообще. Только о сердце она думала. О своем сердце…

Люба ощущала себя так, как будто ее только что, вот сию минуту бросили оба мужчины ее жизни: Виктор и Денис одновременно. Эти две боли накатили так, что она должна была уничтожить хоть кого-то, лишь бы освободиться. За что они с ней так? В чем ее вина? В чем вообще в таких случаях виновата брошенная женщина и почему мужчина может получить от жизни награду в виде новой жены и начать все сначала, а ей остается только подбирать обломки своей жизни? Ей остается одинокая старость…

Она стиснула рукоять ножа – и вдруг почудилось, что чья-то рука коснулась лица. Муха поздняя, осенняя, что ли? Люба махнула рукой по щеке, но «муха» не улетала, и тут она поняла, что никакая это не муха, это взгляд Виктора. Виктор ее узнал!

Узнал – и остолбенел. Он сделал неуклюжее движение, пытаясь повести спутницу жизни в противоположную сторону, однако с места сойти не смог.

Тем паче жена его отнюдь не хотела отойти от прилавка Любы. С самым деловитым видом она углубилась в процесс выбора. И, что самое удивительное, не проявляла при этом никакого жеманства и брезгливости. Редко найдется женщина, которая сама возьмется за мясо голыми руками. Особенно женщина с такой нежной внешностью. А она – бралась. Бралась, и ворочала куски так и этак, и раскидывала их, а потом вытирала влажные пальцы о скатерть. Некоторые так делают, но всегда исподтишка косятся, не видит ли продавец. А эта самая жена чувствовала себя как дома.

– А у вас там, – она сделала попытку перегнуться через прилавок, но вовремя спохватилась и отпрянула, сообразив, что на светлом плаще останутся кровавые пятна, – там, в лотке, еще есть мясо?

Люба, как во сне, отложила нож, нагнулась и вытащила лоток. В нем оставалось немало мяса, и жена Виктора укоризненно воскликнула:

– Ну вот, как прятали при советской власти лучшие куски под прилавком, так и теперь прячете!

– При советской власти? – фыркнула Валя, которая почуяла, конечно, что-то неладное с Любой еще с утра. А сейчас-то и вовсе… – Да при советской власти никто из нас и не думал за прилавком стоять, так что не по адресу.

– Конечно, не по адресу, – сказала надменно жена Виктора. – Я ведь вовсе не с вами разговариваю, так что…

Валька снова фыркнула и отвернулась к своему постоянному клиенту, веселому такому, спортивному, седому и бородатому дядьке, профессору Академии маркетинга, который шел к ней большими шагами через весь зал, громогласно восклицая:

– Скорей, скорей, нам с Тимофеем почек!

У него был кот Тимофей, который ел только почки, причем не говяжьи, а свиные и бараньи.

Увлекшись разбором и перебором мяса, жена Виктора не замечала, что он и Люба молча, неподвижно смотрят друг на друга. Люба отлично понимала, что ему страшно. Он дико боится, что бывшая устроит скандал перед новой. Наверное, ему, как человеку интеллигентному (сейчас он возглавлял компьютерный отдел какой-то фирмы), страшно признаться, что был когда-то женат на продавщице мяса со Старого рынка. Интересно, в курсе ли эта расфуфыренная молодушка, что ее компьютерный супруг не столь давно руду долбил в тайге амурской, а еще до того водил «МАЗы»-«КамАЗы» по дорогам области? И вообще в деревне жил?..

– Пойдем, Люся, – выдавил в эту минуту Виктор дрожащими губами, и Любе стало невыносимо противно, что имя его жены начинается тоже с «Лю», как и ее. Люся – Людмила то есть. Людой он ее не зовет, конечно, боясь обмолвиться. Люся – бр-р… Люся-Муся-Пуся-Дуся… Ну, звал бы тогда Милой, что ли…

А чего он так перепугался? Неужели и в самом деле верит, что она способна свару устроить прилюдно?!

Это оскорбило до глубины души. До того, что Люба даже нож выронила.

– Ой, да идите лучше ко мне, девушка! – раздался методоточивый голос говяжьей Светки. – Ну что вы там застряли? У меня мяско свеженькое, без жилочки без одной, и скидочки, скидки просто невесть какие… Да, я к вам обращаюсь, барышня в сиреневом плаще!

«Барышней в сиреневом плаще» как раз она и была, новая мадам Ермолаева, Любина, так сказать, сменщица.

– Светка, ты офуела? – громко возмутилась Валя. Переманивать вот так откровенно чужих покупателей – это ни в какие ворота не лезло, даже Светка старалась такого себе не позволять. И многим покупателям это не слишком нравилось. Однако, видимо, Люся Ермолаева любила, когда ее ведут, как овцу на веревочке. Повернулась – и прилипла к Светкиному прилавку, будто там медом было намазано. И принялась точно так же в мясе ковыряться, как на Любином прилавке, все переворачивать, а потом руки о простыночку, которая у Светки скатерку заменяла, вытирать.

Она-то отошла, а вот Виктор остался.

Остался и стоял, и на Любу смотрел, а она заново выкладывала на прилавке мясо, наводила порядок, и руки у нее тряслись.

– Носишь камень? – тихо спросил Виктор.

Люба вскинула глаза и встретилась с ним взглядом. И словно ожгло: да ведь он не боялся ее, не боялся скандала, ему стыдно за Любу было… видно, многое прочел на ее лице, может, даже и страстное желание его убить, и Люсю убить…

О господи!

– Ну да, ношу, – сказала она буднично. – Здесь принято украшения на себя навешивать. Кольца, серьги… Ни приодеться же, ни приобуться, сам понимаешь, спецодежда…

– Да, понимаю. Я когда сюда шел, думал, интересно, какая ты стала? Да на самом деле такая же, только грустная очень. Тяжелая работа? Устаешь? Или по детям скучаешь?

– Вот те на! – так и ахнула Люба. – Выходит, ты знал, что я тут работаю? Серьезно, знал?

– Да мне Степа сказал. Мы с ним как-то в пивной встретились, ну и… А то бы не знал, я ж на Средной рынок хожу. Ну как ты вообще? Совсем ужасно здесь? А дети в курсе, где ты трудишься?

– Ничего ужасного, – строптиво передернула плечами Люба. – Все нормально, все про все знают. Ты что, имел в виду, стыдится ли Танька в своем Сиднее, что ее мамаша мясо продает? А Женька – в своей Сасквиханне? Нет, думаю, не стыдятся. В отличие от тебя.

– Не заводись, – спокойно ответил Виктор. – Не заводи себя, вот что. Как дети? Как ты? Как жизнь?

– Да все нормально, – сказала Люба, с наслаждением вслушиваясь в его спокойный голос. Было такое ощущение, что она прислонилась к чему-то необычайно надежному и крепкому. И очень теплому. И стала отогреваться не только телом, но и душой. Боже ты мой, как ей нужно хоть кому-то намекнуть на тот ужас, который вдруг закружился вокруг! И кому же намекнуть, как не отцу ее детей, как не мужчине, которого она всю жизнь любила и по которому тосковала до того, что очертя голову бросилась под первого же попавшегося мужика, а он…

Ладно. Давайте, как говорится, не будем!

– Все нормально, только, ты знаешь, Женька что-то накуролесил в своей личной жизни. Появилась какая-то девица, которая от него якобы беременна…

– Девица? – в ужасе перебил Виктор. – Беременна?! До свадьбы?!

– Ах, батюшки, – усмехнулась Люба. – Какие мы порядочные! А я тоже была беременна до нашей свадьбы, помнишь?

– Да уж помню, – глянул исподлобья Виктор. – Ну и что за девица? Годится нам в снохи?

– Нет, не годится, – решительно мотнула головой Люба. – Я ее застала в постели с парнем, которого она выдавала за своего брата.

«И который был моим любовником…»

Разумеется, эта фраза не прозвучала, но Виктору и предыдущей хватило.

– Это как? – потрясенно спросил он.

– Да вот так. Вот так вот! Появились ни с того ни с сего. Как с печки упали. Сказали, что из Болдина, что девушка беременная… якобы наблюдалась в Диагностическом центре, поселилась на три дня у меня, а потом такой вот пассаж случился. Теперь даже не знаю, что обо всем этом думать.

– Да что думать, скажи, где они в Болдине живут, я поеду и набью морду этому, как его… – раскипятился Виктор.

У Любы почему-то аж в носу защипало, до того она была растрогана такой решимостью.

– Мне надо ехать, это точно, только не морду бить, а попытаться понять, в чем вообще дело. А может, они и в этом меня обманули, может, они вовсе не из Болдина, – задумчиво сказала она. – Но это все, что я про них знаю. И, главное, у Женьки не спросишь, он где-то в горах, там мобильной связи нет.

– Ну что ж, значит, – кивнул Виктор, – мы поедем в Болдино наудачу и будем искать этого, как его там…

– Дениса, – произнесла Люба и постаралась скрыть боль, которую причинило ей само звучание этого имени, само ощущение его на губах. – Погоди, а почему ты сказал – мы поедем?

– Извини, но речь идет о нашем сыне. Женька и мой сын, верно? Поэтому я и сказал – мы поедем. Я вот завтра, к примеру, свободен, у меня отгул. Ты сможешь отпроситься?

– Завтра? – испугалась Люба. – Погоди, я вчера не работала. Книжку оформляла. Наверное, завтра Степа меня не отпустит.

– Отпустит, – раздался вдруг голос Вали, которая, оказывается, все это время не торговала, а внимательно слушала переговоры Любы с бывшим мужем. – Ничего, я ему скажу, что поработаю за тебя. Ты ж за меня торговала, когда я болела? Ну вот и я теперь за тебя поторгую.

– Но как же? – забормотала Люба. – У тебя же и свой товар есть.

– А у меня завтра вообще выходной, – внезапно сказала говяжья Света, перегибаясь через прилавок. – Я могу на твое место встать!

И она подмигнула Любе, которая смотрела на нее во все глаза, внезапно осознав, что Светка нарочно отвлекла Викторову жену и задерживала ее разговорами, чтобы Виктор и Люба могли поговорить. Боже ты мой, а Светка, оказывается, многое знала, понимала и о Любе, и о Викторе… о чем еще?

– Ой, не знаю, – нерешительно бормотала Люба, – не знаю я, что скажет Степа, как он на это посмотрит…

Жуткий вопль донесся со стороны холодильника. А потом понеслась волна такого мата, перемежаемого стонами и охами, что женщины аж присели. И это женщины Старого рынка, которые при случае и сами могли… ого-го!

Выскочил бледный Степа, высоко поднимая окровавленную руку; постоял миг, глядя белыми глазами, хватая ртом воздух, потом захватил руку фартуком и побежал вон, мотаясь от стены к стене. Следом брел зеленоватый Антон, что-то держа на вытянутых руках в салфетке. Все были в шоке, в остолбенении от Степиного крика, не сразу пронесся слух: Степа-де палец отрубил, в медчасть побежал, чтоб перевязали и «Скорую» вызвали, а Антон за ним отрубленный палец понес, на случай если все же пришьют…

Спустя минуту Антон вернулся и передал от Степы, что он жив. «Скорую» ждать не стал, Сурен повез его в хирургию на своей машине. А Степа просил Любе передать, что завтра не выйдет, пусть как-нибудь сама управится с тем мясом, что у нее осталось.

– Вот и получилось, что Степа никак на твою поездку не посмотрит, – сказала Валя.

– Давай-давай, сдай мне все по весу, а послезавтра примешь остаток и деньги, – поддакнула Света.

– Хорошо, тогда едем, – решительно сказала Люба Виктору.

– Едем? – подала наконец голос Люся, до которой ситуация доходила как-то нереально долго. – Куда это ты собрался? – Это адресовалось Виктору. – С ней? – Неописуемый взгляд на Любу. – Почему? Что, решил в рубщики мяса пойти? – Голос звучал с невероятным презрением. – И продавщицу себе уже присмотрел? – Снова уничтожающий взгляд на Любу.

Ну, конечно, не всякий юмор спроста оценишь, особенно такой…

Люба робко улыбнулась, чувствуя себя дура дурой. Однако Виктор был холоден и непоколебим:

– Я не собираюсь ни в какие рубщики. И никого не присматривал! Что касается этой женщины, я ее присмотрел уже четверть века назад, когда на ней женился. Это ведь моя жена.

– Это твоя бывшая жена! – со слезами в голосе вскрикнула Люся.

– Да, бывшая жена. Но дети наши – не бывшие. И я поеду завтра с Любой по делам нашего сына. Ясно? Ты выбрала мясо, Людмила?

Люся молча, не глядя ткнула в кусок говядины. Судя по выражению Светкиного лица, та и не надеялась продать это мясо… Виктор расплатился, а потом еще бросил на весы кусок свинины с прилавка Любы.

– Куда столько? – сдавленно воскликнула Люся. – Это ж на бригаду целую, а нас только двое.

Лицо Виктора исказилось мгновенной судорогой. Сгреб мясо в сумку и со странной, мстительной интонаций бросил жене:

– Ничего, съедим!

Он сунул деньги направо – Свете, налево – Любе – и быстро вышел из павильона, волоча за собой бледную от изумления жену. Света с Валей провожали его восхищенно-насмешливыми глазами, а Люба тупо уставилась в угол и думала, что даже не знает толком, в самом ли деле Денис живет в Болдине или это такой же художественный свист, как и все остальное.

Впрочем, к тому моменту, когда утром под окном остановилась «Мазда» Виктора, она уже точно знала, что да – ехать нужно именно в Болдино.

* * *

Все дело было в том, что ночью позвонил Женька.

Вообще Люба сама сто раз думала, что надо ему позвонить на мобильный, вдруг все же пройдет звонок. Но это же дико дорого. Ладно свои деньги, но его там, в Америке, они ему слишком нелегко достаются, чтобы вот так запросто транжирить их на какие-то досужие вопросы.

Досужие-то они досужие, но они только для Любы такие, а для Женьки это вопрос жизни, можно сказать… другое дело, что он еще не знает, что в его жизни такой вопрос назрел. Но если быть честной, Люба не хотела звонить именно потому, что сейчас ее интересовали не столько успехи или здоровье сына, сколько один вопрос: кто такой Денис? Ну вот не спросишь же так, ни с того ни с сего! И вообще, даже с того или с сего надо еще набраться храбрости, чтобы спросить…

И только она решила, что звонить все же не станет, как телефон затренькал и в трубке раздался голос сына.

