/ / Language: Русский / Genre:love_history, nonf_biography / Series: Дамы плаща и кинжала

Морская волчица (Ольга Голубовская)

Елена Арсеньева

Кто заподозрит шпионку в прекрасной женщине, которую принимают в высшем обществе или даже при дворе самодержцев? Но именно такие дамы оказывались зачастую самыми надежными агентами – ведь кому, как не обходительной прелестнице приятно поведать свои тайны сильным мира сего?.. А уж способами обольщения и умением напускать тумана и загадочности эти красавицы владели в совершенстве. Некоторые из них так и унесли свои секреты в могилу, а некоторые вдруг столь удивительную карьеру заканчивали – и становились обычными женщинами. Но что оставалось с ними навсегда – это авантюрный дух и стремление убежать прочь от рутины обывательской жизни.Зоя Воскресенская, Елена Феррари, Лиля Брик – о тайной и явной жизни этих и других "дам плаща и кинжала" пойдет речь в захватывающих исторических новеллах Елены Арсеньевой…

Елена Арсеньева «Дамы плаща и кинжала», cерия: Исторические новеллы о любви ЭКСМО Москва 2004

Елена Арсеньева

Морская волчица Ольга Голубовская (Елена Феррари)

Мир догадок и тайн… Мир коварства и обмана, в котором как рыбы в воде чувствовали себя не только мужчины, но и женщины. Выведать государственную тайну, оказать влияние на политику целой страны или поведение некоего выдающегося человека, организовать убийство императора или полководца – они справлялись с этими заданиями с той же лихостью, что и их коллеги сильного пола.

Их сила была в их слабости.

Виртуозные притворщицы, они порой и сами не могли отличить свою ложь от своей правды. Именно поэтому в эти игры охотно вступали актрисы: каждая из них мечтала об амплуа главной героини интриги! Бывало, впрочем, что и добропорядочные мужние жены, вдруг ощутив в крови неистовый вирус авантюризма, вступали на тот же путь.

Каждая из них вела свою роль под маской невидимки. Великую роль – или эпизодическую, ведущую – или одну из многих. Кто-то из них вызывает восхищение, кто-то – отвращение.

Странные цели вели их, побуждали рисковать покоем, честью, жизнью – своими и чужими. Странные цели, а порою и непостижимые – тем более теперь, спустя столько лет и даже веков. Хотя… ведь было же когда-то сказано, что цель оправдывает средства. Для них это было именно так.

Познакомившись с нашими российскими дамами плаща и кинжала, можно в том не сомневаться.

* * *

Это был один из интереснейших домов Петербурга – дом княгини Юсуповой на Литейном. Говорят, этот самый дом был описан Пушкиным в «Пиковой даме»! Именно там якобы прятался на черной, узенькой лестнице обманувший Лизу Германн, поглядывая сквозь приоткрывшуюся дверь спальни на портрет красавицы с аристократической горбинкой тонкого носа, с мушкой на щеке и в пудреном парике. Портрет той самой графини, к которой был неравнодушен сам великий магнификатор Сен-Жермен и которой он открыл три заветные, беспроигрышные карты: тройка, семерка, туз…

В 1916 году в особняке Юсуповой проводили литературные вечера самого разного свойства. То чествовали память писателя Гарина-Михайловского, то выступали футуристы… Главным героем этого вечера был знаменитый Игорь Северянин. Он первым удостоил публику своих стихов, не забыл упомянуть об Амазонии, которая процветает, несмотря на то (или потому?) что она «сплошь состоящая из дам», поведал о паяце, который рыдает «за струнной изгородью лиры», и, разумеется, рассказал горестную историю королевы, которая отдалась своему пажу. А потом он напомнил всем свое коронное:

– Я гений, Игорь Северянин, своей победой упоен… – и отбыл блистать в какой-то другой дом.

Впрочем, Северянина слушали настолько часто, что его лирика, прежде эпатирующая, уже порядком приелась собравшимся. Они жаждали чего-то новенького, скандальненького. Футуристы – это слово очень много обещало! Настоящие знатоки говорили, что появился-де какой-то молодой поэт, который ходит исключительно в желтой кофте и сравнивает землю с женщиной, которая «елозит мясами, готовая отдаться».

Да и желтая кофта уже не брала за душу. Рассказывали, что футуристы как-то раз, во главе с этим своим безумным Бурлюком, прошлись по улицам Петрограда совершенным голышом, зажав в зубах сигары!…

Однако на сей вечер они явились одетыми. Правда, не вполне как люди: на ком-то фрак был вывернут наизнанку, на другом фрак был как фрак, зато вместо черных брюк – полосатые кальсоны… Женщины тоже изощрялись как могли: одна, к примеру, была одета, можно сказать, нормально, если не считать, что одна половина ее платья была синяя, а другая – зеленая, один чулок черный, а другой темно-желтый. Туфельки, правда, были одинаковые: голубые. Но этот попугайный наряд казался просто-таки мещански-приличным рядом с облачением другой футуристки.

Она была маленькая (едва доставала прочим до плеча), черноволосая и черноглазая – не то еврейского, не то цыганского, не то итальянского типа, – можно сказать, красавица, но красота ее была отмечена явной печатью порока. Пышные черные волосы ее были распущены, в них тут и там воткнуты птичьи (кажется, даже петушиные!) перья, черные и алые, а худенькое, словно бы полудетское, тело обмотано… серой рыболовной сетью.

Под сетью явно не было ничего

Высоким, чрезмерно тонким и резким голосом футуристка читала какие-то стихи – настолько невразумительные, что даже при всей страсти к новациям в них нельзя было найти ничего – ну ничего! – ни для ума, ни для души. Однако сии стихи никто и не слушал: все, что мужчины, что женщины, смотрели на ее соски, которые торчали сквозь ячейки сетки.

Соски были алые. И собравшиеся усиленно гадали, в самом ли деле у футуристки соски такого цвета, либо они сильно подкрашены алой краской. Известно, что подкрашивать кончики грудей было в обычае у Клеопатры и греческих гетер… Впрочем, говорят, что футуристы не признают никаких приличий и исповедуют свободную любовь, так что у них всякая женщина – гетера.

Некоторые знатоки искусства нашли, что поэтесса очень напоминает известный портрет Иды Рубинштейн кисти Серова. Довольно скандальный портрет, надобно сказать! Правда, в отличие от Иды Рубинштейн футуристка все же была хоть как-то одета.

Короче говоря, за свои невразумительные, неразборчивые стихи она сорвала аплодисментов больше всех. Для поэта в желтой кофте их уже не осталось. Собравшиеся втихомолку выясняли имя дамы с алыми сосками.

Футуристы называли ее Еленой Феррари… За этот псевдоним и за алые соски ей можно было вполне простить даже ту чушь, которую она читала.