Ну это было уже просто какое-то судьбоносное совпадение!

– Ма, привет, я вернулся! Я прямо с вокзала звоню! – жизнерадостно провозгласил он, и Люба на миг оторопела, вообразив, что Женька вернулся в Нижний, но тотчас сообразила, что вернулся-то он в Сасквиханну и звонит с тамошнего вокзала, где оставался чуть ли не последний в городе телефон-автомат. – Я на минутку – просто сказать, что все ок, замечательная была поездка, только спать мало приходилось, днем работа, а ночью всякие веселья. Поэтому я сейчас спать помчусь, а в воскресенье созвонимся, ага? В двух словах только скажи, как дела у тебя, у Татьяны?

– Да все у нас отлично, – проговорила Люба, думая только об одном, как бы половчей подобраться к Денису. К чему бы вопрос о нем пришить, чтобы получилось вроде невзначай?

Сын ей помог:

– Кого-нибудь из наших видела?

Это был обычный вопрос. «Наши» – это значило его однокурсники, одноклассники и однокашники из тринадцатой школы.

– Не видела я ваших, – быстро ответила Люба. – Но тут про тебя один человек спрашивал.

– Какой человек?

– Денис его зовут. Денис Денисов. – И она прикусила губу, вспомнив. Как рассматривала его паспорт. Год рождения… Не женат…

– Денис?! – изумился Женька. – Нет, серьезно?!

– А что такое?

– Да это последний человек, который спросил бы обо мне.

– Неужели? – фальшиво произнесла Люба. – А я так поняла, что вы хорошие друзья. Он мне фото показал, где вы с ним и с двумя девушками. Я такое фото у тебя видела, может, помнишь?

– Помню, – сухо проронил Женька. – И чего хотел Денис?

– Ничего, – так же сухо ответила Люба. – Спросил, как ты, как Америка.

– Ах вот оно что, – ухмыльнулся сын. – Америка, значит. Неужели Ивану что-то здесь понадобилось?

– Об Иване и речи не было, – добавила поленце еще одной лжи в эту охапку Люба.

– Ничего, будет еще. Неужели Иван сюда мосты наводит? Вообще-то я для него никакой не мост, даже не ступенька, а так, щепка. Но все же, конечно, тут Иван замешан, потому что Денис без него и шагу не ступит.

– Я так поняла, этот Денис его помощник? – светским тоном поинтересовалась Люба.

– Водила он его.

– Кто?!

– Шофер, иначе говоря. А что? Денис тебе мозги вкручивал, будто он какой-нибудь референт? Шофер, лакей и цепной пес. Вообще он человек опасный и скользкий, будь с ним поосторожней. Слышишь?

– А чего мне с ним осторожничать? – проронила Люба, чувствуя, что ее начинает трясти. – Что мне с ним, детей крестить?

Ой, что с языка сорвалось… А ведь недалеко от простой житейской правды!

– Встретились – разошлись, – лихо продолжала она, чувствуя простую житейскую правду и в этой фразе. – Пришел – ушел…

– Интересно, откуда он адрес знает? – задумчиво сказал Женька.

– Мне кажется, – осторожно проговорила Люба, – ему сказала какая-то Элька.

– Эля? – с запинкой спросил Женька. – Да ну? Странно все это… А впрочем, ничего странного, видимо, я был прав тогда…

И умолк.

Люба, затаив дыхание, ждала продолжения, но сын молчал.

– А кто такая Эля? – спросила Люба со всем мыслимым и немыслимым равнодушием.

– Эля? Ну… – Он вздохнул. – Ну…

– Она есть на той фотографии, правильно?

– Да, там я, Денис, его жена и Эля.

Его жена?! Та, другая девушка! Блондинка! Про которую Женька сказал – «а вторая не чудесная».

– Жена Дениса?..

– Ага. А что?

– Да ничего. Значит, Эля – жена Ивана?

– Да какая там жена! – очень зло сказал Женька. – Иван не женат. Так, постельная принадлежность! Ему же невозможно отказать, он же там у них… Да ладно! Вообще знаешь, ма, неохота мне обо всем этом говорить. Денис-Иван, жены-мужья… Это уже в прошлом, и вспоминать мне о них тошно. Ну их всех! И вообще, я просто с ног валюсь. Мне бы до общаги добраться и поспать, если житель Страны восходящего солнца храпеть не будет.

Любе показалось, что сын расстроился, но продолжать этот разговор было невозможно, не вдаваясь в истоки своего интереса к Денису и Эльке. Они простились, так и не рассказав ничего друг другу, и точно так же она не могла ничего объяснить Виктору, который по пути в Болдино пытался хоть что-то вызнать о случившемся.

Единственный толковый вывод, к которому она пришла, такой: у сына был роман с Элькой, наверное, Женя в нее влюбился. Но для Эльки он просто мальчишка. Ее гораздо больше интересовал Денис. Не его шеф Иван, который тоже не остался к ней равнодушен, а именно Денис! Крепкий такой стебарь, которому все равно, кого трахать, он делает это одинаково качественно со всеми. Именно от Дениса Элька и забеременела, ей потребовалось обследование врачей. Денис трепетно относится к любовнице: возил ее в город, а если не мог, пристраивал на попечение к какому-то соседу. Но ведь он женат! В смысле Денис, а не сосед… хотя не исключено, что сосед тоже женат, но жене своей с Элькой не изменяет, а если даже и изменяет, это его проблемы и его жены.

Жены? Хм…

А что, если жена Дениса узнала о случившемся? А что, если…

А что, если соседка Лариса Ивановна, недреманное подъездное око, не впала в маразм и ничего не напутала? Что, если она и впрямь видела какую-то беленькую девушку в белом плаще, которая упала в обморок в подъезде? А что, если именно ее заметила Люба в тот же вечер на автовокзале уезжающей в Болдино?

Нет, это слишком уж за уши притянуто, а все же… А вдруг?

А впрочем, совершенно неважно, видела Люба ту блондинку или другую. Важно вот что: предположим, блондинка – жена Дениса – узнает об измене своего мужа. Он в Нижнем, Элька, которую она подозревает, тоже в Нижнем. Жена знает об их совместном путешествии, срывается и едет туда же. Каким-то образом – неведомо каким, может, с помощью частных детективов! – она получает сведения о том, где поселилась любовница мужа. Идет в этот дом, но падает в обморок… очень может быть, она тоже беременна. Что за комиссия, создатель!

Нет, все это вполне реально, вопрос один: при чем тут Женька? Он каким боком замешан во всей этой истории? Ради чего Денису понадобилось везти свою любовницу в его квартиру и прилагать столько усилий, чтобы поселить ее у Любы?

Или Элька, любовница Дениса и «постельная принадлежность» Ивана, как злобно выразился Женька, срочно нуждается в том, чтобы ее пристроили замуж? Женька – самый надежный вариант… Видимо, эта Элька затащила-таки его в постель, а теперь решила представить дело так, будто беременна от него.

И все равно странно. Зачем непременно нужно поселяться у Любы, зачем так к этому стремиться и прилагать столько усилий? Денис вон как напрягался… Или он из тех, который трахает все, что движется? Люба двигалась рядом, ну и…

Да нет, чушь какая-то.

Поскольку Виктор не отставал с вопросами, Люба наконец все ему рассказала. Понятно, кроме пассажа с Денисом. По ее сокращенной версии событий, выходило, что она так была признательна Денису за помощь с адвокатом, что даже пригласила его мнимую сестру у себя пожить. И что из этого вышло?!

– Вообще чушь, – сокрушенно сказал Виктор, все обдумав. – При чем тут наш Женька?! Не верю я в то, что эту Эльку нужно срочно замуж пристроить. Не верю я в пропущенный срок беременности. Если она любовница Ивана, которая втихаря гуляет с его шофером, она вряд ли бы так рисковала ради какого-то мальчишки, студента. Ну и что, что он в Америке? Если Иван к ней благосклонен, он на все пойдет, чтобы свою любовницу удачно выдать замуж. Не понимаю я чего-то, вернее, всего. Ну, предположим, не вмешался бы в дело Николаша, ты так и пребывала бы в убеждении, что наш сын виноват в ее беременности. Ну и что? Не тебе же на ней жениться, верно? Если Женька уехал и даже не интересовался ее судьбой, это ведь получается, что он ее знать не хочет. Разве не так?

– Так, – кивнула Люба. – Но Денис говорил, они поссорились из-за того, что Женька приревновал Эльку к Ивану.

– «Денис говорил»! – зло передразнил Виктор. – Неужели ты еще веришь этому Денису?!

Люба опасливо покосилась на бывшего мужа. Как-то очень уж темпераментно он это произнес. Уж не догадался ли о чем, боже сохрани?

Да нет, просто речь идет о лживости Дениса. Он ведь и правда все время врал, ни одному слову верить нельзя. И Иван-то домогался Эльки, а она отказала, и женат-то Иван на лучшей Элькиной подруге, и от этого началась ужасная Санта-Барбара, и сам-то Денис – помощник Ивана… с другой стороны, тут он почти не со-врал. Шофер – это и есть помощник, а то, что он якобы референт, Денис и сам отрицал.

– Господи, ну зачем мы туда едем? – безнадежно вздохнула Люба.

– Как зачем? Чтобы разобраться, – сердито отрезал Виктор, не отрывая взгляд от дороги: почти все время шли во скоростью 120–140 километров, пользуясь тем, что субботним утром трасса была почти пуста, а дорога оказалась ну очень хорошая. Люба думала, что до Болдина полдня добираться, а они уже в Больше-Мурашкинском районе, ехать полчаса осталось, то есть всего три часа в пути, получается. – Попытаемся на месте что-нибудь понять.

– Ох, я не знаю… Ну кто нам что расскажет? Ведь все в секрете держится, там никто ничего не афиширует…

– То-то и оно! – с торжеством усмехнулся Виктор. – Мы найдем или Дениса, или Эльку и пригрозим: все, мол, с вами понятно, давайте, колитесь, зачем пристали к нашему сыну, зачем хотели в его дом влезть, не то мы расскажем Ивану этому вашему, Великому и Ужасному, как вас застали в голом виде. То есть шантажнем их малость постельной историей. Вот увидишь, Денис даст немалую трещину и все нам расскажет!

«Как бы Денис не рассказал о нашей с ним постельной истории…» – зло кивнула Люба.

– Ну ладно, все равно едем, значит, будем пытаться что-то выяснить, – сказала она. – Я вот фотку распечатала из Женькиного компьютера. В двух экземплярах на всякий случай. Посмотри, вот все искомые персонажи. Денис, Элька, наш сын и жена Дениса.

– Милое лицо, – оценил Виктор, глянув на блондинку. – А эта Элька на ведьму похожа.

– А между тем наш сын уверял, что она чудесная девушка, а вот эта, вторая, не чудесная! – усмехнулась Люба. – Похоже, он вовсе не разбирается в людях.

– А кто в них разбирается? – вздохнул Виктор, и такая странная нотка прозвучала в его голосе, что Люба изумленно повернула к нему голову.

– Что-то не так? – спросила осторожно.

Виктор глядел на дорогу, и Люба видела его горбоносый профиль, и сильный круглый подбородок, и прищуренные зеленые глаза в обрамлении длинных светлых ресниц… Господи боже, как же она все это любила когда-то, как сильно любила, как гордилась, что Виктор принадлежит ей! А теперь он чужой муж, и Люба почти равнодушно смотрит на его четкий профиль и совершенно спокойно размышляет о том, что эти губы целуют другую женщину.

А интересно, он целует свою жену-овечку туда, куда никогда не целовал Любу?

– Слушай, – перебил ее мысли голос Виктора. – Я все хотел тебя спросить… у тебя есть кто-нибудь?

– В смысле? – аж дернувшись, проговорила Люба, от души надеясь, что ее голос и впрямь исполнен непонимания.

– А по-моему, смысл очень даже понятен, – сказал Виктор. – Понимать просто нечего! Мужчина у тебя есть? Постоянный любовник?

– Наверное, непедагогично тебе в этом признаваться, – самым легкомысленным тоном произнесла Люба, – но постоянного любовника у меня нет.

– Хм, – Виктор выпятил губу, потом сказал, – а непостоянный есть?

– Был, – тем же тоном призналась Люба.

– Ты что, меняешь мужчин?.. – Виктор даже поперхнулся.

– Ага, как перчатки! – хихикнула она. – А тебе-то что? Ты женат, у тебя есть постоянная жена, она же и постоянная любовница. А я свободна, век кочуя, законов всех я сильней.

– Что ты несешь? – фыркнул Виктор, все так же глядя прямо на дорогу. – Что я, тупой? Это ж ария Кармен. При чем тут ты? Не будь такой самонадеянной.

– Я не самонадеянна, – вздохнула Люба. – Вспомни, там поется: любовь свободна, век кочуя, законов всех она сильней. А я кто? Любовь! Имя у меня такое, – зачем-то пояснила. – Помнишь, как ты говорил: моя…

– Я все помню! – с ожесточением проговорил Виктор. – Черт! Все помню, вот беда. Слушай, ты афоризмами не увлекаешься?

– Господи боже! – засмеялась Люба. – И ты, Брут?! Как же, как же… Я, когда чуть не спятила после развода, ходила к психологу – реабилитировалась. Меня пытались исцелить афоризмами, как других – таблетками. И я их, знаешь, перебрала. Передозировка произошла. Теперь при слове «афоризм» моя рука тянется к спусковому крючку пистолета.

– Серьезно? – хохотнул Виктор. – Но что-то помнишь? Скажи свой любимый.

Люба нахмурилась. Что ему сказать? «Возраст – лучшее лекарство от любви», – вдруг всплыло в памяти, но это было вранье, и для него вранье, и для нее. Вообще самым актуальным был сейчас другой – то есть не афоризм, а просто красивая строка из любимого Есенина: «Отговорила роща золотая березовым, веселым языком!» Да, это имело отношение и к нему, и к ней, и к осенней красоте по обочинам дороги, но звучало так горько, так ужасно! Поэтому Люба процитировала из Чарлза Лэма:

– «Я прожил пятьдесят лет, но если вычесть из них те часы, что я жил для других, а не для себя, то окажется, что я еще в пеленках».