Вечер закончился фуршетом. Поэтам тоже дали перекусить и выпить, уж больно голодные глаза были у многих, в том числе у этой Феррари. Нашлись несколько мужчин, которые с пребольшим удовольствием угостили бы ее ужином поплотнее изящных канапе – разумеется, не за просто так и не за стихи, а, к примеру, за общение на канапе размером побольше… Однако, поспешно проглотив несколько бутербродиков и залпом опрокинув бокал с шампанским, футуристка исчезла бесследно. Кто-то видел, как она входила в дамскую комнату, однако куда пропала потом – неведомо. Правда, из роскошного ватерклозета выскользнула какая-то тощая, черная, будто галка, барышня – по виду совсем из пролетариев, одетая редкостно убого, с тючком под мышкой и в стоптанных башмаках, – но ее приняли за какую-нибудь нанятую на вечер уборщицу и внимания не обратили. А между тем то и была пикантная Елена Феррари, она же – Ольга Голубовская, она же… А черт ее знает, как она звалась на самом деле, ведь свое настоящее имя она скрывала от всех. Как и многое, очень многое из своей многотрудной биографии!

* * *

Ночь на Босфоре – тяжелое испытание вечной красотой. Полны тоски эти феерические ночи, когда небо сияет, а море заколдовано луной и замерло, словно готовится к празднеству, которое все никак не наступит. День слепит и сияет, и тоже обещает невесть какие радости, да эти обещания никак не сбываются.

Здесь, в Стамбуле-Константинополе, в чужой, мусульманской земле, которая некогда принадлежала Византии, оплоту христианства вообще и православия в частности, в октябре 1921 года держалась погода то теплой осени, то холодной весны. Иногда выпадали совершенно летние дни. Воздух, благостный ласкающий воздух был прозрачен, отчетливо виднелись дали с громоздящимися на склонах холмов домами, траурные кипарисы… А то вдруг налетала пурга, выпадал снег, и русские беглецы начинали играть в снежки на улицах. Эти снежки в Стамбуле производили такое же впечатление, как если бы самоеды швырялись ананасами!

Иногда разражалось все разом: дождь, снег, град, гром, молния – точно бы небо давало наглядный урок по космографии. А потом снова – сияние солнца, слияние синевы небес и синевы волн, ослепительная, губительная, тоскливая, чужая красота…

«Лукулл» слегка покачивался на синей зыби Босфора. Выделяясь своими изящными очертаниями среди судов, загромоздивших порт, он казался барской игрушкой. В прежнее время «Лукулл» был яхтой российского посла в Константинополе и носил название «Колхида». Теперь, в 1921 году, яхта получила имя «Лукулл» и стала принадлежать командующему Черноморским флотом, а на то время, когда русская армия, ушедшая под натиском красных из Крыма, обосновалась в Константинополе, «Лукулл» сделался штаб-квартирой генерала Петра Николаевича Врангеля. С докладами все военные чины из города и из Галлиполи и даже редактор общевойсковой газеты ездили на «Лукулл». Многие совещания происходили тут же. На «Лукулле» Врангель переживал трагедию своей армии, размещенной в Галлиполи, на острове Лемнос, вынашивал планы контрнаступления. Отсюда барон Врангель вел свою упорную борьбу, пытаясь отстаивать перед союзным командованием целостность военной организации «бывшей России».

«Лукулл» стоял совсем близко от берега.

15 октября 1921 года с ним случилось происшествие, бесспорно, уникальное в мировой истории и в морских анналах.

* * *

Отцом Ольги Голубовской был сапожник из Екатеринослава. Очень может статься, дочку его и в самом деле звали так, однако фамилия была, конечно, другая. От той фамилии Ольга избавилась с ненавистью – не к той нации, которая ее породила, а к своему социальному происхождению. Скрюченный, унылый сапожник с чахоточной грудью и вислым носом, скупой, ворчливый, скандальный, ненавидящий и жену, и детей… – нет, такой отец ей был не нужен! И мать, заморенная ежегодными родами, и бессчетный выводок братьев и сестер… Ольга хотела учиться, а не надрываться в прачечной, куда ее определили на работу. Потом ей чудом удалось устроиться в типографию, помощницей наборщика. Вообще-то туда предпочитали брать мальчишек, однако ребе очень сурово указал владельцу типографии на его жестокосердие, и тот решил, что принять на работу сапожникову девчонку – дешевле, чем платить положенную десятину.

Ольга проработала в типографии два года. За это время она приохотилась читать и читала все, что ни печаталось, – от газет и журналов до приключенческих романов и экономических брошюрок, от рекламных листовок и визитных карточек до стихов и словарей. Мало того, что начиталась вволю, – научилась по-французски, по-итальянски и даже по-турецки. Среди работяг были трое веселых-развеселых молодчиков-пропойц, которых нарочно держали для набора иностранных текстов. Сначала в шутку, а потом всерьез начали они учить угрюмую черноглазую девчонку языкам. Тут и словари кстати пришлись. Наборщики дивились: память у сапожниковой дочки была просто волшебная – все запоминала влет, способности к языкам у нее оказались невероятные. Сначала слово «полиглот» Ольга воспринимала как оскорбление, потом притерпелась к нему. От восхищения своих типографских приятелей она даже себя зауважала и… сохранила это теплое чувство к себе навсегда.

Но вот однажды Ольге приказали пойти в другой цех и помочь на резке бумаги. В первый же день она оттяпала себе мизинец – и рабочая карьера закончилась…

Промаявшись от боли два месяца (рана никак не заживала), Ольга окончательно возненавидела семью. Ее теперь запрягли в домашние работницы, а на ее место в типографию владелец, по настоянию того же ребе, взял ее младшего брата и считал себя после этого невесть каким благодетелем сапожникова семейства. Ольгу тошнило от прокисшего духа плохо выделанных кож, гвоздей, ваксы, которую сам, собственноручно варил отец для меньших братьев – чистильщиков сапог… Больше всего на свете Ольга мечтала уехать – вон из Екатеринослава, в Москву, в Петербург! Но откуда взять денег на билет? Не в собачьем же ящике ехать!

Хорошенько подумав, она стала по вечерам уходить на восточную окраину города, где стояли несколько рабочих кабаков, и там заработала самым доступным ей способом нужные ей на дорогу деньги. Способ оказался приятным, поэтому Ольга поработала еще немножко для чистого удовольствия и только потом, уложив в узелок несколько перезрелых желтых огурцов, буханку, бутылку с водой и застиранную розовую «парадную» блузочку, уехала в Петербург, который тогда как раз начал зваться Петроградом – шла империалистическая война, и немецкое название вымарали на географической карте.

Пока она ехала в столицу, деньги кончились, пришлось прямо на вокзале сколачивать новый капитал. Здесь, правда, гоняли городовые, которые оказались куда более свирепыми, чем в Екатеринославе. Но Ольге повезло сразу: пошла с каким-то студентиком, который снимал комнатушку в полуподвале (стол, стул, а матрас лежал на полу), да очень по душе пришлась хозяину сего матраса своим мастерством, а главное, тем, что с удовольствием слушала его стрекот… Говорил студентик не просто так – читал стихи собственного сочинения. Ольга вспомнила стихи, которые приходилось набирать в типографии. Тогда казалось, их какие-нибудь небожители пишут, а они, поэты, вон какие, оказывается! А может, и ей попробовать складывать строчки?

Рифмы давались легко, но студентик-любовник сказал, что она – пережиток прошлого, который пора выкинуть на свалку истории и литературы. Теперь главное – писать позлее, позвончее, побессмысленней и понепристойней, тогда успех среди футуристов обеспечен. Сам он тоже считался футуристом. Ольга последовала его совету – и любовник пришел в восторг!

Он уверял, что товарищи охотно примут ее в свой «цех». Привел на сборище к Бурлюку – это был у футуристов не то бог, не то сатана, Ольга так и не поняла.

Бурлюку стихи понравились! Теперь надо было соорудить наряд поскандальней – и выходить в свет.

Не прошло и недели, как Ольга (все тем же привычным способом) заработала на рыболовную сеть, на краску для губ и грудей (картинку она помнила еще с типографских времен, видела в каком-то фривольном, тайно печатавшемся журнальчике), а перьев они с милым другом-студентиком надергали из петушиных хвостов, нарочно сходив за этим добром аж на самую городскую окраину.

Голова у Ольги была битком набита всем тем, что ей удалось прочесть во время типографских «университетов». Под прежней, сапожниковой фамилией она жить не желала, назвалась Голубовской. Про отца рассказывала, что он-де был пролетарий, который жизнь свою загубил на фабрике капиталиста-империалиста. Ольга придумала этому выдуманному отцу очень красивую смерть: дескать, он свалился в чан с кислотой на кожевенной фабрике, а может, и сбросили злые люди, чтоб не агитировал на борьбу за права рабочих. На капиталистическом же производстве и она сама пальца лишилась. Ну, хотя бы тут вранья не было, а что она была из типографских, так это было просто очень здорово, типографских рабочих уважали, они считались чем-то вроде элиты пролетариата.

Все эти социально-политические тонкости Ольга усвоила столь же стремительно, как и основы стихосложения. У студентика сыскалось несколько книжонок Карла Маркса и еще какого-то Ленина, имелись вчетверо сложенные и хранимые под матрасом, истертые от частого елозенья по полу номера «Правды»… Ольга ахнуть не успела, как мало что заделалась футуристкой под псевдонимом Елена Феррари, но и стала хаживать со своим студентиком и на маевки, и на сходки, и на студенческие пирушки, где непременно провозглашались тосты за свержение самодержавия… Новым приятелям, коих полагалось называть товарищами, она была безмерно благодарна – за то прежде всего, что не корили происхождением. Наоборот: такие же, как она, выходцы из черты оседлости на всех этих сборищах были гостями частыми, еще и других жить учили, ну а что все, как один, меняли себе фамилии на русские, так ведь не токмо одни поэты любят псевдонимы…

Какая интересная теперь началась жизнь! Товарищи снова пристроили ее в типографию – на сей раз корректором, потому что, несмотря на скудость образования, она была не дура и очень внимательная, хваткая девчонка. «А языки учи, – сказал один из товарищей. – Станем мировую революцию делать, пошлем тебя… ну, в Стамбул или в Париж. Хочешь?»

А то! Конечно, она хотела. Поэтому и старалась: училась и работала. Типография, правда, была нелегальная, а оттого платили там сущие гроши. Конечно, ради грядущей победы революции можно было и пострадать, но есть иной раз хотелось просто отчаянно! Тогда Ольга подрабатывала все тем же приятным и привычным способом. Правда, один раз не убереглась от «французской болезни», но ничего, товарищи помогли – свели с доктором, со своим, соплеменником, и вдобавок сочувствующим. Вылечил за так, за одну лишь благодарность от партии, а когда Ольга предложила расплатиться натурой, скосоротился…

Своему пылкому студентику Ольга сказала, что у нее чахотка обнаружилась, ну, тот и отстал. Вообще ей надоело, что мальчишка ревновал – негоже это между людьми будущего, свобода – так во всем свобода! Поэтому, даже и вылечившись, она к нему не вернулась. А между тем его вдруг разобрала отрыжка буржуазного прошлого: замуж начал звать… С ума сошел!

Не до мещанства было, честное слово. Ни с того ни с сего грянула Февральская революция, а там и Октябрь накатил.

* * *

15 октября 1921 года, около пяти часов дня, яхта генерала Врангеля «Лукулл» была протаранена шедшим в Батум итальянским пароходом «Адриа».

Барон Петр Николаевич Врангель и командир «Лукулла» находились в тот момент на берегу. На пять часов на яхте было назначено совещание, однако, поскольку редактор общеармейской газеты Николай Владимирович Чебышев не мог на нем присутствовать (накануне он был жестоко избит какими-то злоумышленниками, а потому прикован к постели), решено было провести совещание у него дома. Туда направились все сотрудники генерала, а вскоре подъехал он сам. В это время и произошло крушение.

Спокойное поведение всех чинов яхты и конвоя главкома позволило погрузить команду на шлюпки. Все офицеры и часть матросов до момента погружения судна оставались на палубе и, лишь видя неотвратимую гибель яхты, бросились за борт и были подобраны подоспевшими катерами и лодочниками.

Дежурный мичман Сапунов пошел ко дну вместе с кораблем. Кроме мичмана, погиб также корабельный повар, кок Краса. Позже выяснилось, что погиб еще третий человек, матрос Ефим Аршинов, уволенный в отпуск, но не успевший съехать на берег.

«Адриа» врезалась в правый бок яхты и буквально разрезала ее пополам. От страшного удара маленькая яхта почти тотчас же погрузилась в воду и затонула. Удар пришелся как раз в срединную часть «Лукулла»: нос парохода прошел через кабинет и спальню генерала Врангеля.

На «Лукулле» погибли документы главнокомандующего и все его личное имущество. Хоть и было велено начинать работы водолазов, однако надежды спасти что-либо было мало: «Лукулл» стоял в таком месте, где глубина достигала тридцати пяти сажен.

* * *

После Октября Ольгу Голубовскую, как пострадавшую от капиталистов (все-таки отрубленный мизинец сильно портил красоту ее маленьких и очень изящных ручек!) и проверенного товарища, сначала назначили в Чеку [1] на Гороховой улице: давить к ногтю проклятых буржуев, которые революцию пережили, хотя это в большевистских планах предусмотрено не было.

Товарищей по работе, в порядке партийной дисциплины, то и дело отправляли комиссарами на фронт (грянула Гражданская). Однако Ольга держалась за свое место руками и зубами. Ей очень нравилось разъезжать на казенном черном, роскошном «Кадиллаке», клаксон которого трубил «матчиш» [2], а за рулем непременно сидел красный революционный матрос в кожаном реглане. Иногда он тискал и мял комиссаршу Голубовскую на сиденье того же самого «Кадиллака», даже не расстегнув своего шикарного реглана.