Это соответствовало истине. Она впала в детство, в детскую глупость! Облапошили ее просто клинически! Как малое дитятко – поманили конфеткой и завели в какие-то закоулки подлостей. И бросили там одну.

– Это да, – ухмыльнулся Виктор. – Это про тебя, точно.

– А тебе что нравится?

– Да есть такой… То есть это не афоризм, это просто слова, но они про меня. «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу».

– Вить, ты что? – с запинкой спросила Люба. – Что это значит?

– Да то и значит, что ты слышишь, – зло проговорил Виктор. – Слышь, Люб… мы с тобой развелись, конечно, но…

– Ради бога, – быстро сказала Люба, – не начинай. Я так понимаю, что про любовников моих ты не зря спрашивал. Ну так вот: возвращаться по старым постельным адресам я не намерена. Есть кто у меня или будет – это не твое дело, а главное, к тебе я за помощью не обращусь. Даже если совсем невмоготу станет. Ясно?

– Ясно. Хотя я о другом хотел сказать, – чуточку испугался Виктор. – Но ладно, если ты так злишься… не будем. Скажи лучше, у тебя какой-то план действий в Болдине есть или нет?

– Нету у меня никакого плана, только хочу насчет фотки в магазинах или еще где спросить, не знает ли кто этих людей.

– Сама будешь спрашивать? – уточнил Виктор.

– А что? – воинственно отозвалась Люба. – Ты хочешь, что ли? Нет, я сама!

– Да слабо верится, что тебе так и начнут все рассказывать. Это только в книжках про сыщиков информация так и сыплется. Или мы будем себя за сыщиков выдавать? Ты будешь Алёной Дмитриевой, да?

Люба вспомнила, как Николаша назвал ее детективщицей Алёной Дмитриевой, и начала хохотать. Ей стало немного легче, еще и потому, что они как раз въехали в Болдино, и вид этого поселка показался ей весьма привлекательным. Большое, просторное село. Хотя, может быть, и пустовато несколько. Деревьев на центральных улицах маловато. Хотя кругом же сады в частных домиках…

Виктор остановился перед первым же магазином (их стояло штук десять рядом, не меньше, крохотные такие магазинчики, которые, наверное, ужасно конкурировали друг с другом), и Люба сказала, что она все же рискнет попытать счастья в роли сыщика, причем самостоятельно.

– Ладно, – согласился Виктор, – а я пока в машине поскучаю. Может, потом и я на что пригожусь.

Люба зашла в магазин, где за прилавком скучала необъятная тетенька с тяжелым узкоглазым лицом и таким потрясающим цветом щек, что бело-розовый зефир скис бы рядом с ней от самой черной зависти. И еще у нее были невероятные белоснежные зубы, которые она обнажила в сардонической ухмылке, когда Люба показала ей фото и спросила, знает ли Ольга Петровна (на кармане халата продавщицы был, как и положено в цивилизованном мире, приколот бейджик с именем-отчеством) этих людей.

– А чо? – спросила Ольга Петровна, как и положено спрашивать на Нижегородчине. – Чо я вам должна тут языком болтать? Меня вон работа ждет! – И она роскошным жестом указала на бочонок с селедками в рассоле и на мешок с сахаром, как будто каждая селедка и каждая крупинка сахару требовала ее неустанного пригляда.

– Да вы хоть одним глазком гляньте на фото! – умоляюще сказала Люба, но продавщица отвернулась к лотку со свежеиспеченным хлебом:

– Больно надо!

Однако Люба заметила, что взгляд ее на мгновение приковался-таки к снимку, но тотчас скользнул в сторону, и лицо приняло замкнутое выражение. То ли она и впрямь была противницей пустой болтовни на рабочем месте (а что, встречаются такие феномены и среди наших работников прилавка, чего только не бывает на свете!), то ли ей не хотелось говорить именно об этих людях. И, судя по окаменелости широкой спины Ольги Петровны, поколебать эту решимость было невозможно.

Расстроенная Люба вышла на крыльцо магазина, и Виктор, увидев ее лицо, сразу понял, в чем дело.

– Я так и знал, – сказал он спокойно. – Ты не понимаешь, Любаша, к такому делу надо не в лоб подходить, а по-другому!

– Чего ты меня учишь? – огрызнулась Люба. – Жену свою учи.

– Ты тоже моя жена, – веско отозвался Виктор, – да-да, и даже не надейся, что когда-нибудь перестанешь ею быть.

– То есть как? – растерялась она. – Значит, у тебя две жены? Или у тебя гарем? Ты турецкий султан?

– Да, – сердито сказал Виктор, – да, я султан, падишах, шахиншах, у меня гарем, и я намерен ввести там самые суровые порядки. Для начала отвезу тебя в парк рядом с усадьбой Пушкина, ты будешь там гулять, а сам попытаюсь порасспросить этих болдинцев, вернее, болдинок, у меня с ними, пожалуй, лучше получится. А может, ты хочешь есть?

Люба хотела есть, взятые ею с собой бутерброды они приели в дороге и кофе выпили (Виктор отправился налегке, жена его припасом не снабдила… с другой стороны, в наше время, когда магазинами и кафе трасса утыкана, с голоду вряд ли пропадешь), и светлая память об этом скудном завтраке как-то очень быстро прошла, но ответила, что лучше не тратить время, пусть Виктор пройдется по магазинам, а она с удовольствием погуляет в парке, потому что лет двадцать здесь не была.

– Мы же вместе сюда ездили, – сказал Виктор. – С детьми, помнишь?

– Да, и в музей ходили, но он мне показался каким-то ужасно скучным, даже убогим, – вспомнила Люба. – Но, может, с тех пор он стал лучше?

– Не стал, – качнул головой Виктор. – Там по-прежнему нет жизни, и ничего не сделано для того, чтобы ее туда вдохнуть. Просто вещи, письменные столы, стулья какие-то… Можно подумать, что Пушкин тут только писал, в этом доме. Что он не человек, а пишущая машинка. А ведь он тут ел, спал, одевался, на чем-то сидел, где-то отдыхал или мылся… Оставлены только кабинеты с казенной мебелью. Все остальное занято музейными сотрудниками.

– Ну ведь это музей, а не жилой дом, – сухо сказала Люба. – А тебе очень хочется, чтобы там был, как ты это называл раньше, мещанский уют?

– Да, хочется, – с вызовом ответил Виктор. – Пожила бы ты в атмосфере назойливого модерна, когда посреди комнаты один огромный телевизор, в углу диван из IKEA, а перед ним стеклянный столик, на который ничего нельзя поставить, – посмотрел бы я, чего бы тебе захотелось!

– Нет уж, сам живи! – с ужасом воскликнула Люба, представив себе стеклянный столик. Она терпеть не могла такие вещи!

– Это уже второй наш такой стол, – уныло сказал Виктор. – Первый разбился, когда я на него Люську посадил.

– Зачем?! – изумилась Люба.

В ответ Виктор только хмыкнул смущенно и с неподражаемым выражением отвел глаза, и вдруг Люба поняла, что на этом самом стеклянном столике он хотел сделать со своей Люськой то же самое, что Денис делал с Любой на кухонном столе. Она была так изумлена своим открытием, что даже не могла понять, какое чувство сейчас испытывает: отвращение, ревность, смущение или нечто иное.

Боже мой! Ей пятьдесят. Ее бывшему мужу на пять лет больше! Седина в голову, бес в ребро, и если бы только в ребро! Боже мой, и это родители двух взрослых детей, почти дед с бабушкой!

И тут ее заблудившиеся мысли вернулись к предмету, от которого они отвлеклись, и Люба сердито сказала Виктору, что хватит болтать о ерунде, пусть попытается что-нибудь вызнать. Виктор кивнул и ушел, смущенно глянув на Любу, и она поняла, что Виктор каким-то образом догадался о том, что и ей приходилось сидеть на столе… пусть и не стеклянном!

Его догадливость ее не удивила. Ведь они жизнь прожили вместе!

«Ну и что, что прожили, – строптиво сказала она своему дрогнувшему сердцу, – все в прошлом. У него другая жена, и мне он не нужен».

Виктор скрылся из глаз, а Люба вошла в парк. Она и забыла, какой он огромный, этот пушкинский парк!

В отличие от дома-музея сухой казенщины тут и в помине не было. Парк оказался весь пронизан солнечным светом и прохладным ветром. Солнце высвечивало яркую осеннюю красоту, золотыми бликами играло на последних зеленых листьях, а ветер шевелил ветви деревьев и осторожно, бережно снимал листья с кленов и берез – по одному, словно драгоценные плоды.

Парк был пуст – только две тетки с такими же тяжелыми, узкоглазыми и бело-румяными, как у продавщицы, лицами попались Любе навстречу. Каждая тащила по пластиковой сумке, доверху набитой золотисто-зеленоватой, словно кленовые листья, антоновкой. Люба неодобрительно посмотрела им вслед – ну вот, обирают сад беззастенчиво! – однако через несколько шагов под ногами у нее захрустели яблоки, и она увидела, что рассыпано их тут бессчетное количество, столько, что каждому зашедшему в этот парк достанется – и еще останется другим.

Теперь уже она сама не смогла удержаться, чтобы не начать собирать антоновку. У нее в сумке отыскался пакет из какого-то магазина, и Люба сначала подбирала всю падалицу подряд, а потом стала брать только отборные, крепкие, золотистые от сладости плоды, и стоило налететь ветру, как яблоки начинали падать вокруг с глухим дождевым стуком, а одно чуть-чуть не попало в голову, ударило довольно крепко по плечу, и Люба восприняла этот как намек: хватит, мол, жадничать, иди отсюда! – и ушла из-под яблонь.

Она шла и ела, ела эти яблоки, ощущая их прохладу, сочность, сладость, их невероятный, почти сказочный вкус… В жизни ничего подобного не приходилось пробовать!

Какие-то мальчишки с жадным гиканьем понеслись к яблоням, и Люба заметила, что народу в парке прибавилось – ну да, выходной ведь день, экскурсии, – и торопливо пошла обычной туристской тропой к старым ивам и белому горбатому мостику, не забыв посидеть на дерновой скамье, и даже чуточку прилегла на нее с яблоком – для полноты чувств. Народу и в самом деле прибывало, счастье уединения заканчивалось, а между тем главное, ради чего, собственно, она осталась одна в саду, достигнуто не было. Она так и ничего не надумала.

Ну что, значит, надо продолжать.

Немыслимым усилием Люба заставила свои мысли отвлечься и от яблок, и от ивы, моющей ветви в пруду, и от тропы, усыпанной золотой кленовой листвой, и принялась думать о том, что от нее было нужно Денису. Зачем все это устроено?! Неужели только ради того, чтобы она заступилась за Эльку перед Женей?

Видимо, Элька сыну и впрямь сильно нравилась, если он с ней переспал…

Все Любино существо вновь взбунтовалось, однако она себя осадила и устыдила – интересно, как отреагировал бы сын, узнав, что она сидела голым местом – этим самым! – в тарелке, а отец разбил стеклянный столик, куда посадил тем же самым местом свою молодую жену? Так что давай без ханжества, приказала она себе и снова принялась думать, уже не обращая внимания на туристов, которых и впрямь становилось все больше, а неустанно бродя туда-сюда по парку, путаясь ногами в еще по-летнему тугой траве и отрешенно следя глазами, как то один, то другой клен роняет несказанный желто-зеленый причудливый лист.

Итак, Элька все же сильно нравилась Жене. Видимо, настолько сильно, что даже после ссоры, разлучившей их, заступничество матери могло бы изменить его к ней отношение. То есть так казалось Денису и Эльке, но они не знали, что Женя уже покончил с этим, ведь он отзывался об Эльке с презрением, которое как бы обрубило все в их отношениях. Постельная принадлежность Ивана, вот как он ее назвал. Наверное, там, в Америке, он окончательно разобрался в своем к ней чувстве. Странно, что не раньше: ведь на Эльке только что клеймо не стоит, Люба с первого взгляда почувствовала к ней неприязнь. Потом жалость пересилила это чувство, но даже когда Элька у нее жила, ей трудно было приглушать в себе эту неприязнь к ее бледному лицу и тощему телу. Люба думала, что это ревность, обычная материнская ревность, и гнала ее от себя, а на самом деле это было безошибочное – материнское! – ощущение опасности, которая исходила от этой женщины, такой молодой и такой порочной. Странно, что Женька не понял сразу, ведь еще в последний вечер перед отъездом в Америку он называл ее чудесной девчонкой…

А впрочем, почему же не понял, почему не разобрался? Он ведь не уточнял, которая из двух девушек на фото чудесная, просто сказал, что одна чудесная, а вторая – не столь. Так что вполне возможно, что он уже тогда понял истинную суть Эльки. Странно только получается, что жену Дениса, постороннюю женщину, он называл чудесной девчонкой. Как-то вроде бы не называют так замужних женщин. Но, видимо, она и впрямь хороший человек, если в голосе Женьки прозвучала нотка нежности, которую Люба до сих пор помнила.

Она достала из сумки второй экземпляр снимка и снова, снова принялась его рассматривать, изо всех сил обходя взглядом Дениса.

Бедная женщина, конечно, такое милое лицо, а муж ее присосался к этой Эльке, даже и на фото ее обнимает, а Женька обнимает его жену. Точно, раньше Люба не обращала внимания на его руку, которая сзади обхватила тонкую талию молодой женщины. Конечно, это ничего не значит, на фотографиях в компаниях все друг друга обнимают, а все же бессознательно встают рядом с тем человеком, который нравится. Люба, помнится, именно так заметила когда-то, что нравится Виктору. Они познакомились, когда два предприятия – книжное издательство, где работала в ту пору Люба, и проектный институт Виктора – вместе вывозились «на картошку». Работали вместе, обедали вместе, много фотографировались вместе, и, когда Любина подруга, которая и фотографировала всю компанию, отдала ей потом снимки, Люба заметила, что этот молодой инженер на всех фото стоит рядом с ней. В реальности она не слишком-то обратила на него внимание, но на снимках, стоя рядом с Любой и напряженно глядя в объектив своими светлыми, неулыбчивыми глазами, Виктор как бы занимал рядом с ней место в их отношениях, в их будущей жизни, как бы бронировал его за собой… Он и сам потом говорил, что занял рядом с ней место в вечности. Но, как известно, ничего вечного нет, а Виктор сам это подтвердил, когда женился на овечке с лиловыми глазами!