Впрочем, эка невидаль! У Ольги теперь тоже был комиссарский реглан, и черная юбка, и сапожки… Еще у нее было с десяток брильянтовых перстеньков да всякие разные другие камушки: реквизировала у буржуев, а кое-что они и сами отдавали – за письмо, отправленное к родне, за весточку от семьи… Ольга, конечно, была лишена дешевых сантиментов, однако к камням она относилась прекрасно!

Чтобы удержаться на сем месте, она ретиво секретарствовала на допросах «гадов» и «гадин», а также усердствовала в провокаторском ремесле. Ее подсаживали в женские камеры, там она слушала в оба уха, а частенько и сама вызывала разных «бывших» дамочек на признания. У нее был пагубный дар вызывать в людях доверие – на жалость человеческую била. Слезные железы у нее были какие-то ужасно чувствительные, слезы начинали литься по приказу партии, а на бедных женщин, лишившихся всего на свете и ожидавших прощания с жизнью, это почему-то действовало очень сильно. Оказывается, есть на свете кто-то несчастнее их… Как не пожалеть девочку, как не пооткровенничать с ней?

Откровенничали…

О чем только бедолаги не болтали! Например, рассказывали, как поистине умные люди дурят «этих диких зверей, вырвавшихся на волю», – большевиков, стало быть. Ольга узнала, что вытворяла баронесса Искюль. Она занимала зимой восемнадцатого года целый особняк. Там перебывали в свое время все деятели эпохи, начиная с Горемыкина и кончая Троцким. Баронесса состояла в общении с самыми несоединимыми людьми! Она проявляла большую изобретательность для ограждения себя от революции. В одной из комнат, например, висел плакат: «Музей борьбы за освобождение» и стояли витрины с непонятной дребеденью. Это – против уплотнений. А для безопасности передвижения по улицам хозяйка заказала лакею и дворнику матросскую форму и по вечерам, когда нужно, выходила в их сопровождении…

После того как Ольга Голубовская довела эту информацию до слуха товарища Петерса, который возглавлял в то время Чеку, игры баронессы Искюль немедля прекратились, а ее знакомым пришлось поставить ей свечку за упокой либо выпить на помин ее души, уж кто что предпочитал.

Ох, как роскошно Ольга себя чувствовала, когда, вдоволь навсхлипывавшись в камере, потом появлялась на допросах той или иной барыньки в своем умопомрачительном реглане, поблескивая перстеньком, который та же самая барынька дала ей в уплату за передачу письмеца сыну или матери. («Ты же еще ребенок. Не станут они тебя тут держать, непременно выпустят, тогда сделай милость…»)

Золотое было время, шелковое!

В Чеке Ольга процветала, как сыр в масле каталась. Однако как-то раз случилась у нее страшная оплошка: переусердствовала в пыточном ремесле, загубила человека, который должен был вывести на след «контрреволюционной банды». Пока чекисты тыкались, словно слепые кутята, искали на ощупь концы, банда успела уйти через финляндскую границу, где у нее было окно.

Товарищ Петерс собственноручно бил товарища Голубовскую по морде и злобно лаял национальность ее отца. На помощь пришел сам товарищ Зиновьев – за Ольгу Федоровну заступился, товарищу Петерсу на его собственные ошибки указал. Нажаловался Ленину! С тех пор у Зиновьева с Петерсом сделалась лютая вражда. Однако Голубовскую не поставили к стенке, как на том настаивали Петерс и, между прочим, Дзержинский, а всего лишь, как проверенного товарища (ну подумаешь, оступилась, с кем не бывает!), отправили укреплять штабные армейские разведотделы на Южный фронт.

Ох, тут она хлебнула лиха! Никакого разведотдела пока еще не было. Пришлось пострадать сестрой милосердия да рядовым бойцом. Но опять же помогло то, что была грамотная, писала без ошибок, да и голова у нее варила пошибче, чем у трех мужчин враз. Очень скоро Ольга уже била по клавишам «ремингтона» в штабе армии, перепечатывая, а то и составляя самостоятельно донесения командования.

В конце концов такую «грамотную кадру» (это фраза из ее первой служебной характеристики) заметили в штабе фронта. Вспомнили, зачем ее присылали из Чеки… Начался новый взлет ее карьеры! Именно в это время молодое Советское государство спохватилось: а ведь разведка у нас, что внешняя, что внутренняя, поставлена из рук вон плохо.

После Октябрьского переворота большевики не трогали военную разведку, в отличие от военной контрразведки, которую сразу же разогнали, так как оная была замешана в развернувшейся летом 1917 года кампании по обвинению большевиков в шпионаже в пользу Германии.

Разворачивающаяся в начале 1918 года полномасштабная Гражданская война потребовала от большевистского руководства создания регулярной армии. Образовывается Высший военный совет. Руководящие должности в аппарате ВВС занимали бывшие офицеры Главного управления Генерального штаба, в том числе и кадровые русские разведчики.

При нем был создан орган разведки – Военно-статистический отдел (ВСО). Он включал в себя разведывательную часть, регистрационную службу (контрразведку), военно-агентское и общее отделения. Военно-агентское отделение курировало личный состав военных миссий за границей, назначение военных агентов, а также сношения с иностранными военными миссиями в России. Общее отделение ведало всевозможной штабной канцелярщиной.

Теоретически ВСО нацеливали на организацию и ведение зарубежной, стратегической агентурной разведки, однако развернуть ее отдел не мог, так как не имел ни подчиненных штабов, ни негласной агентуры, ни средств на ее организацию. Это была голова без тела. Деятельность отдела заключалась в аналитической работе, составлении общих разведывательных сводок по всему фронту на основании данных, получаемых от штабов войсковых завес, Оперода Наркомвоена, а также от штаба военного руководителя Московского района и французской военной миссии, которая имела свою агентуру.

Впрочем, в сентябре 1918 года наконец-то был образован единый коллегиальный орган советской высшей военной власти – Революционный Военный Совет Республики (РВСР).

14 октября вышел приказ РВСР № 94, пункт третий которого гласил: «Руководство всеми органами военного контроля и агентурной разведкой сосредоточить в ведении Полевого штаба РВСР». Из ведения ВСО была изъята агентурная разведка, и в отделе остались лишь региональные обрабатывающие отделения. Теперь на ВСО возлагались такие задачи (цитируем):

«I. Изучение вооруженных сил иностранных государств.

II. Изучение военно-экономической мощи иностранных государств.

III. Изучение планов обороны иностранных государств.

IV. Изучение внешней политики иностранных государств.

V. Составление описаний и справочников военно-статистического характера по иностранным государствам; издание важнейших наставлений и обзоров по вопросам военно-экономической жизни иностранных государств.

VI. Подготовка всех данных военно-статистического характера, в коих может встретиться надобность нашим военным представителям на будущих международных совещаниях по ликвидации текущей войны».

В агентурный отдел Регистрационного управления и была зачислена Ольга Федоровна Голубовская, которая взяла для себя как для агента прежний литературный псевдоним, присовокупив к нему новое красивое отчество. Так что теперь она была Елена Константиновна Феррари.