Нет… Нет, Виктор как раз подтвердил, что занял место рядом с Любой навечно, если не в любви и страсти, то в семье. Именно поэтому он сейчас и заботится об их сыне, пытается выяснить, что за интрига сплелась вокруг него и почему, а вот Люба вновь позволяет мыслям скатываться к суетной ерунде, путается в ней и вязнет, как увяз и запутался в отношениях с Элькой ее сын. Нет, видимо, она все еще дорога Женьке, если он назвал ее не Элькой, а Элей, как бы поправил ее, как бы заступился перед ней за эту девушку, как бы попросил быть с ней побережней.

Опять захотелось яблок. Люба, забыв, что несет полный пакет, задумчиво направилась к ближайшей яблоне и слегка тряханула ее. Яблоко-два с гулким стуком упали в траву, прошуршали, раскатившись. Люба рассеянно выискивала их в траве.

Элька, Эля… интересно, как ее полное имя? Элеонора? Элла? Эллина?

И тут внезапно, будто от удара, будто одно из яблок все же попало Любе по голове и вызвало к жизни забытое, она вспомнила, как Денис говорил о Иване:

«Женат, как не женат? Причем на Элькиной лучшей подруге. Представляете? Они в одной школе учились, даже в детский сад вместе ходили. И ее тоже Элька зовут. Одна из них Элла. Другая – Элина. Вот путаница! Да нет, не только в именах, а в отношениях путаница… Теперь-то все улаживается, во всяком случае, должно уладиться, а все это время там просто „Санта-Барбара“ какая-то была, в деревне нашей. Но, по-моему, Иван до сих пор не может в толк взять, что Элька его просто так послала подальше из-за какого-то… ну, понятно, из-за кого».

Стоп. Денис утверждал, что Иван женат на лучшей подруге Эльки, а Женька сказал, что Иван вообще не женат. Как же так?

Да вот так.

Во-первых, Люба уже убедилась, что ни единому слову Дениса верить нельзя. Во-вторых, сейчас ничто не имеет значения, кроме этих двух имен. Элина и Элла… Да ведь их зовут практически одинаково. На свете есть две Эли, две Эльки, и что, если…

Что, если на фотографии обе они и запечатлены? А что, если Женька именно вторую, блондинку, называл чудесной девушкой? Что, если он встал рядом с ней, чтобы «занять место в вечности», как сделал некогда его отец? А Денис встал рядом… со своей женой!

Что, если Элька-брюнетка – жена Дениса, а Эля-блондинка – та, в которую влюбился Женька, с которой у него и произошло все, что произошло, это ее он потом приревновал к Ивану, не имело значения, основательно или безосновательно, и решил от нее отказаться?..

И снова всплыли в памяти слова Дениса: «Элька у нас – барышня с идеалами. Ей любовь нужна. Ну а денежки – потом».

Элька? Или Эля?

Да что же происходит, яростно думала Люба. Почему цепной пес и лакей Ивана начал пристраивать свою жену Женьке?! С другой стороны, может быть, она не законная его жена, может, они не зарегистрированы, штампа в паспорте ведь нет… А впрочем, это ничего не значит. К примеру, когда Виктору Ермолаеву исполнилось сорок пять и он поменял паспорт, ему почему-то не поставили штамп о браке. Люба по этому поводу ужасно комплексовала. Главное, детей вписали, а жену – нет! Вот так и брака однажды не стало, как не стало штампа…

Может быть, и с Денисом аналогичная история? Да даже если не аналогичная! Даже если Элька просто его подруга и любовница, зачем, зачем создавать у Любы впечатление, будто она беременна от Любиного сына? Жениться-то на ней не Люба должна (слава те, господи, хотя бы за это!), а Женька! А он-то небось знает, с кем у него эти чертовы отношения были, на ком ему жениться, на Эльке или на Эле, Люба тут вообще ни при чем!

Стоп… А если Люба тут и в самом деле совершенно ни при чем? Что, если это впечатление нужно было создать у кого-то другого?

У кого?

У кого… например, у…

И в это самое мгновение, когда очередная догадка, судьбоносная, а может, бредовая, уже готова была поразить Любу, она увидела Виктора, который, грызя яблоко и расшвыривая ногами листву, шел к ней.

– Яблочко хочешь? – спросил он, жуя, и протянул ей такую желтую, золотую, аж прозрачную антоновку, что Люба, хоть и наелась сверх меры, не смогла отказаться.

– Узнал что-нибудь?

– Ну, – усмехнулся Виктор и сильно, с хрустом, откусил чуть ли не половину яблока, – тебя ждет сюрприз.

На лице его было написано такое ошалелое превосходство, что Люба не выдержала:

– Ну, тебя тоже. Ты уже знаешь, что Элька – это жена Дениса, а Эля – ее подруга? Но пока непонятно, чья жена она. Что на эту тему говорят?

– Ничья, говорят, но…

– Что «но»? – напористо спросила Люба. – Что беременна неизвестно от кого? Или известно, от кого?

– Ого, – удивился Виктор, забавно поведя бровями, – ты, что ли, тоже справки наводила? У кого? У музейных теток?

– Да нет, меня яблоко по голове стукнуло, – хохотнула Люба. – Сама додумалась.

– Ну, не знаю, – задумчиво сказал Виктор. – Не знаю, до чего ты еще додумалась, но насчет беременности все очень непросто. Про Элю эту говорят, что она великая скромница. Одна тетка из магазина «Аист 8» (тут, к слову сказать, что ни магазин, так «Аист», только номера меняются) вообще заявила, что ей место в монастыре.

– Офелия, типа, ступай в монастырь? – предположила Люба.

– Типа того, – согласился Виктор.

– Почему?

– Потому что с ней каши не сваришь, с таким-то характером.

– Да ты толком говори! – нетерпеливо воскликнула Люба.

– Сейчас… – Он помолчал, как бы собираясь с мыслями, и медленно заговорил: – Понимаешь, здесь, в этом районе, огромное значение имеет человек по имени Иван. Иван Леонтьевич Кравцов, точнее сказать. Кстати, ты что-то такое упоминала, якобы он в «Газпроме» работает. Нет, он просто строитель, очень удачливый деревенский бизнесмен, который очень много держит тут в руках. Местный князь или князек. Он ведет строительство очень многих объектов и в Болдине, и в знаменитых Львовке и Кистеневке.

– А чем они знамениты?

– Это тоже родовые имения Пушкиных, там, кстати, действие то ли «Метели», то ли «Барышни-крестьянки» происходит.

– Да нет! – вспомнила Люба. – Во Львовке Пушкин написал «Повести Белкина», а в Кистеневке действие «Дубровского» происходит, то есть это была деревня Дубровского, которую у него отнял Троекуров.

– Да ты что? – удивился Виктор.

– Точно говорю! Но про Пушкина потом, хотя это и святотатство. Про Ивана рассказывай.

– Про Ивана, – покладисто кивнул Виктор, – про Ивана известно, что он иногда позволяет себе очень даже барские, если не сказать – феодальные замашки.

– Это какие же? – удивилась Люба. – Порет непокорных пейзан на конюшне? Или травит их посевы псовою охотою? Или вовсю пользуется правом сеньора?

– Да в том-то и дело, – посерьезнел Виктор. – Ну, не столь явно, конечно, он не присваивает себе право первой ночи, но, если его благосклонный взор упал на какую-то девушку, семья может считать себя облагодетельствованной. Все приятные мелочи соцкультбыта будут у них в руках: дрова доставят, крышу починят, колодец прочистят, насос установят, корма скотине завезут – и все это бесплатно, а если нужен кредит в местном банке (который тоже в руках Ивана), то кредит может выйти практически беспроцентным. И вот вообрази семью – нормальную деревенскую семью, очень крепкую, как говорится, зажиточную, где все в дом да в дом, да и сам дом на загляденье. Именно он на фото изображен. Находится он во-он там, – Виктор махнул рукой, – на улице Мира. Но семья такая, которой всего мало. Очень хотят задешево участок земли поблизости прикупить, на территории бывшей столовой, вместе с садом, чтобы построить там дом для недавно женившегося старшего сына. Сын работает у Ивана шофером.

– Денис? – глядя в листья, глухо сказала Люба.

– Ну да. – И Виктор продолжал: – Но есть в этой семье девушка – племянница главы семьи. Ей всего девятнадцать. Родители ее погибли лет десять назад в аварии, воспитывает ее дядька, она ему всем обязана, и ей не дают об этом забыть. Именно на нее положил на сей раз глаз всемогущий Иван. Но она ему отказала.

– Как ее зовут? – взволнованно спросила Люба.

– Ее зовут Элла, – улыбнулся Виктор. – Эля. Вот она, на фото. Блондинка. Помнишь, я сказал – какое милое лицо? Это она.

Как-то так странно его последние слова прозвучали… судьбоносно. И даже эхо словно бы отдалось!

– Отказала, значит, – повторил Виктор. – А между тем он раззадорился не на шутку. И даже решил на ней жениться. Но девушка влюблена в другого. Влюблена так, что никакие доводы родственников на нее не действуют. Жизнь ее стала очень тяжелой, тем более что Иван поставил вопрос ребром: или Элла выходит за него, или он к чертям гонит с работы всех ее родственников до седьмого, так сказать, колена. А это полдеревни. В первую очередь – ее двоюродного брата, надежду и опору семьи. По слухам, Денис готов землю с небом перемешать, только чтобы выдать свою сестрицу за Ивана. Ну, о том, чтобы она просто стала любовницей Ивана, и речи нет, девица таких строгих правил, что до свадьбы – ни-ни…

– Стоп, – сказала Люба, потирая виски, которые вдруг заломило от всей этой путаницы… ну правда, как тут снова не вспомнить пресловутую «Санта-Барбару» всех времен и народов?! – И все же до свадьбы, как я понимаю, у них что-то было, если Эля беременна от Женьки?

Виктор посмотрел на бывшую жену вытаращенными глазами и сказал сдавленно:

– Как-то ты, Любаня, это… чрезмерно догадлива. Насчет Женьки правильно вычислила, именно он похитил, фигурально выражаясь, сердце девицы. Мой сын, – уточнил он как бы в скобках и даже словно бы незримый ус незримо подкрутил. – А вот насчет беременности вопрос остается очень открытым. – Роман у Женьки был именно с Эллой, а не с Элиной, как тебе пытались изобразить. Элина – жена Дениса, тоже работает у Ивана… правильней сказать – на Ивана, она в самом деле беременна и надеется уйти в декрет с таким пособием, которого бы в обычных условиях хватило на трех мамаш. Все от щедрот Ивана! Но сбудется это при одном условии: если Эля согласится стать женой Ивана. А она не соглашается!

– Потому что она влюбилась в Женьку, – с чувством законной материнской гордости повторила Люба. – И беременна от него!

Впервые – впервые! – при этих словах она не испытала отвращения и даже замерла, изумленно прислушиваясь к себе… Но тотчас слова Виктора словно ударили ее:

– Да ни от кого она не беременна!

– Как! – даже отпрянула Люба.

– Да так, – уныло кивнул Виктор. – Напрасно мы с тобой разомлели духовно – мол, дед с бабкой без пяти минут… внук или внучка от любимого сына… Женькиных детей нам еще придется подождать! Эля от него ни чуточки не беременна!

– Ну, знаешь, так она и признается во всеуслышание! – скептически хмыкнула Люба, но Виктор досадливо качнул головой:

– Да в том-то и дело, что она призналась! Когда Иван подступил с ножом к горлу, Эля возьми и заяви родне, чтобы отстали от нее, что она беременна от парня, которого любит. Семья чуть в одночасье не скончалась в полном составе. Однако у женщин, как говорится, свои секреты. Какая-то сноха работает в аптеке, и она дала показания, что Эля регулярно покупает прокладки для, пардон, критических дней. Еще какая-то сноха – местный гинеколог в больнице, которую, заметьте, спонсирует Иван, – вызвалась сделать Эле медицинское освидетельствование на предмет проверки девственности. Эля отказалась – дескать, это может повредить ребенку. Тогда тетка, сестра ее матери, та самая, которая ее воспитала, натурально пала ей в ноги и стала умолять пройти освидетельствование. Девушка не выдержала и призналась, что не беременна. В семье вздохнули с облегчением и усилили давление на невесту, потому что Иван от нее отступаться не собирается и даже еще пуще раззадорился. Нет, ну в самом деле! Барин, натуральный владетельный князь, а девчонка предпочла ему какого-то студентика.

И снова в голосе Виктора прозвучала гордость.

– Ох ты господи, вот закрутил наш Женька, – почти испуганно сказала Люба. – Но ты знаешь, он вроде бы с этой историей покончил… то есть он вчера так ожесточенно об этом говорил… Видимо, и в самом деле он еще до отъезда Элю к Ивану сильно приревновал, а еще не исключено, что к нему поступила какая-то информация, мол, там роман на полную катушку идет.

– Погоди, – сказал Виктор. – Я что-то окончательно соображать перестал. Видимо, от голода. Поехали куда-нибудь, поедим, взбодримся, может, в голове просветлеет.

– Да, от яблок и ходьбы у меня тоже аппетит просто ужасный какой-то стал, – согласилась Люба. – Мы в ресторан?

– Не поверишь – в ресторане сегодня спецобслуживание для экскурсионных групп, – вздохнул Виктор. – В двух местных кафе тоже. Но ты думаешь, мне в магазинах информацию за просто так выдавали? Нет, я ее покупал… покупая продукты. В машине лежат помидоры, апельсины, сок ананасный, пряники мятные, бутылка минералки, банка пива безалкогольного, это для меня, рябина на коньяке, это для тебя, салфетки бумажные, посуда одноразовая, то есть вилки, миски, стаканы, а еще сейчас дожаривается на гриле курица.

– Где? – тупо спросила Люба.

– Что где?

– Где она дожаривается?

– В одном магазине. Здесь есть гриль… Иван нарочно привез и поставил, чтобы вот такие, как мы, приезжие могли с удовольствием курочки откушать на природе. Что мы и сделаем – поедем куда-нибудь в рощу, сядем на траву, ты выпьешь настоечки, я – пивка…

– Может, лучше рыбы копченой купим или сыр? – неподкупно сказала Люба. – Гриль Ивана… нет! Не хочу я этой курицы!

– Дотронуться противно? – догадался Виктор. – Не могу поступиться принципами?

– Вроде того! А что?

– Тогда и рыбу не купим, и сыр, и вообще все выкинуть придется, потому что и магазины фактически его.

– Серьезно, что ли?

– Ну да. Может, все же поступимся этими самыми, а? Гриля хочется до невозможности, я ж такую куру отчаянно люблю, а не ел сто лет…

– Не разрешают? – с невинным видом спросила Люба, которая отлично помнила, что Виктор просто обожал крепко зажаренную курицу-гриль. – Нездоровая пища? Да?

Он только вздохнул и засмеялся.

– Ладно, поехали есть твою куру, – согласилась Люба.

– Не мою, – уточнил Виктор. – А Ивана. И в этом будет наш с тобой особенный смысл, учитывая, что мы хотим у него из-под носа девчонку для нашего сына увести.

Люба только моргнула.

Пока Виктор ходил в магазин за курицей, она думала над этими его словами. Вот так, да? Она хочет… чего она хочет? «Девчонку для нашего сына увести?» Или все же расквитаться с Денисом? Отомстить ему за то, что он безобразно ее использовал?

Безобразно… восхитительно…

Люба поежилась.

– Ну что, направо, налево? – спросил Виктор, весело перебрасывая Любе тяжелый ароматный пакет и садясь на свое место.

– Да вроде мы видели на подъезде красивую рощу, хотя там все рощи очень красивые. Только погоди, ты уверен, что все наши дела в Болдине закончены?

– А что? – не понял Виктор. – Что ты еще хочешь узнать?

– Ну, я бы хоть на эту девушку посмотрела… – пожала плечами Люба. – Ты собирался ее у Ивана уводить, а в глаза не видел.

– Логично, – согласился Виктор и с сожалением покосился на пакет с курицей. – Эх, остынет… да ладно. Поехали на улицу Мира.

– А это где?

– Да кто ее знает, – легкомысленно пожал плечами ее бывший муж. – Где-то за администрацией музея. Вроде бы вон там, туда ехать, а потом, кажись, налево.

«Мазда» осторожно пробиралась по растрескавшемуся асфальту. Дорогу с двух сторон сжимали заборы, над которыми нависали неизбежные золотые клены и уже совсем лишенные листвы кусты терновника, усыпанные чуточку привядшей ягодой. У Любы аж слюнки потекли. Вот такой как бы подвяленный терновник – вкусный, сладкий, мягкий, во рту от него не вяжет… Когда Танюшка была маленькая, она называла терновник червовником – у них был сосед Вова Чернов, Танин ровесник, который этот терновник обожал…

– Помнишь червовник? – спросил вдруг Виктор, и Люба кивнула, вновь ничуть не удивившись тому, что он знает, о чем она думает. Но, разумеется, думала она не только о червовнике.

– На самом деле, может, мы напрасно едем, – сказала она нерешительно. – Эта Эля на работе может быть… И вообще, под каким предлогом мы в дом сунемся?

– Может быть, и на работе, – согласился Виктор. – Но вообще-то сегодня суббота. Выходной. Что я точно знаю, это что на работе Денис – увез шефа в Мордовию – и его жена. Она администратор в гостинице, дежурит сегодня. Забыл сказать – я ее видел на рабочем месте. И подумал… Впрочем, это не суть важно, бог с ней. А Эля – она библиотекарь в Доме культуры, может, дома, может, и на работе, ее расписание мои информаторши мне не уточнили, – усмехнулся он. – Сейчас-то по времени обеденный перерыв, глядишь, и повезет. Что касаемо предлога, можем наврать, что ищем дом Казаковых.

– А почему не Сидоровых или каких-нибудь Петропавловских?! Кто такие Казаковы?

– Насчет Сидоровых или Петропавловских я ничего не знаю, но Мишка Казаков – мы работаем вместе, у него родители из Болдина. Кто мне мешает сказать, будто я им привет от сына хочу передать?

– Никто, – согласилась Люба. – А как мы узнаем, в каком доме Эля живет?

– Ты что, мать? – с сожалением посмотрел на нее Виктор. – А фотка?

Да, правда… Слона-то я и не приметил!

Они повернули около детского сада налево и оказались на такой же узкой и разъезженной улице, как та, через которую только что проехали. Дома были самые разные – победней, побогаче, – но вот этот теремок выделялся сразу. Он возник за разноцветным кустом бересклета, и Виктор притормозил:

– Нашли. Ну что, идем вместе?

– Нет, лучше ты, а то вдруг Денис или Элька дома окажутся, – качнула головой Люба. – Сразу наша конспирация к черту пойдет.

– Логично, – согласился Виктор, выбираясь из машины.

Люба присматривалась к фиолетово-желтым яблоням, окружавшим дом. А ведь это те самые, что на фото! Почему-то стало легче на душе, словно привет от сына получила.

Виктор тем временем походил вдоль улицы, присматриваясь к номерам домов, словно искал что-то («Артист!» – хохотнула Люба), а потом вдруг повернулся к дому-теремку, замахал рукой:

– Девушка, минуточку! Можно вас спросить?

Люба вжалась в спинку сиденья.

А вдруг там Элька?

Но Виктор с кем-то приветливо говорил и все косился в сторону машины. Потом начал делать какие-то нетерпеливые пассы рукой. Люба поняла, что он зовет ее. Конечно, если бы там оказались Элька и Денис, Виктор не стал бы ее звать, понятное дело! Неужели нашел Элю?

Она заставила себя выбраться из «Мазды» и пошла к дому. Прелестный дом, такой легкий и красивый в окружении этого старого, уже полуоблетевшего сада… Однако какие крепенькие зады у этого дома! Хоздвор просто огромный. Огороды за ним… ого-ого, а не огороды! В самом деле, хозяйственный народ тут обитает!

И в эту минуту она увидела девушку и споткнулась. Мало того, что это оказалась блондинка с Женькиной фотографии. Это была та самая девушка в белом плаще, которую Люба видела на автовокзале садящейся в автобус Болдино – Кочуново!

– Познакомьтесь, это моя жена, – радушно сказал Виктор, опуская слово «бывшая». – Слышь, Любань, вот девушка говорит, что Казаковы давно в Малое Болдино уехали, а дом продали.

– Да ну? – сделала большие глаза Люба, не представляя, должна эта новость ее обрадовать или огорчить, и мельком улыбнулась девушке. – Тогда придется выяснить, где они живут, и поехать в Малое Болдино. Вы знаете, где этот дом?

Она посмотрела на Элю, а Эля посмотрела на нее.

Вообще ничего особенного. Милая девушка в самом деле, чудные серые глаза, правда, усталые и печальные, и нежные черты красивого, тонкого лица, и русые волосы в хвостике, и изящная фигура. Таких могут быть десятки в жизни ее сына. Таких может не быть ни одной, кроме этой, и Женька вечно будет грустить по ней. Все казалось бы просто, и можно отвернуться и уехать и предоставить этим детям самим решать свою судьбу… Все было бы просто, если бы не одно «но»: ради того, чтобы разлучить Элю и Женьку, Денис…

Да. Вот именно. И значит, Люба тоже замешана теперь в решении их судьбы и просто не может остаться в стороне. Но еще нужно что-то выяснить… она не сможет ничего понять сама! Она дошла до предела своей догадливости. Теперь ей нужно задать вопросы – и получить ответы. Вот только как это сделать?

– Вы знаете, где этот дом?

– Да, – сказала Эля приветливо. – Конечно, мы там были на новоселье.

– Тогда расскажите, и мы… – начал было Виктор, но Люба жестом остановила его:

– А вы можете нас туда проводить? Поехать с нами?

– Конечно, – не моргнув глазом, согласилась Эля. – Только я сумку возьму. Минуточку.

И она убежала в дом.

– Ты что? – чуть ли не испуганно оглянулся Виктор. – Что я буду с Мишкиными родителями делать? У меня ни подарка для них, ничего. Зачем нам туда ехать?

– Затем, что я хочу с этой девушкой поговорить, – холодно отрезала Люба. – А Мишкиным родителям отдашь рябину на коньяке. Для них это будет приятный сюрприз. Она какого разлива, московского? Вот и скажешь, что Мишка твой сувенир из Москвы нарочно для них прислал.

Виктор хотел что-то сказать, но не успел, потому что Эля вернулась. В руках у нее была торбочка, и Люба сразу почувствовала запах свежеиспеченных пирогов с капустой и яйцом. Она больше всего на свете любила такие пироги, а Женька просто с ума по ним сходил. Так, любопытно, конечно… получается, Эля гостинец везет Казаковым. Придется и впрямь с ними общаться, может, даже пить пресловутую рябину на коньяке. Эх, попали! Но ладно, пока поехали, потом думать будем.

Сели в машину. Прибежал большущий черный пес, гавкнул вслед «Мазде», сел на дорогу и уставился вслед.

– Наверное, думает, куда это вас увезли? – усмехнулся Виктор.

– Он просто огорчен, что я без него уехала. Он кататься больше всего на свете любит. Когда Женька с Денисом еще дружили и Женька приезжал, мы часто катались вместе на машине Дениса и Черныша с собой брали. Осторожней!

Это относилось к Виктору, который от неожиданности с силой нажал на тормоз и «Мазда» клюнула носом в раздолбанный асфальт.

– Тут у нас дороги… такие, – с извиняющейся улыбкой сказала Эля.

Виктор заглушил мотор и повернулся к ней. Люба тоже сидела боком и таращилась на Элю, мельком отмечая, что у нее веснушки на носу, и даже, кажется, считая их. От изумления, понятное дело.

– Вы сказали – Женька? – осторожно повторил Виктор.

– Ну да, – улыбнулась Эля. – Вы же его родители?

– Ну да, – улыбнулся и Виктор. – А как вы догадались?

– Я Любовь Ивановну видела два раза, – смущенно сказала Эля. – Один раз мне Женька показывал, а второй… второй раз на автовокзале. Помните?

Люба кивнула.

– А зачем вы на автовокзал приходили? Я решила, со мной поговорить хотели. А вы постояли да ушли. А я потом подумала – с чего взяла, что на меня посмотреть? Вы же меня не знали, я вас видела до этого один раз – мне Женька вас показал издалека, когда я к нему в Нижний как-то приезжала. Вы по улице шли, ну и мы шли, но вы задумались и нас не видели. Женька говорит – вот моя мама, давай я вас познакомлю. Я застеснялась, а потом так жалела! Когда мы с ним поссорились, я часто думала, что надо бы к вам поехать и поговорить. Понимаете, умирать как-то неохота… думала, вдруг вы мне поверите и спасете меня. А вышло так, что… опоздала я. Вы Эльку уже полюбили, вы ей верите, и я не знаю теперь, как…

– Помирать-то зачем? – спросил Виктор.

– Кого я полюбила? – спросила Люба.

Получился хор.

Эля подняла глаза и посмотрела то на него, то на нее. Глаза повлажнели, налились слезами.

– Потому что я его люблю, – прошептала она. – Люблю. И жить без него не могу. Если он на Эльке женится, я с собой покончу. Я понимаю, что у них ребенок, что Женька вроде бы как должен, но я все равно этого не переживу. Когда мы просто поссорились, я еще как-то надеялась, что он одумается, что мы помиримся, а теперь… раз Элька беременна, то…

– Мать честная, – сказала Люба. – Так, значит, она все же беременна от Женьки?! Но как же… Но… – У нее спазмом горло перехватило.

– Стоп, – сказал Виктор. – Стоп. Больше ни слова. Дайте мне слово, что больше вы ни слова не произнесете. Тьфу, я про одно и то же. Молчите, короче! Не то высажу обеих и уеду.

Бог весть почему, но эта угроза почему-то подействовала. Люба с Элей растерянно переглянулись и ничего не сказали.

– Значит, так, – тоном капитана пиратского корабля, идущего на абордаж, произнес Виктор. – Ни в какое Малое Болдино мы не едем. Понятно?

Люба и Эля молча кивнули. Виктор удовлетворенно хмыкнул – видимо, это была проверка на молчаливость – и споро выехал с улицы Мира на еще какую-то улицу. Люба заприметила табличку на заборе. Улица Пушкина, вот ведь как бывает!

Улица Пушкина привела их на центральную площадь, где стояли рейсовые автобусы. Виктор развернулся в направлении указателя «Нижний Новгород», и спустя две или три минуты Болдино осталось позади. Еще через несколько минут Виктор свернул на обочину, проехал немного по какой-то проселочной дороге и притормозил под желтыми, чуточку уже ржавыми березами. Честное слово, Люба могла бы поклясться, что еще утром они сияли, словно только что отлитое золото, а теперь тронулись ржавчиной. Или это послеобеденное солнце, все еще яркое, но уже привядающее, как сама осень, тронуло их таким колером?

Было томительно тепло, и паутинки реяли в воздухе. И все же чувствовалось в воздухе что-то такое… слишком свежее, слишком острое, словно где-то вдали – о, вдали-вдали! – уже похрустывал снежок.

– Выходим, – скомандовал Виктор. – Выходим и накрываем на стол. Если кто-то и умрет, то я. Сейчас, от голода.

У Эли дрогнули губы и расширились глаза, но она выбралась из «Мазды» и протянула Любе свою торбочку:

– Вот, пироги… я их нарочно сегодня напекла… как бы для Женьки, он их так любил… а тут вы, я подумала – ну, фантастика, вот совпадение!

– А я думала, вы их Казаковым хотите отдать, – усмехнулась Люба.

– Да нет, зачем им мои пироги, тетя Клава гораздо лучше стряпает, мне с ней не сравняться, – грустно сказала Эля. – Никогда.

– Я просил всех молчать, – сухо напомнил Виктор и достал из багажника плащ-палатку и клеенку, а также три старые, Люба их помнила, старые-престарые рыбацкие куртки. И эту плащ-палатку помнила…

Виктор собрал все в охапку и потащил под березы.

Люба с Элей шли за ним, даже не осмеливаясь переглянуться, не то что словом перемолвиться.

Раскинули подстилку, сверху клеенку, потом куртки положили.

– Это стулья, – пояснил Виктор, – а это стол.

Поставили на «стол» бутылки, положили еду, сели на «стулья». Виктор сноровисто разломал курицу, Люба подала ему пачку влажных салфеток – руки вытереть. Эля все молчала, странно глядя на курицу. Ее пирожки лежали тут же, такие красивые, что Люба просто не могла дождаться, когда возьмет хоть один.