* * *

Подъесаул Кобнев, находившийся на «Лукулле» в минуту несчастья, рассказывал о случившемся так:

– Около 4 часов 30 минут дня я поднялся из своей каюты и вышел на верхнюю палубу. Встретившись там с дежурным офицером, мичманом Сапуновым, я прошел с ним по палубе. Через некоторое время мы обратили внимание на шедший от Леандровой башни большой пароход под итальянским флагом. Повернув от Леандровой башни, он стал пересекать Босфор, взяв направление на «Лукулл». Мы продолжали следить за этим пароходом.

«Адриа» на большой скорости, необычной для маневрирующих в бухте Золотой Рог судов, приближалась к «Лукуллу». Вскоре стало видно, что, если «Адриа» не изменит направления, «Лукулл» должен прийтись по ее пути. Я предположил, что у парохода не в порядке рулевая тяга, он не успеет переложить вправо, однако Сапунов сказал, что, будь у парохода что-то не в порядке, он не шел бы с такой скоростью и давал бы тревожные гудки, предупреждая об опасности. Тем не менее пароход не уменьшал хода, двигался на яхту, как будто ее не было по пути.

Наконец мы увидели, что из правого шлюза «Адрии» отдали якорь. Тут нам стало ясно, что удара в бок нам не миновать, так как при скорости, с какой шел пароход, было очевидно, что на таком расстоянии якорь не успеет и не сможет забрать грунт и удержать пароход, обладающий колоссальной инерцией. Мичман Сапунов крикнул, чтобы давали кранцы, и побежал на бак вызывать команду. Я кинулся к кормовому кубрику, где помещались мои казаки, и закричал, чтобы они по тревоге выбегали наверх. В этот момент я услышал, как отдался второй якорь «Адрии», и она приблизилась так, что уже с палубы «Лукулла» нельзя было видеть, что делается на носу парохода, продолжавшего неуклонно надвигаться на левый бок яхты. Секунд через десять «Адриа» подошла вплотную, раздался сильный треск, и во все стороны брызнули щепки и обломки от поломанного фальшборта, правильного бруса и верхней палубы.

* * *

Вскоре Ольгу Голубовскую направили на курсы разведки и военного контроля.

Здесь в течение двух месяцев обучались военнослужащие, командированные штабами армий. Курсы имели два отделения – разведки и военного контроля. В середине февраля 1919 года состоялся первый выпуск в количестве 29 человек, 14 из них – на отделении разведки и 15 – на отделении военного контроля. Затем увеличили срок обучения (до четырех месяцев) и количество обучающихся. В июле курсы выпустили 60 человек. Создание курсов в известной степени двинуло вперед дело подготовки руководящих кадров разведки Красной Армии. Вместе с тем эта проблема в течение всей Гражданской войны так и не была снята (да и потом тоже).

Начальником курсов был член Реввоентрибунала Республики, комиссар Полевого штаба (ПШ) РВСР Семен Иванович Аралов. Нынешние работники ГРУ ведут отсчет своим руководителям именно от штабс-капитана Аралова.

Заместителем у него был комиссар отдела латыш Валентин Петрович Павулан, довольно загадочная личность, неизвестно откуда появившаяся и неизвестно куда сгинувшая (по некоторым данным, он погиб в начале 20-х годов в Туркестане). Получилась классическая пара: командир – комиссар, и оба большевики. Восторжествовал известный принцип Феликса Дзержинского, согласно которому при подборе кадров на ответственные должности политическая лояльность важнее профессиональной компетентности. Учитывая постоянные предательства бывших офицеров Генштаба, это было более чем оправданно.

Павулан сначала встретил в штыки появление на курсах женщины, однако Аралов рассказал ему про Мату Хари, ну, и вскоре латыш показал себя не столь уж несгибаемым. Они очень крепко подружились с Ольгой, Павулан пришел в восторг от ее оперативных способностей, да и Аралов выражался в том смысле, что если у женщины нет никаких сдерживающих центров, то она может продвинуться по служебной лестнице очень далеко!

То есть командир и комиссар пожелали оставить покладистую оперативницу при себе и дать ей какую-нибудь руководящую должность при курсах разведки. Казалось бы, сбылась мечта Ольги о возвращении в Петроград, с которым она расставалась так болезненно, когда ее поперли из Чеки… Однако с тех пор, с января 1918-го, утекло слишком много воды, и Ольга изменилась. Жить в Петрограде ей было хуже смерти.

Конечно, паек был по сравнению с тем, что ели победившие пролетарии, невероятно роскошным. В нем даже было сливочное масло! Правда, как-то раз масло это выдали завернутым в исписанную бумагу, причем исписанную сторону обратили к самому маслу. Да еще в него целиком врезалась толстая сургучная печать. И как вы думаете, что за бумага оказалась? Старое свидетельство Николаевского госпиталя о том, что какое-то лицо страдает слабоумием – как следствием сифилиса! Добросовестно были описаны вопросы, предложенные больному, и его ответы. Ольга не могла себя заставить есть эти «вопросы и ответы», пришлось их соскребать. Сколько добра пошло псу под хвост!

Но и чекистские пайки были порою такими, что хоть ложись и помирай. Унизительный, сырой, остистый хлеб с занозами, казавшийся орудием пытки. Но Ольга уговаривала себя, что «бывшим» даже лепешки из кофейной гущи кажутся сейчас лакомством, а за те «сифилитические поскребыши» с масла многие заплатили бы золотом… А за повидло небось глотку перегрызли бы! Повидло, «нечто среднее между вареньем и колесной мазью», как судачили о нем в петроградских трамваях, называли изобретением комиссаров: «Не повидло, а подлость одна, от него в кишках вроде как землетрясение делается».

Да уж! Никогда Ольга и вообразить не могла, что после победы пролетариата придется голодать, есть «колесную мазь» с опилками… Даже в Екатеринославе, под отцовым крылом, она жила сытней и вольготней! А хуже всего было то, что она окончательно изуверилась в будущем и уже не верила, что даже после окончания войны жизнь наладится. Оно конечно, не трудно было поменять на толкучке камушки на хороший кофе или на жирную колбасу. Однако еще неведомо, из чего эту колбасу сделали, из какого мяса… может статься, из человечьего. А камушки было жалко. Ольга их добывала для того, чтобы они украшали все девять ее тоненьких пальчиков, а не уродливые пальцы какой-то торговки. Она боролась за что? За такую же роскошную, привольную, красивую жизнь, которая раньше была у буржуев. А теперь такой не было ни у кого! Поэтому в России становиться буржуйкой не имело никакого смысла. Только разживешься – тебя сразу к стенке. Вот вырваться бы за границу… Пристроиться бы при каком-то из наших консульств, посольств, торгпредств… Вот счастье-то было бы!

Она заболела этой мечтой.

Между тем у разведчиков молодой советской республики дела шли из рук вон плохо. На курсах учили руководить, но кем руководить-то? Ведь главное, что делает разведку эффективной, – это агентурная сеть. А именно здесь и начинались беды. Недостаток людей, желающих (и способных) заняться агентурной работой, сказывался с первых же дней. Попытки привлечь к работе бывших тайных военных агентов русской армии, как правило, терпели неудачу, поскольку они испытывали глубокое недоверие к Советской власти. Попытки вербовки агентов из интеллигенции также не дали результатов. Оставалось последнее средство – партийный набор. Но и здесь руководство Региструпра ждало разочарование – впрочем, вполне предсказуемое. Так, из двадцати партийных работников, мобилизованных с ноября 1918 по январь 1919 года, тринадцать оказались изначально непригодны к агентурной работе, а еще двое давали сведения, но весьма посредственные, и толку от них было мало.

Умная, хитрая, злая, трезвомыслящая, отважная Ольга (она обладала редким видом храбрости – абсолютным бесстрашием) оказалась для своего руководства сущим кладом. Кроме того, она любила учиться. И училась! Теперь к ее услугам были не какие-то самодеятельные преподаватели языков, а университетская профессура, мобилизованная для преподавания на разведкурсах, и Ольга всерьез усовершенствовалась во французском, английском, турецком. И «военспецы» даже порой, хоть и, как говорится, через губу, – хвалили ее. Но…

– Мадам, – сказал один – высоченный, надменный, ехидный, как целый клубок змей, – ей-богу, я помню ваши стихи… Вы ведь были футуристкой, я не ошибаюсь? Вы умеете себя подать, ваша рыболовная сеть производила впечатление. Послушайтесь моего совета: сбросьте к чертям собачьим этот пропотевший реглан, от которого за версту несет сапожной мастерской в каком-нибудь богом забытом Екатеринославе! Займитесь своей внешностью, своим туалетом. Бог дал вам редкостный дар мимикрии. Вы покажетесь своей где угодно… даже среди дам demi-monde [3], а уж среди богемы-то уж конечно!

Сначала Ольга опешила: откуда он узнал про Екатеринослав? Потом поняла, что ляпнул наудачу, да угодил в «яблочко». Удивилась какой-то неведомой «мимикрии», немного обиделась на demi-monde – почему всего лишь demi?! – но в основном все намотала на ус.

Кстати, усики у нее и в самом деле имели место быть – крошечные, чуть заметные, весьма пикантные… Однако Ольга хорошо помнила свою откровенно усатую, изможденную мамашу и очень боялась предстоящей старости. Надо было спешить жить! Надо было во что бы то ни стало выкарабкиваться из «страны победившего пролетариата»!

Между тем в Региструпр вместо Аралова пришел новый начальник. Назывался он Сергей Иванович Гусев, хотя настоящие имя и фамилия его были Яков Давидович Драбкин. Старый, еще с 1896 года, большевик, он сначала возглавлял секретариат Петроградского военно-революционного комитета, был членом ВЦИКа, секретарем Революционной обороны Петрограда, управделами СНК Северной коммуны. В 1918—1924 годах он являлся членом РВС 2-й армии, командующим Московским сектором обороны, членом РВСР и РВС ряда фронтов, начальником Политуправления Реввоенсовета республики… Впечатляющая биография.

Этот Драбкин-Гусев был умный человек. Он понимал, что «царские сатрапы» придумали много хорошего и все подряд из наследия прошлого выбрасывать на свалку истории не стоит. Именно под его руководством возникли основные подразделения Региструпра:

1-й отдел – сухопутный агентурный;

2-й – морской агентурный;

3-й – военно-цензурный;

Консультантство, где работали военные специалисты старой армии.

Агентурный (морской) отдел, или, как его еще называли, Морской разведывательный отдел, возглавлял А.А. Деливрон. Он-то и стал новым учителем Ольги Голубовской, которая была направлена на работу в этот отдел.

Для начала она дала такую подписку:

«Я, Голубовская Ольга Федоровна (Феррари Елена Константиновна), добровольно, без всякого принуждения, вступила в число секретных разведчиков Регистрационного отдела. Сущность работы разведчика и условия, в которых приходится вести работу в тылу противника, я уяснила вполне и нахожу возможным для себя ее вести, т. е. нахожу в себе достаточно хладнокровия и выдержки при наличии опасности и достаточно силы воли и нравственной силы, чтобы не стать предателем. Все возложенные на меня задачи и поручения обязуюсь выполнять точно, аккуратно и своевременно с соблюдением строгой конспирации».

После еще одного курса специального обучения она вместе со своим новым любовником Федором Гайдаровым (подпольные клички «Морская волчица» и «Пират») была направлена в Крым. Стоял 1919 год, Красная армия вышибала белых вон… Добрармия Деникина, части Врангеля уходили морем кто куда: в Турцию, в Грецию, потом на Балканы, в Германию, во Францию.

Задание Феррари и Гайдарову было – уйти вместе с Добрармией, затерявшись в числе гражданских эмигрантов, которых на английских судах (частью вывозили беглецов англичане) было множество. Однако разведчиков задержали вполне уважительные причины: пробираясь на юг, оба перенесли сыпной тиф и прибыли в Одессу много позже панического бегства белых.

Доложившись в Москву, куда уже переехал Региструпр, они надеялись на получение нового задания, однако реакция Драбкина-Гусева и Деливрона, а также Дзержинского была устрашающей. Смысл секретной депеши кратко сводился к следующему: лучше вам застрелиться, товарищи, и поскорей, а уж каждый себе или друг другу пули пустите в лоб, решайте сами. Это ваши личные трудности. Попытаетесь бежать – вас найдут: «У Революции руки длинные».

Елена Феррари была потрясена. Ей приходилось кое-что читывать из истории Французской революции. Якобинцев большевики считали своими учителями. «Красный революционный террор» в России был смесью французского с нижегородским, вернее, петроградским, московским… etc. Однако среди якобинцев было немало очень умных людей. Именно они – слишком поздно для себя! – сформулировали вывод, что революция пожирает своих героев…

Елена Феррари испугалась. И тут пришла новая депеша из Центра, в которой проштрафившимся агентам уже не столь настойчиво советовали приставлять пистолет к виску. Им был дан шанс смыть грехи кровью – желательно чужой, но очень могло статься, что с примесью своей. Предписывалось совершить диверсию, которая окончательно подорвала бы надежды Добрармии на возрождение.

Какую диверсию? А вот такую…

* * *

Пароход «Адриа», после того как перестал быть штаб-квартирой Красного Креста, совершал постоянные оживленные сношения с советскими портами Черного моря. Приходя в Константинополь и уходя, «Адриа» никогда прежде не занимала места вблизи «Лукулла», имевшего стоянку в стороне от фарватера. И на этот раз «Адриа» шла обычным для судов путем и лишь затем, выйдя на линию «Лукулла», свернула с фарватера.

Разрезав почти пополам яхту, «Адриа» дала задний ход, вследствие чего в пробоину хлынула вода. Этот задний ход противоречит морским правилам! Яхта, даже и протараненная, могла оставаться на плаву, удерживаемая носом теплохода. Задний ход довершил ее гибель.