Или неудобно? А, ну и ладно, невозможно же удержаться! Взяла и откусила. Боже ты мой… почему, ну почему у нее в жизни не получалось такое вот тесто?!

– Ну, давайте, – сказал Виктор, разлив в пластиковые стаканы настойку и поднеся Любе с Элей. – Давайте за знакомство, а также за прояснение всех и всяческих непоняток.

Себе он плеснул пива. Чокнулись, выпили, Виктор схватил кусок курицы и вгрызся в него. Люба уткнулась в пирожок, а Эля взяла помидор.

– Ты что, – сказал Виктор, через две секунды наливая по второй, – вегетарианка?

Эля качнула головой.

– Ешь, не стесняйся, я самую большую куру выбрал, тут всем хватит! Ну, за что?

– Или ты не любишь курицу? – спросила Люба, жуя четвертый пирожок, ужасно стесняясь и вовсю отвлекая от себя внимание разговором.

– Люблю, просто не могу! – воскликнула Эля. – Мы с Женькой только по грилям и ходили, он все смеялся надо мной.

– А почему же не ешь? – воскликнул Виктор, а Люба, детективные способности которой восстановились от еды и вкуснейшей настойки, прямо спросила:

– Из-за Ивана?

Эля кивнула. И тут же спохватилась:

– Откуда вы знаете? Вам Денис рассказал? Могу себе представить…

– Не можешь, – сказала Люба, уже с совершенно спокойной душой беря пятый пирожок. – Честное слово, не можешь. Но ты курицу все же ешь. В знак победы над врагом. Потому что если мы здесь втроем сидим, то им – Ивану, Денису, Эльке – ничего не удалось. Ничего из того, что они задумывали. А нам, очень может быть, удастся… пока еще не знаю только, что именно, но удастся. Так что… давай ешь. Налей еще, Витя. И – смерть врагам.

Эля испуганно хлопнула ресницами.

– У нас когда-то, давным-давно, когда мы еще на старой квартире жили, – пояснила Люба, – был старый сосед, который войну прошел. Он всегда второй тост поднимал за нашу победу и смерть врагов. Мы привыкли. Это и у нас в семье велось, пока…

Она хотела сказать: «пока мы не развелись», но сказала иначе, чтобы не смущать никого:

– Пока не переехали на другую квартиру.

– Да, – угрюмо кивнул Виктор и отхлебнул пива, – пока не переехали, да.

– Смерть врагам, – тихо повторила Эля и отпила настойку. И взялась за курицу.

Спустя минуту Виктор и Люба уже не ели, а смотрели, как ест она. Давно они не наблюдали такого светлого, детского – и в то же время почти греховного удовольствия от еды! Сразу было видно, что это впрямь любимое Элино блюдо. Проворно шевелились тонкие пальцы, раздирая мясо, мелькали острые зубки, круша мелкие, мягкие косточки, розовый язычок изящно облизывал яркие нежные губы, иногда она смахивала прилипшую к щеке капельку жира, и улыбалась, и задумчиво поднимала глаза к небу, и взглядывала изредка на Любу с Виктором, словно извиняясь, и снова бралась за курицу… Она сгрызла обе ножки, и оба крыла, и шею, и попку, а от белого мяса отказалась, и Виктор, который, видно, уже и его готов был пожертвовать этой фанатке курицы-гриль, вздохнул с облегчением, потому что именно белое мясо он любил в куре больше всего. Он съел мясо, а Эля потом еще и кожу, им снятую, деликатно докушала. И запила настойкой (теперь пили уже без тостов), а потом еще ананасным соком, и съела апельсин, и вытерла пальцы о влажную салфетку, и чуть смежила глаза, из которых исчезло наконец усталое, тоскливое выражение.

– Так, – деловито сказал Виктор, – где тут были еще пирожки с капустой?

Люба пила сок и делала вид, что не слышит.

– Ой, извините, – встрепенулась Эля, – я их так мало взяла, извините…

«Мало» – это был всего лишь десяток. Впрочем, наверное, по деревенским меркам и впрямь мало. Но по меркам раздувшегося до предела Любиного желудка, пожалуй, многовато.

Она неприметно сунула руку под свитер, расстегнула верхнюю пуговку джинсов и сказала ласково:

– Витя, ты мятных пряничков покушай. Они мягкие, свежие. Ты же любишь мятные пряники, правда?

– Правда, – сказал Виктор и взял пряник, – а теперь поговорим. Что там насчет Эльки?

– Стоп, – прервала его Люба. – Что там насчет смерти?

Эля вздохнула, и тоска вновь омрачила ее глаза.

– В общем, – с запинкой проговорила она, – я влюбилась в Женю, а он вроде бы в меня. Мы встречались, он велел мне его ждать из Америки. И мы тогда поженимся, как он вернется. Он вообще хотел пожениться сразу, еще до поездки, но Денис сказал, что ему визы не дадут, и мы решили отложить.

Виктор ошалело покрутил головой.

– Господи милостивый, – проговорила Люба сдавленно.

– Извините, – пробормотала Эля. – Я понимаю, для вас это как бы новость, но Женька… он сначала хотел, а потом расхотел, вот и вам ничего не сказал.

– Да ничего, продолжай, – кивнула Люба.

– Ну вот, – вздохнула Эля. – А за мной тут ухаживал один человек…

– Иван, мы в курсе, – кивнула Люба.

– От Дениса?

– Успокойся, словам Дениса я меньше всего доверяю, – сердито заметила Люба. – Независимое расследование провели, скажем так.

Виктор довольно хмыкнул.

– Ухаживал, значит… – Эля помолчала, подбирая слова. – Перед самым Женькиным отъездом из Болдина ночевали у нас, в нашем большом доме. Иван тоже там был. И ночью он через окно залез ко мне в комнату. Я думала, от него отбиваться придется и кричать, но стоило мне сказать: «Как вам не стыдно!» – и он сразу ушел. Но снова полез через окно. А это второй этаж… Он сорвался и упал. Ничего не сломал себе, но закричал, и все проснулись, высунулись из окон… словом, понятно стало, чтó было. А он еще так хохотал и такой довольный вид имел… Женька разозлился до ужаса! Я его уговаривала, умоляла, но нет, он был просто как сумасшедший, а еще Денис его подзуживал, мол, что за глупости, верить, будто девчонка станет ждать, когда такой человек за ней ухаживает. Да и ты, мол, хорош, нужна бы она тебе была, ты бы сам, дескать, к ней в комнату влез! Я видела, как Женька взбешен, как он жалеет, что в самом деле не… И я тогда подумала: ведь я его люблю, дороже его никого у меня на свете нет. Я подумала – если он не верит, что у меня ничего не было с Иваном, я ему… ну, это… предложу проверить… понимаете? И он увидит, что я еще не… ну, это… Понимаете?

– Понимаем, – кивнул Виктор. – Ты это… ну… не тормози!

– Хорошо, – испуганно хлопнула ресницами Эля. – Не буду. Словом, ну, это… я к нему в комнату ночью пошла – когда все угомонились. Думаю, все спят, никто ничего не заметит. Подхожу к двери – и вдруг оттуда Элька выходит в халате!

– Господи милостивый! – сказала Люба и подумала, что, пожалуй, повторяется.

– Я повернулась и бросилась к себе, – глухо, опустив голову, бормотала Эля. – Понимаете, я подумала, Элька ходила его просто уговаривать, успокаивать, потому что она же моя подруга, она же мои принципы знает, что для меня, во-первых, никого нет, кроме Женьки, а во-вторых… до свадьбы… если только вопрос жизни и смерти, вот как в этом случае. А она меня увидела и засмеялась так странно – говорит, иди спать, он уже ни на что не способен. Я подумала, что… что он просто устал злиться и уснул, Эльке не удалось с ним поговорить. И я ушла к себе. Думаю, утро вечера мудренее. А ничего оно не мудренее, потому что, когда я проснулась, оказалось, что Женька уже уехал – тайно, первым автобусом, ни с кем прощаться не стал. Я ему стала звонить – мобильный отключен. Я хотела поехать в Нижний, но Денис меня не пустил. Дома такие ужасные скандалы начались, дядя и тетя… я им благодарна, они мои самые близкие люди, но они же не родители, они меня не понимали, они думают, что главное в жизни – богатый муж, а любовь – да ну, влюбляться сто раз можно, вообще любви, может, и нет. В общем, за каждым моим шагом следили, меня никуда не пускали, Женька на мои звонки просто не отвечал, а там вообще уехал.

– Потом тебя начали уговаривать выйти за Ивана еще настойчивей, ты сказала, что беременна, потом призналась, что это была выдумка… – негромко проговорила Люба, и Эля уставилась на нее почти с ужасом:

– Откуда… Денис…

– Мы проводили независимое расследование, говорено же было!

– А зачем?!

– Из-за Женьки, – сказал Виктор. – И из-за Дениса.

Люба кивнула, но промолчала. То есть ответить она могла бы так же, как Виктор, но вложила бы в слова «из-за Дениса» совершенно иной смысл.

– Мы не можем понять, что двигало Денисом, – продолжал Виктор. – Может, ты пояснишь? Получается что? Элька его жена, так?

– Так, – кивнула Эля.

– При этом она уверяет, что беременна от Женьки, так?

Эля мучительно проглотила комок в горле и не сказала ни слова, не шевельнулась.

– При этом Денис, когда ее к Любе привез, выдавал ее за свою сестру и тоже уверял, что она от Женьки беременна.

– Как? – прошептала Эля, и глаза у нее стали огромные. – Как это – Денис ее к вам привез?! Но ведь он о ее беременности не знает! Она же собралась от него уйти и Женьку ждать!

Несколько мгновений царило молчание.

– Да… «Санта-Барбара» отдыхает, – наконец проронил Виктор. – Что-то как-то почему-то я вообще все перестал понимать! Может кто-нибудь мне все объяснить?

Люба молчала, мелкими глотками допивая оставшуюся в стаканчике рябину на коньяке. Странный какой-то напиток… должен пьянить, а так разум проясняет, что ни в сказке сказать, ни пером описать! И вообще, почему не перейти от чинзано и мартини к рябине на коньяке? И дешевле в четыре раза, и вкуснее, и голову не дурит, не понуждает к совершению поступков, которые, от которых… ясно, словом. Надо будет такую рябину в городе поискать, именно такую, этого разлива, московского.

Люба взяла бутылку, присмотрелась к этикетке и обнаружила, что разливают рябину не в Москве и даже не в Нижнем, а именно в Болдине. Да… хороши были бы они, гуси-лебеди, заявившись с «московским сувениром» к родителям Мишки Казакова!..

– Объяснить все это можно довольно просто, – сказала Люба наконец, – сложнее понять. Но сначала…

Она осеклась. Огромный серый джип возник словно бы ниоткуда, бесшумный, мрачный и грозный, он будто выскочил с проселка, ворвался в рощу и замер, настороженный, готовый к нападению, затаенно посверкивая темными стеклами.

* * *

– Иван! – тихонько вскрикнула Эля. – Это Иван…

Однако первым появился Денис. Вышел, окинул холодным взглядом сидевших на траве людей, чуть кивнул Любе. Она, удивившись, кивнула в ответ.

Вслед за Денисом из машины выскочил тот самый черный пес, который смотрел им вслед около дома Эли. Кинулся к ней, начал радостно прыгать, лизать в лицо. Девушка обняла пса, заставила сесть, прижалась лицом к гладкой черной шерсти, и до Любы долетел ее шепот:

– Что ты наделал, Черныш! Зачем ты их привел? Теперь нас всех тут убьют!

Холодок прошел по спине…

Денис обошел джип и распахнул дверцу со стороны пассажира. Тот вышел. Люба так ждала появления этого невесть какого Ивана, что у нее даже в горле что-то задрожало, а вышел не качок и не дон Корлеоне – обычный мужчина, примерно ровесник Виктора, но ростом пониже, в плечах поуже, одетый не в кожан-реглан и не в кашемировое пальто, а в джинсы и толстый свитер, в перепачканные землей ботинки. У него были редеющие волосы и усталое лицо. Рот плотно сжат. Глаза светлые, самые обыкновенные, брови редкие, светлые, нос чуть курносый. Он вообще казался обыкновенней некуда, вот только уши – крупные, заостренные кверху – были натурально волчьи, и Люба ощутила, как у нее зачастило сердце. Она вспомнила, как Катаев пишет в «Алмазном венце» про Бунина, что у него были волчьи уши, и у Катаева были тоже волчьи уши.

– Это ваша «Мазда»? – спросил Денис, глядя на Виктора.

Тот кивнул.

– Прошу вас сесть в свою машину и уехать отсюда, – отчеканил Денис холодно. – Я вижу, ваш пикник уже закончен.

– Нет еще, – чуть хрипловато, но вполне спокойно ответил Виктор. – У нас еще остался сок и пряники. Вот доедим и тронемся, но не раньше. Не хотите ли к нашему, так сказать, шалашу?

– Что? – возмущенно просвистел Денис и сделал к нему шаг, однако Иван внезапно сказал:

– Почему бы и нет? – и сел на край плащ-палатки, взял пряник, глянул снизу на Любу: – А стакан для сока чистый найдется?

Люба опустилась рядом с ним на коленки – ну вот так вот взяли да и подкосились ноги, что-то было в этом обыкновенном человеке, что внушало… ну, если не страх, то трепет, а может, короля сыграла свита, может, она просто себе что-то навоображала, а он на нее и не смотрел так, как ей показалось… она только знала, что если бы она была собакой или кошкой, то от такого взгляда у нее бы вся шерсть на загривке вздыбилась. Во всяком случае, стало понятно, что этот человек мог добиться того, чего он добился, он умел себе подчинять… очень может быть, что на всем свете одна только Эля и смогла ему противиться.

Иван сейчас оказался рядом с Элей, и смотрелись они вместе, конечно, ужасно: ее сияющая юность и нежная красота подчеркивали его годы, его усталость, его тяжелую мудрость, опостылевший опыт и цинизм, который он, впрочем, тщательно скрывал. Она казалась крошечным мышонком рядом со старым, утомленным жизнью котом, который лапой со сточенными когтями мальца доводит до умопомрачения, но сам-то знает, что, вздумай тот убежать, у старого кота прыти не хватит его догнать, это раз, а во-вторых, зубов уже нет… так что зачем ему этот резвенький комочек плоти, совершенно непонятно! И при этом кот понимает, что, окажись он на крыше около печной трубы и встреться с соседским Васькой, который посмеет претендовать на местечко близ теплой трубы, от Васьки этого только клочья полетят!