Любопытно, что значительная часть команды была спасена бросившимися на место катастрофы турецкими лодочниками, которые поспешили на помощь еще до несчастья, увидев, по их словам, как «Адриа» неожиданно свернула на «Лукулл». С «Адрии» никакой помощи подано не было.

Тотчас пассажиры «Адрии», которые в прошлый раз пришли на ней из Батума, вспомнили, что незадолго до выхода парохода из советского порта туда прибыл из Москвы поезд со сформированной в Москве новой командой из Чеки. А впрочем, это все могли быть только слухи…

* * *

Это не были слухи. Потопление «Лукулла» было организовано и осуществлено под руководством Феррари и Гайдарова. Именно ими была разработана операция по замене команды парохода «Адрия». Сами разведчики в это время были уже под видом сотрудников Красного Креста в Константинополе, где, кстати сказать, оказалось довольно много советских: как правило, различных торговых представителей.

В ту пору Константинополь представлял для беженцев из России огромное преимущество. В нем не было тогда хозяев. Все были гостями, в том числе и сами турки. Таким образом, русские, прибывшие из Крыма, чувствовали себя почти дома. Потом сами эмигранты говорили, что никогда и нигде, даже в гостеприимных балканских странах, они не чувствовали себя больше дома, чем в девятнадцатом – двадцать первом годах в Константинополе.

Именно русские сделали Константинополь столичным городом. Всюду были русские, звучал русский язык, виднелись русские вывески, проявлялись русские нравы. Улица Пера, на которой поселилось огромное количество эмигрантов, стала русской улицей. Русские рестораны вырастали один за другим. Некоторые из них были великолепны.

Русские дамы – образованные (среди них были даже магистрантки международного права!), элегантные, говорящие на пяти языках – нашли хороший заработок в этих ресторанах, придавая им пышность, элегантность, изящество.

В городе ставились спектакли, проходили литературные вечера. Издавалось несколько газет, которые повторяли те слухи, коими полнился город. И тогда по Константинополю пробегали электрические искры сенсаций. То сразу в трех газетах появлялось известие, будто 30-тысячная армия Врангеля, которая расквартирована в Галлиполи, готовится к вторжению (или уже вторглась!) в Болгарию и Югославию. То разносился слух: Совнарком переехал из Петрограда в Москву (это была правда). То говорили о случившемся в Москве перевороте и о том, что умер Ленин (увы!)…

Конечно, русским было в Константинополе скучно. Однако выручали… пожары. Они весьма развлекали народ. Каждый раз сгорало не меньше квартала. Рассказывали, что каждые сто лет город выгорает дотла.

Тушили пожары квартальные команды, действуя какими-то игрушечными насосиками. Спасать имущество было отчего-то не принято. Вот тут-то и годилась русская застоявшаяся от безделья отвага. Добрармейцы так и лезли в огонь, «руку правую потешить»! Еще долгие годы жил в Константинополе рассказ о каком-то солдатике, который, сугубо от нечего делать, пошел поглядеть на пожар, потом от нечего же делать взобрался по стене на третий этаж турецкого дома (представляющего сигарную коробку, поставленную ребром), по той же причине принялся выбрасывать вещи из объятого пламенем этажа, куда пожарные даже не пытались проникнуть. Когда стало невмоготу, солдатик исчез… вывинтив для своих квартирных хозяев, тоже русских, несколько электрических лампочек, которые стоили большие деньги и которым при пожаре все равно было пропадать…

К таким проявлениям загадочной славянской души турки относились с плохо скрываемым восторгом. Однако новых русских – вернее, советских – тихо ненавидели.

Это были редкостные хамы, которые задирали всех подряд. Н.В. Чебышев, редактор войсковой газеты, так описывал в своих воспоминаниях одну из встреч с каким-то «советским»: «Мы были в ресторане. Там нам показали некоего господина – торгового представителя большевиков. Внешность у него была самая невообразимая: разъевшейся свиньи. Однако при нем была весьма милая и утонченная дама. Теперь таких красавиц в Константинополе много. Они оказывают приезжим услуги определенного свойства. Какой-то итальянец пригласил ее танцевать. Совдеповец с яростью набросился на галантного потомка древних римлян и выволок его за дверь. И в темноте начали раздаваться удары стека, из которых каждый попадал куда следует. Будто станок работал! Избиваемый, по-видимому, не сопротивлялся, а только изумленно восклицал:

– Parlez-vous francais? Do you speak English? [4]

И так далее на прочих языках. В этом страстном интересе избиваемого узнать язык, на котором он мог бы мирно объясниться с избивавшим его обидчиком, мне показалась аллегория. Так изучают европейцы большевизм в России. Все ищут с ним общего языка. А удары сыплются, сыплются!…»

Самое изумительное во всей этой истории, что именно такой советский хам по пьянке учинил драку с Чебышевым (или, вернее, Николай Владимирович учинил драку с хамом, который избивал даму). Увы, после сражения победитель (Н.В.) обнаружил, что у него сломана рука и наличествует множество следов побоев, поэтому и не смог присутствовать на совещании у командующего. Именно к Чебышеву в роковой день отъехал барон Врангель вместе со своим штабом – и тем спас жизнь свою и всех остальных своих приближенных, когда пароход «Адрия», на борту которого в этот день находилась Елена Феррари, потопил на бирюзовой глади Босфора знаменитую яхту «Лукулл»…

«Над такими делами, однако, – писал спустя годы Чебышев, – витает фатум: вдруг откуда ни возьмись пронесутся Ивиковы журавли…» [5]

После случившегося минуло десять лет, как вдруг Чебышев узнал от некоего Х. [6], что в 1922 году, живя в Германии, он «в литературных кружках Берлина встречался с дамой по имени Елена Феррари, 22-23 лет [7], поэтессой. Феррари еще носила фамилию Голубовская. Маленькая брюнетка, не то еврейского, не то итальянского типа, правильные черты лица, хорошенькая. Всегда одета была в черное.

Портрет этот подходил бы ко многим женщинам, хорошеньким брюнеткам. Но у Елены Феррари была одна характерная особенность: у ней недоставало одного пальца. Все пальцы сверкали великолепным маникюром. Только их было девять.

В ноябре 1922 года Х. жил в Саарове под Берлином. Там же отдыхал и М. Горький, находившийся в ту пору в полном отчуждении от большевиков. Однажды Горький сказал Х. про Елену Феррари:

– Вы с ней поосторожней. Она на большевиков работает. Служит у них в разведке. Темная птица! Она в Константинополе протаранила белогвардейскую яхту.

Х., стоявший тогда вдалеке от белых фронтов, ничего не знал и не слыхал про катастрофу на «Лукулле». Только прочитав мою статью, он невольно и вполне естественно связал это происшествие с тем, что слышал в Саарове от Горького.

По словам Х., Елена Феррари, видимо, находилась на самой глубине котла гражданской борьбы. Поздней осенью 1922 года, когда готовившееся коммунистическое выступление в Берлине сорвалось, она уехала обратно в Россию с заездом в Италию…

Итак, Врангелю был дан настоящий морской бой, которым, как оказалось, управляла футуристка с девятью пальцами!»