Люба поспешно собрала со «стола» куриные кости в пластиковую тарелку, поставила в сторонку. Черныш мигом покинул Элю и припал к костям. Многие собаки их не едят, ну а этот… только хруст стоял! Люба обтерла руки салфеткой и нашла чистый стакан. Налила соку, протянула Ивану, показала на пряники:

– Кушайте, прошу вас. А вы что же стоите? – Это Денису адресовалось. – Присаживайтесь. У нас, как видите, запросто. На столе сидим…

Так, что-то она разошлась! А Дениса бросило в такую краску… Чувствовалось, что он еле сдерживается, и неведомо, долго ли еще сможет себя в руках держать.

Люба смотрела на него снизу, но как бы свысока. То ли рябина пресловутая продолжала ее будоражить, то ли еще что происходило, но она совершенно ничего не боялась. Мгновение страха, испытанного перед Иваном, в смеси с алкоголем до такой степени обострило ее разум, и жизненное чутье, и проницательность, что ей даже смешно стало… все было так просто, так на самом деле просто и объяснимо! Единственное, что сейчас беспокило ее, это необходимость молчать до поры до времени. Не обрушишь же вот так, с бухты-барахты, на людей свои открытия! Не скажешь же: ребята, я вас насквозь вижу! Кроме того, надо быть поосторожней с Денисом. Кто знает, как он отреагирует на то, что Люба теперь все про него знает и понимает! Еще начнет в отместку языком болтать, а ей это вовсе ни к чему!

На всякий случай, чтобы заставить себя молчать, она налила сок в стаканчик и теперь пила меленькими глоточками, уговаривая себя не спешить.

– Сядь, Денис, – мягко сказал Иван, но Денис воспринял это как приказ и неуклюже повалился на «стол», задев при этом Черныша. Тот наступил лапой на куриную косточку и грозно гавкнул на Дениса. Именно это послужило почему-то сигналом к тому, что Денис даже не вышел, а просто-таки вывалился из себя.

– Добрались, значит, до нее? – глухо спросил он, обвиняюще глядя на Любу. – А что ж на обочине сидите? На ресторан денег не хватило? И чего же домой ее к себе не повезли? Что, не в масть вам такая деревенщина?

Люба готова была к словесной схватке, даже мечтала о ней, но от такой откровенной чуши даже растерялась. Ее опередил Виктор:

– Рестораны закрыты на спецобслуживание, это раз. Во-вторых, мы с Любой – любители пикников, ну и будущую сноху решили пригласить посидеть с нами. А в-третьих, непосредственно отсюда, подзаправившись перед дальней дорогой, мы все намеревались отправиться в Нижний. Так что… так что намеки ваши неуместны, уважаемый.

Вот это ответил так ответил! Даже Люба не могла бы сказать лучше. Не зря она так любила этого человека столько лет, и пусть он теперь связан с другой, все равно – он достоин если не любви, то уважения.

– Как это – все намеревались отправиться?! – оторопело переспросил Денис. – А… надолго?

– Навсегда, – отрезал Виктор.

Он принял на себя солирующую партию, вел ее достойно, и Люба мешать ему пока не собиралась. Она только косилась на Ивана, который тоже молчал себе да молчал, только жевал один мятный пряник за другим. Это напомнило Любе, как истово она поглощала пирожки, и чуть слышный смешок сорвался с ее губ, потонув в стакане с соком и разбрызгав этот сок ей на лицо и свитер.

Иван проворно схватил со стола салфетку и протянул ей.

– Осторожней, – сказал он очень серьезно, и Любе почему-то показалось, что он говорит вовсе не о соке.

– Спасибо. – Она взяла салфетку и принялась вытираться, а он смотрел, как она это делает.

Что-то вдруг произошло, и Люба это ощутила как прикосновение или как звук. Она больше не боялась его. Ничуточки. Черт, это ее задорило, злило, веселило… пить надо меньше, вот что! Или все-таки дело не в питии?

– Как это навсегда? – спросил между тем Денис. – Но твои документы дома!

– Мои документы, – чуть слышно прошелестела Эля, – теперь всегда со мной. Когда я поняла, на что ты способен, я подумала, что однажды в них может появиться штамп о том, что я уже вышла замуж за Ивана Леонтьевича Кравцова.

– Эвона, – смешно сказал Иван, но вдаваться в подробности не стал, только головой покачал.

– Погоди, а родители? Ты что, могла бы их бросить? – возмутился Денис, откровенно пропустив мимо ушей обвинение Эли. – Они тебя вырастили, они тебя любят…

– Ваши уважаемые родители, дай им бог здоровья, многое сделали для Эли, но они ей всего лишь дядюшка и тетушка. Родители же ее будущего мужа вполне могли бы стать и ее родителями, – необычайно витиевато и обстоятельно изрек Виктор.

– Родители! – хмыкнул Денис. – Во-первых, ваш сын и знать ее не хочет. Во-вторых, вы в разводе, насколько мне известно.

Иван резко опустил стакан и глянул на Любу. Недопитый сок выплеснулся ему на свитер, и теперь настала ее очередь хватать со стола салфетку и протягивать ему.

– Осторожней, – усмехнулась Люба, а Иван ответил:

– Спасибо.

И опять это было как бы не о соке, а может, и о нем.

– Можно перестать быть мужем и женой, но перестать быть родителями невозможно, – сказал Виктор. – Что касаемо сына… я думаю, если он узнает, что его насчет Эли одурачили, то поймет, что от своего счастья из-за клеветы отказываться глупо.

– Это она, что ли, счастье?! – издевательски протянул Денис, кивая на сестру. – Да уж, нашли тоже! Да она…

И осекся под взглядом Ивана.

– Мне интересно послушать, – сказал тот. – Ты уже однажды уверял меня, что твоя сестра спит и видит, как выйти за меня замуж. Потом оказалось, что я ей и даром не нужен. Теперь мне бы хотелось узнать, в чем грешна эта девушка, которую ты расписывал мне не просто как подарок судьбы, но и воплощение всех самых немыслимых достоинств.

«Ну, господа… ну, – подумала Люба, – если воротилы малого деревенского бизнеса изъясняются таким вот штилем, может, еще не все потеряно в России и она на самом деле встала на путь возрождения?!»

– Да вы на нее посмотрите, – кивнула она на Элю. – В чем эта девушка может быть грешна? Только в том, что у нее есть брат, а у брата – жена, и этим двоим вообще на все и вся наплевать, только бы благодеяния от Ивана Леонтьевича Кравцова продолжали на них сыпаться.

– Да? – приподнял брови вышеназванный.

– Да, – кивнула Люба. – Вместе с вами тут солнце восходит. А по горизонту движется не с запада на восток, а в тех направлениях, куда вы передвигаетесь.

– Эвона, – снова сказал Иван задумчиво. – А солнце, стало быть, с запада на восток движется? Век живи, век учись.

– Ну, с востока на запад, какая разница, – равнодушно отмахнулась Люба, потому что и в самом деле разницы не было ну совершенно никакой! – Суть в другом. Суть в том, что Денис был готов на все, лишь бы приблизиться к вам ну просто вплотную. И он решил, что это можно сделать с помощью Эли. Что-то мне подсказывает, что сначала на себя пыталась обратить ваше внимание его жена… поправьте меня, если я ошибаюсь…

Она даже приумолкла, давая им время внести, так сказать, коррективы, однако Денис только снова жутко покраснел, а Иван молчал и смотрел с интересом. Люба хотела сказать, что молчание – знак согласия, но это было слишком банально, поэтому она продолжила:

– Эля воспринималась им как безответное существо. Сирота, совсем молоденькая, все такое… Денис думал, что она слабая. А она очень сильная на самом деле. Когда-то Денис обмолвился в разговоре со мной: «Элька у нас барышня с идеалами. Ей любовь нужна. Ну а денежки – потом». Здесь должно было стоять имя «Эля», потому что речь шла о его сестре, за которую он Эльку и выдавал.

– Как так? – с живым интересом спросил Иван, и Люба ответила, поглядев ему в глаза:

– Расскажу. Но все по порядку. Значит, он решил выдать сестру замуж за всесильного Ивана Леонтьевича Кравцова. Вы человек одинокий, – проговорила она, не сводя глаз с Ивана. – А всякий одинокий человек мечтает о любви и нежности.

– Всякий? – уточнил Иван.

– Всякий, – твердо сказала Люба. – В любом возрасте. Мужчина, женщина… всякий. Особенно если ему кажется, что влюблено в него существо молодое и необыкновенное.

Ей хотелось оглянуться, потому что взгляд Дениса пробуравил ей висок уже до середины головы, но Иван смотрел ей в глаза и как будто не отпускал от себя. И поэтому Люба продолжала рассказывать:

– Вы уверились, что Эля к вам неравнодушна, и начали за ней ухаживать. Но наткнулись на откровенное сопротивление. Вдобавок появился какой-то студентишка, в которого она так же откровенно влюбилась. У меня такое ощущение, что вы женскую натуру не слишком понимаете, да?

Иван подумал и кивнул.

– С другой стороны, – подал голос Виктор, – ну кто ее понимает, верно? Я вот тоже… теряюсь иногда…

Иван кивнул, но головы к Виктору не повернул, а продолжал таращиться на Любу, как будто она изрекала бог весть какие откровения. А может, это и были для него откровения…

– Думаю, Денис сказал вам, что Эля вовсе не влюблена в Женю, а нарочно дразнит вас. И нужно так себя повести, чтобы всем стало ясно, кто тут хозяин. И вам нужно быть порешительней. Наверное, вы привыкли доверять Денису. Поверили ему и теперь. Тогда вы совершили и храбрый, и нелепый поступок: вы залезли к Эле в окно. Однако сами над собой смеялись, оттого и хохотали, когда сорвались со стены. Думаю, вы что-то самому себе хотели доказать: вот, мол, я в окошко к девушке лезу… Вам, наверное, никогда в жизни такого совершать не приходилось?

Иван моргнул растерянно. И Люба опять не стала уточнять, что молчание – знак согласия.

– Но скандал состоялся. И была достигнута главная цель, которую ставил себе Денис, провоцировавший вас: Женька взбесился. И этим воспользовалась Элина, жена Дениса. Или Элька, как ее чаще называют. Она пришла к парню в комнату и сказала, что ему лучше уехать, потому что у Эли с Иваном роман вовсю, а ему она просто голову морочит, чтобы своего фактически жениха заводить. Женька поверил. Вообще эта пара, Денис и его жена, обладают большим даром убеждения.

– Слушайте, по вашим словам, выходит, будто это просто Яго какой-то, ну а Элька… – начал было Иван, но Люба перебила:

– Он-то Яго, но Элька – отнюдь не Эмилия, потому что та мужу своему противилась, за что и была им убита, а Элька Денису вернейшая и преданнейшая помощница. Итак, она убедила Женьку, что он тут третий лишний. И ушла, но в коридоре встретила Элю. Которая направлялась к своему любимому объясняться, готовая ради того, чтобы его успокоить, на все. Элька бросила пошлую фразочку, мол, Женя уже ни на что не годен и спит, просто ляпнула скабрезность. Утром Женя уехал, ненавидя ту, которую любил, полный решимости с ней порвать. И все же у него оставались сомнения… Я помню, с каким выражением показывал он мне фотографию, где изображены он, Эля и Денис с Элькой. Теперь, в Америке, он озлобился еще сильней, теперь он убежден, что между Элей и Иваном Леонтьевичем роман. Думаю, ему кто-то что-то написал, а впрочем, этого я наверняка не знаю, могу лишь предполагать.

– Да вы вообще ничего толком не знаете, можете лишь предполагать, – срывающимся голосом бросил Денис, и Люба наконец-то к нему повернулась:

– Отчего же? Я совершенно точно знаю, что однажды вы с Элькой появились у меня дома, причем мне было сказано, что Элька – ваша сестра, которая беременна от Женьки.

– Так ты знал?! – тихо ахнула Эля. – А она мне говорила, что ты…. что она…

– Что за чепуха? – холодно перебил ее Иван.

– Никакой чепухи нет, – так же холодно ответила Люба. – Думаю, эту мысль им подсказала попытка Эли отделаться от Ивана Леонтьевича, распустив слух, что она от Женьки беременна. Разумеется, в это никто не поверил, потому что все ее слишком хорошо знали. Однако Денис с женой соображают быстро, иногда даже чересчур. Спустя несколько дней Денис и Элька приехали в Нижний, якобы обследование проходить, и Элька поселилась у меня.

– Но я не пойму… – с откровенной растерянностью проговорил Иван. – Если она его жена… как же?! – Он тоже начал от изумления запинаться, как Эля. – Да нет, не может быть!

– Я понимаю, – кивнула Люба. – Тем более что она беременна, конечно, от собственного мужа. Однако Эле было сказано, что от Женьки. Якобы в ту ночь, когда к Эле в окно лазил Иван Леонтьевич, Элька пошла утешать Женьку, а он на нее набросился. Что-то в этом роде вам было сказано, да?

Эля кивнула:

– И еще она уверяла, ну, потом, когда почувствовала, что беременна, что Денису ни о чем пока не скажет, что не любит его больше, а хочет с Женькой быть и попытается Любовь Ивановну убедить, что ребенок его и что она собирается Женьку из Америки ждать. И уехала к вам в Нижний.

– Да ну, как можно в такое верить?! – хмыкнул Денис. – Это была просто шутка, розыгрыш, только такая дура, как ты, могла повестись!

– Однако Эля поверила, – перебила его Люба. – Поверила настолько, что сорвалась и приехала в Нижний. Пришла ко мне домой – и очень удачно – в кавычках, – конечно, застала в моей квартире Эльку. От волнения Эля даже в обморок в подъезде упала. А Элька объявила ей, что все дело сделано, что я вполне убеждена, что она моя как бы сноха, что Женька только о ней и мечтает, ну, видимо, что уже на днях они разойдутся с Денисом. Насколько я понимаю, целью было заставить Элю потерять от горя голову и броситься в объятия Ивана Леонтьевича. Однако, хоть голову она потеряла, ни в чьи объятия не бросилась и бросаться не собиралась. Она просто решила покончить с собой.

– То есть как? – растерянно спросил Иван.

– Ну, это грех, – глухо произнесла Эля, прижимаясь лицом к голове Черныша. – Если утопиться или повеситься… Я долго думала, как бы так устроить, чтобы как будто нечаянно. А потом решила после бани выйти и на холоде постоять. Чтобы простудиться насмерть. И я уже стояла в воскресенье, когда баню топили. Я долго стояла, да меня тетя в дом загнала. И я не простыла ничуть. Тогда я подумала, что придется ждать настоящих морозов, чтобы лечь в сугроб.

– Вот дура, – громко сказал Денис.

– Молчи, – тихо приказал Виктор. – Молчи, а то…

– За что ж ты меня так ненавидела? – спросил Иван, повернувшись к Эле.

Она подняла голову и улыбнулась, хотя серые глаза были полны слез:

– Да я не ненавидела вас. Просто я Женьку очень люблю, мне никто на свете не нужен, кроме него… у меня мама была такая же, я знаю: как увидела папу моего, так и влюбилась, и это на всю жизнь. Они когда в аварию попали, папу сразу убило, а мама еще жила. И мне потом доктор рассказывал, ну знаете, наш хирург, Василий Ильич, он тогда пытался ее спасти и говорит, что спас бы, наверняка спас бы, да, на беду, тетя, мамина сестра, пришла ее навестить и сказала, что папа погиб. От нее это скрывали. Ну и все, она как узнала об этом, сразу потеряла сознание и умерла вечером. Это от любви, от любви же тоже умереть можно… Я понимаю это. Может быть, мне даже не пришлось бы в сугроб ложиться, я бы и так…

Люба повернула голову и посмотрела на Виктора. Он слушал с ошарашенным видом. И Люба поняла, что он снова думает о том же, о чем она: а справится ли Женька с такой любовью? Понимает ли он, кто такая Эля? Что, если для него и впрямь все потеряло значение – все, что было с ней связано?

– Вообще хватит этой ерунды! – вдруг вскричал Денис яростно. – Это все бредни какие-то. Эля обвиняет мою мать, которая ей жизнь, можно сказать, посвятила, которая ее кормила, растила. Вы, Любовь Ивановна… – его голос на мгновение дал петуха, – эти ваши измышления слушать тошно. Ну мы прямо такие лгуны, и выдумщики, и аферисты! Ну вот скажите… ну скажите, вы помните, что, когда мы с Элькой у вас впервые появились, мы просто умоляли вас позвонить Женьке и рассказать ему…

– Ха-ха, – громко, отчетливо сказал Виктор, а потом так и закатился смехом.

Элька печально посмотрела на брата, а Иван только вздохнул:

– Эх, Денис, прокололся ты! Сам себя выдал, Яго ты наш Яго! Вот уж прав был Лесков: «Иной раз в наших местах задаются такие характеры, что, как бы много лет ни прошло со встречи с ними, о некоторых из них никогда не вспомнишь без душевного трепета…» Ну что так смотрите? – Это адресовалось Любе. – Я как бы умею читать. Это странно? Вообще по первому образованию я учитель русского языка и литературы. Лет десять в сельской школе оттрубил в доперестрочные времена. Потом уже другая жизнь закрутила, но кое-что помню. И Шекспира всегда любил.

– Жаль, что вы живопись так же не любите, – сказала Люба.

– А при чем тут живопись? – удивился Иван.

– При том что есть такая картина Пукирева – «Неравный брак» называется.

– Знаю ее, – кивнул Иван, – только вы ведь сами говорили, что многих из нас иной раз молодость с толку сбивает…

– Да, – согласилась Люба. – Да, вы правы.

И обернулась к Денису. Она знала, что он уже вне себя от злости, что сейчас на нее обрушится все, что она заслужила тогда, тем безумным днем, когда забылась, когда с ума сошла, когда отпустила сердце и тело… и все же у нее оставался еще долг перед сыном, и этот долг требовал довести это дело до конца.

– Этот вопрос и меня интересовал. И только когда Эля рассказала про то, как Иван Леонтьевич пробрался к ней в комнату…

– Какого черта, – перебил вдруг Иван, – какого черта вы меня все время по отчеству называете? Меня все просто Иваном зовут! Я же не зову вас Любовью Ивановной, а вы…

– А как вы меня зовете? – ужасно растерявшись, спросила Люба.

Иван задумался.

– Интересное кино! – сердито вставил Виктор.

– Да, – сказал Иван так же растерянно, – я вас, оказывается, вообще никак не зову. Ну ладно. Извините, я вас перебил. Продолжайте, пожалуйста.

– Что вообще происходит, Люба? – возмущенно воскликнул Виктор.

Впрочем, его время возмущаться кануло в безвозвратное прошлое. И он, и Люба это вдруг осознали так остро, как никогда раньше не осознавали.

– Ну, словом, я поняла, почему Денис и Элька настаивали, чтобы я Жене позвонила. Я б ему сказала, что приехали Денис с сестрой. Сестра в понимании моего сына – это Эля. И если бы Эля вдруг стала уверять, что беременна от него… когда он-то знает, что у них ничего не было! – для него это значило бы, что она просто наглая, бессовестная тварь, что у нее с Иваном Ле… с Иваном что-то было той ночью, да разладилось, и вот она теперь хочет Женьку оклеветать. Довольно наглая выдумка, а все же на Женьку это ужасно подействовало бы, это его окончательно от Эли отвратило бы. Наверное, Денис боялся, что он начнет ей писать или звонить. Ну, в общем, они на многое готовы, чтобы эту молодежь разлучить и толкнуть Элю к вам, Иван Леонтьевич. Очень на многое.

И посмотрела на Дениса.

Ей было ужасно страшно, потому что настало время ему говорить… настало время его мести.

– Да что вы так разошлись-то? – ехидно усмехнулся Денис. – Бьетесь тут, людям жизни разбиваете. А может, вашему сыну она, – пренебрежительный кивок в сторону Эли, – и на фиг уже не нужна? Может, он уже американку себе приглядел и вот-вот вам позвонит и сообщит о том, что решил жениться!

– Мой сын патриот России, – сказал Виктор, и Денис издал издевательский смешок:

– Ну ладно, женится на американке русского происхождения, какая разница-то?!

И Люба только сию минуту вспомнила, как меньше чем сутки назад Женька ей сказал: «Вообще знаешь, ма, неохота мне обо всем этом говорить. Денис-Иван, жены-мужья… Это уже в прошлом, и вспоминать мне о них тошно. Ну их всех!»

Нет, ну что бы ей было вспомнить об этом чуточку раньше?!

– Ну ладно! – негромко проговорил в эту минуту Иван. – Наслушался я тут… вот скажите теперь, что мне с вами со всеми делать?

Голос его звучал спокойно, однако у Любы снова холодок по спине побежал. Зря она решила, что понимает этого человека. Его вообще понять невозможно. Он сунул руку в карман куртки, и она знала, что не удивится, если Иван выхватит пистолет и застрелит их здесь в этой золотистой роще: Элю за то, что отказала ему, Любу и Виктора – за то, что помогали ей, Дениса – за то, что сделал его объектом своих интриг…

И тут зазвонил телефон.

Любин телефон.

Она медленно расстегнула сумку, затравленно глядя на Ивана, почему-то не сомневаясь, что он сейчас выхватит-таки ствол и запретит ей брать трубку, но он ничего такого не сделал, а просто смотрел, как она достает свой простенький телефончик, как смотрит на дисплей…

«Женька», – высветилась надпись.

«Какой Женька?» – была первая мысль. Потом шарахнуло догадкой – да Женька же! Он же единственный! И накатило облегчение: теперь Иван их не убьет, потому что она сейчас скажет сыну, где находится и кто с ней. И тут же пронзило ужасом: да ведь тогда Иван и Женьку должен будет убить!

А потом ей стало стыдно за эту выдуманную детективную дешевку, и она нажала на кнопку ответа.

У телефона был слабоватый звук, поэтому Люба всегда включала громкую связь, и вот сейчас голос сына внезапно зазвучал так отчетливо, настолько во всеуслышанье, что на Любу удивленно уставились и Виктор, и Иван, и Денис, и даже, такое впечатление, Черныш, а Эля вдруг опустила голову, и Люба поняла, что она плачет.

– Женька, алло?

– Привет, ма.

– Что случилось, почему ты звонишь?

– Да у меня тут новость…

– Новость? – переспросила Люба и растерянно взглянула на Виктора.

– Я хотел тебе сказать… это личное дело, я даже сам не знал, что так получится…

– Кажется, вечер перестает быть томным, – негромко проговорил Денис, перехватил ошарашенный взгляд Любы и ухмыльнулся, подмигнул: – А что? Я тоже книжки читал! Тоже умею цитаты цитировать! И предсказывать будущее могу, так что и к гадалке не ходи!

– Ма, кто там около тебя? – спросил Женька, уловивший, видимо, чужой голос. – Ты где? Или это телевизор работает?

– Я в Болдине. Мы с папой приехали… – Голос сел, пришлось откашляться. – У меня тут дела по работе, я попросила папу меня привезти.

– Вы помирились? – обрадовался сын.

– Мы помирились. Мы теперь друзья, – ласково произнесла Люба, и Женька разочарованно вздохнул, все правильно поняв: – Ну вот, а я подумал…

– Подумал он! – раздраженно фыркнул Иван.

Люба растерянно на него оглянулась, но Женька заговорил снова:

– Ладно, слушай, не в этом дело. Это просто фантастика, что ты в Болдине! Я-то хотел тебя попросить позвонить именно в Болдино, но раз ты там… Может, зайдешь в один дом? Это на улице Мира, 12.

Эля подняла голову. Лицо у нее было бледное-бледное.

– А там что? – спросила Люба настороженно.

– Там девушка одна живет, Эля Пашутина. Помнишь, ты меня про нее спрашивала, на фото ее видела?

– Ну да, и ты сказал, что она чудесная.

– Ну да, – вздохнул Женька. – Она чудесная, а я, кажется, дурак. Ты не могла бы туда сходить и как-то узнать… может, у соседей спросить… вышла ли она замуж за Ивана?

– Вот те на, – фальшивым голосом воскликнула Люба, прижав ладонь к горлу, – зачем тебе такие подробности чужой жизни?

– Да это жизнь не чужая. Это моя жизнь! – крикнул Женька. – Мам, сходи, мне это нужно, до такой степени, что…

– Она не вышла замуж за Ивана, – сказала Люба. – Погоди-ка.

И она протянула трубку Эле. Девушка взяла ее и смотрела на маленький черный эбонитовый предметик, из которого несся встревоженный голос:

– Мама! Не вышла? Точно? Тогда скажи ей…

– Выключи громкую связь, – посоветовала Люба.

Виктор подошел к Эле, поднял ее под мышки и помог утвердиться на подгибающихся ногах:

– Быстро отвечай! – приказал сурово. – Ты представляешь, сколько стоит этот звонок? Он же разорится!

Эля хлопнула глазами и закричала что было сил:

– Женечка! Это я! Я тебя жду! Я тебя люблю!

– Да! Да! – раздался безумный голос сына. – Не может быть! Да!

И стало тихо.

– Ну, там связь такая, – пожала плечами Люба, забрав трубку у Эли. – Но дома у меня есть его электронный адрес, приедешь – и напишешь сразу.

– Ну ладно, – буднично, даже устало проговорил Иван. – Поехали, Денис, нам тут больше нечего ловить.

– С ними и правда поедешь? – угрюмо спросил Денис, глядя на Элю.

– С нами, – ответила за нее Люба.

– Само собой, – солидно подтвердил Виктор.

– Я вот что хотел сказать… – начал Денис, и Люба поняла, что вот сейчас…

– Я хотел сказать, что это не потому что… – опять заговорил Денис. – Это не из-за нее, не из-за Женьки, это просто…

Он не договорил, махнул рукой и пошел к машине. Быстро влез на водительское место и захлопнул дверцу.

Черныш беспокойно залаял. Высунулся Денис, свистнул, Черныш как ошалелый кинулся к джипу, вскочил внутрь, в предусмотрительно распахнутую заднюю дверцу. Он и впрямь обожал кататься на автомобилях, сразу видно.

– О чем это Денис? – удивленно спросил Иван.

– Не понимаю, – быстро проговорила Люба. – Ничего не понимаю.

– Ладно, – махнул рукой Иван и тоже двинулся к машине. Обернулся на полпути: – Эля, ты… извини.

Иван запнулся, но все было понятно и так, поэтому Эля кивнула.

– Люба, вы… я хотел сказать, что… – Иван снова запнулся, и, хоть Любе ничего не было понятно, она тоже кивнула. – Хорошо, – закончил Иван. – Тогда до встречи.

Он сел в джип, и через несколько секунд машина исчезла из глаз.

– Кто-нибудь что-нибудь понял? – спросил Виктор.

– Подождите, – сказала Люба, – я сейчас.

И ринулась в рощу. Ей нужно было побыть одной. Сейчас, срочно! Остаться одной…. Без страхов последнего получаса, без напряжения последнего дня, без боли последней любви. Перевести дух, как будто попрощаться с собой прежней.

Она вбежала в березы. Ветер, который, притихнув, подслушивал и подсматривал за происходящим, ожил, оживился, метался по ее следу, взвихривал палую листву, а когда ему было мало, начинал дергать березы за косы и взметывать ввысь ржавое золото, украшавшее их. Любу трясло так, что не могла ни секунды постоять спокойно, металась среди деревьев, слезы лились и лились. Самым сильным потрясением оказалось то, что Денис ее не выдал. Мог бы, но… Почему? Пожалел? Кого: ее или себя? Может быть, понял, что Иван не простит ему, если он опозорит перед ним Любу?

А почему бы ему не простить?

Люба не знала почему. Или знала?

Что-то закончилось. Что-то началось. Или еще начнется? Или уже не начнется? Такие же золотые, бездумные вихри, которые крутил вокруг нее ветер, роились и в мыслях.

Не думать, просто жить. Просто принимать этот осенний, золотой ветер своей судьбы. Просто… пусть будет все так, как оно будет!

У Любы озябли пальцы, как всегда зябли от волнения или страха, и она нервно потерла их. Да так и оторопела, с изумлением глядя на левую руку.

«Камень счастья» светился.

Почему? Да кто же его разберет, камень-то…