Чебышев обладал тонким юмором. Но откуда ему было знать, что этой футуристке была дана кличка «Морская волчица»?..

* * *

Может возникнуть вопрос, каким образом о пикантных деталях биографии Феррари мог знать Горький. Но ведь обе его женщины (Мария Андреева и Мура Бенкендорф-Будберг) являлись агентами Чеки, а потому осведомленность Буревестника как раз понятна!

Что же было с Еленой Феррари потом? Удалось ли ей реабилитироваться после вторичной неудачи – Врангель-то остался жив после блистательного крушения «Лукулла»?

Вот скупые и тщательно отредактированные строки из ее личного дела – все, что сохранилось в «анналах» об этой уникальной особе (так сказать, в назидание потомству, чтоб не играли в опасные игры с дикими зверями, которые даже от вашей славной биографии живого места не оставят!):

«ФЕРРАРИ ЕЛЕНА КОНСТАНТИНОВНА

(ГОЛУБОВСКАЯ ОЛЬГА ФЕДОРОВНА),

1899 – 1938 гг.

Еврейка. Родилась в Екатеринославе в семье рабочих. Настоящая фамилия неизвестна.

Активная участница профсоюзного, а затем революционного движения с 1913 г.

В период Октябрьской революции на агитационно-пропагандистской работе в армии. В 1918—1920 гг. – сестра милосердия, рядовой боец, разведчица в тылу деникинских войск. По заданию советской военной разведки ушла с частями Белой армии в Турцию. Вела работу по разложению войск Антанты.

В 1922—1923 гг. работала в Германии и Франции, в 1924—1925 гг. – в Италии. Действовала под видом эмигрантки-писательницы, выпустила книгу [8].

В январе 1926 г. состоящая в резерве РУ Штаба РККА Феррари Е.К. назначена сотрудником-литератором 3-1 части 3-го отдела РУ, а в июле того же года уволена со службы в РККА. В 1926—1930 гг. находилась вне РККА.

С начала 30-х гг. – на нелегальной работе во Франции, помощник резидента. Постановлением ЦИК СССР от 21 февраля 1933 г. награждена орденом Красного Знамени за исключительные подвиги, личное геройство и мужество…»

И ни слова, ни полслова об операции, за участие в которой она была так щедро награждена… А между тем в 1930 году в Париже случилось чрезвычайное происшествие, которое до сих пор еще будоражит умы историков.

Армия Врангеля была принята Балканскими странами, Францией и Германией. Теперь она, рассеянная по нескольким странам, называлась РОВС – Российский общевойсковой союз. После смерти барона Врангеля возглавил РОВС генерал Александр Павлович Кутепов. Именно благодаря его работе РОВС очень скоро стал представлять реальную угрозу для Советской России. РОВС поддерживал боеспособность своих рядов для грядущей войны с большевиками, собирал разведывательную информацию, готовил диверсантов и террористов. К 1930 году РОВС имел восемь территориальных отделов, охвативших Европу, Дальний Восток, Северную и Южную Америку, Австралию, активно сотрудничал с разведками Польши, Румынии, Англии, Японии. Генерал Кутепов взаимодействовал с «северо-восточной секцией» 2-го (разведывательного) отдела Генштаба Франции, который вел подрывную работу против СССР.

В РОВСе не было сил на военную интервенцию, поэтому основными методами борьбы против красных стали диверсии, шпионаж и террор. В СССР было совершено несколько дерзких акций.

Разумеется, ОГПУ не желало с этим мириться. В руководство РОВСа засылались разведчики и провокаторы из СССР, но проваливались один за другим. Была предпринята попытка покушения на Кутепова. Ее удалось предотвратить. Однако вскоре генерал был среди бела дня похищен.

Это случилось 26 января 1930 года. Выйдя из своей квартиры на улице Русселе в десять утра, Александр Павлович должен был в половине двенадцатого быть на панихиде по генералу Каульбарсу в церкви «Союза галлиполийцев». Больше его никто не видел, и никто ничего толком о нем не знал. Со временем выяснилось, что какой-то человек оказался случайным свидетелем загадочного происшествия: на улице Удино, близ бульвара Инвалидов, генерала с помощью французского полицейского (конечно, переодетого агента ОГПУ) втолкнули в автомобиль, прижали к его лицу тряпку, очевидно, смоченную эфиром, и увезли.

Затем парочка, которая прогуливалась в дюнах Фале-де-Вашнуар, сообщила: на пустынный пляж прибыли две вполне городские машины: «Альфа-Ромео» и красное такси «Рено». Влюбленные видели также моторную лодку, стоящую у берега, и пароход на рейде.

Двое мужчин вышли из автомобиля, потом с помощью какой-то невысокой женщины вытащили большой продолговатый предмет, завернутый в мешковину, взвалили на плечи, вошли в воду и положили предмет на дно лодки, в которой находились еще два человека. Женщина забралась туда же, мужчины вернулись в автомобили и уехали. А лодка на полной скорости помчалась к пароходу, который поднял якорь и ушел, как только находившиеся в лодке и их таинственный груз оказались на борту.

Это был советский пароход «Спартак», неожиданно покинувший Гавр днем раньше. А женщиной была все та же «Морская волчица»…

Официальное расследование похищения длилось долго, и наконец французское правительство предпочло замять дело, дабы не рисковать разрывом отношений с СССР.

Похищение Кутепова было громкой и эффектной акцией. Однако генералу была дана слишком большая доза хлороформа, и он умер по пути в Россию. Ну что ж, во всяком случае, РОВС остался без главы. Потом, уже в сентябре 1933 года, пришлось похищать нового руководителя Союза, генерала Миллера, но этим занимались его заместитель Николай Скоблин и его жена, знаменитая певица Надежда Плевицкая [9]. Елена Феррари в это время была уже в Москве, на новой работе.

Продолжим читать выдержки из ее личного дела:

«В июне 1933 года состоящая в распоряжении IV Управления Штаба РКК Феррари Е.К. выдержала письменные и устные экзамены по французскому языку, ей присвоено звание «военный переводчик I разряда» с правом на дополнительное вознаграждение.

Август 1935 г. – февраль 1936 г. – помощник начальника отделения I (западного) отдела РУ РККА. В сентябре 1935 г. – помощник начальника отдела РУ РККА Феррари Е.К. выдержала испытания по французскому и английскому языкам. В феврале 1936 г. назначена состоящей в распоряжении РУ РККА, а в июне ей присвоено звание капитана.

1 декабря 1937 г. арестована, расстреляна 16 июня по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации».

Итак, случилось то, чего она и опасалась. Якобинцы оказались правы… Та самая Революция, во славу которой Ольга-Елена Голубовская-Феррари столько кровушки пролила, столько горл перегрызла, в конце концов пожрала и ее. Зубищи у этой Великой Людоедки оказались покрепче, чем у «Морской волчицы».

Ну что ж, мораль сей басни такова: не служи людоедам – и не будешь ими сожран!